Анатолий Дроздов

Беспризорный князь

Пролог

– Попался!

Левую руку будто тисками сжали – онемела. Кошу взгляд. Светло-синюю рубашку распирает солидный живот, под ним, удерживаемые черным ремешком, форменные брюки. Полицейский. И в самом деле попался…

– Пошли!

Бугай в полицейской форме тащит меня по перрону. Встречные пассажиры скользят равнодушными взглядами. Беспризорника отловили – эка невидаль! Одним попрошайкой на вокзале меньше. Сейчас отведут в дежурку…

Я знаю, где на вокзале комната полиции, но бугай почему-то ведет меня мимо. Мы выходим на привокзальную площадь, сворачиваем в проулок, ныряем в подворотню… Зачем? Здесь нет полиции! Пытаюсь это сказать, но мокрая, потная ладонь зажимает мне рот. В нос шибает запах розового масла. Полицейский пользуется духами?

Меня уже не тащат, несут. Я словно плыву через грязный, замусоренный двор, усыпанный обертками и пустыми пластиковыми бутылками. Я не знаю этого места, я здесь никогда не бывал. Меня заталкивают в глухую, узкую щель между двумя домами. Кирпичи, из которых сложены стены домов, серые от въевшейся многолетней пыли. Потная ладонь исчезает, в глаза мне прыгает солнечный зайчик. Его испускает лезвие ножа. Оно отполировано до зеркального блеска, широкое и хищно скошенное. Я отчетливо вижу заточенную до бритвенной остроты кромку. Нож движется к моей шее. Это не полицейский! Маньяк! Он перережет мне горло, а затем разделает, как свинью. Маньяки всегда так делают. Они специально выслеживают беспризорников, потому что знают: тех не будут искать…

Пытаюсь кричать, но горло будто морозом схватило. Отчаянно вырываю руку. Она, к счастью, поддается. Я свободен! Бежать! Скорей!

– Ангальязэ мэ![1]

Счас! Нашел дурака!

– Ангальязэ мэ! Паракало![2] – канючат над ухом.

Вздрагиваю всем телом и просыпаюсь. Оторопело гляжу по сторонам. Это не Москва. Исчез грязный, пыльный дворик, а с ним – и маньяк с ножом. В узкие окошки ложницы льется зыбкий свет, отрисовывая стены и лавки. Сегодня полнолуние. Я в ложе, рука онемела, а рядом сонно лепечет жена. Все понятно. Во сне я разбрасываю руки, она подкатилась и пристроилась на левой. Жена это любит. Рука занемела, мне привиделось, что за нее схватили.

Поворачиваюсь на бок и обнимаю жену. Она обрадованно жмется ближе.

– Досэ му фили![3]

Чмокаю ее в щечку. В ответ мне сонно тычутся в висок и затихают.

– Калинихта! Сагапо![4] – шепчу ей в ушко.

Спустя минуту жена мерно дышит. Ложусь на спину и закладываю руки за голову. Левую пронзают тонкие иголочки – отходит. Странный сон. С чего бы? Прошлое я вспоминаю все реже. России двадцать первого века больше нет. За окном – век двенадцатый. Прежнего побирушку и Великого князя Киевского, владетеля земель и народов, разделяет пространство в восемь веков – не преодолеть. И не больно хочется, честно говоря. Никто не ждет меня в современной Москве. Здесь у меня семья, друзья, дети… Женщину, которая дышит рядом, зовут Ксения, она дочь басилевса Византии Мануила Комнина. Не слышали о таком? В своем времени я тоже не слышал…

Она забавная, моя Ксюша. Днем старательно говорит по-русски, а вот ночью – во сне или во время ласк – только по-гречески. Забывается. И девочек наших рожая, кричала по-своему. Хорошо, повитуха греческий знает, Алексий научил.

Непонятный сон… Вещий? Кто-то вздумал зарезать князя? Так из желающих очередь стоит… Утро вечера мудренее, разберемся. Вновь поворачиваюсь на бок. Ксюша ощутила и завозилась, пытаясь устроиться на плече. Нет уж! Рука только отошла.

– Пефэно я сено![5]

Подлиза! Ведь не отстанет! Сую руку ей под шею. Она устраивается и затихает. Опять отлежит. А куда денешься? Захотел быть зятем императора, терпи!

Глаза смыкаются, темнота…

1

Повозки тащились по броду. Колеса утопали в речном иле, измученные кони, подгоняемые ударами кнутов, упирались ногами в топкое дно, но двигались еле-еле. Люди, бредушие по колено в воде, налегали на повозки плечами, пытаясь помочь лошадям, но без толку. Они, как и кони, обессилели. От долгой дороги, бессонной ночи, понуканий стражей. А те не унимались: брызгая мутной водой из-под копыт коней, скакали обочь, крутя над головой плетками.

– Шибче! Шибче рушай, пся крев!

Удары плетей обжигали бока лошадей. Те вздрагивали, но не прибавляли шаг – усталость была сильнее боли. Перепадало и смердам, недостаточно старательным, по мнению стражей. Те только ниже опускали головы, не решаясь поднять на обидчиков взгляды. За ненависть, горевшую во взорах, могли не только плетью – мечом вытянуть.

Худо-бедно, но колонна двигалась. Выбираясь на противоположный берег, люди отводили повозки в стороны и обессиленно падали на траву. Лошади замирали на подрагивающих ногах и свешивали головы. Голодная малышня, ехавшая в повозках среди узлов с пожитками (дети постарше брели рядом со взрослыми), тихонько хныкала, но громко плакать боялась: измученные родители были щедры на затрещины. Даже стража угомонилась. Выгнав последнюю повозку на берег, воины сползли с седел и повалились на траву, подобно смердам. Только предводитель остался в седле. Это был молодой рыцарь, скорее даже юноша, статный и широкоплечий. Пушок, пробивавшийся на верхней губе, делал его лицо по-детски милым. Однако любой, кто заглянул бы в холодные серые глаза юноши, сразу переменил бы мнение.

Окинув взором табор, Збыслав, так звали юношу слуги, или попросту Збышко, соскользнул наземь, снял стальной шлем и поклонился потемневшему от непогоды кресту, возвышавшемуся неподалеку от брода.

– Нех бендзе пахвалены пан Езус! И ты, Матка Боская…

Продолжить молитву Збышко не успел. Крылатая тень, следом и другая скользнули по земле, на мгновение закрыв табору солнце. Испуганно заржал жеребец Збышко, его поддержали кони стражей. Збышко поднял взор, и лицо его скривилось.

– Курва!

Два огромных крылатых змея, пролетев над путниками, развернулись над дальним берегом и приземлились у одинокого дуба, росшего посреди склона. Сложив крылья, змеи присели. На спинах их показались воины в кольчугах и шлемах. В больших корзинах, прицепленных к бокам змеев, виднелись головы других. Как только змеи коснулись земли, воины выскочили. Их оказалось восемь. Из тех, кто сидел верхом, двое тоже спрыгнули. Образовавшийся десяток вытащил из корзин щиты и копья и построился в линию, преграждая дорогу. Один из воинов вышел вперед. Он был высок, широкоплеч, голубые глаза его выделялись на загорелом лице. Золотая икона Божьей Матери украшала граненый шлем воина, отполированные зерцала доспеха блестели в лучах солнца.

– Я князь Иван! – крикнул воин, сложив руки рупором. – Повелеваю бросить зброю и встать на колени! Кто не подчинится – смерть!

– Холера!

Збышко вскочил в седло и закрутил над головой выхваченным из ножен мечом.

– До мне!

Стражники, опасливо поглядывая на змеев, нехотя забрались в седла и сгрудились за спиной предводителя. Тот бросил меч в ножны и отстегнул от седла копье.

– Напшуг!

Отряд всадников, ощетинившись копьями, устремился вверх по склону. Уставшие кони скакали медленно. Возможно, дело было не в этом. Спутники Збышко, со страхом глядя на змеев, поневоле придерживали животных, отставая от предводителя. Тот, увлеченный атакой, не заметил этого. Метя наконечником копья в лицо князю, он мчался по склону.

– Олята! – крикнул Иван воину, сидевшему на ближнем змее. – Подпусти ближе! Не то бегать потом за ним…

Воины князя засмеялись. Тем временем конь Збышко, подгоняемый всадником, подскакал совсем близко. Переменив решение в последний миг, лях не стал бить с седла и занес руку для броска. Змей заревел: трубно и злобно. У людей на берегу заледенило в жилах. Кони и вовсе обезумели. Встав на дыбы, они рвались из постромок, вставая на дыбы, сбрасывали всадников и, освободившись от ноши, летели прочь, не разбирая дороги. Збышко тоже не усидел. Выронив копье, он скатился на землю. Копье потерялось в траве, Збышко не стал его искать. Выхватил меч. После чего побежал к князю, выкрикивая боевой клич.

– Вот ведь неугомонный!

Иван выдернул из рук ближнего воина копье и развернул его наконечником к себе. Подбежавший Збышко замахнулся мечом, но князь без замаха ткнул древком в колено ляха. Нога Збышко поехала вбок, лях покачнулся и грянулся навзничь. Князь, размахнувшись, приложил древком о шлем врага. Тот охнул и выронил меч.

– Вяжите!

Иван вернул копье хозяину и двинулся вниз. Воины устремились следом. Стражники, устрашенные судьбой предводителя, не сопротивлялись. Один за другим бросали оружие и вставали на колени. Воины князя вязали им руки и, подталкивая древками копий, гнали к дубу. Скоро там оказался отряд во главе с предводителем.

– Соберите коней! – приказал Иван дружинникам и пошел к повозкам. Смерды встретили его поклонами. Одна из женщин, выбежав вперед, бросилась князю в ноги, обхватив его сапоги.

– Что ты?!

Иван, склонившись, поднял женщину.

– Не чаяли, что переймешь. Они… – Женщина всхлипнула.

– Насильничали? – посуровел лицом князь.

– Не! – ответил за женщину выступивший вперед смерд. – Только били. Чтоб шибче шли.

– Кто-нибудь помер? Язвленые есть?

Смерд покрутил головой.

– Ты староста?

– Так! – Смерд поклонился.

– Как звать?

– Кубта.

– Идем!

Князь двинулся вдоль повозок, заглядывая в каждую. Испуганные змеем дети глядели на него со страхом. Иван гладил русые головенки, подмигивал, дети оттаивали и робко улыбались в ответ. Кубта, делая озабоченное лицо, семенил следом. Возле одной из телег князь замер. Среди наваленных узлов и прочего скарба лежала женщина. Сыромятные ремешки стянули ей руки и ноги. Рот полонянки был также завязан, а распухшее лицо представляло собой сплошной синяк. На белом теле, видном сквозь разодранную рубаху, виднелись кровоподтеки. Медового цвета глаза невольницы смотрели на князя с надеждой. Иван вопросительно глянул на старосту. Тот переменился в лице.

– Это кто?

– Ведьмарка… – Кубта замялся. – Поганая. Рядом жила. Роды принимала, лечила… А что? Разве нельзя? Ты не велел поганых трогать.

– За что ее?

Староста потупился и промолчал. Иван достал из-за голенища нож, перерезал путы на руках и ногах женщины, после чего сорвал повязку с ее лица. Полонянка, толкнув языком ком шерсти, забитый в рот, стала выплевывать шерстинки. Иван терпеливо ждал. Закончив, ведьмарка вытерла рот и настороженно глянула на князя. Тот протянул снятую с пояса баклагу. Ведьмарка приникла к горлышку. Утолив жажду, вернула сосуд.

– Как звать? – спросил Иван, цепляя баклагу к поясу.

– Млава.

Голос у женщины оказался молодым и звонким.

– За что били?

– Снасиловать хотели.

– Казал: баб не трогали! – обернулся Иван к старосте. Тот испуганно отступил на шаг.

– Их не трогали, а меня, поганую, можно, – пояснила Млава. – Он сам и подсказал – за дочек своих боялся. Мердал! Чтоб язык твой отсох! – Млава харкнула в сторону Кубты. Плевок угодил старосте прямо в лицо. Тот испуганно закрестился. Довольная улыбка тронула разбитые губы Млавы. Иван, протянув руку, помог ей выбраться. Ведьмарка оказалась высокой – почти вровень с князем. Ступив на траву, она покачнулась. Иван поддержал ее за локоть. – Ноги затекли, – сказала Млава. – Храни тебя Мокошь, княже! Животом обязана! – Ведьмарка пыталась поклониться, но снова качнулась и оперлась спиной о телегу. – Спалить меня хотели.

– За что?

– Срамные уды им заговорила, когда насиловать стали. Сказала: ни у кого не встанет.

– И? – сощурился князь.

– Не встали.

Иван захохотал. Млава терпеливо ждала, когда он отсмеется.

– Они разозлились и стали меня бить, затем связали и бросили в телегу. Рот заткнули, чтоб не кляла – чар моих боялись. Сказали: отвезут к монахам, а те меня спалят. После чего заклятие сойдет. Нет уж! – мстительно сказала ведьмарка.

«У них уже жгут! – подумал Иван, глядя на изувеченное лицо ведьмарки. – Паписты!»

– Кубта! – обернулся он к старосте. Тот подошел, ступая на негнущихся ногах.

– Дай ей новую одежу и… – Иван посмотрел на босые ноги ведьмарки, – обувку какую.

– У меня сапоги были, добрые, – поспешила Млава. – И узел с добром. Все он забрал! – она с ненавистью глянула на старосту.

«Хозяйственный! – усмехнулся Иван. – Прихватизировал. Не пропадать же добру…»

– Верни! – распорядился строго и двинулся дальше. Кубта поспешал следом. Осмотрев табор, Иван подозвал старосту.

– Передохните и бредите обратно. Охрану дам.

– Избы спалили! – пожаловался Кубта. – Налетели с рассветом, рожны схватить – и то не успели.

Староста явно оправдывался. За историю с ведьмаркой, за спешный марш в ляшские земли Иван не собирался его винить. На каждого из стражей приходилось по три смерда, но что они могли против обученных воинов? Правильно сделали, что подчинились, не то порубили бы их в капусту…

– Выгнали нас из хат, велели собрать скарб и зажгли, – продолжил Кубта. – Коров и коней дозволили взять, овечки с курами погорели.

– Видел! – кивнул князь. – Доберешься, скажи тиуну, чтоб помог лесом и людьми. К осени избы должны стоять! Потраву и скот возместят; передай тиуну, что я велел. И вот что. Как погорельцев освобождаю вас в это лето от дани.

– Спаси тебя Иисус, княже!

Кубта упал на колени и приник губами к ладони князя. Тот сердито вырвал руку и пошел к дубу, возле которого ждали дружинники. Один, по прозвищу Жбан, выступил навстречу князю.

– Спымали коней! – доложил радостно. – Не успели сбежать. Брони с них, – он кивнул на связанных пленников, – ободрали. Только у одного, – он указал на Збышко, – добрая была. У остатних – худые, а мечи так и вовсе дрянь.

– Какая-никакая, а добыча! – возразил князь. – Не тяжко досталась.

Жбан согласно склонил голову.

– Что с ними? – указал на пленников.

– Сам знаешь! – посуровел лицом Иван. – Раз зброю не кинули… Только не здесь! – одернул дружинника, поднявшего взгляд к веткам дуба. – На своей земле.

– Тогда и сапоги сымем! – обрадовался Жбан. – Им не понадобятся.

Иван поморщился, но возражать не стал.

– Пойдешь со смердами! – велел воину. – Неспешно. Они вымотались, не гони. Через седмицу жду вас в Звенигороде. Сдай их тиуну и вели счесть убыток. Даю вам смока… Зых! – повернулся князь к дружиннику, стоявшему у ближнего змея. – Летишь с ними!

Воин кивнул.

– Зорко гляди! Не ровен час другие наскочат.

Зых поклонился.

– Мы с Олятой – в Звенигород! Я…

Крик не дал князю договорить.

– Войско!

Дружинник, стоявший на страже, указывал рукой на гребень берега. Там, заполняя горизонт, сгрудились всадники.

– К оружию!

Зых и Олята влезли на змеев и стали привязываться к седлам. Остальные, похватав щиты и копья, встали в ряд.

– Легкая добыча! – сплюнул Жбан, беря копье поудобнее. Иван остался на месте. Поднеся ладонь ко лбу, стал считать незваных гостей. Тех было с полсотни – по пять на каждого из его воинов. Несмотря на численное превосходство, ляхи не спешили атаковать. Один отделился и поскакал к дубу. Дружинник, стоявший обочь Ивана, натянул лук. Князь предостерегающе поднял руку. Дружинник ослабил тетиву. Лях тем временем приблизился. Богатая броня с полированными зерцалами, отделанный серебром шлем и красные сапоги на крепких ногах говорили, что это не простой воин.

Вороной жеребец, подскакав к змеям, захрапел и стал пятиться. Всадник, поколебавшись, соскочил и пошел к князю. Обрадованный конь отбежал и замер, косясь в сторону змеев.

Иван молча разглядывал незваного гостя. Тот был немолод, но крепок. Невысокий, но кряжистый, с длинными и сильными руками лях выглядел внушительно. Давний шрам, пересекая щеку, придавал его лицу свирепый вид. Покосившись на змеев, лях остановился и склонил голову – чуть-чуть.

– Коронный воевода Мацей из Застенок, герб Мзура, – важно представился он.

«Проще говоря, Мацько!» – подумал Иван.

– Ты – князь Галицкий?

Иван кивнул.

– Пошто забрел в мои земли?

– Заберу свое и уйду, – Иван кивнул на притихший с появлением всадников табор.

– То наши хлопы! – нахмурился Мацько. – Летось ушли. Весь бросили, орать некому.

– В Галиче нет холопов! – возразил Иван. – Любой, кто приходит, становится вольным.

Мацько насупился.

– Ты не вправе имать их здесь!

– Отчего же? – хмыкнул Иван. – По ряду, заключенному с твоим королем, могу преследовать татей, схитивших мое добро, на день пути от межи. Ваши земли начинаются от реки. Я далеко забрел? Или, может, разорил твою весь?

Мацько не ответил.

– А вот они, – указал князь на связанных пленников, – мою землю зорили. Сожгли избы, угнали люд, потравили посевы. Я вправе наказать.

– Как? – спросил Мацько.

– Повешу.

– Дам выкуп за этого! – Мацько указал на Збышко. – Остальных вешай! Дрянь, а не люди, раз господина не защитили… Згода?

Князь покачал головой.

– Не нужно золото? – удивился Мацько.

– Он знал, куда шел. Летось объявил: повешу любого. Если отпущу, придет снова. Мне опять ловить? Не проси!

Мацько засопел.

– Буду биться с тобой, князь!

Иван усмехнулся и выразительно посмотрел на смоков.

– С нами Езус и Матка Боская!

– Это вряд ли! – ответил князь.

Воевода повернулся и пошел к жеребцу. Тот принял хозяина на спину и поскакал прочь.

– Олята, Зых! – Князь обернулся к воинам, сидевшим на смоках. – Воеводу не калечить! Доставить целым.

Дружинники кивнули и подобрали поводья. Змеи встали на толстые лапы и разбежались. Расправив крылья, они взмыли над склоном. За рекой развернулись и встали крылом к крылу. После чего вытянули шеи и оскалили пасти. Усеянные рядами острых зубов, те были страшны. Смерды на берегу закрестились. Змеи, проплыв над ними, устремились на ляхов, уже скакавших к дубу с копьями наперевес. Приблизившись, смоки заревели – еще сильнее и ужаснее, чем недавно. Непереносимый рык сломал строй атакующих. Кони ляхов брызнули в стороны, некоторые встали на дыбы или принялись подавать задними ногами, сбрасывая всадников. Ляхи валились на траву, как снопы. Гнедой воеводы, прыгая, как козел, нес его к дубу. Мацько, бросив копье, пытался усмирить коня, но тот не подчинялся. Храпя и фыркая, вороной мчал к дереву, грозя разбить об него себя и всадника. Пленники, увидев это, поползли в стороны – помирать под копытами никому не хотелось. Мацько отделяло от дуба всего ничего, когда его догнал смок. Выпустив когти, змей схватил ляха и приподнял вместе с жеребцом. Ноги Мацько выскользнули из стремян. Освобожденный конь приземлился и порскнул в сторону. Помчался к реке, где его переняли наблюдавшие за схваткой смерды.

Змей же, увернувшись от столкновения с дубом, повернул и снизился. Бросив ляха, он сел. Весело глянул на дружинников, будто спрашивая: «Ну как я? Ловко?» А те, вздернув воеводу на ноги, обезоружили и подвели к князю.

– Ну? – сказал Иван. – Минздрав предупреждал.

Дружинники, не знавшие, что означает «минздрав», догадались о смысле сказанного и осклабились. Ошеломленный Мацько молчал.

– Ранен? – спросил князь.

– Не! – ответил один из дружинников. – Броня добрая, коготь не проткнул. Помяло трохи. Очуняет.

– Поговорим о выкупе? – предложил Иван.

– Лучше повесь! – прохрипел Мацько. – Вместо него! – Он кивнул на Збышко.

– Цо мувишь, батько?! – взвился тот.

– Молчи! – вызверился воевода. – Говорил же не ходить в Галич, ты послухал? Вот и живи, зная, что погубил стрыя!

Збышко набычился, нижняя губа его оттопырилась, подбородок задрожал. Гордость, позволявшая юному ляху казаться невозмутимым все это время, лопнула, когда он осознал, что вовлек в беду родного человека. Уронив голову, Збышко заплакал, роняя крупные слезы. По знаку Ивана дружинники подвели к нему Мацько. Воевода сел рядом с племянником. Збышко спрятал лицо у него на груди и застыл – только плечи вздрагивали. Мацько, обняв сыновца, глядел в сторону. Иван отвернулся. Вешать ляха ему расхотелось. «Не поможет! – подумал сердито. – Они гордые. Назло придут! Не жупаны…»

Шайку под предводительством угрского жупана они переняли год тому. Угры пытались отбиться, даже стреляли в смоков, но после того, как сверху пролился каменный дождь, оружие бросили. Всех пленных, а их набралось с полсотни, дружинники развесили на деревьях вдоль межи с венгерским королевством. Жупан не только палил веси. Захватив богатый полон, угры резали стариков и больных – мешали быстро уходить, а дорогой прикалывали отставших. Дружина, двигаясь по следам шайки, натыкалась на пепелища и распухшие трупы. Воины озверели; попытайся Иван сохранить пленникам жизни, его б не послушали. Он, впрочем, и не пытался…

Урок жупаны усвоили. После показательной казни их набеги сошли на нет. С ляхами не получалось. То тут, то там легкие отряды пересекали границы княжества и угоняли смердов с семьями. Перехватить налетчиков удавалось не всегда. К чести ляхов следовало признать: людей они не резали. Наверное, потому, что угоняли исключительно своих – тех, кто тянулся за вольной жизнью в Галич. Узнав, что тамошний князь не обижает смердов, дает землю и житло, а дань требует божескую, хлопы снимались и уходили. Ляшским боярам такое не нравилось. Они считали, что вправе вернуть своих, и не на шутку обижались, когда им говорили, что это не так. Договор позволял Ивану преследовать налетчиков, но князь знал: король и воеводы рейдам потворствуют. Кому хочется, чтоб смерды оставили земли? Облегчить же участь хлопов, не драть с них три шкуры, ляхи не желали. Вот и гоняйся за ними! Граница длинная, у каждого брода заслон не выставишь…

Было еще обстоятельство, мешавшее Ивану решиться на казнь. Мацько ему нравился. Спасая племянника, лях решился на безнадежную атаку, а после предложил свою жизнь взамен. Только принять его жертву нельзя. Королю не понравится казнь воеводы.

Иван подошел к дубу и опустился на корточки. Мацько встретил его хмурым взглядом.

– Хочешь, отпущу вас – и без выкупа?

– Что потребуешь? – насторожился лях.

– Вот он, – Иван указал на Збышко, – поклянется паном Езусом и Маткой Боской не ходить более в мои земли.

– Чтоб я! Схизматику!..

Збышко не договорил: Мацько с размаху саданул его локтем в бок. Юноша охнул и замолк.

– Крепко любишь! – усмехнулся Иван.

– У меня более никого, – вздохнул лях. – У самого женки не было, а его родители померли. Один наследник, да и тот дурнем вырос. Згода, князь! Что еще?

– Дашь клятву служить мне.

Лях набычился.

– Я присягал королю!

– Так я не прошу, чтоб изменял. Король поставил тебя в порубежье, чтоб ты его защищал. Так?

Мацько кивнул.

– Вот и защищай! Пусть никто без дозвола не ходит – как к вам, так и ко мне.

Воевода задумался.

– Буду платить! – добавил Иван. – Десять гривен. В год.

– Сто! – возразил Мацько.

Иван усмехнулся.

– За сто я половцев найму – целую орду. Они с такими, – Иван кивнул на Збышко, – и без смоков справятся. Возьмут луки и превратят в ежиков.

– Призовешь поганых? – удивился Мацько.

– Почему нет? – пожал плечами Иван. – Они, по крайней мере, земли мои не зорят.

– Пятьдесят! – сказал Мацько. – И плата – вперед!

– Двадцать – и не гривной больше.

– И корм моим воям!

– Ладно! – согласился Иван, подумав. – Но вперед не дам. Весь нашу сыновец твой спалил – считай это за виру. А к Рождеству приезжай: будет плата.

Мацько, поколебавшись, кивнул. Иван протянул ему руку, помогая подняться, но Мацько вскочил сам – легко, как юноша. Иван сделал знак. Подбежавший Жбан снял путы с рук Збышко. Дядя и племянник прошли к кресту, где, встав на колени, произнесли обещанную клятву. Мацько подвели его вороного жеребца, вернули меч и шлем. Затем подогнали освобожденных слуг. Об оружии и коне Збышко не заикнулся – все еще не мог поверить, что избежал смерти. Кивнув князю на прощание, Мацько запрыгнул в седло и тронул каблуками бока вороного. Обезоруженный отряд поспешил следом.

– Пропали сапоги! – вздохнул Жбан, провожая ляхов сожалеющим взглядом. – Надо было сразу содрать!

Горевал он, впрочем, недолго. Спустя короткое время во главе небольшого отряда Жбан скакал вдоль повозок, пересекавших реку. Сверху кружил смок. Иван, оставшись с Олятой, забрался на спину второго змея и собрался привязаться ремнями, как кто-то тронул его сапог. Иван глянул вниз. Там стояла Млава.

– Ты чего? – удивился князь. – Догоняй своих!

– Ну их! – насупилась ведьмарка. – Возьми к себе! Пригожусь!

Иван подумал и кивнул. Ведьмарка бросила в корзину узелок с пожитками и, задрав подол, влезла сама, сверкнув при этом белыми ногами. Ноги у нее оказались стройными и красивыми.

– Привяжись! – сказал князь. – Вывалишься!

– Сама б не догадалась! – фыркнула Млава, но к совету прислушалась. Олята подобрал поводья, змей разбежался и взмыл над склоном. Ведьмарка, торчавшая в плетенке, ойкнула, но не отвернулась. Вцепившись в край корзины, она во все глаза смотрела, как уходит вниз река, пойменный луг за нею, как постепенно растет и приближается гребенка дальнего леса.

«Гляди-ка ты! – удивился князь. – Не боится. Дружинники, и те, бывает, блюют. Может, посадить на змея? Девки их добре чуют, да и смоки к ним тянутся. Родственные души…»

Эта мысль развеселила князя. Припомнив, как Млава плевала в старосту, он понял, почему язычница попросилась к нему.

«Змея! – подумал Иван. – Но за себя стоит!»

Поразмыслив, он отказался от идеи садить ведьмарку на смока. «Баба молодая, найдет мужика, забеременеет, – решил он. – Ищи потом замену!»

Для того чтоб думать так, у князя были основания. Прецедент имелся…

2

Смок набрал высоту и заскользил вниз, широко раскинув крылья. Встречный ветер щекотал ему ноздри, тоненько свистел в ушах, змею было легко и приятно. Он любил, когда крылья ощущали упругую силу воздуха, и легкого движения их было достаточно, чтобы ускорить или замедлить скольжение, повернуть вправо или влево. В такие минуты смок чувствовал себя повелителем неба, где никто не мог ему противостоять.

Груз, который нес смок, не отягощал его: он легко мог поднять и гораздо больший. К тому же на спине сидел Главный Хозяин, а его смок обожал, как может обожать только йорх. Смока звали именно так – как и всех представителей крылатого племени. Люди, сидевшие на спине змея, об этом не знали, а йорх не мог им объяснить – они не слышали. Это было единственным, что огорчало змея, однако с этим можно было мириться.

Давным-давно, тысячи оборотов желтой звезды назад, у йорхов были другие хозяева. Змеев привезли в яйцах. Взрослые йорхи были велики и не могли поместиться в тесном корабле. Свет змеи увидели на Земле. Каждый из них помнил этот прекрасный момент. Те хозяева были другими: йорхи слышали их мысли, равно как хозяева слышали своих любимцев. Они знали, когда змеев следует кормить, а когда – дать им отдохнуть. Строение глотки йорхов не позволяло им говорить, поэтому хозяева научились слушать их мысли.

Хозяева и создали йорхов. Они позаботились, чтоб память йорхов не исчезала, переходя к их потомкам. Это избавляло от необходимости учить змеев заново. Хозяева избавили йорхов от желания тратить время на брачные игры и драки за обладание самкой – у змеев не было разделения по полу. Каждый йорх носил в себе зародыш яйца, к годовалому возрасту оно созревало, а вот откладывать его или нет, решали хозяева. Если требовался молодой йорх, они давали родителю лекарство – и яйцо выходило наружу. Если в пополнении не было нужды, лекарства не давали. Только со смертью йорха – естественной или насильственной, яйцо выпадало, а появившийся на свет молодой змей получал в пропитание тушу родителя. Такой порядок был мудрым.

Не имея стремления любить себе подобных, йорхи обожали хозяев. Те не только дарили им жизнь, они заботились о своих любимцах: кормили и лечили их, ласкали и хвалили. Взамен требовали немного: возить их на спинах (йорхи и без того любили летать) и отпугивать врагов. Такое случалось редко. Врагов у хозяев было немного. Дикие звери выдавали себя желанием крови; йорхи слышали их и отгоняли рыком. Тех, кто не пугался, убивали хозяева. Кроме зверей, на Земле жили люди, они боялись йорхов и почитали хозяев. Люди падали ниц и подносили дары. Хозяева брали в селениях молодых женщин и занимались с ними тем, чего лишили йорхов. Женщины беременели, их возвращали обратно и брали новых. Йорхи не понимали, зачем? Ведь можно научить людей откладывать яйца! Хозяева, однако, так не считали, а йорхи были не вправе давать советы.

Так продолжалось долго. Йорхи жили счастливо, пока не случилась беда. В один из дней змеи отвезли хозяев к кораблям. Слетелись все. Могучие тела йорхов покрыли реку живым ковром, в мыслях хозяев сквозила тревога, змеи волновались и кричали. Они хотели, чтоб хозяева взяли их с собой, но те будто не слышали. Соскочив на землю, бежали к кораблям, забыв потрепать любимцев по шее. Раздался гром, корабли, один за другим, взмыли в небо, унося в чревах тех, кого йорхи любили.

На другой день потемнело небо, и хлынул ливень. Йорхи не обратили на это внимания, но дождь лил и лил. В тот день, второй и все последующие, не утихая ни при свете, ни во тьме. Река, на которой йорхи ждали хозяев, вздулась и разлилась. Течением йорхов снесло в море. Змеи не боялись воды, она была их стихией, но в этот раз воды было много. Ветер носил йорхов по волнам, вокруг гремело, и вспышки молний освещали безбрежную водную гладь. Йорхи пугались и звали на помощь, только никто их не слышал. Кормить их стало некому, змеи слабели. Они умели ловить рыбу, но в море, окружавшем йорхов, отыскать ее не получалось. Йорхи начали умирать. Их яйца выпадали и тонули, а мертвые туши терзали соплеменники. Они набрасывались на еще теплое тело и рвали его, стремясь отхватить кусок побольше. Павших для корма не хватало, сильные змеи стали убивать слабых. В бескрайних волнах разыгрывались трагедии, о которых йорхи не любили вспоминать. В конечном итоге змеев осталась горстка. К этому времени ливень стих, выглянуло солнце, море успокоилось. В притихших водах появилась рыба, йорхи занялись охотой. Рыбы оказалось много, убийства прекратились.

Стихия разбросала змеев. Некоторые, боясь быть съеденными, отбились специально, другие просто потерялись; ко времени, когда вода спала, йорхи расселились по планете. Оседали обычно в устьях рек – там рыбы водилось больше, находили пещеры, удобные для спячки. До потопа зимы на планете были теплыми, но погода изменилась. Реки стали замерзать, а достать рыбу из-подо льда не получалось. Йорхи приноровились зимой спать. Со временем отыскалась трава, поев которой йорхи откладывали яйца, число змеев стало расти. Жизнь наладилась, но йорхи по-прежнему ждали хозяев. Они тосковали по ним. Оборот звезды вокруг планеты следовал за оборотом, хозяева не возвращались. Со временем берега рек, где обитали змеи, заселили люди, йорхи попытались с ними сдружиться. Они помнили, что это потомки хозяев, и хотели служить им, однако люди пугались и убегали. Вместо змеев они любили мохнатых существ, которые ходили стадами и ели траву. Люди стригли с них шерсть и употребляли их в пищу. Ревнуя, йорхи нападали на стада, рвали мохнатых на части, после чего, опьянев от крови, выпускали огневые железы. Горючая слизь, ярко вспыхивая, летела в людей. Становлению дружбы это не способствовало.

Только однажды змеями заинтересовались. Это были воины. Они носили шлемы с гребнями из крашеных конских волос, красные туники и тяжелые сандалии, подкованные гвоздями. Римляне, как звали воинов, были решительны и отважны. Они научили змеев сражаться с конницей, поджигать города и топить корабли. Длилось это недолго. У новых хозяев что-то произошло, и они отплыли на кораблях, бросив любимцев. Уезжая, обещали вернуться, но не сдержали слова. Возможно, из-за бури, разметавшей корабли римлян. А йорхи ждали и тосковали.

Мохнатые существа со временем съели траву, помогавшую йорхам откладывать яйца, змеи стали вымирать. Если откладывать одно яйцо, да и то, умирая, трудно ждать лучшего. Детеныш, появившийся на свет, беззащитен: его может съесть даже рыба, что говорить о диких зверях? Йорхи, как могли, сберегали детей, но годовалого возраста достигали немногие. Тогда появился Главный Хозяин. Он нашел и сберег яйцо йорха, после чего растил и оберегал змея. Он кормил его и защищал от врагов, учил и заботился. Счастливчик, обретший хозяина, был родителем йорха, летевшего сейчас в небе, и сын помнил, что случилось с отцом. Родителя сразили стрелой, и это была достойная смерть. Хозяин горевал о погибшем, из глаз его текла вода, что служило признаком скорби. За это йорх и любил хозяина. Ради него он, не задумываясь, повторил бы судьбу родителя.

Йорха растил не Хозяин. Его заменила женщина, добрая и ласковая. Хозяин любил ее. Став женой Хозяина, женщина перестала летать, Йорх горевал. Главный нашел ему другого Хозяина, тот был другом Главного, и змей принял его.

Йорх вспомнил прошедшую ночь. Они заночевали на берегу озера. Пока летевшая с ними женщина варила пищу, хозяева сбросили одежду и зашли в воду. В их руках была сеть. Йорх ждал на берегу, нетерпеливо переминаясь на лапах. Люди вытащили ворох рыбы, змей набросился на еду. Он здорово проголодался, поэтому проглотил пищу быстро. Людям пришлось идти в воду снова.

– Ишь, как жрет! – заметила женщина, варившая еду. – Сколько ж ему нужно?

Йорх понял ее, поскольку знал язык людей. Когда те говорили, что думали, понять не составляло труда.

– Потаскай на спине дружинников, узнаешь! – ответил женщине Главный Хозяин, и Йорх одобрил его слова. Женщина, обидевшись, умолкла.

Насытившись, змей лег у костра. Он не боялся огня, он сам мог исторгать пламя. Йорху хотелось ласки. Однако Главный Хозяин был занят: ел, зачерпывая ложкой из котла. Женщина тоже ела, украдкой поглядывая на Главного. Она занималась этим давно, еще, когда люди ловили рыбу, Йорх понимал, чего ей хочется. Только Хозяин этого не желал, он думал о другой женщине – той самой, которая вырастила йорха. Хозяин тосковал по ней, и Йорх разделял его чувство: прежняя хозяйка того стоила. Покончив с едой, хозяин спрятал ложку в сапог, йорх немедленно придвинулся ближе. Хозяин погладил друга по голове.

– Молодец! Умница! Хороший!

Йорх прикрыл глаза. Внутри звучала мелодия, в такт ей змей стал посапывать.

– Чтой-то он? – удивилась женщина.

– Мурлычет, – ответил Хозяин. – Любит ласку.

– Прямо как кот! – удивилась женщина.

– Коты не летают! – возразил Хозяин.

Женщина, поколебавшись, подошла. Йорх не хотел, чтоб она касалась его тела, – это означало разделить ласку Хозяина, но отгонять не стал: Хозяин не одобрил бы. Женщина, присев, коснулась шеи Йорха, затем погладила ее. Рука у нее была сильной, но ласковой. Змей вздохнул.

– Храбрая ты! – сказал Хозяин. – Змеев боятся.

– Так он же, как кот, – ответила женщина, а сама подумала: «Лучше б ты гладил меня!» Йорх услышал и развеселился. Он умел смеяться и даже шутить. «Размечталась!» – подумал Йорх. Это слово часто произносил Хозяин; он вообще думал и говорил не так, как другие люди, и слова его нравились Йорху: они были сочными и неожиданными. Улыбнувшись, змей поднял губу, обнажив острые зубы.

– Ишь, какие! – сказала женщина, потянувшись.

– Не надо! – упредил Хозяин. – Не любит!

Женщина отдернула руку.

– Иди спать! – предложил Хозяин. – Мы следом. Встаем с рассветом.

– Я покараулю! – предложила женщина.

– Он посторожит! – Хозяин кивнул на змея. – Лучше пса. Чужих издалека чует.

Йорх знал, почему женщина вызвалась сторожить. Она хотела смотреть на хозяина, пока тот спит. Тем не менее она подчинилась. Спустя короткое время люди лежали на разостланных войлоках. Мужчины спали, а женщина ворочалась, думая о своем. Йорх слышал ее мысли и смеялся…

Вспомнив об этом сейчас, йорх развеселился и коротко рыкнул, раздув бока.

– Чтой-то он? – спросила сидевшая в корзине женщина.

– Жизни радуется! – ответил Хозяин. – Молодой еще.

«А чего ему? – подумала женщина. – Нажрался – и счастлив! Не то что люди…»

Под «людьми» женщина понимала себя. Йорх прочел ее мысли и снова развеселился. Однако трубить не стал. Спуск завершался, наступало время махать крыльями.

* * *

Получив ответ на вопрос, Млава угомонилась и вернулась к прежнему занятию – смотреть на проплывавшую под крыльями змея землю. Та была чудо как хороша. Леса сменяли луга, те пересекали реки. Небо, отражаясь в водах, превращало реки в голубые ленты, прихотливо вплетенные в зеленые косы лесов. Они летели второй день, а Млава не могла налюбоваться. Олята, управлявший змеем, тоже смотрел вниз – только с другой целью. Ему предстояло привести смока к стоянке – укромному месту неподалеку от Звенигорода, где на озере, затерявшемся в лесах, жили змеи. Князь, сидевший за спиной Оляты, никуда не смотрел. Прикрыв глаза, он размышлял. В беспокойной жизни, которую вел Иван, моменты, когда можно отрешиться и подумать о прошлом и настоящем, случались не часто.

Мысли князя были грустными. Три года тому, скитаясь с ватагой, он думал, что самое тяжкое – вернуть княжество. Дальнейшее представлялось простым и ясным. Вышло ровно наоборот. Звенигород сам открыл ему ворота. Дурной нрав Володько, завладевшего княжеством, настроил против него людей. Бояре, ремесленники, смерды – все страстно желали прогнать чужака, поэтому, подняв восстание, позвали Ивана. Примеру Звенигорода последовали другие земли. После того как Володько сбежал, сам Галич поклонился Ивану.

Удержать власть не составило труда. Святослав Киевский, решивший подсобить изгнанному зятю, послал на Звенигород Ростислава Белгородского. Худшего выбора он сделать не мог. За год до того дружина Ростислава разгромила киевлян благодаря Ивану со смоком. Белгородцы знали, чего стоит змей, поэтому, увидав в небе смоков, сложили зброю.

Весть эта ошеломила Русь. Полку желавших сразиться с изгоем резко убыло. Западные соседи почесали в затылках и прислали посольства. Формально: подтвердить договоры, заключенные с Володько, а на самом деле – глянуть на князя и определиться: крепок ли? Получится отгрызть кусок от богатой Галицкой земли или лучше не пытаться? Посольство угров возглавил первый жупан, ляшское – сам король.

В Галиче их приняли с почетом, а после пира пригласили в поле. Два смока продемонстрировали гостям бомбардировку камнями соломенных чучел (от тех только пыль полетела!), сожгли специально выстроенную для того крепостную стену из бревен, а на десерт разогнали конную дружину гостей, решившую помериться со змеями силушкой молодецкой. Солировали лучшие витязи гостей: им предложили испытать непередаваемые ощущения, витязи согласились. Впечатления и вправду вышли незабываемые: с десяток гостей сломали себе руки и ноги, одного и вовсе пришлось хоронить – неловко упал под копыта. Свои, галичские, в потехе не участвовали: знали, чем кончится. Жупан с королем, не медля, подписали ряд о нерушимости границ, добавив по желанию князя пункт о преследовании разбойников.

Рубежи стояли незыблемо, не ладилось в самом княжестве. На первый взгляд оно цвело. Галич богател, чему в немалой степени способствовали реформы князя. Иван, пребывая в ромейском плену, научился многому. Например, тому, что основная статья дохода государства торговля, а не дань с крестьян. Размер таможенной пошлины, он же мыт, в Галиче снизили вдвое, купеческим караванам обеспечили охрану на пути через княжество. Торговые люди, прикинув барыш, пошли через Галич. Сманили даже караваны из Новгорода, про ляхов, полочан и берестейцев с волынцами говорить не приходилось. Возросший поток, несмотря на снижение размера мыта, увеличил сборы втрое. Оживилась торговля в самом Галиче. Возвращаясь из Константинополя, купцы, нуждаясь в серебре, оставляли здесь часть груза. Шелка, вина, украшения и прочие заморские товары галичане покупали дешевле, да и сбывали так же. Купцы из соседних земель, проведав о сем, ехали покупать в Галич, оставляя здесь серебро за мыт, за ночлег и корм.

Вторым источником дохода была миграция. Князь повелел, а купцы разнесли: любой желающий получит в Галиче земли, сколько сумеет обработать. Плюс лес для избы, корову или вола, а также – по серебряной ногате на каждого члена семьи. Кто ты есть: холоп или изгой, спрашивать не станут. Пришел в Галич – стал вольным.

Эти обещания, а также слух, что в Галиче не притесняют, привели в княжество тысячи семей. Нередко смерды снимались и приходили целыми весями. К удивлению Ивана, потянулись и угры с ляхами, привлеченные не столько льготами, сколько заверениями: за веру преследовать не станут. Хочешь, молись Езусу, хочешь – Иисусу, а то и вовсе Перуну с Даждьбогом. Главное: паши да исправно плати дань, кстати, вовсе не обременительную. Процесс пошел так бурно, что тиуны сбились с ног, расселяя новоприбывших. Переселенцы вначале облегчали казну. Дотации на семью выливались в гривну, а то и больше, но расходы окупались. Земля одаряла урожаем, скот на лугах тучнел и множился, в закрома князя текли зерно и мясо, а также, пусть и не очень полноводный, но неиссякаемый ручеек серебра. Правители соседних земель скрежетали зубами, но возразить не могли: сами сманивали смердов. Только получалось у них плохо – жадничали. Не только с подъемными, но и с данью: стремились слупить побольше. В Галиче поступали иначе.

Хозяйственные реформы шли успешно, социальные буксовали. Сломать установившийся в Руси уклад оказалось труднее, чем думалось ранее. Доходило до смешного. Князь повелел звать его «господином» – и только. Тем самым Иван желал приучить людей к мысли: правит не только князь. Приучил… Люди путались, перескакивая с «господина» на «княже», осуждающе смотрели на автора этой дурости; кончилось тем, что Иван махнул рукой и повелел обращаться, как удобнее. Челядь возликовала.

Провалилась попытка ликвидировать рабство. Запрет на продажу холопов в княжестве одобрили: чай, люди, а не скоты! Иван предполагал, что следствием станет отмирание рабства. Ведь если холопа нельзя продать, то зачем он? Ага! А кто станет работать на боярина или купца, даже смерда – богатейшие из них тоже имели рабов? Частенько и холопы не горели желанием стать вольными. В этом мире в рабство шли сами. Взял купу, то бишь в долг, вовремя не отдал – холоп. И ведь не возразишь: сам подписался. Случился неурожайный год, не захотел с голоду помирать, попросился в рабы к боярину – будешь сыт и одет. Все по Русской Правде. А, скажем, ключником при боярине или князе может быть только холоп. Вольному не доверят: нет у того резона служить верно. Ключник ведь только формально раб; сам одет боярином, семья как сыр в масле катается. Из желающих в такое рабство – очередь. Тут, главное, не воруй да старайся – и будет тебе счастье. Добрый ключник у хозяина на вес золота, его по наследству передают, да и сама должность наследуемая. Не всегда сыном, случается, и дочерью, если разумная вырастет. Мать Владимира-крестителя тоже была ключницей. Смеялись над Владимиром сводные братья – дескать, робичич[6], да быстро умолкли, как зубы выбили. Робичичи, знаете, на обиду памятливые…

Худо вышло и со школой сирот. Ладно, собрал князь обездоленных уму-разуму учить, кто против слово скажет? Так нет же, объявил, что из тех сирот, как выучатся да мужами добрыми станут, нового князя выберут. Тут даже побратимы взвились. Почему из сирот? А они что, не люди? Не ватага ли Ивана из ромейского полона вытащила, а после княжество ему добыла? Чем отроки лучше? Объясни им, что так в свитке ромейском писано, ибо государству на благо, когда правителя заранее готовят. Угу… У ромеев, может, и благо, только на Руси испокон веков кто сильнее, тот и князь.

«Прожил ты здесь двенадцать лет, – терзал себя князь, – а ничему не научился. Вздумал строй поменять, людей осчастливить. А оно им нужно? Их нынешняя жизнь вполне устраивает. Был бы князь добрым да тиун невороватым – вот и вся радость. Да и кто ты есть, чтоб что-то менять? Бывший беспризорник, не получивший даже среднего образования? Ах, ты читал «Государство» Платона? Что с того? Платон рассуждал умозрительно. Учиться следует у тех, кто правил. Возможность была, почему ленился? У опекуна имелась отменная библиотека – дядя Саша любил читать, ты в эти книги заглядывал? А ведь опекун заставлял, даже пальцем тыкал; нет, тебя несло на конях скакать да рукопашный бой осваивать. Сюда бы хоть часть той библиотеки! Хорошо, что дядя Саша рассказывал о прочитанном: говорливым был. В памяти отложилось, но как в сундуке со старой одеждой. Пока найдешь нужное, запаришься…

Если ты и добился чего, то благодаря везению, – продолжал мучить себя князь. – В первый раз повезло, когда перенесся в этот мир. Попалась добрая душа, подобрала тебя, раненного, и выходила. Не сдох на берегу на поживу зверям. Свезло, когда дружинники Володько захватили языческую весь, а тебя там не случилось. Сумел приплыть в Звенигород, где тебя не только приютили, но со временем усыновили. Повезло, что не убили в Поле Половецком. Хан Бельдюзь, которому угодил ты в полон, вместо того, чтоб зарезать тебя по наущению Святослава Киевского, продал ромеям. У них ты сошелся с Георгием. Старый спафарий полюбил тебя, как сына, – еще одно везение. А взять смока! Георгий думал использовать его для бегства, но ты вспомнил рассказ опекуна. Дядя Саша любил историю. Как-то поведал: в Первую мировую солдаты панически боялись аэропланов. Стоило тому сбросить бомбу (слабенькую и не причинявшую вреда), как целые полки бежали, куда глаза глядят. С кавалерией было и того хуже. Десять аэропланов белых разогнали в 1919-м конную дивизию красных – конники бежали, не помня себя.

Жену и ту выбрал не сам, – ел себя Иван. – Это она – тебя! А ведь не хотел жениться, думал: зачем мне дите?! Какая из соплюшки княгиня? Ей бы порты стирать да кашу варить! «Знаток»… Из «соплюшки» вышла отменная хозяюшка. День-деньской носится по службам, везде сует свой маленький нос, и ничто не укроется от ее цепкого глаза. Челядь трепещет, но любит «княгинюшку». Потому что хоть и строга, но справедлива. Никого из прихоти не шпыняет, со всеми ровна. И мужа-дурака почему-то любит…»

Вспомнив жену, Иван заулыбался. Даже в третий год их супружества Оляна признавала только один способ уснуть – на плече у мужа. После того как жена начинала ровно дышать, Иван осторожно высвобождал затекшую руку и отворачивался. Утром, однако, неизменно обнаруживал Оляну в своих объятиях. Как она забиралась туда, не потревожив сна мужа, понять было невозможно. Даже сейчас, когда живот стал мешать, Оляна не изменяла привычке – разве что вместо того, чтоб обниматься лицом к лицу, прижималась к мужу спиной.

«Скоро уже!» – подумал Иван. На последнем сроке беременности Оляна напоминала медвежонка: ходила, переваливаясь, осторожно неся перед собой большой живот. Лицо ее осталось прежним – чистым и гладким, жена даже похорошела. Теремные тетки в голос пели, что «княгинюшка» носит сына, Ивану было все равно. Лишь бы роды прошли нормально. Оляне-то всего семнадцать. Не следовало спешить, да Оляна сама захотела. Не сразу, не через месяц и не через два, но спросила мужа: чтой-то он так странно любится? Вместо того чтоб с последним криком страсти замереть, слившись с любимой, соскакивает с нее, как ошпаренный. (Кто из теремных теток ее «просветил», Иван так и не дознался.) Пришлось объяснить. Дескать, если по-другому, то случатся дети. А ей рожать рано – шестнадцать всего. Организм не окреп.

Ух, что он услышал в ответ! Что жена у него не блядь подзаборная и не вдова блудливая, чтоб от беременности храниться. Для того и шла под венец, чтоб детей рожать. А то бабки шипят: взял князь женку бесплодную, больше года замужем, а спереди хоть бы ветром надуло! В ее годах уже по двое деток имеют. И не Ивану, который женился в четырнадцать и, не овдовей, стал отцом бы в пятнадцать, летами ее попрекать.

От кого Оляна слышала об убитой жене, Иван так и не дознался. Наверняка расспросила кого-то из ватаги. Понял только, что крепко ошибся, считая жену «соплюшкой». Годами-то малая, а вот разумом… Оляну он успокоил. Сказал, что любит больше жизни и очень боится потерять. Посему берегся. В ответ получил жаркий поцелуй и категорический приказ: опасения оставить. Результат не замедлил сказаться…

«Даст Бог, обойдется!» – подумал Иван, нетерпеливо вглядываясь вперед. Они подлетали. Купола главного собора Звенигорода остались по правую руку, среди острых макушек елей сверкнула гладь озера. Она была пустынной: смоки барражируют над рубежами княжества. Пусть видят лихие люди: Галич бдит. Змеям это на пользу. Не то обленятся, зарастут жиром.

Из-за частой гребенки леса показалась пристань, к ней примыкала просторная изба с конюшней для стражи. Из дыры в крыше избы валил дым – готовили обед. Вот и славно, они проголодались. За избой возвышался поросший травой берег. Постройки специально ставили ниже – чтобы видно не было. Место-то секретное.

Иван разглядел на высоком берегу маленькую фигурку. Присмотревшись, узнал. Оляна стояла, приложив ладонь к глазам и вглядываясь в подлетавшего змея. «Вот неугомонная! – рассердился Иван. – Зачем приехала? В ее-то положении? Вдруг роды? Да еще и на берег взобралась!..» Сердясь, Иван не мог унять затоплявшую его радость: он обнимет Оляну прямо сейчас. Поцелует, прижмет к груди…

Змей снизился и шлепнулся в озеро, подняв вихрь брызг. Вода хлынула в подвешенные корзины. Млава взвизгнула, Иван, склонившись, ухватил ее за ворот и бросил себе за спину. Смок, выгребая лапами, подплыл к причалу. Князь скинул ремни, встал на змея и прыгнул на настил. Глянув на стоявшую над обрывом Оляну, помахал ей рукой.

Та немедленно замахала в ответ и двинулась вниз. «Господи!» – сжался Иван. Оляна ступала, упираясь каблуками в склон, и махала руками, стараясь сохранить равновесие.

«Убьется, сумасшедшая!»

Иван рванулся навстречу. В один миг он миновал избу и понесся вверх, стремясь перехватить супругу на середине пути. Не успел. Оляна запнулась о не вовремя попавший под ногу корень, быстро-быстро замахала руками, пытаясь сохранить равновесие, но не устояла. Шлепнись она навзничь, ничего не произошло бы. Съехала бы на спине – как раз в руки мужа. Однако Оляна упала лицом вперед. Выброшенные вперед руки не помогли: живот помешал им достать землю. Оляна охнула, свалилась на бок и покатилась по нему, кувыркаясь.

Взревев, Иван наддал и подхватил ее, мятую, в сплошь вызелененном травой летнике. Лицо жены, покрасневшее, испуганное, было измазано соком травы.

– Некрас! Любый… – прошептала Оляна.

Во всем княжестве только она звала мужа языческим именем. Это будило воспоминания о прошлом, когда Иван был сотником белгородского князя, а Оляна – задорной девочкой-подростком, стиравшей порты и варившей ему кашу. Теперь было не до воспоминаний.

– Молчи! – приказал Иван, со страхом чувствуя, как на руку его течет нечто теплое. Осторожно, стараясь не выронить драгоценную ношу, он спустился к избе. Оляна постанывала, прильнув к его плечу. Этот стон обжигал князя. Подлетевшие стражники распахнули дверь. Иван внес жену внутрь и, недолго думая, уложил на стол. Тот был чисто выскобленным. Оляна, оказавшись на спине, вскрикнула и закрыла глаза. Мокрый подол летника облепил ее ноги. Иван оглянулся. У дверей сгрудились испуганные стражи, среди них виднелось лицо Оляты. Все вопрошающе глядели на князя.

«Скачите за лекарем!» – хотел приказать Иван, но спохватился. До Звенигорода неблизко. Пока найдут лекаря, пока привезут… Можно слетать на смоке, но и это долго. Помощь Оляне требовалась немедленно.

«Млава! – вспомнилось вдруг Ивану. – Кубта говорил, что она лекарка». Не успел он подумать, как ведьмарка, растолкав стражей, появилась внутри. В руке она сжимала узел. Бросив тот на лавку, Млава подбежала к столу и одним движением задрала Оляне подол. У двери ахнули. Иван, страшась, скосил взгляд и оттаял: на блестевших от влаги ногах Оляны крови не было.

– Вода вышла! – подтвердила Млава. – Рожать будет.

Она обернулась к сторожам, все еще маячившим у двери:

– Горячая вода есть?

– В котле, – поспешил один. – Вскипятили, но крупу не бросили, не успели.

– Здесь что? – Млава указала на ведра.

– Вода, – пожал плечами сторож.

– Опростать, вымыть и набрать свежей. До половины. Только берите из ручья, там чище.

«Когда успела разглядеть?» – удивился Иван.

Стражи, толкаясь, схватили ведра и убежали.

– Дай нож! – попросила Млава.

Иван протянул засапожник. Млава развязала свой узел, извлекла чистую рубаху и полоснула лезвием по шву. После чего разодрала рубаху на части. Пока она занималась, сторожа принесли воду.

– Теперь – вон! – приказала Млава.

Стражи торопливо выскочили в дверь, Олята – следом. Иван остался: за язычницей следовало глядеть.

– Помоги! – попросила Млава. – Надо раздеть.

Она попыталась снять с Оляны летник, но Иван остановил. Взял нож и располосовал летник с рубахой от подола до ворота. Млава только головой качнула. Откинув разрезанные одежды, она стала щупать опавший живот Оляны. Роженица, застонав, очнулась.

– Кто это? – спросила, со страхом глядя на сине-желтое лицо ведьмарки.

– Повитуха, – успокоил Иван.

– А она… – продолжила Оляна, не отводя взгляда от Млавы.

– Ее ляхи били, – пояснил Иван, гладя жену по голове. – Не бойся, ладо, она добрая. И справу ведает.

На самом деле Иван понятия не имел, добрая ли Млава и ведает ли справу, но выбора не оставалось: помочь жене могла только она. Язычница тем временем закончила щупать и посмотрела на князя. В медовых глазах ее читалась тревога.

– Помоги принести котел! – сказала громко.

– Не уходи! – Оляна схватила мужа за руку.

– Я скоро! – успокоил Иван.

Вдвоем они отошли к печке, где исходил паром медный котел.

– Беда, княже! – шепнула Млава, оглянувшись на стол. – Дите в чреве повернулось. Поперек лежит.

– И что? – спросил Иван, ощущая, как похолодела спина.

– Не разродится. Помрет.

– Помочь нельзя?

Иван спросил это, прекрасно зная ответ. В своем времени он привез бы Оляну в роддом, а там обязательно помогли бы. Например, сделали операцию. Только нет здесь ни роддомов, ни акушеров. Детей принимают бабки-повитухи, понимающие в медицине, как Иван – в космических полетах. Оляна умрет. Любимая, желанная, самая близкая ему женщина. Ему снова напомнили: все, кого он любит, умирают. Список растет. Мать, дядя Саша, названый брат Иван, Георгий, а теперь вот жена. Он расслабился и забыл. Поверил, что эта цепь кончилась…

Иван стоял, опустив голову. На душе у него было пусто и мрачно. Кто-то осторожно тронул его за руку. Он поднял взор: Млава? Чего ей?

– Можно попробовать повернуть, – робко сказала ведьмарка. – Только я этого не делала. Правда, видела…

«Она ж совсем девчонка! – вдруг понял Иван. – Такая же, как Оляна. Привез повитуху! Следовало послать в Звенигород. Теперь поздно…»

– Ворочай! – выдохнул решительно.

– Если не получится, нутро порвется, – продолжила ведьмарка. – Тогда точно умрет.

– Делай! – подтвердил Иван и сжал руку язычницы. – Только я прошу: бережно! Получится – проси, что хочешь! Ничего не пожалею!

Млава кивнула и высвободила руку.

– Помогай!

Они сняли котел с огня и отнесли в угол. Здесь Млава, подцепив котел обернутой подолом рукой, плеснула кипяток в ведра. Попробовав воду пальцем, кивнула, после чего омыла руки. Они вернулись к столу. Млава поочередно согнула ноги Оляны в коленях и развела их в стороны. Требовательно глянула на князя. Он понял.

– Олянушка! – Иван взял руку жены. – Сейчас будет больно. Терпи! Пожалуйста! Так нужно.

Оляна кивнула. Млава, зачерпнув из берестяного туесочка жир, растерла его в ладонях и погрузила руку в лоно жены. Оляна напряглась, заворочалась и застонала.

– Держи ее! – прикрикнула Млава. – Крепко!

Иван прижал плечи жены к столу. Оляна стонала и корчилась. Иван оглядывался на Млаву, желая понять: долго ли это продлится, но видел только склоненное лицо ведьмарки с закушенной губой и ее руку, погруженную в лоно жены.

«Господи! – взмолился он. – Сделай так, чтоб получилось! Пусть ребенок не выживет, пусть родится мертвым, только пусть Оляна уцелеет! Пожалуйста! Я тебя очень прошу! Смилуйся над рабом твоим, скудным и нечистым! Накажи меня за грехи мои, но пожалей ее! Она не виновата. Это я…»

Внезапно Оляна умолкла. Обернувшись, Иван увидел Млаву, уже не склоненную. Она стояла прямо, и рука ее была в крови. «Порвала!» – похолодел Иван. Млава, прочитав вопрос в глазах князя, покачала головой.

– Тужься, княгиня! – приказала весело. – Добре тужься!

Встав рядом с Иваном, Млава уперлась в живот жены предплечьем и стала двигать им по направлению к лону.

– Старайся, княгинюшка! Старайся! Скоро уже! Головка показалась!

Млава отбежала к лавке и вернулась с куском полотна в руках. Положила его на стол и склонилась над лоном княгини. Мгновение – и в руках ее оказалось нечто сморщенное и красное.

– Нож, княже!

Иван выхватил засапожник.

– Режь!

Князь чиркнул лезвием по синевато-красной веревочке – там, где указала Млава. Брызнула кровь, но сразу утихла. Млава убежала с красным к ведру, заплескала водой, но скоро вернулась.

– Держи, княже! – сказала весело. – Сын!

Иван испуганно принял ребенка. Тот был теплым и мягким. Сморщенное, красное личико, закрытые глаза…

– А он… – начал Иван. Он хотел спросить: «Живой?», но не успел. Ребенок открыл глаза. Те оказались маленькими и мутными. Внезапно князь ощутил на ноге влагу. Скосив взгляд, увидел желтую струйку, изливавшуюся из крючочка младенца ему на порты.

– Ишь, какой! – засмеялась Млава. – Не успел родиться, как батьку обмочил.

Забрав ребенка, она ловко запеленала его в холстину и вернула князю. Тот держал сына, боясь пошевелиться. Чувства, которые обуревали сейчас Ивана, словами передать было невозможно. Внезапно ребенок сморщил личико и закричал.

– Дай! – услышал Иван. – Мне!

Оляна, приподнявшись, жадно смотрела на них. Иван подошел и протянул сына. Оляна схватила ребенка и прижала к груди. После чего заплакала. Младенец тут же поддержал.

– Он… Есть хочет…

Оляна попыталась дать мальчику грудь, но тот выплюнул сосок и продолжил плакать.

– Не спеши, княгиня! – сказала Млава. – Покормишь еще! Он от другого плачет. Чрево покинул, где ему было тепло и добре. Привыкнет и успокоится. А ты тужься! Послед должен выйти.

Млава забрала у Оляны младенца и положила рядом. Тот, к удивлению князя, почти сразу затих. Выдохнув, Иван на плохо гнущихся ногах прошел к двери и вышел на крыльцо. Несколько пар глаз немедля уставились на него.

– Сын! – сказал князь, глупо улыбаясь. – Здоровый!

Стражи заорали, бросая вверх шапки.

– Всем по гривне! – добавил Иван, когда крик умолк. – Сегодня же!

Шапки снова полетели вверх.

– А теперь скачите в Звенигород и пригоните покойный возок! Княгиню повезем, с дитем! И одежу роженице не забудьте!

– Как она? – протолкался ближе Олята.

– Здорова! – ответил Иван и внезапно одернул себя: «Здорова ли? Вдруг нет?»

Он торопливо вернулся в избу. Млава, склонившись над лоном жены, махала иглой.

«Порвала!» – испугался Иван. Млава тем временем, перекусив нитку, посыпала рану желтым порошком из туесочка и выпрямилась.

– Это не то! – пояснила, поймав взгляд князя. – Промежность разлезлась. Такое бывает. Сам гляди: крови мало.

Князь, однако, глядеть не захотел, подошел сбоку. Измученная Оляна спала, прикрытая чьей-то свитой. Завернутый в холстину младенец дремал рядом. Иван полюбовался на сморщенное личико и отошел. Млава возилась у лавки, собирая узелок.

– Держи! – Иван протянул ей отвязанный от пояса кошель. – Здесь ромейские номисмы – в пересчете на серебро гривен пять будет.

Млава покачала головой.

– Ты спас мне жизнь!

– А ты сегодня – две. За одну должен. Возьми! Или чего другого хочешь?

Млава кивнула.

– Чего?

– Остаться в городе.

– Живи! – пожал плечами Иван. – Это денег не стоит. А золото возьми! – Он вложил кошель в ладонь Млавы и завернул ей пальцы. – Купишь дом, заведешь хозяйство… Мужа себе доброго найдешь – приданое будет. Я тебя не забуду. Не чаял, что Оляна будет жить! – Он улыбнулся.

«Жить-то она будет, – подумала Млава, сжимая толстый кошель. – А вот рожать более – нет!»

Она подумала, сказать ли это князю, и, поколебавшись, решила молчать. Еще обвинит, что она нарочно. Млава сама не верила, что у нее получилось. Даже у покойной матери повороты выходили редко. Мокошь помогла своей жрице. Она отметила этого высокого, красивого мужа с синими глазами. Млава догадалась об этом на берегу, когда князь с кучкой воев разогнал ляхов, не получив при этом даже царапины. Удача князя подтвердилась и в этот раз. Мокошь давала ясно понять: это он! Тот, кого богиня избрала жертвой…

3

На третий день после рождения сына к Ивану приехал Малыга с женой. Женился батько неожиданно для всех, в том числе для себя. Случилось это, как мне рассказывали, так. Малыга, как положено посаднику, принимал жалобщиков, когда к нему вошла странная девица. О том, что она незамужняя и даже не вдова, говорил венчик в волосах, хотя на вид посетительнице было за двадцать – в Галиче к таким годам успевали овдоветь. Тем не менее, девица не выглядела ни косой, ни рябой, что объясняло б привередливость женихов; наоборот, смотрелась весьма гожей. Чем, собственно, и привлекла внимание Малыги.

– Сосед межу запахал! – пожалилась Любава, как звали просительницу. – Накажи его!

– Сами разобраться не можете? – заворчал Малыга (он не любил склок). – Посаднику дело до вашей межи?

– Сосед у меня дурной! – возразила девица. – Мало того, что жадный, так и обзывается всяко. А вступиться некому – сирота я.

– Что ж без мужа? – сощурился Малыга.

– Не берут.

– Отчего?

– В то время, как Володько здесь правил, уные его меня снасиловали. Схватили на улице, затащили в хоромы, после чего выкинули, побитую и в одеже разодранной. Домой шла через весь Галич, люди позор мой видели… – Любава насупилась.

– Где эти уные сейчас? – посуровел лицом Малыга. – В Галиче?

Любава покачала головой.

– Сгинули, – она вздохнула. – Вы их и посекли. Уцелей кто, сама бы зарезала! – добавила мстительно.

Малыга внимательно глянул на просительницу.

– Батюшка объявил в церкви, что я непорочная[7], только женихи все равно носы воротят.

– Дурни! – сказал Малыга. – Девка ты гожая, как мне, так по нраву. Совсем, что ль, не звали?

– Которые и звали, – подтвердила Любава. – Только не пошла.

– Отчего?

– Они не по любви, – фыркнула Любава. – Дом мой хотели, хозяйство. Я хоть и не боярышня, но не бедная! Сама тружусь, холопов имею, приглядываю за ними! – добавила Любава с гордостью.

Малыга задумчиво прошелся по гриднице.

– Сосед только донимает, – продолжила Любава. – Забижает сироту!

Вид девицы резко контрастировал с ее словами. «Эту обидишь! – подумал Малыга. – Скорей она сама…»

– Заглянуть к тебе вечерком? – предложил, сощурившись.

– Даже не думай! – возмутилась Любава. – Я себя блюду. У кого хошь спроси! Даже сосед, и тот лает меня «целкой церковной». Привечала б мужиков, кричал бы: «Блядь!»

– «Церковной»? – улыбнулся Малыга.

Любава насупилась.

– Батюшка сказал «непорочная», значит, такая и есть!

– Жаль! – развел руками Малыга. – А то бы заехал.

– Сором тебе, посадник, девицу к блуду склонять! – осердилась Любава. – Коли по нраву, так замуж бери! По-честному!

Малыга захохотал.

– Нашла жениха! – сказал, отсмеявшись. – Ты на голову мою глянь, глупая! Вишь, седая?!

– Что из того? – возразила Любава. – Голова седая, а телом крепок. На ристалище молодых бьешь, сама видела. К женкам вдовым захаживаешь, весь Галич о том знает. Ко мне вот ночевать просился. Значит, не старый.

Малыга снова захохотал. Любава, нахмурившись, ждала, когда он закончит.

– Ладно, – сказал Малыга, отерев с глаз слезы. – Повеселила ты меня. Пошлю тиуна. Коли правду молвила, соседа накажут. Станет впредь лаяться, получит батогов. Довольна?

Любава кивнула, но не ушла.

– Что еще? – удивился Малыга.

– Замуж! – напомнила Любава.

– Так не звал! – изумился Малыга.

– Сказал, что я по нраву.

– Ну… – Малага почесал в затылке. – Сказать-то всякое можно. Рассуди сама, куда мне жениться, старому? Смеяться станут.

– Не станут! – возразила Любава. – За тебя любая пойдет!

– Так уж и любая! – не согласился Малыга. – Вдова – еще поверю, но чтоб девка? Девке со стариком невместно.

Любава потупилась.

– Не девка я, – сказала чуть слышно, – сам знаешь. Хоть батюшка и объявил, но девство порушено… И лет мне много – двадцать три. Как для тебя – так в самый раз! – добавила торопливо.

– Думаешь? – спросил Малыга.

Любава кивнула. Малыга прошелся по гриднице во второй раз.

– За тех, кто звал, не шла, – сказал, встав против просительницы. – За меня сама просишься. Захотела в посадницы?

Любава покачала головой.

– Тогда отчего?

– Ты мне по нраву. Крепкий, статный и гожий. С виду строг, но сердцем добрый. Встретил ласково, помочь обещал. Другой бы выгнал.

– Ладно! – сказал Малыга. – Я подумаю.

– Только недолго! – предупредила Любава. – Ждать не буду!

Она гордо подняла голову. Малыга засмеялся и отпустил просительницу. Жалобщиков в тот день набралось много, он принимал их допоздна, после чего, поужинав, отправился в ложницу. Спал плохо, ворочался и встал на заре. Надев новую свиту и такую же шапку, кликнул гридня. Спустя короткое время в сопровождении дружинников он выехал со двора и отправился на торг. Там купил золотые, с яхонтами серьги и красивый шелковый убрус. Сложил их в сумку и вскочил в седло. Встреченный прохожий рассказал, как проехать к нужному двору, тот оказался неподалеку. Прежде чем постучать, Малыга внимательно осмотрел дом. Тот выглядел справным: крепкие стены, тесовая крыша; и не пузырь, а стекла в узких окошках. Забор вокруг дома был из высоких, тесаных плах, дубовые ворота окованы железом – не разобьешь. Малыга одобрительно крякнул.

– Хозяйка в поле! – сказала холопка, открыв калитку.

– Так рано? – удивился Малыга.

– Она с петухами встает, – поведала холопка. – Поснедает – и туда! Хозяйский глаз везде нужен.

– Проводи к ней! – велел Малыга. – Живо!

Холопка юркнула обратно, ворота отворились, из них выехал отрок. Рыжий коник под ним выглядел веселым и упитанным, шерсть его блестела, Малыга крякнул еще раз.

– Ты кто? – спросил отрока.

– Холоп Любавин! – сказал отрок и шмыгнул носом. – За конями гляжу. Скачи за мной, посадник! Мы скоро…

Доскакали и впрямь быстро: поле хозяйки было неподалеку. Еще подъезжая, Малыга заметил работающих людей и знакомую фигуру наобочь пахоты. Любава была не одна. Рядом крутился мужичонка в суконной шапке. Они с Любавой о чем-то спорили, размахивая руками. «Это и есть сосед!» – догадался Малыга, с любопытством наблюдая за сценой. Спорщики увлеклись и не замечали гостей. Внезапно мужичонка что-то сказал Любаве, та отскочила и подхватила с земли грабли. Размахнувшись, огрела ими мужика. Тот закричал и закрылся руками. Любава ударила еще раз. Малыга пустил коня вскачь. Мужичонка увидел его первым.

– Защити, посадник! – закричал, кидаясь к коню. – Вишь, чего творит? Дерется! Вира мне за обиду положена!

– Вира, говоришь? – сказал Малыга, прыгая на землю. – А кто межу сироте запахал? Кто ее «целкой церковной» лаял? Святая церковь объявила девку непорочной, а ты, значит, против?

Мужичонка побледнел.

– Сказано в Правде: коли муж мужа батогом ударит, то с него вира, – продолжил Малыга, – но не писано, как быть, когда девка бьет. А раз так, то и взыскивать нечего. А вот про межу запаханную в Правде есть. Двенадцать гривен продажи[8], и ты их заплатишь.

– Смилуйся, посадник! – мужик бросился на колени. – Христом Богом молю! Где ж столько взять?

– Тогда прикуси язык свой поганый и впредь держи за зубами! – рявкнул Малыга. – Прочь с глаз моих!

Мужичонка вскочил и убежал. Малыга снял с седла сумку и, ступая по вспаханной земле, пошел к Любаве. Дружинники двинулись следом. Любава смотрела на них, уперев руки в бока.

– Межою пройти не могли? – спросила, когда гости приблизились. – Пашню зачем топтать?

Малыга захохотал. Дружинники за спиной присоединились. Любава нахмурилась.

– Чего приехал? – спросила, когда посадник утих. – Тиуна ждала.

– А я более не по нраву? – прищурился Малыга.

– Грех тебе, посадник, смеяться! – насупилась Любава.

Малыга полез в сумку, достал убрус, положил сверху серьги и протянул девице.

– Вот!

– Что это? – удивилась Любава.

– Дар невесте. Они, – Малыга кивнул на дружинников, – видаки, что честью замуж зову, как девку непорочную. Пойдешь за меня?

– Я… – Любава вспыхнула, растерянно посмотрела на дары, затем на посадника, на дружинников за его спиной. – Ты хоть бы человека упредить прислал! – выпалила сердито. – Нашел, где сватать! В поле, неприбранную…

– Домой к тебе заезжал, – сказал Малыга, пряча усмешку в усы, – сказали, что ты здесь. Вот и поскакал. Боялся не успеть. Грозилась ведь, что ждать не станешь. Ну, раз не по сердцу… – он завернул серьги в убрус, намереваясь спрятать дар в сумку.

– Отдай!

Прежде чем Малыга успел сообразить, Любава подскочила и вырвала дар. Развернув, выхватила серьги и мгновенно вдела их в уши, заменив ими свои, серебряные. После чего расправила и повязала убрус прямо поверх венчика. Тот встопорщился на темени, образовав на голове поперечный гребень. Малыга, не удержавшись, засмеялся.

– Ты! Ты…

Любава села на землю и заплакала. Малыга, потоптавшись, неловко опустился рядом.

– Ты что, ладо? – Он обнял невесту за плечи.

– Ты… – проговорила Любава сквозь всхлипывания. – Думала: шутишь. Кто ты и кто я? Посадник и девка ославленная… Те, которым отказала, кричали: ноги должна им мыть и воду ту пить. Сосед и вовсе сказал, что никто добрый меня не возьмет…

– Голову ему оторву! – пообещал Малыга.

– Не надо! – сказала Любава, вытирая слезы. – Он и без того удавится – из зависти. Вот что я скажу тебе, посадник! Честь великую ты мне оказал – о такой и мечтать не смела. Этого не забуду! Никогда! Отныне не будет у тебя человека вернее меня. Я теперь за тобой, как нитка за иголкой: хоть в хоромы, хоть в шалаш. И ноги мыть тебе буду! Знай!

– Этого не надо! – сказал Малыга. – Сам помою…

Выбор посадника изумил Галич. Любава не врала: породниться с Малыгой желали многие. Бояре наперебой сватали ему вдовых сестер и даже юных дочек, а тут смердка, к тому же непонятно кто: не то девка, не то баба. Мгновенно возник и пополз по Галичу слушок: посадник поспешной женитьбой прикрыл блуд. Возник и увял. Дружинники, бывшие с батькой, поведали о подробностях сватовства. Заодно намяли бока рьяным сплетникам – а не порочь честного человека! Языки угомонились.

