Юрий Кривцов

Ванёк-дурак. Поэма

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Жил да был один дурак.

Не горшечник, не скорняк,

Не кузнец и не сапожник,

А пропойца и безбожник.

Звали малого Ванёк.

Был он толстый, как пенёк,

Ростом с фигу, конопатый,

Кривоногий да горбатый.

Жил он с мамкой и батянькой,

И младшой сестрицей Манькой

В старом доме у реки…

Раньше было: старики

Ваньку беспощадно драли.

Столько кольев обломали,

Что сложи из них забор,

То в деревне всякий двор

Мог бы быть с тройным забором.

Только к этим уговорам

Наш дурак был нем и глух,

Всё гулял да хлопал мух.

Не хотел Ванёк пахать,

Не хотел и лыко драть.

Не любил вообще трудиться,

А любил лишь материться,

Карасей в пруду удить,

Спать в стогу да бражку пить.

Старики его любили

И до сей поры кормили,

Но всему приходит срок;

Как-то батя занемог,

Восемь дён в жару метался

И на троицу скончался.

Мигом в дом нужда пришла.

Мать Ванюшу позвала:

«Слышь, сынок, с мукою худо,

Глянь, осталось меньше пуда.

Надо Прошку запрягать

И на мельницу езжать.»

А Ванёк валяет ваньку:

«Мать, пошли-ка лучше Маньку.

Нынче ехать неохота.

У меня своя работа.

Надоть червячков копать

Да ворон в саду считать».

Мать его давай стыдить

И, как водится, бранить.

А дурак в ответ икает

Да на всё башкой кивает:

«Будя, мамка, пожалей,

Лучше бражки мне налей».

Рассердилась мать-старуха,

Хвать негодника за ухо:

«Пшёл отседа, чёрт с тобой,

Боле не пущу домой».

Вышел Ванька из дверей

И давай гонять курей,

И ногами их пенять,

И по-всякому ругать.

Мать клюкой ему грозит:

«Чтоб ты лопнул, паразит!»

Он – от матери бегом,

Схоронился под кустом.

Ночь пришла, дурак стучит:

«Мать, впусти, живот ворчит.

Или, слышь, через окошко

Дай мне хлебушка немножко».

Из-за двери еле-еле:

«Хлеба нет, сынок, весь съели».

Мать его хоть и жалела,

Но сдаваться не хотела.

Ванька в дурь – давай орать

И башкою дверь бодать,

Бьёт да бьёт ему не лень.

Только толщиной в сажень

Батя в доме дверь поставил

И на окнах ставни справил,

Крепче коих не бывает.

Но дурак о том не знает.

Так на улице пострел

Ночку всю и проревел,

Поутру угомонился,

Снова к мамке обратился:

«Ладно, мать, зови к обеду,

Каши дай, потом поеду».

Мамка тотчас дверь открыла,

Дурня в горницу пустила.

Ванька в слезы, мамка тоже

Ей сынок всего дороже.

Плачет и сестрица Маня.

Повод есть: вернулся Ваня.

Пусть дурак, но все же свой,

Ненаглядный и родной.

Вот за стол его сажают,

Кашу в миску наливают,

Крынка бражки, хлеб ржаной:

«Кушай, Ваня дорогой».

Сопли локтем вытирая,

Громко чавкая, икая,

Ванька ел и не ругался,

Спору нет, проголодался.

Кончив есть, полез на печь

И завел такую речь:

«Ладноть, запрягайте Прошку,

Я ж пока вздремну немножко.

Только рано не будите,

Не шумите, не сердите.

Видит бог, как я сопрел».

На бок плюх и захрапел.

Как телегу снарядили

И мешками загрузили,

Маня маме говорит:

«Едем сами, пусть он спит.

Ты ведь знаешь, мать, Иван

Глуп как пень и вечно пьян.

Коль поедет он туды,

Не уйтить нам от беды.

Отвечает мама: «Маня,

Не бухти, пусть едет Ваня.

Вот придет пора пахать,

Где нам мужика сыскать?

Коли сын за ум возьмется,

Повзрослеет, оботрётся,

Снова ладно станем жить,

Печь блины и не тужить».

И щипали, и кусали,

И поленом приласкали.

Муху запустили в рот,

Угольком прижгли живот,

А ему всё нипочём

Ишь, свернулся калачом.

Что тут делать, как тут быть,

Как Ивана разбудить?

«Можно в нос засунуть свечку,

разобрать по камню печку,

Вырвать клок из бороды,

А в штаны налить воды,

Не проснётся ведь подлец,

Жаль, преставился отец.

