В.Е. Шамбаров

ЦАРЬ ГРОЗНОЙ РУСИ

ПРОЛОГ

25 августа 1530 г. от Рождества Христова над Москвой бушевала ночная гроза. Струи ливня хлестали по кровлям посадских изб и резных теремов, по деревянным настилам улиц и площадей, растекались по дворам, журчали задорными, веселыми ручьями. Смывали с мостовых накопившуюся грязь и пыль, сносили в канавы мусор и прочую нечистоту, щедро поили иссохшую землю и поникшие от зноя листья деревьев. Гроза разогнала застоялую тяжелую духоту, наполнила воздух свежестью дождя и озона. Могучие удары грома рокотали в небе, как боевые литавры, как залпы тяжелых пушек. А ослепительные всплески молний рвали в клочья ночной мрак, отражаясь золотом куполов и крестов святых храмов. Высвечивали, будто днем, дома и палаты, торжища и сады, неприступные стены и башни Кремля.

Гроза будила и будоражила москвичей. Кто-то выглядывал в окно, полной грудью вдыхал нахлынувшую влажную чистоту и прохладу, глядя на величественное буйство стихии. Кто-то бежал, шлепая по лужам, прибрать оставленное на дворе добро. Других гроза пугала. Женщины вздрагивали от близких громовых раскатов, робко жались к плечу мужа. Дети приникали к родителям, и их успокаивали, спросонья шептали что-то ласковое. А кто-то вспоминал и о каре Божьей, в страхе перебирал совершенные грехи и торопливо читал молитвы, упав на колени перед сумрачными образами.

И только в одном месте на грозу, казалось, не обращали внимания. В натопленной мыльне великокняжеского дворца женщины суетились вокруг корчащейся роженицы. В пропотевших сорочках, взмокшие не столько от жары, сколько от напряжения — как в бою рубятся вместе князь и холоп, так и здесь перемешались в едином государевом деле, забыв о различиях. Знатная боярыня спешила исполнить приказание безродной повивальной бабки. Кумган с горячей водой подхватывали и несли девка-холопка с мамкой-дворянкой. И вот надрывный вопль роженицы оборвался, сменился умиротворенным усталым стоном, а в наступившей тишине раздался другой крик. Плач младенца. Тот плач, от которого люди вокруг расцветают улыбками. В мир пришел человек.

По сеням и переходам дворца тут же затопотали сапоги — кто-то уже бежал принести важную весть отцу, великому князю Василию Ивановичу. В мир пришел наследник престола. Пришел будущий великий князь и царь… А гроза перекрыла все звуки, раскатившись многоголосыми, непрерывными громами, сливающимися воедино и сотрясающими все вокруг — с таким же, слившимся воедино сверканием молний, озарившим ярким светом Русскую землю. В мир пришел Грозный царь. И само Небо подтвердило его грядущую мощь и славу…

Ну а счастливый отец на радостях повелел строить храм в своем селе Коломенском. Дивный и необычный храм Вознесения Христова. Величественный и одновременно изящный, вздымающий с высокого берега Москвы-реки белокаменный шатер прямо к облакам. Как бы соединяющий земное и Небесное и возносящий к престолу Господа благодарственную молитву.

1. НАСЛЕДНИК ТРЕТЬЕГО РИМА

Каким же был младенец, которого родители нарекли Иоанном? Да точно таким же, как многие новорожденные, приходящие на свет Божий во все времена. Крепеньким, горластым, требовательным — он хотел есть, расти, хотел видеть и вобрать окружающее любопытными глазенками. Хотел лежать в сухих пеленках. Хотел спать, насосавшись вкусного молока. Хотел двигаться и протестовал, когда его пеленали. И совершенно не ведал, что ожидает его впереди.

Но люди вокруг него хорошо знали, чем этот ребенок отличался от других. Отличался он своей миссией на земле. Отличался происхождением. По отцу — из славного рода Рюриковичей, по матери — из рода князей Глинских. Предание гласит, что в 1399 г., когда хан Темир-Кутлуг разгромил на реке Ворскле литовское войско, великого князя Витовта спас от гибели казак Алекса по прозвищу Мамай. Увел в лес и три дня блуждал по чащобам. Наконец, Витовт догадался пообещать ему город Глинск и княжеский титул, если сумеет вывести. И казак моментально нашел дорогу [24, 25]. Впоследствии Глинские, составляя свою родословную, объявили казака потомком знаменитого ордынского темника Мамая, чьи сыновья бежали в Литву. Но в этом позволительно усомниться. Со времени убийства хана Мамая до битвы на Ворскле прошло лишь 19 лет, и трудно представить, чтобы его сын или внук стал простым казаком, носил христианское имя и знал, как свои пять пальцев, леса Полтавщины.

Да и вообще казак Мамай — один из популярных героев украинского народного творчества. Его изображали на дверях хат, печках, сундуках. Обычно рисовали не в боевой, а в мирной обстановке: с бандурой, штофом горилки, часто с конем Белогривом и песиком Ложкой, сопровождая «портрет» подписями. Например: «Козак — душа праведна, сорочки не мае, колы не пье, то вошу бье, а все не гуляе» [41]. Образ казака Мамая перекочевал с запорожцами и на Кубань. Вот и посудите, с какой стати у народа пользовались бы такой любовью родичи татарского хана? Очевидно, прозвище «Мамай», прилепленное по тому или иному поводу, было распространенным среди казаков, вот и стало обозначать фольклорного «обобщенного» казака — вояку и любителя гульнуть, простого, но и хитрого, себе на уме. У предка Глинских «Мамай» тоже было не именем, а прозвищем. А княжич Иван, таким образом, был по матери вовсе не татарского, а самого что ни на есть казачьего происхождения. Впрочем, Глинские успели породниться с сербскими воеводами. А бабушка младенца по отцу была из рода византийских императоров, и в жилах мальчика перемешалась с казачьей кровь нескольких династий.

Каким же был мир, в который пришел царственный младенец? О, вот мир-то был очень не похожим на нынешний. Он резко разделялся на свой — и чужой. Свой мир был не таким уж большим. На востоке он кончался за Нижним Новгородом, на юге — за Рязанью, на западе — за Смоленском. И он не был спокойным и безопасным. В любой момент на людей мог обрушиться набег хищных соседей. Мог внезапно прийти смертоносный мор. Мог выдаться неурожай, несущий с собой голод. Или полыхнуть пожар, слизывающий целый город. И все же, когда нынешний историк приходит к выводу, будто человек той эпохи «жил в постоянном страхе» [11], остается только руками развести и пожалеть подобного исследователя. Да уж, жили, дрожа от страха — и с перепугу создали великую державу?!

Просто ученые, увы, нередко склонны подходить к явлениям прошлого с точки зрения собственной психологии. Что ж, в таком случае можно согласиться: если современного кабинетного интеллигента переместить в условия XVI в., он и впрямь не ощутил бы ничего, кроме ужаса от грозящих опасностей. Но ведь люди были иными, и менталитет у них был совершенно иным. Они жили нормальной полнокровной жизнью — даже более полнокровной и насыщенной, чем мы с вами. Да и сами опасности были для них привычными. Точно так же, как для нас — опасность получить удар током или попасть в автокатастрофу. Но неужели мы из-за этого постоянно трясемся от страха?

Несмотря ни на что, он был удивительно цельным и уютным, русский мир. Был именно «своим». Человек в нем никогда не был одиноким. Вокруг него находились родичи, община, наконец, просто православные. Он не отделял себя от них и сам был близок им. Вся Русь была для русского человека большим домом. И не просто домом. Ее не зря называли Святой Русью. В этом особенном мире по земле ходили святые. Не придуманные, не сказочные, а самые настоящие — и их было довольно много. Они жили среди других людей, с ними можно было воочию встретиться, поговорить, получить благословение и наставления. И пусть многих из них официально канонизировали позже, но народная молва уже при жизни признавала их святость.

В особенном русском мире совершались чудеса. Правда, они и сейчас совершаются, но мы со своим рационалистическим мышлением не замечаем их и не придаем им значения. А в то время их видели, осознавали и вовсе не считали чем-либо «аномальным». Почему же не сотвориться чуду, если Господь сочтет это нужным? И людей защищали от бед и напастей не только оружие и стены крепостей, но и маковки храмов, монастырей, чудотворные иконы и святые мощи, защищали молитвы, возносимые по всей стране монахами, священниками и мирянами. А разве можно чувствовать себя беспомощным и одиноким, когда тебя постоянно видят Господь, Божья Мать, святые угодники? Они близко, они совсем рядом, к ним можно обращаться, с ними можно говорить, просить о помощи. Русский человек в XVI в. знал и понимал это. Ну а если не помогли, не услышали, значит, сами в чем-то виноваты.

Вера являлась главной защитой человека, однако и человек для этого должен был защищать Веру. Она была стержнем всей жизни. Но она же являлась смыслом жизни. Люди обращались к Богу не в промежутках между другими, основными делами, а наоборот, жили Православием. Любое занятие было в той или иной мере служением Господу. И молитва, и создание семьи, и военная служба, и труд ремесленника, купца, землепашца. Все это шло на пользу Святой Руси — а стало быть, и Православию. Общие высшие ценности как раз и сплачивали русских воедино, роднили друг с другом. И именно поэтому русский мир был таким устойчивым и гармоничным.

Ну а за его пределами лежал чужой мир. Чужой языком, верой, обычаями, даже стереотипами мышления и поведения. Впрочем, вопреки укоренившимся представлениям, наша страна никогда не была отделена от зарубежья непроницаемой стеной. Еще Киевская Русь поддерживала интенсивные связи и с Западом, и с Востоком. А в Москве «фрязины» из черноморских генуэзских колоний вовсю торговали при Иване Калите [135]. Русские купцы, в свою очередь, ездили в генуэзские города Кафу (Феодосию), Сурож (Судак), Тану (Азов). Постоянно поддерживались дипломатические и торговые контакты с Литвой, Польшей. Новгород и Псков вели дела со шведами, датчанами, ливонцами. Новгород был членом Ганзы — союза семидесяти с лишним германских городов. Правда, неравноправным членом. Немцы в Новгороде торговали, а к себе русских не пускали. Издревле было развито мореходство на Белом море. Поморы строили большие суда-кочи, хорошо приспособленные для полярных условий, плавали к норвежцам и датчанам, а в 1480 г. достигли Англии и бывали там неоднократно [75, 100]. По Волге на Русь приезжали купцы из Средней Азии, Закавказья, Персии, иногда бывали гости даже из Индии [135].

Конечно же, самые прочные связи существовали с единоверной Византией. В нашей стране высоко ставили авторитет византийских императоров, верховных покровителей Православия. Между двумя государствами постоянно ездили служители Церкви, русские купцы имели в Константинополе свое подворье. Но Византия скатилась в упадок. Главной причиной стало изменение ее политики. Цари из династий Комнинов и Ангелов вместо использования национальных сил и ресурсов взяли курс на «дружбу» с Западом. Запустили в страну иноземных банкиров и торговцев, предоставив им широчайшие права. В империи внедрялись западные моды, нравы, модели управления. В результате богател и цвел Константинополь — город нуворишей, вельмож и олигархов, а провинция разорялась.

Но Запад другом Византии так и не стал. И когда она была ослаблена развалом собственного хозяйства, коррупцией, социальными конфликтами, ее захватило войско крестоносцев. Империи еще удалось возродиться под властью «народных царей», Ласкарей, опиравшихся на патриотов и простонародье. Они установили справедливые порядки, одерживали победы над врагами, вновь смогли привести державу к блеску и величию. Но знать и олигархи были недовольны тем, что Ласкари пресекли их засилье. В 1258 г. император Феодор II был отравлен, и заговорщики возвели на трон Михаила Палеолога, вернувшегося к прежней политике — он сделал ставку на крупных феодалов и союз с западными державами. Империя начала распадаться, погрязла в междоусобицах [136].

Чтобы получить помощь Европы, Михаил Палеолог пожертвовал Верой, заключив в 1274 г. с папой римским Лионскую унию. И хотя ее расторг сын Михаила, Андроник II, но следующие императоры снова потянулись к Ватикану. Иоанн V лично явился в Рим, унижался перед папой и целовал ему туфлю. А при Иоанне VIII прошел Флорентийский собор и в 1439 г. вторично заключил унию. В нем участвовала и делегация русских священнослужителей. Один из них, Исидор, был назначен униатским митрополитом в Москву. Но великий князь Василий II (Темный) такого первосвященника не принял и арестовал. Впрочем, не знал, что делать с митрополитом-заключенным, и устроил ему побег обратно за границу.

Да и в самой Византии большинство православных унию отвергло. Вместо укрепления страны она вызвала раскол в народе. А тем временем усиливались турки-османы. Они фактически не завоевывали, а заселяли опустевшие земли империи. Часто жители добровольно отдавались под их защиту. Бороться с османами у последних императоров не было ни сил, ни средств, они предпочитали платить дань. От былой державы остались лишь Константинополь и несколько клочков территории в Морее и Крыму. В отношении православных султаны повели себя умно, взяли их под покровительство. А византийским царям уния ни малейшей пользы не принесла. Помощи Запада они все равно не получили. В 1453 г. в наказание за неумную политику и интриги Мехмед II осадил и взял штурмом Константинополь, и на месте исчезнувшей империи раскинулась другая, Османская.

Однако в это же время стало усиливаться другое православное государство, Русь. Дед Ивана Грозного, Иван III Васильевич стал объединителем и собирателем великой державы. Новгород, эпицентр сепаратистских тенденций, пытался сопротивляться, решил передаться под власть Литвы. Но Иван III в нескольких походах покорил его. Утратили суверенитет и слились с единой Русью Пермь, Вятка, Тверь. Сохранили формальное самоуправление, но фактически попали в зависимость от Москвы Псков и Рязань.

А в 1472 г. великий князь сосватал Софью Палеолог, племянницу последнего императора Византии, после турецкого завоевания жившую в Риме. Идею брака с энтузиазмом подхватил папа Сикст IV, увидел в нем средство вовлечь Россию во Флорентийскую унию. С Софьей был отправлен в Москву римский легат, который должен был «заблуждающимся указать путь истинный». Но такого «приданого» Иван Васильевич не принял. Легату в России развернуться не позволили и вежливенько спровадили назад. Да и Софью не очень-то прельщала роль папской «троянской лошадки» — разве не лучше было стать полноправной государыней Руси? На новой родине она стала искренней и ревностной почитательницей Православия. А Иван III, таким образом, породнился с угасшей императорской династией и ввел в свой герб византийского двуглавого орла — наряду с прежним гербом, изображавшим св. Георгия-Победоносца.

Возвышению Руси способствовал и распад Золотой Орды. Ее уже полтора века раздирали склоки между различными группировками татарской знати. От Большой (Сарайской) орды отпали Казанское, Крымское, Астраханское ханства, несколько ногайских орд. В этой обстановке Иван III повел мудрую политику и заключил союз с крымским ханом Менгли-Гиреем, воевавшим против Сарая. А вскоре Крым приобрел еще более сильного покровителя. Когда сарайские татары учинили набег, разгромив крымских, Менгли-Гирей бежал к туркам и признал подданство султану. В 1475 г. в Крым прибыла османская экспедиция, восстановила хана на престоле, а заодно овладела генуэзскими и последними византийскими городами.

Русским союз с Менгли-Гиреем помог сбросить остатки зависимости от Орды. Решающее столкновение произошло в 1480 г. Хан Ахмат договорился с поляками и литовцами о совместном походе на Москву. Однако крымцы произвели набег на Украину, не позволив королю Казимиру прислать войска. Полчища Ахмата были остановлены нашими ратниками в боях на Угре. А татары Менгли-Гирея вместе с присланными к ним царскими отрядами и казаками ударили по тылам врага, на Сарай. Ахмату пришлось поспешно отступить, вскоре он был разгромлен и убит ногайцами. Дед Ивана Грозного впервые сумел отодвинуть на запад границу с Литвой. К началу его правления она пролегала совсем близко от Москвы, за Можайском. Великое княжество Литовское было весьма серьезным противником, имело сильных союзников — Польшу, Большую Орду, Ливонский орден. Но и Русь проявила свою силу и воинское мастерство. У Литвы удалось отобрать Вязьму, Дорогобуж, Брянск, Козельск, Белев, Тарусу и еще два десятка городов. Под власть Москвы перешли со своими землями Черниговские, Северские, Стародубские, Рыльские князья [49].

Иван III предпринял и первую войну за выход к Балтике. Всю торговлю на этом море монополизировала Ганза, не желавшая допускать конкурентов на европейские рынки. Когда на реке Нарове был построен порт Ивангород, и русские суда вышли в море, их стали перехватывать, грабить и топить. В Ревеле (Таллине) наших купцов зверски казнили — сжигали, варили в котлах. После нескольких таких случаев Иван Васильевич изгнал ганзейцев из Новгорода и начал против них войну, заключив союз с Данией. Сражаться опять пришлось против целой коалиции. Вместе с Ганзой выступили Ливонский орден и Швеция — попытавшаяся отделиться от Дании. Но борьба завершилась «вничью». Шведы, потерпев ряд поражений, сочли за лучшее покориться датскому королю. Он, нарушив договор с Россией, вышел из войны. После чего и Иван III не стал продолжать ее. Но все же был достигнут важный результат — русские получили разрешение на свободную торговлю в скандинавских странах.

Войны пришлось вести не только на западе. Чтобы обезопасить Русь от набегов, великий князь предпринял несколько походов на агрессивное Казанское ханство. В 1487 г. царские войска взяли штурмом Казань, пленили царя Али-хана и возвели на престол Мехмет-Амина, признавшего себя вассалом Москвы. Воеводы Ивана Васильевича совершали и рейды в Сибирь. Привели «под государеву руку» племена по Оби и Иртышу. Но это подданство осталось чисто формальным, ограничилось присягой местных вождей и единоразовым сбором дани. Да и победа над Казанью оказалась непрочной. В 1504 г. Мехмет-Амин изменил, вырезал русских купцов приехавших на ежегодную ярмарку, и возобновил набеги.

Россия строго придерживалась собственных традиций, но она отнюдь не чуралась перенимать зарубежный опыт. Но перенимала только то, что было действительно полезным. При Иване III в Москве появились многочисленные итальянские, греческие, немецкие специалисты — архитекторы, врачи, ремесленники. Были установлены дипломатические отношения с Римом, Миланским герцогством, Венецией, Испанией, Венгрией, Молдавией, Грузией, Шемахой, Турцией, Персией. Дед Ивана Грозного завязал дружбу с германским императором Фридрихом и его наследником Максимилианом, заключив с ними союз против Польши (хотя он остался только на бумаге). Добирались русские и до более далеких земель. Тверской купец Афанасий Никитин побывал в это время в Индии. Свидетельств о путешествиях в Китай нет, но из записок Герберштейна, посетившего Москву в начале XVI в., видно, что об этой стране русские уже знали, и дороги в Китай им были известны [18].

Как император, так и римские папы пытались соблазнить Ивана III титулом короля. Однако на это им ответили, что русские великие князья получили свою власть от Бога, и в ином поставлении от кого бы то ни было не нуждаются. Впрочем, в переписке с иноземными властителями Ивана III уже иногда титуловали царем. А немцы переводили это слово как как «Kaiser» — император. Как видим, Россия имела весьма солидный авторитет на международной арене. Но и сами русские осознавали свою силу и авторитет. В начале XVI в. ученый инок Филофей сформулировал идею «Третьего Рима». Он обосновывал, что первый Рим и второй — Константинополь, пали, прогневив Господа тяжкими грехами, повреждением нравов и Веры, Москва — Третий Рим, «а четвертому Риму не бывать». Это была уже доктрина великой, мировой державы. И тяжелейшая, колоссальная ответственность, должна была вскоре лечь на беспомощного, ничего еще не соображающего младенца, мирно сопевшего в своей колыбельке под счастливыми улыбками отца и матери.

2. КАК НАЧИНАЛАСЬ ЗАПАДНАЯ ЭКСПАНСИЯ

Эпоха, в которую я приглашаю читателей, была бурной и неспокойной не только на Руси. Ее называют эпохой Возрождения и изображают по-разному: как время расцвета европейской культуры, гениальных мыслителей и художников, великих географических открытий. Но это была и эпоха жесточайших войн, заговоров, интриг, ядов, коварных убийств. Карта Западной Европы совсем не походила на нынешнюю, каждая из современных стран была раздроблена на множество мелких владений. И на самом деле развивать какую-то культуру большинству европейцев было просто некогда. Во Франции в XV в. начались процессы централизации. Ее короли дрались с герцогами Бургундии, Бретани, королями Прованса, причем дрались очень круто. Опустошали владения друг друга, уничтожали жителей захваченных городов. В Англии сторонники Йорков и Плантагенетов увлеченно резали друг друга в междоусобице Алой и Белой розы. В Испании христианские государства — Кастилия, Арагон, Валенсия, Наварра, вели войны с остатками мусульманского халифата.

Эпицентром эпохи Возрождения стала Италия. Во время крестовых походов на Ближнем Востоке и в Византии были награблены колоссальные богатства. Но французские, английские, немецкие рыцари погибали на чужбине, а их добыча перетекала к венецианцам, генуэзцам, флорентийцам, которые спонсировали походы, обеспечивали морские перевозки. Вдобавок итальянские государства монополизировали плавания по Средиземному морю. А по нему в Европу шли товары с Востока, в первую очередь, пряности и шелк. Это были не только предметы изыска. Без пряностей при тогдашних технологиях было невозможно заготовить впрок мясо, а шелковая одежда для европейцев была главным средством предохраниться от вшей и блох. Эти товары стоили очень дорого, и итальянские посредники получали сверхприбыли.

Богатели купцы, выделились семейства крупных банкиров Медичи, Барберини, Сакетти и др. В бизнесе участвовали властители 60 с лишним государств, на которые разделялась Италия, многие из них роднились с банкирами. Но им хотелось и сполна пользоваться своими богатствами. Швырялись деньги на строительство дворцов, на их украшение статуями и картинами — что и позволяло проявить себя талантливым архитекторам, скульпторам, живописцам. Но сам термин «Возрождение» придумали подхалимы. В Средние века было принято сетовать об упадке по сравнению с Древним Римом, теперь же льстецы заговорили, что величие Рима возрождается, сравнивали своих покровителей с Цезарями и Августами.

Как раз Древний Рим признавался образцом «красивой жизни». В Италии сохранились статуи, развалины храмов, мозаики, и на их основе стало развиваться новое искусство. Соблазнительные Венеры вытесняли во дворцах иконы Божьей Матери, фавны и Гераклы — святых мучеников. Да и сами иконы приближались к «античным» стандартам. Святых, по возможности раздетых, писали со смазливых натурщиков и натурщиц, писали и с заказчиков, вельмож и знатных дам. И нравы стали копировать Древний Рим в худшие времена его разложения. Аскетизм Средневековья был отброшен, Италию захлестнул культ чувственных наслаждений. «Декамерон» заменил людям Библию. На богослужения ходили для любовных свиданий. Супружеская верность признавалась чем-то смешным и пошлым. А богачи, пресытившись обычными «радостями», искали новизну в извращениях.

Казалось бы, с такими явлениями должна была бороться католическая церковь. Однако на Западе она традиционно являлась не только духовным, но и светским учреждением. Папы, многие архиепископы, епископы были суверенными правителями своих владений. Места легатов, каноников, настоятелей монастырей рассматривались в первую очередь с точки зрения дохода. Их продавали, давали в пожалование, аббатами или аббатиссами часто становились 8–10 летние дети высокопоставленных родителей. И церковь сама заразилась соблазнами «возрождения». Церковные князья, как и светские, ударялись в излишества, разврат, окружали себя роскошью. Петрарка писал, что достаточно увидеть Рим, чтобы потерять веру, а Лоренцо Медичи называл Рим «отхожим местом, объединившим все пороки».

И именно разложение католической верхушки стало одной из главных причин, по которым Русь и большинство населения Византии отвергли унию. О различиях в церковных догматах могли спорить богословы, простонародье о них не задумывалось. Но о чем было спорить, если греки и русские знали, что творится в Риме? О каком соединении церквей могла идти речь, если на папском престоле сменяли друг друга личности одна ярче другой. Например, Иоанн XXIII, в миру — пират Бальтазар Косса. Папа Сикст IV, который выдавал за Ивана III Софью Палеолог и прислал своего легата обращать Россию на «путь истинный», был известен как взяточник, гомосексуалист и убийца. Еще большую «славу» стяжал Александр VI Борджиа.

Он был испанским дворянином, ради карьеры приехал в Италию. Сожительствовал с некой Еленой Ваноцци, но предпочел ее дочь Розу. Они вместе спровадили Елену на тот свет, любовник произвел с Розой троих детей, подвизался у «святого престола» и выбился в кардиналы. А затем и в папы, не поскупившись на взятки — так, престарелому кардиналу Венеции за голос при своем избрании Борджиа отвалил 5 тыс. золотых и предоставил на ночь свою 12-летнюю дочь. Получив вожделенный сан, Александр VI дал сыновьям, Чезаре и Франческо, герцогства и кардинальские титулы. А красавица-дочь Лукреция стала любовницей и отца, и братьев. При этом Чезаре из ревности убил Франческо. Мамаша Роза благоразумно отошла в сторонку, а Александр VI c сыном и дочкой зажили втроем по-семейному.

Чезаре командовал папской армией, огнем и мечом сколачивал в Италии собственное королевство. Лукрецию четырежды выдавали замуж — двоих мужей убили, третий догадался сам сбежать. Их владения и богатства достались семье Борджиа. Александр VI и его дети вошли в историю как знаменитые отравители. Таким способом они пополняли казну, избавлялись от противников. Прикончили троих кардиналов и ряд вельмож, конфисковав их имущество. Иногда яд давали в вине или лакомстве. У Чезаре было особое кольцо с шипом — пожал кому-то руку, оцарапав ее, и вскоре человека не станет. А у Лукреции был аналогичный ключик от спальни. Она предлагала любовнику открыть слишком тугой замок, а потом испытывала острое удовольствие в постели, зная, что обнимающий ее человек обречен.

Борджиа придумывали себе и другие забавы. Устраивали случки лошадей во дворе Ватикана. На пирах, проходивших с участием кардиналов, благородные дамы и конюхи плясали в чем мать родила, а потом голые женщины ползали на четвереньках, подбирая ртом брошенные им каштаны. Лукреция, собрав группу знатных девиц, организовывала оргии, где практиковались самые «изысканные» наслаждения вплоть до убийств участников и участниц. На эти игрища заглядывали ее отец и братец. Чезаре любил самолично истязать женщин, в том числе и сестру. Однажды, по свидетельству церемонимейстера Бурхарда, он велел огородить площадь Св. Петра, загнал туда толпу пленных женщин и детей, гонялся за ними на коне с мечом и рубил, «в то время как св. отец и Лукреция любовались этим зрелищем с балкона».

Александр VI разрешал дочери участвовать в управлении церковью, читать конфиденциальные доклады и принимать по ним решения вплоть до вынесения смертных приговоров. Как-то для потехи позволил даже председательствовать на коллегии кардиналов, где она появилась в костюме «афинской гетеры, состоящем из прозрачной муслиновой накидки на чреслах, с обнаженной грудью» [38, 67]. А когда настоятель монастыря Сан-Марко Савонарола посмел обличить папские безобразия, призвал к чистоте веры, его казнили кощунственным способом, распяли на кресте, а внизу разожгли костер и поджарили [80].

И точно так же, как Сикст IV, папа Александр Борджиа был очень озабочен распространением католицизма на восток. Он организовал мощную атаку на Православие в Литве. По настоянию папы король Александр начал ставить в Смоленске и других подвластных ему городах епископов-униатов. Священники, не признавшие унию, смещались и преследовались. У православных отбирали храмы, запретили строить новые. Развернулось насильственное окатоличивание русских, украинцев, белорусов. А наряду с этим папские посланцы всячески подталкивали короля к войне с Россией, обещали поддержку Рима. Александр VI провел переговоры с Ливонским орденом, добившись, чтобы он выступил на стороне Литвы.

Что ж, Иван III отреагировал. Он отписал королю Александру о «гонениях за Веру», о том, что в Литве «строят латинские божницы в русских городах, отнимают жен у мужей, а детей у родителей и силою крестят в закон латинский… Могу ли видеть равнодушно утесняемое Православие?» Как уже отмечалось, война пошла совсем не в пользу литовцев. И гонения на православных обернулись против короля. Нередко местные жители встречали московских воевод как избавителей. Но увидев, что дело плохо, папа Борджиа сразу же выступил «миротворцем»! Направил послов к Ивану III, предложил свое посредничество в урегулировании конфликта, упрашивал великого князя быть уступчивым, не искать приобретений на западе, а вместо этого вступить в союз с Польшей и Германией против Османской империи. Но Иван Васильевич обошелся без посредничества папы-извращенца и на турок перенацеливаться не стал. Да и уступчивости не проявил, отобрал у Литвы обширные области.

Стоит ли удивляться, что в Москве тоже появились отравители? Из Польши приехал князь Лукомский — якобы поступать на службу, но имевший задание умертвить Ивана III. В 1492 г. заговор раскрыли, нашли яд. Лукомского и его сообщника «толмача латинского» Матиаса сожгли в срубе, казнили еще двоих изобличенных агентов, Алексея и Богдана Селевиных.

Столь пристальное внимание Рима к нашей стране было отнюдь не случайным. И конечно же, оно объяснялось вовсе не страстной убежденностью Сикста IV и Александра VI в правоте католицизма. Обоих было трудно заподозрить в какой бы то ни было приверженности к религии. Но в XV в. начался тот самый процесс, окончание которого мы с вами видим сейчас — западноевропейская мировая экспансия. И на первом этапе она осуществлялась под католическими лозунгами, при прямом покровительстве римских пап. Впрочем, термин «экспансия» в данном случае употребляют редко. Завоевателями и поработителями принято изображать гуннов, арабов, татаро-монголов. А применительно к европейцам говорят о «великих открытиях», распространении «цивилизации». Потому что исторические каноны вырабатывали они сами, а себя как-то неудобно называть хищниками и грабителями.

Первые попытки западной агрессии, крестовые походы, завершились неудачей. Но экспансия стала распространяться другими путями. Проложили их португальцы. В войнах с мусульманами они переняли у противников умение строить морские суда-каравеллы, обращаться с навигационными приборами — компасом, астролябией. И сделали своим главным промыслом пиратство, нападая на города Северной Африки. Нередко они получали отпор, выискивали менее защищенные места. Продвигались на юг вдоль берегов Африки и обнаружили, что за арабскими государствами живут другие народы. Там можно было высаживаться, грабить, выгодно торговать.

Но португальцы сообразили, что информация о таком источнике богатств быстро разнесется по свету. Делиться они ни с кем не желали и с помощью Рима утвердили свою монополию. Принц Энрике Мореплаватель создал «орден Иисуса», целью которого провозглашалась борьба с иноверцами и распространение христианства. А папы Николай V и Каликст III предоставили ордену (разумеется, за хорошую плату) все права на земли, открытые в Африке. Отныне любые другие моряки, заплывшие в эти края, объявлялись нарушителями папской воли, а стало быть, еретиками, их ловили и казнили.

Нет, Португалия еще не собиралась колонизировать Африку. Для этого у нее была кишка тонка. В Африке, кроме арабских государств, существовали другие сильные державы — Мали, Сонгаи, Борну, Моси, Ойо, Бенин, Нупе, Конго, Луба, Розви, Уагадугу, Ятенга, Эфиопия. Они жили своей жизнью, вели свои войны, торговали. Но в глубины материка европейцы не лезли. Они утвердились на островах — Канарских, Азорских, Зеленого мыса. А на берегах континента искали участки, принадлежавшие более слабым племенам. Внедрялись силой или хитростью, основывали фактории, по дешевке выменивали золото, слоновую кость, рабов. Но португальцам хотелось добраться до главных ценностей — пряностей и шелка. Дороги на восток через Средиземное море удерживали итальянцы, поэтому велись поиски другого пути. В 1486 г. Бартоломеу Диаш обогнул мыс Доброй Надежды…

Однако в это время у Португалии появились соперники. В результате брака Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской произошло объединение Испании. Она разгромила Гранаду, последний оплот мусульман на Иберийском полуострове. Но когда бои, длившиеся несколько столетий, завершились, воинственные дворяне остались «без работы». И тут-то генуэзец Колумб предложил Фердинанду и Изабелле искать западную дорогу в Индию. Они заинтересовались, и в 1492 г. Колумб открыл острова у берегов Америки.

Это вызвало серьезный конфликт. Португалия указывала на свою монополию. А испанцы возражали, что монополия касается только Африки. Для разрешения спора обратились к папе Александру VI Борджиа. Он получил мзду от обеих сторон и никого не обидел. Взял, да и поделил земной шар пополам по «папскому меридиану», лежащему в 100 лигах (ок. 500 км) западнее островов Зеленого мыса. Пусть то, что лежит западнее, берут испанцы, а восточнее — португальцы. Впрочем, в Лиссабоне остались недовольны, возобновили переговоры, и в 1494 г. заключили с Испанией Тордесильясский договор. Граница сдвигалась на 370 лиг к западу от островов Зеленого мыса. Но «святой отец» Борджиа спорить не стал. Чего спорить-то? Он еще раз содрал с тяжущихся хороший куш и договор утвердил.

А успехи испанцев подхлестнули португальцев. В 1497 г. король Маноэль Счастливый отправил на поиски Индии экспедицию Васко да Гамы. Наверное, жители стран Востока очень удивились бы, если бы узнали, что их вознамерились «открывать». Здесь лежали древние высокоразвитые государства Индии, Китая, Индокитая, Индонезии. Уровень их науки, техники, культуры был куда выше, чем в Европе с ее «возрождением». А Индийский океан был «Средиземным морем» Востока, оживленным перекрестком морских трасс, которые бороздили корабли разных народов. Причем корабли были в 5–10 раз больше европейских, брали на борт сотни, а то и тысячи людей. Арабы были нередкими гостями в Китае, Японии, на Филиппинах. Китайцы и малайцы — в Африке и Персидском заливе.

И в этот яркий, густонаселенный и своеобразный мир ворвалась вдруг горстка неотесанных европейцев. Миновав мыс Доброй Надежды, они попали в поразившие их великолепием города Мозамбика с белокаменными зданиями, большими портами. Сперва португальцы наврали, что они — мавры, приплыли из Марокко. Потом кинулись грабить и убивать, силой захватывать проводников. Такие же бесчинства повторились в султанате Момбаса. Но в Малинди, враждовавшем с Момбасой, экспедицию встретили радушно, султан снабдил ее продовольствием и дал лоцмана, знаменитого в арабском мире Ахмеда ибн Маджида. Он и привел корабли в индийский порт Каликут. Как писали удивленные пришельцы, «в нем есть купцы со всех концов земли, всех наций и вероисповеданий».

Португальцы заявили, что тоже хотят торговать. Но когда выгрузили свои товары и подарки для местного правителя-заморина — вино, оливковое масло, куски ткани, пришла пора удивиться индийским купцам и чиновникам. Оказалось, что по здешним меркам европейцы просто нищие, на изобильных восточных рынках им торговать нечем, их товаров брать никто не желал. А с приплывающими моряками стали доходить сведения о выходках португальцев в Африке. Заморин из вежливости все же купил за казенный счет грузы пришельцев, но приказал им покинуть порт. Тогда да Гама принялся пиратствовать, захватывая чужие корабли и истребляя команды. Возвращение в Португалию с награбленными богатствами стало триумфом.

В Индию была направлена целая эскадра под командованием Кабрала. Но она уклонилась к западу и открыла Бразилию, так что сдвиг «папского меридиана» со 100 на 370 лиг пришелся кстати, новая земля вошла в португальскую зону. А следующая эскадра прорвалась в Индийский океан. О завоевании здешних государств пока не могло быть и речи, но португальцы задумали захватить море. Да Гама, получивший пост «адмирала Индии», основал базу в городе Кочин, который враждовал с Каликутом, и установил морской патруль, безжалостно топивший любые суда. Современники вспоминали об уничтожении огромного корабля, шедшего из Аравии с 700 пассажирами и годичной выручкой от торговли. Всех загнали в трюм и подожгли судно. Погибающие проломили палубу. «Многие женщины метались, поднимая на руки своих маленьких детей и, протягивая их к нам, старались возбудить в нас жалость к этим невинным». Да Гама ударил по ним из пушек, а плавающих в воде добивали копьями.

Каликут несколько раз бомбардировали из пушек. Во время очередного налета захватили корабли в порту, 800 пленных. Им отрубили руки и ноги и сожгли. Других развесили на реях вних головой и тренировались в стрельбе из арбалетов. А послам заморина отрезали уши и носы и пришили собачьи. Эта жестокость была преднамеренной. Ведь европейцев было совсем мало — и они брали верх нахрапом, наглостью, старались запугать местных жителей, чтобы подавить саму мысль о сопротивлении. Разобщенные восточные правители оказались не готовы к отпору. Некоторые склонялись принять условия, навязанные чужеземцами, покупали у них специальные пропуска на мореходство. Или искали дружбы с ними. С 1502 г. португальцы стали внедряться на восточном берегу Африки. Вмешались в междоусобицу в Килве, посадив на престол своего ставленника. Разрушили Момбасу, основали базы в Софале, Мозамбике.

В 1510 г. они овладели индийским портом Гоа, перебив без различия пола и возраста всех жителей-мусульман, и было учреждено португальское вице-королевство. Добрались и до Китая, но империя Мин находилась на вершине своего могущества и дала хищникам отпор. Зато в индонезийской империи Маджапахит шли войны между мусульманами и индуистами, она стала распадаться. Европейцы напали на отделившуюся от нее Малакку. Огромный город, перекресток трансокеанской торговли, был разрушен, население вырезано или разбежалось. А Португалия установила контроль над проливом — каждый корабль следующий из Индийского океана в Тихий и обратно обязан был заходить в Малакку для уплаты пошлины под страхом потопления и казни экипажа.

«Первооткрыватели» достигли вожделенных Островов пряностей — Молуккского архипелага и закрепились там, воспользовавшись ссорами местных султанов. Захватили и арабские крепости на Аравийском море, а в 1514 г. овладели ключевым городом Ормуз в Персидском заливе. Таким образом крошечная Португалия с населением 1 млн. человек за 20 лет стала «хозяйкой» всего Индийского океана. А многие здешние страны специализировалась на внешнюю торговлю, уже не могли без нее существовать. И португальцы стали диктовать свои условия, вынуждали отдавать продукцию за бесценок. Это была европейская «культура». Миссионер Ксавье, побывавший в 1543 г. на Молуккских островах, писал, что знакомство туземцев с португальским языком ограничивается спряжением глагола «грабить», и «местные жители проявляют огромную изобретательность, производя все новые слова от этого глагола».

А испанцы в это же время «осваивали» Антильские острова. Колумб был назначен генерал-губернатором открытых им стран. Чтобы привлечь переселенцев, он ввел систему «репартименто» — раздавал в полную собственность земли вместе с индейцами. Индейцам это, конечно, не нравилось, они восставали, а их за это истребляли. Так, на острове Эспаньола (Гаити) специально для охоты за индейцами завезли множество собак. Загнали в скалы и болота и выморили голодом. Добавились эпидемии, завезенные европейцами. И население островов, составлявшее около 1 млн. человек, за полвека исчезло. С 1501 г. сюда стали завозить рабов. Западная цивилизация безапелляционно признавала себя полноправной хозяйкой мира, делила и перекраивала его. И католический натиск на Русь тоже был частью этой экспансии. Именно поэтому московские дела стали занимать такое важное место в европейской политике.

3. ОТКУДА ПРИХОДИЛИ ЕРЕСИ?

В этом мире почти все имеет свои противоположности. И в первые века нашей эры, когда распространялось христианство, у него возник анти-двойник — гностицизм. Породили его эллинистические философы, не желавшие принять христианской простоты и чистоты, а особенно недовольные тем, что Бог должен восприниматься Верой. Таким образом все их искусство мысли получалось ненужным. Гностических учений было много, но объединяло их одно — приоритет в них отдавался не Вере, а человеческому разуму. Но эти теории не были атеистичными. Например, они оперировали библейской легендой о «плоде познания», только с другой точки зрения. Бог-Творец низводился до уровня «демиурга» — ремесленника, причем злого, раз он запретил людям трогать вожделенный плод. А благим началом выступал Змий.

Чтобы обрести «высшую мудрость», изыскивались переносные смыслы в текстах Священного Писания, изучались темные сакральные культы Древнего Востока, языческие мистерии. Гностицизм взаимодействовал с различными религиями: зороастризмом, иудаизмом, исламом, христианством. А в результате возникали секты манихеев, маздакитов, каббалистов, карматов, исмаилитов, хуррамитов, павликиан, богумилов, катаров, вальденсов. Все они были деструктивными, претендовали на переустройство мира по собственному разумению. Поэтому почти во всех странах они преследовались.

На некоторое время подобные сектанты смогли взять верх в Византии, что проявилось в ереси иконоборчества, жесточайших преследованиях Православия, казнях священнослужителей, погромах монастырей. В XII–XIII вв. ересь альбигойцев распространилась в Южной Франции, и борьба с ней вылилась в затяжные войны. А в период крестовых походов ересью заразился орден тамплиеров-храмовников. Он был создан для защиты храма Гроба Господня в Иерусалиме, но скатился до дьяволопоклонства, а под «храмом» стали пониматься тайные знания. После эвакуации тамплиеров во Францию сведения о сатанинских обрядах дошли до властей, и в 1307 г. орден был ликвидирован, его руководителей казнили.

Но ереси не исчезали. Общины вальденсов сохранялись в Альпах. Остатки альбигойцев, тамплиеров и пр., существовали тайно. А каббалисты сомкнулись с ортодоксальными иудеями. Классический иудаизм стал при этом религией для большинства, а каббала — для избранных. В средневековой Европе евреев не особо жаловали. Гражданских прав не давали, селиться разрешали в лишь особых кварталах-гетто. Но в деньгах евреев нуждались короли, герцоги, рыцари, оказывая им свое покровительство. А гетто разных городов и стран поддерживали связи между собой, соплеменники жили в них по своим законам, и местные властители не интересовались, что там происходит.

В исламском мире отношение было более лояльным. Здесь иноверцам достаточно было платить дополнительный налог. Еврейские общины занимали видное место в торговле, мудрецы-каббалисты ценились при дворах монархов, в центрах мусульманской науки. Особенно славился такими учеными Кордовский халифат в Испании. Сюда приезжали пополнять образование и христиане, изучали труды по медицине, астрологии, философии, нужные для богословов древнееврейский и греческий языки. А заодно уносили в душе семена ересей.

Благоприятные условия для их прорастания создала эпоха Возрождения. Разложение католической церкви вызывало возмущение верующих, появились сторонники реформ. В Англии их начал проповедовать Джон Уиклиф, и возникла секта лоллардов, выступавших против церковной собственности, святынь, умалявших роль священнослужителей. Восстание лоллардов в 1414 г. было подавлено. Но в Праге выступил последователь Уиклифа, Ян Гус. В 1415 г. его осудили на соборе в Констанце и сожгли. Однако казнь популярного проповедника вызвала восстание в Чехии. Реформаты объявили войну Риму и императору, истребляли католиков, громили храмы и монастыри, вторгались опустошительными рейдами в соседние страны. Немцы, поляки и венгры, в свою очередь, двинули войска против чехов.

Но и в самой Чехии реформы понимали неоднозначно. Как только открылась возможность толковать религию по-своему, возникли разные учения. Умеренные чашники требовали национальной церкви и причастия «под двумя видами», хлебом и вином, как у православных (у католиков вином причащаются лишь священники, а миряне — облатками). Табориты выступали против церковной организации, а заодно и светской власти. Появились крайние секты вплоть до адамитов, решивших вернуться ко временам Адама, «до греха» — отрицали Христа, Церковь, любую собственность, ходили нагишом и предавались свободной любви. На адамитов обрушились как чашники, так и табориты, истребили их поголовно. А потом подрались между собой. Наконец, Базельский собор пошел на уступки чашникам, католики заключили с ними союз и вместе перебили таборитов. За нескольких десятилетий войн Чехия потеряла 1,5 млн. человек, превратилась в разоренную пустыню.

Хотя в это же время ереси поражали и верхушку католического общества. Ведь нравы эпохи Возрождения абсолютно не соответствовали устоям христианской морали. Магнатам, купающимся в роскоши и удовольствиях, требовалось нечто иное, оправдывающее их образ жизни. Поэтому христианская вера оставлялась в удел «темному» простонародью. А среди знати становились модными учения, где Богу отводилась роль «перводвигателя», а жизнью человека управляли «планеты», «стихии». Астрология признавалась истиной высшей инстанции. Без гороскопов не вступали в брак, не крестили детей, не начинали войн. Даже пираты не отправлялись в плавание без консультаций со «специалистами» в данной области.

Весьма популярной стала и алхимия. Роскошь требовала денег, и разыскивались рецепты, как добыть золото из подручных материалов. Нередко подобные опыты сопровождались ритуалами черной магии и прочими плодами «тайных знаний». А дамы, чтобы привлечь любовников или удачно выйти замуж, прибегали к приворотным средствам. И чем экзотичнее, тем они считались эффективнее. Для их приготовления использовались такие компоненты, как толченые зубы, волосы, глаза мертвецов, детские пуповины, истлевшая одежда из могил. Сходными средствами старались навести порчу на врагов.

Далеко не во всех странах на подобное «вольнодумство» смотрели сквозь пальцы. Испания, например, вела войны с маврами под религиозными знаменами, и здесь к вопросам веры подходили очень строго. Мусульман обращали в рабство, изгоняли. Несладко пришлось и иудеям, прижившимся под эгидой мавританских властей. Многие пытались приспособиться, для видимости перейдя в христианство. Но когда стало известно, что они тайно отправляют прежние обряды, Фердинанд и Изабелла обрушили на них репрессии. В 1478 г. для борьбы с ересями и иноверцами, принявшими ложное крещение, была учреждена инквизиция во главе с Торквемадой. За 18 лет она отправила на костры 10 тыс. человек. А те евреи, которые крещения не приняли, были в 1492 г. изгнаны из Испании.

Часть их переселилась в Турцию. Османские султаны рады были притоку ученых людей, ремесленников, торговцев, которые, к тому же, принесли в их страну изрядные капиталы. Значительная часть евреев хлынула в Польшу и Литву. А многие перебрались в Италию. И тут, в самом центре католического мира, их никто не преследовал. Потому что семейства итальянских купцов и банкиров были издавна связаны с еврейскими. С банкирами, в свою очередь, были связаны князья и аристократы. А от тех же банкиров и аристократов зависела верхушка церкви.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы римские папы совсем не вели борьбу за «чистоту веры». Так, ими были уничтожены сокровища православной литературы, вывезенные в Италию при падении Византии. Уцелела лишь часть книг, которую отдали в приданое за Софьей Палеолог и отправили в Москву [49]. Уцелела в общем-то благодаря папской жадности, Сикст IV рассудил, что лучше отдать ненужные ему духовные труды, чем раскошеливаться.

Ну а кроме того, хотя сами же католические иерархи держали при себе гадателей и колдунов, им вовсе не улыбалось, чтобы кто-нибудь другой напустил на них порчу, приворожил или отравил. В 1484 г. вышла булла папы Иннокентия VIII «Summis desiderantes», давшая старт «охоте на ведьм». А в 1487 г. богословы и инквизиторы Шпренгер и Инститорис опубликовали «Молот ведьм» — фундаментальное юридическое и практическое руководство по отлову и уничтожению «колдуний». Оно было одобрено папой Александром VI Борджиа и стало тогдашним бестселлером, выдержав за 9 лет 9 изданий. По Европе запылали новые костры…

Но попадали на них, конечно, не все. Жгли старух-знахарок, чьих-нибудь оклеветанных соперниц. Зато во Флоренции при дворе Медичи открыто действовала «Платоновская академия», где обсуждались каббала и прочая «тайная мудрость». Прославился Джованни Пико делла Мирандола, признанный «крупнейшим итальянским философом» и составивший трактат «900 тезисов по философии, каббалистике и теологии». Книгу сочли явно еретической, автору грозил суд инквизиции, но за него заступился Лоренцо Медичи, правитель Флоренции и один из богатейших банкиров Европы — от философа сразу же отвязались.

С Запада лжеучения стали просачиваться и на Русь. Еще в XIV в. в Новгороде обнаружилась так называемая ересь стригольников, но ее быстро искоренили. А в 1470 г. новгородская верхушка во главе с Марфой Борецкой и воеводой Василием Шуйским решила отложиться от Москвы. Их поддержала часть городского духовенства, установившая связи с униатским Киевским митрополитом Григорием. Сепаратисты пожелали передаться в подданство королю Казимиру и призвали к себе из Литвы князя Михаила Олельковича. В его свите приехал из Киева астролог и чернокнижник «жидовин именем Схария» с несколькими товарищами [49, 54]. Мы не знаем, была ли это собственная инициатива каббалистов или диверсия соседней державы с целью расшатать Православие и облегчить распад Руси. Во всяком случае, Схария был связан с литовцами и пользовался их покровительством, поскольку находился в свите князя.

Михаил Олелькович пробыл в Новгороде недолго. Эта была та самая измена, которая вызвала поход Ивана III на Новгород. Литовский князь сразиться с московской ратью не осмелился и сбежал на родину. Но Схария развернул активную деятельность, обольстив священников Алексия и Дионисия. Каббалисты утверждали, что обладают древней мудростью, дошедшей к ним от Моисея, имеют даже некую книгу, полученную Адамом от Бога, знают тайны природы, могут объяснять сны, предсказывать будущее, повелевать духами [49]. И возникла ересь жидовствующих. Сектанты отрицали Святую Троицу, учили, что Мессия еще не явился в мир, хулили Святаго Духа и Деву Марию. Отвергали поклонение иконам, монашество, таинства, церковную организацию, посты. Посвящение в «мудрость» включало в себя ритуал поругания святыни — Св. Причастие или иконы топтали ногами, бросали в отхожее место [69].

Поп Алексий назвал себя Авраамом, а свою жену Саррой, вместе с Дионисием вовлек в ересь других духовных лиц и мирян. Но действовали сектанты конспиративно, маскируясь под православных. В 1480 г. сам Иван III невольно способствовал распространению ереси. Обратил внимание на Алексия и Дионисия, вроде бы ученых и благочестивых священников, и перевел в Москву. Первого назначил протоиереем Успенского собора, второго — Архангельского. Кроме тайного характера, ересь имела еще одну особенность. Она распространялась «по верхам». Сектанты не афишировали своих взглядов перед широкой публикой, они старались обработать высокопоставленных людей в правительстве, духовенстве.

В столице священники-отступники обратили в свою веру нескольких бояр, в секту вошли видный дипломат дьяк Федор Курицын, а главное — Елена Волошанка, дочь молдавского воеводы Стефана и жена Ивана Молодого, сына Ивана III от первого брака. Впрочем, скорее всего, действовали не только новгородцы, и ересь проникала в Россию разными путями. Например, Курицын часто бывал за границей, мог заразиться там. «Основоположник» учения Схария был близок к Стефану, отцу Елены Волошанки. Князь Михаил Олелькович, с которым жидовствующие прибыли в Новгород, являлся братом матери Елены [54]. А сватать ее ездил тот же Курицын. Не исключено, что наследника престола преднамеренно женили на еретичке, а когда Иван Молодой умер, сын от нее Дмитрий стал одним из кандидатов на трон и, естественно, тоже был обработан матерью и ее окружением.

В 1487 г. ересь случайно раскрылась в Новгороде. Несколько пьяных сектантов повздорили, о их высказываниях сообщили архиепископу Геннадию, он арестовал троих и послал в Москву для наказания. Но в столице делу не придали значения. Еретиков били кнутом и отослали назад. А затем умер митрополит Московский и всея Руси Геронтий — и еретик Алексий, успевший заслужить огромное доверие великого князя, убедил его поставить во главе Русской Церкви архимандрита Симонова монастыря Зосиму, тайного жидовствующего.

Но в Новгороде следствие продолжалось. От сектанта Самсонки архиепископ Геннадий узнал о столичной организации Курицына, всплывали и другие связи. Однако все донесения митрополиту спускались на тормозах. И в самом Новгороде еретики, чувствуя свою безнаказанность, начали наглеть. Публично глумились над иконами, отказывались от Св. Причастия. А один из разоблаченных еретиков, Захария, сбежал в Москву и начал распространять клевету на Новгородского владыку.

Тогда Геннадий забил тревогу. Обратился с призывом защитить Православие к архиепископам и епископам Ростовскому, Суздальскому, Тверскому, Пермскому, Рязанскому, Сарскому. По настоянию архиереев был созван Собор. Ересиарх Алексий-Авраам уже умер — суду предали Дионисия, Захарию и нескольких их сообщников. Митрополит Зосима притворно ужасался обвинениям, многие иерархи требовали для отступников смерти. Но на Руси порядки были куда мягче, чем на Западе. Иван III решил воздержаться от крайностей. Собор проклял ересь, а подсудимых приговорили к гражданской казни. В Новгороде их посадили на лошадей задом наперед, в вывороченной наизнанку одежде, на головы надели остроконечные колпаки из бересты с надписью «се есть сатанино воинство». Провезли по улицам, сожгли колпаки у них на головах и отправили в заточение.

Но после этого митрополит Зосима начал настоящую войну против православных священнослужителей, под разными предлогами снимал их с постов, заменяя жидовствующими. Запрещал преследования сектантов, поучал: «Не должно злобиться на еретиков, пастыри духовные да проповедуют только мир». А исподтишка отравлял само православное учение, толковал его искаженно, находил якобы противоречия в Священном Писании. В частных беседах порой и вовсе отрицал Евангелие, учение апостолов и отцов Церкви. Палаты митрополита сделались центром тайной организации [49], даже своеобразным клубом, где собирались сектанты, пировали, вели дискуссии, делясь обретенными «знаниями».

Активным борцом с жидовствующими выступил св. Иосиф Волоцкий. Он написал трактат «Просветитель», разобрав и разоблачив положения ереси. Обращался к православным иерархам, к великому князю, обличал митрополита. Писал: «В великой Церкви Пресвятой Богородицы, сияющей, как второе солнце посреди всея Русской земли, на том святом престоле, где сидели святители и чудотворцы Петр и Алексий… ныне сидит скверный и злобный волк, одетый в одежду пастыря, саном святитель, а по воле своей Иуда и предатель, причастник бесам». «Ныне шипит тамо змий пагубный, изрыгая хулу на Господа и Его Матерь».

Однако Иван III опять ограничился полумерами. В 1494 г. Зосиму убрали с митрополичьего престола, но без шума и скандалов. Объявили, будто он добровольно ушел в монастырь, а в официальных документах указывали, что его сняли за пьянство и нерадение о Церкви. Новый митрополит Симон повел борьбу с сектантами, а преподобный Иосиф Волоцкий, получив доступ к государю, убеждал его по всем городам искать и казнить еретиков, не принимать от них покаяния (поскольку мораль жидовствующих допускала ложь). На это великий князь все еще не соглашался. Считал, что лжеучения надо искоренять более мягкими средствами. А иногда, выведенный из терпения, даже приказывал св. Иосифу умолкнуть.

Но дело о ереси вдруг перешло с духовного на политический уровень. В 1498 г. высокопоставленные сектанты, группирующиеся вокруг Елены Волошанки, оклеветали супругу Ивана III Софью Палеолог и сына от нее, Василия. Были выдвинуты обвинения, что они готовили переворот, хотели отравить Елену и княжича Дмитрия. У нескольких приближенных Софьи под пытками вынудили признание, двоих четвертовали, четверых обезглавили. Знахарок, лечивших великую княгиню, объявили колдуньями и утопили. Многие дворяне попали в темницу. Софья и Василий были взяты под стражу, а своим наследником государь торжественно объявил внука Дмитрия, венчав его шапкой Мономаха.

И все же торжество еретиков оказалось недолгим. Через год ложь раскрылась. Великий князь назначил новое следствие. Виновниками интриги и смерти неповинных людей оказались боярин Иван Патрикеев с сыновьями и его зять Ряполовский. Ряполовскому отрубили голову, Патрикеевым по ходатайству духовенства Иван III заменил казнь пострижением в монахи. На Елену и Дмитрия он наложил опалу, а наследником назначил Василия. Постепенно великий князь осознавал опасность, грозившую Церкви и всему государству. Несколько раз каялся перед св. Иосифом, что допустил слабость, проглядел гнездо еретиков вокруг своей невестки. Тем не менее, все еще колебался, да и среди его советников по-прежнему были жидовствующие. Но ревностными борцами с ересью стали Софья и Василий, пострадавшие от сектантов. Вскрывались новые доказательства. В 1502 г. Елена и княжич Дмитрий были взяты под стражу. Их было запрещено именовать великокняжескими титулами и даже, как еретиков, поминать в церковных молитвах.

И тут же обрушился ответный удар. 7 апреля 1503 г. внезапно умерла Софья Палеолог. Причина смерти была установлена уже в XX в. При вскрытии великокняжеских гробниц химический анализ выявил, что содержание мышьяка в останках Софьи вчетверо превышает максимально допустимый уровень [69]. Что ж, она и впрямь мешала многим. Была врагом еретиков, да и Риму «изменила», обманула надежды на внедрение в Москве унии. Вполне может быть, что одновременно с ней пытались отравить Ивана III. Он тяжело заболел, ради исцеления совершал паломничество в Троицкий монастырь, Переславль, Ростов и Ярославль. Хотя может быть, сказалось потрясение от смерти супруги.

Очевидно, великий князь и наследник Василий Иванович поняли, что эта смерть была вызвана не естественными причинами. Потому что сразу после нее возобновилось дело жидовствующих. Архиепископ Геннадий развернул их преследования в Новгороде, многие еретики бежали от наказания за границу. А в Москве в 1503 и 1504 г. еще дважды созывался Освященный Собор. Борьба шла нелегкая, обвиняемые занимали высокое положение, имели сильных покровителей. Все же преподобный Иосиф настоял на своем. Пятеро сектантов — дьяк Курицын, Коноплев, Максимов (еретический «духовник» Елены Волошанки), Рукавов и архимандрит Кассиан, были осуждены на смерть и сожжены в срубе. Некоторым отрезали языки. Остальных выявленных жидовствующих разослали по тюрьмам и монастырям.

27 октября 1505 г. государь всея Руси Иван Васильевич отошел в мир иной. На престол взошел Василий III Иоаннович. Елена Волошанка до этого не дожила, умерла в январе 1505 г. Своего опального племянника Дмитрия новый великий князь содержал хорошо, он и в заключении мог распоряжаться своими обширными владениями, немалыми богатствами, имел штат прислуги и чиновников. Но на свободу его не выпустили, и в 1509 г. он преставился.

4. КОРОЛИ И ИХ ПОДДАННЫЕ

К началу XVI в. Западная Европа стала выползать из хаоса феодальных междоусобиц и приобретать более менее «окультуренный» облик. Впрочем, эта культура оставалась понятием весьма относительным. Европа была все еще аграрной, главным источником богатства оставалась земля. Точнее — крестьяне, с которых драли подати и монархи, и феодалы, и местные власти. Прямые поборы дополнялись государственными монополиями, пошлинами. Причем властители, нуждаясь в наличных, отдавали сбор налогов откупщикам, дравшим с людей три шкуры. Крестьяне и рассматривались только как источник денег, были бесправными и забитыми, ютились в жалких хижинах с земляным полом, без окон, обогреваемых чадящим очагом — окна и трубы облагались отдельными налогами.

Крепостное право в большинстве стран постепенно отмирало. Дворяне предпочитали отдавать земли в аренду. Но при этом сохраняли юридическую власть над крестьянами, право суда над ними. Однако и дворяне в основной своей части едва сводили концы с концами. Жили натуральным хозяйством, хорошую одежду, оружие передавали по наследству. На ремонт родовых замков денег никогда не хватало, они приходили в аварийное состояние. В них царила постоянная сырость, стены и потолки покрывала копоть факелов и очагов. Зимой в жилые помещения замков загоняли овец, коз, на кухнях обитали своры охотничьих собак. Вместе с собаками, вповалку, на полу спали многочисленные слуги. Но и дворянские семьи укладывались вповалку — кровати считались роскошью, их делали огромными, на 5–6 человек. Ложились целыми семьями родители и дети, братья и сестры, гостей клали вместе с хозяевами. Это никого не смущало, считалось нормальным.

Крупных городов было мало — Рим, Неаполь, Париж, Лондон. Население большинства городов насчитывало несколько тысяч человек. Дома теснились в замкнутом пространстве крепостных стен, поэтому их строили в 3–4 этажа, а улички оставлялись узенькими, около 2 м. Карета могла проехать только по главным улицам, по остальным грузы возили на тележках, а люди передвигались пешком или верхом, знатных лиц носили в портшезах. Само богатство выражалось в одеждах из дорогих тканей, в навешивании на себя множества драгоценных побрякушек, но все это соседствовало с элементарной грязью. Европейцы мылись крайне редко, и в Англии, например, вшей называли «компаньон джентльмена». Кстати и туалетов в европейских домах не было, пользовались горшками, в городах их выплескивали прямо из окон вместе с другими нечистотами, для этого посреди улицы делалась специальная канава. О приближении к большому городу путешественник узнавал издалека — по запаху. Антисанитария и скученность становилась причиной частых эпидемий, уносивших обильные жертвы.

Культ роскоши, принесенный эпохой Возрождения, стал для дворянства разорительным. Не только мелкие феодалы, но и короли, герцоги влезали в долги к купцам и ростовщикам, закладывали земли и замки. Повышались налоги. А обедневшие дворяне, чтобы поправить материальное положение, устраивались на службу в свиты богатых магнатов. Были и другие способы — направить сына по церковной линии или подсуетиться, чтобы дочь стала любовницей высокопоставленного лица. Это не считалось зазорным, напротив, представлялось везением и великой честью. Скажем, во Франции дворяне, имевшие красивых дочерей, в прямом смысле слова продавали их. Называли цену, предлагали королям, принцам, вельможам [12].

Источником заработка были и войны, дававшие возможность пограбить. Основой европейских войск было феодальное ополчение — по приказу властителя его вассалы должны были приводить отряды своих клиентов и слуг. Но аристократы были ненадежны, нередко изменяли, если считали это выгодным. И дворянские армии стали дополняться профессионалами-наемниками. На этом заработке специализировались жители самых нищих стран — мелких немецких княжеств, швейцарцы, шотландцы. Но и дворяне, продвавшие свои шпаги тому, кто заплатит, превращались по сути в наемников. На войне такие войска отличались крайней жестокостью. Резали всех подряд, насильничали. А содержание их стоило дорого. Поэтому монархи собирали армии только на время ведения боевых действий, а потом распускали [52].

Безработные наемники, разорившиеся крестьяне и дворяне нередко разбойничали на дорогах. Преступность процветала и в больших городах. С теми, кого ловили, расправлялись безжалостно и круто. Но смерть была обычным наказанием за многие проступки. Европейцы настолько привыкли к казням, что сами по себе они оказывалась недостаточными для устрашения. И за тяжкие преступления применялись более изощренные виды умерщвления. Людей замучивали пытками, жарили на медленном огне, ломали кости ног и рук на колесе, лили расплавленный металл в горло. Казни производились публично, на центральных городских площадях, и во всех западных странах являлись излюбленным зрелищем. На них приходили семьями, с женами и детьми, кавалеры приглашали невест. Заранее занимали места получше, в толпе сновали разносчики, предлагая напитки и лакомства, чтобы публика могла со всеми удобствами понаблюдать, как умирают жертвы, обсудить искусство палачей.

При всем при том фундаментом всей европейской цивилизации была юриспруденция. Запад гордился тем, что унаследовал от Древнего Рима культ права. Закон объявлялся некой самодовлеющей величиной, считалось, что даже короли обязаны подчиняться ему. Но законов наплодилось столько, что специалисты могли доказать что угодно. И любые акции обязательно обосновывались с юридической точки зрения — военные захваты, повышения податей, уничтожение неугодных. Во всех странах юристы занимали очень видное место, это было и почетно, и выгодно. А сутяжничество и крючкотворство составляли важнейшую сторону жизни, европейцы были виртуозами в этой области. Известны случаи, когда города судились даже с дьяволом, напустившим на них те или иные бедствия [149].