На свадьбе батьки я не был: Малыга постеснялся торжества. Сейчас представилась возможность отдариться. Я поднес молодой жене ромейские паволоки. Любава ахнула, взяв в руки узорчатый шелк. Мужу достался меч в богато украшенных ножнах. Малыга немедленно извлек клинок, потрогал грань, бегущую посреди лезвия, оценил заточку и крепость стали.

– Кольчугу проткнет и разрубит! – сказал довольно. – Добрый меч! Угодил старику!

– Какой ты старик?! – засмеялся я, выразительно глянув на Любаву. Та закраснелась и потупилась. Малыга усмехнулся и покрутил ус.

– Кажи сына! – сказал весело.

Я провел гостей в ложницу. Оляна встретила нас в постели (ей пока неможилось), но принаряженной. Малыга расцеловал княгиню в зарумянившиеся щеки, после чего склонился над младенцем.

– Вылитый батька! – сказал авторитетно. – И большой какой – настоящий волот[9]! Молодец, доча!

Любава глянула на младенца тем жадным взором, каким смотрят на чужих детей женщины, мечтающие о своих, и, склонившись, поцеловала Оляне руку. После чего все отправились к столу. Пир не затянулся. Ватага была в разъездах, а другие понимали: посаднику с князем нужно поговорить. Выпили за молодых, затем за новорожденного, после чего торопливо закусили. Я украдкой поглядывал на батьку. И без расспросов было видно, что он счастлив. Но еще более счастливой выглядела Любава. Она не отрывала от мужа влюбленных глаз, а когда тот встал, сославшись на нужду, скользнула следом. Я чуток подождал и тоже вышел. Малыга стоял в коридоре, Любава висела у него на шее, прильнув щекой к его щеке.

– Что ты, ладо! – говорил Малыга, гладя женку по спинке. – Натешимся еще!

– Ага! – возразила Любава, поднимая голову. – Видела, как с князем перемигивался. Теперь ночь с ним проговоришь, а я тосковать буду. И без того мало тебя вижу… Поцелуй меня! Живо!

– Так уж и мало! – пробурчал Малыга, но просьбу жены исполнил. Я отступил назад: дальше подглядывать было сором.

Батько явился в гридницу не скоро и слегка встрепанным, а вот Любава не показалась. Спрятав усмешку, я поднял здравицу за гостей, те поняли и откланялись. Малыга поставил кубок и вытер усы.

– Как назовешь? – спросил, щурясь.

– Иваном, – ответил я, поняв, что он о сыне.

Малыга кивнул. В лето, когда Галич стал наш, тело Ивана перевезли в Звенигород. Володько так и не узнал, где покоится княжич. Никто не выдал место захоронения, хотя знали о нем многие. В соборе отслужили литию, обветшавший гроб вложили в новый – из крепких дубовых досок, после чего младший брат лег подле отца с матерью, оставив старшего в неутоленном горе. Звенигород рыдал, плакали ватага и дружина, даже Малыга не удержался. Сам князь… Оляна позже сказала, что не чаяла видеть мужа в таких соплях. Я и сам не чаял…

– Крестных нашел? – продолжил Малыга.

– Хотел тебя звать.

– Княжича крестит князь! – возразил батько.

Я это знал. Князья на Руси повязаны узами; если не родственными, то крестильными. Это заменяет договоры о дружбе и помощи. Оно б, конечно, хорошо иметь крестным князя, только где взять? Кого ни пригласи, от всех будет афронт. Не любят соседи Ивана. Мало того, что сам никто и звать его никак, так еще на Галичский стол залез.

Примерно так я и сказал Малыге.

– В Теребовле сидит Ярослав, – возразил он, взяв полный кубок. – С тех пор как ты в Галиче, извелся весь. Удел-то Володько ему давал.

– Ну и что? – пожал я плечами.

– Боится, что прогонишь. Некуда ему идти. Он хоть и Рюрикович, да из засохшей ветви. Повсеместно Мономашичи с Ольговичами правят, он им чужой. Заезжал я в Теребовль, так – веришь? – кланялся мне, как князю! Услышит, что крестным зовут, до небес воспрянет! Дар такой поднесет, что изумишься.

– Не нужен мне его дар!

– Пусть везет! – возразил Малыга. – Пока Володько не сбежал, Ярослав как мышь под веником сидел. Весь Галич за тебя был, а он до последнего ждал! Другим разом умнее будет.

– Ладно! – согласился я. – Ярослав так Ярослав.

– Крестной зови Ефросинью из Любачева. Она вдова. Была замужем за ляшским князем, да тот сгинул, детей ей не оставив. Деваться некуда, вернулась в Любачев, который в кормление ей дали. Помнишь?

Я помнил. Любачев княгине в кормление пришлось дать по просьбе ляшского короля. Того, в свою очередь, попросил брат мужа Ефросиньи: вдова мешала ему чувствовать себя хозяином. Ссориться с союзником не хотелось, и я согласился, скрепя сердце.

– Она тебе обязанная, – продолжил Малыга. – Баба разумная, в городе ее любят. Любавичский посадник шагу не сделает, ее не спросив. Честь ей окажешь и ляхам угодишь: за их князем замужем была. Роду Ефросинья доброго, Святослав Киевский ей троюродный дед. Вот и крестники…

Я слушал, угорая. Батько ел меня по полной. Инвентаризацию князей и княгинь, живущих в Галичских землях, провести следовало давно. Разобраться, кто есть ху, чем живет и как дышит. На Руси это большая политика. Любой князь перечислит своих предков до двенадцатого колена, проследит генеалогию других родов – вплоть до прапрапрапрабабушки, выданной замуж за конунга Рваное Ухо, победившего ливов у Гнилого Брода. Здесь этому учат с детства. Правитель, мля! Считал, что есть дела поважнее. Опомнился, когда крестить сына стало некому…

– Что б я делал без тебя! – Я обнял Малыгу.

– Не подлаживайся! – Он отпихнул, впрочем, не сильно. – Ишь, запел! Когда дурость затевал, не спрашивал!

– Ты о чем?

– О сиротах, коих князьями делать вздумал! Еле ватагу успокоил. Сказал: Иван с соседями дразнится. Виданное дело: смердов в правители пихать?!

– Так ромеи советуют!

– Нам на них глядеть? У них одно, у нас другое. У ромеев простой дружинник басилевсом стать может, на Руси век от веку правит природный князь!

– А я?

– Что ты? – пожал плечами Малыга. – Потомственный Рюрикович, родной сын князя Петра Звенигородского и княгини Доброславы, сестры Мстислава Волынского.

Я не откусил язык лишь потому, что пил из кубка – разговор требовал подкрепления сил. Покосился на Малыгу: шутит? Прищур глаз у батьки был хитрый, но по лицу не читалось, что издевается.

– Переведи! – сказал я, ставя кубок. – С русского на греческий.

Малыга даже глазом не повел.

– Как сел ты в Галиче, многие стали спрашивать: откуда таков? То, что ты приемный сын князя Петра, ведали, но какого роду-племени? Вот и вспомнили…

Малыга почесал бороду, что служило признаком долгого рассказа.

– У князя Петра много лет тому случился разлад с женой. Трех дочек родила княгиня, а сына все не было. Петр ее не попрекал, но Собислава места не находила: наследника-то нет! То ли надоумил ее кто, то ли сама в голову набрала, но стала у поганых помочи искать: на капища ходить да идолам кланяться. Прежде в церквах службы заказывала, там не помогло, решила других богов просить. Петр, как это узнал, крепко разгневался. Укорял жену, ругал всяко – не слушала. Как только князь отъедет, она шмыг – и на капище. Рассердился Петр и съехал во Владимир-Волынский, к князю Мстиславу, который давно в гости звал. А к Мстиславу как раз сестра вдовая из Менска вернулась…

Малыга осушил кубок, я торопливо наполнил. История становилась захватывающей.

– Доброславу выдали замуж за Ингваря Менского в осьмнадцать лет. Князь не молод был, да и вдовый к тому же. Своих детей полон двор, а тут молодую женку взял. Только не по любви. С Мстиславом породниться хотел, в силе был князь Волынский. Недолго пришлось Ингварю с молодой женой тешиться. Месяца не прошло, как на охоте с коня сверзился – и головой о камень. Может, помогли ему в том – ходил такой слух, да видаков не было. В Менске брат Ингваря сел, вдова ему без надобности, он ее к Мстиславу и отослал. Пригожей была Доброслава, да отец твой не хуже. Ликом чистый, сам статный, умен, речист, куда там Ингварю! Покойный-то жаба-жабой был, к тому же пил с утра до вечера. Чего терять вдове? Замуж не возьмут – княжон хватает, одна судьба – в монастырь или векуй при брате. Быстро у них сладилось. Мстислав это заметил, да смолчал. Видно, решил: пусть потешится сестра, раз судьба ее такая: любил он Доброславу. Словом, ехал князь Петр во Владимир на месяц, а остался на три.

Малыга помолчал.

– Как слух о том дошел к Звенигороду, Собислава испугалась. Мол, наденет на нее муж монашеский клобук, а сам с ладушкой обвенчается. Правильно опасалась: было у князя такое намерение. Кинулась Собислава во Владимир и пала Петру в ноги. Вымолила прощение. Страшной клятвой поклялась, что более к идолам – ни ногой. Пожалел Петр дочек. Доброслава плакала, а что сделаешь?

Через полгода родила она сына. Объявили, что от Ингваря, только мало кто тому верил. Младенца окрестили Иваном. А у князя Петра через два года другой сын родился – и тоже Иван…

Малыга приложился к кубку.

– Как Собислава умерла, князь Петр ездил к Мстиславу сестру вдовую сватать, да опоздал – постригли ее…

Малыга вздохнул.

– О том Градислава, старшая сестра князя, позаботилась. У Мстислава наследников не было – сплошь дочки. Сыновья рождались, да умирали в младенчестве. Кому стол передать? Мстислав подумал и решил: сыновцу Ивану. Женись Петр на Доброславе, так бы и вышло: сберегли бы мы наследника. Только Градислава иного желала. У нее самой сыновей не было, а муж, ляшский князь Болеслав, спал и видел, как Волынь захватить.

Градислава наклепала на сестру: дескать, мужей привечает, честь княжескую не блюдет, Мстислав и поверил. Велел Доброславу постричь. Иван без ока материнского остался, Градиславе того и надобно было.

Малыга отхлебнул из кубка.

– На охоте это случилось. Княжичу тринадцать стукнуло, время уже на ловы ездить. Подняли кабана. Иван от дружины оторвался – конь у него добрый был – и сгинул. Кинулись искать: нашли коня. Стоит у болота и фыркает, а княжича нету. Кричали, искали – как в воду канул. Подумали, что кабан в болото порскнул, Иван – за ним. Оба и утопли. Переполох, все плачут, Мстислав велел распорядителя охоты повесить, да что толку? Болото добычу не отдает…

Малыга поставил кубок.

– Через два дня был я там и проехал следом. Подковы у жеребца Ивана были приметные. С версту болота того не доходя, нашел полянку, а на ней следы трех коней. Только не княжеских. У тех подковы гладкие, а у этих с шипами – не успели с зимы перековать. Стал приглядываться, а сбоку на кустах – ветки поломанные, а на них – кровь. Мало совсем, потому и не заметили, когда искали.

– Ну? – не утерпел я.

– Засада Ивана ждала. Сбили его стрелой, а тело увезли. После или закопали тишком, или в реку с камнем бросили – кто ведает? Коня же к болоту пригнали, чтоб все думали: утоп. Стал разбираться. Градислава с мужем как раз у брата гостили. Я подковы у ляхов глянул – с шипами.

– Сказал князю?

– Стал бы он меня слушать! Видаков-то нет. Не только у ляхов кони не перекованы.

– Зачем ты ездил во Владимир?

– Доброславу повидать.

– Князь Петр послал?

– Ну… – Малыга замялся.

Я вдруг понял. Мы-то гадали в ватаге: отчего батька бобыль? Ведь и собой хорош, и бабы к нему тянутся, ан нет! У Малыги в отличие от Петра надежды на счастье не было: княгини не выходят замуж за воевод, если, конечно, те не князья. Как надо любить женщину, чтоб столько ждать? И только поседев, избрать себе половинку, причем с такой же изломанной судьбой?

– Ты объявился в Звенигороде через год после того, – продолжил Малыга. – А теперь представь: находится отрок, зовут Иваном, лет ему четырнадцать, как и должно быть сгинувшему княжичу. Кто таков, неведомо, сам он того не говорит, сообщает только, что жил у поганых, которые подобрали его, раненного. Уразумел, о чем мы подумали? Приплыл-то в Звенигород – единственное место, где княжичу Ивану спасения искать стоило, а что таится и не говорит о себе, так опасается: как встретят? Тем более что ликом с покойным княжичем ты схож. Не совсем, конечно, но у отроков, пока они растут, обличье меняется.

Я молчал, но Малыга и не ждал вопроса.

– Потом разобрались, конечно. Однако решили, что Господь тебя послал. Забрал одного, но дал другого. Поэтому князь Петр тебя усыновил. Уразумел, к чему я?

Я покачал головой.

– Мстислав месяц как умер. Во Владимире Болеслав с ляхами сел. Закрыл пути, купцы в Галич проехать не могут. Мыт им ляхи положили такой, что любой разорится. Караваны повернули на Киев. За одно такое войной идут, а Болеслав еще и задницю[10] чужую схапал. Через жену на Руси земли не наследуют. Тем паче что настоящий наследник, которого сам Мстислав избрал, жив и здоров. Уразумел?

Батька – голова. Волынь – это вам не баран начихал. Сильное, богатое княжество, ничуть не уступающее Галичу. Надо брать! Землями прирастем, соседи обзавидуются. Моральные соображения – побоку! Я, конечно, не племянник Мстислава, но Болеслав, убивший законного наследника, сволочь еще та. К тому же ляхи – соседи беспокойные. С запада подпирают, теперь и с севера станут?

Это с одной стороны. С другой – междоусобица. В Киеве отреагируют нервно. Болеслав хоть лях, но князь, Иван же непонятно кто. Если Великий поднимет Русь… Со смоками отобьемся, но крови, своей и чужой, прольется море. Да и не готовы мы к походу. Большая часть дружины на рубежах – в Звенигороде сотни не наскрести. У Малыги в Галиче от силы две. Смоков тоже двое – второй вернулся вчера, остальные в разлетах. Слишком мало для затяжной войны. У Болеслава сил больше. И еще…

– Княжича знали в лицо.

– С той поры минуло двенадцать лет! (Малыгу не прошибить. Он уже все решил.) Был отрок, стал муж. У тебя – борода, усы… А вот глаза, как у Ивана. Теперь вот что скажу, княже. Хоть мнят люди, что ты сыновец Мстислава, а подтверждения нет. Возьмешь Владимир – поверят. Спешить надо, пока Болеслав не укрепился. И еще одно… – Малыга побарабанил пальцами по столу. – Опоздаем – Доброславе не жить. Она ведает, кто сына ее убил. Не только ведает, но и Градиславе о том сказала. В рожу ей плюнула.

Худо. Медлить нельзя.

– А Доброслава?

– Ждет! – ответил Малыга, вставая.

– Когда выступать?

– Завтра!..

4

«Завтра» не получилось, выступили через два дня. Войско собрать – это не порты натянуть. Пригнать дружину из Галича – полтора дня. Гонец, сборы, прощание с семьями (слезы жен и детей, вопли: «На кого ты меня, сиротинушку, покидаешь?»), переход в Звенигород, отдых, сон. Своих поднять тоже не скоро. Дружина на месте, но бояре – в весях. Они хоть не новики, но сложить торока, вооружить боевых холопов, проверить амуницию – на все нужно время. К тому же, по закону подлости, найдется расковавшийся конь или прохудившаяся сбруя; первого надо перековать, вторую – починить. Потому как явиться неготовыми к походу означает разозлить князя. Его не обманешь, сам в дружинниках с отрочества; проверит, посчитает – и останешься ты, боярин, без земель, кои за службу дадены. Ищи потом место в иных пределах! Найти, может, и найдешь, да только что? Здесь и нива родит, и дом справный, и глаз к окружающим пейзажам привык…

Малыга торопил, но я настоял: должны быть готовы от каблуков до шапок. Вернее, от копыт до шпилей шлемов. Мы сбились с ног, проверяя снаряжение. Пересмотрели каждую мелочь – до последнего ухналя[11]. В таком деле лучше перебдеть, чем наоборот. Враг ухналь не подарит. Если и пришлет, то с заточенным лезвием и с оперением на конце.

Провожали нас всем городом, Оляна тоже вышла. Протянула Ивана Ивановича, еще не крещенного, но уже поименованного; я приложился к лобику сына (тот даже глазки не открыл – спал, насосавшись мамкиного молока), клюнул жену в губы и вскочил в седло. Оглядываться не стал – не люблю долгих проводов. С Малыгой заранее решили: еду с дружиной. Смоки обеспечат разведку, выбор мест стоянок, они же отгонят супостата, буде такой объявится. Олята с Зыхом с этим справятся, а дружине с князем спокойнее.

К Владимиру успели через пять дней. Врасплох не застали – сторожился лях. Олята с Зыхом видели разъезды, пытались перенять, да без толку – только спугнули. На внезапность мы не рассчитывали, более того, не желали ее. Открытые ворота – это соблазн. Возникает желание ворваться и показать ворогу, где раки зимуют. Только в тесноте города, когда стрелы бьют с крыш, а десяток воев, перегородив улицу, легко сдержит сотню, это стоит крови. Смоки не помогут. Они хороши в чистом поле, в городе от них пользы, как от медведя в клетке. В итоге огромные потери и непредсказуемый результат, учитывая, что людей у Болеслава больше.

К стенам приближаться не стали. Остановились на выгоне – в двух полетах стрелы от города – и окопались. Эту моду я перенял у ромеев, а те – у римлян. Ров, вал, на валу – тын. Колья с руку толщиной, наклоненные в сторону врага. Вбили в землю, топором чик-чик – острый. Сунься, ворог! Смоки над лагерем кружат, охраняют. Владимир на стены высыпал. Во-первых, на смоков поглядеть – диво! Во-вторых – на ворога. Тем более что тот странный. Нет чтоб к стенам подскочить да перебранку затеять. Дескать, ворвемся в город, и будет вам кирдык. Воев порежем, дома пограбим, жен с дочками поимеем – долго и со вкусом. А со стен им соответственно: «Только суньтесь! У нас тут для вас камни, бревна, кипящая смола и прочие вкусности!» Обычная забава перед резней. Так нет же! Пришли и молчат. Землю копают да колья бьют. Чудны дела твои, Господи!..

Стратегию мы строили на скаку. Владимир штурмовать и жечь нельзя – это потери и неприязнь жителей. Та, что выливается в сброшенный на голову камень, пущенную стрелу и удар клинком в печень. В поле рубиться тоже худо. Лях выставит вперед волынцев, мы их вырежем, а лях скажет: «Глядите! Князь Иван убил ваших мужей!» Объясняй потом вдовам и матерям… Вывод: сечи всячески избегать, давить гада психически. Лях наверняка думает: «Хитрит Иван! Привел под стены дружину малую, а большую за лесом спрятал. И смоков у него не два, а с десяток. Хочет нас в поле выманить. Шалишь!»

Мы не шалим – огородились и стоим. Гонцов не шлем, в переговоры не вступаем. В сторону Владимира даже стрелы не пустили. Странный ворог, непонятный. Город обложен – мышь не проскочит, но в посадах тихо. Дома стоят без присмотра, свиньи, в сарайчиках забытые, визжат, куры квохчут. Больно на это хозяйскому сердцу со стен смотреть. Налети галичане да похватай живность, было бы легче – не зря убегали. Так нет, не трогают! Что делать? Животина-то голодает!

Полезли. Сначала по одному сквозь приоткрытые ворота, а после – толпой. Хрюшку накормить, яички забрать, казну, под деревом закопанную, проверить – на месте ли? Поначалу оглядывались – вдруг галичане наскочат? – затем осмелели. К лагерю подошли: свинку купить не желаете? Все равно пропадать! За две ногаты отдадим! Желают… Вот тебе, волынец, серебро, тащи свинку! Один притащил, второй – пошел торг. А где торг, там и разговор. Сведения текут. Смутно во Владимире, ляхами недовольны. Наглые они, жадные. Болеслав город данью обложил – только охнули. Нет, вот же придурок! Зачем сразу? Ты обласкай, укрепись, а после стриги. Русский люд, он на ласку отзывчив… Куда там! Для ляхов мы быдло. Это нам плюс, но маленький. Владимир ляхов не жалует, но галичан боится. Возьмут город на щит, разграбят, обдерут до последней нитки, а что с женками и дочерьми станет, любому понятно.

Дружинники ведут разъяснительную работу. «Какой грабеж? Мы в посаде хоть курицу взяли? За все платим. Свинье твоей ногата красная цена, а мы дали две! Почему? Князь повелел! Он черный люд любит, не слышали? Вы что? Так любит, что прямо кушать не может, мамой клянусь, генацвале! Думаешь, нам не хотелось свинку твою приватизировать? Еще как хотелось! Только князь сказал: повесит! Он у нас такой…»

Не врут, между прочим: повешу! Так и объявлено. Посадским эти речи – мед. Князь запрещает дружинникам грабить? Чудеса! И вправду добрый! Стоит людям рассказать, пусть те подивятся! Рассказали. В лагерь уже толпами ходят. Кто торгует, кто просто любопытствует.

Лях спохватился. Поначалу радовался: лазутчикам – раздолье! Все вызнают! Сколько у Ивана людей, каков дух войска, чего замышляют? Сообразил, но поздно. Какая главная беда у осаждающего войска? Недостаток людей, стенобитных машин, стрел и копий? Не угадали. Продовольствие! Осаждающих всегда больше, чем осажденных, прокормить такую прорву – задача еще та. С собой много не притащить, а шарить по окрестностям – ослаблять войско. Фуражиры уходят дальше, а привозят меньше. Голод, болезни, упавший дух; постояли, постояли – и ушли. Только у нас не так. Во-первых, дружина малая – прокормить проще, во-вторых, еды полно. Откуда? Купили! Посадские свинки помогли. Продавцы вернулись и рассказали: в лагере у Ивана за скот втрое дают! Не уразумели? Читайте по губам: втрое! Где такой барыш видели? Торопись, мужики!

Как скот из города выгнать? А кто на воротах стоит? Свой парень, посадский. Дай ему ногату – и хоть слонов гони! Ночью, разумеется, днем ляхи не позволят. Слонов во Владимире нет, а вот коров и овечек – полно: согнали перед осадой. В городе и без того не повернуться, а тут мычат, блеют, гадят. Да еще корми их! Фуража мало, не успели свезти, цены взлетели. А вот на мясо упали – много его. За стены скот переправил – и нет хлопот! Плюс серебро в кошеле позвякивает. Заманчиво…

Представляю, как ухмылялся лях, видя, что с осадой не спешим. Радовался: поголодают и уйдут. Мы не голодаем: рожи поперек себя шире, лях наконец-то разглядел. Ворота закрыли, людей не выпускают. Нам и не надо. Скотины полон луг. Травку щиплет, мясо нагуливает. Есть крупа, мука, сало – месяц можно стоять, а то и два. А вот в городе голодно. Смерд, он толокном обойдется, воину мясо подавай. Чтоб доспех и оружие таскать, силы нужны. Мяса нет, стада к Ивану согнали. Недешево обошлись, но скупиться не стоило. «Для войны нужны три вещи, – любил цитировать дядя Саша итальянского маршала, – деньги, деньги и еще раз деньги». Я запомнил…

Дождались: гонец. Князь Болеслав желает говорить с князем Иваном. Отчего не поговорить с добрым человеком? Обсуждаем условия. Встреча на половине пути от лагеря к городу, свита у каждого – двадцать человек. Болеслав требует, чтоб смоков убрали. Ладно. При одном условии: в свите Болеслава волынцев с ляхами будет поровну. Пусть знают, о чем князья рядятся! И без ряженых, пожалуйста: волынцев в лицо знаем. Блеф, конечно, но, поди, догадайся! Гонец мнется, но соглашается: смоки страшнее.

Ночью почти не спим. Все обговорено, перепроверено, но на сердце тревожно. Как ни планируй, все не предусмотреть. Какая-нибудь гадость непременно вылезет. Хорошо, если маленькая. А если нет? Глаза, наконец, слипаются, только смежил веки – трясут за плечо. Пора!

Два отряда сближаются на лугу. Стены Владимира черны от народу – решающий момент. Лица воинов напряжены, но мечи пока в ножнах. Болеслав выезжает вперед, я – тоже. Между нами – конский скок. Какое-то время разглядываем друг друга, вернее – ворог ворога. Лях не молод, но и не стар. Борода в седине, но телом крепок. А вот лицо… Кожа серая, глаза красные. Или не спал, или пил много, то и другое – нам на пользу.

– Здрав будь, князь Иван!

И тебе того же! По-нашему гладко шпарит – навострился от жены. К тому же речь ляхов от русской пока мало отличается – одного корня народы. Со временем это забудут…

– Зачем пришел в мои земли?

Хороший вопрос! Ожидаемый.

– С каких пор они твои?

– Как умер Мстислав!

– Он тебе их заповедал?

Пусть предъявит духовную! Только нет ее, не оставил князь.

– Я ближайший родич Мстиславу!

– А как же сыновец князя?

А вот теперь в глаза мне, в глаза! Задергался, взглядом по лицу моему шарит. Это с чего? Сходство ищет? Значит, не уверен. Почему? Если б мертвого княжича видел, держался бы нагло. Думай, Иван, думай! Скорее всего, убийство поручили наемникам, а тех после убрали. Шито-крыто, концы в воду. Сейчас свидетель пригодился бы. Мы с Малыгой этого очень боялись. Выползет хмырь и скажет: «Лично княжича закапывал! Место могу показать!» Правда, сказать такое – голову в петлю сунуть, но мало ли дурней? Посулить защиту, отсыпать серебра, чтоб блеск его глаза застил. Молчат. Не нашлось среди ляхов дурней…

– Княжич Иван сгинул! Двенадцать лет тому!

А голос-то дрогнул. Добавим:

– Неужели?

И взгляд с прищуром. Пусть оправдывается, нам-то зачем?

– Что ж не объявился княжич? – находится лях. Домашняя заготовка, нами просчитанная. – За столько-то лет?

– Татей сторожился. Раз не убили, в другой раз смогли бы. (Это правда, даже врать не надо: бегали мы от убийц, только от других.) Ты часом не ведаешь, княже, кто татей тогда к Ивану послал?

Дружинники за спиной Болеслава зашевелились. Волыняне… Им, знаете ли, интересно.

– Почем мне знать?

Силен лях: быстро оправился.

– Не верю я, что тати Ивана убили. В болоте княжич утоп, о том всем ведомо. Самозванец ты, князь Иван!

Вот и сказано. Лях усмехнулся и приосанился, гордо так. Пора бить – и под дых.

– Так это, брате (ух какие мы ласковые!), проверить легко. Во Владимире мать княжича живет. Пусть она и скажет!

Как тебя, болезного, скрутило! Не ждал? Самозванец разоблачения просит. Добавим!

– Христом Богом клянусь перед тобой, Болеслав, и перед воями твоими, что немедля уйду, коли Доброслава не признает. И пусть накажет меня Господь!

И крестное знамение – широко, от плеча к плечу. Ляху возразить нечего. Сам кричал: «Самозванец!»

– Еще прошу, Болеслав, за княгиней волынцев послать. Не хочу, чтоб беда с матерью случилась.

А это уже гвоздь – в крышку гроба. Вам надо свидетельств? Их есть у меня! Волыняне за спиной Болеслава, не дожидаясь приказа, разворачивают коней. Крикни им сейчас лях – не остановятся.

Ускакали, ждем. Болеслав хмурится, да и я не весел. Легко говорить, а как дело станет? Легенда наша – тьфу! – и растереть. Белыми нитками шита. Если Иван Мстиславу – сыновец, почему не объявился, как в Галиче сел? Кто мешал? Боялся: не признает дядя? Так мать жива…

Задай Болеслав этот вопрос, стал бы я мямлить. Дескать, дали по голове, память отшибло. Не помнил себя. А вот недавно память вернулась. Угу. Как ко времени, как стол освободился… Гнилая отмазка, хорошо, что лях не спросил. Теперь все в руках Доброславы. И не факт, что признает. Монашкам лгать нельзя: Господь не велит. Возьмет грех на душу? Она-то обнадежила гонца, но передумать не поздно. Не глянется самозванец – и все тут! Женщина…

От города скачут. Боже, целая толпа! Впереди дружинники, следом – простой люд. Кто верхом, кто просто бежит. Оповестили, значит. Ну, если облажаемся…

Ляхи зашевелились и обступили Болеслава. Та-ак… Ладно, это забота Малыги, у нас другое. На коне у волынянина, скачущего первым, – женщина в черной рясе. Сидит боком, дружинник бережно придерживает ее рукой. Подскакал, спрыгнул на траву, протянул руки. Женщина соскользнула вниз, шагает к нам. Лицо худое, изможденное, одни глаза. Серые, огромные… Не глаза – глазищи! Как я понимаю батьку!

Прыгаю из седла, иду навстречу. Глазищи смотрят, не отрываясь, я физически чувствую, как они буквально ощупывают мое лицо. Тишина стоит – комара слышно. Тяжко-то как! Зачем смотришь так, Доброслава? Ты ведь знаешь: я не твой сын! Ивана убили – и давно. Мне его не заменить, я здесь, чтоб наказать убийц. Пойми это и прости! Пожалуйста…

Спина сгибается – она маленькая, княгиня Доброслава. Глазищи смотрят в упор. Ну? Сухая ручка трогает мою щеку.

– Иван…

Понимай как хочешь: или гостя поприветствовала, или сына признала. Умна инокиня Пелагея. Только волынцам достаточно: заорали, бросая шапки вверх. Прижимаю к себе сухонькое тело. Какая же она худая! Голодом, что ли, морили? Теперь повернуться спиной…

Бац! Бац! Бац! Больно-то так! А если б накладную броню под кольчугу не вздел? Как возражал против этого плана Малыга! Кричал, кипятился… Пришлось продемонстрировать: даже с близкого расстояния самострел против стальных пластин не пляшет. Главное, чтобы ляхи о них не знали. Пришлось под свиту пихать, сверху натягивать обычный доспех. Купились… Почему бы нет? Самострелы с такого расстояния кольчугу прошивают легко, схватить и выстрелить – дело секунд. Ляхи самострелы взведенными привезли, в руках держали. Болты – в канавках. Готовились, суки! Ну и мы…

– Руби их! В песи!

Малыги ревет, как смок. За спиной – замятня. Вопли, ржание коней, лязг железа. Скашиваю взгляд, оборачиваться рано. Ватага рубит ляхов, волынцы подскочили – стреляли-то в их князя (я теперь – их!), но лучше б не дергались – только под ногами путаются. Ляхов мало, и с каждой секундой становится меньше. Вот остался лишь князь, он бросил меч, показывая, что сдается, но Малыга будто не видит. Подаренный мной германский клинок описывает сверкающую дугу. Голова ляха подскакивает на плечах и катится за спину. У Болеслава, к слову, шею защищала бармица. Добрый меч!

Малыга вытирает клинок о гриву коня, бросает в ножны и подъезжает ко мне. Наклоняется.

– Как спина?

– Болит.

– Стрелы отскочили, – успокаивает Малыга. – В железо попали. Синяки будут – и только!

Ну и ладно – не в первый раз. Малыга соскакивает на землю и осторожно заглядывает через плечо. Лицо у княгини бледное, глаза закрыты.

– Жива?

– Я же закрыл ее!

– Могли попасть… – бормочет он.

Я отстраняю княгиню, оглядываю. Стрел не видно, как и дырок в рясе. Не попали. Доброслава открывает глаза, смотрит на Малыгу.

– Ты зарезал его?

– Да! – Батько склоняет голову. – Только что.

– Теперь ее! – шипит Доброслава. – Не упусти!

– Не убежит! – машет рукой Малыга.

– Не медли! – не унимается княгиня.

Я смотрю на нее во все глаза. Вот тебе и монашка… А ты чего хотел? Рюриковна, у них месть в крови… Доброслава поворачивается ко мне.

– Спаси тебя бог, княже! Прикрыл. Я как Болеслава увидела, так сразу поняла – убьет!

Мы тоже как-то догадались…

– Теперь – в город!

Княгине подводят коня, она качает головой. Указывает на моего. Сажаю ее на шею жеребца, запрыгиваю в седло. Еду, прижимая к себе худенькое тело. Дружина втягивается в ворота, лях держал их открытыми. Рассчитывал: застрелят Ивана, возникнет замятня, а он тем временем сбежит. А мы, конечно, такие дурни, что не поняли… В городе сейчас резня. Присмотреть бы, но рядом княгиня. Ладно, Малыга справится…

– Город твой, – говорит Доброслава. – Сам в нем сядешь?

– Нет.

– Отдашь кому-то в удел?

– Я княжеств не раздаю.

– Значит, будет посадник, – заключает Доброслава. – Малыга?

– Он нужен в Галиче.

– Тогда кто?

– Еще не решил.

– Могу подсказать…

Скачущие обочь дружинники смотрят благоговейно. Мать обрела сына после долгой разлуки. Они, наконец, воссоединились и сейчас, наверное, вспоминают давнее. Слышали бы… Нет, я не жалею. Все правильно: Владимир наш, Доброслава спасена, справедливость восторжествовала. Только немножко, совсем чуть-чуть погано на душе. Обидно за чувства, которые испытал при виде княгини. Почему-то вспомнилась мама…

На главной улице трупов не наблюдается, вернее, их совсем нет. Ляхи не дураки. Не стали сражаться на улицах, отступили и заложились. Толковый у них воевода. Предстоят переговоры. Ладно, успеем.

Доброслава указывает на терем в конце площади, скачу туда. Здесь миром не обошлось. На крыльце валяются трупы: наши или ляхов – не разобрать. Снимаю с коня Доброславу, она спокойно перешагивает через тела. Дружинники бегут вперед: в коридорах может ждать ворог. Похоже, что нет: на пути попадаются тела, теперь видно, что это ляхи. Доброслава шагает уверенно, по всему видно, что бывала здесь. Останавливаемся перед дверьми гридницы. Дружинники врываются внутрь и показываются обратно. Лица кислые. Входим. На полу – три тела: двое мужчин и женщина. Мужчины в броне, но без оружия – унесли. Тела в крови – стражники бились насмерть. Одному снесли голову, второму – отрубили руки. Женщина лежит за ними, лицом вниз. На желтом летнике во всю спину – кровавое пятно. Доброслава делает знак. Дружинник наклоняется и переворачивает тело.

– Градислава…

Княгиня плюет на труп и пошатывается. Подхватываю на руки.

– Найдите кого-нибудь!

Приведенная холопка ведет нас в трапезную. Здесь стол и лавки. Усаживаю Доброславу.

– Вина!

Холопка исчезает и возвращается с кубком. Подносит княгине.

– Отпей сначала сама!

Под суровым взглядом Доброславы холопка делает большой глоток. Княгиня берет кубок и приникает к нему. Мда… Жестом отсылаю холопку с дружинниками. Доброслава ставит на стол кубок.

– Я почитала ее, как мать, – бормочет чуть слышно. – Старшая сестра. А она…

«Она» силой постригла младшую и убила ее сына. В мире есть две вещи, которые превращают родственников в непримиримых врагов. Власть и деньги. Часто эти причины смыкаются. Кто заколол Градиславу? Надеюсь, не Малыга. Доброслава бормочет:

– Холопок моих потравили. Сначала Весею, потом Гостену… Весея еду мою пробовала, а как умерла, мы монастырское перестали есть. Гостена в город за хлебом бегала, тем жили. Так они зелья в кувшин с водой всыпали: Гостена попила – и не встала. Никого у меня не осталось. Три дня без крошки во рту, воду из реки пила: в колодце отравить могли. Вовремя ты, княже…

Черт драл бы этот гадючник! А вот и Малыга! Запыхался…

– Княже! Ляхи в соборе заложились, их там сотни. Грозятся биться насмерть. Люди дрова к стенам несут – сидельцев выкуривать. Выскочат – многие лягут.

– Убей их! Засеки! Всех!

Доброслава вскочила, глаза бешеные.

– Нет!

Кулак врезается в стол. Кубок подпрыгнул и повалился набок. На выскобленных досках расплылось красное пятно.

– Слушай меня, княгиня! Это твой город, и жить ты будешь, как пристало твоему званию, но править княжеством буду я – и никто более! Никто не смеет мне указывать! Ясно?!

Малыга побледнел, княгиня опустила глаза. Вот так! Пропадите вы пропадом! Иду к двери.

– Иван!

Голос тихий, чуть слышный. Поворачиваюсь.

– Осторожней там!..

У собора – толпа, шум и гам. Под стенами свалены вязанки хвороста, поленья, лавки, столы. Вот-вот подожгут. При нашем появлении толпа расступается. Подъезжаю к самым дверям. Это опасно, могут выстрелить из окошек, прорубленных в хорах, но накладная броня у меня и спереди. Мы же не знали, куда будут стрелять. Впрочем, если подцелят в глаз…

– Эй, в соборе! Я князь Иван! Выходи поговорить!

Площадь замирает. В соборе тоже молчат. Пауза. Неуютно чувствовать себя мишенью. Вдруг все же выстрелят? Ляхи – забубенные головы, им море по колено. Особенно, как напьются. Скрип засова… В воротах, окованных железом, отворяется калитка. Из нее, пригнувшись, выбирается лях. Он немолод, худощав и жилист. Броня на груди порублена, причем отметины свежие, за поясом – длинный, прямой меч.

– Я Войцех из Сосновца герба Богория, маршалок княжий. (По-нашему, воевода, значит.) Чаго трэба, княже?

– Кидайте зброю – и будете живы!

Лях молчит, прикидывает.

– Пока зброя в рэнках, таки и мы живы, допокеды не сгинем. А сгинем, так то не наша, а Господня воля бэндзе.

Ухмыляется.

Показываю рукой на сваленные у храма дрова, смолу в бочках, хворост и лучников за спиной.

– Ты такого конца хочешь?

– Божий храм спалишь?

– Твоих людей спалю. А храм новый отстрою. Лучше этого.

Молчит воевода, улыбку спрятал.

– А как бросим зброю, цо бэндзе?

– Отведем за межи княжества. Далее – бредите, куда желаете. Вы мне без надобности.

– Крест целовать будешь?

– Перед лицом Господа нашего и Богородицы, матери его!

Крещусь и нательный крест целую. Лях зорко наблюдает за каждым движением. Потом еще раз окидывает цепким взглядом площадь перед собором – прикидывает соотношение сил. Битый волк! Только смотри не смотри, а кинетесь – ляжете. Дружина луки приготовила, разожгла огонь и у бочек крышки повыбивала. Войцех, конечно, тоже не прост. Выломают иконостас, прикроются от стрел и попытаются пробиться. За стены пройдут, но тем дело не кончится. У нас дружина и смоки. Догоним, окружим, вырежем. Крови прольется море. Мне этого не надо, ляху – тоже. Для того и заложился в соборе, чтоб жизнь выторговать.

– Всех отпускаешь?

Вопрос правильный.

– Тех, кто грабил, убивал и насильничал, – нет. Буду судить.

– Всех пусти – уйдем. Нет – насмерть сядем и твоих воев заберем.

Натравить на них волынян? Повязать кровью новых подданных, чтобы пути им назад не было? Да только не любят здесь, когда княжение с большой крови начинается, а ляхи волынян проредят заметно. Вечером по городу бабы голосить будут…

– Те, на кого горожане перстом покажут и дела злые назовут, будут свои грехи у них и выкупать… Или в петлю пойдут. Так годно?

Лях задумывается. Помедлив, кивает. Выкупаться его дружине есть чем. Лучше пожертвовать частью, чем лишиться всего.

– Расступись!

Дружина рассекает толпу, образуя широкий проход. Из дверей собора течет ручеек сдающихся. На паперти у ляхов отбирают мечи, стаскивают брони, оставляя, правда, кинжалы в локоть длиной и короткие копья. Кошели не трогают. Взяли б в бою – до исподнего раздели, а тут нельзя. Не положено. Ляхи не ропщут – жизнь дороже. Пленных отведут в наш бывший лагерь и оставят под охраной. Утром погонят к границе княжества. Под присмотром. Иначе нельзя. Опытные убийцы, они и без оружия захватят любую весь. Уведут смердов, сожгут избы…

– Он! Этот!

Из толпы выскакивает баба и подбегает к одному из ляхов.

– Он меня ссильничал!

Дружинники крутят опознанному руки и отводят в сторону. Лях затравленно оглядывается. Чего зыркаешь? Когда задирал бабе подол, головой думал? Теперь, если не умаслишь бабу и родственников, то на мир посмотришь с городской стены, с веревкой на шее…

Из колонны ляхов выводят еще нескольких. Насильников, грабителей, убийц… Двое зарезали лавочника. Забрались в дом ночью, думали, не узнают, но домочадцы разглядели сапоги. По ним и опознали. К моему удивлению, преступников мало – Войцех, как видно, держал войско в узде. Силен лях! Может, позвать на службу? Князя он потерял, другого не найти. Смерть Болеслава воеводе не простят. Вины Войцеха в ней нет, но попробуй докажи! Без службы лях ноги протянет – такие живут мечом. Ладно, посмотрим…

За окошками плещется тьма, гридницу освещают масляные лампы. Трупы прибрали, полы вымыли, но все равно не по себе. Пир завершается. Часть волынцев лежат рожами в блюдах, кое-кто свалился под стол, мои пока держатся. Доброслава отсутствует – и слава богу! До сих не определюсь, как себя с ней держать. По левую руку от меня – Войцех. Место почетное, волынцы косились, но лях нужнее. Он выхлестал уже с ведро, но хоть бы в одном глазу. Только лицо побелело. Внезапно Войцех наклоняется.

– Ты, княже, убил Болеслава?

– Нет!

– По твоему приказу?

– Нет.

– Как дело было?

– Люди Болеслава мне в спину стрелили, мои вступились…

– Не знал этого. – Лицо воеводы смурнеет. – Был бы там – не позволил!

Потому тебя и не взяли! И хорошо сделали: лежал бы сейчас без башки на плечах… Давай, лях, рожай! Предложение было сделано.

– Згоден, княже!

Наконец-то! Вот ведь, пся крев! Штаны драные, а гордости… Не хочу признаваться, но Войцех мне нравится. Есть у него достоинство, не спешит кланяться первому же князю. Такой и слово держать будет.

Хлопаю его по ладони – срядились.

– Костел во Владимире поставишь, княже?

Нет, ты посмотри! Уже условия ставит. А в церкви помолиться, рука отсохнет? Препятствий-то нет. Таинства обеих церквей взаимно признаются, противостояние конфессий еще не набрало силу. Это позже вцепятся в глотки… В словах ляха, однако, есть резон. Католиков во Владимире мало, но приезжают ляшские купцы. Им понравится. А где купцы – там и деньги.

– Для начала соорудим каплицу в посаде. Далее посмотрим.

Войцех удовлетворенно кивает. Малыга, сидящий справа, подмигивает. Ему Войцех тоже глянулся. Ладно, пора спать. Как я соскучился по Оляне! И Ивану Ивановичу…

5

Святослав вошел в гридницу и затворил за собой дверь. Князья, сидевшие за столом, встали. Пятеро – дружно, шестой – нехотя. На лице Давыда Смоленского явственно читалось: «Подумаешь, Великий! Били мы его…»

«Стерво песье!» – озлился Святослав, но виду не показал. Хоть и собачились они с Давыдом, но на призыв князь откликнулся, дружину привел. Пусть тешится!

– Здравы будь, братия! – сказал Святослав, проходя к столу.

Братия нестройно откликнулась и села на лавки. Великий примостился на стуле с высокой спинкой во главе стола, после чего обвел собравшихся хмурым взглядом. «Кто-то из них! – думал сумрачно. – Кто? (На лицах князей ответ не прочитывался.) – Давыд? А зачем ему? Не по нраву было бы, не пришел. Значит, свои…»

Мысль была неприятной. Пятеро из шести князей приходились Великому родственниками. Двоюродные братья: Ярослав Черниговский, Игорь Новгород-Северский, Всеволод Курский. Все Ольговичи, одного корня побеги. Между собой могут не ладить, ругаться из-за уделов, но случись вражий набег – встанут горой. Потому как в противном случае лаяться будет не за что. Оставшиеся двое – зятья: Ростислав Белгородский и Володько, бывший князь Галицкий. Этих подозревать и вовсе глупо: ненавидят Ивана люто. Обоих выгнал из Галицких земель – и с позором. Получается, подозревать некого, тем не менее кто-то предал. Кто?

Князья узрели смурное лицо Великого и с вопросами не полезли. Захочет, скажет. А нет – так и спрашивать нечего. Пауза затянулась. Первым не утерпел Володько:

– Дозволь, Великий!

Святослав кивнул. Володько торопливо расстелил на столе свиток, прижав его края с одной стороны ножом, со второй – кошелем. Кошель был потертым и тощим; сидевшие за столом невольно обратили на это внимание.

– По доносам моих людей, – начал Володько, – у Ивана не более тысячи конных дружинников и бояр. Пешцев можно не считать – собрать не успеет. Нас втрое больше. Не устоит.

– Смок в поле разгонит и пять тысяч! – заметил Ростислав, которому не нравилась уверенность Володько. Два году тому соотношение сил дружины Ростислава с Ивановой было такое же, только вернулись белгородцы домой без оружия и коней. Хорошо еще, что живыми.

Володько покосился на шурина, но спорить не стал.

– Прав ты, брате! – вымолвил, отвесив Ростиславу легкий поклон. – Потому не пойдем открыто.

– Это как? – встрял Давыд. – Шапки-невидимки наденем?

Князья, не сговариваясь, ухмыльнулись. Володько, однако, не смутился.

– Шапок-невидимок у нас нет, – сказал спокойно. – А вот другие найдем.

– Какие? – заинтересовался Давыд.

– Два отряда пойдут в Галич и Звенигород, ряженные купцами. Следует выбрать людей, коих там не ведают. Лучше твоих, брате! – Володько поклонился Давыду. – Они, поди, в Галиче-то не бывали. Охрана у купцов, как водится, оружная, никто не спросит, зачем при мечах и в бронях. Придут и поселятся в городах. Остальные пойдут ночами, днем станут хорониться в лесах. Пути мною знаемые! – Володько провел пальцем по свитку. – Тех, кто на Галич, поведу сам, другим проводников дам, они у меня добрые. Смоки ночами не летают, а разъезды тропы не стерегут – проверяли. Как придем близко, снесемся со своими в Галиче и Звенигороде. После чего ударим разом! Ночью! Иван нас не ждет. Ряженые упокоят сторожу, откроют ворота, мы ворвемся и захватим их сонными! Повезет – возьмем Ивана, а не выйдет, так что он сделает? Попробуй выбей из городов! – Володько обвел собравшихся торжествующим взглядом.

«А ведь умно придумано! – подумал Святослав. – Воевать Володько умеет. Еще б и разума Бог дал!»

– А как смоки? – подал голос Ростислав.

– Забыл, брате, как порешили смока в Белгороде? – усмехнулся Володько. – На стенах городов – самострелы, из него ведь того смока убили? В городе змеям нас не взять. К тому же ведомо, где Иван смоков держит. Прежде чем взять Звенигород, отправим людей с самострелами – это недалеко – и побьем змеев спящими. Уцелеет один-другой – не беда. Без дружины, а мы ее вырежем, смоки разве что напугать могут.

Князья за столом оживились и загомонили. По лицам большинства видно было, что план Володько им нравился. Лишь Всеволод Курский сидел мрачный.

– Не думаю, что выйдет! – сказал, когда за столом стихло. – Я Ивана добре знаю, не раз с ним в Поле ходил. Его сполохом не взять.

– Половцы взяли! – возразил Володько. – В полоне сидел.

– Так их орда случилась против десятка моих, – не согласился Всеволод, – а смоков у Ивана тогда не было. Теперь есть. Вспомните, братия! Иван помог Ростиславу разбить войско Великого под Белгородом; всего десять воев потерял тогда Ростислав. Из киевлян половина легла. Иван захватил Звенигород вовсе без крови, после чего Галич сам ему поклонился. Ростислава, который с войском в земли Галицкие забрел, Иван прогнал, ободрав зброю и брони, и опять без крови. Кто из нас такой удачей похвалиться может? Гладко говорит Володько, да не выйдет речами его. Кровью умоемся! Я, братия, и вовсе не разумею, зачем на Ивана идти? Земель наших не трогает, войной не грозит, сидит себе тихо. У Володько княжество забрал, так тот сам виноват – разумно править следовало. Иван его даже не гнал: сам сбежал! Теперь мои кметы должны Володько на стол сажать? Я более скажу. Раз собрали войско в Киеве, так идем на половцев! В Поле худое деется. Мне донесли: ближние орды откочевали. Так всегда бывает перед набегом…

Володько, слушая речь Всеволода, багровел, но возразить не решился. Другие князья переглядывались. Известный своим простодушием курский князь говорил то, о чем они думали. Святослав впился взором в лицо курянина. «Этот! – думал, чувствуя приступ бешенства. – Он упредил! Дружил с Иваном… Не следовало звать! Теперь поздно…»

– Не разумеешь, так молчи! – процедил сквозь зубы. – Не для того в Галич наладились, чтоб стол кому-то добыть. Иван смуту великую на Руси затеял. Объявил, что по смерти его смерды Галичем править будут.

– Пускай! – пожал плечами Всеволод. – Его Галич – ему и решать.

– А как слух по Руси пойдет! – Святослав с размаху впечатал кулак в стол. – И смерды наши такого же захотят? Сколько их в Курске? По тысяче на каждого твоего дружинника? Нет? Пусть по сто. Все равно раздавят твоих кметов и в землю втопчут. Заодно с тобой, женой твоею, детьми, братьями и сестрами. Об этом ты мыслил, брате?

В гриднице воцарилось молчание. Каждый из князей, впечатленный словами Великого, невольно думал сейчас об одном и том же. «Смердий князь! Откуда взялся на нашу голову?» Первым не выдержал Володько.

– Когда выступим? – спросил тихо.

Святослав ответил не сразу. Поиграл желваками, вздохнул.

– Не сейчас…

За столом загомонили.

– Иван ведает, что мы замыслили! – Святослав повысил голос, перекрывая ропот. – Грамоту прислал. Вот!

Великий вытащил из рукава пергамент. Видел он плохо, но послание помнил наизусть. Ему его не раз прочли.

– Пошто зло восклепали на меня, братия? – Святослав сделал вид, что читает. – Пошто котору ладите? Или велю я вам, как правити в землях своих, или зарюсь на княжества ваши? Чем крамолу на меня ковати, рядились бы, как оборонить земли русские, бо изнемогают те от набегов половецких.

Святослав умолк, и в гриднице стало тихо.

– Ивану донес кто-то из нас! – Святослав снова треснул кулаком по столу. – Более некому. Ты! – Он указал на Всеволода.

– Нет, Великий!

Игорь Новгород-Северский, до этого не проронивший ни слова, встал.

– Не мог брат мой меньший тебя предать, да и незачем ему. О походе в Галич весь Киев ведает. Мой сотник вчерась зашел к цирюльнику, а тот лыбится: «Гоже постригу тебя, боярин! Галичским бабам понравится…»

– Откуда? – изумился Святослав.

– Один слово обронил, другой… Грешу на его людей, – Игорь кивнул на Володько.

– Почему моих? – набычился тот.

– Кто слал их пути в Галич разведывать? А зачем это делают, понять трудно? А тут войско в Киеве собралось… Кто-то или жене похвалился, или девке подарок с добычи пообещал. Так и пошло. Не умеют наши люди язык за зубами держать!

«А ведь Игорь прав! – подумал Святослав. – Значит, не Всеволод».

От этой мысли Великому стало легче.

– Что из того, что Иван знает? – подал голос Володько. – Ну, закроет он дороги и смоков поднимет, так мы ночью пойдем и путями тайными…

В этот раз речь собранию не понравилась. Одно дело напасть сполохом и взять легкую добычу! Другое – против смоков…

– Это не все, братия, – произнес Святослав. – Иван Волынь взял.

– Как взял? Когда?

В гриднице зашумели и закричали. Весть ошеломила князей. Волынь… Сильное и богатое княжество на западе Руси, лакомый кусок. По смерти Мстислава княжество стало выморочным, Великий по древнему праву мог дать его в удел. Кому? Многие из собравшихся видели себя на Волыни. Болеслава, севшего на опустевший стол, помехой не считали. Святослав его б не потерпел – выбил бы живо. Кто сел бы взамен? Ярослав? Ему и в Чернигове хорошо. Игорь согласился бы с радостью, передав Новгород-Северский брату. Освободившийся Курск – место не самое сладкое, но все же удел, а у Давыда в Смоленске сыновья подрастают… Мог Великий пожаловать Волынь и Ростиславу. Тогда б освободился Белгород. Кому его? Володько без стола мается, из милости тестя живет… Эти соображения и привели князей в Киев. Понимали: походом на Галич дело не кончится. Разгромят Ивана, а после – Волынь! И вот на тебе!

Святослав терпеливо ждал, когда гам в гриднице стихнет.

– Гонец грамоту Ивана из Владимира вез, – Святослав устало потер глаза. – Тот и поведал, как дело было. Иван пришел к Владимиру и сказал, что он сыновец Мстислава, потому Волынь его.

– А Болеслав? – Володько поперхнулся слюной, вскочил. – Неужто поверил?

– Разумеется, нет! – вздохнул Великий. – С чего бы? Всем ведомо, что княжич Иван сгинул на охоте. Болеслав затворился в городе, Иван под стенами встал. Посады не тронул, запретив людям даже куренка брать, волынцы осмелели и пошли к нему. Иван их приветил и попросил скотину для корма. Цену втрое против обычной положил. Стада из города ему и перегнали. Во Владимире есть стало нечего…

Князья слушали, не веря ушам своим. О таком способе осады они слышали впервые.

– Болеславу деваться стало некуда, вызвал Ивана на переговоры. Думал прилюдно изобличить самозванца, после чего убить, только Иван оказался хитрее. Потребовал привести Доброславу, мать покойного княжича. Дескать, коли не признает его княгиня, так сам уйдет. Болеслав спохватился, да поздно: волыняне встопорщились. Привезли Доброславу, та Ивана и признай…

– Так он сын Ингваря! – ахнул Ростислав.

– Скорее Петра! – буркнул Володько.

Святослав сердито глянул на обоих. Князья умолкли.

– Никому не ведомо, чей он сын! – сказал Великий. – Доброславу в монастыре голодом морили, служанок ядом травили, она черта б сыном признала, дабы живот спасти и обидчиков вывести. Жаден был покойный Болеслав и умом скуден. Коли уж захапал чужую задницю, так видаков убери! Промедлил…

«Мы тоже хороши! – подумал Великий. – Чего ждали? Сразу следовало Владимир занять! Боялся Ивана насторожить. А вот он медлить не стал…»

– Что далее? – не утерпел Всеволод.

– Люди Болеслава стали стрелять в Ивана: хотели убить и ускакать в замятне. Только Иван этого ждал: броню на себя вздел. Даже не поцарапали. Галичане с волынцами кинулись и порубили ляхов, после чего Иван вошел в город. Оставшиеся ляхи сдались. Воевода Болеслава перешел к Ивану на службу.

– Войцех из Сосновца? – изумился Володько. – Не может быть! Звал его к себе, двести гривен жалованья сулил да город в кормление давал, не согласился. Верный пес!

– Был верным, – отозвался Святослав, – теперь Иванов. Да и ратников ляшских князь переманил частью. А теперь размыслите, братия! У Ивана тысяча под седлами, да еще столько волынцев добавилось. Сядут на коня – и через три дни в Киеве. Со смоками! Не мы его, а он нас бить будет!

В гриднице воцарилась тишина. Князья понимали: беда! Собрались по овец, а вернутся стрижеными. И чем та стрижка кончится, не хотелось даже прикидывать. «Уходить надо! Не медля! – думал Давыд. – Пусть Великий сам разгребает! Мне забота Киев оборонять?» «Завтра же уйду! – сердился Всеволод. – Великий мне не указ! У меня старший брат есть!» О чем размышляли Ярослав с Игорем, догадаться было нетрудно: их мысли явственно читались на лицах и совпадали с устремлениями Давыда и Всеволода. На Володько и вовсе было жалко смотреть. Спланировал великий поход, прикидывал, как сядет в Галиче, и вот на тебе! «Облом!» – как сказал бы его лютый ворог.

Неизвестно, чем кончилось бы это молчание, но его прервали самым бесцеремонным образом. Дверь распахнулась, и в гридницу влетел воевода Горыня.

– Княже! – завопил с порога. – Половцы!

«Говорил же!» – успел подумать Всеволод, но сказать не успел. В гридницу, не спрашивая позволения, один за другим входили воеводы…

* * *

– К Чернигову поганые вчерась подступили, – торопливо рассказывал Горыня. – Пока шатры ставили, воевода Ярослава на лагерь ударил и сумел полон захватить. Добрый! Тысяцкого поганых схватили. Пятки ему поджарили, все и поведал. Гза под Черниговом…

– Гза? – растерянно переспросил Ярослав.

Святослав злобно глянул на брата. «Сволочь! – подумал бешено. – Сносился с погаными, дружбу с ними водил, думал, земли его не тронут. За добычей пусть к другим ходят! Тронули…»

– Если б только Гза, – вздохнул Горыня. – Три хана пришли. Гза стоит под Черниговом, Кончак обложил Путивль, Бельдюзь – Переяславль. При каждом тьма…

Теперь уж переспросил Святослав:

– Тьма?

– Гонец клянется, что так, – подтвердил Горыня. – Не было резона поганому лгать – добре пытали. Прямо на дыбе и помер. Черниговцы трех гонцов выслали упредить, но доскакал один…

В гриднице закричали и зашумели. Святослав сидел молча. Дело повернулось неожиданным образом, причем так, что и хотел бы помыслить, да испугался. Набеги из Поля – обычное дело, в другой год по три-четыре случается, но этот превосходил все, раньше виданные. Тьма – это десять тысяч воинов. Пусть даже половец приврал, и на самом деле у ханов по семь-восемь тысяч войска, но и это многократно больше, чем может выставить Русь. Поганые сумели сговориться и обложили города. Взять их не сумеют, не под силу это половцам, но русские дружины заперты. Пока сидят за стенами, половцы ограбят земли. Угонят скот, уведут людей, сожгут веси. Помешать трудно. Ударишь на одного из ханов, тот отскочит и закружит вокруг невеликого русского войска, пощипывая быстрыми наскоками. Не даст отбить добычу. Разделить войско на три части, чтоб ударить по всем, – сложить головы. Половцы задавят числом: засыплют войско стрелами, разрежут части, после чего кого высекут, кого полонят. Как ни крути, а вывод грустный: земля обезлюдеет на годы. А обвинят в том Великого князя – и только его. Иван написал верно. Вместо того чтоб хранить земли, Святослав затеял усобицу. Поддался обидам, забыл, зачем возвели его на Киевский стол. Господь напомнил…

Гомон в гриднице, наконец, затих. Князья и воеводы смотрели на Святослава. Решение было за ним. Святослав встал.

– Все слово сказали?

Ответом было молчание.

– Тогда – в Софию!

Лица собравшихся выразили изумление. Великий решил помолиться? Известно, что князь набожен, но сейчас? Молебен – благое дело, но попы и сами справятся. Не до этого!

– Зачем? – не удержался Ярослав.

– Крест целовать! Прилюдно. Чтоб весь Киев видел!

– Кому? – удивился Давыд.

– Князю Ивану! – ответил Святослав.

6

В Звенигород пришлось возвращаться спешно: обстоятельства требовали. По уму следовало пробыть во Владимире седмицу-другую: вникнуть в состояние дел, разобраться с боярами и осколками княжьих родов, прикинуть, на кого можно опереться, а на кого – нет. После чего первых возвысить, а вторых – задвинуть куда дальше. Не вышло. Все испортил Войцех. На другой день после взятия Владимира он явился в хоромы и потребовал встречи с князем.

Иван предполагал, что воевода станет просить за ляхов (ему позволили оставить из прежней дружины малую часть), однако Войцех заговорил о другом.

– Киев готовит поход на Галич! – сказал, едва переступив порог.

– Почем ведаешь? – насторожился Малыга, переглянувшись с Иваном.

– У Болеслава в Киеве свой человек! – пояснил лях, присаживаясь на лавку. – Был, – поправился тут же. – При Великом князе состоит.

– Кто?

– Горыня.

– Первый воевода! – ахнул Малыга. – Вот стерво!

– Серебро любит! – пояснил лях, улыбнувшись уголками губ.

«Это он нас уел! – понял Иван. – Дескать, у вас даже воеводы продажные. И ведь не возразишь!»

– Как разумеешь, княже, Болеслав Великого опасался, – продолжил Войцех, согнав с лица улыбку. – Не простил бы тот захват Волыни. Болеславу знать следовало, что в Киеве замышляют. Не жалел серебра. У него и другие люди в Киеве имелись. Донесли, что Великий собирает войско. Снеслись с Горыней; а тот успокоил: не на Волынь, а в Галич намерились. Потому и вышло у тебя, княже, с осадой – не ждали.

«Оправдывается! – понял Иван. – Не может успокоиться, что город отняли».

– Кого Великий призвал? – спросил Малыга.

– Князей Смоленского, Черниговского, Белгородского, Новгород-Северского и Курского.

– Три тысячи конной дружины, – прикинул Малыга, – если не более. А ежели и бояр собрали… Спаси тебя Бог, воевода! – он поклонился Войцеху. – Не забудем!

Лях с достоинством откланялся и вышел. По его уходу в гриднице воцарилась тишина. «Твою мать! – думал Иван. – Никак не угомонятся! А чего ты хотел?! – одернул он себя. – Безродному позволят властвовать? Да их кошмары замучают! Рюриковичи княжат более двухсот лет, потомков наплодили – девать некуда, а тут смерд расселся на Галицком столе. Костьми лягут, железо грызть будут, но не успокоятся».

Иван глянул на Малыгу. Тот задумчиво водил пальцем по столу, рисуя какие-то фигуры, и, похоже, не спешил давать воспитаннику советы. «Хорошо, что взяли Волынь и переманили Войцеха, – подумал Иван. – Не то Великий свалился бы сполохом. Отбиться отбились бы, да большой кровью. Это тебе урок! – сделал вывод. – Разведку надо ставить! Как у Болеслава и лучше. Дядя Саша не раз говорил: разведчик спасает тысячи жизней. В двенадцатом веке или двадцать первом – без разницы».

– Великому надо послать грамоту! – прервал думы князя Малыга. – Пусть ведает, что умысел раскрыт. Поостережется.

– А коли нет?

– Встретим на рубежах. Следует немедленно лететь в Галич. Созвать ополчение, собрать смоков. Дружина пойдет сама: сторожиться некого. Худо, что уходим так скоро, да выбора нет. И еще, – Малыга усмехнулся. – Гонцом к Великому следует отправить волынянина и выбрать самого говорливого. Пусть поведает, как Владимир брали…

Остаток дня прошел в суете. Бояре и волынская дружина целовали крест новому князю, получали посты новые посадники, воеводы и сотники, менялись огнищане и тиуны. Решающее слово было за Доброславой: на кого указывала, того и ставили. Привередничать времени не было, как и нужды. Судьба княгини отныне была намертво повязана с судьбой «сына». Станет тому худо, «матери» несдобровать. Иван на всякий случай честно предупредил назначенных, что их должности временные. Служите, дальше посмотрим. Его поняли и заверили, что не пощадят живота. Спать Иван лег за полночь, но проснулся с рассветом. Вернее, его разбудили.

– Княгиня просит перемолвиться! – сообщил охранник, растолкав Ивана. – Не серчай, княже!

Князь серчать не стал и торопливо оделся. Доброславу впустили, как только застегнул пояс. Иван невольно отметил, как разительно изменилась княгиня за последние два дня. Лицо ее порозовело, глаза горели, в движениях появилась степенная властность. Княгиня по-прежнему была в рясе, но любой, кто глянул бы на нее сейчас, понял: это больше не монашка. Правительница.

– Убегаешь? – спросила Доброслава, поздоровавшись.

– Великий собрался на Галич, – вздохнул Иван.

– Слышала, – кивнула княгиня. – Не пойдет.

– Почему? – удивился Иван.

– Остережется. Побоится великую кровь лить. Старый он, а к старости даже висельники мудреют. Не тревожься. Если все ж посмеет, то знай – Волынь за тебя! Ударим им в спину: не раз пожалеют, что пришли!

– Спасибо, матушка! – поклонился Иван.

– Да хранит тебя Господь!

Доброслава подошла ближе.

– Знаю, что ты не мой, – сказала, не отводя взор от лица Ивана. – Но все мнится: не так. Лик, стать, разум – все как будто мое. Какая мать тебя родила?

– Нет ее! – ответил Иван, мрачнея. – Убили. Давно…

– Ну, так я заменю! Хочешь?

Иван подумал и кивнул. Доброслава шагнула ближе и приникла к груди названого сына. Иван обнял худенькие плечи, и они стояли так какое-то время. Доброслава отстранилась первой.

– Вишь, какая я хитрая! – сказала, глядя в пол. – Первая догадалась. А то набежали бы мамки…

Доброслава повернулась и вышла. Ивану показалось, что он расслышал при этом всхлип, но, скорее всего, ему почудилось. Исторгнуть слезы у Доброславы казалось невозможным. И в час официального прощания княгиня держалась строго. Церемонно поцеловала обретенного сына и отступила, давая возможность боярам приложиться к княжьей руке. Стены города заполнил люд, те, кто не поместился, высыпали за вал; те и другие стояли, пялясь на смоков. Змеи сидели на забороле и, будто чувствуя момент, горделиво тянули шеи. Лететь так посоветовал Малыга: пусть видит Волынь, кого приобрела! Прощание завершилось, Иван забрался на спину змея. Олята, обернувшись, ждал, пока князь привяжется. Тем же занимался и Зых, наблюдавший за Малыгой. Князь и воевода справились одновременно. Смоки расправили крылья и сиганули вниз. Люди на стенах ахнули. Воздушный поток подхватил змеев, и они замахали крыльями, набирая высоту. Оглянувшись, Иван увидел взметнувшиеся ввысь руки и ощутил, как защипало глаза. Поди ж ты! Ничего доброго не сделал людям, а они жалеют о его отъезде.

«Посадника во Владимир все же пришлю! – думал Иван, сердясь на себя за слабость. – Бабе в городе править невместно. Тем более инокине».

Он был зол на княгиню: Градиславу не следовало убивать. В день, когда это случилось, он набросился с упреками на Малыгу, но выяснилось, что батько ни при чем. Градиславу закололи волыняне, а вот кто, выяснить не удалось. Доброслава наверняка знала, но секретом не делилась. Более всего Ивана мучила мысль, что убийц отблагодарили. Если не деньгами, так должностями: вон как лихо раздавали их по указке княгини! Монашка, туды ее в качель!

«И монастыри у них неправильные! – растравлял себя князь. – Где это видано, чтоб монахов челядь обслуживала!»

Насчет челяди было чистой правдой. Монастыри в этом времени были сплошь ктиторские. А кто ктитор?[12] Князь! Князья ставили монастыри не только ради спасения души. Имелся и другой расчет. По обычаю, на смертном одре князей постригали. Дабы простились им грехи, вольные и невольные, а душа направилась прямиком в рай. Случалось, однако, что постриженный выздоравливал, после чего вставал вопрос: что делать? Снять схиму нельзя, а жизнь в постах и молитвах князю не по душе. Вот и селились новоиспеченные иноки за монастырской стеной, но в отдельных хоромах и со штатом прислуги. Ясен пень, что в монастыре князь желал иметь окружение, как и в миру, то есть из бояр и дружинников. Смердам надеть схиму ктитор не позволял. Оттого у Доброславы имелись служанки, которые и спасли ее, приняв яд, предназначенный княгине.

Другой особенностью монастырей был их смешанный состав. Проще говоря, за одной стеной служили Господу и жили бок о бок монахи и монашки. Было это не везде, но часто. Нередко разделению обителей препятствовали ктиторы. Почему? Простая логика. Князя постригли на смертном одре, а он выжил. Переселился в монастырь, но без жены ему скучно. Супруга, следуя примеру мужа, принимает схиму. Брат и сестра во Христе живут и молятся, укрепляя друг дружку духовно и телесно. Грех? Так венчанные же!

«Найти посадника в Волынь будет непросто, – размышлял Иван. – Княжество не меньше Галицкого, десятки городов, тысячи весей… Волынцы воинственны и горделивы, держать их в узде трудно. Боярин с таким не справится – слушать не станут. Пригласить князя? Посадником не согласится – невместно. Вот если дали б в удел… Счас! Натащит родни, рассадит по городам, глянь – и Волынь уже не твоя. Вышибай затем с насиженного места!»

После первых лет княжения Иван ясно осознавал: главной его проблемой стал дефицит управленцев. Здесь их звали князьями, посадниками и тиунами, что не меняло дело. Управленцы должны проводить в жизнь затеянные преобразования, а как быть, если не умеют? Или, что того хуже, не хотят? Они привыкли, что князю нужна дань, остальное его не волнует. Посадники грабили люд, отстегивая князю положенное, не забывая, естественно, про свой карман. При этом мало заботясь, сыт ли смерд, хватит ему хлеба до нового урожая и сыщется ли зерно, чтобы засеять ниву? Иван грабеж запретил. Велел люд не обижать и следить, чтоб бояре этим не баловались. Как справиться, если обучен другому?

Нерадивых посадников меняли. Новые грабить опасались (смерды пожаловаться могли), зато крутили дела с купцами. Брали мзду, взамен освобождая от дани. Купцы, ясен пень, не жаловались. Мздоимцев ловили за руку, уличенные, они кидались в ноги, вопя, что бес попутал. Мольбы на князя с Малыгой не действовали, жулики получали пинка и лишались имущества, нажитого непосильным трудом. Не помогало. Вновь назначенные посадники начинали правление с разведки мест, где можно поживиться. Честные встречались редко. Галицких бояр, а именно из их среды рекрутировались посадники, Иван с Малыгой знали плохо. Князьям они не доверяли. Оставались ватага и ближняя дружина. Только Господь, даровав братьям по оружию умение владеть мечом, копьем и луком, не озаботился наделить их управленческими способностями. Пробовали… Получались хуже, чем у бояр. Те хоть дело знали.

Управленцев следовало готовить, но как? Школа сирот, затеянная в Галиче, работала успешно, но учились в ней отроки. Когда еще войдут в зрелость! Посадники требовались здесь и сейчас. Где взять?..

Пока Иван думал, смоки летели, то взбираясь ввысь, то сваливаясь в планирование. Груз, который они несли, был легок, змеи летели быстро. К вечеру отряд пересек границу княжеств.

Заночевали на речном берегу. Пока Зых с Олятой ловили рыбу, Иван с Малыгой развели костер и сварили кашу. Стоял тихий, летний вечер. Светила луна, трещали кузнечики, от реки несло свежестью и запахом рыбы. Смоки на берегу чавкали, пожирая свой ужин. Люди тоже ели, запивая кашу пивом из баклаг, и не разговаривали: устали. После ужина повалились на расстеленные войлоки и затихли. Ивану, однако, не спалось. Он долго ворочался и забылся не скоро.

Сон его был странен. Вокруг был свет: белый и яркий. Он мешал разглядеть потолок и стены помещения, где находился Иван, но князь четко осознавал: он в здании. Под ногами его был пол, выложенный черными и белыми каменными плитами, они чередовались в шахматном порядке. Осмотревшись, Иван заметил впереди человека. Тот сидел спиной к нему и, склонившись над полом, что-то разглядывал. Фигуру неизвестного скрывала просторная мантия с капюшоном. Ниспадая до пола, она укрывала ноги незнакомца, как и то, на чем он восседал. Что это было: табурет, пуфик или что другое, – разглядеть не получалось.

Ступая по отполированным плитам, Иван приблизился и глянул через плечо незнакомца. Каменных плит перед ним не было. Сколько хватало взора, расстилалось пространство, покрытое горами, лесами, морями и реками. Те были маленькими, словно игрушечными. Между ними что-то шевелилось и двигалось, поднимались дымки, доносились неясные звуки.

– Хочешь глянуть ближе? – спросил незнакомец, не оборачиваясь. Голос у него был хрипловатый, как у простуженного.

– Хочу! – ответил Иван.

Незнакомец вытянул ладонь, затянутую в перчатку, и сделал неуловимое движение. Одна из частей пространства воспарила и повисла, закрыв прочие. Иван увидел степь, поросшую высокой травой, по ней двигался отряд всадников. Незнакомец повел пальцем, изображение укрупнилось, будто приближенное подзорной трубой. Иван явственно видел потные крупы коней, детали сбруи, халаты и шапки всадников, их копья, привязанные к седлам, кривые мечи в потертых ножнах. Он слышал топот копыт и обонял едкий запах пота: человеческого и конского.

– Идут к Путивлю! – сказал незнакомец. – На подмогу Кончаку. А вот другое!

Подчиняясь его жесту, степь исчезла, перед Иваном возникла другая картинка. В небе над пустыней летел самолет. Он был странной конструкции: с зализанным утолщением впереди фюзеляжа, но без остекленного фонаря. Хвостовое оперение самолета торчало вниз, за ним, образуя прозрачный диск, вращался винт. Внезапным озарением Иван догадался: аппарат управляется с земли. Самолет вдруг покачнулся и свалился на крыло. Следуя за ним взглядом, Иван разглядел меж барханов автомобиль. Тот мчался, поднимая пыль. Самолет вздрогнул. Из-под крыла выскользнула черная ракета; выбрасывая огненный хвост, она устремилась к земле. Автомобиль свернул за бархан, но ракета повторила его движение. На желтом песке вспух взрыв: огонь и черный дым скрыли автомобиль. Чуть позже донесся грохот.

– Бац! – сказал незнакомец. – Посмотрим!

Он сделал круг пальцем, место взрыва приблизилось. Иван увидел полыхавший пламенем искореженный остов машины. Даже на расстоянии ощущался его жар. Людей внутри автомобиля рассмотреть не получилось. Только один, выброшенный взрывом, лежал на песке. У него отсутствовала голова, а длинную – до пят белую рубаху покрывали красные пятна. Набухая, они увеличивались на глазах.

– Повезло его родным! – сказал незнакомец. – Будет, что хоронить. Другие обуглятся так, что не опознают. Приходилось видеть?

Иван не ответил. «Это что? – недоумевал он. – Кино?»

– Это ваш мир! – возразил незнакомец. – Прошлое, настоящее и будущее. Занятно, да?

– Но… – Иван с трудом приводил в порядок мысли. – Как это возможно? Прошлое минуло, будущее не наступило.

– Рамки времени существуют только для смертных, – пожал плечами незнакомец. – Впрочем, им тоже случается… Гляди!

Незнакомец щелкнул пальцами, Иван увидел тесную, неприбранную комнату. На полу ее валялись скомканные носки, какие-то бумаги, на древнем, потертом кресле – футболка и джинсы. Хозяин вещей, лысоватый мужчина с бабьим лицом, сидел в трусах перед экраном компьютера и сосредоточенно молотил пальцами по клавиатуре.

– Пишет! – пояснил незнакомец, как будто это и без того не было ясно, и, протянув руку, коснулся раздетого пальцем.

