Михаил Сергеевич Пазин

Неофициальная жизнь Романовых. Царский Декамерон

Вступление

Династия Романовых правила Россией на протяжении более чем трехсот лет. И, если мы хоть что-то знаем о царях и императорах Дома Романовых, то об их интимной жизни — практически ничего, разве лишь то, что у Екатерины II было много любовников. В остальном же Романовы предстают перед нами в бронзовом образе безгрешных политиков, великих военачальников и умных государственных деятелей. Вот и все. Помните перестроечный фильм С. Говорухина «Россия, которую мы потеряли», в котором прямо-таки обожествляется персона Николая II? И эта лента — тому пример.

Между тем Романовы были живыми людьми — они влюблялись, женились и прелюбодействовали: заводили себе любовниц, имели связи на стороне, от этих связей у них часто рождались дети-бастарды, плели любовные интриги, венчались вопреки законам Империи и вели предосудительный образ жизни. Однако их интимная сторона жизни была скрыта от постороннего взгляда, а папарацци и «желтой» прессы тогда не существовало. Скандальные подробности личной жизни членов клана Романовых не разглашались и не афишировались. Оно и понятно — кому интересно выносить сор из избы?

Первые русские цари из династии Романовых были благочестивыми и тихими людьми, они хотели жениться по любви, но зачастую их привязанности разбивались о боярские интриги. Например, царских невест Михаила Федоровича и Алексея Михайловича бояре всячески оговаривали, возводили на них напраслину, а порой и отравляли. Это было результатом борьбы боярских кланов за влияние на царя. Бедные цари — они были вынуждены жениться не по любви, а по боярскому и родительскому произволу. Михаил Федорович еще хоть как-то пытался бороться за свою любовь, а Алексей Михайлович покорно шел на поводу у бояр и верил, во все, что они говорили худого о своей избраннице. Правда, Алексей Михайлович нюха не терял — завел шашни с женой своего стольника. Эту боярскую традицию нарушил царь Федор Алексеевич — он женился по собственному выбору, по любви, но его супруга при родах умерла. Федор женился вновь, но умер совсем молодым от наследственной болезни цинги.

А потом пришла царевна Софья — уникальное явление в русской истории XVII века. Женщина на русском престоле — к этому страна еще не была готова. Однако она успешно процарствовала целых семь лет вместе со своим любовником князем Голицыным — первым фаворитом на Руси. Софью сгубила смена фаворита, в результате чего она оказалась в монастыре.

Петр I тоже в этом плане был уникальным человеком. У него было множество любовниц (одна из них стала императрицей Екатериной I) и еще больше внебрачных детей, число которых доходило до ста человек. Со своими любовницами Петр обращался грубо, часто бросал их, а иногда и казнил бывших пассий. Страшный был человек…

Екатерина I не отличалась добродетелью; помимо любовников, которые у нее были до Петра, она наставляла ему рога во время частых отлучек царя со случайными мужчинами. Была у нее и одна неслучайная интрижка с Виллимом Монсом. Узнав об этом, Петр I казнил Монса. В общем-то они были как два сапога — пара; оба неверны друг другу, ветрены и охочи до секса. Став императрицей, Екатерина I спилась и умерла. Вот так.

Время царствования Анны Ивановны — страшное для России время. Она правила при помощи своего фаворита-любовника Бирона, выжимавшего из страны все соки. Однако в плане взаимной привязанности им можно простить многое, ибо они по настоящему любили друг друга, ведь Бирон стал любовником безвестной курляндской герцогини еще до того, как она воцарилась. Он любил ее бескорыстно.

Мало кто знает, что мать императора-младенца Ивана VI, Анна Леопольдовна, ставшая регентом при малолетнем сыне, была лесбиянкой и эксгибиционисткой. Вместо фаворита у нее была фаворитка, с которой она не вылезала из постели, и любила загорать в чем мать родила у всех на виду. За что, в числе прочего, ее и скинули с престола.

В общем, амурные похождения первых Романовых — история захватывающая и интересная. Однако эта книга не только о плотских наслаждениях, но еще и о Любви — любви яркой, необычной, порой эксцентричной, но вместе с тем и кристально чистой, светлой, иногда безответной. О ней-то в первую очередь мы и постараемся рассказать.

РОКОВЫЕ СЛАДОСТИ

(царь Михаил Федорович)

Михаил Федорович снял очки, отложил в сторону Библию, задул свечу и, улегшись поудобнее на постели, погрузился в сладкую полудрему, вспоминая прошлое. Время от времени он ощущал сильные рези в животе! но целебный отвар, выпитый на ночь, действовал успокаивающе. Наконец, боль совсем прошла, а вместе с болью отлетела и душа к Богу первого царя России из династии Романовых. В ту пору ему было всего 49 лет. О чем же вспоминал перед смертью Михаил Федорович?

А вспоминал он вовсе не о том, как в совсем юные годы, по приказу Бориса Годунова он очутился в заточении в Белоозере, будучи разлучен с родителями; и не о том, как оказался в заложниках у поляков, захвативших Москву во время Смуты: там-то он и подорвал свое здоровье; не о том, как его, 16-летнего юношу, Земский собор избрал на Царство, как поляки, узнав об избрании, вознамерились убить его; как, укрывшись за толстыми стенами Ипатьевского монастыря, он ждал неминуемой гибели, но его спас староста Иван Сусанин. Вспоминал Михаил Федорович о той единственной и ненаглядной, своей первой любви Марии Хлоповой.

Дело было так. Находясь в ссылке, Михаил познакомился с племянницей их охранника Марией Хлоповой. Ее дядя хорошо относился к ссыльным Романовым, помогал, чем мог. Их дети всегда играли вместе — зимой катались на санках, лепили снеговиков, кидались снежками; летом ходили за грибами и ягодами, купались в реке, играли в лапту или салки. Михаил с восхищением наблюдал за бойкой хохотушкой Марией Хлоповой, у которой был румянец во всю щеку и задорно блестели глаза; весь облик выражал неподдельное веселье.

В 1616 году, когда Михаилу исполнилось уже 20 лет, ближние бояре вознамерились его женить. По правде сказать, в его годы он был уже переростком для женитьбы — на Руси венчались рано, рано и умирали, но государственные обязанности не позволяли сделать этого раньше. Страна лежала в разрухе после великой Смуты и польско-шведской интервенции. И только когда дела в России мало-помалу пошли на лад, настал черед женить царя.

Сердце Михаила уже давно было отдано Марии, и потому за выбором невесты дело не стало — ею стала именно она, подружка мальчишеских лет Михаила, дочь московского дворянина из незнатной семьи Мария Ивановна Хлопова. От остальных претенденток на руку и сердце царя ее отличала необычная красота и стать, да и сам Михаил со всей горячностью юношеского сердца полюбил ее. Состоялось обручение. Как будущую супругу, ее поселили в кремлевском теремном дворце и по обычаю того времени дали новое имя — Анастасия, напоминавшую умную и добросердечную первую жену Ивана Грозного. Она и была такой — открытой и искренней, доброй и очень неглупой. Избранницу царя теперь стали упоминать в богослужениях. О предстоящем бракосочетании бирючи оповестили все государство. Во дворец вместе с царской невестой перебрались ее мать и бабушка, а отец и дядя повадились ежедневно, на правах будущих родственников, ходить к ним.

Все ближе и ближе наступал день свадьбы. Михаил уже изнывал от любовного томления — ему хотелось постоянно быть рядом со своей избранницей, держать ее за руку, говорить о своих чувствах к ней, не говоря уже о большем. Однако обычаи того времени не позволяли этого: до свадьбы — ни-ни. Но внезапно настала беда — ненаглядная Маша неожиданно заболела, через несколько дней у нее началась частая рвота. Ее «рвало и ломало нутро, и опухоль была». Тут же об этом доложили царю. Тот немедленно прислал к Марии придворных лекарей, которые осмотрели ее и назначили лечение, хотя точная причина болезни не была установлена. Надзирать за докторами поручили двоюродным братьям Михаила Федоровича — Борису и Михаилу Салтыковым. Однако состояние Марии не улучшалось, и Салтыковы рапортовали царю, что болезнь ее очень опасна, препятствует деторождению и поэтому Хлопова не может стать его женой. И еще — что Хлоповы якобы нарочно скрыли «порчу» девушки, для того чтобы занять ведущее место при дворе.

Делать нечего. Погоревал-погоревал Михаил Федорович, да и повелел созвать Земский Собор, чтобы решить судьбу его любимой Машеньки. Ведь деторождение — дело серьезное, царица должна исправно рожать супругу детей, а наследников «мужеска полу» тем паче. Братья Салтыковы постарались, и Земский Собор решил, что «царская невеста к государственной радости не прочна». Ее было решено отослать от царского двора подальше. Марию Хлопову выселили из теремного дворца, где она прожила всего шесть недель, и поместили в Москве у ее бабки Феодоры Желябужской. Дней через десять последовал новый указ — Марию вместе с бабкой, теткой и двумя дядьями сослать в Тобольск, разлучив с отцом и матерью. Правда, отцу Маши, Ивану Хлопову, царь, продолжая питать нежные чувства к несчастной девушке, пожаловал воеводство в Вологде.

Однако Михаил не забывал свою нареченную. С определенного момента участь Хлоповых была облегчена. Сначала семью переселили в Верхотурье, где они прожили около года, а на Рождество 1620 года последовал царский указ о переводе их в Нижний Новгород.

Прошло три года. Неожиданно, к радости Михаила и всей родни, в 1619 году из польского плена вернулся отец царя — патриарх Филарет (в миру Федор Романов). Михаил все еще продолжал любить свою ненаглядную Машеньку, о чем откровенно признался отцу.

Филарет был не в курсе произошедшего расстройства свадьбы сына и странной болезни невесты, а потому повелел учинить официальное следствие по этому делу. Он искренне желал сыну семейного счастья и добра. В результате перекрестных допросов лекарей, пользовавших Марию, и братьев Салтыковых вырисовалась следующая картина. Оказывается, еще тогда лекари выяснили причину открывшейся рвоты у Марии Хлоповой — чрезмерное употребление сладкого. Видно, бедная девушка дорвалась до сластей в царском дворце, поскольку в доме своих родителей ее ими не потчевали. Относительно деторождения, то лекари заявили Салтыковым, что «плоду и чадородню» от этого «порухи не бывает». Но Салтыковы повернули дело таким образом, что царская невеста была признана неизлечимо больной. Братья Салтыковы сознались на допросе, что боялись усиления семейства Хлоповых при дворе, а потому и решили оклеветать несчастную Марию. Они опасались, что неизбежное влияние клана Хлоповых на молодого Михаила вредно скажется на их собственном положении. Особенно им не нравилось поведение ее дяди — Гавриила Хлопова: бойкого и умного боярина, что и привело к его ссылке вместе с Марией. При этом так думали не только Салтыковы, их мнение разделяли многие другие бояре — братья просто стали исполнителями их воли. В то время, как сейчас, постоянно шла драка за близость к правителю — будь то генсек или царь. Чужых ко двору не пускали и старались любыми способами от них избавиться. Так Хлоповы стали жертвой боярского коварства и зависти.

После того как вскрылась истина, в Нижний Новгород нагрянула целая докторская комиссия во главе с боярином Ф. И. Шереметевым, и Марию признали вполне здоровой девушкой! Братьев Салтыковых за их коварство и за то, что они «государской радости и живота учинили посмешку», удалили от двора и сослали в их вотчины.

Пока шло все это разбирательство, Михаила было решено женить на какой-нибудь иностранной принцессе. Выбор пал на Данию, но датский король отказался даже принять царских послов. Тогда снова решили выбрать кого-нибудь из своих, русских девушек, о чем и сообщили Михаилу Федоровичу. На это предложение последовал ответ уже возмужавшего, все еще влюбленного человека: «Обручена мне царица, кроме ея не хочу взять иную». Патриарх Филарет, видя непреклонность сына, уже готов был вернуть ни в чем не повинную Марию Хлопову в Москву и благословить этот брак, но неожиданно против этого выступила мать Михаила — инокиня Марфа. Она решительно заявила, что покинет Московское царство в случае женитьбы сына на Хлоповой! Марфа Ивановна тоже пребывала в плену амбиций и боялась усиления незнатных дворян при дворе. К тому же она была обижена опалой своих племянников, братьев Салтыковых.

Так судьба Марии Хлоповой была решена окончательно. Ей приказали оставаться жить в Нижнем Новгороде на дворе Козьмы Минина (того самого!), где она и оставалась до самой смерти в 1633 году. Так закончилась жизнь девушки, которая была виновата лишь в том, что проявляла неумеренный аппетит к сладостям, которыми ее угощали при царском дворе. Кстати, одним из отдаленных потомков рода Хлоповых был академик Андрей Сахаров.

Вот о чем вспоминал в последние часы своей жизни Михаил Федорович. Потом, в 1624 году была женитьба на Марии Долгоруковой, которая на следующий день после свадьбы занемогла и, проболев три с лишним месяца, умерла. Ходили слухи, что ее отравили. Вероятно, яд подмешали в белила или румяна, которыми пользовалась царица. Очевидно, кому-то она перешла дорогу. Такой способ расправы с царскими женами был известен давно. От такого же яда погибли Елена Глинская (мать Ивана Грозного) и Марфа Сабурова (вторая жена этого царя). Заметим, что официального расследования по этому поводу никакого не проводилось. Кому-то это было совсем не выгодно.

Через год царю представили на выбор 60 красавиц. Ему не приглянулась ни одна из них, а свой выбор он остановил на служанке одной из претенденток Евдокии Стрешневой. Она-то и стала русской царицей — скромная, доброжелательная и далекая от борьбы боярских кланов и семейных интриг. На этот раз семейная жизнь Михаила Федоровича оказалась счастливой. Супруги родили десятерых детей, один из которых, Алексей, стал следующим царем из династии Романовых. Они и умерли, можно сказать, в один день — и июле и августе 1645 года.

В молодости Михаил Федорович был здоровым и крепким — в одиночку ходил с рогатиной и ножом на медведя, но начиная с 1637 года страдал болезнью ног (от цинги они опухали), стал близорук и носил очки. Весной 1645 он заболел какой-то желудочно-кишечной болезнью и умер в начале одиннадцатого часа ночи аккурат в день своего рождения. Его кончина была тихой: Михаил умер «яко неким сладким сном усне». Опять роковые сладости…

ТУГИЕ КОСЫ И ПОДМЕТНЫЕ ПИСЬМА

(царь Алексей Михайлович) Девушки спали. В горнице было темно, лишь возле образов тихо потрескивали лампады. Вдруг на пороге появились мужчины; двое из них проходили вдоль кроватей, занятых спящими красавицами, и рассматривали, как они спят, обмениваясь многозначительными жестами и взглядами. Одним из них был царь Алексей Михайлович, другой — его личный врач. Царь искал между ними свою будущую супругу: «жену, способную стать утехою своему господину». Наконец, выбор был сделан…

Алексей Михайлович хоть был прозван Тишайшим, но тихим и робким он никогда не был. По характеру он был добрым, незлопамятным, временами мягким, а временами и строгим человеком. Но мог вспылить и прогневаться. На его долю пришлись и жестокие русские бунты, «бессмысленные и беспощадные», Соляной и Медный, и подавление восстания Стеньки Разина, и раскол в Русской православной церкви, и долгая война с Польшей за обладание Украиной, и скоротечная война со Швецией, в которой он лично принимал участие. Где уж тут тихость проявлять?

На престол Алексей Михайлович вступил в возрасте 16 лет, сразу же после кончины своего отца царя Михаила Федоровича. Когда Алексею Михайловичу стукнуло 18 лет, бояре озаботились его женитьбой. Его решили женить «по старине». Выбор царя должен был пасть на одну из русских красавиц. Грамоты о царских смотринах разослали во все концы страны. Князья, бояре и купцы привезли в Москву полторы тысячи своих дочерей. Придворные боярыни и бояре получили приказ отслеживать прибытие в Москву молодых девушек и производить строгий и самый подробный осмотр их, не исключая даже самые интимные места. Особенно проверялась девственность претенденток. Сначала отобрали триста из них, потом двести, затем количество претенденток сократилось до ста, и уже в самом конце осталось только шесть девушек. Среди них была Евфимия Всеволожская — дочь касимовского боярина Рафа (Федора) Всеволожского. Ее-то и заприметил Алексей Михайлович во время своего тайного ночного обхода. В то время существовало поверье, что как девушка спит (спокойно, или беспокойно), такой у нее и будет характер.

Девушки по нескольку раз проходили перед Алексеем, но он свой выбор уже сделал — больше всех понравилась Евфимия, он все чаще поглядывал на нее и, наконец, подозвав к себе, надел ей на руку золотое кольцо и вручил платок — знаки царского выбора. Нельзя сказать, что Алексей полюбил ее — она выделялась среди других красотой и статью, этим и пришлась по вкусу царю, но не более того. Надо же на ком-то было жениться царю; и он решил не перечить «старине».

Царскую избранницу поселили у сестер Алексея, взяли «наверх», как говорили тогда. «Верхом» назывались личные теремные покои цариц. (Так вот откуда появилось понятие — «близость к верхам» или «распоряжение сверху»! В подлинном смысле этого слова это значило быть приближенным к женщинам-царицам или царевнам, а в переиначенном — вообще к власть предержащим). До бракосочетания ей надлежало жить с царевнами, а перейти в особую половину дворца она могла, только став царицей. Через некоторое время царственную невесту должны были обрядить в торжественные одежды, с молитвой возложить на нее царский венец и после принятия клятвы подвести к государю. С этой минуты девушка становилась полноправной царицей, а по всем церквям рассылался указ об упоминании ее имени вместе с именем царя. Характерно, что родной отец с этого момента уже не смел называть ее родной дочерью.

В предвкушении сего радостного момента боярин Всеволожский решил закатить пир на весь мир и повсюду разослал приглашения на него. От приглашений, само собой разумеется, никто не отказался (как же: все-таки будущий родственник самого царя!), и пьянка удалась на славу. А наутро, едва протрезвев после вчерашнего, Раф Всеволожский узнал, что в дом пришла беда.

На венчании вместе с царем был ближний боярин Морозов, который имел большое влияние на 18-летнего Алексея. Морозов в окружении царя набрал большую силу, и никто ему перечить не смел; он занимал особое положение при царе и поэтому своих недоброжелателей нисколько не боялся. Боялся Морозов лишь родню девушки, которая, как он считал, благодаря родственным связям с царем наберет большую силу и затмит его, Морозова, влияние на Алексея.

Необходимо во что бы то ни стало опорочить невесту, Евфимию Всеволожскую. Чтобы не возбудить подозрений, надо было действовать решительно и быстро. Морозов, где уговорами, а где и угрозами, заставляет боярыню, приставленную к Евфимии, пойти на преступление. Когда эта боярыня укладывала девушке косы под кокошник, она заплела их так туго, что бедная Евфимия чуть не потеряла сознание. Она едва сдержала крик, но постеснялась кому-либо об этом сказать. От боли у нее раскалывалась голова, заколки в волосах сильно кололи ее в темя. В таком виде бедняжку и подвели к жениху. От волнения и боли она тут же грохнулась в обморок! Немедленно вызванный врач (тоже подкупленный Морозовым) заявил, что девушка страдает «падучей» болезнью, то есть эпилепсией.

Разразился неслыханный скандал. Пошли слухи, что Евфимию «очаровали» завистники, что царскую невесту «испортили» и даже что она отродясь была «порченая» и «некрепкая». Пошли слухи, что ее подсунули царю «воровским умыслом».

Началось специальное расследование, которое выявило (по подсказке конечно же боярина Морозова), что ее отец, Раф Всеволожский, скрыл от царя болезнь дочери. Бывшую царскую невесту мгновенно вытурили из дворца. В утешение Алексей, добрая душа, пожаловал ей подушку, ковер, сафьяновую скамейку и богатое одеяло на соболях с горностаевой опушкой. Наверняка оно ей очень пригодилось впоследствии, так как Евфимию вместе с отцом, матерью и братом отправили в ссылку в холодную Тюмень. Уже отсюда, из Тюмени, отца бедняжки за причиненные неудобства назначили воеводой в Верхотурье. Впоследствии неудавшуюся царскую невесту вернули в родное поместье, но строго-настрого запретили выезжать из него куда бы то ни было.

После этого случая Алексей Михайлович, сильно тоскуя по девушке, которая воспалила его воображение, несколько дней не притрагивался к еде. Боярину Морозову с трудом удалось отвернуть Алексея от горьких дум. Охота на медведя и волка — вот лучшее лекарство от сердечной привязанности. Охота была любимым занятием Алексея Михайловича, особенно соколиная, он даже написал книгу «Урядник сокольничья пути». Правда, с делами царь развлечения не путал — именно ему принадлежит поговорка «Делу время, а потехе час».

В очередной раз проклятые бояре ради призрачной выгоды для себя вмешивались в личную жизнь царей! Сначала они проделали такую штуку с Марией Хлоповой, невестой Федора Михайловича, а потом и с Евфимией Всеволожской. И если в первом случае производилось дознание и виновные попали в ссылку, то во втором Алексей всецело поверил боярину Морозову, даже спас его во время Соляного бунта 1648 года, и сквозь пальцы смотрел на все его злоупотребления.

Алексей Михайлович быстро забыл Евфимию, тем более что вездесущий Морозов предложил новую кандидатуру — Марию Милославскую. Дело было в том, что боярин Борис Морозов имел своего верного сподручного — Илью Милославского, так что конкуренции при дворе он составить ему не мог. У Милославского было двое красивых дочерей — Анна и Мария. Вот у Морозова и возник план: выдать за царя одну из дочек Милославского, а самому женится на другой. Он всячески расхваливал царю дочерей Милославского и предоставил случай ему увидеть их во время молитвы в Успенском соборе Кремля. В результате такой пропаганды Алексей Михайлович велел позвать их к своим сестрам, явился туда сам и, приглядевшись поближе, выбрал Марию.

Бракосочетание состоялось уже через полгода после падения, в прямом и переносном смысле этого слова, бедняжки Евфимии, в январе 1648 года. Опять прошла церемония приглашения со всей страны потенциальных невест, опять был объявлен «конкурс красоты», но делалось все это лишь для вида, в угоду «старине». Претендентка-то была уже заранее определена! Сам Морозов (ох, и ушлый же был мужик!) немедленно женился на сестре Марии Милославской Анне и, таким образом, стал царю свояком. Уж с таким положением за свое будущее можно было не беспокоится!

Брак с Марией Милославской, отличавшейся скромностью и добротой, оказался счастливым. Любил ли он ее или нет, история умалчивает. У супругов родилось 13 детей: пять сыновей и восемь дочерей. Трое из сыновей умерли, а оставшиеся в живых Федор и Иван были болезненными. Из дочерей Милославской статью, умом и красотой отличалась Софья (о ней мы расскажем особо). Вместе они прожили 21 год. Смерть царицы в 1669 году глубоко опечалила Алексея Михайловича. Ее похороны сопровождались обильными раздачами милостыни (в богадельни посылали даже осетрину), а сотни московских нищих провожали гроб с телом Марии Милославской в Вознесенский собор Кремля, где она и была похоронена.

Был ли Алексей Михайлович верен своей жене Марии? Вопрос не праздный — в этом и задача нашей книги, темой которой являются интриги и скандальные любовные связи. Похоже, что нет. Ходили упорные слухи, что он имел секс, как сказали бы американцы, с женой своего комнатного стольника Алексея Мусина-Пушкина. От этой связи у них родился сын Иван, которого записали конечно же тоже Мусиным-Пушкиным. Стольник Алексей не стал устраивать из-за этого скандала своему повелителю и правильно сделал, а то не избежать бы ему опалы. Косвенно это подтвердил лично Петр I. Однажды под влиянием винных паров он решил разобраться, чей он на самом деле сын (об отцовстве Петра Алексеевича мы поговорим позже). «Вот этот, — вскричал он, — указывая на одного из своих собутыльников, Ивана Мусина-Пушкина, — знает, по крайней мере, что он сын моего отца…»

Таким образом, Петр I официально считал Ивана Мусина-Пушкина своим братом. Жизнь Ивана очень интересна. Он родился в 1661 году, был боярином, Астраханским воеводою, в 1701 году был назначен главой Монастырского приказа, в 1710 Петром I был возведен в графское достоинство, а в 1711 году стал сенатором, причем его имя в списке стояло первым. С 1725 года заведовал Монетным двором. Умер Иван в 1729 году. Завидная биография, ничего не скажешь, тем более что Петр к нему благоволил и почитал за сводного брата.

После кончины Марии Милославской царь опять вздумал жениться. Ему в ту пору было всего 40 лет — почему бы и нет? Опять начался съезд красавиц со всей страны, выбранных из различных слоев общества: среди них были представительницы знати, народа и даже монастырские послушницы. Царю приглянулась послушница Вознесенского девичьего монастыря Авдотья Беляева, скромная девушка из бедной семьи, сирота. Однако окончательно выбора Алексей Михайлович пока не сделал.

Дело в том, что дома у своего нового ближнего боярина Артамона Матвеева (злокозненный боярин Морозов к этому времени уже умер) он заприметил красивую брюнетку, которую он принял сначала за его дочь. Но это была всего лишь его воспитанница, Наталья Нарышкина, порученная своим отцом, бедным и безвестным дворянином из провинции, на попечение богатого и могущественного боярина. В обычной московской семье такого быть не могло — женщинам строго воспрещалось заходить на мужскую половину, а уж тем более сидеть за одним столом. Но, у Артамона Матвеева все было по-другому. Вопреки обычаю, он был женат на иностранке, некой Гамильтон, носил немецкое платье, знал языки, много читал, имел неплохую библиотеку, завел физический кабинет и химическую лабораторию. В общем, приобщился к европейским ценностям. Да и положение Артамона было высоким — он заведовал Посольским приказом, Приказом Большой казны, управлял делами Двора, заведовал стрельцами и являлся, как сказали бы сейчас, «представителем президента» в Малороссии, Казанском и Астраханском ханствам. Большой человек был Артамон Матвеев!

Наталья Нарышкина занимала место за столом вместе со своими приемными родителями, была весела, не скупилась на добрую шутку и за словом в карман не лезла. Бойкая девушка запала в душу Алексею Михайловичу. Она тоже приобщилась к общеевропейским ценностям, пила вино и в отличие от богобоязненной Авдотьи Беляевой была доступной бабенкой. (Ох, знать бы Алексею Михайловичу, что из этого выйдет!)

Таким образом, Алексей Михайлович стоял перед выбором — жениться ли ему на тихой и скромной Авдотье Беляевой или же на по-европейски образованной Наталье Нарышкиной? И тут Артамон Матвеев не упустил своего шанса — продвинуть в царицы свою воспитанницу. Во дворце неожиданно стали находить подметные письма, в которых преследовалась цель отговорить царя от женитьбы на Нарышкиной и порочилось имя Матвеева. Следовательно, автором писем мог быть только кто-то из родственников Беляевой, а Артамон Матвеев оставался вне подозрений. Обвинили в составлении этих писем дядю Авдотьи Беляевой, некоего Ивана Шихарева. Его взяли в оборот и обыскали, но ничего, кроме травы зверобоя, которым он лечился, при нем не нашли. В травке, найденной у Шихарева, усмотрели попытку околдовать царя, чтобы он взял в жены сироту Авдотью, и потащили бедного дядю на дыбу. Началось следствие, а у следствия есть такая особенность, что если уж начали искать колдунов, то они обязательно найдутся. Но не в случае с Шихаревым. Он ни в чем не сознался (да и сознаваться ему было практически не в чем, ведь подметные письма стряпали под руководством Матвеева), разве уж в слишком вольных речах и в попытках поговорить с царским врачом. С голландским доктором, осматривающего Авдотью, он пытался договориться не замечать у нее некоего изъяна, «не так» торчащего пальца, если быть точным. И это все! Больше ничего под пытками у Ивана Шихарева не добились.

Однако сомнение в душу Алексея Михайловича все же закралось; он сделал окончательный выбор в пользу Натальи Нарышкиной, и в январе 1671 года они обвенчались. Авдотья Беляева была вместе с ее незадачливым дядей отправлена в ссылку. Так протеже Артамона Матвеева стала русской царицей.

В связи с этим возникает вопрос — а любил ли хоть одну из своих женщин Алексей Михайлович? Сдается, что нет. Сначала он позволил оклеветать Евфимию Всеволожскую и даже не проверил, правда ли то, что она страдала падучей. Взамен Всеволожской ему подсунули Марию Милославскую, которой он был сам неверен и завел амуры с женой Мусина-Пушкина. Затем он поверил в подметные письма, якобы составленные Шихаревым, из-за чего расстроилась его свадьба с Авдотьей Беляевой, и женился на развратной Наталье Нарышкиной, которую ему «верный» боярин Артамон Матвеев рекомендовал. Нам кажется, что Алексей Михайлович просто плыл по течению; никакой личной привязанности у него к женщинам не было, а уж любви тем более. Он охотно верил всяким сплетням, распускавшимся к выгоде того или иного высокопоставленного боярина, и менял свое мнение о невестах на прямо противоположное. В общем, в этом отношении он был не мужик и спал с теми, кого ему подсунут «верные» бояре. За свою любовь нужно сражаться, драться до последнего, даже зубами, отстаивать свою возлюбленную, что бы там ни говорили о ней разные интриганы, а он был просто, как сказали бы сейчас, лох. И ладно, если в случае с Евфимией ему было только 18 лет и он мог поверить в боярские сказки, то в последнем случае Алексею Михайловичу уже стукнуло 40 лет, и он мог разобраться, где правда, а где вымысел! В общем, лох, он и есть лох, и это мы докажем в дальнейшем.

Итак, в 1671 году он женился на двадцатилетней Наталье Нарышкиной. От этого брака у них родилось трое детей, и первым из них был Петр, будущий император Петр Великий. Он родился в мае 1672 года. До сих пор неустановлено точно, где это произошло — в Московском кремле, в селе Коломенском или Измайлове? Так же неустановлено, кем был его отец. Официально считается, что им был Алексей Михайлович, но это официально, а правда была в том, что развратная, «приобщившаяся к европейской культуре» Наталья Нарышкина блудила, с кем попало. И первого своего сына зачала неизвестно от кого.

Вопрос, а Романов ли он, возник сразу же после его появления на свет. Все Романовы, начиная с Михаила Федоровича, были маленькими и толстенькими, и дети Алексея Михайловича от Милославской были типичными Романовыми — маленькими, упитанными, со стабильной психикой и очень добродушными. Первого Романова — Михаила Федоровича, избрали на престол как раз за его добрый нрав, а прозвище Алексея Михайловича — Тишайший — говорит само за себя.

Клан Нарышкиных тоже не отличался ни ростом, ни силой. Петр же вымахал в 2 метра 9 сантиметров ростом и отличался нездоровой психикой, грубо говоря, был «с приветом», агрессивным, жестоким, кровожадным и сильным мужчиной. Он не был типичным Романовым. Поэтому сразу пошли слухи, что Петр — не родной сын царя Алексея Михайловича. И он, что характерно, ничем не был похож на своих сводных братьев от Милославской — Федора и Ивана. Те были болезненными юношами и умерли рано, а Петр был крепким мужчиной, и если бы не постоянное пьянство, мог бы умереть не в 53 года, а прожить значительно дольше.

Дыма без огня не бывает. Ведь не приписывали же Марии Милославской, что ее дети появились на свет от побочных отцов? А о Нарышкиной говорили, да еще такое! Видно, репутация у двух жен Алексея Михайловича была разная.

Отцовство Петра приписывали и конюху Мишке Доброву, и патриарху Иоакиму, и постельничему Тихону Стрешневу, и грузинскому царевичу Арчилу, и лекарю Келлеру, и опекуну Натальи боярину Артамону Матвееву, и даже родственникам Нарышкиной — двоюродному брату царицы Петру и родному брату Федору.

Насчет конюха Мишки Доброва ничего определенного сказать нельзя, а вот относительно патриарха Иоакима существовало подозрение. Ведь именно он, когда разгорелся спор, кого ставить на царство — Ивана или Петра, высказался за Петра. Считалось, что именно за своего сына и ратовал Иоаким. У историков появились даже предложения сравнить антропологические данные патриарха Иоакима с Петром I — форму ушей, лицевой части черепа и так далее.

Насчет немца-лекаря Келлера тоже однозначно ничего сказать нельзя, разве ходили лишь слухи, что он подменил своим мальчиком девочку, истинный плод первых родов Натальи. Но зачем ему это было делать — непонятно. Царю нужен был сын — наследник престола? Но у него уже и так было два сына, Федор и Иван, так что Петру царствование никак не «грозило». Может, любовником царицы был сам Келлер и от него родилась дочь? Тогда зачем менять одного ребенка на другого? В общем, непонятная и маловероятная история.

Займемся лучше другой версией — якобы отцом Петра был грузинский царевич Арчил. Петр I был подозрительно похож на Арчила (по портрету). Грузинский (правильно — имеретенский и кахетинский; тогда Грузия еще не была единым государством) царевич Арчил действительно приезжал в Москву по велению своего отца, Арчила I, слезно просить русского царя принять под свое покровительство его страну, страдавшую от набегов турок и татар. В подарок он привез в Москву гвоздь, которым прибивали Иисуса Христа к кресту. (Крест и гвозди были обнаружены в Иерусалиме в начале III века; потом один из гвоздей византийский император Константин передал в дар первому христианскому царю Грузии Мириану. Ныне по одному такому гвоздю хранится в Париже, Вене, Риме и Москве.) Сразу же по приезде в Москву Арчил начал бурную политическую деятельность. Наверняка он встречался и с Натальей Нарышкиной, но вот неувязка — царевич приехал в Москву в 1685 году, тогда как Петр родился в 1672 году. Так что версия с грузинскими корнями Петра I не проходит.

Артамон Матвеев? Действительно, такое могло быть. Известно, что, когда Алексей Михайлович впервые увидел в доме своего боярина Наталью, Матвеев не спешил ее отдавать царю в жены. Вполне возможно, оттого, что она была его любовницей. И, только сообразив, какие выгоды для него принесет это замужество, согласился, и даже сам рекомендовал ее царю.

Двоюродный брат Натальи Нарышкиной Петр и родной брат Федор? Такое тоже вполне могло быть. Ходили слухи, что клан Нарышкиных имел склонность к близкородственным связям. Православная церковь считала родственников до седьмого колена слишком близкими для браков, но Нарышкины несколько раз обходили эти строгости. Был слух, что на самом деле отцом Петра Нарышкина был папа Натальи — Кирилл. Раз Наталья зачала Петра I от своего двоюродного брата, тогда получается, что Петр — сын сводных брата и сестры. Значит, в его жилах нет ни капли крови Романовых. Приписывали Наталье и родного брата Федора, но это невероятно, так как Федору было всего 8 лет, когда родился Петр. Близкородственные связи — это признак вырождения, характеризирующийся непропорциональным телосложением отпрыска и неустойчивой психикой. Именно таким и был Петр I — у него была несоизмеримо маленькая голова на громадном туловище при 38 размере ноги, он отличался чрезмерной моторикой (ни минуты не мог усидеть на одном месте) и невероятной жесткостью. К тому же страдал эпилептическими припадками.

А вот история с Тихоном Стрешневым объясняет все. До Петра, конечно, доходили слухи, что Алексей Михайлович ему не родной отец, да он сам ощущал это. Мы ранее приводили отрывок из высказываний по пьянке Петра I, когда он допытывался, чей он сын. Теперь мы приведем этот текст полностью. Как пример, он приводил историю с Мусиным-Пушкиным: «Этот вот, — указывая на одного из своих собутыльников, Ивана Мусина-Пушкина, — знает, по крайней мере, что он сын моего отца. Но от кого же я сам? Уж, не от тебя ли, Тихон Стрешнев? Ну! Говори, не бойся! Говори, не то задушу…» Побледнев, Тихон отговаривался незнанием. Тогда Петр избрал столь же радикальный, столь и простой способ узнать правду — он приказал пытать Тихона Стрешнева и поднять затем на дыбу! Выплевывая зубы из разбитого рта и испытывая невыносимую боль в вывороченных суставах, он прохрипел: «А пес его знает, чей ты сын! Много нас к твоей матушке ходило…» Этим было сказано ВСЕ!

Таким образом, отцом Петра I мог быть кто угодно, хоть двоюродный брат Натальи Нарышкиной Петр, хоть патриарх Иоаким, хоть конюх Мишка Добров!

Вот вопрос — знал ли об амурах своей жены сам Алексей Михайлович? История об этом умалчивает. Но еще древними отмечено — если в одних делах человек проявляет деловитость, целеустремленность или даже талант, то в других он не смыслит ровным счетом ничего, и его легко обмануть. Таким и был царь Алексей Михайлович: если в политических делах он был асом, заядлым театралом, покровителем художников и ученых, то в семейных делах был лохом и легко поддавался на разные боярские уловки, в том числе и относительно своей второй жены. Клан Нарышкиных после женитьбы царя на Наталье занял главенствующее положение при дворе и изгнал всех своих недоброжелателей; они не могли допустить утечки информации об амурах своей родственницы. Алексею Михайловичу просто некому было сказать правду о похождениях царицы. Так, что царь, видимо, ничего не знал, не ведал и даже не догадывался. Кремлевские спальни умеют крепко хранить свои тайны.

Умер Алексей Михайлович в январе 1676 года, через пять лет после своей женитьбы на Наталье Нарышкиной от наследственной болезни — цинги. Ему было всего 47 лет, что дает повод некоторым историкам считать его пожилым человеком. Наверное, это так — с учетом высокой смертности в то время он в действительности считался пожилым.

Алексей Михайлович на своем коротком веку так и не познал сладости и мук любви, когда страсть к единственной и неповторимой женщине заставляла бы, образно говоря, свергать горы, поворачивать вспять реки, рвать глотку соперникам или крушить врагов. Поэт Владимир Маяковский однажды написал такие строки: «Любить — это значит в глубь двора вбежать и до ночи грачьей, блестя топором, рубить дрова, силой своей играючи». Этим сказано очень многое — и показать свою силу, даже если любимая не видит, и восторг от сознания того, что ты любишь, и сладострастное изнеможение от усталости, такое же, как после близости со своим божеством, и многое, и многое другое. К сожалению, Алексей Михайлович дров не рубил. Да, и мышей, похоже, в спальне своей второй жены не ловил тоже.

ВЛЮБЛЕННЫЙ РЕФОРМАТОР

(царь Федор Алексеевич) Чтобы проверить свои чувства, Федор прогарцевал на лошади мимо дома Заборовских три раза, каждое мгновение поглядывая на окна. И только тогда, когда в чердачном окошке появился лик светлый Агафьи, он окончательно уверился в том, что влюблен в эту девушку, и она обязательно станет его женой.

Когда умер отец, царь Алексей Михайлович, завещавший ему трон, Федору Алексеевичу было всего 14 лет. В день смерти родителя, его, больного, с опухшими ногами, придворные под руки потащили в Грановитую палату и усадили на трон. Началась присяга новому государю. Скорость, с которой прошла присяга у еще неостывшего трупа прежнего царя, имела свою причину. Как мы уже писали ранее, Алексей Михайлович был женат два раза: первый раз на Марии Милославской и второй раз на Наталье Нарышкиной. От Милославской у него было два сына — Иван и Федор, а от Нарышкиной один, Петр. Несмотря на то что Алексей Михайлович завещал престол Федору, клан Нарышкиных решил сделать ставку на Петра, поскольку Федор был больным, а Иван слабоумным, в общем, не жильцы на этом свете. Из-за битвы за престолонаследие Россия могла погрузится в новую Смуту, так как Нарышкины и Милославские были смертельными врагами.

За Петра, в частности, рьяно ратовал его предполагаемый отец, боярин Артамон Матвеев. Однако в этой схватке победил клан Милославских, чем и объясняется такая поспешность возведения на трон Федора. Зловредного Артамона Матвеева за его гнусные происки Милославские лишили всех чинов и званий и сослали в далекий северный город Пустозерск. Ему еще «пришили» колдовство, что было тогда серьезнейшим преступлением. Он якобы, будучи главой Аптекарского приказа, не допивал за царем лекарства (так тогда проверяли содержимое напитков на яд) и вызывал духов, которых было полным-полно в избе. Их вроде бы видел лежавший за печкой карла (карлик) Захар. Также ему вменялось в вину, что переводчик грек Спафарий читал отцу и сыну Матвеевым «черную книгу» и учил обоих колдовать на ней. Еще Матвеева обвинили в казнокрадстве — а кто тогда не крал? И поделом ему. Он еще старому царю, Алексею Михайловичу, с предполагаемой женитьбой на Авдотье Беляевой вредил.

Главных недоброжелателей Милославских — Ивана и Афанасия Нарышкиных за «попытку покушения» на Федора Алексеевича приговорили к смертной казни, но царь заменил ее недалекой ссылкой. Так что огульные обвинения в мнимых покушениях на товарища Сталина — это не изобретение чекистов 30-х годов, а издревле осуществлявшаяся практика.

Итак, Федор Алексеевич стал царем. На похоронах отца его несли, сидящего на носилках — так сильно болели ноги. Причина болезни у Федора была та же, что и у отца, — цинга. Через неделю после отставки Матвеева с должности главы Аптекарского приказа новый начальник собрал консилиум из шести самых знающих врачей страны на предмет освидетельствования нового царя. Обследование Федора показало, что «ево государская болезнь не от внешнего случая и ни от какой порчи, но от его царского величества природы… та де цинга была отца его государева… в персоне». То есть доктора признали, что болезнь была наследственной. Хроническая цинга дает сезонные обострения, заявили врачи, которые лечатся с помощью внешних укрепляющих средств: «сухой ванны», мазей на царские «ношки» и прочего. Полное излечение «возможно исподволь, а не скорым времянем». Его организму просто не хватало каких-то витаминов.

«Государская» болезнь усугублялась еще и тем, что Федор, когда ему шел тринадцатый год, будучи страстным лошадником, попал под сани. Как-то он с тетками и сестрами захотел прогуляться за город. Им была подведена ретивая лошадь. Тетки с сестрами сели в сани, а Федор взобрался на лошадь — он захотел сам быть кучером. Однако сани были так перегружены, что лошадь не могла их сдвинуть с места и поэтому стала на дыбы, при этом сбросив седока. Царевич попал под сани, лошадь рванула вперед, и «тут сани всею своею тяжестью проехали по спине лежащего на земле Федора и измяли ему грудь, отчего он и теперь (1676 г.) чувствует беспрерывную боль в груди и спине». Бедный юноша! Не хватало ему одной цинги!

Тем не менее, по заключению докторов, болезнь была не смертельной, и при правильном уходе и лечении Федор мог править еще долгое время. Бояре вздохнули с облегчением, и новый царь приступил к своим обязанностям. Он был прекрасно образован: знал латынь, польский и древнегреческий языки, писал стихи и песни (некоторые его произведения дожили до нашего времени), играл в шахматы, в его личной библиотеке насчитывалось двести томов книг — богатейшее собрание по тем временам. О его увлечении лошадьми мы уже говорили; кроме того, Федор был прекрасным лучником. Его наставником был Симеон Полоцкий — выдающийся церковный деятель, философ и поэт. Федора изначально готовили к управлению государством.

Царь был немощен настолько, насколько был силен его дух. Федор поддавался болезни только в дни тяжелых приступов, а в остальное время был подвижен и деятелен. Он начал реформировать Россию! Федор Алексеевич простил народу недоимки и облегчил налоги, отменил местничество, ввел «немецкое» платье, при нем стали брить бороды, обновил Кремль, изменил управление приказами (так тогда назывались министерства), совершенствовал судебную систему, организовал систему военных округов, реформировал армию, учредил то, что при Петре I стало называться «Табелью о рангах». При такой системе в люди выбивались умные, толковые и знающие специалисты, а не заносчивые и бестолковые невежды, кичащиеся своим высоким положением. В итоге правой рукой царя Федора стали незнатные И. Языков, братья А. и М. Лихачевы, князь Василий Голицын и священник Сильвестр Медведев.

Позже все нововведения Федора Алексеевича приписали Петру I, а его самого просто вычеркнули из истории! А сколько еще мог сделать добра для страны царь Федор, не умри он так рано! При этом реформы Федора отличались продуманностью, постепенностью и ненасилием. Петр I же проводил их с запредельной жесткостью, непоследовательно, урывками и чрезмерной регламентаций всего и вся. Но наш рассказ не об этом, а о любви. Большой и пылкой любви, которую испытал Федор Алексеевич.

Однажды в 1679 году, с трудом переступая распухшими ногами на крестном ходе, Федор заприметил в толпе богомольцев чрезвычайно симпатичную девушку. Они обменялись взглядами. Молитвенное настроение как ветром сдуло. Царь был сражен наповал и влюбился в нее с первого взгляда. Тотчас же он шепотом приказал верному Языкову узнать — кто такая? Языков проследил за ней до дома, все разузнал и доложил: девушка — дочь смоленского шляхтича Агафья Грушецкая, по происхождению полька, живет в доме своей тетки, жены окольничего Заборовского. Тогда Федор послал Языкова в дом Заборовских познакомиться с семьей поближе, а вскоре объявил Заборовскому, «чтоб он ту свою племянницу хранил и без указа замуж не выдавал». Короче, застолбил за собой место ее потенциального жениха.

Намерение Федора женится вопреки устоявшейся традиции, да еще на польке, повергла родню царя в шок. Первый министр, Иван Милославский, попытался воспрепятствовать женитьбе Федора на Грушецкой и стал чернить ее: «Мать ее и она в некоторых непристойностях известны». Молодой человек от слов своего дяди впал в черную тоску и даже перестал есть. Однако верные Языков с Лихачевым уговорили царя проверить слова Милославского. Федор охотно согласился. Они поехали в дом Заборовских и, ужасно смущаясь, спросили о «состоянии» невесты: мол, девица ли еще она. Это было страшным оскорблением для Заборовских. Они, «уставив бороды», возмутились: «как стыд о таком деле девице говорить». Агафья слышала весь этот разговор и решила вмешаться. Она вышла к гостям из-за занавески и сказала как отрезала: «…чтоб оне о ее чести ни коего сомнения не имели и она их в том под потерянием живота своего утверждает». Короче, под страхом смертной казни поклялась в своем целомудрии. Так Языков с Лихачевым вывели Ивана Милославского на чистую воду. Федор, а ему в ту пору было всего 19 лет, в отместку за ложь дяди решительно запретил ему появляться ко двору, снял с должности первого министра и натурально опалился на него.