Первым по рангу и самым могущественным монархом Европы считался германский император. Точнее, его государство называлось Священной Римской империей германской нации, которая включала Германию, Австрию, Швейцарию, север и восток нынешней Франции, Нидерланды, Ливонский орден в Прибалтике и др. [17] Но империя была лоскутной, состояла из 350 княжеств, архиепископств, вольных городов, которые имели свои законы, вели собственную политику, войны, в том числе друг с другом. Сам пост императора был выборным. Семь князей — архиепископы Трирский, Майнцский, Кельнский, пфальцграф Рейнский, герцог Саксонский, маркграф Бранденбургский и король Чешский носили звание курфюрстов и избирали преемника умершим монархам. Император мог призвать вассалов под свои знамена — но лишь в тех случаях, когда опасность грозила империи в целом. А общее решение он мог провести только с согласия имперского сейма, что всегда было проблематично, поскольку князья и города отстаивали собственные интересы. Так что императорам из династии Габсбургов чаще приходилось опираться на свои наследственные владения — Австрию, Тироль, Шварцвальд.

В других странах порядки заметно отличались от германских. Например, в Англии в войнах Алой и Белой Розы перебило друг дружку почти все дворянство. Корона досталась Генриху VII Тюдору, имевшему очень далекое родство с прежними королями. Он сделал своей опорой купцов, горожан и зажиточных крестьян, которым бесконечные гражданские войны уже поперек горла стали, прижал остатки знати, срыл укрепленные замки. И стало складываться «новое дворянство» — джентри. Разбогатевшие торговцы и предприниматели приобретали землю, покупали у короля титулы. Новое дворянство не было воинственным, презирало традиционные рыцарские забавы, дуэли, охоты, зато оставалось деловыми людьми, торговало, не гнушалось ростовщичеством. И при этом было жутко тщеславным, всячески старалось подчеркнуть свое положение — мужчины цепляли на себя рюши, кружева, перья, использовали дорогую косметику.

Утрата родового дворянства лишила Англию феодальной администрации. Поэтому главную роль в управлении графств стали играть выборные мировые судьи. Они не только единолично выносили приговоры, но ведали охраной порядка, сбором налогов. Однако никакой оплаты от казны они не получали, и эти должности были доступны лишь очень богатым людям. Особенностью Англии стала и парламентская система. В ходе прежних войн и конфликтов со знатью короли старались привлечь на свою сторону торговую верхушку городов, обращались к ней за деньгами, предоставляя за это широкие права. В результате сложился двухпалатный парламент, утверждавший законы и решавший финансовые вопросы. Хотя говорить о «демократических началах» в данном случае было бы совсем некорректно. В то время любой парламентарий, посмевший не согласиться с королем, поплатился бы головой.

Затяжные междоусобицы разорили Англию. Ее вовсю клевала и терроризировала даже соседняя Шотландия (она оставалась независимым королевством). Но Генриху VII, благодаря умным советникам, удалось выправить бедственное состояние казны. А чтобы упрочить положение новой династии, он заключил союз с Испанией, женив сына Артура на принцессе Екатерине Арагонской. В 1509 г. Генрих VII скончался. Наследник Артур к этому моменту тоже умер, и корону получил второй сын, Генрих VIII. Но система бережливости и экономии, сложившаяся при отце, 18-летнему королю очень не понравилась. Он начал свое правление, казнив главных финансовых советников, Дадли и Эмпсона, вздумавших перечить ему. А после этого уже без чьих-либо возражений занялся тем, к чему лежала душа. То бишь охотой, танцами, женщинами и попойками.

Государственные дела Генрих VIII целиком отдал кардиналу и папскому легату Томасу Уолси. И все, вроде, остались довольны. Король — тем, что ему не докучают и не мешают развлекаться. Уолси — тем, что король не мешает ему править страной от имени Генриха. Себя временщик тоже не забывал. Прибрал к рукам архиепископство Йоркское и другие богатые владения, жил в роскоши, построив Хэмптон-Корт и еще несколько дворцов [80]. Тем не менее, Англия оставалась бедной и слабой страной. Ради покровительства испанцев Генриху VIII даже пришлось, кроме трона, унаследовать вдову брата, жениться на Екатерине Арагонской, которая была на 6 лет старше его.

И это было отнюдь не лишним. Главную опасность представляла соседняя Франция. Правда, она была на треть меньше, чем сейчас. В ее состав не входили Эльзас, Лотарингия, ряд областей на востоке и юге. Да и сама Франция была еще сшита «на живую нитку». Ее провинции присоединялись французскими королями в разное время, в них сохранялись свои законы, органы самоуправления, они были разделены таможенными границами, даже говорили на разных диалектах — единый французский язык стал вырабатываться в официальных документах лишь с 1530-х гг. Но все равно объединение различных земель и централизация власти дали Франции колоссальный выигрыш. По европейским меркам она выглядела огромной державой. И останавливаться на этом французские короли не собирались. Присматривались к владениям германского императора, Англии (которой принадлежал на материке порт Кале).

Главным же соблазном стали богатства Италии. В 1494 г. французский король Карл VIII двинул многочисленные полчища на Апеннины. Разобщенные итальянские государства оказать сопротивления не могли, да и не пытались. Французов задерживали не бои, а только грабежи и пышные празднества, которыми итальянцы старались задобрить победителей. Королевская армия заливалась вином, солдаты, по воспоминаниям современника «занимались лишь греховодством и делами Венеры и брали женщин силой, не щадя никого». И поражение им нанес не противник. Карл VIII триумфальным маршем дошел до Неаполя, но его воинов стала косить эпидемия сифилиса, незадолго до того завезенного из Америки.

Тем временем против французов сорганизовалась мощная коалиция. Папе Александру VI Борджиа ничуть не улыбалась роль подручного при Карле VIII. К нему примкнул герцог Миланский Сфорца, мобилизовали свои силы Венеция и Генуя. А это были государства не маленькие и не слабые. Они были уязвимы с суши, но генуэзцам принадлежал остров Корсика, венецианцам — острова Кипр и Крит, значительные территории на Адриатике и в Морее, а главное, у них были деньги, позволявшие набирать наемников. В союз с ними вступили Испания и император Максимилиан I. Сифилитичной армии пришлось с пробиваться домой с огромными потерями. Неаполитанским королевством завладели испанцы.

Эти события положили начало затяжным итальянским войнам. Карла VIII отравил его кузен и стал королем Людовиком XII. Но и при нем боевые действия продолжились. А во Францию текли награбленные в Италии богатства, произведения искусства, перенимались моды. Нравы французов и без того были весьма «вольными», теперь они усугубились итальянскими «изысками» и излишествами. В 1514 г. на престол взошел Франциск I — и первым делом двинулся все туда же, в Италию. Выиграл битву при Мариньяно, овладел Миланом. При этом короле французский двор достиг особенного блеска. В грязном и вонючем Париже монархи в то время не жили, их резиденциями были замки Амбуаз, Блуа, Турнель и др. Франциск взялся перестраивать их на итальянский манер, превращая в дворцы, украшал богатейшей обстановкой, живописью, скульптурой.

Именно при нем в придворную жизнь вошли многолюдные балы и банкеты. Он преплюнул своих предшественников и в пристрастии к дамам. Не терпел никаких разговоров, кроме эротических, а для личного пользования содержал подобие гарема из красивых девиц, называл их своей «стайкой»: иногда в спальню короля вызывали по две-три подруги одновременно.

Впрочем, хотел бы еще раз предостеречь читателей, что европейская роскошь оставалась понятием условным. Стены королевских дворцов увешивались произведениями искусства, но полы устилались еще не коврами, а соломой. И ее меняли каждую неделю. Даже во дворцах санузлов не существовало, для нужд придворных предназначались особые слуги с горшками. Но во время балов и праздников их не хватало, и кавалеры с дамами, не особо стесняясь, оправлялись по углам, под лестницами.

К тому же, роскошь царила только при дворе. А народ поставлял средства для нее. Французское государство было строго сословным. Людьми «высшего сорта» признавались духовенство и дворянство, а те, кто не относились к ним, считались «третьим сословием», не имевшим по сути никаких прав. Даже нищий дворянин мог безнаказанно избить крупного купца. Горожан и крестьян, сумевших разбогатеть, разоряли налогами. Поэтому они не развивали свое производство, а стремились выучить детей на священников, юристов, покупали патенты на чиновничьи должности. А хозяйство Франции оставалось хилым, торговля — примитивной. Ну а королевские забавы ложились на казну дополнительным бременем. Бюджет двора при Франциске I составлял 1,5 млн. экю, из них на шотландскую и швейцарскую гвардию тратилось 200 тыс., а на женщин — 300 тыс.

Но в то время, когда Франция превращалась в очаг откровенного разврата, в прежнем эпицентре, Риме, постарались все-таки навести порядок. Правление Алексндра VI было слишком уж скандальным. Заговор возглавил Джулиано делла Ровере. От Борджиа избавились его собственным любимым средством, ядом, его сыну Чезаре пришлось бежать, а Джулиано стал папой Юлием II. Безобразия и пороки искоренить, конечно, не удалось. Но были приняты меры, чтобы их хотя бы маскировать. При папском дворе, в домах кардиналов и епископов по-прежнему устраивались танцы, пиршества, церковные иерерхи содержали любовниц. Но отныне все это стали делать сугубо за закрытыми дверями. А на улицах Рима женщинам было запрещено появляться даже с голыми руками, требовалось набрасывать платок. В устранении Борждиа важную роль сыграли и банкиры — папа, охотившийся за состояниями богатых людей их совсем не устраивал. Но ведь Ватикан и сам по себе был слишком выгодным предприятием. Банкирские семьи принялись продвигать своих представителей на кардинальские посты, и преемником Юлия II на «святом престоле» стал Лев X из крупнейшего дома Медичи.

Важнейшим союзником Рима в борьбе против французской экспансии являлся император Максимилиан I. И если у него вечно не хватало реальных сил, зато был рейтинг «высшего» европейского монарха. А Максимилиан, вдобавок, проявил себя мастером брачных комбинаций, связывая различные европейские дворы целой сетью семейных хитросплетений. Самым дальновидным стал брак его сына Филиппа, правителя Бургундии, и испанской принцессы Хуаны Безумной. Как видно из прозвища, невеста была не совсем здоровой, но это же мелочь по сравнению с политическими соображениями, разве не так? В 1504 г. Филипп и Хуана унаследовали Испанию. Но король, приехав в Мадрид, в непривычном климате умер от лихорадки. А королева, лишившись супруга, окончательно утратила рассудок. Приказала забальзамировать мужа и уединилась от мира возле его трупа. Трон достался их сыну Карлу.

До этого времени он жил и княжил в Нидерландах. А теперь вдруг под его властью собрались Испания, Нидерланды и отцовская Бургундия (Восточная Франция). Но ведь Карл был и внуком императора! В 1519 г. Максимилиан I скончался. Кроме Карла, претензии на императорскую корону предъявили французский и английский короли. Хотя Генрих VIII быстро понял, что не ему тягаться с конкурентами и снял кандидатуру. Однако Франциск I, самый «блестящий» из европейских властителей, был уверен в успехе. Но именно «блеск» его и подвел. Он так транжирил на баб, что в казне не хватило средств на предвыборную кампанию. А монархи, которых покойный Максимилиан связал семейными узами, поддержали родственника. Императором стал Карл V — и его владения получились вообще огромными, по всей Европе.

И ко всему прочему, Испания дорвалась в это время до неиссякаемого источник богатств. С Вест-Индских островов конкистадоры начали проникать на материк Америки. Находили у индейцев золотые украшения, что манило новых авантюристов. Там, где получали отпор, отступали, но побережье было большое. В 1519 г. состоялась экспедиция Эрнана Кортеса, высадившаяся на территории империи ацтеков. Сам Кортес, забияка и сифилитик, был, тем не менее, умелым военным, хорошим организатором, а по образованию юристом. В отряде специально находился нотариус, в соглашения с индейцами вставлялись юридические «ловушки», позволявшие объявить их подданными Испании — местные жители в этом, естественно, не разбирались.

В успехах экспедиции сыграли свою роль 16 лошадей, 6 легких пушек, несколько ружей, оказывавших не столько боевое, сколько психологическое воздействие. Помогла местная легенда о «белом боге» Кецалькоатле, который якобы должен прийти с моря. Индейцы сочли, что Кортес — это и есть Кецалькоатль или его слуга. Но главным фактором стало то, что сами ацтеки в своей многонациональной империи были завоевателями. И их цивилизация была крайне жестокой. После побед над противниками устраивались грандиозные жертвоприношения, на алтари укладывались десятки тысяч людей. Сердца их преподносились божеству, телами лакомились ацтекская знать, воины, простонародье. А если настоящих войн не было, проводились ритуальные «войны цветов», победитель в них определялся заранее, а проигравшие давали людей для алтаря. Ритуальные убийства многочисленных рабов и рабынь практиковались и по случаям праздников, сева кукурузы, сбора урожая, похорон знати.

Подвластным племенам такое положение, конечно же, не могло нравиться, они принимали сторону Кортеса. Его отряд дошел до столицы Теночтитлана-Мехико, был торжественно встречен императором Монтесумой. Но европейцы захватили Монтесуму под почетный арест и повели себя совсем не «по-божески». Жадно охотились за золотом, развратничали. Устроили резню в храме, где собралась для ритуального танца тысяча представителей знати, увешанных драгоценностями. И ацтеки восстали.

Испанцы еле вырвались из города. Но большинство племен реставрации прежней империи не желало, поддержало пришельцев. Армия, выступившая в 1521 г. на Мехико, состояла из 800 испанцев и 200000 союзных индейцев [42]. Город был взят и разрушен. Карл V получил обширные заокеанские владения. Правда, сокровища ацтеков императору все равно не достались. Его соперница Франция не имела флота, на это у Франциска I денег тоже не хватало. Но он сделал то, что ни стоило ему ни гроша — выдал каперскую грамоту предприимчивому моряку Жану Анго из Дьеппа. Анго начал формировать из рыбаков, матросов и бродяг отряды пиратов, которые и захватили в 1523 г. все золото, награбленное в Мехико.

5. СОСЕДИ РУСИ И КАЗАЧЕСТВО

Не только государства Западной Европы, но и страны, непосредственно граничившие с Россией, очень отличались от тех, какими они стали в последующие времена. Например, Дания, Норвегия, Швеция, Финляндия, Исландия составляли одну державу, подвластную датским королям. Но в Швеции традиционно были сильны сепаратистские настроения, а Норвегия и Финляндия считались провинциями и управлялись наместниками. С Русью у них постоянно возникали мелкие пограничные конфликты. Наместники и чиновники в Финляндии были не прочь подработать пиратством, нападали на наши земли. Но в ту пору русские не привыкли спускать обид и отвечали набегами. Правда, виновники успевали улизнуть или прятались по крепостям, так что доставалось их подданным, финским крестьянам. И вблизи русских рубежей они предпочитали не селиться.

В лесах и тундрах граница оставалась условной, шло соперничество за влияние на местные племена: лопарей, самоедов, карелов, ижору. Россия в такой борьбе, как правило, выигрывала, она взимала меньшие подати и лучше относилась к инородцам, чем соседи. Важную роль в привлечении к русским северных народов сыграл в XVI в. архиепископ Новгородский св. Макарий. Он вел активную миссионерскую деятельность, священники и монахи, которых владыка посылал в суровые полярные края, сумели добровольно, без принуждения, обратить в Православие жителей Кольского полуострова, Кандалакшской губы. А через церковное просвещение укреплялись и их связи с нашим государством.

Территорию Эстонии и Латвии занимал Ливонский орден. Изначально он создавался для обращения в католицизм прибалтов-язычников и борьбы с «еретиками», то бишь русскими. Рыцари принимали монашеские обеты, а пополняться должны были за счет добровольцев. Но к XVI в. эти правила размылись и канули в прошлое. Рыцари превратились в обычных феодалов, их монашеское безбрачие стало чисто номинальным, они содержали любовниц, вполне официально пользовались правом «первой ночи» среди подвластных крестьян, и внебрачные дети наследовали их звания и положение. Орден считался частью Германской империи, но жил самостоятельно, а внутри него царили раздробленность и многовластие. Им управляли магистр, орденский маршал, 5 архиепископов и епископов, 8 командоров, 8 фохтов, каждый из которых имел собственные владения. Города подчинялись своим муниципальным властям, а крупные торговые центры еще и входили в Ганзу.

Особенностью Прибалтики было резкое национальное неравноправие. Феодалами, купцами, членами ремесленных цехов могли быть только немцы. Эстонцам и латышам отводилась участь слуг, чернорабочих, крестьян — причем крепостных, свободных крестьян здесь не существовало. А крепостное право было самым суровым в Европе. В 1518 г. в Ливонии провели кодификацию права, взяв за образец римское, и крестьян, по прямой аналогии, приравняли к римским рабам. Землевладелец имел над ними неограниченную власть вплоть до смертной казни. Из всех европейских стран только в Прибалтике практиковалась розничная торговля крепостными — цена человека составляла 40–50 марок, за красивую девушку или хорошего мастера можно было выручить больше [17].

Получив взбучку от Ивана III, Ливонский орден вел себя тихо. Периодически продлял договоры с Москвой, позволял торговать через свою территорию. А это было очень важно. России принадлежало устье Невы, но оно было болотистым, неудобным для мореплавания. Считалось, что строительство здесь большого порта будет стоить слишком больших жертв и издержек, и вся балтийская торговля шла через Ригу, Ревель и Нарву. Через них наша страна продавала на Запад воск, сало, хлеб, мед, лен и закупала товары, в которых испытывала нужду. При Иване III на Печоре уже были открыты серебряные рудники, но медных найти еще не удалось. А медь требовалась для литья пушек, колоколов. Русским купцам, выезжавшим за границу, поручалось от правительства скупать даже медный лом. Еще не было открыто своих месторождений свинца, олова, нужных для изготовления пороха селитры и серы. И как раз из-за этого балтийская торговля имела для России такое большое значение.

Рядом с Ливонским орденом, захватывая Восточную Пруссию и часть Литвы, располагался Тевтонский. Его состояние было примерно таким же, как Ливонского, но он попал в зависимость от польских королей. А одновременно являлся частью Германской империи. Впрочем, подобная юридическая путаница была в Европе нередкой.

Польша и Литва (включавшая современную Белоруссию, правобережную Украину и западные районы России) являлись разными государствами, у них действовали свои правительства, но они были связаны личной унией, имели одного монарха. Пост великого князя Литвы был наследственным, а короля Польши — выборным, и на престол всегда избирали литовского великого князя из династии Ягеллонов, чтобы сохранить эту связь. На внешней арене поляки и литовцы обычно действовали вместе. В XV в. родственники Ягеллонов получили также короны Чехии и Венгрии, и складывалась весьма внушительная коалиция.

Но Польшу и Литву ослабляла анархия панов. Власть монарха здесь была очень ограниченной, все вопросы решали магнаты в сенатах и сеймах. Многие из них были богаче короля. Своевольничали, не считались с королем и законами, австрийский просол Герберштейн писал: «Они не только пользуются неумереной свободой, но и злоупотребляют ею». Войско состояло из отрядов тех же панов, и дисциплина была отвратительной. На войну они собирались медленно, часто действовали по своему разумению и спешили поскорее разъехаться по домам. При набегах татар предпочитали отсиживаться в замках, предоставляя хищникам грабить и пленять крестьян. Зато периодически воевали друг против друга. Полноправными в Польше и Литве считались только дворяне, а простолюдины находились в полной зависимости от них.

Герберштейн сообщал: «Народ жалок и угнетен… Ибо если кто в сопровождении слуг входит в жилище какого-нибудь поселянина, то ему можно безнаказанно творить что угодно, грабить и забирать необходимые для житейского употребления вещи и даже жестоко побить поселянина». «Со времен Витовта вплоть до наших дней они пребывают в настолько суровом рабстве, что если кто будет случайно осужден на смерть, то он обязан по приказу господина казнить сам себя и собственнноручно себя повесить. Если же он откажется исполнить это, то его жестоко высекут, бесчеловечно истерзают и тем не менее повесят. Вследствие такой строгости, если судья или назначенный для разбора дела начальник пригрозит виновному в случае его замедления или только скажет ему: „Спеши, господин гневается“, несчастный, опасаясь жесточайших ударов, оканчивает жизнь петлею» [18]. Крестьяне 5–6 дней в неделю работали на барщине, платили высокие налоги в казну, различные подати землевладельцу. Но и шляхту эти поборы не обогащали. В Польше и Литве было принято жить весело, закатывать праздники, пиры, охоты. Средства, выжатые из крестьян, быстро спускались, а наживались торговцы и ростовщики из евреев.

На юг от Руси лежали владения Османской империи. О ее жизни и устройстве приводил весьма любопытные свидетельства русский дворянин Иван Пересветов. По происхождению из Литвы, он успел послужить в императорской армии, воевал с турками, хорошо знал их, а потом перешел на службу в Россию. В своих трудах Пересветов очень высоко оценивал Турцию, считал ее государством, близким к идеалу, поскольку султаны смогли установить справедливые порядки. Пересветов указывал, что Византия разгневала Господа даже не повреждением веры, а безобразиями и беззакониями знати, поэтому Бог отдал ее османам, пусть и иноверцам, но царствующим «по правде» [128].

Справедливость в Турции и впрямь ставилась во главу угла. За взяточничество и злоупотребления сановник рисковал получить от султана «подарок» — шелковый шнурок, чтобы удавиться. Знатность происхождения не играла почти никакой роли, начальники выдвигались по деловым качествам. Поощрялись ремесла, торговля. Они находились под защитой султана, руководители ремесленных братств и купеческих общин имели прямой доступ к нему. Но осуществлялся и постоянный контроль, торговый суд определял цены, администраторы самых высоких рангов обязаны были лично проверять рынки. За жульничество виновных били по пяткам, конфисковывали товары. Государство уделяло значительное внимание системе образования, тратило огромные средства на строительство школ-медресе и содержание преподавателей.

Общее управление империей осуществлял великий визирь, и название его канцелярии, «Великая Порта», стало синонимом Турции. Сословий было всего два, воины и налогоплательщики — за счет которых содержались воины. Османы создали великолепную армию. Первыми в Европе они сформировали регулярную пехоту: корпус янычар, куда набирались мальчики из покоренных христианских стран, обращенные в ислам. Их служба высоко оплачивалась, корпус был не только войском, но и религиозным братством. Идеологическую подготовку вели дервиши из ордена Бекташа (впервые благословившего янычар и давшего им название «ени чери» — «новое войско»).

Умелые турецкие ремесленники отливали превосходные пушки, султан располагал многочисленной артиллерией. Османская империя была очень веротерпимой страной. Христианам свободно дозволялось отправлять свое богослужение. А поскольку они не подлежали суду шариата, то судебная и в значительной мере светская власть над ними отдавалась православному духовенству. Многие греки, сербы, валахи предпочитали подданство султану западным королям, сражались против них в составе османских войск.

В 1512 г. на престол взошел Селим I, заслуживший прозвище «Грозного». Личностью он был примечательной и незаурядной. Младший сын султана Баязета II, он пытался спорить за право быть наследником, за что отец сослал его в Крым. Но Баязет столкнулся в войнах с мощным соседом, иранским шахом Исмаилом I Сефеви. Персы начали теснить турок, у них действовала и отличная агентура. Она инициировала восстания шиитов — единоверцев иранцев, находила изменников среди турецких вельмож. А султан тяжело заболел. Чувствуя приближение смерти, он вызвал из ссылки Селима и отрекся от трона в его пользу. Соперником в борьбе за власть выступил его брат Ахмет, которого поддерживали персы и изменники. Но Селим разгромил и убил брата. Жестоко подавил мятежников, приказав уничтожить в Анатолии всех шиитов в возрасте от 7 до 70 лет (в итоге было вырезано 40 тыс. человек). В 1514 г. султан разбил иранцев, отобрав у них часть Закавказья.

А затем к Селиму обратились православные Ближнего Востока. В Египте с XIII в. власть захватила придворная гвардия, мамлюки. Она установила собственную династию Бурджитов, создала обширную державу, вобравшую в себя Сирию, Палестину, Ливан, часть Аравии. Мамлюки установили тесную дружбу с Венецией — ее владения на Кипре располагались по соседству, и на Ближнем Востоке венецианцы получили возможность основывать фактории, иметь свои церкви, присылать проповедников. А под влиянием «дружественных» католиков власти начали гонения на православных. У них стали отбирать и закрывать храмы, облагать все новыми поборами, грабить, патриарха Александрийского Иоакима мамлюки пытались отравить.

И христиане попросили заступничества у турецкого султана. Было ли это для Селима подходящим предлогом? Возможно. Но факт тот, что он заступился. Поднял свою армию и двинулся на помощь православным. Патриарх Антиохийский Михаил и патриарх Иерусалимский Дорофей встретили его торжественно, как избавителя. Селим обласкал их, даровал полную свободу вероисповедания, право на защиту со стороны османских властей. Мамлюков он разгромил, их султана Каншу-Гаври повесил за насилия над православными, а его владения присоединил к своей империи.

Казалось бы, эта война шла далеко от Европы. Одни мусульмане победили других, да еще и христианам помогли… Но ведь союзниками мамалюков являлись венецианцы! Турки разгромили их базы — те самые базы, через которые шла итальянская торговля с Востоком! И немедленно забил тревогу римский папа Лев X (напомню, из банкирского дома Медичи). Именно тогда турки вдруг были объявлены врагами всего человечества, захватчиками «гроба Господня» (пока Иерусалимом владели мамлюки, почему-то все считалось в порядке). Под эгидой папы против османов стал создаваться военный союз. А Селима I западная пропаганда оболгала как только могла. Его произвели в «отцеубийцу», клеймили как убийцу братьев (изменников), даже его прозвище «Грозный» переводили как «Безжалостный» или «Мрачный».

На севере турки покорили Молдавию. Ей сохранили самоуправление, обязав лишь платить небольшую дань и по призыву султана выставлять войска. Как уже отмечалось, вассалом Порты стало Крымское ханство, тоже получившее значительную самостоятельность. Турецкие гарнизоны располагались в черноморских городах Кафе, Очакове, Аккермане. Но каких-либо агрессивных планов в отношении России Османская империя не имела, между двумя странами были налажены отличные дипломатические и торговые отношения.

А восточными соседями Руси были Казанское и Астраханское ханства. Столицы этих государств были крупными и богатыми городами, центрами транзитной торговли со Средней Азией и Персией. Но сами ханства были не похожи друг на друга. В Астраханском правили потомки властителей Золотой Орды, враждовавшие с крымскими Гиреями. Их ханство было слабым и для войн привлекало ногайцев, кочевавших в волго-уральских степях. Хотя ногайцы жили сами по себе, у них были свои князья, и союзы с ними были делом ненадежным и опасным. Они вовсю грабили купцов на степных дорогах и на Волге, а под настроение нападали на саму Астрахань.

Обширное Казанское ханство охватывало значительную часть Поволжья и Урала, его населяли много разных племен — татары, черемисы (марийцы), чуваши, удмурты, башкиры, вотяки и другие племена. В этом государстве существовали пророссийская и антироссийская партии, но такое деление было в общем-то условным. Большинство вельмож, определявших политику ханства, хитрило и двурушничало. «Дружба» с русскими заключалась в том, чтобы избегать ударов московских полков. Но если предоставлялась возможность напасть и пограбить, то почему было нет? И Василий III начал свое правление с похода на Казань, желая наказать ее за истребление наших купцов в 1504 г. Возглавил армию брат великого князя Дмитрий. Война была неудачной. Из-за беспечности воевод и плохого командования ратники ринулись грабить и были разбиты. Но хан Мехмет-Амин, понял, что за этим походом последуют другие, заюлил и запросил мира. Он снова признал себя вассалом великого князя, принес присягу, и был заключен соответствующий договор.

Ну а по окраинам Руси, Литвы, в степях между осколками Золотой Орды и в самих ханствах жил еще один особый народ — казаки. Это слово пришло к нам из давно забытых древнеиранских языков, на которых говорили скифы, сарматы. От них нам достались и названия многих гор, морей, рек — Дон, Дунай, Днестр, Днепр («дан» — река). А корень «ас» или «аз» означал «вольные», «свободные». Отсюда и термины «казак» (в буквальном переводе — «вольный человек»), «черкасы» («чер» — голова, и слово переводится как «главные свободные» или «вольные головы»). Племена касаков (они же касоги), жившие на Кубани и в Приазовье, упоминаются Страбоном, Константином Багрянородным, Аль-Масуди, Гудад ал-Алэмом [144], русскими летописями. Но в период татаро-монгольского нашествия они не желали покориться, восстали и были жестоко разгромлены Батыем, после чего «страна Касакия» из всех источников исчезла.

Однако в это же время исчезло и название смешанного русскоязычного населения, обитавшего по Дону — «бродники». Причем сами-то они никуда не делись, их жизнь описывали Робрук и другие путешественники. Но их название «бродники» сменилось на «казаки». Очевидно, племена касогов, подвергшиеся погрому, распались. Одни отступили в горы — они стали предками черкесов, карачаевцев, кабардинцев. Другие бежали в болота Приазовья, в леса донских притоков, смешались с местными жителями и передали им свой этноним.

Важную роль в истории казаков сыграл св. князь Александр Невский. В 1261 г. он добился от хана Берке учреждения Сарско-Подонской епархии. Как видно из названия, она располагалась в Сарае, а значительная доля ее паствы жила по Дону. Подчинялась епархия митрополиту Всея Руси, и через Церковь установилась духовная связь казаков с Москвой. Когда Золотая Орда начала распадаться, казаки выступили на стороне Руси. В 1380 г. они пришли под знамена св. Дмитрия Донского на Куликово поле, принесли ему Донскую икону Божьей Матери, участвовали в битве [35, 144].

Однако в 1395 г. случилось нашествие владыки Средней Азии Тимура Тамерлана. Разгромив ордынского хана Тохтамыша, он двинулся на Русь. До Москвы он не дошел, повернул обратно от Ельца, но его армия прокатилась по Дону. Как отмечают хроники Шереф-ад-Дина Йезди и Низама ад-Дина Шами, здесь захватили большую добычу — пленниц, золото, серебро, меха, коней. Дон был опустошен. В записях диакона Игнатия, проезжавшего из Москвы в Константинополь через четыре года, в 1399 г., отмечалось, что людей на Дону не осталось, «только виднелись развалины многих городков…»

Те, кто уцелел, рассеялись. Предание связывает с нашествием Тамерлана появление первых казаков на Яике (Урале). Хотя там они еще не селились, только начали приходить на эту реку. Некоторые ушли в Поднепровье, под власть литовских князей. Как уже отмечалось, казаки в войске Витовта сражались на Ворскле в 1399 г., участвовали они и в Грюнвальдской битве в 1410 г. Другие переселились во владения Чернигово-Северских, Рязанских, Московских князей — и появились казаки-севрюки, рязанские, мещерские казаки. В 1444 г. летописи рассказывали о рязанских казаках, отражавших набег ордынского царевича. Сообщения о мещерских казаках много раз встречаются в правление Ивана III — они охраняли границу, побивая вторгавшихся казанцев, ногайцев, золотоордынских татар [49]. В самой первой войне против Казани в 1468–1469 г. отличился отряд казаков под командованием Ивана Руно, одерживал победы на Каме, врывался в казанский посад.

Часть казаков нашла пристанище в черноморских колониях генуэзцев, которые пользовались наемными воинами и хорошо платили. Они упоминаются в уставах городов Кафа, Солдаи, Чембало [34]. Венецианец Барбаро, живший в 1436–1452 гг. в Крыму и на Руси, писал: «В городах Приазовья и Азове жил народ, называвшийся казаки, исповедовавший христианскую веру и говоривший на русско-татарском языке». Барбаро указывал, что они имели выборных предводителей. Но казаки служили и в татарских ханствах, возникших на месте Орды. Польский историк Длугош отмечал, что в 1469 г. при нападении на Волынь крымского войска в его составе были казаки.

Но к концу XV в. стала меняться обстановка в Диком Поле. Большая Орда исчезла, основная часть татар теперь тяготела к центрам ханств, в степи остались только кочевья и мелкие шайки. И в это время снова начал заселяться Дон. Рязанская княгиня Аграфена жаловалась Ивану III, что приграничный люд «самодурью» уходит за рубеж. Государь негодовал, требовал пресечь это явление, но, тем не менее, во время его правления ушло около 4 тыс. человек. Селились по верховьям Дона и его притокам — Вороне, Хопру, Медведице.

А генуэзские города были завоеваны турками. Хотя один из них, Азов, был далекой окраиной Османской империи, у властей до него долгое время руки не доходили. Местные казаки стали считать его своей «столицей», жили в полной воле, не подчиняясь никому, нападали на турок, грабили купцов. Наконец, в 1502 г. султан повелел Менгли-Гирею навести порядок, а «всех лихих пашей казачьих и казаков доставить в Царьград». Хан предпринял экспедицию и занял Азов. А казаки отступили от устья Дона вверх по реке, основав свои городки. Так возникли низовое (нижнедонское) казачество — его основой стали азовские казаки, и верховое (верхнедонское) — костяк его составили выходцы с Руси. Они были разделены, так как места у Переволоки лежали близко от Астраханской орды и оставались слишком опасными.

Днепровские казаки пользовались покровительством магнатов, чьи владения располагались у границы Дикого Поля. Помогали отражать татарские набеги и получали пристанище в Киеве, Каневе, Черкассах, Немирове, Полтаве. В крепостях зимовали, а летом выходили в степь на промысел. В 1503 г. Менгли-Гирей жаловался, что киевские и черкасские казаки ограбили турецких купцов. В 1504 г. он просил Ивана III отпустить крымских послов «на зиме… коли казаки не ездят и дорога чиста», а в 1505 г. в переписке отмечалось, что «от казаков страх в поле».

Версия о том, что казаки — беглые крепостные, не выдерживает критики. На Руси крепостного права еще не было. Да и не смогли бы крестьяне без воинских навыков выжить в Диком Поле. Но в семейных преданиях прежних казаков, рассеянных во времена Тамерлана, сохранялась память о давней вольной жизни. И некоторые из их потомков стали возвращаться в степи. Однако и производить казачество напрямую от древних касогов и бродников было бы ошибкой. Оно вбирало в себя представителей разных народов. К потомкам «пра-казаков» присоединялись удальцы из жителей приграничья, привычных к военному быту. Примыкали беглецы из татарского плена. Среди казаков в этот период встречаются и тюркские имена — татарские воины, потеряв в междоусобицах родных и имущество, тоже прибивались к казакам.

Но в образовании казачества сыграл важную роль еще один фактор — начавшиеся процессы централизации Руси. Подобные процессы в истории всех государств бывают не только благотворными, но и весьма болезненными. Самые активные, энергичные люди могут противиться «унификации» и, как правило, погибают. Так было везде, в феодальных войнах Западной Европы, Арабского мира, Индии, Японии. И только на Руси нашлась «готовая» древняя структура, которая нуждалась именно в таких людях, вбирала их в себя. Казачество.

Ранее отмечалось, что Иван III подвел под свою власть Новгород, Пермь, Вятку. Здесь устанавливались единые законы, наводился общий государственный порядок. А Новгород издавна славился лихими ушкуйниками. Еще в большей степени это относилось к Вятке. Основанная в свое время новгородцами, она была вольной республикой, отбивалась от казанцев, но и сама не давала покоя соседям. Вятские легкие суда постоянно гуляли по Волге и Каме, нападали на города и села, грабили купцов [49]. Иван III такие дела, естественно, пресек. А тем, кто ими промышлял, пришлось или менять образ жизни — или подаваться к казакам.

Формирование Российской державы и казачества стало уникальным в мировой истории двуединым процессом. К казакам присоединялись люди разного происхождения, но обязательно такие, кто был близок им по духу, мог стать «своим» в их среде. И вдобавок, способные выжить в экстремальных условиях. Кто не выдерживал — погибал или мог уйти восвояси. А из тех, кто уцелел, «естественным отбором» получались настоящие казаки. Общим языком казаков становился русский. Объединяющим началом оставалось и Православие. Оно давало главную идею — казаки осознавали себя «воинами Христовыми», защитниками христиан от «басурман». А такая идея, в свою очередь, оправдывала их образ жизни, помогала переносить лишения.

6. ОТЕЦ ИВАНА ГРОЗНОГО

Василию III пришлось воевать не меньше, чем его отцу. Пока на троне был Иван III, побежденная Литва опасалась задираться, этому способствовал и брак короля Александра с дочерью русского государя Еленой. Но как только победитель умер, паны осмелели, принялись требовать, чтобы русские возвратили все завоевания, предъявили претензии даже на Псков и Новгород — поскольку новгородцы в свое время признали себя королевскими подданными. А в 1506 г. скончался король, которого жена хоть как-то удерживала от неосмотрительных шагов. Паны и католическая верхушка передали корону брату Александра Сигизмунду, и литовские отряды ринулись на Русь. Жгли села, угоняли людей. Василий III в ответ направил свои рати.

Ход войны во многом определялся не только боями, но и изменами. На сторону Москвы перешел князь Михаил Глинский. Он был из той категории авантюристов, которых на Западе называли «кондотьерами». Они сами формировали полки и нанимались к монархам, готовым заплатить. Глинский служил курфюрсту Саксонскому, императору Максимилиану, воевал в Италии против французов, принял католицизм. Вернувшись на родину, одержал ряд побед над татарами, стал любимцем короля Александра, получая от него щедрые пожалования. Но у Сигизмунда были свои любимцы. На Глинского стали клеветать, подсиживать интригами, его оттерли от важных постов, требовали отобрать владения. А король поощрял обидчиков.

Михаил вместе с братьями Иваном и Василием уехал в свой город Туров и поднял мятеж. Связался с Василием III и просил помощи, обещая взбунтовать всю Украину. Кстати, этот термин был чисто географическим и понимался в прямом смысле — «окраина». Была Московская Украйна: к ней относились брянские, калужские, рязанские земли, была Литовская Украйна — Полтава, Киев, Брацлав. Василий III охотно поддержал Глинского, послал к нему отряды ратников и служилых татар. Но раздуть серьезное восстание не удалось. Большинство украинских магнатов сохранило верность королю.

Не поддержали мятеж и днепровские казаки. В начале XVI в. их лидером стал литовский аристократ Ляндскоронский. Он занялся организацией казаков для защиты Украины от татар, собирал их под свое начало, обеспечивал оружием, боеприпасами, и был избран гетманом. И если Сигизмунду изменили Глинские, то были и такие, кто изменил Василию III — Константин Острожский, Евстафий Дашкович. Острожский, талантливый полководец, был взят в плен в прошлой войне, но под поручительство митрополита принес присягу и поступил на русскую службу. Дашкович, литовский воевода, перешел к Ивану III добровольно. Теперь оба перебежали обратно. Сигизмунд их принял с распростертыми объятиями, дал Острожскому Киев, а Дашковичу — Канев и Черкассы, центры днепровского казачества. Во время бунта Глинских Дашкович с Ляндскоронским сумели удержать казаков в повиновении. Обещали им грядущие милости короля, настраивали против русских. Этой агитации помогало и то обстоятельство, что казаки привыкли драться с крымцами, а Менгли-Гирей был давним союзником Москвы.

Надежды Василия III на восстание не оправдались. Но и литовцы поняли, что Россия при новом государе отнюдь не ослабела — московские полки разоряли неприятельскую землю, доходили до Минска и Вильно. В 1508 г. Сигизмунд попросил вдовствующую королеву Елену быть посредницей в примирении. Она обратилась к брату, и Василий III согласился. Мир был заключен на старых границах. А Глинским было дозволено выехать в Россию, великий князь дал им несколько городов. Но эта война стала по сути лишь «разведкой боем». Раз не получилось одолеть русских нахрапом, паны решили получше подготовиться.

Прошло несколько лет, и Елену, помогшую заключить мир, подвергли вдруг демонстративному поруганию. Ее начали оскорблять, унижать, воеводы Радзивилл и Остиков схватили ее прямо в церкви во время обедни, выволокли из храма и заключили под арест, отобрав ее казну и лишив всех слуг. Она сумела переслать письмо брату в Москву, сообщила, как с ней обошлись, но письмо стало последним. Вскоре после этого, в январе 1513 г., Елена скоропостижно умерла. Литовцы писали, что «от горести». Но все русские источники единодушно утверждают, что ее отравили. Кто? Очевидно, те круги, которые желали спровоцировать войну. Вдобавок в Москве узнали, что послы Сигизмунда натравливают на Русь крымских татар. И на западных границах снова заполыхали сражения. Вторая война протекала гораздо тяжелее и напряженнее, чем первая. Русские взяли Смоленск и еще ряд городов. Литовцы под командованием Острожского одержали большую победу под Оршей, но отбить Смоленск не смогли и, в свою очередь, были разгромлены возле крепости Опочка.

Так же, как в прошлых русско-литовских конфликтах, начались измены. Причем опять «отличился» Михаил Глинский. На службе Василию III он слишком много возомнил о себе и рассчитывал, что в награду его должны сделать удельным князем, отдать во владение Смоленщину. Великий князь с такими претензиями не согласился. Глинский оскорбился и задумал снова перекинуться к Сигизмунду. Установил с ним тайную переписку, заключил договор — король перечислил, какие города отдаст ему. Предатель переслал важные сведения о русской армии (они помогли Острожскому выиграть битву у Орши), но при попытке уехать к литовцам Глинского задержали. Суд приговорил его к смерти, и спасло его лишь желание вернуться из католицизма в Православие. Государь заменил казнь пожизненным заключением и отдал осужденного под опеку митрополита. Но, кстати, братья Михаила Глинского, Иван и Василий, в его делах не участвовали, продолжали честно служить России, и их опала никоим образом не коснулась.

Ну а главной неприятностью для России стало то, что на этот раз ей пришлось воевать не только с литовцами. Крымский хан Менгли-Гирей состарился, болел и фактически утратил власть. А его сыновья продолжать союзничество с русскими не собирались. Их обрабатывали литовские дипломаты, Сигизмунд согласился платить ежегодную дань в 15 тыс. золотых, чтобы они нападали на московские земли. К тому же, в Крыму приобрели большое влияние купцы-работорговцы. А надо сказать, что в Османской империи турки или татары торговлей почти не занимались, считали ее недостойным для себя занятием. Купцами были арабы, греки, армяне, евреи [17]. В Крыму столь выгодный промысел, как работорговля, прибрала к рукам еврейская община. Она была связана с соплеменниками в Турции, странах Средиземноморья, и начала поставлять невольников и невольниц по всему Востоку.

Перекоп стал крупнейшим оптовым рынком — тут работорговцы скупали полон у воинов. А в Кафе «товар» перепродавали и развозили морем в разные страны. И само ханство стало перерождаться. Прежде татары жили скотоводством, земледелием, садоводством. Теперь вырабатывалась узкая специализация — захват «ясыря». Без этого крымцы существовать уже не могли. От денег работорговцев зависели придворные, визири, мурзы. Можно, кстати, отметить любопытный факт. Татары частенько наведывались на Украину, где жило много евреев. Но ни в одном источнике не упоминается, чтобы их захватывали в полон, продавали на невольничьих рынках, чтобы их девушки попадали в мусульманские гаремы. Выходит, татары знали, кого брать, а кого нет. Нельзя исключать, что украинские общины по своим каналам получали от крымских сородичей информацию о предстоящих нападениях или даже помогали наводить их. Но на Украине из-за частых набегов добычи стало меньше — зато рядом была Русь. Интересы Сигизмунда, работорговцев и татар в данном случае совпали.

Еще при жизни Менгли-Гирея загоны крымских царевичей принялись тревожить рязанские, черниговские, тульские края. А после его смерти ханом стал Мехмет-Гирей. И повел он себя нагло и высокомерно. Объявил, что крымцы унаследовали власть ордынских ханов и вправе распоряжаться на Руси. Потребовал от Василия III платить дань, отдать Сигизмунду не только Смоленск, но и Брянск, Стародуб, Новгород-Северский, Путивль. Татарская конница приохотилась каждое лето налетать на южные русские области. К крымцам присоединялась литовская шляхта. Вместе с ними действовал и Евстафий Дашкович, собирая отряды казаков, которых он соблазнял возможностью пограбить, обещал зачислить на королевскую службу.

Обычно эти набеги удавалось отразить. Пограничные города были крепкими, татары их взять не могли. Русские воеводы умело действовали и в полевых операциях, перехватывали и рассеивали вражеские скопища, отбивали пленных. И нередко союз с Крымом вылезал боком самому Сигизмунду. Если на Руси захватывали мало «ясыря», татары ничтоже сумняшеся поворачивали на его владения. Ведь деньги-то король уже заплатил, так какая разница, где набрать рабов? Но и Василию III приходилось отвлекать войска для прикрытия южных рубежей, а это не позволяло добиться решительного успеха в сражениях на западе. С Османской империей русские состояли в дружбе и неоднократно жаловались на крымцев в Стамбул. Селим I и сменивший его на престоле Сулейман I слали в Бахчисарай повеления прекратить набеги, но даже это не помогало. Мехмет-Гирей сваливал нападения на «своевольство» царевичей и мурз. А однажды ответил султану с предельной откровенностью: «Если я не стану ходить на валашские, литовские и московские земли, то чем же я и мой народ будем жить?»

А в затянувшуюся войну начали вмешиваться другие державы. Литовцам взялись помогать поляки, чешские и венгерские родственники Сигизмунда. В свою очередь и Россия искала союзников. Одним из них стала Дания. Ее король Христиан II в данный момент тоже нуждался в помощи — от его державы очередной раз отделилась Швеция. После переговоров был заключен союз против поляков и шведов, но вскоре Христиана свергли подданные, и о договоре было забыто. Другим союзником Руси выступил Тевтонский орден. Он решил сбросить зависимость от Польши, и магистр Альбрехт Бранденбургский обратился к великому князю. Но выяснилось, что орден слишком слаб, сами рыцари были уже не способны воевать и просили денег, чтобы набрать наемников. Тем не менее, Василий III послал им некоторую сумму, и Сигизмунд получил второй фронт.

В Москве вспомнили и о давнем антипольском союзе с германским императором, направили посольство к Максимилиану I. Ему писали, что Ягеллоны слишком усилились, получив короны нескольких стран, а со своими аппетитами они представляют опасность для соседей. Император вполне согласился с доводами великого князя, выразил готовность возобновить союз и скрепил его торжественной присягой. Но он лгал. Заключая доровор с Василием III, Максимилиан в это же время пояснял своим князьям: «Целость Литвы необходима для всей Европы — величие России опасно». И император взялся поддерживать Ягеллонов. А заодно окрутил их своей «брачной политикой». За племянника Сигизмунда Лайоша (Людовика), короля Чехии и Венгрии, он выдал свою внучку, а внука Фердинанда женил на сестре Лайоша.

Сторону противников России принял и папа Лев X Медичи. По поводу победы литовцев под Оршей он устроил пышные торжества и иллюминацию в Риме. Вместе с императором папа всячески убеждал Тевтонский орден не воевать на стороне русских. Но войска Василия III громили неприятелей, литовцы выдыхались, казна опустела, шляхта, «навоевавшись», не являлась на службу. И Лев X с Максимилианом вдруг озаботились миротворчеством, направили своих дипломатов для посредничества в переговорах. Хотя на самом-то деле о посредничестве можно было говорить лишь с большой натяжкой. Послы императора Герберштейн, да Колло и де Конти явно подыгрывали Сигизмунду [49], доказывали пользу «благоразумной умеренности» и убеждали Василия III отдать «хотя бы» Смоленск. При этом пугали русских «османской опасностью», уговаривали примириться с Литвой и вступить с ней в союз против турок.

Ту же линию гнули послы папы. Чтобы столкнуть Россию с османами, Лев X соглашался даже признать права Василия III на Константинополь, обещал короновать его «христианским императором». А с Литвой, как разъяснял папа, воевать вообще незачем, потому что Сигизмунд не имеет наследников. Когда он умрет, великий князь выставит свою кандидатуру и получит всю Литву вместе с Польшей. За победу Василия Ивановича на выборах короля Лев X ручался однозначно, заверял, что сам посодействует. Для этого требовалась лишь одна «мелочь» — соединить русскую церковь с католической… Но в Москве такое «миротворчество» отвергли и ответили папе, что в вопросах Веры в его услугах не нуждаются.

Тем более что Лев X и Максимилиан снова лгали. Убеждая Василия III, что польско-литовский престол скоро освободится, они предпринимали экстренные усилия, чтобы Сигизмунд не остался без наследников, сосватали ему Бону, дочь герцога Миланского Иоанна Галеацци Сфорца. И привез ее в Польшу тот же самый барон Герберштейн, который «посредничал» на русско-литовских переговорах. Невесту для короля нашли, по европейским меркам, завидную. Сфорца считался одним из самых ярких монархов Италии. Он славился как покровитель искусств, устраивал непревзойденные балы и маскарады, на пиршествах его повара изобретали блюда, способные поразить любого гурмана, герцог ценил и «утонченные» зрелища — например, любил после обедов посмотреть на сцены содомии, которые разыгрывали для него придворные актеры. Так что в Польше его дочери могло показаться скучновато.

Но Сфорца был могущественным кондотьером (прозвище «сфорца» означает — «сила»), поставлял всей Европе полки прекрасных наемников. И он был сказочно богат, Бона принесла Сигизмунду крупное приданое, позволившее продолжить войну. Поляки смогли разгромить Тевтонский орден, и Альбрехт Бранденбургский согласился капитулировать. Согласился так легко, потому что снова подсуетились посредники, и сам Альбрехт ничуть не прогадал. Прежде он был выборным магистром, а сейчас орден был ликвидирован, и Альбрехт, признав себя вассалом Польши, превратился в наследственного властителя Восточной Пруссии.

А положение России внезапно усугубилось, она получила удар в спину. В Казани умер хан Мехмет-Амин, и Василий Иванович возвел на престол своего ставленника Шаха-Али. Но крымский Мехмет-Гирей организовал тайную операцию. В Казани активно действовала его агентура, составился заговор. В 1521 г. крымский хан прислал своего брата Сахиб-Гирея с войском, и в городе произошел переворот. Шаха-Али изгнали, Сахиб-Гирея объявили ханом. И тут же, пока Москва не опомнилась, крымцы и казанцы с двух сторон вторглись на Русь. Поучаствовал и Сигизмунд, направил к Мехмет-Гирею литовские части и отряд казаков Дашковича. Великий князь спешно собрал на Оке войско, поручив командование своему брату Андрею Старицкому и Дмитрию Бельскому. Но они действовали отвратительно, расположили полки кое-как, а при натиске татар первыми побежали.

Армия была разбита, крымский и казанский ханы соединились под Коломной и двинулись на Москву. Василий III выехал в Волоколамск собирать войска, отзывая их с литовского фронта. А в столице люди стекались в Кремль, молились о спасении, устроили крестный ход с Владимирской иконой Божьей Матери. Татары обложили город, ханы остановились в царском селе Воробьеве, любуясь с высот на лежащую перед ними Москву. Тех, кто сунулся к Кремлю, остановила русская артиллерия. Но обнаружилось, что к осаде город не готов, в нем было мало пороха, продовольствия, и бояре выслали к Мехмет-Гирею делегацию с богатыми дарами. Хан тоже не хотел осаждать сильную крепость. Понимал, что это приведет к большим потерям, а тем временем подойдет великий князь с ратью, и дело может плохо кончиться. Поэтому он удовлетворился дарами, но вдобавок потребовал, чтобы Василий III признал себя данником Крыма. Бояре без ведома государя поспешили выдать такую грамоту, скрепив ее великокняжеской печатью.

Татары удалились от Москвы, а на обратном пути решили ограбить Рязань. Ворваться в город задумали обманом: объявили, что великий князь признал поражение, и заключен мир. Однако воевода Хабар Симский (кстати, казачьего рода, он вел происхождение от князя касогов Редеди) перехитрил врага. Попросил показать ему грамоту, а когда получил ее в свои руки, отогнал татар залпом орудий. А на выручку уже спешил Василий III с полками, подошедшими с западных границ, и хану пришлось отступить. В общем и Рязани не досталось, и ценного документа лишился. Но пленных татары угнали великое множество. Русскими были переполнены рынки Кафы, Казани, Астрахани. Цена на рабов упала, их сбывали сразу десятками и сотнями. А престарелых, слабых, больных и прочих «нетоварных» крымцы отдавали своим детям, чтобы тренировались убивать людей [49].

После этого нашествия Василий Иванович пришел к выводу, что продолжать войну на несколько фронтов нельзя. Предложил Сигизмунду возобновить переговоры. Состояние Литвы было плачевным, за 9 лет войны она была совершенно разорена, и 25 декабря 1522 г. было заключено перемирие. Смоленск остался за Россией. Высвободившиеся силы великий князь перенацелил против татар. Казань и Крым теперь действовали вместе. Два хана возгордились, объявляли себя победителями России. Мехмет-Гирей переманил на свою сторону и Ногайскую орду, и в 1523 г. вместе с ней захватил Астрахань. Три ханства объединялись — казалось, возрождается Золотая Орда! Когда Сахиб-Гирей узнал о взятии Астрахани, он так возбудился, что приказал убить приехавшего к нему московского посла и всех русских купцов, находившихся в Казани — счел, что при таком могуществе с Россией можно уже не считаться.

Но торжество оказалось очень коротким. Позарившись на астраханскую добычу, союзники-ногайцы ночью напали на крымцев, зарезали Мехмет-Гирея и многих его воинов, а потом совершили набег на Крым. А Василий III не преминул воспользоваться моментом и направил армию на Казань. Русские полки лишь прошлись по неприятельской земле, разоряя ее в наказание за набеги. К столице ханства пока подступать не стали, зато заложили Василь-город на реке Суре (Васильсурск). Крепость стала форпостом для наблюдения за неприятелем, базой для последующих действий. Их было нетрудно предвидеть, и Сахиб-Гирей перепугался. На помощь Крыма теперь рассчитывать не приходилось, и он обратился напрямую в Стамбул. Объявил, что отдает ханство в подданство султану.

Сулейман I был умным и хитрым властителем. Столкновения с Россией он не желал. Ценил отказ Василия III войти в антитурецкую коалицию. Но если открывалась возможность приобрести что-нибудь, стоило ли отказываться? К тому же, его мать была из рода Гиреев. Крымское ханство было для него «родственным», Сулейман благоволил к нему больше, чем его отец. И Сахиб был его родственником. Так что султан, поразмыслив, согласился принять его в число своих вассалов, и турецкие послы объявили об этом в Москве. Но им ответили, что Казань давно уже признала зависимость от русских государей, и дарить ее кому бы то ни было Сахиб не имеет права. Что ж, Сулейман не настаивал. Войска он казанцам не послал (ко всему прочему, это было далеко). Но и от принятия в подданство отрекаться не стал. Приберег на будущее. Авось, когда-нибудь пригодится.

А в 1524 г. состоялся еще один русский поход на Казань. Теперь войска осадили сам город. Сахиб-Гирей сбежал в Крым. Казанцев это возмутило, они заявили, что такого хана знать не желают, и провозгласили царем его племянника Сафа-Гирея. Попытались было обороняться, но русская артиллерия открыла бомбардировку, крушила стены. Защитники запросили о мире. Ходили слухи, что при этом воеводы во главе с Иваном Бельским были подкуплены, и они сняли осаду. Удовлетворились тем, что казанцы принесли присягу сохранять верность Москве, и Сафа-Гирей признал себя вассалом великого князя.

7. БЫЛА ЛИ НА РУСИ ОППОЗИЦИЯ?

В исторической литературе иногда можно встретить рассказы, как в правление Василия III произошел конфликт в Православной Церкви, между сторонниками св. Иосифа Волоцкого и св. Нила Сорского. «Иосифляне», вроде бы, защищали богатства монастырей, требовали уничтожать еретиков, а «нестяжатели» выступали против церковной собственности и против казней… Сама суть вопроса в таких описаниях оказывается сильно искаженной. Во-первых преподобный Иосиф Волоцкий никогда не выступал за обогащение монастырей — но земельные владения помогали монахам вести просветительскую работу, лечить больных, помогать бедным и сиротам, кормить голодающих во время неурожая (что и делал св. Иосиф в своей обители). Во-вторых, преподобный Нил Сорский действительно основал в Вологодской земле обитель, где монахи жили своим трудом, в скитах, не имели монастырских деревень и имений. Но против церковной собственности он никогда не выступал и не отрицал возможности спасаться в больших и богатых монастырях.

Он не был и противником казни еретиков. Когда открылась ересь жидовствующих, и архиепископ Геннадий обратился к авторитетным церковным деятелям за поддержкой, среди них был Нил Сорский. Он участвовал в расследовании и проклял ересь. А со св. Иосифом Волоцким он никогда не ссорился и не сталкивался! В настоящее время однозначно доказано, что преподобный Иосиф в своем «Просветителе» («Сказании о новоявившейся ереси») использовал работы св. Нила. А Нил Сорский, в свою очередь, очень уважал его, держал в обители многие его труды, а «Просветитель» ценил настолько высоко, что собственноручно переписал половину книги [54].

Ожесточенные атаки на «иосифлян» повел вовсе не он, а его «преемник» и «ученик» Вассиан Косой. Который на самом-то деле учеником и преемником Нила Сорского никогда не был! Косой — это князь Василий Патрикеев, один из жидовствующих, составлявших окружение Елены Волошанки. Участник того самого заговора, когда были оклеветаны Софья Палеолог и княжич Василий Иванович. Вассиану вместе с отцом и братом смертную казнь заменили на пострижение, он стал иноком Кирилло-Белозерского монастыря. Но у него в церковных кругах и при дворе остались заступники. Из монастыря он ушел в скит недалеко от Ниловой обители, однако совсем ненадолго. В 1508 г. св. Нил Сорский преставился, и сразу же после этого, в 1509 г. Вассиан перебрался в Москву, в «элитный» Симонов монастырь. Где начал выступать как «преемник» преподобного, опираясь на его авторитет.

Весьма быстро (опять же, не без покровителей), он попал ко двору, завоевал доверие Василия III и стал одним из ближайших советников, поучая и наставляя его. И первое, что он сделал, настроил государя против св. Иосифа, гонителя жидовствующих! Действовал «старец» умело, ему удалось вызвать охлаждение и отчуждение великого князя к Волоцкому игумену. Но основные «полемические» работы против преподобного Иосифа Вассиан написал позже, когда он уже умер и не мог ответить. Тут уж Косой не стеснялся, по своему разумению «цитировал» и противника, и «учителя», причем изображал дело так, будто св. Иосиф нападал одновременно на св. Нила и на самого Вассиана, чего никогда не было и быть не могло! [54]

Именно Косой, а не св. Нил Сорский, стал лидером «нестяжателей» или, как они себя называли, «заволжских старцев». Он был прекрасным публицистом, пороки и недостатки отдельных священников и монахов распространял на Православную Церковь в целом, вовсю критиковал государственные порядки, выдвигал идеи радикального реформаторства, требовал секуляризации церковной собственности [49]. Правда, отбирать земли у монастырей и вести крутые преобразования Василий III все же не стал, но многие предложения принимал, и Вассиан стал при великом князе весьма могущественным временщиком.

В частности, он использовал свое положение для защиты собратьев-сектантов. Доказал государю, что казнить еретиков нельзя, и их преследования свернулись. Но к противникам жидовствующих он ни малейшей гуманности не проявлял. Когда священник Серапион из Заволжья доложил, что среди местных сторонников Вассиана гнездится ересь, «старец Васьян попа просил на пытку», и его запытали до смерти. В 1526 г. ересь обнаружил архиепископ Ростовский. Его нельзя было уничтожить, как безвестного Серапиона. Но Косой добился от Василия III грамоты о неподсудности «заволжских старцев» архиепископу [54]. Как видим, жидовствующие никуда не делись, они снова проникали в верхи государства, просто они стали осторожнее, маскируясь под «нестяжательство».

А кроме церковной, на Руси была и светская оппозиция. Как же без этого? Иностранцы писали о единовластии и могуществе Московского государя, о том, как усердно служат ему подданные, как князья и бояре быстро и беспрекословно выполняют его приказания… К сожалению, это была лишь внешняя сторона. Придворные круги всегда и во всех странах были средоточием интриг, а в России они усугублялись тем, что Василий III продолжил линию своего отца на укрепление самодержавной власти. Нравилось это, конечно, не всем. Далеко не всем.

Верхушку русской аристократии составляли Шуйские, Курбские, Кубенские, Ростовские, Микулинские, Воротынские и др. А их предки когда-то были самостоятельными князьями — суздальскими, ярославскими, ростовскими, тверскими и т.д. Причем они происходили из старших ветвей рода Рюриковичей, а Московские великие князья — из младшей. Были и лица, связанные родством с самим государем. Так, знатного перебежчика из Литвы князя Бельского Иван III женил на дочери своей сестры, крещеный казанский царевич Петр, перешедший на русскую службу, был женат на сестре Василия III, а выходец из Литвы Мстиславский — на его племянице. У великого князя было четверо братьев: Юрий Дмитровский, Симеон Калужский, Дмитрий Угличский, Андрей Старицкий.

Подобные особы считали свое положение не намного ниже государева, были недовольны тем, что приходится повиноваться ему. Вели себя заносчиво, нередко исполняли приказания спустя рукава. Дмитрий Угличский и Иван Бельский провалили операции против Казани, Андрей Старицкий и Дмитрий Бельский — на Оке. Но высокое положение позволяло им избегать наказания. А главным соблазном для знати становились порядки, царящие в Литве и Польше. Они завидовали всесилию панов, их широкой и разгульной жизни, «свободам». Аристократов принуждали служить великому князю и государству, но у соседей-то было наоборот! Там магнаты диктовали свою волю монархам и бесконтрольно хозяйничали в стране.

Этими настроениями успешно пользовалась неприятельская агентура. В 1510 г. брат Василия III Симеон Калужский снесся с Сигизмундом, жаловался на засилье великого князя, на ущемление своих прав и хотел бежать в Литву с группой бояр. Заговор раскрыли, государь намеревался посадить Симеона в тюрьму, но другие братья дружно выступили с ходатайством, подключили митрополита, и изменник был прощен.

Продолжая собирание единой Российской державы, Василий Иванович лишил самостоятельности Псков. Поводом стали жалобы местной бедноты на притеснения со стороны знати и толстосумов, подмявших под себя вечевую демократию. В свою очередь, знати и купцам не нравился контроль Москвы, и они завалили государя жалобами на великокняжеского наместника. Что ж, Василий III разобрался и решил вопрос. Клеветников из городской верхушки арестовал и предъявил ультиматум: ликвидировать вече, снять вечевой колокол и признать полную власть монарха. Пскову пришлось подчиниться.

Рязань давно уже числилась в «подручниках» Москвы, там при малолетнем князе Иване правила его мать Аграфена, фактически подчинившаяся государю и получавшая от него военную, политическую помощь. Но мальчик подрос и вздумал избавиться от опеки Василия III. Начал вести собственную политику. А именно — принялся сноситься с Литвой, решил жениться на дочери крымского Мехмет-Гирея и заключил с ним союз. Такая глупая самостийность была уже опасна. Еще не хватало, чтобы на Руси началась междоусобица и развалилась вся система обороны на юге, открыв татарам дороги вглубь страны! В 1517 г. государь вызвал рязанского князя к себе и без долгих разговоров взял под стражу. Но содержали его достаточно свободно — или, скорее всего, у него имелись тайные доброжелатели. Вскоре он сбежал в Литву, а его княжество отошло к Василию Ивановичу.

В 1525 г. был арестован Северский удельный князь Василий Шемякин, уличенный в тайной связи и переписке с Литвой. Он был приговорен к заключению и умер в темнице. По разным причинам были лишены владетельных прав черниговские, рыльские, стародубские князья. Но процессы централизации увеличивали и число недовольных. Оппозиционные настроения сохранялись в Новгороде и Пскове, где купцы и бояре помнили о былых «свободах». Правда, Иван III и Василий III учитывали это, переселили часть знати в другие города, а на их место перевели московских дворян. Но идеи самостийников оказывались заразными, «новые» новгородцы и псковичи тоже перенимали их. А со всеми такими недовольными легко находила общий язык боярская оппозиция. И конечно же, с ними искали связи иностранцы, старались использовать их в своих целях.