Комната мгновенно исчезла. Перед Иваном возникло ржаное поле, исполосованное следами траков. Поле пересекала извилистая траншея. Изображение приблизилось. Иван увидел окоп, на дне его в неловких позах застыли тела людей. Убитые были одеты в защитную форму. Иван осмотрелся. На бруствере окопа стоял пулемет с закругленным щитком и прямоугольным окошком посреди, из приемника торчала лента с патронами. Конец ее прятался в жестяной коробке, стоявшей рядом.

В окопе возник уже знакомый Ивану мужчина в трусах. Он растерянно озирался, тер руками глаза, затем выглянул за бруствер. Взор Ивана последовал за ним. Цепь людей, одетых в серые мундиры, шагала к траншее. Они были уже рядом. Лица у солдат были потными и злыми.

«Немцы! – догадался Иван. – А те, в окопе, – наши!»

Мужчина в трусах это тоже понял. Завизжав, он выскочил из окопа и побежал прочь. Один из немцев вскинул винтовку, хлопнул выстрел. Из груди убегавшего ударил красный фонтан; мужчина сунулся лицом в землю и замер.

– Ну, вот и повоевал! – заключил незнакомец в мантии. – Ненамного хватило.

– Зачем так? – возмутился Иван.

– На интернет-форумах он утверждал, что лучше знает, как воевать. Поносил тех, кто не соглашался с ним, оскорблял авторов книг, посмевших, по его мнению, писать не так. Я дал ему возможность доказать правоту. Пулемет заряжен, в нише окопа – гранаты. Прекрасный шанс! Он струсил. Я не удивлен. Для войны на форумах смелость не нужна.

Незнакомец махнул рукой. Картинка исчезла, перед ними снова дымилось и шевелилось обширное пространство. Некоторое время оба молчали.

– Это ты перенес меня в прошлое? – спросил Иван.

Незнакомец зябко повел плечами.

– Это Он.

Незнакомец вымолвил это нехотя и так, что стало ясно: этот «Он» ему неприятен.

– Зачем?

– Этого никто не знает.

– Даже ты?

Вопрос незнакомцу не понравился. Он спрятал руки в складках мантии и застыл, глядя перед собой.

– Но с тем, из форума, ты смог? – не отстал Иван. – И даже убил!

– Он сам виноват. Если отказался от защиты, чего жаловаться?

– Какой защиты?

Незнакомец не ответил. Иван ждал.

– Хочешь, покажу, что тебя ждало? – спросил незнакомец.

Не ожидая согласия, он выбросил руку. Перед Иваном возникла казарма с двумя рядами двухэтажных железных коек. В углу, прижавшись к стене, стоял юноша, одетый в темную робу. В правой руке он сжимал заточку. С трех сторон юношу обступали люди, одетые в такие робы, в их руках поблескивали ножи. Юноша смотрел на врагов затравленно и зло. Лицо его показалось Ивану знакомым. «Да это же я!» – догадался он.

Внезапно юноша метнулся вперед и ударил заточкой ближнего к нему противника. Тот дернулся и завопил. Остальные набросились на прыткого, лезвия ножей замелькали и окрасились красным. Картинка задрожала и исчезла.

– Убит после перевода в другую колонию за отказ подчиниться пахану, – прокомментировал незнакомец. – Он не защитил тебя. Он и ранее не защищал. Почему умерла твоя мать? Почему убили опекуна? А разве в новом мире тебя ждало счастье? Сколько раз ты чудом избегал смерти? Своим бездействием он обрек тебя на страдания. Если ты и добился чего, то не его помощью. Даже в новый мир ты перенесся сам, Он только позволил это. Ты смел и умен и заслуживаешь большего. Смотри!

Иван увидел палату с расписными стенами, посреди ее стоял трон, на котором восседал старик в богатых одеждах. На голове его красовалась корона, усыпанная разноцветными камнями, корону венчал крест. Перед троном склонились люди. Царь смотрел на них, морщась. Лицо его было в морщинах, а борода – седой, но Иван узнал его.

– Нравится? – спросил незнакомец.

Иван не ответил.

– Такое может случиться. Нужно слегка поправить события, – продолжил незнакомец. – Вот!

Перед Иваном возник лес. По узкой дороге, бегущей меж могучих стволов, скакал всадник в красном плаще. Изображение приблизилось, и князь рассмотрел всадника. Это был отрок с насупленным и потным лицом. Он сидел, глядя перед собой.

– Княжич Юрий, – пояснил незнакомец. – Сын удельного князя. Со временем объединит Владимиро-Суздальскую землю, войдет в силу, станет главным твоим врагом. И, что самое опасное, – удачливым. На престол взойти тебе он не даст. Но есть маленькая лазейка. Жизнь отрока висит на волоске…

Изображение сместилось. Иван увидел трех воинов. Те прятались за кустами боярышника, сжимая луки. Четвертый, в низине, сторожил восьмерку коней: главных и заводных.

– Тати, – пояснил незнакомец в мантии, – посланы убить княжича. У отца Юрия много врагов. Княжич повернет обратно, не доскакав, – вспомнит, что забыл рогатину. Соединится с остальной охотой, ловчие выедут вперед. Тати увидят их и не решатся выстрелить. Но можно сделать по-иному…

Иван снова видел лесную дорогу. Княжич скакал по ней, не думая поворачивать. Тати за кустами натянули луки. Стрелы прошили листву и ударили княжича в грудь. Он взмахнул руками и сполз с седла. Один из татей выломился на дорогу и схватил коня за узду. Тот замер, нервно перебирая ногами. Тать обошел жеребца, склонился над повисшим в стременах всадником и потащил из-за голенища нож…

Картинка исчезла.

– Согласен?

– Что взамен? – спросил Иван. – Ты же не просто так?

Незнакомец хмыкнул и встал. Из-под края мантии выполз человек. Оказывается, все это время тип в мантии сидел на его спине. Человек, служивший седалищем, оказался немолод и тучен. Его одежды были расшиты золотом и украшены драгоценными камнями. Лысая голова в обрамлении остатков волос блестела от пота.

– Уф! – сказал человек, вставая. – Я исполнил договор?

– Еще нет! – ответил незнакомец в мантии. – Это зависит от него! – указал на Ивана. – Если заменит тебя…

– Что тут думать?

Человек в золотых одеждах наклонился, пошарил под мантией незнакомца и вытащил золотой обруч с зубцами. Поправив согнувшийся зубец, он водрузил корону на голову и строго глянул на Ивана:

– Император смирился, а ты медлишь? Кто таков? Я…

– Что тебе пообещали? – перебил Иван. – Земли, золото, девок? За что подставил спину под задницу?

– Как смеешь?! – забрызгал слюной император. – Да я тебя!..

– Шел бы ты! – сказал Иван и разъяснил, куда.

Лицо императора пошло бурым. Он засуетился, шаря взглядом по сторонам.

– Склонись! – велел ему незнакомец в мантии.

Император послушно встал на четвереньки. Взмахом руки незнакомец сбил с него корону и примостился на широкой спине. В этот раз он не стал скрывать ее под мантией.

– Гордый, да? – спросил Ивана почему-то с кавказским акцентом. – Ну, и гордись! Вот он! – незнакомец ткнул в императорскую лысину. – Получит, что обещано. Ты же кровью умоешься!

– В жопу иди! – посоветовал Иван…

Незнакомец вскочил. Капюшон сдвинулся, открыв лицо. Оно оказалось узким, с длинным, острым подбородком и хищным, крючковатым носом. Из-под черных, мохнатых бровей яростно смотрели желтые глаза. В руке у незнакомца возник посох, он замахнулся. Иван увидел летящий ему в лоб набалдашник. Он даже успел его разглядеть. Набалдашник являл собой фигурку черного пуделя, сидевшего на задних лапах. Морда пуделя выражала неприкрытую радость. «Счас я тебе, хам!» – будто говорила она.

Иван попробовал уклониться, но тело не подчинилось. Он напрягся изо всех сил, но не смог шевельнуться. Пудель довольно ощерил пасть, Иван закричал – и проснулся…

Открыв глаза, он некоторое время лежал, таращась в звездное небо, затем вздохнул и повернулся на правый бок. Рядом храпел Малыга, чуть в стороне посапывали Олята с Зыхом. «Приснится же такое! – подумал Иван, смежая веки. – При чем здесь император? Ему сейчас не до нас – с ромеями воюет». Эта мысль была последней…

* * *

Одинокий всадник летел по улицам города. Заметив красный плащ, развевавшийся за его спиной, прохожие шарахались в стороны. «Князь вернулся! – соображали, провожая всадника взглядом. – Почему один?»

Иван не собирался это объяснять. Он спешил. Влетев в ворота княжьего двора, Иван спрыгнул на землю и побежал к крыльцу женской половины. На коня даже не оглянулся – присмотрят. Взбежав по ступенькам, он ворвался в сени. Сенные девки, ахнув, брызнули по сторонам. Иван даже не глянул в их сторону. Швырнув корзно[13] на лавку, сменил бег на шаг и двинулся к дверям ложницы. Та внезапно отворились, и в сени скользнула девка. Высокая, пригожая, с длинной косой, переброшенной на грудь. В косу была вплетена красная лента. Заметив князя, девка вздрогнула и поклонилась.

– Ты кто? – спросил Иван, досадуя на задержку.

– Не признал?

Девка выпрямилась, дерзко глянув ему в лицо. Медового цвета глаза, звонкий голос…

– Млава?

– Вспомнил… – улыбнулась ведьмарка.

– Пригожая-то какая! – удивился Иван. – В прошлый раз не разглядел.

– Немудрено, – вздохнула Млава. – Лик был разбит.

«Да! – согласился Иван. – Рожа была еще та».

– Зачем ты здесь? – спросил удивленно.

– Женку и сына твоего смотрела.

– Что с ними? – встревожился князь.

– Все ладно, – успокоила Млава. – Дите здоровое, женка поправляется. Только ты ее пока не трожь! – обеспокоилась ведьмарка. – Рано! Пусть нутро заживет.

– Ладно! – согласился Иван, чувствуя одновременно облегчение и досаду. – Сама-то как?

– Здорова! – поклонилась Млава.

– Дом купила?

– В посаде, на отшибе.

– Отчего на отшибе?

– Так я ж поганая! – усмехнулась Млава. – В городе нельзя. Мне лучше в отдалении. Бабам, которые ко мне ходят, нравится.

«Ну, да! – подумал Иван. – Плод тайный вытравить…»

– Не боишься одна? Вдруг тати?

– Не тронут! – хмыкнула Млава. – Могу и к смерти заговорить!

«И вправду может! – поверил Иван. – Ляхов-то вон как! Пусть не насмерть, но лишить мужиков удовольствия… Как только не убили?»

Ивану смертельно хотелось видеть жену, но Млава стояла, преграждая дорогу. Прогнать было неловко.

– Хозяйство завела? – спросил Иван, гадая, как побыстрее спровадить ведьмарку. – Корову там, кур?

– Недосуг! – ответила Млава. – Люди идут и идут. Проведали, что сына твоего принимала. Не бедствую.

– Осталось мужа выбрать! – заключил Иван. – Женихи, небось, за воротами стоят!

Млава отчего-то нахмурилась и обожгла князя сердитым взглядом.

«Что это с ней? – удивился Иван. – Любая девка о женихах мечтает…»

– Пойду! – поклонилась Млава.

– Господь навстречу! – пожелал князь. – Как-нибудь загляну.

– Буду ждать! – прошелестело в спину, но Иван этого уже не слышал.

Толкнув дверь, он влетел в ложницу и замер. Его появления не заметили. Оляна стояла у ложа, простоволосая, в одной рубахе, и возилась с младенцем. Тот лежал поверх покрывала и сучил задранными кверху ножками.

– Ты это зачем?! – ворковала Оляна, показывая сыну смятую пеленку. – Только что перепеленала! Пошто напрудил? Погодить не мог? Нехристь!

Ребенок что-то неразборчиво лепетал.

– Ага! – не согласилась Оляна. – Так я и поверила! Выставил вот! – Она коснулась хоботка, свисавшего между ног младенца. – Нашел чем хвалиться! Ты у батьки не видел!

Иван почувствовал, что краснеет.

– Расскажу ему, как вернется! – продолжала Оляна. – Он тебе… – Оляна задумалась. – Он тебя отшлепает! – добавила вдохновенно. – Вот так! – Она легонько коснулась ладошкой попки ребенка.

Смотреть на эту сцену было невыразимо приятно. Иван поколебался, но не утерпел.

– Давай не будем его бить! – предложил тихо. – Он еще маленький.

– Ой! – Оляна выронила пеленку. – Некрас! Приехал!

Спустя мгновение она висела на шее мужа, обняв его руками и ногами. Только громкое чмоканье нарушало установившуюся в ложнице тишину.

– Не чаяла так скоро! – сказала Оляна, глядя на мужа счастливыми глазами. – Так сполохом!

– Соскучился! – Иван осторожно опустил жену на пол. – На смоке летел.

– Гляди!

Оляна метнулась к ложу и вернулась с младенцем. Сунула его мужу и встала рядом.

– Видишь, как вырос! Уже улыбается!

Иван молча разглядывал сына. На его взгляд, ребенок остался таким же. Разве что кожа посветлела да взгляд стал более осмысленным. Спорить с женой, однако, не хотелось. Внезапно личико младенца покраснело и напряглось. Снизу что-то треснуло.

– Паршивец!

Оляна выхватила младенца из рук мужа и отнесла на ложе. Подхватив уроненную пеленку, быстро вытерла ей попку ребенка и вернулась к мужу. Встав перед ним на колени, стала тереть пеленкой подол рубахи.

– Он…

Иван, склонившись, растерянно смотрел на желтое пятно на рубахе.

– Ой, не могу!

Оляна швырнула испачканную пеленку в угол и засмеялась.

– Никакого вежества! – поддержал Иван. – И в кого такой?

Все еще смеясь, он расстегнул пояс, бросил на лавку, после чего потащил через голову рубаху. Швырнув ее на пол, двинулся к сундуку – взять свежую.

– Некрас!

Иван оглянулся. Оляна, не отрываясь, глядела на его спину. «Вот ведь! – укорил себя князь. – Совсем забыл. Там же синяки!»

– С коня упал, – забормотал он смущенно. – Ушибся малость.

– Не лги! Стрелами били! Вот, вот и вот!

Подбежав, Оляна тыкала в синяки пальцем.

– Так не пробили же! – вздохнул Иван. – На мне накладной доспех был.

– А если б ниже? Или в шею? Как бы мы без тебя?

Оляна заплакала. Иван, обняв жену, гладил ее по голове. «А ведь права! – думал тоскливо. – Случись что, им не выжить. Да и другим… Какой-никакой, но князь. А нет меня, так и земля ничья. Приходи, кто хочет, бери! Родню Ивана и друзей его при этом – в расход, чтоб под ногами не путались. И почему я такой дурак! Сколько людей жизни свои с моей связали! Зачем лез под стрелы? Нельзя было щит за спину бросить!»

Думая так, Иван прекрасно понимал: со щитом вышло бы хуже. В этом случае целили бы в шею. Или в ноги. Стрела в горле – смерть быстрая, в бедренной кости – долгая и мучительная. Операций здесь не делают, подохнешь от гангрены, стеная от боли. Волынь его, но стоила ли она жизней дорогих ему людей?

Младенец на ложе внезапно захныкал. Оляна метнулась к нему, схватила и прижала к груди. Ребенок затих. Иван подошел и обнял обоих.

– Оляна! – сказал тихо. – Я обещаю…

Что он обещает, сформулировать не удалось, но жена поняла. Прижалась к его груди мокрым лицом, а затем поцеловала. Куда дотянулась…

7

На следующий день крестили Ивана Ивановича – ситуация позволяла. Гонцов с наказом исполчить рати выправили, дружина из Владимира еще шла, до дня, когда войско двинется навстречу Великому, оставалось время. А вот сын пребывал в нехристях месяц – скандально много, по местным представлениям.

Церемония проходила в соборе. Родителям на ней присутствовать не полагалось, о подробностях мы узнали позже. Иван Иванович не подвел – вел себя по понятиям. Истошно орал, когда его макали в купель, обмочил крестную мамку, после чего успокоился и уснул. Домой его так и принесли: спящим и с крестиком на груди.

Крестик подарила Ефросинья, в придачу последовал серебряный поднос с серебряным же кубком немецкой работы – княгиня, оценив честь, не поскупилась. Гости цокали языками, разглядывая дар. С княгиней мы прежде не встречались. Я представлял ее степенной, умудренной годами женщиной, а увидел девчонку, порывистую и смешливую. Ефросинье минуло лишь девятнадцать. Как ни старалась она казаться взрослой: говорить плавно, ступать степенно, но девичья непосредственность лезла наружу. Рассказывая о крещении, Ефросинья живо передавала подробности, дойдя до бесчинства, сотворенного крестником, не выдержала и засмеялась. Вслед захохотали гости.

– Летник пришлось менять! – пожаловалась княгиня, вытирая проступившие от смеха слезы. – Здоров у тебя сын, княже!

Момент был удобный. Я сделал знак слуге, тот шмыгнул в дверь и вернулся со штукой узорчатой паволоки.

– Прими за обиду! – Я вручил Ефросинье шелк. – Новый летник сошьешь!

– Отдариться хочешь, княже? – шепнула княгиня, лукаво сощурившись. – Не выйдет! Я тебя о чем-то попрошу. Згода?

Я кивнул – а что оставалось? Паволоку Ефросинья взяла, шепот ее другие не расслышали; после разберемся. Церемония продолжилась. Вслед крестной матери отдарился Ярослав. Когда он развернул сверток, за столами ахнули. Князь жаловал крестнику парадный пояс (обычный дар этого времени), но какой! Кожу пояса покрывали серебряные бляхи – величиною в ладонь ребенка. Неведомый мастер вырезал на каждой прихотливые узоры, после чего позолотил. Пряжка была отделана камнями и сверкала в лучах солнца. Редкая на Руси заморская работа, Великому князю не сором перепоясаться. Даже на первый взгляд пояс стоил с десяток весей, а то и с городок. Откуда он у Ярослава? Купить князь не мог: не те доходы. Оставалось одно: добыча, взятая в бою. Такие вещи становятся реликвиями, их тщательно сберегают, и если уж их дарят, то не просто так. Малыга был прав: Ярослав не поскупился.

Батька и здесь оказался на месте. Окинув пояс цепким взглядом, склонился к моему уху и шепнул:

– Будет просить!

Чего, батька не уточнил, но и без того было ясно: не безделушку. Поднесенный в ответ германский меч Ярослав принял спокойно, но я понял: отдариться не удалось. «Чего ему нужно?» – гадал я, сидя за столом. В Звенигород Ярослав явился с сыновьями. Старшему, Олегу, минуло восемнадцать; Глеб был годом моложе. Об этом поведал сам князь. Братья не были похожими. Высокий и статный Олег пошел в отца, а вот Глеб – скорее в мать. Низенький и не по годам степенный, он вел себя чинно. Пил мало и даже здравицу произнес, как будто читал Псалтырь. Олег крикнул «славу» громко, лихо опрокинул кубок, после чего немедленно забыл о князе. Склонившись к сидевшей рядом Ефросинье, зашептал ей что-то на ухо. Ефросинья, слушая, краснела и хихикала. Сердцеедом Олег, судя по всему, был еще тем.

«Сыновья Ярослава живут с отцом, – вспомнил я. – Князь будет просить им уделы – это к гадалке не ходи. Не дам! – решил я. – Нечего тут!»

Пир не затянулся. Веселиться накануне рати – грех, к тому же Звенигород знал: князь попойки не жалует. Гости выслушали здравицы, обильно спрыснули младенца вином и медом, плотно набили желудки и встали. Ярослав немедленно подскочил ко мне.

– Дозволь перемолвиться, брате!

Малыга метнул на меня взгляд: «Что говорил!»

– Ладно! – согласился я. – Только воеводу возьму! – Я указал на Малыгу.

– Воля твоя! – склонился Ярослав.

Из-за жары пир проходил в сенях, мы прошли в гридницу. Слуга притащил кувшин, разлил по кубкам вино, после чего исчез, затворив за собой двери. Мы с Малыгой сели рядом, Ярослав примостился напротив. Пригубив вино, он поставил кубок, но разговор не начинал, видимо, собираясь с мыслями. Я не торопил. Разглядывал князя. Прежде мы встречались дважды, но мельком: ни поговорить, ни чаши поднять. Ярослав был не старым – лет сорока. Собою хорош. Поджарое, мускулистое тело, продолговатое лицо с лапками морщин у голубых, «рюриковских» глаз. В Теребовле князь сидел тихо. На глаза не лез, советов не навязывал, милостей не просил. Со смердами ладил, дань слал вовремя – словом, вел себя тише воды ниже травы. Так и сидел бы, если б не позвали в крестные.

– Слыхал, брате, Волынь теперь твоя? – вымолвил наконец Ярослав.

Я кивнул и насторожился. Это он к чему?

– Посади меня во Владимире!

Малыга от неожиданности ахнул. Я сдержался, не зная, как реагировать, и Малыга опередил:

– Думай, чего просишь, князь! Волынь – и в удел?

– Разве я сказал: «Дай!» – обиделся Ярослав. – Я просил: «Посади!» Разницу между посадником и удельным князем ведаешь? К тому же не задаром. За Волынь отдаю Теребовль.

– Нашел чем прельстить! – хмыкнул Малыга. – Захочет Иван, так сам заберет!

– Однако ж не забрал! – возразил Ярослав. – Значит, доволен мной. Честь мне оказал, позвав в крестные. Что встреваешь, воевода? Не у тебя прошу!

Малыга побагровел: Ярослав указал ему место. Пропасть между князем и боярином в этом мире глубокая. Малыга мне – первый ближник, зато Ярослав – Рюрикович. Батька набычился, запахло ссорой.

– Зачем тебе Волынь? – поспешил я. – Теребовль хоть и мал, но там ты хозяин. Стоит ли менять на посадника?

– Не велика разница! – возразил Ярослав. – Сейчас дань тебе шлю и оттуда стану. В Теребовле суд правлю, и там придется. Честь одинакова. А что до слова твоего, брате, так скучно мне в Теребовле. Деды мои великими землями правили, мне того же хочется. Чем я хуже Мономашичей с Ольговичами? Воевал добре: девять раз в Поле ходил. Людей мало терял, добычу брал богатую. В княжестве моем справно, воевода твой подтвердит! Так ведь?

Малыга от неожиданности растерялся и кивнул.

– Волынь – своенравный край, – продолжил Ярослав. – Править им тяжко. Кому доверить? Поставишь боярина из Галича, волынские слушать не станут. Волынского возвысишь – того хуже. Начнет добро своим раздаривать, другие озлобятся и в котору уйдут. Я Рюрикович в шестнадцатом колене, со мной не забалуешь! Родни у меня во Владимире нет: ко всем ровным буду.

– На Волынь и другого можно сыскать! – буркнул Малыга. – Князей хватает!

– Посадником не схотят! – возразил Ярослав. – Разве что голый какой. Так неведомо, что он в мыслях держит. Вдруг к ворогу перекинется?

– А ты? – не удержался Малыга. – Ты не перекинешься? Теребовль тебе Володько давал, так? И ты ему верен был!

– Был! – согласился Ярослав. – Потому что крест целовал. Пока Володько не сбежал, присяга действовала. Чем ты попрекаешь меня, боярин, верностью? Было б лучше, если б изменил? Какая после того мне вера? Теперь я слово Ивану дал, нынче и вовсе породнились. Ежели сомнения есть, так я не случаем сынов привез. Останутся в закладе. Коли изменю… – Ярослав умолк и добавил твердо: – Сам знаешь, что с ними делать. Они у меня единственные, других нет.

Малыга растерянно умолк, я пребывал в изумлении. Детей в заложники… На Востоке практикуется, но на Руси? Как надо желать власти, чтоб пойти на такое? А ведь идет! Ради сыновей, так следует понимать. Олегу с Глебом пора княжить, но вот где? Уделы дает родня, а если ее нет?

«Стоп! – сказал я себе. – Ты плакался: некому править? Так любого княжича готовят к этому с детства! Он возле отца с малых лет, все видит, учится, впитывает… Что имеем? Школу управленцев, плодящую безработных. Князей на Руси слишком много, оттого и режутся за земли. Для них это вопрос выживания. Только междоусобица – дело рисковое, проще выслужить. Ярослав это сообразил. Умен! Будет верен – детям перепадет. Посадник, конечно, не удельный князь, Ярослав слукавил, заявив: «Честь одна!» Князь в уделе – хозяин, посадник – на службе. Зато удельного собьют с места – здесь это сплошь и рядом, ищи потом, где голову приклонить. А вот хороших посадников не меняют: зачем? Одному князю служил, другому пригодится. Лучше синица в руке, чем журавль в небе.

Пойдут князья ко мне в посадники? С Ярославом понятно: Волынь того стоит. А Плесенск, Кременец, Белз, Червен и другие города?.. А ведь пойдут! Не сами князья, конечно, их дети. Неважно, кем они будут считаться, главное, что князья и при власти. Бояре кланяются, купцы ручку целуют, ну, и дань. Галичу положенное отдал, остальное – твое. Перспектива для княжича из забытого богом Задрищенска ошеломительная. Да они задницы рвать станут! И ведь что хорошо: воровать не приучены. Отнять – это пожалуйста, а вот слямзить по-тихому – западло. Не по понятиям.

Значит, так! С уделов не зовем – гонору у князей много. Старших сыновей тоже побоку – пусть наследуют отцам. А вот тех, у кого перспективы мутные… Дядя Саша рассказывал о младших отпрысках британской знати. Это они создали империю. Деваться было некуда: титул и поместья наследовались старшими, младшие добывали свое на службе: водили корабли, командовали полками, шебуршились в политических партиях… Со временем становились лордами – уже по заслугам, а не по крови. Уинстон Черчилль, к слову, тоже из младшеньких. Был бы старшим, разве б упирался? Зачем?

Сдержанное покашливание отвлекло меня от дум. Ярослав и Малыга смотрели на меня во все глаза. Увлекся.

– Подожди, брате, в сенях! – сказал я князю. – С воеводой перемолвиться нужно.

Ярослав спал с лица, но поклонился и вышел. Я немедленно выложил батьке все, о чем только что подумал. Тот слушал, широко открыв глаза.

– Вон как… – пробормотал, когда я умолк. – Ишь, как измыслил! Хитро! Великий – и тот бы не догадался!

– Что ты! – Я обнял Малыгу за плечи. – Да я дурак! Сам говорил! Раньше сообразить следовало.

– Не наговаривай! – Он стряхнул мою руку. – Ишь, вспомнил! Да я любя… Значит, ставишь Ярослава? А ежели изменит?

– Во Владимире – Доброслава. Она сестру не пощадила, что ей чужак? Да стоит ей крикнуть…

Малыга глянул с изумлением.

– Да… – сказал, помолчав. – Розум. Наградил тебя им Господь!

– Скажешь! – не поверил я.

– Иногда я сам удивляюсь, – сказал батька. – Волынь дружиной малою взяли, смоки не понадобились. Я думал: город жечь будем, дружина к смерти готовилась. Что вышло? Двое убитых, трое поранены. Кто и когда так Владимир брал? Добычу богатую взяли… Благодаря кому? Кто хитрость против Болеслава измыслил и спину свою под стрелы подставил, людей от сечи спасая? Дружина за тебя молится, и если б только она! Смерды свечки в церквах ставят, просят Бога года твои продлить. Уж на что бояре галицкие привередливые, но и те довольны. Потому как нет у тебя среди них избранных, все жалуешь равно. Люди за тебя ратиться готовы. Володько ополчения не мог собрать, дружина воевать не хотела, а к тебе завтра тысячи придут! Великого разобьем! – Малыга грохнул кулаком по столу. – Это я точно знаю!

Я встал и пошел к двери. Ярослав сидел на лавке, опустив голову.

– Брате!

Он вскочил, шаря взглядом по моему лицу.

– Зайди!

Уже догадываясь (князь сам позвал!), но все еще не веря, Ярослав зашел в гридницу и сел напротив.

– Ставлю тебя во Владимире!

Он попытался вскочить, но я удержал.

– Теперь о сынах твоих. Бездельники мне не надобны. Раз оставляешь – пусть служат. Что умеют?

– Олег – добрый воин, дружину лихо водит. В походах бывал: на моравов ходили и угров. Хоть молод и горяч, но людей бережет. Коней и зброю ведает не хуже меня, рать любит…

– А мед?

– Дома я не позволяю, – смутился Ярослав, вспомнив поведение сына на пиру. – Это он здесь…

– А с девками? – встрял Малыга.

Ярослав смутился еще больше.

– Так они сами… – пробормотал, потупясь. – Унош-то гожий.

– Княгиня не жалует блуд! – предупредил батька. – Обрюхатит девку, заставит жениться! Не посмотрит: боярышня или смердка! Уразумел?

Ярослав кивнул.

– А Глеб? – спросил я, пряча улыбку.

– Этот в покойницу! – вздохнул Ярослав. – К рати не склонен. Не думай, брате! – поспешил князь. – Ратиться умеет! И с копьем, и с мечом, и с секирой. Только не любит. А вот хозяйство… Каждого смерда знает; какой у того надел, скот, урожай на полях. Все проверит, исчислит – не обманешь. Тиуны его боятся. Меня обвести можно, а вот Глеба – нет!

– Быть по сему! Даю Олегу сотню, Глеб сядет в Теребовле вместо тебя.

– Брате!

Ярослав попытался встать, но я вернул его взглядом.

– Старший не обидится, что меньшего предпочли?

– Нет! – сказал Ярослав, подумав. – Если дашь ему тысячу.

– Покажет себя, дам! Сиди! – Я хлопнул ладонью по столу. Этот «ванька-встанька» стал утомлять. – Не спеши благодарить! Все жалованное отниму, коли не справитесь. Уразумел?

Ярослав кивнул.

– Теперь о Волыни. Край сложный. Во Владимире моя мать, Доброслава, бояре за нее горой. Сладишь?

– Доброславу ведаю, – сказал Ярослав. – Вместе росли. Как батька мой сгинул, Мстислав приютил. Даже выдать ее за меня хотел, только не сладилось. Удела не было, а без него какой я жених?

«Блин! – подумал я. – Тут у них «Тысяча и одна ночь», индийский фильм с песнями и плясками. Не удивлюсь, если узнаю: «Доброславе сватался басилевс».

– Давно вдовствуешь? – встрял Малыга.

– Третий год, – вздохнул Ярослав.

– Что не женишься? Молодой еще.

– Не хочу! – ответил Ярослав и насупился.

«Однолюб, – подумал я. – Интересно, а с Доброславой он как? Любил? Наверняка! Такие-то глазищи! А ведь это неплохо! Ярослав до сих пор хоть куда, да и матушка не старая. Личная симпатия не помешает».

– Не забывай, княже, что посадником во Владимире ты, а не Доброслава, – предупредил я, вставая. – С тебя будет спрос.

Ярослав вскочил и поклонился – до земли. После чего немедленно выбежал. Задерживать я не стал. Сейчас он ворвется к сыновьям (те наверняка ждут!), сообщит новость… Дедом Морозом быть приятно.

– Не шибко ты: уношу – княжество? – вернул меня на землю Малыга.

– Не справится – отберем! В первый раз?

– Ладно! – вздохнул батько. – Пошли спать! Оляна, поди, заждалась.

«А тебя – Любава!» – добавил я мысленно. Мы и в самом деле засиделись: в окошках плескалась тьма. Я осторожно прокрался в ложницу, там, стараясь не шелестеть одеждой, на ощупь разделся и нырнул под одеяло. И мгновенно получил свое сокровище в обе руки.

– Истомилась вся! – пробормотала Оляна, прижимаясь ко мне так, будто собиралась забраться внутрь. От нее вкусно пахло молоком. – Что это вы? О чем говорили?

– О девках! – признался я.

– Старые – а туда же! – не одобрила супруга, запуская руки мне в волосы. – Как будто жен нету!

– Девки слаще! – возразил я.

– Трепло! – заключила Оляна. – А еще князь!

– Галицко-Волынский! – похвастался я.

– Лучше б сотником был! – вздохнула супруга. – Чаще бы видела!

Я не нашелся, что ответить.

– Три года минуло, а все мнится, что сплю! – продолжила Оляна. – Я – и твоя жена! Ведь без венца была согласная!

– Малыга заставил! – пожаловался я. – Сказал: зарежет, если не женюсь!

– Он может! – согласилась Оляна. – А я-то думала: по любви!

– Кто ж таких, вредных, любит? – возразил я. – Сын – и тот весь в мамку! Не успел на руки взять, как обгадил!

Оляна хрюкнула и, не удержавшись, прыснула.

– Ивана разбудишь! – встревожился я.

– Молока насосался и спит! – возразила Оляна, обнимая меня за шею. – Ты что как не родной? Вчера не тронул, сейчас сторонишься. Ладно, с дороги устал, а сегодня чего?

– Млава сказала: нельзя! У тебя там не зажило.

– Мне не говорила, – мурлыкнула супруга. – И кому лучше знать, что у меня зажило: ей или мне?

«Наверное, ей!» – хотел сказать я, но не успел. Рот мне заткнули качественно. Жаловаться не приходилось: сам целоваться учил…

8

Гридь проскользнул в дверь, подбежал и склонился перед Святославом.

– Князь Иван!..

Говор, стоявший в покое, мгновенно стих.

– Проси! – кивнул Святослав.

– Но… – замялся гридь. – С ним стража. Князь настаивает…

– Их тоже!

Сидевшие за столом многозначительно переглянулись. В покои Великого с оружием пускали только князей, да и то не всех. А чтоб кого со стражей… С другой стороны, чего пенять? Сами рядились, как извести Ивана…

Гридь выбежал, дверь распахнулась, и в покой вошли трое. Первый был высок и строен. Алое княжье корзно ниспадало с его плеч до сапог, голову украшала такого же цвета шапка с меховой оторочкой. Двое других одеты скромнее. Их плечи обтекала кольчатая броня, на поясах висели мечи. Войдя, они замерли у порога. Князь же, расстегнув фибулу, снял плащ и бросил на лавку. Следом полетела шапка с алым верхом. Оставшись в рубахе, Иван вытер потный лоб и двинулся к столу. Длинная сабля, прицепленная к поясу, болталась у его бедра. За столом возник шепоток. Другие князья явились к Великому с короткими кордами – скорее знак достоинства, чем оружие, – Иван взял боевой меч. Еще более удивил гостей тяжелый мешок, висевший на поясе князя. Что в нем? Серебро? Зачем столько?

– Здрав будь, Великий! – поклонился гость. – И вы, братия! Не корите, что заставил ждать. Народ киевский улицы перегородил. Чуть пробились…

Иван говорил правду. С момента, как над городом проплыли смоки и змеи один за другим стали садиться на гладь Почайны, Киев будто с ума сошел. Люд высыпал на улицы. Великий распорядился выслать стражу и коней. Без гридней и пешью Иван пробирался бы долго.

– Садись, брате! Здесь! – указал Великий на место рядом с собой.

Князья снова переглянулись. Занять место одесную Великого было великой честью. Иван словно не заметил. Сдвинув саблю, примостился на лавке. Князья с интересом разглядывали гостя: большинство видело его впервые. Иван оказался молод и хорош собой. Ярко-синие глаза заметно выделялись на загорелом лице. Короткая русая борода и такие же волосы, стриженные в «горшок», – прическа воина. Волосы не цепляются за бармицу и смягчают удар по шлему…

«Рюрикович! Настоящий Рюрикович! – подумал Давыд Смоленский. – Тут и гадать нечего! С чего Великий решил, что Иван безродный?»

Давыд поймал себя на мысли, что гость ему нравится, и нахмурился. Чувства следовало сдержать. Неизвестно, что выкинет смердий князь. Вон и в Киев прилетел, а не шел с дружиной, как другие. Это с чего? Князья не птицы…

– Благодарю, брате, что скоро, – сказал Святослав Ивану. – Заждались. Третий день рядимся, как воевать.

– Что придумали? – спросил Иван.

Голос у него был под стать внешности: густой и звучный.

– Хотим идти к Чернигову, – сказал Святослав. – Ударим на Гзу и погоним его с Божьей помощью. Смоки твои пособят. Затем пойдем к Путивлю, а после – к Переславлю. Так и выбьем нехристей с наших земель.

– Долго! – покачал головой Иван. – Полон уведут! Земли запустеют, да и люд жалко: не сладко в половецком плену. Уж я-то знаю!

«Вспомнил! – подумал Святослав. – О том, как я просил Бельдюзя его зарезать, видно, тоже не забыл».

– Как сам мнишь? – спросил хмуро.

– Войско надо разделить. Одна дружина пойдет к Чернигову, вторая – к Путивлю, третья – к Переславлю. Ударим разом и погоним половцев в середину наших земель. Там их вырежем. Так, – Иван сжал кулаки, – чтоб их дети запомнили! Дорогу в Русь забыли!

За столом зашумели и загомонили. Святослав поднял руку, утихомиривая.

– Нас мало, – сказал устало. – Три тысячи конной дружины и две – бояр. Более не собрали. У каждого хана – тьма.

– У городов столько не будет! – возразил Иван. – Часть по весям рыщет.

– Все равно много! – возразил Ярослав Черниговский. – Пять половцев против нашего одного!

– Для того, чтоб бить в спины, более не надо!

– Мнишь, побегут?

– Еще как! – усмехнулся Иван. – Его вот спроси! – Он указал на Горыню. – Не забыл, воевода? Ведь еле ноги унес?

Горыня побагровел.

– Князь подтвердит, – Иван кивнул на Ростислава Белгородского. – Половцы и без того бегать горазды, а от змеев помчатся сломя голову. Успеть бы догнать!

– Ох, и вдарим! – вскочил Всеволод Курский. – Умница, брате! Любо! – Подбежав, он заключил Ивана в объятия. Остальные князья вскочили и загомонили. Святославу пришлось прикрикнуть.

– Да будет так! – сказал, хлопнув ладонью по столу. – На Чернигов пойдут Ярослав с Давыдом, на Путивль – Игорь с Всеволодом, Ростислав поведет белгородцев и киевлян к Переславлю. Ты, брате, – он повернулся к Ивану, – с кем?

– С нами! – поспешил Всеволод.

Иван кивнул и сделал знак воинам у дверей. Те подошли.

– Это Братша и Брага, старшие над двойками смоков. Выбирайте, брате, который кому глянулся! Оба в рати равные.

– Этот! – указал Ярослав на Братшу. Ростислав склонил голову, соглашаясь с выбором старшего.

– И еще!

Иван отвязал от пояса тот самый, привлекший всеобщее внимание мешок и вытряхнул его над столом. На скобленые доски с грохотом высыпались камни: каждый величиною с детский кулак.

– Пусть каждый из воев возьмет по десять таких! В поле не сыщем.

– Это для поганых? – полюбопытствовал Давыд, подбрасывая на ладони обкатанный голыш.

– Им! – подтвердил Иван.

Когда князья с воеводами потянулись к дверям, Святослав тронул Ивана за рукав.

– Останься!

Братша и Брага, заметив, остановились, но князь сделал знак, и оба скрылись за дверью.

– Гридней привел? – усмехнулся Великий, приглашая гостя сесть. – И броню вздел. Думал, не замечу под рубахой? Сторожишься?

– Не тебя! – ответил Иван.

– А кого?

– Володько.

– Нет его в Киеве, я услал – как крест тебе поцеловали. Володько не стал, – Святослав провел рукой по столу. – А теперь скажи! Опасался меня, но пришел. Не сказал: «Твоя справа! Не мои земли зорят!» Почему?

– Сегодня твои зорят, завтра – мои. Не отсидишься.

– Мудро, – согласился Святослав. – Умен ты, брате!

– Потому искал меня убить?

– Дерзишь! – нахмурился Великий.

– Зато не держу камней за пазухой.

– Это их ты роздал? – усмехнулся Святослав. – Все или оставил?

– Поглядим.

– Значит, не все, – заключил Святослав. – Что ж… Ты сколько лет на столе, князь? Третий год? А я только в Киеве – двадцать. Сел по лествичному праву, как самый старший – и что? Тут же ладили согнать! Резня случилась. А сколько было после… В одной усобице и ты участвовал. А теперь думай! На юге половцы, на западе – ляхи с уграми, на севере – норманны, и каждый от Руси кусок рвет. Князья тем временем друг дружку режут. Сколько крови пролито, а сколько еще прольется? Пять лет тому и ты усобицу затеял, на Галич пошел. Было?

– Позвали нас.

– Кто? Взбунтовавший скот? Князь – пастырь овец своих, и не стаду решать, кому его водить. Суров Володько, так пес, что овец хранит, случается, кусает их – чтоб слушались.

– А ежели не кусает, а рвет? Как волк?

– Речист! – не одобрил Святослав. – О другом вспомни. Разве не ведали вы с братом, что кровь будет? Ведали. Сколько люду сгинуло, помнишь? Так вы защитили овец своих? Теперь сядь на мое место и подумай. Пока жив был княжич Иван, усобицы не избежать. Ты б на моем месте не искал бы убить?

– Заодно сохранить Галич внукам твоим…

– Зол! – покачал головой Святослав.

– Станешь тут. Ладно, это прошлое. Почто сейчас идти на меня хотел?

– Ты видел бунт? – спросил Святослав. – Настоящий? Когда бьют и режут не за вину, а чтоб злобу сорвать? Нет? Увидишь еще! То, что ты затеял в Галиче, к бунту вело. Всеобщему. Реки крови пролились бы!

Иван не ответил.

– Ладно, – сказал Святослав, – не время. Иди! Как побьете поганых, заедь в Киев. Поговорим.

Иван настороженно глянул на собеседника.

– Не бойся! – усмехнулся Святослав. – Крест целовал, что не умышляю худого. Да и не позволят. Кто победителя поганых тронет, в Киеве не заживется. Знай!

Иван поклонился. Святослав хлопнул в ладоши.

– Ключника! – велел заглянувшему гридю.

Не прошло и минуты, как в покое возник холоп в шелковых портах и такой же рубахе. Если б не кожаный ошейник, никто б и не подумал, что это раб.

– Устрой князя, Ероха! – велел Святослав.

– В хоромах? – спросил ключник.

– Нет! – возразил Иван. – Нам лучше на берегу.

– Как хочешь… – усмехнулся Святослав и обратился к Ерохе: – Что у нас там? Люду сколько?

– Два десятка.

– В избу не влезут. Ежели в склад… Есть один – как раз без товара. Завезти лавки, мешки с сеном…

– Вот и завези! – одобрил Великий. – Князя помести в избе. Ему невместно с другими.

– Баньку истопить? Есть две: большая и малая.

– Обе. Малую князю, большую – дружине. Не забудь про корм и мед. Ступай!

Ключник поклонился и вышел. Иван встал.

– Ладно, что в избу? – спросил Святослав. – Сказывали: девку привез. Не жену… – Великий снова усмехнулся.

«Хорошо у него разведка работает!» – подумал Иван.

– Это лекарка! – сказал, хмурясь.

– Добрая? – оживился Великий.

– Хвалят! – ушел от прямого ответа Иван. – Сына моего принимала.

– Пришли мне, коли не жаль – пусть глянет! Бок болит! И не только бок… – Великий вздохнул.

Иван кивнул и пошел к двери. Задержавшись у лавки, он надел шапку, накинул корзно…

– Иван! – окликнул Святослав.

Князь обернулся.

– Ты вправду хотел смердов князьями делать?

– Нет.

– Зачем объявлял?

– Дразнился!

Иван толкнул дверь и вышел. Подскочивший гридь провел его во двор и оставил, убежав за конем. Иван, оглядевшись, заметил Горыню. Воевода, насупясь, смотрел на него. Иван поманил его рукой. Горыня помялся, но подошел.

– Не держи зла! – сказал Иван, стараясь придать голосу покаяние. – Не думал обидеть. Хотел напомнить, чего смоки умеют. Ты воевода добрый, о том все ведают!

Горыня приосанился.

– Поручение у меня к тебе. Войцех просил вернуть долг!

Иван отвязал от пояса кошель и протянул Горыне.

– Какой Войцех? – глаза Горыни забегали. – Не знаю такого.

– Воевода покойного Болеслава, мне теперь служит, – Иван снизил голос до шепота. – Буду рад, если и ты… Не обижу!

Горыня торопливо огляделся.

– А-а, Войцех! – воскликнул с фальшивой радостью. – Вспомнил! Был такой долг! Спаси тебя Бог, княже! Я отчаялся серебро вернуть.

Торопливо схватив кошель, Горыня бросил его в сумку, висевшую на боку.

– Будешь доносить, как Болеславу! – промолвил Иван вполголоса. – Особенно про Володько. Чем занят, что замышляет?

Горыня кивнул. Ивану подвели коня. Князь вскочил в седло, пятеро гридней взяли его в кольцо, и маленький отряд выехал за ворота. Зеваки разошлись, князь с охраной без помех выбрались за стены. Спустившись к Подолу, они поскакали к пристаням Почайны. Возле них толкался люд, стража сдерживала его, толкая древками копий.

К Ивану подбежали его люди.

– Кликни Млаву! – велел князь Зыху и спрыгнул на землю.

Унош убежал, Олята подступил ближе.

– Приезжали князья! – затараторил, глотая слова. – Попросили смока на берег вывести, я позвал. Тот вышел, а кони спудились, на дыбы встали, еле успокоили. Я предложил им подойти, но они не схотели. Поглядели и ускакали. Вернулись Брага с Братшой, сказали, что срядились, как к Чернигову и Переславлю идти. А один князь велел передать, что заедет. Говорить с тобой хочет…

«Всеволод!» – догадался Иван.

– Приехал ключник Великого с людьми, бани топят, ночлег ладят. Корму привезли две телеги, там столько всего! Спрашивал, чего еще нужно? Я ответил: рыбы смокам! Обещал привезти шесть возов…

Олята не успел закончить, как явилась Млава. Иван немедленно отвел ее в сторону.

– Поедешь к Великому! – сказал тихо. – Бок у него болит. Глянь! Только языком не мели: князь не жалует поганых.

– Ладно! – усмехнулась Млава.

Она сбегала за сумкой и спустя короткое время тряслась в седле, показывая окружающим белые коленки. Гридни, сопровождавшие ведьмарку, бросали на них откровенные взгляды. Млава не обращала на это внимания. Иван же, сопровождаемый Олятой, заглянул в склад, спешно превращаемый в казарму, одобрил и вышел наружу. Из-под крыши баньки, стоявшей неподалеку, валил дым – ключник Великого знал дело. Словно почувствовав, Ероха явился, как из-под земли.

– Где пир ладить? – спросил озабоченно. – Там? – он кивнул на склад-казарму. – Или на берегу?

– Там! – поддержал князь, оглянувшись на толпу.

Ероха убежал, и почти сразу явились гости. С десяток всадников подскакали к пристаням, двое передних были в алых плащах. Иван узнал Игоря с Всеволодом. Гости, увидев хозяина, спешились, гридни подхватили поводья и увели коней.

– Срядиться надо, как на Путивль идти, – объяснил Игорь, с любопытством поглядывая на смоков, плескавшихся у пристани. – Мы…

– Можно поглядеть? – перебил его Всеволод, не отводивший взгляда от змеев.

Иван кивнул. Олята заложил пальцы в рот и свистнул. Один из змеев немедленно выбрался на берег. Толпа в отдалении загомонила. Змей, покачиваясь на толстых лапах, подошел ближе (гости сжались, но остались стоять) и лизнул Ивана в щеку.

– Ишь! – выдохнул Всеволод. – Прям как пес!

– Лучше! – ответил Иван. – Не бойся, братия, он смирный.

Игорь с Всеволодом, забыв о степенности, обошли смока, осторожно трогая его бока и лапы. Змей стоял, позволяя себя лапать.

– Полетать можно? – не удержался Всеволод.

– Садись! – пожал плечами Иван.

По знаку Оляты смок опустился на брюхо. Олята помог Всеволоду привязаться, после чего влез в седло сам. Смок, покачиваясь, вернулся к реке. С шумом вступил в воду, разогнался и взмыл в небо. В толпе закричали и стали подбрасывать шапки.

– А ты, брате? – повернулся Иван к Игорю.

– Другим разом! – отговорился князь.

«Осторожничает! – догадался Иван. – А может, боится. Признаться – сором…»

Он с любопытством разглядывал гостя. В отличие от порывистого и жилистого брата Игорь выглядел грузным и неспешным в движениях. Маленькие глаза на круглом лице смотрели пытливо.

«Интересно, он тот самый из «Слова о полку Игореве»? – подумал Иван. – Не похож на героя. Хотя… Герои бывают разные».

– Камни нужны, чтоб сверху бросать? – прервал его думы Игорь.

Иван подтвердил.

– По всему Киеву ищут! – засмеялся Игорь. – Князья велели: у кого из воев не окажется – добычи лишат! У церкви, что на Подоле строят, бутовые кучи разобрали, но не хватило. На брег Днепра кинулись. Мужи киевские, прослышав, стали камни по резане продавать. За десяток! Очередь выстроилась! Теперь ногату просят, – Игорь захохотал.

– А ты? – полюбопытствовал Иван.

– В пути наберем! – махнул рукой Игорь. – Знаю место на берегу Сейма: там их груды! Зачем с собой тащить?

«Умен! – подумал Иван. – Другие не догадались».

Тем временем смок, сделав круг над Киевом, вернулся к Почайне и опустился на воду. Подплыв к пристани, змей выбрался на берег и лег на брюхо. Всеволод, освободившись от ремней, соскочил и побежал к брату. Порты его были мокры до колен.

– Чудно, брате! – закричал он еще издали. – Лепота! Как птица. Спытай и ты!

– Позже! – отмахнулся Игорь. – Давай о походе.

Они зашли в склад, где за кубком ромейского из запасов Ивана срядились о маршруте, времени и стоянках. Иван предложил остаться на пир, но гости отговорились занятостью. Настаивать Иван не стал: забот и вправду хватало. Прощаясь, они обнялись.

– Одного не могу простить тебе, брате, – сказал Всеволод, – отчего не сказал мне, что княжич? Когда в Курск с Малыгой пришли?

– Слыхал, что Великий искал меня убить? – ответил Иван. – В Поле Половецкое добрался, Бельдюзю десять гривен за смерть мою сулил?

Всеволод кивнул.

– В Курске убить проще. Стрела из-за угла – и глазом б не моргнул! Поэтому таился.

Всеволод вздохнул и развел руками. Братья вскочили на коней (даже у грузного Игоря это вышло легко) и ускакали. Иван, понаблюдав, как ладят столы к пиру, отправился в баню. Она успела протопиться. Стащив пропотевшую рубаху и тяжелую кольчугу (не стоило надевать, так кто ж знал?), князь сбросил порты и вступил в жаркий полумрак. Плеснув на горячие камни, посидел, привыкая к жару, после чего распарил веник и с наслаждением исхлестал себя от шеи до пяток. Обдавшись из бадейки, Иван лег на лавку и погрузился в воспоминания.

Обсуждение грамоты Великого вышло бурным. Долго рядились: идти или нет? Малыга, подозревая ловушку, выступил против, Ярослав, посадник Волынский, – за; в конце концов, определились, что надо. Лететь решили на смоках – так быстрее. Воинов в Киеве и без них хватало, а дружина пригодится дома – смоки улетали все. Галич оставался на Малыгу. Батька покряхтел, но согласился. В последний момент Оляна заставила мужа взять Млаву. Сплошной синяк, в который превратилась спина князя в ходе овладения Владимиром, ее впечатлил. Ведьмарка добавила жару, сказав, что случись она рядом, последствия оказались бы не столь страшными. Иван поворчал, но уступил.

В разгар сборов явилась Ефросинья. Иван вышел к ней раздосадованным: нашла время!

– Прости, княже! – сказала княгинька, увидав его лицо. – Дело не терпит. Помнишь, сказала: буду просить?

Иван кивнул.

– Дай мне мужа!

Иван от неожиданности чуть не сел.

– Что из того, что вдова? – продолжила княгинька, будто не заметив. – Я молодая, детей хочу. Помоги, княже! По гроб не забуду! Бога молить за тебя стану, а попросишь чего – все сделаю!

В голосе Ефросиньи было столько тоски, что Иван не решился возразить. Отчего б и в самом деле не выдать княгиньку замуж? Только вот за кого? За боярина ей невместно, а свободных князей вокруг мало. Разве Ярослав? Так староват для Ефросиньи и жениться не хочет. Задача!

– На примете есть? – спросил Иван, лелея надежду отговориться.

К его удивлению, княгиня кивнула. После чего зарделась.

– Кто?

– Олег, сын Ярослава.

Иван еле сдержал возглас. Княгинька-то не промах! Выбрала самого пригожего да еще наследного. Ежели у Ярослава сладится, сына не забудут. Только хочет ли ее Олег? И, что более важно, Ярослав?

– Не думай, княже! – заторопилась Ефросинья, видимо, догадавшись о мыслях Ивана. – Доброй женой буду! Хозяйство вести умею, а что детей у меня не было, так не моя вина. Покойный муж всех служанок перетоптал – ни одна не понесла! – княгиня брезгливо поморщилась.

– А что Олег? – спросил Иван.

– Говорит, что люба, – потупилась Ефросинья.

«Время не теряла! – подумал Иван. – Молодец! Олег, по всему видно, шалопай: только воевать да за юбками волочиться. Такая, как Ефросинья, ему в подарок. За двоих думать станет, удержит от глупостей. Она и сейчас держит его в ручках – ишь, как уверена!»

– Олег батьки боится, – вздохнула Ефросинья. – Говорит, не даст согласия.

«Гм-м…» – подумал Иван.

– Хочешь совет? – спросил, решившись.

Княгиня кивнула.

– Только не спеши меня бранить. Олег твой до девок охочий, я это заметил и предупредил князя: блуда не потерплю. Даже холопку обрюхатит, заставлю жениться. Ярослав согласился. А теперь представь, если обрюхатит не холопку, а княгиню?

Ефросинья вспыхнула, попыталась что-то сказать, но сдержалась. «Умница!» – одобрил Иван.

– Ярослав что подумает? – добавил поспешно. – Не было у тебя детей с покойным мужем, значит, и с Олегом не будет. Тут не возразишь. А так… Роду ты хорошего, с приданым поможем, а Ярослав, поди, внуков заждался.

– Ты… – Ефросинья смотрела в упор. – Ежели случится, вправду вступишься? Напомнишь Ярославу о слове его?

– Непременно! – пообещал князь.

– Спаси тебя Бог!

Прежде чем Иван успел опомниться, Ефросинья прижалась губами к его руке. После чего выпрямилась и убежала.

«Сводник! – корил себя Иван, лежа на лавке. – Ведь можно было просто сосватать! Не отказал бы Ярослав! Поворчал бы, но уступил. Вместо этого подставил княгиньку. Будет Ярослав коситься – не блюла себя невестка. С другой стороны: вдруг Ефросинья и вправду бесплодна? Здесь этого не прощают. Обидел бы Ярослава по гроб! Нет, все правильно. Забеременеет княгиня – женим! А нет, так жаловаться не на что».

В предбаннике послышался шум. «Кто там? – насторожился Иван. – Олята? Велел же не беспокоить! Пир подождет!»

Дверь распахнулась, и внутрь, согнув голову под притолокой, скользнула голая женщина. Выпрямилась… Млава?

– Что уставился, княже? – усмехнулась ведьмарка, поймав взгляд князя. – Баб не видел?

– Но…

– Где мне мыться? – фыркнула Млава. – С двадцатью мужиками? Чтоб каждый пялился? Лучше один…

«Могла б и подождать!» – подумал Иван, но спорить не стал. Со злой на язык ведьмаркой спорить – себе дороже. Ну ее! Он почти закончил. Сейчас обдастся и уйдет.

– Что Великий? – спросил, чтоб все же напомнить, кто главный. – Как бок его?

– Это не бок… – Млава прошла к печке, ловко ухватила щипцами горячий камень и бросила в полную бадью. Вода в ней вспучилась буруном и заскворчала. – Нутро у него больное – опухоль там. Большая, потому в бок полезла. Помирает князь. Год ему остался, а то и менее.

Иван от неожиданности сел.

– Уверена?

– Не раз видела такое!

– Князь знает?

– Я сказала.

Млава взяла черпак и стала поливать себя теплой водой.

– А он?

– Велел напомнить тебе, чтоб непременно заехал, как поганых побьете. Не тревожься, княже! Я ему зелья дала. Пить будет, боль уйдет. Лекарю его рассказала, как зелье варить. Старый Великий, чего печалиться? Срок его вышел…

«Знала б ты!» – подумал Иван, но спорить не стал. Млава, зачерпнув из бадейки белой глины, подошла к нему.

– Ложись! Помою…

Князь растянулся на животе, Млава, стараясь не давить синяки на спине, обмазала его глиной. После чего прошлась пальцами по плечам. Она мяла и растягивала мышцы; это было чуть больно, но приятно. Закончив, Млава смыла глину и велела перевернуться. Иван, поколебавшись, подчинился. Чего стесняться? На Руси мужики с бабами моются, правда, своими бабами. Но Млава не девка с улицы – лекарка. Пусть!

Ведьмарка стала натирать глиной грудь князя. Ее пальцы нащупали шрам и замерли.

– Кто тебя так?

– Того уж нет.

– Худо лечили.

– Не было лекарей.

– А ну-ка!..

Млава, омыв князя, принялась исследовать его плечи, руки и ноги. Натыкаясь на очередной шрам, качала головой. Выбежала в предбанник и вернулась с горшочком руках. Цепляя пальцами скользкую, маслянистую жидкость, обмазала ей князя от шеи до кончиков ног. При этом Млава что-то шептала. Иван не противился: ему было приятно и хорошо. Сильные, но ласковые руки скользили по его телу, сверху монотонно звучал голос ведьмарки; Иван, закрыв глаза, отдался неге. Рука Млавы скользнула ему в промежность, князь не воспротивился – не хотелось. Естество его возбудилось, рука исчезла. Иван не успел об этом пожалеть, как на смену руке явилось мягкое и теплое, которое обволокло и приняло его внутрь.

Спохватившись, Иван открыл глаза.

– Лежи! – прикрикнули сверху. – Смирно!

В следующий миг мягкое, но упругое тело пало на князя, девичьи руки крепко обхватили его за шею, а горячие губы прижались к его губам. «Целоваться не умеет!» – успел подумать князь, но тут же забыл об этом. Порыв сладкой страсти исторг из его груди стон. Крепко прижав к себе ведьмарку, Иван стал двигать бедрами, ловя приступы наслаждения, но получалось плохо: Млава лежала на нем мешком, все так же неумело тыча губами в лицо. Рассердившись, Иван стащил ведьмарку с себя, уложил спиной на лавку и задрал ей ноги. После чего пристроился сверху. Стало лучше, причем не только ему. Млава стала постанывать, а когда он ускорился, и вовсе закричала: протяжно и низко. Увлекшись, они не заметили, как дверь в баню отворилась. В проеме явилось испуганное лицо Оляты. Некоторое время он изумленно смотрел, затем втянул голову в плечи и исчез. Князь же, почувствовав последнюю, самую приятную волну наслаждения, раздвинул ноги Млавы и упал на нее, приникнув губами ее к губам. В этот раз ему ответили правильно.

9

Жеребец нес Оляту к Звенигороду. Это был все тот же Дар, полученный от воеводы Белгорода и с тех пор не покидавший хозяина. Олята к нему привык, как и жеребчик к нему – они отлично ладили. Вот и теперь Дар мчался по дороге от озера, бросая копытами грязь. Олята не подгонял: застоявшийся Дар бежал в охотку. Они ворвались в Звенигород на полном скаку (стража на воротах узнала сотника и не стала задерживать), однако за стенами Олята придержал коня, заставив его сменить галоп на рысь. У княжьих хором он бросил поводья конюху, велев выводить вспотевшего жеребца, после чего направился к себе.

Комнатка, где обитал Олята, некогда была чуланом. Из нее вытащили рухлядь, прорубили волоковое окошко, после чего занесли сундук, широкую лавку и стол – тем обустройство и кончилось. А чего более? Хозяин постоянно в разъездах, заглядывает редко, да и то – заночевать. По чину Оляте следовало жить в хоромах, только зачем они холостяку? Свой дом требует челяди, а та без хозяйского глаза забалует – станет пьянствовать и воровать. У князя лучше. И накормят, и обстирают, да и сестра рядом. Серебро к тому же целее. Его-то в достатке, но прежняя, полуголодная жизнь сделала Оляту скуповатым.

С недавних пор, однако, Олята стал подумывать о своем доме, даже приценился перед походом в Волынь. Хоромы в Звенигороде стоили дорого – стольный город! Дешевле построить. Внутри стен места давно нет, придется в посаде. Понравится ли Дануте?

Это Олята и собирался спросить. Но прежде забежал в баню (при княжьем дворе всегда натоплена), отскреб с себя застарелый пот и переоделся в чистое. Натянув шелковые порты и такую же рубаху, перепоясался ремнем с серебряными бляхами. Меч брать не стал: не на войну идет. Прицепил ромейский кинжал в богатых ножнах, сунул за голенище засапожник. Достаточно. После чего достал из сундука шелковый убрус. Полюбовавшись прихотливыми узорами работы неведомых мастеров, бережно сложил легкую ткань. Достал из кошеля и выложил на шелк золотые серьги. Лалы[14] засияли в оправе, как горячие угольки. Златокузнец просил за серьги пять гривен, срядились на трех. Упрись владимирец, Олята заплатил бы пять – серьги того стоили. Вернее, Данута их стоила…

А случилось все так. Олята выгуливал Дара за городом и, возвращаясь, услышал тонкий голосок. Он доносился из двора, мимо которого уноша проезжал. Остановив жеребца, Олята прислушался. Девичий голос выводил песенку. О женихе, уехавшем на войну, и о невесте, обещавшей его ждать. О том, как привезли милого, израненного в сече, при последнем дыхании. И, склонившись над ним, сказала невеста: «Куда ты – туда и я! Клялась я в верности и слово сдержу. Не разлучить нас вовеки. Не здесь, так на том свете, но будем мы вместе…»

Таких песен Олята не слышал. Да и слова были не слишком понятными: вроде русские, но не совсем. Олята подъехал к тыну и глянул поверх. Увиденное удивило его не меньше песни. У крыльца боярских хором росли цветы. Было видно, что здесь их специально высадили: натащили земли, вкопали кусты, после чего огородили низким плетнем. Возле кустов копошилась дева. Она срезала цветы ножиком и складывала в корзинку. При этом пела. Шелковый летник девы схватывал поясок, он выразительно подчеркивал узкую талию и небольшую, но высокую грудь. Русые волосы украшал венчик, а толстую косу – красная лента.

Олята застыл, не в силах отвести взор от незнакомки, та, почувствовав, обернулась. Олята увидел очаровательное личико с бездонными голубыми глазами, маленьким носиком и пухлыми, алыми губками. Их взоры встретились. Мгновение дева разглядывала дерзкого уношу, после чего, показав тому язык, скрылась в доме. Олята постоял, надеясь, что чаровница вернется, но на крыльце возник дюжий холоп, наградивший сотника неприязненным взглядом. Олята вздохнул и тронул Дара…

За ужином он заговорил с Братшей – тот, как и Олята, жил при хоромах. Олята надеялся как бы невзначай расспросить о таинственной деве, но не получилось.

– На дочку посла загляделся! – засмеялся побратим. – Брось! Не по тебе лада! Сватали уже – не отдает лях! Княжича, верно, ждет.

– А сам он кто? – спросил Олята. – Князь?

– Какое! – махнул рукой Братша. – Одно звание, что посол, сам же голь бесштанная. Как приехал в Звенигород, дом снял за резану, а тот дом… У смердов избы лучше. Князь Иван подивился: посол да в таком хлеву? Велел выделить свободные хоромы, весь дал в кормление. Так лях в той веси каждую корову переглядел, всех свиней исчислил, кур разве что не щупал, – Братша ухмыльнулся. – Мне тамошний тиун сказывал. Скуп лях, но дочке не жалеет: одевает, как княжну. Одна она у него. Может, потому не выдает – не хочет бобылем остаться.

– Как зовут? – спросил Олята.

– Ляха? Юлиуш.

– Дочку!

– Данута…

Назавтра Олята оседлал коня и отправился знакомой дорогой. В этот раз не повезло: Дануты во дворе не было. Олята проехал мимо раз, другой, даже постоял у тына – дева не вышла. Только занавеска в растворенном окошке ворохнулась – или это Оляте почудилось? Зато на крыльце появился знакомый холоп. Не таясь, он показал уноше здоровенный кулак.

К себе Олята вернулся мрачным. Плюхнувшись на лавку, застыл, глядя в потолок. На душе скребли кошки. А ведь жилось так славно! Посчастливилось Оляте попасть к Ивану, в ту пору – сотнику Некрасу. До него, утратив родителей, они с сестрой голодали и мерзли. У Некраса стало сытно. Олята не думал, что это надолго. Рассчитывал подкопить серебра и уйти. Завести избу, хозяйство, выдать замуж сестру. Судьба, подслушав, посмеялась и велела: «Забудь! Служи! Не пожалеешь!» И ведь не обманула! Нелегко далась Оляте сегодняшняя жизнь: с ворогом бился и в порубе сидел, но вывел его промысел божий. И десницей его был Некрас.

Оляна первой углядела, каков их хозяин, и прямо-таки прилипла к сотнику. Олята боялся, что добром это не кончится: побалуется Некрас, да и бросит. Иван и здесь не подвел: женился. Сын у сестры растет…

Служить Ивану было радостью, и Олята служил. Растил змея, учился им управлять. У сестры это получалось лучше, что неудивительно: Оляну зверюшки с детства обожали. После того как сестра, выйдя замуж, перестала летать, смок ее затосковал. Перестал есть, не хотел принимать другого хозяина. Оляте пришлось взять змея себе. Змей оправился и стал летать. Тогда и сказал Иван шурину: «Жалую тебя сотником! Главным над змеями!»

Надо ли говорить, как воспрянул Олята? В осьмнадцать годков – и сотник! И ведь по заслугам, не по родству. Никто лучше Оляты не управляет змеями. Вон как воеводу ляхов из седла выдернул! Подобное только Иван может. Его змеи как один слушаются, можно сказать, любят. И что удивительно: не растил их Иван, не обихаживал, не кормил изо рта жеваной рыбой, однако стоит князю показаться у озера, как смоки несутся стремглав и тянут к нему шеи, млея, когда Иван снисходит их погладить. Олята этого не понимал, но не удивлялся. Зять мог все. Бескровно завладеть княжеством, без сечи прогнать войско, предварительно ободрав с воев зброю, и даже объявить, что после него в Галиче будет править смерд.

Жизнь Оляты шла радостно, пока в ней не появилась Данута. Ранее девками он не увлекался – времени не было. Летом все время со смоками, зимой наступает время учений. Иван не позволяет дружине лениться, и это правильно. Со смоками рать в теплое время, зимой змеи спят. Это, к слову, великая тайна, ни один ворог не должен ведать. Разбудить смока зимой можно, но что далее? Кормится змей рыбой, та подо льдом. Попробуй налови! Каждому нужен воз. К тому же на холоде рыба мерзнет, а смок мороженую не ест. Так что пусть спит.

Если Олята не глядел на девок, то они – наоборот. Служанки, сталкиваясь с ним в хоромах, хихикали и томно опускали глаза. Как-то одна прижала уношу в уголке. Обняв за шею, стала нашептывать в ухо такой срам, что Олята залился краской. За этим занятием и застала их сестра, проходившая мимо.

Оторвав девку от брата, Оляна отвесила ей оплеуху (та ойкнула и убежала), после чего погрозила Оляте кулаком.

– Так она сама! – обиделся Олята. – Подумаешь! Другие вон с ними!

– Другие пускай! – прикрикнула сестра. – Ты не смей!

– Почему? – насупился Олята.

– Дурачок! – Оляна погладила его по щеке. – Зачем это тебе? Только избалуешься. Коли невтерпеж, женись! Найди девку добрую, хочешь, сама сыщу? Пойми, это сладко, когда у обоих впервые. До смерти помнить будете, что чистые и нецелованные слюбились!

«А с Некрасом как? – хотел возразить Олята. – У него до тебя вдова была!» Хорошо, что вовремя прикусил язык. Не стоило поминать. Вдова у Некраса была пригожей, сотник мог и жениться на ней, не погуби Улыбу лазутчик Великого. А кем была в ту пору Оляна? Сопливой девкой, стиравшей Некрасу порты. Иван ее в ложницу не тащил, сама влезла. Что неудивительно: к такому-то…

– Подумай! – велела сестра, отправляясь по своим делам.

И вот теперь, лежа на лавке, Олята этим и занимался. Дума выходила горькая. Лях не отдаст Дануту вчерашнему смерду. Да и сама дева к нему не расположена: вместо того чтоб выйти, послала холопа. А все потому, что он негожий. Разглядывая себя в ковше при умывании (зеркало стоило дорого, да и зачем оно уноше?), Олята видел продолговатое, скуластое лицо с крупным носом и тонкими губами. Ликом он пошел в отца, это Оляна – в мать, хотя лучше б наоборот. Хотя нет. Если б наоборот, Иван на сестре не женился бы. Сестра у него красавица. Как бы то ни было, о Дануте следовало забыть. Чего Оляте никак не хотелось, а найти выход из ситуации он не мог.

За этими размышлениями и застала его Оляна. Почувствовав настроение брата, присела на лавку и погладила Оляту по голове. Тот, растаяв, рассказал все – за язык не пришлось тянуть.

– Дурачок! – вздохнула сестра, когда Олята умолк. – Неужто ждал, что Данута сама на шею кинется? Так она же не сенная девка, что сама к тебе липнет. Ей ведать хочется, что у тебя к ней? На самом деле люба или нет? Снова приедешь, выйдет.

– Нет! – возразил Олята. – Я ей не по нраву. Негожий.

– Ты? – засмеялась Оляна. – Да девки в Звенигороде по тебе млеют! Высокий, статный, ликом как с иконы. А уж как вырядишься…

Олята недоверчиво засопел.

– Так! – подтвердила Оляна. – Пригожий у меня брат!

– Краше Некраса? – хмыкнул Олята.

– Краше его нет! – отрезала сестра. – Но ты не хуже! Так чтоб завтра же – к ней!

– А лях?

– Ты, главное, с Данутой сговорись! – улыбнулась Оляна. – Остальное не твоя забота.

Олята послушался и на следующий день прискакал к подворью посла. Пустив Дара шагом, он слонялся вдоль тына, поглядывая на окна. Данута не показывалась. Правда, и давешний холоп не вышел – то ли счел ненужным, то ли отлучился куда. Утешало это мало. Олята измучился, проглядев все глаза, клял себя, что послушал сестру, но развернуться и уехать не мог. Собравшись наконец с духом, он прибрал поводья, и тут дверь в дом растворилась. На крыльце явилась Данута. Олята ощутил, как екнуло сердце, и приник к тыну.

Дева не глянула в его сторону. Спустившись во двор, стала возиться с кустами, трогая цветы и нюхая распустившиеся бутоны. Делала она это неспешно, то и дело поворачиваясь к уноше то правым, то левым боком. В его сторону, однако, по-прежнему не смотрела. Олята замер, любуясь стройным станом возлюбленной. Так продолжалось довольно долго. Насытившись видом девичьей фигуры, Олята пожелал увидеть ее лицо и негромко окликнул:

– Дануся!

Дева замерла и медленно повернулась. Олята с восторгом увидел милое личико. Нижняя губка Дануты была прикушена, и уноша понял: та с трудом сдерживает улыбку. Он догадался, что Данута заметила его давно, но ждала, наблюдая из окна. Вышла, когда он собрался уехать. Но все равно не показала, что к нему. Возилась с цветами, ожидая, пока он окликнет. А он медлил…

– Дануся! – повторил Олята. – Ладушка! Подойди!

Дева оглянулась на окна, поколебалась, но приблизилась.

– Меня Олятой зовут! – поспешил уноша. – Я…

– Сотник князя Ивана! – прервала Данута. – Ведаю!

«Откуда?» – удивился Олята, но сообразил: Данута о нем справлялась. Значит, не один он томился. От этой мысли в груди Оляты стало тепло.

– Зачем ты здесь? – продолжила Данута, глянув на гостя. – Чего надобно?

– Тебя! – признался Олята. – Иссох весь! День и ночь о тебе думаю!

– Неужто? – усмехнулась Данута. – Раз увидел и присох?

– Так! – подтвердил Олята.

– Мало девок в Звенигороде?

– Таких, как ты, нет!

– Ой ли? – сощурилась Данута. – Мне другое молвили. Дескать, любят девки сотника, да и он – их!

– Лжа! – обиделся Олята. – Нет у меня никого! И не было. Ты одна в моем сердце. Оно кровью обливается, когда не вижу тебя!

Данута потупилась. Как показалось Оляте, весьма довольная. Несколько мгновений оба молчали.

– Чем же глянулась? – поинтересовалась Данута, подымая глаза. В них прыгали чертики. – Чем сердце сотника ранила?

– Всем! – выдохнул Олята. – Ликом, станом, голосом. А поешь как! Душу щемит!

– Правда? – обрадовалась Данута.

– Вот тебе крест! – Олята размашисто перекрестился. – Век бы слушал!

– Так что мешает?

– Он! – Олята похлопал по тыну. – Как пес неприкаянный за ним брожу. Сил больше нет! Пойдешь за меня?

– Это батьке решать! – прищурилась Данута.

– А сама как? – не отстал Олята. – По сердцу ли?

– У него и спрошу! – хмыкнула Данута и побежала к дому. Легко, как будто несомая ветром. Олята провожал ее жадным взглядом. Взлетев на крыльцо, Данута внезапно обернулась и помахала уноше ручкой.

– Жди меня с даром! – крикнул Олята. – Скоро!

И вот теперь с подарком за пазухой Олята приближался к знакомому дому. Поначалу он хотел постучать в ворота, но, подумав, не решился. Выйдет давешний холоп и прогонит. Проехав взад-вперед мимо тына (Дануся должна заметить), Олята набросил повод на кол и сиганул через тын. Оказавшись во дворе, осмотрелся. Самым подходящим укрытием виделись цветы, Дануся первым делом идет к ним. Олята пересек двор и притаился за кустом. Присев на корточки, стал ждать. Мысленно он видел, как выходит Дануся, он встает и протягивает ей подарок. Та берет, разворачивает… Что будет дальше, Олята представить не мог. Или же она ахнет, покраснев от радости, или же брезгливо сморщится и вернет дар. Угадал ли? Золотые серьги с лалами – княжеский подарок, но Данута – дочка посла. Может, следовало спросить, чего хочет? Вдруг не серьги, а бусы? Или поясок с золотыми бляхами? Дальше фантазия Оляты не простиралась. Спросить, конечно, было бы разумно, но радости в таком подарке мало. Хорошо, когда он нежданный…

Занятый мыслями, Олята не услыхал шагов, раздавшихся обочь, и, когда на него свалилось тяжелая туша, вывернуться не успел. Попытался, но почувствовал у горла холодное лезвие.

– Лежи смирно, тать! – прохрипели сверху. – Зарежу!..

* * *

Пришел в себя Олята в доме. Помятый, в испачканной рубахе, он стоял посреди горницы, а напротив, за столом, сидел незнакомый муж с длинными усами. Концы усов свешивались ниже подбородка. Усы были тронуты сединой, как и голова мужа. Грузный, с заметным брюшком, он смотрел на Оляту хмуро. «Посол!» – догадался сотник и попытался вытащить руки из ременных пут. Те не поддались.

– Татя поймал! – докладывал ляху знакомый холоп. – За цветником таился. Это при нем было!

Холоп выложил на стол снятый с пояса Оляты кинжал.

– А это в сапоге!

Рядом с кинжалом явился нож. Лях взял кинжал и стал его разглядывать. Олята решил, что пора подать голос.