После этого Федор Алексеевич воспрял духом, прогарцевал мимо ее дома на коне, направляясь со свитой в Воробьево, и, узрев милое сердцу лицо в чердачном окошке, твердо принял решение жениться. Агафья Грушецкая тоже была не против, и свадьбу сыграли 18 июля 1680 года. Браковенчание прошло очень скромно — на свадьбе присутствовали всего лишь несколько человек. Молодая жена, «разсудя слабость человеческую», уговорила царя вернуть Ивана Милославского ко двору. Добрая душа! Она простила клеветника. Чтобы отблагодарить Агафью, Иван как-то крался к царице в ее покои с ворохом соболиных шкур. На его беду ему на пути встретился сам царь. Федор взъярился на Милославского: «Ты прежде непотребною ее поносил, а ныне хочешь дарами свои блудни закрыть!» Он вытолкал дядю взашей; насилу царя успокоили. С тех пор Иван Милославский потерял при дворе всякое влияние.

А теперь о последствиях женитьбы царя Федора. Во-первых, он чудовищно нарушил традиции, не обсудив с Боярской думой свое намерение жениться. Царь просто поставил бояр перед фактом, и все. Федор Алексеевич первым из Романовых поступил не как государь, а как частное лицо.

Во-вторых, приняв решение жениться, он хотя бы для видимости не пригласил в Москву других претенденток в царицы. Таким образом, Федор навсегда отменил архаичный прадедовский обычай выбирать себе жену из тысяч девиц (неизвестно еще какая попадется!). Он женился исключительно по любви и только по любви.

В-третьих, Федор Алексеевич женился на девушке совершенно незнатной (правда, такие прецеденты уже были), но чтобы на польке! С Польшей Россия постоянно воевала; это было бы приблизительно то же самое, как во время Великой Отечественной войны жениться на немке. Или как в разгар первой чеченской войны Кристина Орбакайте вышла замуж за чеченца Байсарова. Ее осуждали все.

И еще бояре были обижены на царя за скромную свадьбу: вместо того чтобы, как в старые добрые времена, пировать, жрать жареных лебедей и вусмерть опиваться водкой и винами из царских погребов (а «государские» свадьбы тогда порой длились неделями!), Федор ограничился только небольшим застольем. Ему это было не нужно. И в этом случае он повел себя как частное лицо.

Этим своим поступком Федор устанавливал особенное, непривычное для царского двора правило — частная жизнь венценосца выводилась из-под контроля боярского окружения. Выходило, что в таком важном деле, как женитьба царя, не были полномочны решать за него ни родственники, ни знатные бояре.

Для примера можно взять Ивана Грозного. Он тоже выбирал себе невесту сам, не соблюдая никаких обычаев. При этом последние браки он заключал абсолютно незаконно — церковь не считала позволительным венчаться более трех раз, а Иван IV был женат семь раз! Однако женитьбы Ивана Грозного были надругательством и насилием над традициями, над всем обществом. Он просто плевал на бояр! А Федор — нет.

Так что сравнивать браки этих двух царей невозможно. Федор Алексеевич никогда не пренебрегал мнением окружающих. Этот брак у него был первым, заключен для продолжения династии и ничем, кроме отступления от традиций, не мог вызвать неприятия общества. До такой степени независимости, так откровенно вести себя как частное лицо мог далеко не всякий король Франции или Англии.

Брак Федора и Агафьи был счастливым. Еще бы — ведь женились по любви! Если посмотреть на портрет Федора Алексеевича, можно отметить, что он был статным, красивым мужчиной. У него была небольшая бородка, аккуратные усы, выразительные глаза и тонкие брови. Да и Агафья тоже была хороша собой: высокий рост, тонкие черты лица, чувственные губы, необычный миндалевидный разрез серых глаз, матовая кожа — все это необыкновенно привлекало влюбленного Федора. Осознавать, что это божество является его женой, было наивысшим счастьем для него.

Федору Алексеевичу в ту пору было всего лишь 19 лет, а возраст его невесты история не сохранила, но никак не меньше семнадцати-восемнадцати. Практически они были ровесниками. Злые языки утверждали, что многое в нововведениях Федора, как то: брить бороды, носить «немецкое», а точнее, польское платье, ему подсказывала Агафья. Однако царь всегда был самостоятелен в своих решениях, а если что Агафья и подсказывала ему, то значит их вкусы совпадали. И в этом они были идеальной парой. Ведь если у влюбленных совпадают вкусы и интересы, у них одинаковое восприятие жизни, то значит, и любят они одинаково! Может быть, впервые на русском престоле оказалась пара влюбленных.

Однако счастье Федора Алексеевича длилось недолго. Вскорости его постиг страшный удар — при родах 14 июля 1681 года умерла его любимая женщина, его обожаемая жена царица Агафья. Со дня их свадьбы не прошло и года! А через шесть дней скончался и рожденный ею младенец Илья — наследник престола. От этого огромного, нечеловеческого горя Федор Алексеевич окончательно слег и не смог даже присутствовать на похоронах. Болезнь, да еще психологическая травма окончательно подкосили его.

Однако заботы о наследнике не оставляли Федора — будучи смертельно больным человеком, он обязательно должен был жениться вновь, чтобы обзавестись хотя бы одним сыном. В этом был его долг как государя. Ровно через семь месяцев после смерти Агафьи в феврале 1682 году царь женился вновь. Его новой женой стала 16-летняя Марфа Апраксина, тоже происходившая из незнатного рода. Говорили, что ему ее подсунул все тот же Языков, так как она была его то ли крестницей, то ли дальней родственницей. Но, судя по всему, Федору было уже все равно. Безмерное горе заполняло все его существо. Свадьба прошла еще тише, чем в первый раз. Из-за болезни ног царь венчался, сидя в кресле. Кремль на время свадьбы был вообще заперт, чего отродясь не бывало. После венчания Федору настолько стало плохо, что он слег в постель и только через неделю смог принять придворных с поздравлениями. Еще через несколько дней царь с царицей дали скромные «столы». Такая вот скорбная свадьба. Государь был уже одной ногой в могиле, и детей от этого брака не было.

Царь Федор Алексеевич скончался в 1682 году, через два месяца после новой женитьбы «апреля в 27 день, грехов ради всего Московского государства». И шел ему всего лишь 21 год! Остается только удивляться, как много он сделал за свои короткие шесть лет правления, помня при этом юный возраст царя. Он успел и полюбить и реформировать страну. Однако, во всяком случае, движущей силой человека, его побудительным мотивом всегда есть любовь. Так что любовь царя к прелестной Агафье Грушецкой была первична, а реформы вторичны. Такая вот «лав стори».

Однако со смертью Федора Алексеевича не было все так просто. Помните, заключение врачей, осматривавших царя и сделавших вывод, что его болезнь не смертельна? А тут он умирает совсем молодым! Практически сразу пошли слухи, что его отравили. И сделали это Нарышкины, в частности, по приказу «медведихи», как называли Наталью Кирилловну. В подтверждение этой версии можно заметить, что во время бунта, вспыхнувшего сразу после кончины Федора Алексеевича, разъяренные стрельцы изрубили на части Ивана Нарышкина, подозревая его в отравлении царя, и личного врача государя Даниила фон Гадена. Кроме отравления Федора ему приписали еще и чернокнижие. Так это было на самом деле или нет, за давностью времени нам уже не разобраться.

Интересна история кончины второй жены Федора, Марфы Апраксиной. Она на 33 года пережила своего мужа и скончалась в 1715 году. При этом любознательный или начисто «отмороженный» Петр I, тут уж как кому нравится, решил узнать: спал ли Федор с Марфой или нет? Он лично сделал вскрытие и убедился, что Марфа умерла девственницей. Значит, Федор с ней не спал. Любопытство мерзавца было удовлетворено.

СОФЬЯ ПРЕМУДРАЯ

(царевна Софья Алексеевна) «Свет мой Васенька! Здравствуй, батюшка мой, на многие лета! И паки здравствуй, Божиею и Пресвятой Богородицы милостию и своим разумом и счастьем победив агаряне! Подай тебе Господи и впредь врагов своих побеждать! А мне, свет мой, и не верится, что возвратишься; тогда только поверю, как увижу тебя в объятиях своих, света моего. Что же, свет мой, пишешь, чтобы я помолилась: будто я верно грешна перед Богом и недостойна; однакож, хотя и грешная, дерзаю надеяться на его благоутробие. Ей! Всегда прошу, чтобы света моего в радости видеть. Посем здравствуй, свет мой, на веки несчетные», — писала Софья Алексеевна своему возлюбленному Василию Голицыну, когда он воевал с татарами и турками в Крыму.

Это письмо написала не восторженная 16-летняя школьница, а женщина, которой уже исполнился тридцать один год. Сколько пыла страсти в этом коротком послании! Кто же она, Софья Алексеевна Романова? И кем же для нее был «свет мой», боярин и князь Василий Васильевич Голицын?

Ее образ мы можем видеть на знаменитом портрете Ильи Репина «Царевна Софья Алексеевна в Новодевичьем монастыре в 1698 году». Мы не знаем, какая толстая и непривлекательная, мужеподобная, с выпученными глазами бабища послужила моделью дня знаменитого художника. О ней и сейчас пишут: «А тело ее было широко и коротко как обрубок! А голова — как котел и покрыта волосатыми бородавками! А на ногах — шишки!» Этот образ правительницы Русского государства как будто списан с насквозь лживого романа Алексея Толстого «Петр I».

Это все неправда. Судя по воспоминаниям современников, в том числе иностранцев, обретавшихся при русском дворе и видевших ее воочию, Софья была весьма привлекательной молодой женщиной. Вольтер, знакомый с ее подлинными портретами, называл ее красавицей. Она не была, конечно, красавицей в истинном значении этого слова, но не была и безобразной, как о ней говорили в петровское время.

До своего головокружительного взлета на вершину власти Софья жила так же, как и прочие царские дочери и жены. Им предписывалось такое мелочное и строгое исполнение всех обрядов и правил, что кремлевские терема казались самыми суровыми монастырскими стенами в России. Только священнослужители и родственники были единственными посетителями царского терема. Содержание девушек напоминало строгие порядки султанского гарема, но правила здесь были еще жестче. Даже врач к ним допускался только в случае очень серьезной болезни. Когда он приходил, то ставни закрывались, чтобы он не смог увидеть своей пациентки при ярком свете. Щупать пульс доктору позволялось только через какую-нибудь тонкую ткань. То же самое было и при посещении церкви. Потайные ходы вели из терема в храм, где царица и царевны скрывались за специальными красными занавесями от взглядов других прихожан. Порой дело доходило до смешного, если не страшного. Однажды в одном из внутренних дворов царского дворца два молодых дворянина, оболтуса, Бутурлин и Дашков, случайно встретили карету, в которой царица вместе с дочерьми отправлялась на богомолье в дальний монастырь. Этот случай чуть не стоил им головы. Их поволокли в застенок и стали пытать — а не специально ли они поджидали экипаж, чтобы взглянуть на царицу? Царевны не могли присутствовать ни на одном торжестве, которое нарушало ужасное однообразие теремной жизни. Они могли появляться только на похоронах, при этом шли за гробом в непроницаемых вуалях, очень похожих на паранджу. Простой народ знал их только по именам, упоминаемым при богослужениях. Они же, в свою очередь, ничего не знали о том, как живет страна, и вынуждены были существовать в том узком кругу, который им был определен по статусу. Мы уже писали о том, что они не могли даже жениться, познать сладость любви и радость материнства. Простой смертный им в мужья не годился — это не соответствовало их высокому статусу. В то же время какой-нибудь иностранный принц не мог стать мужем царской дочери, так как для этого ему пришлось бы сменить религию. На примере с королевичем Вольдемаром мы это хорошо видели. Им была одна дорога — или в монастырь, или же умереть старой девой.

И Софья Алексеевна эту замшелую, женоненавистническую традицию сломала! После нее уже никто не осмелился запирать женщин в теремах; они могли выходить замуж за иностранцев и даже обязательно за них, участвовать в политике, вести светский образ жизни со всеми ее радостями и удовольствиями.

А случилось это так. Рано лишившись матери, Марии Милославской, смышленая и бойкая Софья возненавидела теремную, затворническую жизнь. Ей претило находиться в скучных хоромах среди тупоумных нянек и мамок, под вечный шепот богомолок. Она остро ненавидела сплетни сенных девушек за монотонным рукоделием и мелкие интриги в женских палатах. Ее душа требовала широкой жизни, деятельности и борьбы. Софья быстро освоила грамоту, много читала, знала польский, латынь и греческий языки, писала стихи, разбиралась в таких мужских науках, как военное дело и фортификация. Ее учитель и учитель ее брата, царя Федора, Симеон Полоцкий мог бы гордиться своей воспитанницей. Священник Сильвестр Медведев, ближайший сподвижник Софьи, без всякого подхалимажа называл ее Премудрой.

Когда царь Федор в очередной раз занемог, он стал нуждаться в женском уходе. Василий Голицын, ближайший соратник Федора по реформированию страны, посоветовал ему нарушить мрачные многовековые правила и найти себе сиделку. При этом он указал на сестру Федора царевну Софью. Тот с радостью согласился, так как она была ему самым близким и родным человеком. По мере ухудшения здоровья Федора, она стала чем-то вроде его личного секретаря — с удовольствием вникала в государственные дела, потом завела доселе невиданный на Руси порядок — она, женщина, стала присутствовать на докладах чиновных бояр царю. Со временем Софья стала без стеснения отдавать свои собственные распоряжения. Многие начинали понимать, кому в действительности принадлежит власть в стране. Некоторым это не понравилось, и в первую очередь клану Нарышкиных. (Между Нарышкиными и Милославскими была вражда — каждый из кланов стремился захватить власть во дворце. Кроме этого, Наталья Нарышкина, вторая жена Алексея Михайловича, была всего лишь на 4 года старше Софьи, и та презрительно называла свою мачеху Наташкой.) Софья осознавала всю шаткость своего положения и выбрала себе в союзники Василия Голицына.

А потом был стрелецкий бунт. По правилам, принятым в России, нужно было созывать Земский собор, чтобы определить, кому править страной. Иван Милославский (будем называть его по фамилии матери, чтобы не запутаться; так проще), родной брат Софьи, был, по общему мнению, «дурачком». Обычно таких на Руси объявляли юродивыми. Как претендента на престол его никто всерьез не рассматривал.

Петр Нарышкин (его тоже будем называть по матери), сводный брат Софьи, хотя и был здоровым, однако никогда и ничему не учился; тем более управлению державой (четыре действия арифметики он осилил лишь в 16 лет и до конца своей жизни писал с чудовищными грамматическими ошибками). Так, бегал себе десятилетний дикий мальчишка, и даже непонятно было, что из него вырастет.

По всем статьям русской царицей должна была стать старшая сестра двух братьев, Софья. На ее стороне был клан Милославских и клан Голицыных, однако ее кандидатура даже не рассматривалась — общественность еще не была готова к тому, чтобы Россией правила женщина. Хотя потом, через 36 лет, та же самая общественность с радостью вручит власть потаскухе Екатерине I. Но в то время это было невозможно, и Софья сама решила взять власть.

Однако первый удар нанесли Нарышкины. Еще не успели похоронить царя Федора, как патриарх Иоаким (тот самый, кого подозревали в отцовстве Петра), вышел на Красное крыльцо и спросил у собравшейся толпы — кого бы они хотели иметь царем: Ивана или Петра? Растворившиеся в толпе сторонники клана Нарышкиных, под одеждой которых были надеты кольчуги и панцири, выкрикнули Петра. Тех, кто голосовал за Ивана, безжалостно резали ножами. В итоге выбрали царем Петра. Это абсолютно незаконное избрание царя, без созыва Земского собора, сразу же вызвало сопротивление. Никакой законной силы вопли толпы иметь не могли. Мало ли кто что кричит? Без решения Земского собора (а Земский собор был в России аналогом парламента в Англии) избрание царем Петра было абсолютно нелегитимным. И стрельцы взбунтовались. (Стрельцы были в то время нечто вроде русской гвардии в XVIII–XIX веках — сладко ели, мягко спали, болтали и активно участвовали во всех околокремлевских интригах, то есть занимались политикой.) Часть из них считала, что «медведиха» Наталья Нарышкина отравила царя Федора, и высказывала мнение, что надо бы «уходить до смерти медведиху и медвежонка», то есть Петра. Другая часть, напротив, хотела на царство Петра, потому что «с Ивана толку нет». Одновременно и те, и другие толком не знали, кому подчиняться после смерти законного царя Федора. Стрелецкие страсти подогревались враждующими кланами Милославских и Нарышкиных. Ситуация накалилась до предела.

Второй удар нанес клан Милославских. 15 мая 1682 года, то есть через три недели после кончины царя Федора, гонцы Милославских разнесли по стрелецким слободам ложную весть — якобы Нарышкины задушили царевича Ивана. Разъяренные служивые ворвались в Кремль и начали искать «изменников». Для разрядки напряженности на крыльцо вышла царица Наталья Нарышкина с двумя детьми — Иваном и Петром, чтобы показать, что оба они живы. Стрельцы растерялись, но тут вперед вышел боярин Михаил Долгорукий, накинулся на стрельцов с бранью и криками и потребовал от них под страхом смертной казни вернуться в свои слободы. Те, конечно, не стерпели и задали ему резонный вопрос: «А ты с колокольни не летал? А ты это видел?», показывая ему бердыши. Долгорукого схватили и бросили на подставленные снизу копья. В итоге стрельцы взбунтовались; началась кровавая неразбериха. Погибло много видных людей, в том числе Артамон Матвеев, боярин Ромодановский, Федор Салтыков, отец Михаила Долгорукого, врач фон Гаден и Иван Нарышкин (о них мы уже писали) и другие виновные и вовсе невинные лица.

Наконец, 23 мая 1682 года собрали Земский собор, на котором пришли к компромиссу — Ивана, как старшего, избрали «первым царем», а Петра «вторым». Правительницей же государства была поставлена Софья. Заметим, что Софью поставили именно правительницей, а не регентшей до совершеннолетия Ивана и Петра. Никакими сроками ее полномочия не ограничивались, и юридическая формула, по которой дети Алексея Михайловича получили власть, была как бы вечной, но шаткой.

Итак, с 1682 по 1689 год Софья стала править одна. Фактически впервые в русской истории у руля государства стала женщина! Управлять страной ей помогал верный Василий Голицын. По сути, он стал ее первым министром.

Петра вместе с его матерью Натальей Кирилловной Нарышкиной отправили с глаз долой в подмосковное сельцо Преображенское, а вход в сени Ивана заложили дровами. По другой версии, Иван сам, отправившись в нужник, нечаянно задел поленницу дров, которая, рухнув, завалила дверь в это заведение. «Первый» царь просидел там несколько часов, не подавая голоса, пока его не кинулись искать ближние бояре. Так или иначе, ни Петр, ни Иван, государственных дел не касались.

Чтобы закрепить свое положение, по инициативе Софьи Ивана — «первого царя» женят на Прасковье Салтыковой. Надеясь на рождение наследника, Софья, осознавая шаткость своего положения, намеревалась продлить свое правление еще на неопределенное число лет.

Характеристику Софье мы уже дали — это была грамотная, образованная, властолюбивая и честолюбивая женщина. А кем же был ее избранник Василий Голицын? Он родился в 1643 году и был представителем влиятельного клана Голицыных из рода Гедиминовичей. Получил прекрасное домашнее образование, владел немецким, греческим, польским и латинскими языками. В 15 лет поступил чашником на придворную службу и вскоре достиг боярского звания. Выдвинулся при царе Федоре Алексеевиче, был пожалован многочисленными крестьянскими дворами. Был послан начальником войска на Украину для сбережения городов от прихода «турского салтана». Участвовал в Чигиринских походах.

В его московском доме, по замечанию иноземцев, «убранном на иностранный лад, всегда ждала их гостеприимная встреча, тоже по-европейски». Василий Голицын собрал богатейшую библиотеку на русском и иностранных языках. Иностранцы в своих записках называли его «великим мужем», а польский посланник де ла Невилль назвал его даже «мужем великим, словно восставшим из хроник древних римлян». Французский посланник отзывался о нем так: «Этот князь Голицын, бесспорно, один из искуснейших людей, какие когда-либо были в Московии, которую он хотел поднять до уровня европейских держав. Он хорошо говорит по латыни и весьма любит беседу с иностранцами, не заставляя их пить, да и сам не пьет водки, а находит удовольствие только в беседе».

Сам князь, начитанный в богословии, истории, философии, астрономии, медицине, был любезным и гостеприимным хозяином. Он умел поддерживать беседу и внимательно выслушивать собеседника. Переговоры с иностранными дипломатами велись в богато украшенных залах. Встречи послов, церемонии вручения верительных грамот поражали блеском и продуманно демонстрировали богатство и мощь России. Сам Василий Голицын ни в чем не хотел уступать первым лицам могущественнейших государств — ни во внешнем виде, ни в обращении. Его гардероб состоял из более чем ста костюмов, сшитых из дорогих тканей, украшенных алмазами, рубинами, изумрудами, вышитых жемчугом, вытканных золотым и серебряным шитьем.

В общем, это был образованнейший и смелый человек, красавец, одаренный немалыми государственными способностями. Неудивительно, что в свои фавориты Софья выбрала именно его. Почти сразу же он был назначен главой Посольского приказа. Поставить Голицына во главе внешнеполитического ведомства было крайне разумным ходом. Независимо от того, действовала ли Софья по наитию, унаследовав от своего отца умение разбираться в людях, или чисто по-женски осыпала милостями своего любовника, это выбор был совершенно правильный.

После долгого затворничества в душных кремлевских теремах 24-летняя царевна со всем пылом души отдалась красивому, умному, европейски образованному и обходительному мужчине, опытному не только в военных или приказных делах. Самому Василию в ту пору было 38 лет. Софья обладала пылким и страстным темпераментом, но еще не познала сладости любви. Теперь ее ум и сердце проснулись. С безумной смелостью она бросилась в водоворот жизни и отдалась подхватившей ее волне. Она любила! И жаждала власти. Она втянула в борьбу человека, без любви которого любой успех не дал бы ей удовлетворения.

Итак, Софье 25 лет, а Голицыну — 38. Их личные отношения сложились не ранее 1678 года. Кто был инициатором их любовных отношений? Несомненно, Софья. В многочисленных источниках мы читаем — «любовник Софьи», «фаворит Софьи», «галант Софьи», «куртизан Софьи», но никогда не «любовница Голицына Софья». Как известно, мужчин выбирают женщины, хотя им и кажется обратное. А может, инициатором их связи был все же Голицын? Ведь обратил же он внимание царя Федора на то, чтобы в сиделки взять именно Софью? Наверняка она ему понравилась. Василий на то время был уже женат, но жена, постылая богомолка, его явно не устраивала. С нею ему, европейски образованному человеку, было неинтересно, даже поговорить не о чем. Их ничего, кроме церковного брака, не связывало, даже детей у них не было. А тут, молодая, красивая, привлекательная женщина, да еще и царских кровей! Несомненно, Голицыну это обстоятельство льстило. А может, их симпатия была взаимной? Вероятнее всего.

О характере их взаимоотношений говорить трудно, так как о том, что любовником Софьи был Голицын, мы знаем лишь из записок современников. И больше ничего, никаких подробностей. Сохранились лишь два интимных письма царевны к Голицыну; необычайно пылких и исполненных любви: «Свет мой Васенька», «увижу тебя в объятиях своих» — это, несомненно, писала влюбленная женщина. Вот отрывок из второго письма: «Брела я из Воздвиженска, а от тебя отписка о боях, я не помню, как взошла, чла, идучи…». То есть она идет в Троицу на богомолье пешком, по дороге получила от Василия письмо, развернула его и на ходу читает. И даже не помнила, как пришла в монастырь, думая о Голицыне. Вот она, настоящая любовь… Кажется, Софья даже писала Голицыну любовные стихи! Вот так женщина! Представляете, не он ей, а она ему! Прямо как в песне поется: «Ах, какая женщина, какая женщина, мне б такую!»

Об их связи ходило много слухов: о том, что они тайно обвенчались, о том, как она тайно «вытравила плод» их совместной любви, и даже о том, что Софья якобы требовала от Голицына развестись с супругой и жениться на ней. Мы об этом поговорим позже, а вот известный романист Иван Лажечников в своем романе «Последний Новик» (1831) даже вывел основного героя своего повествования — незаконнорожденного сына Софьи и Голицына, Владимира. Это конечно же вымышленное лицо, как вымышлена и его история — якобы Владимир, воспитанный в ненависти к Нарышкиным, противился всем преобразованиям Петра I и даже участвовал в антироссийском восстании в Лифляндии, но потом, «осознав историческое значение реформ Петра», принял его сторону. Этот опус (читать его просто невозможно из-за косноязычного слога) был, несомненно, панегириком Петру I, да и вообще в литературе все, что связано с его именем, преподносится в превосходной степени, тогда как его предшественники на русском престоле незаслуженно принижаются. А уж тем более правление Софьи, прямой противницы Петра, и ее любовь к Голицыну. Однако о Петре мы поговорим отдельно, а пока скажем вот что: что бы там ни сплетничали современники и что бы там ни сочиняли писаки типа Лажечникова, со свечкой у постели Софьи и Голицына никто не стоял. Так что пусть слухи так и останутся слухами, а домыслы — домыслами.

А пока поразмышляем вот о чем. Роман Софьи с Голицыным конечно же был ей в упрек. Ведь Россия — это вам не какая-нибудь Франция, а Кремль — не Версаль и не двор какого-то заштатного итальянского герцогства, где все сожительствуют со всеми и никого это не удивляет. Однако, как ни странно, роман Софьи на ее положение как русской правительницы никак не повлиял. Значит, допетровская Русь уже вполне созрела к тому, что на престоле будет сидеть женщина и распоряжаться собой по собственному усмотрению!

Василий Голицын был женат дважды. Первая его жена, княжна Федосья Долгорукая, умерла бездетной около 1685 года. То есть, когда Софья и Василий уже были любовниками. Любил ли он свою жену? Однозначно можно ответить — нет, потому что двух женщин одновременно любить невозможно. Второй раз он женился на Евдокии Стрешневой и имел от нее четверых детей.

Разговоры о том, чтобы Голицын бросил свою супругу и женился на Софье, гипотетически могли быть, ведь мы знаем о них лишь на уровне слухов. Но это было невозможно по политическим мотивам. Дело было даже не в том, что Василий был женат и его жена пока не собиралась умирать. Ради достижения власти в таких случаях женам и головы сворачивали, и в дальний монастырь постригали. Да и жены, поняв намек, сами уходили в монастырь, пока им отравы не подсыпали. Здесь была другая проблема. Выйти замуж за Голицына — значит самой стать Голицыной, войти в его семью, хоть и княжескую, но не царскую, не имеющую прав на престол. Понятие морганатического (неравнородного) брака на Руси не было еще известно. Это в Англии средины XIX века королева Виктория вышла замуж за лицо, стоящее ниже ее по происхождению, и, чтобы не делиться с ним властью, составила сложный брачный договор. Альберт, так его звали, получил забавное звание принца-консорта, был всем доволен и никогда не претендовал на власть. Брак оказался удачным; королева Виктория была в восторге от мужа — она ставила ему памятники и называла в его честь озера в Африке, но властью не делилась. Британия такое положение вещей приняла. Но Великобритания — не Россия, да и времена не те; о женской эмансипации тут еще и слыхом не слыхивали. Так что, как ни крути, такой брак попросту был невозможен.

Рассмотрим и такой вариант — а куда смотрел сам Василий Голицын? Не мог же он не осознавать двусмысленности своего положения? Почему он не действовал, раз уж был таким умным, опытным и талантливым? Что ему мешало отправить свою жену в монастырь, обвенчаться с Софьей и самому стать московским царем? Ведь шанс был! Род Гедиминовичей ничем не хуже рода Романовых и даже был древнее его. Да и время-то было переломное… Что ему стоило устроить государственный переворот? Ведь у стрельцов он пользовался непререкаемым авторитетом! Сомнений в верности Софьи у него быть не могло, как не было сомнений и в том, что она выйдет за него замуж. Так почему он так не поступил? Ответ, как это ни парадоксально звучит, был один — Василий Голицын являлся для государственного деятеля непростительно честным и порядочным человеком. Он органически не был способным ни жену в монастырь сослать, ни устроить переворот. Для примера — все цари, следовавшие рыцарскому кодексу чести, не смогли удержаться на троне. Вспомним хотя бы историю Павла I. А самых лучших результатов добивались монархи, которые действовали по совсем другим психологическим правилам — для достижения своих целей могли и яду подсыпать, и тайных убийц подослать, и головы рубить. Образец перед нами — Петр I даже сына своего не пожалел.

История учит определенно — чересчур щепетильные, слишком приличные люди редко оказываются способными захватить власть, а тем более удержать ее. Василий Голицын попросту был не способен использовать представившийся ему шанс — для этого ему пришлось бы переступить через себя и совершить нечто такое, которое он считал гадким, подлым и недостойным.

Отметим еще одно обстоятельство — а что мешало Софье с Голицыным устранить своего основного конкурента, Петра? Например, напоить его ядом или подослать наемных убийц? Тогда проблема бы решилась сама собой! Что им стоило, умным и сильным людям, один из которых водил стотысячные армии, а другая одним своим видом останавливала взбунтовавшихся стрельцов, сделать подлость? Ответ прост — а вот на подлость они были не способны, ни Василий, ни Софья. Совершив такое, они перестали бы быть самими собой. Эта пара и через триста лет вызывает к себе уважение.

А пока Софья укрепляла свою власть. В документах она стала называться «Великой Государыней», расправилась с главой Стрелецкого приказа князем Хованским по прозвищу Таратуй (болтун), который хотел, используя бунт, сам стать царем (этот период в истории России получил название Хованщины, то есть стрелецкого беспредела), укротила раскольников. Ее имя с 1684 года начали чеканить на монетах, с 1686 года ее стали называть самодержицей, а в январе этого же года за ней этот титул был закреплен официально.

Василий Голицын был пожалован званием воеводы и удостоен титула «Царственные большие печати и государственных великих посольских дел оберегатель», что было равнозначно титулу канцлера. Его заслуги перед Россией неоспоримы — он руководил дюжиной приказов, добился от Швеции подтверждения Кардисского мирного договора, заключил в 1686 году «Вечный мир» с Польшей, который положил конец столетним раздорам двух славянских государств, прославился во время Крымских походов 1687 и 1689 года. Будучи главой Посольского приказа (министерства иностранных дел по-нынешнему), он поддерживал отношения со всеми государствами Европы, азиатскими империями и ханствами, интересовался африканскими и даже американскими делами.

А еще он задумал широкомасштабный план преобразования России — освобождение крестьян, создание регулярной армии, введение подушной подати, учреждение постоянных посольств за границей, предоставление свободы вероисповедания и прочего. И еще — Голицын был убежденным западником и выступал за сближение России с европейскими государствами. Заметим, что планами Василия Голицына, а также его начинаниями в полной мере воспользовался его противник Петр I. Жалкий плагиатор!

Если же говорить в общем плане о правлении Софьи с Голицыным, то дадим слово князю Б. И. Куракину, кстати сказать, апологету Петра I; тем оно и ценнее: «Правление царевны Софьи началось со всякой прилежностью и правосудием и к удовольствию народному, так что никогда такого мудрого правления в Российском государстве не было. И все государство пришло во время ее правления в семь лет в цвет великого богатства, также умножились коммерции и ремесла, и науки почали быть латинского и греческого языку… и торжествовала тогда вольность народная». А о самой Софье Куракин писал: «Великого ума и самых нежных проницательств, больше мужеска ума исполненная дева». Вот так — не зря же Софью называли Премудрой.

Время Крымских походов для Василия Голицына с Софьей стало переломным. Василий был командующим русской армией во время этих операций. Ему потом вменяли в вину эти «неуспешные» походы. Да, Крым, из которого постоянно вырывались татарские грабительские полчища, тогда завоеван не был. Однако при этом Россия выполнила свою сторону обязательств, взятую на себя по международным договорам, — 150-тысячное войско крымских татар не смогло больше оказывать помощь туркам в войне с Польшей и Австрией. Международный авторитет России неимоверно вырос, как державы, способной остановить такого опасного врага, как крымский хан. Кроме того, Московское государство с того времени перестало платить дань Крыму, как наследнику Золотой Орды, что тоже сказалось на его международном авторитете. Крым тогда завоевать было невозможно, и это было сделано только через сто лет — в 1783 году! Петр I, кстати, тоже пытался завоевать Крым, но потерял ВСЮ свою армию во время первого Азовского похода и ПОЛОВИНУ — во время второго. Голицын же привел назад из второго Крымского похода практически ВСЮ 122-тысячную армию!

Царевна Софья Романова с Василием Голицыным правили уже семь лет — с 1682 по 1689 год. Недоброжелателей у них хватало, да и клан Нарышкиных не дремал — «законный, второй» царь Петр-то подрастал. То в сани к Голицыну прыгал наемный убийца, и слугам Василия с трудом его удалось скрутить. То у ворот его дома находили гроб, а в том гробу записка, что если новый Крымский поход будет таким же безуспешным, то этот гроб ждет Голицына. То однажды поймали некоего Ивана Бунакова, который «вынимал» след у Голицына, то есть вырезал его след на земле ножом. Так делали колдуны, что «испортить» обладателя следа. Под пытками Бунаков врал, что он-де сделал это по болезни: «и прежде бывало, что де ухватит меня болезнь, там землю и беру». Странная болезнь…

Однако больше всех правлению их обоих навредила сама Софья. Во время второго Крымского похода она нашла себе нового фаворита-любовника Федора Шакловитого. Шакловитый был ближайшим сподвижником Голицына, можно сказать его другом. Вместе с Голицыным они являлись ближайшими советниками Софьи по всем важнейшим вопросам управления государством. После казни Хованского именно его Софья назначила главой Стрелецкого приказа — военного ведомства, так сказать. Высокий, стройный, с выразительными чертами лица, он отличался той энергетической красотой, которая так нравится женщинам. Он сумел завоевать сердце Софьи и залезть к ней в постель. В то же время Федор был полнейшим ничтожеством, по замечанию современников.

Причем Софья сделала это неожиданно, внезапно — еще в мае 1689 года, во время второго Крымского похода она писала Голицыну выше цитированное письмо, в котором были слова «как увижу тебя в объятиях своих», а уже в июле ее любовником стал Шакловитый.

Сказать, что для Голицына эта новость была шоком, — это значит ничего не сказать. Он был унижен, раздавлен и морально потрясен. Василий страдал и терзался. Он все задавал и задавал себе вопросы — почему она так с ним жестоко и бессердечно поступила? Но ответа на них не находил. За эти годы Василий успел искренне полюбить Софью и привязаться к ней. Жена давно умерла. Если в первое время это была плотская любовь, желание обладать понравившейся ему женщиной, то потом эта любовь переросла в дружбу: дружбу, освященную великим чувством. Чувством великой, неземной ЛЮБВИ. С Софьей Василий был счастлив. Счастлив от сознания того, что она была рядом, был счастлив ловить ее взгляды, счастлив от интимной близости с ней, наконец. Голицын был всеобъемлюще счастлив! А когда человек влюблен — у него все получается: и государственные дела, и военные, и дипломатические. Да и вообще любые.

Предательство, казалось бы, верной ему возлюбленной сломило его дух. Он пребывал в растерянности и искренне не понимал, что случилось. Как она могла так поступить? ЕГО Софья в объятиях другого! Да и кого — ближайшего друга! Голицын этого пережить не мог. Его душа плакала кровавыми слезами.

А что же сама Софья? Чем она думала, предавая своего единственного друга? Явно не «мужеским умом», а женским. Ведь кругом были враги, завистники и недоброжелатели! Ох как трудно понять поступки женщин! Порой они совершают такие необъяснимые поступки, что просто оторопь берет от нелогичности и непоследовательности их действий. Бывает, что горячо любимые женщины вдруг, без всякой видимой причины бросаются на шею совершенно неизвестному им мужчине. Бывает и такое! Поменять старого друга, которого она знала как облупленного (я не сомневаюсь, что Голицын был с ней предельно искренен), неизвестно на кого! На красивого хлыща, который и в подметки Василию не годился! Может, он понравился ей в сексуальном плане? Очень даже может быть, ведь все интимные подробности своей жизни с Голицыным она уже познала. А теперь ей захотелось чего-то новенького, неизведанного. Как он будет ухаживать за ней? Какие знаки внимания оказывать ей? Каким он будет в постели и на что способен — наверняка Софья с замиранием сердца задавала себе эти вопросы. То, что она действовала спонтанно, необдуманно не вызывает никаких сомнений. Это с ее стороны была безнравственная авантюра. Или она уверовала в свою всесильность, как в будущем Екатерина II, которая меняла своих любовников как перчатки? Или она изначально использовала Василия для удовлетворения своих политических амбиций? А после боярского возмущения «неудачными» Крымскими походами Голицына легко отвернулась от него и назначила своим новым фаворитом Шакловитого? Не знаем, не знаем… Якобы потом, после Федора Шакловитого, она вступила в интимную связь с еще одним своим приближенным, монахом и священником Сильвестром Медведевым. Скорее всего, это все выдумки петровского времени, чтобы опорочить Софью в глазах общества. Да и времени на это у нее уже не было. События развивались стремительно.

Последствия этого поступка Софьи были роковыми. Когда Голицын и Софья были вместе — они были непобедимы. Но теперь все поменялось. Раздавленный горем Василий отошел в сторону. В силу своей порядочности он не стал, скажем, драться с Шакловитым на дуэли или устраивать скандалы Софье, пытаться вернуть ее. Ведь это был ЕЕ выбор! А выбор обожаемой им женщины он в силу своего рыцарского поведения не мог не уважать, если даже он был трижды неправильный и абсурдный. Опять Василию навредила его порядочность! Если бы он лишил соперника жизни, поколотил Софью за ее неверность, этим бы дело и кончилось. Погоревала бы царевна конечно, но быстро бы и успокоилась, взялась за ум. Однако Василий переступить через себя не мог — он был слишком деликатным, чтобы поднимать руку на женщину, и слишком честным, для того чтобы сыпануть яду Шакловитому. Честность и порядочность Василия Голицына и на этот раз сыграли с ним злую шутку, да и с Софьей тоже. Можно сказать, она пострадала из-за того, что Голицын не проявил твердости с ней, не совершил подлости и гадости в отношении Федора. В то же время и у Софьи путей отступления не было. Она, конечно, потом осознала, что совершила неверный поступок, но в силу своего гордого, самолюбивого характера признаться в этом не могла. Никому и никогда. За что и поплатилась.

А Федор Шакловитый, почувствовав себя на коне — как же, ведь он стал любовником самой правительницы России Софьи Романовой (!), развил бурную деятельность. И стал готовиться к ее коронации! Ни больше ни меньше! И это несмотря на то, что два законных царя, Иван и Петр, уже были! Не хватало только третьего царя или царицы, если быть точным. Тогда династическая коллизия совсем бы запуталась. Он заказал гравюру, на которой Софья была изображена в шапке Мономаха со скипетром и державой в руках, официально титуловал ее в дипломатических бумагах «благоверной царицей Софьей», в обход Посольского приказа, кстати. Заметим, что царевна замыслам своего нового любовника нисколько не противилась. Почему? Не могла же она не осознавать опасности такого положения? Или она всецело доверилась Шакловитому, попав под его влияние? Мы не знаем. Женскую логику вообще трудно понять…

Кроме этого недалекий Федор стал подстрекать стрельцов (напомним, что Шакловитый был главой Стрелецкого приказа) к бунту против клана Нарышкиных и убийству Петра.

Рано или поздно, неуравновешенное положение в России с царями должно было качнуться в ту или иную сторону. Толчком к этому послужила женитьба Петра на Евдокии Лопухиной, а женатый человек в то время уже считался совершеннолетним. Как мы помним, Софью назначили правительницей не до совершеннолетия одного из царей — «первого» Ивана или «второго» Петра, а так сказать пожизненно. Но совершеннолетие одного из царей давало все же шанс на занятие престола. Однако еще и в 1684 году «первый» царь Иван женился на Прасковье Салтыковой, что тоже доказывало его совершеннолетие, и ничего не произошло. Почему? Потому что, во-первых, Иван был из рода Милославских, как и сама Софья, а во-вторых, Ивана-то и за царя не почитали, так как он был «головой скорбный». Теперь главным претендентом на трон стал Петр. Что же случилось и как это произошло?

А вот как. Сначала в августе 1689 года в Кремле поймали трех человек с ножами. Под пытками они сознались, что их подослала «медведиха» (Наталья Нарышкина, мать Петра) с целью зарезать Софью. Шакловитый тут же обвинил Нарышкиных в намерении убить Софью; чем не повод для бунта? Нарышкины, конечно, все отрицали.

Потом дело замяли, а безвестные бродяги, разгуливавшие по Кремлю с ножами, странным образом бесследно исчезли. Не исключено, что их тайно подослал сам Шакловитый, использовав их «втемную». Судя по всему, Шакловитый пытался таким образом «сварганить дело» против Нарышкиных, но, когда к ним не потянулась однозначная ниточка, отказался от этой затеи. Ничтожество Федора проявилось и в этом — он не смог даже использовать такой «очевидный» факт, как «намерение» убить Софью.

Затем последовала акция клана Нарышкиных. Через несколько дней после задержания «убийц» Софьи ночью в Преображенское, где тогда жил Петр, прибежал некий человек с криком, что, мол, где-то в кустах сидят вооруженные люди, которые хотят «извести» Петра.

Эта история еще туманнее предыдущей. Во-первых, этих злоумышленников никто и в глаза не видел. Почему они делали засаду именно на царя? И кто сказал, что их подослала Софья? Может, это были обыкновенные разбойники, которым было все равно, кого резать и грабить. А может, кто-то просто устроился на ночлег в тех злосчастных кустах? Испугавшись шума и гама, они запросто могли уйти от греха подальше. Вполне вероятно, что это была провокация, подстроенная все той же хитроумной «медведихой». Чем не повод для мятежа?

Как бы то ни было, но Петр, 17-летний «второй» царь, страшно испугался. Дело в том, что Петр, вернувшийся после пьянки в Немецкой слободе, завалился спать. А тут такое известие! Не разобравшись в чем дело, с пьяных глаз, в одной ночной рубашке он вскочил на лошадь и помчался в Троице-Сергиеву лавру. Там он отдался на волю монахов — спасайте, мол, святые отцы, убивают! На следующий день Сашка Меншиков привез ему кой-какую одежду. Дальше Петр наотрез отказывается выйти из-за толстых монастырских стен, и к нему из Преображенского вынужден был перебраться весь его двор. Клан Нарышкиных объявляет мобилизацию — по всей стране звучит призыв собирать дворянское ополчение в лавре и двигаться против изменщиков, якобы пытавшихся убить Петра Алексеевича.

Разумеется, и Софья от своего имени тоже созывает ополчение, но уже в Москве. Однако с ней уже не было верного друга Василия Голицына. Человек, пользовавшийся непререкаемым авторитетом в армии и среди боярства, уж он-то сумел бы навести порядок! Но Голицын, униженный и оскорбленный своей бывшей возлюбленной, во время этих событий уехал к себе в имение и жил там безвылазно. Кстати, идею Шакловитого о коронации Софьи он, умный и трезвый политик, не поддержал, считая ее несусветной глупостью.

Вопрос — а почему он не ринулся ей на выручку? Ведь момент-то был роковым, переломным! Он что, не мог переломить свою гордость незаслуженно обиженного человека? И кинуться на выручку Софье, попавшей в беду? Мы не знаем, насколько велика была его обида и почему он так поступил… Может, он ждал от Софьи сигнала? А гордая женщина посчитала ниже собственного достоинства получать помощь от брошенного ею возлюбленного? Чувствовала свою вину перед ним? Вспоминала ли она его в тот роковой момент? Опять мы этого не знаем…

Итак, Софья осталась без опоры, а Шакловитый, это ничтожество, ничего не смог сделать для нее. В конце августа 1689 года Россия оказалась на грани гражданской войны. Но этого не случилось. Никаких решительных действий ни одна, ни другая сторона не предпринимали. Наоборот, Софью начали предавать. Постепенно из Кремля в Троице-Сергиеву лавру, к Петру, начали уходить стрельцы, бояре и, казалось бы, преданные ей, тысячу раз проверенные люди. Ушел в лавру и патриарх Иоаким, предположительный отец Петра. Наконец, Софья не выдержала и, решив запросить мира, послала в лавру своих послов. Однако и те растворились на монастырском подворье. Тогда она сама отправилась в лавру, но ее туда не пустили. Осознав, что ей больше ничего не светит, она поселилась в Новодевичьем монастыре.