Внешняя политика России в этот период оставалась очень активной. После смерти Максимилиана I московское правительство поучаствовало в интригах вокруг выборов нового императора. Разумеется, Василий III понял, что Максимилиан и его дети играли против нашей страны, поэтому поддержал кандидатуру французского короля. Сам обратился по данному поводу к Франциску I, писал немецким князьям, указывая, что Габсбурги не заступились за Тевтонский орден, плохо защищают своих подданных. И хотя престол достался не Франциску, а Карлу V, ну что ж, русское посольство съездило и к нему в Испанию. Удостоилось в Мадриде высоких почестей, поздравило и заверило в самых что ни на есть теплых чувствах. Дипломатия есть дипломатия.

Да и папа Лев X, казалось, вовсе не обиделся, что Москва отшила его инициативы. Прислал генуэзца капитана Паоло, которому поручалось разведать пути в Индию через Волгу и Каспийское море. Как видим, первосвященник был очень озабочен тем, что турки перекрыли пути для торговли в Востоком. Посланец доказывал великому князю, как будет выгодно русским, если итальянцы продожат новые дороги через нашу страну. Однако Василий III был иного мнения и не позволил капитану вести разведку. Но вскоре Паоло вернулся послом уже от другого папы, Климента VII. Кстати, этот папа, как и его предшественник, происходил из той же семейки Медичи. И великому князю он повторил все те же «заманчивые» перспективы — соединение церквей и война с турками, за что обещалась королевская корона.

Успеха посол, естественно, не добился. Тем не менее, великий князь отправил с ответным визитом в Рим своего дипломата Герасимова. Папа чрезвычайно обрадовался. Правда, в грамоте Василия III оказались только вежливые реверансы, но в Ватикане сочли, что самое главное посол должен передать тайно, на словах. А Герасимов, как нарочно, в Риме заболел. При папском дворе переполошились, очень переживали, как бы не помер. Но когда посол выздоровел, были весьма разочарованы. Выяснилось, что на переговоры о государственных, а тем более церковных делах, он не уполномочен. Католические сановники не верили, подъезжали так и эдак, перестрашивали. Нет, Герасимов подтверждал, что его задачей было только передать письмо с теми самыми реверансами. Тем не менее, даже из его присутствия в Риме постарались извлечь пользу. Папский историк Джовио много раз беседовал с послом и подробно записал его рассказы о России.

Как видим, интерес к нашей стране на Западе ничуть не ослабевал. И когда пришел срок продлять перемирие с Литвой, в Москве вдруг собралась целая конференция «миротворцев»! От папы прикатил епископ Иоанн Франциск, от императора — граф Леонард Нурогальский, от эрцгерцога австрийского вторично пожаловал барон Герберштейн. И все вместе, дружным хором, они принялись нажимать на русских, требуя максимальных уступок. Чувствуя такую мощную поддержку, литовские паны приободрились. Настолько воодушевились, что снова задрали свои претензии на русские земли вплоть до Новгорода и Вязьмы. Да только и русские нажиму не поддались. Тоже не стали стесняться и в ответ заявили о своих правах на Витебск, Полоцк, Киев. В итоге перемирие продлили на прежних границах.

Но факты показывают, что внутренняя российская оппозиция действовала в унисон с внешними силами. Что бы не предпринимал великий князь, кто-то распространял слухи, стараясь опорочить его политику. Когда он начинал войну с Литвой, нашептывали, что он «нарочно ищет врагов». Когда решил проучить Казань — что он напрасно злит татар, и добром это не кончится. Пытались подогреть недовольство, играя на перебоях с волжской рыбой во время казанских войн, обвиняя в возросших ценах на восточные товары. Правда, настроить народ против государя не удавалось, на Руси Василия III любили, он даже обходился без личной охраны, считал это лишним. Но некие круги постоянно мутили воду, и перечисленные слухи отразились в оппозиционных летописях, псковских и новгородских.

Хотя злословить в адрес государя было делом совсем не безопасным. Оскорбление монарха во всех средневековых странах считалось тягчайшим преступлением и строго каралось. Так было и на Руси. За «хулу» на великого князя дьяку Федору Жареному отрезали язык, а боярин Берсень-Беклемишев был обезглавлен. Впрочем, у него и вина была больше. Он не только ругал Василия III, но и искал единомышленников, сколачивал организацию. За политические преступления попали в темницу князь Холмский, дьяк Долматов, подвергся опале дипломат Георгий Траханиот.

Иногда вместе с настоящими виновными страдали и неповинные люди, как преподобный Максим Грек. Ученый афонский монах, получивший образование в Париже и Флоренции, он был приглашен в Москву для разбора греческих книг, собранных великими князьями. Увидев библиотеку, он восхищенно говорил Василию III: «Вся Греция не имеет ныне такого богатства, ни Италия, где латинский фанатизм обратил в пепел творения наших богословов». Работая с несколькими русскими богословами, Максим перевел ряд книг, выправлял старые переводы, сам писал духовные труды. Но простодушного и неискушенного в московских делах Грека стали обхаживать оппозиционеры и еретики, втягивать в политику. Он, по своей доброте, принимал и выслушивал любых гостей, всегда откликался на просьбы ходатайствовать за осужденных. Вот и сочли его сообщником, отправили в монастырское заточение.

Но наказывали одних крамольников, а вместо них появлялись другие. Переметнуться к Сигизмунду задумал князь Мстиславский, был уличен в этом и попал в тюрьму. Еще один заговор организовали Шуйские и Иван Воротынский. Они тоже решили передаться в Литву, а когда их замысел раскрылся, Андрей и Иван Михайловичи Шуйские бежали в Дмитров, под защиту государева брата Юрия. Василий III добился их выдачи, Воротынского после временной опалы помиловал, а Шуйских определил в темницу. Но брат Юрий наказания избежал и остался, вроде бы, ни при чем. Хотя заговорщики, конечно же, не случайно удрали к нему. Да и вообще оппозиция не случайно группировалась вокруг братьев великого князя. По завещанию Ивана III его младшие сыновья получили удельные княжества. Двое из них, Симеон и Дмитрий, к 1520-м гг. успели отойти в мир иной, но Юрий Дмитровский и Андрей Старицкий сохраняли обширные владения, собственные дворы, войска. Как ближайшим родственникам государя им прощалось то, что не прощалось другим. Но они и по своему складу как нельзя лучше подходили для всех недовольных — поскольку сами были недовольны, что старший брат не делится с ними властью, землями, казенными богатствами.

А надежды оппозиции на Юрия и Андрея имели под собой вполне реальную почву. Василий III был двадцать лет женат на Соломонии Сабуровой, но не имел детей. То есть после его смерти трон должен был достаться Дмитровскому или Старицкому князю. Казалось бы, никакой катастрофы для государства это не сулило. Ну что ж, бывает. В Польше бездетному Александру наследовал брат Сигизмунд, да и на Руси подобные вещи раньше случались. Но… исторические хроники сообщают нам не все. Далеко не все. У Василия III явно имелись какие-то причины не доверять братьям! Скорее всего, это было связано как раз с оппозицией. Великий князь знал о ней больше, чем дошло до нас с вами в пересказах летописцев. И не только Василий, но и митрополит Даниил, значительная часть духовенства и бояр тоже полагали, что его братьям государство передавать нельзя.

Вокруг митрополита сплотилась мощная партия, предложившая великому князю пойти хотя бы и на чрезвычайные меры, только бы продлить его род. Причем меры требовались и впрямь чрезвычайные. Развестись с супругой. А по правилам XVI в. это было не шуткой. Развод допускался в единственном случае, если жена или муж уйдет в монастырь. Мало того, при пострижении одного из супругов второй, как правило, тоже принимал постриг. Но митрополит заранее разрешал Василия Ивановича от такой обязанности. И все это предпринималось ради попытки зачать наследника. Всего лишь попытки! Ведь никто не знал, по чьей вине брак бесплоден, никто не гарантировал успеха, не мог предвидеть, родится сын или дочь… Но опасения относительно Дмитрия и Андрея были настолько весомыми, что Даниил, иерархи Церкви и бояре выступили за столь крайнее и рискованное решение.

В официальных русских летописях сообщается, что Соломония Сабурова сама попросилась в монастырь и уговорила мужа. Однако историки XIX–XX вв часто приводят другую версию. Митрополит якобы постригал ее насильно, она вырывалась, топтала ногами рясу, и сдалась лишь после того, как дворецкий Иван Шигона ударил ее плетью. Передается и слух, будто в монастыре вдруг обнаружилась беременность Соломонии. Она, к раскаянию мужа, родила сына Георгия, но никому его не показывала. Предрекала, что он явится «в мужестве и славе» и станет мстителем за нее…

Конечно, официальным летописям можно верить не всегда. Но когда мы оперируем историческими фактами, все же следует учитывать — из какого источника они взяты? Надежен ли он? Заслуживает ли доверия? А источник скандальной версии развода только один. Записки Сигизмунда Герберштейна, который примерно в это время, в 1525–1526 гг. посетил Россию с папскими и имперскими «миротворцами». Правдивым и объективным данного автора назвать трудновато. Его миссии в Москву дважды провалились, русские обмануть себя не позволили, и озлобленный дипломат в своих творениях, изданных на Западе, полил нашу страну грязью — даже не заботясь о правдоподобии, абы погуще. Писал, например, что русские — рабы по натуре, калачи любят из-за того, что они по форме «напоминают ярмо», а кулачные бои устраивают, «чтобы люди привыкли переносить побои» [18].

Можно ли доверять такому источнику? Сомнительно. Тем более, что описание развода у Герберштейна тоже обладает важными изъянами. Ведь целью второго брака было рождение наследника, а психологической основой всей русской жизни являлось Православие. Так мог ли государь заведомо гневить Бога откровенным беззаконием — и при этом надеяться на исполнение своих чаяний? Митрополит и священники наверняка постарались уговорить Соломонию. Но если даже она упорствовала, грубая сила не требовалось. Достаточно было пригрозить отлучением от Св. Причастия — в высших государственных интересах. На любого русского человека это подействовало бы куда эффективнее, чем плеть. А уж легенда о том, будто монахиня родила и никому не показывала ребенка, абсолютно не соответствует реалиям русских монастырей. Как и где она смогла бы скрывать и растить младенца? В келье?

Впрочем, в данном случае следует обратить внимание на другое. От кого мог Герберштейн услышать сплетни о насилии над Соломонией, о ее мнимой беременности? Ясное дело, не от русских дипломатов в ходе переговоров. Слышать это он мог только от представителей оппозиции. Конечно, любой дипломат одновременно являлся шпионом. Но факт публикации этих сплетен за рубежом четко доказывает, что Герберштейн, а значит и правители Германской империи, знали о российской оппозиции и поддерживали с ней контакты! (Кстати, упоминание о «тайном» сыне Соломонии, который когда-нибудь явится «в мужестве и славе» может свидетельствовать, что уже в те времена возникала идея использовать самозванца, хотя еще не была реализована).

Но ведь и крамольные бояре, наверное, не просто так откровенничали перед иностранцем! Разговоры-то были смертельно опасными. Значит, для бояр это было очень важно. Значит, они надеялись обрести поддержку за рубежом. И один их информаторов Герберштейна нам известен. Князь Симеон Курбский. От него, например, австриец получил описание Сибири, дорог в Персию и Среднюю Азию. Получил, невзирая на то, что сведения о географических открытиях в любом государстве считались важнейшей тайной и строго охранялись. Вспомним, что папскому посланцу запретили исследовать пути на восток. А Курбский все это выложил…

А когда в правящих кругах Москвы возник спор, допустимо ли великому князю пойти на развод, главным противником выступил он же, Симеон Курбский! Братья Василия III благоразумно остались в сторонке от обсуждений этой темы, но Курбский был весьма близок к ним. Его сторонниками стали родственники великой княгини — Сабуровы, Годуновы. И вдобавок, в борьбу против развода решительно включился… Вассиан Косой! Вот тут уж отчетливо видно, кто оказался заинтересован в пресечении великокняжеского рода. Боярская опозиция, еретики, иноземцы. Силы, вроде бы, совершенно разные, а цели получились общие.

Но на этот раз Василий Иванович к поучениям доверенного «советника» Вассиана не прислушался и отверг их. Соломония то ли ушла, то ли ее вынудили уйти в монастырь. А для поисков невесты были устроены общегосударственные смотрины. Этот византийский обычай был введен на Руси при первом браке Василия III. Все знатные семьи должны были представить своих дочерей подходящего возраста и здоровья. По городам проходили «отборочные туры», и несколько сот кандидаток привозили в Москву. Здесь их изучали доверенные боярыни, оценивали родовитость, ум, красоту, воспитание. Осматривали знахарки и повивальные бабки на предмет способности к деторождению. Часть отсеивалась, а из оставшихся делал свой выбор великий князь. Те, кто не удостоился великой чести, тоже не оставались в накладе, государь выступал их сватом и выдавал их замуж за придворных.

Но выбор Василия III многих удивил. Он пал на Елену Васильевну Глинскую. Какой-либо опоры в новых родственниках (а это считалось очень важным) великий князь получить не мог. Михаил Глинский, глава рода, сидел в тюрьме. А Василий, отец невесты, до высоких постов не дослужился, ничем себя не проявил и уже умер, Елена росла сиротой. Летописи называют единственную причину, по которой великий князь обратил на нее внимание: «лепоты ради ея лица и благообразия». Елена была редкой красавицей. Судя по всему, Василий III просто влюбился в нее. По-простому, по-человечески, как бывает порой и с пятидесятилетними мужчинами.

Отпраздновали свадьбу. Три дня гуляла вся Москва, радуясь за своего государя. Любя юную жену, Василий Иванович и сам «молодился», даже обрил бороду (что церковными правилами совсем не приветствовалось). Чтобы угодить ей, великий князь простил и освободил ее дядю Михаила. Однако с зачатием ребенка дело сперва не ладилось. Целых три года ничего не получалось. Видать, возраст мужа все-таки сказывался, его с бородой не снимешь. Супруги совершали паломничества по святым местам, молились о наследнике в Переславле, Ростове, Ярославле, Вологде, на Белом озере.

И снова оппозиция ох как оживилась! Снова поползли слухи, сплетни — теперь против Елены. Вокруг нее развернулись козни, клевета, злопыхательство. А в народе кто-то внедрял объяснение, что на Василии лежит великий грех, развод, поэтому его брак обречен на бездетность (причем эти слухи тоже доходили до иностранцев, отразились в зарубежных источниках) [49]. Но великий князь свою жену в обиду не дал. Наоборот, рассердился и устроил интриганам настоящий разгром. Не церемонился, расшвырял их по тюрьмам и ссылкам. В опалу попали князья Курбский, Щенятев, Горбатый-Суздальский, Плещеев, Ляцкий, боярин Морозов, дворецкий Шигона.

В ходе этих разборок Василий III наконец-то удалил от себя и Вассиана Косого. И для него-то лишение доверия государя обернулось не только концом политической карьеры. Митрополит Даниил уже давно собирал доказательства, что «старец» является тайным еретиком, но он набрал такой вес, что был недосягаем даже для главы русской церкви. Сейчас материалам был дан ход, Косой предстал перед судом. Широкой огласке дело не предавали, как-никак, а Вассиан двадцать лет был приближенным монарха. И жизнь ему сохранили, приговорили к заточению. Но темницу определили не где-нибудь, а в Иосифо-Волоколамском монастыре. Там братия хорошо помнила его ядовитые нападки на св. Иосифа, на их обитель, так что поблажки исключались…

Ну а молитвы великокняжеской четы о ребенке все же были услышаны. В один прекрасный день юродивый Домитиан предсказал Елене, что она родит «Тита широкого ума». Его пророчество оказалось точным, и даже в нескольких значениях. Во-первых, насчет «широкого ума». Во-вторых, римский император Тит Веспасиан Флавий был великим полководцем. В-третьих, он снискал огромную любовь своего народа. А в-четвертых, именно Тит явился орудием Божьей кары над иудеями за распятие Христа… 25 августа 1530 г. в седьмом часу ночи у Василия и Елены родился сын. По свидетельствам летописцев, появление его на свет сопровождалось сильнейшей грозой.

8. КАК НАЧАЛАСЬ РЕФОРМАЦИЯ

Ну а теперь давайте взглянем, что же в описываемое время творилось за границей. Затянувшиеся войны за Италию сделали жизнь в этой стране совсем не уютной. Вторгались французы, испанцы, города переходили из рук в руки, Богатые магнаты пытались лавировать, перекидываться на ту или другую сторону. Но их роскошь на фоне общего разорения озлобляла народ, и бедствия войн дополнились жестокими восстаниями черни. Те, кто мог устроиться на чужбине, стали уезжать. Многие архитекторы, мастера, художники обосновались в Москве, тут хорошо платили, а жизнь была гораздо спокойнее, чем на родине. Другие направлялись во Францию. Франциск I без счета швырял деньги на украшение дворцов, и при его дворе очутились Леонардо да Винчи, Бенвенуто Челлини, Андреа дель Сарте, Ле Приматичи, Россо.

Потекли за рубеж и итальянские банкиры, купцы, ростовщики. Такому контингенту на Руси были делать нечего, да и Франция для них не подходила — там они были бы бесправны по сравнению с дворянами. Они переселялись в торговые города Германии, Нидерландов, Скандинавии. Например, семья еврейских банкиров Дель Банко осела в Копенгагене. Другая ветвь той же семьи устроилась в городишке Варбург под Гамбургом — и стала Варбургами. Аналогичным образом возникли банкирские семьи Гейне, Леви (Хамбросов), Барингов, Кляйнвортов, Шредеров и др. И… стоит ли удивляться, что места переселений этой публики стали новыми эпицентрами ересей?

Детонатором взрыва послужила история с индульгенциями. Участие римских пап в мировой политике, дипломатия, содержание дворов, армий, наложниц, строительство дворцов и храмов требовали больших денег. Запросы католических иерархов росли. А итальянская торговля с Востоком, главный источник богатств, была нарушена. Когда Лев X затеял возвести в Риме собор св. Петра, гордость современного Ватикана, католическая верхушка придумала добыть деньги с помощью индульгенций. По изначальному смыслу в них не было ничего предосудительного: после покаяния грешника епитимья заменялась ему уплатой определенной суммы. Но теперь, дабы собрать побольше выручки, стали рекламировать, что «папа волен затворять двери ада и отворять двери в рай», и можно купить отпущение любых грехов, как прошлых, так и будущих.

В 1514 г. в Ватикане была даже составлена «Книге податей Римского двора», где определялась твердая такса за те или иные деяния. Допустим, отпущение священнослужителю за распутство «с монахинями внутри или вне стен его монастыря или же с родственниками и ближними или же с девицами» стоило 36 турнуа и 9 дукатов. А если еще требовалось отпущение «за извращение и за прегрешение против естества», нужно было заплатить вдвое больше [12]. Причем и в этом деле важную роль сыграли банкиры. Разве могли они упустить столь выгодный бизнес? Например, в Германии Иоганн Тецель, папский уполномоченный по продаже индульгенций, стал по сути агентом мощного банковского дома Фуггеров [80]. Совместными усилиями торговля подобными бумажками приняла самые широкие формы.

Это вызвало возмущение верующих, и в 1517 г. с протестом выступил профессор богословия Виттенбергского университета Мартин Лютер. Сперва он вовсе не собирался порывать с католицизмом, требовал лишь прекращения махинаций с индульгенциями и оздоровления церкви. Но из-за этого на него обрушился папа — а с другой стороны, его поддержало население, и Лютер чувствовал себя все более уверенно. Эволюцию его религиозных взглядов проследить очень трудно. В причинах путаются даже его биографы, туманно пишут об «опыте, полученном в башне», внезапном откровении. Возможно, успех вскружил ему голову, и он принялся домысливать догматы веры. Но может быть и так, что рядом с популярным церковным оппозиционером появились незаметные «учителя», исподволь подтолкнувшие его на нужный путь.

Во всяком случае, Лютер, очень набожный монах и аскет, начал с оздоровления католицизма, а уже вскоре принялся проповедовать совсем иную религию, во многом сходную с ересью жидовствующих, но в той замаскированной форме, о которой говорилось выше, без отрицания Христа и загробной жизни. Отвергалась церковная организация, церковная собственность, священство, монастыри, иконы, святые мощи. Отбрасывалось предстательство Богородицы, святых. Лютер учил, что Христос уже спас людей своей жертвой. Все, кто верит в Него, спасутся, независимо от их земных дел. Из таинств оставлялись лишь два, крещение и евхаристия, но и они объявлялись чисто символическими. А единственным средством общения с Богом признавалось чтение Библии, и Лютер со своим помощником Меланхтоном начал переводить ее на немецкий язык.

Собственный аскетизм он тоже отбросил за ненадобностью, проявил себя не дураком вкусно поесть, крепко выпить, не пропускал смазливых женщин, речи пересыпал солеными шутками, откровенными грубостями. Но простонародью это нравилось, в нем видели «своего». В 1520 г. папа отлучил Лютера от церкви, однако он уже чувствовал себя достаточно сильным, чтобы публично сжечь папскую буллу. В 1521 г. Карл V вызвал его на рейхстаг в Вормсе и объявил вне закона. Но Лютер и на решения императора начхал. Потому что он получил поддержку не только простолюдинов. Купцы увидели возможность не платить десятину и пожертвования церкви. А у немецких князей со средствами было туго, они уже давно косились на церковные богатства и земли — новая вера позволяла отобрать их. Покровителем Лютера стал курфюрст Саксонский, и под его эгидой раскольник чувствовал себя неуязвимым.

Лютеранство быстро распространялось по Германии, перехлестнуло в Скандинавию. В Швеции оно превратилось в идейное знамя сепаратистов, и эта страна окончательно отделилась от Дании. Королем был избран предводитель восстания Густав Ваза. Но и Дания примкнула к Реформации. В этой стране церковь и монастыри насобирали слишком большие владения, они составляли 30–35% всех обрабатываемых земель. Вот правительство и подсуетилось — пока города и дворяне не накинулись на эту собственность, государство объявило себя лютеранским и хапнуло все земли в казну [17].

С огромным энтузиазмом принял Реформацию Ливонский орден. Ведь лютеранство отменяло безбрачие, и рыцари смогли легализовать свои «побочные» семьи. Впрочем, отказываться от прав «первой ночи» и связей с дворовыми девками они тоже не желали, поэтому в Прибалтике старые и новые обычаи причудливо перемешались. Жены феодалов совершенно не препятствовали мужьям забавляться с крестьянками (но крепостные и не были полноценными людьми по местным законам). А когда приезжал знатный гость, сама хозяйка подбирала красивую служанку и посылала к нему в баню, эту ливонскую традицию не без удовольствия описывали иностранные путешественники [105]. Кстати, и прибалтийские крестьяне отнюдь не считали позором подобное использование своих дочерей. Наоборот, повезло, если сам хозяин оценил, глядишь — и семье выгоду принесет.

А в Швейцарии независимо от Лютера начал проповеди другой раскольник, Цвингли. И это тоже наводит на мысль, что Реформации могли способствовать некие тайные секты, существовавшие в Европе еще раньше. В частности, в Швейцарии в ряды реформатов влились общины еретиков-вальденсов, скрывавшиеся от преследования в Альпах. Цвингли разрабатывал свои теории, вроде бы, самостоятельно, но они получились очень похожими на идеи Лютера — отрицание Церкви, ее собственности, иконоборчество и т.д. Но учение Цвингли было более суровым. Он считал спасение участью немногих избранных, вообще отрицал таинства, требовал запретить музыку, искусство и все, что отвлекает от религиозных мыслей. В 1524 г. магистрат Цюриха принял эти теории, конфисковал монастыри, заменил литургии проповедями.

Последствия Реформации стали катастрофическими. В Германии, Скандинавии, Прибалтике толпы лютеран громили храмы, монастыри, истязали и убивали священников, насиловали монахинь. Уничтожались статуи, иконы, картины. А поскольку Лютер учил, что все люди уже спасены, плодились воры, разбойники, извращенцы. Если все «спасены», то зачем себя ограничивать в удовольствиях? Нашлись учителя, которые пошли еще дальше Лютера в домысливании религии. В немецких землях появились анабаптисты — они считали, что надо вторично креститься взрослыми, поскольку крещение неразумного ребенка недействительно. Это бы еще полбеды, но они приходили и к другим к выводам. Если отрицать церковную иерархию, то надо отменить и светскую власть. Если отбирать церковную собственность, то почему не отказаться от любого права собственности? Анабаптисты принялись создавать коммуны, чтобы строить «царство Божье» на земле, грабили всех подряд, и в 1524 г. вспыхнули крестьянские войны.

Казалось бы, Карл V, столь могущественный император, должен был бросить все силы, чтобы раздавить ересь на подвластных территориях. Но он не мог этого сделать. Ему пришлось одновременно вести несколько войн. Одна шла с Османской империей. И начали ее отнюдь не турки. «Османская экспансия» — миф, порожденный западной пропагандой. В Европе султанов вполне удовлетворяло владычество на Балканах, да и то не на всем полуострове. Хорватия и значительная часть Сербии принадлежали Венгрии, Далмация — Венеции. Как уже отмечалось, развязал войны Рим из корыстных интересов итальянских купцов. Объявлялось, будто турки желают покорить весь мир, угрожают европейской цивилизации. В союз, кроме заинтересованных Венеции и Генуи, удалось втянуть Венгрию, Чехию, Польшу, Литву, Испанию.

На сухопутном фронте ставка делалась на венгров, поляков, литовцев. Их королям католическая церковь всячески льстила, провозглашала их защитниками Европы от «турецкой опасности», вождями всего христианства, слала им освященные мечи, знамена, обещала помощь других государств, манила приобретением «освобожденных» земель. Словом, использовала такие же методы, какими пыталась воздействовать на Василия III. В отличие от него, Сигизмунд и Лайош Ягеллоны клюнули. Поляки пытались отобрать у турок Молдавию. Венгры повели наступление на Балканах. Совершали набеги, захватывали села и города, переманивали в свое подданство местных славянских феодалов. А на море османов принялись атаковать венецианцы, генуэзцы. Очень агрессивно действовал орден рыцарей-госпитальеров (иоаннитов). В крестовых походах он был создан для обслуживания и охраны госпиталя, но позже медицинские и благотворительные цели были забыты. В период упадка Византии орден захватил остров Родос, и теперь стал великолепной пиратской базой совсем рядом с берегами Турции, терроризируя ее морские перевозки и прибрежные районы.

Испания в этой войне преследовала собственные цели. По южному берегу Средиземного моря протянулась цепочка мусульманских султанатов и эмиратов. Это были древние культурные центры, вели торговлю и по морю, и со странами, лежащими внутри Африки. Промышляли здесь и пиратством. Особенно славились братья Арудж и Хайреддин Барбаросса. Они были греками, принявшими ислам, служили туркам, но дезертировали и стали предводителями морских разбойников, собрав собственную эскадру. Североафриканские государства были очень богатыми, но разобщенными, да и по площади небольшими, они лепились к портовым городам, и Испания начала захватывать их одно за другим.

Пали Тунис, Бизерта, Триполи. Жители Алжира, чтобы защититься от испанцев, пригласили братьев Барбаросса и признали Аруджа своим султаном. Он отразил несколько нападений, но в 1518 г. погиб в бою. Престол унаследовал Хайреддин. Поняв, что своими силами ему не удержаться, он обратился к Османской империи, передавшись в ее подданство. Султан Селим I назначил его своим наместником в Алжире, прислал отряды янычар, и Хайреддин сумел отбить очередные атаки Испании.

А когда на трон взошел Сулейман I, он ответил на наступление европейцев решительными ударами. В 1521 г. турки отобрали у венгров Белград. В 1522 г. османский флот, усилившийся пиратами Барбароссы, провел десантную операцию, высадив армию на Родос. Госпитальеров разгромили и изгнали с острова. Приютил их Карл V, подарил ордену остров Мальта (после чего орден стал называться Мальтийским). В 1526 г. султан выступил против мадьяр. Король Венгрии и Чехии Лайош собирал своих рыцарей, обратился к союзникам — императору, папе. Но все обещания, которые ему надавали, подзуживая к войне, остались пустыми. Помощи он не получил. В битве при Мохаче его армия потерпела сокрушительное поражение, Лайош погиб, столица Венгрии Буда сдалась победителям.

Причем оказалось, что «союзникам» такой исход весьма выгоден! Покойный император Максимилиан не зря вертел свою «брачную политику». Несчастный Лайош был женат на сестре Карла V, а женой брата Карла, эрцгерцога австрийского Фердинанда, была сестра Лайоша. Теперь Габсбурги стали наследниками его державы! Мадьяры и чехи в панике искали, кто их спасет от османов, и император милостиво согласился. За это они вошли в состав империи, а королевскую корону отдали Фердинанду. Но многие венгры были возмущены вероломством Габсбургов, считая их виновниками своего поражения, и выбрали из мадьярских магнатов другого короля, Яноша Запольяи. Он признал себя вассалом Сулеймана, получил от него большую самостоятельность. А Венгрия разделилась надвое и превратилась в поле боя, одни венгры под знаменами Фердинанда рубились с другими — под знаменами Запольяи.

Но теперь приобретала особое значение другая война, за Италию. Карлу V требовался «итальянский мост», чтобы соединить Испанию с прочими частями своей империи: Германией, Австрией, Венгрией. И для этого сложились самые благоприятные условия. Потому что его противницу-Францию сотрясали сражения совсем иного сорта — между королевскими любовницами. Они поглощали все внимание Франциска I и его двора. Верх одержала Франсуаза де Шатобриан, оттеснив соперниц и завоевав место постоянной фаворитки. Но против нее повела интриги мать короля, Анна Савойская. Раньше она держала сына под собственным влиянием, а сейчас им безраздельно управляла Франсуаза.

Ни к чему хорошему это не привело. Король, опустошая казну, дарил возлюбленной драгоценности, замки, поместья. А самым пагубным стало то, что женщины полезли в политику. Франциск пробовал заключить союз с Англией, но Франсуазе вздумалось ошеломить британского короля, построить для встречи с ним целый город шатров из золотой парчи с фонтанами вина, садами, всевозможными развлечениями. Чтобы воплотить ее фантазии, с французов драли дополнительные налоги, однако результат был обратным. Генрих VIII сгорал от зависти, разозлился и вступил в войну на стороне Испании.

А мать короля, чтобы досадить фаворитке, решила нанести удар по ее брату. Он занимал важный пост губернатора Милана, и Анна Савойская забрала из казначейства деньги, предназначенные его войскам. Наемники не получили жалованья и разошлись, Милан был потерян. Но ради Франсуазы монарх простил ее брата, при разбирательстве Анна Савойская отрицала, что взяла деньги, и крайним оказался престарелый казначей де Саблансей, его повесили за растрату.

Наконец, в ходе баталий между пассией Франциска и его матушкой был оклеветан коннетабль (главнокомандующий) де Бурбон. Он оскорбился, перешел к испанцам и помог им одержать впечатляющую победу под Павией. Полегло 10 тыс. французов, сам Франциск попал в плен. Ему пришлось подписать унизительный мир с Карлом V и жениться на его сестре. Тем не менее, даже такой урок был недостаточным, интриги приняли новый оборот. Чтобы избавиться от ненавистной Шатобриан, мать короля нашла редкую красавицу Анну де Писсле. В ее объятиях Франциск забыл не только Франсуазу, но и жену-испанку, перед девицей ему хотелось выглядеть героем, и он опять полез воевать.

Для иллюстрации изящных европейских нравов остается добавить, что прежнюю возлюбленную по требованию новой Франциск изгнал от своего двора, и вскоре муж зарезал ее. Господин Шатобриан ничуть не возражал, когда жена в королевской постели зарабатывала ему чины и пожалования, но жить с отставной шлюхой не желал. А богатств, которые она принесла своему супругу, вполне хватило, чтобы отмазаться взятками и избежать наказания. Однако Писсле в своих аппетитах далеко переплюнула предшественницу. Ее дядя стал архиепископом Тулузским, брат епископом Кондомским, другой брат епископом Амьенским, третий — епископом Памье, две сестры — аббатиссами. Самой фаворитке король пожаловал два герцогства, завалил подарками, а на войну с испанцами снова не хватало денег.

Но и император добиться победы не мог. Франциск I, не в силах противостоять ему на поле брани, начал действовать другими методами. Он, не особо деликатничая в вопросах веры, заключил союз с турками. И к этому же союзу примкнул… папа римский Климент VII. Напомню, он и Россию пытался нацелить против турок. А сам фактически выступил на их стороне! И сагитировал в коалицию против императора еще и Венецию. Правда, изменение политики Ватикана объяснялось очень просто. Поражениями французов. Теперь папа опасался, что Карл V подомнет Италию под себя, и Рим попадет в зависимость от него.

Участие «святого отца» в войне отнюдь не ограничилось поучениями и благословениями, действовать он начал решительно и жестоко. Направил свое войско на владения итальянских князей, державших сторону Испании. Четырнадцать селений стер с лица земли, уничтожив всех жителей вплоть до женщин и младенцев. Но и Карл V терпеть не стал. В 1527 г. армия императора двинулась на Рим и захватила его. Папа укрылся в центральном замке св. Ангела, его осаждающие взять не смогли. А «вечный город» оказался во власти солдат. Распоясавшиеся наемники грабили, убивали и насильничали девять месяцев. Уйти их заставила только чума от множества разлагающихся трупов. Рим остался лежать в руинах, из 200 тыс. жителей уцелело 50 тыс.

Драки в Италии мешали Карлу V перебросить войска в свои северные владения. А турки в 1529 г. дошли до Вены. После осады отступили, но основательно разорили Австрию. В Германии продолжались восстания крестьян. Но уж их-то дружно взялись подавлять как католические, так и лютеранские князья. Анабаптистов те и другие истребляли подчистую, пощады не давалось никому. Католики их отправляли на костры, реформаты просто резали. А герцог Вильгельм Баварский строил пленных анабаптистов и предоставлял выбор: «Кто отречется, будет обезглавлен, кто не отречется, будет сожжен» [103]. В Цоберне после победы над крестьянским войском единовременно казнили 18 тыс. человек. А всего при подавлении сектантских мятежей было уничтожено более 100 тыс. [69]

Угрозу новых восстаний и турецких вторжений Карл V попытался использовать, чтобы навести порядок в Германии. В 1529 г. он собрал представителей немецких государств на рейхстаг в Шпейере и поставил вопрос о консолидации, а стало быть — о единстве церкви. С большим трудом, после долгих дебатов, он все же добился своего. Рейхстаг большинством голосов принял решение о нетерпимом отношении к лютеранству. Но… по законам Германской империи обязательным становилось только общее решение. А 6 князей и 14 вольных городов подписали протест — они уже прибрали к рукам церковную собственность и расставаться с ней не желали. От этого протеста и пошло название «протестанты». В 1530 г. в Аугсбурге лютеране приняли основные принципы своего вероисповедания. Европа оказалась расколотой на два религиозных лагеря.

9. ПОКА ЦАРЕВИЧ БЫЛ В ПЕЛЕНКАХ…

Долгожданное рождение наследника было праздником и для родителей, и для всего государства. Василий III не знал как выразить переполнявшую его радость. Раздавал милостыню, делал богатые вклады в монастыри, велел изготовить драгоценные раки для мощей свв. чудотворцев митрополитов Петра и Алексия — для одного золотую, для другого серебряную. Амнистировал многих преступников, простил изменников Мстиславского и Шуйских, вернул ко двору опальных Горбатого, Плещеева, Морозова, Ляцкого, Шигону. Как было принято, новорожденный получил собственный штат придворных и прислуги. «Мамкой» княжича стала боярыня Аграфена Челяднина, она по своей должности руководила прочим персоналом — няньками, кормилицами, слугами.

Крестить ребенка Василий III повез в Троице-Сергиев монастырь, сам выбрал восприемников. Ими были игумен Троицкого монастыря в Переславле св. Даниил, очень почитаемый столетний старец Кассиан Босой, которого бережно привезли из Иосифо-Волоколамского монастыря «яко младенца». Нарекли ребенка Иоанном (его небесным покровителем стал св. Иоанн Креститель). А после крещения отец положил малыша на гробницу преподобного Сергия Радонежского и молил, чтобы святой был ему наставником и защитником. Поздравить Василия Ивановича приходила не только знать. Шли простые москвичи, приезжали люди из далеких городов — и всех принимали в Кремле, всем дозволяли увидеть государя. Приходили пустынники и отшельники, благословляли дитя, и великий князь угощал их за собственным столом.

Однако даже столь великие торжества не могли отменить других государственных дел. Такая уж была доля русских самодержцев — что бы ни случилось в семье, радость или горе, а все равно надо исполнять свой долг перед Богом, перед страной. А в это время опять обострились отношения с Казанью. Хан Сафа-Гирей очень быстро нарушил клятву о верности Москве. При его дворе появились крымские вельможи, а сторонников мира с Россией он из своего окружения выгнал. Женился на дочери ногайского князя, получив от него 30 тыс. воинов, и начал открыто готовиться к нападению.

Для начала Василий III сделал весьма мудрый ход, запретив своим купцам ездить в Казань. Хватит уже, их дважды там резали. К тому же, транзитная торговля была главным источником ханского бюджета, и великий князь лишил его доходов. А вместо этого учредил собственную ярмарку, у монастыря св. Макария Унженского под Нижним Новгородом. Пусть восточные купцы везут товары сюда и платят пошлины в русскую казну. Отсюда, кстати, начались знаменитые Макарьевские ярмарки.

А летом 1530 г., когда великая княгиня ходила на последних месяцах, на Казань выступило русское войско. Сафа-Гирей успел подготовиться к схватке, значительно усилил городские укрепления, пришлось вести трудную осаду. Среди полководцев Василия III особенно выделялся князь Иван Оболенский-Телепнев по прозвищу Овчина. Под Казанью он командовал передовым полком, обнаружил, что защитники ночью заснули, поднял своих ратников. Воины тихо подобрались к деревянным стенам, подложили соломы, подожгли их и с криками ворвались в город. Возникла паника. Сафа-Гирей, узнав, что русские уже в Казани, ускакал на коне. Телепнев-Овчина погнался за ним с небольшим отрядом, хотя настичь хана не сумел.

Но главные воеводы Бельский, Горбатый, Кубенский штурм не поддержали. Мало того, в ночной суматохе они допустили нападение черемисов, захвативших русский обоз и 70 пушек. После этого Бельский вступил в переговоры и точно так же, как в прошлом походе, согласился снять осаду, если Сафа-Гирей подтвердит присягу великому князю. Современники подозревали, что казанцы опять «подмазали» воеводу. Василий III встретил его гневом, грозил суровым наказанием. Но… родился наследник. И Бельский был прощен вместе с другими опальными.

А Сафа-Гирей соблюдать мир вовсе не собирался. Как только ушли государевы войска, он осмелел, отказался подписать договор, вернуть пушки и пленных. Бесчестил послов великого князя, призывал убивать русских. Но это возмутило самих казанцев. Они понимали, что Василий III не остановится перед повторением удара. А ханство было разорено, у многих жителей русские захватили в плен родственников — получалось, что хан не думает о их судьбе. Москва на этом сыграла, поддержала недовольных. В результате в Казани произошел мятеж, крымцев с ногайцами перебили или изгнали, Сафа-Гирей бежал в Крым. А великий князь после переговоров возвел на казанский трон служилого татарского царевича Джан-Али.

Крым в этих событиях участвовать не смог, там после смерти Мехмет-Гирея разгорелась смута. Сперва ханом провозгласил себя сын прежнего властителя, Кази-Гирей. Но его дядя Сейдет-Гирей выхлопотал в Стамбуле фирман на царство, прибыл с янычарами и удавил племянника. Сейдета сверг другой племянник, Ахмат-Гирей. Однако вторично вмешался султан и утвердил на крымском престоле бывшего казанского хана, Сахиб-Гирея. Против него, в свою очередь, начал войну Ислам-Гирей.

Все эти претенденты, когда им приходилось туго, объявляли себя друзьями великого князя, просили о помощи, а то и о предоставлении убежища. Но при этом все нападали на Русь — и старались свалить набеги на соперников. Бывало и так, что послы крымского царевича просили в Москве о поддержке, а сам он в это же время грабил русские земли. А когда тот или иной кандидат дорывался до власти, он начинал вымогать деньги. Король Сигизмунд создал пагубный прецедент, согласившись платить татарам. Теперь с него требовали регулярную дань и шантажировали Россию — если хотите мира, платите и вы. Но от набегов не защищали никакие выплаты, и иначе быть не могло. Деньги-то шли хану, а его воины кормились добычей «ясыря». Если запретить им разбойничать, они свергли бы хана или перешли к его противнику.

Наконец, Сахиб-Гирей сумел примириться с Ислам-Гиреем, предоставил ему чин калги, второй по рангу в ханстве. И вот это для Руси было гораздо хуже, чем прежние разрозненные нападения. В 1532 г. на нее хлынули все силы крымцев. Причем произошло это в неожиданное время. На исходе был август, Василий III собирался на охоту в Волоколамск. А надо сказать, что великокняжеские охоты отнюдь не были пустой забавой. Это был отпуск государей. Выезжали на них осенью как раз из-за того, что исчезала опасность татарских набегов, кончалась горячка других летних дел. Охоты верхом, на свежем воздухе позволяли укрепить здоровье перед зимой, когда придется подолгу находиться в закрытых помещениях. Великие князья отправлялись в путь со всем двором, дружинами — охоты были и воинскими тренировками, сплачивали людей, помогали выявить их качества. Но они были и просто красивы, великий князь и его приближенные могли полноценно отдохнуть и порадоваться жизни. Русские государи любили любили соколиные охоты, Василий III предпочитал псовые.

Двор уже находился в ожидании, шли сборы — и вдруг поступили донесения, что орда подступила к Рязани, сожгла посад и была отбита при штурме города. Великий князь отреагировал мгновенно. Приказал боярам готовить Москву к осаде, жителям уходить в Кремль. А сам выехал в Коломну, выдвигая войска навстречу неприятелю. Отряды конницы были высланы за Оку вести разведку и добыть «языков». Далеко идти им не пришлось. Князь Палецкий столкнулся с татарским загоном и разгромил его. А Телепнев-Овчина с московскими дворянами обнаружил авангарды врага у Зарайска. Атаковал, обратил в бегство, многих порубил и потопил в реке Осетр. В преследовании его отряд нарвался на главные силы крымцев, но храбро принял сражение и сумел отбиться от многократно превосходящего противника. А татары сочли, что за Телепневым идет вся рать Василия III и повернули назад, в степи. Однако освободить пленников не удалось, и Сахиб-Гирей хвастался, что угнал не менее ста тысяч невольников [49].

Чтобы предотвратить подобные бедствия в будущем, было решено строить засечные черты. В лесах рубились завалы из деревьев. На открытых местах копались рвы, насыпались валы с палисадом. Эти системы оборудовались на огромном пространстве: от Рязани к Веневу, Туле, Одоеву и до Козельска. Конечно, прикрыть такую протяженность войсками было невозможно. Но расчет строился на том, что засеки станут препятствием для конных масс. Татарам потребуется задержаться, чтобы устроить проход. Набег потеряет внезапность, к угрожаемому участку можно подтянуть рати. На обратном пути такие системы тоже приостановят врага, это позволит отбить полон. А наблюдать за чертами и предупреждать об опасности должны были рязанские, мещерские казаки и прочие приграничные жители.

Семейная жизнь великого князя казалась благополучной. Он по-прежнему очень любил жену. Когда находился вдалеке от нее, писал трогательные письма, всегда интересовался здоровьем ребенка и волновался, если тот прихварывал. А 30 октября 1532 г. Елена принесла ему второго сына, Георгия. Но то ли сказался испуг во время крымского нашествия, то ли другие причины — выяснилось, что ребенок глухонемой. А маленький Иван, только учившийся переступать ножками по русской земле, видел своего отца очень недолго и даже не запомнил…

Следующий, 1533 г., выдался спокойным. Татары не наведывались, дела шли успешно. 25 сентября, день памяти св. Сергия Радонежского государь со всей семьей провел в Троице-Сергиевом монастыре. Вместе молились, прикладывались к гробнице преподобного. И это был последний день, когда они все вместе были счастливы…

После праздника распрощались — Василий III поехал в Волоколамск на охоту, не удавшуюся в прошлом году. Но вскоре у него обнаружился нарыв на бедре. Великий князь какое-то время пытался терпеть, не обращать внимания. Однако нарыв был болезненным, и призвали иностранных докторов Люева и Феофила. Хотя стоит отметить, что европейская медицинская наука пребывала еще в зачаточном состоянии. Полезные знания мешались с суевериями, наряду с лекарственными растениями применялась всякая гадость. Западные врачи и своих-то монархов нередко спроваживали на тот свет, и их называли «помощниками смерти». А насчет стерильности вообще не имели понятия. При лечении Василия Ивановича в рану занесли заразу, началось воспаление.

Раз за разом выпускали гной, но болезнь прогрессировала. Государю становилось все хуже, и наконец, он понял, что ему не выкарабкаться. Он был сильным и мужественным человеком, стойко переносил жесточайшие страдания. И приближение смерти воспринял как истинный православный человек. Но душа его была не спокойна. Совсем не спокойна. Он не был уверен в своем собственном окружении! Князья и бояре демонстрировали верность, пока он был в силе, но как они себя поведут без него? Василий Иванович очень сомневался в них.

Откуда это известно? Конечно, ни один источник не зафиксировал мыслей великого князя. И все же летописи сохранили однозначные доказательства: государь знал или подозревал, что среди его приближенных есть скрытые враги. Посудите сами — с Василием III в Волоколамске находились брат Андрей Старицкий, князья Бельский, Шуйский, Кубенский, но государь скрывал от них свое состояние! Вызвал вдруг к себе Михаила Глинского. А ведь он после освобождения из тюрьмы оставался на вторых ролях, не занимал важных постов. Видимо, теперь великий князь счел, что близкий родственник жены не предаст.

Василий III отправил в Москву стряпчего Мансурова и дьяка Путятина — привезти завещания своего отца и деда. Но опять же, отправил тайно, об этом знал лишь ближайший доверенный государя, Шигона. А самим Мансурову и Путятину запрещалось разглашать цель поездки. Однако правда все же просачивалась. Ее откуда-то узнал Юрий Дмитровский. Он сразу же поспешил к брату, но великий князь почему-то не пожелал, чтобы он находился рядом. Заверил его, что выздоравливает, и отослал обратно. Хотя на самом деле он был уже обречен и знал это. Велел везти себя в столицу.

Лед на Москве-реке был еще тонким, для Василия Ивановича навели мост, но делали наспех, и он провалился. Дворяне из свиты сумели обрубить гужи лошадей и удержали на руках сани с больным. А государь запретил наказывать строителей. Последний акт трагедии разыгрался в Кремле. Сразу же, только-только принесенный в свои покои, великий князь собрал у постели митрополита Даниила, бояр и велел дьякам составлять новое завещание. Составлять при всех! Очевидно, чтобы его не могли оспаривать. Наследником назначался сын Иван, до пятнадцатилетнего возраста он должен был находиться на попечении матери и опекунского совета.

Нет, не спокоен был Василий Иванович. Он обращался к митрополиту, поручая ему своего сына. Еще в 1531 г. он взял с Юрия Дмитровского и Андрея Старицкого клятву быть верными не только себе, но и княжичу Ивану. Теперь он заставил их повторить присягу. И при этом заклинал братьев, что надеется на их честь и совесть, убеждал исполнять крестное целование. То есть не был уверен, что исполнят. Сбивчивые речи выдают его переживания и растерянность. Он призывал бояр «блюсти крепко» сына и державу, просил «не оставлять» его племянников Бельских. Но тут же убеждал и племянников, чтобы были верными наследнику. А особо обращался к Глинскому, говорил, что тот должен за ребенка и Елену «пролить всю кровь свою и дать тело свое на раздробление» [49]. Стало быть, предполагал нешуточную угрозу.

Василий Иванович изнемогал, но 3 декабря, чувствуя скорый конец, опять собрал бояр, четыре часа говорил с ними о предстоящем правлении. А троицкого игумена Иоасафа просил: «Отче, молись за государство, за моего сына и за бедную мать его… молитесь о младенце государе!» И лишь после того, как были обсуждены все дела, Василий III велел привести сына и жену. Ивана принес на руках Иван Глинский, брат государыни, отец благословил наследника крестом св. Петра. Елену привели под руки. Она, разумеется, знала, что муж умирает. Билась в истерике — а Василий даже нашел в себе силы успокаивать ее, уверял, что чувствует себя лучше. Но мамке Аграфене Челядниной великий князь приказывал «ни пяди не отходить» от ребенка. Он боялся на наследника… Елена хотела остаться с мужем до конца, но он понимал, насколько это будет тяжело, жалел ее и приказал уйти.

Еще раньше государь принял решение перед кончиной постричься в монахи, и сейчас для этого пришла пора. Он ненадолго забылся, а когда проснулся, стал рассказывать, что ему явилась св. великомученица Екатерина. Принесли ее икону, св. Дары, чтобы причастить государя. Но Василий III еще не успел уйти из жизни, когда его опасения начали сбываться. С ним уже перестали считаться, его распоряжения игнорировались! Он просил пострижения, митрополит готовился начать обряд. А группа бояр во главе с Андреем Старицким внезапно воспротивилась, старалась не допустить этого. Хотя, казалось бы, какая им была разница, умрет Василий мирянином и монахом?

Государь отходил, над ним читали канон на исход души, он шептал молитвы немеющими губами, целовал простыню, ожидая обряда. А рядом с ним разыгрывалась безобразная сцена. Бояре шумели, орали, спорили, не обращая никакого внимания на умирающего. Андрей Старицкий и Воронцов принялись вырывать у митрополита монашескую ризу, и Даниил усмирил их только угрозой проклятия: «Не благословляю вас ни в сей век ни в будущий!..» После этого пострижение пришлось производить спешно. В суматохе обнаружили, что забыли мантию для нового инока, и троицкий келарь Серапион отдал свою. И великий князь Василий, ставший иноком Варлаамом, ушел в мир иной.

Митрополит собственноручно омыл его тело и облачил в монашеское одеяние. Но, судя по всему, и он был отнюдь не спокоен за судьбы государства. Сразу же после того, как прибрал покойного, Даниил вывел в «переднюю горницу» братьев государя и снова, уже в третий раз (!) привел их к присяге верно служить Ивану Васильевичу и его матери, не изменять им ни словом, ни делом и «не искать великого княжения». Аналогичную клятву митрополит взял с бояр и дьяков, и лишь потом пошел к Елене сообщить о смерти мужа…

И были похороны. Скорбела и рыдала вдова, а ей вторила и вся Русь. Василия Ивановича любили, жалели о нем. Русские источники единодушно называли его «добрым», «ласковым» — хотя, как мы видели, с врагами он бывал очень суров. Но ведь это с врагами. А отношение простонародья кратко и образно передал летописец: «Дети хоронили своего отца». И только совсем несмышленые малыши не понимали, что же произошло, почему старшие так ведут себя? Не понимал и трехлетний мальчик, который отныне стал государем Всея Руси.

10. КТО И КАК УПРАВЛЯЛ РОССИЕЙ

Что же представляло собой Русское государство, когда во главе его оказались ребенок и молодая мать? Правительства в той форме, в каком мы привыкли воспринимать его — с министерствами или ведомствами, разделенными по направлениям деятельности, еще не существовало (впрочем, таких правительств не было и в других странах). Главных органов управления на Руси было два — государев двор и Боярская дума. Двор в узком смысле представлял собой личное хозяйство великого князя и людей, которые руководили им. Но ведь и вся Русь была большим хозяйством, вверенным ему от Бога. И те же лица, которые входили в двор государя, составляли аппарат его власти.

Самым важным был пост дворецкого — управляющего двором. Это был начальник канцелярии великого князя, глава администрации. Но еще выше по рангу считался конюший — его чин в русской иерархии был самым старшим. Он заведовал государевыми конюшнями, но он занимался и закупками лошадей для казенных нужд, инспектировал кавалерию, ведал заготовками фуража, а также доходами, которые шли на эти нужды. При дворе были также постельничий, оружничий, казначей, кравчий, ловчие, ясельничие. И если постельничий ведал государевой спальней, а кравчий на пирах выступал виночерпием, то этими функциями их полномочия не ограничивались. Такие чины знаменовали степень доверия государя, их обладатели получали важные назначения по военной или административной части.

Из юных аристократов набирались рынды — почетная охрана монарха на торжественных выходах, а в походах — его оруженосцы. Иногда это было первой ступенькой карьеры знатных лиц. Еще одним низшим придворным чином являлись стряпчие (от слова «стряпать» — делать). Они входили в свиту великого князя и выполняли его поручения. При дворе были и дьяки, профессиональные чиновники незнатного происхождения. Они служили секретарями, делопроизводителями, архивариусами. Уже выделялись специалисты в области дипломатии, финансов, но еще не составляли особых структур. Свои дворы имелись у жены и детей государя, у удельных князей — соответственно, со штатами придворных чинов и дьяков.

На Руси каждого человека оценивали в первую очередь по его роду. Высшей знатью было боярство. Оно сложилось из различных категорий аристократов. Бояре издревле служили при дворе великого князя Московского, были его советниками, воеводами. Их потомки в XVI в. представляли «старомосковское» боярство. Но по мере того, как другие княжества теряли самостоятельность, их князья со своими детьми, внуками начинали служить государю и тоже вливались в боярство. А ранг у них отличался в зависимости от многих факторов. Одни были потомками великих князей, другие — удельных. Одни добровольно уступали свои владетельные права Москве, другие лишались их в результате войн. И в сложившейся иерархии одни получались выше старомосковских бояр, другие ниже. В присоединенных княжествах были и свои бояре, часть из них пополняла московское боярство. В него добавлялись и знатные выходцы из Литвы, потомки знатных татар, перешедших на русскую службу.

Однако следует различать боярство «в широком» и «в узком» смысле. В широком это было аристократическое сословие Руси. В узком — члены Боярской Думы. В нее попадали лица из данного сословия, но далеко не все, а лишь те, кого государь пожаловал в окольничие или бояре. Это были чины, а не титулы, по наследству они не передавались. Иногда их жаловали по знатности происхождения, старшим представителям рода. Иногда — за важные заслуги. Иногда по родству с государем: например, возвышались близкие его жены (это тоже считалось заслугой: помогли вырастить и воспитать достойную великую княгиню). При Василии III к боярам и окольничим добавился новый чин, думного дворянина. Его получил дворецкий Шигона-Поджогин. Он был введен в Боярскую Думу за деловые качества, но по своему происхождению боярином стать не мог.

Дума состояла из нескольких десятков сановников и была высшим законодательным, совещательным, судебным органом при великом князе. Формула того времени гласила: «Государь повелел, и бояре приговорили». Государь ставил вопрос, по которому нужно принять решение, и Дума, обсудив его, выносила приговор, приобретавший силу закона. Менее важные дела великий князь решал самостоятельно, обсуждая их с ближайшими советниками. Да и вопросы, которые он поднимал перед Думой, требовалось сперва взвесить в более узком кругу. Этих советников иногда называли «ближней думой».

Родовая система породила явление местничества. Оно существовало и внутри семей: первое место занимал отец, за ним старший сын, второй сын. Для каждого было определено, сколькими местами выше или ниже его стоят дяди, племянники, двоюродные братья — в таком порядке, например, садились за общим праздничным столом. И во всем боярском сословии человек занимал четко означенное место: оно определялось, с одной стороны, его родом — знатностью предков, их заслугами, а с другой — его положением внутри рода [51]. И согласиться пойти в подчинение к лицу, чье место ниже, было никак нельзя. Это роняло не только личную честь, но и честь всего рода. Ведь если А примет назначение под начало Б, на будущее создается прецедент, что род А ниже Б. Мало того, система родовых связей была сложной, переплетенной. В ней существовало сколько-то родов, равных Б или выше его. Стало быть, род А отбрасывался вниз по иерархической лестнице не на одну, а на несколько ступенек.

Если представитель боярского рода считал свое назначение «невместным», он бил челом великому князю, отказываясь исполнять обязанности. Причем сама должность в таких случаях не играла роли. Человек мог согласиться и на более низкую, но такую, где он не попадал в подчинение менее знатного. Государь в подобных ситуациях разбирался сам или поручал это Боярской Думе. Когда выяснялось, что челобитчик прав, ему меняли назначение или меняли его начальника. Но тот, кто затеял спор напрасно, «выдавался головой» лицу, чьи права оспаривал. Формально это означало вообще отдачу в холопы, хотя реально ограничивалось унижением — проигравший шел пешком на двор победителя, кланялся до земли и получал прощение. Историки иногда утверждают, будто великие князья не покушались на местничество из принципа «разделяй и властвуй». Но это, конечно же, было не так. Порядок старшинства являлся исконным обычаем, и государи сами верили в его справедливость. Это был именно порядок. С какой же стати нарушать его?

Дворянское сословие было ниже боярского и тоже составилось из нескольких категорий. В него отходили «захудалые» представители боярских родов, младших ветвей аристократии. К дворянам относились те, кто служил при государевом дворе, а также потомки людей, входивших в дворы ликвидированных княжеств. Зарубежные исследователи часто путали их с «дворовыми», утверждая, что русские дворяне произошли от подневольных псарей, конюхов и пр. Иногда причиной были неправильные переводы, иногда подтасовки допускались преднамеренно. На самом деле, как было показано выше, конюший — это вовсе не конюх, а ловчий — не псарь. Само же дворянство различалось по месту жительства и службы. Так, московские дворяне считались выше «городовых». Но они и службы несли больше. Они находились под рукой великого князя, их в первую очередь поднимали в случае опасности, привлекали для встреч иностранных посольств, других заданий.

Основой боярских хозяйств были вотчины — наследственные земли. Московские бояре в разное время получали их в пожалования от государей. Потомки прежних суверенных князей сохранили обширные владения на территориях бывших княжеств. Отчасти они дробились между наследниками, но что-то и прикупалось, получалось в награду. Дворяне иногда имели вотчины, но чаще — поместья. Их давали не в полную собственность, а лишь на время службы. Если глава семьи погибал, поместье оставляли его сыновьям, пока подрастут и начнут служить вместо отца. Бездетной вдове оставляли часть поместья до конца жизни, вроде пенсии, а дочерям — до замужества.

При Иване III сформировалось еще одно сословие, дети боярские. С боярами они ни в каком родстве не состояли. Просто до XV в. основой русской армии были дружины, которые содержали бояре-вотчинники. А рядовых дружинников называли «отроками» — или «детьми». Ликвидируя удельные княжества, а вместе с ними и удельное боярство, Иван III провел военную реформу. Бывшие дружинники стали получать поместья от государя. Каждые 2–3 года они обязаны были прибыть на смотр, им переверстывали земельные оклады, в случае войны выплачивали жалованье. И в документах XVI в. употреблялась разная терминология. Иногда выделяли дворян, а под детьми боярскими понимались мелкопоместные дворяне. А иногда детьми боярскими обозначали всех, кто служил с поместий, в том числе дворян.

По призыву государя они должны были прибывать сами, приводить вооруженных слуг. Именно за счет детей боярских Иван III получил мощную конницу, позволившую ему одолевать врагов. Но в составе вооруженных сил заметную долю все еще составляли дружины вотчинников, удельных князей. Использовались и корпуса татарской конницы. В разное время мурзы, царевичи из Орды и ее осколков, переезжали на Русь, поступали на службу великим князьям, им давали владения в Юрьеве, Романове, Кашире, Касимове. Начальник касимовских татар носил даже титул царя. Но суверенной власти он не имел и царем был не наследственным, а служилым, назначался московским государем.

Пехота считалась вспомогательным родом войск. От хозяйств Церкви, монастырей, вдов, купцов (т.е. тех, кто сами не служат) на время войны привлекались посошные и даточные люди из крестьян — их использовали в обозах, для фортификационных работ, и по окончании боевых действий распускали. А города присылали в войско пищальников — стрелков из ручного оружия. Обращаться с ним умели многие, ведь при нападениях врагов все горожане выходили на оборону стен. И когда государь формировал армию, город выбирал пищальников по жребию или нанимал за деньги. Русская артиллерия ( ее называли «нарядом») была передовой для своего времени. Имелись великолепные литейщики, изготовлялись отличные орудия. Пушкари были профессиональными, хороших артиллеристов ценили, даже нанимали за границей. А на войне армия делилась на полки — большой (главные силы), правой руки, левой руки, передовой (авангард), сторожевой (арьергард). Воевода большого полка являлся главнокомандующим.

При Иване III начали формироваться воинские части из иностранцев. Кто-то попадал в плен и соглашался служить государю, приезжали европейские наемники. При Василии III эти части стали постоянными, их поселили в Замоскворечье. Немецкую слободу люди красноречиво прозвали «Налейки». Потому что у русских пьянство отнюдь не приветствовалось. Варить пиво, употреблять крепкий мед, вино, водку дозволялось лишь по праздникам и на семейные торжества. В прочих случаях за пьянство протрезвляли батогами, а подпольная продажа спиртного влекла тюрьму и конфискацию имущества. Но иностранные солдаты без выпивки не могли, и им в виде исключения дозволяли гнать вино.

Основную часть русского населения составляло крестьянство. Но крепостного права в нашей стране не было. Правда, существовали рабы-холопы. Ими становились дети холопов, люди, вступившие в брак с холопом или холопкой, пленные, должники. Но эта прослойка была довольно невелика. Чаще всего невольники использовались в качестве домашней прислуги, бояре содержали и отряды военных слуг-холопов. А остальные крестьяне были свободными. За неделю до «Юрьева дня» (3 ноября) и неделю после него (т.е. по окончании полевых работ) крестьянин, если он не был должен землевладельцу и рассчитался с ним по своим обязательствам, мог оставить его и уйти куда угодно.

Различался статус не крестьян, а земли. Были черносошные и дворцовые села или волости. Черносошные были государственными, их жители вносили подати в казну. Дворцовые принадлежали великокняжескому «дворцу», обслуживали его, поставляя ту или иную продукцию. Как уже отмечалось, были поместья и вотчины. В них крестьяне частично «обелялись» от государственных налогов, вместо этого обеспечивали службу хозяина. Очень крупными землевладельцами были Церковь и монастыри. Когда обитель основывалась в диких безлюдных местах, помогая обживать их, ей жаловали угодья государи. Часто села и деревни отписывали вотчинники, чтобы доход шел монастырю, и монахи молились о душе вкладчика или его близких. Завещали свои владения хозяева, не имеющие наследников.

Процесс это был неоднозначный. С одной стороны, значительная собственность повышала авторитет Церкви, обеспечивала ее духовную и благотворительную деятельность. С другой стороны, уменьшался фонд земли для служилых людей. В XVI в. Церкви и монастырям принадлежало около трети обрабатываемых территорий. Все труднее было наделять поместьями детей боярских, снижался приток податей в казну. На этом и пытались сыграть еретики, рядившиеся под «нестяжателей». Но великие князья предпочитали держаться «золотой середины». Они не пошли на конфискацию церковной собственности, и старались лишь ограничивать ее дальнейший рост.

В городах жили ремесленники, купцы. Среди них были весьма богатые, вели торг с зарубежными странами, заводили промыслы. Государство старалось использовать их деловые способности. Некоторые купцы становились важными чиновниками, казначеями, как Головины, Ховрины, Дьяконовы, Сырковы. Купечество пополнялось за счет зажиточных ремесленников, крестьян. Но, в отличие от Франции или Испании, на Руси заниматься торговлей и предпринимательством не считалось зазорным для высших сословий, в этом участвовали все. Своей продукцией торговали бояре, дворяне, крестьяне, монастыри, дворцовое хозяйство.

В литературе нередко противопоставляются традиции западной «демократии» и русской «тирании». С действительностью подобные утверждения ничего общего не имеют. В нашей стране издревле существовали вечевые институты. А первое сословное представительство зафиксировано при Всеволоде Большое Гнездо, в 1211 г. — на 54 года раньше первого британского парламента. Правда, к XV в. новгородская демократия разошлась до беспредела, вечем заправляли знать и олигархи. Поэтому такие институты были ликвидированы. Но на «нижних» уровнях русского общества демократия сохранялась. Крестьяне избирали сельских старост, «миром» решали важные дела, заботились о членах общины и защищали их права. В городах существовали общины купцов и ремесленников — слободы, концы, сотни [89, 134]. Они также избирали старост, десятских (старших над десятью дворами), сотских и т.д. Имели свои патрональные церкви, общую казну, при вражеской угрозе формировали вооруженные отряды.