– Я не тать! – сказал обиженно. – Княжий сотник!

– Да ну? – сощурился лях и отложил кинжал. – Что делал княжий сотник в моем дворе? Я не звал.

– Я… Это…

Олята замялся, не зная, стоит ли поведать ляху о чувствах к его дочке. Вдруг тот накажет Данусю? Пока он медлил, вмешался холоп.

– Не первый раз его у дома вижу! Точно искал, как тебя известь!

Тут Оляту прорвало. Он вдруг вспомнил, кто он есть. Какой-то холоп вздумал его порочить?

– Заткни хайло! – рявкнул что силы. – На кого руку поднял, песий сын? Скажу князю, на стене повиснешь! Вверх ногами!

Рык ляха впечатлил. А вот холопа – нисколько. Насмешливо глянув на Оляту, он повернулся к ляху.

– Дать ему?

Холоп развернулся, но лях остановил.

– Погоди, Куба! Видишь? – он показал кинжал. – Вещь дорогая, римской работы. Да и одет-то в шелк. Какой тать?

– Ограбил кого! – не согласился холоп. – После чего на себя напялил. Обычное дело. И сюда пришел грабить.

– Средь бела дня? – возразил лях. – Ты в самом деле сотник? – обернулся он к Оляте. Не слишком ли молод?

– Князю виднее! – буркнул уязвленный Олята. Для сотника он и вправду смотрелся молодо. Могли подумать, что пожалован из-за сестры. Это Оляту обижало.

– Зовут-то как? – не отстал лях.

– Олятой.

– Христианское имя есть?

– Михаил.

– Михал, значит, – лях отложил кинжал. – Кого искал в моем дворе, Михал?

– Дануту! – признался Олята, решив не запираться.

Лях с Кубой переглянулись.

– Зачем тебе моя дочь?

– Подарок принес.

– Какой?

– Покажу, если развяжете!

Лях подумал и кивнул. Куба неодобрительно сморщился, но, подойдя, руки Оляте распутал. Уноша растер занемевшие кисти и полез за ворот. Куба насторожился. Олята извлек из-за пазухи платок с серьгами и, подойдя к столу, положил перед ляхом.

– Вот!

Лях развернул платок и удивленно уставился на серьги. Затем схватил одну и стал разглядывать камень, ворочая им в луче света.

– Лал?!.

– Он! – подтвердил Олята. – Я, боярин, человек не бедный. И коли глянулась девка, серебра не жалею.

Лях с Кубой снова переглянулись.

– Давно у тебя с ней? – спросил лях.

– Только дважды видел! – вздохнул Олята. – Говорил и того раз, да и то недолго. Собирался сегодня…

– Что?

– Поднести дар и спросить: пойдет ли за меня?

– Отца почему не просишь? – нахмурился лях.

– Спросил бы! – не стал спорить Олята. – Непременно. Но прежде ее. Ежели не люб, чего к тебе идти? Насильно мил не будешь.

– Ишь, какой! – хмыкнул лях. – Куба! Кликни Гузицу! Иди! – Добавил, видя, что холоп колеблется: – Как-нибудь справлюсь…

Холоп исчез. Лях уставился на Оляту, разглядывая его с видимым интересом. Уноша не остался в долгу. Ляху это не понравилось, он снова нахмурился. Олята понимал, что ведет себя дерзко, но с другой стороны: зачем было его вязать? Трудно было спросить? Нашли татя! Неизвестно, чем кончилась бы игра в гляделки, но вернулся Куба. За ним шагала баба в убрусе и линялой поневе. Правой рукой она сжимала замызганный рушник. «Гузица!» – догадался Олята. Была Гузица поперек себя шире, на ее могучей груди легко поместился бы младенец, причем вместе с колыбелью. Вместе с бабой в горницу явился запах жареного мяса, подгоревшего молока и еще чего-то кухонного, из чего Олята заключил, что неведомая ему Гузица не кто иная, как стряпуха.

– Знаешь его?

Лях указал Гузице на пленника. Та подслеповато сощурилась.

– Знаю! – ответила густым басом. – Олята, княжий сотник. На смоках летает.

– Что?!

Подскочивший от этих слов лях едва не протаранил головой низкий потолок.

– Еще он шурин князю Ивану! – добавила Гузица. – Княгинька – его родная сестра, а младенец-княжич, которого недавно крестили, доводится Оляте племянником. Был бы сотник братом Ивану, то княжич считался бы сыновцем…

Гузица, как было видно, всерьез намерилась просветить хозяина о тонкостях родственных отношений княжьего двора, но лях замахал руками, и Куба, развернув повариху, подтолкнул ее к двери. Та сделала попытку упереться, но холоп оказался сильнее.

– …А еще Олята княжичу – вуй!.. – донеслось из коридора, после чего бас поварихи стих.

– Садись! – сказал лях, указывая на лавку. Олята степенно присел. Разобрались, наконец!

– Княгиня Анна тебе и вправду сестра?

Олята нахмурился. Сказали ведь! Однако кивнул.

– Не похожи.

– Мы двойнята! – обиделся уноша. – Она в мать пошла, а я в отца. Только я родился первым!

– Роду вы какого? Правду говорят, что из смердов?

Олята обиделся. Ежели князь не видит различий между смердом и боярином, тебе дело? Ссориться, однако, не хотелось. Юлиуш – отец Дануси.

– Смерды на земле сидят, – стал объяснять Олята. – Коли ушел – вольный людин. Взял меч и пошел в дружину, стал княжьим ближником…

– Шляхтичем, – сказал лях.

Олята кивнул, не желая спорить. Какая разница?

– Что тебя боярином не жалуют?

– Боярин на земле сидит! – улыбнулся Олята. – Мне-то зачем? Другие дела есть!

– На смоке летаешь?

Олята не ответил. Тем, кто имел дело со смоками, строго-настрого запрещалось об этом рассказывать. За то и жаловали. Хозяин смока приравнен к десятнику, Олята над ними – сотник, даже стража озера получает в полтора раза выше обычного жалованья. Вот и держат язык за зубами. Гузица, однако, знает. Интересно, от кого? Хорошо, конечно, что она его признала, но все ж…

– Дочку мою сватаешь, а таишься! – упрекнул лях.

– Так ты не отдал! – возразил Олята.

– Куба! – кивнул лях вернувшемуся холопу. – Кликни Дануту!

Олята замер. Сейчас решится. Холоп исчез. За дверью послышались легкие шаги, в горницу влетела Дануся. Единственная, любимая и желанная. Увидев Оляту, она замерла и покраснела. Лях, заметив, ухмыльнулся.

– Сотник принес тебе дар, дочка!

Лях глянул на Оляту. Тот, стараясь сдержать прыгающее сердце, встал и протянул платок с серьгами Дануте.

– Ой! – сказала та. – Это что?

Данута зачарованно взяла с платка сережку, поднесла к глазам.

– Неужели?..

– Лал! – подтвердил лях. – Не сомневайся!

– Вправду мне?

– Так! – сказал Олята, тая сердцем. – Бери, коли угодил!

Дануся схватила вторую сережку, мигом вдела обе в розовые мочки, предварительно достав из них серебряные. После чего, крутнувшись, исчезла.

– К зеркалу побежала! – пояснил лях, улыбаясь в усы. – Вишь, Михал, по сердцу ей твой дар. Теперь скажешь?

«Ладно! – подумал Олята. – Если Гузица знает…»

– Летаю! – вымолвил тихо. – Более того, старший над смоками.

Он признался с единственной целью: дать понять, почему сотником в столь юных летах. Бахвалиться Олята не любил.

Лях впечатлился. Застыл, пожирая гостя взглядом. «Будешь знать! – мысленно усмехнулся Олята. – А то – тать…»

Если б он мог проникнуть в мысли отца Дануты, то очень удивился: Юлиуш думал совсем о другом. «Тысяча золотых! – ликовал лях. – И это для начала! Земли, титул… Куба – дурень! Верный пес, но ума, как у курицы. Чтобы тать явился в шелках и с золотом… А вот дочка – умница, сразу разглядела… Год подобраться не мог, а он сам! Теперь, главное, не спугнуть…»

– Не гневайся, боярин, – сказал Юлиуш, – что не честью встретили. Кто ж знал?

Олята склонил голову, подтверждая, что не в обиде.

– Коли по сердцу тебе Дануся, отдаю!

Олята вскочил и отвесил земной поклон – как положено будущему тестю.

– Садись! – улыбнулся лях. – Эй, кто там! Вина!

Спустя короткое время будущие тесть и зять сидели напротив, потягивая из кубков ромейское. Олята, не привыкший к вину, захмелел почти сразу, но от предложения ляха подлить не отказывался: сором! Еще подумает, что жених слабак. Только заметив, что лицо Юлиуша стало расплываться, он взял себя в руки.

– Досыть! – сказал, закрывая кубок рукой. – О свадьбе завтра срядимся. Зашлю сватов…

– Зачем? – поспешил лях. – Можно и самим. Ты – сирота, у меня родни нет. Одна Дануся… Згода?

Олята подумал и кивнул.

– Но будет у меня к тебе, боярин, два условия.

Олята, несмотря на хмель, насторожился. Чего удумал лях?

– Первое: венчаться в костеле! Перед тем перейдешь в лоно святой католической церкви. Иначе моего согласия нет!

Олята кивнул. Не страшно. В Галицком княжестве любая вера в почете. Бог все равно один.

– Второе: венчание состоится в Кракове!

– Почему в Кракове? – удивился уноша.

– Потому, Михал, что перейдешь ты на службу к моему королю. Не сомневайся, примет, как родного! Одарит богато! Рыцарем станешь, да что там рыцарь – графом! А Данута моя – графиней! Земли дадут, холопов. Ты только смока приведи, а после и других сыщи. Королю их много нужно. Главным над змеями будешь! Воеводой! Князья кланяться станут! Потому как их много, а ты один. Уразумел?

Олята почувствовал, как хмель вылетает из головы. «Это что ж? – подумал удивленно. – К измене ладит? Да я его!..»

Унош схватился за возвращенный ему кинжал. Лях отпрянул. «Нельзя! – одернул себя Олята. – Отец Дануси! Но как же свадьба?..»

Ответа на этот вопрос не было. В душе Оляты любовь боролась с долгом, и долг победил. Как ни мила ему Дануся, как ни желал он ее, но предать Некраса, сестру, побратимов представлялось Оляте невообразимым. Где б он был, если б не они? Проклятый лях! А он-то поверил…

Олята, спотыкаясь, выбрался из-за стола и побрел к двери.

– Сынок! – крикнули в спину. – Ты все ж подумай!

Олята только плечами подернул. Во дворе он, повозившись с засовом, открыл ворота и вышел наружу. Дар встретил его недовольным ржанием – заждался. Олята, не обратив внимания, забрался в седло и саданул жеребца каблуками под брюхо. Дар обиженно сорвался с места и помчал наметом. Недолго. У ворот города Оляту перенял Зых.

– Ты где был? – закричал сердито. – Обыскались! Князь смоков собирает! В Киев летим!

– Поехали! – сказал Олята, заворачивая жеребца.

– Прямо так? – удивился Зых, глядя на наряд сотника. – Переоденься!

– Некогда! – ответил тот.

На самом деле Олята не хотел идти к себе. Накатили бы воспоминания… О Данусе предстояло забыть, и навсегда. Не вышло. И восседая на спине смока, и по прилете в Киев Олята не переставал думать о ней. Милое личико стояло перед глазами, и от мысли, что все кончено, Оляте хотелось выть. Подумав, он решил поговорить с зятем. Некрас непременно что-нибудь придумает, он ведь такой умный! Сестру зять любит, шурину не откажет. Следует улучить момент. Тот, однако, все не случался. Забот в Киеве хватало: разместить смоков, приглядеть, чтоб накормили, самим устроиться. Иван постоянно на людях, как подойти? Потом зять уехал к Великому и вернулся не скоро. Следом явились князья… Олята искал момента и, когда зять ушел париться, решил, что лучшего не представится.

Он не видел, как в баньку шмыгнула Млава – возился в складе. Потому и вошел смело. На лавке в предбаннике валялась одежда, но Олята не разглядел в ворохе поневу – темно. Сумрачно было и в парилке, уноша не сразу сообразил, что здесь происходит. Что за два тела сплелись на лавке, и почему их хозяева сопят и стонут? А когда разглядел…

Олята выскочил за дверь, как мешком ударенный. На миг даже забыл о Данусе. Мир, в котором он ранее жил, добрый и правильно устроенный мир, рассыпался в прах. Первую трещину в нем проложил лях, а теперь удар нанес человек, которого Олята обожал. От этой мысли не хотелось жить…

10

Младенец, вернее, останки его, лежали посреди улицы. Судя по всему, бросили там, где убили. Выволокли со двора мать, отобрали ребенка и ткнули того ножом. Произошло это давно: трупик успел почернеть и утратить человеческие черты. Зверье и собаки тело не тронули. Собак, видимо, зарубили половцы, а зверей не случилось. Лишь скопище мух, облепивших тельце, пировало на останках.

Спугнутые всадниками, мухи поднялись жужжащим роем. В носы людей ударила тошнотворная вонь. Все невольно прикрылись руками. Запах ослаб, но не исчез. Источником его был не только младенец. Продвигаясь улицей, всадники натыкались на почерневшие тела. Они валялись во дворах, ворохами смердящего тряпья застыли на улице. Старики, старухи, грудные дети – все, кого половцы сочли негодными. Кони, нервничая, обходили трупы, ежели не получалось, перепрыгивали их, не дожидаясь понуканий всадников.

– Сколько видел, никак не привыкну! – пожаловался Всеволод, когда отряд выбрался за околицу. – Хуже зверья! Ну, не надобны старики с младенцами, так зачем убивать?

Иван не ответил. Всеволод покосился на князя и понял, что лучше не продолжать. Он придержал коня, пропуская Ивана вперед, и устремился следом. Всадники поднялись на обрыв и, встав за кустами, принялись разглядывать противоположный берег. Там высился город. Стены, рубленные из дубовых стволов, примыкали к башням. Ни стены, ни башни, ни заборола не выглядели поврежденными. Город стоял, словно не замечая врагов. Луг, окружавший Путивль, был усыпан шатрами. Они тянулись вдоль стен, огибали возвышенность, занятую городом, и пропадали вдали. Между шатрами горели костры, бродили кони и люди; все это напоминало огромный муравейник, только не выросший вверх, а размазанный по земле.

– Их и в самом деле тьма! – выдохнул Всеволод.

– Меньше! – возразил Игорь. – За Путивлем – топко: ни шатра поставить, ни костра развести. Тьмы не будет. Половина – может.

Иван не отозвался. Он все еще находился под впечатлением увиденного. На службе у курского князя он насмотрелся смертей. Тогда это почему-то не цепляло. Ненависть будило, но не более. Гнев переполнял князя. Эта зарезанная кроха… Насупленное личико Ванечки возникло перед взором Ивана, он ощутил в руках нежную тяжесть ребенка, исходящий от него запах молока… Ивана Ивановича, родись он здесь, могли вот так же ткнуть ножом – просто для того, чтоб не связывал руки матери. А ее саму, оглушенную потерей, распяли бы на траве, и вонючие степняки в засаленных халатах, гогоча, выстроились бы в очередь…

– Полон держат там! – Всеволод указал рукой. – Охрана небольшая, ударим – сбежит.

– Вырезать! – возразил Иван. – На рассвете. А полон увести. Поганые, как побегут, могут стоптать!

Игорь с Всеволодом переглянулись и, не сговариваясь, кивнули.

– Что далее? – спросил Игорь.

– Мы зайдем со стороны города, – продолжил Иван. – А как половцы побегут…

– Уверен? – сощурился Игорь.

– Не сомневайся! – сказал Иван. – Бечь они могут только туда, – князь указал рукой, – там и встретите. Только не в лоб! Будут нестись, как оглашенные, – размечут вас и стопчут. Пропускайте мимо и режьте сзади!

– Славно! – засмеялся Всеволод. – Люблю я так бить!

– Мы не будем их бить! – возразил Иван.

Всеволод с Игорем удивленно уставились на спутника.

– Мы будем их карать! – сказал князь. – Казнить! Запомните, брате, и дружинам своим передайте: половцев – сечь! Никакого полона! Кто остановится, чтоб пленника вязать, подлечу и камнем брошу. Ясно?

Братья снова кивнули. Без большой охоты, но дружно.

* * *

Кончак проснулся в дурном настроении. Ныла спина, саднило в низу живота – сказывались годы, проведенные в седле. Даже самый бедный степняк не ходит пешком, что говорить о повелителе орд? Раскоряченные ноги, согнутая спина и отросший живот – неизбежная плата за удобство. Хана вдобавок одолевали стариковские болезни – те самые, которых, чем дольше живешь, тем больше цепляется. Ежели со спиной и ногами ничего поделать было нельзя, то жжение в животе проходило после совокупления с женщиной. Ее привели Кончаку прошлым вечером – такую, каких хан любил. Светловолосую, пышнотелую, с большой грудью и широкими бедрами. Кончак велел полонянку раздеть и цокал языком, разглядывая женщину. Повинуясь жесту повелителя, стражи ушли, а хан в предвкушении сладкой ночи потащил с себя халат…

Не вышло. Годы, добавляя хану болезней, забирали мужскую силу. Кончак уже не мог, как прежде, ночь тешиться с женщиной. Даже для одного совокупления требовалась помощь. Наложницы хана это знали, а вот проклятая уруска – нет. Кончак пытался объяснить полонянке, что нужно делать, даже показывал, но та лишь испуганно жалась к столбу и закрывалась руками. Рассвирепев, хан пнул бабу сапогом, после чего схватил за косу и выволок наружу.

– Вам! – сказал сторожам, бросив уруску на землю.

Те осклабились и мгновенно, пока хан не передумал, утащили бабу в темноту. Кончак знал, что к рассвету уруска умрет – слишком много будет желающих. Полонянок много, но товар нужно беречь. В первую очередь девственниц: за них платят щедро. За испорченную дают в разы меньше. Поэтому, врываясь в селения, воины хватают матерей. Младенцев убивают, а с бабой утоляют мужской пост – с этой не убудет. Десятник присмотрит, чтоб полонянку не замучили, – денег стоит. Только так воин имеет возможность утолить страсть; после того как баб пригонят к стану, к ним не допускают. Приказ хана. Хочешь женщину – скачи в набег! Не за тем шли, чтоб с полонянками в шатрах тешиться…

Уруску, конечно, не стоило убивать: стоила дорого. Купцы любят светловолосых и голубоглазых. Сама виновата: зачем ерепенилась? Лучше возлечь с ханом, чем с сотней воинов! Пусть! Хан может позволить себе потерю – пленниц много.

Эта мысль согрела хана. Набег удался. Кончак готовил его долго: ездил по кочевьям, пил кумыс, уговаривал. Бельдюзь согласился быстро: жаден. Упирался Гза. У него с Кончаком были давние счеты, не раз бились за кочевья и водопои. Старый мерин подозревал обман, потому осторожничал, обговаривая каждую мелочь. Кончак потел, уступал, но добился своего. Без Гзы было никак. Десять тысяч его воинов – сила! Прибавь орды Кончака и Бельдюзя… Закованная в железо русская конница – и та не устоит.

Вышло лучше, чем думали. Орды безнаказанно вторглись в пределы Руси, не получив даже слабого отпора. Как выяснилось, русские князья накануне увели дружины в Киев для участия в какой-то усобице. Кончак смеялся, слыша это. Боги Поля лишили русов разума. Вместо того чтоб собраться и отстоять свою землю, они пошли резаться за клочки чужой.

В отсутствие русских дружин грабить легко. Часть смердов успела сбежать, но и тех, кого выловили, хватало. Полон считали тысячами. Ханы, подчиненные Кончаку, наперебой советовали гнать его в Поле: вдруг русы опомнятся и ударят? Зачем терять добычу? Кончак успокаивал: русы начнут с Чернигова, а там – Гза. Тот непременно сообщит о нападении – так сговорились, уйти успеют. А ударить одновременно по всем ханам у русов сил нет. Кончак для того и выбрал Путивль, чтоб успеть сбежать. Гзе сказал, что Чернигов ему грабить невместно – Ярослав родич. Дальний, но все же. Старый мерин обрадовался: Чернигов богаче. Пусть теперь бьется с русами!

Возвращаться, однако, следовало. Отряды, отправленные за полоном, возвращались ни с чем: русы спрятались в лесах. Искать их там – безнадежное дело. Хорошо б взять Путивль – тысячи рабов и богатая добыча, но хан трезво оценивал свои возможности. Его люди не умеют штурмовать стены и выбивать ворота. Зачем стараться? И без того добыча неслыханная.

«Завтра!» – подумал Кончак. Вернутся из набегов последние отряды, и он отдаст приказ. К Гзе и Бельдюзю отправит гонцов, но пока те доскачут, Кончак будет у границ Поля. Хан ухмыльнулся. Слово, данное союзникам, он сдержит, упрекнуть не смогут. А вот русы, если соберутся, ударят по Гзе. Хорошо б разбили вдрызг! Тогда кочевья неудачника, его стада, женщины и рабы достанутся самому мудрому…

Хан встал с кошмы и повел плечами, прогоняя ломоту. Дежурный раб подскочил и укутал плечи повелителя халатом. Кончак пхнул раба ногой (не за провинность – для порядка) и вышел наружу. Стан просыпался. У потухших костров сидели воины, рабы суетились, поднося им лепешки, жареное мясо и кумыс; воины, не имевшие рабов, хлопотали сами. Кончак развязал шнурок шаровар. Моча сочилась, падая на траву отвесной струйкой. Если б уруска не дичилась… После совокупления с женщиной моча течет лучше. Правильно сделал, что отдал ее стражам!..

Гулкий удар прервал думы Кончака. Обернувшись, он увидел, как шатер, из которого только что вышел, оседает. Страж, стоявший неподалеку, вдруг махнул руками и пал ничком. Из расколотой головы воина потекло на траву серо-красное. Следом упал второй страж, закричали воины у ближнего костра… Шлепки и удары слышались со всех сторон, и хан, застыв со спущенными шароварами, не сразу понял, что происходит. С неба падали камни. Они разбивали головы воинов, ломали стойки шатров, убивали и калечили лошадей.

Кончак поднял взор и увидел крылатые тени. Высоко в небе плыли змеи. Из корзин, подвешенных к их бокам, сыпались камни. Они летели на стан половцев. Зрелище было настолько невероятным, что хан забыл, зачем вышел. Желтая струйка сместилась к шароварам и потекла внутрь, а Кончак все стоял, задрав голову. Истратив запас камней, змеи развернулись и, махая крыльями, скрылись за Путивлем.

Только после этого Кончак пришел в себя. Подтянув промокшие шаровары, он пнул уцелевшего стража.

– Одежду! Оружие! Коня!

Страж метнулся к рухнувшему шатру, прополз внутрь и вернулся с халатом, доспехом и саблей. Облачаясь, Кончак выплевывал приказания. Действовать следовало быстро. Случилось невероятное: русы привели змеев. А ведь Кончак был уверен: такого не случится. Князья – от Великого до удельного – не дружили с Иваном Галицким, а змеи были только у него. Русы сумели договориться. Следовало уходить, причем немедленно. Против змеев орде не выстоять. А если подтянутся русские дружины…

Разворошенный муравейник, в который превратился стан кочевников, не успел опомниться, как змеи вернулись. На стенах Путивля их встретили радостными криками. Половцами овладел ужас. Бросаясь на землю, они закрывали головы руками, как будто это могло спасти от летящего с высоты булыжника, лезли под повозки, забирались под животы коней, самые умные сообразили прикрыться щитами. Помогало плохо. Удар набравшего скорость камня пробивал деревянную основу щита, ломал руки и ребра, выбивал зубы и сворачивал носы. Паника захлестнула стан. Мысль о том, что – сверху! совершенно безнаказанно! – свирепые чудовища бросают камни, была непереносима. Едва одетые половцы прыгали в седла и неслись прочь. И никто, даже Кончак, не мог их остановить.

Хан, впрочем, попытался. Догоняя бегущих, он орал и бил плетью. Но единственное, что смог, – придать бегству упорядоченный характер. Исходя из ситуации, это было немало. Войско следовало сохранить. Разбежавшись, они станут легкой добычей. Следует оторваться от страшных змеев – те, хоть и летают, но вынуждены возвращаться за камнями – и идти на соединение с Гзой. Объединившись, они станут сильнее. А там, двигаясь ночами, выскользнут в Поле…

«А как же полон?» – подумал Кончак, но отбросил эту мысль. О полоне лучше забыть. Пленники передвигаются пешком, они свяжут кочевников по рукам и ногам, а змеи, вернее, люди, ими управляющие, своего не упустят.

В верстах пяти от Путивля Кончак остановил войско. Тысячники и сотники, подгоняемые ханами, сумели привести его в порядок. Относительный, конечно. Воины стали разбираться по десяткам и сотням, выстраивать ряды, и тут вновь появились змеи. Войско замерло в нехорошем предчувствии. Змеи были без корзин, зато укрытые снизу блестящей броней. На их спинах сидели воины, на голове одного Кончак разглядел золоченый шлем. «Сам Иван?» – удивился хан.

Это было последним, о чем он успел подумать. Змеи снизились и, вытянув шеи, помчались на степняков. Приблизившись, закричали: трубно и страшно. Крик этот обрушил ужас на конников. Лошади, обезумев, встали на дыбы, принялись лягаться и кусать друг дружку.

Степняки ездят верхом с малых лет, они настолько сливаются с конем, что могут сутками не сходить с его спины, есть и спать в седле и даже справлять нужду. Сбить половца с коня трудно. Теперь они сыпались под копыта, словно горох. Те, кто сумел усидеть, рванулись прочь. Ряды перемешались, войско снова превратилось в обезумевшую толпу. Пробивая дорогу, половцы махали саблями, убивая соплеменников. Оставив по лугу четверть войска, некогда грозная тьма потекла на север. Тогда на ближней опушке протрубил рог. Всадники в бронях выметнулись из леса и устремились следом. Их застоявшиеся кони догоняли беглецов, дружинники Всеволода и Игоря, а это были они, кололи и рубили. Многие половцы потеряли щиты, доспехи большинства представляли собой куяки с нашитыми на груди, но не на спине, железными пластинами. Сзади была только кожа. Наконечники копий вспарывали ее, проникали в тела, разрывали сердца и легкие. Удары сабель разваливали беглецов до пояса, перерубали шеи, сносили руки и пальцы. За бегущим в панике войском потянулся след из мертвых и искалеченных тел, причем те, кого не убили сразу, скоро позавидовали покойникам…

Змеи же, взмыв над лугом, некоторое время летели следом, после чего развернулись и отправились обратно. Работы им более не осталось.

11

Глоба очнулся задолго до рассвета. Ноги, забитые в колодку, онемели так, что кузнец перестал их чувствовать. Глоба повернулся, придав телу удобную позу, и с усилием приподнял ногами колодку. Вместе с ней пошли вверх ноги остальных горемык. Одиночные колодки у половцев давно кончились, на ночь они забивали пленников в общие. Колодки незамысловатые: два бревна с вырубленными пазами для ног, комли стянуты по бокам ремнями. Просто, да только – поди выберись! До ремней не дотянуться даже крайним пленникам, да и дотянись они – узел с обратной стороны. Развязать не получится, а ножей, чтоб разрезать, ни у кого нет – отобрали. Зубами не перегрызешь, пытались уже…

Глоба приподнял колодку раз, потом еще. Соседи недовольно зашевелились, зато кровь прихлынула к ногам, кузнец ощутил, как тысячи иголок впились в ступни и голени. После чего зажгло в щиколотках. Пазы в колодках рубили топором и наспех, остались острые выступы. Если лежать неподвижно, не страшно, но так не получалось. Во сне люди ворочались, и острое дерево сдирало с лодыжек кожу – колодки сплошь в потеках крови.

Эта боль, однако, не шла в сравнение с той, что терзала Глобу с момента захвата в плен. Нападение половцев застало весь врасплох. Глоба ставил плетень, когда всадники, вопя, ворвались на улицу и посыпались во двор. Он пытался отбиться, но получил по голове дубиной и утратил сознание. Потому не видел, как резали мать и отца, кололи ножом маленького сына. Очнулся связанным – как раз к тому моменту, когда степняки разложили на земле Цвету. Вот то, что они делали с ней, Глоба видел отчетливо…

Их гнали к Путивлю два дня, на привалах степняки забавлялись с бабами (девок, предварительно осмотрев и ощупав, не трогали), и здесь Цвету не оставили в покое – жена у кузнеца была пригожей. Глоба дергался, скрипел зубами, рвал связанные руки, да только содрал кожу на запястьях: ремни у половцев были крепкие. В стане под Путивлем мужей и баб разделили, с той поры кузнец Цветы не видел. До пленников доходили слухи, как половцы веселятся с полонянками, верить им не хотелось, но Глоба понимал: правда. Его товарищи по несчастью пали духом, смирились и не пытались сопротивляться. Глоба искал удобный момент. Убить одного или двух стражей он мог запросто. Он легко гнул подковы, завязывал узлом железную кочергу; свернуть голову половцу не представляло труда. Вот только что дальше? Пасть истыканным копьями и стрелами? А как же Цвета? Жену непременно следовало спасти. Если не удастся бежать, то хотя бы убить. Побег представлялся маловероятным: пешему от всадников не уйти, а вот второе… Глоба не сомневался, что жена обрадуется смерти: он видел ее лицо после забав поганых. Что до него самого, то умереть Глоба не боялся. Жить с невольничьим ошейником и гнуть спину за еду и лохмотья он не собирался.

Светало. Глоба стал различать тела вокруг. Скоро появятся рабы и стража. Они разнесут хлеб и воду, после чего пленникам позволят встать и справить естественные надобности. Скорей бы! Гадить под себя кузнец не хотел.

Внезапно от тына, ограждавшего стан, донесся шум. Странный. Крики людей, ржание коней, лязг железа. Кузнец насторожился: шум был необычным. Что происходит? Скоро он получил ответ. Ворота распахнулись, внутрь стана ворвались всадники. Разглядеть, кто они, в предрассветных сумерках было трудно. Ответ пришел сам. Один из конников остановился перед колодкой кузнеца, соскочил на землю и дважды взмахнул топором. Ремни перестали держать колодку, и Глоба легко сбросил верхний комель.

– Бегите! – сказал всадник. – Туда! – указал он рукой.

– Зачем? – спросил Глоба.

– Стражу мы порезали, но придет орда, – пояснил дружинник. – Побежит от Путивля.

– Побежит? – удивился Глоба.

– Ну, да! – хмыкнул всадник. – Смоки погонят!

Он еще раз указал рукой, после чего побежал к другим пленникам.

Глоба даже и не подумал следовать совету – у него имелось незавершенное дело. От женского стана бежали освобожденные полонянки – дружинники действовали споро, Глоба рванулся навстречу бабам.

– Цвета! – закричал во всю мощь глотки. – Цвета!

От него шарахались, на него натыкались, но кузнец, разводя встречных могучими руками, пробивался вперед. Внезапно одна из пробегавших баб остановилась и кинулась к нему.

– Глоба?

– Туга? – узнал кузнец соседку.

– Цвету забрали половцы, – торопливо сообщила Туга, – вчера. Обратно не привозили. Ты Велко моего не видел?

– Там! – махнул рукой Глоба и пошел к воротам.

За тыном валялись мертвые половцы, но ни коней, ни оружия при них не оказалось: успели ободрать. Подумав, Глоба выдернул из тына кол, кинул его на плечо и отправился к Путивлю. Что бы ни случилось, жену следовало спасти. Босые ступни привычно месили дорожную пыль, кузнец ступал широко, то и дело перебрасывая кол с плеча на плечо. Не то чтоб оказался тяжелым – совсем нет, просто не терпелось пустить его в ход.

До Путивля было недалеко. Стены города показались над кустарником, когда впереди послышался топот тысяч коней. Подумав, Глоба свернул в кусты и затаился. С ордой ему не справиться. Ежели убьют, кто поможет Цвете? Решение оказалось правильным. Не успел он убраться, как из-за поворота вывалила орда. Конники, расхристанные, с выпученными глазами скакали мимо сотня за сотней, и конца этому видно не было. Освободивший Глобу дружинник не соврал: степняков напугали крепко. Они удирали без повозок, Глобу это обрадовало. Цвету и других пленников половцы наверняка бросили. Жену он найдет, а затем… Они справятся. Беда случилась великая, но главное, что живы. Они молоды и здоровы, дом, дети – все у них будет. Со временем Цвета забудет о страшном, он ей в том поможет. Не попрекнет ни словом, ни взглядом. Да за что? Сам виноват, что не защитил…

Войско степняков наконец кончилось, Глоба вышел на дорогу. И едва не столкнулся нос к носу с отставшим кочевником. Не миновать бы ему смерти, но половец попался какой-то пришибленный, вместо того чтоб броситься на пленника с мечом, попытался его объехать. Тут уж Глоба не оплошал. Сорвал с плеча кол и с размаху приложил им поганого. Тот вскрикнул и обвис в стременах. Глоба, подскочив, добавил. Голова половца треснула, как орех, забросав землю ошметками мозгов.

Отложив кол, кузнец обыскал убитого. Из оружия у поганого нашелся лишь нож. Стало понятным, почему тот не нападал. Нож Глоба забрал, сунув за пояс, позаимствованный у того же половца. А вот сапоги поганого оказались дрянными, к тому же – маленькими. Подобрав кол, кузнец взгромоздился на конька – ехать лучше, чем идти. Конь смену хозяина перенес кротко – даже не всхрапнул. Стремена оказались коротки, но кузнец не стал тратить на них время. Дал коню пятками под брюхо и поскакал к Путивлю.

Стан кочевников встретил его многолюдьем. Дружинники и жители Путивля бродили меж шатров, добивали раненых половцев, тащили добычу. На кузнеца не обратили внимания. Глоба стал звать жену, но скоро бросил – шум вокруг стоял страшный. Кричали, вопили и разговаривали одновременно сотни глоток. Глоба умолк и стал просто искать.

…Цвету он углядел на краю стана. Жена, совсем голая, лежала под кустами, раскинув окровавленные ноги. Глоба сполз с седла, подошел и опустился на колени. Протянул руку. Лоб у жены заледенел – тело успело остыть. Кузнец некоторое время бессмысленно смотрел на застывшее лицо, затем встал и потащил с себя рубаху. Разорвав по швам, прикрыл полотном лицо и тело любимой, после чего снова забрался в седло. Кол заботливо прихватил с собой. Там, куда он направлялся, мог пригодиться.

Никто не окликнул его, никто не устремился следом. Горожане увлеченно занимались грабежом, преследовать сбежавшее войско никто не собирался. Глоба отправился в одиночку. Он не знал, как поступит, столкнувшись с ворогом, он вообще о таком не думал. У него осталось желание – единственное, но очень сильное, и кузнец следовал ему.

К лугу, где смоки напали на половцев, он выбрался скоро. Подгоняемый ударами пяток, конек нес резво. Взгляду кузнеца открылась картина побоища. Сотни тел валялись на траве: затоптанные, зарубленные, проткнутые копьями… Часть половцев сумела уцелеть. Их кони ускакали, пешком степняки передвигаться не умели, да и не знали, куда. Они ошеломленно бродили по лугу, не понимая, что делать.

Глоба подъехал и сполз на землю. Верхом воевать он не умел. Первый попавшийся ему половец попытался убежать, но безуспешно. Удар по темени расколол ему череп. Глоба для верности стукнул еще раз и двинулся дальше. Следующий половец выхватил саблю. Напрасно. Кол длиннее, да и проворнее – в руках Глобы, конечно. Обычный человек его едва бы поднял. Клинок половца переломился, а следом – и шея поганого. Бить вдругорядь Глоба не стал – нет нужды. Потеха началась и продолжилась. Словно ангел смерти, метался кузнец по лугу, бил, перепрыгивал через мертвые тела и устремлялся к новой жертве. Не переживи кочевники нападение змеев, так легко бы не вышло. Руса взяли бы на копья или истыкали стрелами. Но ни первых, ни вторых у половцев не оказалось. Копья остались под Путивлем, а луки, притороченные к седлам, унесли взбесившиеся кони. Пешими половцы сражались плохо. Но даже сейчас у них имелся шанс: их было много. Следовало напасть одновременно и ударить со всех сторон; тут страшному русу и пришел бы конец. Найдись среди половцев смелый и решительный военачальник, так бы и случилось. Только не нашлось.

Ужас, вызванный нападением смоков, все еще владел половцами; из существовавших путей спасения они выбрали наихудший – бегство. Однако скрыться от разъяренного гиганта оказалось пустой затеей. К тому же, вместо того чтоб броситься в лес, кочевники метались по лугу. А Глоба настигал и бил… Брызги крови и ошметки мозгов летели на лицо и на тело Глобы, скоро кузнец с головы до ног, как коростой, покрылся красным. И без того страшный врагу, теперь он и вовсе походил на чудовище. При одном взгляде на мстителя у кочевников слабели ноги. А Глоба поднимал и опускал кол… Опомнился, когда бить стало некого.

Оглядевшись, он бросил скользкий от крови кол и побрел к оставленному коню. Жажда мести, заставлявшая его убивать, была утолена – и с избытком. Глоба ощутил, как ноют натруженные руки и плечи, саднят щиколотки, у него возникло нестерпимое желание упасть посреди этого луга и умереть. Он так бы и сделал, но у Путивля осталось тело жены. Он не сумел ее спасти, так хоть соберет в последний путь. Что до него самого…

Громкое хлопанье прервало думы кузнеца. Глоба глянул в сторону. На возвышение у края луга садился огромный змей. Его грудь и брюхо укрывал доспех из металлических пластин, на спине чудовища сидел человек в броне и золоченом шлеме. Как ни был Глоба опустошен схваткой, но от такого зрелища онемел.

Змей тем временем благополучно приземлился, всадник соскочил на траву и дал знак подойти. Жест его был настолько властным, что кузнец не посмел ослушаться.

– Ты кто? – спросил всадник, когда кузнец приблизился.

– Глоба, – ответил кузнец. – А ты?

– Иван, князь Галицкий.

«Это его смоки гнали половцев! – понял кузнец. – Дружинник не обманул: бежали шибко». Он с уважением глянул на князя. Тот был высок, но не настолько, как Глоба, и поуже в плечах. С загорелого лица смотрели на Глобу ярко-синие глаза.

– Летел поглядеть, где князья с дружиной, – продолжил князь, – гляжу: ты тут машешь. Многих убил?

Глоба пожал плечами: не считал. Иван внимательно вгляделся в его лицо и согнал улыбку с губ.

– Кого у тебя? – спросил тихо. – Родителей, детей, жену?

– Всех! – ответил Глоба.

Князь нахмурился и ковырнул сапогом луговину.

– Ладно, – сказал после короткого молчания. – Ты вот что… Собери оружие поганых, какое получше, да и кошели срежь. Спеши! Скоро путивльские набегут. Стан они ограбили, теперь сюда кинутся.

«А как же Цвета?» – хотел спросить Глоба, но препираться не стал. Не потому, что Иван – князь. У Глобы и свой имелся. Иван прогнал половцев, дав Глобе возможность утолить бушевавшую в сердце месть. Князю нужна добыча? Глоба соберет, руки не отвалятся!

Кузнец вернулся на луг и двинулся вдоль неподвижных тел. Далеко не у всех поганых имелись мечи, да и те, что попадались, оказались большей частью дрянными. Чтоб определить это, хватало взгляда. Глобе приходилось выделывать клинки – заказчиков хватало, так что в оружии толк он знал. Редко, но хорошие мечи попадались. Глоба подбирал и совал их за пояс. Набралось с пяток. Кошели оказались большей частью тощие, но попадались и полные. Кузнец не заглядывал в них. Срезал с поясов и бросал в подобранную здесь же сумку. Она быстро потяжелела и стала резать плечо. Глоба решил, что пока хватит. Он отнесет добычу князю, если будет мало, то продолжит.

Подойдя к змею, Глоба потащил с плеча сумку. Князь остановил.

– Тебе! – сказал не допускающим возражения тоном. – За храбрость! Мечи продашь, ну, а серебро… Купишь дом, выстроишь кузню, женишься… Ты еще молодой!

Кузнец потрясенно смотрел на князя.

– Живи, Глоба! Назло им! – князь кивнул в сторону убитых половцев. – Они этого не хотели.

Иван повернулся и пошел к змею.

– Княже! – окликнул Глоба.

Иван обернулся.

– Я…

Глоба не знал, как выразить, что лежало на сердце. Иван произнес слова, которые легли в его опустошенную душу, как зерно в распаханную землю. В той, прежней, жизни Глоба не любил подчиняться. Родителей, знамо дело, почитал, боярину и тиуну кланялся, но без охоты. Он был вольным людином, в любой момент мог собраться и уйти. И вот сейчас, впервые в жизни, он не желал воли.

– Возьми меня к себе!

Глоба выпалил это, поражаясь собственной дерзости. Кто он такой? Или у князя нет кузнеца? Уйти с Иваном, однако, хотелось. Глоба готов был отдать добычу, лишь бы князь согласился. Глобе не хотелось возвращаться в весь. Там все напомнит об утрате. Глоба подумал, что спаси он Цвету, у них вряд ли бы сладилось. Он не забыл бы, что видел, а она – того, что он на это смотрел. Так бы и жили, мучаясь.

– Не боишься лететь? – спросил Иван.

Глоба замотал головой. На самом деле страх был, но кузнец постарался его задавить. Князь указал на седло позади себя. Глоба послушно забрался и под присмотром Ивана привязался ремнями.

– Тут еще… – сказал робко. – У Путивля жена осталась непохороненная.

– Опоздал! – сказал Иван. – Когда вылетал, видел, как могилу копали. Большую. Там и другие лежат, – князь вздохнул. – Наверное, забросали уже. Не печалься! Поп там имеется, отпели. Прилетим в Киев, панихиду закажешь! А у меня дела. Держись!

Глоба кивнул. Смок поднялся на лапы, разбежался и взмыл в небо. «Ух ты!» – подумал кузнец. Страшно ему не было…

12

Бельдюзь на соединение с Кончаком не пришел. По очень простой причине: убили. Приложило ли хана камешком по затылку, затоптали ли в панике, так и не узнали. Сгинул – и все дела. Ордой командовать стало некому, половцы брызнули в стороны. Что облегчило киевлянам и белгородцам их преследование и уничтожение. В змеях нужды более было, и Брага перебросил их к Прилукам. Здесь намечалась решающая битва.

Гза с Кончаком не зря слыли добрыми воителями, выводы из разгрома сделали. Не повели войско в открытое поле, где его неизбежно разогнали бы смоки, а заняли поросший лесом холм, где и заложились. То есть устроили засеки на подступах к вершине и поставили за ними лучников. Спешившись, половцы сбили коней в табуны и загнали за изгороди – чтоб не сбежали. Таким образом, соединенному войску Давыда Смоленского (Ярослав остался в Чернигове), Игоря Новгород-Северского и Всеволода Курского предстояло брать приступом укрепленную позицию численно превосходящего противника – половцев оставалось много. При этом главный козырь русских дружин – тяжелая конница выпадал из игры: засеку всаднику не преодолеть. Штурмовать поганых в пешем строю означало нести великие потери – стреляли половцы метко. Их стрелы с четырехгранными наконечниками пробивали как кольчатую броню, так и пластины куяков. Щит удар выдерживал, но, преодолеть с ним засеку трудно: воин неизбежно раскроется. Удар стрелой или копьем… Пока дойдет до рукопашной, русичей станет мало.

Поганых требовалось с холма согнать. Как? Бомбардировка камнями, предпринятая Иваном, успеха не принесла. Захваченные половцами смерды срубили на холме навесы, вырубив для этого весь произраставший здесь лес. Под навесами кочевники прятались от камней. Потери они несли, но не настолько большие, чтоб впадать в панику. Более того, они отваживались стрелять в змеев. Судя по всему, степняки решили стоять насмерть. Орды, пришедшие к Прилукам, состояли из опытных и закаленных воинов – тех, кто не потерял головы у Путивля и Чернигова и сумел удержаться близ ханов. Выбор у половцев небогатый. Или отобьются и сумеют уйти, или ждет их смерть или плен, причем неизвестно, что хуже. Битва грозила стать кровавой.

Совет князей вышел бурным. Расклад сил не на стороне русичей, князья склонялись к решению половцев отпустить. Спорили лишь о том – с выкупом или без? Игорь и Всеволод требовали выкуп – их земли пережили разорение и нуждались в серебре. Давыд Смоленский возражал. Большая часть половцев убита, добыча (кони, доспехи, оружие, серебро) взята богатая, урок степнякам преподан крепкий. Не скоро отважатся явиться снова. Что до выкупа, то от Гзы с Кончаком его не дождешься! Стоит ли проливать кровь? Пусть поганые отправляются восвояси!

Иван слушал, сжав зубы. В словах князей был резон: добывать победу большой кровью глупо. Ему следовало предусмотреть такой вариант. После чего действовать: напасть и гнать степняков к Полю. Полон в любом случае отбили бы, высекли б тысячи половцев, добычу взяли. Только Гза с Кончаком при таком раскладе непременно бы ушли – с лучшими воинами. А через год-два, окрепнув и зализав раны, вернулись бы. Желающих пограбить Русь в Поле хватало всегда, дело за предводителями. Смерть ханов обернулась бы усобицей – степные орды схлестнулись бы за право главенствовать. Им стало б не до Руси. Поэтому Иван хотел полного разгрома. Не срослось. Переоценил змеев, а вот половцев, наоборот, недооценил. Ивану казалось, что князья и воеводы смотрят на него осуждающе: делали, мол, по слову твоему, а что вышло? Он не догадывался, что взгляды князей вызваны совершенно иным. Никогда ранее на Руси не случалось такой победы над многократно превосходящим войском захватчиков, причем малой кровью. И сделал победу возможной не кто иной, как Иван из Галича. А что до остатков орды, так пусть их! Еще никому из русских князей, даже Мономаху (а уж он-то бил половцев крепко!), не удавалось разгромить степняков вчистую – всегда кто-то уходил. Пусть и эти идут! Синица в руках лучше журавля в небе, тем более что синица эта – ого-го-го! Русь славу воспоет!

Оставался единственный выход. Рискованный, но единственно возможный.

– Завтра! – сказал Иван. – Я сгоню их с холма.

– А ежели нет? – сощурился Давыд.

– Тогда уйдешь! У тебя, поди, и торока увязаны?

Давыд побагровел. Иван как в воду глядел: смоленский князь велел дружине сбираться. Но тишком – чтоб союзники не пронюхали. Выходит, Иван знал?

– Ладно! – вмешался Игорь. – Попробуем! День ничего не решает.

– Как сделаешь, брате? – полюбопытствовал Всеволод.

– Увидишь! – ответил Иван.

Раскрывать планы раньше времени он не хотел. Отведя Игоря в сторону, Иван попросил прислать коней – самых худших, годных лишь на мясо. Игорь удивился, но пообещал. На том совещание кончилось.

* * *

Йорх проснулся на рассвете. Брюхо настоятельно требовало пищи, и змей поплыл от острова на середине реки, где стаю держали в опасении вылазок врага, к берегу. Следом в предвкушении еды устремились другие змеи. К удивлению йорха, рыбы в привычном месте не оказалось. Змей даже рыкнул от возмущения. Хозяева обленились? Обычно они вставали затемно, брали сети и отправлялись на ловлю. Почему сегодня нет? Змеям самим ловить? Так на это день уйдет, а то и больше. Да и не привыкли йорхи сами.

Хозяева на рык не обратили внимания. Они занимались странным делом. Связывали ремнями животных, которых люди используют для передвижения по земле. После чего достали полоски металла и встали наготове. Командовал всем Главный Хозяин. В последние дни именно он управлял Йорхом. С прежним случилось странное: он переставал отдавать змею ясные приказы, думы его путались. Йорх, не понимая, терялся, бессмысленно метаясь в небе. Главный, заметив, отстранил прежнего хозяина и занял его место. Змей обрадовался. Он с радостью выполнял повеления Главного, охранял его, получая взамен заслуженную ласку. Работа была нетрудной. Они летали над толпами дурно пахнущих людей, хозяева опорожняли на них корзины с камнями, после чего йорхи трубили, пугая вонючек. Получалось здорово. Йорху нравилось, он веселился и пытался поиграть. Хотел снизиться и схватить кого-нибудь из всадников, после чего сбросить того с высоты. Хозяин не позволил. Он тревожился, что змея ранят, – совершенно зря, по мнению Йорха, но такая забота пробуждала у него еще большую любовь к Хозяину.

Голодные змеи выбрались на берег, и люди по знаку Хозяина одновременно взмахнули полосками металла. Связанные животные жалобно заржали. Люди схватили кожаные ведра и подставили их под вытекавшую из перерезанных жил кровь. Змеи удивленно смотрели на происходящее. Пряный, тяжелый запах щекотал их ноздри, пробуждая странные желания. Главный Хозяин управился первым. Взяв полное ведро, он подошел и протянул его Йорху.

– Пей!

Змей мгновение колебался, но подчинился. Йорх чувствовал: Хозяин не желает ему зла. Приникнув к ведру, змей втянул в себя густую и странно пахнущую жидкость. И она ему понравилась! Опорожнив ведро, Йорх захотел еще, но крови больше не было. Тогда змей двинулся к туше убитого животного. Распоров брюхо ударом резцов, он вырвал внутренности, после чего немедленно их проглотил. Затем пришел черед туши. Йорх впился в нее зубами, стал возить по окровавленной траве. Мотая головой, он отрывал куски теплого мяса. Рядом, порыкивая и судорожно глотая, занимались тем же самым другие змеи. Это было замечательно! Йорх даже пожалел, что такой пищи не давали им раньше. Он чувствовал, как с каждым глотком в его теле прибывает сила. Она все больше переполняла змея, его огневые железы пробудились от спячки, полезли по обе стороны шеи, вытянувшись вровень с головой. Йорх не удержался и плюнул сразу из обеих. Комки горючей слизи отлетели шагов на двадцать и вспыхнули.

– Тихо! Спокойно, малыш!

Ласковые слова хозяина привели Йорха в чувство. Он совсем забылся! Вместе с силой к Йорху пришла ярость. Хотелось лететь, искать врагов, рвать их и жечь. Хозяин врагом, однако, не был, и змей подчинился ему. Подбежавшие люди закрепили на Йорхе защитный нагрудник с набрюшником. То же самое проделали с остальными змеями. Не сразу. Под влиянием неизведанных ранее чувств те рычали и норовили плюнуть огнем. Хозяевам пришлось их успокаивать, змеи нехотя подчинились. Скоро все йорхи, неся на спинах Хозяев, спустились на воду и, разогнавшись по реке, взмыли в небо.

Хозяин вел стаю к холму, где притаились дурно пахнущие люди. Йорх уже летал сюда, и у него остались плохие воспоминания. Вонючки бросали в змеев острые палки. Одна из них оцарапала йорху шею. По возвращении Хозяин помазал ранку густой мазью, боль утихла, но змей запомнил обиду. Теперь он точно знал: внизу – враги! Их следовало убить, и это желание Йорха счастливо совпало с повелением Хозяина.

Стремительно снизившись, змей выплюнул слизь на крышу навеса, под которым таились вонючки. Подсохшее на жарком солнце дерево занялось мгновенно. Маневр повторили другие змеи. Следом пришла очередь второго навеса, затем третьего… Когда стая, развернувшись над лугом, устремилась обратно, деревянные сооружения пылали вовсю. Выскочившие вонючки метались, не зная, где прятаться. Йорх снизился и плюнул прямо в толпу. Вонючки, в которых угодила слизь, вспыхнули и завопили. Другие шарахнулись в стороны. Свободного места на холме, однако, имелось мало, скрыться было негде, потому еще десять живых факелов огласили окрестности истошными криками.

Стая сделала третий заход, после чего слизь кончилась. Ярость, однако, осталась. Никто не сдерживал ее. Йорх рванулся к толпе врагов. Один из вонючек попытался ткнуть в змея копьем, но острый наконечник лишь скользнул по нагруднику. Йорх, рассвирепев, схватил человека когтями, взмыл вверх и швырнул на горящий навес. Пламя мгновенно приняло жертву и стало ее пожирать. Змей развернулся и метнулся обратно. Рядом разбойничали другие йорхи. Хозяева не сдерживали их, да и змеи не склонны были их слушать. Они хватали истошно вопящих людей, бросали их в пламя, рвали на части, откусывали руки и ноги. У подножия холма, замерев, смотрели на расправу русские дружины. А змеи падали и взмывали, выдергивая очередную жертву из потерявшей разум толпы, пока та, наконец, не нашла путь к спасению. Не помня себя, половцы рванулись через засеки – туда, где их ждали русские. Ранее страшный враг теперь казался им добрым в сравнении с плюющими огнем чудовищами с их острыми зубами и длинными, как клинки ножей, когтями.

Не ожидавшая подобного дружина растерялась. Мало кто верил, что князю удастся согнать половцев. Теперь же со склона текла и текла в поле беспорядочная толпа. Всеволод сообразил первым и прорычал приказ. Дружинники пришли в себя, спешились и стали вязать подбегавших врагов. Их примеру последовали другие. Рубить беззащитных не стали – жажду мести утолили раньше. Половцы не сопротивлялись. Лишь с ужасом оглядывались на холм, где продолжали свирепствовать змеи. Дружинники тоже поглядывали – с нескрываемым опасением. Кто знает, что в головах у разъяренных смоков? На кого нападут, как половцы кончатся?

Тревога была напрасной. Выброс ярости, заставивший змеев терзать врагов, закончился; один за другим йорхи оставляли поле битвы и, тяжело махая крыльями, летели к реке. Там, обессиленные, истыканные стрелами и копьями, замирали на водной глади. Ивану с трудом удалось их выгнать на берег. Здесь змеев тщательно осмотрели. Раны оказались неопасными. Их промыли и смазали мазью. После чего подтащили возы с рыбой. Змеи приступили без охоты, но потом увлеклись и принялись хватать рыбу полной пастью. Огневые железы, висевшие тряпками, втянулись внутрь, смоки стали оживать. Битва удалась.

Это подтвердил прискакавший Всеволод.

– Всех повязали! – закричал, соскакивая с коня. – Даже ханов! Никто не ушел! Здоров ты, брате! – Он заключил в объятия усталого Ивана. – Не чаял тебя живым увидеть! Думал, сожрут змеи, как половцев!

– Я и сам так думал! – ответил Иван…

13

Колокола зазвонили, как только мы ступили на берег. Сначала ударили за частоколом Печерского монастыря, где с высоты углядели ладьи, монахов поддержали в Десятинной церкви, а уж затем подключилась София. Праздничный перезвон поплыл над Киевом, отражаясь от глади реки, он звучал густо и зазывно, как будто говоря: «Радуйтесь, братия! Веселись!»

– Слышь, как тебя встречают! – улыбнулся Всеволод.

– Почему меня? – удивился я, но в этот момент завопила сгрудившаяся у берега толпа.

– Слава! Слава князю Ивану!

Всеволод ухмыльнулся: дескать «Я же говорил!» – и полез в седло подведенного коня. Я вздохнул и последовал его примеру. Возмущаться было глупо: сам подписался. Вчера, когда мы вышли на левый берег, у переправы ждал посланец Великого. Он и оговорил предстоящий церемониал. Победители подплывают к пристани, садятся на коней и в сопровождении свиты из отличившихся дружинников следуют к Золотым Воротам. Следом под охраной, пешью и связанными, ведут пленных половецких ханов: Кончака, Гзу и других помельче. Благодарный киевский люд, столпившийся вдоль прохода, приветствует героев криками «Слава!» и маханием шапок. Женщины бросают вверх чепчики… До чепчиков здесь пока не додумались, убрус стаскивать с головы невместно, так что женщины ничего не бросают, а просто орут. На площади перед Софийским собором победителей встречает Великий князь с присными, и все отправляются на благодарственный молебен. После молебна – пир.

– А смоков под стенами Киева быть не должно! – заключил посланец после оглашения программы.

– Почему? – удивился я.

– Митрополит воспретил! Богомерзкие чудища…

«Крыса греческая! – возмутился я. – Когда требовалось половцев бить, богомерзкими не были!» Обижаться, впрочем, было глупо: с митрополитом мы не ладили. Я выставил из княжества прежнего епископа – вредный был гречин, попросив взамен рукоположить архимандрита Софрония. Как водится, подкрепил просьбу сотенкой гривен. Не тут-то было! Митрополит обиделся, а после и вовсе прилетел увещевать. Дескать, отчего ты, князь, поганым в княжестве волю даешь и латинян привечаешь? Грех! Как ни поили мы грека, как ни улещали – все попусту. Митрополит отбыл недовольным. Софроний остался на галичской кафедре местоблюстителем. А что сделаешь? Хиротония[15] князьям не подвластна.

С Софронием мы сдружились после того, как я сел в Галиче. Князь являлся ктитором местного монастыря, побывать в обители велел долг; я и посетил. Думал ограничиться коротким визитом, но задержался. С архимандритом мы проговорили до звезд и отлично поняли друг друга. По происхождению Софроний был из князей, но из рода, лишенного уделов. Не захотев воевать за земли, он принял постриг и прошел путь от послушника до архимандрита. Строгий, но справедливый, умный, образованный, с красивым, одухотворенным лицом, он был любимцем галичан в отличие от прежнего епископа. Софроний был не стар и горел стремлением служить церкви.

Приказ держать смоков в отдалении отвечал моим планам. Люди и змеи нуждались в отдыхе. Под стенами их одолели бы любопытные. Я велел расположиться в затоке и ждать моего возвращения. С братьями осталась и Млава – к великому моему облегчению. После случая в бане я не знал, как себя с ней держать. Млава, к счастью, не навязывалась, возможно, ждала моих действий. Меня жег стыд. Как предстану перед Оляной? Она-то не узнает, но от себя не спрячешься…

Киевляне орали «Слава Ивану!» не переставая. Мы проехали под аркой Золотых Ворот, вступили в город, а они все надрывались, махая шапками. На Всеволода не обращали внимания. Слава богу, что Игорь остался в Путивле, а Давыд ушел в Смоленск. Обиделись бы. Половцев громили вместе, Киев славил одного. Причина этого лежала на поверхности. Гонцы постарались. Рассказом о сече не удивишь. Ну, сшиблись, взяли врагов на копья, достали мечи… То ли дело змеи! Плюются огнем, хватают поганых, рвут тех на части. У тех, кто слушает, – глаза на лбу, челюсти – на столах, рассказчику внимают, затаив дыхание.

Не ясно было, зачем это Святославу? Отметить победу – дело святое. Великий на месте, ворогов одолел. Но зачем устраивать триумф врагу? Ведь теперь Святослав не то что воевать, дышать в мою сторону побоится. Киев – город своеобразный. Чуть не по нему, скажет князю: «Иди отсюда! Не надобен более!», и князь пойдет, никуда не денется.

Впереди показались купола Софии. Встреченные криком толпы, мы подъехали к храму. На паперти ждали Святослав в парадном облачении, митрополит с причтом. Мы с Всеволодом спешились и поклонились. Великий шагнул навстречу и заключил меня в объятия. Толпа, заполнившая площадь, заревела.

– Здрав будь, князь Иван! – велеречиво, чтоб все слышали, произнес Великий, и я осознал: здоровье мне сегодня понадобится…

* * *

Голова раскалывалась. Казалось, что некто запустил руку мне в череп и сейчас копался в мозгу, отдирая кусочки пожирнее. О том, чтоб пошевелиться, не хотелось даже и думать, глаза открыть – и то было страшно. Однако, как это ни мучительно, следовало забыть о боли и припомнить…

На здешних пирах упасть рожей в блюдо или свалиться под стол считалось обычным делом, но тот, кто выходил из-за стола сам, заслуживал уважения. Вчера Святослав старался, чтоб я его не обрел. Одна за другой следовали здравицы, и каждый, кто возглашал, внимательно следил, чтоб тостуемый пил до дна. Не требовалось обладать прозорливостью, чтобы понять: подстроено. Конвейер открыли князья, продолжили знатные бояре, к ним подключились лучшие мужи киевские. Вежество требовало каждого выслушать, поблагодарить, стукнуться чашей и, конечно же, выпить. Ожидая подобное, я подстраховался: перед поездкой в Киев заглотил шмат сала, да и за столом налегал на жирное; это помогло, но ненадолго. Список тостующих оказался очень длинным. В конце застолья я плохо разбирал, что мне говорят, только улыбался и кланялся, как китайский болванчик. И пил…

Вспоминай, Иван! Из-за стола ты вышел сам и к выходу добрался на своих ногах, хотя пол под ногами качался и норовил кинуться в лицо. Что дальше? В дверях кто-то ласково обхватил тебя за талию и повел. Что было потом, покрыто мраком. Судя по мягкой шкуре, которая ощущалась под плечами, меня благополучно довели и уложили. Кто? В раздираемом болью мозгу мелькнуло воспоминание о поддерживающих меня могучих руках. Глоба?

Кузнеца на пир я взял из вредности. Гонец сказал привести отличившихся, подразумевалось, бояр и дружинников, но вслух это сказано не было, чем я и воспользовался. Смерду за столом Великого сидеть невместно. Но, во-первых, в Киеве не знали, кто таков Глоба, а во-вторых, честь он заслужил. Упокоить колом десятки половцев… Глоба мне нравился, да и ватаге тоже. Он не чурался любой работы: ловил рыбу, чистил смоков, помогал Млаве носить раненых и ухаживать за ними и вообще держался молодцом. Ватага мое решение одобрила, а вот сам Глоба впал в панику. Самым большим городом, в котором он прежде бывал, был Путивль. А тут Киев! Княжеский дворец! Пир у Великого!..

Кузнец побежал к перевозу и вернулся затемно. В шикарном, по его мнению, прикиде. Шелковая рубаха песочного цвета, такие же порты и желтые сапоги с загнутыми носами сидели на нем, как жилетка на слоне. На голове слона красовалась атласная шапка. Учитывая количество и стоимость пошедшей на наряд ткани, а также срочность пошива, Глоба изрядно потратился. Братья прятали улыбки, только Млава презрительно хмыкнула. Возможно, позавидовала: у нее шелков не было.

Ключник Великого дело знал: статус Глобы он вычислил сразу. Кузнеца усадили за дальний конец, где он затерялся среди незнатных персон. Я не видел, что Глоба ел и пил, но сам факт, что в ложницу меня тащил именно он, говорил, что не усердствовал. Да и подавали незнатным мед, а он слабее ромейского.

Воспоминание о вине принесло новый приступ боли, я скрежетнул зубами и открыл глаза. И почти сразу увидел перед собой кувшин.

– Выпей, княже!

Не спрашивая, я приник к краю. Чудесный, живительный бальзам пролился в опаленные внутренности, он утолял нестерпимую жажду и приглушал боль, и я глотал его, пока кувшин не опустел. После чего облегченно откинулся на подушку. Рассол. Холодный, в меру соленый и пряный. Человеку, который его принес, памятник надо ставить! Из золота…

– Еще?

Подумав, я покачал головой (теперь было можно) и сел. Огляделся. Я находился в большой и богато обставленной комнате. Ложе, стол, лавки, сундук с крышкой, расписанной цветами. Стекла в маленьких окнах – княжьи палаты.

Передо мной стоял Глоба с кувшином в руке. Лицо его выражало сочувствие. Сам кузнец, судя по виду, похмельного синдрома избежал.

– Спаси тебя Бог, Глоба! Догадался!

– Так это… – удивился кузнец. – Ключник принес. Наказал, как очнетесь, сразу дать.

Замечательный у Великого ключник! Золотой человек!

– Я счас!

Глоба метнулся к двери и что-то крикнул. Подождав немного, он вернулся с глиняным горшком в широких ладонях. Из горла горшка торчал край ложки. В ложнице одуряюще запахло мясной юшкой.

– Похлебай, княже!

Я, шлепая босыми ногами по полу, прошел к столу и сел на лавку. Варево было изумительным. В меру горячее, густое, ароматное, оно проскальзывало внутрь и растекалось по телу, унося немочи и придавая бодрость и силу. Чудо! Я дам ключнику гривну! Нет, две!..

Пока я опустошал горшок, Глоба стоял рядом.

– А ты? – спросил я, закончив.

– Покормили! – ответил кузнец. – Еще утром.

– А сейчас что?

– Полдень. Ключник просил передать: Великий вас спрашивал. Просил, как встанете, пожаловать.

Твою мать! Я вскочил и зашарил глазами. Одежда, аккуратно сложенная, лежала на лавке, под ней стояли сапоги с навернутыми на голенища онучами. Глоба – золотой человек: раздел князя, одежду сложил, онучки развесил. Хорош был бы я перед Великим мятым!

– Умываться! Быстро!..

Святослав встретил меня испытующим взглядом. В нем читались сочувствие и насмешка. Вот ведь аспид! Хоть я умылся и причесал волосы, но рожу не разгладишь – по ней все видно.

– Садись! – Он кивнул на лавку. – Вина?

Я покачал головой. Голова еще побаливала, но пить не следовало. Ляжет на вчерашний хмель, затуманит разум, а он нужен.

– Ну, и ладно! – согласился Великий. – Успеется. Худо дело в чужом пиру похмелье, да только дело не терпит. Хотел спросить тебя. Что с полоном делать?

Вопрос закономерный. Под Прилуками взяли богатую добычу. Настолько, что была возможность выбрать. Самое дорогое в этом мире – оружие. Хороший доспех стоит не одну гривну, а добавь меч, коня… У пленных половцев все это имелось. Оружие и коней мы поделили, с пленниками возиться не стали: долго и хлопотно. Постановили отдать их Великому. И князь не в обиде, и у самих гора с плеч. Мудрецы! Великий это, конечно же, просек…

– Первое дело – ханы! – как ни в чем не бывало продолжил Святослав. – Кончак и Гза предлагают выкуп – по пятьсот гривен за каждого, но, думаю, дадут и по тысяче. Отпустим?

Я покачал головой.

– А что?

– На кол!

Ответный взгляд Святослава был странен: не то удивление, не то одобрение. А может, насмешка? Сами-то озолотились, а Великого добычи лишаете?

– Почему?

– Отпустим – вернутся. Гривны уплаченные вернут сторицей. Пограбят, пожгут… Гза и Кончак – лучшие воители в Поле. Не станет их, половцам не оправиться. Долго.

– Митрополит советует проявить милосердие.

«Еще бы! – подумал я. – Каждая десятая гривна выкупа – его!»

– Не понимают поганые милости! Считают слабостью!

– Ишь как! – сощурился Великий. – А вдруг половцы за ханов обидятся? Придут мстить?

– Не до этого им. Кочевья станут делить. Да и побоятся.

– Не бывало, чтоб ханов казнили, – продолжил Великий. – Всегда отпускали. Воюем мы с Полем, но и дружба случается. Князья, опять же, с ханами в родстве.

– Князья и между собой в родстве, что не мешает им друг друга резать. Полю нужен урок! Чтоб запомнили!

– Зол ты! – покачал головой Святослав.

– Потому как видел, что поганые творили. Ладно бы грабили да полон имали, но младенцев резать? Стариков? Своих татей вешаем, а этих отпустим?

Святослав побарабанил пальцами по столу. Вздохнул.

– С купеческими караванами тяжко. Волоки на Днепре в половецкой земле. При Кончаке и Гзе их не трогали, теперь шалить станут.

– Дать караванам охрану! Пусть дружина отрабатывает хлеб! Не то нацепят шелковые порты…

– А у некоторых – смерды! – сощурился Святослав.

Я смешался. Знает о Глобе? Ну, и разведка у него! Ничего не укроется!

– Ты спрашивал моего слова, Великий, я его сказал. Решать тебе!

– А я и решил, – проронил Святослав. – На кол!

Он сказал это так, что я понял: решение принято до меня. Зачем тогда спрашивал?

– Что с остальным полоном? – как ни в чем не бывало продолжил Великий.

– Продать в греки! Чтоб там и сгинули!

– А может, за выкуп? Все ж не ханы?

– Это лучшие воины Степи. Они умеют воевать и не раз бывали в набегах. Отпустим, придут снова.

– Вот как? – усмехнулся Великий. – А я-то и не подумал. Ладно, продадим. Греческие купцы ждут.

Странный Великий сегодня. Чего ему надобно?

– С полоном решили, – продолжил Святослав. – Можно о другом беседовать. Хотел спросить тебя, брате, правда, что ты под Владимиром под ляшские стрелы встал? Добровольно?

Ни фига себе! Это ему зачем?

– Было?

Я кивнул.

– Зачем?

– По-другому бы сеча случилась.

– Убить могли!

– На мне был доспех.

– А ежели б выше иль ниже?

Я пожал плечами: не случилось ведь!

– Я б не решился! – сказал Святослав. – Даже по молодости.

Смысл его слов остался мне темен. Что Великий хотел сказать? Похвалил или осудил?

– Что ж! – сказал он после короткого молчания. – Выпить все же следует. Эй, кто там!

Спустя короткое время перед нами стояли полные кубки. Я осторожно пригубил, Святослав тоже не налегал.

– Лекарка говорила обо мне? – спросил, ставя кубок.

Я кивнул: чего скрывать?

– Сказано в Писании: никому не дано знать свой смертный час, – сказал Святослав. – Мне, видишь, пришлось. Тяжко. Не от того, что жизнь кончается. Дни мои и без того ветхие. Задуманное не успел. Мнил некогда: сяду в Киеве, примирю князей, разом будем против ворога стоять. Не вышло. Знаешь, почему? Когда в Любече о лествице[16] рядились, князья еще родство помнили. Минуло два века, роды разрослись и забыли корни свои. Врагами не половцев, а братьев считать стали. Началось давно, но при мне умножилось. И после меня, как мню, не кончится. Худо. Грехов на мне – за тыщу лет не отмолить, но этот самый тяжкий. Ты половцам за зверство пенял, а наши что, лучше? Сколько земель разорили, сколько людей увели да в греки продали! Сами себя режем, половцев не надо! И ведь я в том поучаствовал… Вот предстану перед Господом, спросит он: «Что сделал ты, раб божий, чтоб братоубийство остановить?» Как ответить? Хотел, да не вышло? Скажет мне Господь: «Раб хитрый и лукавый! Или не ведаешь слова мои: «По делам их узнаете их?» Гореть тебе в геенне огненной!»

Святослав помолчал.

– Много я о сем думал, брате. И так рядил, и этак. Ведь что получается? Кто из братьев моих после меня в Киеве ни сядет, не подчинятся ему другие. Скажут: «Мы-то чем хуже? Или не Рюриковичи?» Продолжится разорение земель русских. Ты сказал: половцы милость не разумеют, так ведь и наши тоже! И вспомнил я Рюрика… – Святослав смотрел на меня в упор. – До него на Руси была смута. Роды воевали за первенство. Когда изнемогли в усобицах, призвали Рюрика. Хотели, чтоб передышку дал, не думали власть надолго ему вручать. А Рюрик возьми да и вырежи вождей! Сам стал править. И что, на Руси худо стало? Да вздохнула земля с облегчением: устала от крови. Со временем воспряла Русь, стала богатеть и множиться. Соседи зауважали, короли родства стали искать. А кто был Рюрик? Король, князь? Обычный вождь, каких у норманнов много. Понял я: не по роду избирает Господь правителя, а по уму и храбрости. Горе тому, кто вздумает Его воле мешать! Не сумел я дать мир землям, так хоть избраннику сподоблюсь помочь. Может, дарует за это Господь прощение рабу своему. Как мнишь?

Я пожал плечами. Великий явно заговаривался. Старый он…

– А теперь слушай меня, князь Иван! – голос Святослава стал жестким. – Внимательно слушай!..

От Великого я вышел не скоро. Мы пообедали, продолжив разговор за едой (естественно, отослав слуг), а после долго обсуждали порядок действий. Вернувшись к своим, я созвал ватагу и велел отправляться в Звенигород. Нужды в ней более не было. Попросив, чтоб Малыга выслал мне малую дружину, я проводил братьев, оставив Глобу – кузнецу спешить было некуда. Улетели и Млава с Олятой. Первая – по понятным причинам, а на Оляту я был зол. Накануне боя он потерял связь со смоком, змей стал метаться, пришлось брать управление на себя. С шурином что-то творилось, но он не пожелал рассказать. Стоял, насупившись, и смотрел в землю. Я отстранил его от змея, отложив разбирательство до возвращения.

Последующие дни прошли во встречах. Воеводы, главы влиятельных родов Киева, старшины черного люда – мы поговорили с каждым. Ни о чем конкретном речь не шла, беседовали о текущих делах, Святослав спрашивал, гости отвечали, но рядом сидел я, а собеседники оказались понятливыми. В конце разговора каждый кланялся – сначала Великому, а после мне, причем в последнем случае – с особым усердием. Некоторые захотели переговорить с глазу на глаз, Святослав дал добро, и я встретился. Великий, услышав пересказ бесед, их одобрил. Бесконечные встречи, разговоры, в ходе которых приходилось взвешивать каждое слово, ловить намеки и полунамеки, отвечать на непростые вопросы, выматывали неимоверно; к вечеру я уставал настолько, что в ложе падал как убитый. Овчинка, однако, выделки стоила. За несколько дней я узнал о власти больше, чем за всю предшествующую жизнь. Галич более не казался мне обширной землей. Скорее – глухой деревней, где отел коровы – событие, о котором говорят днями. Большая политика вставала передо мной, и походила она на запутанный клубок, из которого торчали концы нитей. Чтобы распутать клубок, нити не следовало дергать. Святослав учил меня их распутывать – бережно и нежно. Я старался. По завершении поблагодарил за науку. Святослав в ответ сухо кивнул. Общий замысел помирил нас, но друзьями не сделал. Слишком многое разделяло нас. У каждого была своя цель. Тем не менее, на прощание мы расцеловались. В первый и последний раз. Оба это прекрасно понимали…

14

Звенигород встретил меня прохладно. С официальной частью было в порядке: колокола, толпа вдоль дороги, крики «Слава!», бросание шапок и последующий пир со здравицами. А вот с домашней… Оляна не бросилась мне на шею, напряглась, когда я обнял ее, и не ответила на мой горячий поцелуй. «Знает! – понял я. – Рассказали. Кто?»

Эта мысль мучила меня весь день – и во время молебна в соборе, и за пиршественным столом. Настолько, что ни о чем другом думать не мог. Больше кивал, чем говорил, а если и отвечал, то односложно. Восприняли это с пониманием. Князь вернулся с войны, устал, да и в Киеве задержался. Ничего, отдохнет, обнимет любушку-жену… Да уж!

Завалившись после пира в баню, я долго парился, выгоняя из тела хмельную дурь. В другое время ополоснулся бы наспех и полетел к ней, желанной, но теперь… Я не знал, как себя вести, как говорить и что делать. Кто рассказал ей о Млаве? Что? Видели, как лекарка входила в баню? Возможно. Только Оляна не настолько глупа, чтоб повестись на сплетню. Мало зачем лекарка в баню ходила? Может, князя лечить? Или ждала в предбаннике, пока тот помоется. Не пойман – не вор… Тут хуже. Кто-то видел нас в недвусмысленном положении. Побратимы? Они не проболтаются. Разве что Олята. Оляна ему сестра. В разгар процесса я заметил мелькнувшую в дверях тень. Подумал: показалось. Неужели? Не потому ли Олята вел себя так странно и не хотел говорить, что с ним? Плохо…

В ложницу я крался, как тать: беззвучно и осторожно. Здесь было тихо: жена и сын спали. Или делали вид, что спят. Тускло светила масляная лампа. Я разделся и скользнул под одеяло. Никто не бросился мне в объятия, хотя жена – слышно по дыханию – не спала. Что теперь? Хочется этого или нет, но отношения надо налаживать. Хотя бы попробовать…

– Олянушка…

Бац! В глазу будто граната взорвалась. Больно-то как! Я рванулся и сел. По спине моментально забарабанили маленькие, злые кулачки.