Почему так случилось, что страна выбрала Нарышкиных? Ведь большинство из перебежавших к Петру дворян, солдат и стрельцов руководствовались не соображениями о судьбах России, а собственными эгоистическими стремлениями, страхами и расчетами. Иногда, правда, по прямому приказу своих начальников и благодетелей. Однако выбор у них, несомненно, был. Расчет на милость Нарышкиных, если они победят? Но ведь и Милославские не поскупятся ради тех, кто посадит Софью на престол! Был ли это прямой подкуп со стороны Нарышкиных? Тоже сомнительно, ведь никаких особых богатств, ни возможностей раздавать придворные чины у них не было, а вот у Милославских они были! Да и претендент на трон у Нарышкиных был какой-то неказистый — «второй» царь, а вовсе даже не «первый»…

Так почему же страна все-таки выбирает Нарышкиных? Ответ один — это пол Софьи. Ей сильно мешал ее пол. Россия уже была готова признать женщину правительницей, но правящей царицей — никогда. К этому Россия была совершено не готова. Поэтому-то Россия и вручила власть клану Нарышкиных. Заметим, не Петру, а клану, у которого был «второй» царь Петр. Петра, кстати сказать, в эти дни было не видно и не слышно. Кто сказал, что россияне выбрали Петра? А никто. Знали его мать «медведиху» Наталью Кирилловну, знали клан Нарышкиных, патриарха. Вот эти-то люди и шли к власти. А что же Петр? Он ни в каких переговорах с колеблющимися не участвовал, не устраивал никаких альянсов, никого не уговаривал и не запугивал. Так было и в дальнейшем. Его, кстати сказать, Наталья Кирилловна до самой своей смерти в 1694 году, то есть еще 5 лет, к власти и близко не подпускала, а правила сама. По замечанию все того же Куракина, правление Натальи Кирилловны характеризовалось как «правление весьма непорядочное»: при ней процветало «мздоимство великое и кража государственная», на Россию обрушились «судейские неправды» и прочие беды. Это ни в какое сравнение не идет с характеристикой правления Софьи, данной тем же Куракиным!

И еще одно замечание. Голицын и Софья — это реформы, это перемены, это движение вперед, чего боярство страшно боялось. А Нарышкины — это кондовый застой, который всех устраивал. Все, кстати, так и случилось — изменения, которые вводились при прежних царях, Алексее Михайловиче и Федоре Алексеевиче, были отменены (они еще не знали замыслов Петра, от которых Россия содрогнется!). Это еще один ответ на вопрос, почему Россия выбрала Нарышкиных.

Однако вернемся к нашим героям.

Федора Шакловитого Софья, как ни жаль ей было своего нового любовника, была вынуждена выдать на расправу Петру. Это случилось в сентябре. После дыбы и пыток он сознался в злоумышлении против Петра, напоследок обвинив во всех смертных грехах Голицына. После собственноручного письменного «изъяснения» дела он 11 октября 1689 года был «казнен смертию».

А что же Голицын? Узнав о крахе Софье, он решил сдаться на милость победителя и вместе со своими немногочисленными приближенными сам явился к Петру в лавру. Однако его тоже туда не пустили, и прямо у монастырских стен зачитали приговор. Он лишался боярского чина, всех званий, имущества и ссылался в город Каргополь, а затем в деревню Яренск. Его обвиняли в неудаче Крымских походов и взяточничестве: якобы при заключении «Вечного мира» получил от поляков 100 тысяч рублей, за взятку в 10 тысяч назначил Ивана Мазепу гетманом Украины, два бочонка золота получил от крымских татар за остановку своих войск перед Перекопом во время второго Крымского похода и так далее. Якобы у него после ареста в тайниках нашли 100 тысяч червонцев, 400 пудов серебряной посуды и другого добра. Обвиняли Василия также в «изповышении» (незаконном титуловании) царевны Софьи; в том, что он приказал пытать того самого колдуна Ивана Бунакова, который «вынимал» его след, а также сжечь человека, который готовил для него приворотное зелье, чтобы добиться благосклонности Софьи.

Навет Шакловитого, будто Голицын принимал активное участие в заговоре против Петра, еще больше усугубили положение Василия. Его с семьей было приказано перевести в Пустозерский острог, на низовья Печоры, а последним пунктом его ссылки стало село Кологоры в Архангельской губернии. За время этого пожизненного изгнания (25 лет!) он, великий государственный деятель, ничем себя не проявил. Не оставил своего жизнеописания (а ему было что рассказать потомкам!), не организовал антипетровского заговора… Жил под надзором вместе с семьей и малочисленной дворней на казенные «кормлённые деньги», занимался небольшим хозяйством. Проживая в ссылке, Голицын любил посещать Красногорский монастырь, которому завещал перед смертью самое дорогое, что у него было, — подарки Софьи. Это был лично вышитый ею образ Богоматери, плащаница и воздух (покров для сосудов с причастием). Свое последнее пристанище он нашел в том же монастыре в апреле 1714 года.

Вспоминал ли он за эти годы Софью? Несомненно, вспоминал. Она часто снилась ему по ночам, с ней он вел мысленные беседы, в которых задавал ей один и тот же вопрос: почему она так с ним несправедливо, жестоко поступила?.. Однако и спустя годы он на него ответа так и не находил. Во снах, как и в жизни, она была не с ним… Он жил только памятью о той единственной, которая принесла ему так много счастья и так много горя. Он все еще любил ее…

Говорят, что время лечит душевные раны. Все это чепуха! Сначала, после внезапного разрыва отношений, испытываешь немыслимую боль от того, как поступили с тобой; затем стараешься забыть и сам объект вожделений и его поступок, но по прошествии времени боль от утраты дорогого тебе существа не только не утихает, но еще больше усиливается, тлеет, как угли под тонким слоем пепла.

Один интересный вопрос — если бы у Софьи был выбор, уехала ли она бы с ним в ссылку? Ведь они оба потерпели поражение, оба перенесли трагедию, логично было бы и коротать оставшиеся годы вместе. В литературе воспевали жен декабристов, вслед за мужьями отправившихся в ссылку. Из-за этого даже появилось такое расхожее выражение, как «жена декабриста», подразумевающее принесение себя в жертву мужу ради любви к нему. Однако это неправда — в ссылку уехало 135 декабристов, и лишь за 5 из них последовали их жены! А создалось впечатление, что за всеми декабристами уехали их жены!

Софья конечно же с Голицыным в ссылку не поехала. И виной тому была отнюдь не она сама. Во-первых, им строжайше было запрещено не то, чтобы общаться, а даже переписываться. Голицыну, кстати, ставили как раз в вину, что он в первой ссылке имел сношения с Софьей. Во-вторых, Софья в Новодевичьем монастыре тоже пребывала под надзором. Она проживала в отдельной келье, имела женскую прислугу, могла общаться с приезжавшими к ней сестрами. Еда у нее была с царского стола, в общем, жизнь у нее была довольно комфортной. Однако это претило характеру деятельной и энергичной женщины, но поделать с этим она ничего не могла.

Все изменилось через 9 лет, в 1698 году. В этом году опять взбунтовались стрельцы. Петр учинил сыск над ними и жестокую расправу. Софью обвинили в том, что она якобы писала стрельцам «призывные письма», а они составили ей челобитные с просьбой прийти на царство. Петр лично допрашивал свою сводную сестру, однако она все отрицала. Софья уже смирилась со своей участью и ни на что не претендовала. Обвинение было ложным. Наконец, в декабре 1698 года над Софьей был устроен суд. Петр обошелся с ней довольно либерально, а мог и голову отрубить, но решил напоследок поиздеваться. Через десять дней ее постригли в монахини под новым именем Сусанна. Под окнами кельи Софьи были повешены 195 стрельцов, причем трое из них с привязанными к их рукам теми самыми «челобитными» к Софье. Целых пять месяцев висели качавшиеся на ветру и разлагающиеся трупы. Пять месяцев бывшая царевна с ужасом смотрела на них и вдыхала трупный запах. Фактически Софья находилась в монастыре под арестом и строгой охраной. Так провела остаток своей жизни, еще долгих 6 лет, бывшая правительница России. Она умерла в 1704 году, перед смертью приняв схиму под своим прежним именем — Софья. Ей было всего 47 лет.

Вспоминала ли она во время своего заточения о «свете моем» Василии Голицыне? Хочется верить, что вспоминала. Вспоминала его поцелуи, его ласки, его объятия…

Так трагически закончилась история любви этих двух великих людей — Софьи Романовой и Василия Голицына.

ДРАКОН МОСКОВСКИЙ

(царь Петр I Алексеевич) 14 марта 1719 года в Петербурге Мария Гамильтон взошла на эшафот. На казни своей бывшей любовницы присутствовал сам Петр I. Он участливо простился с осужденной, поцеловал ее, попросил молиться за всех грешных, остающихся на земле. Поднимаясь по ступенькам, Мария чуть не потеряла сознание, но царь заботливо помог сделать последний шаг к плахе. Палач взмахнул топором, и голова Марии упала на сырые доски эшафота. Петр I схватил голову за испачканные кровью волосы, поднял и крепко поцеловал в мертвые губы! Потом прочел лекцию по анатомии, называя по латыни все затронутые при отсечении позвонки. По свидетельствам очевидцев, после этого Государь уронил голову Марии в грязь, бросив через плечо: «В кунцкамеру!».

О реформах Петра мы говорить не будем, так как данный сюжет не является темой нашего рассказа. Скажем лишь то, что, вопреки устоявшемуся мнению, а вернее, вдалбливающейся в наши головы пропаганде, все преобразования Петра являются прогрессивными и передовыми, а до него Русь якобы была каким-то замшелым и отсталым средневековым царством. Однако факты говорят об обратном: Петр I не придумал решительно ничего нового, и все его реформы — лишь уродливо искаженные, гипертрофированные и весьма бездарные продолжения тех процессов, которые начались задолго до него.

А. С. Пушкин говорил о Петре, что все его указы «как будто писаны кнутом».

Лев Толстой, сначала почитавший Петра, задумав написать о нем роман и начав собирать материалы, позже выразился так: «Был осатанелый зверь…», «Великий мерзавец, благочестивый разбойник, убийца…», «Забыть про это, а не памятники ставить!».

«Дракон Московский» — именно так сказал о нем М. А. Булгаков.

Николай II отозвался о нем мягче (как-никак родственник все-таки): «Я не могу не признать больших достоинств моего предка… но именно он привлекает меня менее всех… Он уничтожил русские привычки, добрые обычаи, взаимоотношения, завещанные предками».

Вот об этих вот взаимоотношениях-то мы и поговорим. Поскольку темой нашей книги является любовь, о взаимоотношениях с женщинами Петра I мы и расскажем.

Предваряя наше повествование, чтобы ни у кого не было иллюзий, сразу скажем — Петр I НИКОГДА И НИКОГО НЕ ЛЮБИЛ. Ни своих женщин, которых у него было не счесть, ни детей, рожденных от них, вообще — никого! А что же женщины? Любили ли они Петра? На этот вопрос можно ответить однозначно — любила лишь одна, законная жена Евдокия Лопухина, да только самое непродолжительное время — всего около года. А остальные или пользовались Петром ради удовлетворения своей похоти или выгод, либо панически боялись его. Последних было значительно больше.

Итак, чтобы открестится от этого Антихриста (так Петра называли раскольники), с Богом помолясь, начнем.

Петр повзрослел рано. Времяпровождение у него было одно — занятия с потешным войском, постройка ботиков и лодок на Яузе-реке, а также веселые забавы в Немецкой слободе — Кукуе. Веселый образ жизни, в том числе употребление спиртного, Петра включал, разумеется, и общение с женским полом; при этом особой целомудренностью юный царь не отличался. В Немецкой слободе он познакомился со швейцарским офицером Францем Лефортом. А тот, в свою очередь, познакомил его со своей любовницей 17-летней Анной Моне, дочерью трактирщика. Петр и Анна были одногодками, оба 1672 года рождения. Анна Моне была по происхождению немкой, младшей дочерью то ли золотых дел мастера, то ли виноторговца и заядлого картежника из Вестфалии. Заметим, что в Россию иностранцы приезжали по трем причинам — стать офицером на русской службе, по купеческим делам или по причине неладов в Европе с законом. Так что, если папашка Анны был картежником, то вполне понятно его появление в России. Небось в карты кого-то обжулил и бежать ему было просто некуда, кроме как в «дикую» Московию.

Анна, по словам одного из современников, была «девица изрядная и умная», а другой, напротив, находил, что она «посредственной красоты и разума». Как бы то ни было, но веселая, любвеобильная, развратная и находчивая хохотушка, всегда готовая пошутить, потанцевать или поддержать светский разговор, завладела сердцем Петра. Франц Лефорт, не будь дураком, подсунул ему свою бывшую любовницу в постель, предчувствуя для себя немалые выгоды. С тех пор Петр все время проводил время в обществе Анны Моне. Они стали любовниками.

В 1688 году, когда Петру не исполнилось еще и 17 лет (приблизительно в то же время, когда он познакомился с Анной), его мать, Наталья Кирилловна Нарышкина, задумала женить сына. Вообще-то с женитьбой можно было бы и подождать, но политические обстоятельства заставляли царицу действовать. Страной правили Софья с Голицыным, всё набирая силу, а им с сыном всю жизнь предстояло провести не у дел. Столь ранний брак Петруши должен был существенно изменить его положение, а заодно и самой Натальи Кирилловны. По обычаям того времени женатый юноша становился совершеннолетним и в данном случае уже мог претендовать на власть. Правление Софьи, как мы помним, по уговору формально должно продолжатся лишь до совершеннолетия братьев Ивана и Петра, хотя и никакими сроками и не ограничивалось. «Медведихе» побыстрее хотелось выгнать из Кремля ненавистную падчерицу Софью и самой занять ее место.

Был и еще один расчет в планах хитроумной царицы Натальи — защитить потомство Петра от притязаний наследников его сводного брата, «первого» царя Ивана, который к этому был уже женатым человеком и ждал прибавления семейства. Кроме этого, «медведиха» этим актом пыталась оградить Петра от несвойственных царскому сыну привычек, почерпнутых им в Немецкой слободе, привязать к семейному очагу.

В жены Петруше она выбрала Евдокию Лопухину, дочь незнатного боярина Иллариона Лопухина, обладавшего многочисленными родственниками. Разумеется, она выбрала себе в невестки девушку попроще, «дабы та из воли не выходила». Девчонкой она по «отцовской деревеньке убогой в лапотках бегала».

В то время отец невесты был стрелецким головою. «Медведиха», таким образом, пыталась воспользоваться новой родней и стрельцами в борьбе за власть. К тому же Авдотья была воспитана в лучших традициях старомосковского домостроя, что очень нравилось Наталье Кирилловне. «Старина, она есть старина, это лучше всяких новомодных перемен» — наверное, так рассуждала царица.

Вопрос о женитьбе Петра был решен без всякого согласования с женихом, да в то время этого и не требовалось — все решали родители. Невеста была старше жениха — ей уже было 20 лет, девица, так сказать, в самом соку. Ее истинное имя было Прасковья, но перед свадьбой его поменяли на Евдокия. По поверьям, это должно было отвести от нее порчу. Заодно поменяли имя и ее отцу — теперь вместо Иллариона он стал называться Федором.

Евдокия Лопухина слыла красавицей, по отзывам современников, «принцесса лицом изрядная, токмо ума посреднего и нравом несходная своему супругу». Венчание царственной пары состоялось 27 января 1689 года, но с первых же месяцев у молодых начались нелады. Воспитанная по старине, набожная и благочестивая, Евдокия не могла привлечь к себе энергичного мужа и не разделяла его увлечения бабами, пьянками, табаком и «марсовыми делами». Надежды Натальи Кирилловны на привязанность Петра к семье Авдотья не оправдала — она не имела ни малейшего влияния на мужа.

Она не разделяла взглядов Петра и не могла простить мужу частых отлучек из дома. Желая размеренной старозаветной жизни, она не хотела изменять своего привычного уклада; все это привело к возрастающей неприязни между супругами. Ей было в пору целоваться-миловаться с «лапушкой Петрушей», да вместе читать молитвы, да поговорить с блаженными и юродивыми, чего Петр решительно терпеть не мог.

Это тот, к сожалению, нередкий случай, когда родители только навредили юноше и девушке, насильно объединив их в одну семью. Особенно Евдокию воротило от связи Петра с Анной Моне, о которой она вскоре узнала.

Один из очевидцев писал об Авдотье и Петре, что «любовь между ними была изрядная, но продолжалася токмо год». Возможно, что охлаждение отношений между молодыми супругами наступило значительно раньше, так как сразу же после медового месяца Петр оставил Евдокию и укатил на Переяславское озеро заниматься «нептуновыми потехами». Сохранилось несколько писем Евдокии к Петру, и ни одного ответа от него. В 1689 году, когда он отправился на Переяславское озеро, Авдотья обращалась к нему с такими нежными словами: «Здравствуй, свет мой, на множество лет. Просим милости, пожалуй, государь, буди к нам, не замешкав. А я при милости матушки твоей жива. Женишка твоя Дунька челом бьет». В другом письме, адресованном «лапушке моему», она просила разрешения самой приехать к нему на свидание. Еще два письма Евдокии относятся к более позднему периоду времени, к 1694 году. Последнее из них полно грусти и печали одинокой женщины, которой хорошо известно, что она покинута ради другой. В этом письме уже не было обращения «к лапушке», Авдотья не скрывала своей горечи и не смогла удержаться от упреков, называла себя «бесчастной», сетовала на то, что не получает в ответ на свои письма «но единой строчки». Не укрепило семейных уз и появление на свет сына Алексея, родившегося в 1690 году. Еще два сына, Александр и Павел, умерли в младенчестве.

Евдокия Лопухина не смогла удержать мужа возле себя. Ей были противны его пьяные оргии, курение табака, панибратство с простолюдинами (ведь царь же!), а ему — набожность и благочестивость жены. Супруги все больше отдалялись друг от друга. При встречах она просила Петра порвать с Немецкой слободой и выгнать «мерского Алексашку Меншикова». На это царь сердился и уезжал к «подлой Монсихе». Не ладились у Евдокии и отношения со свекровью. Царица Наталья все время попрекала ее худородством и обвиняла в том, что она не может удержать Петрушу.

А потом случился переворот августа 1689 года. Софья была вынуждена переселится в Новодевичий монастырь, а Василия Голицына отправили в ссылку. Петр формально стал настоящим, а не «вторым» царем. Только после этого Евдокия перебралась в Кремль, хотя там ей и отвели самые дальние палаты. Но Петр и здесь не посещал ее и даже не приехал на похороны своего сына Александра. Евдокия стала ненавидеть мужа, да и родственники Лопухины стали нашептывать ей: «Погоди, случись что, и ты будешь царицей…», намекая на разгульный образ жизни Петра. Клан Лопухиных открыто выражал недовольство поступками Петра.

А что же Анна Моне? Она радовалась жизни, и ее нисколько не заботили переживания Евдокии Лопухиной. Положение, которое она заняла при Петре, сулило ей немалые выгоды. Она всюду сопровождала царя, была рядом с ним даже на разных торжествах и пирах. Первоначально их связь всячески скрывалась, и за ее разглашение полагалось жесткое наказание, но потом это для всех перестало быть секретом, и любовники словно бросали обществу вызов, не скрывая своей связи.

Вряд ли «чувственная красавица, образец женских совершенств», как о ней отзывались немцы, любила Петра. Она отдалась ему исключительно из соображений выгоды. Анна полагала, что Петр не поскупится для нее и обеспечит всю ее семью. Петр действительно дарил ей дорогие подарки (это особенно было удивительно, зная, насколько он был скуп с женщинами). Имеются предположения, что все разговоры с Петром она передавала своему бывшему любовнику Лефорту, который таким образом был осведомлен обо всех его делах, даже альковных. Хитрый швейцарец хотел влиять на царя и способствовать реализации интересов иностранцев в России, за мзду, конечно.

Тем временем в 1694 году умерла мать Петра — Наталья Кирилловна Нарышкина. Наконец он стал самовластным государем. До этого мать на дух не допускала его к государственным делам и правила сама. Есть сведения, что она, наоборот, тайно развивала в нем дурные наклонности — пьянство, разврат, разные безумные выходки, лишь бы он занимался войнушкой с потешными полками, любовницами, приятелями, собутыльниками, флотом… да всем чем угодно, лишь бы в государственные дела не лез. С женой она его тоже ссорила преднамеренно, чтобы ее сын не имел тыла в собственной семье и не смог серьезно начать с ней борьбу за трон.

Теперь у Петра руки были развязаны, и он мог вытворять, что хотел. В первую очередь он решил избавиться от законной жены Евдокии Лопухиной. Лопухину еще называли царицей, она проживала с сыном Петра Алексеем в Кремле, но ее родственники, занимавшие видные государственные посты, попали в опалу. Сначала от двора были удалены отец царицы Евдокии и два ее дяди. Отца без всяких объяснений отправили в ссылку, а дядьев — воеводами в отдаленные местности. Потом он принялся за саму Авдотью. Путь ей был один — в монастырь; убивать, как он это практиковал в дальнейшем, у Петра еще привычки не было. Молодой еще был царь и не такой кровожадный. Но это ничего — в дальнейшем он исправится…

Итак, официально поводов отправить Евдокию было два — бесплодие и прелюбодеяние. Однако поводов к этому Лопухина не давала — исправно рожала Петру детей. Тогда ближним боярам Льву Нарышкину и Тихону Стрешневу было поручено добыть от Евдокии признание в прелюбодеянии (говоря простым языком, в том, что она переспала с посторонним мужчиной). Ничего из этого у них не получилось: «И мы о том говорили прилежно, чтобы учинить во свободе, и она упрямптца». Петр не отступал — он приказал Федору Ромодановскому, ведавшему Приказом тайных дел, о котором говорили «собою видом как монстра, нравом злой тиран», силой вырвать у нее признание. Но у этого «тирана» ничего не получилось. Евдокия была тверда как камень, и признаваться ей было не в чем. Видя, что у его подручных ничего не выходит, Петр решил сам провести с ней беседу. Она продолжалась четыре часа. Все напрасно. Не солоно хлебавши Петр в 1697 году уехал за границу в Великое посольство. Уже оттуда, из Лондона, он приказал Ромодановскому во что бы то ни стало заточить жену в монастырь.

Тем временем Петр за границей ударился во все тяжкие. Известно о его краткой связи с английской актрисой Летицией Кросс, которой Петр за ночь любви заплатил 500 гиней. Известна история о том, как он пообещал дочери одного пастора жениться на ней и сделать царицей. Пастор, простая душа, поверил Петру, но как только он лишил девушку невинности, сразу же забыл о своем обещании и отослал ее назад к отцу, заплатив 2000 гиней. Известно и о других его амурах за границей с безвестными женщинами, которых было не счесть.

Поскольку Ромодановский своей задачи не выполнил, Петр решил действовать вопреки закону. Сразу же после своего возвращения из-за границы в 1698 году Петр приказал насильно постричь в монахини Евдокию. Местом ее заточения должен был стать Суздальский Покровский монастырь. Архимандрит обители, видя такую несправедливость, отказался постричь Евдокию в монахини; за это его арестовали. 29-летняя Дуня, молодая женщина, отчаянно сопротивлялась постригу; ей не хотелось заживо замуровывать себя в холодный склеп монастырской кельи — ей хотелось жить! Целых два месяца ежедневно специальный посланник Петра уговаривал ее согласиться.

В конце концов, в нарушение всех законов и монастырских уставов она насильно приняла постриг под именем Елены. Никакого содержания от казны ей назначено не было и не определено никакой прислуги; все необходимое, в том числе и еду, она получала от родственников. Она терпела недостаток в самом необходимом и не раз обращалась к своему брату Абраму Лопухину с просьбами о присылке пищи. «Хоть сама не пью, так было бы чем людей жаловать… здесь ведь ничего нет, все гнилое. Хоть я вам прискучила, да что делать? Покамест жива, да кормите, да одевайте нищую». Евдокия из царских невест действительно превратилась «благодаря» мужу в нищенку. Бедная женщина!

Поскольку постриг Евдокия приняла лишь номинально, она всего полгода носила иноческую сутану, а после стала жить в монастыре обычной мирянкой. Постепенно о старице Елене, бывшей царице Евдокии, стали забывать. Избавившись от жены, Петр не проявлял к ней никакого интереса, и она получила возможность жить, как ей хотелось.

А Петр I, удалив жену в монастырь, серьезно занялся Анной Моне. Он щедро одаривал за ее ласки. Обычно скуповатый, ей и ее матери он пожаловал 708 рублей годового содержания. Анне подарил огромный каменный дворец в Немецкой слободе, построенный специально для нее, и свой миниатюрный портрет величиной с чайное блюдце, усыпанный бриллиантами, ценой в 1000 рублей. В архивах Преображенского приказа зафиксировано неподдельное изумление немецкого портного Франка при виде роскошной опочивальни, которая была «красотой всего дворца». Царь решил: для него главное — чтобы спальня, в которой он часто бывал и предавался любви с Анной в постели, была удобной и красивой. Не без некоторых колебаний в 1703 году Петр преподнес ей в подарок поместье Дудино (295 дворов) в Козельском уезде. Родственники Анны Моне получили богатые имения. А разных драгоценных безделушек, таких как кольца, колье, мониста, браслеты, сережки и прочее, подаренных ей Петром, было вообще не счесть.

Очевидно, что Анна нисколько не любила Петра и вступила с ним в связь исключительно ради собственной выгоды. Ее аппетиты постепенно росли. Пользуясь расположением царя, она выпрашивала у него все новые и новые подачки. Причем, будучи женщиной «посредственного разума», часто прибегала при этом к нехитрым приемам. Например, она писала к нему, неловко путая немецкий слог с русским: «Умилостивись, государь царь Петр Алексеевич! Для многолетнего здравия цесаревича Алексея Петровича своя милостивый указ учини — выписать мне из дворцовых сел волость». Во как! За здравие цесаревича Алексея, к которому она вообще никакого отношения не имела и который из-за нее же был оторван от своей матери, подарить ей целую волость! Наглость, не знающая границ!

Ничем не выказывая своей любви к Петру, Анна тем не менее однажды послала ему подарки: аж «четыре цитрона и четыре апельсина», чтобы Питер «кушал на здоровье» да некой цедроли в скляницах («больше б прислала, да не могла достать»). Ах, щедра, матушка, щедра! Писала она ему на немецком языке, реже — на голландском, а русские тексты для нее писал личный секретарь. Подписывалась она так: «верная слуга».

Петр тем не менее потакал всем просьбам своей пассии и даже всерьез думал на ней жениться! А Анна, почувствовав свою силу, начала вмешиваться в разные тяжбы и споры, начинала ходатайствовать перед царем как за немцев, так и за русских, не забывая при этом и себя, конечно.

Петр I принимал это как должное, не прекращая при этом любовной связи с подругой Анны, Еленой Фадемрех, от которой он также получал записки.

Неизвестно, как долго бы все это продолжалось, если бы не случай. Его величество случай в любовных историях вообще играет весьма весомую роль. Однажды в 1703 году в самом начале Северной войны случайно утонул саксонский офицер Кёнигсек, незадолго до этого принятый на русскую службу. Просматривая бумаги Кёнигсека, царь обратил внимание на некие письма, написанные женщиной. Содержание писем не оставляло сомнений — он находился с этой женщиной в интимных отношениях. Присмотревшись внимательно, Петр похолодел — он узнал почерк Анны Моне! Оказывается, Анна ему изменяла! Это стало для него страшным открытием. Вне себя от гнева он приказал позвать Анну. Та, покраснев, созналась — ведь доказательства-то были на руках! Услышав ее признание, царь, этот железный человек, вдруг заплакал и якобы разразился следующей тирадой:

— Забываю все, я тоже имею слабости. Я не буду вас ненавидеть и обвиняю только собственную доверчивость. Продолжать мою любовь с вами — значит унизить себя. Прочь! Я умею примирить страсти с рассудком. Вы ни в чем не будете нуждаться, но я вас больше не увижу.

По другим сведениям, он сказал: «Чтобы любить царя, надлежало бы иметь царя в голове».

Так или не так изъяснялся Петр, но слова своего он не сдержал. Анну и ее сестру (возможно, способствовавшей связи с Кёнигсеком) посадили под домашний арест. Им даже запретили посещать кирху. За что спрашивается? Анна Моне была свободной женщиной и могла любить, кого хотела — хоть царя, хоть саксонца, кого угодно. Но это по справедливости, а справедливым с женщинами Петр никогда не был. Конечно, Петр и Анна были любовниками, причем любовниками многолетними, и царь уже привязался к ней, но то, что она отдалась другому, он простить не мог. Ревность! Вот то страшное чувство, которым руководствовался Петр. По-человечески его понять можно. Но и простить нельзя. По какому закону он посадил Анну в тюрьму? Ни до, ни после Петра таких законов не существовало, чтобы сажать в околоток изменившую любовницу. Петр поступил так по своему личному произволу. Ну, избил бы ее своей знаменитой тростью, как нашкодившую суку, ну отобрал бы у нее дворец (все-таки на казенные деньги построенный), ну отослал бы ее с глаз подальше — а то сразу под арест! Кстати он совершил низость, отобрав у нее все подарки, которые раньше презентовал ей. Подарки-то уж мог бы и оставить, все-таки она их заслужила, доставляя Петру удовольствие. Дворец, кстати, и имения он тоже отобрал. Анна ни за что не хотела отдавать подаренный ей тысячерублевый портрет Петра с бриллиантами, говоря, что это память о нем. Драгоценную миниатюру пришлось оставить ей. Хорошо, что Петр ее хоть не казнил, как некоторых.

Известие об «измене» Анны стало широко известным. Слухи об этом дошли даже до бывшей жены Петра Евдокии Лопухиной, и та радовалась, что «шлюха» наставила ему рога.

Три года Анна Моне провела в заточении, пока за нее не начал ходатайствовать прусский посланник Георг Иоганн фон Кейзерлинг, задумавший женится на ней. Сказать, что это была любовь, нельзя. Чертовски привлекательная Анна влюбила в себя посланника и уговорила его заняться ее судьбой. Благодаря своей настойчивости и ухищрениям ей это удалось сделать. Петр к этому времени уже поостыл, вернее, охладел к Анне, так как у него появилась новая пассия Марта Скавронская, и из-под ареста выпустил. Освобождение Анны пришлось на 1706 год.

Однако авантюристка на этом не успокоилась. В том же году она была обвинена в ворожбе с целью снова привлечь к себе внимание Петра и опять угодила в тюрьму. Обвинение в колдовстве в петровскую эпоху было одним из тягчайших преступлений, и за это полагалось суровое наказание. Это тебе не «измена» любовнику! Заодно с Анной в тюрьме томились более 30 человек, косвенно связанных с этим делом; некоторые не знали даже вообще, за что сидели. Расследование этой туманной истории закончилось только в 1707 году освобождением Анны из-под стражи. Поскольку в колдовство поверить невозможно, то не мстил ли Петр таким образом своей бывшей любовнице? Как знать…

Кейзерлинг все добивался и добивался от Петра разрешения женится на Анне. В ответ на его просьбу царь однажды ответил пруссаку: «что он воспитывал девицу Моне для себя, с искренним намерением женится на ней, но так как она мною прельщена и развращена, то ни о ней, ни о ее родственниках ни слышать, ни знать не хочет».

Разрешение на свадьбу Анны Моне с Кейзерлингом было получено только в 1710 году, и свадьба состоялась в июне 1711 года в Немецкой слободе. Через некоторое время Кейзерлинг, явно по наущению Анны, воспользовавшись хорошим настроением Петра, решил выпросить хлебное место для брата своей бывшей фаворитки, Виллима. Однако Петр резко оборвал посла, повторив: «Я держал твою Моне при себе, чтобы женится на ней, а коли ты ее взял, так и держи ее, и не смей никогда соваться ко мне с нею или с ее родными!» Петра поддержал и Александр Меншиков: «Знаю я вашу Моне! Хаживала она и ко мне, да и ко всякому пойдет. Уж молчите вы лучше с нею!» Эта беседа проходила на пиру у одного польского пана в окрестностях Люблина. Кончилось все это для Кейзерлинга скверно: пьяные Петр с Меншиковым вытолкали надоедливого посланника за дверь и с позором спустили его с лестницы. Особа посла — священна и неприкосновенна, но Петру на эти дипломатические тонкости было наплевать. Неуемный пруссак подал на Петра жалобу, но обвинили его же и заставили извиниться.

А через пол года после свадьбы Кейзерлинг внезапно умер по пути в Берлин. Анна овдовела. На протяжении последующих трех лет она вела тяжбу с родственниками мужа за его курляндское имение и находившийся при нем алмазный портрет Петра. Эта тяжба завершилась в пользу Анны Ивановны Моне. К этому времени веселая вдова была уже обручена с пленным шведским офицером Карлом фон Миллером, проживавшим в Немецкой слободе. Однако их совместная жизнь продолжалась недолго — Анна Моне скончалась от чахотки 15 августа 1714 года на руках матери-старухи и пастора, в беспамятстве вспоминая какую-то сироту. Уж ли не отпрыска Петра она имела в виду? От Кейзерлинга у нее было двое детей, судьба которых осталась неизвестной. Ей было всего 42 года.

А что же Евдокия, то бишь монашенка Елена Лопухина? Что с ней произошло? Мы о ней не забыли! А произошла с ней весьма занятная и трагическая история.

Она по-прежнему проживала в Суздальском Покровском монастыре. Петр I, казалось, про нее уже совсем забыл. Церковники как могли поддерживали Евдокию. Монахи стали выпускать ее в родовое село Дунилово, которое ей было пожаловано в день свадьбы. Царица вновь оделась в светское платье и стала принимать людей. Вокруг Евдокии организовался кружок приверженцев старозаветной жизни, которым петровские перемены были не по нутру. Они надеялись, что скоро наступят времена, когда ее сын Алексей станет царем. Епископ Ростовский Досифей пророчествовал, что она снова станет на Москве царицей. Были у нее и другие доброжелатели.

Были и поклонники. Красивая, молодая, привлекательная 40-летняя Евдокия Лопухина, соломенная вдова, вдруг… влюбилась! К ней пришла большая любовь, запоздалая, но бурная. Ведь она еще, по сути, так и не любила! Петр не в счет — она только хотела верить, что любит его, и у них, может быть, все сложилось, если бы не разные характеры. Двадцати летняя Евдокия тогда, в год их свадьбы, была наивной и невинной простушкой, а сейчас она стала умудренной жизнью женщиной, познавшей и многочисленные измены мужа, коварную ссылку в монастырь. В 1710 году суздальский протопоп Андрей Пустынный познакомил ее с генерал-майором Степаном Глебовым, который приехал в Суздаль набирать солдат. Между ними сразу же вспыхнула симпатия, а вскоре пришла и любовь. Интим, ласки бывшей царицы так понравились ему, что Глебов забыл обо всем. Епископ Досифей даже обещал их тайно обвенчать. Но их роман был совсем коротким. По одной версии, бравый генерал, испугавшись связи с царицей, добился перевода в другую часть, а по другой — он быстро охладел к монашке Елене, и отправился покорять новые женские сердца.

Как бы то ни было, но Евдокия очень жалела об их разлуке и писала ему такие, например, письма: «Забыл ты меня так скоро. Не угодила тебе ничем. Мало, видно, твое лицо и руки твои, и все члены твои и суставы рук и ног политы моими слезами… Свет мой, душа моя, радость моя! Видно приходит злопроклятый час моего расставания с тобой. Лучше бы душа моя с телом рассталась! Ох, свет мой! Как мне на свете жить без тебя? Как быть живой? И только Бог знает, как ты мне мил. Носи, сердце мое, мой перстень, люби меня, я такой же себе сделаю… я тебя не брошу до смерти». Эти письма говорят об истосковавшейся по любви Евдокии как о темпераментной, пылкой, живой и чувственной женщине. А сколько в них кипящей страсти и тоски!

Невольно поражаешься бесстрашию влюбленных, живших в жестокий век Петра. Отважный генерал проникает ночью в келью монахини и наслаждается любовью пусть и бывшей, но все-таки царицы! Многим подданным эта мысль и в голову бы не пришла. И еще. Писать про такое на бумаге не каждая женщина решится! А она решилась… Бесстрашная, бедная Евдокия, Дуня, как она себя называла!

Любовь Глебова и Евдокии была кратковременной, но страстной. Их связь открылась случайно. В 1718 году, когда началось следствие по делу царевича Алексея, выяснилось — он поддерживал контакты с матерью, что ему было строжайше запрещено. В Суздальский женский монастырь нагрянула следственная комиссия в составе капитана Скорнякова и поручика Писарева. Во время обыска в келье Евдокии была найдена ее переписка со Степаном Глебовым. Схватили и его. У монахов под пытками выяснили, что Евдокия «блудно жила» и «многажды» пускала к себе Степана. Петр, узнав о тайных похождениях своей бывшей жены, взъярился и бросился в монастырь, думая застать там любовников врасплох. Ему, видно, не доложили, что дело-то давнее, еще 1710 года. Однако вместо любовников он застал в монастыре лишь богомолок и монахинь. Евдокию со всем ее окружением под арестом препроводили в Москву.

На глазах Дуни Глебова начали пытать. Чтобы добиться от него признания, Степана пытали так, как никого не пытали даже в то время: огнем, водой, раскаленным железом, а вдобавок еще и положили ему на грудь доску с гвоздями! Глебов, не выдержав страшных мучений, наконец, сознался в близости с бывшей царицей. Но, что удивительно, он отказался покаяться за свое «преступление» и просить прощения у Петра даже тогда, когда на очной ставке в застенке Евдокия написала покаянную записку. Вот она: «Февраля 21, я, бывшая царица, старица Елена… со Степаном Глебовым на очной ставке сказала, что с ним блудно жила, в то время как он был у рекрутского набору, и в том я виновата. Писала своею рукою Елена».

Помимо этого, она, унижаясь, просила у Петра прощения, чтобы ей «безгодною смертью не умереть». Евдокия уже знала, что с Петром шутки плохи, и поспешила покаяться. Но как? Она ведь всю вину взяла на себя, чтобы выгородить любимого! Святая женщина! Что она испытала, наблюдая за муками близкого ей человека, можно только догадываться.

А Глебов, мужественный человек, несмотря на чудовищные страдания, стоял на своем: каяться и пощады просить не буду! Его приговорили к казни на колу. За что спрашивается? С монашками сожительствовать, конечно, нехорошо, но за это полагалось бы церковное покаяние, а никак не страшная смерть. Дело в Петре. Он, как собственник, не мог простить брошенной жене ее любовь к Глебову. Никаких чувств Петр, конечно, к бывшей супруге не испытывал и, надо полагать, попросту не терпел посягательств на свою, пусть и бывшую собственность. И мстил, страшно мстил. Опять немыслимый произвол…

Почти сутки (18 часов!) умирал генерал Степан Глебов на колу посреди Красной площади. Чтобы он преждевременно не умер от холода, «заботливые» палачи, по приказу Петра, надели на него шапку и полушубок. Ничем другим, как издевательством над несчастной жертвой, это не назовешь. Все это время возле него стоял священник и ждал покаяния. Но так и не дождался — Глебов умер молча. Честь и слава Степану Глебову, за его муки во имя ЛЮБВИ!

Заодно частым гребнем прочесали и суздальское духовенство. Многие монахи в назидание были биты кнутом на Красной площади. Епископа Досифея колесовали, Андрея Пустынного и брата царицы, Абрама Лопухина, обезглавили. Специальным указом Петр поведал всем о «блудной» жизни царицы и сформулировал против нее обвинение так: «…за некоторые ее противности и подозрения». Вот так — за подозрения! Ее высекли кнутом и сослали в Ладожский Успенский монастырь. Царь приказал «днем и ночью солдатам ходить непрестанно» вокруг кельи Евдокии. Наступили страшные холода, и даже охранники, не выдерживая мороза, просили начальство «свести» их оттуда.

Евдокия надеялась дожить до смерти Петра, чтобы ей вышло послабление. Наконец, в 1725 году Петр умер, но к власти пришла Екатерина I, и жизнь узницы стала еще хуже — ее перевели в Шлиссельбургскую крепость. Там она пребывала в секретном заключении как государственная преступница под именем «известной особы».

Но Евдокия пережила и Екатерину. И вдруг весной 1727 года она получила необыкновенно ласковое письмо от ее гонителя, «мерского» Алексашки Меншикова. Он вел свою игру, поскольку на престол взошел Петр II, родной внук Евдокии Лопухиной, и отпрыск ее несчастного сына Алексея, убитого отцом. Евдокию опять перевели в Суздаль, а после ареста и ссылки Меншикова она поселилась в московском Новодевичьем монастыре. Петр II объявил, что назначает своей бабке содержание в размере 60 тысяч рублей в год и волость в две тысячи дворов. Евдокия опять обрела свободу и радость жизни; ей хотелось немногого — просто помыться после грязных и вонючих тюремных камер, в которых она томилась. Горячую ванну она принимала по десять раз на дню!

Никакой роли при дворе Петра II она не играла — она наслаждалась на старости лет свободой, которую, пройдя через все испытания, научилась ценить превыше всего.

Однако фортуна опять повернулась к несчастной женщине спиной. В 1730 году от оспы умирает ее внук Петр II, и на трон всходит ее родственница по мужу Анна Иоанновна. Кандидатура Евдокии Лопухиной рассматривалась Верховным тайным советом в качестве возможной претендентки на престол в связи с кончиной Петра II, однако она от такой чести отказалась. Анне не нужна была соперница в споре за престол, и Евдокию снова отправили в Суздаль. Ей уже шел 61-й год. Жена английского резидента видела ее там и писала своей приятельнице: «Она сейчас в годах и очень полная, но сохранила следы красоты. Лицо ее выражает важность… вместе с мягкостью при необыкновенной живости глаз».

Евдокия Лопухина, последняя русская царица, тихо скончалась летом 1731 года.

А что же до новых сексуальных похождений бомбардира Петра Михайлова, как Петр I сам себя называл? Они продолжались, и ого-го как продолжались! Последовала целая череда амурных приключений и кровавых расправ с его любовницами.

Пока шли все эти перипетии с Анной Моне и Евдокией Лопухиной, вернее, во время этих событий Петр в 1703 году отбил у Меншикова полковую шлюху Марту Скавронскую. Она была взята в плен русскими войсками при взятии города Мариенбурга в Прибалтике, где была любовницей пастора Глюка, досталась одному солдату, который использовал ее для плотских утех (и, по видимому не он один, так как в среде солдат принято делиться с товарищами), затем она была любовницей капитана Боура, у него ее купил за серебряный рубль фельдмаршал Шереметев, после этого она досталась Меншикову в той же роли потаскухи, а уж после всей этой бесчисленной череды сексуальных партнеров Марты ее заприметил Петр. «Попробовав» Марту, Петр остался доволен и больше ее от себя не отпускал. Царь вообще был в этом отношении не брезглив и запросто отбивал женщин у своих подчиненных, которыми они уже вовсю попользовались. Такое произошло с Анной Моне, а теперь и с Мартой. Она нарожала Петру кучу детей и после его смерти стала императрицей Екатериной I. (О ней и ее любовных приключениях мы расскажем в следующей главе.)

А еще он вступил в интимные отношения с девицей Марией Гамильтон, закончившиеся для нее трагедией. Эта Гамильтон происходила из древнего шотландского рода, перебравшегося на ПМЖ в Россию в XVI веке. Часть рода Гамильтонов осталась на исторической родине: одна из женщин этого клана была любовницей адмирала Нельсона. «Леди Гамильтон» — этот трофейный фильм крутили после войны во всех кинотеатрах страны. Он был про нее. И еще осталась песенка в исполнении Николая Караченцова: «Леди Гамильтон, леди Гамильтон… как она жила, как она ждала, как она пила виски…». Это уже в полной мере относится как к шотландской Гамильтон, так и героине нашего повествования.

Так вот. Что стало причиной переселения Гамильтонов в Россию, покрыто мраком тайны. Одни говорили, что они спасались от политических репрессий связанных с войнами между Англией и Шотландией, другие рассказывали, что они просто опоздали на корабль в Америку… Надо полагать, Гамильтоны на родине кого-то подсидели, убили или предали, и им стало неуютно в Шотландии; вот они от греха подальше и перебрались в Россию. Как бы то ни было Иван Грозный, обожавший национальное разнообразие, ласково принял их и даже наделил хорошими землями. Через полторы сотни лет Гамильтоны вполне обрусели и породнились со многими русскими фамилиями. Так, дочь одного из Гамильтонов стала женой сподвижника царя Алексея Михайловича, отца Петра, Артамона Матвеева (мы уже писали о ней). Благодаря этому Машка Гамонтова (так теперь стали называть Гамильтонов) в 1709 году появилась при дворе Петра, а тот определил ее в фрейлины Марте Скавронской. Надо отметить, что Марту окрестили, и теперь она стала называться Екатериной Алексеевной. Так что надо было бы писать «определил в фрейлины Екатерине Алексеевне», однако Марта до своего замужества с Петром в 1712 году так и оставалась его любовницей. Непонятно, как можно определять в фрейлины кого бы то ни было своей любовнице. Но для Петра не было ничего невозможного, и такие тонкости придворного этикета его не смущали.

Пойдем дальше. Машке Гамонтовой в ту пору было лет 14–16; она была красивой девушкой с «передовыми» взглядами на свое продвижение по придворной лестнице. Екатерина Алексеевна с Марией Гамильтон одно время стали лучшими подругами. Однако лучшим продвижением вверх Машка считала секс, и она попыталась заменить собой свою «лучшую подругу», безродную потаскуху Екатерину. Почему ей, потомку знатного рода, нельзя, а шлюхе Марте можно? Шотландка обладала авантюрным характером и чертовски привлекательной внешностью. Она рассуждала так: Екатерина стареет, а она молода, хитроумна и чудо как хороша собой. Тем более что брак царя с церковной точки зрения не законен! Почему бы и нет? Вот и верь после этого в женскую дружбу!

Она сознательно «мозолила» глаза Петру. Наверное, она сделала нечто такое, что обратила на себя внимание царя — может, голую коленку показала, может, какое-то еще более интимное место, и Петр, отличавшийся невероятным женолюбием, тут же отправил ее «стлать себе постелю». Первая ночь любви ошеломила Петра — Гамильтон не только обладала привлекательной внешностью, но и, как писали современники, «буйным вакханки нравом». Такого Петр, искушенный в многочисленных амурах с женщинами, еще не видел! Что она вытворяла с ним в постели! Кроме этого, Машка была не дура выпить и, переводя на современный язык, так сказать сексуально раскрепостится. Подобные качества всегда нравились Петру, который обожал «это самое дело». Петр, по отзывам царедворцев, «распознал в юной красавице дарования, на которые невозможно было не воззреть с вожделением». И он в полной мере вожделел ее!