Тот умел его поднять,

Как начнёт кобылой ржать

И скакать с ведром по дому,

То был шум, куда там грому,

Стекла с рамой вышибал!

Вот мужик был! Жаль, пропал».

Мать, вздохнув, перекрестилась.

Маня с нею согласилась:

«Знаешь что, попробуй, мать,

Ваньке пятки почесать».

«Верно, доченька, быть может,

Это средство и поможет.

Счас маненько посижу

И за граблями схожу».

Ванька пару раз лягнулся,

Рявкнул матом и проснулся.

«Все, пора, сынок, готово.

Коли дал, держи-кась слово».

«Что? Куда?.. Да тьфу ты, мать,

Толком не дала поспать.

Мне тут чудный сон приснился,

Будто б я на днях женился.

Да какую взял девицу!

Не из наших, а царицу.

Целовался с ней … И, что же?

Глаз продрал, тут ваши рожи.

Чуть с тоски не околел».

Ванька потянулся, сел.

Мать с сестрой его за ногу,

Тянут вниз: «Пора в дорогу».

Скоро Ваньку собирали,

Огурцов солёных дали,

Бражки, хлеба каравай,

Старый тятькин малахай,

Денег цельный пятачок

И для носа табачок.

Мать Ванюшу проводила,

Пару раз перекрестила:

«Ну, сынок, не подведи!»

«Ладно, мамка, не зуди.

Возвернусь ещё до снегу».

Ванька, морщась, влез в телегу,

Вожжи в руки взял, икнул

И коня ногою пнул.

С полверсты дурак держался,

Опосля с охотой сдался:

Раз четырнадцать зевнул,

Бух в солому и заснул,

А когда глаза продрал,

Ясный месяц увидал.

Ванька встал,

Кругом всё лес.

«Вот завёз костлявый бес.

Чтоб тебя волчище съел».

Прошка весело храпел,

Он устал, в его-то годы

Нелегко возить подводы.

Всех на свете проклиная,

Громко кашляя, зевая,

Наш дурак взмахнул кнутом.

Вдруг он видит, под кустом

Что-то вдруг зашевелилось,

Заворчало, закружилось,

Поднялось, и в тот же миг

Перед ним возник старик,

Длинноносый, бородатый,

Весь, как зверь лесной, лохматый.

Зубы вострые стучат.

И глаза во тьме горят.

Ванька деда оглядел:

«Что тебе?» Тот заревел:

«Много лет в своей берлоге,

Под кустом, что у дороги,

Я прохожих поджидаю,

Покажусь и убиваю.

Будь то конный али пеший».

«Э, – смекнул Ванюша, – Леший!»

А старик всё продолжал:

«Вот и твой черед настал.

Для начала, рыжий хам,

Щас получишь по зубам».

Размахнувшись, Ваньку, шмякнул.

А дурак с усмешкой вякнул:

«Нет зубов, давно уж нет.

Батя выбил в десять лет».

Дед скривил от злости рот:

«Что смеёшься, идиот?

Я свою работу знаю,

Щас мозги повышибаю».

А Ивану всё равно,

Батя вышиб их давно.

Хоть у лешего кулак

С два локтя, да наш дурак

От удара лишь качнулся,

Вытер нос и усмехнулся:

«У меня маманя даром

Гасит мух таким ударом».

«Гасит мух ?.. Ах ты, стервец!

Всё, пришёл тебе конец».

Леший дико закричал,

Видно, сильно осерчал,

Разбежался и в прыжке

Треснул Ваньку по башке.

Получи такой щелчок,

Скажем, лев или бычок,

Или, скажем, даже слон

Мигом ласты склеил он.

А дурак лишь прослезился

Да соплями подавился.

«Ах ты, старый дуралей,

Коль не можешь, так не бей.

Был у нас в селе кузнец.

Бражку с ним хлестал отец.

Силы было у детины!

С корнем вырывал осины,

Гвозди пальцем забивал,

Головой дубы ломал.

А как матом заорёт,

Вся деревня слезы льёт.

Как-то батя попросил,

Чтоб меня он исцелил.

Тот сначала разозлился,

Но хлебнул и согласился.

Я ж, когда к нему притопал,

Наковальней день работал.

Там узнал, какая сила

У кувалды и зубила.

Подружился с огоньком

И кузнечным молотком.

За меня с охотой взялся

Тот кузнец, он так старался.

Так отцу помочь хотел,

Что к вечерне околел.

Так что ты, дедусь, уймись.