– Блудник! Кобель шелудивый!..

Я спрыгнул на пол и метнулся к стене. Мать твою! Ну, зачем сразу? Хоть бы спросила! Что теперь? Перебраться в другую комнату? Челядь наверняка заинтересуется: с чего это князюшка, так долго не видавший жену, спит с ней врозь? Пойдет молва…

Осмотревшись, я заметил висящее на стене корзно. Сойдет. Снял плащ, расстелил на лавке, лег и укрылся полой. Твердо, неудобно, но бывало и хуже. Ночь перекантуюсь, утром разберемся.

Блин, а глаз-то болит – прилетело от души. Хорошо хоть не выбила, но к утру будет синяк – это к гадалке не ходи. Что люди скажут? Приехал князюшка с ликом чистым, а поутру выполз от жены с фингалом. Обидно, честное слово, обидно! Ничего не делал, даже не прикоснулся! Ладно «кобель», но почему «шелудивый»? Я все же князь! Грозный победитель половцев, политик, посвященный в тайны Киевского двора, будущая надежа и опора Руси. А вот на тебе – огреб!.. И от кого? Жены!

– Некрас!

Чего еще?

– Ты спишь?

Крепко и безмятежно. Меня приласкали, после такого сон очень сладкий…

– Я знаю, что ты не спишь!

Тебе дело? Не навоевалась?

Зашуршало, шлепки босых ног по полу… Вот этого нам не надо! Мало фингала, так и расцарапанная рожа?

– Стоять!

Рявкнул я от души. Подействовало. Оляна замерла посреди ложницы и насупилась. Вот и стой!

– Я… хотела…

Знаем, чего ты хотела. Пора переходить в наступление. Отрицать очевидное глупо, но расставить акценты…

– Ты помнишь нашу первую ночь?

Растерялась. Не ждала?

– А я хорошо помню. Ты пришла ко мне в ложницу, даже не пришла, а прокралась, открыв засов ножом. После чего кинулась мне на шею и стала целовать. Было?

Молчит. Было, любимая, было!

– Я не хотел тебя брать, но ты стала плакать и упрекать, что я тобой брезгую. А я не брезговал, я видел, что ты юница, и не хотел этим пользоваться. Ты настояла и осталась в ложнице. Я разрешил тебе переночевать, надеясь утром объясниться. Ночью ты стала обнимать и целовать меня сонного, и я не устоял. Так?

Опустила глазки. Так, милая, так! Не я тебя соблазнил, ты – меня. Я понимаю, что вспоминать неловко, но было.

– Так же случилось и с Млавой. Она сама пришла ко мне в баню. Я думал: будет лечить, а она… Случается, когда мужчине трудно сдержаться. Это было лишь раз. Могла спросить, прежде чем драться.

– А ты?! Если б это сделала я? Ты не бил бы?

– Нет!

– Ага! Зарезал бы!

– Я не могу резать мать моего ребенка.

– Ну, и что бы ты сделал? А?

Вопрос… Убивать бы точно не стал, но и простить бы не смог.

– Сослал бы в монастырь!

– Лучше б зарезал…

А вот на жалость давить не надо! Расставим точки над «і».

– Я не хотел на тебе жениться, но не потому, что не любил. Ты была слишком юна, и я сомневался, выйдет ли из тебя княгиня? Не жена и мать, а правительница? Быть женой князя – это не только делить с ним ложе. Княгиня обязана помнить, кто она есть, и осознавать последствия своих поступков. Понятно?

Ничего ей не понятно. Стоит, хлопая ресницами.

– Смердка может ударить мужа, даже боярыня… Это их дело. Князь же на виду. Завтра у меня под глазом будет синяк. Люди увидят и все поймут. Кто подчинится князю, которого бьет жена?

– Дай погляжу!

Метнулась к столу, схватила лампу… Осторожно! Подбила глаза, так хоть не выжги…

– Надо холодным приложить!

Поставила лампу, побежала к ведру, плещет ковшиком. Льет воду на подол рубахи. Зачем?

– Вот!

Мокрая ткань залепляет мне глаз. Струйка воды бежит по щеке. Лекарка… Поздно! Синяк будет в любом случае. Сижу, Оляна замерла напротив. Что дальше? Задранный подол запечатал мне глаз, но второй-то видит. Груди Оляны, полные, налитые, едва не тычутся мне в нос. От них вкусно пахнет молоком и еще чем-то сладким. Розовым маслом? Дорогая вещь! Его привозят издалека и отмеряют наперстками.

– Ты намазалась розовым маслом?

– Ага! – вздыхают над головой. – Тебя ждала, хотела приятное сделать. А потом узнала…

– От Оляты?

Подтверждения нет, как и возражения. Что и требовалось доказать! Решительно отстраняю ее.

– Все равно не поможет! Иди спать! Поздно!

– А ты?

– Я – здесь!

– На лавке холодно и жестко. Я не усну, буду думать… Иди в ложе! Не бойся, драться не буду!

Смотрю ей в глаза: не врет вроде. Ладно, на лавке и в самом деле не очень. Киваю. Оляна бежит вперед, ныряет под одеяло со своей стороны, я осторожно залезаю со своей. На всякий случай поворачиваюсь к ней спиной. Один фингал – это полбеды, а вот два…

Позади возмущенное сопенье, в следующий миг боль пронзает мне бок.

– Оляна! Ты обещала!

– Подумаешь, ущипнула! Ты чего отвернулся?

– Чтобы тебя не трогать.

– А я хочу, чтоб трогал! Понятно?

Горячее тело скользит мне в объятия, прижимается… Шепот, горячий:

– Я дождаться его не могла, все слезы по нему выплакала, а он приехал и отворачивается! Зря, что ли, маслом мазалась?

Ее губы находят мои. Нет, женщин я никогда не пойму…

* * *

Под боком холодно и мокро. Не открывая глаз, шарю рукой. Оляны нет. Сажусь, осматриваюсь. Жена и вправду куда-то исчезла. Зато рядом лежит Иван Иванович и недовольно морщит личико, готовясь заплакать. Напрудил папке под бок и жалуется!

Стаскиваю рубаху и швыряю в угол. Следом отправляется мокрая пеленка. Сына надо перепеленать. Чистые пеленки – вот они, на лавке. Беру одну, разворачиваю, кладу на ложе. Иван Иванович, ощутив себя в руках, сучит ножками и довольно улыбается. Прижимаю ножки к пеленке. Теперь накрыть снизу, затем завернуть правую полу, потом – левую. Вот! Загляденье. Сын шевелится внутри полотняного кокона, двигает ручками и ножками и в мгновение ока разваливает сотворенную мной красоту. После чего довольно улыбается. Подлец…

– Не хочешь запеленатым, лежи голым! – говорю в сердцах.

Не впечатлился. Брыкает ножками. Склоняюсь, делая зверское лицо. Сын немедленно вцепляется в бороду. Ну и сила у него! Не будь коротко острижено, клок выдрал бы! Бандит! И в кого такой? Прижимаюсь губами к теплому животику и выдуваю воздух. Пр-р-р! Сын смеется, показывая беззубые десны. Понравилось! Тогда еще…

За спиной шаги. Оглядываюсь. В ложницу входит Оляна, следом… Млава? Это еще что? Зачем? А я в подштанниках…

– Не соромся, княже! – улыбается ведьмарка. – Я мужей и не так видела! Тебе ль не знать?

Еще и задирается. Это с чего? И не надо про мужей! Никого у тебя до меня не было. Ни целоваться, ни обнять – ничего не умеешь! Вернее, не умела…

– Княгинюшка сказала: рожа на глазу у тебя выскочила. Дай гляну!

Перебираюсь на лавку. Подскочившая Оляна хватает Ивана Ивановича, кладет на пеленку. Раз, два, три – и в руках ее белый столбик с розовым личиком. Мне так никогда не суметь… Млава склоняется к моему лицу. Хмыкает.

– И вправду рожа!

Еще какая…

Ведьмарка лезет в суму, достает туесок и ловко мажет вокруг подбитого глаза. Затем накладывает и закрепляет повязку. Готово! Адмирал Нельсон в подштанниках. Циклоп побитый…

– Здрав будь, княже! И ты, княгиня!

Млава кланяется и исчезает за дверью. Требовательно смотрю на Оляну. Что за представление? Она опускает взор.

– Ты вчера сказал: люди будут смеяться. Вот я и подумала… Рожа на глазу – это не стыдно, у многих случается.

Это правильно. Лучше б, конечно, чтоб не «случилась», но коли вышло…

– А Млава зачем?

– Так лекарка! Князь заболел, я позвала.

«Неубедительно!» – как говорил мой учитель истории. Глаз самому можно замотать – поверили бы. Смотрю не отрываясь. Ну? Ковыряет пол носком сапожка.

– Я хотела знать, правду ли сказал? Млава подтвердила. Я спросила, зачем? Поведала, что хотела родить от самого сильного и удачливого мужа, а удачливее тебя в княжестве нет. Еще сказала, что ты ей более не надобен, она понесла.

Так скоро? Ну, ей виднее.

– Она сама предложила прийти. Сказала: от мази синяк скорее сойдет. Я согласилась…

А заодно проверила, как муж отреагирует на появление любовницы. Очная ставка, суровый следователь. «А ну в глаза мне, в глаза!»

– Ты не сердишься?

Качаю головой. Шелест подошв, следователь плюхается на колени подозреваемого. Обнимает и прижимается.

– Я люблю тебя, Некрасе!

– И я тебя, ладо…

Сидим, обнявшись. Хорошо! Семейный мир восстановлен.

– Хочу тебя попросить, – шепчет она. – Можно?

Конечно! Подозреваемый прощен, но вина не заглажена. Что нужно? Наряды, драгоценности, розовое масло? Все куплю!

– Помоги Оляте!

От неожиданности разжимаю руки.

– Он не виноват. Это я заметила, что ходит смурый, и вытянула.

Может, ей и вправду в следователи?

– Что с ним?

– Беда. Влюбился.

– В мужнюю жену?

– Девку!

– Засватанную?

– Нет.

– Так в чем беда? Нашелся боярин, посмевший отказать шурину князя? Или она княжна?

– Дочка ляшского посла.

– И что лях?

– Сказал: отдаст дочку, если Олята перейдет на службу к королю. Вместе со смоком.

– Так! – Я снял супругу с колен и усадил на лавку. – Теперь, пожалуйста, поподробнее!..

* * *

Юлиуш вошел в гридницу и поклонился. Князь не ответил. Стоял, заложив руки за спину и сверлил гостя взглядом единственного глаза. Второй скрывала повязка.

«Знает! – понял лях. – Беда!..»

Он топтался у порога, не зная, что делать. А князь все смотрел, будто прикидывая: убить посла сразу или чуток погодя? Юлиуш осторожно прокашлялся, но заговорить не решился. Князь сдвинул брови над переносицей.

– Зачем сотника моего сманивал?

– Я…

Мысленно Юлиуш готовился к этому разговору: понимал, что с рук не сойдет. Выстраивал в голове вопросы и ответы, прикидывал, как лучше отговориться. Однако заготовленные слова будто из головы выдуло.

– Иль не ведал: любой, кто пытается выведать тайну смоков, подлежит казни?

– Я посол! – крикнул Юлиуш.

– Неужто? – хмыкнул князь. – А я вот думаю: лазутчик! А лазутчику награда – веревка на шею!

– Король отомстит!

Князь усмехнулся и качнулся с каблуков на носки.

– Ты не думал, пан Юлиуш («Какой еще «пан»?[17] – удивился лях), почему король отрядил в Галич именно тебя? Роду ты незнатного, титула не имеешь, сам не богат.

Лях насупился. Ему самому не давал покоя этот вопрос.

– Я, когда ты приехал, даже обиделся: лучшего не нашли? Не уважают, что ли? Теперь разъяснилось. Король выбрал, кого не жалко. Не станет он за тебя вступаться, разве что поворчит немного. Так что висеть тебе, пан Юлиуш! А дочку твою…

– Данута не виновна! – взвизгнул Юлиуш. – Она не знала!

– Правда?

Лях закивал. Князь прошелся по гриднице.

– Ладно, я не зверь. Пусть едет обратно. Родня есть?

Юлиуш вздохнул: родни у них не было. Данусе придется не сладко. Красивая девка без защитника и приданого… В лучшем случае спихнут замуж, но, скорее всего, отдадут на потеху какому-нибудь вельможе. Вступиться-то некому. Лях скрипнул зубами.

– Могу ее замуж выдать, – продолжил князь. – Только кто ее теперь захочет?

Юлиуш не ответил. Ему было так худо, что хотелось выть.

– Княже! – сказал, с трудом сдерживая рыдания. – Умоляю! Меня казни, коли воля твоя, но Данусю не оставь милостью…

Он опустился на колени и склонил голову. Иван снова прошелся по гриднице. Лях слышал, как скрипят половицы под тяжелыми шагами.

– Встань, пан! Негоже послу на коленях!

Юлиуш тяжело поднялся.

– Благодари Господа за дочку свою! Просили за нее. Не могу шурину отказать.

Князь развел руками. Юлиуш вцепился в него взглядом.

– Хочет ее за себя, – Иван осуждающе покачал головой. – И что теперь? Брать в родню дочку висельника? Негоже! Помиловать тебя? А за что?

– Я больше не буду! – совсем по-детски пообещал Юлиуш.

– Будешь! – вздохнул князь. – Еще как будешь! Король заставит. Иль не так?

– Уйду от него! Все равно не платит!

– Да? – князь с любопытством посмотрел на Юлиуша. – А к кому пойдешь?

– К тебе!

– Под руку мою просишься?

Юлиуш закивал.

– А что умеешь? Кроме того, что тайны выведывать?

– Я сотник! – обиделся лях. – На пруссов ходил и литвинов, с вашими бился…

– И как? – сощурился князь. – Кто кого?

Юлиуш вздохнул: хвастаться нечем.

– Ладно, – сказал Иван, – беру. Только не сотником. Их у меня хватает, да и стар ты. Разве ополчение боярское водить… Згода! Дам тебе две веси…

– Пять! – поспешил Юлиуш.

Князь глянул с изумлением и захохотал. Юлиуш, насупившись, ждал, пока тот отсмеется.

– Что мне нравится в вас, ляхах, так то, что даже на пороге смерти торгуетесь, – сказал князь, вытирая заслезившийся глаз. – У тебя, пан, веревка на шее, и я ее пока не снял. Понятно?

Юлиуш кивнул.

– Сказал «две», значит, две. Плюс та, что ранее жаловал.

Юлиуш не знал, что означает «плюс», но догадался, что прежнюю весь не отберут. Поклонился.

– Но гляди! – погрозил князь пальцем. – Вздумаешь смердов обижать… У меня с такими разговор короткий! А теперь иди к попу, исповедайся и причастись, чтоб я знал, что ты теперь православный. Католикам земель не жалую. Королю сам напишешь, а то подумает, что я послов его сманиваю. Грамоту прежде чем отсылать, мне покажешь. Ступай!

Юлиуш выскочил за дверь и стер с лица пот. Надел шапку и вышел во двор. Там ловко поймал за ухо пробегавшего отрока. Тот, ощутив железные пальцы, заверещал.

– Кто у вас землями заведует? – спросил лях.

– Тиун Микула! – ответил отрок, глядя исподлобья.

– Отведи к нему! Белку дам! – посулил Юлиуш, дивясь своей щедрости.

– Так и сказал бы! А то за ухо… – буркнул отрок, высвобождаясь. – Идем!

Лях поспешил следом. Ковать железо следует, пока горячо. Князь сказал: «Две!», но… Веси, как известно, бывают разными. В десять дворов, двадцать, а то и в пятьдесят. Если договориться с тиуном… Юлиуш взвесил на ладони прицепленный к поясу кошель. Жалко серебра, но дело того стоит. К попу успеется…

Моральные угрызения ляха не мучили. Какая разница, где молиться: в костеле или в церкви? Бог один, а вот выгода разная. Жаль, конечно, обещанного золота с титулом, но перспектива получить их выглядела призрачной. Синица в руках, как говорят русы, лучше журавля в небе. Тем более что синица не тощая. Стать боярином в богатом Галиче… Молодец Дануся, знала, кого очаровать! «Может, самому жениться? – подумал Юлиуш. – Еще не старый. Даже девку можно сосватать! Лучше вдову с землями! – одернул он себя. – Присоединить их к своим… Надо узнать у тиуна, есть ли в княжестве такие вдовы, и попросить земли рядом…»

Он ускорил шаг, догоняя убежавшего вперед отрока.

15

Через месяц службы в порту Алексия вызвали в геникон[18].

– Скажи! – спросил архонт[19], разглядывая подчиненного. – Почему, когда ты проводишь осмотр, размер пошлины получается вдвое, а то и втрое выше, чем у остальных?

Алексий помедлил с ответом. Он успел составить представление о том, что происходит в порту, но не знал, чего хочет архонт. Потому ответил уклончиво:

– Я хорошо считаю. В гимнасии был первым в выпуске.

Последнее замечание было лишним. Архонт сам принимал Алексия на службу, перед этим дотошно расспросив. Однако Алексий сомневался, что начальник помнил эту деталь.

– Выходит, другие считают плохо! – заключил Леонид (так звали архонта). – Проверим! Завтра работаешь с Анастасом. Ты – старший!

Анастас напарнику не обрадовался. Нахмурился, но возражения оставил при себе. Они поднялись на борт катерги[20], прибывшей из Антиохии, и приступили к досмотру. Трюм корабля заполняли тюки. Алексий пересчитал их, после чего потребовал два распаковать. Вопреки уверениям купца, утверждавшего, что товар никудышный, шелк оказался отменного качества. Анастас толкался за спиной напарника, но в процесс не вмешивался. Закончив досмотр, они поднялись на палубу, при этом Алексия пропустили вперед. Однако он успел заметить, как купец сунул что-то в лапу напарника.

– Пять номисм и три миллисиария пошлины, – сказал Анастас наверху.

Купец полез в кошель, но Алексий остановил его.

– Двенадцать номисм и семь миллисиариев! – сказал, качнув головой.

Купец побагровел и растерянно глянул на Анастаса.

– Можем пересчитать! – предложил Алексий. – Выгружай тюки и вези на портовый склад. Взвесим и проверим!

Купец, поколебавшись, от проверки отказался. Вручил Алексию запрошенную сумму, а после того, как молодой чиновник ступил на сходни, подошел к его напарнику. Алексий не слышал их разговора, но краем глаза заметил, как нечто из руки напарника перекочевало обратно к купцу.

К вечеру они досмотрели три корабля, и везде повторялось одно и то же. Анастас называл одну сумму, Алексий – другую, купцы хмурились и пытались спорить, но в конечном итоге послушно платили.

– Ты что, дурак? – спросил Анастас, когда день закончился.

– Нет! – ответил Алексий. – Меня послали научить тебя счету.

Назавтра он вышел в паре с другим чиновником, потом со следующим… Результат был одинаковым: размер собираемой пошлины возрастал в разы. К концу недели Алексию недвусмысленно дали понять: жить ему недолго. Он и сам это прекрасно осознавал. Чиновникам, работавшим в порту, в Константинополе завидовали. Каждый имел дом с прислугой, их жены ходили в шелках и золоте. Попасть в геникон порта считалось неслыханной удачей. Алексий и сам не знал, почему из сонма претендентов выбрали именно его. Неужели для того, чтоб зарезать? А он, дурак, старался…

К концу недели Леонид позвал его к себе.

– Грозились убить? – спросил с порога.

Алексий подтвердил.

– Они не шутят, – сказал Леонид. – Если боишься, можешь уйти. Удерживать не стану.

Алексий подумал и отказался. Возвращаться в канцелярию не хотелось. В порту интереснее, да и жалованье больше. Вдруг не убьют?

– Оружием владеешь? – спросил Леонид, услышав отказ.

– Отец был комитом[21], – ответил Алексий. – Научил.

Леонид открыл сундук, достал кинжал и кольчугу из тонких колец.

– Против стрелы не устоит, – сказал, разворачивая кольчугу, – но удар ножа выдержит. Носи под хитоном, только незаметно, не то в самом деле используют арбалет.

Кольчуга пригодилась. Алексия переняли в переулке. Убийц оказалось двое. Один, высокий и плечистый, преградил дорогу, второй, маленький и юркий, вынырнул за спиной. Алексий не испугался. Гимнасий, где он учился, предназначался для сирот, чьи отцы погибли за Рим. Нравы в этом учреждении царили суровые. Учеников воспитывали, не жалея розог, а те, в свою очередь, любили шататься по ночным улицам и задираться со стражей. Драки и поножовщина в их среде были делом обычным. Алексий знал, что наемные убийцы работают вдвоем, причем один из них всегда громила. Его задача напугать жертву. Та устремляется обратно, опрометчиво полагая маленького злодея менее опасным, и очень скоро убеждается в ошибке.

Путая планы наемников, Алексий прыгнул к громиле. От неожиданности тот растерялся и пропустил удар. Кинжал угодил ему точно в печень. Заорав, громила упал на колени, в этот миг боль обожгла Алексию спину: маленький оказался проворным. Ударил под левую лопатку и прикончил бы жертву, не окажись чиновник в кольчуге. Маленький не ждал этого и растерялся. Алексий возможности не упустил. Развернувшись, заехал убийце ногой в пах. Тот вскрикнул и согнулся. Алексий ударил его по затылку. Маленький выронил нож и рухнул на мостовую. Алексий связал его поясом и побежал звать стражу.

Допрашивать в Константинополе умели. К утру наемник назвал имена. Оказалось, Алексия заказали в складчину: каждый из сослуживцев отжалел по номисме. Чиновников немедленно арестовали. Они каялись и просили снисхождения. Суд, однако, был неумолим. Виновных казнили, их имущество конфисковали. Алексий переживал: его использовали как наживку. Архонт и не думал это скрывать.

– Обижаешься? – спросил, вызвав подчиненного.

Алексий кивнул.

– Зря! – не одобрил Леонид. – Ты чиновник, а не торговец шелками. Твой долг – служить Риму. Любым способом.

– По-другому было нельзя? – поинтересовался Алексий.

– Нет! – отрезал архонт. – От обвинений в воровстве они бы отперлись: свидетелей нет. Решившись на убийство, выдали себя. Не жалей! У них была возможность уцелеть. Ты преподал им урок, но они сделали неправильный вывод. С империей шутки плохи. Рано или поздно она вернет свое – причем вместе с головой взяточника.

Алексий вздохнул.

– Хватит дуться! – хмыкнул Леонид. – Работы невпроворот. В гениконе порта образовались вакансии. Нужно подобрать новых чиновников, объяснить им обязанности, расставить по местам. Займись!

– Я? – удивился Алексий.

– Меня отзывают. С поручением я справился, в логофисии[22] велели подобрать преемника. Я рекомендовал тебя.

Алексий не нашелся, что сказать.

– Возражения были, – продолжил Леонид, – ты молод. Я ответил, что это не страшно. Главное, что честен и смел, к тому достойного рода. Твой отец пал, спасая басилевса, ведь так?

– Я думал, это забыли, – сказал Алексий.

– В Риме ничего не забывают, если, конечно, не хотят, – усмехнулся Леонид. – Почему взяли на службу именно тебя, знаешь? Как раз по этой причине. Хорошо считать умеют многие. Хайре, архонт! Увидимся!

* * *

Увиделись они три года спустя. За Алексием пришли, и он отправился в дром[23]. По пути расспросил посыльного. Тот поведал много интересного. Перейдя в дром, Леонид возвысился. Занял важный пост, получил титул протоспафария[24]. Посыльный говорил о начальнике с придыханием.

– Хайре! – приветствовал гостя Леонид. – Садись!

Алексий последовал приглашению. Некоторое время Леонид его разглядывал.

– Возмужал! – заключил удовлетворенно. – В гениконе о тебе хорошо отзываются: размер собираемых пошлин в порту растет. Приятно слышать. Какой у тебя титул?

– Ипат[25].

– Для твоих лет великолепно. А выше не прыгнешь – не дадут!

Алексий это знал. В гениконе его ценили, но возвышать не собирались: хватало более знатных.

– Надоело в порту?

Алексий от неожиданности вздохнул. Став архонтом, он отладил сбор пошлин. Система работала, не требуя вмешательства. Это было приятно и… скучно. При мысли, что оставшаяся жизнь протечет ровно, Алексию становилось тоскливо. Как Леонид догадался?

– Какими языками владеешь? – продолжил протоспафарий, не смутившись молчанием гостя.

Алексий перечислил. Языков набралось шесть. Даже для портового чиновника великолепно. Алексий приосанился, но Леонид опустил его на землю.

– Мало! – сказал со вздохом. – Ладно, сойдет. У меня есть для тебя должность. Жалованье ниже, а вот риск выше. К тому же придется много ездить. Семья есть?

Алексий покачал головой.

– Невеста?

– Нет.

– Замечательно! – улыбнулся Леонид. – На такой должности одинокому лучше. Теперь о деле. Почта работает плохо – сообщения опаздывают или вовсе теряются. Надо выяснить, почему? Нерадивых выгнать, вороватых – отдать под суд, неумелым – помочь. Дело опасное. Кто-то не захочет, чтоб эпонт[26] вернулся с докладом. Как тебе служба?

– Годится! – сказал Алексий.

Следующие годы прошли в разъездах. Алексия дважды пытались убить. Однажды едва ушел от банды разбойников – выручил добрый конь, во второй раз подослали наемников. К счастью, те оказались не слишком умелыми. Его пробовали купить – Алексий мзды не брал. Слава о суровом эпонте бежала впереди его. Алексия боялись, проклинали, но были и те, кто ждал его приезда. Расправляясь с ворами и взяточниками, Алексий восстанавливал в должностях неправедно изгнанных, возвышал старательных и честных. Работа почты наладилась. Алексия стали повышать в чине. Он получил чин спафаря[27], затем – спафаро-кандидата[28], жалованье тоже росло. Перспективного чиновника наперебой зазывали в гости отцы невест, Алексий не откликался. Его устраивала холостяцкая жизнь.

Единственным местом, где Алексий охотно бывал, был дом Леонида. Протоспафарий жил вдовцом; потеряв жену, он сосредоточился на воспитании дочери и не помышлял о втором браке. Его дом не походил на другие. Приличия здесь не соблюдались. Зое, дочке протоспафария, позволялось все. Она без стеснения врывалась к отцу, когда тот принимал важных гостей, и требовала внимания. Алексия это забавляло. Зоя будила в нем воспоминания детства. В семье он был старшим сыном. Сестренки, росшие без отца, вели себя так же вольно. Не церемонились с гостями, любили шуметь и соперничали за право на внимание. Алексий их обожал. Со временем выдал замуж, дав за каждой приличное приданое. Это опустошило его сбережения, но Алексий не жалел. Ему, одинокому, требовалось мало.

В третий год службы в дроме Алексий уехал с инспекцией к устью Дуная, где задержался надолго. Обстоятельства требовали детального вмешательства. Алексий снимал с должностей, карал виноватых, но больше помогал неопытным наладить дело. В Константинополь он вернулся в мае. Решив не медлить с докладом (Леонид заждался), Алексий умылся, переоделся, поспешил к знакомому дому. Хозяев он не застал. Слуга сообщил, что протоспафарий с молодой госпожой на службе в церкви, и проводил гостя в триклиний. Алексий, потерявший счет дням, вспомнил, что сегодня воскресенье, и решил обождать. Ожидание не затянулось. За дверью послышались голоса, и в триклиний вошел Леонид с незнакомой женщиной.

Сначала Алексий подумал, что начальник женился. Ошибку он осознал мгновение спустя. Женщина оказалась знакомой – и даже очень. Он помнил Зою девочкой-подростком, с которой дразнился, обещая взять в жены, а потом, скрывая улыбку, объяснял, почему нельзя сделать это немедленно. Сейчас Алексий не смог бы так шутить. Подростка не существовало. А была женщина, юная, с нежной, чуть смуглой кожей очаровательного личика, янтарными глазами и изящной фигуркой. Шелковое платье не скрывало ее прелестей, и от всего этого: лица, атласных черных волос, стройного тела – исходил такой притягательный флер расцветшей красоты, что Алексий на миг потерял дар речи. К счастью, Леонид этого не заметил.

– Наконец-то! – воскликнул, заключая Алексия в объятия. – Счет дням потерял! Разве что она помнит! – он кивнул на дочку.

Зоя покраснела и потупилась. Леонид не обратил на это внимания.

– Как раз к завтраку! – сказал весело, из чего Алексий сделал вывод, что отец с дочерью отправились в церковь натощак. Сам он позавтракать успел.

За столом говорили мало. Леонид не спешил с расспросами, а Зоя, вопреки обыкновению, тоже молчала. Алексий украдкой посматривал на нее. Зоя занималась тем же и, когда их взгляды встречались, краснела. После завтрака она встала и удалилась в гинекей[29], Алексий с Леонидом остались. За чашей вина Алексий кратко и четко доложил о поездке. Далось это непросто: лицо Зои постоянно всплывало перед глазами, мысли Алексия сбивались и путались. Леонид слушал внимательно, но расспрашивать не стал: читал донесения подчиненного.

– Верно сделал, что задержался! – заключил по окончании доклада. – Снять, отругать, отдать под суд – это каждый может. А вот помочь наладить дело… Тяжело пришлось?

– Скучал по вас с Зоей, – ответил Алексий.

– И мы, – кивнул Леонид. – Зоя меня совсем истерзала: когда приедешь?

– Выросла она, – сказал Алексий. – Едва узнал.

– Сватают! – подтвердил Леонид. – Вестиопрат[30] один богатый. Зоя зашла к нему в лавку, так он прямо онемел. До дома за ней бежал. Умоляет выдать за него дочку, обещает: ни в чем не будет нуждаться. Как думаешь, отдать?

– Нет! – сказал Алексий.

– Почему?

– Зачем ей дурак, пусть даже богатый?

Леонид засмеялся.

– Повзрослела дочка, – сказал, посерьезнев. – Умом понимаю: уйдет из дома, а сердце не соглашается. Не могу расстаться. Где взять зятя, который согласился бы жить с нами?

– Я знаю одного, – ответил Алексий…

Расстаться с Зоей им все же пришлось. Она умерла родами, не оставив любимым мужчинам сына и внука. Лучшие лекари Рима пытались ее спасти, только не вышло. До этого дня Алексий жил счастливо. У него была любимая и любящая жена, тесть, заменивший ему отца, и дом, где его всегда ждали. С подачи Леонида Алексий перестал ездить с проверками; утром он, расцелованный, шел на службу, вечером спешил домой, где его ждали объятия и милый щебет. Со смертью Зои все рухнуло. Тесть и зять почернели от горя. Алексий снова стал ездить, домой возвращался редко и ненадолго. Здесь все напоминало о несбывшемся счастье.

– Ты можешь съехать, – сказал ему как-то Леонид. – Купи себе дом. Жалованье позволяет.

Алексей покачал головой.

– Почему? – удивился тесть.

– Не хочу бросать тебя одного.

– Я стар, – возразил Леонид. – Жениться поздно, а ты еще можешь. Подумай!

– Нет! – отрезал Алексий.

К этому разговору они больше не возвращались. В смерти Зои Алексий винил себя. Ему не следовало спешить с женитьбой: Зое было всего пятнадцать. Замуж в Риме выдавали рано, но обождать стоило. Пусть бы Зоя подросла и окрепла. Он не устоял. Когда Леонид позвал дочку и сообщил о сватовстве, та на миг стала прежней. Бросилась к Алексию и повисла у него на шее. Он обнял ее и понял, что умрет, если немедленно не обвенчается. В результате умерла она…

Со временем боль притихла, но воспоминания остались. Тесть и зять спасались работой. Алексий получил чин протоспафария. Прежде его бы это обрадовало, теперь он встретил повышение равнодушно.

Дела Рима шли плохо. Басилевс старел, все больше занимаясь любимой астрологией, страной управляли временщики. Воровство и мздоимство вошли в норму. Теперь Алексий не смог бы возвыситься: спрос на честных чиновников упал. Но как бы плохо ни было при басилевсе-астрологе, с его смертью случилось совсем худо.

На трон взошел одиннадцатилетний сын Мануила. Управлять Римом он, естественно, не мог. Мать Алексея, Мария, стала регентшей. Она была молода и очень красива. Получив власть, вдова пустилась во все тяжкие. Во дворце не затихали пиры, казна таяла. В Константинополе начали роптать. Настроения подогревала дочь басилевса от первого брака, тоже Мария, и ее муж Раймунд. Оживился Андроник, двоюродный брат Мануила, давно мечтавший о короне. Соседи, пользуясь ситуацией, под шумок растаскивали земли Рима. Все это не могло не привести к взрыву.

На Пасху второго года правления Алексея Мария и Раймунд укрылись в храме Софии, потребовав свергнуть распутную регентшу. Та, поколебавшись, двинула к собору наемников-латинян. В ответ Константинополь восстал. Разъяренные греки набросились на латинские кварталы. С начала Крестовых походов там селились франки. Торговцы и ремесленники, они жили мирно, что, однако, не уберегло их от смерти. Франков резали прямо в их домах, жен и дочерей насиловали, имущество грабили. Перебили даже больных католического госпиталя. Немногие уцелевшие бежали морем, разнося по Европе призывы отомстить. Власть в Константинополе взял в руки синклита[31]. Беспутную регентшу приговорили к смерти, и сын подписал приговор матери. Беспорядки в Константинополе утихли, но все понимали: страшное грядет. Франки не спустят обиды. Империя шаталась. В этот момент Леонид и вызвал Алексия.

Зять более не подчинялся тестю, но на призыв откликнулся. Леонид встретил его хмуро. Пригласив сесть, придвинул свиток.

– Читал?

Алексий кивнул. Донесения от агентов в Киеве попадали к нему на стол.

– Твое мнение?

– Похоже на сказку, – пожал плечами Алексий. – Русы уничтожили многократно превосходящее войско половцев с весьма скромными потерями. Какие-то змеи…

– Это правда! – оборвал его тесть. – Мы проверили. Читай! – он придвинул еще два свитка.

В уголках пергаментов стояли пометки, означавшие доступ для узкого круга лиц, в число которых Алексий не входил. Но раз тесть дал… Чтение не затянулось. Донесения не были пространными, а годы, проведенные на службе, приучили Алексия читать быстро.

– Что скажешь? – спросил Леонид, когда зять закончил.

– Невероятно! – признался тот.

– Информация достоверна! – возразил тесть. – Синклит хочет звать руса для войны с франками.

– Он согласится?

– Это и будет твоим заданием.

Алексий удивился. Таких миссий ему прежде не доверяли.

– Меня спросили, кто справится? – пояснил Леонид. – Я назвал тебя.

– Почему?

– Есть две причины, – ответил тесть. – Первая: ты действительно лучший. И вторая: договориться трудно. Рус ведет себя странно. У него не было причины воевать – его земли половцы не грабят. А вот великий князь, которому помог рус, Ивану – враг, неоднократно пытался убить. Логично было ослабить Великого, позволив половцам разорить его земли. Иван поступил наоборот.

– Варвар! – пожал плечами Алексий. – Разве можно предугадать их поступки?

– Ты невнимательно читал! – возразил Леонид. – Этот варвар сумел приручить смоков, превратив их в грозное оружие. С малым войском вернул себе княжество, не пролив при этом крови. Недавно завоевал второе, причем снова практически без потерь. Наплевав на мнение других князей, женился на простолюдинке. Он знает греческий и, по сообщениям агентов, активно скупает свитки, отдавая предпочтение сочинениям Аристотеля и Платона.

– С подарками не будет проблемы, – заметил Алексий.

– Кроме пергаментов, повезешь одну вещь, – сказал Леонид. – О ней забыли, и я спишу ее как ненужную. Иван обрадуется.

– Что еще обещать? – спросил Алексий. – Золото?

– Синклит постановил заплатить русу десять тысяч номисм. Но казна пуста. Если рус не глуп, он потребует деньги вперед. Уговори его подождать. Сам знаешь, что будет с Константинополем, если придут франки…

* * *

В Звенигород Алексий приехал под видом купца и в этом качестве попросил о встрече. Визит был тайным. Грек не надеялся получить аудиенцию быстро, но, к удивлению, его сразу приняли. Вступив в комнату, которая здесь звалась «гридницей», Алексий увидел перед собой молодого мужчину. Тот был строен и красив. От князя исходило обаяние, но не такое, как от римских щеголей. Те завивали волосы и мазали лица румянами. Этот выглядел воином. Алексий, поклонившись, заговорил по-русски.

– Я знаю ваш язык, – перебил князь. – Говори на нем.

Алексий обрадовался. Русский он знал неважно.

– Прими в дар! – сказал, протягивая свитки.

Князь, не чинясь, взял их и, разложив, стал рассматривать. Лицо его озарилось улыбкой. «Леонид был прав!» – подумал Алексий.

– Дорогой дар! – сказал князь.

– В Риме свитки дешевы, – сказал Алексий.

– Не думаю, – возразил князь. – Отличный пергамент, золоченый стержень, да и писец не трудится даром. Ведь так?

«С ним надо осторожнее!» – подумал Алексий.

– Какой у тебя чин? – спросил князь.

Алексий растерялся. Представляясь, он умолчал о своем статусе. Рус мог возгордиться и заломить цену. С купцом, исполняющим поручение, такое не пройдет.

– Ты не купец, – сказал Иван. – Тот не решился бы явиться с подношением: я мзды не беру. Они это знают. Если прибывает новый, то первым делом расспрашивает тех, кто живет здесь давно. Ты не пытался этого сделать, я наводил справки. Вопрос: почему? Ответ: прибыл посол. Для него принести дар – норма, как и попытка принизить цену подарка. Дорогой дар предполагает большую услугу, не так ли?

Алексий почувствовал, как взмокла спина. Черт бы брал этого руса!

– Итак? – сощурился князь. – Титул?

– Протоспафарий…

– Ого! – свистнул князь. – С кем собираетесь воевать? С турками или франками?

– Почему так думаешь? – возразил Алексий. План беседы сыпался на глазах.

– Я удельный князь, с таким Рим переговоров не ведет. Однако ты здесь. Вопрос: зачем? Ответ: Риму нужны смоки. Итак, с кем?

– Франки, – признался Алексий.

– Христиане! – сморщился князь.

– Десять тысяч номисм! – поспешил Алексий.

– Три пуда золота! – прикинул князь. – Здорово вас прижало! Как собираетесь платить? Ваша казна пуста. Насколько знаю, вдова басилевса, которую казнили, ее опустошила.

Алексий потянул с плеча кожаную суму. Леонид наказал отдать ее в случае, если переговоры пройдут успешно. Сейчас следовало их спасать.

– Вот!

Князь взял сумку, изучил восковую печать, решительно сломал ее и заглянул внутрь. После чего повел себя странно. Сунув руку внутрь, вытащил пук сухой травы, поднес его к носу и даже попробовал на вкус.

– Виталис…[32]

Алексий облегченно вздохнул.

– Царский дар! – сказал князь, закрывая суму. – Однако не стоит десять тысяч номисм.

– Чего хочешь? – спросил Алексий.

Князь сказал. От изумления Алексий лишился речи.

– Но… – пробормотал он, придя в себя. – Зачем это тебе?

– Захотелось! – усмехнулся Иван.

– В Риме не согласятся, – сказал Алексий.

– Тогда пусть воюют сами!

– Патриарх откажет, – сказал Алексий.

– Обойдемся без него.

Алексий удивленно глянул на князя.

– Это будет хрисовул[33], которым в благодарность за оказанную помощь Руси даруется право избрать патриарха. У вас их четыре: в Константинополе, Александрии, Иерусалиме и Антиохии. Отчего б не быть пятому? Тем более что христиан у нас в разы больше, чем в той же Антиохии. Идет?

Алексий покачал головой.

– Значит, не договорились!

Иван шагнул к столу, собрал свитки и положил поверх них сумку, взглядом приглашая гостя все это забрать.

– Князь! – воскликнул Алексий, чувствуя отчаяние. – Константинополь не только наша святыня! Это город, где крестили ваших князей, там живут люди одной с вами веры. Представляешь, что сделают с ними франки?

– То же, что сделали эти люди с латинянами. Я знаю о Константинопольской бане[34]. За преступлением следует воздание. Не так ли?

– Я не смогу убедить синклит!

– Подожди здесь!

Князь вышел и вернулся со свитком. Развернув тот на столе, жестом пригласил гостя ознакомиться. Алексий подчинился. Текст на пергаменте был на греческом. После первых же строк Алексия прошиб пот. Невозможно! Рус поделится сокровенной тайной?

– В обмен на хрисовул! – подтвердил Иван.

– Не поверят! – качнул головой Алексий. – Подумают: обманываешь!

– Разумеется! – усмехнулся князь. – Сам Рим так бы и сделал. Вот доказательство!

Иван достал нож и разрезал свиток пополам. Первую часть, свернув, протянул гостю.

– Остальное – за хрисовул!

Алексий как величайшую драгоценность принял пергамент. Если свиток подлинный, и он предъявит его синклиту…

– Почему ты делаешь это? – спросил недоверчиво.

– Мне действительно жалко ваших людей, – ответил князь. – К тому же у меня долг. Грек Георгий помог мне овладеть тайной смоков. Он спас меня, пожертвовав жизнью, перед смертью взяв клятву не воевать с Римом. Я обещал. Я не дарю вам тайну, я ее возвращаю.

– У тебя есть копия?

– Разумеется.

– Не боишься, что смоки полетят на Русь?

Князь покачал головой.

– Почему?

– Кто владеет секретным оружием, знает, как ему противостоять. Хайре, посол! Спеши! Я должен знать, когда вести змеев…

На постоялом дворе Алексий, заперев двери, внимательно рассмотрел пергамент. Было видно, что вступительную часть свитка писал опытный писец: каллиграфическая вязь, ровные строчки. А вот продолжал человек, неуверенно владеющий греческим: буквы разной величины, кривые строки… Алексий знал, что начало свитка – копия латинского, дальше продолжал Иван. Это подлинник. Пергамент обрывался на самом интересном месте.

«Это он случайно так обрезал?» – подумал Алексий. Поразмыслив, решил, что нет. Рус слишком умен, чтоб доверять случайностям, Леонид предупреждал не зря. И все же рус не выглядел хитрецом. Зачем ему? Какие интриги в Руси? Здесь живут просто. Собрал войско, разбил соперника – получил свое. А вот стравить врагов, чтобы ослабить обоих, дать ложную клятву или подсыпать отраву, чтоб концов не нашли, – такое умели лишь в Риме.

«Из него б вышел хороший басилевс! – подумал Алексий. – Человек, который помнит клятву, данную умершему, заслуживает преданности».

Удивившись этой мысли, он тщательно спрятал свиток и кликнул слугу. Отдав приказ собираться, он выпил вина и прилег на ложе. Перед дальней дорогой следовало отдохнуть.

16

Змей был огромным – с избу. Причем не абы какую, а ту, в которой жил Вук с товарищами – большую, просторную, с полатями на два десятка учеников, печкой и длинным столом для занятий. Если поместить змея за избой, то все равно не укрылся бы. Кончик хвоста торчал бы или – голова. Чудище!

Друзья Вука, стоявшие рядом, думали так же, поэтому потрясенно молчали. Раньше они не видели смоков, хотя посмотреть очень хотели. Подробности сражений с половцами перетирались по многу раз. Никто, понятное дело, сам их не видел, питались слухами. Те были невероятными. Смоки устремлялись на поганых с неба, жгли их огнем, рвали на части, откусывали головы… От таких рассказов кровь леденела в жилах. И вот один из змеев сейчас перед ними. Сидит на глади реки и, словно утка, лениво подгребает лапами. Откуда он появился? И зачем?

«Он вовсе не страшный! – подумал Вук. – Что, если подойти? Голову не скусит?» Поразмыслив, отрок решил, что бояться глупо. Вук же не половец! Змей разберется.

Отрок представил себя на спине смока. Картинка получилась настолько соблазнительной, что Вук зажмурился. Рядом охнули, Вук открыл глаза. Змей выбирался на берег. Выйдя из реки, он встал на толстые лапы и вразвалочку направился к отрокам. Было видно, что по земле смоку передвигаться не так удобно, как по воде.

Отроки подались назад, Вук остался. Было бы чего пугаться! Змей не выказывал враждебных намерений: не рычал, не скалил зубы, не бил хвостом; шел к Вуку, как пес к хозяину, поглядывая желтыми глазами. Ясное дело: решил познакомиться. Домашние животные это любят. Что псы, что телята, что кони…

Змей приблизился и склонил голову, будто предлагая его погладить. От него пахло рекой и рыбой. Вук, поколебавшись, тронул шею смока, затем осторожно коснулся наростов на голове. Змей закрыл глаза и заурчал. «Совсем, как кот! – подумал Вук. – Любит ласку! Отчего ж нет? Всякая живность любит!»

Вук принялся гладить шею смока, тот довольно урчал, потом вдруг поднял голову и лизнул отрока в щеку. Язык змея оказался теплым и шершавым.

– Молодец! – раздалось за спиной.

Вук испуганно оглянулся. За его спиной стоял воин в синей рубахе и таких же портах. На кожаном поясе висел меч. Воин улыбался, показывая крепкие зубы.

– Я… – смутился Вук. – Покататься хотел. Только подумал – и змей вышел.

– Услышал! – заключил воин. – Как звать тебя?

– Вук! – признался отрок.

– Из школы сирот?

Вук кивнул.

– Хочешь на змеях летать?

– Да! – признался Вук.

– Будешь! – обнадежил воин. – А сейчас – беги! Звонят!

Прислушавшись, Вук различил буханье школьного колокола и, не попрощавшись, рванул прочь. Опаздывать на урок не полагалось. Успел… Сидя на лавке, Вук размышлял над словами воина. Недоумевал. Как змей мог слышать, если Вук ничего не говорил? И что значит «будешь»? Возьмут в Змеиную сотню? Туда взрослому не попасть, что говорить об отроке? Никто не ведает, как набирают туда людей. Говорят, надо отличиться, чтоб князь заметил. А как заметит, если ты ученик и лет тебе четырнадцать?

Вуку невыносимо, до дрожи в руках захотелось в Змеиную сотню. Разговор с воином разбудил в нем заветные мечты. Вук видел себя на спине смока. Они летят, чудище подчиняется каждому его движению. Вот смок садится у школы, Вук прыгает на землю и снисходительно смотрит на застывших в изумлении друзей. Те не знают, как себя вести, и Вук машет им, чтоб подошли…

– Ой!

Толстая указка врезалась Вуку в лоб. Больно! Батюшка Макарий не любит, когда на уроках мечтают.

– О чем я говорил?

– Э-э…

Вук с надеждой глянул на товарищей. Те давились смехом, прикрывая рты. Вот идолы! Нет, чтоб подсказать!

– О милости Господней! – решился Вук.

– О милости? – сощурился Макарий. – А может, о карах Его?

– И о карах тоже, – подтвердил Вук.

Ученики прыснули, и Вук понял, что не угадал.

– Будет тебе кара, будет и милость, – хмыкнул батюшка. – В угол! Десять раз «Отче наш»!

Вук побрел в красный угол и бухнулся на колени. Стал громко читать молитву, бухаясь лбом в пол после каждого «Аминь». После десятого встал и вопросительно посмотрел на батюшку. Тот кивнул. Вук, потирая лоб, вернулся за стол и обратился во внимание.

Он не обиделся. Во-первых, сам виноват, во-вторых, отец Макарий добрый. Его предшественник отправлял в угол на весь урок, да еще сыпал под коленки сухого гороху. Больно – до слез. Продолжалось это недолго. Злого батюшку скоро убрали. Говорили, что по велению князя. Будто бы вызвал тот к себе священника, кричал на него и топал ногами, а после выгнал взашей. Вук в это не верил. Кто батюшка, а кто они? Однако слышать такое было приятно.

За учебой пролетел день. Поужинав, отроки помолились и легли спать. Сон к Вуку не шел. Он ворочался, вспоминая события дня, и думал о своем. Его короткая жизнь делилась на три части. До семи лет ему жилось славно. Имелись мать с отцом, братья и сестры, дом и родная весь. А потом пришли киевляне… Они сожгли избы и увели родных – Вук их более не видел. Сам он уцелел чудом. Пас в отдалении овец и вовремя заметил всадников. Те скакали к стаду, но Вук, сообразив, сиганул в лес. К вечеру он пробрался в весь. Избы догорали. Киевлян здесь не было, как и прочих людей. Вук искал их, звал, но живых не встретил. Заночевав в стогу, утром отправился на поиски. Шагал от веси к веси и везде натыкался на пепелища. Попадались и трупы, распухшие, почерневшие. Вук спал в поле, грыз репу, выкопанную в огородах, мерз и бедствовал. Со временем наткнулся на уцелевшую весь, здесь его приютили. Вук пас скот, спал в хлеву – в избу не пускали, ходил оборванный и голодный. Когда минуло двенадцать, в весь приехал тиун. По повелению князя он собирал сирот. Хозяева хотели Вука оставить, уверяли, что им он как родной, тогда тиун подозвал отрока. Разглядел и стал через дыры в рубахе тыкать в тощее тело.

– Так смотрите за родней? – спросил зло. – Ваши, кровные, вон, какие круглые! И одежа у них целая. Коли держите работника, так хоть бы кормили! Креста на вас нет! Вот расскажу князю!..

Хозяева испугались, вынесли Вуку рубаху с портами (последние Вук надел впервые) и даже собрали котомку, кинув в нее хлеба с овечьим сыром. Вук, привыкший к пареной репе, молодому щавелю и орехам, которые сам же собирал в лесу, слопал угощение сразу. Тиун только вздыхал, глядя.

Вука, как и других сирот, отвезли в Галич. Здесь их помыли, переодели и поселили в школе. Наступили счастливые дни. Их сытно кормили, одевали, мыли и лечили. Взамен требовали одно – учиться! Они старались. Каждый из товарищей Вука ценил счастливую перемену. Учили крепко. Письму: русскому, ромейскому и латинскому. Счету. Причем не обычному, когда буквами обозначают числа, а басурманскому, где десять чисел имеют каждое свой знак, а дальнейшие получаются их сочетанием. Счету отроков учил Абу, приехавший из дальних земель. Он ходил в халате, подпоясанном кушаком, молился по пять раз на дню, прерывая ради такого занятия, и говорил, коверкая слова. Зато много знал. Скоро отроки могли написать любое число, отнять от него или прибавить. После чего стали учиться делить и умножать. Давалось непросто. Следовало запомнить таблицу из чисел. Отроки повторяли ее день и ночь. Зато после прямо в уме могли сделать счисление. Пять умножить на восемь – сорок! Тридцать шесть разделить на четыре – девять! Такого даже купцы не умели!

Абу не был единственным учителем-чужеземцем. Ромейскому языку отроков обучал монах-гречин, латинскому – монах-католик. Между собой они не ладили, но учеников в свары не втягивали. Преподавали в школе Закон Божий, много чего другого. Приезжал архимандрит Софроний, чьим посланием о вере и благодати зачитывалась просвещенная Русь, он рассказывал о Христе, о Писании, о Вселенских соборах, о разделении церкви, случившемся более двух веков назад, и его последствиях. Даже князь Иван в школу заглядывал. По его велению на большом куске кожи нарисовали мапу[35], где изобразили все известные земли. Князь, тыча указкой, рассказывал, где и какой люд живет, какие у него язык, устройство и чем он отличается от жителей Руси. Слушать было необыкновенно интересно, отроки жалели, что князь приходит редко.

Кроме уроков в избах, проводили занятия в поле. Отроков учили стрелять из лука, владеть копьем, сулицей, мечом и секирой. Они гарцевали верхом и ходили рядами, осваивая строй. От Троицына дня и до Успения отроки жили в становищах, где обучались рати. Это время они особенно любили. Зато не любили испытания, которые им устраивали. Учителя строго спрашивали освоенную науку, ставя отметки. Имелось их три: «худо», «добре» и «изрядно». Тех, кто учился изрядно, обещали послать в университеты, а вот «худых» из школы отчислить. Этого никто не хотел, отроки старались.

На «изрядно» Вук не тянул. Он знал, что пойдет помощником к тиуну. Со временем сам тиуном станет. Большая удача для сына смерда! Вук этого не желал. Он хотел в дружину. Но туда отбирали способных к рати, у Вука с этим не ладилось. Он рос маленьким и слабым – сказалось голодное детство. С мечом в руке он быстро уставал.

Вук не заметил, как забылся, и проснулся только с ударом колокола. Отроки мылись и становились на молитву. После завтрака начались занятия. Тут все и случилось. В класс заглянул посыльный и передал: тиун школы ждет Вука. Отрок струхнул. К тиуну звали при большой провинности. Вук перебрал свои прегрешения, но так и не догадался: из-за чего? Делать было нечего, пришлось идти. Перед дверью тиуна Вук помедлил и потянул за ручку.

К его удивлению, тиуна в избе не оказалось. Зато были вчерашний воин и князь Иван! Они с любопытством смотрели на Вука. От неожиданности отрок замер.

– Этот? – спросил князь у воина.

– Он! – подтвердил тот. – Вуком зовут.

– Мал больно! – вздохнул князь.

– А я? – возразил воин. – Помнишь?

– Повыше был.

– Этот тоже подрастет! Главное: змей признал.

Князь внимательно глянул на отрока.

– Подойди! – велел. Вук подчинился.

– Как звал змея?

– Никак! – поспешил Вук, решив, что случай у реки и есть его провинность.

– А что делал?

– Подумал: хорошо б покататься!

– И все?

– Ну… – Вук помедлил. – Представил, как сижу на смоке верхом. А тот вылез и подошел. Сам! – добавил Вук.

– А ты?

– Погладил его. Змей заурчал. Этого нельзя?

– Отчего же? – улыбнулся князь. – Можно. Любишь живность?

Вук кивнул.

– Пастухом был?

– С малых лет. Жил со скотами в хлеву.

– Понятно! – сказал князь. – Летать хочешь?

– Да! – крикнул Вук.

Князь с воином засмеялись.

– Это нелегко, – сказал князь, посерьезнев. – Большого смока тебе не дадут. А вот такого, – князь развел ладони на локоть. – Будешь кормить его жеваной рыбой, причем жевать ее надо сырой, спать рядом со змеем, ходить за ним.

– Как за теленком? – спросил Вук.

– Вроде того, – подтвердил князь. – У нас с этого начинают. Станешь смоку вместо родителя, он тебя полюбит и будет слушаться. Згода?

– Да! – заверил отрок.

– Тогда бегом за пожитками!

Вук метнулся наружу и помчался к себе. В избе скоренько побросал в суму запасную рубаху с портами, онучи и утиральник – вот и все его добро. Бросив суму на плечо, выбежал во двор. Князь с воином ждали его верхами, одного коня держали на поводу. Догадавшись, что это для него, Вук прыгнул в седло. Но тут же натянул поводья.

– Что еще? – спросил князь.

– Друзья… Попрощаться.

– Не стоит, – покачал головой князь. – Им не следует знать, куда едешь. Отныне никому, даже близкому человеку ты не смеешь сказать, чем занят. Проболтаешься – накажу, и строго. Такие у нас правила. Если не по нраву, оставайся.

– Едем! – сказал Вук…

17

К Рождеству наступил черед выполнять обещание, данное Ефросинье. Княгиня явилась ко мне с Олегом, оба пали в ноги и повинились, попросив заступиться перед Ярославом. Выглядела парочка встревоженной, причем Олег – куда больше возлюбленной. Он тяжко вздыхал, вспоминая об отце, и не просил – умолял помочь. Было видно, что княжич по-настоящему влюблен. Он не выпускал из руки ладошку Ефросиньи и бросал на нее такие взгляды, что заставил усовеститься князя, по малодушию решившего от щекотливого дела слинять.

Причину тревоги Олега я понял по приезде Ярослава. Узнав новость, князь побагровел и набычился.

– Ефросинья – женка добрая! – поспешил я. – Роду хорошего, пригожая, разумная…

– А себя не блюла! – прервал князь. – Не смердка ведь – княгиня!

– Это Олег виноват! – перевел я стрелки. – Гожий он у тебя. Улестил бабу.

– У Олега ветер в голове! – не согласился Ярослав. – А она старше и замужем была. Или не разумела, чем кончится? Знала, что делала! Хитрая! Как хочешь, брате, но нет на это моего согласия.

Ситуацию следовало спасать.

– Приданое дам… – начал я, но князь не дослушал.

– Не нужно мне ее приданого! – Он врезал кулаком по столу. – И невестка такая не нужна!

Тут уж разозлился я. О морали, понимаешь ли, вспомнил! За уделы братьев режете, на любое предательство готовы, а тут пальцы веером. Ну, погоди!

– Ладно, брате, – сказал я, стараясь придать голосу примиряющий тон. – Не хочешь, принуждать не буду. Обещал, что коли провинится Олег, то женю силком, но ты ведь родич мне. Так?

Ярослав довольно улыбнулся и расправил плечи. Это он зря.

– Но, как сам понимаешь, Ефросинью обидеть я не могу. Раз такое дело, замуж выдам.

Ярослав с удовольствием кивнул: правильно молвит князь. Баба – с возу, коню – легче.

– Хочу совета у тебя спросить: за кого? Просил тебя посадников поискать среди княжичей. Нашел?

– Да!

Ярослав полез в кошель и вытащил узкую полоску пергамента.

– Вот! У Игоря Изяславского пятеро сыновей, Улеба и Всеволода можно брать. Улебу девятнадцать, Всеволоду – осьмнадцать. Уноши добрые, разумные, отец с радостью в посадники благословит. У Ингваря Городейского трое сыновей, и никому, кроме старшего, удела не видать. Святослав, второй сын, у него хорош. Приезжал во Владимир, так наглядеться не мог. Высокий, ликом гож, а уж разум!.. Была бы дочка, не медля, сосватал бы!

– Женаты? – спросил я. – Улеб и Святослав?

– Нет, княже. Куда жениться, коли уделов нет? Кто дочек им отдаст?

– Вот и славно. Кого Ефросинье в мужья определим? Святослава или Улеба?

– Не согласятся, – снисходительно усмехнулся Ярослав. – Посадниками пойдут, но брать за это женку брюхатую? Они же княжичи, а не смерды, коим порченых девок за ногату сбывают!

«Ах, так! – разозлился я. – Гордые, значит? Ногаты вам мало?»

– Не согласятся – других найдем, – вымолвил лениво. – Уделы на Руси на дорогах не валяются.

Пришел черед удивляться Ярославу.

– Какие уделы?

– В приданое за Ефросиньей Любачев даю. Был в кормлении, станет уделом. Женке, конечно, невместно уделом владеть, а вот мужу ее… А то неправильно выходит: тебя во Владимире посадил, сына твоего – в Теребовле, а ей ничего? Родня ведь! Так что даю Любачев, а коли муж добре послужит – отпишу в вотчину. Сыщутся женихи!

Ярослав вперился в меня взглядом, пытаясь понять: шутит ли князь? Князь всем своим видом показывал, что к шуткам не расположен. Ему крестную мать сына надо пристроить. Осударственное дело! Беда с княгиней случилась, и в беде той сын Ярослава повинен; ну да ладно, люди мы не чужие, попрекать не станем.

Ярослав нахмурился и засопел.

– Это что ж получается, брате, – сказал с нескрываемой обидой в голосе, – как чужому князю, так удел, а как родне своей – так ничего?

– Так ты ж отказался! Сказал, что Ефросинья не надобна, как и приданое ее.

На Ярослава было жалко смотреть. Почему родительская любовь слепа? Раздают детям уделы, дербаня княжества на клочки. Отпрыски режут братьев, исправляя несправедливый, на их взгляд, дележ, – получается худо. Нет, чтоб как некогда в Англии! Закрытая школа с казарменным режимом, учеба с утра до вечера, непритязательная еда и неотапливаемая спальня. А потом – мичманом на парусник или лейтенантом в глухую колонию. Тяни жилы, служи! Себе чин и богатство добудешь, стране пользу принесешь. Коли и сгинешь, так не в братоубийственной войне. Родные поплачут, но будут гордиться: за Родину пал!

– Прости, брате! – сокрушенно вымолвил Ярослав. – Виноват! Я ведь почему осерчал? Сговорил я Олега! У родителей невесты побывал, саму посмотрел. Добрая девка, гожая. Только…

«Удела в приданое за ней не дают!» – дополнил я мысленно.

– Ты, брате, годами меня моложе, да мудрей. Разглядел, чего отец не видел. Олегу моему женка нужна, чтоб в руках держала! – князь показал кулак. – Не то баловать начнет. Ефросинья как раз такая – Господь разумом не обидел. Вот ведь! – делано удивился Ярослав. – Ветер у сына в голове, а невесту добрую нашел!

«Изящно прогнулся!» – оценил я.

– Так берешь Ефросинью в невестки?

– Беру, – склонил голову Ярослав. – Сам к алтарю поведу.

Я кликнул гридня и велел позвать парочку. Она явились почти сразу: видимо, болталась неподалеку в ожидании вестей. Переступив порог, Ефросинья вперилась в меня тревожным взглядом, я подмигнул, и она робко улыбнулась в ответ.

– Целуйте руки князю! – Я указал на Ярослава.

Молодые немедленно последовали совету, приложившись каждый к своей ручке. Ярослав стоял горделиво: роль милостивца ему явно нравилась.

– Благословляю вас! – сказал, после того как княжич с невестой разогнулись. – Буду рад видеть тебя дочкой, княгиня. – Ярослав обнял и расцеловал Ефросинью. – А ты! – он показал Олегу кулак. – Чтоб не смел баловать более! Не то не погляжу, что удельный князь, а сниму пояс и отхожу! Приглядывай за ним, дочка!

– Пригляжу! – пообещала Ефросинья. Искренне.

– А теперь сказывай, как на Волыни! – велел я, когда парочка удалилась.

Рассказ Ярослава затянулся, чему, впрочем, я был рад. С посадником мы не ошиблись. Князь приструнил волынских бояр, навел порядок в дружине и казне. Наладил отношения и с Доброславой. Вспомнив о княгине, Ярослав расправил усы и горделиво улыбнулся, из чего я сделал вывод, что соображения о взаимной симпатии были правильными. В подробности отношений с матушкой князь вдаваться не стал, а я не решился спрашивать: еще услышишь, чего не надо. Я попросил передать матери, что рад буду видеть ее в Звенигороде. Ярослав пообещал, не уловив подвоха. А с чего его ловить? Матушка приедет повидать сына, внука понянчить. Что она при этом Ивану о владимирских делах поведает, дело двоих. «Доверяй, но проверяй!» – как говорил в мое время один президент.

За разговором мы успели выпить и закусить, к жене я прибыл в отличном расположении духа. И, к своему удивлению, застал у нее Ефросинью.

– Поговорить хотела! – объяснила присутствие гости Оляна. – Заждались. Что так долго?

– Дела… – неопределенно ответил я, с любопытством поглядывая на Ефросинью. Что скажет? Но княгиня говорить не стала. Подойдя, склонилась и приникла губами к моей руке.

– Что ты!

Я выпрямил ее и заглянул в глаза. Они плавали в соленых озерах.

– Я… – всхлипнула княгиня. – Я, княже, тебе по гроб… Как обещала. Не чаяла уже. Олег поведал: отец невесту ему сыскал.

– А я тебе – мужа, – просветил я. – Доброго! И надо бы отдать, да Ярослав умолил. Сказал, что такой, как ты, на всем свете не сыщешь. Умна, красавица, да еще с богатым приданым!

– Шутишь? – улыбнулась княгиня.

– Нет! – пожал я плечами. – Так и было.

– Что за приданое? – вмешалась жена, уловив суть.

– Любачев – в удел. А коли муж верно послужит, то и в вотчину.

– Княже!

Ефросинья припала ко мне и стала мочить рубаху на груди. Я осторожно погладил ее по голове.

– Рано радуешься, княгиня. Просто так уделы не даю. Службу потребую.

– Какую?

Она отпрянула и глянула настороженно. Мокрые глаза почти мгновенно подсохли. Так-то лучше.

– Княжить будет Олег, но править Любачевом должна ты. Причем так, чтоб Олег не почувствовал. У жениха твоего ветер в голове, это даже отец признает, он или котору с соседом затеет, или серебро на оружие да собак спустит. Забросит дела, а мне такого не надобно. Вот как его надо держать! – я повторил жест Ярослава. – Сумеешь? Или другого мужа поищем?

– Не надо! – поспешила Ефросинья. – Справлюсь!

– Тогда с Богом!

Я перекрестил ее.

– Как родишь, зови в крестные!

Ответом мне был поцелуй: жаркий и в губы. Оляна аж подпрыгнула от возмущения. Отпустив Ефросинью, я сел на лавку и потащил с ног сапоги. Оляна и не подумала помочь – все еще дулась.

– Ты что это уделы раздаешь? – спросила с плохо скрываемой обидой. – Говорил ведь, что никому!

– Из всякого правила бывает исключение, – напустил я туману.

– Особенно, когда исключение молода и красива! – фыркнула Оляна.

– А также влюблена в жениха, который, по правде говоря, ее не стоит, – дополнил я, бросая сапог под лавку. – И отчего женщины такие? Я знал девочку, которая влюбилась в такого же дурня и готова была жить с ним без венца. Хорошо, нашелся Малыга, который безобразие прекратил и заставил жениться…

Пока я так рассуждал, единственный слушатель переместился ко мне на колени и окончание монолога встретил, заглядывая мне в глаза.

– Я вот до сих пор думаю, а не ошиблась ли та девочка? Может, ей следовало искать другого мужа?

– Ты не думай! – сказала Оляна, вытирая ладошкой с моих губ след от чужих. – Тебе вредно!

Я, не удержавшись, захохотал. За годы совместной жизни Оляна набралась от меня словечек и охотно ими пользовалась. Нередко я даже забывал, что нас разделяют века.

– Я иногда проснусь и думаю, – сказала жена, прижимаясь ко мне. – За что мне счастье? А если б не встретились?

– Нашла бы другого. Молодого и красивого. Я для тебя старый. Наверное, и седые волосы есть. Не замечала?

– Ты и в самом деле дурак! – заключила жена, сползая с колен. – Идем!

Она отвела меня к колыбели. Иван Иванович лежал в ней, пуская пузыри. Оляна взяла его на руки. Сыну это понравилось. Он осклабился, показав беззубые десны.

– Гляди! – умилилась Оляна. – На щеке ямочка! Как у тебя! У него и ножки твои!

– И кое-что еще…

Оляна фыркнула и положила ребенка обратно. Сын перестал улыбаться, но пускать пузыри продолжил – судя по всему, ему это нравилось.

– Идем! – сказала Оляна, беря меня за руку. – Скоро проголодается, надо успеть…

* * *

К Рождеству приехал в Звенигород и ляшский воевода Мацько, некогда плененный мной у брода. В этот раз наша встреча вышла не в пример сердечнее.

– Как Збышко? – спросил я, поприветствовав гостя.

– Слава Исусу! – ответил воевода, хитро щурясь.

– Здоров?

– Еще как! – ухмыльнулся воевода. – С молодой женой тешится. Он теперь знатен и богат, а ведь благодаря тебе, князь!

Я удивленно поднял брови.

– Так! – подтвердил Мацько, усаживаясь на лавку. Чувствовалось, что ляха распирает желание рассказать. – После того как бились у брода, поехали мы к нашему князю – поведать обо всем.

«Интересно!» – подумал я.

– Сказал ему Збышко, что гнал своих хлопов из твоих земель, а тут налетел ты со смоками. Хоть велики и ужасны были змеи, но сыновец отважно бросился на исчадия дьяволовы.

«Было!» – мысленно согласился я.

– Испугались его воины змеев и отстали, но Збышко продолжил скакать вперед. Зарычал смок, напужав коня, и сбросил тот рыцаря. Но Збышко и здесь не устрашился. Вскочив на ноги, выхватил верный меч и устремился на смоков. Пораженные его храбростью, стали змеи пятиться, и стало ясно: одолеет их рыцарь. Видя такое, князь Иван подкрался к рыцарю и, ударив копьем в ногу, коварным приемом свалил на землю.

Я громко хмыкнул, но Мацько будто не заметил.

– Налетели вои Ивана, коих была не одна сотня, и обезоружили Збышко, а также его слуг. Однако, восхищенный доблестью рыцаря, повелел князь отпустить его вместе со слугами, не потребовав даже выкупа.

Я хрюкнул и прикрыл рот рукой. Мацько не обратил внимания.

– А помогло тому появление коронного маршалка с дружиной. Понял Иван, что если храбрый юноша так славно сражается, то против старого рыцаря ему точно не устоять.

– И что ваш князь? – спросил я, с трудом удерживаясь от желания заржать.

– Пришел в восхищение. Немедленно опоясал Збышко золотым поясом и попросил короля даровать ему гжеб[36], где на лазоревом поле пеший рыцарь сражается со смоками. Сказал князь, что святой Георгий, по преданию, победил дракона в тяжкой битве, но чтобы один воин устрашил сразу двоих – такого даже в писаниях нету. После чего отдал Збышко в жены свою племянницу Ягенку, заявив, что лучшего защитника сироте не найти. В приданое за Ягной дал князь земли – втрое большие, чем наши, а с ними двадцать весей – одна богаче другой.

– Здоровы вы врать! – восхитился я.

Мацько пожал плечами, всем своим видом показывая, что двадцать весей того стоят.

– Хоть и одолел ты нас, князь, только нам это на пользу пошло! – заключил воевода, торжественно крутя ус.

– Рад за тебя! – сказал я. – Раз вы теперь богаты, так, может, и платы не нужно?

– Это Збышко богат! – насторожился Мацько. – Я живу скудно. Король жалованье задерживает, а после ухода хлопов земля бодыльем поросла.

– Пусть сыновец делится!

– Ему самому нужно! – возразил Мацько. – Нет, князь! Коли обещал, так держи слово!

Я делано вздохнул и, всем своим видом показывая, как жалко расставаться с серебром, открыл сундук и стал выкладывать на стол тяжелые гривны. Мацько настороженно считал их глазами. После того как последний, двадцатый, слиток появился на столе, лях подскочил и торопливо сгреб серебро в заранее подготовленный мешок.

– А корм? – напомнил, привязав мешок к поясу.

– Получишь у ключника. Мука, крупа, сало, полти мороженые и вяленые – на пятьдесят человек.

– У меня более сотни! – возмутился воевода.

– У реки ты сказал «для моих воев». С тобой было пятьдесят – я посчитал.

Мацько почесал в затылке, поняв свой промах, но спорить не стал. Груз, приятно оттягивавший пояс, во многом тому способствовал.

– Все равно продешевил ты, князь! – сказал, довольно ухмыляясь.

– Это ты продешевил! – не согласился я.

– Почему?

– Я нанял лучшего рыцаря королевства, храброго победителя драконов – и всего-то за двадцать гривен.

Мацько моргнул и захохотал. Я присоединился.

– Вина? – предложил я, когда оба успокоились.

– Можно! – согласился лях, крутя ус.

…Расстались мы довольные друг другом. Мацько получил жалованье, а я радовался, что после стычки на берегу никто из ляхов в моих землях более не появлялся. Сочинять байки воевода был мастак, но данное слово держал крепко.

* * *

К Рождеству я получил весть из Константинополя. Алексий коротко уведомил: условие мое принято, а франков в Константинополе ждут не ранее мая: перевалы в горах закрыл снег. Морем пройти тоже не выйдет: зимние шторма. Как только ситуация прояснится, Алексий лично прибудет в Звенигород – согласовать, что и как…

Известие меня порадовало. Тащиться со змеями в мороз… Смоки легли в спячку, будить их не хотелось. В особой пещерке дремали молодые змеи, появившиеся на свет благодаря виталису. Я намеревался нарастить военно-воздушные силы до двенадцати единиц. Молодые хозяева смоков проходили усиленную подготовку, и я рассчитывал, что к лету у меня будет шесть пар змеев. Возьми нас тогда…

Никто в княжестве не догадывался о моих замыслах, я даже Малыгу не известил. Боялся, что батька не одобрит. Да и неизвестно, сбудется ли? Вдруг Святослав передумает? Старики капризны…

Вести, приходившие из Киева, однако, свидетельствовали: ничего не меняется. Договоренность соблюдалась. Об этом регулярно сообщал Горыня. Прознав о планах Великого, он попытался вернуть полученную мзду. Кошель, который он притащил, даже на беглый взгляд был больше и тяжелее моего. Попытка подкупить князя, однако, сорвалась.

– Взял, так взял! – сказал я испуганному Горыне. – Хочешь милости, так делай, как срядились!

Горыня старался. Гонцы привозили собственноручно нацарапанные им грамотки, краткие, но толковые. Все шло по плану. Великий хоть и хворал, но крепился, чему в немалой степени способствовало лечение, предписанное Млавой. Я молил Бога, чтобы он протянул как можно дольше: нельзя встревать в замятню ранее намеченного часа. Если б мне еще недавно поведали, что буду молить о здравии лютого врага, я бы рассмеялся. И вот, молил.

С получением вести из Константинополя таиться стало невозможно. Батька наверняка спросит, за каким лядом нам ромеи? Чего потеряли в дальних краях? Добро б согласились за золото – здесь это по понятиям, но ради какой-то грамотки… Оно Галичу больно нужно?

Оставалось придумать, что сказать. Я из двадцать первого века, историю вашу в школе учил, поэтому о том, что произойдет, знаю наперед? Батька сразу подумает: заболел князюшка! Повредил головку в битве с половцами, или в Киеве опоили. Там могут… Оставался один путь. К предсказаниям и пророчествам в этом мире относились серьезно. Любой нищий мог крикнуть князю, что ему было видение, и князь не смел отмахнуться. Здесь с такими вещами не шутят. Врать батьке, да еще прикинувшись юродивым, жутко не хотелось. Ну, а как иначе? Вы знаете лучший способ?

Как и предполагал, рассказ о походе в греки батька выслушал без восторга.

– Зачем это тебе? – спросил, нахмурившись. – Али земель мало? Так у нас их поболее, чем у Киева! Живи да радуйся! Детям хватит и внукам останется.

Выглядел Малыга непреклонным, и я понял: пора!

– Не останется!

– Это отчего?

– Было мне видение…

– Какое? – насторожился батька.

Я прикрыл глаза и забормотал:

– Придет с востока племя незнаемое, и будут его тьмы и тьмы. Растекутся безбожные по русской земле, станут жечь города и веси, грабить и угонять людей в полон. Встанут князья на защиту земель своих, да побьют их поодиночке, ибо, погрязнув в которах, не всхотят князья объединиться. Заграют вороны над пепелищами, погибнет и обезлюдеет Русская земля. Падет великий Киев, и места, где стояли дома и храмы его, порастут бурьяном.

– Киев?! – подскочил батька. – Брали его на щит и не раз, но чтоб сжечь! А Галич?

– Никого не минет чаша сия, – напустил я туману. Что случилось с Галичем в моей истории, я не помнил, но можно смело рассчитывать: не пронесет.

– Что за племя? – спросил батька после воцарившегося молчания.

– Имя им «татарове», живут в шатрах, разводят скот, кочуя с места на место.

– Как половцы? Били мы тех!

– Эти другие. Их воины безжалостны и слепо повинуются вождям своим. Тому, кто бежит с поля боля, татары ломают спину, как и тем, кто бегство видел, но не остановил. Они берут города, разбивая стены пороками, и, захватив их, не щадят ни старого, ни малого.

– Вот напасть! – вздохнул Малыга. – Великому сказал?

Я не успел среагировать, как батька сам же и ответил:

– Сказал, конечно. Иначе зачем он к тебе проникся? Злыдень Святослав, но за Русь болеет. Как скоро эти придут?

– Еще при нашей жизни.

– О-хо-хо! – вздохнул Малыга. – Мнишь, успеем?