И Мария добилась своего! Она стала фавориткой государя. Петр словно обезумел — он никак не мог насытиться ею и постоянно требовал все новых и новых ласк, новых наслаждений, беззастенчиво удаляясь с Марией от присутствующих в любое время дня и ночи. Она быстро делала постельную карьеру — в 1715 году у нее даже появились свои горничные.

Екатерина же была умной женщиной и не устраивала Петру сцен ревности — она отлично знала, что увлечение царя временно, и он снова окажется в ее объятиях. При этом она должна была не просто мириться с увлечениями своего мужа, но оказывать всяческое расположение к любовницам Петра и даже дарить им подарки. Поэтому, увидев, что Машка Гамонтова вдруг чрезвычайно возгордилась собой и стала задирать нос, гражданская супруга Петра только вздохнула и развела руками — что поделаешь… Она прекрасно знала, что милость государя недолговечна. Так оно и случилось.

Кроме этого, Мария, на правах будущей царицы, стала воровать у Екатерины наряды и драгоценности, стала пользоваться ее вещами. Глупая девка, о чем она тогда думала? Гамильтон, в чьих жилах текла кровь беспутных и отчаянных шотландцев, уже решила, что Петр вполне созрел. То есть еще немного, и она станет не только первой, но единственной возлюбленной, да плюс к тому еще и царицей! А что? Происхождение у нее гораздо выгоднее, чем у Екатерины, молодость к тому же, да и эротические эскапады умеет устраивать… Но она не учла одного — в постели царь не выдерживал никакого застоя. Марту Скавронскую он воспринимал не только как секс-партнера, но и еще как друга, а набитая дура Машка в этом отношении ей и в подметки не годилась. Царь в одночасье совершенно охладел к ней! Пресытившись ее любовью, он в поисках новых, будоражащих душу любовных приключений, высматривал себе очередную партнершу по занятиям сексом. Бедная Машка, она не учла небывалой ветрености Петра и патологической неверности любой женщине, включая Екатерину.

Набаловавшись Марией, царь бросил ее. Ведь он был для своих подданных не просто царем, а земным Богом и поэтому карал и миловал по своему усмотрению. Пожаловав Гамильтон своей любовью, он через некоторое время решил, что этого с нее вполне достаточно, ведь есть и другие, еще не «пожалованные»! Мария была в шоке — как же так? Еще вчера она мечтала о царстве, а сегодня? Екатерина же, узнав о такой предсказуемой развязке, лишь усмехнулась, однако оставила Машку при себе. Теперь ей она уже была неопасна.

И Мария Гамильтон, что называется, пошла по рукам. Молодость и гормоны требовали своего. Конечно, при дворе сразу же нашлось немало желающих «утешить» молодую прелестную «фройляйн», только что выскочившую из постели самодержца. Они отлично знали, что перебегать дорогу Петру до того было смертельно опасно, а вот после — очень даже лестно для самолюбия: переспать с бывшей любовницей самого царя! Тем более с такой красавицей!

Так вокруг Марии закружился пестрый хоровод блестящих гвардейских офицеров, бравых гренадеров и бомбардиров, щеголей-придворных, недавно вернувшихся из Европы и обученных всем правилам великосветского политеса. И фрейлина не устояла перед могущественной силой плотских наслаждений. Она несколько раз была беременна, но всякий раз ей удавалось удачно избавиться от греховного плода, хотя это было дело крайне опасное: и в медицинском, и в церковном, и в уголовном порядке. При Петре аборты были строжайше запрещены — ослушниц ждала смертная казнь. Придворным лекарям она говорила, что у нее проблемы с желудком, а на самом деле она вытравливала детей лекарствами. Эти так сказать аборты были необыкновенно болезненны, а болезни женщину, как известно, не красят. Поэтому Машка упрямо закрашивала синяки под глазами и свое бледное лицо косметикой, а также начала украшать себя драгоценностями, которые буквально воровала у Екатерины, благо у нее имелся к ним доступ.

Я, право, не знаю, что на это сказать. Вы можете представить себе женщину, которая не знает всех своих драгоценностей? Не можете? Я тоже не могу! Вы можете представить себе женщину, которая не знает всех своих нарядов? Да они помнят все наперечет, помнят, даже что лет 10–20 тому назад носили! Не могла скуповатая Екатерина не замечать, что Машка ходит в ее платьях и на ней нацеплены ее кольца и колье! По всей вероятности, она просто старалась «не замечать» шалостей Марии Гамильтон и не поднимать шума. Ведь царь мог посчитать это заявление оговором, и тогда Екатерине уж точно бы не поздоровилось. Ведь она была просто его гражданской женой и не более того. А Петр мог и другую жену себе завести. Так что Екатерине приходилось невольно прикрывать бывшую вороватую фаворитку Петра.

Казалось, Мария не ведала усталости в пикантных и сладострастных любовных играх. Несмотря на все ее похождения, она хорошела день ото дня, но царь, даже ненароком с ней встречаясь, смотрел на прелестницу как на пустое место. Он взял свое, и она больше для него не существовала; государь просто вычеркнул ее из своей жизни.

Тогда хитроумная, как ей казалось, Машка решила действовать по-иному — закрутить лихую и отчаянную авантюру с денщиком царя Иваном Орловым и через него снова завладеть вниманием Петра. В те времена в денщики царя выбирались люди, лично преданные Петру, они имели высокие офицерские чины и являлись особо доверенными лицами, часто выполнявшими конфиденциальные и щекотливые поручения монарха. Достаточно вспомнить историю царского денщика Александра Меншикова, ставшего генералиссимусом и одним из богатейших людей Европы, но совершенно неграмотного.

Трудно теперь сказать — то ли Мария сама повесилась Орлову на шею, то ли уступила его домогательствам, но в итоге они стали любовниками. Во дворце они еще соблюдали какие-никакие приличия, а вне стен дворца Мария с денщиком вели распутную и бурную жизнь: бесконечные развлечения и сумасшедшая страсть в постели. Марии казалось, что сейчас она находится на расстоянии вытянутой руки от Петра, но, по иронии судьбы, он отдалялась от нее все дальше и дальше. Однако прекрасная шотландка упорно не хотела этого замечать, и ее связь с Орловым тянулась несколько лет. Как и его патрон, Орлов временами был груб с Марией, по пьянке ругал ее матерными словами, а иногда и потчевал кулаком; она же, в отместку, наставляла ему рога с очередным ухажером. При этом они ревновали друг друга. Она ревновала его к Авдотье Чернышевой, к «услугам» которой прибегал и сам Петр, а он — ко всем ее поклонникам, мнимым и настоящим. Орлов, будучи пьян, не раз прилюдно сквернословил в адрес Машки. Однако, несмотря ни на что, жили они душа в душу. «Милые бранятся — только тешатся» — гласит русская поговорка. Чтобы завладеть расположением Орлова, она по старой привычке дарила ему драгоценности (не свои, конечно, а украденные у Екатерины) и даже стала запускать руку в ее кошелек. Ворованное она отдавала ненасытному Орлову.

Пока не грянул гром…

В 1717 году Мария Гамильтон опять стала брюхатой. От кого — неизвестно. Но факт остается фактом — она забеременела, и это надо как-то скрыть. Иван Орлов начал что-то подозревать, но Мария опять сослалась на проблемы с желудком. Однако со временем беременность нашей героини становилась все очевиднее. Целых девять месяцев она притворялась больной и жила взаперти в отведенных ею комнатах. Главная надежда у нее была на верность прислуги, чтобы та, не дай Бог, не проболтались о причинах ее болезни. В этот раз Мария почему-то не решилась прибегнуть к «лекарствам», чтобы получился выкидыш, и родила здорового ребенка. Что с ним делать? Так как в браке Мария Гамильтон не состояла, то внебрачные дети навсегда могли испортить репутацию девушки из порядочной семьи, к тому же фрейлины самой Екатерины. И Мария выбрала страшное — она своими руками задушила младенца! Так показала позже на следствии ее горничная Екатерина Тарновская. Муж горничной, который должен был позаботиться о тайном захоронении удавленника, проявил удивительную беспечность — он просто вынес его во двор и положил возле фонтана! Фрейлина, не зная этого, щедро наградила горничную и ее мужа.

По правде говоря, такие преступления были не редкость среди дворцовой камарильи — нет-нет, да и находили мертвых младенцев неподалеку от дворцовых покоев. Их находили, обсуждали этот факт, а потом тут же забывали. Вероятно, этим и объясняется беспечность мужа горничной — найдут, посудачат и забудут. Мертвого ребеночка конечно же наутро нашли, и все сразу же подумали на беспутную Машку Гамилтьон, но до поры молчали. Как раз в эту пору вернулся из длительной поездки Иван Орлов. Ему тут же донесли о слухах, ходивших вокруг Марии, и он приступил к допросу неверной сожительницы. На прямой вопрос Ивана, не она ли умертвила ребеночка, Мария, заламывая руки, клялась, что она ни в чем не виновата, что это все «клевета», что она любит детей и, если бы уж так случилось, нашла бы возможность пристроить его в хорошие руки.

Действительно, а почему Мария так не поступила? Ведь деньги у нее были. За хорошую плату можно было бы без труда найти приличных людей, согласившихся воспитывать незаконнорожденного младенца фрейлины, а потом время от времени его навещать. Многие, как это будет видно из дальнейшего нашего повествования, так и делали. Очевидно, страх разоблачения и угрызения совести — родить-то она родила, но матерью так и не стала, — все время мучили Машку Гамонтову.

Может, в другое время ей бы это и сошло с рук, но случилось непредвиденное. В том же 1717 году из кабинета Петра I пропали важные документы. В причастности к этому происшествию заподозрили царского денщика Ивана Орлова, дежурившего в эту ночь. В политическом сыске царь был неимоверно жесток и скор на руку — денщика тут же, не взирая на чины и звания, не дав опомниться, потащили на допрос с пристрастием. Насмерть перепуганный Орлов, не зная, за что его арестовали, — с царем штуки плохи — тут же кинулся Петру в ноги и слезно повинился в тайном сожительстве с бывшей фавориткой государя, фрейлиной Марией Гамильтон. Совершенно потеряв честь и достоинство дворянина (ему грозила смертная казнь или до конца своих дней быть гребцом на галерах), Орлов торопливо начал выгораживать себя и валить все смертные грехи на Марию. Он, как мужчина трусливый и подловатый, соврал, что его полюбовница продала бумаги иностранному дипломату!

Сожительства со своими бывшими женщинами, как мы помним на примере Анны Моне и Евдокии Лопухиной, Петр никому не прощал и мог бы разобраться с Орловым по своему, но здесь было другое дело — продажа секретных документов иностранцу расценивалась уже как государственная измена!

Петр I приказал незамедлительно схватить Марию. На дыбе она созналась во всем. И в том, что прелюбодействовала с Орловым, и в том, что воровала деньги и драгоценности у Екатерины, надеясь добиться благосклонности любовника, и в том, что распускала сплетни о царице, что та, де, кушает воск (воск в те времена заменял жвачку) и от этого у нее на лице появляются угри. Этим она надеялась заново привлечь к себе внимание Петра. Наивная, она надеялась, что Петр перестанет любить угристую Екатерину! А еще она созналась, что в 1715 году дважды вытравливала плод незаконной любви. Услышав это, Петр даже отшатнулся. Убивать не рожденное дитя? Да за этой ей самой смерти мало!

Петр, немного подумав, пошел к Екатерине и сообщил ей о краже, тем более что часть ворованного у Марии нашли. Однако Екатерина в этой ситуации поступила нестандартно — она заступилась за Машку! Ведь в ее руках была судьба бывшей соперницы, и ей ничего не стоило стереть ненавистную Машку в порошок. Искушение отомстить было слишком велико. Но Екатерина проявила истинное милосердие и просила Петра строго не наказывать преступницу. Вдобавок ко всему она заставила вступиться за Марию еще и жену старшего брата царя, Ивана, вдовствующую царицу Прасковью Федоровну, которая вообще была не склонна к милосердию. Петр очень уважал царицу Прасковью и должен был прислушаться к ее словам, ведь, по понятиям старой Руси, для убийц не рожденных детей находилось много смягчающих вину обстоятельств.

— Я прощаю ее за все содеянное, Бог ей судья, — тихо сказала Екатерина.

Но Петр оказался неумолим: «Я не хочу быть ни Саулом, ни Ахавом, нарушая Божеский закон из-за порыва доброты». В связи с пропажей документов, которые Мария якобы продала иностранцу, ее продолжали пытать. Гамильтон конечно же ничего не знала о пропаже бумаг, однако под муками созналась в том, что она собственными руками задушила младенца. Это уже ни в какие ворота не лезло. Розыскная машина закрутилась с новой скоростью. Опять принялись бить Орлова, но тот клялся и божился, что об убийстве ребенка ничего не знал, и опять начал выставлять Марию как совершенно безнравственную и распутную женщину. Нельзя сказать, что этот предок фаворитов Екатерины II братьев Орловых вел себя достойно.

Тогда к допросам привлекли прислугу фрейлины и от Екатерины Тарновской узнали всю правду — Машка задушила младенца собственными руками, а ее муж вынес труп к фонтану в дворцовой салфетке.

Надо отдать должное Марии — она ничего худого об Иване Орлове не сказала.

Петр I приказал «казнить смертию» Марию Гамильтон за убийство младенца. Прав ли был он? Одно дело сделать тайный аборт, а другое — лишить жизни уже родившееся дитя. Это преступление противоречило как юридическим законам, так и православной морали. Да что там, православной — никакая религия, кроме языческой, не приемлет детоубийства.

Прав ли был в этом отношении Петр? Безусловно, прав, так как еще при отце, царе Алексее Михайловиче, был принят закон, гласящий: «А смертные казни женскому полу бывают за чаровничество, убийство — отсекать головы, за погубление детей и за иные такие же злые дела — живых закапывать в землю». Позже, в 1715 году, уже сам Петр издал указ «О гошпиталях», в котором говорилось: «Зазорных младенцев в непристойные места не отмётывать, а приносить в гошпитали и класть тайно в окно», а детоубийцам полагалась кара: «…коли кто умертвит такого младенца, то за оные такие злодейственные дела сами будут казнены смертию».

Так что Петр был здесь совершенно прав, спасибо, хоть не приказал Марию живьем в землю закопать! В оправдание Петра поставим читателей в известность — английская королева Елизавета в этом отношении была еще хуже русского царя: она приказывала рубить головы изменившим ей любовникам, а заодно и соперницам. А шведская королева Христина велела казнить неверного любовника прямо на своих глазах.

Но то, как он обставил казнь, действительно было омерзительно, отвратительно и недостойно царя!

Байки о том, что Петр рассердился на Марию за то, что не досчитался трех будущих солдат, и о том, что якобы задушенный ею ребенок был от царя, пусть останутся байками. Петр никогда солдатских жизней не жалел, и ему было в то время не до Марии — у него и других любовниц хватало. Так или иначе, но Петр поступил в этом деле строго по закону, а может быть, и в назидание другим дамам, чтобы те не вздумали вытворять чего подобного.

14 марта 1719 года в Петербурге, при большом стечении народа, Мария Гамильтон взошла на эшафот. Ей было всего около 25 лет. О том, как это происходило, мы уже писали в начале главы. Кровавое и омерзительное зрелище. Нет, Петр I действительно был «с приветом». Скажите, какому самодержцу придет на ум целовать отрубленную голову своей бывшей любовницы в губы, а затем на живом примере показывать отрубленные позвонки? Иван Грозный насколько уж был сатрапом, но даже он до такого не додумался. Однако Ивана Грозного мы хаем, а Петра возвеличиваем, несмотря на все мерзости, совершаемые им лично.

А что же секретные документы, которые пропали из кабинета государя? А они, представляете, вскоре нашлись! Оказывается, при переодевании Петра Иваном Орловым бумаги, из-за которых и разгорелся весь этот сыр-бор, закончившийся казнью Марии, просто завались за подкладку сюртука! Мария была права, заявив на допросе, что никаких важных бумаг и глаза не видела, а уж тем более не продавала чужеземцам, а Орлов врал, чтобы выгородить себя. Вот и имей такого любовника! Женщины, стерегитесь таких «верных и добрых друзей»!

Что до головы Марии, то подчиненные немедленно выполнили приказ Петра, положили ее в стеклянную банку, заспиртовали и действительно поместили в Кунсткамеру. Поместили и забыли на долгие годы. С этой головой приключилась довольно занятная история. В 1783 году Екатерина Дашкова, только что назначенная президентом Академии наук, в состав которой входила и Кунсткамера, принимая дела, заметила, что в музее наличествует перерасход спирта. В Кунсткамере действительно хранилось множество заспиртованных уродов и монстров, и банки с ними следовало постоянно доливать, так как спирт незаметно испарялся, но чтобы такой перерасход? Она позвала старого служителя, чтобы строго спросить с него, но тот отвел ее в подвал и показал заспиртованную голову несчастной Марии Гамильтон. Вот откуда такой перерасход! Дашкова доложила об этой страшной находке Екатерине II. Та тоже об этом ничего не знала, и, чтобы не держать такой мерзости в Кунсткамере, приказала зарыть голову Марии в том же подвале. Наверное, она там до сих пор находится, следует только хорошенько поискать.

Клеветника Ивана Орлова сначала разжаловали и заточили в крепость, но потом царь смягчился, и он до конца своих дней числился в офицерах Преображенского полка. Сожительство с Марией Гамильтон не сильно повлияло на его карьеру. Вообще, общественное мнение и законодательство за прелюбодеяние более наказывает женщину, чем мужчину. Однако это не умаляет всей тяжести совершенного ею преступления.

Скажем только, что Петр никогда не прощал женщинам измены ему, даже когда бросал своих бывших жен и любовниц. В его представлении, как и в представлении любого мужчины-собственника, эти женщины должны жить затворницами, не выходить замуж, не иметь любовников и всю жизнь вспоминать только о нем, «любимом». Так что Петр в этом отношении был здесь не оригинален. Не один такой. Дело в том, что остальные мужчины-собственники только хотели бы этого или тайно мечтали, а Петр действовал — он мстил, и мстил страшно.

Итак, Марию Гамильтон судили не за воровство денег и драгоценностей у Екатерины, а за тайные аборты и за убийство младенца. Что же до воровства, то им занималась еще одна любовница Петра I, некая Анна Кремер. Она, как и Екатерина, была уроженкой города Нарвы. После взятия Нарвы в 1704 году она попала в плен к русским солдатам, в общем, повторив судьбу будущей императрицы Екатерины I. Попользовавшись ею, солдаты продали ее казанскому губернатору в наложницы. Потом губернатор подарил ее Петру I, который включил ее в состав свиты Марии Гамильтон. Петр недолго принимал ласки обеих женщин, и вскоре она перекочевала в штат Екатерины. Про запас, так сказать. Может, еще пригодится. При дворе у Екатерины Анна быстро сошлась с другой шлюхой, немкой Каро, проституткой из гамбургского борделя, привезенной в Россию кем-то из дипломатов. Вскоре после смерти родной сестры Петра I, царевны Натальи Алексеевны, в 1716 году при осмотре фамильных драгоценностей была выявлена огромная недостача бриллиантов, изумрудов, сапфиров и иных драгоценных камней, а также изделий из золота и серебра. Воровать у родной сестры государя было то же самое, что воровать у него самого. Разгневанный Петр приказал учинить тщательное расследование, которое бы позволило выяснить все обстоятельства пропажи драгоценностей. Оказалось, что они были украдены у только что умершей Натальи Алексеевны пройдохами и шлюхами Анной Кремер и Каро! Разоблаченные воровки, страшась дыбы и побоев, тут же начали закладывать всех, кто согласился у них купить ворованные драгоценности. При этом пострадало немало высоких особ, якобы не знавших, что бриллианты ворованные. В итоге Кремер и Каро отправились на каторгу. Вот и доверяй потом своим бывшим любовницам! Петр хотел, чтобы они жили тихо, не высовывались, думали только о нем, плакали и сморкались в платочек, вспоминая дни, проведенные с милым Петрушей, а Мария Гамильтон с Анной Кремер воровали! Да еще как воровали! «Так нет же им прощения!» — вероятно, так думал Петр.

В череде любовных утех Петра были и досадные случаи. Гигиена тогда была в зачаточном состоянии, а средств контрацепции вообще никаких. СПИДа, конечно, в те времена не существовало, а вот венерические болезни были, и в частности сифилис. Однажды Петр заболел «дурной болезнью» после того, как около 1710 года переспал с еще одной своей кратковременной любовницей, 17-летней Евдокией Ржевской. Осерчав, Петр тут же выдал ее замуж за своего денщика Григория Чернышева и приказал супругу выпороть ее без всякой жалости. При этом Петр не порывал связи с ней: оба они вылечились. Чернышев же искал повышения по службе и не возражал против такого «тройственного» союза. У Евдокии впоследствии родилось четыре дочери и три сына; говорили, что будто от Петра. Однако, принимая во внимание чересчур легкомысленный нрав Дуняши, отцовство Петра в данном случае более чем сомнительно. Ведь заразилась же она сифилисом от кого-то до того, как лечь в постель с Петром? Но Евдокия нравилась Петру своим бойким нравом и никаких последствий этот казус не имел. Петр, не расположенный обычно к сантиментам, с восхищением называл ее бой-бабой. Чернышев впоследствии стал генералом, а Евдокия — соответственно, генеральшей. Она скончалась в 1747 году, уже при императрице Елизавете, значительно пережив самого Петра I.

Интересная деталь: в знаменитой «Пиковой даме» Александра Сергеевича Пушкина выведен образ старой графини, которая подсказала Герману три карты: тройку, семерку и туз. Так вот, достоверно известно, что прообразом этой старухи послужила княгиня Наталья Голицына, отцом которой был генерал П. Чернышев, сын того самого денщика Петра I Григория Чернышева. Таким образом, Наталья Голицына, возможно, была внучкой самого царя!

И наконец, о последнем, большом увлечении Петра — княжне Марии Кантемир. Мария была дочерью молдавского господаря Дмитрия Кантемира. Родилась в 1700 году, то есть была на 28 лет моложе Петра. В детстве она была вывезена в Стамбул, где обучалась древнегреческому, латинскому, итальянскому языкам, познала основы математики, астрономии, риторики, философии, увлекалась западной литературой и историей, любила рисовать и музицировать. То есть она была высокообразованной, умной и начитанной женщиной. Шлюхи и проститутки, глупые кокетки, составлявшие в основном окружение Петра, ей и в подметки не годились.

Во время несчастного для России Прутского похода против турок в 1711 году отец Марии и союзник царя, Дмитрий Кантемир потерял свои владения и нашел пристанище в Петербурге. Дочь сначала жила на Украине, а потом под Москвой в имении Черная грязь. Занималась она тем, что изучала русский язык, а 1720 году переехала в столицу. В доме отца она и познакомилась с Петром, Меншиковым и другими приближенными государя. Петр, как известно, любил шумные развлечения — ассамблеи, маскарады и прочие разгульные штучки, где все присутствующие, и дамы в том числе, напивались в доску. Мария приглянулась старому кобелю и по этикету должна была присутствовать на этих оргиях. Однако, однажды побывав на одной из таких «вечеринок», она навсегда зареклась посещать подобные мероприятия. Царь конечно же рассердился — как это, не ходить на такие занимательные (в его понимании) вечера? Поэтому он поручил обер-прокурору П. Ягужинскому и доктору Л. Блюментросту провести расследование, однако оно ничего не дало — Мария просто не хотела посещать подобные развратные гулянки, и все. Петр сначала рассвирепел, а потом зауважал Марию — ишь ты, какая гордая! Потом ему в голову пришло затащить ее в постель, ведь он никогда не спал со столь образованными дамами! Большей частью ему приходилось довольствоваться проститутками, портомоями, солдатскими да кабацкими девками. Это было для него даже интересно!

Зимой 1721–1722 года ему все-таки удалось уложить Марию в свою солдатскую койку. Кто был в домике Петра в Петербурге, тот видел его так называемое «ложе». Заметим, что отец Марии, Дмитрий Кантемир, этому непотребству никак не препятствовал и отдал на растерзание старому козлу свое юное дитя. Таким образом, он рассчитывал породниться с царем и с его помощью освободить свои владения от османского владычества. Наивный, он еще не знал, что так называемая «любовь» царя кратковременна, как летний дождик!

В 1722 году черт дернул Петра ввязаться в еще одну авантюру — совершить так называемый Персидский поход. Этот поход был удачнее предыдущего — за Россией удалось закрепить города Дербент и Баку. В поход Петр, большой оригинал, захватил с собой жену Екатерину и любовницу Марию Кантемир. Вероятно, одной дамы ему было мало. Но Мария отправилась в Персию уже беременной от Петра. Для Екатерины же это был роковой момент — после смерти ее сына, Петра Петровича, которого царь мог сделать своим наследником на русском престоле, существовала опасность, что непостоянный Петр женится на Марии, а от нее избавится. Причем избавится так же, как и от своей первой жены Евдокии Лопухиной — отправит в монастырь, а может, выдумает что и похуже. Французский посол Ж. Кампредон докладывал своему королю: «Царица опасается, что если княжна родит сына, то царь, по ходатайству Валахского господаря, разведется с женой и женится на своей любовнице». Ситуация для Екатерины была очень опасная, однако она благополучно для нее разрешилась.

Из-за тяжести пути Мария осталась в Астрахани, а Петр с Екатериной двинулись дальше. Настало время рожать, но приспешники Екатерины постарались — в 1723 году Мария родила мертвого ребенка. Она тяжело заболела; опасались даже за ее жизнь. По всей вероятности, Марию отравили, что было тогда в порядке вещей, но она выжила и лишь потеряла ребенка. После Персидского похода, закончившегося для Кантемиров столь неудачно, отец с дочерью уехали в орловское имение Дмитровку, где господарь вскоре скончался. Княжна получила в наследство все драгоценности матери, стоившие 10 тысяч рублей.

Связь Петра I с Марией Кантемир возобновилась, когда царь в 1724 году узнал об измене своего «ангела небесного» Екатерины с камергером Виллимом Монсом. Он был родным братом той самой Анны Моне, о которой мы писали ранее, но об этом мы подробно расскажем в следующей главе. Царь тогда рассердился на Екатерину и снова подумывал жениться на княжне. Однако Петр вскоре переменил гнев на милость и остался с Екатериной, однако их отношения так и остались натянутыми. Он даже не назначил себе преемника на троне. Не была ли виной этому связь Екатерины с Монсом? Как знать…

А что же Мария Кантемир? Лишившаяся честолюбивых надежд, она после кончины Петра I в 1725 году серьезно заболела и даже составила завещание в пользу своих братьев. После выздоровления она жила в Петербурге, но совершенно не интересовалась жизнью двора. При Петре II она переехала в Москву, где служили ее братья. В связи с участием ее брата Антиоха Кантемира в возведении на престол Анны Иоанновны в 1730 году она была назначена фрейлиной императорского двора. Было предложение и выйти замуж — его сделал грузинский царевич А. Бакарович, но Мария его отвергла. Почему? В память о Петре? Это вполне возможно, ведь она не кинулась во все тяжкие после своей отставки, как Гамильтон или Моне с Лопухиной, не стала заводить себе любовников… Не стала искать приключений в амурных делах, в общем, вела себя как вдова. Петру I, наверное, такое поведение Марии Кантемир очень бы понравилось.

В Москве она вела светскую жизнь и общалась со многими выдающимися деятелями постпетровской эпохи. Во время коронации императрицы Елизаветы Петровны Мария сумела расположить ее к себе, была обласкана царицей и получила во владение новые вотчины. Скончалась Мария Кантемир 9 сентября 1757 года в возрасте 57 лет в Москве, так и не познав ни одного мужчины, кроме Петра.

Петру I после Марии Кантемир, вероятно, понравились умные и образованные женщины, поэтому в последние годы своей жизни он завел роман с госпожой Елизаветой Сенявской, урожденной княжной Любомирской, женой польского коронного гетмана Сенявского. Она получила западное воспитание и была очаровательна в полном смысле этого слова. Петр восхищался не столько ее красотой, сколько ее редким умом. Ему нравилось ее общество, да и, что греха таить, секс с ней тоже. Елизавета давала ему советы, которые он, обдумав, находил дельными. Она была прелестна, и царь поддался ее очарованию. Он, усмиренный и облагороженный ее присутствием, как будто преобразился рядом с этой чистой натурой.

Однако, как только он оставил Елизавету Сенявскую, опять принялся за свое. В 1724 году он завлек в постель 19-летнюю княжну Марию Матвееву, внучку того самого Артамона Матвеева и его жены Евдокии Гамильтон, о которых мы писали ранее. Она была легкомысленной и любвеобильной особой. Историк великий князь Николай Михайлович, которому были известны многие тайны династии Романовых, писал: «Она занимала первое место среди любовниц великого императора, он любил Марию Андреевну до конца жизни и даже ревновал ее, что случалось с ним нечасто. Желая, чтобы кто-нибудь держал юную графиню в ежовых рукавицах, государь выдал 19-летнюю Матвееву за своего любимого денщика Александра Ивановича Румянцева…». Скорее всего, царь, узнав об очередной измене своей любовницы, постарался от нее скорее избавиться, выдав замуж за денщика, совершенно так же, как он это проделал с Евдокией Ржевской, выдав ее замуж за денщика Чернышева. В этом была вся натура Петра — позабавился с молодкой и бросил. Однако эта связь имела последствия — от Петра у Марии Матвеевой, теперь уже Румянцевой, в 1725 году родился сын — будущий великий русский полководец, фельдмаршал Петр Румянцев-Задунайский. Это единственный достоверный факт отцовства Петра.

Общее же количество известных бастардов Петра достигает 90 или 100 человек. Число неизвестных детей может быть и больше, возможно, несколько сот! Дело в том, что нам доступны сведения только о дворянках, переспавших с Петром, и вообще женщинах из высшего общества. А то, что Петр не брезговал крестьянками и солдатками, тому есть множество свидетельств. Взять хотя бы ту же историю с портомоей Екатериной. По количеству бастардов Петр, пожалуй, переплюнул своего современника, французского короля Людовика XIV, такого же ненасытного любовника. Правда, всех перещеголял на этом поприще еще один его современник, король польский и курфюрст саксонский, дамский угодник Август II Сильный. По преданию, у него было 700 любовниц и около 350 детей!

Факт. Людовик XIV (1638–1715) был сыном Анны Австрийской и Людовика XIII, его называли «королем-солнцем», и ему же принадлежит изречение: «Государство — это я!» Еще в пятилетнем возрасте он взошел на престол Франции. Людовик был красавцем, и женщины любили его так же, как и он их. В отличие от Петра I, который никого не любил, он часто влюблялся, но не забывал и о мимолетных связях.

Впервые в 15-летнем возрасте его совратила камеристка королевы мадам де Бове, в молодости бывшая страшной развратницей. Ей в ту пору было 42 года. «Это» ему так понравилось, что он решил разнообразить свои похождения. Он начал со зрелых придворных дам, а потом приступил к методичному «освоению» фрейлин, живших во дворце под присмотром мадам де Навай. Каждую ночь он через окно проникал в их покои, чтобы вкусить сладость любви с первой же фрейлиной, которая попадалась ему под руку. Вскоре об этом узнала госпожа де Навай и приказала поставить крепкие решетки на все окна. Однако Людовик не спасовал перед возникшими трудностями — он позвал каменщиков и велел сделать потайную дверь в спальню одной из мадемуазель. Днем она маскировалась спинкой кровати, а ночью на этом же ложе он постигал тайны секса. Так продолжалось несколько дней, пока мадам де Навай не обнаружила тайный ход и не приказала замуровать его. Ночью Людовик, к своему удивлению, обнаружил гладкую стену на том месте, где был секретный ход. Это возмутило юного монарха, и он выслал из Парижа несносную мадам де Навай.

Перебрав всех фрейлин, Людовик перешел к простонародью и сделал своей любовницей дочь садовника. Она родила ему ребенка. Затем он решил попробовать «плоды» повкуснее — стал проводить время в обществе племянниц кардинала Мазарини, сестер по фамилии Манчини (Помните фильм «Двадцать лет спустя» по роману А. Дюма? Это как раз тот фильм, где в роли Мазарини выступает актер Равикович, а Анну Австрийскую играет Алиса Фрейндлих). В итоге 16-летний Людовик влюбился в свою ровесницу Олимпию, старшую из племянниц Мазарини. По Парижу сразу же распространился слух, что Олимпия станет королевой Франции. Мать юноши не на шутку рассердилась — мало того, что она сама была любовницей Мазарини, так ее сын путается еще с его племянницами! Не бывать этому! Олимпии было приказано удалиться из Парижа. Мазарини все правильно понял и выдал ее замуж за графа Суассонского.

В 19 лет король влюбился во второй раз — в мадемуазель де ла Мот д'Аржанкур, фрейлину королевы. Однако коварный кардинал решил отомстить юному королю — он поведал о том, что его новая избранница раньше была любовницей самого кардинала Ришелье и что он однажды застал их за тем, как «они занимались любовью на табурете». Такие подробности не понравились Людовику; он порвал с ней все отношения и уехал воевать с англичанами. На войне он тяжело заболел и был на грани смерти. За ним стала ухаживать еще одна племянница Мазарини — Мария Манчини, которая уже давно любила короля, но не решалась об этом ему сказать. Людовик сразу понял, что он любим, и вскоре сам признался ей в своей любви. Чтобы понравится той, которую он уже считал своей невестой, король, получивший до этого самое поверхностное образование, решил подтянутся — стал изучать иностранные языки и читать книги. Мария была образованной девушкой, и под ее влиянием Людовик стал проявлять такие качества, как любовь к искусству, стремление повелевать; она разбудила в нем дремавшую гордость. В общем, Мария Манчини была примерно тем же, что и Мария Кантемир для Петра I. Она тоже стремилась в королевы, но из этого ничего не вышло — Людовик должен был, из политических соображений, жениться на испанской инфанте Марии-Терезии. И Мария, во благо короля, пожертвовала своей любовью — она порвала с ним!

Людовик был в отчаянии, но недолго. Женившись на Марии-Терезии, он вновь пустился во все тяжкие, перепархивал из одной женской постели в другую, наутро объясняя жене свои отлучки государственными делами. Однажды на балу он встретился взглядом с хромой фрейлиной Луизой де Лавальер и в очередной раз влюбился. На этот раз их связь скрывалась под покровом тайны, пока однажды случайно не обнаружилась. Шел дождь, и Людовик снял шляпу, чтобы прикрыть ею голову своей возлюбленной. Невиданное дело — король снял шляпу перед фрейлиной (!), заставив говорить об этом весь Париж. А король был счастлив, что сумел оказать прекрасной Луизе эту мелкую услугу. На ее хромоту он внимания не обращал и ревновал ее ко всем мужчинам. Но набожной Луизе эта связь с королем не нравилась — она часто отказывалась от свиданий, между ними происходили ссоры, однако в конце концов любовники приходили к согласию. В 1663 году Мария родила ему мальчика, которого, по обычаю, принятому при королевском дворе, записали на чужое имя и отдали на воспитание в надежные руки. Заметим, Луиза ребенка не задушила, как это сделала Машка Гамильтон, а сохранила ему жизнь. Наверное, у нее и в мыслях такого не было! Обрадованный этим обстоятельством Людовик сделал ее своей официальной фавориткой в Версале. В 1665 году Луиза подарила Людовику еще одного мальчика, которого тоже пристроили в хорошую семью. Однако Луиза все время плакала и постоянно испытывала угрызения совести.

В конце концов Людовику надоело постоянно успокаивать свою любовницу, и он обратил внимание на принцессу Монако. Она охотно дала соблазнить себя. Их связь продолжалась всего три недели, так короля сильно утомила навязчивость принцессы, и он снова вернулся к Луизе. В 1666 году умерла мать Людовика, вдовствующая королева Анна Австрийская, у него не осталось никаких тормозов: через неделю Луиза де Лавальер стояла на мессе рядом с официальной женой короля Марией-Терезией.

Именно тогда внимание короля постаралась привлечь к своей особе еще одна фрейлина королевы Франсуаза Атенаис, красивая, и острая на язык женщина. Она уже два года как была замужем за маркизом де Монтеспаном, но была супругу неверна. Людовик вскоре попал под ее чары. А Луиза, снова разрешившись от бремени, затаилась в своем особняке и опять принялась страдать. Но король любил театральность и на одном представлении дал обеим любовницам одинаковые роли. Все сразу поняли, что обе дамы будут делить любовное ложе с королем. Но не тут-то было — Людовик даровал титул маркизы Луизе Лавальер и признал ее третьего ребенка своей дочерью (оба ранее родившихся мальчика умерли во младенчестве). Разгневанная госпожа Монтеспан побежала к жене короля, Марии-Терезии. Та лишь сильно плакала и тоже ничего не могла понять. Такого явного бесстыдства давно не было во Французском королевстве.

После этого Луиза Лавальер еще раз родила королю сына. Он получил титул графа Вермандуа. Обозленная неудачей, госпожа Монтеспан кинулась к колдунье, которая вручила ей пакет с «любовным порошком» для короля, состоящий из обугленных и растолченных костей жабы, зубов крота, человеческих ногтей, шпанской мушки, крови летучих мышей, сухих слив и железной пудры. В тот же вечер коварная соблазнительница подсыпала Людовику эту гремучую смесь в суп. Тот съел его как ни в чем не бывало и — вы не поверите — упал в объятия маркизы де Монтеспан! Колдовское зелье, как ни странно, подействовало! Луиза была посрамлена.

Затем у короля была еще целая вереница женщин, с которыми госпоже де Монтеспан приходилось сражаться за его любовь. Она еще не раз прибегала к колдовскому зелью, чтобы отвадить Людовика от других любовниц, а одну из них, мадам де Фонтанж, даже отравила. Монарх догадывался, конечно, кто это сделал, и с той поры охладел к ней. Потом в жизнь короля вошла еще одна Франсуаза, на сей раз госпожа де Ментенон. Она была воспитательницей детей мадам Монтеспан. На этот раз постельных сцен не было — мадам де Ментенон всячески старалась вернуть ветреного короля в семью, давала ему советы, умело и ненавязчиво вмешивалась во все дела и в итоге стала для него необходимой. Дело дошло до того, что король настоял на их тайном браке. Он был заключен в 1684 году и с тех пор Людовик забросил свои похождения по женщинам. При дворе были запрещены игривые выражения, дамы и кавалеры не могли открыто объясняться в любви, а кокетки были вынуждены скрывать свои чувства под маской благочестия.

В 1707 году умерла маркиза де Монтеспан, но король никак не опечалился ее смертью. «Для меня она уже давно умерла», — заявил он. В 1715 году в возрасте 77 лет тихо скончался и сам Людовик XIV, великий грешник и прелюбодей, управлявший Францией в течение 72 лет. Заметим, что своих детей, которых у него было не меньше, у Петра I, король никогда не бросал, и даже если не признавал их официально, то всегда обеспечивал им титул и приличное содержание.

«Любил Его Величество женский пол», — отметил один из современников Петра. Скажем больше, он даже вел специальный «Постельный реестр», куда заносились все женщины, которыми Петр овладел. Интересно было бы на него взглянуть! Однако в архивах его нет. Наверное, он уничтожен самими Романовыми, чтобы не компрометировать своего предка. Интересно, что сама Екатерина подыскивала для мужа любовниц — «метресс», как их называли на французский лад.

Мы уже писали в начале очерка, что Петр никого и никогда не любил. То же самое относится к его детям — бастардам. Он никого не признавал за своего ребенка и никогда не помогал никому из них. Император неоднократно высказывался в том духе, что если наследник способен хоть к чему-либо, то он и сам пробьется, поднимется и помогать ему не нужно. Некоторые действительно пробились, как, например, Румянцев, но большинство не поднялись из ничтожества, особенно дети женщин из простонародья. Очень может быть, что некоторые из ныне живущих, сами того не подозревая, являются потомками Петра!

Петр никогда не общался и с собственными детьми. С бедным Алексеем, рожденным от первой жены Евдокии Лопухиной, он никогда не разговаривал, не воспитывал, да и вообще не интересовался им. Алексей видел своего отца всего пару-тройку раз. Лишь в 15 лет цесаревич получил повеление (!) явится ко двору. Но Петр и здесь его никак не выделял, но требовал от него, чтобы тот разделял его интересы и пристрастия. Это было психологически невозможно. Требовать от совершенно заброшенного парня, чтобы он любил отца и был ему предан, было бы вопиющей несправедливостью. В итоге Алексей погиб под отцовскими пытками. «Ласков», ох и «ласков» был государь…

То же самое относилось к детям от Екатерины. Какие-то чувства у него были лишь к младенцам Петру и Павлу, но они умерли, а остальные были женского пола, на которых Петр и вообще никакого внимания не обращал.

Он даже подвел своеобразную философию под отношения с женщинами: «Забывать службу ради женщины непростительно. Быть пленником любовницы хуже, нежели быть пленником на войне; у неприятеля скорее может быть свобода, а у женщины оковы долговременны». Очень нехитрая, скажем, мысль — свою распущенность, непостоянство и неуважение к женскому полу он прикрывал необходимостью службы! Лукавил Петр Алексеевич, ох как лукавил…

И еще одно замечание относительно поведения Петра с женщинами. Многие думают, что многочисленные любовницы царя просто боялись его, а тем более боялись отказать ему в интиме. Это отчасти верно, но только отчасти — Петр действительно производил страшное впечатление: огромного роста и силы, с бешено вращающимися глазами, страдающий эпилептическими припадками, он действительно мог вызывать страх. Тем более что никаких нравственных ограничений он не признавал. Он ни от кого не скрывал своих связей и, более того, во время развлечений в компании мог уестествить какую-нибудь из своих приближенных дам прямо на глазах у всех, даже не спрашивая ее разрешения. И возражать ему действительно было опасно, ведь он за отказ от секса мог и на дыбу поднять и палкой побить. С Петра сталось бы. Отказ в сексе Петру расценивался бы им как оскорбление «Его Величества». Петр спал даже со своими родственницами! Как пример этому можем привести записки современника: «В Берлине царь встретился со своей племянницей, герцогиней Мекленбургской, поспешно пошел навстречу ей, отвел в комнату, где уложил на диван, а затем, не затворяя двери и не обращая внимания на людей в приемной, предался, не стесняясь, выражению своей необузданной страсти». Можно сказать, что он не пропускал ни одной юбки, и «спал» со всем, что шевелится, женского пола. И не только женского, заметим, но об этом потом.

Но, с другой стороны, круг женщин, с которыми он «общался», был вполне доволен такой участью! Скажем больше — немало среди них было охотниц переспать с Петром ради каких-либо выгод для себя или их мужей. За примерами далеко ходить не надо — тот же Григорий Распутин уестествлял дам из высшего общества по их же просьбе ради продвижения мужа по службе или ради каких-нибудь преференций для себя. А бедный Лаврентий Берия! Сколько на него собак навешали! Якобы он заставлял своих адъютантов похищать женщин прямо на улицах, а потом творил с ними всякие непотребства. Да многие бы из них просто кипятком писали, лишь бы оказаться в постели у члена Политбюро и могущественного шефа НКВД! Небось что-нибудь, да обломиться… Некоторые дамы до сих пор с тоской вспоминают, как их «насиловал» сам Берия! Прямо как в той песенке про «бабушку-старушку», которую изнасиловали во время бандитского налета, а она мечтала пережить еще один такой налет!

А скажите мне, женщины, согласились бы вы сейчас переспать с Владимиром Путиным? Он же такой сексапильный! Думаю, что многие согласились бы, даже целыми колоннами выстроились в ряд, и не из-за банальных денег, а просто «из любви к искусству», чтобы похвастаться потом перед подругами — я с самим Путиным переспала! Вот бы они обзавидовались!

Да что там Путин! Многие женщины выдумывают себе детей от известных актеров и певцов, но это уже деньги. Бедные лицедеи даже согласны провести генетическую экспертизу, лишь бы от них отстали! А многие девушки страстно мечтают провести «незабываемую» ночь в постели со знаменитым певцом или актером. Опять же не из-за любви к нему, а просто так, как говорится, «для прикола».

Так что не будем все валить на Петра — он и сам был хорош, и любовницы его хороши. С кем поведешься, от того и наберешься — кажется, так гласит народная мудрость.

И наконец, еще об одном, самом гнусном, что было в Петре. О его пристрастии к педерастии открыто говорили еще при жизни царя. Это давно установленный факт. Сегодня ученые спорят лишь об одном — Франц Лефорт приохотил Петра к содомии или Александр Меншиков? Большинство сходятся на том, что Меншиков, так как еще до знакомства с Петром он торговал в Москве «пирожками и своим телом». Во всяком случае, при дворе мало кто не знал, что Петр «живет с Меншиковым бляжьим образом». Их как-то застукал за «этим делом» один гвардейский сержант. Сохранилось даже розыскное дело об этом сержанте Преображенского полка. Он, не особенно-то и таясь, рассказывал об увиденном в кругу сослуживцев. Если бы это было неправдой, то высказывание сержанта расценили бы «как поношение великому государю», за что неминуемо его ждала плаха. А так словоохотливого гвардейца только отослали подальше от двора в Оренбург, в обычную армейскую часть, наверное, чтобы не болтал. Гуманизм, скажем прямо, беспрецедентный! За более мелкие «преступления» людей ждали галеры или эшафот.