Ну а система «вертикали власти» складывалась в период собирания русских земель. Когда упразднялось очередное удельное княжество, великий князь назначал туда своего наместника. В результате возникли посты наместников во всех крупных городах, им подчинялись чиновники-тиуны. А сельская местность делилась на волости, в них ставились волостели. Наместники и волостели обеспечивали порядок во вверенной им административной единице, ее оборону, сбор податей, исполнение государственных повинностей, осуществляли суд. Эти должности давались в «кормление» — за службу им шла часть местных сборов, судебные пошлины. Такой дополнительный заработок был выгодным, и «кормления» предоставлялись в виде поощрений за отличия на войне, исполнение каких-то других поручений.

Но система наместничества вела к серьезным злоупотреблениям. Доходные должности давались на время, и получивший их старался заработать побольше. А этим пользовались местные богачи. Несли взятки, чтобы наместник или волостель решал вопросы в их пользу. Случалось и так, что сам наместник являлся важным лицом, уезжал по делам в Москву, в военные походы (или в свои вотчины), а исполнять обязанности оставлял дьяка или доверенного холопа. Тогда непорядков было еще больше, заместитель старался соблюсти не только интересы хозяина, но и пополнить собственный кошелек.

Правда, после того, как наместник сменится, можно было предъявить претензии. Но приводило это к тому, что в Москву сыпались массы жалоб, как справедливых, так и несправедливых. В любом суде были проигравшие, всегда имелись и другие недовольства. Особенно много жалоб шло из Новгорода, второго по величине города России, и Василий III ввел здесь другой порядок. Велел избирать 48 целовальников (тех, кто целовал крест, давая присягу). Эти присяжные должны были по очереди осуществлять суд вместе с наместником и его тиунами. Но такая система пока утвердилась лишь в одном городе, в качестве эксперимента.

Вообще суд на Руси осуществлялся в разных инстанциях. Верховным судьей был сам государь, и Василий III не пренебрегал этой обязанностью. Когда находился в Москве, он лично «судил и рядил» каждый день до обеда. Очевидно, судил справедливо, отсюда и всеобщая признательность в народе. По различным делам великий князь назначал судить бояр, дьяков. Правом суда обладали и удельные князья, крупные вотчинники. А священнослужители и монахи подлежали только церковным судам (за исключением уголовных преступлений).

Законы государства определялись Судебником Ивана III — дед Ивана Грозного в 1497 г. провел полную кодификацию права, было составлено единое уложение на основе накопившихся указов различных времен, древних княжеских «правд», обычаев, православного византийского законодательства. Судебник дополнился рядом актов, принятых Василием III. И современники-иноземцы отмечали, что русские законы были весьма мягкими по сравнению с западными. Смертью карались очень немногие преступления: убийство господина, предательство, святотатство, похищение людей, поджигательство, разбой [131]. Герберштейн писал, что в России преступление «крайне редко карается смертью, даже и за убийства казнят редко, если только они не совершены с целью разбоя». За воровство били кнутом, и только в случае рецидива могли казнить.

При расследовании серьезных преступлений — убийство, грабеж и т.д., допускались пытки. Но право их применения и вынесения смертных приговоров принадлежало лишь немногим начальникам. В России, в отличие от Европы, никакой местный судья или феодал не мог лишить жизни ни крестьянина, ни холопа. К смертной казни приговаривали исключительно в Москве. По случаям воровства, грабежа, убийства наместники производили предварительное следствие, а потом посылали обвиняемых в столицу. Судьей по данным делам являлся великокняжеский дворецкий [51].

При отсутствия четких доказательств истец и ответчик могли подтвердить свою правоту присягой и целованием креста. Нарушить клятву или дать ложную присягу само по себе было преступлением — духовным. За столь тяжкий грех пожизненно отлучали от причастия, и прощение давалось лишь тем, кто пролил кровь за Веру и Отечество. Впрочем, существовали и лазейки. Клятва, данная под угрозой считалась недействительной. А понятие «угрозы» можно было трактовать по-разному. Опять же, в семье не без урода: разве нельзя было среди многих священников найти такого, кто согласится за мзду отпустить грех? Ну а для тех, кто уже совершил тяжкое преступление, почему было не добавить еще один грех? Вдруг когда-нибудь позже, на старости лет, получится отмолить, покаяться, умилостивить Бога пожертвованиями.

В спорных ситуациях, когда выяснить правду иными способами не удавалось, на Руси сохранялся архаичный обычай судных поединков. Считалось, что Бог поможет правому. Назначались приставы, следившие за соблюдением правил. Выбиралось любое оружие, кроме огнестрельного и лука. В поединке могли участвовать сами представители тяжущихся сторон, а могли вместо себя нанять бойца. Выделились даже особые профессионалы, зарабатывавшие подобным способом. И чья сторона проиграла, тот признавался виноватым. Апелляцию по результатам суда можно было подать государю. Он был вправе отменить и смягчить любой приговор, назначить пересмотр дела, других судей.

Великий князь занимал в структуре государства исключительное положение. Он был властен над всеми подданными, и обязан был обеспечивать справедливость в отношении каждого — отвечая за это перед Самим Господом. Формально у государя могли с равным основанием искать заступничества и холоп, и боярин (хотя реально, конечно, до такого идеала было далеко). Независимо от чина и ранга великий князь мог миловать и казнить виновного, подвергнуть телесному наказанию, посадить в темницу. Иногда на проштрафившихся сановников налагалась просто опала. Это означало запрет появляться перед лицом монарха. Опальный удалялся из Москвы или оставался в столице, но не мог бывать при дворе. В знак унижения и покаяния он носил темную одежду, не стригся.

Однако на Руси существовала и традиция заступничества. Митрополит и духовенство обладали правом (и обязанностью) «печаловаться» за осужденных и опальных. Согласно Судебнику Ивана III, действовала и система поручительства. Большими правами в данном отношении обладали «добрые» люди — те, кто имеет безупречную репутацию и не замечен ни в чем предосудительном. Их свидетельства были в судах очень весомыми. Показаний «добрых» людей было достаточно для оправдания или осуждения обвиняемого. А если они брали человека на поруки, его освобождали из-под стражи. Но поручители несли за него ответственность, должны были присматривать за ним. Для этого мог назначаться денежный залог. Если освобожденный снова что-нибудь натворит, его взимали с легкомысленного поручителя.

11. В ПЕТЛЕ ФРОНТОВ И ЗАГОВОРОВ

В регентский совет при ребенке-государе, составленный по воле Василия III, вошли Андрей Старицкий, боярин Захарьин-Юрьев, князья Михаил Глинский, Василий Васильевич и Иван Васильевич Шуйские, Михаил Воронцов, воевода Тучков. Вероятно, покойный отец хотел объединить вокруг наследника представителей разных боярских группировок. Вышло наоборот. Интересы членов регентского совета были слишком разными, и он получился практически нежизнеспособным. А вокруг престола сразу же начались интриги. Прошел лишь месяц, как похоронили Василия, а уже обнаружился первый заговор.

Организовал его Юрий Дмитровский. Как мы видели, Василий III имел основания не доверять брату, соучастнику заговора Шуйских и Воротынского. Подтверждением недоверия служит и то, что государь не включил его в регентский совет (хотя Юрий был старше Андрея Старицкого). А после смерти великого князя, когда митрополит и бояре решили взять дополнительную клятву с его братьев, дмитровский князь пытался уклониться от нее [49]. Ну естественно, ведь если бы не ребенок, унаследовать престол должен был он…

В московском доме Юрия стали собираться его бояре, дьяк Тишков. Говорилось, что присяга дана под давлением, что наследник и регенты должны были дать Юрию взаимную присягу о соблюдении его прав. А раз не дали, то клятва недействительна. Примкнул участник прошлого заговора Андрей Михайлович Шуйский. Но когда пытались вовлечь князя Горбатого-Суздальского, он доложил в Боярскую Думу и Елене. В начале 1534 г. Юрий Дмитровский со своими боярами и Андреем Шуйским были арестованы и отправлены в тюрьму. Отметим, даже Василий III не мог себе позволить репрессировать оппозиционных братьев, не имея прямых доказательств их вины. А уж Елене, не успевшей утвердиться у власти, и подавно нельзя было подставляться под обвинение в беззаконии. Но на этот раз доказательства вины были настолько весомыми, что бояре правительницу полностью поддержали.

Против заточения брата ничуть не протестовал и Андрей Старицкий. Впрочем, он-то оказался в выигрыше. Теперь на роль ближайшего кандидата на престол выдвигался он сам. Но он попытался еще и поживиться за счет родственника. Кроме Старицы, ему принадлежали Верея, Вышегород, Алексин, Любутск, Холм, а Юрию куда более крупные и богатые города — Дмитров, Звенигород, Кашин, Руза, Брянск, Серпейск. И Андрей бил челом государю и Елене, требуя отдать владения брата или их часть в свой удел. Но усиливать потенциального противника правительница опасалась, в челобитной отказала. В компенсацию дала Андрею из наследства мужа большое количество ценных вещей — золота, драгоценностей, шуб, коней. Хотя в общем-то могла и не давать, но пыталась избежать конфликтов. Да уж куда там, избежать! Андрей все равно обиделся. Уехал в свою Старицу и принялся хаять Елену, распространять всевозможные обвинения в ее адрес. Никаким наказаниям за это он не подвергся — мать Ивана Грозного не была настолько могущественной, чтобы покарать князя за оскорбления.

Она не могла не понимать, что положение ее и ребенка слишком шаткое. До нас не дошло портрета Елены, описаний душевных и деловых качеств. Летописцы давали крайне скупые характеристики русских деятелей, обычно они фиксировали только события. От них мы знаем лишь о красоте Елены. Но из самих фактов ее правления мы можем узнать и другое: она была очень умна. Ведь со времен св. равноапостольной княгини Ольги не было прецедента, чтобы на Руси правила женщина! Нет, по своим способностям и развитию русские женщины отнюдь не уступали европейским. Известны случаи, когда они управляли удельными княжествами, Марфа Борецкая возглавила борьбу Новгорода против Москвы. Мать Василия Темного Софья успешно замещала сына, когда он попал в плен. Но официально руководить всем государством — такого еще не было.

Вероятно, и муж, умирая, не думал о подобной возможности, поэтому старался подкрепить жену опекунами и родственниками. И бояре поначалу не видели в ней полноправную властительницу. Но она стала ею, и с бременем власти вполне справилась. В пользу Елены сыграли неприязненные отношения, сразу же сложившиеся между Боярской Думой и регентским советом. Дума была органом легитимным, с устоявшимися традициями, и двадцать бояр, входивших в нее, болезненно восприняли возвышение семерых опекунов, назначенных в суматохе у постели умирающего. Некоторые из них уступали по рангу другим аристократам, даже не являлись членами Думы. А Елена стала умело играть на этих противоречиях, лавировать между боярами и регентами, проводя свои решения.

А вдобавок она нашла для себя надежную опору среди высших сановников. Ею стали не мертворожденный опекунский совет и не дядя Михаил Глинский, которого она в своей жизни почти не знала. Опорой правительницы стал Иван Федорович Телепнев-Овчина-Оболенский. Блестящий полководец, любимец военных, получивший за свои заслуги высший придворный чин конюшего. Домыслы «желтых» журналистов и писателей, будто Елена еще при жизни мужа имела тайную связь с Телепневым, всерьез рассматривать не имеет смысла. Авторы подобных баек, очевидно, вообще не имели представления о порядках жизни в великокняжеском дворце. Жена государя никогда не оставалась одна, ее постоянно окружала целая свита прислуги [32]. Кстати, даже современники, враждебные Елене, подобных сплетен не использовали, поскольку они были совершенно невероятны.

Но когда Елена овдовела, молва утверждала, что Телепнев стал ее фаворитом. А почему бы и нет? Красавице-государыне было лишь 27 лет. Что же касается Ивана Федоровича, то его характеристик в летописях тоже нет, только факты. Но среди них есть весьма красноречивые. На войне он всегда командовал передовыми частями, первым атаковал и неизменно одерживал победы. Став возлюбленным великой княгини, вторым человеком в государстве, он мог бы получать гораздо более высокие назначения вплоть до воеводы большого полка — но нет, он по-прежнему брал только передовой! Это был лихой рубака, которому хотелось самому вести воинов в сечу, самому нестись в бешеные атаки и погони, крушить неприятеля. Что ж, в такого и впрямь можно было влюбиться. А сойтись Елене и Телепневу, судя по всему, помогла Аграфена Челяднина, мамка государя — она была родной сестрой Ивана Федоровича.

Кстати, мать Ивана Грозного, как и его самого, постарались посильнее опорочить иностранные авторы, отечественные либералы начиная с масона Карамзина. Каких только собак на нее не навешали — вплоть обвинений в преследовании «невиновных» Юрия Дмитровского и Андрея Старицкого. Обвинений, совершенно игнорирующих реальные исторические факты. А уж возмущение «преступной связью» раздували вообще до крайней степени. Хотя в их родном XIX в. любовные похождения были в порядке вещей. Но следует отметить, что и в XVI в. подобная связь никак не считалась «преступной». В ту пору на Западе существовали строгие законы против прелюбодеяния, но, как мы видели, никто и не думал их исполнять. На Руси было иначе. Герберштейн отмечал: «У них нет законов для обуздания блуда, прелюбодеяния и других вопросов», о том же писали другие иноземцы.

Вопросы морали оставались в ведении Церкви, причем даже терминология в нашей стране отличалась от зарубежной. Под «прелюбодеянием» понималось вступление в брак при живом супруге, двоеженство или двоемужество (это и впрямь было преступлением). Добрачная связь девицы или любовь с чужой женой и мужем квалифицировались как «блуд». А к романам вдовы или самостоятельной незамужней женщины относились более снисходительно, таких называли не блудницами, а «прелестницами» [89, 102, 105]. Это было грехом, влекло церковное покаяние, но не очень строгое. И по поводу любви Елены ни разу не протестовал даже митрополит — вероятно, считал альянс полезным для государства. А если этот альянс был не безгрешным, то кто же из нас без греха?

Ну а народ мог посудачить на столь благодатную тему, но не более того. Между прочим, стоит добавить еще один характерный штрих. Ни один из источников, в том числе недоброжелательных к Елене, не упоминает, что она одаривала своего любимца вотчинами, наградами, драгоценностями. Такого не было. Богатства, накопленные в казне бережливым мужем, правительница использовала только на нужды государства. Она, например, организовала масштабный выкуп пленных из татарской неволи. Для этого собирались и частные средства, подключалась Церковь, и архиепископ Новгородский св. Макарий, приславший 700 руб. (очень большую по тем временам сумму), одобрительно писал: «Душа человеческая дороже золота».

Елена затеяла еще одно дорогостоящее, но необходимое дело. Возможно, оно намечалось еще Василием III: Москва разрослась, а осада в 1521 г. и угроза нападения в 1532 г. показали, что крепость Кремля стала слишком мала для столичного населения. И было решено строить новые укрепления. В мае 1534 г. начали копать ров от реки Неглинной к Москве-реке. На работы мобилизовали всех москвичей, за исключением высшей знати, духовенства и чиновников — они отряжали слуг. За месяц ров закончили, и под руководством архитектора Петрока Малого (перешедшего в Православие итальянца) стали возводиться каменные стены, которые назвали Китай-городом. Они имели четыре башни с воротами (Сретенскими, Троицкими, Всесвятскими и Козмодемьянскими), примыкали к цитадели Кремля и втрое увеличивали площадь защищенной части города.

Укрепление столицы было делом весьма своевременным. Ведь перемена власти на Руси не осталась и без внимания соседей. Швеция и Ливонский орден повели себя лояльно, направили послов с подарками и подтвердили мирные дороворы. Принес присягу новому государю казанский хан Джан-Али. А вот ногайцы попытались наглеть. Их князь Шийдяк и калга Мамай угрожали, что у них 300 тыс. воинов, которые «летают, как птицы» и могут нагрянуть в Москву. Требовали, чтобы малолетний Иван признал их «братьями и государями», равными ему по достоинству, и платил «урочные поминки», т.е. дань. Однако им ответили твердо: великий князь «жалует ханов и князей по заслугам», а дани не дает никому. И ногайцы удовлетворились тем, что им разрешили свободно торговать в России лошадьми, а они за это обязались помогать против крымцев.

Но правлением женщины и ребенка решили воспользоваться старые враги: крымский хан Сахиб-Гирей со своим калгой Исламом, польско-литовский король Сигизмунд. Татары потребовали немыслимых выплат (половину великокняжеской казны), но переговоры с ними даже еще не начались, когда их орды напали на Рязанщину. Воеводы Пунков и Гатев наголову разгромили их на реке Проне, однако это было только началом целой полосы войн. Сигизмунд выставил претензии вернуть все земли, отобранные у него Василием III. И тоже, не дожидаясь ответа, стал собирать армию, заключил союз с Сахиб-Гиреем.

Узнав об этом, Елена и бояре начали готовить полки на южных и западных границах. Но вскоре открылось, что Литва рассчитывала не только на свои силы и на татар, она позаботилась приобрести тайных союзников внутри России. Причем среди родственников великого князя! Младший из трех братьев Бельских, Семен Федорович, и окольничий Иван Ляцкий, которым было поручено формировать части в Серпухове, поддерживали связи с Сигизмундом и вместе со своими дружинами и слугами бежали к нему… Точнее, заговор был куда более широким. В нем участвовали воеводы большого полка Иван Бельский и Иван Воротынский, сыновья Воротынского Михаил, Владимир и Александр (двое из перечисленных лиц, Ляцкий и Воротынский, фигурировали среди оппозиционеров еще при Василии III).

При наступлении литовцев последствия стали бы катастрофическими — изменники могли открыть фронт, передаться на сторону противника. Но заговор был раскрыт. Семен Бельский с Ляцким, почуяв опасность, удрали. Иван Бельский и Воротынские не успели, были арестованы. Правда, некоторые историки выдвигали версии, будто их посадили без вины, только из-за родства Ивана с перебежчиком Семеном, но это, конечно же, чепуха. Потому что третий брат, Дмитрий Бельский, ничуть не пострадал, остался в Боярской Думе. Да и Владимир Воротынский в 1553 г. открыто признал, что он с отцом и братьями на самом деле участвовал в измене [49, 138].

Впрочем, Бельского и Ляцкого не поддержали даже их приближенные. Воины и слуги, когда их привели в Литву, заявили, что не хотят служить предателям и ушли обратно на родину, ограбив своих начальников. Но Сигизмунд встретил беглецов как долгожданных дорогих гостей, чествовал их, дал богатые поместья. Они заверяли короля, что оборона России слаба, большинство знати и народа недовольны правлением Елены. И неприятель без объявления войны вторгся на нескольких направлениях. Войско Вишневецкого двинулось на Смоленск, армия Немирова — на Северщину.

Вскрывшийся заговор и перестановки военачальников привели к тому, что русское командование потеряло время, не успело оказать помощи пограничным городам. Тем не менее, наместник Смоленска Оболенский отразил натиск литовцев, разбил их и гнал несколько верст. Войско Немирова подступило к Стародубу, сожгло предместья, но ратники князя Кашина отбросили врага от крепости вылазками и контратаками, захватили несколько пушек и заставили осаждающих в беспорядке отступить. Литовцы отыгрались, напав на меленький и плохо укрепленный Радогощ, взяли его штурмом, воевода Лыков и все защитники погибли. Но когда ободрившиеся враги осадили Чернигов, они встретили серьезную оборону. Несмотря на бомбардировку из тяжелых орудий, воины и горожане во главе с князем Мезецким держались стойко. А ночью скрытно подобрались к литовскому лагерю и напали на него. Возникла паника, и неприятели побежали, бросив всю артиллерию и обоз.

Когда известия о боях дошли до Москвы, великому князю Ивану пришлось впервые, пусть и символически, принимать грозное решение. Собралась Боярская Дума, и митрополит Даниил обратился к четырехлетнему ребенку: «Государь! Защити себя и нас. Действуй — мы будем молиться. Гибель начинающему, а в правде Бог помощник». И мальчик сделал то, что мог и обязан был сделать. Сказал слово, которое от него требовалось. Глубокой осенью 1534 г. русские рати выступили на врага. Главная армия наступала на Литву от Смоленска. Командовали ею Михаил Горбатый и Никита Оболенский, а Иван Телепнев мчался в авангарде с передовым полком. Вторая армия, его брата Федора Телепнева, двинулась от Стародуба.

Тактика похода была продумана грамотно. Русские полководцы учли, что на зиму литовская шляхта разъезжается по домам, а в случае опасности укрывается по крепостям, готовясь оборонять их. Но ввязываться в осады воеводы не стали. Рейд был рассчитан на подрыв экономики противника. Войска шли налегке, без артиллерии и обозов, довольствуясь за счет неприятельских ресурсов. Разоряли, жгли, грабили. Впрочем, даже польские хроники признавали, что церквей наши воины не трогали, а православных пленных отпускали. Ну а других жителей угоняли — война есть война, и не мы ее начали. Главные силы прокатились по окрестностям Орши, Борисова, Полоцка, Витебска, хозяйничали в 15 верстах от Вильно, вогнав в ужас короля и его двор. Вторая армия прошлась вокруг Мозыря, Турова, Могилева. А в марте, пока не началась распутица, с большими трофеями возвратились на свою территорию.

Надежды Сигизмунда на крымцев не оправдались. В ханстве опять началась междоусобица, Ислам-Гирей выгнал Сахиб-Гирея из Бахчисарая, тот обосновался в Киркоре. Чтобы отработать деньги, полученные из Литвы, выслал мурзу Булгака, который вместе с литовцами нападал на Северщину. Но основную часть воинов хан придержал, опасаясь соперника. А Ислам заверял московских послов, что восстал против хана только из-за дружбы с Россией, поэтому пусть ему заплатят побольше. Воскользоваться войной и напасть на русских были не прочь ногайцы, но их вполне нейтрализовали мещерские казаки. И послы хана Шийдяка, недавно угрожавшего «300 тысячами» воинов, наоборот, униженно жаловались боярам, что казаки им житья не дают, тысячами угоняют лошадей, захватывают пленных.

Однако в конце 1534 г. в государственном руководстве России случилась еще одна перемена. Был вдруг арестован Михаил Глинский. Официально его обвинили в том, что он намеревался «овладеть престолом». Но об истинных причинах нам остается лишь догадываться. Возможно, он попытался подмять племянницу и ее сына под свое исключительное влияние — а для этого требовалось устранить от нее Телепнева, оттереть думских бояр. Хотя нельзя исключать и другое. Прошлое Глинского известно, он перекидывался то к одному, то к другому монарху, изменял им. На Западе его хорошо знали, поддерживались какие-то связи. Герберштейн в оба своих приезда в Россию, в 1517 и 1525 гг. от имени императора ходатайствовал за Глинского, просил отпустить его к Карлу V. Может быть, когда началась война, престарелый князь затеял очередную авантюру и за это поплатился.

Однако вероятен и третий вариант, что Глинского просто оклеветали. Причем оклеветали враги Елены — устраняя человека, который в будущем мог стать препятствием для их планов. В пользу этой версии говорит свидетельство одной из летописей, что Глинский пострадал «по слову наносному от лихих людей» [53]. Вместе с ним был обвинен боярин Михаил Воронцов. Дядя государыни угодил в тюрьму, для Воронцова ограничились удалением от двора, и регентский совет прекратил существование.

А боевые действия шли своим чередом. В кампании 1535 г. русские применили новую тактику. Так же, как и в прошлом году, был нанесен удар на северном фланге. Армией командовал Василий Шуйский, а Иван Телепнев, конечно же, передовым полком. Конница опять неслась по Литве, разоряя ее. Но под прикрытием этой операции вторая рать вступила на литовскую территорию со стороны Пскова и на берегу Себежского озера заложила крепость Ивангород (Себеж). Неприятель прятался в своих городах, и нашим ратникам не мешал. За месяц крепость отстроили, разместили в ней гарнизон, завезли запасы. А в результате русские урвали и закрепили за собой изрядный район литовских владений. Но и Сигизмунд не бездействовал. Он собрал сильное войско и нанес удар на южном фланге.

Но здесь требуется сделать одно пояснение. Когда в в исторической литературе приводятся данные о численности русских и польско-литовских армий, к ним следует подходить осторожно. Дело в том, что отечественные летописи редко отмечали численность воинов, называли лишь воевод и полки. А понятие «полк» было растяжимым, оно означало любое крупное формирование от нескольких сот до десятков тысяч воинов. Поэтому историки берут цифры из польских источников. Хотя в них численность русских войск всегда преувеличивалась. Допустим, когда писали, что в 1534–1535 г. Литву разоряли 150 тыс. русских, кто их там считал? Конные отряды рассыпались по всей стране, казалось, что они всюду, а у страха глаза велики. А с другой стороны, численность литовских ратей приводилась не полностью. В счет шли только «рыцарство» (шляхта) и наемники. Но каждый шляхтич брал с собой на войну как минимум одного, а то и нескольких вооруженных слуг. И реальные цифры были значительно выше тех, которые указываются в хрониках.

Согласно этим хроникам, в 1535 г. на Русь двинулось 40 тыс. воинов (следовательно, 80–100 тыс.) В Москве учитывали возможность наступления на южные районы. На этот случай на Оке собиралась еще одна рать. Но и Сигизмунд совершил хитрый ход. Он перекупил российского «друга» Ислам-Гирея, и тот бросил татар на Рязанщину. Полки Дмитрия Бельского и Мстиславского пришлось перенацеливать в другую стороны. Крымцев побили и прогнали. Но для Сигизмунда главное было достигнуто, русские юго-западные города своевременной помощи не получили. Войска литовского гетмана Тарновского и Острожского двинулись на Гомель. Воевода Оболенский-Щепин устрашился и бросил крепость. Захватив ее, королевские рати продолжили наступление и осадили Стародуб.

Это был довольно большой город, центр Северской земли. Возглавил оборону Федор Телепнев, брат фаворита Елены. Его воины вместе с местными жителями храбро отбивались, отразили несколько штурмов. Но литовцы подвели подкоп и взорвали стену, в городе начался пожар. Телепнев даже в такой ситуации пробовал отбросить врага, дважды бросался в контратаки, прорывался до ставки неприятельских воевод. Одолеть он не смог, силы были слишком неравными, его окружили и смяли массами пехоты и конницы. Телепнев и князь Сицкий попали в плен, погибли князь Ромодановский и боярин Колычев.

Рассвирепевшие неприятели ворвались в город и резали всех подряд, не давая пощады никому. В Стародубе было истреблено 13 тыс. человек. И воины, и горожане, и спасавшиеся в крепости окрестные жители. Полегли вместе, устлав улицы грудами тел — дружинники в иссеченных доспехах, сражавшиеся до последнего, зарезанные бабы, крестьяне и дети с проломленными головами. Пытавшиеся спастись запирались с домах и сгорели вместе с ними. А победители двинулись на Почеп. В нем гарнизон был небольшим, укрепления слабыми, и воевода Сукин сам сжег город, приказав населению уходить вглубь страны, закапывать или уничтожать запасы продуктов и фуража. На пепелищах Стародуба и Почепа поживиться было нечем. Литовцы понесли серьезные потери, опасались подхода основных русских сил и отступили с Северщины.

И еще одна угроза возникла в это время на востоке. Крымский хан Саихиб-Гирей и его племянник Сафа-Гирей, хоть и были заняты сварами с Ислам-Гиреем, не забывали про Казань. Туда засылалась агентура, велись тайные переговоры со знатью. И не без успеха. Казанцы успели оправиться от ударов государевых ратей, а смерть Василия III и война с Литвой вселяли надежды, что теперь-то можно действовать смелее. Заговорщики произвели переворот, убили Джан-Али и призвали на царства Сафа-Гирея, который тут же и явился с отрядами крымцев. Джан-Али был женат на дочери ногайского князя Юсуфа Сююн-бике, но ей убийцы мужа зла не причинили. Напротив, выдали замуж за нового хана, чтобы и ногайцев привлечь к войне против русских. Наша страна очутилась в окружении.

12. ЧЕМ ОПРЕДЕЛЯЛАСЬ ЕВРОПЕЙСКАЯ ПОЛИТИКА?

В Европе в это время появился еще один эпицентр Реформации — Англия. Король Генрих VIII сперва был ярым гонителем протестантов, в 1521 г. написал книгу против Лютера (или, скорее, за него написали), а самих лютеран без долгих разговоров отправлял на казнь. За это он получил от папы почетный титул «защитника веры», чем очень гордился. Но через несколько лет наложилось неожиданное обстоятельство. Во Франции у первой жены Франциска I Клотильды служила фрейлиной англичанка Анна Болейн. Очень симпатичная, она попала в «стайку» французского короля, который, по словам современников, неоднократно «оказывал ей маленькие почести». После смерти Клотильды Анна осталась не у дел, вернулась на родину и появилась при английском дворе.

Генрих VIII свою жену Екатерину Арагонскую не любил. Как уже отмечалось, она досталась ему «по наследству» от брата, была старше мужа. Король постоянно «пасся» на стороне, но нравом разительно отличался от Франциска. Он как-то и не задумывался об ухаживании, подарках, брал что хотел, а под настроение мог избить любовниц так, что они получали увечья и, как сообщают хроники, «на многие недели теряли дееспособность» [12]. Привыкший действовать грубо и прямолинейно, Генрих даже не подозревал об искусстве обольщения. А Анна (прозванная в Англии «французской кобылкой»), освоила его в полной мере и вскружила королю голову. Но игру она затеяла опасную, с очень высокой ставкой…

Приглашения в королевскую спальню она, ко всеобщему удивлению, отвергла, изображая их себя непорочную девицу. Генрих стал обхаживать ее так и эдак, но получал ответы, что обет не позволяет ей вступить в связь без брака. Недоступность ее прелестей еще больше разожгла страсть короля, и он поддался. Предлогом для решительных шагов стало отсутствие наследника. Его дети от Екатерины умерли во младенчестве, кроме дочери Марии, и Генрих в 1527 г. обратился к папе римскому с весьма экстравагантной просьбой: в награду за особые заслуги в борьбе с протестантами разрешить ему иметь одновременно нескольких жен. А заодно просил отпустить «грех кровосмешения при родстве в первой степени» (прежде он успел переспать с сестрой Анны) [12].

Подобные запросы удивили даже Климента VII, и он отказал. Тогда Генрих потребовал развода. Лорд-канцлер кардинал Уолси, зная характер своего монарха, был в ужасе. Он убеждал Екатерину Арагонскую ради блага католицизма и Англии добровольно уйти в монастырь. Употребил все влияние в Риме, сыпал взятки, чтобы папа согласился на развод. Однако королева отвечала, что она «желает жить в браке, и пусть ее разрубят на части, но в монастырь не пойдет». А папу уговорить оказалось невозможно — Екатерина являлась родной сестрой Карла V, от коего Климент VII только что получил взбучку с разорением Рима. Ну что ж, раз Уолси не справился с задачей, Генрих его сместил. Но он считал, что министров надо лишать должностей вместе с головами, и против кардинала было состряпано дело об измене. Что было весьма удобно, позволяло конфисковать все богатства и дворцы, которыми разжился Уолси на государственной службе. Правда, кардиналу повезло, до суда он не дожил и умер в темнице.

Лордом-канцлером стал Томас Мор. Он продолжил выполнять волю монарха, силясь получить разрешение на развод, но успеха в Ватикане тоже не добился. И Генрих обиделся, решил вообще порвать с Римом. В 1532 г. парламент по его приказу принял закон, предписывающий духовенству не предпринимать ничего, что было бы неугодно королю. Архиепископ Кентерберийский Кранмер тайно обвенчал короля с Анной. А спустя несколько месяцев расторг брак с Екатериной, ее взяли под стражу и даже дочь объявили незаконнорожденной. Папа в ответ отлучил Генриха от церкви. Но британский монарх послал его подальше вместе с отлучением. Распорядился провести «научные» изыскания, и Оксфордский университет выдал заключение, что «Священное Писание не дает римскому епископу никакой власти над Англией» [103]. 3 ноября 1533 г. парламент проголосовал за то, чтобы признать короля «единственным верховным земным главой английской церкви».

Впрочем, не все согласились. Канцлер Томас Мор и сам был заражен какой-то ересью, написал книгу «Утопия» (которая положила начало утопическому социализму). Но объявлять бабника и буяна Генриха главой церкви он счел чрезмерным. Пробовал возражать вместе с епископом Фишером, и за это их обвинили в государственной измене. А парламентарии хотели сохранить головы на плечах, дружно проголосовали за смертный приговор, и Мора с Фишером казнили (за что через 400 лет, в 1935 г., католическая церковь признала их святыми). На смену им выдвинулись более лояльные деятели — тот же архиепископ Кранмер и лорд-канцлер Кромвель. Они желания короля угадывали с полуслова, и если уж он стал главой церкви, добились передачи ему церковной собственности, драгоценностей, монастырей.

То есть во всех отношениях получилось выгодно. Король одним махом обогатился на 1,5 млн. фунтов. 800 монастырей были конфискованы и закрыты, 11 тыс. монахов и монахинь выброшены на улицу — идите куда хотите [80]. Далеко не все англичане безоговорочно одобрили такие религиозные эксперименты. В северных графствах началось восстание во главе с Робертом Эксом. Поднялись крестьяне, дворяне, горожане. Впрочем, восстанием это можно было назвать лишь условно. Его участники оставались весьма законопослушными и «королепослушными». Бунт получил название «Благодатного паломничества». Люди выступили в «паломничество» к королю, чтобы просить его и парламент переменить решения. Генрих VIII вступил с ними в переговоры, милостиво принял петиции, обещал подумать и приказал расходиться. А когда разошлись, арестовал и казнил 200 предводителей, других выпороли. Больше желающих выражать свое мнение не нашлось.

В Германии бузили куда более серьезно. Восстания анабаптистов не прекращались, в 1534 г. они создали Мюнстерскую коммуну, куда стали стекаться их единомышленники со всех немецких земель. Но это дало возможность и покончить с ними одним махом. Коммуну разгромили, всех еретиков предали смерти невзирая на пол, возраст, социальное положение. Уцелевшие разбежались кто куда — в Голландию, Чехию, Швейцарию. Но в Британии им разгуляться не дали. Генрих VIII распорядился вешать на одной виселице католиков, лютеран, анабаптистов. Одних за измену (то бишь за то, что они не признавали короля равным папе), других как еретиков. В Англии разработали свой символ веры, и принимал его не церковный собор, а парламент. Почти полностью сохранялся католический обряд, но богослужение велось на английском языке. А чтобы подданные не впали в вольнодумство, Генрих вообще запретил не-священникам под страхом смерти читать Библию.

Разумеется, столь неуважительное обращение с католической верой, а также и с сестрой Карла V, вызвали разрыв с Испанией. Но англичанам тут же распахнула объятия Франция. Пикантная подоплека дела вызвала горячее сочувствие Франциска I. Тем более что он нуждался в союзниках для войны с императором. Однако союз с Англией был полезен только на севере, со стороны нидерландских владений Испании. А главная борьба по-прежнему шла на юге, за Италию. Чтобы добиться успеха на этом фронте, французам, во-первых, требовались деньги, а во-вторых, весьма желательным было возобновить союз с папой римским.

И на политической арене впервые появилось лицо, которому суждено было сыграть важную роль в истории Европы, Екатерина Медичи. Ее семейка уже неоднократно упоминалась в этой книге. Предки Медичи были аптекарями и врачами, потом занялись ростовщичеством. Джованни Медичи был избран приором корпорации бынкиров, а Козимо ограбил папу-пирата Иоанна XXIII — когда первосвященника низложили и судили, он отдал богатства на сохранение банкиру и не получил обратно. А Козимо, хапнув такой куш, стал правителем Флоренции. Медичи купались в роскоши, их должниками были многие монархи. Но нравы в семье вполне соответствовали «возрождению». Сын Козимо Пьетро зарезал свою жену, их дочь Элеонора была задушена мужем.

Екатерина была дочерью Лоренцо II Медичи. Получила прекрасное образование, знала несколько языков, увлекалась математикой, медициной, астрологией и прочими оккультными дисциплинами. Но ее детство перечеркнул ужас. В 1529 г. флорентийцы восстали и изгнали Медичи, 10-летняя Екатерина попала в руки мятежников. Над ней придумывали расправу покруче — предлагалось насиловать ее до смерти. А когда сторонники Медичи осадили город, девочку выставили голую на стене под пули и ядра. Она чудом уцелела, а после того, как повстанцев подавили и перебили, была взята под опеку папой, которому приходилась кузиной.

В 13-летнем возрасте ее судьба снова резко переменилась. Климент VII заключил с Франциском I тайный союз, и его решено было скрепить браком Екатерины с сыном короля Генрихом. Среди французской знати были противники — женитьба принца на дочери флорентийских банкиров сомнительного происхождения выглядела явным мезальянсом. Но Генрих был не наследником, а вторым сыном. А папа давал за «герцогинькой», как он ее называл, солидное приданое — 100 тыс. золотых экю и обязательство помочь Франции присоединить Милан, Геную, Неаполь и Урбино [52].

В 1533 г. Климент VII с пышной свитой и невестой прибыл в Марсель, лично обвенчал молодоженов. Но сохранившиеся описания свадьбы способны шокировать кого угодно. Гости перепились. Одна из дам (причем из свиты понтифика) угощала желающих «из бокала, в который она опускала соски грудей». Возбудившиеся от этого зрелища кавалеры кинулись на женщин «и нанесли ущерб их целомудрию». А Франциск, проводив молодых в опочивальню, пожелал, чтобы брачная ночь происходила на его глазах. Хотя это, кстати, было не извращением, а юридическим актом. В случае, если брак осуществился «не до конца» (или объявлен таковым), его можно было признать недействительным и отказаться платить приданое. Король знал, что Климент VII плутоват, и опасался, как бы он не выкинул подобную штуку. Поэтому перестраховался со свидетельством.

Однако все оказалось напрасным. Через пару месяцев Климент VII умер. Французы из приданого не получили ничего. А принц Генрих жену невзлюбил — она была некрасивой, маленького роста, муж называл ее «червем, родившимся в могиле Италии». К тому же, он с 12-летнего возраста уже имел пассию, Диану де Пуатье, которая была на 20 лет старше его. Она стала первой женщиной мальчишки, обучала его плотским радостям и сумела привязать настолько прочно, что он и повзрослев остался верным ее любовником. А вскоре случилась трагедия. Наследник престола Франсуа, разгорячившись игрой в мяч, выпил стакан ледяной воды и умер от пневмонии. Слугу, подавшего стакан, осудили и четвертовали. Но теперь Генрих стал дофином!

И при французском дворе снова вспыхнули жесточайшие битвы фавориток. Но на этот раз они развернулись между фавориткой короля Анной Писсле — она успела стать герцогиней д'Этамп, и фавориткой принца. Диане исполнилось сорок, но она все равно считалась первой красавицей, и Анна из зависти возненавидела ее, распускала слухи о колдовстве. Хотя на самом деле секрет красоты Дианы был прост. В ту пору европейские дамы страшно злоупотребляли косметикой. Чтобы заглушить запахи пота и немытого тела, густо поливались крепкими духами (откуда и пошла французская парфюмерия). В ходу были всевозможные пудры, мази, эликсиры «красоты», изготовлявшиеся шарлатанами из разной «магической» гадости, они вызывали кожные заболевания, воспаления. Диана косметику не употребляла никогда и, в отличие от других француженок, имела «чудачество» каждый день принимать ванну [12].

Причем теперь война фавориток коснулась не только политики, но и религии. Госпожа д'Этамп увлеклась модным учением Лютера, пыталась соблазнить короля, водила к нему проповедников. Успеха она не добилась, Франциск к этому остался равнодушен, но в угоду любимой не преследовал протестантов. Они, чувствуя безнаказанность, разошлись, врывались в храмы, ломали статуи, оскверняли иконы. Но Диана Пуатье, в пику противнице, стала ярой защитницей католичества. А у нее при дворе сформировалась своя партия, имевшая сильное влияние в Парижском парламенте. И в октябре 1534 г. этот орган, не спрашиваясь короля, отправил шестерых протестантов на костер. Во Франции тоже начался религиозный раскол.

За всеми подобными делами военные вопросы опять отошли на второй план, но император Карл V воспользоваться этим не мог. С востока на его владения нажимали турки. Бывший пират Хайреддин Барбаросса был назначен главным адмиралом османского флота, выбил из Триполи угнездившихся там мальтийских рыцарей, завязались сражения с испанцами за Тунис. Продолжалась война и в Венгрии, и для Карла V она была очень нелегкой. Немецкие князья-протестанты участвовать в ней не желали, заявляли, что «паписты хуже турок». Да и католические князья не спешили помогать своему императору. Их удавалось привлечь к борьбе «за христианство» только за хорошую плату.

Ну а Франциск I в 1535 г. расширил сотрудничество с султаном, заключил с ним полномасштабный договор о дружбе. Франция стала первой западной союзницей Порты и получила огромные выгоды. Для нее вводился режим «капитуляций» (от латинского слова «капитул» — глава договора). В Стамбуле появился постоянный посол короля, и все французы в Турции подлежали только его суду, освобождались от налогов и повинностей, купцы получили право беспошлинной торговли. Османы обязались не захватывать французские корабли. Правда, купечество у французов было слабенькое, и выигрывало не оно, а итальянцы, левантийцы, евреи, подсуетившиеся оформится «французами». Но с военной точки зрения альянс был полезным. Франциск мог координировать свои действия с турками, финансировал их вассала Яноша Запольяи, и борьба за Венгрию связывала силы императора.

Куда большие успехи Карл V одерживал за океаном. Испанцы расширяли свои владения в Америке. Мексика стала провинцией «Новая Испания». Кортес, назначенный вице-королем, и его капитаны подчинили земли современных Гватемалы, Гондураса, Сальвадора, Никарагуа. Правда, глубинные районы входили в подданство Испании чисто номинально, добраться до них было трудно. Передвигаться по морю было проще, и на южном берегу Карибского моря возникли крепости Санта-Мария и Картахена. Экспедиция Бильбао прошла через Панамский перешеек к Тихому океану, и была основана база на западном побережье Америки — Панама.

Освоение новых стран сперва мало интересовало испанцев. Манило богатство, которое можно захватить сразу — золото, серебро. Обнаружив у индейцев драгоценности, конкистадоры узнавали, что они попали к местным жителям откуда-то с юга. Рождались легенды о сказочной стране золота, Эльдорадо. Но проникнуть на юг с Карибского побережья мешали джунгли и воинственные племена. А на Тихом океане суденышкам испанцев — по сути обычным лодкам, мешало встречное течение. Наконец, успеха добился Франсиско Писарро. Он был незаконнорожденным сыном дворянина, не умел читать и писать, на родине подвизался свинопасом. Отправившись искать счастья в Новый Свет, он участвовал в экспедициях различных начальников, проявил себя жестоким и вероломным. Но был упрямым и после нескольких неудачных попыток достиг цели.

Ею стала империя инков. Здешняя цивилизация существовала тысячи лет и достигла высочайшего расцвета. Были развиты ремесла, земледелие, велась добыча меди, серебра, золота, олова. Страна была покрыта сетью прекрасных шоссейных дорог протяженностью 5 тыс. км., имела сильную армию. Существовали школы, обсерватории, строились большие города с водопроводами, канализацией, великолепные дворцы и храмы. Инки поклонялись солнцу, практиковались человеческие жертвоприношения, хотя и не в таких масштабах, как у ацтеков. К 1525 г. при императоре Уайне Капаке империя достигла максимального размаха, охватывая нынешние Эквадор, Перу, часть Чили и Боливии. Но инки, как и ацтеки, были завоевателями, из них состоял весь аппарат управления, а среди подданных они насаждали безоговорочную дисциплину и послушание.

Это и помогло испанцам. Несколько лодок Писарро после долгих скитаний обнаружили вдруг богатейший порт Тумбес с большими зданиями, святилищами. Европейцев радушно приняли, снабдили продуктами, но они видели только одно — всюду было золото! Вернувшись в Панаму, принялись вербовать добровольцев, и на юг отправилась военная экспедиция. Небольшая, испанцев в Америке было еще мало. Но в империи инков разразилась гражданская война между наследником Уайны Капака Уаскаром и его братом Атауальпой. Он сверг Уаскара, уничтожил множество его родственников и придворных. В 1532 г. когда Писарро вторично достиг Тумбеса, город оказался разрушен, и его без труда захватили, ограбив недограбленное.

А победитель Атауальпа как раз отправился отдохнуть на горный курорт в Кахамарку. Узнав о неведомых пришельцах, он пригласил их для переговоров. Писарро повел 177 солдат. Их пропустили свободно. Казалось, чего было опасаться императору, если с ним находилось 50 тыс. воинов? И это была только часть, основная его армия осталась в столице Куско. Но когда Атауальпа с безоружной свитой явился для встречи, испанцы подло напали, перебив приближенных, а императора захватили в заложники. И… крайняя централизация империи сказалась в полной мере. Она была обезглавлена, армия осталась в бездействии.

Атауальпе Писарро назначил выкуп — наполнить большой зал золотом, а другую комнату дважды серебром. Императору это показалось даже смешным, такое количество драгоценностей было для него мелочью. Но после внесения выкупа его не отпустили. Испанцы устроили над ним «суд» (естественно, по своим законам). Обвинили в «узурпации власти», «подстрекательстве к мятежу», «злоупотреблении доходами короны», многоженстве, идолопоклонстве и приговорили к сожжению. В надежде спастись (или просто не понимая, о чем идет речь) Атауальпа согласился принять крещение. Монах Вальверде окрестил его с именем Франциска, и за это кару смягчили. Сперва удушили, а уж потом сожгли.

На руку испанцам сыграло истребление Атауальпой инкской знати — а когда уничтожили его самого и его окружение, конкистадоры захватили их место. Одни провинции подчинились: в государстве инков привыкли повиноваться, а иной власти не было. Другие оказали сопротивление, их подавляли с помощью подчинившихся. Испанцы и сами вели себя, как «новые инки». Захватив в Кахамарке гарем Атауальпы из 5 тыс. женщин, поделили между собой. Каждый завел себе свиту рабов. Покорение сопровождалось повальными грабежами. В 1533 г. конкистадоры захватили г. Куско. Потрошили гробницы, сдирали украшения со стен дворцов. При храмах Коринанга существовал сад, где деревья, кусты, звери, птицы были сделаны из золота и серебра в натуральную величину. Все это переплавили в слитки, как и массы других уникальных произведений искусства.

Варварское поведение испанцев возмутило народ. Но многонациональная империя развалилась, выступления получались разрозненными, а конкистадоры подавляли их с исключительной жестокостью, чтобы парализовать индейцев ужасом. Для этого, например, пленных сжигали — а по местным поверьям, сожжение уничтожало душу и считалось хуже самой смерти. Над женами Инки Мано, возглавившего сопротивление в горах, устроили показное надругательство, выставили обнаженными перед строем, подвергли порке и расстреляли из арбалетов. Кроме того, испанцы разобрались, какое влияние в стране имела инкская знать. Представители этой знати выделялись даже внешне — они навешивали на уши массивные золотые кольца, и уши растягивались. Чтобы лишить население возможных лидеров, Писарро приказал уничтожать всех «ушастых», и по этому признаку было перебито 70 тыс. человек. К 1535 г. империя инков была в основном завоевана.

Приобретения испанцев соблазняли другие западные державы. Правда, они не имели даже опытных мореходов, нанимали итальянцев. Кабот, венецианец на британской службе, открыл остров Ньюфаундленд, приняв его за Китай. Но, несмотря на ошибку, объявил «Китай» владением Англии. А флорентиец на французской службе Веррацано провозгласил земли от Флориды до Ньюфаундленда «Новой Францией». Но бороться за передел мира у этих стран еще силенок не хватало. А Испания следила за соблюдением монополии не менее строго, чем Португалия — если обнаруживала в «своих» водах чужой корабль, всю команду казнили.

Французы осмелились обосноваться лишь в тех краях, которые располагались подальше от испанцев и были им не нужны, в 1535 г. объявили владением Франциска I Канаду. Было даже учреждено «вице-королевство Канады, Ньюфаундленда и Лабрадора». Но оно не имело постоянного населения, сюда приплывали лишь рыбаки ловить треску, да торговцы — выменивать у индейцев меха. Их поселки и фактории становились и базами пиратов. Французские «джентльмены удачи» в ту пору лидировали в Атлантике. И сокровища инков точно так же, как сокровища ацтеков, до Испании не добрались. В 1537 г. они были захвачены французскими пиратами. Впрочем, и Францию они не обогатили. Пираты свою добычу, естественно, прокутили. А то, что попало в казну, король выбросил на женщин и развлечения. Культура уничтоженной цивилизации, переплавленная в слитки, растеклась по Европе монетами — по кубышкам, прилавкам, трактирам, кошелькам вельмож, торгашей, шлюх…

13. ПЕРЕВОРОТ

В 1536 г. в русско-литовской войне наступил перелом. Сигизмунда крайне раздражала крепость Себеж, построенная на его земле. Но именно на этом строился расчет русского командования, спровоцировать удар. Литовцев здесь ждали, крепость была хорошо оборудована, имела сильную артиллерию и гарнизон во главе с князьями Засекиным и Тушиным. В феврале армия воеводы Немирова из 20 тыс. «рыцарства» (т.е. около 40–50 тыс. воинов) осадила Себеж. Паны подвезли тяжелую артиллерию, открыли бомбардировку. Но в перестрелке русские пушкари сразу же стали одерживать верх. Метко поражали батареи, лагерь осаждающих. Потом наши ратники предприняли вылазку. Враги не выдержали, дрогнули и начали отступать.

Русские воеводы умело воспользовались этим и, не давая врагу опомниться, нанесли контрудар всеми силами. Литовцы и поляки побежали, и их загнали на лед Себежского озера. Под тяжестью облаченных в доспехи тысяч людей, коней, лед треснул, стал проваливаться. Наши воины рубили неприятелей, расстреливали из пушек и пищалей. Бегущие тонули, а те, кто сумел выбраться из воды, замерзали в окрестных лесах. Разгром был полным. Немиров едва ускакал на коне, его армия погибла почти вся. В Москве праздновали победу, трофейные пушки и знамена выставили для показа народу. Истребив под Себежем цвет шляхты, русские нанесли ответный удар — конница опять прошла разорительным рейдом до Любеча и Витебска. В это же время восстанавливались погибшие города, Стародуб и Почеп.

А кроме того, правительство Елены и Телепнева продолжило успешную практику строительства крепостей на неприятельских землях — вслед за Себежем возникли Велиж и Заволочье. Итальянец Руджиери, побывавший в России, писал, что такие операции проводились «с невероятной быстротой». Русских мастеров он уважительно именовал «инженерами», они осматривали местность, на своей территории рубили бревна, вели подгонку, разметку. Спускали заготовки по реке до нужного места, по знакам на бревнах «в один миг соединяли», засыпали ряжи землей. «Король польский получит только известие о начале строительства» — а крепость уже «оказывается столь крепка и внимательно охраняема, что, осажденная громаднейшим королевским войском, испытывая храбрые нападения, мужественно защищается и остается во владениях Москвы». И граница сдвигалась на запад…

Литовской дипломатии удалось примирить и нацелить против России крымских властителей Сахиба и Ислама, они напали на Белев, но тоже были разбиты. И Сигизмунд запросил мира. Но и Елена не была настроены продолжать войну — на Русь начались нападения с востока. Казанский царь Сафа-Гирей призвал ногайцев, собрал башкир, черемисов. Когда узнали о его приготовлениях, была выслана рать под командованием Гундорова и Засецкого. Но они встретили орды татар, уже вторгшихся на русскую землю, и поспешили отступить, даже не доложив в Москву о нашествии. Воеводы Нижнего Новгорода также не решились вступить в бой. На это отважились лишь жители Балахны, вооружились и вышли в поле. Их разгромили и перебили. Казанцы принялись беспрепятственно грабить окрестности.

Когда известия об этом с опозданием дошли до столицы, великая княгиня и бояре начали предпринимать экстренные меры. Гундорова и Засецкого сняли с постов и посадили в тюрьму, под Нижний отправили других воевод, Сабурова и Карпова. Казанцы в это время разошлись толпами для грабежа, и воеводы побили их под Коряковым. Пленных отослали в столицу, и правительство решило больше не миндальничать. Всех казнили как бунтовщиков, нарушивших присягу. Но оказалось, что говорить о победе еще рано. В первой волне Сафа-Гирей бросил на Русь массы своих подданных во главе с их племенными князьками. А теперь выступил сам с личной гвардией, отрядами крымцев и ногайцев.

Часть войска двинулась вверх по Волге, в сражении между Галичем и Костромой рать Сабурова потерпела поражение. А Сафа-Гирей в январе 1537 г. подступил к Мурому, сжег посады. Спасли положение мещерские казаки. Они наносили удары по тылам, громили банды врагов, оторвавшиеся от основных сил для грабежей. Героями проявили себя и защитники Мурома, отразившие несколько штурмов. Тем временем уже подходили свежие полки из Москвы, и хан, узнав об этом, отступил. А мещерские казаки «провожали» врагов, преследуя и истребляя их.

В таких условиях шли переговоры с послами Сигизмунда. Литовцы после своих поражений и потерь воевать фактически не могли и стремились воспользоваться моментом, пока русским угрожают казанцы. Но и московские бояре старались поскорее замириться, чтобы противники не навалились на нашу страну совместными усилиями. В результате заключили перемирие на тех рубежах, которые достигла каждая из сторон. За Литвой остался Гомель, за Россией — Себеж, Велиж и Заволочье. Ну а чтобы сохранить лицо перед сенатом и сеймом, Сигизмунд сделал козлами отпущения предателей Семена Бельского и Ляцкого. Объявил, что это они втянули Литву в неудачную войну, они наврали, будто Россия слаба. Ляцкий угодил в тюрьму, Бельский бежал в Турцию.

Тем не менее, он не угомонился. Этот эмигрант показал себя, можно сказать, убежденным врагом собственной родины. В Стамбуле он добился приема у султана, объявил себя наследником Рязани (по материнской линии он приходился двоюродным братом последнему рязанскому князю) и просил помощи, чтобы ему помогли овладеть «наследством». Жители Рязанщины, наверное, ни сном ни духом не подозревали, что у них появился такой «князь». И уж тем более им в головы не могло прийти, что Бельский в обмен на помощь отдает их землю… в подданство турецкому султану! Но Сулейман I был верен себе. Как Казани не отказал, так и Бельскому не отказал. Зачем отказываться, если дают? Признал его права на княжение. Прямой поддержки не оказал, но отправил перебежчика в Крым и отписал хану — пусть подсобит посадить его на рязанский престол, если появится возможность.

В Москве об этом узнали и, естественно, встревожились. Была организована операция, чтобы обезвредить опасного предателя. Бельскому направили грамоту, что по молодости лет его прощают, и он может вернуться. Но одновременно обратились к Ислам-Гирею. Великая княгиня и ее окружение отлично знали, что этого разбойника интересуют только деньги, поэтому послали щедрую плату с просьбой выдать или убить Бельского. Но не удалось. Пока деньги и письма везли в Крым, там разыгралась очередная свара, и был убит сам Ислам-Гирей.

Восстановление единовластия в Крыму ничего хорошего Руси не сулило. И Сахиб-Гирей сразу же подтвердил это, ограбив великокняжеского посла. Государю он прислал высокомерные требования выплачивать «дары», направить в качестве посла одного из высших сановников государства, Василия Шуйского или Ивана Телепнева, а вдобавок «запрещал» тревожить Казань, называл ее «моей». Угрожал: «Если дерзнешь воевать с ней, то не хотим видеть ни послов, ни гонцов твоих… вступим в землю русскую и все будет в ней прахом».

Отвечали ему от имени Ивана Васильевича вежливо, но твердо: что Шуйского и Телепнева прислать невозможно, поскольку они «по юности моей надобны в государевой думе», что Казань принадлежит московским великим князьям, «а вы только обманом и коварством» присвоили ее. Правда, крымского хана заверили, что великий князь готов «забыть вины» казанцев и примириться с ними, если они подтвердят присягу на верность. Но говорилось это лишь для отвода глаз. Правительница и бояре хорошо знали цену присягам Сафа-Гирея и, отвлекая Крым переговорами, готовили полки к походу на Казань.

Но он был сорван очередной изменой. Как ранее отмечалось, дядя государя Андрей Старицкий, уехал из Москвы и обосновался в своем удельном княжестве. Пока он поносил великую княгиню только на словах, Елена терпела. Однако он вел себя все более вызывающе. Андрей раз за разом отказывался приезжать в столицу на заседания Боярской Думы, хотя это являлось его прямой служебной обязанностью. Симулировал, объявив себя больным. В войне против Литвы он со своим войском участия не принял, а это выглядело вообще многозначительно. Получалось, что с Сигизмундом враждуют Елена и ее сын, а Андрей сохраняет «нейтралитет». Под предлогом помочь болящему правительница послала к нему придворного врача Феофила, и он нашел князя абсолютно здоровым.

Но Андрей продолжал уклоняться от службы, не без издевки отписывал Елене: «В болезни и тоске отбыл я ума и мысли… Неужели государь велит влачить меня отсюда на носилках?» Когда Старицкому поступил приказ выступить со своими дружинами против казанцев, князь его опять проигнорировал. Конечно, при его дворе у государыни имелись «глаза и уши» — было бы глупо оставлять такого деятеля без присмотра, а Елену никак не приходилось считать доверчивой дурочкой. Стало известно, что в Старице кучкуются недовольные, а дружины, не участвующие в войнах, вооружаются и поддерживаются в боеготовности. Но узнали и о том, что поддерживаются какие-то сношения с Литвой.

Предположили, что князь Андрей собирается бежать к Сигизмунду. К нему послали с увещеванием Крутицкого епископа Досифея, а одного из старицких бояр, приехавших в Москву, арестовали для допроса. Но все данные говорят о том, что замышлялся вовсе не побег. Замышлялся переворот. Вот только подготовку Старицкий завершить не успел. Узнав об аресте своего боярина, он встревожился, понял, что над ним нависла угроза разоблачения — и решился на открытый мятеж. Со всем двором, семьей и воинами он выступил из Старицы на запад, намереваясь «засесть Новгород», где у него имелись связи и сообщники. Начал рассылать грамоты к боярам и дворянам: «Князь великий мал, а держат государство бояре. И вам у кого служити? А яз вас рад жаловати» [53].

Многие поддержали Андрея, стали съезжаться к нему, в том числе видные воеводы князья Пронский, Хованский, Палецкий, бояре Колычевы. Но, собирая войско, он упустил время. А правительница действовало быстро. Боярин Никита Хромой-Оболенский был срочно направлен в Новгород, опередил мятежника и взял ситуацию в городе под свой контроль. А Иван Телепнев-Оболенский с конной ратью бросился в погоню за Андреем. Изменник заметался. Не дойдя до Новгорода, он получил известия, что там его отнюдь не встретят хлебом-солью, и повернул на юг, к литовской границе. Телепнев настиг его у села Тюхоли, развернул своих ратников и готовился атаковать. А Андрей, построив войско к бою, растерялся. Среди его сподвижников пошел разброд. Одни не хотели драться с соплеменниками. Другие мечтали возвести князя на престол и, соответственно, самим получить награды, но их ничуть не прельщала роль изгнанников на чужбине. Да и вообще надежность войска была сомнительной. Для предавшего один раз почему было не предать во второй в надежде купить прощение?

Старицкий предпочел вступить в переговоры. Соглашался сдаться, если ему гарантируют неприкосновенность. Между прочим, характерная деталь — гарантии он просил только для себя. Те, кого он соблазнил и повел за собой, Андрея не интересовали [49]. Что ж, Телепнев тоже не горел желанием лить русскую кровь и дал требуемую клятву. Мятежников привезли в Москву. А здесь Елена выразила гнев своему фавориту. Объявила, что он превысил полномочия и не имел права давать гарантий без ведома великой княгини и государя. Действительно ли Телепнев предлагал простить заговорщика? Или он и Елена преднамеренно разыграли этот сценарий? Мы не знаем. Скорее, вышла «импровизация». Ведь от западных границ воевода никак не мог быстро снестись с Москвой. Однако в Средневековье не только на Руси, но и в Европе нередко практиковалось, что клятва обходилась по формальным признакам. А формальности были вполне соблюдены. Андрей желал клятвы — и получил ее. Телепнев ее не нарушил. Но он и впрямь не мог предрешать волю великой княгини и государя, которые никаких обещаний изменнику не давали.

В итоге-то все сложилось как надо. Опасность ликвидировали, и русские воины остались целы. Так что и гнев государыни на Телепнева вряд ли был искренним и быстро прошел. А вооруженный мятеж был очень серьезным преступлением. Как мы видели, пленных казанцев казнили поголовно именно в качестве мятежников против законного государя. Но в данном случае, учитывая высокое положение изменников, правительница и Боярская Дума подошли мягче. Старицкого заключили в темницу, его жена Ефросинья и сын Владимир были взяты под домашний арест. Князей Пронского, Хованского, Палецкого подвергли «торговой» казни — били кнутом на Торгу (Красной площади). Бояр и других знатных сообщников отправили по тюрьмам и ссылкам. Лишь 30 детей боярских приговорили к смерти, повесили в разных местах на дороге от Старицы до Новгорода.

Ущерб России этот бунт нанес колоссальный. Готовившийся поход на Казань пришлось отменить. Сафа-Гирей и Сахиб-Гирей успели установить связи друг с другом, готовы были действовать сообща. А для Елены выступление Старицкого продемонстрировало ненадежность знати. Поэтому правительница и ее советники предпочли начать переговоры о мире — ладно уж, пускай казанцы согласятся на формальное подчинение Москве. Конечно, понимали, что спокойствия для Руси это не обеспечит, но пытались достичь хоты бы временной передышки. А чтобы обезопасить страну от казанских набегов, государыня повелела строить на этом направлении ряд крепостей — Мокшан, Буйгород, Солигалич. Стали возводилиться новые стены в Балахне, Устюге, Вологде, Пронске, Темникове.

Между тем подрастал и государь Иван Васильевич. В 1536 г. он впервые отправился в длительную поездку — на богомолье в Троице-Сергиев монастырь. Ездил вместе с матерью, Телепневым, мамкой Челядниной, материнским и своим двором. В семилетнем возрасте, как водилось у венценосных особ, мамку должен был сменить «дядька»-воспитатель. И в 1537 г. в окружении Ивана появился Иван Федоров-Челяднин — племянник покойного мужа Аграфены [138]. Великий князь уже привык терпеливо высиживать на троне на торжественных приемах, говорил требуемые по протоколу слова. Появлялся перед народом во время выходов в храм. Жаловал отличившихся воевод. Хотя решения, конечно, принимал еще не он. Но в этом и не было нужды. Его мать была мудрой и умелой властительницей. За короткий срок правления она проявила себя не только в победной войне и в градостроительстве.

Она осуществила денежную реформу. Несмотря на объединение различных русских земель, по стране все еще ходили разные деньги — московские, новгородские, псковские. Это приводило к путанице, создавало благодатные условия для фальшивомонетчиков. В правление Елены все старые монеты было велено изъять из обращения, они переплавлялись и чеканились новые. На них изображался великий князь на коне с копьем в руке. Отсюда и пошло название «копейка». А за подделку денег вводились строжайшие кары.

Было обращено внимание и на несовершенство административной системы. Особенно много жалоб вызывало расследование уголовных преступлений. Наместники и волостели, назначенные на время, не знали местных жителей и условий, доверяли нечестным поручителям, лжесвидетелям, иногда арестовывали невиновных. Это открывало путь и для злоупотреблений. За взятку отпустил преступника на поруки — и попробуй докажи, что поручители не были «добрыми людьми». Да и вообще наместники и волостели не были заинтересованы в поиске виновных. По закону, в их пользу шла «вира», штраф за преступление. Поэтому они себя не утруждали, требовали от городской или сельской общины: выдавайте преступника или платите виру сами. Сперва правительство пыталось выйти из положения, посылая на места своих сыщиков. Но и это получалось неэффективно — сыщик не знал населения, особенностей жизни. И при Елене начала разрабатываться губная реформа [36], чтобы местные жители сами выбирали должностных лиц, которые будут расследовать преступления. Но в данном направлении правительница успела предпринять лишь первые эксперименты.

После войны государыня продолжила централизованный выкуп пленных у татар. Но она решила еще и увеличить население России другим путем — начала зазывать крестьян из литовских владений. Переселенцам предоставляли землю, различные льготы и поблажки, а приглашения распространялись через агентов, странников, купцов. Ранее уже отмечалось, что положение простонародья в Литве было отвратительным, и украинские, белорусские, русские крестьяне массами потекли оттуда в нашу страну. А на протесты и возмущение королевских дипломатов в Москве разводили руками — дескать, сами смотрите за своими людьми. Наши-то изменники к вам бегут, и вы их не выдаете. Так почему мы выдавать должны?