– Не знаю! – признался я. – Не говори пока ватаге!

– Не буду! – согласился батька и добавил после короткого молчания: – А ведь знал, что ты не прост! Еще когда в Звенигороде объявился. Помогает тебе Господь, вот и видение не зря послал. Только знай: одного в Киев я тебя не пущу! Сожрут!

Я кивнул. Мы обговорили план действий и разошлись по ложницам. А ночью, словно в наказание, случилось мне видение. Я снова был в помещении с шахматными полами, и внутри ждал знакомый тип в мантии. Только в этот раз он не сидел, а стоял, насмешливо поглядывал на гостя.

– Умный, да? – спросил со знакомым акцентом. – Решил, что сам справишься?

Я отмолчался: отвечать не хотелось.

– Может, и выйдет, – продолжил тип, не обратив внимания, – только какой ценой? Гляди!

Он махнул рукой, и я увидел огромное поле. Сколько хватало взгляда, завалено телами людей и коней. Местами они лежали грудами. Повинуясь жесту тощего, изображение укрупнилось. У кучки тел, одетых в халаты и кольчуги, лежал русский воин. Правая рука его сжимала меч, левой и вовсе не было. Вместо нее торчала культя, подле которой расплылось бурое пятно. Такие же пятна покрывали одежду и доспехи воина, даже шлем; только лицо по странной случайности осталось чистым. Оно приблизилось, я разглядел заострившийся нос, бледно-серую кожу и синие глаза, устремленные в небо. Лицо убитого показалось мне знакомым.

– Твой сын! – пояснил возникший за плечом тип. – Погиб, сражаясь с личной тысячей Субудая. Битва при Калке. Татары не прошли, но и ваших не стало. Помнишь: «Сваты напоиша, а сами полегоша за землю Русскую»? – Он хихикнул. – Как тебе цена?

Я не ответил.

– А можно иначе!

Поле битвы исчезло. Передо мной расстилалась степь: холмистая, поросшая кустарником и высокой травой. Поперек нее скакал всадник на низком коньке. Изображение укрупнилось, и я разглядел мальчика лет десяти. Он был в бараньем тулупе, сапогах с загнутыми носами, на голове сидела баранья же шапка. Плоское лицо мальчугана с глазами-щелочками блестело от пота. Время от времени он вытирал его рукавом, размазывая по щекам пот вместе с грязью от осевшей пыли.

– Его зовут Темучин, – пояснил тощий. – Возвращается в стойбище невесты, – тип хихикнул. – Отца его убили; а родители невесты могут укрыть. Смотри!

Я увидел, как из недалеких кустов выметнулись конники и устремились к Темучину. Малец их тоже заметил и хлестнул коня. Тот прыгнул и помчался галопом. Конники устремились следом, погоня исчезла за холмом.

– В истории, которую ты знаешь, Темучин ушел, – пояснил тощий. – Его конь посвежее, а преследователи утомились, разыскивая беглеца. Им, однако, можно помочь.

Я вновь увидел скачущего мальчика. В этот раз он мчал прямо на меня. Картинка скользнула вниз, и я разглядел среди пожухшей травы невысокую кочку. На вершине ее чернела нора. Возле нее, вытянувшись, стоял зверек в светло-бурой шерстке. Он встревоженно смотрел вдаль и внезапно юркнул в норку. Я увидел лошадиные ноги. Они подымались и ударяли в землю – медленно, как при ускоренной съемке. Ноги приблизились. Передняя угодила копытом прямо в нору. Изображение отпрыгнуло, я увидел падающего коня и ошеломленного мальчугана, летевшего на землю. Кувыркнувшись, он вскочил и метнулся к коню. Но тот лежал, согнув в колене сломанную ногу.

Погоня приблизилась. Отскочив, мальчик ощерился и выхватил нож. Преследователи остановились, передний поднял лук. Глухо хлопнула о наруч тетива, стрела, сорвавшись с нее, по пятку вошла в грудь мальчика. Тот вздрогнул и повалился лицом вниз.

– Все! – заключил тип. – Нет Темучина, не будет и грозного Чингисхана. Племена не объединятся, монголы продолжат резать друг друга; никто даже не вспомнит о Руси. Красиво, да?

– Любишь убивать детей?

– Самое время! – подтвердил тип. – Вырастут – хлопот не оберешься! Тебе жалко?

Я покачал головой.

– Согласен принять помощь?

– И подставить спину под твой зад?

– Это не обязательно, – усмехнулся он. – Просто скажи!

«Что делать? – лихорадочно размышлял я. – Сказать «да», значит, подписаться. На что? Чего ему от меня нужно? Этот дядя не добрый волшебник: пацанов режет, как курей. Рассудим логически. Не станет Чингисхана, не будет и монголо-татарского нашествия. Исчезнет причина беспокоиться, что-то затевать и шевелиться. Сиди в Галиче, ешь, пей, наслаждайся жизнью. А тем временем объявится урод, о котором ничего не известно и от которого, естественно, гадостей не ждешь. Он придет и сделает дяде больно. Да так, что нашествие татар покажется сказкой. Жизнь не терпит пустоты: стоит грохнуть одного гада, как на смену выползает другой. Что тогда? Снова просить? Этого он добивается? Похоже, что так. Он же и устроит подлянку: вон как историю кроит! Вот и станешь беспрерывно кланяться, соглашаясь на все его условия. А он их выкатит – о-го-го! Будет Иван на крючке, как уклейка, проглотившая муху…»

– Долго думаешь! – поторопили меня.

– А я не спешу.

– Дело твое, – усмехнулся тип. – Только чем дольше думаешь, тем цена выше. Скольких ты уже потерял? Мать, дядя Саша, Елица, брат Иван, Георгий, – стал перечислять он, загибая обтянутые перчаткой пальцы. – Кто следующий? Малыга, Оляна, сын? С кого начнем?

– Сволочь!

Я сжал кулаки. Он отступил и поднял руку. Из широкого рукава вылетел сноп пламени и ожег мне лицо. А-а!..

– Некрас?

Я открыл глаза. Сверху маячило встревоженное лицо. Свет масляной лампы протянул по нему длинные тени, и я не сразу его узнал. Оляна…

– Что с тобой?

– Дурной сон приснился.

– А-а… – протянула она и, поставив лампу, юркнула ко мне. – Я тоже порой вижу. Будто стою на пороге, а ты уходишь, и я понимаю, что навсегда. Хочу бежать следом, а ноги не идут. Страшно, да?

– Жуть! – подтвердил я, целуя ее в висок.

– То-то! – сказала Оляна, прижимаясь. – Обними меня крепче! Так ничего не приснится!

Совет был добрым, и я подчинился.

18

Дежурный скутат[37] скользнул в шатер и вытянулся.

– Князь русов, великий доместик![38]

Архонты, окружившие походный стол, выпрямились и загомонили. Ираклий взглядом заставил их замолчать и бросил воину:

– Зови!

Скутат исчез, и порог шатра перешагнули двое. Одного Ираклий узнал сразу: Алексий, протоспафарий логофисии дрома. Второго он видел впервые. Высокий, широкоплечий, гость был одет в холщовую рубаху и такие же штаны, заправленные в некогда красные, а теперь порыжевшие сапоги. На его поясе болталась сабля с простой рукоятью. Загорелое лицо в обрамлении короткой русой бороды, ярко-синие глаза…

«И это князь? – удивился Ираклий. – Да у меня скутаты одеты лучше».

– Хайре! – приветствовал его вошедший. – Радуйся, великий доместик!

По-гречески гость говорил не совсем правильно, но уверенно.

– И тебе радоваться! – ответил Ираклий. – Проходи!

Князь приблизился.

– Вина? – предложил доместик.

– Лучше к делу! – отказался гость.

Ираклий кивнул и повернулся к расстеленной на столе карте.

– Вот Фессалоники, – ткнул в нарисованный на пергаменте замок. – Это наш лагерь. (Палец уперся в квадрат к югу от замка.) Между нами две мили. Танкред в городе со своими франками, они взяли его неделю назад…

Ираклий помрачнел. На выручку Фессалоникам он опоздал: погода не позволила кораблям отплыть своевременно. Гарнизон города сражался отчаянно, но франков было слишком много. Они захватили Фессалоники и затворились в них. Единственное, что удалось подошедшим на помощь грекам, так сжечь десяток кораблей захватчиков – остальные успели отплыть. После чего греки соорудили укрепленный лагерь и обосновались в нем. Оба противника выжидали. Для штурма Фессалоник у Ираклия не хватало сил, а Танкред, судя всему, пировал в захваченном городе.

– Сколько их? – спросил рус, указав на замок.

– Тысяч пять. Около двух тысяч конных, остальные – кнехты.

– А у тебя?

– Полторы тысячи катафрактов и чуть больше скутатов. Остальные… – Ираклий махнул рукой, едва не выругавшись. Три тысячи тяжеловооруженных воинов, из которых половина – наемники, вот и все, что выделил Рим для войны с франками. Плохо обученных ополченцев можно не считать – латинянам они на один зуб. Лагерь греки, конечно, удержат, но в открытом бою…

– Что ж, – сказал рус, – завтра выводи войско в поле.

Ираклий побагровел.

– Ты видел атаку латной конницы? – спросил, сжав кулаки. – Знаешь, что это такое? У них крепкие доспехи, тяжелые копья и сильные кони, способные нести на спине всадника, закованного в железо. Да и сами кони одеты в броню. Как и у моих катафрактов. Но под броней у них – люди, которых готовят к этому с младенчества. Кормят мясом, гоняют с оружием, наставляют. А у меня… Теперь слушай дальше, рус! Рыцари выстраиваются в ряды и устремляются вперед железной стеной. Сначала шагом, после – рысь, и вот – галоп! Набравший скорость рыцарь врезается в войско противника, пробивает шесть-восемь рядов, после чего бросает копье и рубит мечом. Его доспехи не берут ни копье, ни меч; а коня поразить можно, лишь вспоров ему живот. Но на такое мало кто отваживается: стопчут! Противостоять атаке рыцарей невозможно. Мои катафракты выстоят против турков, смогут на равных тягаться с твоими дружинниками. При удаче, могут даже победить латинян, но не в сшибке лоб в лоб! Я не самоубийца…

– У меня нет желания видеть твою смерть, – перебил рус, – более того, хочу, чтоб ты жил долго и счастливо. Франки не доскачут к твоим воинам.

– Кто их остановит?

– Я! – сказал князь. – И не просто остановлю, а смешаю ряды и заставлю бежать. Тебе останется бить их в спины. У франков добрая пехота?

– Если побегут рыцари, пехота падет духом, – махнул рукой Ираклий. – Она привыкла идти вслед всадникам, зачищая поле битвы. Прямой удар конницы не выдержит. Мы расколем ее на части и вырубим, как капусту. Самых упорных нашпигуем стрелами… Но сначала нужно разбить кавалерию. Как ты это сделаешь?

– Так же, как до сих пор.

Ираклий недоверчиво нахмурился.

– Я слышал про битву с половцами, – сказал задумчиво, – но разве можно сравнить кочевника-варвара с рыцарем? Что у них общего?

– Кони, – сказал рус.

Доместик и его архонты удивленно посмотрели на князя. Тот кивнул.

– Кони половцев или рыцарей одинаково боятся змеев.

– Я могу на них взглянуть? – спросил Ираклий.

Князь покачал головой.

– Почему?

– Не думаю, что Танкред настолько глуп, чтобы не держать близ лагеря лазутчиков. Нас заметят, проследят и найдут место, где прячутся смоки. Танкред разгадает наш план и не выйдет за стены.

– Тогда я не могу… – начал Ираклий, но вмешался Алексий.

– Верь ему, – сказал, поклонившись.

«Тебе легко говорить, – подумал доместик. – За поражение спросят с меня!»

– Я настаиваю! – сказал, набычившись.

– Ладно! – согласился рус. – Едем вдвоем. Причем ты – в облачении простого воина.

Архонты за спиной Ираклия зароптали, но доместик утихомирил их жестом.

– Принеси одежду! – велел слуге.

…Два всадника вернулись в лагерь под вечер. Их приезд, как и отбытие никого особо не заинтересовали: мало ли конных разъездов высылают из лагеря? Ираклий выглядел довольным. В укромной бухте, где прятались змеи, он не только разглядел каждого, но и попросил князя показать, как смоки пугают лошадей. Один из змеев негромко рыкнул, этого оказалось достаточно, чтоб жеребец доместика обезумел. Воины князя едва удержали коня. Не спешься Ираклий, лежать бы ему на камнях со сломанной спиной.

– Я распоряжусь, чтоб доставили откованные стрелы, – сказал доместик. – Как раз стемнеет. Признаться, я сомневался, что они понадобятся, хотел даже выбросить. Такая тяжесть!

Князь ничего не ответил – только кивнул, соглашаясь. Они вошли в шатер. Архонты доместика и Алексий, ожидавшие их возвращения, вскочили с раскладных стульев.

– Выступаем на рассвете! – сказал Ираклий, подходя к столу. – Сделаем так…

Получив приказания, архонты разошлись, в шатре остались Ираклий, Алексий и рус. Последний уходить явно не собирался.

– Что еще? – удивился доместик.

– Хрисовул! – сказал рус.

Ираклий пожал плечами и полез в ларец. Рус хочет проверить, не обманывают ли его… Князь бережно принял из рук доместика пергамент, тщательно рассмотрел золотую печать, пробежал глазами текст, после чего сунул хрисовул за пояс.

– Э-э! – возмутился Ираклий. – Мне велели отдать его только взамен.

Рус кивнул и расстегнул пояс с саблей. Бросив их на стол, потащил через голову рубаху. Под ней оказалась еще одна – с более короткими рукавами и без ворота. Тело князя поверх нее было обмотано свитком. Рус распустил стягивавшие пергамент ремешки и выложил его на стол.

«Вот что у него топорщилось под рубахой! – подумал Ираклий. – А я думал: кольчуга!»

Сходив к ларцу, он принес первую часть свитка, расстелил ее на столе, прижав кинжалом, затем придвинул тот, что принес князь. Края пергаментов совпали по разрезу. Ираклий раскатал свиток руса до стержня и внимательно осмотрел место крепления. Оно было давним. Свежих следов клея, неизбежных, если бы кто-то вырезал из свитка кусок, не наблюдалось. Князь вел себя честно.

Ираклий бережно смотал пергаменты и спрятал их в ларец. Теперь даже в случае поражения ему есть, что предъявить. Алексий заключил замечательную сделку!

Пока Ираклий возился со свитками, князь успел одеться и даже спрятать хрисовул.

– Вина? – предложил доместик.

Князь покачал головой.

– Не стоит напиваться перед битвой.

Ираклий нахмурился. Рус отказывается с ним выпить? Считает недостойным?

– Между прочим, – сказал сердито, – я могу позвать воинов, и они отберут у тебя хрисовул. И мне плевать, что ты после этого улетишь! Я верну пергамент императору вкупе с тем свитком, – доместик кивнул на ларец, – и меня наградят.

– Ты не сделаешь этого, – сказал рус.

– Почему?

– Только глупец отказывается от победы. Она даст тебе больше, чем какие-то свитки. Ведь так?

«Дьявол!» – подумал Ираклий. Рус ударил по больному месту. Ираклий служил не одно десятилетие, но успешных битв за ним не числилось. Оборона крепостей, неспешное выдавливание врагов из захваченных земель, осада городов – это все было. Но чтоб одержать победу в прямом столкновении с врагом… Рим разучился так воевать.

– Хайре, великий доместик! Сделай, как договорились!

Князь повернулся и вышел. Алексий устремился следом.

– Подожди! – остановил его Ираклий.

– Я должен быть с русом! – возразил протоспафарий.

– Догонишь!

Ираклий, заложив руки за спину, прошелся вдоль стола. Алексий ждал, отступив в сторону.

– Давно знаешь князя?

– Менее года.

– Сколько на его счету выигранных битв?

– Я знаю о трех.

– А лет ему сколько?

– Двадцать семь.

«Когда рус успел? – удивился Ираклий. – Хотя… Бывший раб, расчищавший дорогу к княжьему престолу. Варвар…»

Если русу нужен хрисовул, пусть забирает, решил доместик. Это противоречит интересам Рима, но Ираклию плевать. Он доместик, а не логофет дрома, политика не его забота. Можно издать эдикт, отменяющий жалованную грамоту, или еще чего. В Константинополе правит Андроник, прожженный интриган, воевавший за трон с покойным Мануилом. Ему такие дела – тьфу! Не это сейчас главное. Рус прав: победа нужна – как басилевсу, так и доместику. Андронику – чтоб показать себя защитником Рима, Ираклию – для сохранения должности. В случае удачи Ираклия ждет небывалый триумф. А нет, так корабли наготове. Убежать успеет.

Ираклий знаком отпустил Алексия и кликнул слугу. Выпить за удачу все же следовало.

* * *

Танкред привстал на стременах, окидывая взглядом поле. Греки решились на битву: подножие холма щетинилось копьями их войска. Ряды панцирной пехоты, турмы[39] катафрактов по краям. Древнее римское построение. Пехота принимает на себя главный удар, конница с флангов окружает противника; оказавшись в кольце, тот сдается или гибнет. Tertium non datur[40]. Глупцы! На дворе конец двенадцатого века. Канули в Лету легионы императоров и пешие когорты, составленные из бывших крестьян. На поле битвы вышла неудержимая рыцарская конница. Кичливые греки этого никак не поймут.

Танкред поморщился. Куда с большим удовольствием он сидел бы сейчас за пиршественным столом. В Фессалониках они взяли богатую добычу: золото, серебро, ткани, вино, еда, женщины… Воины пировали и развлекались. Тащили из храмов драгоценную утварь, обдирали иконы и ломали богослужебные сосуды, танцевали и горланили, перепив выдержанных церковных вин. Танкред не мешал: зачем? Он и сам не отставал – пировал и улучшал местную породу. Вчера как раз притащили черноволосую красавицу. Та пряталась в подвале со дня падения города, но горбоносый Хильдебрандт сочную бабу и в пустыне отыщет. Нюхом, что ли, чует? Эту полапал, но не попортил – подарил сюзерену. Знал, что тот любит девственниц. Представ перед графом, гречанка упала на колени. Умоляла, целовала сапоги, причитая, что греки такие же христиане, как и они, а Господь запретил обижать братьев по вере… Дура! Это кого обижать нельзя? Схизматиков? Еретиков, отринувших догмы Святой католической церкви? Да и где тут обида, если бить он ее не собирался, а даже как бы наоборот?..

Мольба красавицы только распалила графа, он бросил ее на лавку и задрал подол. Как она кричала! Будто он режет ее по кускам. Дура! Разозлила так, что все удовольствие пропало. Пришлось отдать скандалистку страже. А что? Иисус заповедал делиться…

Танкред ухмыльнулся. Славно, что греческий патриарх рассорился с папой. Доброму католику и славному рыцарю есть, где развернуться, не опасаясь гнева церкви. Сейчас они вломят схизматикам и продолжат потрошить окрестности.

Он еще раз осмотрел строй противника. Господь и вправду лишил греков разума. Мало того, что встали древним строем, так еще оставили место для разгона. Удар конницы, и без того неудержимой, размечет их, как сухие листья. После чего лоскуты сопротивления окружат и вырежут. Затем подожгут лагерь, чтоб выжившие защитники сами прыгали на мечи. Шатер предводителя греков стоит посреди, его огонь не коснется (казна цела будет), зато остальные отведают горящих стрел, дыма и копоти. Иначе нельзя! Война без пожара, как колбаса без горчицы. По спине пробежал холодок ярости, раздулись ноздри, желая уловить запах паленой плоти. Граф подавил животное желание. Сдержался. Non nobis, Domine, sed nomini tuo da gloriam![41]

Он оглянулся. Ощетинившееся копьями войско ждало приказа. Танкред жестом подозвал оруженосца. Тот водрузил поверх кольчужного капюшона, укрывавшего голову графа, шлем из Павии, похожий на ведро с прорезями для глаз. В конной атаке не обойтись – могут встретить ударом копья. Пробив ряды, граф сбросит шлем в руки оруженосцу – чтоб лучше видеть, кого рубить.

Танкред сжал бока коня сапогами. Следом двинулись другие всадники. Шаг, рысь… Громыхая железом, закованная в латы конница мчалась на врага. Змеев в небе она не заметила. Да и как разглядеть через узкие щелочки? Железный дождь, рухнувший с высоты, застал атакующих врасплох. Тяжелая стрела, угодив в шлем Танкреда, не пробила звонкую сталь, но сознание графу вышибла. Уронив копье, он выскользнул из седла – прямо под копыта скакавших следом коней. И уж те его затоптали.

* * *

К ночи Ираклий осушил два кувшина, после чего им овладела злость. Рус не только пренебрег его приглашением, но и вел себя вызывающе. Вздумал командовать его людьми, варвар! По карте показывал, куда полки выдвигать, где линию строить! Нашелся стратиг лесной – лучшего военачальника империи тактике учить! Доместик ему не половецкий хан. Сам определит, куда выводить войско. Не будь хам так нужен Константинополю, отведал бы палок за шатром… А так пришлось сдерживаться, политику блюсти. И пить!

Ничего. Завтра он поступит по-своему! Войско под удар франков не выставит, проведет линию обороны между холмов, где подъем начинается. Там земля потрескалась, камней много, кустарники колючие. Рыцарская конница здесь неизбежно завязнет, потеряет мощь и напор. Даст Бог, устоит пехота, а там с боков катафракты навалятся, лучники с холмов добавят, и побежит враг, стоптав свою же пехоту. Не может не побежать! Если смоки не подведут, то и вовсе можно уничтожить захватчиков.

План свой Ираклий держал в себе. Штаб византийцев был таким местом, где любая тайна просачивалась сквозь пальцы. Утром доместик сам всех расставит! Не раньше!

С этой думой грек повалился в ложе и забылся тяжелым сном. На рассвете слуга пытался растолкать хозяина, но тот лишь мычал и дико ругался. Слуга отступился. Ираклий очнулся поздно и поначалу не сообразил: что происходит? Отчего в лагере шум и крики? Когда наконец вспомнил и рванулся наружу, хвост последней турмы втягивался в ворота. Пока доместик, ругаясь, облачался в доспехи, пил традиционный кубок вина (как же без него с таким-то похмельем?) и садился на коня, войско вышло к намеченному месту и успело развернуться. Архонты скрупулезно исполнили вчерашний план. Подскакавшему Ираклию осталось смириться. Уводить армию поздно. Во-первых, его не поймут. Во-вторых, опасно. Пока выстроят походные колонны, пока тронутся, франки успеют напасть. Значит, паника! Бить врага на марше – одно удовольствие. Проигранное сражение в Константинополе ему простят, а вот разгром при отступлении… Оставалось уповать на Господа и на обещания руса.

Франки не заставили себя ждать. Ираклий, ежась – то ли от утренней свежести, то ли от волнения, наблюдал, как выстраиваются рыцари. Те действовали слаженно – не новички. Поглядывая на врага, архонты крутили головами, но обещанных смоков все не было. «Вдруг рус улетел? – с внезапно нахлынувшей паникой подумал доместик. – Вчера я разговаривал с ним грубо, мог обидеться. Хрисовул у него в руках, зачем сражаться? Нельзя было отдавать!»

Он глянул на войско греков. Позиция – хуже некуда. «Франки должны разогнаться!» – сказал рус. Зачем? Лучше встать ближе к холмам, еще лучше – на склоне или вершине. От конницы так отбиться легче. Только менять что-либо поздно. Из-за этого ошибка казалась Ираклию еще более явственной.

Когда стальная лава ринулась вниз, Ираклий окончательно убедился – рус соврал. Разгрома не миновать. Хитрый варвар предал их! Доместик подозвал личную стражу, собираясь отдать приказ пробиваться к кораблям, как вздох прокатился по войску. Воины дружно смотрели в небо. Ираклий задрал голову.

В небе крылом к крылу плыли смоки. Полет их был грозным и стремительным. Над строем греков стая развернулась и устремилась навстречу франкам. Ираклий заметил на боках змеев большие корзины и догадался, что сейчас произойдет. Он ожидал, что воины князя станут бросать стрелы руками, но дно корзин просто отворилось. В небе возникли и стали растекаться, летя вниз, облака железного града.

Набрав скорость, он ударил по коннице резко и страшно. Стрелы не пробили доспехи франков, это и не ставилось им в задачу. Боевой конь рыцаря хорошо защищен. Броня укрывает его спереди и с боков, но спина и шея остаются открытыми. Защищать их нужды нет. В верховом бою рыцари не рубят лошадь противника – конь слишком ценная добыча, а пешему к спине животного не дотянуться. Противник в полной мере использовал эту особенность. Железные стрелы врезались в спины и шеи коней, пробивали крупы, ломали хребты. Убитые и раненые лошади падали, давя всадников, следом налетали следующие. Рыцарский конь в состоянии перепрыгнуть препятствие, но для этого он должен видеть его и разогнаться. В плотном строю такой возможности не было. Груды из лошадиных и человеческих тел возникли на склоне и стали расти. Не успев даже приблизиться к противнику, франки теряли цвет войска – по рыцарскому обычаю, лучшие скакали в первых рядах. Среди павших и искалеченных оказался и племянник короля Сицилии, граф Танкред.

Последним рядам франкской конницы удалось притормозить. Сообразив, что атака сорвалась, рыцари стали поворачивать коней, но тут снова явились смоки. В этот раз они шли со стороны Фессалоник – для окончательного разгрома конницы. Снизившись до высоты наконечника поднятого вверх копья, змеи заревели. Непереносимый, трубный крик, исторгнутый исчадиями дьявола, вмиг обратил лошадей франков в зверей. Они заметались, запрыгали, стали брыкаться и сбрасывать всадников. Главная сила франков вмиг перестала существовать. Люди и кони метались по склону: сталкивались, падали, выли и кусали друг друга.

Турмархи[42] Ираклия опомнились первыми. Их сотни рванулись вверх. Обойдя месиво из конских и человеческих тел, катафракты ударили по кнехтам. Ираклий не врал, не беря в расчет пеших франков. Времена, когда потомки викингов блистали в пешем строю, давно прошли. Реальной силой в армиях латинян стала конница. Пехота играла второстепенную роль и набиралась из челяди. Плохо вооруженная и обученная, она больше обслуживала господ, чем воевала. Без командиров кнехты превратились в толпу, которая ударилась в бегство, едва завидев врага. Это, однако, их не спасло. Катафракты настигали беглецов, кололи и рубили их в спины и на плечах отступавших ворвались в Фессалоники. На улицах закипела резня. Спасая жизни, франки вспомнили о праве защиты, предоставляемом церковью, и кинулись в храмы, ими же оскверненные и загаженные. Лучше б они этого не делали. Войдя следом, греки увидели, что сотворили варвары с их домами молитвы, и осатанели. Беглецов копьями выталкивали наружу и уж там резали. Подобная участь постигла и пленных. Когда погибли и эти, катафракты растеклись по городу, обыскивая дома и подвалы. Затаившихся врагов находили и убивали – точно так же, как несколькими днями раньше это делали сами франки. Жители Фессалоник активно помогали в поисках. Город они знали, спрятаться не удавалось. Прискакавший доместик не смог остановить истребление и махнул рукой. Толку от пленных кнехтов все равно не было – их не выкупали, а вот за стенами удалось повязать немало рыцарей. За тех выкуп взять можно.

Победу праздновали в тот же день. Слуги стащили во дворец игемона[43] все, что не успели сожрать и выпить франки. Припасов в городе хватало, стол вышел богатым. Омрачало пир только отсутствие русского князя: он улетел вместе со змеями. Это сообщил прискакавший в город Алексий.

– Почему? – удивился Ираклий.

Алексий вместо ответа метнул на доместика мрачный взгляд. «Я обещал русу отобрать хрисовул», – вспомнил Ираклий.

– Он и от добычи отказался? – уточнил доместик.

– Велел привезти его долю в Русь.

«Это будет не скоро! – усмехнулся Ираклий. – Если случится вообще».

– Князь просил меня быть его доверенным лицом при подсчете и оценке добычи, – добавил Алексий.

По лицу протоспафария было видно, что миссию он намерен исполнить рьяно. Ираклий мысленно выругался. С чиновником дрома связываться не стоило: доложит басилевсу, что Ираклий – вор, потом не отмажешься. Андроник, став императором, сурово искоренял лихоимство: устраивал громкие процессы, посылая проворовавшихся на казнь. Народ, видя это, рукоплескал. Не стоило трогать лихо.

В этот вечер доместик снова напился. Только теперь уже на законном основании.

19

Князь Иван улетел из-под Фессалоник не потому, что боялся за хрисовул, – просто спешил. К месту битвы русы добирались две седмицы, не приходилось сомневаться, что и на обратный путь уйдет не меньше. За это время в Киеве могло случиться многое.

Маршрут «в греки» проложил Алексий, он же позаботился, чтоб на земле Рима русы не знали забот. Каждый смок нес четверых вооруженных воинов, включая хозяина. Людей и змеев следовало кормить, а их передвижение – держать в секрете. В галицких землях с этим проблем не было, но южнее лежало Берладье – лихой край, кишащий разбойниками. Не то чтоб их опасались: смоки разогнали бы любую шайку, но светиться перед ними… Сведенья о появлении смоков и маршруте их движения наверняка заинтересовали бы латинских купцов, с которыми разбойники имели дело. А те передали бы кому следует. Поэтому летели ночью, ориентируясь по ленте блестевшей в лунном свете реки. С рассветом, выбрав безлюдное место, приземлились и устроили лагерь. Воды Прута кишели рыбой, за один заход бредень вытаскивал ее целый ворох, смоки поели и уснули. Следом легли люди. Стражу не выставляли: пустынные, поросшие густым кустарником берега Прута служили надежным убежищем, а змеи чуяли врагов издалека.

Миновав Дунай, отряд вступил на территорию Рима. Здесь стало легче. Из соображений секретности по-прежнему летели ночами, зато маршрут был выверен, места стоянок известны, а лазутчиков ловили ромеи. На стоянках отряд ждали шатры, горячая еда и стража из состава императорских тагм. Передвижение обеспечивал Алексий. Он слал гонцов, следил за количеством и качеством доставляемых припасов и ограждал отряд от внимания непричастных. Алексий великолепно знал местность (в Румелии[44] он неоднократно бывал), а на каждой стоянке его ждало сообщение из Константинополя. Близ Пиргоса[45] он узнал о Фессалониках. Греки ждали латинян у Константинополя – об этом говорили донесения лазутчиков, но Танкред в последний миг передумал. Побоялся могучих стен и башен столицы и выбрал более легкую добычу. Маршрут потребовалось срочно менять, Алексий с этим блестяще справился. Над горами они прошли без проблем, разве что продрогли на холодном ветру. После битвы Алексий вручил Ивану пергамент, которым архонтам римских земель предписывалось оказывать князю всемерное содействие, и проводил в обратный путь. Простились тепло.

Обратно летели без помех. То ли пергамент Алексия сыграл роль, то ли их просто боялись, но ромеи скрупулезно выполняли договор. К стоянкам без проволочек доставляли провизию и рыбу, денег не требовали. Отряд летел днем – не было нужды таиться. Над Берладьем даже пугнули какую-то шайку. Завидев смоков, разбойнички рванули изо всех ног – как своих, так и лошадиных, изрядно повеселив тем ватагу.

В Черне[46] Иван с облегчением узнал, что в Киеве спокойно. Еще через два дня смоки приводнились близ Звенигорода. Зацелованный и обласканный Иван занялся скопившимися делами и совершенно забыл о событии, помнить которое стоило. За что и поплатился. Он разбирал донесения тиунов, когда в гридницу вошла Млава.

После случая с подбитым глазом Иван видел лекарку редко, да и то мельком. Млава не соврала: выпиравший живот свидетельствовал, что она беременна. Видя это, Иван хмурился (навевало неприятные воспоминания), но быстро забывал.

К Ивану Млаву пустили без доклада – стража ее знала. Иван не успел удивиться явлению, как язычница пересекла гридницу и водрузила на стол перед князем небольшую корзинку.

– Забирай!

Прежде чем Иван успел что-то сказать, Млава повернулась и скрылась за дверью. Князь помедлил и с опаской заглянул в корзину. Там, укрытое холстинкой, лежало что-то округлое. Иван стянул тряпицу.

Это был ребенок. Новорожденный, со струпиком на месте недавно срезанной пуповины. Иван осторожно коснулся крошечного тельца. Ребенок оказался теплым, следовательно, живым. Лежал с закрытыми глазами, поджав ножки. Князь извлек малыша из корзинки. Мальчик, здоровенький. Родила, значит…

– Зачем приходила? – раздалось за спиной.

Иван обернулся. На пороге стояла жена. Наверное, видела Млаву в окно…

– Это кто?

Не дожидаясь ответа, Оляна подбежала и выхватила ребенка. Иван не успел ей помешать. Положив младенца на стол, жена стала его ворочать и щупать.

– Твой! – заключила, покончив с осмотром. – Глаза Млавины, остальное – твое!

Иван не стал оспаривать это заключение. Тем более что потревоженный младенец сморщился и заплакал.

– Есть хочет! – определила Оляна, и, потянув шнурок, стягивавший разрез на рубахе, извлекла на свет грудь. Младенец жадно ухватил сосок и зачмокал.

– Ты что делаешь? – поразился Иван.

– Сына твоего кормлю! – огрызнулась Оляна. – Не видишь?

– Так это… Позвала б кормилицу!

– Зачем? У меня много молока.

Некоторое время они молча смотрели на младенца. Тот насытился быстро. Выплюнул сосок и затих.

– Подержи!

Сунув мужу ребенка, Оляна убежала и вернулась с чистой холстинкой. Расстелив ее на столе, ловко запеленала ребенка.

– Колыбель у Ванечки большая, – сказала, беря тугой сверток. – Поместятся. Пусть сразу привыкают друг к другу.

– Оляна!

Княгиня подняла взор на мужа.

– Дите надо вернуть.

Оляна прижала сверток к груди.

– Нет!

– Это ее сын!

– И твой тоже. Сама принесла.

– У нее горячка – не понимает, что делает. По ней видно, что недавно родила.

– Не отдам!

Взор жены выражал непреклонность.

– Зачем? – выдохнул князь.

– Хочу, чтоб у Ванечки был брат! – Оляна шагнула к мужу. – Знаешь, что это такое? Нет? А я знаю! Когда родители сгинули, Олята меня спас. Кормил, согревал, защищал. Без него бы не выжила.

– Своего родишь.

Оляна закрутила головой.

– Почему? – удивился Иван.

– Чрево худо зажило, мне Млава сказала. У мамы моей так было: не рожала после нас с Олятой.

– Но…

– Людям скажем, что сама родила.

– Не поверят, – князь выразительно глянул на живот жены.

– Летник у меня просторный, не видно было.

Оляна убежала, унеся младенца, а Иван, почесав в затылке, кликнул гридня. Велев страже оставаться в хоромах, он сел на коня и выбрался за стены. Петляя по посаду, отыскал нужную избу. Ранее ему не приходилось здесь бывать, Иван с любопытством осмотрел высокий тын, крепкие ворота, за которыми виделась крытая тесом крыша. Подъехав ближе, свистнул. За воротами не отозвались: пса здесь не держали. Встав на седло, князь спрыгнул во двор, и, отперев ворота, завел внутрь коня. Помедлил и пошел к двери.

Внутри избы стоял сумрак. Маленькие окошки, закрытые ставнями, давали мало света. Князь подождал, пока глаза привыкнут, и только потом огляделся. Битая из глины (по-богатому – с трубой!) печка занимала добрую треть избы. Из другой обстановки имелись полати, стол, лавки и полки с какими-то горшочками на стенах. Не богато, но бедностью не пахло.

Хозяйку он узрел на полатях. Та лежала, отвернувшись к стене. По позе видно: не спит. На появление гостя лекарка никак не отреагировала, из чего Иван сделал вывод: разговаривать не хочет.

В избе было прохладно: травень[47] в этом году выдался студеный. Подумав, Иван сходил во двор и притащил охапку дров. Забросив их печь, сложил домиком, настрогал лучины и ободрал с поленьев бересту. Сухой мох и кресало нашлись в печной нише. Береста занялась сразу, скоро в печи заплясало пламя. В кладовой нашлись крупа, соль и сало. Свалив их в горшок, Иван добавил воды и поставил в печь. После чего принес из сеней горлач и налил молока в глиняную кружку. Подержав ее у огня, подошел к полатям.

– Выпей!

Спина Млавы дрогнула.

– Каша не скоро поспеет, а тебе нужно поесть. Молоко теплое. Давай!

Млава повернулась и села. Взяв кружку, приникла к ней губами. Князь терпеливо ждал, пока она закончит. После чего отнес кружку и вернулся. Пока он ходил, Млава переместилась на край полатей и села, спустив ноги. Лицо ее в отблесках пламени горело нездоровым румянцем.

– Приляг! – покачал головой князь. – Простынешь!

Подхватив лекарку, он уложил ее на полати, заботливо прикрыв одеялом. Млава не сопротивлялась. Иван присел рядом.

– Ловко управляешься, – заметила Млава. – Не знала, что умеешь.

– Я не всегда был князем, – сказал Иван.

– А что делал?

– Жил в веси, копал огород, шил сбрую.

– Правда? – удивилась Млава.

– Угу! – подтвердил Иван. – Весь та была языческой.

Млава притихла.

– Поэтому обычаи ваши знаю. Ты ведь не просто лекарка, да? Жрица Мокоши?

Млава не ответила.

– По вашим правилам, после рождения дочери жрица должна принести в жертву ее отца. Тогда его сила и удачливость перейдут к девочке, – продолжил князь. – Я ничего не напутал?

Ответом ему было молчание.

– Как, интересно, ты собиралась это сделать? Я все же князь. Не такие пытались… Если б и убила, то где бы спряталась? Отыскали бы, после чего б сожгли. А дочку – головой об камень! Не понимала?

– Как узнал? – прошептала Млава. – О Мокоши?

– Догадался. После того как ты сказала Оляне, что ничего, кроме дитя, тебе от меня не нужно.

– Я не думала…

– Думать нужно, – сказал Иван. – Это полезно. Дите зачем отдала?

– Если рождается сын, Мокошь велит принести его в жертву. Я не смогла, – Млава всхлипнула. – Он такой маленький…

– Правильно! – одобрил Иван. – Умница!

– Теперь Мокошь прогневается и накажет меня! Я не смогу лечить!

Млава разрыдалась.

– Ну-ну! – Иван отер пальцами слезинки с ее щек. – Нет никакой Мокоши. А есть девочка, которую Господь наградил даром лечить, а ей сказали, что это от идола. Из-за чего едва не случилась беда.

Млава сунулась ему лицом в грудь. Князь обнял вздрагивающие плечики и стал их гладить. Млава вздохнула и затихла.

– У меня, кроме тебя, никого не было, – шепнула чуть слышно.

– Догадался! – сказал князь.

– А что крови не было, – продолжила Млава, – так это мать. Девка не может служить Мокоши. Мать сделала это ложкой.

– Где она? – спросил Иван.

– Ляхи убили. Хотели и меня, но я сбежала. Перебралась в твои земли, прибилась к веси. Дальше ты знаешь.

Иван кивнул. Млава отстранилась и посмотрела ему в глаза.

– Я не стала бы тебя убивать, – сказала тихо, – даже если б дочка… Ты люб мне. Давно. Я ждала, что ты придешь, как обещался, а тебя все не было. Тогда я сама…

Иван вздохнул.

– Возьми меня к себе!

– У меня жена.

– А ты не в жены! Просто так!

– Оляна разозлится. Станете друг дружку за волосья тягать, еще поубиваете одна другую. Кто будет детей растить? У меня их двое.

Млава опустила взор.

– Оляна младенца грудью кормила, – сказал Иван. – Хочет братом к старшему. Я сказал, что надо вернуть.

– У меня нет молока, – прошептала Млава. – Как родился, в горячке грудь перевязала. Без молока помрет.

– Значит, отдаешь?

Млава кивнула.

– Быть по сему! – Иван встал. – Лежи! Я пришлю бабу прибраться и приглядеть. Поправляйся!

Во дворе он вывел за ворота коня и, притворив их, вскочил в седло. Ехал, улыбаясь. На главной улице Звенигорода нагнал отца Дорофея. Священник куда-то спешил, но, заметив князя, остановился и стащил с головы скуфью.

– Здрав будь, княже!

– И тебе не хворать! – отозвался Иван, радуясь, что на ловца и зверь бежит. – Куда путь держишь?

– К куму на именины.

– Доброе дело! – согласился Иван. – Только подождет. Вели звонарю ударить благовест!

– Зачем? – удивился Дорофей.

– Сын у меня родился. Наследник!

– Так это… – священник недоверчиво глядел на Ивана. – По княгиньке видно не было.

– Летник у нее просторный. Не сомневайся, звони!

Священник кивнул и побежал к собору. Иван же, дав шенкеля коню, промчался по улице и влетел в княжий двор. Бросив поводья конюху, спрыгнул на землю и побежал к крыльцу. Взлетев по ступенькам, миновал девичью и ворвался в ложницу.

Оляна сидела на лавке. Одной рукой она держала Ивана Ивановича (тот, упираясь босыми ножками в живот матери и цепляясь за ее одежду, пытался взобраться повыше), второй прижимала к себе туго запеленатый сверток. Брови Оляны были насуплены. «Попробуй, отними!» – говорил ее взгляд.

Иван отнимать не стал, подошел и примостился рядом. Старший сын немедленно заинтересовался и, перебравшись к отцу, продолжил свои гимнастические занятия. Для начала вцепившись в бороду. Иван охнул и засмеялся.

– Что Млава? – не удержалась Оляна, видя, что муж не спешит делиться.

В этот миг в отдалении ударил колокол. Раз, другой, после чего малиновым перезвоном залились другие.

– Это что? – удивилась Оляна.

– Благовест! – пояснил Иван. – По случаю рождения у князя наследника. Придется столы накрывать – обычай!

Мгновение спустя на руках князя было трое детей. Двое малых и одна большая. Маленькие вели себя прилично, а вот большая плакала…

20

Святослав умирал. Он знал это, видели окружающие. Великий исхудал, кожа на лице его высохла и стала похожей на пергамент, нос заострился и напоминал клюв птицы. Ходил князь медленно, говорил тихо – не всегда удавалось расслышать. Большую часть дня Святослав лежал. Его старались не беспокоить. Дела больше не занимали Великого. Он предавался воспоминаниям: за долгий век их накопилось много. Вороша память, Святослав стенал и плакал.

Многое из того, что казалось ему прежде значительным и важным, теперь представало мелким и суетным. Великокняжеский стол, борьба с соперниками, резня за уделы – все, на что ушла жизнь, по зрелом рассуждении, оказалось тщетой. Величие рода, правило лествицы, почести, слава… Ради них он лил кровь, лгал, нарушал клятвы и предавал. И что? За все спросится! Или он не знал? Надеялся, что минет его чаша сия? С какой стати? Она Господа не миновала…

На людях Великий таил чувства. Воля, ограненная в испытаниях, позволяла ему казаться невозмутимым. Только духовник князя знал о муках, терзавших Великого, но он, как и надлежит лицу его сана, хранил тайну. В церковь Святослав ходил ежедневно. Он не мог, как прежде, выстоять обедню, поэтому сидел, склонив седую голову. По завершении службы вставал и шел к кресту.

Троицын день в тот год выдался жарким. В церкви было душно, и Великий сомлел. Гридни подхватили потерявшего сознание князя и вынесли наружу. Однако свежий воздух не привел Святослава в чувство. Его отвезли в терем и приготовили к соборованию[48]. Но князь очнулся. Его тело, закаленное в походах, еще сопротивлялось смерти.

– Не это, – сказал Святослав, увидев священников с елеем в руках. – Схиму!

В тот же день его постригли. Великий князь исчез, оставив вместо себя схимомонаха Луку. Тот, как и надлежит схимнику, пребывал в затворе, не покидая ложницу, ставшую ему кельей. Мирскими делами князь более не занимался, только молился. Но однажды нарушил правило.

– Известите Ивана! – попросил служителя.

Князь не уточил, о каком Иване идет речь, но слуга понял.

– Сегодня же! – ответил с поклоном.

Галицкий князь прибыл вскоре. Пройдя к ложу, он склонился и поцеловал сухую, всю в старческих пятнах руку Великого. Святослав поднял веки, узнал гостя и движением глаз указал тому на край ложа. Иван послушно присел.

– Про… про… – попытался спросить умирающий, но не смог – язык уже плохо подчинялся ему. Иван, однако, понял.

– Прощаю! – сказал твердо. – Все, что ты сделал или умышлял, тайно или явно, против меня и близких моих. Покойся с миром!

Святослав закрыл глаза. Одинокая слезинка выбежала из-под набрякшего века и скользнула по пергаментной щеке. Вечером он впал в беспамятство и в сознание более не приходил. Его соборовали, а через три дня князь умер, представ перед тем, для кого его земное величие было как песчинка в бескрайней пустыне.

А вот для людей оно еще что-то значило. Высохшее тело князя омыли, одели и уложили в заранее приготовленный гроб. Тот отнесли в сани[49], и пара вороных повлекла их к церкви. Скрипели, попадая на камни, полозья, но кони шли легко – груз не тянул. Люд вдоль дороги крестился и снимал шапки.

У Десятинной церкви гроб сняли с саней и занесли внутрь. Чин отпевания совершал митрополит. Он читал молитвы и махал кадилом. Запах драгоценного ладана плыл по церкви. Многие плакали. Прибывшие на похороны князья хмурились, поглядывая друг на друга. «Кто станет Великим?» – читалось в глазах. Ответ на этот вопрос знал только один из них.

* * *

Дни перед похоронами Иван провел в сплошных встречах. Дверь в снятых Малыгой хоромах практически не закрывалась. Уходил один гость, следом являлся следующий. Случалось, прибывали сразу двое-трое, тогда кому-то приходилось ждать. Гости, однако, не роптали.

Насущной нужды в этих встречах не было. Гости являлись засвидетельствовать почтение и напомнить о себе. Иван не сомневался, что после визита к нему они идут к другим князьям с теми же словами и поклонами. От умильных рож, одних и тех же льстивых слов, необходимости отвечать на них ласково Ивана тошнило. К вечеру он настолько выматывался, что зверел. Поэтому, когда гридь доложил, что в сенях дожидается кузнец, Иван взбеленился.

– Какой еще, на хрен, кузнец?! – заорал в гневе.

– Говорит: знает тебя, – сказал смутившийся гридь.

– Зови! – обреченно вздохнул князь.

Когда мощная фигура гостя возникла в дверном проеме, Иван забыл о гневе. Заулыбавшись, обнял Глобу. Кузнец, не ждавший этого, растерялся и не посмел ответить.

– Вина! – крикнул Иван гридю. – Нет, погоди! Лучше пива…

Минуту спустя они сидели за столом и тянули из кружек пенный напиток. Глоба пил робко, словно опасаясь, что угостили его по ошибке, а сейчас вот возьмут и прогонят. Хотя при одном взгляде на его длани, в коих оловянная кружка казалась маленькой и хрупкой, любой десять раз бы подумал, прежде чем на такое решиться. Иван с удовольствием разглядывал гостя. По просьбе кузнеца он оставил Глобу в Киеве. Столица приглянулась сельскому жителю, и он не захотел из нее уезжать. Иван только плечами пожал: была бы охота! Судя по виду Глобы, в Киеве он не пропал. На кузнеце красовалась рубаха из дорогого полотна и такие же порты, новые сапоги. На поясе висели нож с калитой. Глоба выглядел довольным и ухоженным, как то бывает с мужчинами, о коих есть, кому позаботиться.

– Рассказывай! – велел князь, когда гость опорожнил кружку.

Глоба почесал в затылке.

– Смелей! – приободрил Иван.

– Ну… – начал кузнец и смутился. – Смеяться будешь!

– Ничего! – успокоил Иван.

– Как ты уехал, – начал рассказ Глоба, – решил я справой заняться. Кузнечной, ясное дело. Купить кузню серебра хватало, но оказалось, чужому нельзя. Слобода согласие должна дать, а кто за пришлого слово замолвит? Почесал я в затылке и пошел в подручные наниматься. Хожу от одного кузнеца к другому, а они только смеются.

– Это с чего? – удивился Иван.

– Я самое лучшее, что у меня было, на себя надел. То, в чем на княжьем пиру сидел. Не хотел бедным выглядеть.

Иван вспомнил шелковый наряд кузнеца и улыбнулся.

– Вот и они! – вздохнул Глоба. – Чурбак разряженный пришел в подручные проситься. Какой из него кузнец? Ходил я, ходил и забрел на Подол. Гляжу – изба, кузня рядом, постучал. Выходит хозяин, кривой на левый глаз. У кузнецов это часто: отскочит окалина – и в око. Увидел меня и ну смеяться. Я злюсь: без глаза, а туда же! «Чего надобно?» – спрашивает, лыбясь. Я в сердцах и ляпни: «Свататься пришел!» Он смеяться сразу перестал. Повернулся и кричит: «Яна!» Выскакивает девка, пригожая и вся такая крепенькая! – Глоба зажмурился. – Хоть я перед тем жену похоронил, но, прости меня Боже, загляделся! Кузнец девке на меня указывает: «Знаешь его?» Та головой мотает. «А вот он тебя ведает, – говорит кузнец. – Сватается!» Девка, знамо дело, – пых! – и убежала. Засоромилась. Кузнец говорит: «Заходи, жених! Дочь моя тебя не ведает, я тоже в первый раз вижу, так расскажи, кто таков?» Зашли, сели, Яна нам пива подала. Начал я о себе рассказывать. Как дошел до того, как половцев били, Кукша, так его зовут, головой закрутил. Не верит. Ладно, думаю. «Жди тут! – говорю. – Я скоро!» Сбегал на постоялый двор, где остановился, взял мечи, которые ты в награду мне дал, прихватил мошну с серебром, по дороге бочку пива купил…»

– Бочку? – удивился Иван.

– А что? – удивился Глоба. – Кинул на плечо и припер – не велика тяжесть! Кукша тоже удивился: только не пиву. Мнил: застыдился я лжи своей и сбежал. Выложил я мечи на стол, серебро из калиты высыпал – ему и сказать нечего. Вышибли мы из бочки дно, черпнули кружками и стали дальше беседовать. Гляжу: Яна в дверях торчит, за ней люд собрался – слушают. А как поведал я, что у Великого на пиру сидел… – Глоба расправил усы.

– Ну? – поторопил Иван.

– Кукша мне и говорит: «Муж ты добрый, а вот каков кузнец – неведомо. Приходи завтра, поглядим!» Словом, допили мы пиво…

– Бочку? – не поверил Иван.

– Да что там пить! – махнул рукой Глоба. – Прихожу с утра, а Кукша головой мается, – кузнец ухмыльнулся. – Старый он со мной равняться. В кузню меня, однако, отвел. Разожгли горн, велит подкову сковать. Да это – тьфу! – Глоба плюнул. – Сделал, а он говорит: «Теперь серп!» Ну, он думал, раз я из веси, то ничего иного и не умею. Я отвечаю: «Лучше нож!» Кукша скривился: что, мол, с такого взять, – и пошел лечиться, – Глоба снова ухмыльнулся. – Нож, княже, чтоб ты знал, сковать легче, чем серп, ежели, конечно, нож простой. Кукша так и подумал. Я же обрадовался: никто за плечом стоять не будет, секретов не выглядит. Железо, дерево, кожа в кузне имеются – знай, работай! Занялся. Дотемна увивался, но успел. К вечеру Кукша приходит, а нож – вот он!

Глоба снял с пояса оружие и протянул князю. Иван взялся за ножны и потянул рукоять. Увидев клинок, едва сдержал восклицание. Волнистые линии бежали по всей его длине, сам металл отливал золотом. Князь достал из-за голенища засапожник, положил рядом. Даже на пристальный взгляд лезвия были как из одних рук.

– Кто научил?

– Хузарин один. В полоне у половцев был, сбежал и к нам прибился. Еле живого в лесу нашли. Ну, хоть веры другой, а душа божья, обогрели его, приютили, вот он и в благодарность… Через лето он уехал, но я перенял.

– А что Кукша?

– Онемел! – хмыкнул Глоба. – Стал проволоку ножом моим резать, затем по гвоздю ударил… Острие даже не затупилось. Кукша и говорит: «Старый я, Глоба, и вдовый, Яна моя – последыш, дороже ее у меня нет. За тебя с радостью отдам, но за косы к алтарю не поволоку. Поживи у меня, может, сладится. А нет, так не гневайся. С такой-то работой тебя любой примет».

– И? – спросил князь.

– Остался! – кивнул Глоба. – Я ведь не жену искал. Ну, живу, работаю. Ножи мои из рук рвут, здесь таких не умеют. Кузнецы киевские подсылать стали, чтоб к ним ушел, я не захотел. Прежде смеялись, а теперь злато-серебро сулите? Нет уж! К Яне я тоже без интереса, все Цвету забыть не мог, – Глоба вздохнул, – только гляжу: чем далее, тем более девка злится. Подходит как-то и спрашивает: «Ты ко мне в самом деле сватался или понарошку?» – «Понарошку, – отвечаю, – место себе искал». Как она мне врежет! – Глоба захохотал и почесал скулу. – Больно! Я же говорил: крепкая… Стоит, глаза молнии мечут, кулаки сжала, вижу: не уймется! Глаз выбьет или что другое, как потом работать? Схватил ее и прижал к себе. Потрепыхалась и затихла – я-то сильнее. Хотел отпустить, а тут Кукша случился. Увидел и говорит: «Ага!» Пришлось жениться…

По лицу Глобы не было видно, что он этим расстроен.

– После свадьбы Кукша мне кузню отдал, – подтвердил догадку Глоба. – Сказал: «Старый я, чтоб работать, буду внуков пестовать!» Так и живем. Это, княже, тебе! – кузнец указал на нож.

Иван полез в кошель.

– Не надо! – остановил Глоба. – Не обижай!

– Погоди! – сказал князь.

Он встал и прошел в угол. Гости являлись к нему с подарками. Князь сваливал их в сундук, даже не разглядывая – не за тем ехал. Пригодились теперь. Покопавшись, Иван выудил из сундука шелковый убрус. «Женке твоей, княже!» – сказал принесший его боярин. Княгиней не назвал, мохнорылый! Раз так…

– Себе не хочешь, жене возьми!

Глаза Глобы вспыхнули. Расшитый красными цветами по лазоревому полю, убрус был необыкновенно хорош. Кузнец представил, как зальется радостью лицо Яны, как выйдет она в церковь в обнове… Да весь Подол обзавидуется! У кого еще такой есть?

– Дорогой дар! – пытался воспротивиться Глоба. – Не по званию.

– У князя и подарок княжеский. Аль нет?

– Пожалуй! – согласился кузнец и, бережно сложив убрус, спрятал его за пазуху. – Скажи! – спросил, покончив. – Молвят: сядешь ты в Киеве?

– Кто молвит? – насторожился Иван.

– Да бают…

«Растрепали! – рассердился Иван. – А чего удивляться? Что знают двое, знает и свинья».

– Сам как думаешь? – спросил, сощурившись. – Примет люд?

– Отчего нет? – удивился кузнец. – Да за тебя все – горой! Помнят, как половцев бил! Да и я поведал…

«Это точно!» – подумал князь.

– Так сядешь или нет? – не отстал кузнец.

– Поглядим! – уклонился Иван.

– Дело твое, – не стал настаивать кузнец. – Меня просили передать: посадские за тебя! Коли что, кликни! Где найти, ведаешь.

Глоба откланялся и ушел. А Иван еще долго ходил по гриднице и улыбался.

* * *

– Аз, худый[50], раб Божий Святослав, в святом крещении Тимофей, стоящий ныне перед судием небесным, заповедаю детям, братьям и родичам своим, лучшим мужам Киева и люду его призвать на великий стол князя Галицкого и Волынского Ивана и служить ему верно, как служили мне. Бо не ведаю иного, кто болел бы так за землю русскую, кто мог обустроить и сохранить ее. Аще кто воспротивится этой воле моей, то судья ему Господь, все ведающий о делах и помыслах наших…

Митрополит читал громко, отчетливо выговаривая слова. Заполнившая собор толпа внимала в благоговейном молчании. Иван не отводил взгляда от Никодима. Митрополит был слабым местом их плана: он не любил Ивана. Помешать избранию грек не мог, а вот гадость сделать – запросто. Объявить, скажем, что князь не стоек в вере. Простому люду от этого не горячо и не холодно, а вот князья-соперники обрадуются. Им, главное, повод. Покойный Святослав, и тот не смог улестить грека. Никодим уперся и сказал: «Нет!»

Чего не сумел сделать Великий, решил хрисовул. Прибыв в Киев, Иван отнес пергамент греку. Тот рассмотрел золотую печать, поцеловал ее и только затем развернул свиток. Пробежав его глазами, поднял изумленный взор.

– Могу оставить тебе грамоту, – сказал Иван, – а могу и забрать. Мне дали, значит, и воля моя. Решай, владыка!

– Кого хочешь в патриархи? – поспешней, чем следовало, спросил Никифор.

– Дела церковные, – пожал плечами Иван, – мешаться не стану.

Огласить духовную Святослава и провести обряд Никодим согласился…

– Подойди, княже! – сказал митрополит, закончив чтение.

Иван взбежал на солею[51] и повернулся. Сотни глаз уставились на него, будто вопрошая: «Ну?» Спина Ивана похолодела, а затем стала мокрой. Как ни готовился он к этому моменту, как ни оттачивал слова и жесты, все вылетело в один миг. Иван растерянно застыл.

– Поклонись! – шепнул митрополит.

Иван согнулся, коснувшись рукой пола, и выпрямился.

– Что скажете, люди? – зычно спросил Никифор.

– А чего говорить? – крикнули из задних рядов. – Крест целовать надо!

Толпа одобрительно загомонила. Иван искоса глянул на стоявших у амвона князей. Изумление, застывшее на их лицах, еще не сошло.

– Все так мнят? Или есть супротив?

– Не тяни, владыка! – выступил Горазд, старший из киевских бояр. – Давно сговорено. Давай крест!

Никифор взял с аналоя серебряное распятие и протянул боярину.

– Присягаю великому князю Ивану на верность! Клянусь служить ему верой и правдой. Господь тому свидетель!

Горазд приложился к кресту и отошел. Следом подскочил другой.

– Присягаю!..

– Присягаю…

Лица, молодые и старые, бородатые и с чуть заметным пушком, возникали перед Иваном, люди крестились, прикладывались к кресту и уступали место следующим. Бояре, воеводы, тысяцкие, выборные от ремесленных концов – лучшие мужи киевские. В стольном граде сесть можно только их волей, против лучше не пытаться. Случалось, брали Киев на щит князья, но на столе не задерживались. Как править, если не подчиняются? Как ни велика дружина, как ни хороши вои, но на каждого из них – сто, двести киевлян. Окружат на улочке, забросают с крыш камнями, истычут копьями, порежут ножами – и все! Кончилось правление. Киевляне в своем городе хозяева. Захотят – призовут князя, захотят – прогонят. Могут бросить в поруб, могут, передумав, обратно вырубить. А то и вовсе замучить, как случилось с Игорем Святым[52]. Схима – и та не спасла князя, растерзали. Своенравны бояре Галича, но рядом с киевскими – овечки смиренные.

– Теперь ты, княже!

Распятие колыхалось перед глазами Ивана.

– Клянусь беречь и защищать град сей, люд его и имение его. Клянусь судить по Правде и по совести, искоренять разбой и кривду, татьбу и лихоимство. На сем целую крест святой!

– Слава Великому князю! Слава!..

Посреди собора образовался коридор. Иван соступил с солеи и двинулся к выходу. «Слава!» – гремело со всех сторон. Кричали ему. Бесприютному сироте, приемышу, изгою, ромейскому рабу, человеку из другого времени. Великому князю Руси…

Люд, заполнивший площадь, встретил появление нового Великого дружным ревом. Вверх полетели шапки. Иван поклонился, в ответ согнулись тысячи спин. Князь поднял руку, шум затих.

– Разделите радость мою! Угощаю! Ешьте, пейте, веселитесь!

Толпа закричала. Как показалось Ивану, с большей охотой, чем в первый раз. Колыхнулась и забурлила, втягиваясь в улицы, ведущие к воротам. Угощение для люда накрыли за городом, внутри стен было тесно. На просторный луг свезли бочки с пивом и медом, хлебы, окорока, соления… Обычай, куда денешься?

Иван оглянулся. Бояре и лучшие мужи киевские, присягнувшие князю на верность, ждали на паперти. Особняком застыли князья. Иван склонил голову.

– Пожалуйте, брате, и вы, мужи киевские, ко мне!

Ему подвели коня, Иван вскочил в седло. Десяток гридней немедленно окружил Великого, прикрывая телами от злодейской стрелы или брошенного ножа. Гридни были своими, из Звенигорода, как и стража вокруг княжьего терема, – так решил Малыга. Береженого бог бережет.

Столы в гриднице ломились – Ероха постарался. Ключник сохранил свое место: Ивану он нравился. Гости не налегали на угощение. Невместно: вчера сидели за поминальным столом… После нескольких здравиц бояре поднялись. Иван не удерживал. Уходя, мужи бросали настороженные взгляды на оставшихся. О чем станут рядиться князья? Не передерутся ли? Случалось…

Дверь затворилась, Иван обвел взглядом князей. Ярослав Черниговский, Игорь Новгород-Северский, Ростислав Белгородский… Всеволод Курский прибыть не смог. Давыд Смоленский. Этот не упустил случая. Князья: Туровский, Пинский, Переславский… Трое как минимум видели себя Великим. Есть еще сыновья Святослава, но им ничего не светит. В Киеве звереют от попыток превратить великокняжеский стол в вотчину. Игорь Святой за то и пострадал – унаследовал Киев от брата…

– Будь здравы, братия! – Иван опорожнил кубок. – Слушаю!

Ростислав дернулся, но умолк, остановленный взглядом черниговского князя. Ярослав старший годами, ему начинать.

– Как уделы разделишь?

Князья обратились в слух.

– Никак!

Лица князей вытянулись.

– Почему? – удивился Ярослав.

– Какой в том прок? Пусть остается, как деды и прадеды урядили. «Каждый да держит отчину свою!» – процитировал Иван.

– Любеч вспомнил? – не утерпел Ростислав. – А в Киеве ты по лествице сел? Ярослава черед, он старший.

– Поэтому ты серебро мужам киевским возил? – спросил Иван. – За Ярослава хлопотал? Я, грешным делом, думал: за себя.

Князья уставились на Ростислава. Их взгляды сулили белгородскому князю нечто больше, чем братская любовь. Ростислав съежился и опустил взор.

– Сами все видели и слышали, – продолжил Иван. – Моя вина, что Киев избрал? Могли б не послушать духовную и кликнуть кого из вас. И что б я сделал? Ничего! Пошел бы в Галич, несолоно хлебавши. Я на ваши уделы не зарюсь, живите, как хотите. Но то, что мое, то мое.

– Волынь с Галичем себе оставляешь? – уточнил Ярослав.

– Вотчина! – развел руками Иван.

Во взорах князей полыхнуло осуждение. «Не жирно ли? – говорили они. – Киева мало?» Иван стоически выдержал эти взгляды: перебьются!

– А Володько? – встрял оправившийся Ростислав. – Дай ему хотя бы Галич!

– С чего?

– Ты его прогнал!

– Разве?

– Все ведают!

– Я, брате, сидел в Звенигороде, – сказал Иван, делая простоватое лицо, – и думать не хотел идти на Галич. Куда мне? На одного моего воя у Володька пять. Тут приезжают бояре из Галича и ревмя ревут: бросил их князь! Оборонить некому. Того гляди, ляхи приступят. Вот и взял. В чем моя вина?

Ростислав засопел.

– Дам Володьку Галич, обратно сбежит. Боязливый он.

– Ты!..

Ростислав вскочил, но под осуждающими взглядами других князей шлепнулся обратно на лавку.

– Дело прошлое, – вмешался Ярослав. – Не будем поминать. Только и ты, брате… Дай Володьку что-нибудь! Не гоже ему без удела.

– Почему я? – удивился Иван. – У вас свои земли есть.

– Наши – от отцов и дедов! – вспылил Ростислав. – А у тебя? Пришел неведомо откуда, Галич захапал, после – Волынь, теперь в Киеве обосновался. Не подавишься?

Иван побледнел.

– Я, – заговорил, цедя слова, – княжичей за земли не резал, колдунов и отравителей к ним не подсылал, как Володько твой к брату моему. Моя вотчина не кровью куплена. А что до шурина твоего, так он тать, а тем, коли дают земли, то сажень в длину и аршин в ширину.

– Ты! – вспыхнул Ростислав. – Смердий князь!

– Великий! – поправил Иван.

– Надолго ли?

Ростислав вскочил и выбежал. Следом стали подниматься другие. Иван не удерживал: бесполезно. Сам виноват. Каким бы ни был Володько, но для князей он свой. Следовало проявить гибкость. Например, дать изгою пограничный с Берладьем Черн, пусть гонял бы разбойников. Для такого отморозка самое дело. Не сдержался…

Когда предпоследний гость скрылся за дверью, к Ивану подошел Игорь.

– Плюнь! – сказал ободряюще. – Покипят и остынут. А вот про Володько ты зря. Взбесится, как передадут. Сторожись!

– Ништо! – махнул рукой Иван.

Игорь внимательно посмотрел на него, кивнул и вышел.

«Облом! – думал Иван, провожая князя взглядом. – Зачем я все это затеял? Что теперь?»

Он не знал ответа на этот вопрос и потому злился.

21

Нападение было дерзким и поэтому – смертельно опасным. Когда десяток мужчин с мечами на поясах замешались в толпу у собора, никто не обратил на них внимания. С чего? Вооружены? Дружинники всегда при мечах, а эти, судя по одеже, дружинники и есть. Чьи? Мало ли? На похороны Святослава отовсюду съехались. Зачем пришли? За тем, что и остальные: на Великого глазеть. Иван только-только вокняжился, не нагляделись еще…

Примерно так подумал маячивший у паперти гридь, когда незнакомцы протолкались вперед и встали напротив. Заметь гридь кольчуги, поддетые под их свиты, то наверняка бы насторожился: в мирное время броню не носят. Однако гридь приглядываться не стал, что и стоило ему жизни.

В Святой Софии шел молебен. Великий благодарил Господа, Пречестную и Пресвятую Мать Его за явленную милость и вспомоществование в делах. Ожидалась раздача милостыни. В предвкушении ее паперть заполнили скудные и увечные. Они толкались и лаялись, протискиваясь ближе. Это вносило сумятицу и отвлекало стражу. Гридни утихомиривали самых рьяных и не следили за площадью. Там в отличие от паперти стояли спокойно.

Из распахнутых дверей храма грянуло: «Аминь!», толпа на площади колыхнулась и зашумела. Под арками показалась процессия. Великий шел первым, следом валили приближенные. Нищие заголосили и протянули руки. Князь остановился, полез в кошель. Толпа на площади одобрительно загомонила. Великий не бросал серебро, заставляя увечных ползать по паперти, а оделял каждого, не гнушаясь с нищими говорить.

Действо затянулось, убийцы, стоявшие неподалеку, занервничали. Сейчас гридни подведут князю коня, окружат кольцом… Вожак оценил обстановку и выхватил меч.

– Бей!

Первым умер невнимательный гридь. Наблюдая за нищими, он стоял к площади спиной и не успел повернуться. Второй страж метнулся на помощь, но получил удар в грудь и рухнул на землю. Третьего срубили на паперти. Этот успел оказать сопротивление. Ловким выпадом заколол ближнего к нему убийцу, отбил удар второго, но вожака не углядел. Тот обтек сбоку и полоснул стража клинком по горлу. Гридь выронил меч и осел. Стражи на пути убийц более не осталось. Другие гридни находились в отдалении и нападения не заметили.

Шум схватки привлек внимание князя. Он среагировал мгновенно. Бросив кошель, схватился за меч. Однако шансов уцелеть у него не было. С коротким кордом против десятка убийц он не продержался бы и минуты. Лежать бы ему с рассеченной головой, не вмешайся случай. Готовясь к нападению, убийцы следили за стражей, но не приняли во внимание нищих. Зачем? Как те могут помешать? Оказалось, что могут. Сбившись возле князя, убогие закрыли убийцам путь.

Пока те, раздавая пинки, пробивали дорогу, князь исчез. А прорвавшихся убийц встретила стена щитов…

Иван рассказал Малыге о разговоре с князьями. К его удивлению, батька насторожился. Вводить дружину в город не стал, но охрану воспитаннику заменил.

Гридни князя были умелыми бойцами, но в сравнение с побратимами близко не шли. Любой из последних стоил десятка. Между хорошим воином и тем, кто прошел через сечи, разница огромная. Умение предчувствовать опасность, мгновенно реагировать на нее, заученные движения рук и ног – все это приходит только с опытом. Его у ватаги хватало с избытком.

Первым делом она выбрала оружие. Гридни в городе не носили кольчуг и, тем более, щитов – не война как-никак. Ватага их взяла. Брони, чтоб не смущать киевлян, надела под свиты, щиты прицепила к седлам. Миндалевидные, червленые, те смотрелись нарядно – будто для того и повешены. У храма ватага щиты сняла и забросила за спины. Смотрелось тоже красиво.

В собор побратимы не вошли – остались в притворе. Даже самый пропащий тать не станет убивать в церкви: не водилось такого на Руси. Опасность ждала на пути к храму или по возвращении из него; ватага держала это в уме и действовала соответственно. После того как молебен кончился, пропустила Ивана вперед, а шедших следом бояр ловко оттерла. Те было зароптали, но, глянув на лица стражей, умолкли.

Кинувшись за подаянием, нищие закрыли ватаге обзор, поэтому убийц она разглядела не сразу. Но когда увидела…

Стоявший за Иваном Свень рванул князя за плечо и швырнул себе за спину. Следом это проделал Зоран, за ним – Братша. Князь летел по цепочке от одного побратима к другому, при этом его слегка помяли и приложили спиной о стену. Зато Великий сразу стал недосягаем. Гридни на такое не решились бы. Они не росли вместе с Иваном, не хлебали с ним из одного котла, не маялись вместе в половецком плену и не числились в побратимах князя. Они попытались бы заслонить князя и завязли бы в толпе нищих. Почтительность порою смертельно опасна.

Спрятав князя, ватага загородились щитами. С этого момента шансов у нападавших не стало.

В запале те попытались прорвать строй, но очень скоро поняли, что погорячились. Четверо, обливаясь кровью, рухнули на землю, остальные отпрянули и стали озираться. Отступать было некуда. Гридни, разглядевшие опасность, бежали к паперти с мечами в руках, а толпа на площади застыла в молчании. О том, чтобы пробиться сквозь нее, нечего было и думать.

– Ко мне! – крикнул вожак, и уцелевшие убийцы образовали вокруг него кольцо. Стена щитов двинулась следом, обтекла заговорщиков, после чего замерла. Обе стороны не торопились с нападением. Убийцы понимали, что они в ловушке и в схватке им не выстоять. Резон не спешить был и у ватаги. Зверь был загнан, но готовился огрызаться.

– Кидайте зброю! – предложили убийцам.

– Приди и возьми! – ответил вожак.

В подтверждение своих слов он взмахнул клинком, метя в торчавшую над щитом голову. Та спряталась, меч разрубил окантовку щита и застрял в дереве. Вожак замешкался, выдергивая клинок, и невольно подставился. Спутники рванулись на выручку. Клинки застучали по щитам, в ответ ударили мечи защитников. Разглядев на убийцах кольчуги, побратимы били по конечностям. На землю полетели отсеченные пальцы и руки. Двоим убийцам подсекли ноги, те упали. Их немедленно прикончили. Следом наступил черед раненых. Те пытались отбиться, но против двух-трех противников, к тому же укрытых щитами, выстоять не смогли. В считаные мгновения вожак остался в одиночестве. Застыв среди трупов, он угрюмо глядел на окруживших его воев.

– Бросай меч! – посоветовали ему.

Вожак покачал головой и поднял оружие. Сдаваться он не собирался. Но вместо смертельных ударов щиты разомкнулись, и в круг вступил немолодой воин с мечом в руке.

– Володько! – хмыкнул, разглядев убийцу. – Так и думал. А это уные твои?

Малыга ткнул клинком в трупы. Володько промолчал.

– Они! – заключил Малыга, не дождавшись ответа. – Более некому. Добрые были вои, бились до последнего. Сгубил ты их, как некогда под Галичем – все по злобе своей. Жил сволочью, ей и сдохнешь!

Малыга плюнул.

– Заткни пасть! – рявкнул вожак. – Перед князем стоишь!

– Висельником! – поправил Малыга. – Можем кол в задницу вставить – проживешь дольше. Или, мнишь, на пир позову?

– Пес!

– Может, и пес, – согласился Малыга. – Но не волк, как ты. Безвинных не резал, девок не насиловал.

– Одну, слышал, подобрал, – ухмыльнулся Володько. – Сладкая после уных моих?

Два клинка одновременно сверкнули в воздухе. Володько метил в незащищенный бок посадника, но Малыга отбил удар. Обратным движением меча полоснул князя по шее. Володько схватился за горло и стал оседать.

– Вот так! – сказал Малыга, опуская меч.

Он наклонился, чтобы обтереть клинок о свиту ближнего трупа, поэтому не заметил короткого замаха. Воином Володько остался до конца: даже умирая, не выпустил меч. Ужалил уже вслепую, но попал…

Когда Иван пробился сквозь строй побратимов, Малыга сидел на земле, а Свень бинтовал его руку куском свиты. Ткань, ложась на рану, набухала красным.

– Зачем? – спросил Иван, приседая. – Куда б он делся?

– Не удержался, – прошептал Малыга. – Столько ждал! За брата твоего сквитаться, Любаву мою… Теперь и помереть не страшно!

– Не надо! – попросил Иван, с ужасом видя, как сереет и приобретает землистый оттенок лицо батьки. – Пожалуйста!..

* * *

Прилег он только под утро. У Володька не вышло убить Великого, но отравить ему начало княжения он смог. Город взбунтовался.

Киевляне могли выгнать князя и даже убить его, но не терпели, когда это пытался сделать другой. Брошенный кем-то клич нашел отклик.

Сначала толпа глумились над трупами. Люди пинали тела убийц, плевали на них; в завершение, протащив по улицам, бросили в Днепр. Дружина не препятствовала. Во-первых, не имела такого желания, во-вторых, давала люду потешиться. Не помогло. Разобравшись с мертвыми, мстители вспомнили о живых. Володько жил в подворье Ростислава Белгородского, толпа потекла его громить. Семьи Володько там не было – успела уехать в Белгород, а вот челядь осталась. Холопов ждала участь хозяина, не вмешайся Иван. Перепуганную челядь отбили, но подворье не отстояли. Его разбили и разграбили. После чего вспомнили о белгородских купцах…

Иван, не слезая с седла, метался по городу, уговаривал, просил, умолял. Он сорвал голос, получил камнем в спину и едва не погиб, когда в сумерках его приняли за Ростислава. Пожелай недруги князя убить его сейчас, это удалось бы легко. Немногочисленная стража, сопровождавшая князя, пока дружина спасала белгородцев, не устояла бы и минуты. Выкликни кто «Бей!» – князя растерзали бы. К счастью, не выкликнули… С наступлением темноты город утих, но Иван еще долго не ложился, отдавая распоряжения и принимая доклады.

Пробуждение было скверным. К Ивану вновь пришел тип в мантии. Он хихикал и вопрошал: «Ну? Я же говорил!» В сердцах Иван послал козла по матушке, получил от него в лоб и проснулся. Какое-то время он лежал, вспоминая события вчерашнего дня, после чего заставил себя подняться. Этой ночью в княжьем тереме многие не сомкнули глаз. Разбуженный слуга принес умыться и сопроводил князя к батьке.