Впрочем, и со многими гвардейцами он «жил» точно таким же образом. Романовская пропаганда расхваливала простоту Петра, который был так непритязателен, так прост в своих привычках, что часто спал в одной постели с матросами и солдатами. Кто же этому поверит? Петр I, оказывается, был полигамным человеком, а проще говоря, «спал» со всеми, кто под руку подвернется, — будь это мужчина или женщина. Вот что интересно — нынешние гомосексуалисты необычайно чтят Чайковского, который, как известно, был из их породы, однако Петра I не вспоминают. Почему? Мы не знаем… Вот бы «демократическая» общественность обрадовалась!

В чем же причина такой гиперсексуальности Петра? Некоторые медики объясняют это «синдромом гиперактивности», вызванного кислородным голоданием в утробе матери. У матери Петра, Натальи Кирилловны Нарышкиной, действительно роды были затяжными. Отсюда, мол, и алкоголизм Петра, и его асоциальное поведение. Также к этому добавляют патологическую супружескую неверность и увлечение наркотиками (в данном случае табаком). Многие ученые считают, что эпилептики (каким и был Петр) часто являются сексуальными маньяками. Однако, нам кажется, что все эти медицинские причины выдуманы задним числом, чтобы хоть как-то объяснить поведение Петра. На самом же деле это было результатом недисциплинированности, вседозволенности и безнаказанности царя; его никто и никогда не ограничивал в своих действиях, а окружение только развивало дурные наклонности Петра. Вот вам и ответ, без всяких там мудреных психиатрических терминов.

Петр I, «Дракон Московский», кровожадный коронованный мерзавец и самодур, скончался в страшных мучениях 28 января 1725 года в возрасте 53 лет, так и не познав истинной любви к ЖЕНЩИНЕ и настоящей радости отцовства. Можно даже пожалеть его как несчастного человека.

О народных симпатиях к нему говорит один интересный факт: в российской истории немало встречалось самозванцев, выдававших себя то «за чудом спасшегося царевича Дмитрия», то за «Алексея Петровича», за «Петра II», «Иоанна Антоновича», «Петра III», «Павла I», но за «Петра I» — никогда! Никто не захотел присвоить себе сомнительной славы Петра! Так что без комментариев…

МАРТА ЖАВОРОНКОВА

(императрица Екатерина I) Царица долго стояла на коленях перед императором, испрашивая прощения всех своих поступков; разговор длился больше трех часов, после чего они поужинали вместе и разошлись. Отношения между Петром I и Екатериной оставались очень натянутыми до самой смерти первого. Они больше не говорили друг с другом, не обедали и не спали вместе. Меньше чем через месяц Петр I умер.

Эту даму мы знаем под именем императрицы Екатерины I (1725–1727). Происхождение ее темно и загадочно, да и вообще, откуда она взялась на русском троне? Попробуем разобраться в личности этой женщины и ее любовных похождениях.

Достоверно известно, что она родилась 5 апреля 1684 года и была прислугой у немца пастора Питера Глюка в городе Мариенбурге (Лифляндия), которым владели шведы. Она являлась лютеранкой, поэтому в России ее считали то ли немкой, то ли полячкой, то ли латышкой. Тогда писали просто — «лифляндец», по месту проживания, без указания национальности. Также была известна ее девичья фамилия — Скавронская. С польского ее фамилия переводится как Жаворонкова (скавронек — жаворонок).

Существуют, по крайней мере, четыре версии того, кто же были эти Скавронские. Первая версия состоит в том, что Марта была дочерью литовского крестьянина Самуила Скавронского. Сразу же возникает вопрос: так литовка она или латышка? Впрочем, эстонцы тоже считают ее своей, поскольку Петр I разбил в Таллине парк в ее честь, названный Кадриорг (сад Катрин). В лживом романе Алексея Толстого «Петр 1» упоминается, что она говорила по-русски с акцентом. Но если она была литовкой, то фамилия выдает ее русское или, по крайней мере, белорусское происхождение. Следовательно, говорить по-русски с акцентом она не могла. Происходили Скавронские из-под Минска, входившего тогда в Великое княжество Литовское. Звали их изначально Скаврощуками. Самуил Скаврощук был крепостным крестьянином польского помещика и от притеснений последнего сбежал во владения шведов. Шведы хоть и не отменяли крепостного права в Лифляндии, но беглецов считали свободными людьми и обратно их не выдавали. Во время бегства от пана Самуил Скаврощук полонизировал свою фамилию, взяв имя своего хозяина, и стал теперь называться Скавронским. Впрочем, были хорошо известны и ополяченные белорусы графы Скавронские. Когда они появились в Петербурге в 1710-х годах, поплыл слух, что это племянники и братья Екатерины, но все это оказалось выдумкой: графы Скавронские никем ей не доводились.

У Самуила Скавронского водились деньги, на которые была арендована мыза под Мариенбургом, и на этой мызе у него родилось семеро детей — четверо мальчиков и трое девочек. Но потом была чума, и Бог прибрал к себе отца Марты и старшего брата. Тогда-то и взял себе в услужение Марту пастор Глюк. Мать Марты до своего замужества предположительно принадлежала ливонскому дворянину фон Альведалю, сделавшего ее своей любовницей, и Марта являлась плодом этой связи. Так, в грехе, и была зачата та, которая впоследствии стала русской императрицей под именем Екатерины I. Родовая развращенность матери передается как родовое проклятие — Марта рано познала мужчин, была неимоверной распутницей и не оставляла этих занятий до самого конца своей жизни.

Изначально имя будущей императрицы было Марфа, и она была православной, но пастор Глюк перекрестил ее в лютеранство. При этом он лишь слегка модернизировал ее имя; так Марфа стала Мартой. У пастора был большой дом, и, поскольку в крепости Мариенбург жилья было мало, у него всегда стояли квартиранты. Их-то по доброте душевной и ублажала «благочестивая Марта». От одного из них, литовского дворянина Тизенгаузена, Марта даже родила дочь, умершую через несколько месяцев. Поговаривали, что она была любовницей и самого пастора, но эти сведения находятся лишь на уровне слухов.

Она вместе с детьми пастора получила воспитание, сводившееся к умению вести хозяйство и рукодельничать, однако ни читать, ни писать пастор так Марту и не обучил. Он не очень заботился об ее образовании. Впоследствии стоило немалых трудов, чтобы научить ее подписывать хотя бы самые важные императорские указы.

Незадолго до осады крепости пастор Глюк решил положить конец распутству Марты, выдав ее замуж. «Добрый» пастор дал сироте приданое и подобрал ей жениха — королевского драгуна Иоганна Крузе. Свадьбу справили в Иванов день, 6 июля 1702 года. Ей в ту пору было 18 лет — вполне зрелая женщина по тем временам. Марта оставалась в доме пастора Глюка, а Иоганн служил в гарнизоне Мариенбурга. Свое хозяйство молодая чета так и не успела завести — через неделю после свадьбы Мариенбург осадили русские войска. Началась Северная война за возвращение Прибалтики в лоно России.

Крепость Мариенбург построили еще в рыцарские времена посреди озера Алуксне, на территории современной Латвии. С берегом озера крепость соединял мост на каменных сваях. 25 августа, когда русские уже входили в крепость, а гарнизон готовился к капитуляции, Иоганн Крузе зашел попрощаться с женой. Она сама предложила ему бежать — мол, смотри, на том берегу озера русских нет! Иоганн и еще двое шведских солдат уплыли через озеро, и с тех пор Марта больше никогда его не видела.

Иоганн Крузе служил в шведской армии еще много лет, под старость — в гарнизонах на Аландских островах. Выслужив пенсию, он никуда не уехал, поскольку близких и родственников у него не было. Новой семьи Иоганн тоже не завел, и пастору объяснил, что жена у него уже есть, быть двоеженцем и брать грех на душу он не желает. Иоганн ненадолго пережил свою законную жену Марту, скончавшись в 1733 году.

Дальнейшая история Марты, а вернее, фру Крузе, более-менее известна. При штурме крепости Мариенбург настил моста, соединявшего остров с берегом, был разбит из пушек, но каменные опоры, на которых он стоял, остались. К острову подошла целая флотилия русских судов и лодок. Когда начались переговоры о сдаче крепости, мирное население стало перебираться по кое-как наведенному настилу моста. В это время два шведских офицера взорвали пороховые склады в крепости. Взрыв был настолько сильным, что камни стали падать в озеро и перебили много людей, пытавшихся перебраться по импровизированному мосту.

Существует две версии, что произошло потом. По одной из них, русские солдаты стали хватать людей и делить их. Нравы тогда были грубые, и города брали «на штык», со всеми вытекающими отсюда последствиями. Марта досталась одному из них. По второй версии, Марта упала в озеро: ее столкнули туда люди, метавшиеся под градом камней. Она стала кричать по-русски: «Солдат, помоги!» Один русский солдат втащил ее в свою лодку. Дальнейшие версии расходятся лишь незначительными деталями. Например, была ли она кратковременной любовницей только одного солдата, который вытащил ее из озера, или нескольких, переходя от одного к другому. Сами ли солдаты продали ее фельдмаршалу Б. П. Шереметеву за серебряный рубль или он сам ее заметил и отнял у солдат по собственной инициативе. Главное, что она оказалась в доме пожилого, 50-летнего Шереметева, тем самым сделав головокружительную сексуальную карьеру — от разовой солдатской потаскухи до наложницы главнокомандующего.

Дальше опять начинаются версии — то ли сам фельдмаршал от великого ума похвастался своей наложницей перед Меншиковым, то ли Меншиков, будучи у Шереметева, заприметил Марту и выменял ее у Бориса Петровича за три рубля денег и «аглицкую саблю». Так она оказалась у всесильного фаворита Петра I Меншикова, продолжая невероятную сексуальную карьеру. Часто бывавший в доме Меншикова царь заприметил Марту, и фаворит, зная любвеобильность Петра, предложил ее «попробовать». «Проба» пришлась Петру по вкусу. Это случилось не позднее 1703 года, так как в следующем году Марта была уже беременна от царя. Впрочем, никакой перемены в жизни Марты от этого не намечалось. Три года она продолжала жить в доме Меншикова вместе с сестрами Варварой и Дарьей Арсентьевыми и Анисьей Толстой. Все четыре женщины были чем-то вроде личного гарема Петра I и его фаворита Меншикова. (На Дарье Арсентьевой, кстати, Меншиков позже женился, наверное, потому, что и Петр женился на своей бывшей любовнице Марте. Он во всем брал пример со своего благодетеля.)

У Петра в это время были и другие любовницы, но Марта не осмеливалась даже упрекать его за это. Так будет продолжатся и в дальнейшем — она не только не упрекала царя за внебрачные связи, но даже сама подыскивала ему любовниц.

Именно в доме Меншикова ее стали звать Екатериной — то Екатериной Трубачевой (говорили, будто ее муж был трубачом), то Катериной Василевской (по названию Васильевского острова, на котором стоял дворец Меншикова). Она провела у него целых три года, пока Петр I не забрал Марту у Меншикова к себе, и с тех пор они уже не расставались. Когда в 1708 году она опять перешла в православие, ее окрестили Екатериной Алексеевной, потому что в роли ее крестного отца выступил сын Петра, царевич Алексей.

Екатерина, судя по ее портретам, не была красавицей. Однако в ее полных щеках, вздернутом носе, в бархатных томных глазах, в ее алых губах и круглом подбородке было столько страсти, в ее не лишенной изящества фигурке было что-то такое, что понравилось Петру, и он всецело отдался этой женщине. Начиная с 1709 года она уже не покидала царя, повсюду сопровождала его во всех походах и поездках. Перед отправлением в Прутский поход 1711 года Петр объявил о своем намерении женится на Екатерине.

Любил ли Петр Екатерину? Мы не имеем в виду секс, с этим-то как раз понятно. Сложно сказать. Наверное, они были близки по духу. В письмах 1711 года он обращается к ней: «Катеринушка, друг мой, здравствуй!». А вот другое письмо, датированное 1707 годом: «Для Бога, приезжайте скорей, а ежели за чем невозможно скоро быть, отпишите, понеже не без печали мне в том, что ни слышу, ни вижу вас». Так выражают свои чувства только близкому человеку. Одним словом, Екатерина пользовалась уважением и любовью Петра. Сочетаться браком с безродной пленницей, да еще и имевшей репутацию «ночной бабочки» и пренебречь заморскими принцессами или боярскими дочерьми было неслыханным вызовом всему обществу, нарушением вековых традиций. Однако царю Петру на все это было наплевать — он еще и не такие традиции нарушал.

Церковный брак Петра I с Екатериной состоялся 19 февраля 1712 года, а в 1721 году она была объявлена императрицей и в мае 1724 коронована этим титулом. Считалось, что после миропомазания за все свои поступки она отвечала лишь перед Богом.

У них было одиннадцать детей и почти все они умерли в младенчестве. В живых остались только две дочери — Анна и Елизавета (будущая императрица). Екатерина, осознав, как ей подфартило, во всем слушалась Петра, до тонкости изучила его характер, умела угодить ему, могла, когда нужно, обрадовать его и успокоить. Готова была разделить с ним и веселую трапезу и походные будни. В общем, для Петра I она стала идеальной супругой.

Первая жена Петра, Евдокия Лопухина, которую он заточил в монастырь, не подходила ему ни по каким параметрам. Зато Екатерина была зеркальным отображением «Отца отечества». Казалось бы, быть такого не может, чтобы какая-то безродная шлюха стала достойна супружества с представителем столетней династии Романовых, но, вспомнив, как Петр I вел себя в быту, то сразу становится ясно — эти сапоги были парой. Еще до своего бракосочетания с Петром Екатерина была настоящей офицерской женой; сопровождала его во всех военных походах, пила наравне с мужчинами водку и веселилась на развалинах крепостей. Царь не мог на нее налюбоваться: вот это женщина! Настоящая амазонка! Став царицей, она не изменила своим привычкам, любила выпивку, мужчин и веселый разгул. Напомним, что она была на 12 лет моложе Петра и нуждалась по своей давней привычке во внимании мужчин. И не только Петра…

Любила ли она Петра? Сомневаюсь — ее вполне устраивало такое положение; она просто позволяла Петру любить себя и не более. Некоторые мужчины наверняка знают тип женщин, которые позволяют любить себя, пользуются всеми преимуществами любимой женщины, принимают подарки и прочее, но при этом ничего не отдают взамен. Иногда даже в интиме отказывают или «дают» раз в год и то по великому обещанию. При этом обставляя все так, чтобы любовник от интимной близости с ней был на седьмом небе от счастья! Они просто пользуются мужчинами. Мужики! От таких женщин нужно сразу же бежать без оглядки! Екатерина была несколько иной — она охотно спала с Петром (попробовала бы отказать ему!), но и себя при этом не забывала. Даже в наше «прогрессивное» и либеральное время, время свободы нравов, мало кто сомневается — любящие женщины не спят с кем попало, едва только «любимый» муж зазевается. А Екатерина спала…

Первое время после замужества Екатерина вела себя в этом отношении тише воды, ниже травы. Правда, совсем не из-за своей добродетели, а потому что непрерывно рожала детей Петру, которые так же непрерывно и умирали. И только тогда, когда ее детородные функции угасли, она опять вспомнила свою профессию полковой шлюхи. Все-таки она была еще молода, хотя и бесплодна от частых деторождений. Это было и к лучшему — не нужно было заботиться о контрацепции: все равно не забеременеет. К этому следует добавить еще и то, что Петр стал к 1724 году импотентом. То ли из-за мочекаменной болезни, которая его мучила, то ли из-за неумеренного потребления спиртного. Так что Катерине были все карты в руки.

Первого своего любовника из окружения царя, Алексашку Меншикова, пришлось отмести по двум причинам: во-первых, он был вторым «я» своего уважаемого «минхерца», а во-вторых, единожды уступив ему женщину, он уже нипочем не стал бы на нее заглядываться. Впрочем, ходили упорные слухи, что Меншиков не порывал любовной связи с Екатериной ни на месяц и что часть детей Петра на самом деле была рождена от светлейшего князя. Если учесть еще и сожительство Меншикова с Петром «бляжьим образом», то получится классическая «шведская» семья. Но, по-моему, это все неправда, а впрочем, всякое могло быть…

Поэтому Екатерине пришлось бросать томные взоры в другую сторону. Однажды в поле ее зрения попал красавец и весельчак Виллим Моне.

Да, он, по иронии судьбы, был младшим братом той самой любовницы Петра I Анны Моне, о которой мы писали в предыдущей главе. Однако ей хватило ума удержатся в роли фаворитки царя, и она пала, но зато успела выдвинуть на выгодные посты своего брата Виллима и сестру Матрену. Падение Анны Моне никак не повлияло на судьбу этих двух отпрысков семьи Моне: к 1720-м годам Матрена уже была статс-дамой Екатерины и женой генерала Балка, и Виллим стал камер-юнкером двора в 1716 году. До этого он участвовал в сражении при Лесной и Полтавской битве, где проявил себя мужественным и храбрым офицером. Петр I, отметив ловкость и расторопность Виллима, сделал его своим денщиком, а затем, благодаря усилиям Матрены, стал камер-юнкером, а позже, в 1724 году, и камергером. В пору камергерства ему было 36 лет.

Виллим Моне был хорош собой, красив, изящен, галантен и широко образован. Без всякого сомнения, сердце молодой императрицы Екатерины не могло остаться равнодушным к блестящему придворному. К тому же сказывался комплекс неполноценности Екатерины — ее, едва умевшую писать, неотвратимо влекло к европейски образованному Монсу. К тому же камергер выгодно отличался от других придворных. В окружении Петра преобладали грубые солдафоны, вороватые торговцы, откровенные пираты, по которым на родине веревка плакала, и тому подобные личности. В область изящной словесности их интересы явно не простирались. В этой среде Виллим Моне казался белой вороной.

Он умел великолепно описывать эпистолярным жанром обуревавшее его любовное томление. Свои любовные письма он в обилии рассылал дамам своего сердца. Во-вторых, он писал стихи. Отмечая свое слабое знание русской грамматики, он писал латинскими буквами русские слова. Все, читавшие его письма и стихи, отмечали поразительное изящество стиля. Какая из придворных дам не мечтала получить такое письмо? И Виллим, однажды попав в великосветское общество, свой шанс не упустил. В Петровскую эпоху было принято устраивать вечеринки, (которые гордо назывались ассамблеями), балы и маскарады. Зрелые дамы, изнывавшие от любовного томления, на этих вечерах завязывали с молодыми людьми мимолетные романы, и письма Виллима Монса были подобны горящему факелу, поднесенному к хворосту истомившейся женской души. И, непризнанный поэт широко этим пользовался: к сожалению, до нас не дошел список его амурных побед (а их было немало), но об одной жертве его литературных забав говорил весь двор. Имелись неоспоримые свидетельства, что между Виллимом и Екатериной постоянно курсировали курьеры с записками, содержание которых никому не было известно. Это, по всей вероятности, были любовные послания, на которые клюнула Екатерина и которые сыграли роковую роль в судьбе Монса.

Вскоре Виллим Моне стал фаворитом Екатерины. Петр же ни о чем не догадывался. Приблизившись ко двору, он сумел завести необходимые связи. Молодой красавец жаждал от своего выгодного поста денег, денег и только денег. Когда выпал случай, он отправился с Петром и Екатериной за границу и так ловко устроил все царские дела, что император издал специальный указ о том, чтобы «Моне употреблен был в дворовой нашей службе при любезнейшей нашей супруге». Таким образом, Петр сам пустил козла в огород. Благодаря протекции самого государя он принялся управлять селами и деревнями, принадлежащими Екатерине, устраивать празднества и увеселения, до которых императрица была так охоча, и в конце концов из секретарского кабинета начал двигаться в царскую спальню. Виллим Моне докладывал Екатерине обо всех делах и новостях, вел всю корреспонденцию, заведовал ее собственной казной и «находился при Катеринушке неотступно». Он мечтал только об одном — как бы на постельном поприще стать «заместителем царя».

Ввиду частых отлучек «старика» Петра, Моне всячески развлекал Екатерину и наконец был всемилостивейше допущен в ее спальню. Симпатии были взаимными — Екатерину тянуло к молодому, веселому и ловкому камергеру, а ему было нужно положение при дворе ради добывания денег. В общем, оба были довольны, плюс приятный секс, разумеется.

Придворные, быстро смекнув, в чем дело, начали искать расположения фаворита Екатерины. Так баловень судьбы мгновенно превратился в богатого и влиятельного человека, владельца огромного количества имений, и решил уже было, что поймал удачу за хвост. Активность Монса быстро возросла — он стал вмешиваться в дела правительства и суда, а так как ни бельмеса в этом не понимал, то только пытался урвать очередную взятку. Такая деятельность екатерининского секретаря бросала тень не только на императрицу, но и на самого царя. Но близко стоявшие к трону люди решительно «оберегали» Петра от правды по поводу его «заместителя»; им было выгодно пользоваться услугами фаворита Екатерины, обделывая свои темные делишки. Так, Меншиков, попавший в 1722–1723 годах в немилость Петра из-за превышения власти и неуемной страсти к государственной собственности, спасся только благодаря заступничеству Монса и Екатерины. Светлейшему князю тогда грозили отнюдь не побои царя его знаменитой палкой, а чуть ли не смертная казнь. Император тогда простил Алексашку благодаря настойчивой просьбе жены и ее секретаря, предварительно давшей тому многотысячную взятку.

Заведуя Вотчинной канцелярией, то есть ведомством, которое уже в наше время назвали Госкомимуществом, Виллим Моне брал огромные взятки с заинтересованных лиц. Делал он это с помощью своей сестрицы Матрены Иоганновны, которая находила ему «нужных» людей. Моне никому не отказывал, благодаря чему получил репутацию благожелательного человека. Чем более росло благорасположение Екатерины к камергеру, тем более расширялось могущество Виллима Монса. Чтобы понять, какого влияния достиг Виллим Моне, скажем, что к нему за помощью обращалась даже царица Прасковья, вдова умершего соправителя Петра, Ивана V. А ведь она была с Петром I накоротке! Екатерининского фаворита осыпали подношениями, перед ним заискивали.

Однако стремительный взлет Виллима Монса вызвал приступ зависти у его недоброжелателей — ишь ты, выскочка какой нашелся! Пора открыть глаза на все происходящее Петру Алексеевичу, пора… И на свет появился анонимный донос, адресованный Петру I. Неизвестный писал, что Моне задумал отравить государя, чтобы самому править вместе с Екатериной. Конечно, все это было чушью — так далеко планы Монса не простирались; ему бы карманы себе набивать, не более. И Петр, конечно, не поверил в версию о покушении на свою персону, однако намек на любовную связь своей обожаемой Катеринушки с Монсом был воспринят им близко к сердцу. И государь пришел в ярость. Он приказал схватить щеголя и нещадно его пытать. Это случилось в ноябре 1724 года.

Когда Монса арестовали, коррумпированное петербургское общество было словно громом поражено, так как многие из тех, кто привык действовать в своих интересах через любовника императрицы, теперь ждали неминуемой расправы.

Дознание по делу Монса производил лично руководитель Тайной канцелярии П. Толстой. Арестованный, едва увидев орудия пыток, чуть не свалился в обморок и тут же признался во всем, в чем его обвиняли. Этот лощеный красавец, сильно заботившийся о своей внешности и не выносивший боли, при виде дыбы и раскаленных щипцов мог оговорить себя и кого угодно. Поэтому ему не поверили, но когда нашлись интимные письма Монса к Екатерине, Петр взбесился. Задумки отравления царя, как Петр и думал, не было и в помине, но постельные эскапады Монса с Екатериной были. Он был взбешен признаниями Виллима Монса, и можно только догадываться, что творилось с ним в эти дни, зная его склонность к необузданному гневу и нетерпимость даже к малейшему намеку на нарушение его чести! Приступы царского гнева были опасны для всех, кто попадался ему на пути. Однажды, ослепленный бешенством, он чуть не убил собственных дочерей, Елизавету и Анну. Рассказывали, что лицо царя то и дело сводила судорога, иногда он доставал свой охотничий нож и в присутствии дочерей бил им в стол и стену, топал ногами и размахивал руками. Уходя от них, он так хлопнул дверью, что она рассыпалась в щепки. Мы уже писали в предыдущей главе, что Петр был подвержен приступам необузданной ярости, которые могла гасить только Екатерина. Когда окружающие замечали искривившийся рот царя — предвестник гнева, то они сразу же посылали за ней. Она клала голову Петра к себе на колени, гладила ее, и он засыпал. Однако на этот раз успокаивать царя было некому — именно Екатерина, единственная, кто мог гасить его гнев, оказалась изменницей!

Закономерно, что Петр позволял себе нарушать супружескую верность, но не считал, что точно таким же правом обладает и Екатерина. В общем, верно было наше утверждение — два сапога пара.

Словами трудно передать, что творилось в душе Петра! Единственный близкий ему человек предал его! Кем же стала та, к которой он обращался словами: «Катеринушка, друг мой!»? Он потребовал от своей «верной» женушки объяснений. Тут-то и произошла сцена, описанная нами выше, — царица на коленях вымаливала у Петра прощения. Как никто другой, зная Петра, она могла ожидать от него чего угодно — даже казни за прелюбодеяние! Ей уже мерещилась отрубленная голова Машки Гамильтон, валяющаяся в грязи! Однако Петр сумел укротить свой гнев и не стал жестоко наказывать Екатерину — все-таки она была матерью его детей. Ни в Бога, перед которым Екатерина была после коронации ответственна, ни в черта Петр конечно же не верил. Не нужно было этого делать и по политическим соображениям — не устраивать из этого скандала, чтобы он стал посмешищем в глазах всех царствующих дворов Европы. Признание главной вины Монса так глубоко поразили царя, что на все остальные проступки арестанта он взглянул только слегка, только как на официальный предлог к осуждению. Преследовать же взяткодателей ему показалось слишком мелким.

У Петра хватило присутствия духа обвинить Монса лишь в экономических преступлениях. В вину ему поставили присвоение оброка с деревень, входящих в Вотчинную канцелярию, получение взяток за предоставление места на казенной службе, мздоимство и прочее в том же духе. О Екатерине не было сказано ни слова.

15 ноября 1724 года жителям Петербурга был оглашен царский указ, в котором говорилось следующее: «1724 года в 15-й день, по указу Его Величества Императора и Самодержца Всероссийского объявляется во всенародное ведение: завтра, то есть 16-го числа сего ноября, в 10 часу пред полуднем, будет на Троицкой площади экзекуция бывшему камергеру Виллиму Монсу да сестре его Балкше, подьячему Егору Столетову, камер-лакею Ивану Балакиреву — за их плутовство такое: что Моне, и его сестра, и Егор Столетов, будучи при дворе Его Величества, вступали в дела противные указам Его Величества, не по своему чину укрывали винных плутов от обличения вин их, и брали за то великие взятки: и Балакирев в том Монсу и прочим служил. А подлинное описание вин их будет объявлено при экзекуции».

Примечательно, что к делу Монса был привлечен придворный шут Балакирев, пострадавший, вероятно, только за то, что носил от камергера Екатерине любовные записочки.

Указ императора не остался без внимания. Наутро следующего дня на Троицкий площади перед эшафотом собралась огромная толпа горожан, желающих поглазеть на страшное и кровавое зрелище. К 10 часам утра к площади приблизилась мрачная процессия. Солдаты вели Виллима Монса. Его сопровождал лютеранский пастор. Бывший любовник императрицы, камергер Двора, известный франт и щеголь, предстал теперь перед публикой бледным и изможденным. Он был в нагольном тулупе и с ужасом взирал на шест с заостренным концом, приготовленный для его головы. Очевидцы свидетельствовали, что перед казнью он был тверд духом и только попросил палача отрубить ему голову с первого удара топора.

Между тем церемония казни продолжалась. Перед притихшей толпой зачитали приговор. В это время Моне, обводивший толпу помутневшим взором, не обнаруживал никаких эмоций. Его бледное лицо было словно маска. Когда к нему для последнего слова подошел пастор, он отдал ему последнее оставшееся у него имущество — драгоценные часы с портретом Екатерины на крышке. По сигналу палача он снял тулуп, шейный платок и положил шею на плаху. Как Моне и просил, палач с одного удара снес ему голову с плеч и затем насадил ее на шест. Затем тело бывшего фаворита привязали к специальному колесу, которое тоже выставили на всеобщее обозрение.

Немного отвлечемся от описаний этой кровавой сцены. Это был чуть ли не единственный случай казни в петровское время за взяточничество и казнокрадство. То, что в этом деле были замешаны личные амбиции Петра, подчеркивается тем фактом, что казнили только Виллима из всех привлеченных по этому делу. Взяточничество и казнокрадство при Петре на Руси процветали махровым цветом, и казнить надо было все окружение царя, ан, нет, пострадал лишь Моне.

Спустя некоторое время на этом же залитом кровью помосте жестоко высекли кнутом Матрену Балк, Егора Столетова и шута Балакирева. Первую затем сослали в Тобольск, а последних — в пожизненные каторжные работы.

Расскажем немного о персоне Матрены Балк. Как мы уже писали ранее, она была сестрой той самой Анны Моне, первой любовницы Петра. В прошлом она тоже была любовницей царя, а затем стала ближайшей подругой и наперсницей Екатерины, посвященной во все ее сердечные тайны. Она являлась статс-дамой Двора государыни и вышла замуж за генерала Балка. Говорят, что Екатерина очень любила Матрену; возможно, это было связано со страстью государыни к ее брату — Виллиму Монсу. Матрена тоже оказалась замешана в деле своего братца. Как выяснилось, она помогала ему в выгодном посредничестве между придворными, вельможами и Екатериной. После того как Виллим был арестован, пришел черед и Матрены. В ноябре 1724 ее дважды допрашивали с пристрастием, и испуганная наперсница рассказала, что она получила взятки от почти тридцати лиц, в числе которых были такие высокопоставленные персоны, как светлейший князь Александр Меншиков, царица Прасковья Федоровна, курляндская герцогиня Анна Ивановна, герцог Голштинский Фридрих и многие другие. От них она принимала деньги, дорогие ткани, кофе, муку, даже старые платья и какой-то «возок». В общем, она ничем не чуралась — брала, что дают. После того как над Матреной была совершена публичная экзекуция, ее сослали в Тобольск. Екатерина ничем не могла помочь своей бывшей наперснице. Очевидно, что не взятки были главными в обвинении Матрены, а то, что она способствовала амурной связи между своим братом и Екатериной.

От взяточничества своей матери пострадали и два ее сына — их из Петербурга послали служить в войска, расквартированные в персидской провинции Гилянь. Через шесть дней после экзекуции Матрену повезли в Тобольск. Однако она не успел а доехать туда. Пришедшая к власти после смерти Петра Екатерина приказала вернуть ее с дороги и привезти в Москву, а двух ее сыновей «отмазала» от службы в Иране (тогда Персии). Сыновья Матрены при последующих императорах сделали неплохую карьеру.

Сложно сказать, смогла ли бывшая наперсница восстановить свое прежнее влияние на Екатерину, но она сама только чудом спаслась от подобной экзекуции. О чем она думала, занимаясь сексом с Монсом? О том, что Петр не узнает о ее проделках? Не знаю… Наверное, она надеялась на русское авось — авось Петр ничего не узнает, авось пронесет, авось придворные выгородят ее и так далее. «Основной инстинкт» взял свое.

Неизвестно, присутствовал ли на казни Монса сам Петр — ведь он любил кровавые зрелища, но вот что Екатерины не было там, это точно. Она пребывала в глубокой депрессии из-за казни своего возлюбленного, а пуще всего после тяжелого разговора с Петром. Однако царь решил напоследок поиздеваться над ней. Через три дня после казни Монса Петр, совершая прогулку по городу вместе с Екатериной, умышленно завернул на Троицкую площадь, где на колесе лежал разлагающийся труп ее любовника. Это было сделано нарочно, чтобы принести ей еще большие страдания. Посмотрев на бренное тело Виллима Монса, императрица печально заметила: «Как грустно, что у придворных может быть столько испорченности». Этим она хотела отгородиться от несчастного фаворита, мол, сам виноват. А она святая? Кто бы поверил…

Голову Виллима Монса царь приказал заспиртовать и поместить в Кунсткамеру, где до этого в качестве экспоната уже находилась голова Марии Гамильтон (о ней мы рассказывали в предыдущей главе). По слухам, заспиртованную голову Монса Петр перед тем приказал поставить в спальню своей неверной жены ей в назидание, чтобы больше не блудила. Якобы Екатерина была вынуждена в течение целых пяти месяцев созерцать это кошмарное зрелище. Однако вряд ли такое могло быть, так как Петр умер примерно через месяц после казни Монса. На некоторое время, не больше, он действительно мог поставить банку в спальню Екатерины, с него сталось бы. Уже Екатерина II приказала обе головы уничтожить.

А что же Екатерина? Ей временно пришлось убавить свои аппетиты. Петр запретил коллегиям, то бишь министерствам, принимать от государыни рекомендации и приказания. Денег в одночасье не стало — муж приказал арестовать все ее заграничные счета, перестала получать она деньги и от казны. (У нее были счета в Амстердамском банке, которые она пополняла за счет взяток от лиц, которым грозила опала, заступаясь за них перед Петром.) Для того чтобы рассчитаться с местными торговцами, Екатерина Алексеевна даже была вынуждена занимать деньги у своих фрейлин.

Петр I умер в страшных мучениях 28 января 1725 года. Уже в наше время, в 1970 году, врачи определили, что он скончался от мочекаменной болезни, осложненной возвратом плохо залеченного венерического заболевания. Вероятно, того самого сифилиса, которым его «наградила» Авдотья Ржевская. Хотя Петр и объявил Екатерину императрицей, из-за случая с Монсом он не решился передать ей трон, вернее, не довел акт коронации до логического конца. Известно, что, отправляясь в Персидский поход 1724 года, Петр хотел объявить ее своей наследницей, но после дела Монса разорвал свое завещание.

Петр I вообще не оставил никакого завещания. По закону о престолонаследии 1722 года, подписанного Петром, император сам должен назначать себе преемника, но этого не случилось: жена ему изменила, а другой кандидатуры у него просто не было. Таким образом, вопрос о престолонаследии повис в воздухе.

Екатерина отлично осознавала, что у нее абсолютно никаких прав на престол нет. Поборники старины в цари прочили девятилетнего Петра, сына замученного царевича Алексея. Даже ходили слухи о ее заточении в монастырь вместе с дочерьми.

В таком случае все бывшее окружение Петра I должно было уйти в отставку, а то и поплатиться головой, а им этого ох как не хотелось. Вот они-то и возвели Екатерину на престол. Во главе этой партии стоял бывший любовник Екатерины Александр Меншиков. Еще не успело остыть тело Петра (он умер в 5 часов вечера), как уже в 8 часов в Зимнем дворе собрались высшие чины государства. Стали спорить о наследнике. Екатерина, прежде всего, опиралась на гвардию. Императрица обещала солдатам немедленную выплату жалованья, задержанного за полтора года, и по 30 рублей награды каждому гвардейцу, который поддержит ее. И гвардия поддержала ее. Так Екатерина, бывшая прачка и проститутка, вступила на Российский престол.

Как мы уже и писали, Екатерина не умела ни читать, ни писать. В глазах Петра I, самого писавшего с чудовищными грамматическими ошибками, это не выглядело предосудительным, но всероссийской императрице подобное было не к лицу. По свидетельству современника, она в течение трех месяцев лишь училась ставить свою подпись под документами. И не более того! Этим, собственно, и ограничивалась ее государственная деятельность. Во главе империи в феврале 1725 года был поставлен Верховный тайный совет из шести человек (как сейчас сказали бы — неконституционный орган, который не подчинялся ни Сенату, ни Синоду), главную скрипку в котором играл Александр Меншиков. Он-то фактически и управлял страной.

А Екатерина, почуяв свободу, пустилась во все тяжкие. У нее пробудились долго сдерживаемые инстинкты — грубая чувственность, стремление к низкому разврату и низменные наклонности ума и плоти. Она была также свирепа, как и Петр. Как-то раз она собственноручно пытала в застенке свою горничную за какую-то мелкую провинность.

Проведя всю жизнь с Петром, который пил часто и без всякой меры, она тоже пристрастилась к спиртному и от этого у нее отказали тормоза. После смерти Петра пьянство стало ее постоянным занятием. Все 26 месяцев ее правления были как бы одним сплошным кутежом. Став самодержавной государыней, Екатерина безудержно предалась развлечениям и практически все время проводила на пирах, балах и разнообразных праздниках. А еще ее интересовали наряды. Балы сменялись маскарадами, маскарады — празднествами по случаю награждения орденами. Екатерина даже издала специальный указ, в котором предписывалось знати еженедельно, по четвергам в пятом часу пополудни, собираться у нее на «куртагах». Проводить ассамблеи же предписывалось в остальные дни, и не только у нее, но и других вельмож. С непременным распитием горячительных напитков, естественно.

По свидетельству современника, утро Екатерины начиналось с визита Меншикова. Разговору о государственных делах всегда предшествовал вопрос: «А что бы нам выпить?» — и сразу же опорожнялось несколько стаканов водки (да, Марта Скавронская пила водку именно стаканами!). Затем она выходила в приемную, где уже собирались множество солдат, матросов, работных людей, и всем раздавала милостыню. Если кто просил царицу быть крестной матерью новорожденного ребенка, она никогда не отказывала — как же, появлялся еще одни повод выпить. Временами она присутствовала на смотрах гвардейских полков и лично раздавала солдатам водку, не забывая при этом и самой угощаться. Ее день обычно заканчивался вечеринкой в кругу теплой компании, а ночь проводила с одним из своих любовников. В их числе называли обер-прокурора Ягужинского, графа Петра Сапегу, барона Левенвольде, генерал-полицмейстера столицы Антона Девиера. Имена же других, менее именитых и кратковременных любовников императрицы знала только ее личная камеристка. По непроверенным данным, их было не менее 20 человек! Ее спальня превратилась в кабак и притон разврата.

Все придворные дамы и наперсницы Екатерины старались не отставать от своей благодетельницы ни в чем. Таким образом, русский императорский Двор превратился в самый настоящий вертеп и представлял собой картину самого разнузданного разврата. Еще один современник писал: «Нет возможности определить поведение этого двора. День превращается в ночь… Все стоит и ничего не делается… Всюду интриги, искательство, распад…».

От такого нездорового образа жизни и постоянного пьянства (благо еще, что она не курила, как Петр, крепкого табаку) у ранее крепкой, свежей и здоровой Екатерины начались проблемы. «Секс-бомба» тяжело заболела. В марте 1727 года у нее появилась опухоль на ногах, которая стала быстро подниматься к бедрам. У нее начались приступы кашля, обнаружилась лихорадка. В апреле она слегла в постель, а 6 мая умерла совсем молодой, в 43 года, и была похоронена рядом с мужем в Петропавловском соборе Петербурга. Перед смертью Екатерины I Александр Меншиков заставил ее написать завещание, согласно которому власть в стране передавалась малолетнему царевичу Петру, сыну несчастного Алексея Петровича, замученного отцом в 1718 году. Он надеялся стать при нем регентом.

Так кем же была русская императрица Екатерина I? Если следовать логике, то она была двоемужницей, имела множество любовников, включая фельдмаршала Шереметева, генералиссимуса Меншикова, Виллима Монса и императора Петра I, но так и осталась фру Иоганн Крузе, в девичестве Марфой Жаворонковой.

P.S. Интересно, что заказанной Петром I для коронации Екатерины короной не пожелала воспользоваться ни одна из будущих императриц Всероссийских. Они считали для себя позором надевать корону, которая была изготовлена для безродной прибалтийской потаскухи. Каждая из них теперь заказывала себе собственную корону.

КОНДИЦИИ И АМБИЦИИ

(императрица Анна Иоанновна)

«Престрашного была взору, отвратное лицо имела, так была велика, когда между кавалеров идет — всех головою выше и чрезвычайно толста» — так писала об этой персоне графиня Наталья Шереметева.

Речь шла о последней, истинно русской по крови, императрице Анне Ивановне. (Обычно в исторических трудах ее величают Анной Иоанновной. Однако в этом утверждении есть несомненный парадокс — ее отца звали Иваном V, и никто с этим не спорит, а она вдруг стала Иоанновной, на церковный лад. Так что это вопрос терминологии. Мы все же будем называть ее Анной Ивановной, по отцу.)

Как же она оказалась на троне? Пути российской истории неисповедимы и непредсказуемы. В этом деле роль сыграл Его величество случай, так что императрицей она стала совершенно случайно. Однако вернемся немного назад, чтобы освежить в памяти некоторые моменты истории.

Как мы уже говорили ранее, правительница Софья добилась того, чтобы царями стали сразу два человека — ее родной брат Иван и сводный брат Петр. Они некоторое время царствовали вдвоем под именами Ивана V и Петра I. Потом Иван V умер и остался царствовать один Петр I, но это уже другая история.

Так вот, отцом Анны и был тот самый Иван V. Иван родился в 1666 году от царя Алексея Михайловича и Марии Милославской. Он изначально был болен: и телесно, и душевно. Так уж случилось, что у первых Романовых все мальчики рождались с целым букетом всевозможных болезней, главной из которых была цинга; они долго не жили. А вот девочки рождались вполне здоровыми и упитанными; они жили долго.

Итак, Иван был больным человеком. Петр отзывался о нем как о «дураке несусветном». Когда они вдвоем сидели на особом двойном троне, по уверениям Петра, у Ивана «из ушей и из носу воняло». И вправду, Иван бы хилым, подслеповатым мальчиком, и к тому же он был «скорбен главою» (то есть слабоумным). К тому же у него был какой-то дефект речи — он с трудом изъяснялся, был косноязычен и отставал в развитии от своих сверстников. По словам французского резидента в Москве, «молодой принц страдает болезнью век, не позволяющей ему открывать глаза без посторонней помощи». Другой современник повторял почти то же: «Царь Иван был от природы скорбен главою, косноязычен, страдал цингой; полуслепой, с трудом поднимал он свои длинные веки, и на восемнадцатом году от рождения, расслабленный, обремененный немощью духа и тела, служил предметом сожаления и даже насмешек бояр, его окружавших». Однако Иван был добрым малым и ни на кого не обижался. Он вообще был незлобивым человеком. Кроме того, он так же, как и Петр, страдал припадками. По свидетельству иностранных путешественников, припадки у царя Ивана случались ежемесячно. Австрийский дипломат отмечал, что царь «говорил слабым и неясным голосом», а когда «встал, чтобы спросить о здоровье императора, то едва мог стоять на ногах, и его поддерживали два камергера под руки».

Ивана V, хотя он и был «старшим» царем (он действительно был старше Петра на 6 лет), никто в политический расчет не брал, кроме родной сестры правительницы Софьи. При этом расчет был не политическим, а сугубо утилитарным. Как мы уже писали ранее, она решила женить Ивана с тем, чтобы у него родился мальчик-наследник, при котором Софья намеревалась быть регентшей и править страной еще долгие годы. Петру I при этом раскладе ничего не светило. Современник тех событий писал об этой задумке Софьи так: «Царя Ивана женить, и когда он сына получит, кой натурально имеет быть наследником отца своего, то нетрудно сделаться может, что Петр принужден будет принять чин монашеский, а она, Софья, опять за малолетством сына Иоаннова, пребудет в том же достоинстве…». Вот так — Петру даже монашество грозило!

В невесты 18-летнему Ивану она выбрала 20-летнюю Прасковью Салтыкову, 1664 года рождения. Жених Иван, конечно, был никудышный, зато всецело находился во власти сестры: «…Хотя Царь Иоанн сперва к такому (браку) никакой склонности не оказывал, однако не был он в состоянии противится хотению сестры своей». Когда Прасковья узнала об этих планах, по словам одного шведского дипломата, заявила, что «скорее умрет», чем выйдет замуж за Ивана. Однако «молодых» об этом никто даже не спрашивал. Главное, что ее отец, Федор Салтыков, принадлежал к партии Милославских, остальное же роли не играло.

Свадьбу сыграли в 1684 году со всеми церемониями, приличествующими таким торжествам. И стали ждать наследника. Иван хоть был и слабоумным, а свое дело знал туго. По свидетельству современника, «и на праздники господские, и в воскресные дни, и в посты царь и царица опочивают в покоях порознь; а когда случится быти опочивать им вместе, и в то время царь посылает по царицу, велит быть к себе спать или сам к ней похочет быть. А которую ночь опочивают вместе, и на утро ходят в мыльню (баню) порознь и ко кресту не приходят, понеже поставлено то в нечистоту и в грех…». Однако как ни старался Иван, а наследника все не было и не было.

За первые пять лет их совместной жизни у Прасковьи лишь однажды появилось подозрение, что она беременна. Позже она сама об этом рассказывала так: «При царе-де Иване пучило у меня живот с год, и я чаяла себя весь год брюхата, да так и изошло…». Ну не получалось у Ивана ничего, что тут поделаешь? Однако Софья с нетерпением ждала от брата наследника и придумала выход (не зря ее называли Премудрой). Она подговорила стольника Василия Юшкова, чтобы тот сделал Прасковье ребенка. Тот, получив богатые подарки, рьяно принялся за дело, и уже в конце 1688 года царица действительно забеременела! Вот что значит смена партнера! Все ждали мальчика, но в 1689 году у Прасковьи родилась девочка. Ее конечно же объявили царской дочерью и назвали Марией. Юшков был в отчаянии, но своего дела не бросал — не проходило и года, чтобы Прасковья не рожала «царю» ребят, однако все они были… женского пола! «Бракоделом» оказался Василий, ох «бракоделом»…

Кстати, с этим самым Василием Юшковым произошла занимательная история. В 1722 году у царицы Прасковьи служил некий подьячий Деревин, и служил он в области учета дворцовой казны. Чем-то он не понравился фавориту царицы Юшкову, и от своей должности был отставлен. Причем отставлен не просто так — Юшков слепил против него дело, обвиняя в разных упущениях по службе, и потребовал значительной денежной компенсации. Рэкет, одним словом. Деревин горячо протестовал и обивал пороги дома Юшкова, требуя справедливости. Однако Юшков, как любовник царицы Прасковьи, был в фаворе, и справедливости от такого человека ждать было бессмысленно. Московское начальство тоже в этом деле Деревину помочь не могло по той же причине. И вот тут-то Деревин в январе месяце случайно нашел необычное письмо. Хорошо зная почерк царицы Прасковьи, он определил, что это было ее послание к Юшкову. Ну и что? Связь царицы с Юшковым хотя и не афишировалась, но о ней многие знали и помалкивали. Однако письмо имело одну странность — некоторые слова в нем были зашифрованы литерами (это была так называемая «литорея» — средневековый тайный шифр). В те времена такие письма таили в себе большую опасность как для отправителя, так и для получателя. Под литерами могли скрываться слова, направленные против государя. Честному человеку незачем скрывать что-то под шифром — а значит, тут дело темное. А за такие дела можно было легко попасть в Тайную канцелярию, где под пытками быстро развязывали языки кому-то бы ни было, невзирая на чины и звания. Причем это касалось и царицы Прасковьи; достаточно вспомнить замученного лично Петром I царевича Алексея. Так что дела Василия Юшкова и его любовницы царицы Прасковьи были плохи.