Когда дело касалось интересов государства и сына, Елена не останавливалась и перед крутыми мерами. Но встречающиеся у некоторых историков обвинения, будто она, сажая политических противников в тюрьмы, приказывала тайно убивать их [49], являются голословными и никакими доказательствами не подкреплены. Заговорщики Андрей Шуйский, Иван Бельский, Воротынские остались в заключении живыми и здоровыми, точно так же, как и Пронский, Хованский, Палецкий. Юрий Дмитровский преставился через три года после ареста, Михаил Глинский — через два. Если правительница хотела убить их, зачем было так долго ждать? Скорее, сказались естественные причины. Оба находились уже в солидном возрасте, а средневековая темница была далеко не курортом. И только Андрей Старицкий скончался через шесть месяцев заключения. Может быть, сказался стресс. Но не исключено, что ему действительно «помогли» уйти из жизни. Было ли это сделано по приказу Елены или Телепнева, остается лишь гадать. Но если так, то мятежника устранили исключительно вовремя…

Потому что 3 апреля 1538 г. умерла Елена Васильевна. Умерла совершенно внезапно. Ни один источник не сообщает о какой-либо болезни. А исследование ее останков однозначно установило причину смерти. Содержание мышьяка в них оказалось в 10 раз выше предельно допустимого уровня [69, 83, 84]. И это было не просто убийство. Это был хорошо спланированный переворот. Возглавляли его Василий Васильевич и Иван Васильевич Шуйские. Знатнейшие князья, занимавшие высшие места в Боярской думе. Все факты свидетельствуют о том, что смерти великой княгини уже ждали, заранее подготовились к ней.

Она скончалась «во втором часу дня» (время дня и ночи считали от восхода или заката солнца, т.е. она преставилась около восьми утра). И в тот же день ее похоронили! [49] Без обычных долгих церковных служб, великокняжеского погребального чина, без прощания народа, оплакивания! В погребении не участвовал даже митрополит! Это могло быть лишь в одном случае — заговорщики опасались его и не пустили, фактически взяли под арест. Правительницу России, мать государя поспешно вынесли из дворца и закопали! И явно избегали скоплений народа. Переворот был верхушечным, раз-два, и все кончено.

Оставался любимец государыни Иван Телепнев, но… их дуэт был силен только вместе, вдвоем. Без правительницы он не мог предпринять ничего. В Боярской Думе заправляли Шуйские, Телепнев далеко уступал им по роду. Его любили в армии, но он сам во время войны увлекся подвигами в передовом полку, а пост главнокомандующего легкомысленно уступил Василию Шуйскому! Который, конечно же, не преминул этим воспользоваться, укрепить свой авторитет среди дворян и детей боярских. К тому же, переворот застал Телепнева врасплох, он был оторван от своих верных рубак. Единственной опорой вчера еще могущественного воеводы остался ребенок, великий князь. Конюший укрылся в его покоях, старался утешить после смерти матери, но и сам видел в нем хоть какую-то защиту. Очевидно пытался связаться с друзьями, найти союзников. Но заговорщики перекрыли подходы к дворцу.

Шуйские наверняка подтянули в столицу своих сторонников, вооруженные дружины. И защиты маленького Ивана для любимцев его матери хватило лишь на несколько дней. Вероятно, задержка произошла из-за того, что организаторам переворота требовалось договориться с остальными боярами. Кого-то перетянуть на свою сторону, пообещав те или иные выгоды, кого-то припугнуть. А через неделю после смерти Елены победители бесцеремонно явились в покои великого князя и схватили Телепнева вместе с мамкой Аграфеной Челядниной.

Великий князь плакал, кричал, а на него не обращали внимания. Телепнева без суда бросили в темницу, и вот он-то умер очень быстро. Его уморили голодом. Аграфену постригли в монахини и сослали в далекий Каргополь. Но «дядька» Федоров-Челяднин не пострадал. Мало того, при новых правителях он возвысился. Только перестал быть «дядькой» при Иване. Впрочем, он приходился Аграфене родственником только по мужу, держался за нее до тех пор, пока она обеспечивала его карьеру. А Шуйские Федорова купили другими назначениями чтобы не путался под ногами возле великого князя.

Что ж, из всех этих событий мы можем четко понять, почему же покойный Андрей Старицкий так упорно и, на первый взгляд бессмысленно, отсиживался в своем уделе? Он ждал, пока сообщники в Москве сумеют выполнить свою задачу. И когда ему пришлось выступить преждевременно, его марш к Новгороду тоже был совсем не бессмысленным. Победить правительницу в гражданской войне было проблематично, но укрыться в неприступной цитадели и продержаться, пока отравят Елену — почему бы и нет? Если бы в апреле 1538 г. Андрей Старицкий остался жив, дальнейшее решалось автоматически. Он стал бы государем, а Иван сгинул бы вслед за матерью и приближенными. Однако Андрея уже не было. Чуть-чуть не дождался. Поэтому заговорщикам пришлось сохранить ребенка, чтобы править от его имени.

Но стоит особо подчеркнуть один факт, на который почему-то не обращают внимания исследователи. Ни один русский источник того времени не сообщал, что Елена отравлена. Впоследствии Иван Грозный об этом не знал. Даже в ходе самых серьезных разборок с боярами он ни разу не выдвинул обвинений в убийстве матери. Но об этом знали за границей! Об отравлении великой княгини писал Герберштейн [18, 49] — тот самый посол императора, который дважды бывал в Москве и имел контакты с оппозицией Василию III. Причем отметим, в последний раз он был в России 1526 г., а в 1538 г. находился далеко от нее, в Вене! Тем не менее, он откуда-то знал правду. Мало того, он одобрял убийство и назвал его «справедливой местью». И вот это уже можно считать бесспорным доказательством, что российская оппозиция плела интриги не только ради личных выгод, она была связана с Западом. Хотя удивляться тут, собственно, нечему, это же обычный закон политики — когда государство считается противником, надо поддерживать внутренние силы, способные ослабить его.

Впрочем, ни один из историков, глубокомысленно рассуждающих о политических переменах в Москве, почему-то не счел нужным обратить внимание и на другую сторону вопроса. У семилетнего и пятилетнего мальчиков подло убили самого близкого и дорогого человека, которого на Руси принято называть ласковым словом — мама. Или, по-вашему, это не так уж важно?

14. РЕБЕНОК И ВРЕМЕНЩИКИ

Новую власть возглавил Василий Шуйский. И о том, насколько высоко заносились его амбиции, мы можем судить по двум фактам. Через три месяца после переворота он женился на Анастасии, дочери татарского царевича Петра — а матерью невесты была сестра Василия III. Представитель старшей ветви Рюриковичей стал вдобавок дядей государя. Второй факт еще более красноречивый. Василий сразу же освободил из тюрем и ссылок участников прежних заговоров: Ивана Бельского, Андрея Шуйского и др. Но малолетнего князя Владимира Старицкого и его мать Ефросинью оставил под стражей. Лишний претендент на престол Шуйскому был не нужен. Кстати, минует 60 с лишним лет, и другой Василий Шуйский добьется своего, получит корону. Но это будет в период Смуты и междоусобиц. А в 1538 г. временщик понимал, какую конфронтацию может получить со стороны народа и других бояр. Но пока ребенок-государь ему не мешал, а наоборот, давал легитимное прикрытие власти. Вот его и не трогали, пусть числится великим князем, а дальше видно будет.

Василий поселился в Кремле в палатах Андрея Старицкого. Присвоил себе давно забытый титул наместника московского. И власть приобрел такую, что в летописи его называли на первом месте: «Того же году был на Москве наместник князь Василей Шуйский, а князь велики тогда был мал». «Малого» великого князя Василий захватил под контроль. В сентябре 1538 г. в традиционной поездке в Троице-Сергиев монастырь государя сопровождали Шуйские и бояре из их группировки. Но на самом деле с сиротой совершенно не считались. Впоследствии Иван Грозный вспоминал, что их с братом Юрием даже кормили плохо, «яко убожейшую чадь», а то и забывали дать поесть. Впрочем, победители не считались ни с кем и ни с чем. В Троице-Сергиевом монастыре родич Шуйских Иван Кубенский, получивший пост дворецкого, в нарушение всех уставов потребовал, чтобы ему выставили угощение после всенощной. Не считались и с Думой, раздавая назначения по собственному усмотрению.

А вот оборону государства Шуйские совершенно забросили. Видимо, считали более важным укрепление своих позиций, а войска собирать опасались — как бы против них самих не выступили. Вместо этого предпочли мириться с татарами, невзирая на условия. Согласились на все требования Крыма, обязались «не воевать Казани», посылать большие выплаты (а чего жалеть, не свое же!). Такой ценой был заключен «союз» с Сахиб-Гиреем. Но шайки крымцев все равно налетали на южные рубежи. А казанцы вообще не стали продолжать переговоров, начатых при Елене. Их отряды полезли на Русь, грабили окрестности Нижнего Новгорода, Мурома, Мещеры, Вятки, Перми, появились в районах, которые считались внутренними и безопасными — возле Вологды, Устюга, Тотьмы, Кинешмы, Костромы.

Конечно, все это вызвало недовольство. Причины были разными. Патриоты искренне возмущались безобразиями, другие аристократы оказались обойденными — чем они хуже Шуйских? И в противостоянии временщикам различные группировки сомкнулись. Оппозицию возглавили митрополит Даниил и Иван Бельский. Хотя Бельский сам участвовал в заговорах и был освобожден Шуйскими из тюрьмы, теперь он стал их соперником, а по знатности рода не уступал им. Ну а митрополит имел доступ к великому князю. Через государя Даниил и Бельский попытались проводить какие-то решения, возвышать своих сторонников в обход Шуйских. Однако перехватить влияние на державного ребенка властители им не позволили. Осенью 1538 г. они решительно разгромили оппозицию. От имени «наместника московского» и Боярской Думы — обойдясь даже без формального участия государя, они посадили Ивана Бельского обратно в темницу, дьяка Мишурина после пыток обезглавили, других оппозиционеров сослали по деревням. А Даниила свергли с митрополии и отправили в Иосифо-Волоколамский монастырь. На его место возвели Троицкого игумена Иоасафа.

Правда, Василию Шуйскому насладиться плодами победы не довелось. В разгар расправ с политическими противниками он вдруг скончался. Может быть, пожилого боярина отправили на тот свет вспышки собственного гнева и нервные перегрузки. А может и соперники «подсобили». К вершине власти выдвинулся его брат, Иван Васильевич Шуйский. Он во многом отличался от Василия. Не был политиком, не вынашивал далекоидущих замыслов. Он проявил себя просто вором. Вместе с ближайшими родичами принялся грести из казны золото и серебро, якобы для выдачи жалованья детям боярским. А чтобы «отмыть» приватизированные ценности, их переплавляли в чаши, кувшины, сосуды, на которых ставилось фамильное клеймо Шуйских — вроде как наследственное, от предков досталось [37, 138].

Остальные Шуйские и их клевреты тоже распоясались. Получая в кормления наместничества и волости, ударились в откровенное хищничество. Придумывали дополнительные налоги в свой карман. Вводили бесплатные работы на себя. Обирали богатых людей, обвиняя их в мнимых преступлениях. Слуги таких администраторов входили во вкус безнаказанности, насильничали, хулиганили, задарма хватали на рынках и в лавках понравившиеся товары. Особенно «отличились» беззакониями Андрей Михайлович Шуйский и Василий Репнин-Оболенский, наместники в Пскове — летопись сообщала, что они «свирепствовали, аки львы», выискивали поживу даже в храмах и монастырях, и жители окрестных мест боялись ехать в город: ограбят, да еще и сам в беду попадешь.

Искать управу было негде и не у кого. Временщики ввели в русские законы новшество по образцу Польши и Литвы. Так же, как в этих странах постановления сената, так и решения Боярской Думы стали иметь равную силу с указами государя. А решения Думы контролировал Иван Шуйский. Теперь он мог обходиться совсем без ссылок на великого князя. К юному государю временщик относился пренебрежительно. Иван и его брат Юрий жили сами по себе, нужные только для формальности. Воспоминания Грозного сохранили яркую сцену, как они с братом играют, а Шуйский по-хозяйски заходит в спальню, разваливается, облокотясь на царскую постель и взгромоздив сапог на стул. Ему ли, всесильному, было считаться с детишками, копошащимися на полу?

А положение страны быстро ухудшалось. Подати из провинций до Москвы не доходили или разворовывались в столице. Жалованья, переплавленного в «фамильные» драгоценности, воины не получали. Дворяне и дети боярские вынуждены были разъезжаться со службы по поместьям, чтобы прокормиться. Строительство крепостей прекратилось. Засечные черты, начатые Василием и Еленой, остались недостроенными. Вся система обороны, кропотливо создававшаяся Иваном III, Василием III и Еленой, поползла по швам.

К счастью для России, ее состоянием не могла воспользоваться Литва. Она еще не оправилась от прошлой войны, и к тому же, Сигизмунду пришлось в это время сражаться с турками. Но литовцы, ливонцы, шведы вели себя все более дерзко, начали проявлять откровенную вражду, нарушать пункты мирных договоров, заключенных с Москвой. Видели, что Русь уже не та, не накажет. И выжидали, когда развал углубится еще больше. А татарские ханы уже и теперь вели себя как хозяева положения. В 1539 г. Сахиб-Гирей писал великому князю Ивану: «У меня более ста тысяч воинов, если каждый пленит хотя одного русского, сколько тебе убытка, а мне прибыли?» Угрожал привести на Русь не только татар, но еще и турок. Писал, что турецкий султан «вселенную покорил», и «дай Боже нам ему твоя земля показати».

Но казанские набеги стали еще более страшными и разорительными, чем крымские. С юга татарам сперва надо было пройти через степи, приграничные районы были мало заселены, деревни и пашни жались к крепостям. Когда враг обнаружит себя, был шанс разбежаться, укрыться, дать сигнал опасности соседям. А казанцы жили рядом и, не преодолевая никаких препятствий, сразу врывались в густонаселенные районы Центральной России, Поволжья. Врывались неожиданно, люди не успевали получить никаких предупреждений. А в 1538–1540 гг. орды казанцев разгулялись по русским землям вообще нагло и страшно. Не получая отпора, безнаказанно убивали, насиловали, жгли.

Летописец рассказывал «не по слуху, но виденное мною, чего никогда забыть не могу»: «Батый протек молнией Русскую землю, казанцы же не выходили из нее и лили кровь христиан, как воду… Обратив монастыри в пепел, неверные жили и спали в церквях, пили из святых сосудов, обдирали иконы для украшения жен своих усерязями и монистами; сыпали горячие уголья в сапоги инокам и заставляли их плясать; оскверняли юных монахинь; кого не брали в плен, тем выкалывали глаза, обрезали уши, нос, отсекали руки и ноги…» Другая летопись констатирует: «Рязанская земля и Северская крымским мечом погублены, Низовская же земля вся, Галич и Устюг и Вятка и Пермь от казанцев запусте».

Дошло до того, что казанский Сафа-Гирей счел себя победителем России и требовал платить ему «выход» — такую же дань, как когда-то платили Золотой Орде, на иных условиях он заключать мир не соглашался. А Шуйские, вместо того, чтобы проучить хищников, по-прежнему ублажали их. Униженно обращались к крымскому Сахиб-Гирею, увеличивали «дары», согласились признать Казань его владениями. Приводили доказательства своего миролюбия и дружбы: дескать, казанцы разоряют нас, но мы в угоду Крыму «не двигаем ни волоса» против них. Но «союз» с Сахиб-Гиреем получался полным посмещищем. Его послы были в Москве, и их вовсю задабривали, а в это же время стало известно, что сын хана Иминь опустошает Каширский уезд. Послам высказали недоумение, но они лишь извинились и заверили, что Иминь не слушается отца, балуется сам по себе. Что возьмешь с мальчишки? И бояре сочли за лучшее удовлетвориться подобными объяснениями, чтобы не раздражать татар.

Временщики обратились и к султану, к нему поехали послы Федор Адашев с сыном Алексеем. Провели в Стамбуле почти год, вели переговоры. О чем и как, остается неизвестным, но ясно, что они тоже занимались ублажением и униженными уступками, ведь линия послов должна была соответствовать линии правительства. А Адашев был верным клевретом Шуйских. За поездку он был награжден очень высоко, получил чин окольничего — невзирая на то, что его миссия полностью провалилась. Политика Османской империи в отношении России изменилась в гораздо худшую сторону. Сулейман I учел отказ Москвы от претензий на Казань. А он-то давно уже согласился принять ее в свое подданство — выходит, не ошибся. Султан вспомнил и про Семена Бельского, отдававшего ему Рязань. Если Русь настолько ослабела, что не может защищаться, почему же не воспользоваться? Султан приказал паше Кафы помочь посадить перебежчика на рязанский престол, выделить янычар, артиллерию. А набеги на нашу страну Сулейман ни крымцам, ни казанцам запрещать не стал. Зачем? Это и им, и империи выгодно.

И угонялись огромные вереницы людей. Брали тех, кто помоложе и поздоровее, остальных приканчивали. Сотни тысяч русских переполнили крымские, турецкие, среднеазиатские, персидские, африканские базары. Раздетых мужчин и женщин выставляли на помостах, и покупатели придирчиво оценивали их, заглядывали в зубы, ощупывали мускулы и девичьи прелести. Выбирали рабочих на поля, носильщиков, гребцов на галеры, домашнюю прислугу. Самый дорогой товар, мальчики и девочки, в общую продажу не поступал. Маленькие дети высоко ценились у любителей «изысков». У работорговцев существовали и специальные заведения для «доработок» товара. Были школы, где девочек учили танцам и манерам, чтобы продать в богатые гаремы. Были медицинские центры, где кастрировали мальчиков, удаляли молочные железы девочек — евнухи и наложницы, не способные забеременеть, стоили дорого.

А на Руси к бедствиям от внешних нападений добавились внутренние. Наместники и волостели разоряли народ, пошло брожение. Беженцам из мест, опустошенных татарами, государство помощи не оказывало, они растекались по стране, нищенствовали. В разных районах появились банды «разбоев», и число их быстро возрастало. В октябре 1539 г. правители были вынуждены вспомнить о губной реформе, начинавшейся при Елене. Жителям Белозерского и Каргопольского уездов были направлены грамоты, чтобы они, «свестясь меж собя все за один», избрали в каждой волости трех-четырех «голов» из местных детей боярских для борьбы с разбойниками. А в помощь им сельские общины должны были определить старост, сотских, десятских и «лучших людей».

Но возмущение зрело и среди бояр. Шуйские узурпировали их права, вели страну к гибели. Организатором недовольных стал митрополит Иосааф. Теперь оппозиция действовала куда более скрытно, чем в прошлый раз. Вместе не собирались, до поры до времени ничего не предпринимали. Митрополит общался с великим князем Иваном, с боярами — но по его сану так было положено. А в ходе разговоров вырабатывалась общая позиция, лидером определили того же Ивана Бельского. И в 1540 г. оппозиция устроила переворот. Бескровный, мирный, что-то вроде «бархатной революции». Иоасаф и бояре вдруг явились к государю, ходатайствовали простить Бельского. Получив согласие, дружно двинулись в тюрьму, освободили его, привели в Думу и усадили на высшее место.

Ошеломленный Иван Шуйский был поставлен перед фактом. Оскорбился и отказался участвовать в заседаниях Думы. Это в общем-то и требовалось. Получилось, что прежний временщик уступил власть. Новое правительство, составившееся вокруг Бельского, начало предпринимать меры по выходу из кризиса. Смещало хапуг-наместников, воров-чиновников. В Пскове из-за разгула Андрея Шуйского ситуация была уже на грани восстания. Чтобы пригасить возмущение, Боярская Дума предоставила Пскову те же права, какие в свое время Василий III даровал Новгороду. Городу разрешили выбирать старост, целовальников, которые будут осуществлять суд вместе с наместниками. А вдобавок распространили на него губное право, предписав самим расследовать уголовные преступления и карать разбойников. Псковичи были этим очень довольны, славили государя и бояр.

Что касается позиции самого Бельского, то он, вероятно, не желал восстановления сильной самодержавной власти. Можно предположить, что его идеалом было правление аристократов. И он попытался добиться эдакого «аристократического единения». Амнистировал всех политических преступников, освободил Ефросинью Старицкую с сыном Владимиром. Им вернули прежний удел, собственность, разрешили иметь дружину. Но и Шуйские со своими приближенными не понесли наказаний за все, что успели натворить. Очевидно, Бельский руководствовался примером Польши, где высшие магнаты оставались неподсудными персонами. Он амнистировал даже своего брата-предателя. Семену Бельскому от имени великого князя послали прощение, приглашали вернуться на родину, обещая почести и боярство. Перед ним еще и извинялись за прошлые обиды — виновным объявили покойного Телепнева. Правда, получилось так, что гонец из Москвы и Семен разминулись. Когда грамоту везли в Крым, «обиженный» вместе с ханом вел татар на Русь.

Но все же, несмотря на политические взгляды, Иван Бельский был энергичным и здравомыслящим деятелем. Что толку в расширении прав знати, если погибнет само государство? Его правительство принялось спешно приводить в порядок армию, изыскивать средства на жалованье военным. Призывались в строй дети боярские, мобилизовывались даточные и посошные пехотинцы, городские пищальники, усиливались гарнизоны крепостей. Это оказалось исключительно своевременным, потому что крымцы и казанцы готовились нанести по России совместный удар.

У них лишь случился разнобой по времени. Крымцы ходили на Русь через степи, для этого коням нужен был подножный корм. А для казанцев лучшими дорогами служили замерзшие реки, и лошадей они кормили сеном, заготовленным в русских селениях. Сафа-Гирей помнил, как легко и хорошо удавалось грабить прошлые две зимы, и опередил дядю, вторгся в декабре 1540 г. Его орды докатились до Мурома, но встретили стойкую оборону. На стены города вышли не только воины, но и все жители. Отбивали атаки, совершали вылазки. А вскоре стало известно, что против казанцев идут две рати, Дмитрия Бельского из Владимира и служилого царя Шах-Али из Касимова. Сафа-Гирей снял осаду и бежал, а наши воины гнали его, истребляли отставших и уничтожали банды, рассеявшиеся по русским селам.

Правительство начало готовить ответный поход на Казань. Войска из семнадцати городов собирались по Владимире, командование Бельский благородно уступил своему врагу Ивану Шуйскому — протягивая ему таким образом руку для примирения. Но весной 1541 г. стали поступать известия, что гроза надвигается с юга. И это был не обычный набег. Враги намеревались сокрушить Русь и утвердить в Рязани султанского вассала Семена Бельского. Сахиб-Гирей поднял в поход всех подданных, разрешил остаться дома лишь детям, старикам и больным. Присоединились ногайцы, с татарами шли и «турского царя люди с пушками и с пищальми» — янычары, отряды ополчения из Кафы, Азова.

Войско Шуйского было оставлено во Владимире, прикрывать Русь со стороны Казани. А командование на юге принял сам Иван Бельский. Формировались полки в Серпухове, Коломне, Туле, Рязани. Первые столкновения с врагом приняли казаки и разведчики Федора Плещеева — в верховьях Дона. Сообщили в Москву о ханском войске, которому «конца не видно». По сакме, вытоптанному следу в степи, приблизительно оценивали количество — более 100 тыс. Татары с ходу пробовали захватить Зарайск, были отражены воеводой Глебовым, но задерживаться не стали, двинулись дальше.

А в Москве Дума и митрополит решали, что делать? Увозить ли десятилетнего государя на случай осады? И выяснилось, что на Руси… нет больше безопасных мест! Псков и Новгород «смежны с Литвой и немцами» — бояре хорошо понимали, что эти соседи не преминут при удобном случае ударить. Кострома, Ярославль, Галич находились под угрозой казанцев. Во всей стране оказалось негде укрыться! И великий князь, волей-неволей оставленный в столице, делал единственное, на что был способен. Вместе с братом на глазах людей со слезами молился перед Владимирской иконой Пресвятой Богородицы, перед гробницами свв. митрополитов Петра и Алексия. «Боже! Ты защитил моего прадеда в нашествие лютого Темир-Аксака (т.е. Тамерлана). Защити и нас, сирых! Не имеем ни отца, ни матери, ни силы в разуме, ни крепости в деснице, а государство требует от нас спасения!»

В войска на Оку повезли письмо Ивана Васильевича. Великий князь призывал ратников грудью преградить врагу путь к Москве, а тех, кто падет в битве, обещал вписать в поминальные книги, и «того жена и дети будут моими ближними». Это было самое раннее из известных нам произведений Ивана Грозного (пусть и подредактированное старшими). И такой способ агитации на Руси применялся впервые: письмо ребенка размножали, зачитывали в разных полках. Оно вызвало колоссальное воздействие. Видавшие виды бойцы, слушая его, плакали. Кричали: «Мы не бессмертны, умрем же за Отечество!» «Хотим пить чашу смертную с татарами за государя!»

30 июля хан вышел к Оке. На противоположном береге стояли легкие дружины князей Турунтая-Пронского и Охлябина-Ярославского. Турки открыли огонь из пищалей, развернули пушки, чтобы отогнать русских, а крымцы под прикрытием пуль и ядер стали спускать на воду плоты. Дружинники отвечали стрелами, пятились. Но как только обозначилось место переправы, к нему начали стягиваться русские части. Подошли полки Михаила Кубенского, Ивана Михайловича Шуйского, главнокомандующего Ивана Бельского. Хан видел, как против него выстраиваются массы войск, отлично вооруженных и организованных, сверкающих доспехами. Русские пушкари установили на высотах батареи и принялись бойко отвечать на турецкий огонь. А пищальники и лучники отогнали татар от берега, воины смеялись и кричали: «Идите сюда, мы вас ждем!»

Хан обругал Семена Бельского и своих советников, кричал, что его обманули, заверив в беспомощности Руси. Ночью по огням, по шуму в русском лагере поняли, что подходят все новые отряды, и Сахиб-Гирей испугался битвы. Под покровом темноты снялся с места и стал уходить. За ним кинулись в преследование, захватили часть обоза, несколько турецких орудий, пленных. На обратном пути хан попытался взять Пронск — не ради добычи, а ради поддержания собственной репутации. Какая уж добыча могла быть для огромной армии в пограничном городишке? Деревянную крепость только недавно отстроили, ратников в ней было мало. Но на предложение сдаться воевода Жулебин ответил: «Божьею волею ставится град, и никто не возьмет его без воли Божьей». На защиту Пронска встали все горожане, даже женщины. Когда тучи татар полезли на приступ, их встретили ядрами пушек, камнями, кипятком из котлов. Крепость отразила несколько атак, а потом Сахиб-Гирей узнал, что приближаются русские полки, и бежал прочь. Его гнали и трепали до Дона.

Победа была полной. Служились благодарственные молебны. Русь снова показала себя великой державой, а Иван Бельский, ее избавитель, находился на вершине славы. Но… всепрощенчество и попытка «аристократического единения» обернулись для него гибелью. Рать Ивана Шуйского оставалась во Владимире. Предполагалось, что она выступит на Казань. Но свергнутый временщик обрабатывал подчиненных, поил, угощал, соблазнял радужными обещаниями. Жаловался, как несправедливо обошлись с ним враги. И многие дети боярские, восхищаясь щедрым и душевным начальником, давали ему тайную присягу. К заговору примкнули другие Шуйские, Кубенские, Палецкий, казначей Третьяков. Их активно поддержала верхушка Новгорода, послала в Москву своих людей, которые накапливались в столице под разными предлогами.

А среди ночи 3 января 1542 г. из Владимира примчался конный отряд во главе с Петром Шуйским, сыном Ивана. Был подан сигнал. Дети боярские, слуги заговорщиков и новгородцы схватили Ивана Бельского, его приближенных. Бесчинствовали, как в чужом завоеванном городе. Ворвались в покои великого князя, разбудив и перепугав мальчика. Но сам он даже никого не интересовал, связали и уволокли находившегося при нем князя Щенятева. Вломились и в резиденцию митрополита, перебив окна. Иоасаф бежал сперва на подворье Троицкого монастыря, потом к великому князю, пытаясь найти защиту. Куда там! Заговорщики второй раз вломились в спальню государя, хаяли митрополита «с великим срамом», едва не убили.

На рассвете прибыл Иван Шуйский. Он «пришел с ратью» [49], вступил в город, как победитель. Арестованных противников заточил по разным городам. Ивана Бельского отправил в Белоозеро. Но Шуйский учел прежний опыт, что заключенного могут освободить, и послал троих убийц. Недавнего победителя татар без всякого суда прикончили в тюрьме. Митрополит Иосасаф был лишен сана и сослан в Кирилло-Белозерский монастырь.

15. ОТРОК МУЖАЕТ

Как подрастал государь Иоанн Васильевич? Чем занимался в детстве? В какие игры играл? О чем думал, мечтал? К чему стремилась его детская душа? Конечно, летописи не дают ответов на эти вопросы. В любой средневековой стране хроники сухо отмечали, что монарх правит — независимо от его возраста (и от того, кто правил за него). Некоторые сведения о детских годах Ивана Грозного есть, но… мы снова сталкиваемся с проблемой их достоверности. На примерах творений Герберштейна мы уже видели, что далеко не всякий источник можно считать правдивым. Впрочем, оно и понятно, исторические документы писались конкретными людьми, отражали их личную позицию, и среди них могут быть ошибочные, неточные, предвзятые, наконец — чисто клеветнические.

А фигуры Ивана Грозного это коснулось в особенной мере. В период, когда он вел борьбу сразу с несколькими западными державами, против него была развязана еще одна война, информационная — точно так же, как в свое время против Селима I. И в ходе этой кампании появился целый ряд произведений Курбского, Шлихтинга, Таубе и Крузе и др. Мы еще будем говорить о них, но их целью было вовсе не объективное отражение действительности, они выполняли чисто практическую задачу: опорочить Россию и ее царя. Однако наложился и второй фактор. В XIX в. Н.М. Карамзин, популярный литератор и видный масон, член «Ложи золотого венца», занялся фальсификацией отечественной истории, искажая и очерняя ее. Кстати, метод фальсификации был очень простым. Карамзин брал именно клеветнические источники, выдергивал подходящие цитаты из других работ, а то, что не соответствовало изображаемой им картине, отбрасывал.

Труды Карамзина подверглись сокрушительной и обоснованной критике со стороны авторитетных ученых и мыслителей, причем самого широкого спектра взглядов, разной идеологии — св. Филарета Московского, Ф.В. Булгарина, Н.С. Арцыбашева, М.П. Погодина, И.Е. Забелина, публициста-демократа Н.К. Михайловского, советских исследователей С.Б. Веселовского, С.В. Бахрушина, И.И. Смирнова, известных православных авторов Л. Тихомирова, митрополита Иоанна (Снычева) и многих других. Но либералы-западники XIX–XX в., не обращая внимания на критику, увлеченно подхватили версии Карамзина. Разумеется, окарикатуренные картины российского прошлого пришлись по душе и иностранцам. И эти версии пошли гулять по исторической литературе, из дореволюционной перетекли в советскую, без проверок и анализа перескочили в современную…

В частности, рассказывается, будто бояре потакали слабостям юного государя, чтобы он не вмешивался в государственные дела, и он предавался праздным забавам. С компанией буйной «золотой» молодежи скакал на охоты, устраивал потехи, игрища. Проносясь по улицам и базарам, топтал конем прохожих, бил людей. С раннего возраста любил кровь, мучил и убивал животных, сбрасывал приближенных с высокого крыльца. А бояре подзуживали, хвалили: «О, храбр будет сей царь и мужествен!», «угождали ему во всякому наслаждению и сладострастию» [49]. Все подобные сведения сообщает лишь один источник, «История о великом князе Московском» перебежчика Курбского. Еще в начале XIX в. видный историк Н.С. Арцыбашев подробно разобрал и доказал крайнюю недостоверность этой работы [69, 72], но Карамзин основывался как раз на ней, многие отрывки просто переписывал, слегка перефразируя.

Эта версия легко опровергается. Ни один современник о таких фактах не упоминает. Если Курбский писал свои сочинения пост-фактум, в эмиграции, то непосредственно в период юности государя в Москве бывали многие иностранцы, в том числе враждебные к России. Уж наверное, не преминули бы ославить скандальное поведение великого князя — но не ославили. Не было такого. Кстати, отвлекать подрастающего Ивана Васильевича потехами от государственных дел не было необходимости. Потому что ни к каким делам его не допускали. Как мы видели, он не был способен защитить даже своих друзей и митрополита.

Существуют ли иные данные о его детстве? Да, существуют. Они не прямые, а косвенные, зато вполне объективные. Анализируя работы царя, написанные в зрелые годы, все без исключения исследователи, в том числе недоброжелательные к Грозному, признают его одним из самых образованных людей своей эпохи [36, 69, 138]. Он великолепно разбирался в богословии, целыми абзацами наизусть цитировал Св. Писание (а это однозначно доказано, по небольшим неточностям видно, что текст не переписывался, а диктовался царем по памяти). Сколько нужно времени на такое образование? Хотите — проверьте, попробуйте выучить, допустим, Псалтирь. Но ее в XVI в. знал каждый грамотный русский, по Псалтири учились читать. А Иван Грозный знал и Новый, и Ветхий Завет, труды отцов Церкви, постановления Вселенских Соборов. Свободно ориентировался в ересях, верно квалифицируя их признаки.

Но он знал и работы античных философов, греко-римскую мифологию, ссылался на различные мифологические персонажи — и всегда к месту. Прекрасно разбирался в отечественной и зарубежной истории, в своих работах приводил примеры из истории древнего Вавилона, Персии, Греции, Рима, Византии, даже вандальских и готских королевств, о которых мы с вами имеем смутное представление. Он досконально изучил генеалогию всех европейских и ряда азиатских династий, освоил искусство риторики, поэзии, музыки, военное дело, имел неплохой багаж знаний по математике, архитектуре, некоторую подготовку по медицине.

Вот вам и ответ, чем занимался Иван Васильевич в юности. С беспутным прожиганием жизни никак не вяжется. Есть и подтверждение, что детство он провел за книгами — в 1550-х старец Артемий в письме царю признавал: «Ты смлада Священная Писания умееши» [139]. Но кто же мог дать подростку столь фундаментальное и редкое для XVI в. образование? Конечно, не временщики, которые забывали накормить его. Человек, способный дать великому князю такие знания, в его окружении был только один. Святитель Макарий.

Этот деятель сам по себе был уникальным. Ученик и последователь св. Иосифа Волоцкого, он достиг поста архиепископа Новгородского. Как уже отмечалось, прославился широкой миссионерской деятельностью, обращая в христианство северные племена, искореняя остатки язычества в Карелии. Но Макарий был и ученейшим человеком своего времени. В 1529/30 г. он начал грандиозную работу по созданию Великих Миней четий — книг, которые должны были обобщить весь круг православного чтения. Для этого собирались книги Священного Писания, жития святых, их сочинения, послания, поучения. Добавлялись некоторые переводные иностранные работы. Тексты группировались по тематике, по порядку православного календаря. Ясное дело, такой труд был не под силу одному человеку. Макарий сформировал вокруг себя целый коллектив духовных и светских ученых людей. Исследователи даже называют его «академией» средневековой Руси [53]. Работа шла 12 лет и завершилась созданием Софийского свода Великих Миней из 12 томов (28 тыс. страниц).

Когда Иван Шуйский низложил митрополита Иоасафа, он долго не мог определиться, кем заменить его. Кандидатуры, предлагавшиеся иерархами Церкви, узурпатора не устраивали — дважды обжегшись с митрополитами, он не хотел получить третьего оппозиционера. Новгород, где архиепископом был Макарий, активно поучаствовал в перевороте, но и относительно него Шуйский колебался два с половиной месяца. Отсюда видно, что Макарий не благословил мятеж. Лишь в марте 1542 г. временщик все же согласился на поставление владыки в митрополиты. Видимо, счел его менее опасным, чем другие кандидаты. Ученый книжник, мягкий по натуре, займется своими изысканиями, в политику не полезет, будет благодарным, что Шуйские предоставили новые возможности для его работы.

Действительно, на посту митрополита перед Макарием открылось поле деятельности, гораздо шире, чем в Новгороде. Он принялся собирать памятники православной литературы по разным городам, библиотекам монастырей, и за 10 лет был создан еще более полный, Успенский свод Великих Миней, настоящая энциклопедия, где были «все святые книги собраны и написаны, которые в Русской земле обретаются». И известно, что еще до завершения Успенского свода в Новгороде была заказана копия Софийского — а заказчиком был юный государь [8, 138].

Но насчет лояльности святителя Шуйский ошибся. Почитатель учения св. Иосифа Волоцкого о православной монархии и сильной великокняжеской власти не мог быть единомышленником узурпатора. Однако Макарий избрал другой путь, чем Даниил и Иоасаф. Прямой и честный идеалист, он и впрямь не участвовал в заговорах и оппозициях. Вместо этого он начал готовить православного царя. Мальчик по-прежнему находился в полном пренебрежении у властителей, рос с братом как придется. Ни одна придворная роспись не упоминает, что у них вообще были воспитатели и учителя! А митрополит имел доступ к великому князю в любое время. Возможно, его образование начал еще Иоасаф. Святитель Макарий продолжил — и сам, и с помощью специалистов своей «академии».

Вот таким занятиям Шуйские ничуть не мешали. Проводит государь все дни за «поповскими» книгами — ну и ладно. А делами будут заправлять другие. Правда, Ивану Васильевичу Шуйскому довелось наслаждаться властью недолго. Он расхворался, перестал появляться в Думе, а потом умер. На главные роли выдвинулись Андрей Михайлович, Иван Михайлович Шуйские и Федор Скопин-Шуйский. Но они стали такими же всесильными временщиками, как покойный родственник. Иностранцы почительно именовали их «принцами крови» (а это звание означало не только высокое положение, но и права на престол).

Все достижения Бельского были перечеркнуты, Шуйские вернулись к своей прежней политике — если это можно было назвать «политикой». Поход на Казань был отменен. Правители снова соглашались мириться с ней на любых условиях, и Сафа-Гирей, видя такое дело, плюнул и даже в переговоры вступать не стал. Возобновил набеги.

В России опять пошло повальное воровство и хищничество. Псковская летопись сообщает, что о послаблениях и правах самоуправления, дарованных их городу, было забыто. С этими правами больше не считались [138]. В данный период прекратилась даже выдача наместничьих грамот [36]. Раньше в них оговаривались права и обязанности, «доходные списки» наместника — на какие сборы и пошлины он имеет право. Теперь приближенные Шуйских получали «кормления» без всяких ограничений. Выжимай, сколько сможешь. Расхватывали и земли. Например, в Тверском уезде за пару лет правления Шуйских было роздано в поместья больше земли, чем за предыдущие 40 лет! [53] Временщики расплачивались с детьми боярскими, помогавшими в мятеже, формировали силы, которые были бы верны им.

Себя тоже не забывали. Вынуждали других хозяев продавать владения подешевке или просто отнимали. Насильно перегоняли в свои имения крестьян из чужих поместий. Округляли вотчины за счет казенных земель. И крестьяне «черносошных», свободных деревень оказывались вдруг во власти боярина и его присных. Выписывалось много тарханных грамот, освобождавших вотчины от налогов. Подобные беззакония вызвали волнения в народе. Крестьяне бежали, вспыхивали бунты в обираемых городах, снова росло количество «разбоев».

Подрастающего государя властители удерживали под строгим контролем. Где-то в это время рядом ним появился Алексей Адашев. Он был постарше Ивана, каким-то образом сумел завоевать его доверие и стать другом. Но, как было показано в прошлой главе, отец Алексея являлся приближенным Шуйских. И можно смело предположить, что Адашев стал их «глазами и ушами» при великом князе. Доказательства? Они очевидны. Любые попытки посторонних оказать влияние на государя Шуйские решительно пресекали, и Адашева, если бы он не был «их человеком», немедленно удалили бы. Так обошлись, например, с Федором Воронцовым. Он постарался войти в окружение мальчика, понравился ему. Временщики сразу насторожились, хотели прервать их контакты. Но Воронцов не внял предупреждениям, а Иван Васильевич его «любил и жаловал», приказал свободно допускать к себе.

Тогда Шуйские продемонстрировали силу. 9 сентября 1543 г. на заседании Думы они со своими сторонниками Кубенскими, Палецким, Курлятевым, Пронским, Басмановым набросились на Воронцова. Ничуть не стесняясь присутствия великого князя и митрополита, вытащили «провинившегося» в соседнюю комнату, избивали и хотели прикончить. Иван Васильевич в ужасе плакал, просил Макария защитить любимца. Митрополит и бояре Морозовы пошли к разбуянившимся «принцам крови», именем государя стали заступаться за Воронцова. Шуйские смилостивились, пообещали, что так и быть, не убьют, и поволокли его в тюрьму. Великий князь вторично послал митрополита и бояр. Молил, что если уж нельзя оставить Воронцова в Москве, пусть его вышлют в Коломну. Бояр, явившихся с ходатайством, Шуйские и их клевреты «толкали в хребет», выгоняя вон. Грубо обругали самого митрополита, казначей Фома Головин изорвал его мантию и топтал ее. А Воронцова с сыном Иваном решили сослать в Кострому и заставили Ивана Васильевича утвердить приговор. Осюда еще раз хорошо видно, какова была реальная власть государя, и насколько его «баловали».

Но через неделю после скандала юный Иван отправился на обычное ежегодное богомолье в Троице-Сергиев монастырь, а оттуда на охоту в Волоколамск. Между прочим, охота была у него первой, это отмечено в летописях. Государю исполнилось 13, и он, как взрослый, как когда-то его отец, возобновил великокняжескую традицию. Его сопровождала свита бояр. Шуйские остались в Москве, у них имелись более важные дела — без лишних свидетелей проворачивать свои махинации. Они жестоко просчитались. Без сомнения, при великом князе находились их соглядатаи, но на охоте и в путешествии было проще избежать чужого внимания. Впечатление от выходки с Воронцовым у государя было свежим, и бояре, недовольные Шуйскими, нашли с ним общий язык. Сговорились, выработали план действий.

В Москву вернулись в ноябре. А после праздников Рождества на заседании Думы Иван Васильевич внезапно проявил себя Грозным. Приказал арестовать предводителя Шуйских, бывшего псковского вора Андрея. Его передали псарям, и они князя до тюрьмы не довели, убили по дороге. А уж после этого, задним числом, были оглашены его вины — ограбление дворян, насилия над крестьянами и горожанами, бесчинства его слуг. Был ли Шуйский убит по приказу государя? Или бояр? Или сами псари отыгрались на ненавистном временщике? Неизвестно. Версии разных летописцев отличаются. Но в любом случае, сценарий представляется многозначительным. Великий князь и поддержавшие его бояре считали себя не в силах легитимными средствами избавиться от узурпатора! Предать его суду и казнить по закону получалось невозможно или слишком опасно. Даже арестовать и конвоировать его поручили холопам-псарям! Не были уверены, что такой приказ выполнят придворные и военные. Отметим, государевы псари жили не в Москве, а в тех слободах, куда он выезжал на охоты. Следовательно, команду из них сформировали там же, привезли с собой.

Расправу над Андреем Шуйским летописец комментировал с явным одобрением: «От тех мест начали боляре боятися, от государя страх имети и послушание». После того как клан «принцев крови» был обезглавлен, последовали наказания соучастников преступлений. Посадили в тюрьму Ивана Кубенского, сослали в разные города Федора Скопина-Шуйского, князя Юрия Темкина, Фому Головина и других клевретов вчерашних правителей. Афанасию Бутурлину за поносные слова в адрес государя урезали язык.

Править самостоятельно великий князь еще не мог. И он попытался создать опору из старомосковского боярства — Захарьиных-Юрьевых, Морозовых, пожаловал в бояре пострадавшего Федора Воронцова. Приблизил и братьев матери Михаила и Юрия Глинских. На кого же было рассчитывать, кроме как на родственников? Кроме того, великий князь ввел новый придворный чин, стольников. Они набирались из молодых аристократов, на парадных пирах прислуживали за государевым столом. Но этим их обязанности, конечно, не ограничивались. Стольники были примерно одного возраста с Иваном, должны были стать его будущими сподвижниками, из них он выбирал достойных для ответственных поручений.

Однако указание летописи насчет «страха и послушания» осталось лишь благим пожеланием. Боярские роды были переплетены между собой, за наказанных тут же нашлись заступники, поручители. Так, Кубенский, один из главных виновников беззаконий, отсидел лишь 5 месяцев, и по многочисленным ходатайствам был прощен. А новая опора государя получилась ненадежной. В стольники попадали потомки тех же князей и бояр, прочно связанные со своими кланами. Глинские никогда не занимали важных постов, в государственных делах были совершенно неопытными. А Воронцов, очутившись в фаворе, зазнался, стал претендовать на роль нового временщика. Вскоре последовала новая полоса опал за различные вины и злоупотребления. Под них попали тот же Кубенский, Петр Шуйский, Горбатый, Палецкий, и вместе с ними — Воронцов. Расположение государя он сразу же использовал в далеко не лучших целях, и потерял его. Впрочем, и эти наказания были недолгими. Родственники уговорили заступиться митрополита, и все получили прощение.

И до «послушания» бояр великому князю было ох как далеко! В декабре 1544 г. крымский царевич Иминь напал на Белевский и Одоевский уезды. А воеводы Петр Щенятев, Константин Курлятев и Михаил Воротынский поссорились по поводу своего старшинства, не желали подчиняться друг другу. Войско простояло на месте, и татары, разграбив села, ушли с полоном. А в 1545 г. государь решил предпринять поход на Казань. Командующим был назначен князь Микулинский, но порученное дело он счел слишком трудным и воспринял вообще как наказание. Писал царю — за что же ему такая опала? [49] Приказания спустил на тормозах, и поход фактически сорвался, вместо него был предпринят лишь набег «легким делом» на лодках.

Но и сам Иван Васильевич еще вел себя совсем не грозно. Он по-прежнему корпел за книгами, совершенствуя образование. Был глубоко верующим. По свидетельствам современников, не пропускал ни одной церковной службы, ежедневно проводил в храме 6–8 часов. В мае 1545 г. он предпринял большое путешествие по святым местам. Посетил Переславль, Ростов, Белоозеро, Кирилло-Белозерский, Ферапонтов, Корнильев Комельский, Павлов Обнорский монастыри. Когда-то такое же паломничество совершили Василий III и Елена Глинская, моля Господа о даровании сына. И Иван, повзрослев, поехал исполнить сыновний долг, благодарить Бога и святых угодников, услышавших просьбу родителей [138]. И вот еще один характерный зпизод. В Кириллове из-за долгого северного дня великий князь и его свита ошиблись со временем, опоздали к ужину. Подкеларник заявил: «Государя боюся, а Бога надобе больше бояться», и отказался их кормить. Но Иван Васильевич даже не подумал гневаться или спорить. Нельзя так нельзя, сами виноваты — легли спать голодными.

16. ОСМАНЫ, ИХ СОЮЗНИКИ И ПРОТИВНИКИ

Султана Сулеймана I европейцы прозвали Великолепным за пышность двора, а турки уважительно величали его Кануни — Законодатель. Он систематизировал османское право, ввел мудрые законы о государственном устройстве, налогах, землевладении. Султан учитывал и русские образцы. Воины получили в лен землю с крестьянами и должны были приводить на войну отряды всадников-джебели. В дополнение к прочим войскам султан получил прекрасную поместную конницу — спаги, наподобие русских детей боярских.

Османская империя при Сулеймане стала настолько могущественной, что одновременно вела войны на разных фронтах. Турецкие эскадры в Красном море одержали ряд побед над португальцами. Была даже организована экспедиция в Индию, чтобы выбить оттуда европейцев, но расчистить путь через Индийский океан все же не удалось. Усиливалось османское влияние на северных берегах Черного моря. При Селиме I турки здесь только прикрывали свои границы. Теперь положение менялось. В Молдавии господарь Петр пытался сыграть на противостоянии Турции и Польши, наводил тайные связи с Сигизмундом. Его поддержала часть бояр, которых манило положение польских магнатов. В 1537 г. Сулейман положил конец этим играм. Его войско разорило и разграбило Молдавию. После этого султан вернул власть местным господарям, но урезал их права, обложил уже не символической, а тяжелой данью и разделил княжества на два — Молдавию и Валахию.

Крымский хан Сахиб-Гирей в ходе борьбы с Ислам-Гиреем признал себе полным вассалом султана. Отныне ханство должно было платить империи подати, отдавать 10% добычи, в том числе пленных [17]. А значит, в набегах оказалась заинтересована османская казна, они стали поощряться. В Турции существовал порядок, что наследники вассалов жили при дворе султана. Являлись заложниками, а заодно «приручались», готовились править как османские подданные. Они выступали и дипломатическими представителями своих стран. Таким представителем Сахиб-Гирея в Стамбуле стал его племянник Девлет-Гирей. Энергичный, воинственный, хитрый. Он успел обзавестись в Порте связями, заслужил расположение Сулеймана и обеспечивал его покровительство Крыму. А казанский хан Сафа-Гирей хорошо понимал — если Русь преодолеет внутренние неурядицы, ему придется туго. Поэтому он признал себя полным вассалом Сахиб-Гирея. Увеличил налоги с подданных, часть собранных средств отправлял в Крым, а за это получил от дяди воинские дружины.

Турки продолжали войны с Ираном, отобрали у него Месопотамию, завязались сражения за Закавказье. В этой борьбе приобретал большое значение Северный Кавказ. Народы, населявшие его, еще не зависели от соседних государств. Никакого единства здесь и в помине не было. Адыги (черкесы), абхазы, карачаевцы, осетины, балкарцы, кабардинцы, чеченцы, ингуши жили родовыми общинами. Дагестан представлял собой россыпь мелких княжеств — Тарковское шамхальство, Аварское ханство, Тюменское княжество, Кайтагское уцмийство и др. Господствующее положение занимала Кабарда. В ней тоже было много князей, но они ежегодно выбирали старшего, считавшегося правителем всей Кабарды, и благодаря этому усилились, им принадлежали Пятигорье, Карачаево-Черкессия, междуречье Терека и Сунжи. В зависимости от Кабарды находились часть черкесских и чеченских родов.

Осетины были христианами, остальные народы исповедовали свои традиционные верования. А от татар и ногайцев их защищали горы и каменные крепости. При опасности угоняли скот в недоступные места, а люди укрывались в замках, взять их конница не могла. Но Сулейман I понял стратегическое значение Северного Кавказа. Владея горными проходами, можно было перебрасывать в Закавказье татарские орды, наносить удары по флангам и тылам персов. Сахиб-Гирей получил повеление покорить эти края, ему дали пехоту и артиллерию. Пушки легко разбивали крепости, и в конце 1530-х крымцы начали теснить и подчинять горцев. Их обращали в ислам, облагали данью, которую требовалось платить скотом и людьми — черкешенки и кабардинки высоко ценились на невольничьих рынках.

Но в правление Сулеймана началось и перерождение империи. После побед в Турцию хлынули богатства из разных стран. Вельможи входили во вкус роскоши, становились продажными. Идеал воина сменялся идеалом наслаждений. Янычары раньше были религиозным братством, почитали высшим счастьем погибнуть на войне. Сулейман в награду за подвиги разрешил им жениться, заводить хозяйства, заниматься ремеслами, освободив от налогов. И их психология тоже стала меняться, они задумывались уже не о смерти в бою, а о личных благах.

Империя, раскинувшаяся на Европу, Азию, Африку, контролировала перекрестки важнейших торговых путей, стала огромным единым рынком. Все больший вес в ней набирали купцы и ростовщики. А промысел работорговцев сомкнулся с государственными структурами. Победы приносили пленных, и они шли на невольничьи рынки. И если татары отдавали в казну десятую часть «ясыря», то распоряжались этой добычей, конечно, не сам Сулейман или наместник в Крыму. Работорговцы брали эту статью дохода на откуп, получали от хана султанову долю и реализовывали. В выгодную охоту за пленными вовлекались не только крымцы и казанцы. Подключались кавказские горцы, ногайцы, жители причерноморских турецких городов. Возникали новые работорговые центры в Темрюке, Тамани, Азове. А общины работорговцев получали выходы на пашей, визирей, советников султана — и влияли на политику.

Значительную роль в государственных делах стал играть и гарем. Особую известность в этом отношении приобрела жена Сулеймана Роксолана. Фильмы и книги преподносят нам историю о том, как украинская девушка, похищенная татарами в день свадьбы, попала в султанский дворец. Как она сумела красотой, умом и добротой завоевать сердце правителя. Как пользовалась своим влиянием, отводя удары от любимой родины. Но все это — не более чем вымысел украинских писателей. Девица, которую умыкнули со свадьбы, в Турции считалась бы «второсортной» и шансов попасть во дворец не имела. Для гарема покупали девочек 10–11 лет. Они проходили долгий курс воспитания, их учили танцам, музыке, поэзии, искусству секса. Соответственно, и Роксолана покинула Украину маленькой девочкой. Польский посол упоминал, что она была дочерью священника из Рогатина. Но подлинное ее имя неизвестно. В гареме она получила новое — Гасеки Хуррем. А об имени Роксолана она, скорее всего, даже не подозревала. Так ее прозвали европейские дипломаты из-за «русского» происхождения: на западе считалось, что русские являются потомками древнего народа роксаланов.

А чтобы добиться расположения монарха, красоты и доброты было вовсе не достаточно. В гареме была масса редких красавиц, и карьера представляла целый ряд ступеней: «гезде» (замеченная), «икбал» (побывавшая на ложе), мать ребенка султана. На каждой ступени шло жесточайшее соперничество, в ходу были клевета, доносы, яды, и проигравшие нередко платили жизнями. Роксолана в полной мере освоила искусство гаремных интриг. Она сумела пройти этот путь, одолев всех противниц. Дочь священника без колебаний сменила и веру. Она смогла из наложницы стать законной женой Сулеймана. А потом подсидела его старшую жену, мать наследника престола. Султан выслал ее к сыну, наместнику в Малой Азии, и Роксолана заняла ее место. Это была умелая и коварная карьеристка, и уж что-что, а судьбы покинутой родины ее интересовали меньше всего. Она добилась безграничного влияния на мужа и стала центром интриг вокруг трона. Через евнухов и служанок ее расположение старались заслужить сановники, дипломаты, те же ростовщики и работорговцы, проворачивая свои дела. И государству это пошло отнюдь не на пользу.

Впрочем, процессы внутреннего разложения в Турции еще только начинались, она была полна сил. На западе османы теснили Габсбургов, в 1526–1543 гг. совершили пять походов в Венгрию. Но на этом театре войны «нашла коса на камень». Потому что и главный противник султана, Карл V, достиг вершины могущества. Он укрепил свои позиции среди европейских подданных. А его владения в Америке прирастали целыми странами.

С Карибского побережья конкистадоры проникли в глубь современной Колумбии. Экспедиция Хименеса, продвигаясь по реке Магдалена, в 1537 г. обнаружила и завоевала еще одно высокоразвитое государство, чичба-муисков. Здесь был основан город Богота и учреждена провинция Новая Гранада. На юге испанцы закрепились в Чили, построили крепость Сантьяго. А на севере отряд Коронадо достиг пустынь Аризоны. Племена навахо и апачей встретили его дружелюбно, но когда европейцы стали отбирать у них продовольствие, взялись за оружие. Тогда Коронадо устроил массовое избиение индейцев. В 1539 г. экспедиция Сото высадилась во Флориде. Был организован поход через Аппалачские горы, на реке Миссисипи, до Арканзаса и Оклахомы. Но испанцы не нашли там золота и серебра, и эти края их не заинтересовали.

При императоре был создан Совет по делам Индий для управления колониями. Хотя взять их под контроль оказалось не так-то просто. Потребовалось драться не только с индейцами. В Америку в поисках богатств ехали отчаянные головорезы. Они считали себя хозяевами завоеванных стран, бесчинствовали, никому не желая подчиняться. Вице-королю Новой Испании Кортесу пришлось раз за разом усмирять мятежи собственных капитанов, отправляя вчерашних сподвижников на плахи и виселицы. Альваро Кабеса, возглавившего поход в Парагвай, арестовали его же подчиненные и отправили в кандалах в Испанию — за то, что запрещал им грабить индейцев.

Ну а Писарро и его соратники Альмагро, Альварадо, Карбахаль вообще передрались друг с другом — и все вместе истребляли индейцев. Слухи о чрезвычайных зверствах в Перу дошли до Мадрида, туда был направлен вице-король Бласко Нуньес Вела. Но конкистадоры убили его и продолжили разборки между собой. Франсиско Писарро захватил в плен Альмагро, над ним устроили суд и «по приговору» перерезали глотку. Через некоторое время его сын убил Писарро. Гонсало Писарро, сводный брат завоевателя, разбил и казнил Альмагро-младшего. Но из Испании прислали нового вице-короля де Гаско с войсками. Когда он прибыл в Перу, рядовые конкистадоры струхнули, начали перебегать к нему. Предводителей поймали. Гонсало Писарро обезглавили, Карбахаля сперва колесовали, а потом четвертовали.

Кстати, только в это время в Европе наконец-то поняли, что Америка — это не Индия. И пошли дискуссии, если индейцы — не индусы, кто же они? Являются ли они вообще людьми, имеют ли душу, или это животные? Лишь в 1537 г. папа римский признал, что они все-таки люди. А Карл V, надо отдать должное, взял индейцев под защиту. Систему рабства «репартименто», введенную Колумбом, он отменил. Вместо нее в 1542 г. учредил систему «инкомиенда». Коренные американцы объявлялись вассалами императора, но передавались «под опеку» колонистов, наподобие крепостных. Те, кто получал менее 500 индейцев, должны были служить в пехоте, а более 500 — в кавалерии. Когда за океаном начал устанавливаться относительный порядок, это дало императору огромный выигрыш. В казну стало регулярно поступать американское золото, а оно позволяло нанимать войска.

Однако и Карл V в сражениях за Венгрию не мог добиться решающего перелома. Ведь ему, кроме турок, требовалось воевать с их союзниками, Францией и Англией. Впрочем, британцы почти не вели активных боевых действий. Их король в гораздо большей степени был озабочен другими проблемами. У него испортились отношения со второй женой. Английские источники вежливо объясняют разрыв тем, что Анна Болейн, родив дочь Елизавету, не принесла сына-наследника [80]. Это, разумеется, чушь. Генрих VIII умом не блистал, но был не настолько глуп, чтобы не понимать — женщина, родившая девочку, способна родить и мальчика. Просто Анна ему надоела. Чтобы женить на себе короля, она слишком долго водила его за нос, распаляя желания и воображение. А когда он дорвался и получил свое, пришло разочарование. Новизны приемов, изученных Анной во Франции, хватило ненадолго. Король начал понимать, что его надули, и искать «новизну» по сторонам. Обратил внимание на другую дамочку — Джейн Сеймур. Стал прикидывать, что она и в роли жены получше будет.

Но скандал с прошлым разводом был слишком свежим. Еще двух лет не прошло, как из-за Анны целое государство сменило религию. Опять разводиться значило поставить себя в неудобное положение. И Генрих поступил проще. Обвинил жену в супружеской измене. А поскольку супруг был королем, измена приравнивалась к государственной. В 1536 г. парламент единогласно осудил Анну и нескольких лиц, объявленных ее соучастниками. В Англии это обвинение было особенно страшным. По британским законам предусматривался широчайший спектр наказаний за различные вины. За некоторые преступления, например, раздавливали грудную клетку, кладя на нее доску и постепенно нагружая гирями, за другие дела сажали в котел с кипящим маслом. А за государственную измену полагалась «квалифицированная казнь». Преступника вешали, но не до смерти, вынимали из петли, вспарывали живот, выпускали и сжигали внутренности, потом отрубали руки и ноги, и только под конец голову.

Но Генрих VIII не любил «лишних» жестокостей. Своим министрам, осужденным за измену, он смягчал приговоры, их просто обезглавливали. И к жене он проявил такое же «милосердие». Когда королева узнала, что ее не будут потрошить заживо, она засмеялась от радости и объясняла тюремщикам, ощупывая свою шею: «Я слыхала, что палач просто искусник, а шея у меня тонкая». Что ж, палач работу выполнил, ему было не привыкать к разным шеям. А Генрих сделал и другие выводы. В 1536 г. парламент пересмотрел основы англиканский религии, и в ней осталось лишь три таинства: крещение, покаяние и причастие. Венчание вычеркнули, чтобы впредь избегать лишних хлопот. С этого времени брак стал в Англии гражданским актом, и король испробовал новый обычай, женившись на Джейн Сеймур.

В 1537 г. она произвела на свет сына Эдуарда, но от родов не оправилась, через 12 дней умерла. Для Генриха принялись искать следующую жену, и лорд-канцлер Кромвель выдвинул идею политического альянса: чтобы монарх породнился с протестантскими князьями Германии. Они станут союзниками против Карла V, а в будущем выдвинут Генриха на пост императора. Королю проект понравился. Опять же, он сулил разнообразие по сравнению с англичанками. Кромвель повел сложные переговоры среди немецких венценосных особ, и остановился на кандидатуре Анны, принцессы крошечного княжества Клеве. Оформили все юридические договоры, она прибыла в Англию. Но… сразу после свадьбы выяснилось, что брак неудачен. Парадный портрет, по которому Генриха знакомили с невестой, слишком приукрасил ее. А ей было уже 35 лет, для той эпохи немало. Она была очень полной, нездоровой, с квадратным некрасивым лицом, не зря же «в девках засиделась». Короче, семейные отношения не сладились.

Но Анна Клевская оказалась умной женщиной, повторять опыт Болейн не хотела. И она предпочла договориться с мужем по-хорошему. Через полгода после свадьбы оба объявили, что между ними за это время не было физической близости, и их брак был признан недействительным. Анна за такую уступчивость не только уцелела, но получила солидную пенсию, в родное нищее княжество не вернулась и доживала век в Англии в свое удовольствие. Зато Кромвель, так «удруживший» королю с невестой, впал в немилость, и этим воспользовался его враг, герцог Норфолкский Говард. Он подсунул начавшему уже дряхлеть Генриху свою 19-летнюю свеженькую дочь. Монарх загорелся, и Екатерина Говард стала его пятой женой. Кромвеля, как водится, обвинили в измене и казнили, а папаша новой королевы занял его место.

Что же касается еще одной противницы Карла V, Франции, то ее в данное время лихорадили не столько военные и политические трудности, сколько вопрос о… женских штанишках. Виновницей стала Екатерина Медичи. В ту пору на Западе дамы ездили на лошадях боком, ноги ставили на специальную подвешенную скамеечку. Но Екатерине хотелось показать икры, самую красивую частью ее тела. Она изобрела посадку «амазонкой», одна нога перекидывалась через луку седла. При этом часто задиралась юбка, и Медичи придумала надевать под нее короткие штаны. Это вызвало революцию в женской моде. Новая деталь туалета сразу получила широкое распространение. Но вспыхнули споры, а допустимо ли женщинам носить ее? Проблему штанишек принялись обсуждать в университетах, в церкви, при французском, а потом и при других европейских дворах. В западной мысли 1530–1540-х гг. эта проблема заняла не меньшее место, чем турецкая угроза или Реформация [12].

Хотя жизнь авторши «изобретения» оставалась весьма тусклой и унизительной. Ей с большим трудом удавалось балансировать между куда более могущественными особами, фавориткой мужа и фавориткой короля. Сперва ее взяла под покровительство Диана Пуатье. Она поняла, что такая жена принца Генриха не будет для нее соперницей, даже сама периодически отсылала его из своей постели к супруге. Поучала, что для продления династии ему нужен сын. Но брак 10 лет оставался бездетным. И та же Диана стала убеждать любовника, чтобы он отправил жену в монастырь. Но тут уж в пику Диане вступилась герцогиня д'Этамп, и заставила короля защитить невестку.

Франциск I в этот период впал в полную эротоманию. Ничто другое его не интересовало. Пресытившись обычными развлечениями, он придумывал новые. Возил девиц в лес Сен-Жермен, чтобы понаблюдать брачные игры оленей. Заказывал художникам откровенные картины, а приближенных женщин назначал натурщицами. Устраивал публичные зрелища из родов. Однажды вдруг приказал, чтобы все придворные дамы, в том числе жены министров, сановников, его собственные родственницы пришли на парадный ужин совершенно нагишом.