Малыга был без сознания. Отбросив в сторону раненую руку, он дышал часто и хрипло. На лавке у ложа, свернувшись калачиком, спала Млава. Отправляясь в Киев, Иван взял ее с собой – как чувствовал.

Поколебавшись, князь растолкал Млаву. Открыв глаза и распознав князя, лекарка вскочила.

– Ну? – спросил Иван.

– Худо! – вздохнула Млава. – Руды[53] много утратил, кость затронута. Огневица прикинулась, боюсь, как бы не смертная рожа.

– Показывай! – велел Иван.

Лекарка осторожно размотала повязку. Иван помогал ей, придерживая руку. Когда сдирали последний, присохший слой полотна, Малыга вскрикнул, но не очнулся. Князь и Млава склонились над раной.

Клинок ударил Малыгу чуть ниже локтя. Лезвие рассекло мышцы и впилось в кость. Рана была обширной и глубокой. Млава зашила ее и приложила травы, но они не помогли. Рука распухла, стала багровой, у шва кожа почернела и лоснилась влагой. Млава наклонилась и понюхала.

– Смертная рожа! – шепнула, распрямившись.

«Гангрена!» – перевел князь. Он сделал знак, и они вышли.

– Приходилось… – Иван чуть не сказал «делать ампутацию», но вспомнил, что Млава этого слова не знает. – Руки-ноги людям резать?

– Что ты? – удивилась Млава. – Лечить отсеченные случалось, но чтоб самой… Мать – и та не резала. Зачем человека мучить? Все равно помрет.

Иван задумался.

– Найдется отвар, чтоб батька уснул и не чуял боли?

– Приготовлю.

– Сделай! И поспи! Ты нужна мне крепкая!

«Сам бы прилег! – подумала Млава. – Ишь, глаза красные!»

Вслух, однако, ничего не сказала. Иван отправился к себе и кликнул Ероху. Ключник изумился, получив приказ, но благоразумно промолчал. Князь заканчивал завтрак, когда в гридницу вошел Глоба.

– Здрав будь! – приветствовал он князя.

– И тебе того же! – ответил Иван, отослав гридня.

Выслушав просьбу, Глоба удивился.

– Зачем тебе? – спросил, качнув головой.

– Увидишь! – сказал князь. – Поможешь мне. Крови не боишься?

– Я половцев бил! – насупился Глоба.

– Вот и славно! – сказал князь. – Спеши! Нужно к полудню. Запомни: зуб мелкий, но сама пилка – острая. Возьми на поварне кость и спытай.

– Сделаю! – пообещал Глоба.

Отпустив кузнеца, Иван прошелся по гриднице, сам ужасаясь тому, что задумал. «Зачем это тебе? – шептал внутри кто-то гадостный. – Ты что, хирург? Так или иначе, но Малыга умрет. Лучше пусть сам. Не то проведают, что его живого резали… Киеву не понравится. Мало тебе вчерашнего? Прогонят! Могут и убить…»

– Заткнись! – приказал Иван внутреннему голосу. – Сволочь!..

Глоба явился вовремя. Иван взял пилку, сделанную из ножа, и с сомнением покрутил головой.

– Проверил! – успокоил Глоба. – Острая! Кость пилит, как масло.

– Идем! – сказал Иван.

Ложница встретила их запахом уксуса. Он исходил из чана, стоявшего на столе. Рядом с чаном лежали рубахи – все в желтых пятнах. По велению князя их замочили в уксусе, после чего обожгли на горячих камнях. Иван бросил в чан пилку и нож, потащил рубаху через голову. Его примеру последовали кузнец и Млава. Все трое переоделись в чистое, после чего омыли руки в чане. По знаку князя Млава размотала повязку и перехватила руку раненого жгутом. Что и как требуется делать, Иван объяснил ей загодя.

– Не очнется? – спросил князь, глянув на безжизненное лицо Малыги.

– Не знаю, – вздохнула лекарка. – Пил мало.

– Будешь держать! – приказал Иван кузнецу и выудил из чана нож.

Он загнал внутрь колыхнувшийся в душе страх. Да, он не хирург и не лекарь. Зато знает, что делать. Опекун, потерявший ногу, рассказал. Дети любопытны и бесцеремонны. Дядя Саша, услышав вопрос, не рассердился. Обнажив культю, показал, как действовал хирург. Память Ивана сохранила подробности. Ноги и руки людям не пилят, как бревна: чик – и готово! Сначала выкраивают лоскуты из мягких тканей, после чего сдвигают те выше и пилят кость. Лоскутами закрывают срез. Ничего сложного. На словах…

С мышцами Иван возился долго – рука у батьки оказалась могучей. В конце концов мясо сдвинулось, образовав вокруг обнажившейся кости неопрятные лохмы. Иван вздохнул и взялся за пилку. Когда та вгрызлась в кость, Малыга вскрикнул и дернулся.

– Держи! – рыкнул князь.

Глоба, с интересом наблюдавший за действиями князя, спохватился и прижал батьку к ложу. Тот стонал и пытался вырваться. Будь на месте кузнеца кто-либо не столь могучий, это непременно случилось бы: даже раненый батька был силен. Иван, сжав зубы, пилил. Кузнец не обманул: пила въедалась в кость. Наконец та хрупнула и развалилась.

– Млава! – позвал князь.

Лекарка подскочила с иголкой. Князь помог ей надвинуть ткани на срез, Млава принялась шить. Получалось у нее ловко. Иван придерживал лоскуты пальцами. Малыга притих. Закончив, Млава забинтовала культю и распустила жгут. Иван дал знак Глобе отпустить раненого.

Они омыли руки и переоделись. Иван завернул отрезанную руку в использованную рубаху и задумался.

– Дай мне! – сказал Глоба, забирая сверток. – Похороню. Моя кузня обочь кладбища – не увидят.

– Пригляди за ним! – велел Иван Млаве и вышел. Следом, сунув сверток под мышку, топал кузнец. У дверей гридницы они простились. Оставшись в одиночестве, Иван, кликнул слугу и велел подать вина. Выдув целый кувшин, он рухнул на ложе и сразу уснул.

* * *

В последующие дни Иван не заходил к батьке – боялся. Там оставалась Млава. Все, что ей необходимо, приказано доставлять без промедления. Когда батька умрет, его известят…

День шел за днем, но печальной вести не было. Иван с головой погрузился в заботы. Предстояло разобраться с наследством Святослава: кого-то возвысить, кого-то отставить от дел (Горыню, к примеру), определиться с численностью дружины и челяди. За работой он забывался. Потому, увидев явившуюся Млаву, невольно вздрогнул. Лекарка выглядела смертельно уставшей. Иван весь жался.

– Иди! – сказала Млава. – Зовет!

Иван вскочил и поспешил за ней. Батька встретил его тяжелым взглядом. Он исхудал, осунулся, но умирающим более не выглядел.

– Здрав ли! – спросил князь, подходя.

Малыга в ответ только вздохнул. Иван потоптался и присел рядом.

– Ты руку мне резал? – спросил Малыга. Голос его был тихим, но твердым.

– Я! – признался Иван.

– Зачем?

– Помер бы! Смертная рожа…

– Ну, и пусть! Кому я нужен, безрукий?

– Мне! – сказал Иван. – Побратимам моим. Любаве и дитю ее, которое народится. Всем нужен. Головой своей разумной и сердцем добрым. А рука – тьфу! – Иван сплюнул на пол.

– Как до ветру ходить? – пожаловался Малыга. – Развязать гашник сумею, а завязать не выйдет.

«А ведь и вправду проблема! – подумал Иван. – Порты держатся на шнурке».

– Что-нибудь придумаем! – пообещал живо. – Не держи зла. Все из-за меня. Следовало дать Володьку Черн. Тогда б не напал.

– Ты что?! – возмутился Малыга. – Пустить волка к стаду? Да он немедля снесся бы с Берладьем, сколотил шайку и стал зорить наши земли. Сколько людей сгинуло бы! Правильно сделали, что убили! Бешеного пса подачкой не улестишь…

Ранение Малыги имело необычное следствие. К Ивану на прием попросился ромей. Князь удивился, но приказал звать. Гость оказался смугл и горбонос. Одет был просто и опрятно. Подстриженные борода и волосы, чистые, ухоженные руки. Став перед Великим, ромей поклонился.

– Радуйся, князь!

Гость говорил по-гречески, из чего следовало: не местный. Свои греки русский знали.

– И тебе – радоваться! – ответил Иван.

– Меня зовут Дмитрий, – продолжил ромей. – Я лекарь. Умею врачевать раны, извлекать из тел наконечники стрел и копий, удалять загнившие конечности и сращивать переломы.

«Где тебя раньше носило?» – подумал Иван.

– В Киеве я проездом: сопровождаю караван. Путь через Поле долог и опасен, желающих пограбить много, меня наняли лечить раненых. По милости Господа их не было. Купцы распродают товар, мне работы нет, поэтому хожу по городу и беседую с людьми. В Киеве многие говорят по-гречески. Мне здесь нравится, и я решил проситься к тебе на службу. Возьмешь?

– Тебя не ждут в Риме?

– Я военный лекарь, семьи не завел. Служил в войске, но его распустили. В Константинополе лекарей хватает, а здесь мало. Я многое умею. Можешь испытать!

– Ладно! – сказал Иван. – Идем!

Он отвел ромея к Малыге. Батька встретил их, сидя на ложе. Под спину его была засунута подушка. Млавы в ложнице не наблюдалось, что было к лучшему: не то обиделась бы.

– Ромейский лекарь! – объяснил князь батьке.

Малыга с любопытством уставился на гостя. Дмитрий, подойдя к ложу, приложил ладонь ко лбу раненого. Удовлетворенно кивнув, пощупал пульс и попросил батьку показать язык. Затем размотал повязку на культе, осмотрел подживающую рану и даже зачем-то ее понюхал. После чего снова забинтовал.

– Через день-другой может вставать! – вынес вердикт. – Рана чистая, лихорадки нет. Его хорошо лечили.

Иван перевел, Малыга довольно ухмыльнулся.

– Кто удалил ему руку? – спросил Дмитрий, когда оба вышли.

– Есть человек, – напустил туману Иван. – Как операция?

– Сделана грамотно. Мы закрываем культю иначе, но это не важно. Раненый жив и поправляется.

Иван довольно кивнул.

– Понимаю, что у тебя есть лекарь, – сказал ромей. – Значит, не нужен?

– Отчего? – не согласился Иван. – Мне и десяти лекарей мало. Хочу открыть в Киеве лекарскую школу, нужен человек, который ее возглавит. Возьмешься?

Дмитрий замялся.

– Дам дом и серебро, – сказал князь.

– Сколько? – встрепенулся ромей.

– Много! – засмеялся князь. – В Константинополе так не платят.

22

Митрополит Никодим был греком. Он родился, получил образование и подвизался в монашеском служении в самом просвещенном и культурном государстве мира, поэтому, как многие его соотечественники, считал прочие народы варварскими. С полным на то основанием. В то время как европейские короли с трудом могли нацарапать свое имя, греки зачитывались классической литературой, спорили о философии Аристотеля и Платона, сочиняли вдохновенные трактаты о вере и религии. В Константинополе с 425 года действовал университет, развивались естественные науки, работали первоклассные больницы. Греческие купцы плавали в Индию и на Цейлон, достигали берегов Китая. Общественное устройство Рима было справедливым. Благородство здесь определяло не происхождение, а личные качества. Сын пекаря мог стать логофетом, а потомок высших сановников окончить жизнь писцом.

Рим первым из государств мира отринул язычество. Теперь он нес веру другим народам. Для этого Никодим и прибыл в Киев. Русь приняла крещение давно, но язычество в ней не сдавалось. В лесах прятались селения, где идолам несли жертвы, капища встречались и возле крещеных весей. Русы не считали зазорным молиться Христу и Велесу одновременно. Их князья звались языческими именами, оставляя крестильные духовникам и летописцам. Воцерквить такой народ было задачей трудной.

Монахи по-своему честолюбивы. Если мирянин мечтает о славе и золоте, то монах – о посмертной канонизации. Святые из монахов бывают двух видов: преподобные и святители. Первые – постники и молитвенники, чей духовный подвиг угоден Богу. Вторые – епископы, митрополиты и патриархи. Они крестят народы и ведут паству путями Господними.

Никодим хотел быть святителем. Он устраивал церковь и боролся с язычеством. С последним – с сомнительным успехом. Одни князья внимали владыке, отправляя дружины разорять капища (а заодно – и веси язычников), другие делали вид, что проблемы не существует. Почтение к церкви у князей отсутствовало. Если епископы не нравились, они их изгоняли, нисколько не интересуясь мнением митрополита. Никодим помешать не мог. Интердикт[54] в православной церкви не практиковался, к тому же нес неприятные последствия: без духовного окормления княжества скатывались в ересь.

Русь оставалась варварской. Образованных людей здесь мало, зато суеверия – с избытком. В Христа здесь верили дико. Расшибали в поклонах лбы, зацеловывали иконы, хорошо еще животных в храмах не резали. Благолепия русам не хватало. А без него какой ты епископ? В Константинополе говорили: «Нет!» на просьбы русов о хиротонии, те обижались. Они считали: их постники и молитвенники не хуже греческих. Никодим в это не верил. Ему донесли: в Печерах подвизается инок. Со всей Руси течет к нему люд. Иоанн (так звали инока) – истинный чудотворец.

Никодим отправился в монастырь. Настоятель провел его в келью и послал за Иоанном. Тот заставил себя ждать. Митрополиту объяснили: инок трудится в огороде. Он взял себе правило работать, пока не кончит урок. Никодим покачал головой. Дело монаха рыться в грязи? В монастыре не хватает послушников?

Рус явился, когда митрополит устал ждать. «Чудотворец» выглядел жалко. Маленький, тощий, со всклокоченной бороденкой на скуластом лице. Ряса испачкана землей. Рус даже не соизволил отряхнуть с нее комья.

Переступив порог, Иоанн поклонился. Без почтения, как отметил Никодим.

– Зачем искал меня? – спросил рус. – Я не закончил урок.

Никодим сдержал гнев. Метать громы пока рано.

– Хотел видеть тебя, – ответил степенно.

– Я не икона, чтоб на меня глядеть, – буркнул инок.

– Как кому, – не согласился митрополит. – Говорят: тебе поклоняются.

– Я не Господь, – возразил Иоанн.

– Но чудеса творишь?

– Чудесное смертному не властно.

– Зачем же к тебе идут?

– За верой.

– Язычники? – удивился митрополит.

– Христиане.

– Им для чего?

– Крестились, но веры не обрели.

– А ты, значит, наставляешь? Как?

– Словами из Писания.

Никодим хмыкнул. О знании русами священных текстов у него было нелестное мнение.

– После встреч с тобой слепые прозревают, расслабленные ходят, – продолжил митрополит. – Это так?

– Каждому дается по молитвам его.

– Чьей силой ты это творишь? Уж не бесовской ли?

– Если сатана сатану изгоняет, – ответил Иоанн, – как устоит царство его?[55]

Митрополит засопел. Впечатление об Иоанне оказалось обманчивым. Рус не только цитировал Писание, но и сумел поставить владыку на место.

– Говорят, ты предсказываешь будущее? – спросил Никодим, оправившись. – Это так?

– Я не волхв! – нахмурился Иоанн.

– Слухи идут…

– Зачем их собирать?

– И все же, – не отстал Никодим. – Предскажи мне. Что меня ждет? Сбудется ли, чего желаю?

– Нет! – сказал Иоанн.

– Почему?

– Богородица не попустит. Я пойду, владыка? Скоро вечерня, а мне еще копать.

Иоанн вышел, оставив в келье рассерженного Никодима. Как ни зол был митрополит, но наказать дерзкого было нельзя. Богохульных речей не вел, приписываемой святостью не гордился. Что до пророчества, так Никодим сам его просил. Кто знает, чего владыка пожелал? Вдруг скоромного в пост?

Чем дольше пребывал Никодим в Киеве, тем призрачней казалась мечта о канонизации. Митрополит освящал храмы, открывал монастыри, но церковь оставалась полуязыческой. Никодим звал из Рима известных пастырей, ставил их на епископские кафедры – положение не менялось. Впору было отчаяться. В этот момент Иван принес хрисовул.

Никодим не поверил глазам. Константинополь разрешил русской церкви отделиться? Невероятно! Хрисовул, однако, толкований не подразумевал. Рим, как видно, не на шутку припекло… Никодим воспрял духом: Господь услышал его молитвы. Первый патриарх – это всегда святитель. За него молятся в храмах, его имя заносят в синодики[56], дорога к посмертному прославлению у патриарха короткая и прямая.

В обмен на грамоту Иван просил малость: зачитать духовную и принять присягу. В другое время Никодим бы отказал. Иван привечал латинян и держал подле себя язычницу. Хрисовул изменил его мнение. Князья приходят и уходят, патриаршество остается. Митрополит даже явил щедрость, рукоположив в епископы друга князя, архимандрита Софрония. Пусть! Не жалко!

Патриарха следовало избрать правильно, дабы никто позже не упрекнул владыку. Никодим развернул кипучую деятельность. В епархии полетели грамоты с приглашением на поместный собор. Клирикам, монахам и мирянам предлагалось выдвинуть представителей. Княжества забурлили: дело было невиданным. Грамоты читали в церквях, их оглашали на вече, люди рядились и спорили до хрипоты. Даже князья пожелали участвовать, им, ясное дело, не перечили. К Покровам, наконец, определились. Собор наметили на Рождество.

Великий, как обещал, не вмешивался. Даже отказался присутствовать при церемонии.

– Подумают, своего проталкиваю, – объяснил митрополиту. – Без меня выберете.

Никодим сомневался, что князь говорит искренне, и подозревал козни. Подозрения оправдывались. Приезжавших выборщиков князь зазывал к себе. Угощал, одаривал. Никодим переживал, но быстро успокоился. Бывавшие у князя докладывали: Великий говорит исключительно о мирском. Единственное, что просит, избрать самого достойного.

За исход выборов грек не волновался. Большинство епископов были его людьми. Кого б ни прислали княжества, как ни рядились бы выборщики, решающее слово будет за владыками. Кто осмелится им перечить?

Собор открыли в Софии. Храм заполнили выборщики, прочий люд остался за дверью – к немалой его досаде. Заняв площадь перед собором, люди роптали. Не желая накалять страсти, митрополит повелел открыть двери храма: если не могут присутствовать, пусть слышат. Площадь притихла и успокоилась.

День стоял солнечный. Выпавший накануне снег преобразил Киев. Белое покрывало на крышах и улицах искрилось в ярких лучах. Природа будто украшала землю к празднику, и все видели в том добрый знак.

Собрание открыл Илларион. Смоленский епископ славился красноречием, потому и получил задание. Грек отнесся к нему ревностно. Сочинил речь, обговорил с митрополитом порядок действий. И теперь, взобравшись на амвон, исполнял задуманное.

Поведав, зачем собрались (будто и без него не знали!), Илларион продемонстрировал выборщикам хрисовул. После чего зачитал, на ходу переводя с греческого. Закончив, предложил желающим убедиться в подлинности пергамента. Таковых не нашлось. Илларион отдал хрисовул служителю и начал речь.

Никодим стоял в отдалении. По правилам на поместном соборе все равны. Избрать патриархом могут любого, даже мирянина. Такого не случалось, но кто знает этих русов? Незачем раздражать их раньше времени. Пусть видят: митрополит – один из них. Раб Божий, грешный и скромный.

– Каждый из нас спрашивает себя, – гремел тем временем Илларион, – в чьи руки отдадим сегодня церковь? Кому по силам возвысить ее? Кто поведет нас путями праведными? Кто оградит нас от поползновений язычников? Кто он, достойнейший из достойнейших? Многие ночи провел я без сна, размышляя об этом, – Илларион картинно потупился. – И пришел к выводу, братия. Если и есть среди нас достойный человек, то это, конечно, владыка Никодим. Много лет подвизается он на кафедре Киева. Его трудами зиждется церковь. Я не знаю другого, столь ревностного в вере. Ведь так, братья?

Толпа одобрительно загомонила. Илларион расправил плечи.

– Покажись, владыка!

Никодим прошествовал на солею и, повернувшись, поклонился.

– Есть ли, – возгласил Илларион, – кто скажет худое о муже сем?

Ответом епископу было молчание.

– Тогда крикнем «Аксиос!»[57] и изберем патриарха!

– Аксиос! – раздалось нестройно от стоявших впереди епископов и затихло. Толпа возглас не поддержала. В соборе повисла тишина. Нехорошая.

Начальников на Руси избирали просто: за кого громче крикнули, тот и победил. Зато сами выборы проходили бурно. Будь то посадник в Новгороде или старшина ремесленного конца, за каждую должность шла схватка. Когда не удавалось перекричать, вставали стенка на стенку. Случалось, брались за ножи. Зрелище получалось захватывающим и привлекало зевак. Собираясь в Киев, люди ожидали подобного. Разумели, что владыки не станут хватать друг дружку за бороды (хотя почему бы и нет? интересно было бы глянуть!), но настроились на долгое действо. А тут сразу крикнуть. Шалишь!

Никодим об этом знал. Поэтому просил владык не молчать. Пусть кто-то укорит митрополита, другой – похвалит. Несогласные станут спорить. Люди увидят: все по правде. Действо затянется, выборщики устанут и сами станут кричать: «Довольно! Никодима – в патриархи!»

Илларион подвел митрополита. Увлекшись собственным красноречием, решил, что дело сделано. Теперь он растерянно топтался на амвоне, не зная, как быть дальше. Не знал этого и Никодим. Он стоял, ежась под взглядами, и лихорадочно искал выход.

– Можно мне, братья?! – послышалось из толпы, и вперед протолкался мужичонка. Из-под краев кожушка его выглядывала ряса. Митрополит узнал Иоанна и весь сжался.

– Владыка Никодим, – заговорил инок, – муж добрый и почтенный. Но хочу спросить вас, братья: какое дело мы тут творим? Мирское или божье?

– Божье! – крикнули из толпы.

– Почему Господа не спрашиваем?

– Правильно! – загудели в соборе.

– Как спрашивать? – удивился Илларион.

– Бросить жребий!

Толпа одобрительно загомонила. Жребий сулил зрелище.

– Как митрополиту его тянуть? – усмехнулся Илларион. Он еще не оправился от поражения и держался язвительно. – Самому с собой?

– Найдем еще кого! – успокоил инок и, пробежав глазами по стоявшим напротив епископам, ткнул пальцем в Софрония. – Подойди, владыка!

Софроний помялся и взобрался на амвон, став по левую руку от митрополита.

– Ведаете его?

Толпа одобрительно зашумела. Как это ни казалось странным, епископа Галицкого знали. Клирики – по богословским трудам, коими зачитывалась Русь, миряне познакомились с владыкой в Киеве. Софроний присутствовал на всех встречах князя с выборщиками. Спрашивал, отвечал на вопросы и запомнился людям человеком умным и добрым.

«Подстроено!» – догадался Никодим. Иван перехитрил его. На словах отстранившись от выборов, сам разыграл партию.

– Раз так, бросим жребий! – заключил Иоанн. – Вот ты! – Он указал на молодого боярина, стоявшего неподалеку. – Приведи с площади отрока!

Боярин поручению обрадовался: будет, что рассказать дома!

– Кого выбрать? – спросил весело.

– Какой глянется, того и веди! – велел Иоанн.

Боярин убежал. Толпа замерла в предчувствии зрелища. А инок, окинув взглядом епископов, направился к черниговскому владыке. Дородный и важный, тот держал в руке четки. Они состояли из белых и красных бусинок, нанизанных на нитку. Судя по тому, как грек держал четки, они ему очень нравились.

– Одолжи, владыка, для божьего дела! – сказал Иоанн, забирая четки.

Растерявшийся грек не сумел воспротивиться. Инок вытащил из-за голенища ножик и полоснул по нитке. Бусинки, стуча и подпрыгивая, хлынули на каменный пол. Грек ахнул. Ничуть не смутившийся Иоанн нагнулся и подобрал два камешка: красный и белый.

– Глядите! – показал собранию. – Кто вытащит красный, тот и патриарх! Згода?

– Да! – зашумели в ответ.

В проходе появился боярин. Он толкал перед собой мальчика лет семи. Отрок испуганно косился по сторонам.

– Подойди, чадо! – позвал Иоанн.

Отрок подошел.

– Как звать?

– Богдан! – шмыгнул носом отрок.

– Доброе имя! – похвалил инок. – Как тянут жребий, ведаешь?

– Ага! – подтвердил малец.

– Давай шапку!

Отрок стащил с головы суконный колпак и протянул монаху. Иоанн бросил внутрь бусинки.

– Теперь иди к ним, – инок указал на Никодима с Софронием, – пусть тянут.

Богдан еще раз шмыгнул носом и направился к солее. Взобравшись, он мгновение поколебался и подошел к Никодиму. Протянул тому шапку.

По собору пробежал ропот. Отрок держал колпак, растягивая его края. Не составляло труда заглянуть и выбрать нужный камень. Никодим почувствовал, как отлегло от сердца. Русы, несмотря на все их коварство, все же варвары. Перехитрив в большом, не позаботились о малом. Отрока следовало подучить. Тем хуже для них!

Никодим отчетливо видел красную бусинку. Она лежала совсем близко, багряно отсвечивая в солнечных лучах. Митрополит опустил руку и нащупал камень. Тот, к его удивлению, оказался холодным. «Странно, – подумал Никодим, – когда успел остыть? Держали-то в руках…» Медлить, однако, он не стал. Вытащил бусинку и, не разглядывая, показал собравшимся.

Ответом ему был вздох – долгий и протяжный. Лица епископов вытянулись. Никодим торопливо глянул на камень в пальцах. Тот был белым…

– Как это вышло? – спросил Софроний после того, как интронизация[58] кончилась. (Ее готовили для Никодима, но провели над другим.) – Я сам видел, как митрополит брал красный камень.

– Неужто? – сощурился Иоанн.

– Вот те крест! – Софроний перекрестился.

– А сам какой вытащил?

– Красный…

– Значит, все честно.

– Но… – не отстал свежеизбранный патриарх. – Я видел…

– Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя…[59] – процитировал инок.

Никодим обиженно засопел.

– Ты молился сегодня? – спросил инок.

– Да! – удивился Софроний.

– Чего просил?

– Чтобы Господь явил свою волю.

– Вот и явил! – пожал плечами Иоанн. – Патриарх, а спрашиваешь…

– Благослови! – попросил Софроний, склоняясь пред иноком.

И тот, не смутившись столь странной просьбе, осенил патриарха крестным знамением.

23

– Ты хорошо знаешь князя русов? – спросил Леонид.

После ужина они с зятем сидели в триклинии, думая каждый о своем. В последнее время такие тихие вечера стали для них нормой: говорить не хотелось. Леонид нарушил молчание. Зачем? Алексий помедлил. Знает ли он Ивана? Присмотреться время было. Но… Он покачал головой.

– И все же? – не отстал тесть.

– Молод, красив, образован, – стал перечислять Алексий. – Умен. Я бы сказал: чрезвычайно.

– Неужели?

– При первой встрече он заставил меня краснеть, хотя я старше его и опытнее.

– Выходит, не варвар?

Алексий кивнул.

– Что еще?

Алесей помедлил, пытаясь найти нужные слова.

– Он привлекает людей.

– Чем?

– Прост и доступен. Думаю, это связано с происхождением. Не известно точно, кто его отец.

– Это хорошо! – сказал Леонид. – Бастарды энергичней и целеустремленнее законнорожденных, потому и добиваются большего. Из них выходят отличные правители.

– Только не у русов! – покачал головой Алексий. – Власть Великого номинальна. Он может просить, но не смеет приказывать. Другие князья вольны слушать его или нет. Многое зависит от авторитета. На Руси почитают седины и род, а Иван молод и бастард. Его правление не будет долгим: уже пытались убить. Сорвалось, но рано или поздно получится.

– Тебе его жалко?

– Да! – сказал Алексий, подумав. – Он хороший человек.

– Есть возможность помочь.

Алексий удивленно глянул на тестя.

– Было время, мы поощряли усобицы русов, – сказал тот. – Рим не забыл поход Святослава и взятие Херсонеса. Русь пугала нас, и мы не жалели золота, чтоб ее ослабить. Ситуация изменилась. У Рима появились новые враги: куда более сильные и опасные. Нам нужен союзник.

– Иван не захочет! – сказал Алексий. – Нам нечего ему предложить. Казна пуста, а со своими врагами он справится.

– Ошибаешься! – возразил Леонид. – Князю нужен авторитет? Мы в состоянии помочь. У покойного Мануила осталась незамужняя дочь.

– Ксения? – удивился Алексий.

– Именно. Соседи не спешат ее сватать: всего лишь двоюродная племянница Андроника. Да вот для руса такое родство – находка. Их князь Всеволод как-то женился на племяннице Мономаха. Минуло двести лет, но потомков Всеволода продолжают звать «мономашичи». Заключив этот брак, Иван возвысится.

– Он женат, – сказал Алексий.

– Это не проблема, – пожал плечами Леонид. – Есть монастыри.

– Иван любит жену. Она простолюдинка. На них не женятся по необходимости.

– Вот и проверишь! – сказал Леонид. – Поедешь в Киев.

– Почему я? Дром не занимается династическими браками!

– Влахерн[60] свалил это на нас. Императора надоумили: брак выгоден русу. Басилевс обрадовался. Мы задолжали Ивану. Его доля в добыче, взятой под Фессалониками, не выплачена. Денег в казне нет, император хочет расплатиться племянницей. Во Влахерне вспомнили о тебе. Ты знаком с Иваном, блестяще справился с прошлой миссией.

– Я не поеду.

– Выбор не богатый. Или Киев, или башня Анемы[61]. Такие времена.

Алексий и сам это понимал. Начав с преследования взяточников, император не остановился. Сначала уничтожал знать. Представители виднейших фамилий были посажены на кол, повешены, сожжены, обезглавлены или казнены другим способом. Ослепление считалось милостью. На смену аристократам пришел плебс. Рим захлестнула волна доносов. Стоило сказать, что вот тот пекарь или кузнец умышляли против басилевса, как несчастных волокли в тюрьму. После признаний, вырванных пытками, «виновных» казнили. Казни император обожал. Другим его развлечением был блуд. Басилевс предавался ему с неистощимой энергией. Тащил в постель любую понравившуюся женщину, не заботясь о чувствах мужей и отцов. Убрав с дороги соправителя (юного Алексея задушили в тюрьме), шестидесятилетний император женился на его тринадцатилетней невесте. Никто в Риме не чувствовал себя в безопасности. Жить стало страшно.

– Поезжай! – сказал Леонид. – Не важно, чем кончится твоя миссия. Я советую не возвращаться. Киев – неплохой город, там можно устроиться. Тем более что ты знаком с князем…

Алексий бросил на тестя пронзительный взгляд. Так вон оно что! В логофисиях Рима шли чистки. Чиновников увольняли, многие отправлялись из кабинетов прямо в тюрьму. Леонид что-то пронюхал. Алексий покачал головой.

– Почему? – спросил тесть.

– Если я просто уеду, тебя убьют.

– Не велика потеря, – пожал плечами тесть. – Я стар.

– Можем поехать вместе.

– Двоих не отпустят.

– А если тайно?

– Пути перекрыты, чиновников не выпускают без специального предписания. Император боится шпионов. Нас поймают еще в порту. Твоя миссия – единственная возможность.

– Я уговорю Ивана и вернусь!

– Ты не понял! – вздохнул тесть. – Андроник – редкий мерзавец, но те, кто наследует ему, будут хуже. Империя умирает. Первый Рим был грозой варваров, но он пал под их ударами. Второй Рим ждет та же судьба. Все повторяется. Императоры погрязли в бесчинствах, народ ненавидит власть, враги копят силы. Армию комплектуют из наемников, а те ненадежны. Мы оттягиваем роковой конец, но рано или поздно он наступит. Нам не остановить неизбежное. Ты добыл для Рима величайшую военную тайну: смоки могли сделать его неприступным. И что? Свиток спрятали и забыли. Никто пальцем не пошевелил, чтобы заняться змеями. Это ведь не сулит немедленной выгоды. Нужно потратить годы, а Влахерн живет одним днем. Империя сгнила, ее мерзости переполнили терпение Господа. Дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь[62]. Неважно, кто нас завоюет: латиняне или турки; доля в любом случае незавидная. Собирайся!

– Отец! – прошептал Алексий.

– Молчи! – ответил Леонид…

* * *

В Киев добрались зимой. Шли сами. Попутных караванов не было: купцы уже не ходили. В канцелярии двора Алексию намекнули: медлить не следует – император уже справлялся. Пришлось подчиниться. По штормящему морю переправились в Херсонес, дальше шли верхами. Небольшой отряд был легкой добычей для половцев, но Господь миловал: проскочили. К декабрю посольство вступило в русские пределы. Дул стылый ветер, мела поземка, непривычный к такой погоде Алексий простудился и слег.

В Киев его доставили без памяти. О беде доложили великому князю. Тот распорядился поместить грека в тереме и окружить заботой. Алексий об этом не знал. Он бредил. Ему грезилась мать, давно умершая и Алексием забытая. Она осуждающе смотрела на сына и качала головой.

– Я помнил тебя! – пытался оправдаться Алексий. – А что не бывал на могиле, так времени не было. Дела… Прости!

Мать прощать не желала и грозила пальцем. Слезы текли по обросшим щекам Алексия и капали на подушку. Мать уходила, вместо нее являлась Зоя. Она склонялась над мужем и протягивала чашу.

– Пей! – говорила строго. – Ну же!

Алексий приникал к чаше. Отвар был горьким и противным. Алексий пытался отвернуться, но Зоя клала руку ему на затылок и с силой прижимала чашу к губам.

– Пей, кому сказала!

Говорила она почему-то по-русски. Алексий не хотел расстраивать жену и послушно пил. После того, как чаша пустела, Зоя исчезала. Алексий не хотел, чтоб она уходила, он пытался ей об этом сказать, но язык не слушался. От огорчения он плакал. Зоя, увидев, возвращалась. Она отирала слезы со щек мужа и гладила его по голове. Алексий успокаивался и засыпал.

Прежде Зоя не являлась к нему во снах. Алексий был счастлив. Смерть изменила облик жены. Ее кожа и волосы посветлели, другими стали черты – Зоя как будто повзрослела. Не изменились только глаза. Золотисто-карие, с мягким, влажным отливом, они смотрели на мужа участливо и с жалостью. Алексий таял от радости.

В комнату к больному заходил князь, но Алексий не видел его. Он вообще мало что видел и понимал.

– Ну? – спрашивал Иван Млаву.

– Худо! – отвечала лекарка. – Горячка не сходит. В груди хрипит. Боюсь, помрет.

– Выходи! – просил князь. – Прошу!

– Мокошь не помогает! – вздыхала Млава.

Она осуждающе глядела на князя, как будто он был виноват в этой немилости. Иван отводил взор.

– Все время говорит «зоя»! – говорила Млава. – Это что?

– По-ромейски «зои» – жизнь.

– Помирать не хочет! – вздыхала Млава.

– А кто хочет? – подтверждал Иван.

Алексию становилось все хуже. Его трясло от холода, он корчился и лязгал зубами. В беспамятстве звал жену. Та была рядом, утешала и гладила его по голове, но Алексию было недостаточно.

– Иди ко мне! – просил он, выбивая зубами дробь и путая греческие слова с русскими. – Согрей! Пожалуйста!

И Зоя послушалась. Она скользнула под одеяло, и Алексий, ощутив тепло ее тела, засмеялся от радости. Впервые за много лет.

– Любимая! – говорил, не осознавая, что голос его тих и он едва шепчет. – Я по тебе так скучал!..

Назавтра он проснулся здоровым. Некоторое время Алексий лежал, с удивлением осознавая, что болезнь ушла, после чего решился и сел. Тело отозвалось слабостью, но боли в груди не было. Сбоку кто-то дышал, Алексий повернул голову. Рядом спала женщина. Свет, падавший из окна, был слишком тусклым, чтобы разглядеть ее отчетливо, но лицо женщины показалось греку знакомым. Они явно встречались прежде. Алексий не удержался и коснулся пальцами щеки неизвестной. Та вздохнула и открыла глаза.

Полумрак скрыл их истинный цвет, но Алексий понял: он видел эти глаза! Они смотрели на него, когда он мучился жаром.

– Очнулся? – спросила женщина. Голос у нее оказался низким и приятным. Она выпростала из-под одеяла ладонь, потрогала лоб Алексия, затем, привстав, коснулась его губами. – Горячки нет, – заключила довольно. – Выздоровел.

Она села, отбросив одеяло. Из одежды на женщине была только рубаха.

– Не уходи! – попросил Алексий по-гречески. Спохватившись, добавил это же по-русски.

– Я скоро! – пообещала женщина. – Мне надо.

Она оделась и вышла. На смену явился слуга. Он помог Алексию умыться, сменил ему рубаху и даже причесал волосы костяным гребнем.

– Принеси зеркало! – попросил посол.

Слуга не понимал по-гречески, и Алексий знаками разъяснил просьбу. Рус вернулся с серебряным подносом. Алексий разглядел в кривом отображении свое исхудавшее, обросшее бородой лицо и остался недовольным. Велел кликнуть цирюльника. Тот явился, обвешанный тазиками, ножницами, бритвами и ремнями. Для начала он вымыл клиенту голову и подстриг волосы ножницами, после чего смазал щеки маслом и стал их скоблить. Алексий стоически терпел боль. Когда цирюльник закончил, грек достал золотую монету. Глаза цирюльника стали большими.

– Здесь была женщина, – сказал Алексий, вертя монету в пальцах. – Пригожая, со светлыми волосами. Кто она?

– Млава! – выпалил цирюльник. – Лекарка князя. Ходила за тобой.

– Что еще о ней знаешь?

Цирюльник пожал плечами. Алексий вложил монету ему в ладонь.

– Узнай и получишь еще одну!

Цирюльник убежал, невообразимо довольный, следом явилась Млава. Она несла в руках дымящийся горшок. Алексий как раз пытался надеть порты. Увидав это, Млава едва не выронила ношу.

– Кинь! – крикнула, ставя горшок на стол. – Кому сказала!

Не слушая возражений, она отобрала у Алексия порты и затолкала его под одеяло. После чего напоила горячим отваром. Алексий лелеял надежду, что лекарка останется, но она, к его великому огорчению, ушла.

В комнате к тому времени посветлело, Алексий смог Млаву разглядеть. Она не походила на покойную жену. Зоя была маленькой и чернявой, Млава – рослой и светловолосой. Как он смог спутать? Разве что глаза женщин были похожими: золотисто-карие, с мягким блеском. Их взгляд заставлял сердце Алексия стучать чаще.

Дни по выздоровлении текли однообразно: Алексий спал и много ел. Аппетит у него прорезался зверский. Князь был в отъезде, посла не беспокоили. Алексий только радовался: Млава была с ним. Она исправно навещала грека: поила отваром, трогала его лоб, слушала сердце, после чего уходила. Алексий чувствовал: в лечении он не нуждается, но благоразумно молчал. Он ждал прихода лекарки и желал, чтоб она была с ним дольше. Однако просить ее об этом стеснялся.

Однажды с ней удалось поговорить. Улучив момент, Алексий приложил ладонь Млавы к своей щеке. Лекарка помедлила, но убрала руку.

– Гладко, – сказала, отводя взгляд. – У нас так не ходят.

– Мне отпустить бороду? – спросил Алексий.

– Не надо! – сказала Млава. – Без нее ты гожий.

– Правда? – обрадовался Алексий.

Млава потупилась.

– У тебя есть муж? – спросил Алексий.

– Нет, – ответила Млава. – А у тебя… женка?

– Я вдовец.

– Давно?

– Пятый год. Она умерла родами.

– Более не женился?

Алексий покачал головой.

– Как ее звали? – спросила Млава. – Жену твою?

– Зоей, – ответил Алексий. – Ее звали Зоя.

Лицо Млавы вытянулось. Она встала и торопливо вышла. Алексий так и не понял, чем обидел лекарку. Он расстроился, но ненадолго. Назавтра Млава снова пришла. После нее явился цирюльник. Он принес ошеломительные вести. Получив монету, цирюльник убежал, а Алексий крепко задумался. За этим занятием и застал его вернувшийся князь.

– Лежи! – сказал он вскочившему греку. – Я ненадолго – о здоровье справиться.

– Благодарение Господу! – поклонился Алексий. – И тебе, княже!

– Не за что! – возразил Иван, присаживаясь. – Млаве спасибо скажи.

– Непременно! – пообещал Алексий.

– Она хоть и язычница, – продолжил князь, – но справу ведает. Не одного выходила.

«Их тоже согревала в постели?» – хотел спросить Алексий, но вовремя прикусил язык.

– Какую имеешь нужду? – спросил князь.

Нужда у Алексия имелась, но князь не в силах был ее удовлетворить. Грек покачал головой. По знаку Ивана слуга принес кувшин и разлил по чашам вино. Хозяин и гость некоторое время смаковали теплое, подогретое ромейское, наслаждаясь его вкусом и ароматом. Алексий, за время болезни отвыкший от вина, быстро захмелел. «Спрошу! – решил упрямо. – Будь, что будет!»

– Княже!.. – вымолвил просительно.

– О делах потом! – остерег его Иван.

– Я о Млаве…

В глазах Ивана плеснулось удивление.

– Правду говорят, что она… Что ты с ней…

Алексий запутался в словах, не зная, как повежливее спросить, но Иван догадался.

– Понравилась? – спросил, улыбнувшись.

– Очень! – признался грек.

– Хочешь знать, не любовница ли она мне?

Алексий кивнул.

– Нет! – сказал князь. – У нее вообще никого нету. Доволен?

– Да! – сказал грек, но не угомонился.

– Говорят: у нее есть сын…

Глаза Ивана стали колючими.

– Кто говорит?

– Так… – Алексий замялся. – Люди.

– Тебе это зачем?

Алексий поежился. Взгляд князя не предвещал доброго.

– Моя первая жена умерла родами, – сказал тихо. – До сих пор не могу себе этого простить. Я только хотел знать: благополучно ли у Млавы прошло? Не хочу, чтобы вновь…

Иван улыбнулся и расправил усы.

– Не бойся!

Он хлопнул грека по плечу, встал и вышел.

На следующий день Алексий встал засветло, торопливо оделся и кликнул слугу. Тот отвел его на киевский торг. Здесь грек пробыл до полудня, устал, но вернулся довольным. Слуга, пыхтя, нес следом тяжелые корзины. Пообедав, Алексий заперся и принялся за работу. Несколько раз в дверь стучали, Алексий откликался, но просил не беспокоить. Труднее всего пришлось с Млавой: та непременно хотела знать, отчего это грек заперся, не стало ли ему худо? Алексий успокоил лекарку и попросил вечером непременно зайти. Млава удалилась заинтригованная. Этого, собственно, Алексий и добивался.

Когда в окошках угас день, Алексий зажег свечи и отпер дверь. Перед этим придирчиво осмотрел себя в зеркало – озаботился его купить. Цирюльник на торге побрил его и вымыл голову. В тереме Алексий переоделся. Его плечи и грудь укрывала свита из багряного, ромейского сукна. На поясе с серебряным набором висел нож в дорогих ножнах. Порты такого же, как и свита, цвета были заправлены в красные сапоги. Найдя себя нарядным и помолодевшим, Алексий сел на лавку.

Млава не заставила себя ждать. Она, по-видимому, что-то подозревала, поэтому тоже принарядилась. Алексий встретил ее у порога и, поклонившись, повел к столу.

– Ух, ты! – выдохнула Млава, разглядев.

Стол, укрытый вышитой скатертью, был уставлен блюдами. Снедь громоздилась на них горками. Меж блюдами возвышались кувшины с вином и серебряные кубки.

– Садись, госпожа! – пригласил Алексий.

Млава подняла брови, услышав незнакомое обращение, но подчинилась. Алексий устроился напротив.

– Какого желаешь вина? Красного? Белого?

– Не знаю! – фыркнула Млава. – Я никакого не пробовала!

– Тогда – оба! – заключил Алексий и наполнил ей две чаши: одну белым, другую – красным вином.

Следующие полчаса прошли в молчании. Млава ела, Алексий не сводил с нее взгляда. В новой свите, с серебряным венчиком в волосах, Млава было чудо как хороша. Алексий от волнения утратил аппетит и почти не ел. Зато внимательно следил, чтоб блюдо и чаша лекарки не пустовали. В Риме, как и на Руси, не было принято, чтоб мужчина ухаживал за женщиной, она должна подливать и накладывать. Однако Алексию хотелось, а Млава не возражала.

Утолив первый голод, она выпрямила спину, скользнула взглядом по блюдам и взяла коричневый плод.

– Это что?

– Финик! – объяснил Алексий. – Они растут на пальмах в пустынях. Попробуй, он сладкий!

Млава осторожно положила финик в рот, прожевала и выплюнула косточку.

– Укусный. А это?

– Изюм.

Млава попробовала и удовлетворенно кивнула.

– А это?

– Пастила.

– Это?

– Лукум…

Млава перепробовала все. Было видно, что угощение ей нравится. Алексий был вне себя от радости. Наступил момент, когда гостья пресытилась. Глаза ее осоловели, пальцы перепачкались в сладкое. Млава пыталась их облизать, но Алексий подал чашу с водой. Млава омыла руки, вытерла их рушником и сложила на коленях.

– Никогда так сладко не ела! – призналась искренне. – Ты это для меня?

– Да! – признался Алексий.

– Хотел поблагодарить?

– Скорее понравиться.

Млава зарделась. Алексий встал и прошел к ложу. Вытащил из-под подушки светло-коричневый, так идущий к глазам лекарки шелковый платок, серьги со вставками из темно-красных рубинов, подошел и сложил их Млаве на колени.

– Дар.

– Ух ты! – воскликнула лекарка, разглядев.

– Прими, госпожа!

– Так дарят, когда зовут замуж! – сказала Млава.

– Я и зову.

Млава подняла взгляд.

– Вправду?

Алексий кивнул.

– Ты же ничего обо мне не ведаешь!

– Ведаю! – сказал Алексий.

– Знаешь, что я не девка? – спросила Млава.

– Это не важно! – сказал Алексий.

– У меня было раз, – торопливо добавила Млава, – и только с одним! Но я рожала.

– Не важно! – сказал Алексий.

– Я не верю в вашего бога…

– Не важно!

Млава задумалась. Алексий напряженно ждал.

– Не пойду! – сказала Млава решительно.

– Почему? – пал духом Алексий. – Не нравлюсь?

– Нравишься, – вздохнула Млава. – Ты пригожий и добрый. Только я буду сидеть дома, как другие женки. Хочу лечить.

– Лечи! – пожал плечами Алексий.

– Не станешь запрещать? – удивилась Млава.

Алексий покачал головой.

– Женкам ромеев позволено?

– У нас есть даже дьякониссы, – сказал Алексий. – Куда больше?

– Не врешь? – спросила Млава.

Алексий перекрестился на икону.

– Лечение считается у нас искусством, о нем написаны трактаты. Некоторые я привез. Обучу тебя греческому, и ты сможешь их прочесть. Согласна?

– Как поженимся, если я язычница? – вздохнула Млава. – Не обвенчают!

– Это не обязательно! – сказал Алексий. – Мы поклянемся, каждый своему богу, любить друг друга и хранить верность. Я клянусь!

– И я! – сказала Млава.

Алексий опустился на колени и стащил с ее ножки сапожок. Затем – второй.

– Ты что делаешь? – изумилась Млава.

– По вашему обычаю, надо разуть.

Млава захохотала. Слезы брызнули из ее глаза, она всхлипывала и отирала их кулаком.

– Женка мужа разувает, а не наоборот! – проговорила, отсмеявшись.

– Это не важно! – сказал Алексий, подхватывая ее на руки.

* * *

Через неделю Алексий снял хоромы неподалеку от княжьего терема. Отыскать свободные в густонаселенном Киеве оказалось сложно. Приезжие снимали в городе комнаты и углы, а киевляне не стремились уступать свои дома кому бы то ни было. Помогли местные греки, с которыми посол свел знакомство. За гривну в месяц боярская семья согласилась съехать в посад, где у нее имелись другие хоромы.

Млава пришла в восторг. У князя она ютилась в каморке. Первым делом Млава попыталась в хоромах прибрать. Алексий, застав ее за этим занятием, отобрал тряпку и зашвырнул в угол.

– Вот! – Он высыпал ей в ладошку горсть серебра. – Найди служанку. И повариху. Ты жена посла, а не пекаря.

К вечеру Млава привела двух женщин, немолодых и уродливых. Стряпуха была рябой, служанка имела бельмо на глазу. Алексий хмыкнул, догадавшись, по какому принципу жена подбирала прислугу, но возражать не стал. Лишь бы работали!

Млава перетащила в хоромы запас трав, в комнатах поселился их горьковато-сладкий аромат. Он исходил и от самой лекарки. Алексий помнил этот запах со времени, когда лежал в бреду, ему он нравился. Млава лучилась от счастья. Ее все приводило в восторг. Ласки мужа, его трогательная забота о ней, просторный дом, где имелась комната для приема больных, и отсутствие необходимости прибирать и готовить. Муж учил ее греческому, рассказывал о нравах и обычаях земель, где он побывал, Млава слушала, раскрыв глаза. Алексий так много видел! Он такой умный! Ей так повезло! И без того пригожая, Млава похорошела еще больше. Ее глаза сияли, и больные, приходя к ней, заражались этим настроением.

А вот Алексий грустил. У него появились дом и любимая женщина, но миссия, с которой он прибыл в Киев, не удалась. Иван отверг предложение Рима.

– Нет! – сказал, выслушав посла. – Сам, коли желаешь, оставайся – только рад буду. Людей ученых из Константинополя вези – приму. Царевна же пусть остается в Риме.

– Это выгодный брак! – пытался убедить Алексий. – Тебе на пользу!

– Не спорю! – согласился Иван.

– Тогда почему?

– Не хочу! – отрезал князь.

Алексий ушел ни с чем. Он ожидал отказа, но все равно расстроился. Провал миссии нес Леониду смерть. Обретя любовь, Алексий на миг поверил, что и здесь получится. Тогда бы он вызвал тестя в Киев, а тот, пока б снаряжали свадебный поезд, успел бы продать дом и другое имущество. Вырученного золота им хватит надолго. Как хорошо было бы жить втроем! Тем более что Млава не возражала.

– Негоже бросать доброго человека! – заключила, услышав просьбу. – И нам будет веселее.

И вот планы рухнули. Алексий пребывал в тоскливых раздумьях. Зима затворила дороги, караваны пойдут в Рим весною. Рано или поздно, худая весть достигнет Константинополя. Тогда тестя ждет казнь. Не будь Млавы, Алексий вернулся бы сам, а там – будь, что будет. Однако делать жену вдовой не хотелось. Как быть?

Млава видела тоску мужа, но не понимала, что с ним. Она старалась быть ласковой и нежной, только муж продолжал хмуриться. Млава решила расспросить. Начала издалека.

– Странные вы, мужи, – сказала после постельных ласк. – Дом есть, жена рядом, серебро имеется. Живи да радуйся! Нет, вздыхают! А вот бабе много не нужно. Муж добрый да дети здоровые – вот и счастье.

– Дети? – удивился Алексий, силясь понять: к чему это она?

– Конечно! – сказала Млава. – Ради них баба на все готова.

Мысль, посетившая Алексия, заставила его вздрогнуть.

– Ты знаешь княгиню Анну? – спросил с надеждой.

– Оляну? – удивилась Млава. – Конечно! Сына ее принимала.

«Сына, а не сыновей, – отметил Алексия. – Второй, значит, от Млавы. Не зря говорят…» Ревность кольнула грека в сердце, но он справился.

– Княгиня любит Ивана?

– Его все любят, – ответила Млава.

«Даже те, кто хотел убить?» – хотел спросить Алексий, но удержался.

– Она служанкой его была, – продолжила Млава. – Тогда и прилипла. Да так, что не оторвать.

Последние слова Млава произнесла с осуждением, но Алексий, охваченный мыслью, не обратил на это внимания.

– Княгиня умна?

– Да! – подтвердила Млава.

– Можешь устроить с ней встречу? Тайную!

– Зачем? – заволновалась Млава.

– Для дела, – успокоил Алексий. – Не бойся, ладушка! Никто, кроме тебя, мне не надобен.

В подтверждение своих слов он обнял и поцеловал жену.

– Ладно! – вздохнула Млава.

24

Сечень и лютый[63] Иван провел в отъезде. Жизнь на Руси с холодами замирала. Прекращалось землепашество и судоходство, смерды сидели по избам, купцы – по лавкам; только князья шастали по городам, собирая дань и творя суд.

В киевских землях этим занимался Белгород, Великому принадлежал только город. Так урядили мужи киевские еще до Святослава. Земли у Ивана были в Галиче, туда и ездил. Киев приносил солидный доход, но серебра не хватало. Приходилось содержать дружину, ополчение из горожан. Последнее кормилось само, но требовало оружия. Мечи, копья и защитные куяки стоили не дешево.

Другой причиной поездки был надзор за посадниками: следовало глянуть, как справляются. Кого похвалить, кого отругать, а кого и вовсе выгнать. Последнее случалось редко. Княжичи, навербованные в дальних землях, старались.

В Киеве оставался батька. Малыга оправился от ранения. Ловко держал уцелевшей рукой меч, подымал чару, тетешкал подраставшую дочь. Иван сдержал обещание и придумал батьке порты. Они имели ширинку и держались на ремешке, пропущенном сквозь шлевки. Проще говоря, были копией штанов будущего. Пряжка у ремня была простой, не составляло труда расстегнуть и застегнуть ее одной рукой. Батьке обнова понравилась. Иван и себе такую заказал: удобно. Это имело последствия. По Киеву пополз слух: князь носит особые порты. Бояре захотели иметь такие же. Портные трудились, не разгибая спин. Почуяв выгоду, оживились скорняки. Обычные пояса того времени носили поверх рубах и свит. Они были широкими и прочными: к ним ведь много чего цепляли – от кошелька до сабли. Пояс был знаковым элементом одежды, он указывал статус хозяина, нередко украшался серебряными бляхами. Стоил он дорого. Пояса носили годами, передавая от отца к сыну. Для поддержания портов роскоши не требовалось – под рубахой не видно. Нарежь узких ремешков, присобачь пряжки – и товар готов! Стоит дешево, спрос есть. Скорняки и портные славили князя и ставили свечки в церквях.

Галичем правил князь оршанский Борис. Выбор Великого удивил Русь. Киев давно враждовал с Полоцком. Некогда Владимир-креститель вырезал тамошнюю династию, пощадив лишь княжну, которую взял в наложницы. Ни она, ни потомки ее обиды не забыли. Со смертью Владимира Полоцк обособился. Случалось, попадал под власть Киева, но ненадолго. Бывало, полоцкие князья садились в Киеве; но не задерживались. Вражда, то загасая, то разгораясь, тлела веками, и конца ей видно не было.

Иван нуждался в союзнике. Размолвка с князьями, не признавшими Великого, грозила войной. Иван вспомнил, что он «сын» Ингваря из полоцкой династии. В Полоцк полетел гонец. В грамоте, адресованной князю Владимиру, Иван выражал родичу почтение и сообщал, что думает крестить сына. Не согласится ли дядя оказать честь? В Полоцке намек поняли. Стол под Владимиром колебался – врагов хватало. Языческая Литва с ее буйными князьями откусывала от полоцких земель кусок за куском. Дружба с Киевом была как нельзя кстати. Прихватив зятя, Владимир отправился в гости. Приняли их с почетом. Сын Великого обрел крестника, Киев – союзника, Галич – посадника. Зять Владимира, Борис, Ивану глянулся. Тот, в свою очередь, обрадовался предложению. Орша в сравнении с Галичем выглядела деревней.

Этот союз отрезвил как литовских, так и русских князей. Положение Ивана упрочилось, но оставалось шатким. С войной к нему не шли, но присягать не спешили. Брак с ромейкой менял все. Если басилевс признает Ивана, что останется удельному князю? Изображать гордого Рюриковича? Изображай! Только купцам твоим путь в греки закроют – и не станет серебра в скотнице. Без серебра разбежится дружина – задаром служить не станет. А без дружины ты труп – хладный и смердящий. Так что любишь Великого или зубами скрежещешь, но присягнешь. Просить будешь, чтоб позволили!

Иван это прекрасно осознавал. Мешало обстоятельство; маленькое, но неодолимое. Он любил жену…

Воротившись в Киев, Иван нашел детей подросшими. Ванечка с криками носился по палатам, Петруша ковылял следом, стараясь не отставать от старшенького. В чертах братьев проглядывало сходство, чему Иван радовался. Слух о Млаве достиг Киева, но распространения не получил. Не верили. Лекарка родила от князя? Бывает. Княгиня забрала себе выблядка? Лжа! Зачем? Сама нарожает…

Оляна ходила смурая. В Звенигороде она была своей, в Киеве не признали. Чванливый город, перевидавший десятки князей, не принял «смердку». На улицах княгине не кланялись. Иван, видя это, помочь не мог: любить не заставишь. Он, как мог, пытался развеселить Оляну: ласкал, осыпал подарками, только не помогало. Вот и дарам из Галича жена не обрадовалась. Перебрала шелка, подержала на ладошке драгоценности и сунула в сундук.

Жену что-то мучило. Рассказывая о детях, она внезапно умолкала, взгляд застывал. Очнувшись, Оляна не могла вспомнить, о чем говорила. Иван качал головой, но расспрашивать не стал. И без того тошно.

– Съездим в монастырь? – предложила Оляна, закончив рассказ.

Иван обрадовался. Может, жена утешится? Съездить стоило. Обычай требовал от ктитора посещать монастыри, Иван ему не следовал – не хватало времени. Церковь он перепоручил Софронию, тот принял крест и безропотно тащил. Избрание патриарха уже обросло легендой. Выборщики в голос клялись: вмешалась Богородица. Она отвела от жребия руку грека, указав на Софрония. Рассказчики признавались: сами Богородицу не видели, но были те, кто заметил. Слух помогал патриарху. Кто станет спорить с избранником Божьей Матери?

Выбранный женой монастырь оказался женским. Он встретил гостей приветливо. Их сводили в храм, познакомили с сестрами, а после угостили обедом. Был пост, вина с мясом не подавали. А вот рыбка была. Томленная в печи, она сочилась жиром и таяла во рту. Грибы, капуста и гречневая каша – все оказалось вкусным. Сопровождавшая гостей игуменья Ивану тоже понравилась. Умна, расторопна, говорит мало, держится с достоинством. И монастырь у нее – игрушка! Из трапезной князь вышел повеселевшим.

Снаружи пахло весной. С крыш капало, снег у дорожек набух влагой. Иван с трудом сдержал желание слепить снежок и запустить его в стену. Придав лицу важность, он стал оглядывать двор и обратил внимание на терем неподалеку. Тот был хорош. Двухэтажный, с кирпичной трубой, торчавшей над тесовой крышей, и резными наличниками на окнах, он выглядел нарядно. Желтые бревна стен говорили о том, что сложили их недавно.

– Чей? – спросил Иван игуменью.

– Сестры одной, – ответила та, переглянувшись с Оляной. – Скоро пострижется.

Иван насторожился.

– Поглядим! – сказал, двинувшись к терему.

У дверей игуменья пропустила гостей вперед, но внутрь не пошла. Иван нахмурился: это с чего? Внутри терем оказался краше, чем снаружи. Струганые полы, гладкие стены. Новенькие лавки, столы, даже сундуки в углах. Печь обмурована изразцами, прялка и кросны[64] в углу. Будущая монахиня собиралась жить с комфортом.

«Княгиня, что ль? – подумал Иван. – Ишь, отгрохала! Если за свои, то пусть. Но ежели за мои… Разберемся!»

По широкой, удобной лестнице он поднялся наверх. Судя по убранству, здесь была ложница. Летняя, зимой без печки холодно. Иван потрогал медный подсвечник, оценил ширину ложа и вдруг замер. В углу стояла колыбель! Широкая, рассчитанная на двоих.

Он оглянулся. Оляна стояла в дверях и смотрела на мужа испуганным взглядом.

– Это… – начал Иван, надеясь, что его догадка ложная. – Дети…

– Они будут со мной! – выпалила Оляна.

Кровь прилила к лицу князя. Обида, горечь и гнев боролись в нем, и каждое чувство стремилось прорваться первым. Победил гнев.

– Долбаный грек! – Иван врезал кулаком по столу. – Пидор гладкорылый! Я его раком поставлю! По стенке размажу! В прорубь спущу и велю плыть в Константинополь! Он у меня говно будет есть! Толчок языком вылизывать!..

Слова, казалось, давно забытые, всплывали в его памяти и слетали с языка, отражаясь от стен. Никогда прежде Оляна не видела мужа таким разъяренным. Иван орал и бесновался. Лицо его побагровело, он воистину был страшен, и Оляна невольно подумала, что таким муж бывает в сече.

Удивительно, но ее это обрадовало. За годы брака Иван редко говорил ей, что любит. Ласкал, целовал, но отмалчивался. Если спрашивала, отшучивался. Оляну мучило подозрение: он женился без любви. История с Млавой подозрения укрепила. Думая так, Оляна плакала. Понимала, что виновата сама: ей не следовало лезть к Ивану в ложе. Но ей тогда было пятнадцать, и она не сдержалась. Вот и получила. Мужчины не ценят доступных женщин. Сегодня, наконец, Оляна уверилась в ответе на мучивший ее вопрос. Она улыбнулась.

Эта улыбка пуще окрика заставила князя умолкнуть. Он сел и обхватил голову руками. Оляна, подойдя, погладила его по волосам.

– Алексий не виноват, – сказала тихо.

– А кто? – окрысился Иван.

– Думаешь, сама не узнала бы? Весь Киев ведает, зачем приехал грек!

Иван не нашелся, что ответить.

– Выслушай! – сказала Оляна. – Браниться потом будешь. Помнишь, ты сказал: я плохая княгиня?

Иван хотел возразить, но маленькая ручка прикрыла ему рот.

– Это правда. Я вела себя, как последняя смердка. Хотела, чтоб ты был только мой. Забыла, что князь принадлежит всем. В его руках жизнь и смерть, от него ждут помощи и защиты. Князь обязан нести свой крест. И ежели жена мешает…

– Нет! – сказал Иван.

– Да! – возразила Оляна. – Думаешь, легко мне решиться? Как подумаю, что без тебя… Только выбора нет.

– Неправда! – возразил он.

– Ты не понимаешь! – вздохнула Оляна. – Нас убьют.

– Пусть только… – начал Иван, но Оляна не позволила ему продолжить:

– Ты не сумеешь это предотвратить. Меня ненавидят. В спину шипят: «Смердка!» Рано или поздно у них получится. Плеснут зелья или пырнут ножом – конец один. А дети? С ними еще проще. Они все тянут в рот; не заметишь, как подсунут отраву. Или толкнут с лестницы… Сыновьям смердки не позволят стать княжичами. Женившись на ромейке, ты отведешь беду. Сам уцелеешь и нас спасешь. Когда мальчики подрастут, сделаешь их боярами. Бояре не садятся на княжеский стол, их незачем убивать. Дети уцелеют, и я, даст Бог, дождусь внуков. Ты сможешь нас навещать…

Она еще что-то говорила, но Иван не различал слова. Они были сухими и безжизненными, напетыми с чужого голоса. Иван понимал, с чьего. Но самое горькое крылось не в этом. Слова были правильными. Они развязывали ему руки, давали выход. Горький, болезненный, но единственно возможный. Тип в мантии прав: за власть платят дорого. Все образуется. Из-за моря привезут ромейку, и Русь поклонится Великому князю. Только ромейка не заменит ему Оляну. Для нее брак – постылая обязанность, как и для него. Ради чего тогда жить? Величия? Его и в Галиче хватало. Мог отсидеться.

«А остальные? – спросил внутренний голос. – Ты же читал в учебнике? Захватив города, татары насиловали женщин и девочек, чей рост был выше тележной чеки. Насытившись, отрезали им груди, вспарывали животы. Нередко вырезали целые города. Если не твоих, так пусть? Ты спрячешься за смоками и уцелеешь. Татары ярлык на княжение выпишут. Придется, конечно, лизнуть сапоги, как в твоей истории князья лизали, зато при делах. Потомки назовут Иваном Мудрым. А че? Хвалят ведь Александра Невского за дружбу с татарами! А тот им в угоду своих резал…

Иван не заметил, как Оляна умолкла. Он пришел в себя от тишины. Жена стояла и смотрела на него.

– Когда? – спросил он.

– Как вскроется Днепр. С первым караваном Алексий отправит весть в Константинополь. К тому времени меня должны постричь.

– Идем! – сказал Иван, вставая. – У нас мало времени…

* * *

– Я не буду тебе служить! – сказал Олята.

Он стоял перед князем, выпятив грудь. Глаза горели. Весь вид сотника словно говорил: «Вот тебе!»

– А кому станешь? – спросил Иван.

Олята растерялся. Он ждал, что князь закричит, затопает ногами, а вот он останется невозмутимым. Будет молчать, всем видом выражая презрение.

– Ну? – поторопил Иван. – Не хочешь служить мне, значит, пойдешь к другому. К кому?

«Ни к кому!» – хотел крикнуть Олята, но сдержался. Зять посмеется и скажет: «Кому ты нужен?»

– Ляшскому королю! – выпалил сотник, припомнив давний разговор с тестем. – Давно зовет! Пожалует графом, отсыплет золота…

– Уверен? – спросил князь.

Тон его вопроса словно кричал: «Уймись!», но Олята не расслышал.

– Да!

Князь сделал знак гридню. Тот исчез и через мгновение явился с двумя воинами.

– В поруб! – велел князь, указав на Оляту.

Гридни подскочили и, прежде чем сотник успел опомниться, содрали с него пояс с мечом. Пока один держал оружие, другие, завернув Оляте руки, связали их сыромятным ремешком. После чего, толкая сотника в спину, увели из гридницы. На это ушло так мало времени, что Олята не успел ни возмутиться, ни крикнуть.

Иван же, оставшись в одиночестве, подошел к окну и прислонился лбом к холодному стеклу. На душе было гадостно. Постриг жены, совершенный на днях, вверг его в непреходящую тоску. Хоть знал и внутренне готовился, но когда вечером лег в пустое ложе… А тут еще это! И ведь не просто выходка обиженного мальчишки – вызов. Олята не отступится – ишь, как глаза горели! Первая ласточка? Ватага не одобрила поступка князя: Оляна была одной из них. Отправив жену в монастырь, Иван дал понять: времена изменились. Отношений, существовавших прежде, более нет, побратимы ему не единственные ближники. Какие выводы сделает ватага? Захочет уйти? Худо. Беда даже не в том, что он теряет друзей. Побратимы знают, как воевать на смоках. Отпускать их нельзя. Так что же, убить? Кем он станет после этого? Душегубом, готовым ради власти уничтожить близких? Беда…

Иван кликнул гридня и велел звать Малыгу. Сам стал вышагивать вокруг стола. До прихода батьки следовало подумать…

* * *

Войдя в гридницу, Олята замер. Он ждал княжьего суда, готовился к нему, мечась в порубе, но то, что увидел, ошеломило. Иван был не один. На лавках расселась ватага, а сам князь пристроился сбоку, как обычный дружинник. На его месте сидел Малыга. Усы батьки грозно топорщились.

Гридни толкнули Оляту в спину и сняли с рук путы. После чего ушли. «Суд! – понял Олята. – Но не княжеский, а ватаги. Потому руки распутали. Своих судят свободными. Ежели приговорят, то сам и удавишься. Рук марать не станут…»

От этой мысли на душе Оляты стало мерзко.

– Ну, – начал Малыга, – поведай, голубь сизокрылый, что князю сказал!

От такого обращения Оляте стало еще хуже.

– Говори! – прикрикнул воевода. – Или мову отняло?

Олята продолжил молчать.

– Сказал, что уходишь от князя?

Олята кивнул.

– Что отправишься к королю ляшскому?

Олята подтвердил кивком.

– И сделает тебя король графом, отсыпав золота?

«Я только грозил! – хотел сказать Олята. – Ни к кому не собирался!» Но вместо этого опустил очи долу. Жалкое оправдание! Чего сказано, не вернуть.

– Помнишь, как присягал князю? Клялся в верности? Какое наказание за измену следует, знаешь?

Олята молчал, уставившись в пол. Вот и все. Сейчас произнесут приговор…

– Отвечай! – раздалось за спиной.

Олята обернулся. У порога стояла Оляна – в рясе и с клобуком на голове. Поджав губы, она гневно смотрела на брата.

Явление Оляны удивило всех. Побратимы зашевелились, даже князь выглядел изумленным. Лишь Малыга расправил ус, хитро улыбнувшись. Оляна, подойдя, уставилась брату в глаза. Смотрела она снизу вверх, но, странное дело, казалась выше.

– Я… – выдавил Олята. – Хотел…

– С князем сквитаться?

Олята кивнул.

– За меня или за себя? Обиделся? Был шурином, а стал никто?

Олята закрутил головой.

– Сам додумался или ляшка научила?

Олята пытался возразить, но сестра шлепнула его по губам.

– Своим розумом жить не пробовал? Как женился, только и знаешь, что в рот ей глядеть! Дануська, ладушка! – передразнила Оляна. – Та и рада напеть. Мало ей сотницей, графиней захотела. Да еще тесть этот… Кому грозить вздумал? Человеку, которому всем обязан? Кто саблю Балши от шеи твоей отвел? Кто смока не пожалел, тебя из поруба выручая? Кто сотником сделал? Кто ляшку, за которой ты умирал, в жены выхлопотал? И ты смеешь грозить? Червяк! Мердал мохнорылый! Я, – Оляна повернулась к ватаге, – хочу сказать всем вам. Меня никто не принуждал к постригу. Муж этого не хотел. Он бранил и лаял меня. Потому что любит меня. (Глаза Оляны заблестели.) Я вызвалась сама. Почему? Не хочу войны. Русь не поклонится Киеву, пока жена у Великого смердка. Хватит нам крови! Я, как все вы, обязана князю. Он не побоялся жениться на смердке, подарил мне детей, сделал Великой княгиней. Хоть и в клобуке, но я ею осталась. Такого князя, как Иван, на Руси не было и, верно, не будет. Мы должны ему помогать. Я это сделала. А вы? Готовы?

Ответа не последовало. Ватага сидела, опустив очи долу.

– Эх, ты! – сказала Оляна брату и повернулась к Ивану: – Прости его, княже! Не враг он тебе. Задумал бы измену, сбежал тайно. Глупый у меня брат. В сажень вырос, а розумом не обзавелся. Прошу! Ради детей наших!

В гриднице воцарилось молчание. Все смотрели на Ивана. Тот глянул на Оляту, затем на его сестру, и кивнул.

– Быть по сему!

Ватага радостно загомонила.

– Но из сотников – вон! Братша! Примешь змеев!

Побратим встал и поклонился.

– Далее поглядим. Свободны!

Побратимы, вскочив, окружили Оляту. Свень хлопнул его по плечу:

– Пошли, ляшский граф!

Ватага захохотала. Олята растерянно улыбнулся. Он понял, что вместе с жизнью получил прозвище – возможно, на всю жизнь. Свень обнял его за плечи и потащил к дверям. Другие повалили следом. Малыга шел последним, теребя ус. Спустя минуту, в гриднице остались князь с Оляной.

Иван подошел и склонился к жене. Оляна закрыла глаза. Но он не обнял. Просто поцеловал ей руку.

25

Лицом и статью Ксения пошла в отца. Рослая, широкая в кости, она походила скорее на юношу, чем девушку. Впечатлению способствовали усики на верхней губе, крохотные, но заметные. Крупные черты лица, твердая походка – не красавица. В Константинополе ценили хрупких и томных, а эта… Скутат в столе![65]

Увлечения принцессы были тоже не девичьи. Подобно отцу, она любила науку. Но если Мануил питал страсть к астрологии, то Ксения – к философии и литературе. Ее кабинет был завален свитками, принцесса дружила с поэтами и учеными, проводя с ними больше времени, чем с портнихами и парикмахерами. Она мало заботилась о своей внешности – знала, что некрасива, – не использовала белил и сурьмы, даже ногтей не красила. Придворные матроны пытались наставить ее на путь истинный, в ответ Ксения цитировала Марциала или Катулла. Эпиграммы, обличавшие модниц, звучали ядовито. Матроны отстали, решив не связываться с дурнушкой. Пусть живет, как хочет!

По этим или иным причинам, но сватать Ксению не спешили. Ее старшая сестра вышла замуж давно, успела поучаствовать в перевороте, свергнувшем мачеху, а Ксения все ходила в невестах. Ей минуло двадцать два – непомерно много по меркам Европы, а подходящего жениха не сыскали. Смерть Мануила сделала принцессу и вовсе ненужной. Кому интересна дочь покойного императора?

Как ни странно, Ксению это устраивало. Ей нравилась свобода. Ученые диспуты, обсуждение силлогизмов Платона и Аристотеля, гекзаметров Вергилия и Нонна привлекали больше, чем пиры и дворцовые интриги. Династический брак не сулил ей счастья. Она станет приложением к межгосударственному договору, муж будет ею пренебрегать; смешно надеяться, что в варварских странах найдется кружок умных и образованных людей, который сложился в Константинополе. Предложение сицилийского принца повергло Ксению в ужас. Будущий муж даже у латинян слыл животным. Гибель Танкреда воодушевила Ксению. Радоваться чужой смерти – грех, но Танкред стал врагом Рима и не заслуживал жалости. Ксения заказала панихиду, на этом сочла долг перед женихом исполненным.

О ней, казалось, забыли. Осколок правящей династии, она жила тихо и незаметно, подобно десяткам приживал, населявших Влахерн. Казна выделяла ей деньги, их было немного, но Ксении хватало. Свитки не стоили дорого, а драгоценности она не покупала.

Сватовство русского князя ошеломило Ксению. Зачем? Мало ей Танкреда? Согласия у нее, однако, не спрашивали. Андроник, вызвав принцессу, сообщил о принятом решении и ухмыльнулся, разглядев смятение племянницы.

– Думаю, ты понравишься русу, – сказал, наслаждаясь моментом. – Славяне ценят крепких женщин: те рожают сильных воинов. Красота не главное. Радуйся! Будь ты похожа на старшую сестру, я б тебя не отпустил. Сам бы занялся.

Ксению передернуло. Лысый похотливый старик вызывал у нее омерзение.

– Да! – Андроник поднял палец. – Не вздумай совершить глупость. Русы ценят девственность. У них есть обычай после брачной ночи показывать гостям рубашку невесты. Если на ней нет крови, распутную возвращают родителям. Я задолжал Ивану и не хочу, чтоб он потребовал золото. Если вернет тебя, в Константинополе не показывайся!

Ксения расстроилась. Она знала, что русы – дикий народ, но не настолько же! С невинностью, положим, у нее в порядке, но зачем демонстрировать рубашку?! Варвары! Ксения навела справки и огорчилась еще больше. Оказалось, ради этого брака князь заточил в монастырь первую жену. Для руса она игрушка в политике…

С горечью взошла Ксения на палубу корабля, плывшего в Херсонес. Свита, сопровождавшая принцессу, была жалкой. Две служанки, охрана из латинских наемников, которая по прибытии в Херсонес отправится обратно, да старичок-протоспафарий по имени Леонид. Купцы, и те путешествуют богаче. Надо отдать должное Леониду: он старался сделать дорогу приятной. В портах, куда корабль заходил пополнить припасы, Леонид покупал самые лучшие продукты, если отплытие задерживалось, снимал посольству комнаты в гостинице. Платил щедро. Ксения как-то подслушала: капитан судна сказал Леониду: хорошо сопровождать принцессу! Казна денег не пожалела. В ответ Леонид хмыкнул: чиновнику средней руки на дорожные потребности выделяют больше. Ксения догадалась: Леонид платит за нее из своего кармана. Она предложила ему денег, но чиновник отказался.