Не канючь и не сердись,

А влезай в свою берлогу

И сопи там понемногу».

Улыбнулся леший: «Нет,

Ты открой мне свой секрет.

Я за это, не шучу,

Враз тебя озолочу!

Покажу, где спрятан клад.

Обещаю, будешь рад.

Скольких я людей обидел,

Да таких, как ты, не видел.

Хлипкий раньше был народ.

Чуть заденешь, сразу мрёт».

Отвечает Ванька: «Дед!

Расскажу тебе секрет.

Только мне другого надо,

А не злата и не клада.

Видишь, вон с зерном мешки,

Так насыпь мне в них муки,

Чтобы мамка не ругала

И за ухо не таскала.

Что, согласен?» «Есть охота.

По плечу твоя работа.

Ты же, Ваня, не мешай,

А ложись и отдыхай.

Вот увидишь, утром рано

Всё исполню без обмана».

Леший сгрёб мешки под бок

И на мельницу побег,

Мельник дружбу с ним водил

И скоренько угодил.

Леший всё назад доставил,

От себя ещё прибавил

Золотых червонцев шапку

Да грибов съестных охапку.

Рядом сел, ему неймётся,

Ждёт, когда дурак проснётся.

Наконец дурак проснулся,

Огляделся, потянулся,

Влез в телегу, вожжи взял:

«Пшёл, дурак!» – коню сказал.

Леший чуть не подавился,

За телегу зацепился :

«Вижу, малый, ты шустёр,

Только как же уговор?»

«Что муки-то не привёз?»

«Ах ты, шелудивый пёс!

Надсмехаться надо мною.

Щас ответишь бородою».

Леший к Ваньке подскочил

И за бороду схватил.

Ваньке это не по нраву:

«Всё, кончай свою забаву.

Ладно, выпей мой секрет».

«Это что?» «Не бойся, дед.

Чай тебя не отравлю,

Это зелье с детства пью.

Из пелёнок до могилы

Батя мой черпал в нём силы».

Леший бражки отхлебнул,

Призадумался, икнул.

«Ладно, будет напервой».

Дед мотает головой.

Ваньку, сдуру не послушав,

Полведёрца залпом скушал,

Вытер слюни, ляпнул: «Ух!»

И о пень башкою – бух!

Пень сломался, леший тоже,

Спит с улыбкою на роже.

Ванька пьяного схватил

И в телегу погрузил:

«Будет, дед, в лесу шалить,

Мужиков безвинных бить.

Отвезу тебя домой,

Будешь вкалывать со мной».

Ванька к дому подъезжает,

Мать его уже встречает:

«Маня, Ванька возвратился,

Глянь-ка, цел и не убился.

А с мукою что? Привез?»

Мамка заглянула в воз,

Дед чужой икает там.

«Это что ещё за срам?»

«Это наш работник, мать,

Будет сеять и пахать,

Будет и штаны носить,

И бурьян в саду косить.

Видишь, спит сейчас бедняга,

А всему виною – брага.

Не послушал, перебрал.

Бог его и наказал».

Вот очнулся леший:

«Худо! Опоил меня иуда!

Во как голова трещит.»

А Иван и говорит:

«Боль сниму твою вполне,

Коль сослужишь службу мне».

Ну, тут леший разозлился,

Как-то весь перекосился,

Диким зверем заревел

И на Ваньку налетел.

Но не промах наш дурак.

Вот он вытащил табак:

«На-кось, дедушка, уймись

И манерам научись».

Леший вмиг оцепенел,

Покраснел, позеленел.

Стал ручищами махать

И давай вовсю чихать.

Тут земля как загудела,

Задрожала, зашумела,

Словно буря занялась.

Вот досада, вот напасть.

Дом с маманей закачался,

От землицы оторвался

И, по небу полетел.

Лишь дурак остался цел.

Вот он к деду подбежал,

Рот лаптей ему зажал,

Приподнявши будто пуд,

Зашвырнул с размаху в пруд.

Дед покамест снова всплыл,

Уйму рыбы наглушил.

Вот он вылез, весь трясётся.

А дурак над ним смеётся:

«Что? Студёна, брат, водица?

Чай тебе не в бане мыться.

Но зато улов хорош.

Молодец, ядрёна вошь.

Будет славная ушица.

Да тебе бы обсушиться.

Возвертай на место дом.

Обогреешься потом».

Леший смирный стал, как пёс,

Мигом дом назад принёс.

Мамка печку затопила

И беднягу обсушила.

Маня бражки подает:

«Выпей, дед, башка пройдёт.