Правда, здесь очередной раз имеет смысл тормознуть воображение почитателей западного «блеска». Вряд ли это зрелище, как и прочие подобные забавы, которые устраивал король, выглядели слишком соблазнительно. Дело в том, что европейские стандарты красоты в ту эпоху разительно отличались от современных. В XVI в. ценились женщины «рубенсовского» типа. Рыхлые, дебелые, с двойными подбородками и оплывшими складками на теле. В общем-то этому способствовали и условия жизни знатных дам — сидячее неподвижное времяпровождение, обильная жирная пища. Но как раз из-за этого ярко выраженный целлюлит считался признаком «высокой породы». Кстати, а прически были жиденькими и редкими, поскольку волосы выпадали от плохого ухода, недостатка витаминов. Это тоже почиталось признаком красоты, и дамы, не обладавшие таким достоинством, специально выщипывали или подбривали шевелюру, чтобы получить «высокие» или, как их называли, «венецианские» лбы.

Но, как говорится, на вкус и цвет товарищей нет. Европейцам такое нравилось. А уж Франциск I настолько увлекся своими фантазиями, что вообще забросил и управление государством, и войну. Тем более, что дела он считал блестящими. Даже победы одерживались! Потому что все силы Карла V были отвлечены против турок, и французы, почти не встречая сопротивления, смогли захватить Савойю, Ниццу, Пьемонт. Хотя при этом у них совершенно не нашлось денег на армию, и в войска согнали простолюдинов «от сохи». А император, отразив очередную атаку османов, перебросил в Италию 50 тыс. профессиональных солдат и внезапно двинулся с ними на саму Францию. Для сражений с ними ополчение никак не годилось, оно рассыпалось и удирало при первых же стычках.

Но Франциск и его коннетабль Монморанси даже в такой ситуации придумали выход. Они начали отступать, разоряя собственную страну. Жгли городки и деревни, истребляли скот, отравляли и заваливали падалью колодцы, а крестьян угоняли на север. Императору пришлось двигаться по пустыне. Французское подобие войска укрылось в Авиньоне в укрепленном лагере. Карл подступил к нему, однако штурмовать не решился. Его армия уже находилась в бедственном положении, воины умирали от голода и дизентерии, лошади падали. Осажденные тоже вовсю вымирали, и даже похлеще, чем осаждающие, но к Франциску привела подмогу его сестра Маргарита, и полки императора растаяли раньше. Он снял осаду и повел войска к портам. Обратный путь доконал его армию. Современник писал: «Дороги были усеяны мертвыми и больными, лошадиной сбруей, оружием… Можно было увидеть сваленных в одну кучу людей и лошадей, умирающие лежали меж мертвыми».

Однако у французов положение было ничуть не лучше, и стороны заключили перемирие. Франциск I после походных трудов смог вернуться к своему любимому времяпровождению и снова не замечал, что творится вокруг него. А две фурии, д'Этамп и Пуатье, без помех сцепились в яростной драке. Старались снять с постов ставленников противницы, отправить их в тюрьмы, проваливали решения, исходящие от другой партии. Но особенно обострился конфликт после того, как у наследника наладилась вдруг семейная жизнь. Врач Фернель сумел выявить и устранить причину бесплодия Екатерины Медичи, она стала рожать детей одного за другим. Это упрочило положение принца Генриха, с ним уже обращались как с полноправным продолжателем династии.

Герцогиня д'Этамп с ужасом осознала, что при Генрихе она попадет в полную власть соперницы. И тогда она принялась строить хитрые планы, как бы погубить дофина или лишить наследства в пользу его младшего брата Шарля. Для этого желательна была война — ну так в чем же проблема? Фаворитка запросто подбила Франциска разорвать перемирие с испанцами… Хотя Карл V только и этого и ждал. Вот он-то вполне успел восстановить силы, набрать новых солдат. Он провел и солидную дипломатическую подготовку. Добился нейтралитета Рима, перетянул на свою сторону ряд итальянских государств, а главное — Англию. Причина ссоры Генриха VIII и императора исчезла. Сестра Карла V Екатерина Арагонская уже умерла, виновница развода Анна Болейн — тоже. Почему было не помириться?

Английский король по-прежнему жгуче завидовал роскоши и развлечениям Франциска. А родственники его супруги, Говарды, были тайными католиками, и склонили Генриха заключить союз с Испанией. Правда, их возвышение было недолгим. Всего через год после свадьбы королю и эта жена надоела. Может, характерами не сошлись, может по другой причине. А метод сменить ее был уже отработан. Обвинение в супружеской, читай — государственной измене. Парламент, разумеется, проголосовал «за». А англичане почитали правовое государство — раз парламент проголосовал, значит, все правильно. Даже супруга протестовать не стала. Единственное, о чем попросила, чтобы к ней в камеру принесли плаху: порепетировать, как поизящнее класть на нее голову. Шестой женой короля стала Екатерина Парр. Но на политике это не отразилось. У испанцев не было причин заступаться за казненную королеву, союз не нарушился.

И как только Франция подарила предлог к войне, на нее обрушились с нескольких сторон. Войска императора атаковали и с юга, и с севера. Англичане вторглись с запада, из своего порта Кале. Франциск I был уже ни на что не способен, армии возглавили его сыновья. Но Шарль одерживал победы, а Генрих одно за другим терпел поражения. Что легко объяснялось: д'Этамп лично занималась снабжением Шарля, посылала ему пополнения и хороших командиров. Генрих же не получал ничего, а все его планы фаворитка благополучно пересылала испанцам. Король стал выражать недовольство старшим сыном, превозносил младшего. В 1544 г. Карл V нанес решающий удар и прорвал фронт. В Париже царила паника, жители грузили имущество в телеги и лодки, бежали кто куда. Только теперь Франциск оторвался от своих баб, метался по столице и заверял, что сам возглавит оборону.

Но надежды на него не было. Император приближался, отписал английскому королю, назначая ему встречу в Париже. Однако Карла V подвели именно победы. Его наемники растеклись грабить французские города, перегрузились добычей и не желали бросать ее, потеряв всякую боеспособность. Из-за трофеев поссорились испанцы и немцы, начали драться между собой. А принц Генрих как раз сумел собрать войско, готовился разгромить их контрударом. Но д'Этамп этого не допустила. Она настояла, чтобы король немедленно заключил мир.

Испанцам отдали 20 городов, зато договор предполагалось скрепить браком Шарля и испанской принцессы. А это очень повышало будущие шансы младшего королевича. Предательство было слишком очевидным. И вся Франция знала, кто предательница. Было даже известно, что агентом герцогини д'Этамп при дворе Карла являлся граф де Боссе. Но изменница была неприкосновенной, и чтобы успокоить народ, казнили и посадили несколько десятков невиновных. Ну а через год принц Шарль умер от болезни. И вся комбинация, разыгранная фавориткой, оказалась напрасной. Франция лишилась значительных территорий, десятки тысяч людей погибли ни за что.

17. ВЕНЧАНИЕ НА ЦАРСТВО

Боярское правление избаловало знать. Она своевольничала, приказы выполняла кое-как. Вокруг великого князя шли склоки и интриги за влияние на него. А на местах по-прежнему творились злоупотребления, кормления рассматривались именно как сытная кормушка. Если раньше наместничества получали приближенные Шуйских, то теперь — родные и приятели тех, кто возвысился после падения Шуйских, и найти правду в столице было трудно.

В 1545 г. собирали войска против казанцев и крымцев, и в Новгород спустили разнарядку выставить 2 тыс. пищальников. Цифра была явно непосильной — все население города составляло 26 тыс. [36] Очевидно, рассчитывали, что торговый город наймет воинов. Но состоятельная верхушка не желала раскошеливаться, а от жребия откупалась взятками, пусть идут служить рядовые горожане. Это вызвало возмущение, беспорядки. А в 1546 г. ожидали нападения крымцев, и в Новгород пришел указ снова прислать пищальников. Конфликт прорвался, произошли столкновения между богатыми и бедными, на которых снова старались переложить повинность. За мятежом последовали наказания, 25 человек, признанных виновными, посадили в тюрьму, конфисковав имущество.

А русские полки в это время сосредотачивались на рубеже Оки. К армии выехал пятнадцатилетний государь, расположив ставку у Голутвина монастыря. Татары не появились, но и без сражений летние выходы войск на Оку играли важную роль. Проводились смотры, учения. Государь и его чиновники проверяли укомплектование полков, боеготовность, вооружение. По результатам проверок переверстывались земельные оклады детей боярских. В перерывах между делами великий князь отдыхал. И однажды, когда он поехал на охоту, ему преградили путь 50 новгородских пищальников. На лесной дороге неожиданно появился целый отряд, причем с оружием! Государь, конечно, встревожился, «велел их отослати». Новгородцы не послушались. Дворяне из свиты попытались отогнать их силой, но пищальники вступили в бой. Загремели выстрелы, стали рубиться саблями. С обеих сторон было убито около десяти человек, многие ранены.

Бунт в армии, человеческие жертвы — это было серьезно. Началось расследование. Его возглавил дьяк Василий Захаров Гнильевский, активное участие принял Алексей Адашев [69]. Оказалось, что пищальники хотели жаловаться на свои обиды. Но Иван Васильевич потребовал выяснить, «по чьему науку быть сему супротивству» — ведь откуда-то знали, где перехватить его, караулили, приказа разойтись не послушались. Следствие обвинило Ивана Кубенского, Федора и Василия Воронцовых и Ивана Федорова-Челяднина. Судили их бояре. Федоров покаялся, его оправдания сочли удовлетворительными, и он был прощен. А троих осудили на смерть, великий князь утвердил приговор, и их обезглавили. В чем конкретно был виноват каждый из казненных, остается неизвестным. Кто-то из них подучил ратников пробиваться к государю (с заряженными пищалями!). Возможно, кого-то осудили за безобразия, допущенные по отношению к новгородцам. Но нельзя исключать, что Воронцовых просто оклеветали их враги, свели счеты.

Однако в любом случае обращает внимание — непосредственных участников бунта Иван Васильевич простил. Он сам подвергался опасности в перестрелке, но пищальников оставил без всякого наказания. Он всей душой стремился улучшить жизнь своих подданных. Чтобы узнать их нужды и решить накопившиеся проблемы, «управить землю», великий князь со всем двором в конце 1546 г. отправился в Новгород и Псков. Но наместники постарались не ударить в грязь лицом. Мобилизовали городские ресурсы, устроили помпезные встречи с церковными службами, пирами, подарками, и поездка стала чисто парадной. Неопытному государю показали толпы нарядных, радостных горожан, дали послушать речи подставных лиц, а тех, кто мог бы рассказать совершенно другое, к нему и близко не подпустили.

Навести порядок в стране можно было лишь тогда, когда великий князь возьмет бремя управления на себя, лично займется государственными делами. И митрополит Макарий готовил к этому Ивана Васильевича. Когда ему исполнилось 16 лет, святитель счел, что пора пришла. Начало самостоятельного правления должно было стать глубоко символическим. По наставлениям Макария, великий князь принял два решения — жениться и венчаться на царство. Брак как раз и придавал юноше статус самостоятельности, по русским традициям, «взрослым» считался только женатый человек, глава семьи. А венчание на царство задумывалось впервые.

Сам титул царя был особым. Московские государи иногда употребляли его, но исключительно в переписке с иноземцами, а в обиходе довольствовались званием великого князя. Царями же на Руси именовали константинопольских императоров и ханов Золотой Орды. Официальное принятие такого титула означало очень серьезные заявки. Иван Васильевич объявлял себя духовным преемником императоров Византии, главой всего православного мира. А с другой стороны, он претендовал быть преемником ордынских царей, наследником их бывших владений. Прежние государи нередко благословляли своих наследников на княжение, принародно передавая им знаки власти. Макарий разработал качественно иной обряд. Составляя чин венчания на царство, он взял за основу византийские образцы, но переработал их применительно к русским условиям. Например, дополнил чин поучениями св. Иосифа Волоцкого о самодержавной власти.

Макарий был и главным организатором торжества. Искренний идеалист, он верил, что великое дело должно объединить и примирить всех, поможет преодолеть вражду и разногласия. Он созвал всех бояр, как верных государю, так и вчерашних крамольников, находившихся в опале, и Иван Васильевич перед общим их собранием объявил о принятых решениях. 16 января 1547 г. в Москве зазвонили колокола «сорока сороков» церквей, монастырей. Кремль был переполнен народом, и по дорожкам из дорогой ткани, рассекающим людские массы, к Успенскому собору выступила процессия. Конечно, государь волновался. Как же не волноваться! Такого раньше в России никогда не было. Он, еще недавно — жалкий беззащитный сирота, становился царем! После молебна митрополит совершил помазание, великому князю давалась благодать Божья на его служение. На него возложили знаки власти: Честной Животворящий крест, бармы, шапку Мономаха. Св. Макарий благословлял его укреплять «суд и правду» в родной земле, оборонять ее от врагов, быть милостивым к подданным и строго карать зло, а Церковь объявлялась для царя «матерью».

Поддержать юного Ивана в его нелегком деле призывалась не только земная, но и Небесная Церковь, святые заступники Руси. Для этого в начале февраля митрополит созвал Освященный Собор. В ходе своих трудов по составлению Четий Миней он собрал сведения о жизни и подвигах святых, которые почитались в различных областях страны, и теперь было решено канонизировать их для общероссийского почитания. Иван IV принял в работе Собора самое деятельное участие, и было канонизировано 23 святых — один из предков царя, великий воин и устроитель Руси Александр Невский, крестители Муромской земли князь Константин с чадами его Михаилом и Федором, митрополит Московский Иона, известные подвижники Пафнутий Боровский, Макарий Калязинский, Александр Свирский, Савватий и Зосима Соловецкие, Михаил Клопский, ученик Сергия Радонежского Никон и др.

А 13 февраля состоялось еще одно торжество, свадьба царя. Невесту выбирали из знатных девушек всего государства, и ею стала Анастасия Романовна из рода Захарьиных-Юрьевых. Впрочем, система фамилий на Руси еще не устоялась, и в документах встречаются разные обозначения. Потомков Захария Ивановича Кошкина называли Захарьиными, их ветвь, которая пошла от Юрия Захарьевича, обозначали Юрьевыми или Захарьиными-Юрьевыми, а детей одного из них, Романа Юрьевича, именовали Романовыми. Сам ли государь выбрал в жены Анастасию? Точнее, только ли сам? Супругу для молодого человека в те времена искали родители. У Ивана не было отца и матери, но решающее слово должна была сказать его духовная мать — Церковь. Без сомнения, он советовался с митрополитом, со своим духовником, протоиереем Благовещенского собора Федором Барминым.

Анастасия славилась красотой, умом, благочестием. Но в России было много умных и хорошо воспитанных красавиц. Наверное, учитывались и другие факторы. Захарьины-Юрьевы являлись одним из самых знатных боярских родов, их предки с XIV в. служили великим князьям, были связаны родственными узами с другими кланами. Стало быть, брак укреплял опору царя во всем старомосковском боярстве. А вдобавок, Захарьины-Юрьевы ни разу не участвовали ни в каких заговорах, не принадлежали ни к каким оппозициям. Это был один из самых верных монарху родов аристократии.

Венчал молодых сам митрополит. Говорил: «Днесь таинством Церкви соединены вы навеки, да вместе поклоняетесь Всевышнему и живете в добродетели, а добродетель ваша есть правда и милость…» Анастасию обряд венчания сделал не только женой, но и «христолюбивой царицей». Супруги вышли на ступени Успенского собора. Их славило множество людей, собравшихся в Кремле, восхищалось ими — такими молодыми, красивыми, счастливыми. На свадьбе гуляла вся Москва. Раздавались милостыни, прощались осужденные, шумели веселые пиры. Правда, главные виновники только присутствовали на застольях и принимали поздравления. По русским обычаям, молодым не полагалось ни капли хмельного. Их задача была серьезной и ответственной, произвести здоровых детей. А уж царский брак и подавно был делом не личным, а государственным. И Иван с Анастасией праздновали недолго. Они оставили торжества и отправились в Троице-Сергиев монастырь. Зашагали пешком, по снегу, молиться и просить благословения на свою семейную жизнь…

Казалось бы, эти события предвещали коренные перемены. Теперь царь начнет сам вникать в различные стороны государственной жизни, сильной властью обеспечит дисциплину, прижмет разгулявшихся хапуг. Но… не тут-то было. Нашлись силы, которые такой вариант совсем не устраивал. Начало Великого поста Иван и Анастасия провели в монастыре, а когда они вернулись, сразу после Пасхи, стали твориться чрезвычайные происшествия. Вроде и случайные (или способные показаться случайными), но странным образом повторяющиеся.

Летом планировали поход на Казань, заготавливали порох. Его свозили и складировали в одной из башен Кремля. Почему-то рядом с дворцом оказалось самое удобное место. А 12 апреля вспыхнул пожар. Занялось по соседству, в Китай-городе, башня рванула, часть стены рухнула в реку. С пожаром кое-как справились, но 20 апреля загорелось снова, огонь уничтожил слободы за Яузой. А 24 июня полыхнул «великий» пожар. Ветер помог распространяться огню (впрочем, пожар и начался «почему-то» сразу в разных местах). Пламя быстро охватило центральная часть города. Кремль, Китай-город, Большой посад превратились в один огромный костер. От жара трескались и рассыпались каменные стены, плавилось железо. Погибло несколько тысяч человек. Митрополита Макария, полузадохнувшегося, спасли из Успенского собора, на веревках спускали к Москве-реке. Веревка оборвалась, он сильно расшибся.

Царь находился в своей летней резиденции, подмосковном селе Воробьеве. На следующий день, 25 июня, Иван Васильевич и бояре собрались в Новоспасском монастыре у постели митрополита, чтобы обсудить, как ликвидировать последствия беды и помочь населению. И неожиданно князья Скопин-Шуйский, Темкин-Ростовский, бояре Федоров-Челяднин, Нагой, дядя царицы Григорий Захарьин заявили, что пожар начался «злодейством» — поджигательством и волшебством. Царь удивился, но приказал провести расследование.

А заговорщикам только этого и требовалось. 26-го они собрали в Кремле массу отчаявшихся и растерянных погорельцев, лишившихся всего имущества, потерявших близких. Принялись громогласно задавать вопросы, кто поджигал Москву, а их агенты в толпе закричали: «Глинские!» Озвучивалась бредовая версия, будто бабка царя Анна «вынимала сердца мертвых, клала в воду», кропила этой водой город, а потом обернулась сорокой, летала и разносила огонь. Нервная и возбужденная людская стихия взорвалась… Анны и Михаила Глинских вообще не было в Москве, они на лето уехали в свои ржевские имения [49]. А Юрий Глинский находился здесь же, на площади. Он был ошеломлен услышанным, хотел спрятаться в Успенском соборе, но его выволокли и забили камнями, бросив труп на поругание.

Заговорщики умело манипулировали толпами, нацеливая их на своих врагов. Москвичи ринулись к дворам и загородным имениям Глинских, разграбили, а их слуг «бесчисленно побиша». Перебили и детей боярских из Северской земли, которые прибыли на летнюю службу — их тоже почему-то объявили «виновными». Очевидно, опасались, что они станут помехой для организаторов мятежа. И… из ссылки были вызваны Шуйские! [69] Кем вызваны? А неизвестно! Но кто-то уже считал себя властью, способной снимать царскую опалу.

Ну а рядом с царем оказался вдруг некий священник Сильвестр. Перед Иваном Васильевичем он явился то ли в день катастрофы, на фоне страшного пожара, то ли сразу после него — пришел «с видом пророка», с горящим гневным взглядом, поднятым к небу перстом. И объявил, что Господь карает Москву за грехи государя. Позже Курбский писал, что Сильвестр сослался на видение, бывшее ему от Бога. Но в Средневековье шутить такими вещами было нельзя, поэтому даже Курбский счел нужным оговориться: дескать, сам он не знает, были ли какие-то видения или Сильвестр наврал. (Из такой оговорки уже видно — наврал.) А Иван Грозный вспоминал, что Сильвестр напугал его «детскими страшилами». Но в тот момент «страшила» подействовали на впечатлительного юношу, и еще как! Царь признавался: «От сего убо вниде страх в душу мою и трепет в кости моя и смирися дух мой».

Откуда же взялся Сильвестр? Он происходил из Новгорода. Известно, что он сам и его родственники вели очень крупную торговлю за рубежом [138]. В Москву он перебрался незадолго до пожара и был назначен священником в Благовещенский собор. А это была семейная церковь великих князей, получить такой пост без протекции было невозможно. Причем покровителем священника явно был не Макарий. Ни один источник не отметил связей и дружбы между ними, а их взгляды на церковные вопросы коренным образом отличались. Святитель принадлежал к «иосифлянам», позиция Сильвестра была близка к «нестяжателям».

На вопрос, кто свел священника с Иваном Васильевичем, большинство исследователей отвечает однозначно: Алексей Адашев [138]. К 1547 г. он уже занимал при царе очень видное место, стал его доверенным лицом. На свадьбе он числился «дружкой» государя, сопровождал его в баню — что считалось высочайшей честью, обычно ее удостаивались родственники. Все источники признают, что Адашев и Сильвестр тесно сошлись между собой, были близкими друзьями [53, 69, 138]. Вероятно, как раз царский наперсник помог священнику устроиться в Благовещенский собор. А в дни катастрофы постарался, чтобы его пропустили к монарху.

Напугать царя было совсем не трудно. Москва бушевала, лилась кровь. А 29 июня восстание приняло новый оборот. Заговорщики распространили слухи, будто Глинские призвали крымского хана, а сами прячутся в Воробьеве. Толпы двинулись к Ивану Васильевичу требовать их выдачи, и вели с собой палача, чтобы сразу казнить их. В описаниях событий можно найти новые четкие доказательства, что бунт был подготовлен заранее. Москвичей вели организованно, «боевым обычаем», многие были вооружены копьями и щитами. Как видим, не все сгорело и расплавилось, кто-то позаботился припрятать оружие и раздать в нужный момент. Людей науськивали, будто царь знал о планах Глинских, прячет их. Впоследствии Иван Грозный подтверждал: «Бояре научили были народ и нас убити».

Карамзин пишет, что государь велел стрелять в бунтовщиков и разогнал их. Откуда писатель это взял, остается загадкой. О стрельбе не упоминает ни один документ. Возможно, Карамзин перепутал Ивана Васильевича с Алексеем Михайловичем, который в 1662 г. залпом стрельцов усмирил Медный бунт. Но Алексей Михайлович подавлял его уже зрелым и опытным властителем, а Иван был растерян и совершенно деморализован Сильвестром. Никаких стрельцов у него еще в помине не было. У него вообще не нашлось воинских сил, некому оказалось даже увезти его подальше от восставшей столицы! Когда пришли мятежники, царь «удивися и ужасеся», но «не учини им в том опалы». Вступил в унизительные переговоры, обещал разобраться [138]. Но и подстрекатели просчитались. Видимо, надеялись, что разбуянившаяся чернь убьет Ивана, а там и спросить будет не с кого. Однако народ вовсе не был настроен против царя. Москвичи любили его, и шли карать лишь «измену» Глинских. Убедились, что их нет в Воробьеве, и стали расходиться. А сами заговорщики поднять руку на царя не рискнули — тот же народ на копья поднимет.

Кстати, еще одно совпадение, случайное ли? Тогда же, в 1547 г., кроме Москвы, взбунтовался еще один город. Новгород. Снова Новгород, который и раньше бывал связан с мятежами Андрея Старицкого, Шуйских. Он забузил без всяких пожаров, но архиепископ Феодосий писал в столицу о «великих убийствах» и грабежах. И из его послания видно, что новгородцев подпоили. Рассказывая о случившемся, Феодосий умолял царя закрыть корчмы [36]. Ранее уже отмечалось, что русские законы строжайше запрещали продажу спиртного. Но в годы боярского правления на это закрывали глаза. (Уж конечно, наместники получали изрядную долю с подпольной торговли.) И чтобы восстановить исполнение закона, требовалось вмешательство самого царя! Вполне может быть, что и в Москве для «подогрева» бунта использовали спиртное.

Что ж, уничтожить Ивана Васильевича не получилось — зато как нельзя лучше удался другой вариант. Захватить его под свое влияние. Царского духовника Бармина оклеветали, что он подстрекал чернь к мятежу, сняли с поста протоиерея Благовещенского собора и отправили в монастырь. Его место занял Сильвестр. Он оказался вовсе не «пророком», а ловким политиком и интриганом. Устрашая государя карами, которые за его грехи обрушатся на всю страну, он призывал к покаянию и «исправлению». И царь принял его духовное наставничество. Да не просто принял! Он упрашивал Сильвестра, чтобы тот стал ему наставником. А священник еще и кочевряжился, делал вид, будто колеблется. Наконец, милостиво согласился, но потребовал от Ивана Васильевича полного и безоговорочного послушания.

При дворе произошли и другие перестановки. Михаил Глинский и близкий к нему Турунтай-Пронский, опасаясь расправы, попытались бежать в Литву. За ними организовали погоню, они поняли, что им не уйти, и сдались. Царь и бояре судили их. Учли, что они удирали не ради измены, а со страха, и серьезных наказаний они избежали. Глинского лишили чина конюшего и отправили их с Пронским в ссылку, конфисковав значительную часть их имений.

А новые советники выдвигались по рекомендациям Сильвестра и Адашева. Фактически произошел еще один переворот. И при этом стоит отметить немаловажное обстоятельство. Адашев происходил из костромских дворян, далеко не самых знатных. А Сильвестр и вовсе был «худородным». Но никто из князей и бояр, выдвинувшихся к руководству — Шуйские, Ростовские, Федоров, Палецкий и др., почему-то не возмущались и не протестовали, что двое государевых приближенных возвысились совершенно «не по чину». Это могло быть только в одном случае. Если сами Сильвестр и Адашев были орудием победивших заговорщиков и действовали в их интересах. Впрочем, метод был опробован уже давно. Когда на трон взошел молодой Василий III, ему подсунули в советники «старца» Вассиана Косого. И точно так же к Ивану IV протолкнули Сильвестра. Но охомутали царя гораздо сильнее, чем его отца.

18. «ИЗБРАННАЯ РАДА»

Принципы самодержавия были выработаны еще в Византии. Но на Руси они в значительной мере трансформировались, были приспособлены к иным историческим и национальным традициям. Одним из теоретиков сильной монархической власти являлся св. Кирилл Белозерский. В своих письмах к Московским государям он приравнял «мирское княжеское делание» по устройству Отечества, по защите его от врагов, к церковному служению. Даже ставил государево служение выше церковного, выше постов и молитв! [114] Деятельность царя на благо православной Руси была службой Самому Богу.

Письма св. Кирилла Белозерского высоко ценил и использовал св. Иосиф Волоцкий. В его работах учение о самодержавии получило дальнейшее развитие. Он писал Василию III: «По подобию небесной власти дал ти еси Небесный Царь скипетр земнаго царствования». Власть дана от Бога — и отчет в ней давался лишь Одному Богу. Но при этом государь отвечал не только за себя, он нес огромную ответственность за своих подданных, обязан был защищать их «от треволнениа… душевныя и телесныя». Душевные треволнения — это «еретическо ученье», а телесное — «татьба и разбойничество, хищение и неправда».

А такие обязанности требовали и чрезвычайных прав. Прав поощрять достойных и карать преступников, невзирая на их положение. Св. Иосиф указывал: «Страшен будеши сана ради и власти царския и запретиши не на злобу обращатися, а на благочестие». Причем право наказывать было, в свою очередь, и обязанностью. Дать волю тем, кто творит зло, потворствовать им — для царя это являлось тяжким грехом перед Господом. Государь отнюдь не был «первым среди равных», он был неизмеримо выше любого из своих подданных. И выступать против него было как светским, так и духовным преступлением — он был главным защитником Веры и Православной Церкви. Св. Иосиф писал: «А божественныя правила повелевают царя почитати, не свариться с ним». Учил, что даже высшие иерархи Церкви не должны вмешиваться в его дела. Если же «когда царь и на гнев совратится от кого», они могут лишь просить о снисхождении к провинившемуся «с кротостью и с смирением и со слезами»

Действительно, при Иване III и Василии III власть государя приблизилась к самодержавной. Но боярское правление порушило эту традицию, и Ивану IV пришлось заново строить принципы своей власти. Причем путь его получился сложным и совсем не прямым. Конечно, он знал работы свв. Кирилла Белозерского, Иосифа Волоцкого (и наверное, не случайно любил Кирилло-Белозерский и Иосифо-Волоколамский монастыри). Но в вопросе, как именно должен править царь, существовали разные точки зрения. Святитель Макарий верил, что надо действовать добром, в согласии со всеми, и союз царской власти с Церковью сам по себе способен преодолеть все трудности. А для государя, как поучал Макарий, было главным «сохранити сия евангельская четыре заповеди: храбрость, мудрость, правду, целомудрие и потом суд праведный и милость согрешающим».

К его позиции был близок преподобный Максим Грек. Иван Васильевич освободил его из заключения, куда он попал из-за своей чрезмерной доверчивости. Преподобный был уже стар, его определили в Троице-Сергиев монастырь, доживать век в покое. В своих работах он полностью соглашался, что власть царя чрезвычайна, и фигура его — священна, писал, что земной царь — это вообще «образ живый и видимый Царя Небесного». Но отсюда св. Максим делал вывод: так же, как Бог «весь милость, весь щедр ко всем вкупе живущим на земле», так и государь должен являть милость ко всем. И молодой монарх сперва пошел именно по такому пути. Чем и пользовались Сильвестр с Адашевым, настраивая его нужным для себя образом.

С легкой руки либеральных авторов XIX в. в историческую литературу внедрилась схема, будто юный Иван вел праздный образ жизни, предавался «потехам», и даже женитьба не помогла, он после свадьбы продолжил легкомысленные забавы. И только под влиянием Сильвестра покаялся в грехах, изменил образ жизни. Новые советники установили на Руси мудрые и справедливые порядки, начали проводить государственные реформы.

Но если мы сопоставим эту схему с реальными фактами, она сразу же… расползается по швам. Для начала, давайте разберемся, в чем же пришлось каяться царю? Какие грехи могли быть у шестнадцатилетнего юноши? Баек о разврате, пьянках и прочей грязи мы, пожалуй, касаться не будем. Они попросту недостоверны. Между прочим, историки, повторяющие их, не замечают вопиющего противоречия. Изображая разгул царя, они забывают, что рядом с ним все время находился… Адашев. Он-то возвысился задолго до 1547 г. А Адашева те же самые историки (со слов Курбского) рисуют чуть ли не ангелом во плоти [49]: крайне религиозный, высоконравственный, он очень строго постился, отдавал все свободное время и деньги благотворительности, организовал в своем доме приют для нищих…

Так какая же из двух версий правдива? Порочность царя? Или благочестие Адашева, всюду сопутствовшего царю? Очевидно, вторая. Всегда и во всех странах придворные старались подражать монарху. Например, Франциску I во время карнавала случайно кинули в голову факелом, обгорели волосы, и у французской знати тут же пошла мода обривать прически и бороды [12]. Можно смело утверждать, что Адашев как раз и подстраивался к натуре царя. И именно благочестие, которое он демонстрировал, привлекло Ивана IV — мы не знаем никаких иных причин, по которым государь мог приблизить к себе не столь уж знатное лицо.

Кстати, чем занимался Иван Васильевич до встречи с Сильвестром, хорошо известно. Как уже отмечалось, после свадьбы он с Анастасией совершил паломничество в монастырь. Вернувшись, начал готовить поход на Казань. Потом были апрельские пожары, взрыв башни и ликвидация их последствий. В мае царь вывел на Оку армию на случай нападения крымцев, сам находился в войсках, проверяя их (Адашев был при нем оруженосцем). А в июне случился «великий пожар». Для гулянок времени-то и не было. И еще один очевидный факт: проповедь Сильвестра могла оказать воздействие только на очень набожного и чистого душой государя. Ну посудите сами, неужели добился бы успеха священник, вздумавший обличать разврат Франциска I? И долго ли прожил бы проповедник, призвавший к покаянию Генриха VIII? Нет, в данном случае игра шла не на худших, а на лучших качествах царя.

Но ведь существует закономерность, характерная для верующего человека — чем чище он, тем больше грехов за собой замечает. И они, несомненно, были. Ну какой юноша удержится от заинтересованного взгляда на симпатичную девушку? А это уже грех. Или пример из жития св. Василия Блаженного. Однажды на церковной службе Иван Васильевич задумался о строительстве своего загородного дворца в Воробьеве (того дворца, куда потом придут мятежники). А после службы св. Василий подошел к нему и указал, что он был мыслями не в храме, государь устыдился и покаялся [39]. Отметим, Иван Васильевич считал себя личным другом Василия Блаженного, много раз общался с ним. Неужто юродивый гораздо раньше Сильвестра не обличил бы его в более серьезных пороках? Но такого не случилось.

Последующие авторы допустили подтасовку и в терминологии, выпячивая слово «потехи». Но если мы внимательно почитаем летописи, то увидим, что под «потехами» понимались всего лишь охоты. Указывалось, что после встречи с Сильвестром Иван IV и впрямь изменил образ жизни, «потехи царские, ловы и иные учреждения, еже подобает обычаем царским, все оставиша». Еже подобает обычаем царским! Не беспутство, а те развлечения, которые были приняты для государей. Иван Васильевич вообще отказался от отдыха, отдавая себя только делам и молитвам. (А заодно это помогало не упускать его из-под контроля — ведь заговор против Шуйских составился на охоте.)

Что касается грехов, то они были связаны вовсе не с жизнью монарха, а с его царским служением. Он допустил, что в его государстве творились беззакония и несправедливости. В то время на Руси знали, что бедствия приходят не случайным образом, а являются Божьим наказанием за те или иные неблаговидные деяния людей. И пожары, бунты, нашествия татар летописцы объясняли как раз таким образом. Но в народе понимали, что государь по своему возрасту не может отвечать за них, от его лица действуют другие. Все летописи видели причину напастей в том, что умножилась «неправда от вельмож». И один лишь Сильвестр возложил вину персонально на Ивана Васильевича [138].

Какую? Вина должна быть ох какой нешуточной, раз она повлекла такие кары! Царских «потех» было явно недостаточно. Те же развлечения любили предыдущие государи, и никаких бедствий на Русь не обрушивалось. Сопоставление нескольких документов позволяет найти ответ. В сентябре 1547 г. Адашев отвез в Троице-Сергиев монастырь царский вклад, 7 тыс. руб. Колоссальную сумму! Для сравнения, заупокойный вклад по Василию III составлял 500 руб. По какой же причине вносились деньги? Откупиться от Бога, умилостивить его? Нет, Православие не знало практики индульгенций. Вклады были платой монахам, которые в последующие годы, десятилетия (или столетия!) будут молиться о чем-либо. Но никаких условий, сопровождающих огромный вклад, в монастырских архивах не отмечено! Зато проболтался Курбский. Он процитировал высказывание, сделанное царем в то время: «Аз от избиенных от отца и деда моего, одеваю их гробы драгоценными оксамиты и украшаю раки неповинные избиенных праведных» [138].

Ивана Васильевича убедили, что действия Ивана III и Василия III по централизации государства, по наведению порядка и укреплению единовластия были неверными! Что казненные и умершие в опалах заговорщики, мятежники, еретики пострадали невиновно! Были «праведными»! А великий «грех» предков ложился тяжким грузом и на самого царя. Поэтому он посмертно амнистировал всех, кого постигли наказания, давал вклады о их упокоении и хотел отмолить «вину» отца и деда. В таком случае становится ясно, почему отсутствует запись о причине вклада. Она была тайной, передавалась Адашевым устно. Или запись была изъята позже, когда государь разобрался в обмане. Кстати, понятно и то, почему об этом упомянул Курбский. Среди тех, кто оказался «праведными», был и его отец. Который, напомню, возглавлял оппозицию второму браку Василия III, чтобы трон достался Юрию Дмитровскому или Андрею Старицкому, а заодно выдал государственные секреты Герберштейну.

Ну а после «грехов» надо рассмотреть и вопрос, как правительство Сильвестра—Адашева начало проводить реформы на благо государства. Факты этому опять противоречат. Потому что первые реформы Иван Васильевич начал осуществлять за два года до встречи с Сильвестром. 24 октября 1545 г. он издал указ об умножении соляных промыслов. Государева грамота предназначалась всем промышленникам и рассылалась через наместников. В частности, ею воспользовались уже известные и богатые к тому времени Строгановы, получившие от Сольвычегодского волостеля «по государеву слову» «пустое место» под варницы с налоговыми льготами на 6 лет.

Указ-то был очень мудрым и дальновидным. С одной стороны, соль считалась государевой монополией, с ее добычи уплачивались пошлины, пополнявшие казну. А с другой стороны, соль являлась единственным консервантом для мяса, рыбы, овощей. Умножится добыча соли — возрастет количество заготовленных продуктов. Их станет больше на рынках — и снизятся цены. Улучшится жизнь простых людей. Мы не знаем, кто подсказал юному Ивану IV эту идею. Может быть, кто-то из бояр или дьяков. А может, какой-нибудь безвестный священник, монах или иной человек, встретившийся ему на богомолье, на охоте, при инспектировании армии. В любом случае, не те, кого считают «авторами реформ».

Но в 1547–1548 гг., когда к власти пришли Сильвестр и Адашев, никакими реформами даже не пахло. Хотя изменения в управлении государством произошли, и очень даже существенные. На словах Сильвестр выступал горячим поборником самодержавия, но сводил эту идею не к полномочиям царя, а только к его ответственности перед Богом. На этом основании он принялся регулировать Ивана Васильевича и в духовных, и в светских делах, взял под контроль даже его семейную жизнь, диктуя, как и когда ему общаться с женой. Подтверждалось, что царь должен защищать «правду», но тут же внушалось, каким грехом являются гнев и ненависть, во главу угла выдвигались кротость и смирение.

Вместо единовластия Ивану IV вбивали в голову необходимость «согласия», уговорили фактически поделиться властью с Думой, с братьями Юрием и Владимиром Старицким. И указы стали издаваться от всех вместе, их формула гласила: «Мы с братьями и боярами уложили…» Хотя Владимир был еще мальчишкой, им полностью руководила мать, вдова мятежника Ефросинья Старицкая. А Юрий, глухонемой от рождения, не мог развиваться нормально — методик обучения глухонемых еще не было. При нем возвысился участник многих заговоров (в том числе Андрея Старицкого) князь Палецкий: Юрия женили на его дочери.

«Неправды» на Руси означали, что прежние доверенные лица царя никуда не годились. И усилиями Адашева с Сильвестром при нем стал формироваться круг других людей, как предполагалось, честных и мудрых. Курбский назвал их «избранной радой». Он писал свои сочинения для иностранцев и применил польское обозначение. По-русски это соответствовало ближней думе, но употребляют и термины «совет», «синклит». Как назывался этот орган в действительности, никто не знает, он был незаконным, и в официальных документах не упоминается. А вошли в него Курлятев, Курбский — друзья Адашева, Шереметевы, Воротынский, Одоевский, Серебряный, Горбатый, Лобанов-Ростовский. И опять можно отметить, родственники многих из них были связаны с оппозициями прошлых времен.

Впрочем, это закономерно. Ведь царю внушили, что эти родственники были наказаны неповинно, что были правы они, а не государи. Значит, следовало восстановить справедливость, приблизить потомков опальных… Но в результате круг новых советников превратился в настоящее теневое правительство, присвоившее себе огромные полномочия. Курбский с ностальгией вспоминал о них в эмиграции, и в данном случае лгать ему было незачем. «Избранная рада» стала по сути высшей судебной инстанцией, осуществляла назначения воевод и наместников, распределяла награды, вотчины, жаловала в боярство, изгоняла со службы [49], и Пискаревский летописцец прямо указывал, что Сильвестр «правил Русскую землю… заодин с Адашевым» [138].

Как они правили? Первым делом, в 1547 г., были резко повышены налоги [69]. Вышел указ «дань имати с сохи по 12 рублев». («Соха» означала не орудие труда и не площадь, это была податная единица — она зависела от качества земли, от ее принадлежности. Для дворян соха составляла 800 четвертей «доброй» земли в одном поле, для крестьян — 500). В общем-то деньги были нужны — для восстановления Москвы, на военные расходы. Но сумма была чрезмерно высокой, и летописец жаловался, что «крестьяном была тягота великая». Ну а кроме этого изменилось только то, что кормления начали получать не ставленники Глинских, а лица, близкие к «избранной раде». И довольно скоро, уже в 1549 г., выяснилось, что они хищничали еще и похлеще, чем их предшественники. Грабили не только горожан и крестьян, а даже мелких дворян, разоряли их «продажами» (штрафами), отбирали поместья.

Тем не менее, «избранная рада» все же не зря заслужила репутацию реформаторов. Сильвестр, Адашев и собранные ими молодые аристократы действительно замышляли коренные преобразования. Какие? О них мы можем судить по истории с неким Шлитте. Это был саксонец, долгое время живший в России, успевший выучить русский язык. С кем он общался и в каких кругах вращался, неизвестно. А в 1547 г. его вдруг не пойми откуда вытащили ко двору, представили царю и назначили посланником к германскому императору. Официально ему ставилась задача набрать на русскую службу 120 ученых, ремесленников и других специалистов.

Шлитте прибыл в Аугсбург, на имперский сейм, получил аудиенцию у Карла V, и монарх разрешил ему вербовать желающих. Но крайне любопытен список мастеров, которых ему поручалось нанять! В нем были врачи, литейщики, архитекторы, «рудознатцы»… Однако в списке, кроме них, обнаруживаются 2 юриста, 4 теолога, портной, 8 парикмахеров, певец, органист [49]. Правителей «избранной рады» явно интересовали европейские моды, развлечения. Им требовались специалисты в области западного права — очевидно, для реформ российского законодательства по зарубежным образцам. А теологи могли понадобиться лишь в том случае, если замышлялись реформы Православия!

Но Шлитте занимался не только наймом. Он имел еще и какие-то тайные полномочия. С Карлом V он вел переговоры и получил для Ивана Васильевича предложения о союзе против Турции. Причем союз предусматривался неравноправный. Согласно проекту договора, царь должен был помогать императору людьми и деньгами, а для обеспечения своей верности дать 25 князей и дворян в заложники Карлу. Предложения включали в себя и другие пункты: Иван IV организует почтовую связь от Москвы до Аугсбурга (стало быть, вступит в союз с Польшей и Литвой), учредит совместный русско-германский рыцарский орден, наймет 6 тыс. немецких солдат.

Ну а вдобавок ко всему, миссия Шлитте не ограничилась Германией! Посланник побывал и в Риме. Его принял папа Юлий III и передал в Москву очередной проект подчинить Православную Церковь Ватикану. А за это папа обещал Ивану Васильевичу титул короля [49]…

Очень сомнительно, чтобы безвестный саксонец вел переговоры по собственной инициативе, на свой страх и риск принимал подобные поручения папы и императора. Он не мог не знать, что за такое самоуправство в Москве можно поплатиться свободой или головой. Значит, получил соответствующие инструкции от высокопоставленных лиц, был уверен в их покровительстве.

Но случилась накладка, и письма, отправленные со Шлитте, как и нанятые им специалисты, до России не доехали. Ливонский орден и Ганза пресекли связи нашей страны с Европой. Не желали пропускать ни товаров, ни западных мастеров. А папа и император были им не указ, они ударились в Реформацию и в данный момент вообще воевали с католиками. Шлитте арестовали и упрятали в тюрьму. В Москву он сумел вернуться лишь через 10 лет. Ситуация во власти уже успела перемениться, и реализация проектов, которые он вез, стала невозможной.

19. БЫТЬ ДЕРЖАВОЙ ИЛИ УЛУСОМ?

Казаки в XVI в. оставались разобщенными. Различные городки и станицы (изначально станицами назывались не населенные пункты, а отряды) существовали независимо, избирали собственных атаманов. Да и служили казаки разным правителям. Например, после того как турки и татары изгнали казаков из Азова, некоторые решили остаться в этом городе (или вернулись). В 1516 г. Василий III просил султана, чтобы тот запретил азовским казакам «тревожить нашу украйну (т.е. окраину) и хватать людей». Но позже упоминания об азовских казаках исчезают. Очевидно, они приняли ислам и постепенно слились с прочим населением.

В Литве покровителями и предводителями казаков по-прежнему были воеводы приграничных крепостей. Давали им места для поселения, снабжали, а за это получали военную силу. Да и сами магнаты Поднепровья еще очень отличались от аристократов центральных областей государства (и от тех панов, какими они станут во времена Богдана Хмельницкого). Это были суровые и отчаянные воины, другим на границе Дикого Поля было нечего делать. По вере они были еще православными, по языку — русскими (т.е. украинцами), с детства воспитывались на коне, в боях. Саблей создавали свои владения, саблей защищали. Они были близки казакам по духу, и казаки были для них лучшими союзниками.

Оборона от татар в Литве была слабой. Шляхта усердствовать в службе не спешила, у короля вечно не хватало денег, и он не мог себе позволить строить засечные черты, каждое лето собирать на границе войска, как это делали московские государи. В таких условиях казаки были единственной реальной силой, противостоявшей набегам. В 1517 г. за подвиги в боях с крымцами и турками (и за то, что в русско-литовской войне они не приняли сторону Василия III) Сигизмунд даровал казакам «вольность и землю выше и ниже порогов по обеих сторон Днепра». Даровал так запросто, потому что эти земли ему не принадлежали. Там никто не селился, только разгуливали шайки татар.

Донское казачество ни от кого не зависело, но поддерживало связи с Россией. В период распада Золотой Орды Сарско-Подонская епархия была перенесена в Москву, стала Крутицкой, но сохранила свою задачу окормлять православное население на бывших ордынских территориях, в том числе на Дону. Очень важной была для казаков и торговля. Они промышляли охотой, рыболовством, военными предприятиями, и им требовалось продать свою добычу, шкуры, рыбу, чтобы приобрести одежду, оружие, боеприпасы. Донские казаки все еще были разделены на верховых и низовых. Верховые приезжали торговать в русские города. У низовых для этого возник городок Ахас, куда съезжались купцы. Говорили: «Имей только огонь и соль, все остальное найдешь в Ахасе» [18]. Низовые казаки были частыми гостями и в Азове. Торговля с ними была очень выгодной для местных жителей, и турецкие власти пускали казаков в город. А донцы, в свою очередь, ценили сложившиеся отношения и не нападали на азовцев.

Контакты с казаками, разумеется, были полезными для русских пограничных воевод. От кого же еще можно было получить исчерпывающую информацию, что творится в степи? Их услугами пользовался и великий князь. Когда Василий III решил перевести на постоянную основу дипломатические отношения с Турцией, он пригласил для переговоров донских атаманов. Казаки высказали свои соображения, что обмениваться посольствами на Переволоке нельзя из-за опасности со стороны ногайцев и Астрахани. И установили такой порядок, что встреча и передача послов будет происходить в низовьях Дона и на Медведице, а охранять их во время путешествия по Дону станут казаки. За такую службу платилось жалованье. Но сама служба пока еще оставалась эпизодической.

Ошибкой многих историков является отождествление казаков с конницей. Знаменитая казачья кавалерия начнет свой боевой путь много позже, в середине XVII в. А в описываемое время хозяевами степи были татары. Им принадлежали и пастбища. Выиграть столкновение с массами татарской конницы или уйти в степи от конной погони было проблематично. А казаки селились по рекам, в зарослях, труднодоступных для степняков. Строили городки — насыпали вал, ставили частокол или просто плетень, сажали ограду из колючих кустов. Если налетят татары, на конях атаковать они не смогут, придется спешиваться. Но добычи им такой бой не сулил, только потери. Глядишь, и не станут осаждать, уйдут. Донские казаки писали крымскому хану: «Наши городки не корыстны, оплетены плетнями, увешаны тернами, да достать их надобно твердо головами» [58]. Ну а в крайнем случае, если враг все же прижмет, можно было бросить городок со скудными пожитками и уплыть на лодках.

Воевали тоже на лодках и пешими. Расчет строился на том, чтобы внезапно ударить десантом, захватить трофеи, а пока противник опомнится, казаки уже отчалили, попробуй достань их на воде. Налегли на весла и скрылись в протоках, плавнях. Все казаки были великолепными стрелками (а как же, ведь пропитание добывали охотой). В европейских армиях огнестрельное оружие еще не получило широкого распространения, но у казаков очень многие имели его и старались обзавестить любыми способами — захватить у неприятеля, выменять, купить. Делались и шаги к организации. Днепровские казаки выбирали гетмана. Донские объединялись и ставили над собой общего предводителя только на время совместных предприятий. В связи с этим у верховых и низовых казаков возникло два центра, где собирались для походов, а потом делили добычу. Выборы атаманов и дуван нередко сопровождались конфликтами, и эти центры носили характерные названия — Раздоры возле впадения в Дон Северского Донца и Верхние Раздоры на Медведице.

Жизнь в городках была тяжелой и опасной. И из царского указа более поздних времен известно, что многие донские казаки в XVI в. держали свои семьи в русских городах. Жены вели хозяйство, растили детей, а мужья приходили к ним на зиму. А о женах днепровских казаков польский историк Ян Сеннинский сообщал, что они жили в Каневе, Черкассах, и «женщины у них наравне с мужчинами участвуют в военных действиях» [34].

Ряды казаков пополнялись не только естественным приростом. К ним присоединялись добровольцы, которым нравился казачий образ жизни. Но принимали далеко не каждого. А если человек ненадежный? Если струсит и подведет в трудную минуту? Сперва новичок должен был несколько лет походить в «товарищах» у «старого» казака. К нему присматривались, проверяли, обучали, и лишь после этого, если достоин, круг признавал его полноправным казаком. В Поднепровье бежали и крепостные от панского гнета. Но, опять же, казаками становились не все. Беглых охотно принимали местные магнаты, давали льготы, селили на своих землях, и они оставались обычными крестьянами. И лишь некоторые, самые вольнолюбивые, смелые, выносливые вливались в отряды казаков.

В XVI в. казаки поселились и на Тереке. По преданиям, первый отряд во главе с Андреем Шарой пришел сюда с Дона. Весьма вероятно, что на Терек перебрались и вятские ушкуйники, изгнанные Иваном III — этнографы и фольклористы выявили у здешних казаков многие особенности, общие с Русским Севером [13]. Эта версия вполне логична и с исторической точки зрения. Когда великий князь присоединил Вятку к своим владениям, удальцы не могли обосноваться где-нибудь на Волге, она контролировалась казанцами и астраханцами. А добраться через Каспий на Терек было нетрудно. Как показывают исследования, сперва казаки «кочевали в гребнях» (горах) по рекам Аргун, Баас, Хулхулау, Сулак, Акташ, Сунжа, в Воздвиженском и Татартупском ущельях, по Качкалыковскому хребту. А потом выбрали постоянное пристанище по реке Сунжа (в фольклоре гребенцов ее зовут Сунжа-матушка). Здесь казаки установили тесную дружбу с кабардинцами, стали союзниками.

Косвенным подтверждением связей казаков с Вяткой может служить и то, что в период борьбы с Казанью в 1530-х – 1540-х гг. Вятка снова стала крупной казачьей базой. Но к этому времени казачьи отряды уже осваивали и Волгу, появились на Яике. Причем казаки, жившие по разным рекам, поддерживали связи между собой и считали друг друга братьями. Не мешало даже разное подданство. Монархи России и Литвы могли враждовать между собой, стараться нацелить татар на владения соседа, но для казаков обеих держав крымцы были общим врагом.

Как уже отмечалось, воеводе Дашковичу удалось соблазнить некоторых казаков, сколотить из них отряд, который вместе с татарами и литовцами нападал на Северщину и Рязанщину. Но польские документы свидетельствуют, что другие днепровские казаки сохранили дружбу с северскими и нередко промышляли рыбу на «северских реках». Рука об руку выступали против крымцев, украинские казаки извещали русских о движениях Орды. Сахиб-Гирей заключил с Сигизмундом союз против России, но в 1527 г. он жаловался королю: «Приходят к нам каневские и черкасские казаки, становятся под улусами нашими на Днепре и вред наносят нашим людям». Возмущался, что они напали на татарские тылы, когда «я шел на Московского князя… Хорошо ли это? Черкасские и каневские властители пускают казаков вместе с казаками неприятеля твоего и моего (т.е. русского государя) под наши улусы, и что только в нашем панстве узнают, дают знать в Москву» [34].

С начала правления Ивана Грозного казаки все чаще упоминаются в дипломатической переписке. В Москву сыпались жалобы на них из Крыма, от ногайцев. А российские власти в ответ разводили руками: «На поле ходят казаки многие: казанцы, азовцы, крымцы и иные ходят баловни казаки, а и наших украин казаки, с ними смешавшись, ходят». На самом деле ходили не только «баловни». Казаки, несшие службу на русской границе, не ограничивались пассивной обороной, сами совершали вылазки в степь, объединяясь с вольными казаками. В 1546 г. воевода Путивля доносил царю: «Ныне, государь, казаков на поле много: и черкасцев (украинцев), и кыян (из Киева), и твоих государевых, вышли, государь, на поле изо всех украин».

Ханские дипломаты ругали «казаков-севрюков» и «всю русь», осевшую на Дону, требовали «свести их» с этой реки. В 1549 г. возмущались атаманом Сары-Азманом, который со своим отрядом «на Дону в трех или четырех местах города поделали… да наших послов и людей стерегут и разбивают». (Кстати, и в упоминавшемся названии городка Ахас, и в имени Сары-Азман присутствует все тот же корень «ас». Это имя, как и слово «казак», не тюркское, в иранских языках оно переводится как «белый — или благородный, вольный муж»). Москва не отрицала, что Сары-Азман прежде служил царю, но потом ушел «в поле».

В общем, ответы были стандартными — за действия таких ватаг Русь не отвечает, они «как вам, так и нам тати», вот и разбирайтесь сами. Но воспринимать подобные объяснения буквально, как это делают некоторые историки, ни в коем случае нельзя. Донесения воевод показывают, что в столице о действиях казаков были хорошо осведомлены. И воеводы не получали никаких приказов пресекать их. Ну а дипломатия есть дипломатия. Ведь и крымские ханы заверяли, что на Русь нападают вовсе не они, а «непослушные» царевичи и мурзы. Москва с помощью казаков стала отвечать адекватно, но тоже «неофициально» — знать не знаем и ведать не ведаем.

«Малая» степная война послужила прелюдией большой. Пока в России заправляли временщики, ее положение на международной арене ухудшилось до крайности. Ливонский орден вообще перестал считаться с нашей страной, отбросил все договоры, прервал русскую торговлю с Западом. В Польше и Литве одряхлевший Сигизмунд уступил власть сыну Сигизмунду II Августу, и новый король даже не известил Москву о своем восшествии на престол! Пять лет не удосуживался прислать хотя бы гонца, игнорируя Ивана IV, как пустое место. Очевидно, выжидал, усидит ли он на троне.

А главная опасность нависла с юга и востока — альянс Крыма и Казани, который теперь поддерживался Османской империей. Наступление татар и турок на Северный Кавказ грозило объединить ханства. В их орбиту втягивались и соседние народы. Авторитет Сахиб-Гирея возрос, за ним видели непобедимые султанские полки. Ему взялась помогать и турецкая дипломатия. Сам Сулейман направил послание ногайскому князю Юсуфу, величая его «князем князей» — и тому, конечно, нравилось. А дочь Юсуфа Сююн-Бике была любимой женой казанского царя. Кроме нее, в гареме Сафа-Гирея были дочери астраханского, сибирского ханов. Родственные связи готовили почву и для политических. Крымский хан снова грезил о возрождении Золотой Орды. А Руси, соответственно, отводилась участь его «улуса». Да и куда она денется, когда могущественная татарская держава охватит ее полукольцом?

Петлю, которая стягивалась вокруг нашей страны, требовалось решительно разрубить. И Иван Васильевич, едва лишь избавившись от Шуйских, начал предпринимать усилия в этом направлении. В цепи врагов самым доступным для ударов звеном была Казань. Первые походы против нее, предпринятые в 1544–1545 гг., из-за своевольства и недисциплинированности воевод стали лишь карательными рейдами. Русские отряды вторгались на казанские земли, разоряли села. Но даже такие операции привели к важному результату. Ближе всех к границе жили «горная» черемиса (обитавшая на западном берегу Волги, в отличие от «луговой», восточной) и чуваши. Посыпавшиеся нападения им, конечно, совсем не понравились, они взбунтовались, отпали от Казани и направили послов в Москву просить о мире и подданстве.

Пошел раздрай и в самой Казани. Здесь многие были недовольны засильем крымских вельмож, ростом налогов. А как только русские начали активные действия, местные жители обеспокоилась. Заговорили, что пора опять налаживать отношения с Москвой. Сафа-Гирей воспротивился. Обвинил сторонников мира в измене, казнил ряд оппозиционеров. Но расправы озлобили подданных, в январе 1546 г. они восстали, выгнали хана с крымцами и обратились к Ивану IV, обещая быть ему верными вассалами.

Государь возвел на казанский престол касимовского царя Шаха-Али, который когда-то уже правил ханством. Но удержался он всего месяц. Сафа-Гирей получил помощь из Крыма, от ногайцев и двинулся к Казани. В городе у него тоже нашлось достаточно сторонников. Набеги на Русь, торговля рабами и их использование в хозяйстве приносили казанским вельможам и купцам огромные выгоды. А союз с Крымом и Турцией давал надежду отбиться от русских. Произошел переворот. Шах-Али был арестован, но сумел бежать. А Сафа-Гирей, вступив в город, подчистую уничтожил пророссийскую партию. Всех, кто принял участие в переговорах с Москвой, кто помогал Шаху-Али, он обрек на смерть. Казнили и их родных, близких. 76 князей спаслись бегством, попросились на русскую службу.

Для борьбы с Крымом и Казанью Россия нашла союзника — астраханского хана, враждовавшего с Гиреями. Но никакой практической пользы этот союз не принес и просуществовал недолго. В 1547 г. Сахиб-Гирей при поддержке турок захватил Астрахань. После этого и ногайцы признали его власть. «Новая Золотая Орда» становилась реальностью. И к чему это вело, красноречиво свидетельствует поведение татар. Русских купцов, торговавших в Крыму, принялись хватать и обращать в рабство. Государева гонца, приехавшего в Бахчисарай, ограбили и подвергли поруганиям. А царю Сахиб-Гирей хвастливо сообщил о взятии Астрахани, о подчинении кавказских горцев, и угрожал: «Ты был молод, а ныне уже в разуме: объяви, чего хочешь, любви или крови?» Если «любви» — требовал ежегодную дань в 15 тыс. золотых. Если же нет — «то я готов идти к Москве, и земля твоя будет под ногами коней моих».

Но Иван IV отреагировал жестко. За бесчестья своих дипломатов и насилия над купцами он велел посадить в тюрьму крымских послов. А следующий поход на Казань возглавил лично. Правда, из-за московского пожара и мятежей его пришлось отложить. Выступили по зимнему пути в конце 1547 г. Это был уже не набег «легким делом». Требовалось взять столицу ханства. Подготовились капитально, собралась многочисленная армия, артиллерия. Но зима выдалась необычно теплая, дождливая. Пушки вязли в грязи. От Москвы до Владимира и Нижнего Новгорода их тащили «великою нужею». Артиллерия и обозы тормозили войско. А в первых числах февраля, когда начали переправу через Волгу, случилась сильная оттепель, лед покрылся водой, под тяжестью грузов стал проваливаться. «Пушки и пищали многие проваляшесь в воду… и многие люди в протошинах потопиша».

Царь сам руководил переправой и спасательными работами, находился на острове Роботка. Лед разломало, и Иван Васильевич застрял там, трое суток не мог выбраться. После этого о штурме Казани не могло быть и речи. Летопись сообщает, что государь «с великими слезами» вернулся в Москву. Тем не менее, даже в подавленном состоянии, он принял верное решение: не отменять поход. Это совсем деморализовало бы армию, подняло дух казанцев. И царь приказал Дмитрию Бельскому с конницей все же дойти до Казани. Сафа-Гирей вывел свое войско на Арское поле, но был наголову разгромлен, русские полки «втоптали» его в город. Осаждать не стали, просто прошлись по ханским владениям, лишний раз наказали хищников. А ратники смогли, по крайней мере, разжиться трофеями — в тогдашних войнах это было вполне законно и немаловажно. Хоть как-то вознаградили понесенные труды и лишения.

Летом 1548 г. татары нанесли ответные удары. На южные районы обрушились крымцы, а орды Сафа-Гирея вторглись вдоль Волги, опустошая окрестности Галича и Костромы. Костромской воевода Яковлев вывел из крепости гарнизон, вооружил горожан и в сражении на Гусевом поле разбил одну из казанских дружин, которой командовал князь Арак. Врага погнали, истребляя без пощады, и остальные отряды, узнав об этом, предпочли убраться.

А затем в Казани произошли перемены. В обращениях к султану здешние жители всегда подчеркивали необходимость защиты ислама. Но сами не слишком строго соблюдали предписания своей религии — любили выпить. В летописях отмечены несколько случаев, когда русские пользовались этим и громили их нетрезвых. А Сафа-Гирей в пристрастии к вину далеко превзошел подданных. Гудел, что называется, по-черному, и в марте 1549 г. в пьяном виде поскользнулся, ударился головой «в умывальный теремец» и «убился в хоромах своих». Вполне может быть, что он и не сам поскользнулся. Вечно пьяный хан, отдающий под хмелем самодурские приказы, был не слишком приятным правителем. И мужем был далеко не лучшим — Сююн-Бике сразу же утешилась с любовником, крымским уланом Кощаком. Хроники рисуют его «свирепым», воинственным, властолюбивым. Словом, мужчина хоть куда.

А ханом казанская знать провозгласила двухлетнего сына покойного Утемыш-Гирея при регентстве матери, той же Сююн-Бике. Для всех удобно получилось. Вдобавок появился повод предложить России заключить мир — дескать, главного виновника войны уже нет, вот и отмените дальнейшие походы. Но казанцы лгали. Одновременно они направили послов в Крым. Просили Сахиб-Гирея — если он хочет, «чтобы тот юрт» от него «не отошол» и продолжилась война «с русскими людьми», пусть пришлет в Казань царя. И просили не кого-нибудь, а находившегося в Стамбуле Девлет-Гирея. Рассчитывали, что он лучше других сумеет получить от султана военную помощь, а потом унаследует и крымский престол. Но послы до Бахчисарая не доехали. Их перехватили казаки и представили письмо в Москву [138].

Узнав об истинных намерениях казанцев, Иван Васильевич все же не отказался от переговоров о мире, предложил прислать полномочных послов. Но они так и не прибыли. Русским всего лишь морочили головы, ожидая крымцев и турок. Однако и царь не смог воспользоваться благоприятной ситуацией для удара по Казани. Нужно было изготовить новые пушки взамен утонувших. А Пушечный двор сгорел во время пожара, ливонцы не пропускали в Россию медь. Война требовала и денег, а они были нужны на восстановление Москвы. Очередной поход готовился два года. И… чуть не сорвался.

Армия собралась во Владимире в ноябре 1549 г., возглавил ее снова царь. Но воеводы, невзирая на его присутствие, принялись местничать, отказывались исполнять свои обязанности. Между прочим, факт показательный и яркий. Правительство Сильвестра—Адашева находилось у власти уже два года, но, как мы видим, порядка в стране отнюдь не навело. Наоборот, боярская анархия колобродила пуще прежнего. И Иван Васильевич, которого любят изображать крутым «тираном», на самом-то деле не мог унять распоясавшихся аристократов. В итоге начальники спорили, полки стояли без дела и терялось время… Царь был вынужден вызвать во Владимир митрополита. Святитель Макарий убеждал воевод послужить царю и Отечеству «в любви и братстве», прекратить свары. Уговаривал «ради христианства», грозил церковными карами. Кое-как уломал, и лишь тогда войска выступили.