Деревин не смог утаить свою находку, и о ней узнал его недоброжелатель Юшков. Недолго думая, тот от имени царицы посадил Деревина под замок и потребовал вернуть письмо. Деревин говорил, что, мол, ничего не знает, а про себя решил передать его лично Петру I — авось тот разберется. Целый месяц Деревин провел в заточении по прихоти Прасковьиного фаворита Юшкова, но за неимением доказательств его пришлось выпустить.

Петр I как раз в это время находился в Москве, и если бы до него дошли подобные факты, беды было бы не миновать ни Деревину, ни Прасковье с Юшковым. Однако передать письмо государю — это проще сказать, чем сделать. И Деревин забоялся. Как известно, по делам Тайной канцелярии «доносчику — первый кнут». Поэтому, по здравому рассуждению, подьячий счел за благо скрыться из Москвы и вернулся аж поздней осенью.

Все это время Прасковья сильно волновалась и, наконец, выбрала время для удара, чтобы вырвать злосчастное письмо из лап несносного Деревина. Когда осенью 1722 года Петр I ушел в Персидский поход, она подговорила московского обер-полицмейстера арестовать подьячего, обвинив его в краже большой суммы денег. Однако Деревин был не дурак, чтобы попасть как кур в ощип, и ударился в бега. Сам Деревин сбежал, однако пострадали его знакомые и родня. Так или иначе, а дело оказалось в Тайной канцелярии. Там допросили родственников Деревина и узнали, что суть дела заключается в шифрованном письме царицы Прасковье. После того как тайное стало явным, Деревин сам пришел в Тайную канцелярию и принес письмо. Его запечатали в особый конверт и спрятали до возвращения Петра I. На всякий случай посадили и Деревина до выяснения всех обстоятельств дела. Царица Прасковья неоднократно пыталась выцарапать это письмо из шкафов Тайной канцелярии посредством московского обер-полицмейстера, но руки у нее были коротки. В те времена Тайная канцелярия была чем-то вроде НКВД, а обер-полицмейстер был, по-современному, из МВД и воздействовать на нее никак не мог. Тогда разгневанная Прасковья решилась на следующий демарш — она лично явилась в Тайную канцелярию с огромной свитой. Там ее слуги оттеснили часовых (неслыханное дело!) и на руках внесли Прасковью в камеру, где сидел Деревин (она в то время почти не ходила из-за болезни ног). Она начала с того, что лично избила подьячего тростью. Заодно она послала своих слуг к руководителям Тайной канцелярии с требованием выдать ей Деревина. Обер-прокурор Синода Скорняков и генерал Бутурлин, заведовавшие этой конторой, сочли за благо не перечить невестке Петра I, а соврать слугам, что они, мол, в отъезде. Между тем в камере события накалялись. Деревина ей не выдавали, и письма при нем не оказалось. Тогда царица принялась за экзекуцию, вернее, не она, а ее слуги. Деревина жестко били и жгли огнем. Служители Тайной канцелярии, ничтоже сумняшеся, просили царицу не пытать заключенного. Все это происходило на глазах Прасковьи, к которой позже присоединилась и ее дочь Екатерина. Последняя уговорила мать прекратить пытки. Однако царица не унималась, и когда Екатерина ушла, приказала своим слугам продолжить экзекуцию. Деревина запытали бы до смерти, но на его счастье в Тайной канцелярии появился генерал-прокурор П. Ягужинский. Он прекратил своеволие царицы Прасковьи и наотрез отказался выдать ей Деревина, за которым числилось «слово и дело государево». Прасковье пришлось отступиться.

Пока ожидали возвращения из похода Петра I, измордованный Деревин сумел немного подлечиться. Наконец, в декабре 1722 года в Москве появился Петр, а в феврале 1723 года дошла очередь и до дела Деревина. Суд Петра I был скорым и жестоким. Слуги Прасковьи, участвовавшие в пытках Деревина, «были биты батогами нещадно», но тем дело и кончилось — они были выпущены на свободу. Любовника царицы Прасковьи Василия Юшкова Петр приказал сослать на жительство в Нижний Новгород, а Деревина еще долго держали в заточении — дело двигалось медленно. Никто не хотел вмешиваться в тайны царицы Прасковьи и ее фаворита Юшкова, это было опасно. Вероятно, Петр I знал о содержании письма, в котором, судя по всему, никакой политики не было, а то царь не посмотрел бы, что перед ним больная старая женщина. По всей видимости, оно содержало какие-то интимные подробности отношений Юшкова и Прасковьи. Чем закончилось это дело — неизвестно, но характерно одно: Прасковья готова была замучить человека, прикоснувшегося к ее амурным делам. Вот вам и царица, которую все считали тихоней!..

Однако закончим это, так сказать, лирическое отступление и перейдем к главному повествованию. Воистину судьбой правит Его величество случай! Не будь Юшков «бракоделом» и роди царица Прасковья мальчика, русская история повернулась бы по-другому. Позволим себе немного виртуальной реальности. Петр I вынужден был бы уйти в монастырь, не натворив своих кровавых дел. Страной бы еще долго правила Софья со своим фаворитом Голицыным. А потом мальчик — наследник царя Ивана подрос и стал бы продолжать политику своей двоюродной бабушки Софьи. Это был бы путь эволюционных, постепенных реформ, а не путь крутого перелома, который устроил России Петр. Однако история не знает сослагательного наклонения, а потому вернемся к действительности.

Всего у царицы Прасковьи было пять дочерей: Мария, Феодосья, Екатерина, Анна и Прасковья. Старшие, Мария и Феодосья, умерли в младенчестве, а остальные, в том числе и Анна 1693 года рождения, выросли. Все они считались царскими дочерьми. Вот эта-то Анна Ивановна и стала впоследствии русской императрицей.

Все дочери Прасковьи Салтыковой были веселыми и подвижными хохотушками, а Анна — неуклюжей, толстой и угрюмой молчуньей. Если в некоторых придворных кругах были еще сомнения насчет отцовства приписываемых Ивану дочерей Екатерины и Прасковьи, то уж Анна была точно от Юшкова. При этом, если к первым двум дочерям Прасковья относилась сносно, то Анну она откровенно ненавидела и часто потчевала ее розгами, возможно, за то, что ей приходилось ублажать приставленного к ней Юшкова.

Чтобы разобраться в характере Анны в зрелые годы жизни, необходимо знать, в какой среде она воспитывалась. Прежде всего, царица Прасковья, воспитанная в духе старомосковской старины, тщательно соблюдала все религиозные обряды. Кроме того, она щедро занималась благотворительностью. Правила того времени гласили: «Церковников и нищих и маломожных, бедных, скорбных и странных пришельцев призывай в дом свой и по силе накорми, напой и согрей». Прасковья строго следовала этому правилу — весь ее дом был наполнен указанными категориями лиц. Во дворце жили множество девочек-сирот. В подклетях под дворцом на женской половине жили вдовы, старухи и девицы. Они исполняли роль сказочниц. А еще двор населяли разные юродивые, помешанные и калеки: немые, слепые, безрукие, безногие. Царица Прасковья была очень расположена к ним. Особенным ее уважением пользовался полубезумный подьячий Тимофей Архипыч, ходивший по двору в грязном рубище и выдававший себя за пророка и чуть ли не святого. Он называл Анну Анфисой и предрекал ей монашество. Православная религиозность Прасковьи мирно уживалась с различными суевериями и предрассудками. Она верила в колдовство, чудеса и прочие штучки. Поэтому при ее дворе постоянно толпились какие-то предсказатели, кудесники и колдуны. Вместе с ними при дворе Прасковьи было множество шутов, карлиц и дурок, своими грубыми шутками радовавших непритязательный вкус царицы. Этой публики было так много, что Петр I однажды в сердцах назвал двор Прасковьи «гошпиталем уродов, ханжей и пустосвятов». На время приезда Петра всю эту разношерстную публику прятали по дальним чуланам и чердакам. Петр вообще не любил своего сводного брата Ивана, а его жену с выводком особ женского пола — тем более.

Вот в такой среде и воспитывалась Анна. Отец, из-за одолевавших его хворей умер рано, в 1696 году в возрасте 30 лет, и никакого влияния на воспитание дочери не оказал. Анне в ту пору было всего 3 года, и ее воспитание было отдано на откуп все тем же нищим, юродивым и приживалкам, ютившимся в подклетях терема царицы Прасковьи. Мать, повторяем, ее не любила. Когда наступила пора обучения, в учителях у нее были иностранцы, однако Анна лишь научилась понимать немецкий язык, но так и не научилась писать по-русски без ошибок. Интеллектом она не блистала и, строго говоря, умом тоже. Нелюдимая, угрюмая и неуклюжая девочка, попав в общество, забивалась в угол и громко сопела, не желая и не умея ни с кем общаться. По правде говоря, быть умницей у нее было не в кого, а мать, женщина старой закалки, порола ее за всякую провинность чуть ли не до той поры, когда она стала невестой. Даже в зрелом возрасте отношения у Анны с матерью были довольно напряженные.

Постепенно у Анны под влиянием среды, в которой она обитала, выработалась привычка к разным церемониалам, торжественным выходам и драгоценным украшениям. В то же время у нее ярко проявилась любовь к охоте, разным псарням, зверинцам, конюшням и всякого рода забавам, иногда жестоким. Внешне Анна была не очень привлекательной. У нее было смуглое и грубое лицо, которое производило отталкивающее впечатление. Во всем ее облике сквозило что-то мужеподобное. Сын фельдмаршала Мнннха Эрнст так описывал Анну, когда она уже стала императрицей: «Станом она была велика и взрачна. Недостаток в красоте награждаем был благородным и величественным лицерасположением. Она имела большие карие и острые глаза, нос немного продолговатый, приятные уста и хорошие зубы. Волосы на голове были темные, лицо рябоватое и голос сильный и проницательный. Сложением тела она была крепка и могла сносить многие удручения». В дальнейшем грубый нрав Анны, ее крепкая и грузная фигура, низкий и зычный голос оставили неприятный осадок у многих современников.

Однако вернемся во времена ее юности. В 1708 году царица Прасковья с дочками Анной, Екатериной и Прасковьей по приглашению Петра I переехали из подмосковного Измайлово в Петербург. При этом невестка Петра не преминула забрать весь этот «гошпиталь уродов» с собой. Пора было Петру женить своих нелюбимых племянниц. Петр имел на них свои виды и относился к ним, как к оборотному политическому капиталу. На встрече в 1709 году с прусским королем Фридрихом I Петр договорился о женитьбе его племянника Фридриха-Вильгельма на одной из русских царевен. Сам же Фридрих-Вильгельм правил в небольшом герцогстве, граничившим с Россией. Оно называлось Курляндией, формально находилось под польским владычеством, но фактически было самостоятельным герцогством, образовавшимся после распада Ливонского ордена. Петр I хотел наложить на это герцогство свою лапу — ему нужны были выходы к Балтийскому морю. Брачным контрактом он связал бы герцога курляндского по рукам и ногам. В этом браке была чистая политика и никакой любви. Выбрать невесту для герцога из троих своих дочерей должна была сама царица Прасковья. Жених, субтильного вида молодой человек, ей сразу не понравился, и она предпочла отдать ему среднюю, нелюбимую дочь Анну, чтобы оставить при себе старшую и любимую Екатерину. На этом и остановились.

Анну никто не спрашивал, хочет ли она выйти замуж, и вообще в этом деле ее слово было последним. Они с Фридрихом лишь обменялись письмами, ни разу не видя друг друга. Ему даже не показали портрет невесты. Свободен был ли в своем выборе сам жених? Конечно же нет. Слово дяди, прусского короля Фридриха I, было для него законом. Наверное, ему было все равно, по причинам, которые мы укажем ниже.

Петр I перед свадьбой не поскупился — дал Анне 200 тысяч рублей приданого и заключил с Фридрихом I договор, по которому король Пруссии обещал давать Анне по 40 тысяч рублей ежегодно в случае смерти мужа и бездетности. Свадьба состоялась 31 октября 1710 года. Жениху с невестой было в ту пору всего лишь по 17 лет. На торжестве Петр I лично разрезал своим кортиком два огромных пирога, откуда «появилось по одной карлице, превосходно одетых». Они тут же, на столе, исполнили изящный менуэт.

Здесь уместно небольшое отступление: позже этот эпизод вошел в книгу «Приключения барона Мюнхгаузена» как невероятная выдумка. Однако это была не выдумка, а правда. Вспомним слова актера О. Янковского из фильма «Тот самый Мюнхгаузен»: «Дело не в том, летал ли я на Луну или нет, дело в том, что барон Мюнхгаузен никогда не врет!»

По случаю бракосочетания Анны пиры и торжества в Петербурге продолжались два месяца. Свадьбу сыграли в меншиковском дворце — самом приличном здании новой столицы. На следующий день состоялась ранее невиданная церемония — под сурдинку сыграли свадьбу царского карлика Екима Волкова, для участия в которой со всех концов страны свезли более 70 уродов. Все гости потешались над ужимками и кривляньями карликов и карлиц. Такие развлечения были вполне в духе того времени. Забегая вперед, скажем, что чем самостоятельная жизнь Анны началась, тем и закончилась — такой же шутовской свадьбой придворного шута Голицына, сыгранной в знаменитом Ледяном доме зимой 1740 года, в год смерти императрицы.

При этом, по петровскому обычаю, не соблюдалось никакой умеренности ни в еде, ни в питье. Фридрих-Вильгельм тоже был не дурак выпить и в свои 17 лет был уже законченным алкоголиком. Вследствие таких излишеств он заболел — возможно, не выдержал алкогольного состязания со своим новым родственником, Петром I. Как известно, Петр и в пьянстве был Великим.

Не обращая внимания на нездоровье — эка невидаль, похмелье, — он выехал вместе с новобрачной в Курляндию. 10 января 1711 года Фридрих-Вильгельм неожиданно скончался на мызе Дудергоф. Прах герцога отвезли в Курляндию и там похоронили в родовой усыпальнице. Таким образом, Анна в свои 17 лет неожиданно оказалась вдовой, так и не познав радости секса и материнства. Однако Петра I меньше всего волновали чувства Анны — ему даже было выгодно, чтобы на курляндском троне сидела его племянница, пусть и без реальной власти.

Так царевна Анна, теперь уже герцогиня курляндская, оказалась у разбитого корыта. Заплаканная, она вернулась в Петербург. Анна недолго пожила в столице, погостила у своей матери в Измайлово, а уже летом 1712 года «добрый» дядюшка Петр I вытурил ее в Курляндию — пусть сидит там и представляет русские интересы в Прибалтике. Одно время Петр даже намеревался отправить туда и Прасковью с оставшимися дочками, но обошлось. Анне Ивановне разрешалось приезжать погостить к матери в Измайлово, но надолго задерживаться в России она не могла. Так Анна оказалась в столице герцогства Курляндского городе Митаве (ныне Елгава, Латвия). Поскольку Анна была абсолютно не годна к управлению не то что герцогством, но даже деревней, в помощники ей дали Петра Бестужева-Рюмина.

И осталась Анна, герцогиня курляндская, одна, во враждебном окружении, фактически изгнанная из России, без чьей бы то ни было помощи. Дядя умершего мужа Фридрих I сразу же забыл о своем обещании выплачивать по 40 тысяч рублей в год в случае смерти мужа, и она постоянно нуждалась во всем, даже в еде. Анна вынуждена была писать униженные и заискивающие письма Петру и его второй супруге Екатерине с просьбой о помощи. Мать, царица Прасковья, хоть и не любила Анну, но все же помогала ей всем, чем могла, в том числе и хлопотами о казенном вспомоществовании. Анна неоднократно приезжала в Петербург и буквально попрошайничала, изо всех сил стараясь понравится сильным мира сего. Многие жалели Анну, поставленную в униженное положение. Как известно, у нас на Руси страдальцев любят, и это обстоятельство сыграло не последнюю роль в выборе ее императрицей. Не было б счастья, да несчастье помогло.

Это был для нее самый тяжелый период времени — одна, в окружении алчных остзейских баронов, она совсем забросила себя. В это время ее обычно видели полуодетой, нечесаной, целыми днями валявшейся на медвежьей шкуре. Вот в этот момент униженная и оскорбленная Анна и сблизилась с единственным русским человеком в ее свите гофмейстером Петром Бестужевым-Рюминым. Вернее, он воспользовался ее вдовьей слабостью, не без взаимного удовольствия, кстати сказать. Она была молода, гормоны играли во всю силу, и мужчина был ей просто необходим. Да и для здоровья «это» полезно. Так Анна и Петр Бестужев стали любовниками. В 1712 году ей было 19 лет, а ему — 48. Разница в возрасте большая, почти в 30 лет, но, как говорят, любви все возрасты покорны. Ничего не попишешь. Итак, Петр Бестужев стал фаворитом Анны и вел все ее дела по управлению герцогством. Также он представлял русские интересы в Прибалтике. Отметим, что подобным образом Анна Ивановна будет поступать и в будущем — заводить себе временщиков-фаворитов, чтобы они за нее управляли государством. А там хоть и трава не расти.

Однако до этого было еще далеко. Пока любовники к взаимному удовольствию наслаждались друг другом, грянул гром. Как-то раз Анна Ивановна помогла бежать в Варшаву второй жене своего дяди, В. Салтыкова, с которой он плохо обращался. Как он узнал об интимной связи Петра Бестужева с Анной, остается загадкой (наверное, у нее были болтливые слуги), но в припадке злобы, в отместку за помощь беглянке, «заложил» их царице Прасковье. Та, конечно, возмутилась и потребовала от Петра I удалить дочкиного «галанта» (так тогда завуалированно называли любовников) из Митавы. Однако Петра I меньше всего волновали амуры своей племянницы — ему нужно было, чтобы Курляндия оставалась в зоне русского влияния, а осуществлять это влияние мог только Петр Бестужев. Так что требование царицы Прасковьи он проигнорировал, и Бестужев остался в Митаве.

В 1713 году Петр I отправил его в Гаагу, как было сказано в указе для «присматривания политических дел», а в 1717 году он снова вернулся к Анне. Любовь любовью, а морковь морковью — все же политика была важнее, и Бестужев по приказу Петра I стал искать ей нового жениха. В том же 1717 году он пытался устроить свадьбу Анны с герцогом Иоганном Вейсенфельдским, а в 1718 году — маркграфом Фридрихом-Вильгельмом Бранденбургским, но в обоих случаях потерпел неудачу. Получив гневное письмо от Петра I, в котором ему запрещалось вмешиваться во внутренние дела Курляндии, Петр Бестужев занялся своими прямыми обязанностями — управлять хозяйством герцогини. В 1726 году снова встал вопрос о замужестве Анны. Петр I уже умер, и к власти пришла Екатерина I. Она вызвала герцогиню вместе с Бестужевым в Петербург и предложила Анне подумать над кандидатурой графа Морица Саксонского (незаконнорожденного сына польского короля Августа II Сильного). При условии женитьбы на Анне он должен был занять герцогский престол Курляндии.

Мы не знаем, как уж там получилось — то ли чувства к Петру Бестужеву у нее угасли, то ли надоел он ей, то ли разница в возрасте сказалась, но Анна по уши влюбилась в Морица. Тридцатилетний красавец-мужчина с европейскими манерами (он в то время служил во французской армии) свел ее с ума. Анне в ту пору было 33 года — почти ровесники! Он был галантен и изящен, обходителен и вежлив — просто душка! Вместе с тем от него веяло порохом сражений, дымом бивачных костров и конским потом (этот запах Анна запомнит на всю жизнь). Он был мужественным рубакой — прославился в войне с турками. Не влюбится в такого было просто невозможно! И Анна, не блещущая красотой, осознавая свою неуклюжесть, отдалась ему всеми фибрами своей, не познавшей супружеского счастья души. Вот это жених так жених! Ради такого момента можно было претерпеть все те неудобства, которые испытывала Анна в Курляндии. Петр Бестужев активно способствовал выдвижению Морица Саксонского на курляндский престол, и немецкие бароны с удовольствием избрали на сейме его своим герцогом. Однако затея Екатерины I провалилась самым неожиданным образом — оказывается, предложение Анне выйти замуж за Морица Саксонского она сделала без согласия Александра Меншикова, который сам хотел занять курляндский престол! Граф Саксонский был с позором выгнан из Митавы (позже он стал видным военачальником, маршалом Франции и военным теоретиком). За ним же последовал и Петр Бестужев. Меншиков обвинил Петра Бестужева в интригах против своей особы, и, как следствие, он предстал перед Верховным тайным советом. Однако следствие и суд доказали, что в этом деле он во всем следовал полученным из Петербурга инструкциям. Анне Ивановне с трудом удалось уговорить Меншикова не преследовать своего бывшего любовника.

Опять неудача постигла Анну — ни тебе мужа, ни тебе друга сердечного. Но на горизонте уже проявился другой претендент на сердце несчастной Анны — Эрнст Бирон.

Прежде чем приступить к рассказу об этом персонаже, вкратце проследим дальнейший жизненный путь первого любовника Анны Петра Бестужева — все-таки он сыграл не последнюю роль в ее судьбе. В 1728 году он был все же арестован, но не за то, что хотел привести Морица на курляндский трон, а за… распутный образ жизни, корыстолюбие и казнокрадство из казны герцогини! Оказывается, Петр Бестужев, будучи любовником Анны, не только пользовался ее пышными телесами, но и ее казной! Вот так прохвост! На этот раз Анна Ивановна не стала защищать Петра и выдвинула против него обвинение, выразившееся в письме к императору Петру II: «Бестужев-Рюмин расхитил управляемое им имение и ввел меня в долги неоплатные». Однако и на сей раз Петр Бестужев отделался легким испугом, так как за него ходатайствовали два его сына, состоявшие министрами при польском и датском дворах. Придя к власти, Анна Ивановна не пожелала видеть своего бывшего «конфидента» в Петербурге и назначила его нижегородским губернатором. Разобиженный таким назначением, Петр Бестужев громко высказал свое недовольство, которое сразу же было доведено до ушей императрицы. Не успел он доехать до Нижнего Новгорода, как последовал указ Анны о его ссылке в собственное имение. Ссылка продолжалась до 1737 года, пока «за верную службу сыновей» ему не разрешили жить в Москве. Все изменилось лишь после того, как императрицей стала Елизавета. В день своей коронации (25 апреля 1742 года) она возвела Петра Бестужева-Рюмина в графское достоинство. Вскоре после этого акта, в 1743 году, он и умер в возрасте 79 лет, пережив Анну Ивановну на два года. Вот какие бывают хитросплетения судьбы!

А теперь вернемся к главному персонажу нашего повествования — Эрнсту Бирону. Это была колоритнейшая личность! История его появления на свет темна и загадочна. По одной версии, он был сыном отставного корнета польской армии, небогатого дворянина, Карла Бюрена (Бирена) и незнатной дворянки фон дер Рааб. По другой версии, Эрнст был внебрачным сыном этого самого корнета и некой латышки, служившей прислугой у его жены Катарины-Ядвиги фон дер Рааб. Родился он в 1690 году в Курляндии (а Курляндия, напомним, была одно время под польским протекторатом). Ходили слухи, что в молодости отец Бирона был конюхом. Некоторые историки считают, что отец Эрнста был лесничим. По третьей версии, конюхом был один из предков Бирена, который являлся другом герцога и в одном из сражений даже спас ему жизнь. Какая из этих версий верна, уже не разобрать, несомненно одно — какое-то отношение к лошадям Бирен все же имел.

Там же, в Курляндии, Бюренам принадлежало небольшое имение Кальпцей. С 1698 по 1702 год Эрнст-Иоганн учился в городской школе города Митава, а затем поступил в Кенигсбергский университет. За время учебы в этом высшем учебном заведении (1707–1710) он был дважды арестован — за воровство и неуплату штрафов. Во время какой-то попойки с друзьями он ввязался в драку, во время которой погиб ночной сторож. Убийство сторожа отцу Бирона обошлось в 700 талеров залога за сына. В общем, Эрнст вел разгульную, веселую жизнь обычного западноевропейского студента, с ночными попойками, штрафами за нарушение тишины, пропусками лекций и прочими безобразиями, творимыми по молодости. Но убийство человека не прощалось, и Бирон (тогда еще Бирен) был изгнан из университета.

Мы не знаем, чем занимался Бирон в последующие годы. Говорили, что он недолго занимался в Митаве педагогикой, а в Риге служил по распивочной части, но эти сведения туманны и вряд ли верны. Тем не менее в жизни надо было как-нибудь пробиваться. А выбиться в люди тогда можно было только в России — все хлебные места в Европе были уже давно заняты. И вот Бирен отправился в Петербург «на ловлю счастья и чинов», как говорил поэт. В 1714 году он прибыл в российскую столицу и попытался получить место не где-нибудь, а при дворе принцессы Шарлотты, жены царевича Алексея. Недурное начало! Он не пошел служить в армию или, скажем, на флот, не захотел стать чиновником какого-нибудь ведомства, а метил сразу в царедворцы! Хитер юноша был, ой как хитер! Но эта авантюра ему не удалась: Эрнст получил отказ из-за своего незнатного происхождения и вернулся в Митаву.

Тогда неугомонный и тщеславный Бирен зашел с другого конца — ведь на курляндском престоле сидела русская герцогиня Анна Ивановна, почему бы ему не попробовать войти в ее свиту? И эта затея вполне удалась. Он обратился за протекцией к курляндскому канцлеру Кейзерлингу, тот — к Бестужеву и, таким образом, был принят ко двору герцогини Анны. Первая встреча Бирена и Анны состоялась в 1718 году, когда он, воспользовавшись болезнью Бестужева (ох и хитрец!), принес ей бумаги на подпись. Она поговорила с этим обходительным молодым человеком (он умел создавать приятное впечатление на окружающих), признала в нем знатока лошадей и присвоила ему должность камер-юнкера. Вскоре она велела приходить к ней ежедневно. Эрнст Бирен решил добиться такого же расположения у Анны, как и Петр Бестужев, — стать ее фаворитом. И это ему удалось — вскоре он был назначен ее личным секретарем и камергером.

Некоторые историки полагают, что именно с 1718 года Бирен стал ее любовником, однако, нам кажется, что это не так. В 1718 году она еще любила Бестужева, а Бирен, желая добиться расположения герцогини, завел интриги против Бестужева. Отблагодарил, так сказать, за протекцию. Действовал он подло, оклеветал соперника, но цель стоила того — занять место в теплой постели Анны, которое раньше занимал Петр Бестужев. Однако эта интрига не удалась — мощный клан Бестужевых (у Петра было еще и два сына, Михаил и Алексей) дал отпор, и незадачливый интриган вынужден был сам удалится из Митавы. Второе пришествие Эрнста пришлось только на 1726 год, когда за него ходатайствовал перед Анной все тот же канцлер Кейзерлинг. Только с этого момента он стал ближайшим помощником Анны Ивановны и ее доверенным лицом. И любовником уж точно.

Петр I умер в 1725 году, и с тех пор герцогиню Анну держать в ежовых рукавицах стало некому. Бирен сопровождал Анну Ивановну на церемонию коронации Екатерины I в Москву, но когда он прибыл в Петербург в составе курляндской делегации, чтобы поздравить Екатерину I с восшествием на престол, все тот же канцлер Кейзерлинг и барон Фитингоф посчитали это личным оскорблением и потребовали, чтобы императрица его не принимала. Видно, и своему благодетелю он успел чем-то насолить. Позже Екатерина дала поручение Бирену съездить во Вроцлав для закупки лошадей. Знал Бирен толк в лошадях, знал!

Только около 1727 года Бирен стал официальным фаворитом Анны Ивановны, добившись удаления Петра Бестужева. И с нею он уже не расставался до конца ее жизни.

Однако пойдем дальше. Как известно, Екатерина I завещала трон Российской империи малолетнему Петру, сыну несчастного царевича Алексея. Он царствовал с 1727 по 1730 год под именем Петра II. Когда 14-летний император в 1730 году умер от оспы, не оставив завещания, стал вопрос — кому же передать трон?

Как мы уже писали выше, Петр I повелел каждому следующему за ним императору самому назначать себе наследников престола. Однако он никого так и назначил. То, как была приведена к власти Екатерина I, было чистым произволом Меншикова. А вот Екатерина I озаботилась и написала завещание следующего толка: «Ежели великий князь без наследников преставится (то есть Петр II), то имеет по нем цесаревна Анна с своими десцендентами (потомками), по ней цесаревна Елизавета и десценденты, а потом великая княжна (Наталья Алексеевна — дочь замученного сына Петра I Алексея) и ее десценденты, однако ж мужеска пола наследники пред женским предпочтены быть имеют. Однако ж российским престолом владеть не может, который не греческого закона или кто уже другую корону имеет».

Однако на тот момент цесаревна Анна, то есть дочь Петра I и Екатерины I, выданная за герцога голштинского Фридриха Вильгельма, уже два года как умерла, успев родить сына Карла Ульриха (будущего Петра III). Великая княжна, то бишь Наталья Алексеевна скончалась без «десцендентов» в 14 лет в 1728 году. Это обстоятельство запутывало ситуацию донельзя. С одной стороны, в живых оставалась одна Елизавета, с другой стороны, было ясно сказано — потомки мужского рода имеют преимущество перед женской линией. А это вроде бы свидетельствовало в пользу двухлетнего Карла Ульриха. Но он был, как назло, лютеранином, а не «греческого закона»! Путаница получилась необыкновенная.

Собрался Верховный тайный совет, учрежденный еще Екатериной I. Раньше этот совет, состоявший из восьми человек, возглавлял Александр Меншиков, но в данный момент его сместили и отправили в ссылку, так что вперед выдвинулись другие лица — князья Долгорукие и князь Дмитрий Голицын. Во время экстренного заседания совета завязалась борьба за власть. Дело было в том, что Петр II умер буквально за день до своей свадьбы с княжной Долгорукой, поэтому ее родственники решились на подлог. Они составили от имени Петра II завещание в пользу княжны Долгорукой и подделали его подпись. На этом заседании обман сразу же открылся, поэтому ее кандидатура больше не обсуждалась. Начались поиски вариантов. «Верховники», как потом прозвали членов Верховного тайного совета, а по-современному — олигархи, были едины в одном — не допустить к власти наследников Петра I и Екатерины I. Таким кандидатом по мужской линии, как мы уже говорили, мог быть двухлетний внук Петра Великого Петр-Ульрих, сын умершей в 1728 году принцессы Анны. Кандидатурой же по женской линии могла быть вторая дочь Петра I Елизавета, но «верховников» не устраивал ее легкомысленный образ жизни. В случае избрания на трон маленького Петра-Ульриха следовало опасаться вмешательства в русские дела его отца, Карла-Фридриха Гольштейн-Готториского. Никому это было не нужно. Кроме этих двух наследников, существовали еще четыре особы Дома Романовых: первая жена Петра I Евдокия Лопухина, и три дочери умершего царя Ивана V — Анна, Екатерина и Прасковья. Но Евдокия Лопухина была монашкой, поэтому выбор пал на среднюю дочь царя Ивана V Анну. Все знали, как она была унижена и обездолена в Курляндии. Ох и любят же у нас на Руси обиженных!

Ее кандидатуру выдвинул князь Дмитрий Голицын, и все с ним согласились. Но согласились не просто так — «верховники» задумали ограничить власть императрицы. Во-первых, из-за того, что она была негодна к управлению державой, а во-вторых, чтобы самим порулить страной, ну и, конечно, набить карманы. Они были, как сказали бы в недавнем прошлом, хунтой. Члены Верховного тайного совета составили так называемые «кондиции», то есть условия, на которых Анна должна была занять опустевший русский трон. «Верховники» были на сто процентов уверены, что из желания править Анна подпишет эти «кондиции». И вот делегация, состоявшая из «верховников», сенаторов и генералов выехала в Митаву и поднесла эти самые «кондиции» Анне на подпись. Условия были таковы: забота о сохранении и распространении православной веры, не выходить замуж, не назначать себе наследника без согласия членов Верховного тайного совета, не объявлять войны или мира, сохранить в неприкосновенности этот самый тайный совет, не облагать подданных новыми налогами, не присваивать воинских званий выше полковника и так далее. В общем, права Анны, как самодержицы Всероссийской, согласно этим «кондициям» были существенно ограничены. С тех пор в русском языке сохранилось выражение — «дойти до кондиции», то есть согласиться на крайнее невыгодное предложение. Причем под давлением. А главное условие было таким — ни в коем случае не привозить Бирена с собой в Россию! Видно, он уже стал хорошо известен в Петербурге своей сомнительной деятельностью.

Анна Ивановна конечно же, как это и предполагали «верховники», подписала «кондиции». Это случилось 25 января 1730 года. Затем она выехала в Москву на коронацию. Однако насчет тупоумия Анны «верховники» ошибались, кроме того, были среди знати и противники ограничения самодержавия. В результате чего 28 февраля 1730 года Анна приказала подать «кондиции» и «при всем народе изволила, приняв, изодрать». С тех пор она стала править сама. Ну, не сама, конечно, а вместе с Эрнстом Биреном. Верховный тайный совет был распущен.

Так Анна Ивановна выиграла в историческую рулетку и стала русской императрицей.

А что же фаворит Бирен? Едва узнав, что Анна разорвала кондиции, он тут же кинулся в Петербург, но перед этим совершил свою очередную авантюру. Дело было в том, что Бирены, как мы уже писали выше, были неродовитыми дворянами, а ему хотелось принадлежать к аристократии. Он сделал просто — переменил в своей фамилии одну букву и стал называться Бироном. Бироны же были древним французским аристократическим родом! Заодно он присвоил себе и их герб. Скандала из этого не вышло, так как настоящие Бироны с юмором отнеслись к этому. Арман-Шарль де Гонтан, герцог Бирон, узнав, что его имя присвоил себе какой-то лотарингский аптекарь, сказал, что очень приятно, что этот аптекарь «разделил такое пристрастие к его имени с русским вельможею». То есть он сравнил Бирона с простым аптекарем! Это было неслыханным оскорблением, однако, Бирону было все нипочем!

С тех пор в России на десять лет наступило время «бироновщины», время немецкого засилья и грабежа природных ресурсов страны. По замечанию историка Ключевского, «немцы посыпались на Россию точно сор из дырявого мешка, облепили двор, обсели престол, забирались на все доходные и выгодные места в управлении». При этом процветали всеобщая подозрительность, шпионаж, доносы (чего стоило только знаменитое «Слово и дело»!) и жестокое преследование недовольных. Мы не будем вдаваться в подробности правления Анны и Бирона Россией — не наша эта задача. Скажем лишь то, что Анна поступила как какая-нибудь заурядная помещица, поручив управление Россией, как своим собственным имением, своему управляющему, для которого главной заботой была нажива, нажива и еще раз нажива. В данном случае уместна такая аналогия: получила барыня наследство, а ни малейшего желания и умения у нее вести хозяйство нет. К счастью, у нее имеется немец-любовник, который готов взять на себя бразды управляющего. При этом хорошо и давно известно — самые лучшие управляющие — это чужаки. Вот так они и правили — Анна Ивановна предавалась безделью, бесконтрольно расходуя государственные деньги, а Бирон заботился о пополнении казны. При этом и себя не забывая, любезного. О благе народном больше никто и не заикался. Принцип «после нас хоть потоп» воплощался в жизнь в полной мере.

Нет, историки были не правы, называя это жуткое десятилетие «бироновщиной». Это было время «анновщины», ведь именно ее именем освящались все те мерзости, что творились на Руси. Ведь именно она завела эти порядки, вернее, не препятствовала Бирону и его немцам грабить Россию и устанавливать в ней свои правила. Так что «анновщина» будет верным названием этого периода в русской истории.

Однако закончим эти грустные сентенции и перейдем к нашим главным действующим лицам. Сразу же после коронации Анны Ивановны Эрнст Иоганн Бирон был пожалован в обер-камергеры и награжден орденами Андрея Первозванного и Александра Невского (который выдавался, между прочим, только за военные заслуги). Не прошло и полгода, как Бирон получил звание графа Священной Римской империи. Его полный титул теперь звучал так: «Его высокографское сиятельство, господин рейхсграф и в Силезии вольный чиновник господин Эрнст Иоганн фон Бирон, Ея Императорского Величества, самодержицы всероссийской обер-камергер и ордена Святого апостола Андрея кавалер». Заметим, что никаких официальных постов в России этот «кавалер», это ничтожество не занимал, зато активно вмешивался во внутреннюю и внешнюю политику страны. Да, вдобавок он еще стал и герцогом курляндским, но только в 1737 году, когда умер последний представитель этого рода. А то бы Анна ему и раньше этот титул присвоила. С нее сталось бы.

Нам было интересно сравнить оба этих персонажа. Бирон был невоспитан, груб, малообразован, примитивен и жесток. Его парадные портреты показывают грубое, надменное, наглое, высокомерное и пошлое обличие. Однако можно подумать, что и Анна Ивановна была утонченной натурой. О ее облике, приведенном в рассказе графини Натальи Шереметевой, мы уже писали в самом начале очерка. А вот еще один портрет с натуры, написанный испанским дипломатом герцогом де Лириа: «Императрица Анна толста, смугловата и лицо у нее более мужское, чем женское…». И действительно, с дошедших до нашего времени портретов Анны на нас смотрит женщина, ничуть не более умная и культурная, чем Бирон. Все те же тяжеловесные, немного глуповатые черты лица, то же тупо-надменное выражение, нижняя губа оттопырена так же идиотски-высокомерно. Давно известно, что супруги со стажем начинают внешне походить друг на друга, и на портретах Бирона и Анны это прекрасно прослеживается.

Вместе с тем также известно, что нельзя судить о человеке только по его внешнему облику. Даже самый последний урод может оказаться приятнейшим, умным и образованным собеседником, знатоком прекрасного и возвышенного. Поэтому нужно судить о людях по их поступкам, и эти поступки были явно не в пользу Анны.

Бирон любил выпить и покурить, а Анна не пила вина и уж тем более не курила и совсем не жаловала пьяниц (видно, помня своего мужа-алкоголика). Императорский двор при Анне сохранял образцовую трезвость. При ее дворе выпить можно было лишь дважды в году — 28 января, в ее день рождения, и 28 апреля — в день коронации. В эти дни придворные так напивались, что гвардейцы их на руках выносили из дворца.

Зато она, став императрицей, завела у себя порядки, которых насмотрелась в детстве — с бесчисленным количеством уродов и карликов, разных приживалок, негров, увечных, больных, сумасшедших и прочего сброда. Ее двор был зеркальным отражением двора матери Анны — царицы Прасковьи, с ее «гошпиталем уродов», но были и отличия. Если царица Прасковья привечала убогих и вела с ними душеспасительные беседы, то Анна над ними откровенно издевалась, и вся эта публика нужна ей была лишь для потехи.

Анна Ивановна была последней русской императрицей, которая содержала шутов — они были ее любимым развлечением. Как писали современники, «для своих шутов государыня сочиняла сама забавные костюмы… К одежде прибавлялись колпаки и гремушки». Другой свидетель так описывал двор Анны Ивановны: «Карлики и карлицы, горбуны и многочисленные калеки обоего пола, на что указывают их прозвища (Безножка, Горбушка), ютились рядом с шутами и шутихами, дураками и дурами, калмыками, черемисами, неграми. Вся эта публика держала себя весьма свободно с лицами, посещавшими двор…».

Неотесанная и грубая натура Анны диктовала и дурацкие затеи. Особенно это проявлялось в ее «забавах» с шутами. Случались и просто неприличные действия. Как-то приезжий итальянский шут с характерным прозвищем Педрилло вынужден был играть роль мужа… козы! Вот как небезызвестный нам И. Лажечников описывал сцену посещения Анной дома шута, где находилась коза вместе с новорожденным козленком: «Сцена была убрана разными атрибутами из козьих рогов, передних и задних ног, хвостов… связанных бантами из лент. Во глубине сцены на пышной постели в богатой кровати, убранной малиновым… штофным занавесом, лежала коза… Она убрана в чепец с розовыми летами… Подле нее на богатой подушке лежала новорожденная козочка, повитая и спеленутая, как должно. Введенная в спальню родительницы, государыня подошла к постели, изволила высыпать из кошелька… несколько десятков золотых монет на зубок и потом спросила госпожу Педрилло об ее здоровье». Анна Ивановна откровенно издевалась над своими бесправными шутами! И не все они были такими уж дураками, чтобы не понимать этого. Среди шутов Анны были, например, граф Апраксин, князья Голицын и Волконский. Так что понимали, но вынуждены были терпеть всяческие унижения от жестокой императрицы. Где это видано было, чтобы в шутах держать русских аристократов — князей и целого графа?! «Анновщина», ей-богу, «анновщина»!

А еще она любила издеваться над ними: «Способ, которым государыня забавлялась сими людьми (шутами), был чрезвычайно странен. Иногда она приказывала им всем становится к стене, кроме одного, который бил их по поджилкам и через то принуждал их упасть на землю. Часто заставляли их производить меж собою драку, и они таскали друг друга за волосы или царапались даже до крови. Государыня, и весь ее двор, утешались сим зрелищем, помирали со смеху». Дальше — больше. Анна Ивановна очень любила унижать людей. Ее шуты не только дрались между собой, но дружно кидались на всякого человека, с чем бы он не входил к императрице. Был ли это царедворец, входивший к Анне с докладом, гонец из действующей армии или иностранный посол, шуты оплевывали его, ругали, обзывали разными поносными словами, пугали неожиданными кульбитами, делали «козу» в нескольких сантиметрах от глаз. Когда человек пугался, шарахался, стараясь не измазаться об шутов, игравших натуральными какашками или делавших вид, что мочатся на вошедшего, Анну Ивановну это особенно забавляло. Правда, с иноземными послами так не поступали, но на своих царедворцев шуты иногда действительно мочились, что вызывало просто судороги восторга у императрицы! Представляете себе такую картину? Уважаемый человек должен был терпеть всякие унижения от шутов и одновременно, не подавая виду, что это ему омерзительно, подобострастно лицезреть государыню. Такого в XVIII веке не было ни при одном из дворов Европы и Азии, а в России было! Так что верно наше определение — «анновщина», несомненно, «анновщина»!

Правда, и Бирон не чуждался какашек. Он был приверженцем так называемого клозетного юмора. Как и большинство немцев, он находил очень смешным все, что связано с испражнениями и мочеиспусканием. Однако он никогда не переходил от теории к практике. Иногда он, под воздействием винных паров, рассказывал какой-нибудь анекдот: например, как мекленбургский рыбак накакал в саду у священника, а пастор не понял, что это такое, взял в руки и понюхал. При этом Бирон разражался диким хохотом. Ну юмор у него был такой своеобразный, что тут поделаешь!

Так что по уровню общей культуры любовники друг друга стоили, а в плане умственных способностей и практических знаний Бирон был даже выше Анны. Незаконченное высшее образование Бирона, в противовес отсутствию оного у Анны, все же давало о себе знать.

Эрнст Бирон был завзятым лошадником — вероятно, страсть к этим животным передалась ему от предков. Правда, это единственное, что он сделал для блага России. В стране появились новые породы лошадей, а коневодство в целом было поставлено на соответствующий тому времени западный лад. При Бироне строились новые конные заводы, на племя завозились лучшие лошадиные породы из Дании и Германии. Даже церковному ведомству по настоянию Бирона поручили в своих хозяйствах заниматься коневодством. Для контроля за этим важным делом (а лошадь тогда заменяла собой и автомобиль, и трактор, и паровоз) в 1731 году была создана Конюшенная канцелярия. Правда, и в этом благородном деле Бирон остался верен себе. Австрийский посланник при русском дворе барон Остен отзывался о нем так: «Когда граф Бирон говорит о лошадях, он говорит, как человек; когда же он говорит о людях или с людьми, он выражается как лошадь». Есть еще одна характеристика, данная речам Бирона современником: «Вспыльчивый по природе, он в гневе забывал свою светскость и говорил языком, оскорблявшим даже очень неизнеженный слух…».

Очень часто Бирон днями не выходил с манежа, предпочитая самые важные государственные вопросы решать там. Самый лучший способ понравится ему — это умение разбираться в лошадях, придя на конюшню, говорить только о них, помогать Бирону в выездке и дрессировке, а еще лучше — подарить ему хорошего скакуна.

Добавим еще немного черт для характеристики Анны Ивановны. Она любила убивать. Не людей, слава Богу, а зверей и птиц. Говорили, что она любила охоту… Но охота — это спорт, и спорт тяжелый. Ее дед, царь Алексей Михайлович, например, мог проскакать с кречетом на рукавице 20 верст, чтобы добыть какого-нибудь зайца или цаплю. Ее внучатый племянник, Петр II, 14-летний мальчик-царь, мог провести целый день в скачке с борзыми собаками, а потом соскочить с лошади, чтобы самому схватить волка за уши и связать ему пасть сыромятным ремнем. То был спорт, испытание себя и своих возможностей, свежий воздух, когда уровень адреналина зашкаливает выше нормы и когда от этого получаешь удовольствие. В такой охоте акт убийства зверя занимает весьма скромное место, а особой доблестью во все времена престижным считалось взять зверя живьем.