«Тот, когда слегка набрался

Подобрел, заулыбался.

Лезет к Ваньке целоваться:

«Всё, сынок, не буду драться.

Коли вместе станем жить,

Буду службу вам служить».

Ну, на том и порешили.

Вместе весело зажили.

Я у них на днях гостил:

С Ванькой на спор бражку пил.

Но, по совести признаться,

В этом трудно с ним тягаться

Я ж, невежда, попытался,

Но на сотой чарке сдался,

Утешало лишь одно:

Леший спал уже давно.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Год прошел, а может, два.

Про Иванушку молва

Докатилась до столицы,

До царя и до царицы.

Царь, понятно, был подлец,

Кровопийца и стервец,

Самодур и психопат,

Хам, злодей, дегенерат.

А при нём большой, как дуб,

Федя, главный душегуб.

Видя Федю, все дрожали,

Потому что точно знали:

Тяжела его рука,

Многим он намял бока.

Как-то, кажется, в обед,

Царь держал большой совет.

Там боярин Лыков спьяна

Ляпнул, сволочь, про Ивана

«Дескать, есть такой мужик,

Сам невзрачный, будто вжик,

Конопатый да горбатый,

Но с недавних пор богатый.

Бьют челом его соседи:

Дескать, раньше даже меди

У соседа не водилось,

Так откуда ж появилось

Столько злата у Ивана,

Тунеядца и болвана?

В общем, надо всё проверить.

Описать, потом отмерить

То добро. Взыскать налог.

Самого потом в острог.

Есть сомненья: сей мужик

Вор, злодей и бунтовщик.

Царь к боярину подсел,

Тот от страха онемел.

Царь хлебнул и запищал:

«Почему не сообщал?

Знал ведь, хам, с казною худо

И молчал о том, паскуда.

Вот в тюрьме тебя сгною

Или морду раскрою».

Тут и Федя подлетел.

Мигом Лыков побелел:

«Виноват, прости, отец».

«Прикуси язык, стервец.

Завтра утром всё исправишь,

Мужика сюда доставишь.

Сам дознанье проведёшь.

Но, смотри, как подведёшь.

Всё, тепереча иди.

Федя, милый, проводи».

Федя Лыкова схватил

И о пол башкой хватил.

Опосля – пинком под зад

Вывел скоро из палат.

Царь же водочки хватил,

Всех гостей обматерил:

«Будет вам, козлы, хихикать».

И велел царицу кликать.

Вот царица появилась,

Мужу низко поклонилась.

«Будет, матушка, садись.

На, сперва опохмелись.

Как дела?» «Да, слава богу.

Всё старею понемногу.

Вот сейчас опохмелюсь,

Опосля потом напьюсь.

Каждый день одно и тоже,

Тот же стол и те же рожи.

Та же сёмга и треска

И зелёная тоска».

Царь ругнулся: «Твою мать!

Будет, дура, причитать.

Ну, не хочешь веселиться,

Так ступай к себе молиться.

Хочешь плачь, а хочешь смейся.

Хоть башкой о стенку бейся.

Хочешь землю носом рой.

Хочешь в омут головой.

Только, знаешь, не зуди,

Не канючь и не серди.

А не то, когда допью,

Морду вновь тебе набью».

Царь допил свою посуду.

«Тихо! – крикнул. – Молвить буду».

Мигом гости замолчали,

Закрестились, задрожали.

Всех пробил холодный пот,

Потому что наперёд

Знали всё, что дальше будет.

Ладно, бог его осудит.

Царь поднялся: «Как и ранее,

Счас устроим состязанье.

Федя мой, ядрёна мать,

Будет вас, козлы, пытать.

Кто с удара устоит,

Значит тот и победит.

Победителю награда

Из заморского из града

Дивный коврик расписной

Да на водку золотой.

Вам, бояре, честь и слава.

Нам с царицею забава.

В общем, дружно все подряд

Становитесь в центре в ряд.

Федя милый, начинай.

Для начала сосчитай,

Все ли гости тут на месте?

Сколько их? Должно быть, двести».

Самый старый из гостей

Отец Никон, архиерей,

На колени опустился,

Бил поклоны и крестился,

А когда глаза поднял,

Федю рядом увидал.

Тот стоял, наморщив лоб,

Вмиг попа пробил озноб:

«Федя, Феденька, сынок.

Что наморщился, дружок?

Улыбнулся молодец:

«В ряд пожалуйте, отец».

«В ряд ? В какой ? Мне не пристало

Становиться с кем попало.