Этот поход тоже выдался тяжелым. Ударили сильные морозы, были замерзшие, много обмороженных. Царь подбадривал людей, вдохновлял их собственным примером — он все время находился с воинами, разделял с ними трудности [49]. Полки осадили Казань 14 февраля. Государь предложил городу капитулировать. Архимандрит Новоспасского монастыря Нифонт писал, что у Ивана Васильевича была и иная надежда овладеть городом, в Казани имелись сторонники России, обещавшие открыть ворота. Но их обещания оказались пустыми, а сдаваться город отказался. Царь повелел строить туры — осадные башни, ставить батареи. Загремели первые залпы…

И тут-то сказалась задержка из-за боярских склок. Уже приближалась весна, таял снег. А осада в грязи и воде была бы гибельной для воинов. Иван IV попытался решить проблему единственным возможным способом, взять крепость до распутицы. Бросил войска на штурм. Но он не был как следует подготовлен, а казанцы во главе с Кощаком оказали ожесточенное сопротивление. Рубка длилась целый день, бойцы врывались на стены, но их выбивали. Атаки захлебнулись… А потом зарядили дожди. Пошло бурное таяние снегов. От влаги намок порох. Дороги залило морями грязи, нарушая подвоз продовольствия. И пришлось отступить.

Дело могло обернуться полной катастрофой. Казанцы, видя, что русские уходят, воодушевились, вывели из города все свои силы и двинулись в преследование, грозя смять, прижать к Волге и уничтожить измотавшиеся и растянувшиеся на марше русские полки. Но молодой царь проявил себя настоящим героем. Он лично взялся командовать арьергардом из легкой конницы, осаживал врага и сдерживал напор, пока ратники сумеют протащить по грязи тяжелые пушки и обозы, переправят их через Волгу. По набухшему, опасному льду, среди промоин, покинули левый берег последними…

Да, «четыре евангельских заповеди» св. Макария царь выполнял строго. Первой из них как раз и была храбрость. Но второй заповедью была мудрость. В общем-то после нескольких неудавшихся походов впору было задуматься: а стоит ли раз за разом повторять одно и то же? Или следует поискать другое решение? И Иван Васильевич нашел его. Он обратил внимание на Круглую гору у впадения в Волгу реки Свияги. Гору, с которой открывался обзор на десятки верст вокруг. Это было не только красивое, а стратегически важное место. Предание об основании Свияжска рассказывает, что царю явился во сне св. Сергий Радонежский и повелел строить на горе крепость.

Конечно, «высококультурные» историки постарались не обращать внимания на легенду, заменили ее собственными домыслами, что идею внушил государю «кто-то» из воевод. Хотя тут позволительно усомниться. Ведь те же самые воеводы, которые сопровождали Ивана IV в походе — Дмитрий Бельский, Семен Микулинский, Шах-Али, Курбский и др., уже неоднократно бывали в здешних краях. И Круглую гору видели, но не придавали ей значения. А государь был здесь впервые. Гору заметил и понял, насколько выгодно ее положение. Что ж, он наверняка посоветовался и с воеводами. Это полное право главнокомандующего, взвесить все плюсы и минусы. Но кардинальное решение принял он сам. Даже и результат четко предугадал: «Стесним Казань; Бог даст нам ее в руки». И в этот раз, несмотря на неудачу, он вернулся в Москву не «с великими слезами», а «с веселым лицом». Поход 1549–1550 гг. имел еще одно следствие. Царь впервые увидел боевые качества казаков. И, судя по всему, высоко оценил их — именно с этого времени казаков начали широко привлекать ко всем боевым операциям русских войск.

20. ВРЕМЯ РЕФОРМ

Преобразования в России начались в 1549 г., через полтора года после того, как к власти дорвались Сильвестр и Адашев. Такой промежуток сам по себе ставит под сомнение, что реформы инициировались «избранной радой». Но ведь царь и сам взрослел, многое видел, общался в походах с воинами, смотрел на жизнь подданных, когда ходил в паломничества. Несмотря на старания советников «монополизировать» государя, заметное место при нем занимали родственники жены — Захарьины, Морозовы. Не забывал Иван Васильевич и своего учителя, митрополита, против него Сильвестр выступать не рисковал.

Один из серьезных политических шагов царь сделал на переговорах с Литвой. Там скончался король Сигизмунд, а его наследник Сигизмунд II Август опять проигнорировал Москву, не известив о смерти отца. Это было уже дипломатическим хамством, и королю напомнили в резких тонах, а заодно указали, что истекает семилетний срок перемирия. В январе 1549 г. паны все же прислали делегацию. Как обычно, возникли территориальные споры. Добавилось нежелание Литвы признавать за Иваном IV титул царя. В ответ и он не признал за Сигизмундом II титулы «короля русского и прусского». А после традиционных препирательств сошлись на том, чтобы продлить перемирие на 7 лет. Но выяснилось, что в прошлом договоре, заключенном при Шуйских, литовским евреям предоставили право свободно торговать в России. Царь самолично исключил из соглашения этот пункт.

Сигизмунд II всполошился — он слишком много был должен евреям. И теперь-то он в молчанку не играл, сразу отписал царю, просил, требовал. Видимо, и многие бояре были не против дать разрешение, они же его дали в 1542 г. Но царь остался непреклонен, въезд евреев в Россию категорически запретил. А королю ответил, что «сии люди провозили к нам отраву телесную и душевную: продавали у нас смертоносные зелья и хулили Христа Спасителя; не хочу об них слышать» [49]. Под душевной отравой, очевидно, понималась ересь, и в принятии решения, скорее всего, сыграл роль святитель Макарий, ученик св. Иосифа Волоцкого. Но нетрудно понять, что шаг царя был важен и для российской экономики: от свободной торговли евреев страдали отечественные купцы, ремесленники, интересы казны, утекали за границу золото и серебро.

А в феврале–марте прошел ряд мероприятий, в организации которых тоже явно участвовал митрополит. В них было много общего с торжествами 1547 г. — и попытка достичь общего примирения и согласия, и Освященный Собор с канонизацией святых. Но два года назад центральным событием было венчание на царство, а теперь впервые в русской истории был созван Земский Собор. В Москву было велено приехать всем чинам Боярской Думы, государева двора, иерархам Церкви, представителям разных сословий от других городов. «Избранная рада» в таком широком собрании была абсолютно не заинтересована. Она-то уже находилась у власти. Но царь осознал, что смена боярских группировок у руля государства никаких перемен к лучшему не дает, и решил обратиться ко «всей земле». У историков этот Собор получил название «собор примирения» — целью ставилось объединить разные слои населения, забыть взаимные счеты и общими усилиями выработать меры для укрепления и оздоровления державы.

Открытие состоялось 27 февраля. Но оно было совсем не парадным. Царь начал с того, что обратился к митрополиту и священнослужителям с искренним покаянием в своих грехах и в том зле, которое во время его правления творилось в государстве. И обратился он не только к духовенству. Вышел на Красную площадь и с лобного места каялся перед собравшимися массами народа. Царь кланялся простолюдинам! Признавал, что бояре, правившие в его малолетство, притесняли людей, а он оставался «глухим и немым, не внимал стенанию бедных». Боярам пришлось изрядно попотеть. Иван Васильевич прилюдно вопрошал их: «Какой ответ дадите нам ныне? Сколько слез, сколько крови от вас пролилось? Я чист от сей крови, а вы ждите суда небесного». Но жестокости царь не хотел, объяснял народу: «Нельзя исправить минувшего зла, могу только впредь спасать вас… Оставьте ненависть, вражду, соединимся любовью христианской. Отныне я ваш судия и защитник» [49].

Много обвинений звучало и на заседаниях Собора. Говорили о беззакониях и обидах, которые чинились «детям боярским и всем христьянам» [36], о неправедных судах, поборах, о бесправии простых людей перед власть имущими. Бояре винились и просили прощения. Царь обещал положить конец такому положению, но суровые наказания грозили только на будущее. Была сделана попытка обойтись без этого, преодолеть кризис миром и согласием. Прошлое, предавалось забвению, все опальные прощались. Но Собор не ограничился разбором преступлений и предупреждением виновников, он принял целый ряд ключевых решений. Отныне все обиженные получали право подавать челобитные царю, рассматривать их требовалось быстро и без волокиты. Дети боярские, жаловавшиеся, как их обирали местные правители, выводились из-под суда наместников. Они служили государю — и подлежали только царскому суду. Кроме того, было выявлено, что одной из главных причин злоупотреблений является запутанное законодательство, и Собор постановил разработать новый Судебник.

Чтобы государственное управление не замыкалось в узкой группе лиц, была значительно увеличена Боярская Дума, c 18 до 41 человек. Иерархи Церкви вместе с царем провели отдельные заседания Освященного Собора, на которых канонизировали еще 16 святых — князя Всеволода-Гавриила Псковского, мучеников князя Михаила Черниговского и боярина его Феодора, святителей Нифонта, Евфимия, Стефана Пермского, преподобных Саввы Вишерского, Ефросина Псковского, Григория Пельшемского и др.

А для исполнения решений Земского Собора возникли первые в России правительственные учреждения — «избы», они же «приказы». Раньше государь «приказывал» возглавить то или иное дело придворному или боярину, который привлекал для этого помощников. Когда выполняли порученную работу, их функции заканчивались. Теперь для приема челобитных была создана постоянная Челобитная изба. А вслед за ней по такому же принципу появилась Посольская изба, аналог министерства иностранных дел. Слово «изба» означало здание, где служили чиновники, а наряду с ним употреблялось и обозначение «приказ». Кстати, на Западе таких учреждений еще не существовало.

Но идеи реформ сразу же стали искажаться персональными назначениями. Во главе Челобитной избы царь поставил своего «добродетельного» друга Адашева, к которому испытывал полное доверие. А рядом с ним тут как тут оказался и Сильвестр. Летописец даже указывал, что они в Челобитной избе «вместе сидели» [138]. То есть могли определять, каким жалобам давать ход, каким нет (а какие доносы инспирировать). Своим влиянием на царя они по-прежнему контролировали «кадровую политику», и при расширении Думы в нее вошли те же лица из «избранной рады»: Курлятев, Шереметев, Палецкий, сам Адашев получил чин думного дворянина. А руководить Посольский избой царские советники выдвинули Ивана Висковатого. Он был умным и талантливым дипломатом, но занимал скромный пост подьячего. Его резко возвысили — а за это он, конечно, должен был соблюдать верность своим благодетелям.

Тем не менее, обращение государя ко «всей земле» воодушевило народ, породило надежды на лучшее. К царю стали поступать не только жалобы, но и предложения. Разумеется, до нас дошло далеко не все, но сохранилось несколько посланий св. Максима Грека, работы Ивана Пересветова, Ермолая-Еразма. О Пересветове уже упоминалось в этой книге. Уроженец Литвы, он служил в армиях нескольких королей, в правление Елены приехал в Россию. Внес предложение об изготовлении щитов нового образца, для этого боярин М.Ю. Захарьин организовал опытную мастерскую. И сам Пересветов оказался близок к Захарьиным. Но в правление Шуйских их покровительства оказалось недостаточно, дворянин много претерпел, лишился поместья и всего достояния. Вероятно, свою работу он переслал к Ивану Васильевичу через родственников царицы.

За образец Пересветов брал порядки в Османской империи: строгая справедливость, выдвижение не по роду, а по качествам, забота о «воинниках» — ими царство укрепляется, ими держится. Предлагались проекты реформ, а главное, укрепления самодержавной власти. Пересветов писал о гибели Византии, где «все царство заложилось за вельмож», которые грызлись между собой и угнетали народ. В Бога-то греки верили, но волю Его не творили, поэтому Господь отдал их державу туркам. Вывод делался: «Бог не веру любит — правду», а «коли правды нет, то и ничего нет». Пересветов был не теоретиком-книжником, много повидал на своем веку, и указывал, что благими пожеланиями этой правды не добьешься. Для борьбы со злом нужна «царева гроза». «Не мочно царю без грозы быти; как конь под царем без узды, тако и царство без грозы» [128].

Ученый псковский монах Ермолай-Еразм представил царю совсем другой взгляд. Он написал в это время «Благохотящим царем правительница и землемерие» и ряд других работ, обращая внимание государя на крестьянство (может быть, и сам автор был выходцем из крестьянской среды или сельского духовенства). Он доказывал: «В начале же всего потребни суть ратаеве, от их бо трудов есть хлеб, от сего же всех благих главизна». «Вся земля ль царя и до простых людей тех трудов питаема». Описывал бедственное положение крестьян, разоряемых большими податями и произволом начальников, предлагал реформы в земельном устройстве и налогообложении [104]. Иван Васильевич внимательно изучил сочинение Пересветова, труды Ермолая-Еразма ему тоже показались интересными — вскоре автор был вызван из Пскова и назначен священником дворцового собора Спаса-на-Бору.

О том, какие надежды возлагали на царя русские люди, остались весьма красноречивые свидетельства. Как уже отмечалось, зимой 1549–1550 гг. состоялся тяжелый поход на Казань. От войска долго не было вестей, от прибывающих из армии больных, раненых, дезертиров пошли пугающие слухи, и современник записал: «Вся земля была в велицей печали и скорби». Говорили: «Един государь был во всей Русской земли… како такого государя из земли выпустили. И бысть во всех болших и меньших слышати: ох, горе земле нашей!»

Что ж, Иван Васильевич постарался не обмануть народных ожиданий. Работа над Судебником шла полтора года, в июне 1550 г. он был принят. Он получился гораздо более совершенным, чем Судебник Ивана III. В него вошли указы Василия III, Елены. Но в законодательство вносилось и много нового. Причем нацеливались новшества именно на защищенность простых людей. Права наместников и волостелей значительно урезались. Статьи дохода, на которые они имели право, определялись уже не персональными грамотами, а едиными доходными списками, общими для всей Руси. Из ведения наместников изымался уголовный розыск. Для этого на всю страну распространялась губная реформа. В городах и волостях из детей боярских избирались губные старосты, которым предназначалось бороться с разбойниками и вести расследование уголовных дел. Ограничивалась и судебная власть кормленщиков. Уже не только в Новгороде, а во всех городах избирались земские старосты и целовальники, чтобы судить вместе с наместниками. Отменялись судные поединки — этот обычай не только устарел, но и был выгоден для богатых, способных нанять хорошего бойца. Впервые в России (и в Европе!) вводилась уголовная ответственность за взятки.

Мало того, Судебник 1550 г. впервые в Европе обеспечивал неприкосновенность личности! (Британский закон о неприкосновенности личности, «Нabeas corpus act», был принят только в 1679 г.) Наместник не имел права арестовать человека, не предъявив доказательств его вины земскому старосте и двум целовальникам. В противном случае староста мог освободить арестованного и по суду взыскать с администрации штраф «за бесчестье». Подтверждалось право освобождать человека от наказания при надежном поручительстве. А вопрос о тяжких преступлениях решался только в Москве. Без доклада царю наместники не имели права «татя и душегубца и всякаго лихого человека… ни продати, ни казнити, ни отпустити».

Судебник предусматривал и налоговую реформу, вместо подворного обложения (выгодного крупным хозяевам) вводилось посошное, по количеству земли. Для этого была организована земельная перепись. Аннулировались прежние тарханы (освобождения от налогов), которые направо и налево раздавались временщиками, и запрещались впредь. Феодалы-вотчинники лишались прав свободной торговли. Лишили их и торговых пошлин, взимавшихся князьями и боярами в своих владениях. И если Елена Глинская положила начало централизованного выкупа пленных у татар, ее сын перевел это на постоянную основу, для спасения людей из неволи вводился особый налог, «полоняничные» деньги.

Пересматривались и повинности крестьян. Самыми тяжелыми из них были ямская и «посоха» — сельскому населению по требованиям властей приходилось бросать все дела, выделять лошадей, подводы и заниматься почтовыми или армейскими перевозками. Вместо этого Иван IV организовал регулярную почту. Повинность заменялась денежным взносом, а из добровольцев набирались профессиональные ямщики, получавшие оплату и содержавшие станции с лошадьми. Точно так же «посоху» заменили посошным налогом.

Но законодательство было не единственной сферой, где требовались преобразования. Много неодстатков проявлялось в военной службе. И тем же летом 1550 г. царь провел реформы в армии — в них весьма определенно просматриваются его личные впечатления во время казанского похода. Приговор государя и Боярской Думы упорядочил и ограничил местничество. Устанавливалась четкая иерархия воеводских «мест» в полках — большом, правой и левой руки, передовом, сторожевом. При этом указывалось, что порядок старшинства должен учитываться только в прямом подчинении. А между теми, кто не был подчинен друг другу, местничество не допускалось. Запрещалось оно и в период ведения боевых действий. Из местнических правил исключались юные аристократы. Они начинали службу в 15–16 лет, командовать еще не могли, а идти под чье-то начало считали уроном своей чести. Отныне устанавливалось, что они обязаны подчиняться менее родовитым воеводам, «в том их отечеству порухи нет».

Слабым местом в армии была пехота, собранная с миру по нитке из городских ополченцев. И по указу Ивана IV в России начали формироваться первые регулярные части — стрельцы. В них зачислили 3 тыс. «выборных» (т.е. лучших, отборных) пищальников. Они получали от казны жалованье 4 руб. в год, оружие, поселили их в отдельной слободе рядом с царской резиденцией в Воробьеве. А в октябре 1550 г. было решено создать элитную царскую гвардию. В нее набирали тысячу «лучших» детей боярских, им выделяли поместья в окружности 70 верст от Москвы, чтобы постоянно находились при царе, охраняли его, служили для экстренных поручений. Им предназначалась и роль «училища», из которого государь будет отбирать подготовленные командные кадры.

Ну а еще одной сферой, где важно было навести порядок, являлись дела Церкви. Россия не так уж давно стала единой державой, и в церковных обычаях, обрядах, в разных землях сохранялись особенности. Хватало и негативных моментов. Встречались плохо подготовленные священники, другие не считали нужным вести себя подобающим образом. Разнобой царил в монастырских уставах. Некоторые монастыри увлеклись увеличением своих доходов, давали в рост деньги и зерно, за долги отбирали землю. Бояре и дворяне, постригаясь на старости лет, часто вели себя отнюдь не по-монашески — имели слуг, деньги, не отказывали себе во вкусной еде и горячительных напитках. А все подобные явления использовались врагами Православия, еретиками, чтобы сеять сомнения среди верующих.

Для решения накопившихся проблем был назначен Освященный Собор. Но в период его подготовки так же, как и в царствование Василия III, разгорелся вдруг спор о церковной собственности. И на этот раз ярым апологетом «нестяжательства» выступил не кто иной как… Сильвестр. Впрочем, сам он был весьма увертливым царедворцем и от конфликта с митрополитом предпочел уклониться. Он лишь настраивал царя соответствующим образом. А для подкрепления привлек «старца» Артемия Пустынника, личность достаточно странную и сомнительную. Сперва он подвизался в Псковско-Печерском монастыре, отправился в Ливонию, имел какие-то беседы с заграничными богословами. А после этого ушел в «заволжские обители». Сильвестр откуда-то знал о нем, извлек из «пустыней» и представил Ивану Васильевичу. По протекции всемогущей «избранной рады» никому не ведомый «старец» был одним махом возведен на высокий и почетнейший пост, игуменом Троице-Сергиева монастыря! Вместе с Сильвестром он принялся поучать царя «села отнимати у монастырей».

Но царь впервые нарушил безоговорочное повиновение Сильвестру. Слушал не только его и Артемия, а беседовал с митрополитом и выработал с ним компромисс. Церковная и монастырская собственность сохранялась и признавалась неприкосновенной. А в казну изымались земли, переданные боярами во время малолетства Ивана, а также взятые монастырями у детей боярских и крестьян «насильством», за долги (это было незаконно, земли детей боярских и черносошных крестьян принадлежали государю). Впредь была запрещена покупка монастырями вотчинных владений без доклада царю. Ну а Артемий пробыл игуменом лишь полгода. Монахи заподозрили, что их настоятель, скажем так — не совсем православный, и он поспешил удалиться. Объявил царю в «нестяжательском» духе, что намерен «питатися от рук своих». Но ушел отнюдь не в скит, а в богатый и многолюдный Порфирьев монастырь.

Церковный Собор открылся в феврале, он получил название Стоглавого (его постановления составили 100 глав). Начал Иван IV опять с покаяния за те безобразия, которые творились в его юные годы. Просил у иерархов Церкви на будущее: «Не щадите меня в преступлениях, смело упрекайте мою слабость; гремите словом Божьим, да жива будет душа моя!» Собор рассмотрел и утвердил Судебник, проблемы монастырского землевладения. Для выработки общих церковных правил председательствовал сам царь, формулировал наболевшие вопросы, а духовенство обсуждало их. Решения были так и озаглавлены: «Царския вопросы и соборные ответы о многоразличных церковных чинех». Они были направлены на унификацию обрядов и норм церковной жизни, исправление нарушений. Категорически запрещалось ростовщичество, пьянство. Обращалось внимание на опасность лжепророков и ересей [130]. И одним из важнейших постановлений Стоглавого собора стало учреждение в епархиях и крупных монастырях школ — для обучения не только будущих священников, но и светских лиц. В России создавалась централизованная и разветвленная система образования.

Однако все реформы оставались половинчатыми, буксовали. Царское окружение позаботилось исподволь обеспечить и свои интересы. Судебник защищал простонародье от произвола знати, но и знать смогла пользоваться этими же законами, чтобы оградить себя от наказаний. Кроме того, Судебник юридически закрепил права Боярской Думы, которые она себе присвоила при Шуйских — ее решения становились законами без царского утверждения. Ну а то, что не нравилось, просто спускалось на тормозах. Так, «лучшую тысячу» детей боярских деятельно начали формировать, набрали 1078 человек. Но во всех уездах, близких к Москве для них… «не нашли» земли. Указ о государевой гвардии был похоронен.

21. КАЗАНСКОЕ ЗНАМЯ

В Москве заседал Стоглавый Собор, а план государя по взятию Казани уже выполнялся. Работы шли далеко от казанских мест — под Угличем. Зимой 1550/51 гг. под руководством дьяка Ивана Выродкова рубились бревна, изготовлялись и размечались детали для крепостных стен, чтобы весной сплавить их по Волге. А в Вятке под началом Бахтеяра Зюзина сосредоточились стрельцы и казаки. Когда потеплело, их отряды выступили по единому плану и захватили все переправы на Волге и Каме. С 16 мая сюда стала подтягиваться дворянская конница. Полк князя Серебряного-Оболенского напал на казанские посады, учинил переполох. Ханские войска и население укрылись в городе, но как раз это и требовалось. Пусть сидят за стенами и не мешают. 24 мая по Волге прибыли многочисленные суда и плоты, и закипело строительство Свияжска. Копали ров, собирали из заготовок деревянные ряжи, засыпали в них землю и камни.

За месяц на Круглой горе встала крепость. Казанцы сперва даже не придали этому значения. Сочли, что русские просто оградили свое войско гуляй-городом (разборное временное укрепление, из щитов, которые перевозились на телегах). Но сразу же проявились результаты. Горная (правобережная) черемиса и чуваши еще раньше выражали желание замириться с русскими. А как только рядом с их селениями возник город с воинским гарнизоном, обратились к воеводам, соглашаясь перейти в подданство царя. У них принимали присягу, в Москву поехали делегации по 500–600 человек от местных племен. Иван Васильевич привечал всех, угощал за своим столом, не жалел подарков, на три года освобождал новых подданных от налогов. Но они должны были доказать верность России, вместе с ней воевать против Казани.

А ханство очутилось в блокаде. Казаки удерживали под контролем все дороги — и со всех сторон начали нападать на неприятельские владения. К ним присоединились отряды черемисы, мордвы, чувашей. И казанцы взвыли. Их хозяйства разорялись, знать и купцы терпели убытки. Крымцы во главе с фаворитом царицы Кощаком призывали держаться, обнадеживали подмогой из Бахчисарая и Турции. Но казанцы решили иначе — мириться с Москвой (а потом будет никогда не поздно изменить). Произошел бунт. 300 крымских вельмож бежали. Пытались прорваться на родину, но всюду натыкались на казачьи заставы и погибали. Кощак и 45 знатных крымцев попали в плен, их доставили в Москву и казнили.

Казанцы обратились к царю, соглашаясь признать подданство и приглашая на трон Шаха-Али. Но и Иван Васильевич учитывал, как легко они нарушают обещания. Условия продиктовал жесткие: ханство выдает царицу Сююн-Бике с малолетним Утемыш-Гиреем, освобождает всех русских пленных, а правобережье Волги со Свияжском остается за Россией. Казанцы пробовали торговаться, но царь твердо стоял на своем. Сююн-Бике с сыном были отправлены в Москву. Государь обошелся с ними милостиво, поселил при дворе, дал поместья. А в Казань 16 августа прибыли Шах-Али, воевода Хабаров, дьяк Выродков и 500 стрельцов.

Началось освобождение пленных. Многие русские находились в рабстве уже десятки лет. Не верили своему счастью — рыдали, славили Бога и Ивана Васильевича, своего избавителя. Государство взяло на себя заботу о них. В Свияжске был создан перевалочный пункт, здесь вчерашних невольников снабжали едой, одеждой и отправляли судами по Волге. Кому-то и идти было некуда, родни уже не было в живых, деревни погибли при набегах. От казны им давали землю, подмогу на обзаведение имуществом. Летописцы сравнивали поток освобожденных с «исходом Израиля». Только тех, кто получил помощь в Свияжске, насчитали 60 тыс., а в это число не входили вятские и пермские жители, уходившие другими дорогами…

Но и это была лишь часть! Отпустили далеко не всех. Все хозяйство богатых казанцев держалось на рабах. Владельцы надеялись обойтись формальностью, отпустить пару тысяч. А когда стало ясно, что царь всерьез решил освободить всех русских, настроения в ханстве резко переменились. Невольников прятали, сажали на цепь, отсылали в села. Росло возмущение, и Шах-Али отказывался искать пленных, на запросы Москвы отвечал: «Боюсь мятежа». Он местные нравы знал, его уже дважды свергали. Он надумал было упрочить свою власть, пригласил 70 представителей оппозиции на пир и приказал перебить их. Но ни к чему хорошему это не привело — на него озлобились и те казанцы, которые сперва были лояльными.

А между тем в события вмешались Крым и Турция. Хан Сахиб-Гирей в это время приказал долго жить, в Бахчисарае воцарился султанский ставленник Девлет-Гирей. Крымские и османские эмиссары поехали в Астрахань, к ногайцам. Один из ногайских князей доносил Ивану IV, что у них был посол из Стамбула Ахмед-ага, уговаривал вступить в союз, чтобы султану, «и Крыму, и Астрахани, и Казани, и нашим Ногаем соодиначиться и твою землю воевати». Агенты Девлет-Гирея и Сулеймана появились в Казани. Обещали, что скоро придут крымцы и турки, организовывали заговоры в городе, подбивали взбунтоваться местные племена, и их шайки принялись нападать на русских.

Становилось ясно, что Шах-Али долго не удержится. Но сколько же можно было повторять одно и то же, ценой русской крови сажать в Казани своих ставленников, которых завтра прогонят? Напрашивалось единственное решение — полное присоединение ханства. Сторонники такого варианта были и среди казанской знати. Жаловались царю на бесчинства Шаха-Али и просили взять город под собственное управление. Считали, что только так можно достичь мира и спокойствия. Для переговоров с ханом и мурзами в Казань дважды ездил Адашев. Но эту миссию он полностью провалил. Убеждал Шаха-Али впустить русские войска, но при этом предлагал убить противников Москвы, перепортить пушки и пищали, вывезти порох. Хотя, если впустить войска, зачем нужны были такие меры? А вдобавок Адашев заложил Шаху-Али князей, жаловавшихся на него государю.

Итог был плачевным. Шах-Али вывез лишь несколько пушек и небольшую часть пороха, убивать врагов поостерегся. Он боялся, что казанцы восстанут и прикончат его до прихода русских, и князя Микулинского, уже назначенного наместником Казани, дожидаться не стал. 6 марта 1552 г. он сбежал. И забрал с собой для охраны всех стрельцов. Но еще и решил свести счеты с теми жалобщиками, которые просили Ивана IV взять ханство под свою власть. Арестовал их и увез с собой — судиться с ними перед царем. Из-за обиды Шаха-Али и болтовни Адашева пророссийская партия в Казани оказалась обезглавленной! А крымская не дремала. Воспользовалась безвластием и взбудоражила народ. Кричали — русские идут, чтобы перебить все население, об этом говорил сам Шах-Али, и не зря же он сбежал. Полки Микулинского, прибывшие через день, нашли ворота запертыми.

Казанские вельможи начали морочить наместнику голову, уверяли, что взбунтовалась только чернь, и нужно подождать, пока получится ее уговорить. Хотя на самом деле верховодила знать. Заговорщики действовали четко и оперативно, а переговорами специально тянули время, потому что к Казани уже мчался астраханский царевич Ядигер с ногайцами. Микулинский без толку простоял у города и двинулся назад в Свияжск. А казанцы внезапно ударили на пограничные казачьи «сторожи», смяли их. Ядигер прорвался и был провозглашен царем. Всех русских чиновников, купцов, военных, оказавшихся в Казани на момент переворота, и взятых в плен казаков вывели на площадь и казнили самыми зверскими способами.

Это был открытый вызов. Ханство преднамеренно отрезало себе путь к примирению и переговорам. В апреле в Москве было принято решение о походе. Многие воеводы предлагали, как и раньше, предпринять его зимой, когда замерзнут реки, болота. Иван Васильевич их планы отверг. Он успел изучить неудобства зимнего пути, капризы погоды. В Свияжске теперь имелась база, куда тяжелые грузы можно было доставить по воде, и государь выбрал летнее время. Начался сбор полков в Кашире, Коломне, Муроме. А 16 июня после молебна в Успенском соборе к армии выехал и сам царь.

Но сперва пришлось скрестить оружие не с казанцами. Им и впрямь намеревались помочь Османская империя и Крым. Посылать к Казани войска было далеко и неудобно, однако существовал другой способ… Султан дал Девлет-Гирею артиллерию, янычар, и хан пообещал, что сумеет выручить вассалов. Поднял и бросил на Русь стотысячную орду. Выглядело это выгодным со всех точек зрения. Нападение будет внезапным, русская армия ушла на восток — можно вдосталь пограбить. А царю придется отзывать свои рати назад, вот и поход сорвется. Но неожиданности не получилось, об угрозе вовремя известили донские казаки.

Иван Васильевич действительно успел отправить большую часть своих сил и артиллерию к Свияжску, но донесения о новом неприятеле воспринял спокойно и уверенно. Сказал: «Мы не трогали хана, но если он вздумал поглотить христианство, то встанем за Отечество, у нас есть Бог!» Царь немедленно привел в готовность те войска, которые у него оставались — сторожевой, передовой полки, полк правой руки, собственную 20-тысячную дружину, и стал разворачивать их на юг. Татарские разъезды наткнулись на них, доложили хану, что на Оке много русских войск. Для Девлет-Гирея новость оказалась неприятной, и от сражения он решил уклониться. Повернул от Рязани западнее. 22 июня он подступил к Туле. Наместник Григорий Темкин доложил царю: «Хан здесь… имеет много пушек и янычар султанских». Узнав об этом, государь приказал воеводам спешно идти на помощь.

Тем временем Девлет-Гирей разослал несколько больших загонов разорять окрестности, а главные силы бросил на город. Турецкие батареи открыли бомбардировку калеными ядрами, загорелись дома, янычары полезли на приступ. А в Туле воинов почти не было, они ушли на Казань. Но на оборону вышли все жители. Отбивали атаки, тушили пожары. А на следующее утро увидели вдали тучи пыли и воодушевились. Кричали: «Государь спешит к нам!» И татары, узнав о приближении войск, побежали. А у горожан радость была так велика, что они все вместе, с женщинами, с детьми, кинулись преследовать врага! Многих перебили, захватили пушки.

К Туле прибыл не государь, а полк правой руки Щенятева и Курбского. Причем действовали воеводы не лучшим образом. Вместо погони сели праздновать победу с наместником и счастливыми жителями. Но один из татарских загонов, не зная об отступлении хана, на следующий день вернулся к городу, нарвался на русских и был разгромлен. А другие царские полки погнали Девлет-Гирея и все же перехватили его на реке Шевроне, побили и освободили полон, который нахватали крымцы.

И только после победы над одним врагом стало возможным продолжить поход против другого. Правда, даже среди русских воинов некоторые сочли это слишком трудным. Возмущались новгородские дети боярские, заявляли, что они уже давно на службе, сражались, издержались и не готовы идти с войны на войну. Но Иван Васильевич обратился к ним не с опалами, не с угрозами. Он просто призвал добровольцев. Кто хочет вместе со своим царем постоять за христианство, пусть идет, а кто не желает, может оставаться. Новгородцы устыдились и пошли все. В июле русские рати по разным дорогам зашагали к Свияжску.

Эта крепость после переворота в Казани жила фактически в окружении. Соседние племена устраивали засады, нападали, обстреливали воинов. Добавилась цинга, унесшая много жизней. Но воевода Микулинский еще и распустил подчиненных. Через Свияжск возвращались на Русь женщины-полонянки, а казаки и дети боярские были мужчинами бравыми, горячими. Понабирали себе «походных жен», в селах доставали хмельной мед, скрашивая тяжелую службу гулянками. Когда известия о падении дисциплины дошли до царя, он настолько встревожился, что подключил митрополита, и святитель Макарий направил к воинам специальное послание. Грозил церковной клятвой, указывал, что без Божьего благословения выиграть войну невозможно, а разгул и безобразия могут свести на нет все успехи.

И это были не пустые слова, не формальность. Божьей помощи придавалось особое значение. Готовили все силы, но разве мало было примеров в истории, когда огромные армии терпели поражения? В конце концов, была свежа память о прошлых казанских походах. Сейчас требовалось раз и навсегда покончить с гнойником напастей, несколько столетий терзавших Русь. Сама война считалась священной. Ратники шли вызволять из неволи своих братьев, избавить христиан от постоянно нависавшего над ними страха. С армией везли чудотворные иконы, знамя св. Дмитрия Донского, которое было с ним на Куликовом поле.

Дорога на фронт самого царя напоминала паломничество. Во Владимире он поклонился гробницам святых Александра Невского, Андрея Боголюбского, Всеволода Большое Гнездо с сыновьями. Во время молебна у мощей св. Александра Невского у одного из приближенных царя, Аркадия, исцелилась больная рука, и это сочли добрым предзнаменованием [114]. В Муроме Иван Васильевич приложился к мощам св. чудотворцев Петра и Февронии, св. князя Константина с чадами его. Даже в пути неукоснительно проводились все церковные службы. Часть похода выпадала на Успенский пост. Обычно ратники во время войны разрешались от постов — теперь он строго соблюдался.

Однако царь не упускал и обязанностей военачальника. Объезжал полки на марше, осматривал оружие, людей. Прямо в дороге он ввел в армии еще одно новшество. Раньше было принято, что дети боярские в каждом уезде выбирали из своей среды «городовых приказчиков». Они формировали отряды и командовали ими. Но эти отряды получались разной численности. Чтобы упорядочить управление войсками, царь повелел расписать поместную конницу на сотни, а для руководства сотнями ввел новый чин «голов».

К Свияжску русская знать заранее отправила собственные суда с припасами, слугами, купцы в ожидании воинов навезли сюда множество товаров, весь берег превратился в подобие ярмарки. Но царь, увидев это, сразу понял, насколько пагубным и расхолаживающим может быть отдых среди такого изобилия. Запретил прибывающим войскам устраивать стоянки и велел немедленно перевозить их за Волгу. Ну а изменившие местные племена, когда царские полки появились под Свияжском, очень быстро одумались. Прислали к Ивану Васильевичу старейшин, винились, что выступили против русских. Что ж, государь их простил, послов принимал ласково. А чтобы оправдать доверие, черемисы и чуваши вышли чинить дороги, строить переправы, прислали 20 тыс. воинов.

Прибыли к царю и вольные казаки. В одной донской песне взять Казань Ивану Грозному помогает Ермак Тимофеевич. Но это фольклорная фантазия более поздних времен. А в начале XVII в. на Дону еще помнили подлинные события и писали: «В которое время царь Иван стоял под Казанью, и по его государеву указу атаманы и казаки выходили с Дону и с Волги и с Яика и с Терека». А возглавил их атаман Сусар Федоров [117, 150]. Отсюда еще раз видно, что казаки разных рек были связаны между собой. И что Москва, несмотря на дипломатические отговорки перед татарами, поддерживала с ними прочные контакты. Они прибыли «по государеву указу», знали, когда и куда нужно явиться.

Всего под Казанью собралось 150 тыс. ратников. Иван Васильевич не желал кровопролития. Обратился к хану Ядигеру и казанской знати, требуя выдачи только виновников мятежа, а остальным гарантируя безопасность. Но казанцы сочли, что сумеют продержаться. Укрепления города были мощными, в нем находилось 30 тыс. своих воинов и 3 тыс. ногайцев, было много пушек. А конный корпус князя Епанчи расположился под Арском, чтобы нападать на тылы осаждающих. Вельможи подбадривали народ: «Не в первый раз увидим московитян под стенами, не в первый раз побегут назад, и будем смеяться над ними!» А царю прислали демонстративно грубый ответ — поносили и его, и Россию, и Православие.

К 23 августа все полки заняли исходные рубежи. Чтобы окружить город и начать осаду, царь построил их, отдал приказ — наступать организованно, не увлекаться, самовольно в бой не вступать. Перекрестился на образ Спасителя на знамени св. Дмитрия Донского и дал команду: «О Твоем имени движемся!» По намеченному плану войска с разных сторон пошли к крепости. Казанцы попытались обмануть. Не стреляли и не показывались на стенах, будто город вымер. Внезапно из ворот с криком вырвались 15 тыс. татар и ударили на авангард — 7 тыс. казаков и стрельцов. Но они не дрогнули, не позволили себя смять. Сомкнулись, кое-как сдерживая напор. Царь бросил им подкрепление, оряды детей боярских, и врагов загнали обратно в крепость. Остальные полки четко выполнили приказ: в бой не вступать и строй не ломать, чтобы рать не превратилась толпу. Продолжили движение и встали на намеченных позициях.

Начали окапываться, строить батареи. За несколько дней Казань окружили полевыми укреплениями, турами и тарасами. Казаки захватили каменную Даярову баню у самых стен. Защитники всеми силами старались срывать осадные работы, днем и ночью совершали вылазки. То на одном, то на другом участке закипали жаркие схватки. А из лесов атаковала конница Епанчи. Перекрыла дороги, мешала снабжению, высматривала и обрушивалась там, где русские потеряли бдительность. Все это изматывало людей. Ели и спали урывками, находились в постоянном напряжении. Сам царь то и дело садился на коня, направляя своих дружиников на выручку частям, подвергшимся нападениям.

На военном совете решили провести отдельную операцию, расчистить тылы. Перед Арским лесом выпустили небольшие отряды для приманки, татары клюнули, налетели на них. Ратники побежали, заманивая врага до обозов. А 30 тыс. конницы и 15 тыс. пехоты под командованием князя Горбатого-Шуйского, скрытые за горой, вышли неприятелю в тыл, отрезая от леса. Воинство Епанчи перебили и перерубили. Несколько сот пленных царь велел привязать к кольям перед стенами Казани, чтобы они умолили горожан сдаться. Глашатаи объявляли, что Иван Васильевич обещает пленным свободу, «а вам прощение и милость, если покоритесь ему». Но казанцы сами расстреляли из луков своих собратьев… Чтобы окончательно обезопасить тылы, Горбатый-Шуйский совершил рейд вглубь ханства, захватил Арское укрепление — базу Епанчи. Ратники пригнали стада трофейного скота, привезли обозы продовольствия, освободили тысячи невольников, находившихся в сельских имениях казанцев.

Упорную борьбу пришлось вести не только обычным оружием. Осажденные мобилизовали и колдунов, которые несколько дней подряд вызывали проливные дожди над русским войском. В общем-то ничего сверхъестественного в этом нет. Среди знахарей издревле существуют подобные методики, в наше время такие опыты неоднократно фиксировались, демонстрировались в фильмах. Но тогда они доставили много неприятностей. По совету духовенства, Иван Васильевич отправил курьеров в Москву, и на перекладных привезли Честной Крест, входящий в царские регалии — с частицей Креста, на котором был распят Господь. Им иереи соборно освятили воду, провели крестный ход, и чародейские методы перестали работать.

Русские постепенно приближались к стенам окопами и траншеями. Умелый инженер дьяк Выродков руководил работами, все теснее обкладывая город. В некоторых местах позиции подошли вплотную к стенам, там разгорались рукопашные. Отлично действовала и артиллерия под командованием боярина Морозова, метко поражала цели. От перебежчиков узнали, где в Казани расположен источник воды. Воины во главе с литвином Розмыслом (это не имя, а прозвище — «инженер») сделали подкоп от Даяровой бани, занятой казаками, и взорвали источник миной. Однако и это не подтолкнуло защитников к сдаче. Они нашли другой ключ, с плохой водой, но он позволял держаться. Применили еще один способ. Построили высокую передвижную башню, установив на ней 10 больших и 50 средних орудий. Ночью ее придвинули к городу, с нее простреливались стены и улицы, были сбиты все тяжелые пушки врага. Но казанцы укрывались с ямах, окопах, отвечали из легких орудий…

Царь представлял, каких жертв будет стоить приступ. Несколько раз повторял предложение капитулировать. Нет, противники не внимали. Их надежды были очевидны: дотянуть до холодов, дождей, и русским придется снять осаду. Но ведь и русские знали, что несет с собой осень. Чтобы все труды и потери очередной раз не стали напрасными, оставалось только штурмовать. В трех местах рылись подкопы и закладывались мины. Первый, пробный взрыв 30 сентября снес часть стены. Воины ворвались в пролом, завязалась рубка. Но к общей атаке армия была еще не готова, и царь приказал отступить. Стрельцы и казаки, захватившие Арскую башню, уйти отказались. Укрепились и передали своим: «Здесь будем ждать вас».

Иван Васильевич щадил людей и сделал последнюю попытку избежать штурма. Уж теперь-то казанцы должны были понять, что обречены. Предлагая сдаться, царь требовал только выдачи главных изменников и выполнения прежних договоров. И снова последовал отказ. Обороняющиеся упрямо заделывали проломы, у захваченной башни ставили новую стену из срубов. Лишь после этого царь объявил, чтобы воины готовились «пить общую чашу крови». Перед приступом все должны были исповедоваться, причаститься. Он был назначен на 2 октября, на следующий день после праздника Покрова Пресвятой Богородицы. Войска изготовились. А Иван Васильевич, отдав все необходимые распоряжения, стоял в церкви на Литургии. Когда прозвучали слова Евангелия «да будет едино стадо и един пастырь», прогремел страшный взрыв. А на словах: «Еще молимся Господу Богу нашему помиловати государя нашего, царя Иоанна Васильевича, и покорити под нозе его всякаго врага и супостата» — громыхнул второй [94].

Над Казанью поднялись тучи дыма, пыли, обломков. Полки ринулись вперед, захватили стены. И чуть не произошло беды. Войска растеклись по улицам, и боярские дружины кинулись грабить. Мало того, чтобы поживиться казанскими богатствами, знать послала в город целые отряды своих обозных слуг и холопов. А защитники, сорганизовавшись, нанесли контрудар. Те же слуги в ужасе побежали, заражая паникой других воинов. Иван Васильевич, увидев это, поскакал к воротам и сам встал перед ними со знаменем в руках. Видя царя, ратники останавливались, приходили в себя, собирались вокруг него. А он приказал спешиться половине своей дружины и бросил в город 10 тыс. свежих отборных бойцов. Присоединились те, кто только что бежал, и в битве наступил перелом. Татар опрокинули и отшвырнули. Тем не менее, продолжалась жесточайшая рубка. Русские были озлоблены долгим и упорным сопротивлением, смертью товарищей. Но и татары дошли до остервенения, в плен не сдавались. Большинство мужчин погибло. Около 5 тыс. вырвалось и ушло в леса.

Пала не только крепость. Пало Казанское ханство. Царь приказал тушить пожары, расчищать развалины. Он въехал в город на следующий день. Встретили его толпы русских, которых все еще удерживали в рабстве, и государь жалел их, приказал отвести в лагерь, приютить и кормить со своего стола. На улицах лежали груды мертвых. Иван Васильевич плакал, глядя на погибших соратников, но тужил и о казанцах, говорил: «Они не христиане, но подобные нам люди». Город освятили, служили молебны, и государь собственноручно водрузил крест на том месте, где он наметил строительство собора в честь Благовещения.

А потом был пир. Для всех — царь чествовал и воевод, и рядовых воинов, называл их достойными потомками витязей Дмитрия Донского. Отдал им все трофеи и пленных, а о себе пояснял: «Моя корысть есть спокойствие и честь России». С побежденными он обошелся милостиво. Простил взятого в плен Ядигера, жителям казанского края гарантировал мир и безопасность, назначил платить такие же налоги, какие они платили хану. Кстати, как раз с этого времени пошло выражение «сирота казанская». Многие местные дети потеряли родителей, и их отдавали в русские семьи. Царь повелел, чтобы о них заботились, как о собственных детях, для этого опекунам назначалось пособие от казны.

Казанская война имеет важное значение и в истории казачества. Казаки отлично проявили себя в осаде, первыми ворвались в город, и за это Иван Грозный пожаловал им в вечное владение Тихий Дон со всеми притоками. Увы, царская грамота не сохранилась. Но казаки о ней всегда помнили. И именно в связи с Казанским взятием Покров Пресвятой Богородицы стал почитаться у казаков особенным праздником. Общим — ведь в этой войне впервые выступили вместе донские, терские, волжские, яицкие казаки. Выступили в составе русской армии. А значит, эту дату, 2 октября 1552 г., наверное, правомочно рассматривать как дату рождения российского казачества.

22. ВЛАСТЬ И ВЕРА

Карта мира в XVI в. была нестабильной. В Средней Азии распалась держава, созданная некогда Тимуром Тамерланом. На ее обломках возникли Бухарское, Хорезмское ханства, мелкие княжества. В Бухаре воцарились Шейбаниды, потомки ханов Синей Орды, повели войны за объединение среднеазиатских государств под своей властью. Но в этих драках разрушались хозяйство, торговля, совсем заглох Великий Шелковый путь. Города начали приходить в упадок.

А последний из Тимуридов, Бабур, проиграл Шейбанидам и с теми воинами, которые остались ему верными, ушел через горы в Индию. И здесь он добился неожиданных успехов. Северная Индия была захвачена афганцами, создавшими Делийский султанат. Но эту державу разъедали внутренние болезни. Знать и администрация своевольничали, грабили народ, притесняли веру индусов. Когда вторглись пришельцы, большинство подданных не поддержало султана Ибрагима Лоди. В 1526 г. в битве под Панипатом Бабур разгромил его и занял Дели. Еще в Средней Азии он был научен опытом измен и феодальной анархии, поэтому не стал раздавать приближенным завоеванных земель и вообще не устанавливал никакой гражданской администрации. Начал править единовластно, опираясь лишь на свои дружины.

И ему суждено было основать новую империю — Великих Моголов. Он покорил Афганистан, Пенджаб, верховья Ганги. В державе Моголов хорошо знали о России. Сын Бабура Хумаюн направил в Москву посла Ходжу Хусейна, предлагая Василию III дружбу, торговые и дипломатические связи. Великий князь принял посольство доброжелательно, тоговлю разрешил, но контакты так и не установились из-за слишком далеких расстояний. В 1556 г. престол Моголов унаследовал внук Бабура — Акбар. Ему было 13 лет, и держава чуть не погибла. Родственники императора и вельможи начали растаскивать страну по уделам. Пошли заговоры и мятежи. Афганцы сбросили власть Моголов и снова захватили Дели. Но когда Акбар повзрослел, он сумел возродить империю.

Личностью он был незаурядной. В гневе был страшен. Молочного брата, уличенного в измене, оглушил ударом кулака и выбросил в окно с большой высоты. Но при этом умел быть добрым и человечным. До самой смерти Акбар оставался неграмотным, и тем не менее, проявил себя талантливым правителем. Взял под защиту крестьян. Их труд признавался службой государству, треть урожая они сдавали в казну, а это позволяло содержать большую армию. В своей многонациональной державе Акбар предоставил равные права мусульманам, индусам, сикхам, джатам. В его гареме были представлены женщины разных народов, их родственники занимали важные посты при дворе. Был отменен налог «с неверных», разрешены индуистские праздники, строительство храмов. А право решать религиозные споры Акбар оставил за собой, его власть стала считаться священной. В результате он сумел опереться на большинство населения, раздавил оппозицию, побеждал всех соседей, и держава Моголов раскинулась на две трети полуострова Индостан [17].

На юге Индостана, наоборот, развалилась обширная империя Виджаянагар. Мусульмане враждовали с индусами, вассалы отделялись от монархов, и возникло много государств: Биджапур, Ахмеднагар, Бидар, Голконда, Мадура, Танджур, Джиндж, Бендур, Майсур. А этим пользовались португальцы. Их колонии обсели все берега Индии: Гоа, Диу, Даман, Сурат, Сангаон, Хугли. Акбар, расширяя свои владения, тоже столкнулся с европейцами. Но у него не было флота, бороться за побережье и господство на море он не мог. Пришлось договариваться с португальцами, покупать разрешения на торговые перевозки и проезд мусульманских паломников в Мекку: сухим путем из Индии добираться туда было очень тяжело.

На руку европейцам оказалось и положение в Японии. Там наступил «период воюющих государств». Правительство сегуна Асикага в Киото утратило реальную власть, князья и феодалы сражались между собой. Португальцы очутились тут как тут, соглашались продавать враждующим сторонам огнестрельное оружие, а за это в 1542 г. получили право открыть в Японии первую факторию. Нет, европейцы никогда не отказывались «помочь». Но, разумеется, только тем, кто соглашался на ответные услуги.

В Конго царь Нзинга Мбемба попросил подсобить против соседей. За это он крестился, признал себя вассалом Португалии, пустил в страну миссионеров, купцов, принял чужеземных советников, «просвещавших» его. И государство приняло весьма своеобразный облик. Вожди племен получали титулы герцогов, маркизов, графов. Начали строить дворцы и виллы на европейский манер, одеваться по португальской моде, при дворе внедрился португальский этикет. Простонародье обходилось набедренниками и плясало под барабаны, а черные «герцоги» и «графини», еще вчера щеголявшие голыми телами, втискивали их в корсеты, чулки, цепляли шпаги. Брезгливо косясь на «некультурных» подданных, парились в камзолах и пышных платьях, танцевали чопорные менуэты, покупали импортную мебель, вина, отправляли детей учиться в Лиссабон. Правда, это стоило дорого. Но португальцы соглашались брать плату рабами. Чтобы добыть их, Конго ввязалось в войны. Знать, влезая в долги, стала расплачиваться своими подданными. А для Португалии это было очень кстати. Она как раз в 1540-е гг. развернула освоение Бразилии. Но здешние индейцы покоряться не желали, отступали в джунгли. Попробуй достань их там! И для плантаций стали завозить африканских невольников.

А испанцы в Гватемале и на полуострове Юкатан никак не могли сладить со свободолюбивым народом майя. Это была еще одна древняя культура. Майя были прекрасными архитекторами, скульпторами, художниками, имели сложную иероглифическую письменность, достигли поразительных успехов в астрономии, математике, медицине. Но их цивилизация уже пришла в упадок, испанцы застали полтора десятка городов-государств, враждовавших между собой. Несмотря на это, покорить их оказалось гораздо труднее, чем империи ацтеков и инков. Майя оказали ожесточенное сопротивление, и войны против них затянулись на 30 лет.

В Европе основные события были по-прежнему связаны с религией. Разные секты реформатов не ладили даже между собой. Лидер Цюриха Цвингли вел переговоры с Лютером, но не сошлись и союзниками не стали. Вместо этого последователи Цвингли решили под флагом его учения объединить Швейцарию. Не тут-то было! Берн, Женева, Базель возмутились и подчиняться Цюриху не пожелали. Протестанты из этих городов сразу нашли общий язык с католиками из лесных кантонов, ополчение Цюриха было разгромлено, Цвингли убит.

Возникали все новые центры Реформации. Бывший священник Сименс Менно, ездивший с тайными проповедями по Голландии, породил общины меннонитов — умеренных анабаптистов. В свою очередь, они разделились на секты вплоть до гюпферов — «попрыгунов», прыгающих на молитвах (поскольку библейский царь Давид «скакал из всей силы перед Господом») [103]. А в Базеле и Женеве начал проповеди Жак Кальвин. Он отвергал не только церковную иерархию и святыни, а вообще объявил богослужения «идолопоклонством» и отменил даже крестное знамение. Вдобавок он ввел теорию предопределения. Утверждал, что одни люди заведомо предназначены Богом к спасению, а другие нет. Различить их очень просто, «избранных» Господь отметил богатством. А долг «неизбранных» — всего лишь служить и повиноваться «избранным». Стяжание богатства и накопительство признавались добродетелями. Если имел возможность нажить деньги, но упустил ее, это грех — отверг «дар Бога». Оправдывались ростовщичество, рабство.

Для управления церковью вводились синоды пресвитеров, избираемых паствой (естественно, не всей, а только «избранными», богатыми). Пресвитеры контролировали всю жизнь верующих, имели право в любое время входить в каждый дом. Причем от них должны были зависеть и монархи! Кальвин разработал учение об «общественном договоре». Дескать, первые цари Израиля выбирались народом, чтобы творить «волю Бога». Но если властитель нарушает «божественный промысел», он нарушает договор и становится «тираном», подданные имеют право и даже обязаны свергнуть или убить его. А какова «воля Бога» и выполняет ли ее монарх, определяли те же синоды пресвитеров. Кальвинизм был суровой и мрачной религией. Сама радость, веселье объявлялись греховными. Из жизни изгонялось все, что украшало ее (и вело к греховному расточительству): искусство, танцы, песни, музыка. Кальвин поучал, что надо казнить даже ребенка, если в нем говорит «дух беса» — веселья, озорства, непослушания.

Однако католицизм, хоть и с запозданием, начал активно противодействовать разброду. Император и римские папы наконец-то примирились, смогли объединить усилия. В 1540 г. испанский дворянин Игнатий Лойола получил благословение папы Павла III на создание нового ордена — иезуитов. Особого ордена. Его члены, кроме монашеских обетов бедности и целомудрия, давали еще и обет безоговорочного подчинения начальникам. Иезуиты должны были действовать в миру, любыми путями распространяя и отстаивая влияние католической церкви. Создавались разветвленные структуры. Возглавлял их генерал ордена. В различных регионах учреждались подчиненные ему «ассистенции». Они, в свою очередь, подразделялись на «провинции». А девиз иезуитов гласил «цель оправдывает средства». Средства допускались любые. Фактически формировалась профессиональная и могущественная спецслужба, раскинувшая сети на разные страны.

В 1541 г. была реорганизована инквизиция. В Риме располагался верховный трибунал во главе с кардиналом Караффой, его комиссары направлялись во все католические государства. Инквизиция стала выполнять и функции цензуры, без ее разрешения не дозволялись никакие публикации. Папой был утвержден Индекс запрещенных книг. За их продажу, хранение, чтение грозили кары вплоть до сожжения — и за недоносительство тоже. А в 1545 г. по инициативе Павла III начал работу Тридентский собор. Перед ним ставились задачи, с одной стороны, положить конец раскольничеству, а с другой, оздоровить католическую церковь и исправить ее пороки, послужившие толчком к Реформации.

Император после бесконечных переговоров тоже применил силу. Немецкие лютеране настолько обнаглели, что вынесли принципы своего вероисповедания на рейхстаг в Аугсбурге и требовали распространить их на всю империю. Карл V разгневался, прервал работу рейхстага и объявил войну еретикам. Но протестантские князья сплотились и сформировали Шмалькальденскую лигу во главе с Филиппом Гессенским и Иоанном Фридрихом Саксонским. В 1546 г. Германию расколола Шмалькальденская война. Императору удалось перетянуть на свою сторону одного из сильных князей, прекрасного полководца Морица Саксонского. В 1547 г. в битве при Мюльберге лютеран разгромили. Начались репрессии.

А брат императора король Фердинанд наводил порядок в Чехии. Когда ее вместе с Венгрией принимали под власть Габсбургов, чехам обещали сохранить все их политические и религиозные свободы. Пользуясь этим, здесь множились протестанты, вовсю развернули агитацию, а местная знать и городские верхи принялись качать свои права, грозя выйти из повиновения вслед за немцами. Но сейм в 1547 г. получил название «кровавого». Четырех депутатов, возглавивших оппозицию, Фердинанд отправил на плаху. Было урезано самоуправление городов, распущены областные суды, запрещались собрания населения без разрешения короля.

Для решения внутренних проблем своей империи Габсбурги смогли в это время задействовать и войска, и все свои ресурсы, потому что ударов со стороны Франции, можно было не опасаться. Она оказалась отвлечена другими проблемами: умер Франциск I. В возрасте 56 лет король выглядел полной развалиной. В то время европейские хирурги уже делали вскрытие покойников, и у него обнаружили «прогнившие внутренности», «испорченные желудок, почки и легкие». Историки до сих пор гадают, умер ли он от туберкулезного гнойника или застарелого сифилиса. На престол взошел Генрих II.

Его коронация состоялась в том же 1547 г., когда короновался Иван Грозный, но церемония была очень даже не похожей на российскую. Генриха, как это было принято во Франции, короновали в Реймсе. У ворот его встретили губернатор и горожане. На стене было сделано огромное солнце, из него спустилась полураздетая девушка и вручила королю ключи от города. На главной площади было устроено подобие горы, и на ней «обнаженные дамы и наряженные сатирами мужчины изображали смелые сценки» [12]. Обряд коронации проводил кардинал Шарль де Гиз, которому исполнилось всего 18 лет (а архиепископом он стал в 9 лет). Но современников-французов шокировали вовсе не зрелища перед входом в Реймский собор и не возраст кардинала. При коронации рядом с королем стояла не королева, а фаворитка! А Екатерину Медичи скромненько усадили в сторонке.

Воцарение Генриха стало полным триумфом Дианы де Пуатье. Король целиком находился под ее влиянием. Постановил, чтобы ей воздавались почести наравне с королевой. Вместе с Дианой заседал в совете, согласовывал с ней государственные дела. Свою соперницу д'Этамп фаворитка отправила в ссылку, но оставила в живых. Отыгралась на протестантах, которым покровительствовала д'Этамп. Их хватали и десятками отправляли на костры. Кроме того, Диана проявила себя крайне жадной особой. Получила от Генриха герцогство Валантенуа, несколько замков, драгоценности короны. Но выпрашивала все новые «подарки», и король целиком отдал ей деньги с нескольких налогов, в том числе налог с колоколов. Рабле по этому поводу шутил: «Король подвесил колокола всего королевства на шею своей кобылы».

Фаворитка возвышала и своих друзей. Особенно утвердились при ней Гизы — побочная ветвь рода лотарингского герцогского дома (и родственники Дианы, ее дочь была замужем за Клодом Лотарингским). Шарль де Гиз получил одновременно архиепископства и епископства Реймса, Лиона, Нарбонны, Валанса, Альби, Люсона и Нанта, стал главой Личного совета короля. А Жана де Гиза, когда умер Павел III, Диана пыталась сделать папой римским. Но испанцы не позволили, провели своего ставленника Юлия III. Пожалования любовнице и ее близким опустошали казну. Чтобы добыть денег, король отдал на откуп соляной налог — откупщики платили наличными, а потом выжимали из народа с изрядной надбавкой. Это вызвало бунты в Бордо, Гиени, Керси, Лимузене, Сентонже. Подавляли их сурово: войсками, виселицами.

Английский король Гених VIII был ровестником Франциска I. От излишеств он точно так же одряхлел, и его последняя жена Екатерина Парр смогла сохранить голову на плечах — она стала сиделкой при больном муже. И скончался Генрих почти одновременно с Франциском. На престол возвели его сына, 10-летнего Эдуарда. А власть при нем захватила родня его покойной матери. Дядя короля, Эдуард Сеймур, принял титул лорда-протектора, быстренько «наградил» сам себя обширными владениями, стал герцогом Сомерсетом, графом Хертфордским. За другого Сеймура вышла замуж вдовствующая королева Екатерина Парр.

И первым делом новые правители ввязались в конфликт с Шотландией. Это государство в Европе стояло вообще особняком. Оно представляло собой самый яркий образец феодальных «свобод». Такой яркий, что дальше уж было некуда. Бароны, предводители кланов, совершенно не считались с властью короля. Даже «первым среди равных» его признавали чисто условно и весьма неохотно. А с какой стати первый? Поэтому в Шотландии сложилась весьма своеобразная «традиция» — все монархи здесь погибали молодыми. Одних убивали в междоусобицах. Другие, чтобы избежать подобной участи, могли сплотить вассалов только одним способом, вести их на войну. И погибали в сражениях. После смерти очередного короля престол наследовал его ребенок, и для баронов это оказывалось нормальным, они принимались увлеченно драться между собой. Пока монарх не подрастет.

Когда в Англии шли смуты, шотландцы грабили ее. Когда она преодолела разброд, стала громить шотландцев. Но они нашли себе сильную союзницу — сблизились с Францией. Английские короли пытались оторвать их от этого альянса и «привязать» к себе путем браков. Генрих VII выдал дочь за шотландского короля Якова IV, но родственной дружбы хватило ненадолго, зять полез на Англию и пал в сражении. Корону унаследовал годовалый Яков V. Повзрослев, он возобновил союз с Францией, женился на Марии де Гиз, тоже полез воевать и отправился на тот свет. Королевой стала его дочь Мария Стюарт, находившаяся в пеленках. Генрих VIII вынудил шотландцев к миру, скрепив его помолвкой своего сына и Марии.

Теперь Сеймуры обеспокоились, что шотландцы могут надуть их, и потребовали прислать пятилетнюю невесту в Лондон. Но шотландцы как раз и собирались надуть. Они хорошо понимали, что Англия с помощью брака может подмять их, и отдать Марию отказались. Благо повод нашелся, она была католичкой, а Эдуард — еретиком. Сеймур от имени племянника воспылал гневом и начал войну. Шотландцев разгромили, повторили требования. Но вмешалась… Диана де Пуатье. Ведь Мария Стюарт приходилась племянницей ее любимцам, Гизам. И всесильная фаворитка решила выдать ее за сына Генриха II, Франциска. Шотландцы с радостью согласились. Марию увезли во Францию, откуда англичане получить ее уже никак не могли. Война оказалась напрасной.

Но в Англии нарастали и внутрение проблемы. Экономика страны была слабой, хозяйство отсталым. Британские купцы и ростовщики ворочали крупными делами, сколачивали состояния, но и налоги были высокими, а при Генрихе VIII спорить с властью было нельзя. Чтобы увести деньги от налогов, их вкладывали за границей, в Нидерландах. Там развивалась промышленность, строились мануфактуры по производству сукна. А Англия по сути превращалась в их сырьевой придаток. Землевладельцы начали перестраиваться на производство «валютного товара» — шерсти. Но чтобы получить больше шерсти, требовалось увеличивать пастбища. И пошло «огораживание». В деревнях издревле существовали общинные земли, которые использовались под выгоны для скота, сенокосы. Теперь джентри захватывали их для своих овец. Увеличивали арендную плату крестьянам, а не можешь платить — иди вон.

Огораживание было запрещено королевскими указами, раньше его вели исподволь, выискивая юридические предлоги. Но при Эдуарде VI дорвались до власти «новые люди» — предприимчивые, алчные, рыцари не шпаги, а наживы. К ним принадлежали Сеймуры, эта категория знати группировалась вокруг них. И все формальности были отброшены, пошло повальное огораживание. Крестьян сгоняли с земли, выживали разными способами, а жаловаться было некому. Мировые судьи, депутаты парламента были из тех же джентри и спешили обогатиться. А Сеймуры первыми показывали пример. По дорогам побрели толпы бродяг, изгнанных из своих деревень. Скапливались в городах, искали заработков, побирались, воровали. В Лондоне при населении 200 тыс. жителей набралось до 50 тыс. бродяг.

Но временщики углубили и религиозный раздрай. Как уже отмечалось, Генрих VIII сохранил в англиканской церкви многое от католической. Однако Сеймур был ярым протестантом и, опираясь на архиепископа Кранмера, начал более глубокие преобразования, сближавшие церковь с лютеранской. Закрепили их в 1549 г., предложив королю поставить подпись под «Актом о единообразии богослужения». А для священников, которые нарушат «единообразие», устанавливались суровые наказания вплоть до смертной казни. Все это вызвало восстания. В Корнуоле и Девоне вспыхнул «Западный бунт». Против «Акта о единообразии» выступили дворяне, горожане, часть крестьян. Осадили г. Эксетер и выдвинули требования, чтобы до совершеннолетия короля никаких церковных реформ не производилось. А в Норфолке крестьяне во главе с Робертом Кеттом восстали против огораживаний, 16 тыс. мятежников захватили г. Норидж.