Ничего общего с этим «охота» Анны Ивановны не имела. Ее привлекали не поиски дичи или ее преследование; ей нравилось стрелять по живой мишени. Для ее «охоты» животных сгоняли в вольеры, а потом гнали их мимо императрицы, а она палила по ним, меняя ружья, прямо из окон дворца или террасы. Все ее развлечение заключалось в том, чтобы как можно больше убить зверья. Всего только за один «охотничий» сезон 1739 года Анна Ивановна собственноручно застрелила 9 оленей, 16 диких коз, 4 кабанов, 1 волка, 374 зайца, 608 уток и 16 чаек. Какой уж тут спорт — это было просто убийство!

«Рабочий» день Анны начинался обычно так. Она вставала в 7–8 часов утра, пила кофе и затем рассматривала свои сокровища, в 9 часов принимала своих министров (нужно заметить, что у нее их было всего три) и подписывала бумаги (как правило, не читая). После этого стреляла из окон по птицам из заранее приготовленных для нее ружей или отправлялась на конюшни к Бирону. В полдень она обедала со своим фаворитом, затем шла с ним спать, а потом выслушивала сплетни, сказки и песни фрейлин и приживалок. Одевалась Анна обычно в длинные домашние светло-голубые или зеленые платья восточного покроя, повязывая при этом голову «мещанскими» красными платками. Императрица любила играть в карты, бильярд, волчок, волан и бильбоке. Любила также русскую пляску, но на балах из уважения к Бирону танцевала только немецкие танцы. Современник оставил такое свидетельство о ее времяпровождении: «В первые годы своего правления играла она почти каждый день в карты. Потом проводила целые полдни, не вставая со стула, слушая крики шутов и дураков. Когда сии каждодневно встречающиеся упражнения ей наскучили, то возымела она охоту стрелять, в чем приобрела такое искусство, что без ошибки попадала в цель и на лету птицу убивала. Сею охотой занималась она дольше других, так что в ее комнатах стояли всегда заряженные ружья, которыми, когда заблагорассудится, стреляла из окна в мимопролетающих ласточек, ворон, сорок и тому подобных». Несмотря на страсть к смертоубийству, у Анны во дворце держали живых обезьян, ученых скворцов и белых павлинов.

Ближайшими наперсницами Анны Ивановны были графиня Щербатова, судомойка М. Монахина и бывшая «кухонная девушка» А. Юшкова. Да, да того самого В. Юшкова, который предположительно являлся ее отцом! При этом она выдавала Юшкову за родственницу спальника своей матери. Дыма без огня не бывает — не значит ли это, что эта «кухонная девушка» была сводной сестрой Анны Ивановны? Интересный поворот, прямо скажем! Юшкова считалась «затейницей» и по вечерам рассказывала Анне разные истории, а еще ее обязанностью было стричь ногти (как сказали бы сейчас — делать маникюр и педикюр) самой императрице и… семье Биронов. Во как! При этом Анна могла лично раздавать тумаки и пощечины чем-то провинившимся наперсницам.

Один современник писал: «Она любила покой и почти не занималась делами, предоставляя министрам делать все, что им заблагорассудится». Историк Н. Костомаров дал ей такую оценку: «Возведенная на степень такого могущества, какого никогда для себя не ожидала, она оказалась вовсе не подготовленную ни обстоятельствами, ни воспитанием к своему великому поприщу. На престоле она представляла собой образец русской барыни старинного покроя… Ленивая, неряшливая, с неповоротливым умом, и вместе с тем надменная, чванливая, злобная… Анна Ивановна не развила в себе… привычки заниматься делом и особенно мыслить…».

Добавим к характеристике Анны Ивановны еще одну черту — она была страшно суеверной и панически боялась колдовства, сглаза и порчи. Однажды ее жертвой стала 19-летняя красавица Прасковья Юсупова. Дело было так. Отец Прасковьи верно служил Петру I и восшествие на престол Анны Ивановны в 1730 году встретил без особого энтузиазма. Он был дружен с Яковом Долгоруким (одним из «верховников», которые хотели ограничить власть императрицы). Когда Долгорукого за эту политику арестовали, то на всякий случай провели обыск и у его друга Григория Юсупова. В комнате Прасковьи чины Тайной канцелярии нашли куклу с выколотыми глазами, которая, по их мнению, была очень похожа на Анну Ивановну. Спрашивается, почему у куклы были выколоты глаза? Ответ очевиден — у кого есть дети, тот знает, что они любят все исследовать: мальчишки ломают машинки, чтобы посмотреть, как они устроены, а девочки иногда забавляются тем, что выкалывают куклам глаза, отрывают им руки и ноги. В общем, детская шалость, и ничего больше. Но почему в комнате 19-летней девицы, которой уже давно было замуж пора, нашли эту куклу? Может, она еще с детских времен где-то завалялась; черт его знает почему, но что Прасковья не колдовала, это точно. Тайная канцелярия сочла это, естественно, за колдовство, направленное против здоровья императрицы, и взяла девушку под стражу. Узнав о кукле с выколотыми глазами, Анна Ивановна пришла в ужас и приказала сжечь «колдунью» живьем. От такой жестокой расправы ее спас сам Бирон — вот «добрая душа». Ее отправили в Введенский женский монастырь, расположенный на территории Шадринского уезда и заточили в каменный чулан, предназначенный для ведьм и колдуний. Потом Прасковью насильно постригли в монахини, дали имя Прокла, и она какое-то время жила среди «сестер». Однако не для княжны оказался монастырь. Она смело конфликтовала с ключницами, игуменьей, «сестрами во Христе» и священниками, приходившими «смирять ее гордыню». Прасковья не сдавалась — не помогло даже держание ее на хлебе и воде. Тогда ее опять посадили в чулан, однако и здесь она вела себя так же независимо, как и на свободе. Так продолжалось долгих семь лет. Когда же о непокорной инокине доложили Анне Ивановне, она повелела наказать Прасковью розгами. Девушке шел уже 26-й год, здоровье было подорвано долголетним пребыванием в сыром каменном мешке и скудной пищей. После унизительного наказания она слегла и потом умерла. Характерно, что в 1916 году ее потомок — Феликс Юсупов отомстил за это унижение Романовым, убив любимца царской семьи Григория Распутина. Но это так — лирическое отступление, хотя и кровавое.

И наконец, главное — любили ли Анна и Бирон друг друга? Несомненно! Так относиться друг к другу могут только любящие люди. Посудите сами — в течение целых 12 лет (с 1718 года; тогда ему было 28 лет, а Анне — 25) он опекал и сильно помогал овдовевшей герцогине, безденежной и нуждающейся, злой судьбой заброшенной в чужую ей Курляндию. Он помогал ей советами и деньгами, собираемыми с остзейских баронов, поскольку своих средств у него не было. Немаловажным было и то, что Бирон добился влияния на этих самых баронов. Для них он был свой, и они готовы были если не слушаться его, то хотя бы слышать. А Бирон в этом деле защищал интересы Анны. В то же время он не знал, что его любовница, бедная, несчастная герцогиня, вдруг станет сказочно богатой императрицей и отблагодарит его, осыпав золотом. Отношение Бирона к Анне проверено временем и подлинным бескорыстием друг к другу. Ведь главное в любви — это бескорыстие, когда ты за любимого человека, образно говоря, готов жизнь отдать, ничего не требуя взамен. Лишь бы любимой было хорошо! Лишь бы она не страдала, не плакала, не горевала и не печалилась. Жить для любимой женщины, отдавать всего себя в ее распоряжение — то же немыслимое счастье!

Для характеристики их отношений приведем свидетельство одного современника: «Никогда еще на свете, чаю, не бывало дружественнешей четы, приемлющей взаимно в увеселении или скорби совершенное участие, как императрицы с герцогом Курляндским. Оба они почти никогда не могли во внешнем виде своем притворствовать. Если герцог являлся с пасмурным лицом, то императрица в то же мгновение встревоженный вид принимала. Буде то весел, то на лице монархини явное напечатывалось удовольствие. Если кто к герцогу не угодил, то из глаз и встречи монархини тотчас мог приметить чувствительную перемену…». Это ли не подтверждение давнего утверждения о том, что давнишние супруги со временем становятся похожими друг на друга, если они живут общими заботами, радостями и печалями! Добавим к этому еще одну черту — однажды Анна Ивановна не пошла на бал из-за того, что Бирон упал с лошади и ушиб ногу. Следовательно, он танцевать не мог, не стала этого делать и Анна. Вот так!

Да, они были не любовниками, а именно супругами, так как жили в гражданском браке. Некоторые историки даже утверждают, что Анна была однолюбкой. Нет, однолюбкой она, конечно, не была, так как в ее жизни был и Петр Бестужев и Мориц Саксонский, но то, что она без ума любила Эрнста Бирона, — это точно. И осталась верна ему до конца своих дней. Точно так же и Бирон — это он был однолюбом; он не заводил себе связей на стороне, не прелюбодействовал с фрейлинами и так же был верен Анне, как и она ему. Бирон был близким ей по духу человеком и лидером в их романе, каким и должен быть настоящий мужчина.

Как известно, чувство любви присуще всем — и уродам, и нищим, и богачам, и вельможам, и дикарям; прекрасным и достойным людям, и совсем недостойным, жестоким и малообразованным. Так есть сейчас, так было еще и в допотопные времена. Бирон и Анна были жестокими и недостойными людьми, но их извиняет одно — у них была настоящая любовь! А этим многое прощается, если не все! С точки зрения бога любви Амура, конечно.

А как же «плоды любви» — дети, спросите вы? Не может такого быть, чтобы у Анны с Бироном, здоровых в половом отношении людей, не было детей! Да еще при тогдашних способах предохранения! Дети были, конечно, но о них ходили лишь слухи. И слухи эти исходили от недоброжелателей Бирона с Анной, от людей, пострадавших от них. Естественно, что им хотелось представить Анну, ко всем ее прочим грехам, как чудовище. Причем эти слухи появлялись задним, так сказать, числом, уже после смерти Анны и удаления Бирона от двора. Но это и естественно, потому что за «оскорбление» государыни тогда полагалось жесткое наказание, а потому и разговаривать вслух ближние дворяне тоже не могли.

Говорили, что она приканчивала своих не родившихся детей (которых было множество) самым варварским способом — травила их в своей утробе какими-то зельями и отварами, извлекала трупики из своего живота вязальными спицами (иногда по частям) и так далее. Кому в это хотелось поверить — тот верил.

Гораздо правдивее были замечания иностранных современников. Они слышали, что Анна отдавала своих детей от Бирона (или может быть, и от Петра Бестужева) на воспитание в семьи надежных людей, простолюдинов. В какие, спросите вы? А вот это неизвестно, это была тайна, покрытая мраком.

Существовали также предположения, что дети Бирона — Петр и Карл, на самом деле были детьми Анны Ивановны, во время беременности которой жена Бирона Бенигна подвязывала себе подушки под живот. Да, Эрнст Бирон женился и опять же, по слухам, это было сделано по настоянию самой Анны, чтобы не компрометировать себя связью с Бироном, так сказать, для отвода глаз. В 1723 году она выдала свою фрейлину Бенигну-Готлиб фон Тротте-Трейден замуж за Бирона. Современники сообщают, что Бенинга была неумна, безобразна и имела огромный рост. Тем не менее она была склонна к роскоши: только одно ее платье стоило 500 тысяч рублей; в нем любила сидеть на особом тронообразном кресле и требовала целовать себе руки (при этом обижалась, если ей целовали одну руку, а не две). Лучшего объекта для прикрытия и найти было трудно! У Бирона и Бенинги было трое детей — сыновья Карл и Петр и дочь Хедвига-Елизавета. Тот же источник сообщает, что по крайней мере один из сыновей Бирона, а именно Карл, был от Анны Ивановны. Он родился в 1728 году и всегда спал в комнате Анны, которая никогда не расставалась с ним, и даже взяла его с собой на коронацию в Москву в 1730 году. Уже при рождении он был записан в Преображенский полк, а 1736 году пожалован в камергеры и награжден орденом Андрея Первозванного (хотя это была исключительно привилегия для детей Дома Романовых). Умер Карл в 1801 году, ничем не проявив себя ни на военной, ни на гражданской службе. Вспоминали также, что дети Бирона любили поливать гостей чернилами и срывать парики с их голов (здесь, несомненно, чувствуется выучка Анны, любившей унижать людей). Забота о Карле у Анны Ивановны была чрезмерной. Однажды он объелся земляникой и у него разболелся живот. Нашли крайнего — гувернера Шварца (не уследил, мол), и императрица заставила его мести улицы. К счастью, гувернера пожалел сам Бирон — он дал ему тысячу рублей и отправил за границу. Так что слухи о детях Бирона и Анны, судя по всему, верны. Были у них детки, несомненно, были! Ну и слава Богу!

А теперь обратимся к последним дням царствования императрицы Анны Ивановны. В сентябре 1730 года у нее появились признаки подагры, но их приняли за женскую болезнь. Потом началось кровохарканье и боли в пояснице — врачи связали это с нарывом в почках. 5 октября по возвращении из Петергофа она почувствовала себя плохо и с того дня слегла. Однако однажды она встала с постели — и этому послужило чрезвычайное обстоятельство. Это событие хорошо задокументировано в русской истории, и не верить ему нет причин.

Дело было так. Ночь. Анна Ивановна лежит больна. Во дворце тишина. Караул стоит в комнате возле тронного зала. Пробило полночь. Внезапно в тронном зале появилась Анна Ивановна, одетая в белые одежды. Она стала ходить по залу взад и вперед, задумчиво склонив голову. Недоумение часовых сменилось страхом, а страх — тревогой. Начальник караула отправил вестового за Бироном. Разбуженный среди ночи фаворит примчался злой, как черт, ругаясь сразу на трех языках. Он заглянул в зал и сразу же почему-то понял, что это не Анна. Он посчитал это каким-то обманом или заговором. Поспешно разбудили саму императрицу. Бирон уговорил ее «выйти, чтобы на глазах караула разоблачить какую-то самозванку, какую-то женщину, пользующуюся сходством с ней, дабы морочить людей, вероятно, с дурными намерениями». Когда Анна Ивановна пришла, все увидели в тронном зале «две Анны Ивановны, из которой настоящую, живую, можно было отличить от другой только по наряду». Надо отдать должное храбрости Анне (другая бы на ее месте в обморок свалилась) — она смело направилась к своему двойнику и спросила: «Кто ты, зачем пришла?» Не отвечая ни слова, призрак стал пятиться к трону. Тут Бирон взревел: «Это дерзкая обманщица! Вот императрица! Она приказывает вам, стреляйте в эту женщину!» Хотя Анна Ивановна ничего такого и не приказывала, солдаты стали поднимать ружья. Неизвестно, чем бы все это закончилось, но тут призрак внезапно исчез… Тогда Анна Ивановна вышла из зала и, обращаясь к Бирону, тихо сказала: «Это смерть моя». После этого она поклонилась солдатам и удалилась в свои покои.

Императрица сильно болела и выздороветь уже не надеялась, а потому появлению призрака нисколько не испугалась и не удивилась. Она действительно умерла через несколько дней, 17 октября 1740 года, в возрасте 47 лет, совсем еще молодой женщиной. Перед своей смертью она написала завещание, согласно которому трон переходил к ее внучатому племяннику — 2-месячному Ивану Антоновичу, бабкой которого была ее сестра, царевна Екатерина. Регентом до совершеннолетия младенца Анна назначила Эрнста Бирона. Уже лежа на смертном одре, она подозвала Бирона к себе и вымолвила: «Жаль мне тебя, Бирон, без меня тебе не будет счастья», а потом ободрила его: «Не боись!» Бирон, не переставая плакать, до последней минуты стоял на коленях у постели умиравшей супруги.

Так закончился роман этих двух неоднозначных личностей, Бирона и Анны, которых объединяла большая и светлая ЛЮБОВЬ.

Чем же закончилась история с Бироном? Анна Ивановна оказалась права — счастья у него без нее больше не было. Не прошло и трех недель, как он был отстранен от регентства и заключен в Шлиссельбургскую крепость.

НЕТРАДИЦИОННЫЕ ОТНОШЕНИЯ

(правительница Анна Леопольдовна)

Анна и Юлиана легли в постель в одних ночных рубашках и тесно прижались друг к другу. Скоро они начали горячо целоваться, потом скинули с себя ненужные одежды и принялись ласкаться, дотрагиваясь губами до самых интимных мест, до самых потаенных закоулков женского тела…

Речь идет об Анне Леопольдовне, правительнице России в 1740–1741 годах, и ее ближайшей подруге по лесбийским развлечениям Юлиане фон Менгден. Каким же образом оказалась у власти особа со столь необычным для русского уха отчеством, и какой она оставила за собой след, кроме «нетрадиционных отношений» с Юлией?

Один современный популяризатор русской истории однажды заметил, что: «Правительница Анна Леопольдовна и ее муж по своей полной незначительности, даже ничтожности, попросту не заслуживают отдельной главы (в его сочинениях. — Автор). О них совершенно нечего сказать — разве что упомянуть мимоходом, что означенная Анна обрела сомнительную славу первой документально отмеченной в российской истории лесбиянки…».

Ну, раз уж популяризатору нечего сказать, тогда скажем мы. Это ему о втором по счету в российской истории генералиссимусе нечего сказать? (Заметим, что за всю военную историю России у нас было всего четыре генералиссимуса — Александр Меншиков, принц Антон Брауншвейгский, Александр Суворов и Иосиф Сталин. К слову сказать, Александр Меншиков, одно время вдобавок ко всему, носил еще и звание рейхсмаршала. Мы знаем из европейской истории только двух рейсхмаршалов — Александра Меншикова и Германа Геринга.) Это о «железной маске» нечего молвить? Это о нетрадиционной сексуальной ориентации Анны ему нечего говорить? Ну и ну! Ведь правление Брауншвейгской династии в России, продолжавшееся чуть более года, прямо перенасыщено важными событиями, интригами, соперничеством, драмами и трагедиями и любовными романами, конечно. Вот с этого момента поподробнее — наверняка попросит наш читатель. Пожалуйста! Только вначале осветим историю о том, как Анна Леопольдовна дошла до жизни такой — стала регентшей при своем малолетнем сыне-императоре.

Как мы уже писали выше, у царя Ивана V с царицей Прасковьей было пять дочерей — Мария, Феодосья, Екатерина, Анна и Прасковья (две старших умерли в младенчестве). О средней дочери, Анне, мы уже писали, а вот о более старшей, Екатерине, — ни полслова. Младшая, Прасковья, обрела тихое семейное счастье с генералом Мамоновым, а судьба старшей, Екатерины, была ох какой незавидной.

Она вышла замуж позже своей сестры Анны, в 1716 году за герцога Мекленбургского Карла-Леопольда. Таким образом, Петр I путем династических браков решил упрочить свое влияние в северогерманских княжествах. О согласии Екатерины на этот брак, разумеется, никто не спрашивал. А герцогу, пожалуй, было все равно, так как до того он был уже однажды женат. О, герцог Карл-Леопольд был крайне неординарной личностью — мерзавцем, каких еще поискать надо!

Почему Петр I выбрал в жены своей племяннице столь неуравновешенного типа? Дело в том, что Россия тогда воевала со Швецией, и Мекленбург-Шверинское герцогство — тоже. У этого герцогства шведы когда-то отобрали город Висмар, и Карл-Леопольд хотел вернуть его при помощи русского царя, а Петру I нужна была база для своих военных кораблей в этом регионе. Таким путем обе стороны пришли к взаимному согласию: тут любовью и не пахло — чистая военная политика. Сначала герцог Карл-Леопольд попросил себе в жены Анну, которая неожиданно овдовела, но Петр предложил ему Екатерину, что герцогу было в общем-то по барабану. Свадьба состоялась в апреле 1716 года в Данциге (ныне Гданьске) в присутствии самого Петра I и польского короля Августа II.

Герцог Карл-Леопольд Мекленбург-Шверинский родился в 1677 году, то есть был старше невесты на четырнадцать лет (Екатерина родилась в 1691 году). Он был уже женат на принцессе Софии — Хедвиге Нассау-Фрисландской. Детей у них не было, и из-за несносного характера герцога его супруга затеяла бракоразводный процесс. Интересно, что деньги на развод дал ему Петр I — видно, уж очень важно было для него это крошечное северогерманское герцогство. По отзывам современников, герцог был грубым, невоспитанным, своевольным и склочным правителем, с непредсказуемым характером. Карл-Леопольд чувствовал себя неуютно, если ему не представлялось повода для ссоры или скандала. Он удивительным образом умел наживать себе врагов. Однажды он, поссорившись с младшим братом, поджег его замок, отчего выгорела большая часть города Грабова. Даже перед свадьбой он сильно повздорил с Петром I по пустячному поводу: следует ли в бою врага рубить или колоть? Дело дошло до крика, причем орали оба правителя. Ко всем его прочим недостаткам, герцог был скуп до неприличия и никогда не отдавал долгов. Его любимым выражением была поговорка: «Старые долги не надо платить, а новым нужно дать время состариться».

Он перессорился со всем мекленбургским дворянством, желая отобрать у него льготы и привилегии, за что те его возненавидели. Да так возненавидели, что Карл-Леопольд был вынужден бежать за границу и стал собирать там войско, чтобы расправиться со своими подданными. Он так достал своими выходками императора «Священной Римской империи» Карла IV, что тот вынужден был двинуть против него целый карательный корпус. Армия герцога была разгромлена. Герцогством стала править особая комиссия, созданная из обиженных Карлом-Леопольдом дворян. Для жительства ему оставили город Шверин и крепость Демниц.

Вот в этой-то обстановке у Карла-Леопольда и Екатерины в 1718 году родилась дочь, названная Елизаветой-Екатериной-Христиной. Ее папашка был настоящим тираном и деспотом. Он все время изводил жену мелочными придирками, порой дело даже доходило до рукоприкладства. Поскольку Карл-Леопольд бы скуп, то не предоставлял своей жене положенного ей по брачному контракту содержания. Правда, и Екатерина за словом в карман не лезла и при случае могла надавать герцогу оплеух. Так что, при выяснении супружеских отношений ссоры часто заканчивались взаимным мордобоем. Немецкие поданные Карла-Леопольда даже прозвали ее «дикой герцогиней». Постоянно нуждаясь в средствах, она обращалась с письмами-просьбами к своей матери, царице Прасковье, а та, в свою очередь, забрасывала слезными посланиями Петра I, умоляя выручить Катерину.

В 1722 году, не выдержав издевательств и жестокого обращения сумасбродного супруга, Екатерина запросилась с дочерью домой. Петр I разрешил ей приехать, а заодно предложил Карлу-Леопольду перебраться на ПМЖ в Россию. Однако герцог без герцогства отказался ехать к жене, и с тех пор они больше никогда не виделись, хотя формально в разводе и не были. Он был занят очередным витком борьбы со своими настоящими и воображаемыми противниками и в итоге нашел приключение на свою голову.

Судьба Карла-Леопольда, герцога Мекленбург-Шверинского, была печальна. В 1736 он был осужден на сейме рейха, окончательно лишен права на престол и заключен в ту самую крепость Демниц, где он и скончался в 1747 году. Все, конец фильма.

Екатерина Ивановна вместе с дочерью Елизаветой-Екатериной-Христиной поселилась в подмосковном Измайлово, во дворце своей матери, царицы Прасковьи. Бабушка души не чаяла в своей внучке и еще во время ее пребывания в Мекленбурге забрасывала ее нежными письмами. Например, такими: «Внучка, свет мой! Желаю я тебе, друг мой сердечный, всякого блага от всего моего сердца; хочетца, хочетца, хоцетца тебя, друг мой внучка, мне, бабушке старенькой, видеть тебя, маленькую, и подружится с тобою: старая с малой очень живут дружно…». Понятно стремление царицы Прасковьи увидеть и обласкать девочку — ведь это была ее единственная внучка.

Сама же Екатерина, отойдя от мекленбургских ужасов и от недоедания, быстро поправилась и занялась своим любимым делом — балами, танцами до упаду и пирами. Она была не слишком красивой, но на редкость общительной, жизнерадостной и веселой женщиной. Характер у слегка полноватой Екатерины, был бойкий и резвый. Больше всего на свете она любила удачную шутку, веселый розыгрыш и заразительный смех. Не в меру болтливая, она так и сыпала словами, нисколько не задумываясь об их смысле. Все, что было у нее на языке, немедленно выплескивалось наружу. Она без умолку болтала с дамами и кокетничала с кавалерами. (Вот что интересно — а на каком языке они с герцогом ссорились? Поскольку Екатерина не знала немецкого языка (ее учили ему, но так и не выучили), а Карл-Леопольд — русского, то наверняка применялся международный язык, когда неуравновешенный муж выясняет отношения со своей не в меру болтливой женой, — язык обоюдных тумаков и затрещин). Умерла Екатерина Ивановна в 1733 году совсем молодой, в возрасте 42 лет от водянки.

Ну и хватит о грустном, хотя дальнейшая история и так невеселая. Когда в 1722 году Екатерина с дочкой приехали Измайлово, бабушка была уже старенькой и передвигалась только в кресле на колесиках. Голштинский герцог Карл-Фридрих, однажды посетив подмосковный дворец царицы Прасковьи, увидел у нее на коленях «очень веселенького ребенка лет четырех». Это и была героиня нашего очерка, Елизавета-Екатерина-Христина, а в православии Анна Леопольдовна.

Однако, как бы бабушка ни любила свою ненаглядную внучку, все же бабушки бывают разными. Все зависит от среды, в которой они живут. А среда эта пошла не на пользу внучке. Дворец царицы Прасковьи, с его «гошпителем уродов, ханжей и пустосвятов», по удачному выражению Петра I, был настоящим рассадником самых низменных чувств и инстинктов. Мы уже писали, что не все «дураки» были дураками и не все «шуты» были шутами, среди них попадались даже князья! Дворец царицы Прасковьи представлял собой загаженный гадюшник с вечно немытыми полами и хламом по углам. Мы уже сообщали о той обстановке, которая царила во дворце Прасковьи, а вот еще один штрих историка В. Ключевского: «В многочисленных маленьких горницах дворца царили беспорядок, грязь, духота и вечное ничегонеделание. Царицу окружала целая толпа богомолок и богомольцев, нищих, гадальщиц, калек, карликов, шутов и скоморохов. Эти приживальщики, в грязных изодранных рубашках, или гнусаво тянули жалобные песни, или же кривлялись, плясали, забавляя невзыскательную на удовольствия измайловскую обитательницу и ее дочек. Особенным расположением здесь пользовались разные предсказатели и юродивые». Вот эта-то нездоровая среда самым роковым образом и повлияла на воспитание и характер будущей правительницы России Анны Леопольдовны.

«Это было низкое, насквозь лживое, страшно развратное, неряшливое и убогое в умственном отношении существо», — как выразился один нынешний писатель. Однако лучше доверять современникам Анны Леопольдовны. Князь П. Долгорукий отзывался о ней так: «Это была светлая блондинка, с лицом маловыразительным, хорошо сложенная и довольно грациозная. Питала отвращение ко всему серьезному занятию и всегда имела усталый, скучающий вид; несмотря на свою флегматичность, она была очень чувственная, очень не любила стеснять себя и большую часть дня проводила полуодетая, без дел, беспорядочно мечтая». Насчет чувственности — это да, и мы к этому еще вернемся.

Однако лучше всего посмотреть на сохранившиеся портреты Анны Леопольдовны. С них на нас смотрит приятная, хорошо сложенная молодая женщина, но с каким-то трагическим выражением на лице, с опущенными вниз уголками рта. У нее было вытянутое, с правильными чертами лицо, черные волосы и черные глаза и прекрасная фигура. В общем, Анна производила впечатление на окружающих. В то же время, как мы знаем из воспоминаний современников, она за своей прической и одеждой не следила и никому понравится не старалась, а уж кокетство у нее отсутствовало начисто. Вот так внешняя среда повлияла на образ жизни и занятия бабушкиной внучки.

Ее жизнь так бы и прошла, не оставив в истории никакого следа, если бы в 1730 году императрицей не стала ее родная тетка Анна Ивановна. Она приблизила к себе сестру Екатерину с племянницей и полюбила девочку от всей души. В 1733 году ее перекрестили в православие (до того она была лютеранкой по отцу) под именем Анны. Она получила имя тетки, а вот с отчеством никак не вытанцовывалось — то ли ее величать Карловной, то ли Леопольдовной, поскольку у папашки было двойное имя. Сошлись на Леопольдовне. Некоторые иностранные дипломаты даже полагали, что Анна Ивановна удочерила девочку (ее мать умерла в том же году) и готовила ее себе в преемницы. Для чего это было нужно императрице Анне? А чтобы сохранить трон за своей ближней родней, внуками царя Ивана V. Потомки Петра I (дочь Елизавета и внук Карл-Петер-Ульрих) в расчет не принимались; их даже опасались приближать к престолу. Поэтому в 1731 году Анна издала указ о присяге своему преемнику, и на эту роль стали готовить юную Анечку, то есть ребенка, которого она родит.

Для повышения образования Анны императрица выписала из-за границы опытную наставницу, вдову генерала по фамилии Адеркас. Но девочка ни за что не хотела воспитываться и быстро превратилась в трудного подростка. Она была диковата, скрытна, строптива, сторонилась дворцовых развлечений, все время проводила за карточной игрой и вообще одевалась и причесывалась кое-как. Она постоянно всех дичилась, в том числе и молодых мужчин. В общем, как сказали бы сейчас, девушка была страшно закомплексована. По словам французского посланника де ла Шетарди, матери Анны, герцогине Екатерине Мекленбурской, пришлось «прибегать к строгости против своей дочери, когда та была ребенком, чтобы победить в ней дикость и заставить появляться в обществе».

Зато она любила читать романы, что считалось в то время предосудительным (она разговаривала и умела читать на нескольких языках). Еще царица Прасковья приставила к Ане крепостную девушку, чтобы учить ее русскому языку, а госпожа Адеркас обучала ее иностранным языкам. Разным православным церковным премудростям ее взялся обучать архиепископ Феофан Прокопович.

На минуту прервемся и поговорим о чтении Анны Леопольдовны. Ведь то, какие книги ты читаешь в 15-летнем возрасте, закладывается в характер человека на всю жизнь. Книги очень много значат для воспитания неокрепших душ, да и стоит ли говорить о прописных истинах! Помните, как у В. Высоцкого сказано — важно, какие ты книги в детстве читал. А изо всех иностранных книг Аня больше всего любила читать о любви, истории о страдающих, но верных своему избраннику принцессах или же страдающих принцессах, борющихся со своими угнетателями. Заметим — и то, и другое в ее жизни было — прямо как по писаному!

Позволим себе еще одно замечание — Анна Леопольдовна была единственной изо всех потомков царя Ивана V, которая овладела иностранными языками и любила читать.

Свататься к Анечке стали рано (еще бы, за ней в приданое отдавали целую Россию!), когда ей было всего 11 лет. Первым соискателем на ее руку и сердце стал брат короля Португалии инфант Эммануил. Однако этот заморский принц был неразборчив в связях — ему было все равно, на ком женится, лишь бы кусок послаще был — на юной Анне, на дочери Петра I Елизавете и даже… на самой императрице Анне Ивановне! Анна Ивановна всплакнула о своем, о бабьем, и выставила любвеобильного Эммануила вон. Сама же она хотела, чтобы Аня вышла замуж за маркграфа Карла Бранденбургского, племянника прусского короля. Однако венский двор решил иначе. При чем здесь Вена, спросите вы? А притом: в те времена в Европе существовало некое объединение, наподобие сегодняшней объединенной Европы, и называлось оно «Священная Римская империя» германской нации, в которую в основном входили германские земли. То есть все мелкие раздробленные немецкие княжества (которых в разное время было то ли 200, то ли 300) должны были подчиняться одному центру и одному императору (другое дело, что они не всегда его слушали). А Вена как раз была тем центром и австрийский император был как раз тем лицом, который творил германскую политику.

Жениха для 14-летней Анны в Европу поехал искать генерал-адъютант Карл Левенвольде, «дабы там осмотреться, но никому обещаний не давать». И нашел! Генералу, по свидетельству очевидцев, «австрийский двор щедро заплатил», и он остановил свой выбор на перспективном юном принце Антоне Ульрихе Брауншвейг-Беверн-Люнебургском. Эта фамилия была уже известна в России — родная тетка Антона, Шарлотта, была женой несчастного царевича Алексея и матерью императора Петра II. Другая его тетка, Елизавета, была супругой императора той самой «Священной империи» Карла VI, а две его сестры стали королевами: одна женой прусского короля Фридриха II Великого, а вторая — датского Фредерика V. Английский король Георг I был дядей Антона. Так что жених и вправду был перспективным, ведь через него можно было породниться со многими царствующими дворами Европы, что в те времена было немаловажным обстоятельством. Родственные связи в политике тогда играли немаловажную роль.

Восемнадцатилетний Антон приехал в Россию в 1733 году, официально — на военную службу, а на самом деле как потенциальный жених. В переписке высоких особ его сватовство именовалось «главным делом».

Щуплый, белокурый и крайне застенчивый юноша, который к тому же еще и заикался, сразу не понравился ни императрице Анне Ивановне, ни будущей невесте. Однако отступать было уже неприлично, и принца решили испытать на военном поприще. Ему дали в подчинение 3-й Кирасирский полк, в котором Антон стал полковником; позже этот полк переименовали в Брауншвейгский.

Однако сватовство Антона затянулось на целых семь лет! В России его стали воспитывать вместе с Анной в надежде, что между молодыми людьми завяжется любовь. Принц усердно изучал русский язык, другие науки, военное дело и посещал конный манеж. Он наносил необходимые визиты и участвовал в военных парадах, балах и дворцовых приемах. Однако при всем при этом он не забывал и о «главном деле» — добиваться благосклонности Анюты. Вероятно, он был влюблен в нее «по собственному желанию». А может, этот несчастный парень действительно ее любил? По крайней мере, в своих письмах к родным он отзывался о ней в самых превосходных выражениях. Но, увы, на любовном фронте он успеха не добился: сказалась его наивность и неопытность в этих делах. Вместо того чтобы обольщать юную девственницу, он заводил разговор о скучных материях, о фортификации, например. Кстати у Антона была отличная библиотека, одна из лучших в России, правда в ней нашлось место всего трем художественным книгам — двум вычурным романам, принадлежащим перу его деда, и… «Робинзону Крузо». Остальные же книги были посвящены точным и военным наукам.

Но все было напрасно! Во-первых, против такого брачного союза отчаянно интриговали послы Англии и Франции, а во-вторых, дело было в Анечке. Она обвиняла его в слабодушии, отсутствии характера, трусости и других неприятных качествах. И действительно, с портрета Антона Ульриха на нас смотрит красивый мальчик с белокурыми локонами, с невыразительным лицом. Однако позже оказалось, что Анна ошибалась, и Антон проявил незаурядную силу воли и исключительные нравственные качества. Анна дала ему неверную оценку, и вообще она плохо разбиралась в людях; ее больше всего интересовало отвлеченное, книжное. А книжные девочки хотят более сложных отношений, чем муж — жена. Но при этом они и сами не знают, что хотят от жизни. Отсюда — и метания, психологические проблемы, бесконечные сложности, выдуманные герои. Была и еще одна важная проблема — Анна, судя по всему, больше интересовалась дамами, чем мужчинами, но об этом потом.

Все видели, что ее отношение к Антону колеблется между холодностью и неприязнью. И тому было свое объяснение — почти одновременно с Антоном в Россию приехал чрезвычайный посланник польский и саксонский (король Польши в то время являлся и герцогом Саксонским) тридцатилетний граф Карл-Мориц Линар. Он быстро добился взаимности Анечки, завоевал ее сердце, и у них вспыхнул роман. Нюра влюбилась в Линара с первого взгляда. Антон по сравнению с ним выглядел жалким замухрышкой. Красавец-мужчина быстро очаровал невинную семнадцатилетнюю простушку и уложил ее в постель. Их связь открылась в 1735 году. Разразился невероятный скандал, тем более что роман Линара и Анюты разворачивался на глазах жениха. Однако тот по своей скромности и мягкотелости молчал. Анна Ивановна была взбешена и отлично сознавала, на какое посмешище выставила ее любимая племянница. Она заперла Анну в своих покоях и выслала из страны ее наставницу Адеркас (как оказалось, она была воспитательницей и в амурных делах тоже). Камер-юнкера Брылкина, передававшего интимные записки влюбленной парочки, императрица сослала в Казань. Самого же Морица Линара по просьбе русского правительства отозвали обратно в Польшу. Над Анютой тетка установила жесточайший надзор — буквально все ее передвижения контролировались и все разговоры докладывались императрице немедленно. Теперь Анна Леопольдовна смела появляться только на официальных церемониях.

Годы разочарования судьбой и утраченной любовью наложились на замкнутый характер Анечки. Она и раньше удивляла современников своей серьезностью и сосредоточенностью. Теперь же она стала еще замкнутее и нелюдимее. Все свое свободное время она посвящала чтению французских любовных романов, над которыми порой роняла скупую слезу, горюя по своей разбитой любви. Шумных и веселых компаний она не любила, даже маленькое общество, состоявшее из четырех-пяти человек, тяготило Нюру. Такая жизнь продолжалась целых четыре года.

С возрастом облик Анны Леопольдовны несколько изменился, вернее изменились описания ее внешности, в зависимости от симпатий или антипатий к ней. Так, один из современников писал о ней: «Это была толстая немка, довольно ограниченная, чувственная и апатичная, но не злая…». Это он, конечно, загнул. Судя по дошедшим до нас портретам Анны Леопольдовны, она толстой не была. Важно другое: опять в описании натуры Анны присутствует чувственность, и это не случайно. А вот какой портрет ей дает историк Н. Костомаров: «Принцесса не обладала ослепительной красотой, но была миловидная блондинка, добродушная и кроткая, вместе — сонливая и ленивая; она не любила никакого дела и проводила праздно часы со своей любимой фрейлиной Юлианой фон Менгден, к которой питала чувства редкой дружбы». Оказывается, не только пылкий саксонец Линар занимал воображение Анны, но и Юлиана.

Вот здесь-то мы и подошли к главному — кто же это была такая Юлиана Менгден и чем она заслужила столь «редкую дружбу» Анюты? Если учесть еще и то обстоятельство, что у нее вообще друзей не было…

Как Юлиана вообще оказалась при русском дворе? С воцарением Анны Ивановны она привела с собой в Россию массу немцев во главе с Бироном (мы об этом уже писали). Как писал в своих мемуарах Христофор Манштейн (предок того самого Манштейна, который пер как танк на Сталинград, сто болячек ему в печенку!), «в царствование императрицы Анны при дворе желали иметь фрейлинами лифляндок, а семейство барона Менгдена… пользовалось большим расположением герцога Курляндского (то бишь Бирона)». Ко двору пригласили сразу четырех сестер Менгден — Доротею, Юлиану, Якобину и Аврору. Старшая из них, Доротея, стала женой сына фельдмаршала Миниха, о Юлиане пойдет речь впереди, а младшая, Аврора, была потом женой личного врача императрицы Елизаветы Лестока. В этой семейке был еще и двоюродный брат Карл Людвиг; он являлся президентом Коммерц-коллегии.

Как видим, протекцию провинциальному остзейскому роду сделал Бирон, и они стали влиятельными лицами при русском дворе. Кстати, баронский титул Меигдеиы получили только в 1736 году, да и то стараниями Юлианы. Все тот же Христофор Манштейн дал такую нелицеприятную характеристику сестрам Мангден: «Девицы эти, мало видевшие людей, не обладали умом, необходимым для ведения дворцовых интриг, поэтому три и не вмешивались в них. Но Юлиана, любимица правительницы, захотела принимать участие в делах, или, лучше сказать, от природы ленивая, она сумела передать этот порок своей повелительнице». В этом отрывке речь идет о большом влиянии Юлианы на Анну Леопольдовну, которая якобы воспитывала ее в собственном духе. Трудно сказать, кто на кого влиял больше, несомненно одно — обе девицы нашли друг в друге родственную душу. Обе ленивые, неряшливые, неухоженные и вместе с тем чувственные и романтичные, они стали очень близкими подругами. Если не сказать больше.

Юля Менгден родилась в 1719 году, то есть была на год моложе Анюты. Тут мало сказать, что они были близкими подругами — это было нечто большее, чем дружба. Анна и Юля могли сутками не выходить из своей комнаты и находились там «неубранными», то есть непричесанными и полуодетыми, с косынками на растрепанных волосах, в одних нижних рубашках. Чем они там занимались, было неизвестно, но по дворцу сразу же пошли слухи об их нетрадиционных отношениях. Интересно знать, где они этому научились? Ведь лесбиянство — это игры аристократок, развращенных, утонченных и изнеженных, которым было уже мало мужчин и требовалось что-нибудь погорячее. Провинциалке Юле Менгден негде было этому научиться, а Анечку держали в ежовых рукавицах. Вывод здесь может быть только один — из французских любовных романов, конечно, которые запоем читали подруги. Только из них. То есть они были в этом деле чувственными самоучками, что еще более добавляло остроты в их ощущения — искать новые способы удовлетворения друг друга, придумывать новые позы и новые ласки. Это ведь было так увлекательно и заманчиво! Так что сцена, описанная нами выше, вполне могла иметь место и наверняка имела! Было доподлинно известно, что они спали в одной постели. По словам английского посланника в Петербурге Э. Финча, Анна испытывала к «пригожей смуглянке» Юлиане страсть, похожую «на самую пламенную любовь мужчины к женщине». Ну, а как же мужчины — Линар, например, или Антон, за которого она в итоге вышла замуж и родила ему пятерых детей, — спросите вы? Ответ может быть только один — Анна была полигамисткой, то есть могла предаваться любви как с мужчинами, так и с женщинами. Юлиана, похоже, была скрытой лесбиянкой, но вместе с тем и не чуралась мужчин. Но об этом позже.

Когда Анна Леопольдовна стала правительницей, эти порядки сохранились. Подруги, запершись в своих покоях, предавались любви, судачили о том о сем, бездельничали, в то время как государственные мужи напрасно ждали аудиенции. Даже муж Анны, Антон Ульрих, вынужден был томиться в очереди, часто безуспешно, чем не раз громко выражал свое недовольство. А фаворитка Юлиана определяла круг лиц, допускаемых к правительнице. Так что возмущение Антона понять можно.

Однако мы забежали немного вперед. Итак, сватовство Антона к Анне, как мы уже и писали, продолжалось семь лет. За это время принц Брауншвейгский проявил себя опытным и мужественным офицером. Вот ведь что в человеке может быть намешано — и мягкотелость, несмелость и вместе с тем неустрашимость в бою, отвага и мужество. Прусский король Фридрих II так отзывался о нем: «Неустрашимость была его природным качеством».

По правде говоря, Антон мог бы отсидеться в Петербурге, ожидая благосклонности Анны, но он был честен и прямолинеен — раз его определили на военное поприще — значит, он должен участвовать в войне. И он это делал с такой самоотверженностью и отвагой, что заслужил почет и уважение не только командования, но и простых солдат. При штурме Очакова в 1737 году принц Антон находился в самой гуще боя, под ними убили лошадь, другой пулей был пробит камзол, были ранены его адъютант и два пажа, но самого его ни пули, ни ядра не брали. Командующий армией фельдмаршал Миних писал о нем императрице, что Антон Ульрих вел себя в бою, «как иному генералу быть надлежит». И вправду, за штурм Очакова ему присвоили звание генерал-майора. На следующий, 1738 год он опять принимал участие в сражениях против турок и подтвердил свою репутацию честного и отважного офицера. За это он был пожалован чином премьер-майора гвардии Семеновского полка и награжден орденами Александра Невского и Андрея Первозванного. Позже, по случаю заключения мира с Турцией в 1740 году, Антону присвоили звание подполковника Семеновского полка.

Итак, военная карьера Антона складывалась удачно, а вот на любовном фронте он потерпел крах. Анна ни за что не хотела выходить за него замуж. Может, тут сыграли роль лесбийские забавы с Юлианой, может, нерастраченная любовь к Линару — трудно сказать. А может, он ей был просто противен — и такое бывает, ведь женскому сердцу не прикажешь. Вообще, будь на месте Анны Ивановны Петр I, он бы никого и слушать не стал, и Анна вышла бы замуж за Антона как миленькая. Но императрица тоже сомневалась в личных качествах жениха и потому тянула со свадьбой.

Этой ситуацией решил воспользоваться Эрнст Бирон и начал сватать Анне в мужья своего сына Петра, который, как мы помним, был предположительно и сыном Анны Ивановны. Таким образом, Бирон решил проложить дорогу своему потомству к русскому престолу. Однако Анна Леопольдовна отказала и Петру, а еще больше возмутилась императрица — ведь что получается: женятся ее сын с ее племянницей! Получится кровосмесительная связь, что ни по божеским, ни по мирским законам недопустимо! (Бирону было на это, конечно, наплевать.) Случилось невероятное — Анна Ивановна впервые в жизни выступила против Бирона! В ответ тот пригрозил уехать из России. Но как он ни вопил, как ни грозил, по его не вышло (Бирон конечно же и не подумал никуда уезжать). К тому же всполошился и венский двор — у него из-под носа уводили такую завидную невесту! Дальше медлить было нельзя!