Я уж лучше тут сейчас

Помолюсь за всех за вас».

Никон снова наклонился

И усердно закрестился.

Федя выдохнул: «Постой!»

И на бороду ногой

Архиерею наступил.

Тот от боли завопил:

«Что ж ты делаешь, подлец?»

«В ряд пожалуйте, отец.

А не то сейчас, ей богу,

Я свою вторую ногу

Вам поставлю на хребет.

Что, поставить? Али нет?»

«Нет, не надо, встану в ряд.

Будь ты проклят, супостат».

Федя ногу приподнял,

Поп вприпрыжку поскакал.

И, как каторжник, ругаясь,

Стал со всеми в ряд, шатаясь.

«Все, царь батюшка, на месте.

Сосчитал. Да, ровно двести.

Что прикажешь приступить,

Этим свиньям рыла бить?»

«Да, Федюша, приступай.

Сделай милость, начинай».

Федя всех гостей собрал,

После рассортировал,

Чарку водки пригубил

И к работе приступил.

Первых, тех кто постарее,

Поплюгавей, послабее,

Чтоб не тратить лишних сил,

Щелбанами уложил.

Тех же, кто поздоровее,

Посолидней, пожирнее,

Бил железным кулаком

Или красным сапогом.

И с удара одного

Все валились у него.

Вот, к примеру, князь Ямской,

На него глядит с тоской,

Рожу скорчил бородач

Хоть реви, а хочешь – плачь.

Будто свет ему не мил,

Жалко, жалко нету сил.

Только труд его напрасен,

Федя страшен и ужасен.

Федю этим не проймешь,

Он колючий, словно еж.

Ни креста на нем, ни веры

Только злость кипит без меры.

И под шепот: «Боже мой»

Он Ямского пнул ногой.

Тот тихонько закряхтел,

Метров на пять отлетел.

Головой о стенку шмяк,

Ухнул, охнул и обмяк.

За Ямским стоял Егор.

Родом князь, по жизни вор.

Хитрый, словно старый кот.

В остальном большой урод.

Федя только замахнулся,

А Егор уже загнулся

И лежит, как неживой,

Слабо дергая ногой.

Ждет: «Быть может пронесет?»

Но напрасно, в общем ждет.

Федя князя поднимает,

Балаболом обзывает.

Грубо за грудки берет

И по морде звонко бьет.

Тот визжит, собакой лает

И в окошко вылетает.

Смело, радостно, легко,

Благо, что не высоко.

Мишка Шуйский, вот чудак,

Был на выдумки мастак.

Чан чугунный нацепил

И под шапкой утаил.

Федя сверху его бьет,

Мишка корчится, орет,

На пол – плюх и затаился,

Бездыханным притворился.

Только Федя был не глух,

У него отличный слух.

Ноту соль от ля-мажора

Отличит без разговора.

Да еще в кармане он

Носит точный камертон.

Федя Мишку приподнял

Шапку с головы сорвал.

Чан заметив, зло скривился

Грубой бранью разразился:

«Ах, гаденыш, ах пострел,

Провести меня хотел.

Шуйский кисло улыбнулся.

Федя снова размахнулся,

И промолвив: «Спи, дурак». –

Опустил на чан кулак.

Да, осталось от бедняги

Чан, да две ноги – коряги.

Ну, тут занялась потеха.

У царя живот от смеха

Так свело, что он свалился

И под лавку закатился.

И весь вечер там лежал,

Всё как сивый мерин ржал.

И царица посмеялась,

Посвистела, поругалась.

В общем, душу отвела,

Опосля к себе ушла.

А героев состязанья,

Кои были без сознанья,

Всех в телеги погрузили

И в больницу спровадили.

В общем, всё прошло отлично

И прилично. Как обычно,

Дивный коврик расписной

Вновь остался в кладовой.

На дороге пыльной марш –

Едет царский экипаж.

Две кареты в аккурат

И десятка два солдат.

Лыков, знамо, был невесел

Сам себя чуть не повесил.

Вот язык, ядрёна вошь,

Так пропал бы не за грош.

Рядом с Лыковым сопел,

Чертыхался и кряхтел

Глупый старый дуралей,

Отец Никон – архиерей.

Мучила попа мигрень,

Вместо носа пелемень

Федя архиерею справил,

И царь батюшка прибавил,

Беспардонно о хребет

Разломал свой табурет.

Опосля в сердцах велел,

Чтоб за Лыковым смотрел.

Думал поп, что, чай, придёт,

Так страдать и их черёд.

И зато молился богу,

И крестился понемногу.