– У меня много! – сказал принцессе. – Продал дом в Константинополе.

– А где будешь жить? – удивилась Ксения.

– В Киеве, – ответил старик. – У меня там зять.

Влахерн сэкономил даже в этом. Поскольку Леонид ехал к зятю, невесту поручили доставить попутно. Эта мысль привела Ксению в бешенство. Ее не только сбыли, как залежавшийся товар, но не пожелали оплатить перевоз.

В Херсонесе их ждали люди князя. Три сотни бородатых суровых воинов, слуги и зять Леонида Алексий. Они встретили принцессу с великим почтением. Ксения воспряла духом, но ненадолго. Алексий проводил время в разговорах с тестем, служанки напропалую кокетничали с воинами, принцесса чувствовала себя покинутой.

Путь в Киев был долгим. Они плыли по реке, охрана шла сушей. У порогов (их на Днепре набралось целых семь) лодьи приставали к берегу и ждали, пока их перетянут. Ночевали в шатрах. Ксению окружали мужчины: это стесняло ее. Она не привыкла к путешествиям и страдала от неудобств. Русы не обращали на это внимания. Ксения злилась и все больше ненавидела будущего мужа. К моменту, когда показался Киев, она была на грани истерики.

– Красивый город! – сказал Леонид, завидев купола над высоким берегом. – Алексий говорит: люди здесь добрые.

Ксения чуть сдержалась. Леониду хорошо – он едет к родне. А Ксения? Принцессу раздражало все. Деревянный город, шумные толпы, встречавшие посольство на улицах, любопытные взоры, которыми ее словно раздевали. Люди тянули головы, стремясь разглядеть заморскую царевну, они кричали и махали руками, но Ксения не замечала их радости. Она ощущала себя чужой.

Свидание с женихом огорчило еще больше. Князь встретил ее вежливо, но без радости. В глазах его скользнуло разочарование. Ксения это заметила и пала духом. Следующие дни прошли, как в тумане. Подготовка к свадьбе, долгое венчание в соборе, пир в душных палатах, речи, из которых она не понимала ни слова, – все это утомило донельзя. Когда под рев и пьяные крики они отправились в спальню, Ксения облегченно вздохнула. Сейчас она исполнит долг и отдохнет.

Служанки совлекли с нее парадные одежды и, накинув ночную рубаху, удалились. Князь раздевался сам. Ксения успела разглядеть мужа. У него было мускулистое тело, испещренное шрамами. «Варвар!» – подумала Ксения. Набросив рубаху, князь нырнул под одеяло и придвинулся к ней. От него несло вином и потом. Ксения поморщилась. Она не догадывалась, что от нее пахнет не лучше. Накануне она вымылась в бане, переоделась в чистое, но жаркий день и тяжелая одежда сделали дело. Весь день Ксения обливалась потом. Тот смыл пахучее масло, которым умастили ее служанки.

Князь обнял ее, рука его скользнула ей под рубаху и заелозила в срамных местах. Ксения напряглась. Будучи девушкой образованной, она знала, что происходит в постели у мужчины и женщины, но теория отличалась от практики. То, что делал сейчас муж, Ксении казалось постыдным. Он что-то шептал ей на ухо, но Ксения не различала слов. Лежала, как бревно, не реагируя на ласки. Он вздохнул, задрал ей рубаху и навалился сверху. Боль, пронзившая тело Ксении, оказалась острой. Принцесса закусила губу, но крик сдержала. Не дождется!

Насытившись, муж отвалился и уснул. Ксения лежала, глотая слезы. Какая она несчастная! Почему Влахерн вспомнил о ней? Теперь вот это станет повторяться из ночи в ночь, ей придется молиться и терпеть. Ради этого она появилась на свет? Лучше б умерла маленькой…

Настрадавшись, принцесса забылась и очнулась с рассветом. Князь уже проснулся и теперь умывался, фыркая над тазиком. Варвар! Закончив, муж обернулся и, заметив взгляд Ксении, подмигнул. Ах, так!

Ксения стащила с себя рубаху и швырнула на пол. Бурое пятно на белом виссоне выделялось яркой кляксой.

– Забирай!

– Зачем? – удивился князь.

– Покажешь гостям! У вас, варваров, так принято!

Лицо князя побагровело.

– Дура!

Он повернулся и вышел.

Ксения не поняла значения сказанного, но догадалась, что это не комплимент. Она хотела окликнуть мужа и выяснить, но явились служанки. Ксения сдержалась – разберутся. Служанки умыли и причесали княгиню, помогли ей одеться. Одна, хихикнув, подняла рубаху и небрежно бросила в корзину с грязным бельем. Из чего Ксения сделала вывод: насчет нравов у русов дядя что-то напутал.

Позавтракав (муж не пожелал разделить с ней трапезу), Ксения кликнула служанку и спросила, не передавал ли что князь? Та развела руками. Подумав, Ксения направилась в библиотеку. Она привезла из Константинополя свитки, требовалось глянуть, как они?

Библиотека размещалась этажом ниже. Ксения спустилась по лестнице и заглянула в дверь. Вдоль стен комнаты, заваленные свитками, тянулись стеллажи. Свитки лежали на сундуках, громоздились на длинном столе. Ксения не предполагала, что библиотека князя окажется столь богатой. Старичок в рясе у стола перебирал пергаменты.

– Княгиня! – воскликнул он, обернувшись на звук шагов. – Радуйся, Великая!

– Ты кто? – спросила Ксения.

– Хранитель! – поклонился старик.

– Что делаешь?

– Разбираю привезенные тобой свитки. Это чудо! Тацит, Полибий, Светоний… У нас не было их трудов. Благослови тебя Господь, княгиня!

Монах говорил по-гречески правильно, но с акцентом.

– Ты грек? – спросила княгиня.

– Нет! – ответил монах. – Но я долго жил в Риме – подвизался в монастыре. Говорю на шести языках, читаю по-русски, гречески и латински. Мое имя Антоний. Князь оказал мне милость, приставив к библионам[66].

Услыхав о муже, Ксения нахмурилась.

– Я привезла «Корпус» Платона, – сказала сердито. – Он здесь?

– Князь забрал, – развел руками Антоний.

– Он читает Платона? – удивилась Ксения.

– И Аристотеля, – сказал хранитель. – Любит Плутарха и Ливия. Князь – образованный человек!

Последнюю фразу монах произнес так, будто ученость Ивана была его заслугой. Ксения задумалась. Взять другой свиток? Читать не хотелось. Про Платона она спросила просто так. Диалоги философов – совсем не то, что ей требовалось. Поколебавшись, Ксения прошла к столу и устроилась на лавке. Антоний остался стоять. Ксения сделала знак, монах примостился напротив.

– Я не знаю вашего языка, – начала княгиня. – Что означает по-русски «дура»?

– Матушка! – побледнел Антоний. – Неужто кто?..

– Служанки бранились, я услышала, – соврала Ксения.

– А-а, – успокоился монах. – «Дура» означает: «глупая женщина».

– А как будет «глупый мужчина»?

– Дурак.

Ксения покатала слово во рту и решила, что не звучит.

– Какую еще брань знаешь?

– Зачем тебе? – изумился Антоний.

– Не хочу, чтоб ругались при мне, – сказала княгиня. – Решат, что не понимаю…

Ругательств монах помнил много. Оставалось только гадать, где почерпнул? Выяснять Ксения не стала. Попросив у Антолия кусочек пергамента, она выписала выражения в столбик, помечая возле каждого греческий перевод. Закончив, прихватила для виду свиток Вергилия и отправилась к себе. Там, запершись, стала заучивать слова, стремясь выговаривать их так, как произносил Антоний. Память у Ксении была отменной, процесс шел. К вечеру княгиня освоила брань на уровне портового грузчика, возможно даже, его превосходя. Сомнительно, чтоб грек в порту употреблял выражения, вроде «песий выблядок» или «бычье стерво». Покончив с зубрежкой, Ксения расположила ругательства по правилам риторики – от самых простых до наиболее обидных, – и стала ждать. Мысленно она видела эту картину: князь входит, а она ему… Нет, не сразу! Надо позволить ему раздеться. Иначе выскочит, не дослушав. Пусть знает! Запомнит, как оскорблять принцессу!

Заглянувшие служанки раздели княгиню и уложили под одеяло. Ксения лежала, прокручивая в памяти речь, и мстительно улыбалась. Однако князь не шел. Ксения устала и не заметила, как уснула.

А муж так и не явился. Ни в эту ночь, ни в последующие…

* * *

Поначалу Ксения расстроилась – приготовленная речь пропала зря. Поразмыслив, она решила, что все к лучшему. Муж пренебрегает ею, ну, так что ж? Не больно-то хотелось… Будучи женщиной обстоятельной, Ксения решила познакомиться с домом. Взяв в спутники Антония, отправилась по помещениям и службам. Ксения не ждала, что ей обрадуются: неизвестно, какие порядки у русов? Возможно, княгиня у них никто. Оказалось, что нет. Перед ней распахивались двери, открывались сундуки и лари, а на каждый вопрос следовал подробный ответ. Антоний переводил, княгиня помечала нужное на куске пергамента, в глазах тиунов и ключников читалось одобрение. Они кланялись и благодарили за честь.

– Чего это они? – удивилась Ксения.

– Не ждали, – пояснил монах. – Думали, царевны на перинах почивают, а ты вон какая хозяйственная! Вниманием почтила. Гордиться будут, что с царевной беседовали, родне похвалятся. Умна ты, матушка!

Ксения зарделась: похвала Антония была искренней. Монах не походил на искушенных в интригах слуг Влахерна, как, впрочем, и другая челядь. Собираясь в Киев, Ксения представляла дворец русов сараем, где мечутся оборванные слуги, царят шум и гам, а дым стоит коромыслом. Так, в ее представлении, жили варвары. Ничего подобного не наблюдалось. Челядь ходила трезвой и опрятной и, что более удивительно, знала дело. Ключник по имени Ероха, к примеру, без запинки продиктовал, что лежит в каждом из сундуков княжьей скотницы. Ксения решила проверить и ткнула в один пальчиком. Ероха откинул крышку и стал выкладывать слитки. Их набралось сто два – как и сказал ключник. Пораженная Ксения сняла с пальца перстень и вручила Ерохе. Расстроганный ключник долго благодарил.

– До смерти запомнит! – прокомментировал Антоний. – Детям в наследство передаст. У самого-то серебра полны сундуки, но чтоб перстень с царевниного пальчика…

Разобравшись с двором, Ксения перенесла внимание на город. Посещала церкви и монастыри, заходила в лавки, говорила с купцами и ремесленниками. Везде встречали ласково. Благодарили за честь, а провожая, совали подарки. Ксения смущалась и пыталась отказываться. В ответ хозяева обижались. Приходилось брать. На улицах ей кланялись. Мужчины, завидев княгиню, снимали шапки, женщины улыбались и махали руками. Ксения была поражена. Она не ожидала подобного. Проникшись, она решила учить язык, Антоний вызвался в помощь. Учеба шла споро, Ксения заговорила по-русски. С акцентом, забавно коверкая слова, но понятно.

Жизнь налаживалась. Ксения улыбалась, вспоминая прежние страхи. Леонид прав: люди здесь добрые. Им не хватало утонченности, но были искренность и прямота. Ксении это нравилось. Единственное, что огорчало ее, – холодность мужа. Он избегал ее спальни. Ксения понимала, что не может рассчитывать на любовь, в конце концов, она тоже не влюблена. Но можно хотя бы из вежливости… Не обязательно ее ласкать, достаточно лечь рядом. Поговорить, наконец. Она может стать ему полезной. Не то дождутся: на улицах станут болтать. Служанки уже судачат – от них не скроешься!

Поначалу Ксения думала: у князя есть любовница. Во Влахерне это обычное дело. Служанки убедили ее: нет! В доказательство сводили в каморку, где ночевал князь. Та оказалась маленькой и темной. Из предметов обстановки имелись стол и широкая лавка, на которой, как уверяли служанки, и проводил ночи Иван. Увиденное Ксению расстроило. Как нужно не любить жену, чтоб спать на таких досках? Неужели она ему столь противна? Или есть другая причина? Ксения решила разведать.

– Князь любил прежнюю жену? – спросила Антония.

Монах, не ожидавший вопроса, смутился.

– Ну? – поторопила Ксения.

– Любил, – признался Антоний.

– Но в монашки постриг?

– Так она сама! – сказал рус.

– Муж обижал? – удивилась Ксения.

– Что ты! – возразил Антоний. – Да они как голубок с горлицей…

Ксения из объяснений Антония мало что поняла. Монах говорил долго и путанно, смысл его слов был темен. Принцессе требовался добрый советчик. Помог случай. На улице Киева она повстречала Алексия. Тот ехал не один. Протоспафария сопровождала женщина. Рослая, но очень красивая.

Ксения остановила повозку. Алексий поздоровался и познакомил княгиню с женой. Млава, так звали женщину, хоть и говорила по-гречески, но оказалась русской. Княгиня изумилась. Если Млава – русская, как Леонид может быть тестем Алексия? Расспрашивать, однако, не стала. Пожаловалась на незнание местных обычаев.

– Если могу помочь… – поклонился Алексий.

Помощь потребовалась. Алексий явился к ней тем же вечером.

– Муж пренебрегает мной! – пожаловалась Ксения, решив не таить правды.

– Совсем? – удивился грек.

– С первой ночи! – подтвердила Ксения.

Алексий задумался.

– Расскажи мне все!

Ксения подумала и кивнула. Чего таиться? Если служанки знают… Алексий слушал молча. Лицо его то морщилось, то кривилось. Ксения испытывала злорадство. Вот! Это ты сосватал!

– Я ошибся! – сказал Алексий, когда Ксения кончила. Княгиня кивнула: кто б сомневался?

– Мне говорили, что ты умная женщина, – продолжил Алексий. – Я думать не мог, что это не так. На пути в Киев у тебя было много времени. Ты могла расспросить меня о князе, узнать об его нраве, привычках, посоветоваться, как себя вести. Ты не захотела разговаривать. Держалась так, что я не смел подойти. Я решил, что ты знаешь, что делать. И что вышло? Ты говорила с князем, как с конюхом. Я бы понял, будь он стар и безобразен. Но Иван молод и хорош собой, он образован и умен. Подданные любят его. Ради этого брака князь расстался с женщиной, которую очень любил. Он не мог оценить тебя сразу. Тебе стоило проявить сочувствие, попытаться завоевать его доверие. Вместо этого ты оскорбила Ивана! Чего жаловаться? – Алексий развел руками.

Лицо у Ксении вытянулось. «Что теперь?» – хотела спросить она, но Алексий сказал сам:

– Этот брак дал Ивану желанное, князья присягнули Великому. Власть его крепнет, ты более не нужна. Он потерпит год или два, после чего обвинит тебя в бесплодии. Супруга князя должна рожать, это ее прямая обязанность, а ежели нет… Тебя постригут и закроют в монастыре. Рим не возразит: ему не до того. Иван женится на другой, а ты кончишь дни в келье.

Ксения закрыла лицо ладонями.

– Прощай, княгиня!

Гость повернулся к двери.

– Алексий, миленький! – Ксения не заметила, как перешла на русский. – Помоги!..

– Я не могу вернуть князя к тебе в ложе, – сказал гость. – Даже не стану пытаться. Иван не забыл, из-за кого он расстался с первой женой, он убьет меня, явись я с уговорами. У меня беременная жена и старик тесть, о которых я должен заботиться. Не проси!

– Что делать?! – заплакала Ксения.

– Думай! – пожал плечами Алексий. – Ты дочь императора и росла во дворце. Не мне учить тебя придворным хитростям!

Он поклонился и вышел.

* * *

Оляна заметила гостью сквозь растворенное окно. Эта женщина не могла быть паломницей. Со времени, как княгиню постригли, у монастыря дежурила стража. Паломниц она впускала в урочное время – после заутрени или вечерни. Теперь стоял полдень, монахини отдыхали после трапезы. Оляна, уложив сыновей, собралась вздремнуть, но случайно глянула в окошко…

Оляна насторожилась. Кто это? На гостье был шелковый летник и такой же убрус на голове. Дорогая одежа, не всякой боярыне по карману. Незнакомка шагала к ее терему. Неужели? Оляна прижала руки к груди. Княгиня? Зачем?

Она знала о разладе в семье князя. Служанка, навещавшая подругу, вернулась со свежими сплетнями. Оляна не верила – мало ли что болтают, но в последний приезд муж выглядел грустным. Погладил по головкам сыновей, перекинулся парой слов с Оляной и засобирался обратно. Тогда она и поняла: правда. Противоречивые чувства овладели Оляной. С одной стороны, ей было радостно: ромейка не сумела заменить ее мужу. С другой, она жалела Ивана. Впервые со времени пострига Оляна подумала, что поступила жестоко. Утратив мужа, она сохранила детей. Он же остался совсем один. Каково ему там – на жесткой лавке, без тепла и ласки? От жалости Оляна даже всплакнула.

Ромейка вознамерилась с ней встретиться. Для чего? Будет упрекать, что приваживает мужа? Оттого, дескать, Иван не спит с ней? Сама виновата! «Выгоню! – решила Оляна. – Пусть только посмеет!» Она спустилась по лестнице и приготовилась к встрече.

Женщина, шагнувшая в дверной проем, оказалась высокой. Крупное лицо с большим носом и пухлыми губами, карие глаза… Не красавица, но уродиной не назовешь. По-своему даже приятная. Голову гостья держала прямо, но смотрела виновато. Странно…

Встав перед Оляной, княгиня склонилась, сложив перед собой руки.

– Благослови, матушка!

Оляна растерянно перекрестила склоненную голову.

– Прости меня, грешную! Виновата перед тобой!

– В чем? – удивилась Оляна.

– Отняла у тебя мужа. Только я не хотела этого… Меня не спрашивали…

Ромейка выпрямилась, Оляна разглядела влагу ее в глазах.

– Я разрушила твою семью, и Господь наказал меня. Муж пренебрегает мною. Он не заходит ко мне в ложницу, отказывается обедать вместе, я вижу его только в церкви. Я такая же несчастная, как и ты, только хуже. У тебя хоть есть дети…

Ромейка заплакала. Слезы текли по ее смуглым щекам и, капая на летник, оставляли темные пятна. Оляна, не выдержав, взяла гостью за руку и отвела к лавке. Присела рядом. Ромейка, как маленькая девочка, припала к ее плечу, продолжив всхлипывать. «Она и вправду страдает! – подумала Оляна. – Неудивительно. Я б на ее месте не так выла!»

– Чего хочешь? – спросила, отстраняя княгиню. – Не говори, что пришла повиниться!

– Помоги! – сказала ромейка, вздохнув.

Оляна нахмурилась.

– Я здесь совсем одна! – продолжила Ксения. – Ни родни, ни друзей. Я учу ваш язык, встречаюсь с людьми. Они добры ко мне, но это мало значит в сравнении с немилостью мужа. Ты знаешь его и можешь подсказать…

Оляна молчала.

– Обещаю! – сказала ромейка. – Христом Богом клянусь, Матерью Его… – Она вскочила и перекрестилась на иконы. – Стану тебе и детям твоим покровителем! До самой смерти! Чего ни попросишь – все сделаю!

Она обернулась к хозяйке. Глаза ее горели.

– Садись! – сказала Оляна, хлопнув ладошкой по лавке. – Поговорим! Квасу хочешь? Холодного, с ледника…

* * *

Иван обсуждал с Малыгой устройство дружины, когда дверь в гридницу скрипнула. Князь с воеводой одновременно повернули головы. На пороге стояла Ксения. Не смутившись взглядами, которыми ее встретили, она пересекла комнату и встала перед Иваном.

– Что ж ты, князюшка, – сказала с мягкой укоризной, – не бережешь себя? Полночь скоро, а ты не ложился. Завтра с рассветом вставать, когда отдохнешь?

Она перевела взгляд на Малыгу.

– Грех и тебе, воевода! Самому не спится, так о князе подумал бы! Ты ж ему вместо отца!

– Кх-м! – выдавил Малыга, не зная, как реагировать на этот упрек. – И вправду поздно. Можно и завтра. Дело не спешное.

– Идем!

Ксения схватила мужа за руку и сдернула со скамьи. Изумленный Иван подчинился. Ксения отвела его в ложницу, усадив на лавку, поднесла чашу с вином.

– Выпей! Чтобы лучше спалось!

Иван пригубил. Вино отдавало специями и какими-то травами. «Не отравит? – подумал с сомнением. – С нее станется. Гречанка!» Жена тем временем, встав на колени, стащила с него сапоги. Онучки, расправив, аккуратно развесила на голенищах. «Нет! – понял Иван. – Не станет травить. Другого хочет».

Его самого тяготил разлад. В то утро он обиделся не словам, а тону, каким те были сказаны, – надменному, презрительному. Он не достоин ромейской принцессы? Так он не искал этого брака. Что до Рима… Пожелай Иван взять Константинополь, так хоть завтра! На хрен нужно, конечно, но все ж… Обиду усиливал облик жены. Не красавица, прямо скажем. Щит в руки – и готовый дружинник! Да и в постели – бревно бревном. С чего нос-то драть?

«Постригу! – решил тогда князь. – Выжду годик – и в монастырь! Будет тут мне пальцы гнуть…»

Игнорируя жену, он, однако, не терял ее из виду. За Ксенией присматривали. К удивлению князя, гречанка вела себя правильно. Занималась хозяйством, учила язык, общалась с челядью. При этом не чванилась. Странно… Из-за чего тогда набросилась? Иван стал подумывать о примирении: жить в ссоре неуютно. Пусть Ксения не заменит ему Оляны, но хоть как-то…

С женой следовало поговорить, Иван этого опасался. Кто ее знает, гречанку? С челядью ласкова, а как с мужем? Вдруг снова взбрыкнет? Пусть лучше сама. Если хочет, конечно…

Он осушил чашу и поставил на лавку. Ксения, покончив с обувью, попыталась стащить с него рубаху.

– Сам! – воспротивился князь.

Ксения не стала спорить. Сбросила летник и, оставшись в одной рубахе, шмыгнула под одеяло. Иван влез под него с другой стороны. «Что дальше?» – подумал, пряча улыбку в усы. Жена придвинулась и положила голову ему на плечо. От нее пахло розовым маслом. «Ишь! – подумал Иван. – Готовилась…» Он помедлил, опасаясь неловким движением нарушить хрупкую идиллию. Вдруг это все, чего от него нужно? В первую ночь жена не хотела его ласк. Ксения вздохнула и потерлась носом о его щеку.

– Ты что, как не родной?

Эти слова произнес другой голос, но интонация оказалась до боли знакомой. Кровь запульсировала у князя в висках. Он с силой прижал к себе гречанку и приник к ее губам. Та ответила. Неумело, но жадно…

26

– Ну? – спросил Юрий.

– Нашел! – ухмыльнулся Жилка.

– Кто?

– Винник[67] князя, Тютей зовут.

– Холоп или вольный?

– Закуп[68].

– Семейный?

– Бобыль… – Жилка махнул рукой. – Голь перекатная, кто такому дочку отдаст? Вдова скудная – и та побрезгует.

– Из-за чего?

– Зернь[69] любит. Без нее жить не может. Как заведется ногата – мигом спустит. Потому и в закупы попал. Служил в винной лавке, схитил выручку и проиграл. Чтоб в поруб не сесть, взял купу.

– Как к князю попал?

– В винах разумеет. На язык возьмет и сразу скажет: доброе аль нет. Откуда привезено, как долго хранилось и не подмешали ли чего. Редкий дар, припеваючи жить можно. Только у Тюти на первом месте – зернь. Самый подходящий нам человек. Как услыхал про серебро, руки затряслись.

– Не продаст?

– Не! – хмыкнул Жилка. – Иван столько не отсыплет.

– А ежели розыск?

– Из-за чего? Зелье-то хитрое. Покушал князь, лег спать, а ночью сердечко встало. Пятен нет, лик чистый – пойми, что отравили! Проверили.

– На ком?

– На купце, у которого Тютя служил. Он к нему за вином для князя пришел. Открыли бочки, стали пробовать, Тютя зелья купцу и плесни. Тайно, конечно. Купец выпил, а утром – холодный. Крик, плач, но о Тюте даже не вспомнили. С чего? Отравил? Так откуда у закупа зелье? Оно ж денег стоит, а у Тюти белка в руках не держится. Да и зачем травить-то? Долг-то отдал. Так что помер купец – и Царствие Небесное! Зато Тютя у меня теперь – во! – Жилка сжал кулак. – Не сомневайся, княже, будет молчать! Землю грызть неохота?[70]

– Гляди! – Юрий погрозил Жилке кулаком. – Сорвется – шкуру сдеру! С живого!

Жилка побледнел и кивнул.

– Держи!

Юрий бросил тяжелый кошель. Боярин ловко поймал, поклонился и вышел. А князь, подойдя к окну, уставился во двор. Худое дело затеяно, мерзкое. Только иначе как? С войной к Ивану идти? Так за ним Русь: Киев, Галич, Волынь, Белгород, Чернигов… Вольный Новгород – и тот теперь с Киевом. Последний островок – Владимир с Суздалем. Из-за того и худо Юрию. Бегут от него купцы. В землях Великого с них двойной мыт берут. Да еще смеются: «Князю вашему спасибо скажите! Гордый! Не хочет с Киевом дружить, так пусть платит!»

Юрий сжал кулак. Ногти впились в ладонь, но он не почувствовал боли. Рюриковичи… Лизоблюды корыстные, подстилки смердящие! Кому поклонились? Забыли свой род? Отродясь не было на Руси единоначалия, каждый князь жил, как хотел. Почему притихли? Смоков испугались? Из-за этого готовы смерда принять?

Юрий вздохнул и отошел от окна. Даст бог, все получится: Иван умрет, случится смута. Князья станут делить земли. Самое время отхватить кусок. Дружина у Юрия, не в пример соседям, воевать умеет. Первым делом взять Смоленск, после – Чернигов. А там и о Киеве думать можно. У кого в руках Днепр, у того – и торговля с греками. А это серебро, много серебра…

* * *

Ксения проснулась с рассветом. Полежала в раздумье. Оставлять согретую постель не хотелось. Однако дела не ждали, и княгиня, вздохнув, выбралась из-под одеяла. Набросила свиту, сунула ноги в сапоги, и, не удержавшись, оглянулась. Муж спал, подложив ладонь под щеку. Лицо у него было умиротворенным. Ксения с трудом сдержала желание сорвать свиту и вернуться к любимому. Обнять, прижаться всем телом, найти его губы… Он, даже не проснувшись, ответит на поцелуй, затем сунет руку ей под рубаху. После чего они… Ксения покраснела и торопливо перекрестилась. Грех! Но ведь сладкий! Она вышла, неслышно притворив за собой дверь. Сама вызвалась проследить, чтобы пир удался. Теперь отдувайся! Гляди, чтоб все сделали толком!

На третьем году супружества Ксения отчетливо сознавала, как прав был Иван, сказавший ей некогда: «Дура!» Дура и есть. Хватило «ума» поссориться с мужем в первый же день! Из-за чего? Принцесса… Отправить бы тебя в монастырь – гордыню смирять. Хорошо, Иван простил. Он у нее… Ксения попыталась найти слова, чтоб охарактеризовать мужа, но не смогла. Любые слова, приложенные к Ивану, выглядели тускло. Он великий человек! И, что самое удивительное, любит ее. Такую, какая есть: мужиковатую, непригожую, вспыльчивую. Случится, она надуется, а он, вместо того чтоб рассердиться, подойдет и шепнет в ушко: «Ладушка! Соскучился по тебе! Пойдем?» И все, пропала обида. Он подхватит ее на руки – знает, как она это любит, и отнесет в ложе. А там… Ксения снова зарделась и оглянулась по сторонам: не видит ли кто?

К завтраку она побывала везде: в кладовых, на поварне, в леднике… На подворье кипела работа. Челядь бегала, разнося припасы, составляя столы и накрывая те скатертями. В поварне кипели котлы, скворчал жир на сковородках, пекари на деревянных лопатах совали в раскаленную печь хлебы. Оставшись довольной, Ксения заскочила в трапезную. Стол был накрыт к завтраку. Нянька поднесла к ней дочек. Близняшки были умыты и смотрелись нарядно. Ксения подхватила их на руки и потерлась носом об их кнопочки. Дочки ответили радостным смехом. Ксения усадила их на колени и стала кормить. Дочки жевали пирожки, запивая их молоком, и улыбались, показывая матери белые зубки. За этим занятием и застал ее князь.

– Сама поешь! – упрекнул, садясь рядом. – Дочек няньки покормят!

– Мне нравится! – вздохнула Ксения, но передала девочек нянькам. Дочки не обиделись. Еда в этот момент интересовала их больше ласк.

– Опять встала ни свет ни заря! – упрекнул муж, разрезая пирог ножом. – Ты все же княгиня!

Ксения положила голову ему на плечо. Он чмокнул ее в лоб и придвинул блюдо. Ксения взяла ломоть. Пирог был горячим и вкусно пах томленой зайчатиной.

– Квасу? – спросил Иван. – Или вина?

«Вино! – вспомнила Ксения. – Не поглядела…»

– Квасу! – сказала мужу.

Он улыбнулся и наполнил ей чашу. Во Влахерне Ксения запивала завтрак вином. Разбавленным, конечно, но все же. «Что за обычай надираться с утра?» – удивился муж, и Ксения перешла на квас. Князь, однако, неизменно предлагал ей вина: то ли подшучивал, то ли пытался угодить. Иногда Ксения не понимала мужа. В нем было нечто закрытое для нее, странное, но очень притягательное. Оляна как-то обмолвилась в разговоре с ней: «Он не такой, как все. Будто с неба спустился…» Ксения чувствовала это и радовалась.

Иван покончил с завтраком первым. Ел он по-походному быстро. Погладив жену по руке, встал и вышел. Ксения, допив квас, тоже поднялась. Потискав на прощание дочек и поцеловав их испачканные молоком мордашки, отправилась в подвал. По пути велела кликнуть винника. Тот прибежал сразу – болтался неподалеку.

– Что к столу? – спросила Ксения.

Винник отвел ее в угол, где стояли запечатанные кувшины. Стал говорить, тыкая пальцем. Ксения слушала, морщась. Винник со странным именем Тютя ей не нравился. Скользкий какой-то, в глаза не смотрит. Ворует, что ли? Ксения подумала: следует поговорить с ключником. Но Ероха спросит, чем не угодил слуга? Не говорить же, что неприятен? Если б найти упущение… Ксения пригляделась и едва не рассмеялась от радости.

– Что это? – ткнула пальцем в один из кувшинов. Восковая печать, закрывавшая горлышко, была смазана. Кувшин явно открывали.

Свет лампы не помешал ей увидеть, как побледнел винник. Попался! Подменил ромейское какой-то кислятиной. Или разбавил водой. Думал, на пиру не заметят. Не зря подозревала.

– Недоглядел, матушка! – заюлил винник. – Немедля заменю! А с купцом разберусь…

– Налей! – перебила Ксения, ткнув пальцем в чашу.

Тютя хотел возразить, но, поймав грозный взгляд, подчинился. Дрожащими руками открыл кувшин и плеснул в чашу. Ксения отпила, покатала вино языком у неба. Странно… Вино доброе, густое. Из-за чего Тютя бледнел? Ксения проглотила вино и только теперь ощутила посторонний привкус. Затхлый. Вино неправильно хранили. Вот чего Тютя боялся. Недоглядел, после чего решил скрыть. Надеялся, что гости не заметят.

– Убрать! – велела Ксения, ткнув в откупоренный кувшин. – После поговорим!

Она поднялась по лестнице и направилась к себе – предстояло переодеться к службе.

Рождественскую обедню служил сам патриарх. Храм заполнили лучшие мужи Киева, приглашенные на праздник соседи-князья. Внутри было душно. Ксения распахнула полы шубы, не помогло. Она потянула воротник рубахи – не хватало воздуха. Муж заметил и бросил тревожный взгляд. Ксения улыбнулась: все в порядке. Служба скоро кончится, они выйдут, а снаружи морозно и свежо. Сердце ее вдруг заколотилось часто-часто. «С чего бы это?» – удивилась Ксения. Мир вокруг заколебался и стал сужаться. «Яд! – вдруг поняла Ксения. – В кувшине был яд. Вот чего испугался Тютя!..»

Она хотела сказать это мужу, но не успела. Покачнулась и осела. Она не слышала, как ахнула толпа, не чувствовала сильных рук князя, который подхватил ее и вынес из храма. Морозный воздух на миг привел Ксению в чувство. Она открыла глаза и увидела перед собой испуганное лицо мужа. Надо предупредить!

– Яд… – прошептала Ксения. – Вино… Тютя…

Голос ее был тих, но ее услышали.

* * *

Увидев Оляну, ватага умолкла. Расступилась, пропуская монахиню к двери. Оляна скользнула взглядом по лицам побратимов. Все здесь. Малыга шагнул вперед.

– Заперся! – сказал коротко. – Не в себе. Стучали, не открывает. Послали за тобой. Боюсь…

Малыга не договорил, но Оляна поняла, чего опасается батька.

– Нож! – бросила коротко.

Кто-то сунул ей засапожник – рукоятью вперед. Оляна взяла, просунула лезвие в дверную щель и подцепила засов. Она не видела, как за ее спиной переглянулись побратимы. Свень попытался что-то сказать, но увидел кулак Малыги и умолк. Оляна, прикусив губу, осторожно двигала засов. Тот с трудом, но поддавался. Когда край засова вышел наконец из проушины, Оляна повернулась и отдала нож.

– Стойте здесь! – велела побратимам и толкнула дверь.

…Иван сидел на лавке и смотрел в пол. Оляна, стараясь не шуметь, подошла. Он все же расслышал и поднял голову. Оляна вздрогнула: никогда прежде она не видела мужа таким. Лицо князя было искажено, из глаз сочилась влага. Слезы проложили дорожки на его щеках, намочили усы и бороду.

– Оляночка! – выдохнул он. – Как же так?!

Она прижала его лицо к груди. Русая макушка достигала ей подбородка.

– Только привык! – бормотал князь. – Сердцем прирос. С мясом вырвали…

Она погладила его волосы. В них заметно выделялись белые нити. Прежде не было.

– Они умирают, – бормотал муж. – Все, кто мне дорог. Мать, дядя Саша, Елица, брат Иван, Георгий, теперь вот Ксения. Я проклят…

– Неправда! – сказала Оляна, отстраняясь.

Он смотрел на нее снизу вверх.

– Я жива! – продолжила Оляна. – Наши дети живы. Малыга, которого ты спас. Ватага, что стоит за дверью. Если б не ты, никого бы из нас давно не было!.. Там люди ждут, – добавила после молчания.

Он вздохнул и мазнул рукавом по лицу. Встал.

– Зови! – бросил коротко…

Минуту спустя Оляна, отступив в сторону, слушала доклад Малыги.

– …За Подолом догнали, – говорил батька, – бежать хотел. Нас увидел, зелье хотел выпить, да флягу выбили. Допросили…

– Покалечили? – спросил Иван.

– Не успели. Сразу признался.

– Более не бить, но приглядывать! Нужен живым.

Малыга кивнул.

– Поведал, что зелье дал Жилка, боярин Юрия Владимирского. В тебя, княже, метили. Если б Ксения не спытала вино…

Малыга умолк. Князь сделал знак продолжить.

– Тютя сказал: отравил один кувшин. Но мы, от греха подальше, все выкинули. Ероха, как о Тюте узнал, в петлю полез…

– Замешан?

– Нет. Простить себе не может, что Тютю привел. Удавиться не дали, но, боюсь, снова попробует. Говорит, все равно не жить…

– Дать батогов! – велел князь. – Отходить, чтоб седмицу лежал! Будет ему наказание, заодно дурь выйдет. Отныне все, что к княжьему столу, пробовать – теми, кто готовит и подает. Объявить, что ежели в тереме кто от зелья умрет, то всю челядь им и накормят. Пусть приглядывают за собой.

Малыга кивнул.

– Ее и детей, – Иван указал на Оляну, – перевезти в терем. Приставить стражу. Будут здесь, пока не разберусь с владимирским выродком.

– Далеко он! – вздохнул Малыга.

– Дотянусь! – пообещал князь и ощерился. Оляна вздрогнула. Муж сейчас походил на волка, страшного и беспощадного. Готового наброситься и рвать. – И еще, – сказал князь, сгоняя оскал. – Найдите Алексия…

27

– Читай! – Юрий швырнул Жилке грамоту.

Боярин схватил пергамент и впился в текст.

«…Винник Тютя, будучи схвачен и распытан, поведал при послухах, что хотел отравить меня по наущению боярина Жилки, ближника князя Владимирского и Суздальского. Оный боярин-де и дал Тюте смертное зелье, пообещав в награду десять гривен. Сделал то Жилка по собственному умыслу или же по приказу, Тюте неведомо. Посему, княже, выдай мне Жилку головой. Коли вина подтвердится, я его накажу. А если не выдашь или убьешь боярина, знать буду: исполнял он твой наказ. И тогда, князь Юрий, станешь мне ворогом. А как я поступаю с ворогами, ведомо…»

– Ну? – спросил Юрий, когда боярин покончил с чтением. – Я упреждал. Это война!

– Княже! – взмолился Жилка. – Не верь! Не посмеет Иван!

– Это с чего? – сощурился Юрий. – Тебя испугается?

– У нас дружина и стены высокие! Не одолеть!

– Шесть лет тому, – сказал Юрий, – смок в Белгороде городницы[71] сжег. Два года чинили. И был тот смок у Ивана единственный. Сейчас их дюжина. Им города с дымом пустить, как зайцу чихнуть!

– К хазарам уйдем! Не выдадут!

Юрий побагровел.

– Ты, рожа пакостная, советуешь изгоем стать? В чужой земле хорониться? Взять его!

Подскочившие гридни заломили Жилке руки.

– Сам в Киев тебя повезу! – сказал Юрий. – С семьею. Повинюсь перед Иваном: не ведал-де о зле, что боярин измыслил, змею на груди пригрел. Крест князю поцелую. Поверит! А тебе, чтоб лишнего не болтал, язык укоротим.

– Меня сгубишь и сам сгинешь! Иван не простит! – заверещал Жилка, но подскочивший гридь хватил его рукоятью меча в затылок. Боярин охнул и обвис. По знаку Юрия гридни уволокли бесчувственное тело.

– Вот так! – сказал Юрий. – Не умел воровать, так умей ответ держать. Тютя…

Он ухмыльнулся.

* * *

Весенний дождик сыпал на толпу, но люди не расходилась. Застыли, не сводя взоров с возвышения, где у отрытой ямы стояли двое мужчин. Один был в холщовой рубахе и таких же портах, на втором сидела свита из дорогого сукна, правда, уже порядком помятого. Руки приговоренных были связаны за спиной. Они стояли без шапок, дождь намочил их волосы, приклеив пряди ко лбам. Капли, скользя по ним, затекали в глаза, и приговоренные, не имея возможности их смахнуть, трясли головами и отфыркивались, как кони.

– Чего ждем? – спросил Леонид.

Алексий оглянулся и вытянул руку:

– Вот!

Сквозь толпу пробиралась группа людей. Шедшие впереди гридни прокладывали дорогу, следом шагали толстая женщина в свите и в шелковом убрусе, двое отроков и девочка лет шести, которую старший отрок нес на руках. Леонид, присмотревшись, догадался, что все четверо родственники.

– Семья боярина-отравителя, – подтвердил Алексий.

– Зачем?

– Увидишь!

Гридни поставили женщину и детей против приговоренного боярина. Тот переступил с ноги на ногу и замычал. Капли стекали с его лица, но было не разобрать, что это: дождь или слезы.

– Батька! – крикнула девочка, но брат зажал ей рот.

По знаку распорядителя подскочили служители. Они сорвали с женщины убрус и ловко забили ей шею в деревянную колодку. Боярыня завыла. Служители, не обращая внимания, надели такие же колодки на отроков, не тронув, однако, девочки. Лишь забрали ее у брата, поставив рядом. Тот, неловко склонившись, нашел руку сестры и сжал в ладони.

– Что это? – спросил Леонид.

– Обратили в рабы, – пояснил зять.

– За что?

– По обычаю русов, семья отравителя подлежит смерти. Иван их помиловал.

– Ничего себе милость! – буркнул Леонид.

– Зато живы, – пожал плечами зять.

«Тебе виднее!» – думал съязвить Леонид, но промолчал, вспомнив Андроника. Тот бы не помиловал…

К распорядителю, стоявшему подле новообращенных рабов, подошел, судя по лицу и одежде, грек и протянул кожаный мешочек. Распорядитель взял, сунув взамен конец веревки. Купец дернул, веревка, привязанная к колодкам, натянулась, цепочка рабов потащилась за хозяином. Девочка, которую оставили свободной, шла рядом с братом, оглядываясь на отца. Тот стоял, потупив голову.

Когда процессия скрылась в толпе, к осужденным двинулись четверо воинов. Они несли на плечах лопаты. Мужчина в холстине при виде их заверещал. Ближний воин, подойдя, ударил его в грудь. Осужденный качнулся и свалился в яму. Боярин встретил удар, расправив плечи. После того как и он упал, воины стали забрасывать яму землей. Мокрые комья, соскальзывая со штыков, тяжело падали вниз. Толпа завопила, потрясая кулаками.

– Кто это? – спросил Леонид, указывая на воинов с лопатами.

– Побратимы князя, – ответил Алексий.

– Вызвались палачами?

– Жребий тянули. Каждый хотел.

Леонид оглянулся на толпу. Распяленные в крике рты, перекошенные ненавистью лица… Эти, пожалуй, тоже не отказались бы. Любят здесь князя.

Воины, закончив, притоптали землю и ушли. Тут же, повинуясь знаку князя, конные дружинники окружили место казни. Опустив копья, они направили их в сторону толпы.

– Зачем? – удивился Леонид.

– Чтоб не раскопали, – пояснил зять. – Не то вытащат трупы и повлекут по улицам. Натешатся и пойдут громить владимирское подворье.

«Пусть!» – хотел сказать Леонид, но промолчал. Не его ума дело…

Юрий, сгорбившись, смотрел на казнь. На душе было муторно. Он не жалел Жилку – тот заслужил смерть. А вот семью боярина привезли зря. Иван не требовал этого. Дружина ропщет. Наказать виновного – право князя, но семья при чем?

Великий встретил Юрия холодно. Принял пленников, объяснение выслушал, но расспрашивать не стал. Юрий заикнулся о присяге, князь сделал вид, что не слышит. Попросил не спешить с отъездом, на том встреча и кончилась. В Киеве Юрий жил свободно, но чувствовал: приглядывают. Вздумай сбежать, переймут.

Смотреть казнь Юрию не хотелось, но пришлось. Посыльный Великого был непреклонен. И вот теперь, сидя в седле, Юрий поглядывал на застывших обочь князей. Зачем они здесь? Для чего съехались? Казни не видели? Великий что-то задумал.

Догадка подтвердилась. По завершении казни к Юрию подъехал Иван.

– Пожалуй с нами! – сказал коротко и ускакал, не потрудившись проследить, подчинится ли гость. Юрий, конечно же, послушал. Уж больно хмуро глядели гридни из стражи Великого.

«Чего хочет Иван? – размышлял Юрий дорогой. – От Жилки правду узнать не мог, а что догадывается… Потребует виру? Заплачу! Хоть тысячу гривен! Города обдеру, но отдам! Лишь бы вырваться!»

Сейчас Юрий осознавал: зря не послушал Жилку. Приди Иван с войной, он мог бы укрыться у хазар, а через год вернуться с войском. Такое на Руси случалось. Некогда Олег Гориславович, изгнанный братьями, вернулся с половцами и отбил Чернигов. Потомки Олега и доныне им правят. Юрий пришел бы с хазарами. Те, конечно, пограбили бы земли, зато стол князю вернули. Поспешил…

У терема Юрий спешился и вместе с другими поднялся в гридницу. Князья, заходя, рассаживались вкруг стола. Юрий сунулся следом, но Иван остановил.

– Стань здесь! – сказал, указав место посреди гридницы.

Юрий только зубами скрипнул. Худо…

Когда все расселись, Иван кивнул боярину со свитком. Юрий не заметил, как тот вошел. Боярин был смугл и горбонос. Юрий знал, что зовут его Алексий, что он ромей, перешедший на службу к Ивану. Говорили, что Алексий подвизается советником по тайным делам наподобие покойного Жилки. Этот Алексий и сосватал князю ромейскую царевну, так неудачно отравленную Тютей. Грека стоило опасаться.

Алексий развернул свиток.

– При розыске об отравлении великой княгини боярин Жилка показал…

– Лжа! – перебил Юрий. – Жилка не мог сказать!

– Ну, да, – заметил Иван, – ты же у нас умный, язык ему вырвал. А вот руки оставил. Забыл, что боярин – грамотный? Покажи, Алексий!

Ромей подступил и развернул перед Юрием свиток.

– Узнаешь руку боярина?

Юрий промолчал. «Это все ромей! – подумал с ненавистью. – Наш бы не догадался!» Внезапным озарением он понял, что ему следовало пообещать Жилке заботу о семье, тогда боярин его не продал бы. Он отнял у Жилки все, тот обрадовался возможности отомстить. Почему добрая мысль приходит в голову поздно?

– Означенный Жилка в присутствии видаков собственноручно начертал, что наущал Тютю отравить Великого по приказу князя Юрия. И что князь говорил ему следующее. Как только умрет князь Иван, Юрий пойдет на Смоленск…

– Сволочь! – подскочил Давыд Смоленский. – Ты же к дочке моей сватался! Сказал: женишься, как подрастет!

Ярослав Черниговский хмыкнул.

– А после, – как ни в чем не бывало продолжил Алексий, – он обложит Чернигов…

– Это… – Ярослав растерянно глядел на Ивана. – К Покровам срядились свадьбу сыграть. Юрий сам приезжал, дары привез… Он что, поганый, двух жен иметь?

– Можно по очереди, – сказал Иван. – Сначала с твоей дочкой, затем плеснуть ей зелья – и с его! – Он кивнул на Давыда. – А там, глядишь, и третья сыщется.

– Сучье стерво! – побагровел Ярослав. – Да я его…

– Погоди! – перебил Великий. – Дай боярину окончить.

– После чего, – прочел Алексий, – собирался князь Юрий приступить к Киеву и взять город, чтобы самому стать Великим.

Он свернул пергамент, поклонился и вышел.

– Что скажешь? – повернулся Иван к Юрию.

Тот не ответил.

– Чего его слушать! – вскочил Давыд. – Веревку на шею – и на стену!

– Кто еще так мнит?

– Я б закопал, – сказал Ярослав. – Как и боярина его. Всякое на Руси бывало, но чтоб такая гнида! Пусть землю грызет! Я за смерть!

– И я! – подал голос Игорь Новгород-Северский.

– Смерть! – подтвердил его брат Всеволод.

Ростислав Белгородский тоже кивнул. Получись у Юрия отравить Великого, Ростислав горевать бы не стал. Но владимирский князь действовал грубо. Вместо Ивана убил княгиню, да и сам, как выяснилось, положил глаз на Киев. Ишь чего? Не по Сеньке шапка!

– Коли все так мнят…

Иван встал. Движение Юрия было стремительным. Меч возник в его руке будто сам собой. Прыгнув к Великому, князь занес клинок, но ударить не успел. Будто молния сверкнула в гриднице. Корд, брошенный Всеволодом, со свистом рассек воздух. Клинок ударил Юрия в грудь, разрубил ребра, пробив торс до хребта. Князь покачнулся и рухнул навзничь.

– Стерво! – выругался Всеволод. – Гляжу, рукоять цапнул…

– Зря! – сказал Иван. – Хотел сам…

Он бросил меч в ножны. Никто не заметил, как Великий его обнажил.

– Прости, брате! – смутился Всеволод.

– Ничего, – вздохнул Иван. – Видно, Господь так судил. Убрать! – велел вбежавшим на шум гридням.

Один из них, выдернув корд из раны, тщательно обтер клинок и с поклоном протянул Всеволоду. Другие, ухватив труп, вытащили за двери.

– Что ж, брате! – сказал Иван, присаживаясь. – Поговорим? Не за тем звал вас, чтоб на казнь смотреть. С землей Владимирской и Суздальской что-то делать надо. Князя там более нет, – он кивнул на место, где лежал Юрий, – а это худо. Заведется чужак – воюй с ним! Кто желает?

– Отдаешь? – загорелся Давыд.

– Только посаднику.

– Отчего не в удел? – насупился Ярослав. – Князю посадником невместно.

– А я? – спросил Иван. – Я кто? Разве Киев – вотчина мне? Люд избрал, он же и прогнать может. Так что посадник и есть.

Князья удивленно глянули на Ивана. О таком статусе Великого они не думали.

– Да и чем удел лучше? Скажем твой, брате! – Иван обернулся к Ярославу. – Кто сядет в Чернигове, когда тебя не станет?

– Сын.

– Ой ли? – сощурился Великий. – До тебя в Чернигове отец Игоря и Всеволода сидел. А как помер, пришел ты и прогнал братьев.

– Так я уделы им дал! – обиделся Ярослав.

– Ты добрый! – согласился Великий. Игорь при этих словах скривился. – А ежели б нет? А что, если после тебя Игорь захочет Чернигов вернуть?

Ярослав сумрачно поглядел на двоюродного брата.

– Кто помешает? – продолжал Иван. – Я? Нет у меня такого права. В усобную свару лезть не могу: Киев войска не даст. А вот за посадника вступлюсь. Раз город мой, мне и защищать.

– Посадника согнать можно! – не согласился Ярослав.

– А с удела нет? В твоей земле посадники есть?

– Конечно! – сказал Ярослав. – Городов-то много.

– Давно сидят?

– Которые еще от прежнего князя.

– Чего не гнал?

– Так добрые.

– То-то и оно! – сказал Иван. – Кто меняет доброго? Такого поискать! А теперь скажи, если у посадника и сын добрый, отдашь ему город?

– Отдам! – согласился Ярослав.

– Получается, посадником быть лучше, чем удельным?

Ярослав засопел.

– Тебе в том какая выгода? – встрял Ростилав. – Ведь не просто так клонишь?

– Выгода простая, – вздохнул Иван. – Первое: резать друг дружку не станете. И вторая: коли придут те же половцы, войско пришлете немедля. Не станете рядиться: нужно это вам или нет? Вот и вся выгода.

– Любо, брате! – вскочил Всеволод. – Згода! Ставь меня во Владимире!

– Почему тебя? – подскочил Давыд.

– Ты хочешь? – удивился Иван.

– Сам нет, – сказал Давыд, – но у меня сыны.

– Ага! – хмыкнул Ярослав. – Ты в Смоленске, сын во Владимире… Треть Руси захапаешь!

– Будто у тебя земель меньше! – окрысился Давыд.

– Тихо, брате! – вмешался Иван. – Никого не обидим! Городов у нас много, а посадники везде нужны. Да что это мы так сидим! Закусить пора!

Он хлопнул в ладоши. Дверь отворилась, в гридницу повалили слуги с блюдами, кувшинами и кубками. Стало ясно, что ждали они только сигнала. В короткое время стол был накрыт.

– Выпьем, брате! – сказал Иван, поднимая кубок. – Теперь можно: травить более некому!

Гости, не сговариваясь, хохотнули и потянулись к кубкам. Разговор предстоял увлекательный. Вести такой трезвым – грех…

* * *

Пир завершился за полночь. Рядились долго. Всеволод получил-таки Владимир, другие остались в уделах. Зато с обещанием: дети не пропадут. Племянники, если бог умом не обидел, – тоже. Могут отправляться в посадники хоть сейчас. Каждый из князей прикинул, кого облагодетельствует и как счастлив будет родич выбраться из захолустья.

С Иваном говорили почтительно. Он понимал: из-за Ксении. Женатый на смердке, он был изгоем, как зять басилевса – недосягаемо высок. Утрата уравняла его с князьями. Для них он теперь свой. Этот разговор – только начало. Всякое еще будет, но хорошо, что слушают.

Ноги занесли Ивана в супружескую ложницу. Только переступив порог, он понял, куда пришел. Некоторое время стоял, глядя на застеленное ложе. Он не ночевал здесь со смерти жены – не мог. Боль утраты уже притихла, но горечь осталась. Ксения сумела стать ему другом, преданной женой, любящей матерью. Она любила его. Иван чувствовал это в ее словах, жестах, выражении глаз. Даже сердясь, она смотрела на мужа с обожанием. Выпив яд, предназначенный ему, жена сохранила тысячи жизней. С Юрием пришлось бы воевать…

Вздохнув, Иван вышел из ложницы и побрел в свою каморку. Плюхнувшись на лавку, заложил руки за голову. Что дальше? Одна жена в монастыре, вторая – в могиле, дочки на попечении бабушки, прикатившей из Волыни. Внучек Доброслава балует, те растут капризными. Так дальше продолжаться не может, надо решаться…

Иван не заметил, как уснул, и сразу оказался в знакомом зале. Тип в мантии встретил его гнусной улыбкой.

– Сгинь! – сказал Иван. – Заколебал!

– Культура… – протянул тип. – А еще князь!

– Великий! – заметил Иван.

– Можно подумать, это что-то меняет. Знавал я и таких!

– Ну, и катись! – посоветовал Иван. – Чего прицепился?

– Один ты остался, – вздохнул тип, – другие согласны.

– Это беда?

– Угу! – согласился тощий.

– Какая?

– Беспризорный князь. Непорядок. Как был беспризорником, так и остался, – тип ухмыльнулся. – Чего опасаешься? Думаешь, обману? Мамой клянусь!

– Она у тебя была?

– Ну… – Тощий почесал в затылке. – Наверное.

– Лучше б аборт сделала!

– Ай-ай-ай! – покачал головой тип. – Совсем распоясался. Не понимаю. Чего кобызишься? Только скажи – и все будет пучком. До самой смерти!

– А потом?

– Что потом? – заволновался тип. – Кого волнует это «потом»?

– Меня.

– Праведник нашелся!

– Не праведник, – сказал Иван, – но и не сволочь.

– Боишься молвы?

– Себя. Сволочью жить не смогу. Так что давай! Чтоб больше не видел!

– А то что? – сощурился тип.

– Отче наш иже еси на небесех…

Иван поднес пальцы ко лбу.

– Э-э! – заволновался тощий. – Мы так не договаривались!

– Мы вообще ни о чем не договаривались, – уточнил Иван.

– Пожалеешь!

– Возможно! – согласился Иван. – Зато буду знать: все, что произойдет, мое. Успехи, ошибки, потери. Некого винить, кроме себя.

– Дурак! – крикнул тощий.

– От такого и слышу! – сказал Иван. – Сгинь, бес!

И бес сгинул.

28

– Нет! – сказал Софроний.

Иван не отвел взгляда.

– Думай, о чем просишь! – погрозил пальцем патриарх. – Снять с монашки клобук?

– Она жена мне.

– Была!

– Мы венчаны.

– Принимая постриг, раб божий умирает для мира. Иначе кто б венчал тебя с ромейкой?

– Ксения умерла. Оляна жива. Я хочу ее.

– Нельзя! – покачал головой Софроний.

– Почему?

– Что люди скажут? Захотел – постриг жену в монашки, захотел – забрал обратно? Раз князь, так все можно? Клобук снять – великий грех, Господь такого не прощает. Не проси!

Иван насупился.

– Женись снова! – посоветовал патриарх. – Вон сколько невест! Княжны, принцессы… За тебя любая пойдет!

– В четвертый раз не венчают.

– Почему в четвертый? – удивился Софроний.

– Елица, Оляна, Ксения… – перечислил Иван.

– Язычница не считается!

– Чем она хуже? Некрещеная? Так это не ее вина! Кто говорил, что любая душа – христианка?

Софроний засопел.

– Все равно нельзя! – сказал уже без прежней уверенности. – Не хочешь жениться, живи в воздержании!

– Куда мне? – махнул рукой Иван. – Не утерплю. Аз грешный… Глазки каждый день строят. И какие! Одна другой краше! Впаду в блуд, заведу гарем. Этого хочешь?

Софроний не ответил. Подошел к окну и уставился на березу, росшую во дворе. Ветви дерева были усеяны почками. Молодые листочки, проклюнувшись, тянули к солнцу изумрудные листки. Ветерок покачивал ветви; казалось, береза горделиво потряхивает ими, предлагая полюбоваться на деток. Софроний повернулся к князю.

– Не о том думаешь! – сказал с укоризной. – Дети у тебя, четверо. Дочки так и вовсе маленькие. Им мать нужна. Добрая и благочестивая.

Иван недоуменно смотрел на патриарха.

– А кто благочестивее сестры-монахини?

В глазах князя плеснулась надежда.

– Забирай! – вздохнул патриарх. – В воспитатели – благословляю!

– Владыка!..

Иван подбежал и приложился к руке Софрония.

– Но-но! – Патриарх оттолкнул его и погрозил пальцем. – Я сказал: в воспитатели, а не в жены. Раз монашка, так держать себя должна в строгости. Ходить в рясе, жить в келье. В княжьем тереме, но отдельно. Ясно?

– Но…

Иван не договорил.

– Свечку над вами держать не буду! – буркнул патриарх. – С монашкой жить грех, но блуд – грех еще больший. С этой хоть венчаны. Господь милостив… – добавил Софроний, досадуя на свою мягкотелость. – Только учти: монашки не рожают!

– Не будет! – заверил Иван, нахлобучивая шапку. – Спаси тебя Бог, владыка!

«Надеюсь, про постные дни помнишь?» – хотел спросить Софроний, но князь уже скрылся за дверью. Патриарх покачал головой, обернулся к иконе. Осенив себя крестным знамением, забормотал молитву.

Во дворе Иван прыгнул в седло и погнал коня. Стража метнулась следом. Князь несся так, что догнали лишь у монастырских ворот. Бросив поводья, Иван спрыгнул на землю и постучал в калитку. Открыли сразу. Войдя, Иван замер. Ваня с Петей носились по двору, распугивая монахинь. В руках мальчиков были палки, которые, как догадался Иван, изображали мечи. Дети увлеклись и не сразу заметили гостя. Первым среагировал Петруша.

– Баська!

Бросив палку, он устремился к Ивану. Ваня помешкал, но последовал за братом. К отцу они подбежали разом. Иван подхватил сыновей и стал целовать их в замурзанные мордашки. Петя ответил, а Ваня уперся руками в грудь.

– Я не девка! – сказал сердито. – Нечего!

– Не буду! – заверил Иван.

– Меч подержать дашь?

– Непременно! – заверил Иван.

– И мне месь! – заторопился Петруша.

– И тебе! – пообещал князь. – Вот только с мамкой поговорю. Она где?

– Дома! – сказал Ваня.

– Прядесь, – добавил младший.

– Погуляйте!

Иван отпустил сыновей и поспешил к терему. Оляна пряла. Сидя спиной к двери, она не видела, кто вошел. Услышав скрип, бросила через плечо:

– Умывайтесь, живо! Мурзатым хлеба не дам.

– Я чистый! – сказал Иван.

– Ой!

Веретено выпало из рук Оляны. Вскочив, она уставилась на мужа. Вопрос, читавшийся в ее взоре, был настолько пронзительным, что Иван едва сдержался.

– У меня дети, – сказал, делано хмурясь. – Четверо. Их надо растить, учить уму-разуму. Нужен воспитатель, добрый. Как думаешь?

Оляна не ответила. Стояла, не отводя взгляда от лица мужа.

– Где найти? – продолжил валять дурака Иван. – Я вот подумал… Кто справится лучше монахини?

Оляна прижала руки к груди. Во взоре ее надежда боролась с сомнением, и он не утерпел.

– Патриарх благословил! – сказал, подмигнув.

Спустя мгновение Оляна висела у мужа на шее и что-то бормотала, покрывая поцелуями его лицо. Иван ласково гладил ее по спинке. В дверях, застыв, удивленно глядели на это Ваня с Петей.

Эпилог

Студеная роса холодила босые ноги, мочила края портов, но Меша упрямо торил путь через луг. Удочка, сделанная из орехового прута, покачивалась в правой руке. В левой – черепок с червями, накопанными с вечера. Знатная выйдет рыбалка! Леска на удочке из конского волоса – сам у соседского Буланки из хвоста надергал, крючок железный, кованый – пудового сома выдержит! Мамка обрадуется – давно в доме рыбки не видели.

Если б не случай, гнал бы отрок сейчас овец: пастушку рыбачить некогда. Да только седмицу тому явилось близь войско. Приехали вои и скупили скот. Дали такую цену, что мужики рядиться не стали – пригнали все, что было. Овечек, бычков, телочек, свиней… Сгоряча некоторые и коров хотели, да вовремя спохватились: без коровы в зиму не выжить. Меша остался без дела. Грех не воспользоваться!

Войско им сам бог послал. Мужики поначалу встревожились; думали скот в лесу прятать да баб с девками схоронить, но прискакавший сотник заверил: если и будут что брать, то за серебро. А баб ежели кто обидит, то жаловаться государю, тот за такое вешает. Прав оказался сотник. За скот заплатили, а что до баб… Вои навезли портов мыть – за плату, конечно, тут все и случилось. Бабы потащили порты к реке, начали тереть их мочалом да выколачивать пряниками. Понятное дело, согнулись, подобрали подолы. Один из воев глядел, глядел, затем скакнул к конопатой Милке и что-то на ушко шепнул. Милка распрямилась, вытерла мокрые руки и скакнула с воем в кусты. Обратно оба вернулись довольные. Мужу Милки о том рассказали. Он взялся за вожжи, а Милка ему резану, что вой за утеху дал, и сунь. Муж обомлел. За резану овечку купить можно, а тут за что?

Недолго думая, муж запряг коня и отвез Милку к войску. Обратно они вернулись затемно, но довольные донельзя. Пять ногат заработала Милка! Избу можно ставить! Еще столько добавить – и жеребчик! Да где такое видано?

Назавтра из веси потянулся поезд. Мужики, побросав баб в телеги, двинулись к войску. Перенявший их сотник хотел прогнать, да бабы завопили в голос, что сами согласные. (А чего бы и нет? Мало, что денег дадут, так и приласкают. И кто? Молодые да гожие! И муж не против…) Сотник, выслушав, засмеялся.

– Девок чтоб не было! – сказал, щеря зубы. – Бабы ладно. Государь узнает, взыщет.

Вовремя сказал. После того как бабы с серебром вернулись, девки с ума сошли. Не все, конечно, а те, кого замуж не брали. Пять ногат – это ж какие деньги! С таким приданым любую возьмут: косую и рябую. Пищом в телеги лезли – пришлось кнутом отгонять. Хорошо, батюшка помог. Ходил, потрясая крестом, грозя отлучить блудниц от причастия. Насчет баб мужики с ним договорились, пообещав церкви десятую долю, а вот девок поп прогнал. Только все равно их у войска видели – пешком пробрались. Которые и ночевали там. А что? С них не убудет, а коли и прибудет, так вои у государя крепкие. Мальчонка или девка родятся – все добрые работники, а серебро, мамкой заработанное, семье, ох, как сгодится. Муж будущий не попрекнет, рад будет, что богатую взял. С избой свежесрубленной, конем справным, коровой молочной… Счастье!

Реку окутывал туман. Он клубился и полз на высокий берег, цепляясь за крону ветлы, подле которой собрался рыбачить Меша. Здесь, под обрывом, хорошо брал окунь. Хищный, с красными плавниками и крепким, упругим телом. Юшка из такого выходит духмяная и клейкая. Сдобренная корешками, тает в рту.

Меша ступил в туман и вдруг заметил чужака. То, что это не свой, было видно сразу. Плечи чужака укрывал багряный плащ, такого же цвета шапка с меховой оторочкой сидела на голове. Из-под шапки выбивались седые волосы. Старик сидел к Меше спиной и, свесив ноги с обрыва, что-то бормотал. Отрок замер и прислушался.

– …Все меняется, – бормотал старик. – Не было Крестового похода против Руси, точно помню. Не было – и все! И татары явились раньше. А может, это другой мир? Одиннадцать войн… Татары приходили, половцы, с Литвой воевали… Новгород восставал, Владимир, когда Всеволод погиб. Сколько крови… Олята в Литве сгинул, Свень с Братшой под Новгородом, Брага на Калке… Никого из ватаги более нет. Сам уцелел чудом. Семнадцать покушений. Стреляли, травили, подсылали татей. Если б не Алексий… Оно того стоило?..

Меша потер ступней другую. Что делать? Бежать? Чужак заговаривался, но опасным не выглядел. Со стариками бывает – у них в веси такие есть. Бормочут себе – и пусть. Этот наверняка из государевых воинов, а те смердов не обижают. Искать другое место? Неизвестно, как берет там рыба. Утренняя зорька короткая. Пропустишь жор, бросай удочку! Отрок кашлянул.

Старик обернулся и, увидев Мешу, поманил его рукой. Отрок поколебался, но подошел.

– Ты кто? – спросил старик.

– Меша, – сказал отрок. – Пастух. Это мое место. Я здесь рыбу ловлю.

– Сегодня не выйдет, – развел руками чужак.

– Почему? – насупился Меша.

Старик повернулся к реке и вытянул руку. Туман, плывший над водой, заколебался, сквозь него проступила темная туша. Меша всмотрелся. Это был змей: огромный, с шипастой головой на толстой шее. Подплыв к берегу, змей осклабился, показав ряд острых и длинных зубов. Меша попятился.

– Не бойся! – сказал старик. – Своих не трогает.

– Так он твой? – догадался Меша.

Старик кивнул.

– Как кличут?

– Йорх, – ответил старик. – Его зовут Йорх.

– Чудно! – сказал отрок. – Ты имя дал?

– Он сам назвался.

– Умеет говорить? – удивился Меша.

– Ага! – подтвердил старик. – Только не каждый слышит.

«А как нужно?» – хотел спросить отрок, но в этот момент змей насторожился.

– Скачут! – сказал старик и, забросив ноги на берег, встал. Он оказался высоким – на голову выше Меши – и широким в плечах. Под плащом блеснули отполированные зерцала брони, на поясе из красной кожи Меша разглядел меч в дорогих ножнах. Сапоги на ногах чужака были тоже красные.

«Боярин! – подумал отрок. – Наверное, тысяцкий. Ишь, как одет! Такому резану бабе дать – тьфу!»

Вдали послышался топот, на лугу показались двое всадников. Подскакав, они спешились и подошли ближе. Вои были одеты, как и старик, и похожи лицами. Только у одного, покряжистее, глаза были, как васильки, у второго, тонкого в талии, – цветом в гречишный мед. «Братья!» – догадался Меша.

– Ну? – спросил старик.

– Строятся! – сказал синеглазый воин.

– Решились, значит! – вздохнул старик.

– Они земли наши поделили, – хмыкнул синеглазый. – Всю ночь рядились, кому какая отойдет.

– Откуда ведомо?

– Григорий под утро вернулся. В шатре у них сидел.

– Впустили? – удивился старик.

– Ты же знаешь Григория! – засмеялся синеглазый. – С ромеями он ромей, с хузарами – хузарин, с немцами – немец. На всех языках говорит, к каждому подладиться может. Весь в батьку!

– Да, – согласился старик. – Алексий был такой.

– Выдал себя за латинского купца, из Киева изгнанного, наплел, как его обидели… – Синеглазый ухмыльнулся. – Те и рады слышать. А как поведал, что смоки от мора сдохли…

– Поверили?

– Так седмицу стоим, а змеев в небе не было. Как не поверить?

– Славно! – сказал старик. – Сколько их?

– Семь тысяч конницы и десять пехоты.

– Зятья с ними?

– Они ж не дурни! – хмыкнул синеглазый. – Тебя ведают. Хоть и грозил папа интердиктом, не пошли.

– Ну, и слава Богу! – перекрестился старик. – Не хотелось дочек вдовами делать. Все изготовили?

– Тын стоит, колючки ночью разбросали, – вмешался кареглазый. – Проверили. Копыто коню пробивает насквозь. Тот кричит и не идет. Первые ряды станут, задние напрут, строй смешается, тут только знай – бей!

– Вломим! – ухмыльнулся синеглазый. – Как татарам.

– Один такой вломил! – нахмурился старик. – Субудай едва не ушел.

– Так переняли!

– Ты, что ли?! – окрысился старик. – Хорошо, я сверху заметил.

– Будет тебе, батько! – вздохнул синеглазый. – До смерти попрекать станешь?

– Стану! – сварливо сказал старик. – Пока в розум не войдешь. Сорок скоро, а все как отрок. У самого дети, внуки вон скоро будут…

– Уже! – ухмыльнулся синеглазый.

Старик глянул пристально.

– Гонец затемно прискакал, – пояснил сын. – Не хотели тебя будить.

– Кто? – заинтересовался старик.

– Внучка.

– Вот! – всплеснул руками старик. – Я так и знал! За кого ее выдам? Дочек пристроил, женихов внучкам сыскал, а правнучку кому? Нет более королей в Европе! Которые остались, сплошь ледащие. Вон, в поле стоят. Пьянь да рвань!

– Пока подрастет… – успокоил синеглазый.

– Глазом не успеешь моргнуть, – сказал старик. – Давно сами под стол бегали? Что делать?

Он закачал головой, что-то бормоча себе под нос. Братья переглянулись и пожали плечами. Однако взгляды их, обращенные к отцу, светились любовью. Старик, словно почувствовав, поднял голову.

– Войско построили? – спросил жестко.

– Так! – подтвердил кареглазый. – Спереди – тын, за ним – пехота с копьями, конница по краям. Как только смешаются, конница обойдет и ударит с боков.

– После меня! – поднял палец старик. – Сначала стрелы бросим. Сам смоков поведу.

– Батька! – вмешался кареглазый. – Там самострелы тяжелые – специально от смоков. На повозках стоят. Григорий поведал: на четыреста шагов бьют! Мамка просила…

– Мамка, мамка, – передразнил старик. – Мамка ваша вечно над кем-то трясется. Сначала над вами, после над внуками, теперь престарелое дитя нашла. С самострелов и начнем: зенитки уничтожают первыми. После ударим по коннице. Без меня вы точно кого-то упустите. Они должны остаться здесь! Все! Как и татары. Крестоносцы, мать их!..

Он повернулся к реке. Змей, повинуясь немому приказу, оскальзываясь на песке, взобрался на обрыв и сел на траву. Старик молодцевато вскочил ему на спину и стал привязываться к седлу ремнями.

– Что стоите? – спросил, закончив. – Скачите! И только попробуйте что не так! – Он показал кулак и вдруг улыбнулся: – Ай, вломим, сынки! Любо!

По-мальчишечьи сунув пальцы в рот, старик пронзительно засвистел. Меша не успел удивиться, как в клочьях редеющего тумана показались смоки. Их было много. Они плыли гуськом, и у каждого по бокам висели большие корзины. На спинах змеев восседали воины в блестящей броне. Йорх старика коротко рыкнул и, упираясь лапами в песок, сполз с обрыва. Ступив в воду, он поплыл, возглавив вереницу змеев. Та постепенно втянулась в туман. Вдали послышались плеск и хлопанье крыльев.

– Мамка убьет нас! – сказал кареглазый.

– А мы не скажем! – успокоил брат.

– От нее скроешь! – вздохнул кареглазый. – На сажень в землю видит!

– Они с батькой оба такие, – сказал синеглазый. – Не свезло нам с родителями!

И братья, не сговариваясь, рассмеялись.

Примечания

1

Обними меня! (греч.)

2

Пожалуйста! (греч.)

3

Поцелуй меня (греч.).

4

Спокойной ночи! Я люблю тебя!

5

Умираю по тебе!

6

Сын рабыни.

7

Был такой обычай на Руси. Изнасилованную девушку объявляли в церкви оставшейся девственной.

8

То есть в пользу князя.

9

Волот – богатырь. Слово «богатырь» (богатур) появилось в русском языке после татаро-монгольского нашествия.

10

Задниця – наследство.

11

Ухналь – гвоздь для подков.

12

Жертвователь, на чьи средства построен монастырь, а также его попечитель.

13

Плащ.

14

Рубины.

15

Рукоположение в священство, здесь – в епископы.

16

Порядок княжеского престолонаследия на Руси. Принят в Любече на Днепре в 1097 г. на съезде князей.

17

Привычного обращения «пан» у поляков в то время не существовало.

18

Геникон – финансовое ведомство Византии, отвечавшее за сборы в казну.

19

Архонт – начальник.

20

Катерга – разновидность морского судна.

21

Здесь – командир кавалерийской части.

22

Византийское ведомство наподобие современного министерства.

23

Ведомство почты и внешних сношений в Византии.

24

Чиновник высокого 1-го класса.

25

Чиновник 4-го класса.

26

Эпонт – ревизор.

27

Чиновник 3-го класса.

28

Чиновник 2-го класса.

29

Женская половина дома.

30

Вестиопрат – торговец шелками, дорогой одеждой и драгоценностями.

31

Синклит – сенат Византии.

32

Трава жизни. Только с ее помощью смок мог отложить яйцо. Чрезвычайно редкая и потому дорогая.

33

Хрисовул – императорская грамота с золотой печатью.

34

Избиение католиков в Константинополе, случившееся 2 мая 1182 г.

35

Карту.

36

Герб по-польски.

37

Воин пехоты в византийской армии.

38

Командующий войском в армии Византии.

39

Подразделение конницы в Византии. Могло насчитывать до тысячи всадников.

40

Третьего не дано (лат).

41

Не нам, о Боже, но имени твоему во славу (лат.).

42

Начальник конной турмы.

43

Игемон – городской начальник.

44

Современная Болгария.

45

Современный Бургас.

46

Современные Черновцы. В описываемую пору – самый южный город Галичского княжества.

47

Древнее название месяца мая.

48

Церковное таинство, совершаемое над умирающим или тяжелобольным.

49

По обычаю древней Руси, покойного вне зависимости от времени года везли на кладбище на санях.

50

Грешный.

51

Возвышение перед алтарем в церкви.

52

Игорь Черниговский из династии Ольговичей. Был свергнут с великокняжеского престола Изяславом Мстиславовичем, брошен в поруб, а после пострижен в монахи. Убит разъяренной толпой киевлян в 1147 г. Канонизирован православной церковью.

53

То есть крови.

54

В католической церкви временное запрещение церковных действий. Налагался папой или епископами иногда на целые государства. Прекращались венчания, крещения, панихиды и другие обряды. Интердикт был действенной мерой церкви в борьбе против неугодных правителей в период Средневековья.

55

Евангелие от Матфея, глава 12, стих 26.

56

Синодик – список (или книга) с перечислением имен умерших для поминовения во время богослужения или в частной молитве.

57

«Достоин!» – по-гречески.

58

В православной церкви торжественный чин возведения на патриарший престол.

59

Евангелие от Матфея, глава 5, стих 29.

60

Дворец басилевса в Константинополе.

61

Самая страшная тюрьма Византии, где держали особо опасных преступников.

62

Евангелие от Матфея, глава 7, стих 19.

63

Январь и февраль.

64

Ткацкий станок.

65

Длинное женское платье без рукавов, надевавшееся поверх туники.

66

Библион – книга.

67

Здесь, слуга, отвечающий за вина при княжьем дворе.

68

Вольный человек, взявший ссуду (купу) и по этой причине попавший в зависимость от ссудодателя. Последний мог его наказать, но не имел права продать. В случае невозврата ссуды в оговоренный срок закуп становился обельным (полным) холопом.

69

Азартная игра в кости.

70

Отравителей на Руси закапывали живьем.

71

Городница – составная часть деревянной крепостной стены.

Content

Анатолий Дроздов
Беспризорный князь

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Эпилог

Примечания