И вот в конце июня 1739 года австрийский посланник маркиз де Ботта от имени Антона официально попросил у Анны Ивановны руки ее племянницы, на что тут же получил согласие. Вероятно, императрица почувствовала, что тянуть больше нельзя, а Анна Леопольдовна предпочла выйти замуж за ненавистного ей Антона, чем за еще более ненавистного «бироныча». Из двух зол она выбрала меньшее. Однозначно, со стороны Анны Леопольдовны этот брак был браком выбора меньшего зла от большего. Помолвка «влюбленных» состоялась 2 июля 1739 года в Зимнем дворце. Жених обещал императрице «беречь (невесту)… всю жизнь с нежнейшей любовью и уважением». Присутствовавшая на этой церемонии жена английского резидента Джейн Рондо так описывала эту сцену: «На женихе был белый атласный костюм, вышитый золотом, его собственные очень длинные белокурые волосы были завиты и распущены по плечам, и я невольно подумала, что он выглядит как жертва… (Проницательная была леди — вскоре он действительно стал жертвой!) Принцесса (невеста) обняла свою тетку (императрицу) за шею и залилась слезами. Какое-то время Ее Величество крепилось, но потом и сама расплакалась… Потом принцесса Елизавета подошла поздравить невесту и, заливаясь слезами, обняла». Принц Антон Ульрих, по замечанию той же англичанки, «выглядел немного глупо среди этого потока слез».

Это было так по-русски, по-бабьи, как будто они расставались навсегда — Анна Ивановна не знала о своей скорой кончине, а Елизавета еще не ведала, что устроит государственный переворот. Но это будет потом, а пока стали играть свадьбу. Новобрачным было соответственно 21 год (Анне) и 25 лет (Антону).

Свадьбу отметили с невероятной пышностью — гремели оркестры, палили пушки, били фонтаны с белым и красным вином. Для «со всего города собравшегося многочисленного народа пред сими фонтанами жареный бык с другими жареными мясами предложен был». Затем, уже под вечер, вспыхнул огромный фейерверк с надписью «СОЧЕТАЮ». Молодых отвели в спальню и, казалось бы, что все пошло на лад, но не тут-то было! Молодая жена сбежала прямо с брачного ложа, и всю ночь провела в Летнем саду! Императрица, узнав о таком позорном поведении Анечки, чтобы уразумить ее, прибегла к старому дедовскому способу. «Фрейлины видели через полуоткрытую дверь, как императрица била по щекам свою племянницу», — писал современник. Таким способом Анна Ивановна старалась загнать Нюру в супружескую постель. Та неохотно согласилась.

Однако прошло время, а признаков беременности у Анны Леопольдовны не наблюдалось. Антон старался изо всех сил, что даже от натуги занемог. Брауншвейгский посланник писал домой: «Медики считают, что сие происходит от ослабления его сил и здоровья». Премного опытный в таких делах адъютант Антона полковник Кейзерлинг дал ему «благотворные инструкции к поведению, дабы изрядно исполнять супружеские обязанности без ущерба здоровью». Бирон торжествовал (у его сына лучше бы «это» получилось), а между супругами начались ссоры. Тетка тоже гневалась и даже запретила пускать молодых к столу.

И Антон Ульрих вновь показал себя несгибаемым бойцом — ведь у его родителей было 13 детей! Бирон был посрамлен, и 12 августа 1740 года Анна Леопольдовна счастливо разрешилась младенцем «мужеска полу». Его назвали Иваном, по деду. Заметим при этом, что русским он был всего на четверть. Долгожданный наследник русского престола, наконец, появился. Торжества по этому поводу были неописуемы — звонили во все колокола, служили молебны, опять палили пушки. Брауншвейгская фамилия была в фаворе. Анну Леопольдовну царственная тетка настолько допекла упреками, что она, разрешившись от бремени, даже поцеловалась с Антоном! Вот ведь как! Императрица, в «лучших» старомосковских традициях, забрала ребенка от родителей к себе и спрятала его в соседней комнате как небывалую драгоценность (помните, мы рассказывали, что Анна Ивановна любила перебирать свои драгоценности. Точно так она поступила и с ребенком).

Казалось бы, супруги, Анна и Антон, должны быть счастливы. Однако беда не заставила себя долго ждать. 5 октября 1740 года с императрицей Анной Ивановной случился тяжелый приступ, а 17 октября она умерла, назначив регентом над малолетним Иваном Эрнста Бирона. Он должен был править Россией до достижения мальчиком 17-летнего возраста. Так на престол формально взошел двухмесячный император Иван VI.

Сначала регент империи оказал должное уважение к родителям императора — позволил им вместе жить в Зимнем дворце, но простится с умиравшей Анной Ивановной их не пустил. Он же определил Анне Леопольдовне содержание в двести тысяч рублей ежегодно. Однако потом начались придирки и неурядицы — Бирон мечтал, чтобы они вообще исчезли куда-нибудь, скажем, уехали за границу, чтобы не путались под ногами. Бирон хотел править Россией сам. Он первым принял титул Высочества от Сената (а его титул звучал так: его Высочество регент Российской империи, герцог Курляндский, Лифляндский и Семигальский) и только потом (через четыре дня) его Высочеством стал принц Антон. Потом он начал грубить и хамить Антону с Анной, стремясь выжить их из России. Антона он вообще ни во что не ставил и считал его главной задачей рождение детей. В принце Антоне он видел опасного соперника.

Поскольку, как отец императора, Антон был устранен от управления страной, он был недоволен завещанием Анны Ивановны. Среди народа пошли слухи о том, что завещание фальшивое. Гвардия тоже была недовольна поведением «курляндской канальи» и тоже роптала. Возроптала она еще больше, когда за неуважительные слова против Бирона были подвергнуты мучительным пыткам капитан Ханыков и поручик Аргамаков. Гвардия хотела в регенты Антона, авторитет которого был очень высок среди военных, ведь он выказал истинное мужество и отвагу в боях с неприятелем, не прятался за спинами солдат, а это ценилось выше всего. Поэтому в гвардии началось брожение. В принципе в стране остались лишь две персоны, могущие повлиять на ситуацию, — Бирон и Антон. Однако Антон был неопытен в интригах, слишком мягкотел и абсолютно неискушен в политике. Он не раз обращался за советом к министру Остерману, Кейзерлингу, но те сдерживали его, хотя и не порицали.

Бирон правил страной всего неделю и за это время успел настроить против себя все слои общества. «Можно предположить, что он поднялся на такую высоту только для того, чтобы совершить тем большее падение», — записал один придворный. Так оно и случилось, но чуть позже. А пока подручные Бирона схватили правителя канцелярии принца Грамматина, который под пытками показал, что Семеновский полк должен был арестовать Бирона вместе со всеми его приверженцами. Так был раскрыт заговор, которым руководил Антон.

Бирон пришел в ярость и прилюдно, на глазах у министров, сенаторов и генералов, обвинил Антона в «попытке помятежничать» и оскорбил его. Принц Антон, никогда не дававший спуску врагам, схватился за шпагу. Бирон — тоже и вызвал принца на дуэль. Однако Антон сдержался и возразил, что он не обязан отвечать за разговоры и поступки своего секретаря. Бирон снова начинает орать, что не боится ни Антона, ни Семеновского полка. (Бирон как раз боится и сильно боится, иначе не орал бы, потому как понимает, что его положение и незаконно и непрочно.)

На следующий день принц получил строгое внушение от руководителя Тайной канцелярии Ушакова, который назвал его мальчишкой и добавил, что при малейшей попытке к ниспровержению установленного строя (то есть власти Бирона) с ним поступят, как с мятежником. Вслед за этим Антона заставили написать заявление об увольнении с занимаемых должностей — подполковника Семеновского полка и полковника 3-го Кирасирского полка. Так принц Антон был совершенно устранен от всяких дел и посажен под домашний арест. Эту схватку Антон проиграл вчистую, так как был не способен играть в придворные игры, в которых нет правил.

Дальше — больше. Бирон стал обращаться с Анной и Антоном пренебрежительно, открыто оскорблял их и даже грозился отобрать у них императора-младенца Ивана, а затем выслать их за границу. Ведь принц Антон — это соперник его сына Петра! Не будь его, этот пускающий пузыри в колыбели младенец-император был бы его внуком! Ярость Бирона и его агрессия объясняется только этой злобой, а не только его мерзким характером.

Бирону было чего опасаться — все высшие чиновники, и русские и немцы, ему враждебны. Армия ему не подчиняется, а гвардия так просто ненавидит. Дворянство считает его виновным во всем, что было сделано при «бироновщине», а вернее, при «анновщине». Он уже «достал» всех. Хотя Бирону не на кого было опереться, он мог натворить много бед.

Что было делать в такой ситуации? Опасность грозила всем, в том числе и рассевшимся у трона немцам. Почему вдруг? Историк В. Ключевский резонно заметил, что «…немцы после десятилетнего господства своего при Анне, озлобившего русских, усевшись около русского престола, точно голодные кошки возле горшка с кашей, и достаточно напитавшись, начали в сытом досуге грызть друг друга».

Главную скрипку в немецком оркестре тогда играли три фигуры — герцог Бирон, фельдмаршал Миних и вице-канцлер Остерман. Вот они-то и стали грызться между собой. Бравый фельдмаршал нанес первый удар. 7 ноября 1740 года он, как шеф кадетского корпуса, представлял Анне Леопольдовне нескольких кадетов. Она хотела выбрать из них себе пажей. В конце разговора она пожаловалась фельдмаршалу: «Граф Миних! Вы видите, как обращается со мной регент. Мне многие надежные люди говорят, что он намерен выслать меня за границу…». Миних обещал что-нибудь придумать. Он и сам ненавидит Бирона, к тому же до него дошел слух, что герцог хочет женить своего сына Петра на принцессе Елизавете, дочери Петра I. При таком раскладе фельдмаршала ждали большие неприятности.

8 ноября Миних заявляет Анне, что готов арестовать Бирона, на что она дала ему карт-бланш: «Ну, хорошо, только делайте поскорее!» А Миних и не думает медлить — как в карауле строит Преображенский полк, в котором он был подполковником. Он действует с византийским коварством — в тот же вечер идет к Бирону на ужин! Бирон как-то был беспокоен и задумчив. Неожиданно он спросил Миниха: «А что, граф, во время ваших походов вы никогда не предпринимали ничего важного ночью?» Миних вздрогнул, решив, что Бирон обо всем догадался, однако невозмутимо ответил, что-то вроде: «Я всегда действовал по обстоятельствам».

После этого «добрые» приятели распрощались, пожелав друг другу спокойной ночи, и около 11 часов вечера фельдмаршал уехал, но спать уже не ложился. В два часа ночи он вызвал к себе адъютанта Манштейна (того самого!), и они поехали в Зимний дворец. Там Миних прошел прямо в покои Анны Леопольдовны, они о чем-то переговорили, а затем велел Манштейну вызвать к Анне всех караульных гвардейских офицеров. Анна обратилась к ним с краткой речью. Смысл ее заключался в том, что Бирон ее обижает, и она решила арестовать его, поручив это дело Миниху. Что надеется, что доблестные офицеры в этом помогут старому фельдмаршалу. Офицеры давно уже ожидали нечто подобное, и тут же поклялись в верности Анне, на что она в ответ их горячо расцеловала. (Вот даже до чего дошло — она и мужа-то редко целовала, все больше Юлиану, но что ни сделаешь ради спасения собственной жизни!). Принц Антон про все это ничего не знал и крепко спал.

Солдаты, которым Миних объявил, что они идут арестовывать Бирона, тут же прокричали «Ура!» и с воодушевлением принялись исполнять приказания своих офицеров. Миних оставил на охране Зимнего дворца 40 гвардейцев, а с остальными 80 отправился к Летнему дворцу, где жил Бирон. Вся охрана Бирона (а его охраняли 300 человек!) тут же примкнула к бунтовщикам. Миних приказал Манштейну взять 20 преображенцев и арестовать Бирона, а в случае его сопротивления — убить мерзавца!

Манштейн прошел прямо в спальню герцогов Курляндских, где на широкой кровати спали Бирон с Бироншей. Он откинул полог и начал что-то говорить — типа: «Вы арестованы, Ваше Высочество…» и прочие банальности, которые полагаются в таких случаях. Вроде того, вы имеете право хранить молчание, а все сказанное может быть использовано против вас в суде. Я шучу, конечно, просто американских боевиков насмотрелся. Однако близко к истине. Бирон проснулся и заорал: «Караул!». Не лишенный чувства юмора, Манштейн ответил в том духе, что «караул прибыл». Бирон, испугавшись, хотел было спрятаться под кровать, но Манштейн схватил его за шиворот, одновременно зовя солдат. Бирон кинулся с ними драться. Преображенцы накинулись на временщика и стали лупить его кулаками и ножнами шпаг, изощренно ругаясь. После этого они заткнули ему рот носовым платком, завернули в одеяло и отнесли в караульное помещение. Затем, накинув на Бирона солдатскую шинель, увезли его в Зимний дворец. При этой поездке его опять здорово побили, причем Миних этому никак не препятствовал.

В этой суматохе все забыли про Бироншу, и она, как была в одной ночной рубашке, так и бросилась босиком бежать по морозу, стремясь выбраться из дворца. Гвардейцы поймали ее и спросили у Манштейна, что с ней делать. Тот приказал ее везти тоже в Зимний дворец, но, поскольку баба она была толстая и грузная, отчаянно сопротивлялась, солдатам надоело возится с ней, и они просто зашвырнули ее в сугроб. Так она и барахталась там, пока не нашелся какой-то офицер, который велел одеть ее и все-таки отправить во дворец. Так закончилась эта трагикомедия. Эрнст Бирон пробыл регентом Российской империи всего 22 дня.

Кратко остановимся на дальнейшей судьбе Бирона, поскольку на страницах этой книги мы с ним больше не встретимся. Вместе с сыном Петром Бирона с Бироншей заточили в Шлиссельбургскую крепость. Была учреждена следственная комиссия, которая обвинила его во многих злоупотреблениях. Суд приговорил его к четвертованию, замененной пожизненной ссылкой в Пелым. Многомиллионное имущество Бирона было конфисковано, а на его содержание в ссылке определялось «кормовых» по 15 рублей в день (включая прислугу). При императрице Елизавете Бирон был помилован и получил в пользование имение Вартемберг. По дороге из Пелыма он встретился с Минихом, который, в свою очередь, отправлялся в ссылку (вот уж судьба-злодейка!) в Пелым же. Враги молча поклонились друг другу. В 1742 году Бирон был оставлен в Ярославле, где задержался на целых 20 лет. При Петре III он был возвращен ко двору и получил назад свое имущество. Император пытался помирить Бирона с Минихом и даже предложил им вместе выпить, но Петра III кто-то отвлек: они «поставили бокалы на стол и расстались врагами». Императрица Екатерина II возвратила Бирону курляндский престол, а в 1769 году он отрекся от него в пользу своего сына Петра. Умер Эрнст Бирон в 1772 году в Митаве на 82-м году жизни (солидный возраст!). Его девиз был: «Il faut poususer au monde» (Нужно выбиваться в люди). И он действительно выбился, но какой ценой? Все тот же Манштейн (тоже немец, кстати) дал ему такую характеристику: «Характер Бирона был не из лучших: высокомерный, честолюбивый до крайности, грубый и даже нахальный, корыстный, во вражде непримиримый и каратель жестокий». Этим сказано все.

Ну, а теперь вернемся к нашим баранам, то есть героям. Просим прощения за каламбур, но более неспособной к управлению страной пары трудно было найти, и они действительно стали баранами, приготовленными для заклания. Но это произойдет почти через год, а пока победители Бирона праздновали победу.

Фельдмаршал Миних был назначен первым министром (премьер-министром по-нынешнему). Анна Леопольдовна стал правительницей Российской империи и великой княгиней. Принц Антон Ульрих получил титул Его Императорского Высочества и соправителем Анны. Младенец-император счастливо гугукал в своей колыбельке и корчил забавные рожицы.

Казалось бы, опасность миновала, страсти улеглись, и можно было спокойно править Россией. Но не тут-то было! Честолюбивый фельдмаршал Миних, в воздаяние своих заслуг перед Анной Леопольдовной, захотел стать генералиссимусом российских войск. Однако Анна Леопольдовна присвоила это звание не ему, что было бы справедливо, ведь он спас ее от жестокого Бирона, а… своему мужу Антону Ульриху! Нельзя сказать, чтобы и Антон не заслужил этого звания, ведь он был честным и мужественным офицером, но все же масштаб был не тот. Фельдмаршал-то был опытный вояка, участвовал во множестве сражений, да и звание полевого маршала он получил не за красивые глаза. Но звание генералиссимуса досталось, увы, не ему. Обиженный граф Миних подал в отставку… и получил ее! Так Анна Леопольдовна отблагодарила его за все, что он для нее сделал! А ведь Миних практически в одиночку совершил государственный переворот в ее пользу! В 1741 году разобиженный Миних переехал на другой берег Невы, где и затаился до времени, а Анна Леопольдовна, опасаясь, что он может и ее свергнуть с трона, приказала в Зимнем дворце удвоить караулы, и они ночевали с Юлианой каждый раз в другой спальне.

Тут, правда не обошлось без участия еще одного немца — министра иностранных дел Остермана, с которым принц Антон Ульрих сблизился в последнее время. Вспомним слова В. Ключевского, о том, что немцы, как сытые коты, начали грызть друг друга. Так оно и произошло — Остерман загрыз Миниха и сам стал первым министром. На чин генералиссимуса он не претендовал.

А теперь вернемся к одной из главных героинь нашего повествования, Юлиане Менгден. За это время она успела породнится с Минихом — его сын стал мужем сестры Юлианы, Доротеи. Она принимала самое активное участие в заговоре против Бирона, хотя мемуаристы утверждают, что фаворитка ничего не знала о предстоящих событиях — таково было требование Миниха. Однако вряд ли Анна Леопольдовна утаила это от своей лучшей подруги, ведь они были так близки! Наоборот, на том памятном ужине у Бирона присутствовала как сама Юлиана, так и ее сестра Доротея с Минихом-младшим. В ночь переворота Анна попросила ее разбудить, когда приедет фельдмаршал Миних. Когда Антон проснулся от какого-то шума, в его спальню немедленно явилась Юлиана и заявила, что Анне нездоровится и что беспокоиться нечего. При решающем разговоре Анны с Минихом она не присутствовала, но зато помогла одеться принцессе для выхода к офицерам. Она также сопровождала Анну при разговоре с офицерами. Как только Миних уехал, Анна с Юлианой прошли в комнату, где спал малыш-император, и с тревогой стали ждать результата. Всем уже было не до сна, а вскоре о заговоре узнал и Антон.

Когда решался вопрос об отставке Миниха, то Антон с Остерманом даже задумали сослать его в Сибирь, но Юлиана вступилась за родственника, и его не только не сослали, но в придачу к своим громадным имениям Миних получил 15 тысяч рублей ежегодной пенсии.

Как же отблагодарила Анна Леопольдовна свою фаворитку за участие в перевороте? Ей были отданы лучшие костюмы, конфискованные у Бирона, тканые золотом и серебром. По-немецки практичная Юлиана отдала их «выжиге» (так назывался специалист, который занимался тем, что выжигал золото из старых нарядов знати). Золота, извлеченного из кафтанов Бирона, хватило на отливку четырех подсвечников, шести тарелок и двух шкатулок (!). Богато же одевался бывший конюх! Помимо этого мадам Менгден получила и кое-что посущественнее — богатое поместье в Ливонии. Кроме этого Анна Леопольдовна охотно ссужала подругу большими суммами денег. Благодаря ее хлопотам, члены ее семьи также получали большие суммы, а двоюродному брату и сестрам были пожалованы высокие придворные должности.

Теперь уже ничто не мешало Анне Леопольдовне вести тот образ жизни, который ей был по нраву — валяться в постели с фавориткой, быть не причесанной, не одетой и запоем читать французские романы. Редко, ради разнообразия, приглашались избранные люди для игры в карты.

Между тем между супругами, Анной Леопольдовной и Антоном Брауншвейгским, по-прежнему не было согласия. Уж слишком разными они были людьми! Анна не пускала его в свою постель, поскольку она была занята Юлианой, а принц злился и страдал, однако — надо отдать ему должное — амуров на стороне не заводил. При таком раскладе вещей любой здоровый мужчина завел бы себе любовницу, а то и несколько, и с ними бы утешился. Тем более что в XVIII веке это было в порядке вещей. Однако Антон был не таким, он, вероятно, действительно любил Анну. Бедный парень!

Тем временем, как только весть о восшествии на российский престол Анны Леопольдовны дошла до Саксонии, как тут же, словно чертик из табакерки, объявился Мориц Линар, давний ее возлюбленный. В иных изданиях пишут, что Анна сама его пригласила в Россию. Все может быть. Ведь она по-прежнему питала к нему нежные чувства. Поверенной в сердечных тайнах Анны стала ее фаворитка Юлиана Менгден. Как такое может быть, спросите вы? Ведь лесбиянки — страшные ревнивицы, и никогда не допустят чужого в согретую ими постель! Это было известно еще издревле, известно и из нынешней нашей действительности. Честно говоря, не знаем! Однако кое-какие догадки у нас есть, но об этом потом.

Так вот, Карл-Мориц Линар приехал в Россию и стал тайком встречаться с Анной. Почему тайком? Да потому, что Антон тут же узнал об этом и стал всячески препятствовать их встречам. Однако это у него плохо получалось из-за его мягкотелости. Вот что по этому поводу писал фельдмаршал Миних: «Она имела частые свидания с графом Линаром в третьем дворцовом саду, куда отправлялась всегда в сопровождении фрейлины Юлии, пользовавшейся там минеральными водами. Когда же принц Брауншвейгский тоже намеревался проникнуть в ад, для него ворота были всегда заперты, и часовым было приказано никого туда не впускать. Так как Линар жил возле ворот сада, принцесса приказала построить поблизости дачу». То есть тайные любовные свидания могли проходить как в саду, так и на даче, куда Антону был вход запрещен. И чем они на даче там занимались — Анна, Юлиана и Линар? Ответ напрашивается сам собой — только любовью втроем! Не книжки же читали! Для лесбиянок это не проблема, а Линар, думаю, был счастлив «любить» сразу двух женщин. Да еще каких! Вот так повезло мужику! Не всякому такая пруха случается!

Помимо того, что они жили шведской семьей, за Анной была замечена еще одна странность. Все тот же Миних писал: «Летом (Анна) приказывала ставить свою кровать на балкон Зимнего дворца, выходивший на реку; хотя при этом ставились и ширмы, чтобы скрыть кровать, однако со второго этажа домов, соседних ко дворцу, можно было все видеть». (Зимний дворец тогда располагался на Мойке.) И что же Анна делала в этой кровати, стоящей на балконе, с которого было «все видно»? Поскольку дело было летом, то нет сомнения в том, что Анна загорала, причем загорала обнаженная. Зачем же фельдмаршалу было делать приписку насчет того, что «все было видно»? Может, он и сам подсматривал за голой Анной — видно, что Миних писал со знанием дела, как будто сам был очевидцем. А посмотреть было на что — молодая, двадцатитрехлетняя, стройная женщина загорает голышом на балконе! А если еще и в подзорную трубу посмотреть! Слюнки потекли бы…

А скажите мне, зачем Анне так было поступать? Ведь не могла же она осознавать того, что даже со второго этажа соседнего дома (не говоря уже о крыше) все было видно? Ответ очевиден — она нарочно так делала! Значит, помимо того, что она была лесбиянкой, занималась группенсексом, «спала» с мужчинами, так она была еще и эксгибиционисткой! Вот это набор, действительно достойный принцессы! Да, тут есть чему удивиться! «Книжная премудрость», почерпнутая из дешевых французских романов, Анной Леопольдовной была использована на полную катушку! В пору только руками развести — эту бы энергию да на благое дело…

Мемуаристы отмечали, что с приездом Линара отношения между супругами, и без того натянутые, еще больше обострились. Принца Антона перестали даже допускать к Анне Леопольдовне. Виной этому была Юлиана, она постоянно настраивала Анну против принца, и она отвечала ей тем же. Все тот же Манштейн писал: «Великая княгиня думала гораздо более о том, чтобы пристроить свою любимицу, нежели о прочих делах империи». Анна Леопольдовна действительно не утруждала себя управлением страной; так чем же ей было еще заниматься? Конечно же устраивать судьбу фаворитки, Линара и свою собственную, так как они были прочно связаны. Юлиана Менгден платила подруге верностью и преданностью, выполняя все ее пожелания. Всеми делами двора занималась мадам Менгден и даже младенец-император был поручен ей. До нашей поры дошел портрет, на котором Юлиана держит на руках маленького Ивана Антоновича. Австрийский посол так писал о роли этой фрейлины при дворе: «Она не оставляет правительницу одну ни на мгновение; даже если у нее Антон Ульрих, даже если они лежат в постели, она без смущения входит к ним». Относительно постели, маркиз Шетарди подметил: «Правительница по-прежнему питает к своему мужу отвращение; случается зачастую, что Юлия Менгден отказывает ему входить в комнату этой принцессы; иногда даже его заставляют покидать постель». Вот уж несчастный Антон! И терпел же все это! Ему и в самом деле не позавидуешь!

Царевна Елизавета Петровна называла ее Жулькой, от французского имени Юлианы — Жюли, как обычно кличут собаку. То ли Елизавета хотела унизить фаворитку, то ли называла ее так за собачью преданность своей хозяйке…

Так или иначе, но Анне Леопольдовне вдруг вздумалось Юлиану выдать замуж. И не на ком-либо, а на… Морице Линаре! В этом был тонкий расчет — с одной стороны, погасить слухи об их связи, а с другой стороны, сделать так, чтобы придать Линару официальный статус при дворе как мужа фаворитки. Чтобы он, как говориться, был всегда под рукой, вернее, в постели. В этом случае он мог получить чин обер-камергера. Она решила сделать так, как поступила ее тетка Анна Ивановна с Бироном — во избежание кривотолков, женить его на какой-нибудь захудалой провинциалке. И ее план вполне удался. И Линар, и Юлиана конечно же согласились, и в августе 1741 года была отпразднована их пышная помолвка. Она возложила на Линара знаки орденов Андрея Первозванного и Александра Невского, и заодно пожаловала молодым несколько деревень в Лифляндии, а также роскошный дом ссыльного герцога Бирона в столице. Также Анна преподнесла Линару шпагу, усыпанную бриллиантами.

После этого саксонец, весь преисполненный радужных перспектив в России, отбыл на родину для устройства своих домашних дел. На дорогу Анна подарила ему мешок необработанных алмазов и снабдила приличной суммой денег. Вдогонку ему летели нежные письма Анны, исполненные любви и нежности. А ведь в это самое время она была беременна от своего законного мужа и родила ему дочку Екатерину; это случилось в июле 1741 года. Ну что тут скажешь? А сказать-то нам и нечего — женская логика так же труднообъяснима, как бином Ньютона.

Забегая вперед, скажем, что в Россию Линар больше не возвращался и таким образом вышел «сухим из воды» во время государственного переворота, устроенного Елизаветой.

В заключение истории о Линаре зададимся вопросом — если Анна, несомненно, была влюблена в него, то любил ли он сам? Юлиана, по нашему разумению, не в счет — она занималась сексом только из-за любви к хозяйке, выполняя все ее прихоти. Думается, что нет. Ловкий и опытный мужчина, красивый и обаятельный совратитель, он ради собственной выгоды мог притворяться в любви и водить за нос Анну вместе с Юлианой. Так что тут вопрос ясен.

Итак, династия Брауншвейгов воцарилась в России, но ни Анна, ни Антон ничего не сделали для того, чтобы удержаться у власти. Антон Ульрих из-за своей безхребетности был в полном смысле этого слова женским подкаблучником (если его даже из супружеской постели можно было выгнать, как кошку: «Брысь!») и ничего не решал. Анна Леопольдовна же самоустранилась от власти, и все важные вопросы за нее решали чиновники. И чиновники, надо заметить, немецкие. В стране ничего не менялось — все то же засилье немцев, все тот же фаворитизм и все тот же застой. Анна пустила все на самотек. Вообще, трудно было найти женщину, настолько не приспособленную к правлению — ведь она же официально числилась правительницей.

Ну, что, спросите вы. В конце концов, что плохого об Анне Леопольдовне можно сказать? То, что она лесбиянка со всеми проистекающими отсюда комплексами? Это, конечно, грех, но ничего смертельного в этом нет. Ну, дичилась людей, ну просиживала сутками в одной ночной рубашке, читая романы и часами беседуя со своей фавориткой Юлией. Зато и голов не рубила, не тиранила никого, не тратила безумных денег на балы и вечера. Ничего хорошего Анна не делала, ну так и плохого тоже! Просто сидела, пила кофе, читала пустые книги. А что не одевалась по несколько суток — так оно и для казны легче: расходов на платья почти никаких. Например, у свергнувшей ее Елизаветы одних платьев было несколько тысяч, не считая других предметов гардероба.

В конце концов, государственный механизм мог работать и совсем без правительницы, лишь бы чиновники умные и расторопные были. И такие случаи в мировой истории были! Например, Великобританией с 1760 по 1820 год (целых 60 лет!) правил откровенно сумасшедший король Георг III, и страна не развалилась. Наоборот, эпоха короля Георга была эпохой наивысшего подъема Британской империи. Географические открытия Джеймса Кука, расширявшего пределы империи, над которой никогда не заходит солнце, освоение Южной Африки, бесконечные войны в Индии, колонизация Австралии и Новой Зеландии, Наполеоновские войны, освободительная война Североамериканских штатов против владычества Англии — все это прошло мимо затуманенного взора короля. Все эти и множество других не менее примечательных событий происходят в те самые 60 лет, когда Британией правил безумный король Георг III. С его именем на устах шли в бой солдаты, штурмуя позиции мятежника Джорджа Вашингтона, именем короля Георга новые земли провозглашались собственностью британской короны, с его именем умирали солдаты в многочисленных войнах на полуострове Индостан, именем этого короля адмирал Нельсон топил французские корабли в битве при Трафальгаре и отдавал приказы герцог Веллингтон в бою при Ватерлоо. Именно при Георге в Англии произошла промышленная революция, в результате которой она обогнала в развитии остальные страны Европы лет на 30–40.

Имел ли хоть какое-либо отношение ко всему этому король Георг III? Да никакого! Порой он даже не очень понимал, что вокруг вообще происходит и кто он сам такой! Как такое, спросите вы, может быть? Очень даже может! И дело даже не в том, что в России и Англии политические системы были разными (у нас самодержавие, а у них парламент). Дело в чиновниках, которые страной управляют. Если чиновник казнокрад, если для него собственная выгода дороже государственной — тогда пиши пропало.

Так оно и произошло в конце короткого правления Анны Леопольдовны. Чиновники-немцы заворовались, страна пребывала в застое, дела шли через пень колоду, а еще народ хотел иметь на троне русского человека, царевну Елизавету, например, дочь Петра I. Анна, как мы уже писали, от правления самоустранилась. Даже поучив сведения, что Елизавета готовит государственный переворот, она не поверила им и лишь устроила ей легкий выговор. Ей не Миниха надо было опасаться, а Елизаветы! Враги Брауншвейгского семейства нашептывали Елизавете, что Анна хочет заключить ее в монастырь. И Елизавета решилась!

А теперь перейдем к самому драматичному периоду жизни наших героев. «Дщерь Петрова» медлить не стала. В ночь на 25 октября 1741 года с помощью 300 гвардейцев она отрешила Анну Леопольдовну от власти. По одной из версий, она вошла в спальню Анны, где она, по обычаю, спала в обнимку с Юлианой, и разбудила ее словами: «Сестрица, пора вставать!» (они и на самом деле были родственницами). Ошеломленная Анна только и успела воскликнуть: «Ох, мы пропали!». Потом она безропотно оделась и спустилась вниз, где ее уже ждали сани. Туда отвели и генералиссимуса Антона, которому даже одеться не дали. Два гренадера просто обернули его до колен в одеяло, свели вниз, уложили в сани, а сверху прикрыли шубой. Царственных узников отвезли во дворец Елизаветы Петровны вместе с детьми — императором Иваном VI и дочерью Екатериной.

28 ноября 1741 года Елизавета подписала указ о высылке Брауншвейгского семейства за пределы России в «их отечество». В указе также сообщалось о том, что младенец-император Иван VI отрешен от власти, а его отец лишен всех орденов и званий. Анна Леопольдовна умоляла Елизавету пощадить Ивана и быть милосердной к их семье. Также она просила оставить ее любимую фрейлину Юлиану Менгден при себе. Та обещала выполнить ее просьбу и быть великодушной.

И начались мытарства Антона с Анной. Сначала их хотели отвезти в Митаву, но потом Елизавета передумала и оставила их в Риге. С ними стали обращаться как с государственными преступниками. Вскоре содержать в портовой Риге августейших узников показалось Елизавете опасным — ведь оттуда их могли запросто выкрасть, и вследствие этого их перевели в крепость Дюнамюнде, в трех милях от Риги. Здесь Анна Леопольдовна родила еще одну дочь — Елизавету. Почему она дала своей дочери имя своей недоброжелательницы? Может, надеялась на снисхождение? Однако она напрасно ждала его.

Этого императрице показалось мало — возможность переворота пугала ее. И такие заговоры действительно были. Двадцатилетнее царствование Елизаветы — это двадцатилетие опасности, что ее свергнут; недаром она никогда не спала ночью, а только днем!

В январе 1744 года она решила перевести арестантов в глубь страны, выбрав им для жительства глухой городок в Рязанской губернии Раненбург (ныне город Чаплыгин). Там они и жили, пока по указу Елизаветы в июне 1744 года у них не отобрали сына Ванечку и не отвезли его в Холмогоры. А через месяц и саму бывшую принцессу с ее мужем и оставшимися детьми было велено отправить на Соловки. Мадам Менгден была разлучена с Анной, и больше они не виделись. Однако они доехали только до тех же Холмогор, так как дети — Екатерина с Елизаветой болели, а Анна в очередной раз была беременна. Их оставили в Холмогорах, в том же доме, где уже пребывал в заточении их сын Иван. Они даже не знали, что он находится рядом, буквально за стеной.

А в 1746 году Анна Леопольдовна умерла от родовой горячки. Ей в ту пору было всего 28 лет. Несчастная принцесса, разлученная с сыном, скончалась «огневицею» (так тогда называли заражение крови). Вспомнился ли ей Линар и лесбийские игры с Юлианой в последние минуты ее жизни? Мы не знаем и не узнаем об этом никогда, ведь чужая душа — потемки.

По приказу Елизаветы Анну со всеми почестями похоронили в Александро-Невской лавре, рядом с ее матерью и бабкой, царицей Прасковьей. Говорят, что на похоронах Елизавета рыдала. Искренними были ли эти слезы? Сомневаемся. Достоверно известно одно — когда ей докладывали об очередном рождении детей у Анны, она приходила в бешенство, а узнав о рождении очередного сына, «изволила, прочитав, оный рапорт разодрать». Она опасалась, что сыновья Анны когда-то смогут согнать ее с незаконного места.

Всего детей от Антона Ульриха у Анны Леопольдовны было пятеро — сыновья Иван, Петр и Алексей, а также две дочери: Екатерина и Елизавета. Этим можно было бы гордится — наука полковника Кейзерлинга пошла Антону явно на пользу.

После смерти Анны, и до нее, Брауншвейгская семья проживала в архиерейском доме, огороженном высоким забором. Здесь прямо-таки напрашивается аналогия с Ипатьевским особняком в Екатеринбурге, где в ожидании расстрела содержалась семья Николая II. Семью Антона, слава Богу, не расстреляли, но она также была заточена в прямоугольнике высокой ограды.

В 1756 году 16-летнего Ивана Антоновича, уже переименованного в Григория, перевезли в Шлиссельбург и поместили там в крепость. Так началась полная трагизма и страдания история русской «железной маски», поскольку у узника даже имени не было — во всех документах его следовало было называть «известной персоной». Что толкнуло Елизавету на этот бесчеловечный шаг? Здесь дело темное. По одной из версий, в лапы Тайной канцелярии однажды попал некий купец Зубарев, который поведал о том, что прусский король Фридрих II задумал свергнуть Елизавету и освободить Ивана Антоновича. Для этого он якобы намеревался отправить в Холмогоры военные корабли с десантом. Правда это была или ложь, но Елизавета предпочла увезти Ивана от греха подальше, вернее, от моря подальше в Шлиссельбург, чтобы он был все время под контролем. А еще она дала охране приказ, чтобы при попытке освобождения Ивана Антоновича, он был убит. Так оно и случилось, но только в царствование уже другой императрицы, Екатерины II. Когда поручик Мирович в июле 1764 года попытался освободить Ивана VI, то он был убит своими тюремщиками и похоронен там же в Шлиссельбурге, тайно.

Еще раньше, в 1762 году, Екатерина II прислала к Антону генерала Бибикова с предложением свободы ему лично, но не его детям. Дети должны были остаться в Холмогорах в заточении (поскольку они могли претендовать на трон), а принц мог ехать куда угодно, хоть за границу. К чести Антона он наотрез отказался от такого «лестного» предложения. Он заявил, что ему лучше умереть в заточении, чем оставить детей. К тому же у него были еще другие дети, которых ему рожала то ли кухарка, то ли горничная, в общем, прислуга. Оставить детей, и своих, и прижитых на стороне, он не мог — ему бы это не позволила совесть. Он так и остался с ними, в последние годы ослеп и скончался в 1776 году на 62-м году жизни. Был похоронен там же, в Холмогорах.

Современник писал: «Принц… имел доброе сердце; был храбр на ратном поле; робок и застенчив… При самом начале заключения своего он укорял супругу в постигшем их несчастии; но, лишившись ее, вооружился мужеством и терпением; явил пример самоотвержения, достойный родительской нежности; долговременными страданиями приобрел право на уважение потомства».

А что стало с детьми этой несчастной пары? Про Ивана Антоновича мы уже писали — он погиб в 1764 году в Шлиссельбурге. Судьба остальных отпрысков августейшего семейства была не лучше.

Екатерину во время переворота 1741 года гвардейцы уронили на пол, из-за чего она осталась глухой на всю жизнь. Катя из-за глухоты была косноязычной, и окружающие разговаривали с ней лишь жестами.

Елизавета в десятилетнем возрасте упала с лестницы и расшибла себе голову и с тех пор страдала головными болями. В 1767 году, будучи не целованной девицей 23-х лет от роду, она влюбилась в одного из своих охранников — сержанта Трифонова. Трифонов был добрым человеком и понимал, как тяжело молодым людям в неволе. Он часто сопровождал их на прогулках и даже играл им на флейте. Однако начальству показалась подозрительной эта сердобольность, и Трифонова убрали от узников. Из-за этого Елизавета оказалась на грани помешательства.

Петру тоже не повезло — «в самом детстве поврежден, отчего имеет небольшой горб и один бок несколько крив, так, как и ноги».

Только младший сын Антона, Алексей, не имел явных физических недостатков.

Несмотря на годы заточения, они выросли добрыми и скромными людьми, умели читать и писать.

Наконец в 1780 году Екатерина II решила, что дети Антона и Анны ей уже не опасны (она за это время сумела укрепить свою власть) и выслать их за границу к их тетке королеве Дании Юлиане-Марии. Императрица расщедрилась — преподнесла детям прекрасные подарки: серебряную посуду, одежду и всевозможные украшения. На корабле их и побочных детей Антона отправили вниз по Двине в Архангельск. Здесь они пересели на яхту «Полярная звезда» и отплыли в Данию, при этом их разлучили с внебрачными детьми отца. Екатерина Великая назначила этим детям пожизненные пенсии, а одна из бастардок Антона — Амалия позже вышла замуж за поручика Карикина, который был ее начальником охраны в Холмогорах.

На жительство в Дании детям Антона был отведен городок Хорене, расположенный в глубине страны. Их приняли холодно — тетка-королева даже не захотела встретиться с ними. В чужой стране, в чужой обстановке детям (да какие уж дети, если они провели в затворничестве 37 лет!) жилось скверно, хотя они и получали большую денежную помощь от русского двора. Они тосковали по России и постоянно просили вернуть их обратно. Свобода — она штука относительная. Как сказал один поэт: «Сегодня мне дали свободу, а что я с ней делать буду?» Несвобода порой лучше свободы. Но на просьбы вернутся им всегда следовал отказ.

И они умирали один за другим, отравленные воздухом свободы, так и не женившись и не заведя детей. Елизавета умерла в 1782 году, Алексей — в 1787-м, а Петр скончался в 1798-м. Дольше всех прожила старшая дочь Антона — глухая Екатерина, она умерла лишь в 1807 году в возрасте 66 лет. Она до конца своих дней дорожила единственной реликвией, которая у нее сохранилась — серебряным рублем с изображением императора Ивана VI, ее родного брата. К слову сказать, ныне эти рубли — большая редкость, так как Елизавета приказала весь их тираж уничтожить, а у того, у кого они найдутся, ждала суровая кара.

Потеряв своих родных братьев и сестру, Екатерина просила императора Александра I разрешения вернуться в Россию и принять постриг в Киево-Печерской лавре, но ответа так и не получила. Своему духовнику, отцу Феофану, она писала: «Что мне было в тысячу раз лючше жить в Холмогорах, нежели в Горсене. Что мой мы придворные датские всегда не любят, и часто от того плакала… Что они всякий день ездили в гости и прогуляться, а мне всегда дома оставляли, ни кем дома могла говорить, ни одно слово. Что они заперли меня в комнате, что бы никто не знал, что бы я делаю, и они никого не пускали, что они мне крепка запретили… И я теперь горьки слезы проливаю, проклинаю себя, что я давно не умерла».

Что сказать в заключение этой грустной, полной трагизма истории? Анна Леопольдовна и свою судьбу загубила, и судьбу своего мужа принца Антона Ульриха, и, главное, судьбу своих детей. Сын Иван, с младенчества пребывавший в заточении, был убит. Остальные дети, проведя долгие годы в узилище, скончались на чужбине. У них отняли юность.

Кто в этом виноват? Виновата, прежде всего, императрица Анна Ивановна — ведь она и сама вела праздный образ жизни, и Анну ничему не учила. И тем не менее она назначила ее в наследницы. Но при Анне Ивановне хоть были Бирон, был Миних, был Остерман — они-то и управляли государством. А Анна Леопольдовна их всех прогнала и осталась одна, совершенно не способная к государственным делам. Да и чего можно было требовать от 23-летней девушки, начитавшейся французских галантных романов?

Казалось, все заботы по управлению страной должен был взять на себя принц Антон, однако у него, кроме личной храбрости, ничего не было. Он был мягкотелым и бесхребетным человеком. Вежливым и скромным. А ему надо было бы подличать, интриговать, рубить головы, наконец, в общем, вести себя так же, как вели себя правители во все времена. Однако он органически был к этому не способен. Мы уже отмечали в рассказе о царевне Софье и князе Голицыне, что мягкость, беспечность и великодушие до добра не доводят. Такие правители долго не держаться. Так оно и случилось с Анной и Антоном. Их можно только пожалеть. А что до лесбийских забав Анны, групповухи, эксгибиционизма и бисексуальности — грех, конечно, но это личное дело каждого. Дай Бог каждому такой широкий выбор сексуальных пристрастий иметь. Если их использовать в меру, конечно. А меры Анна Леопольдовна-то и не знала…

Заключение

Вот и закончилось наше историко-романтическое повествование о любви восьми царственных особ Дома Романовых. В нем много личных трагедий, измен, грязи и зависти со стороны окружающих; в то же время много и светлой чистой любви. Настоящей любви. Любви не из-за титулов и наград, не из-за поместий и всевозможных благ — а просто потому, что человек влюблен. Влюбленного человека трудно остановить: ему кажется, что он готов горы свернуть ради своей любимой; зачастую так и происходит, ибо любовь — великая движущая сила. Он готов зубами рвать глотки врагам своей возлюбленной, а уже тем более своим соперникам, чтобы всегда быть рядом со своим божеством, с любимой им женщиной. Некоторые так и делали, а некоторые просто плыли по воле волн — они не боролись за свою любовь и тем самым были обделены этим прекрасным и возвышенным чувством.

Предательство в любви — это особая тема. Многих из семейства Романовых любимые ими женщины или мужчины предавали, меняли их на других, изменяли и творили тому подобные вещи. Кажется, у Марины Цветаевой есть такие строки: «Любовь — огромная страна: в ней каждый человек предатель». То есть каждый влюбленный сам за себя — он любит лишь тот образ, который возник в его воспаленном воображении, не замечая недостатков любимого. Отчасти это так, но любовь как раз и есть готовность к самопожертвованию ради любимого.

Однако некоторые Романовы не были готовы к самопожертвованию; из-за этого случались непоправимые трагедии и драмы.

Женская любовь. Любовь женщины к мужчине отличается так же, как небо и земля. Не зря говорят, что мужчина любит головой, а женщина — ушами. Если мужчина любит со всей своей неистовостью, то любовь женщины зависит от тысячи причин и прихотей. Романы представительниц Дома Романовых были такими же, как и простых смертных — часто с глубокой привязанностью друг к другу; иногда они даже пытались жениться на своих возлюбленных и даже заводили от них детей. Но в основном их любовь была ненастоящей и связанной с ветреностью и безнаказанностью за свое поведение. Что мог, например, противопоставить отставленный любовник-фаворит своей царице? Да ничего — только зализывать свои глубокие душевные раны. Таких женщин и среди нынешних представительниц слабого пола полным-полно.

И все же не будем о грустном: наш рассказ был о настоящей любви, даже если она ушла, даже когда ослабла вера в нее и потеряна надежда. Многие наши герои не сдавались перед превратностями любви и побеждали! Будем же достойны их примера!

Content

Михаил Сергеевич Пазин
Неофициальная жизнь Романовых. Царский Декамерон

Вступление

РОКОВЫЕ СЛАДОСТИ

ТУГИЕ КОСЫ И ПОДМЕТНЫЕ ПИСЬМА

ВЛЮБЛЕННЫЙ РЕФОРМАТОР

СОФЬЯ ПРЕМУДРАЯ

ДРАКОН МОСКОВСКИЙ

МАРТА ЖАВОРОНКОВА

КОНДИЦИИ И АМБИЦИИ

НЕТРАДИЦИОННЫЕ ОТНОШЕНИЯ

Заключение