Лыков вдруг чихнул, ругнулся,

Архиерею улыбнулся,

Выглянул в окно. Светало.

Кликнул бравого капрала,

И велел тому потом

Отыскать Иванов дом.

Только солнышко взошло,

Экипаж вошёл в село.

Дом нашли, Ивана тоже.

Лыков думал: «Ну и рожа.

Сизый нос, беззубый рот.

Сразу видно идиот».

И откуда у такого

Золотишко, право слово?

Ладно, скажет, хоть и пьян.

«Будь здоров, холоп Иван.

Вот к тебе приехал я

Издалека, от царя.

Тот узнать меня велел,

Как ты, смерд, разбогател?

Где взял злато, серебро,

Ну и прочее добро?

В общем, Ваня, не дури

Да всю правду говори».

Лыков Ваньке улыбнулся,

А дурак в ответ ругнулся,

Вошь из бороды достал,

Шишь приезжим показал.

Тут и архиерей запел:

«Что ж ты, Ваня, оробел?

Коли есть грешок, покайся

И тотчас во всём сознайся.

Царь наш добрый, он простит.

Пожурит и наградит.

Выдаст коврик расписной

И на водку золотой.

Но смотри, что утаишь,

Вмиг на дыбу загремишь.

Кости все тебе сломают,

Волоса пообрывают,

В рот, Ванюш, свинца нальют.

И как водится, прибьют».

Ванька ухо почесал,

Вытер сопли и сказал:

«Будет, дедушки, стращать,

Мне на вас с царём плевать.

Нет нужды теперь трепаться.

Я иду на пруд купаться.

Ну, до скорого, ребяты».

Лыков закричал: «Солдаты!

Взять злодея, заковать

И бока ему намять».

Враз солдаты подлетели,

Закричали, зашумели.

Опосля гурьбой по знаку

Дружно кинулись в атаку.

Ванька долго не сдавался,

И брыкался, и кусался,

И ногой врагов лягал,

И башкой тупой бодал.

А когда уж заорал,

Вмиг оглох седой капрал.

В общем, бился, сколько мог.

Опосля ему сапог

В рот засунули, свалили,

Руки за спину скрутили,

Крепко-накрепко связали

И ногами попинали.

Дольше всех его пинал

Тот седой, глухой капрал

После Лыков крикнул: «Рать,

Будет дурака пытать.

Дом евонный обыщите,

Всё добро сюда тащите».

И солдаты постарались,

В дом, как ураган, ворвались.

Там манерничать не стали,

Всё, что можно, поломали.

Что нельзя, сломали тоже.

«Что вы делаете, боже!»

Мамка с Манькой завопили.

Их оглоблями побили.

Опосля без дураков

Пять огромных сундуков

С золотишком отыскали.

Всё, конечно же, забрали

И в кареты погрузили.

Пригубили, закусили,

Прочитали «Отче наш»

И отправились в вояж.

Вот пришёл в стихотворенье

И момент для объяснений.

Где ж добру такому взяться,

Впрочем, можно догадаться.

Это золото у Вани

На приданое для Мани

Мамка глупая просила,

Причитала, голосила,

В общем, не жалела слез,

Леший всё тогда принёс.

Дура-баба не стеснялась

И добром сим похвалялась

На деревне в день и в ночь.

Всё хотела выдать дочь.

Но не за какие златы

Деревенские ребяты

Не хотели сватать Маню:

Так они боялись Ваню.

Мамка в слезы, снова к Ване,

Чтобы жениха для Мани

Леший где-нибудь сыскал.

Тот утопал и пропал.

Во дворце опять банкет.

Снова царь собрал совет.

Снова ели, снова пили,

Снова речи говорили.

Федя меж столов ходил,

Улыбался и шутил,

Думал, может, повезёт,

Кто-то лишнее сболтнет.

Но напрасно он старался:

Всякий пьяный просыпался

И в один момент трезвел,

Заикался и потел,

Лишь заметив Федю рядом

Со своим покорным задом.

Но Федот не унывал,

Потому что твердо знал:

Час назначенный пробьёт,

Он гостям бока намнёт,

Этой мысли улыбался.

Вдруг на улице раздался

Шум подъехавших карет.

Царь тотчас прервал совет.

Рявкнул матом и велел

Разузнать, кто там шумел.

Царский прихвостень Егор

Мигом выглянул во двор.

После доложить решился,

Дескать, Лыков появился,

С ним и Никон – архиерей,

И какой-то дуралей

Весь в цепях. Его солдаты

Тащат в царские палаты.

Царь на Фёдора взглянул,

Фёдор радостно икнул

И к Егорушке подкрался.

Тот не рвался, не метался,

А спокойно, как бревно,

С криком вылетел в окно.

(То Федот его схватил

И в окошко опустил)

Царь поднялся во весь рост,

Предложил боярам тост:

«Выпьем, братцы, за Егора,

За изменника и вора.

Мне намедни сообщили,

Что его разоблачили:

Шведам продался злодей

За три тысячи рублей».

Все Егора обругали,

Но меж тем, конечно, знали:

Не виновен был Егор,

Не за что принял позор.

Двери с шумом отворились,

На пороге появились

Лыков с Никоном вдвоём.

Опосля в дверной проём

Сразу оба влезть пытались,

Не смогли, но не сдавались.

Злобно начали вопить,

Потому что пропустить

Не хотел один другого.

Шум поднялся, царь взял слово

«Будя дёргаться, иуды.

Быстро сели. Вот посуды».

Дурни мигом проскочили

И посуды осушили;

Пять солдат за ними тут

С бранью пленника ведут.

Громче всех его ругал

Их седой глухой капрал.

Только пленник был спокоен,

Смел, уверен, статен, строен.

В меру весел и плечист,

И умён, и мускулист.

А лицом – ну так пригож,

Что на ангела похож.

Кто же этот паренёк?

Ванька! Но не дурачок.

День назад его схватили

И на дыбу поместили

Там прошёл красавец наш

Косметический массаж.

Враз палач, мордатый жлоб,

Выправил кувалдой горб.

Растянул цепями ноги

И избавил от изжоги,

В рот залив котёл свинца.

После тело молодца

Окатил густой смолою.

Погань вместе с бородою

И другим уродством спала,

И лицо прекрасным стало.

Просветлело, побелело

И как будто поумнело

Царь на пленника взглянул

И от подлости икнул:

«Это что за басурман?»

Лыков выдохнул: «Иван».

Царь привстал, прищурил глаз:

«Что? Тот самый дуропляс?»

«Да, царь-батюшка, тот самый».

«Что ты врешь, кафтан дырявый.

Этот смерд, ядрёна вошь,

Аж до мерзости пригож.

Где на нём следы от мук,

От умелых ног да рук.

Раны, где и где кровища,

Волдырей смердящих тыща?

Что ж я вижу? Этот вид

Мне испортил аппетит».

Царь уже вовсю кипел.

Федя к Лыкову подсел.

На колени тот упал,

Завопил, запричитал:

«Нет вины моей ни грамма,

Уж пытали мы Ивана!

Били палками, цепями

И дубовыми дверями,

Жгли железом и смолой,

И свинцом, а он живой.

Восемь палачей сменили,

Всех их на кол посадили.

Нету боле палачей,

Но целёхонек злодей».

Царь от злости покраснел

И на Федю поглядел.

Федя радостно поднялся,

Потянулся, почесался

Лавку с пола приподнял

И к Ивану поскакал.

Хорошо ударил Федя,

Он пинком таким медведя

Враз прибил бы наповал.

Но Ванюша устоял.

Гости этому дивились

И, как водится, крестились.

Царь на миг остолбенел

И на Федю заревел :

«Что ж ты, морда, козни строишь?

Пред людьми меня позоришь?

Сделай дело без помех».

Тут раздался чей-то смех.

И какой-то старичок,

Неказистый, как сморчок,

Весь лохматый, длинноносый

Без порток и даже босый,

Влез в закрытое окно

И сказал: «Давным-давно

Здесь свершилось преступление.

Я пришел дать объяснения».

Царь вовсю разволновался;

Обыкался, оборался,

Старичка велел схватить

И немедленно казнить.

Стража двинулась на деда,

Но за тем была победа.

Дед спокойно всех солдат

Уложил у стенки в ряд.

После к Ваньке подвалил,

От цепей освободил,

К Феде тихо повернулся

И хитро так улыбнулся:

«Здравствуй, Федя, милый брат.

Что не весел? Аль не рад?»

Царь тем временем бесился,

Головой о стенку бился,

Бил посуду, лил вино,

Посох выкинул в окно.

Гости этому внимали

И, как водится, дрожали.

Наконец угомонился,

Снова к Феде обратился:

«Череп, мол, разбей врагу».

Федя пискнул: «Не могу».

На колени опустился

И юлою закрутился.

А когда остановился,

Тоже в деда превратился.

Тот же взгляд и тот же нос,

Так же мал и так же бос.

Свистнул, дико завизжал,

Прыг в окно и убежал.

Гости выдыхнули: «Чудо!»

Царь обиделся: «Паскуда».

Водки треснул, закусил,

В угол сел и загрустил.

Леший на стол взгромоздился

И к боярам обратился :

«Тридцать восемь лет назад

Во дворец мой младший брат,

Федин лик, приняв, пробрался,

Огляделся, оклемался

И прижился. Опосля

Выкрал царское дитя.

В лес дремучий утащил,

А в палаты поместил

Между тем дитя другое,

Кровожадное и злое,

И тупое, словно дрын.

Это был внебрачный сын

Бабки Ёжки и Кощея».

«Удавить его, злодея!» -

Никон сдуру завопил.

Лыков клич сей подхватил.

И другие поддержали,

С мест проворно повскакали,

Царя батюшку свалили

И чем бог послал лупили :

Табуретом, черпаком,

Канделябром, каблуком.

Никон в ход пустил кадило,

Лыков самовар и шило.

Царский лекарь – купорос,

Повар – золотой поднос.

Шут – помойное ведро,

Бравый генерал – ядро.

Писарь – перья и чернила,

Конюх – вожжи и удила.

Бритву – царский брадобрей.

Плотник не жалел гвоздей.

В общем, всякий постарался.

За обиду отыгрался.

От царя остался блин

Да зубов гнилых аршин.

Гости враз повеселели

И десерт подать велели.

Снова ели, снова пили

И о прошлом говорили.

Федю лихом поминали,

Всех невзгод ему желали

И жалели, что зазря

Столько горя от царя

Самозванного хлебали,

Но меж тем, конечно, знали,

Царь был, в общем, неплохой,

Ну и что, что малость злой,

Ну и что, что портил рожи,

Вынимал тела из кожи,

Невиновных убивал,

Барахлишко изымал,

Терема в столице жёг,

Но зато был крут и строг,

Заграница вся дрожала,

Чернь за бога почитала.

И безропотно и в срок

Пятачки несла в налог.

Вечерело, час пробил,

Леший вновь заговорил :

«Гости, вам открою я

Настоящего царя».

С мест бояре повскакали,

Загудели, заорали :

«Где он? Кто он? Покажите!»

Леший молвил: «Погодите.

Всё открою, дайте срок.

Погодите лишь чуток.

Я уже тут говорил,

Что мой братец натворил.

Царское дитё украл,

В тёмной чаще передал

В руки злой Яге, она

В колдовстве была сильна.

Над царевичем склонилась,

Засвистела, закружилась,

Заклинанье прочитала

И дитё уродцем стало.

После ведьма учудила:

То уродство поместила

В бочку с брагой и потом

Отнесла в торговый дом.

Боле вас томить не станут

Леший подошел к Ивану

Низко в пояс поклонился:

«Вот ваш царь!» – и прослезился.

Первым Лыков подбежал,

Ваньке ноги целовал,

После вёл такие речи:

«Дескать, с самой первой встречи,

Как Ивана увидал,

Сразу в нём царя признал».

Никон не сдержался, встал :

«Врёт, паскуда, врёт, нахал,

Врёт, иуда, это я

Первым распознал царя».

«Что ж ты, батюшка, не лги.

Мы с тобой, чай, не враги». –

Лыков аж разволновался.

Только Никон не сдавался :

«Я как на духу, где хошь

Утверждаю: всё ты врёшь!»

Лыков дико завопил,

Приподнял и запустил

Свой увесистый бокал

В архиерея и попал

Бедолаге прямо в глаз.

Тот свалился и угас.

Тут Иван вмешался: «Будет.

Бог бояре вас осудит.

Ну, к чему кричать, ругаться,

Меж собой напрасно драться?

Будем, братцы, мирно жить,

Улыбаться и дружить».

Гости тотчас умилились,

Засопели, прослезились.

Лыков Никона поднял

И в сердцах облобызал.

Тут царица появилась,

Ване в ноги поклонилась:

«Если хочешь, милый мой,

Буду я твоей женой».

Ваня сразу согласился,

Тут народ развеселился,

Кто на радостях, кто спьяна

Громко славили Ивана.

Громче всех ура орал

Тот седой, глухой капрал.

Пир на славу закатили,

Полстолицы пригласили,

Не забыли и меня.

Я там пил четыре дня,

А на пятый перебрал

И под лавочку упал.

Утешало лишь одно:

Леший спал уже давно.

Content

Юрий Кривцов
Ванёк-дурак. Поэма

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