Сеймур растерялся, запаниковал, готов был идти на уступки. Но западные бунтовщики вели себя пассивно, за пределы своих графств не выходили. А повстанцы Кетта и вовсе были настроены миролюбиво. Надеялись, что власть оценит их лояльность, возьмет под защиту, а земельные магнаты устыдятся. Как же, устыдились… Знать получила время сорганизоваться, собрала войска. Отряды лорда Рассела двинулись в Корнуол и Девон, перебили 4 тыс. человек, предводителей бунта казнили в Лондоне, рядовых участников вешали по дорогам. А Джон Дадли с войском скрытно приблизился к Нориджу, внезапно напал на толпы мятежников Кетта, разогнал их и начал дикие расправы, истребляя всех, кого смогли поймать.

Но во время кризиса Сеймур утратил авторитет среди знати и фактически упустил из рук власть. Восстания подавляли другие. А Дадли давно враждовал с Сеймуром. Сейчас в его распоряжении была армия, английские джентри и купцы славили его как избавителя, за «победу» над Кеттом он получил титул герцога Нортумберлендского. И свой шанс он не упустил, произвел переворот. Сеймур, по доброй британской традиции, был осужден за государственную измену и кончил жизнь на эшафоте, а Дадли занял место регента при Эдуарде VI.

Впрочем, Дадли был из той же когорты «новых людей». Он, как и Сеймур, был протестантом, легко нашел общий язык с архиепископом Кранмером и в 1552 г. от имени короля выпустил второй, еще более радикальный «Акт о единообразии богослужения». И огораживание продолжилось. Но Дадли более основательно, чем его предшественник, защищал интересы хапуг и «навел порядок» в стране. Бездомных и бесприютных людей после восстаний признали социально-опасными, и были приняты законы против бродяжничества. Отныне собирать милостыню дозволялось только старым и увечным, а здоровые бродяги, независимо от пола, подлежали порке и направлялись на принудительные работы. Если попадались во второй раз, опять пороли, в третий — вешали [17]. Словом, Англию принялись расчищать от тех англичан, кого власть имущие сочли «лишними» в родной стране. Всего в ходе подавления бунтов и борьбы с бродяжничеством перевешали 70 тыс. человек…

В Германии тоже творились жестокости, и все же императору Карлу V до Дадли оказалось далеко. Он так и не смог добиться в своих владениях порядка и «единообразия богослужения». Казалось бы, Шмалькальденская лига разгромлена, в Чехии оппозиция подавлена… Но тут же обеспокоились немецкие князья, города — в том числе и те, которые раньше поддерживали императора. А ну как Карл V усилит свою власть, окоротит их собственные «свободы»? И Мориц Саксонский, помогший Карлу одолеть лютеран, перекинулся со своим воинством на их сторону. В очередной битве он разгромил армию императора, и в 1552 г. в Пассау стороны заключили перемирие. Была принята формула «cujus regio, ejus religio» — «чья власть, того и вера». Какую религию исповедует князь, той пусть придерживаются и его подданные. Как нетрудно понять, от самого понятия «вера» в данном контексте уже мало что осталось.

Но, кстати, банкиры Фуггеры — те самые, которые в свое время развернули широкий бизнес на индульгенциях, вызвавший протест Лютера — ничуть не прогадали. В религиозных войнах они ссужали деньгами императора, а у него наличных не хватало, и он расплачивался другими способами. Даровал Фуггерам дворянство и серебряные рудники в Америке…

Реформация проникла и в Польшу, Литву. Но здесь она приобрела специфические формы. Еретические идеи заражали магнатов, шляхту. А это давало возможность лишний раз выпятить свои амбиции. Кто помешает им верить так, как хочется? И на сейме было официально признано, что религия тоже входит в число «шляхетских свобод». Поэтому в Польше и Литве угнездились самые разнообразные конфессии: лютеране, кальвинисты, ариане (отрицавшие Св. Троицу). Правда, это попутно ослабило гонения на Православие. Раз шляхтич волен быть лютеранином или арианином, почему ему нельзя быть православным? В общем, и в этих странах возникло положение «чья власть, того и вера». Магнат-католик или протестант в своих владениях притеснял православных, закрывал церкви — а магнат-православный им покровительствовал.

И хотя король оставался верным проводником католицизма, но вот его-то власть оставалась минимальной. Если Сигизмунду I навязывали свою волю паны, то Сигизмундом II Августом они совершенно помыкали. Изменить положение пыталась его супруга Барбара. Женщина умная, энергичная, она настраивала мужа стать настоящим монархом, твердо взять в руки управление страной. Восстановить силу законов, предавать суду и прижать распоясавшихся аристократов. Но за это паны устроили королю настоящую обструкцию, в глаза высказывали ему гадости о жене. А потом они отравили Барбару. Королю тоже подсыпали яд, он тяжело болел, но выжил. А королева умерла. И ничего, Сигизмунд II вынужден был стерпеть. Даже воздержался от поиска и наказания виновных. Впрочем, магнаты его утешили. Подсунули симпатичных бабенок, пусть развлекается. А править будет так, как решат за него другие…

23. БОЯРСКИЙ БУНТ

В семье Ивана Васильевича царили мир и любовь. Вскоре после брака родилась дочь Анна. Правда, она умерла во младенчестве, но появилась Мария. Личная жизнь русских царей, в отличие от монархов Запада, не была публичной. Было не принято, чтобы государыни участвовали в торжественных приемах или сидели на пирах (а пиры были отнюдь не праздничными обедами, они являлись государственным ритуалом). Даже Елена Глинская, будучи правительницей, принимала иностранных послов неофициально — после того, как они будут представлены ребенку-государю. Но и изображать дело так, будто царица жила в затворе и скучала, глядя в окошко, было бы ошибкой. Она тоже являлась важным официальным лицом.

Анастасия постоянно появлялась перед народом, вместе с мужем стояла в храмах на богослужениях. Вместе они совершали паломничества, часто шагали пешком рука об руку. Государыня занималась делами благотворительности, с собственной свитой ездила раздавать милостыню, выкупала должников, посещала монастырские больницы. По русским обычаям, жена заведовала хозяйством мужа — а в него входили прислуга дворца, многочисленные царские села. Анастасия отдавала распоряжения, проверяла доходы и расходы, у нее был свой аппарат дьяков и подьячих. А когда Иван Васильевич отправлялся в казанский поход он номинально оставил за себя в Москве брата Юрия, но и жене дал очень большие полномочия, «волю царскую». Она в это время в третий раз ходила беременной.

Однако после взятия Казани начали твориться довольно странные вещи. Адашев, Курбский и некоторые воеводы принялись убеждать царя, что он не должен возвращаться в столицу. Доказывали, что ему со всеми ратями надо остаться в Казани на зиму до полного покорения здешней земли. С военной точки зрения эта идея была не просто неумной. Она была гибельной. В разгромленной Казани и разоренной стране зимовать 150-тысячной армии было негде. Снабжать ее, когда начнется распутица, ледоход, а потом дороги завалит снегом, было нечем. Половина войск вымерла бы от болезней и голода. Могли и взбунтоваться, ведь еще в начале похода новгородцы выражали недовольство. Война и в самом деле не завершилась, по селениям и лесам бродили враждебные отряды. Но вести регулярные боевые действия и брать крепость — это одно, а партизанская война — совсем другое. Разве дело царя гоняться по зиме за мелкими шайками? Не понимать этого советники не могли, среди них были опытные военные. Значит… расчет строился на том, что опасности не поймет Иван Васильевич.

Приближенным царя почему-то очень не хотелось, чтобы он вернулся на Русь в славе победителя! Зачем-то требовалось, чтобы величайший успех обернулся бедой. Зачем?.. Но против таких предложений резко выступила другая часть окружения Ивана Васильевича, родственники его жены, Захарьины и Морозов, и царь во второй раз не пошел на поводу у «избранной рады». Он принял оптимальное решение. Наместником Казани назначил князя Горбатого-Шуйского, выделив ему 1,5 тыс. детей боярских, 3 тыс. стрельцов и произвольное количество казаков (предложили остаться добровольцам). Именно столько без труда могло разместиться и прокормиться в городе, а по весне нетрудно было прислать дополнительные контингенты. Крупный гарнизон во главе с Петром Шуйским был оставлен и в Свияжске. А сам государь отбыл в Москву.

Его путь домой стал настоящим триумфом. В Нижнем Новгороде встречало все население, и «благодарственный плач» заглушил пение священников! Люди, рыдая, благодарили Ивана Васильевича, навсегда избавившего их от ужаса казанских набегов. То же самое происходило в Балахне, Владимире. А в Судогде навстречу прискакал боярин Траханиот с известием — Анастасия родила сына. Иван Васильевич одновременно стал победителем и получил наследника! Услышав об этом, царь соскочил с седла, расцеловал Траханиота, на радостях подарил ему собственного коня, одежду со своего плеча.

Многотысячные толпы ждали государя и в Москве, он ехал через массы людей, которые старались поцеловать руку или сапог, славили «избавителя христиан». Уж наверное, сам Иван Васильевич не жаждал таких почестей. Совсем рядом, в Кремле, была горячо любимая жена, был ребенок, которого отец еще ни разу не видел! Но долг государя был превыше всего. А в этот долг входили и почести. Они отдавались не только персонально царю, а в его лице всей державе, всей русской армии. Его с нетерпением ждала супруга — но ведь и народ его ждал! Поэтому сперва была встреча с митрополитом и боярами, была праздничная служба в Успенском соборе. Иван Васильевич обошел все главные храмы, поклонился гробницам родителей — и лишь после этого смог поспешить к Анастасии, обнять ее и маленького Дмитрия.

Главные торжества состоялись через неделю. Царь три дня давал пир героям войны — и боярам, и отличившимся простым ратникам. Жаловал их шубами, кубками, конями, оружием, деньгами. Было роздано наград на огромную сумму в 48 тыс. руб., не считая поместий и вотчин. В честь взятия Казани заложили несколько храмов. В Москве в это время отошел к Господу весьма почитаемый юродивый, Василий Блаженный. Царь очень любил его и сам нес гроб на похоронах. А на месте, где упокоился юродивый, под руководством архитекторов Бармы и Постника начал возводиться великолепный храм Покрова Богоматери — названный по празднику, когда взяли Казань. Или, как его стали звать в народе, храм Василия Блаженного.

Новорожденного царевича окрестили в Троице-Сергиевом монастыре. Кроме того, Иван Васильевич окрестил малолетнего казанского хана Утемыш-Гирея (а его мать Сююн-беки выдал замуж за Шаха-Али). Но и пленный хан Ядигер после поражения уверовал в Христа. Восприемником его стал митрополит Макарий, Ядигер получил имя Симеона. Иван IV, несмотря на недавние жестокие схватки, отнесся к нему вовсе не как к пленнику. Принял на службу, наделил имениями, сохранил за ним царский титул, и Симеон стал его верным другом.

А чтобы свет Православия смог прийти ко всем племенам завоеванного ханства, был созван Освященный Собор, учредивший Казанскую епархию. Архиепископом был назначен игумен Селижарова монастыря Гурий. Кстати, можно обратить внимание, что для служения на территориях, присоединенных к России, Иван Васильевич и митрополит Макарий выбирали самых чистых, самых достойных, тех, кого с полным правом можно назвать подвижниками. И святитель Гурий, первый архиепископ Казани, и преподобный Кирилл, которого через несколько лет поставят первым епископом Астрахани, впоследствии были причислены к лику святых.

Но это случится много позже. А пока даже и до окончания войны в поволжских краях оказалось еще далеко. Русская победа встревожила Турцию. Астраханский хан Ямгурчей заключил союз с Крымом, к ним примкнул ногайский князь Юсуф. К отрядам разгромленных казанцев, прячущихся по глубинкам, пошли на помощь ногайцы и астраханцы. Подбивали к измене племена, уже покорившиеся царю. И вотяки (удмурты) с луговой черемисой перебили сборщиков налогов. А воеводы легкомысленно отправили на усмирение недостаточно силы, 800 стрельцов и казаков. Их окружили и уничтожили. Из Свияжска послали подкрепление под командованием Бориса Салтыкова. Но конница и пехота увязли в снегах, а неприятели носились на лыжах, со всех сторон осыпая стрелами. Вырваться удалось немногим, 500 воинов погибло, Салтыкова взяли в плен и зарезали. Весть о победах сразу разнеслась по казанским землям, преувеличивалась. Объявляли, что с властью русских покончено. Полыхнул широкий бунт…

И все же самым примечательным стало другое — как восприняли тревожные известия советники царя из «избранной рады». Разумеется, они не преминули напомнить, что были правы, удерживая государя в Казани. Они предвидели, предупреждали, и получалось: в том, что произошло, виноват он сам. Ну а поскольку восстание началось, предлагалось… вообще отказаться от завоеванного края! Утверждали, что теперь уже ничего нельзя поделать, казанская земля чужая, «бедственная» для русских, и удержать ее все равно не получится [49]. Из-за нескольких проигранных стычек Ивана Васильевича понуждали перечеркнуть все усилия, все жертвы (да еще и опозориться после победных празднований)! И вот тут снова напрашивается вопрос — зачем? Зачем государю старались навязать столь пагубные решения?

Конечно, трудно было бы предположить, что русские аристократы изменили в пользу Турции и Крыма (хотя на примере Семена Бельского мы видели, что и такое случалось). Но усиление России не устраивало и западные державы, а некоторые бояре давно снюхивались с Литвой. Наконец, стоит иметь в виду, что действия таких личностей против своего монарха и своей страны не являлись предательством в нашем понимании. Здесь проявлялась совершенно иная психология, феодальная. Немецкие князья всячески боролись против укрепления власти императора — хотя ради этого подыгрывали туркам, французам. Аналогичным образом вела себя польская, венгерская, французская знать, но вовсе не считала себя предателями. Ведь она отстаивала свои «исконные» права. Так было и в России. Взятие Казани значительно повысило авторитет царя — следовательно, требовалось подорвать этот успех.

Иван IV снова отверг мнения советников. Тем более что положение отнюдь не было катастрофическим. Если бы казанские и свияжские воеводы не распыляли подчиненных, дождались в крепостях весны и подхода свежих войск, не было бы и поражений. Да и теперь выслать рати было не поздно… Но не послали. Потому что в марте 1553 г. царя вдруг свалила болезнь. Непонятная, необъяснимая и внезапная. Вроде, не было никаких причин. И сразу же государю стало настолько худо, что его сочли уже безнадежным. Речь зашла о завещании. Иван Васильевич метался в горячке, терял сознание, а в минуты просветлений продиктовал свою волю — присягать наследнику Дмитрию.

И вот тут-то выяснилось, что у многих бояр уже имеется другой претендент. Не Дмитрий, не Юрий, а Владимир Старицкий. Он, правда, был очень молод, но руководство взяла на себя его мать Ефросинья. Причем она и ее сын вели себя настолько откровенно, словно были уверены — царь уже не поднимется. Вызвали из уделов свои дружины, собирали детей боярских и подкупали их, раздавая деньги. Дом Старицких переполнился вооруженными людьми, которых щедро поили. Даже некоторые вельможи, симпатизирующие Владимиру, укоряли его, что негоже устраивать попойки, когда государь при смерти. Сторону Старицких приняли Иван Шуйский, Петр Щенятев, Иван Пронский-Турунтай, Дмитрий Немой-Оболенский, Семен Ростовский, Булгаковы и еще целый ряд сановников. Они и их подручные в полный голос славили по Москве Владимира Андреевича.

Бояре отказывались служить «пеленочнику», а когда Владимир Воротынский, принимавший присягу Дмитрию, сунулся к Старицкому, тот грубо обругал его и сыпал неприкрытые угрозы. Тесть царского брата Юрия, видный военачальник Палецкий присягу Дмитрию принес, но в это же время договаривался со Старицкими — если они дадут Юрию большой удел, Палецкий поможет возвести Владимира на престол. Часть знати изменников не поддержала, но и от присяги царевичу уклонялась, объявив себя больными. Выжидала. А Адашев и Сильвестр оставались около царя. Но даже почитатель Сильвестра Карамзин признал, что он «тайно доброхотствовал стороне Владимира Андреевича, связанного с ним дружбою». Адашев был не менее тесно «связан с ним дружбою», и отец государева любимца активно действовал в лагере Старицких. Назревал самый натуральный переворот [69, 119].

Народ был в ужасе, скорбно молился. Говорили: «Грехи наши должны быть безмерны, если Небо отнимает у нас такого самодержца». А противостояние накалялось. Иван Васильевич понимал, что умирает, но страшился не за себя, а за свою семью. Какова будет ее участь, он представлял вполне отчетливо. Придя в себя после очередного приступа, напоминал приближенным о присяге «умереть за меня и за сына моего». Умолял, когда его не станет, спасти царевича, если даже придется бежать с ним за границу, «куда Бог укажет вам путь». Обращался к родственникам жены: «А вы, Захарьины, чего испужались? Али чаете, бояре вас пощадят? Вы от бояр первые мертвецы будете. И вы б за сына моего и за его матерь умерли, а жены моей на поругание боярам не дали!» Те, кто сохранил верность Ивану Васильевичу — Мстиславский, Воротынский, Шереметев, Захарьины, Морозовы, заняли круговую оборону во дворце…

Но произошло чудо. Кризис миновал и царь почувствовал себя лучше. А коли так, на его сторону стали переходить колеблющиеся и выжидавшие развития событий. Тогда и заговорщики поджали хвосты, потянулись приносить присягу. Поняв, что дело проиграно, во дворец явился каяться Владимир Андреевич. Бояре, охранявшие царя, не пускали его. И вот тут-то вмешался Сильвестр! С начала болезни царя он вел себя на удивление скромно. Вертелся в стороночке, ни разу не попытавшись вступиться в поддержку Анастасии и ребенка. Зато Старицкого принялся защищать очень горячо и решительно. Владимира обязали клятвенной грамотой «не думать о царстве». Но его мать даже и сейчас не сдавалась. Не желала приложить к этой грамоте княжескую печать, хранившуюся у нее. Лишь после настойчивых требований бояр и митрополита все же пришлепнула печать, однако не удержалась от насмешливого комментария: «Что значит присяга невольная?» [49]

Что ж, так или иначе оппозицию подавили. Признаки преступления были налицо: неповиновение царю, заговор, подготовка вооруженного мятежа. На законном основании можно было предать виновных суду и казнить. Но нет, Иван Васильевич не желал жестокости. Он все еще стремился быть таким, как учили его святитель Макарий, Максим Грек (и Сильвестр тоже): являть подданным мир, любовь, «милосердие согрещающим». И, оправившись от болезни, он всех бунтовщиков… простил. Всех без исключения. Обласкал Владимира Андреевича. Не лишил доверия своих советников. Адашева еще и повысил, пожаловал в окольничие, а его отца в бояре. Получили повышения и некоторые другие участники бунта. Царь действовал истинно по-христиански: «И остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должникам нашим…»

Увы, «избранная рада» была настроена совершенно иначе. И очень быстро осмелела. В болезни Иван Васильевич дал обет, если останется жив, совершить паломничество по святым местам. Но опять начались странности. Сильвестр и его товарищи с какой-то стати взялись настойчиво и упорно отговаривать царя. Он не согласился и в мае 1535 г. со всей семьей отправился в путь. Начал с Троице-Сергиева монастыря, посетил там престарелого св. Максима Грека. Но когда уже поехали дальше, Адашев и Курбский предприняли еще одну попытку остановить царя! Солгали, будто преподобный Максим передал через них страшное пророчество. Если Иван Васильевич не повернет назад, погибнет царевич Дмитрий. Государь прерывать поездку не стал. Добрались до Дмитрова, побывали в Николаево-Пешношском монастыре. Оттуда по рекам отплыли в Кирилло-Белозерскую обитель. И предсказание вдруг исполнилось… На одной из стоянок, поднимаясь по сходням в струг, кормилица каким-то образом уронила младенца в реку, он утонул.

Совпадение? Ох, не верится в такие совпадения! Что же это за кормилица, которая так небрежно держала царского сына? Если бы как следует прижимала к груди, упала бы вместе с ним, но не выронила. И почему те, кто был рядом, сразу не кинулись в реку за младенцем? Кстати, и в само «пророчество» позволительно не верить. Зачем стал бы св. Максим передавать столь деликатное предупреждение через Курбского и Адашева, если перед этим беседовал с царем и мог ему все сказать лично? Зато «пророчество» очень уж четко совпало с желаниями Сильвестра. Вот и возникает еще одна загадка. С какой стати священник, наставлявший царя в благочестии, препятствовал паломничеству?

Может быть, это объяснялось маршрутом поездки. В Николаево-Пешношском монастыре государь встретился с бывшим епископом Коломенским Вассианом Топорковым. Курбский в последующих работах очень уж сильно обхаял его. Обвинял, что именно Вассиан заронил в сердце Ивана IV семена «зла», научил его не держать советников «мудрее себя». Это, конечно, чепуха. Потому что после встречи со старцем государь, к сожалению, приближенных не сменил. Но Вассиан был племянником св. Иосифа Волоцкого, советником Василия III, а в монастырь его сослали Шуйские, когда захватили власть. Он очень многое мог рассказать государю об истинной политике его отца, о прежних оппозиционерах, еретиках.

Однако была и другая причина жутких «пророчеств». Ведь погиб не только Дмитрий. Как уже отмечалось, умерла первая дочь Ивана IV, Анна. И вторая, Мария, преставилась совсем крошкой. Но ее в реку не роняли. Она была отравлена. Родители этого не знали и даже не заподозрили, это выяснилось лишь при современном химическом анализе останков [69, 83, 84]. А в переписке с Курбским Иван Грозный вспоминал — Сильвестр использовал эти факты, убеждая царя, будто над его родом тяготеет проклятие [37]. Государь начал выходить из повиновения советникам, вести себя самостоятельно. Вот и требовалось запугать его, как это получилось в 1547 г. Деморализовать, задавить, чтобы он комплексовал, выискивал за собой грехи, и можно было восстановить полную власть над ним.

Но нет, на этот раз сломать государя не удалось. И Анастасию тоже. Авторы плана не учли их великую любовь. Они были едины, и они вместе, поддерживая друг друга, перенесли удар. Стойкость царя и царицы просто поражает. Вы только представьте себе состояние совсем молодых супругов (Ивану было 22 года!), теряющих детей одного за другим. Пару месяцев назад чуть не умер муж. Малютка сын принес столько радости — и его не стало… Но погиб не просто ребенок, погиб наследник. Значит, требовалось дать России нового. Невзирая ни на что! Отбросив и подавив свою беду, переживания, стрессы. Собрать волю и преодолеть. Трупик Дмитрия еще не был похоронен, а на обратном пути, в Переславле, остановились в крохотном монастыре св. Никиты Столпника, где жило всего 6 монахов. И здесь Иван и Анастасия зачали ребенка. Это было никак не легкомыслие, не бездумный порыв плоти, это был высший долг. В XVI в. менталитет русского человека очень отличался от нашего с вами, и такие вещи оценивали совсем иначе. Царь и царица уединились, приложившись к мощам св. Никиты, а в это время 6 монахов монастыря молились о даровании сына. Ради державы, ради будущего!

А едва вернувшись из паломничества, Иван Васильевич расстался с супругой, выехал в Коломну и встал во главе армии, ожидая нападения крымцев. Опять же, исполняя долг государя — никакая семейная трагедия не должна была и не могла помешать этому. И Анастасия свой долг исполнила. Долг преодолеть материнское горе, терпеть разлуки с супругом, волнения за него, выносить и родить наследника. Через 9 месяцев после смерти Дмитрия, 28 марта 1554 г., она принесла мужу и стране еще одного царевича, Ивана.

Имеет ли смысл описывать, как счастлив был отец? Радость была искренней и безмерной. Но царь хотел, чтобы и другие разделяли ее. Мало того, он решил дополнительно укрепить мир и согласие в стране. Было составлено новое завещание, объявлявшее наследником Ивана Ивановича. Ну а на случай, если государь умрет, а царевич будет еще малолетним, Иван Васильевич назначил его опекуном… Владимира Старицкого! И не только опекуном. Если вдруг и царевич умрет до совершеннолетия, Владимир Андреевич назначался наследником престола! На вражду царь отвечал доверием. На интриги и подлость — открытой дружбой. Конечно, двоюродный брат благодарил за оказанную честь. Принес новую присягу верно служить государю и его сыну, не замышлять зла против них и царицы. А коли уж придется стать регентом, клялся решать все дела совместно с Анастасией, митрополитом и боярами. Но намеревался ли он выполнять свои обещания? В этом, очевидно, были сомнения. Ведь не зря же в клятвенную грамоту внесли еще один пункт: Старицкий обязался не держать на своем московском дворе больше 108 воинов [119]…

24. АНАСТАСИЯ ПРОТИВ СИЛЬВЕСТРА

Житие муромских чудотворцев свв. благоверных князей Петра и Февронии наверняка знакомо многим читателям. Это великолепный памятник литературы XVI в., написанный живым, красочным языком народных сказаний и былин. Это и замечательный духовный памятник, представляющий нам идеал великой и чистой любви. А создавался он как раз в то время, которое мы сейчас рассматриваем. Об авторе Жития уже говорилось в этой книге. Им был псковский монах Ермолай-Еразм, которого царь, заинтересовавшись его работами и проектами реформ, перевел в столичный дворцовый собор Спаса-на-Бору.

А свв. Петра и Февронию Иван Васильевич особо чтил. Напомню, государь поклонился их мощам, направляясь на войну. Но они являются и покровителями православной семьи. И взятие Казани, а одновременно рождение сына, конечно, свидетельстовало о их заступничестве. После победы государь благодарил Господа строительством храмов, в том числе в Муроме. Святых заступников, способствовавших победе, почтили и иными способами. Приближенный царя Аркадий — тот самый, у которого исцелилась рука у гробницы св. Александра Невского, составил Житие этого князя [114]. Очевидно, тогда же Ермолаю-Еразму было поручено написать Житие свв. Петра и Февронии. Для этого автор собирал муромские предания (не исключено, что он вместе с многими другими священниками участвовал в походе).

Но как только мы уточняем время написания, невольно обращает на себя внимание сюжет Жития. Св. Петр убивает лютого змея, потом следует тяжелая болезнь. Петра выхаживает мудрая красавица Феврония, дальше — бунт бояр, не желающих служить княгине низкого рода, и супруги садятся на струги, плывут в изгнание… А теперь сопоставьте с реальными событиями, происходившими как раз тогда же, в 1552–1553 гг. Иван Грозный берет Казань. Вслед за этим — опасная болезнь, Анастасия днюет и ночует у постели царя. И боярский бунт. Отношение заговорщиков к царице было в точности таким, как описано в Житии, князь Ростовский возмущался, что царь «нас истеснил… поял рабу свою, и нам как служити ей?» Разве что до изгнания дело не дошло, было другое плавание, паломническое.

Сколько совпадений! Учтем, что автор был близок ко двору. В ходе работы над столь важным Житием его обязательно должны были читать и царь, и царица. А отсюда напрашивается в общем-то логичный вывод. В литературных образах свв. Петра и Февронии Ермолай-Еразм так или иначе, вольно или невольно, должен был отразить какие-то черты… Ивана и Анастасии! И это подтверждается текстом Жития. Например, в нем настойчиво подчеркивается, что муромские князья были «самодержцами» в своих владениях. Историческим реалиям XII – начала XIII в, когда жили и правили свв. Петр и Феврония, это не соответствует. Но во времена Ивана Васильевича было очень актуально.

Причем стоит обратить внимание, св. Петр изображен в Житии довольно схематично. Главное действующее лицо — св. Феврония. Конечно, это вовсе не означает, что в царской семье лидировала жена. Это может означать другое — что Ермолай-Еразм был ближе к ней, чем к царю. В своем произведении он (в отличие от Адашева и Сильвестра) явно не симпатизирует крамольным боярам. А это свидетельствует о близости Ермолая-Еразма к партии Захарьиных. (Кстати, вполне может быть, что и его реформаторские проекты попали к государю тем же путем, как работы Пересветова — через родственников царицы).

Ну а в итоге получается, что в образе св. Февронии, который изображен в Житии, мы с вами имеем литературный портрет Анастасии. Нет, разумеется, не доскональный «рисунок с натуры». Автор был глубоко верующим человеком и писал именно о святой. Тем не менее, в произведении должны были отразиться реальные черты царицы. И ее портрет оказывается очень далеким от того, какой обычно изображают Анастасию — эдакой бессловесной «тенью», сидевшей где-то в тереме, молившейся потихонечку и не игравшей никакой самостоятельной роли. Напротив, мы видим весьма яркую личность. Умную, деятельную, волевую, женщину-правительницу, женщину-политика, советницу царя, «чадолюбивую мать» для народа.

Неожиданно? Но, как ни парадоксально, все это подтверждается другими источниками! Если русские летописи приводят для Анастасии «стандартный» набор эпитетов: добродетель, смирение, набожность, то отмечают и ум — а его выделяли отнюдь не у всех цариц. Уже говорилось, что Иван IV, уезжая на войну, дал своей супруге «царскую волю». Вряд ли такие права могли быть даны женщине, не имевшей понятия о политических проблемах, чуждой вопросам государственного управления. Ну а англичанин Горсей пишет, что Анастасия была «мудрой», «влиятельной». А к тому, что ее почитали и любили подданные, добавляет — «боялись». Кто боялся? Уж наверное, не простонародье, которое души в ней не чаяло. Зато изменник Курбский в своих обвинениях откровенно нападает на «жен-чародеек», якобы дурно влиявших на московских властителей, настраивая их против «лучших» советников. Здесь имеются в виду жены прежних государей Софья Палеолог и Елена Глинская — и Анастасия тоже (и Курбский подтверждает, что все «зло» шло «от Захарьиных»).

После мартовского мятежа 1553 г. царица стала главной противницей «избранной рады». Факты показывают: в страшные дни кризиса Анастасия видела или слышала нечто такое, чего не знал муж, метавшийся в беспамятстве. Она не просто заподозрила, она вынесла твердое убеждение, что Сильвестр и Адашев — тайные враги царя и его семьи. Конечно, она поделилась сомнениями с супругом. Но Иван Васильевич не придал им значения. Может быть, счел необоснованными, плодом женской фантазии. Или допускал, что советники проявили временную, вполне простительную слабость. В конце концов, они же не ушли к мятежникам, и в делах помогают, столько пользы приносят. Но Анастасия была уверена, лидеры «избранной рады» — враги. Только доказательств она не имела. И она повела собственную борьбу.

Вскоре для этого представился подходящий соучай. Летом 1553 г. вдруг открылось, что в России по-прежнему процветает ересь жидовствующих. Репрессии Ивана III и Василия III так и не искоренили ее. Обнаружилась она совершенно случайно. Знатный дворянин Матвей Башкин, служивший при дворе в личной царской дружине, был соблазнен еретиками, но оказался дураком. Взялся доказывать правоту обретенного учения своему духовнику, священнику Благовещенского собора Симеону [53]. Тот ужаснулся, доложил начальнику. То есть настоятелю собора — всемогущему Сильвестру. Но Сильвестр, вместо того чтобы арестовать еретика, попытался спустить дело на тормозах. Велел Симеону шума не поднимать, просто наблюдать за Башкиным. Однако преступник был слишком глуп. Болтал направо и налево, хулил Христа, Св. Писание, называл иконы «окаянными идолами», а Симеону принес книгу «Апостол», где пометил места, казавшиеся ему неправильными.

Оставить без внимания такую улику было уже невозможно. Сильвестр доложил митрополиту, царю. Иван Васильевич начал следствие и фактически возглавил его. Взял Башкина под стражу, допрашивать его поручил специалистам по ересям — старцам Иосифо-Волоколамского монастыря Герасиму Ленкову и Филофею Полеву. Преступник некоторое время запирался, потом стал давать показания. Выяснилось, что речь идет именно о ереси жидовствующих. Сохранилась записка Сарского епископа (а до того игумена Иосифова монастыря) Нифонта, что он сейчас не может прислать в монастырь принадлежавшую ему книгу «Просветитель», поскольку «митрополит ея емлет и чтет, да и царь князь великий ея имал и чел». Как видим, святитель Макарий и Иван Васильевич дополнительно штудировали труд св. Иосифа Волоцкого, направленный против жидовствующих.

А в октябре 1553 г. царь посетил Ростовский Богоявленский Авраамиев монастырь — в годовщину взятия Казани там освящали храм Богоявления. И в монастырских записях указано, что государь взял здесь великую реликвию. Посох. Как раз тот посох, с которым мы видим Ивана Грозного на картинах. Но он был не обычным ремесленным изделием. По преданию, он принадлежал св. Авраамию. А святому достался от св. Евангелиста Иоанна Богослова, явившегося по его молению. И этим посохом св. Авраамий сокрушил бесовских идолов в Ростовской земле [69]. Очевидно, и царь взял его, чтобы укрепиться для схватки с ересью.

Следствие выявило, что Башкина обработали выходцы из Литвы аптекарь Матюшка и Андрюшка Сутеев. В секте состояли Иван и Григорий Борисовы-Бороздины, монах Белобаев, они были связаны с рязанским епископом Кассианом [49]. Но исследователи обратили внимание и на другие связи еретиков. Башкин вместе с Федором Адашевым и Шуйским прежде выступали поручителями за князя Турунтая-Пронского, пытавшегося сбежать в Литву. А Борисовы-Бороздины были братьями Ефросиньи Старицкой, приходились дядями Владимиру Андреевичу и поддерживали его во время бунта (как, вероятно, и Башкин) [138].

Осенью 1553 г. состоялся Освященный Собор. Царь лично допрашивал обвиняемых, начал их «испытывати премудре». «Они ж, видевше благочестиваго царя, крепко поборающе о благочестии и убояшесь». Башкин то ли симулировал сумасшествие, то ли действительно впал в прострацию, принялся плести околесицу. Впрочем, Иван IV даже к еретикам проявил милосердие (против смертной казни выступал и его наставник Сильвестр). Всем сохранили жизнь, ограничились монастырским заключением. А престарелого епископа Кассиана, которого разбил паралич, вообще оставили в покое.

Однако на процессе прозвучало еще одно имя. Башкин проговорился, что видным наставником жидовствующих являлся Артемий Пустынник. Тот самый «старец» Артемий, которого Сильвестр пытался навязать царю в качестве «учителя»! И которого он протолкнул на пост игумена Троице-Сергиева монастыря! Как стало известно, уйдя в Порфирьев монастырь, он успел создать там общину еретиков. От нее отпочковалась группа во главе с учеником «старца» Феодосием Косым, понесла заразу в Новоезерский монастырь… Когда Артемия вызвали на церковный Собор, он вел себя довольно независимо, отвечал уклончиво. Башкина объявлял вполне православным — дескать, он ошибался лишь в частностях. Но после первого допроса «старец» попытался сбежать из Москвы. Его задержали и взялись уже более строго. Обнаружилось, что он выступал против борьбы с еретиками, искажал учение о Св. Троице, отрицал целесообразность панихид, даже был повинен в каких-то «блудных грехах» (может быть, гомосексуализме). В январе 1554 г. Артемия отлучили от Церкви и сослали на вечное заточение в Соловецкий монастырь.

Государь велел арестовать секты, созданные под эгидой «старца». В Москву доставили еретиков из Порфирьева и Новоезерского монастырей. Тут уж выявили «полный набор». Феодосий Косой считал Христа не Богом, а лишь «наставником», утверждал, что мир существует «безначально», живые существа «самобытны», а за Богом оставил лишь функции художника, «подновляющего» мир. Не признавались Св. Таинства, Церковь называлась «кумирницей». Отрицались святые, монашество, даже само христианство. Доказывалось, что «все веры в всех землях одинаковы». И царство отрицалось! Следовательно, властям можно было не повиноваться. А управлять людьми и заменять Церковь должны были «соборы верных» — таких, как сам Феодосий и его учитель Артемий.

Кстати, религиозные столкновения тоже косвенно отразились в Житии свв. Петра и Февронии. Оно открывается предисловием, большим и довольно необычным для агиографической литературы. Перед нами как бы развернутый «символ веры». Кратко излагаются основные догматы Православия, учения о Св. Троице, сотворении мира, пришествии Христа, прославлении Господа через Его святых. Наличие такого предисловия становится понятным, если учесть, что Житие писалось в 1553–1554 гг., когда шли процессы над жидовствующими, и Ермолай-Еразм буквально по пунктам противопоставил православные взгляды утверждениям еретиков.

А Анастасия со своей партией как раз и попытались использовать эти процессы, чтобы привлечь к ответственности Сильвестра. С обвинением выступил дьяк Висковатый. Но из материалов суда видно, что он действовал не от себя лично. Нужные книги, чтобы подкрепить доводы, дьяку дали Василий Захарьин-Юрьев и Михаил Морозов (свояк Захарьиных). Висковатый подал митрополиту «писанье», что «Башкин с Артемьем советовал, а Артемий с Сильвестром». Глава Посольского приказа Висковатый и сам был выдвиженцем «избранной рады», но у него возникли трения с временщиками — Адашев старался подмять внешнюю политику под собственное руководство. Поэтому Захарьины переманили дьяка. Но удар был нанесен неумело. Желая поразить противника посильнее, к обвинениям добавили «до кучи» все что можно. В том числе, что Сильвестр поместил в Благовещенском соборе неканонические иконы. А это легко опровергалось. К тому же, получалось, что Висковатый три года видел иконы и молчал, а сейчас вдруг выступил. Сильвестр имел сторонников среди церковников, бояр. Нажали на митрополита. И наряду с иконами все обвинение в целом было признано клеветой. За это Собор наложил на Висковатого трехлетнюю епитимью.

Но при этом стоит отметить еще один красноречивый факт. Главные еретики, Артемий Пустынник и Феодосий Косой, вообще ускользнули от наказания! Казалось бы, как должны везти и содержать преступника, осужденного самим царем и Освященным Собором? Но «старец» Артемий сбежал, не доехав до Соловков. Благополучно пробрался в Литву. А Феодосий и несколько его единомышленников сумели удрать из-под ареста прямо из Москвы! И тоже очутился в Литве — причем в протестантской среде Косого признали выдающимся мыслителем [36]. В итоге пострадала лишь мелкая сошка. Отсюда видно, что в самых высших эшелонах власти у еретиков действительно существовали могущественные покровители.

Между прочим, наличие сектантских гнезд в верхушке русского общества дает нам ответы на многие неясные вопросы, затронутые в предыдущих главах. Например, почему жидовствующий Вассиан Косой так яро протестовал против развода Василия III и Соломонии Сабуровой, чтобы трон унаследовали братья государя. Можно вспомнить и скандал у постели умирающего Василия III, когда Андрей Старицкий с группой бояр пытался не допустить его пострижения. Смысл станет понятен, если учесть — жидовствующие выступали против монашества и, подобно европейским реформатам, лелеяли планы упразднить его. А предсмертное пострижение популярного монарха поддерживало авторитет монашества. Наконец, это еще один ответ на вопрос, почему Сильвестр, принуждая царя каяться, всячески препятствовал паломническим поездкам. Так было не только в 1553 г., он каждый раз возражал.

Но если первая попытка свалить временщиков не удалась, это вовсе не означало, что Анастасия примирилась с ними. Родив сына Ивана, царица предприняла какие-то свои меры для его охраны. В результате он стал первым ребенком Анастасии, которому удалось дожить до совершеннолетия. В 1557 г. родился Федор и тоже уцелел. Их явно стерегли и оберегали не в пример лучше, чем Анну, Марию, Дмитрия. Готовилась и новая атака против «избранной рады».

Проявилось это летом 1554 г. Внезапно задумал бежать в Литву князь Семен Ростовский. Он участвовал в мятеже, но был прощен, даже получил боярство — а полтора года спустя он и его родня Ростовские, Лобановы, Приимковы, Катыревы почему-то забеспокоились и решили спасаться за рубежом. Чего же они перепугались? А перепугались-то не на шутку, если готовы были бросить свои обширные вотчины, богатства, абы самим уцелеть… Как позже выяснилось, многие важные подробности боярского бунта 1553 г. царю еще не были известны. А Ростовский обнаружил — к нему подбирается следствие, и запаниковал, что «не удастся это дело укрыть». Спрашивается, кто же вел расследование? Не царь. Его действия по-прежнему контролировались «избранной радой» (куда входил и Ростовский). Остается единственный вариант — разбирательство вели Анастасия и ее родственники.

Бежать не удалось. К Сигизмунду II был послан Никита Лобанов-Ростовский, договориться, чтобы приняли высокопоставленных эмигрантов. Его задержали в Торопце, он раскололся. Изменники представли перед судом Боярской Думы. Семен Ростовский действительно выложил много нового о прошлом мятеже. Назвал организаторов, планы, признался, что царевича Дмитрия (а значит и царицу) хотели умертвить. Сообщил, что в заговоре, кроме уже известных царю лиц, участвовали Куракины, Семен Микулинский, Петр Серебряный «и иные многие бояре, дети боярские и княжата». Но, как отмечает академик Р.Г. Скрынников, исследовавший материалы процесса, судьи «намеренно не придали значения показаниям князя Семена насчет заговора… Главными сообщниками Семена Ростовского были объявлены княжие холопы». То есть дело замяли, не стали раскручивать клубок в боярской верхушке [119].

Однако обвинений и без того хватило. Открылось, что крамольники были связаны не только с еретиками, а уже давно поддерживали контакты с Литвой. Ростовские вели переписку с Сигизмундом II, договаривались о переходе к нему в подданство. А летом 1553 г. в Москве Семен Ростовский тайно встречался с литовским послом Довойной, выдал секретные решения Боярской Думы, хулил свою страну и царя. Рассказав о восстании, охватившем Казанский край, советовал королю и панам использовать ситуацию и ударить на Россию [138]. Боярский суд приговорил Ростовского «со товарищи» к смерти.

Теперь царь знал, что планировалось уничтожить его семью. Был законный приговор, вынесенный самими же боярами. Но… и в этот раз кары не последовало. С ходатайством выступили митрополит, бояре. Сильвестр очередной раз напомнил царю о греховности гнева и пользе «кротости». Да и сам Иван Васильевич все еще не хотел проливать кровь своих подданных. Он помиловал осужденных, вместо плахи их выставили «на позор» и отправили в Белоозеро — традиционное место ссылки знатных особ, где они могли жить со значительными удобствами, семьями, слугами. А временщики помогли, чтобы условия наказания были еще мягче. Впоследствии Грозный писал Курбскому, что после осуждения Ростовского «поп Селивестр и с вами, своими злыми советниками, того собаку учал в великом бережении держати и помогати ему всем благими, и не токмо ему, но и всему его роду».

В общем, вторая атака Анастасии тоже окончилась ничем. Сильвестр и Адашев остались в полной силе. Да еще в какой! Наместник Казани князь Горбатый-Шуйский, один из самых знатных и могущественных аристократов, счел нужным обратиться не к царю, а к Сильвестру, просил у него инструкций, как лучше управлять краем. И человек, не имеющий никаких официальных постов, кроме настоятеля придворного собора, направил ему подробные указания! Мало того, велел прочесть его послание «прочим государским воеводам… и священному чину». И Горбатый-Шуйский не возмущался, не протестовал, воспринял как должное [49]. А Адашев широко пользовался правами, которые открывало перед ним руководство Челобитным приказом. Инспирировал жалобы на неугодных. Обвинял своих противников в том, что они «волочат» челобитные, переданные на их расмотрение — а за это, по царскому указу, полагалось наказывать. Современники-летописцы отмечали: если кто-либо посмел вызвать неудовольствие Адашева, такому человеку «бысть в тюрьме или сослану».

И у нас есть доказательство, что именно царица и ее сторонники инициировали дело Ростовского, подтолкнувшее его к бегству. Сразу после суда над ним «избранная рада» нанесла ответный удар — по партии Анастасии! Летом 1554 г. Данила Захарьин-Юрьев был отстранен от должности дворецкого Большого Дворца, вслед за ним Владимир Захарьин-Юрьев снят с поста тверского дворецкого, отправлен в Казань. Опалам и ссылкам подверглись родственник Захарьиных казначей Головин, близкий к ним хранитель государственной печати Никита Фуников Курцов [138]… Партия царицы подверглась самому натуральному разгрому!

Зато возвышались другие. В 1555 г. получили боярские чины Курбский, Катырев-Ростовский — один из вчерашних подсудимых, не сумевших сбежать в Литву. Да и Семен Ростовский через год был возвращен из ссылки и очутился при дворе, только чин боярина ему не восстановили (видимо, за то, что на суде не держал язык за зубами). А дьяк Висковатый, получив урок, покаялся перед временщиками и переметнулся обратно на их сторону. Ни малейшего непослушания им он больше не проявлял. Напротив, выслуживался, заглаживая вину. Отныне на поприще внешней политики Адашев и Висковатый всегда выступали неразлучной парой. Лидировал в ней, ясное дело, Адашев.

Но рядом с царем оставалась Анастасия. Любовь мужа делала ее недосягаемой для врагов. И она с поражением не смирилась… В Житии свв. Петра и Февронии изменники-бояре сами истребили друг друга. Изгнав княжескую чету, передрались за власть и «погибли от меча, кто хотел править — сам себя погубил». А святые супруги, вновь призванные народом, правили долго и мирно. На старости лет приняли монашеский постриг и ради своей любви испросили у Господа великую милость — преставиться в один день и один час [121]. Благоверным Иоанну и Анастасии такого счастья было не дано. Им выпал иной подвиг — борьбы.

25. КАЗАКИ ШТУРМУЮТ ЦАРСТВА

Взятие Казани чрезвычайно повысило авторитет России, хотя сказалось это двояким образом. Одни соседи теперь собирали силы против нашей страны — другие потянулись к ней. На сторону царя перешла часть ногайцев князя Исмаила. В конце 1552 г. прибыло посольство с Кавказа. Крымский хан Девлет-Гирей вовсю теснил черкесов и кабардинцев, и князья Машук, Иван Езболоков и Танашук попросили взять их землю под «государеву руку» [17]. В посольстве участвовали и гребенские казаки.

Грузии приходилось еще хуже. Она распалась на несколько государств, самостоятельной силы не представляла, и стала полем боя между турками и персами — ее разоряли те и другие. И грузины тоже прислали делегатов к Ивану Васильевичу, просились под его власть. В Москве появились послы Бухары, Хорезма. После того, как заглох Великий Шелковый путь, для них была жизненно важной торговля по Волге. Прежде они сбывали товары в Казани, сейчас стали договариваться с русскими. Что ж, Россия тоже была заинтересована в торговле. Средняя Азия производила парчу, хлопчатобумажные ткани, лучшую в мире бумагу, через нее шли индийские драгоценности, пряности.

Еще одно посольство стало для русских куда более экзотическим, чем ногайцы или бухарцы — оно прибыло из Англии. При Эдуарде VI предпринимательство там весьма оживилось. Государством теперь верховодили «деловые» люди. Но если они круто грабили собственный народ, то за пределами страны не могли бороться с конкурентами. Ганза не пускала их в Балтийское море, итальянцы и турки — в Средиземное, Испания и Португалия монополизировали пути в богатые заокеанские страны. А русские поморы давно уже бывали в Англии. Известно, что они посещали эту страну при Генрихе VIII, в 1530-х гг. От них англичане знали о северных морях, и возникла идея найти собственную, новую дорогу в Китай.

Под эгидой короля была организована экспедиция Уиллоби из трех кораблей. Она отчалила весной 1553 г. Но условия навигации на Севере оказались для англичан непривычными. Одно судно погибло в буре, два других разнесло друг от друга. Уиллоби выбросило на пустынном берегу Лапландии. Русские рыбаки обнаружили его слишком поздно, командор и его экипаж погибли от цинги и холода. Капитану Ченслеру повезло гораздо больше. Его занесло в Белое море, в район оживленного судоходства, поморские моряки заметили терпящий бедствие корабль и привели к устью Двины.

Холмогорский наместник помог англичанам, выделил продукты и отправил их к царю. Британцы были поражены изобилием земли, по которой их везли. Отмечали «много богатых деревень», оживленные пути сообщения — каждый день насчитывали 700–800 саней с хлебом, рыбой и другими товарами. А уж Москва вообще ошеломила гостей. Писали, что она «больше, чем Лондон с предместьями», в ней «много прекрасных каменных церквей», восторгались «беспримерным» великолепием царского двора, роскошными приемами, блестящей обстановкой. По сравнению с серенькой Англией это и впрямь впечатляло. Иван IV радушно принял мореходов. Ему вручили грамоту Эдуарда VI, адресованную «всем северным и восточным государям» с просьбой оказать содействие экспедиции. Царь согласился установить дипломатические связи с Англией, разрешил торговлю. По его приказу британцам помогли починить корабль, снарядиться в обратный путь, и они отплыли на родину.

Ченслер не забыл отметить и могущество нашей страны. Указывал: «Если бы русские знали свою силу, никто бы не мог соперничать с ними, а их соседи не имели бы покоя от них» [43]. Уж наверное, русские знали свою силу получше, чем заморские гости. Но, в отличие от западных держав, применяли ее только тогда, когда без этого нельзя было обойтись. Однако и мир сохранить удавалось далеко не всегда…

Новый виток борьбы за Казань принял крайне ожесточенный характер. Весной 1553 г. усмирение мятежных племен было сорвано болезнью царя и боярским бунтом. А летом поступили известия, что Девлет-Гирей собирает орды крымцев, царь вывел полки на Оку. Но хан в прошлом году получил основательную трепку, и когда узнал, что его снова готовы встретить, набег отменил. Вместо этого направил посольство договариваться о «дружбе». Уже и о претензиях на Казань не упоминал, требовал лишь «богатых даров». Иван Васильевич отверг и эти поползновения, ответил без обиняков: «Мы дружбы не покупаем».

Тем не менее, даже несостоявшийся набег нанес России огромный вред. Главным силам армии пришлось до осени стоять на Оке, в Казань послали только подкрепления. Мятежники получили в свое распоряжение целый год! Они уверялись в безнаказанности, укреплялись строительством городков, вторгались на правый берег Волги. В бунт втягивались новые племена, соблазняясь возможностью пограбить и не платить подати. Царские рати смогли выступить на восток лишь в конце 1553 г., по зимнему пути. Полки Микулинского, Курбского, Шереметева, Данилы Адашева (брата царского приближенного) обрушились на враждебные племена на Каме, войско Мстиславского и Глинского на луговую черемису.

Война шла в суровые морозы, одерживались победы, брались укрепления, горели мятежные селения. Но привести край к повиновению не получалось. Противники рассеивались по лесам, а затем собирались снова. Арская земля и луговая черемиса несколько раз приносили присягу, а когда полки уходили, резали оставленных у них воинов и чиновников, провозглашали новых «царей». Усугубляли положение сами воеводы. Методы Ивана Васильевича — сочетания грозы и ласки, переманивания неприятелей на свою сторону, были отброшены. Громили всех подряд, казнили пленных, грабили подчистую (впрочем, зимой без грабежей нельзя было прокормить ратников). А это вызывало ответное озлобление.

Но главной причиной, мешавшей погасить бунт, была внешняя поддержка. Турецкие и крымские эмиссары привозили деньги, вели агитацию. Прибывали отряды воинов и становились центрами кристаллизации новых банд. Открытыми «воротами», через которые подпитывалась война на казанских землях, была Астрахань. Становилось ясно: чтобы достичь мира в Поволжье, надо взять под контроль и это царство. Астраханский хан Ямгурчей двурушничал и лгал. Объявлял себя союзником России, даже признавал себя вассалом царя, на самом же деле укреплял связи с Бахчисараем и Стамбулом, а когда султан пообещал ему покровительство, Ямгурчей осмелел и вообще отбросил маску дружелюбия, заточил в тюрьму русского посла.

Это стало поводом к войне. Царское правительство провело переговоры с союзными ногайцами, и Исмаил предложил поставить ханом своего родича Дервиша-Али. Иван Васильевич согласился. Почему бы и нет? Главное, чтобы был лояльным к России. Весной 1554 г. на Астрахань отправилось войско на судах во главе с Пронским-Шемякиным. По численности оно было небольшим, несколько тысяч — на стругах значительные силы не разместишь. Но рать состояла из отборных дворян царской дружины, стрельцов, вятчан. К операции привлекались донские и волжские казаки, и в победе они сыграли решающую роль.

Казаки под командованием атамана Федора Павлова собрались на Переволоке, ожидая прибытия судов. Но они обнаружили, что навстречу государевому войску выдвигается астраханское. Предупредили передовой отряд князя Вяземского, вместе с ним внезапно напали на неприятеля и разбили его возле Черного острова. Среди астраханцев возникла паника, хан бежал. Казаки и Вяземский погнались за ним, захватили пушки, царский гарем. Ямгурчей ускакал в Азов, а город сдался. В июле Пронский-Шемякин вошел в Астрахань без боя. На престол возвели Дервиша-Али. Он вместе с мурзами принес присягу Ивану IV, обязавшись платить дань в 40 тыс. алтын и 3 тыс. рыб. Русские получили право «безданно и безъявочно» заниматься рыболовством на Волге вплоть до Каспия.

Весть о падении Астрахани Иван Васильевич получил в Коломенском, когда с митрополитом и двором отмечал день своего рождения. И один праздник перешел в другой — звонили колокола, служились благодарственные молебны. Второе царство пало перед величием России! Пало без больших потерь, усилий, удалым казачьим набегом! Конечно же, государь щедро наградил победителей, пожаловал золотыми медалями. К нему привезли пятерых жен Ямгурчея, но их Иван Васильевич отдал Дервишу-Али, кроме младшей. Она в дороге родила сына, вместе с ребенком приняла крещение, а значит, стала «русской». И государь выдал новокрещеную Иулианию за дворянина Плещеева. В помощь Дервишу-Али в Астрахани был оставлен отряд казаков под командованием дворянина Тургенева. И они оказались очень кстати. Ямгурчей, получив помощь крымцев и ногайского князя Юсуфа, попытался вновь овладеть городом, но казаки его отразили и прогнали прочь.

Вся Волга перешла под контроль русских! Открылся путь для торговли со Средней Азией, Шемахой, Дербентом. В Россию поехали армянские и персидские купцы. Теперь наша страна выходила к Северному Кавказу. После того как горцы первый раз обратились к царю, к ним был направлен дьяк Андрей Щепотьев. Он объехал кавказские княжества, изучил обстановку, провел переговоры, принял присягу местных жителей. А в 1555 г. в Москву прибыло новое посольство от кабардинцев и гребенских казаков, дало «правду на всю землю».

Иван IV принял Кабарду в подданство. Стоит отметить, что царские чиновники знали давнюю историю кавказских народов. Под решение постарались подвести юридическую базу, и указывалось, что «черкасы» (кабардинцы) некогда являлись «холопями» Тмутараканских князей, а когда их земля «отошла к нечестивым», «вселились в горы» [20, 138]. Мы видим явное подтверждение версии о кубанских касогах, рассеявшихся в XIII в. под ударами Батыя. И еще любопытный факт: в документах XVI в. «черкасами» называли как кабардинцев, так и днепровских казаков. Но не донских, волжских или терских. Следовательно, в Москве в то время представляли разницу происхождения казачьих общин.

А предание гребенцов рассказывает, будто сам Иван Грозный побывал на Тереке, и казаки выдвинули ему условие — сохранить их волю. Царь согласился и даровал им здешние земли за службу по охране границ [13]. В действительности Иван Васильевич никогда на Кавказ не ездил. Очевидно, легенды сохранили память о визите Щепотьева или переговорах с царем в Москве. Но условия зафиксированы верно. Для кавказских народов подданство оставалось чисто номинальным, с них не взималось никакой дани, царская администрация не назначалась, сохранялось прежнее управление. Кабардинцы и казаки лишь брали обязательство защищать государевы владения, а за это получали покровительство России. Кроме того, послы просили прислать на Кавказ православных священников [49]. Судя по всему, эту просьбу высказала казачья часть делегации (поскольку горцы еще долгое время исповедовали свои традиционные верования). Царь их пожелание выполнил, священников к ним направил.

После взятия Астрахани к Ивану IV обратился и Сибирский царь Едигер. Его одолевали и громили властители Бухары, Шейбаниды, и Едигер просил помощи, соглашался признать себя вассалом царя и предлагал платить дань, по соболиной шкурке с человека в год. Естественно, государь ему не отказал. Но с данью получилась накладка. Количество подданных Едигер исчислял в 30 тыс. (имелись в виду главы семейств). Из Москвы направили в Сибирь сына боярского Курова, однако вместо 30 тыс. соболей ему дали 700. Хан заверял, что его страна разорена войной, не может выплатить больше. Правительство Адашева сочло это обманом, арестовало сибирского посла. Пошла переписка, переговоры. Наконец вмешался сам царь, и было принято здравое решение — не требовать дань в полном объеме. Да и как тут требовать? Сибирь — страна далекая, в подданство попросилась сама, может и передумать. Вот и пусть платит реальную цифру, тысячу соболей.

Ну а с Османской империей отношения сложились весьма своеобразные. Сулейман Великолепный внешне никак не выказывал вражды. Обращался к Ивану IV с подчеркнутым уважением, в грамотах писал его имя золотыми буквами, называл «царем счастливым», «мудрым». Рассуждал о пользе торговых связей. Турецкие и русские купцы, дипломаты, свободно ездили через Азов и Дон. Но в это же время султан активизировал необъявленную войну руками крымцев, ногайцев, казанцев. Что ж, Иван Васильевич действовал аналогично. Когда кабардинцы и черкесы попросили подмоги, чтобы воевать против турок и татар, царь запретил трогать османские владения. Объяснил, что с султаном у него мир. Но против Девлет-Гирея обещал оказать содействие.

Оно понадобилось летом 1555 г. Крымский хан, узнав о переходе Кабарды в российское подданство, выступил на нее с 60-тысячным войском, полком янычар и турецкими пушками. Иван Васильевич тотчас выслал Ивана Шереметева с 13 тыс. детей боярских, стрельцов и казаков — совершить глубокий рейд в степи, ударить по кочевьям, отогнать стада татар и заставить их повернуть назад. Но хан, как выяснилось, хитрил, чтобы ввести в заблуждение русскую разведку. Распускал слухи, что идет на Кавказ, а потом внезапно повернул на Русь. Шереметев узнал об этом от казаков, известил царя, и Иван IV выступил к Туле с большой армией. Девлет-Гирей, не подозревавший, что в тылу у него находится рать Шереметева, очутился между молотом и наковальней…

Спасла его полная беспечность правительственных чиновников. Или измена. Дьяки из аппарата Адашева разослали инструкции пограничным воеводам, подробно расписав, каким образом хана берут в кольцо. То ли некоторые из этих грамот были перехвачены татарами, то ли утечка информации произошла преднамеренно, Девлет-Гирею стало ясно, что орда попала в ловушку, и он развернулся на прорыв. В это время ратники Шереметева уже начали действовать. Крымцы всегда нападали на Русь двумя эшелонами. В первом, налегке, двигались воины, а во втором гнали заводных лошадей, везли повозки для будущей добычи и самого ценного «товара», детей и девушек. Наши воины разгромили этот эшелон, захватили 60 тыс. коней, верблюдов. Шереметев отправил их в Рязань и Мценск, и у него осталось 7 тыс. человек.

Под Судбищами на него навалилось ханское войско. Наши бойцы дрались самоотверженно, разметали передовые отряды. Но Девлет-Гирей, захватив пленных, узнал под пытками, что русских мало, и бросил в бой все силы. Сеча длилась 8 часов. Развернулась и открыла огонь турецкая артиллерия. Вслед за татарами в атаку пошли янычары. Шереметев был ранен, воины погибали. Однако последние две тысячи ратников и казаков под началом Алексея Басманова «засеклись» в дубраве, огородившись от конницы срубленными деревьями, и отразили три жестоких приступа. Девлет-Гирей опасался, что подойдут царские полки, и вечером ушел прочь. А Иван Грозный под Тулой получил известие, будто Шереметев разгромлен, и полчища татар идут на Москву. Советники требовали от царя отступать, но он не послушал их, двинулся вперед — и встретился с остатками героического отряда. Чествовал их как победителей.

Куда лучше удавались султану и Девлет-Гирею тайные операции. Их агентура сумела обработать нового астраханского царя Дервиша-Али, и он изменил. Весной 1556 г. к нему отправилась из Крыма тысяча янычар, с востока подошли с ногайцами сыновья князя Юсуфа. Русские купцы, ратники и казаки, находившиеся в городе, об угрозе не знали. Все было, вроде бы, мирно. Заговорщики напали на них вероломно и внезапно, вырезав всех до единого. Поблизости располагался отряд воеводы Мансурова, прикрывавший Волго-Донскую Переволоку. Узнав, что Астрахань захвачена, он отступил к донским казакам в городок Зимьево и послал спешное донесение в Москву.

Царь принялся формировать судовую рать, поручив командование стрелецким головам Черемисинову и Писемскому, призвал на помощь ногайцев Исмаила. Но опять отличились казаки. На этот раз их возглавил атаман Ляпун Филимонов. Он понял, насколько важно не упустить время, пока астраханцы не получили новых подкреплений и не изготовились к обороне. Донские и волжские казаки, собрав все силы, напали на врага, не дожидаясь воевод. Побили ханское воинство, разорили улусы. Астраханцы считали, что русские рати далеко, удар стал для них полной неожиданностью. Поднялся общий переполох. Страшась мести за содеянное, разбегались кто куда. Когда приплыли струги со стрельцами, они нашли город пустым. А подоспевшие ногайцы вылавливали «бегавших» астраханцев. Дервиш-Али удрал в Крым. Ляпуна Филимонова за проявленную доблесть пожаловали в дети боярские. А нового хана Иван Васильевич решил не ставить. Сколько можно измен? Астрахань окончательно вошла в российские владения.

Но бои развернулись не только в Нижнем Поволжье, а на очень широком фронте. Когда Астрахань готовилась обороняться от царских войск, Девлет-Гирей тоже намеревался помочь ей и помешать русскому удару — тем же способом, как он пытался сорвать поход на Казань. Он вывел в поле свою орду и решил устроить массированный набег на Тулу или Козельск. Казачья разведка доложила об этом, царь выехал в Серпухов, собирая армию для отражения крымцев. Однако эти полки не понадобились. Против татар применили новую тактику. Предвидя, что Крымский хан в стороне от сражений не останется, Иван Васильевич упредил его и послал на Днепр дьяка Ржевского с отрядом стрельцов и служилых казаков.

Они спустились по реке, и к ним присоединились атаманы Млынский и Еськович с 300 днепровскими казаками. Вместе с ними государевы воины напали на Ислам-Кермен и Очаков, погромили посады. Хан встревожился, послал против них второе лицо в государстве, калгу, «а с ним весь Крым, князи и мырзы» [138]. Но взять отряд оказалось не так-то просто. Казаки и стрельцы засели на острове, укрепились окопами и шесть дней отбивали атаки. Крымцы понесли большие потери от огня пищалей — в массе всадников пули косили жертвы без промаха. А потом Ржевский совершил ночную вылазку, отогнал «стада конские, да на остров к себе перевез», переправил их на другой берег, и «по Заднепровью по Литовской стороне вверх пошел».

Татарский набег был сорван. Мало того, лихая операция вызвала восторг и симпатии к русскому царю у остальных днепровских казаков. Возглавлял их князь Дмитрий Вишневецкий. Очень знатного рода, из Рюриковичей, он был одним из пограничных магнатов-рубак. По натуре — отчаянный авантюрист, он успел послужить и польскому королю, и молдавскому господарю, и даже турецкому султану. Вернувшись на родину, получил пост старосты Каневского и Черкасского. Казакам бесшабашный князь пришелся по душе, его избрали гетманом (в казачьей среде он получил прозвище Байда). Вишневецкий дружески принял Ржевского — дьяк со своим отрядом шел через его владения. А после этого князь обратился к царю, просил принять в подданство вместе с его городами. Обещал, что и без подкреплений, собственными силами, запрет хана в Крыму, «как в вертепе».

Канев и Черкассы Иван Васильевич принимать не стал, ведь это неминуемо вызвало бы войну с Литвой и Польшей. Вместо них государь выделил Вишневецкому г. Белев и принял его на службу «со всем козацтвом». Таким образом, и днепровские казаки перешли к Ивану Грозному! И новые подданные тут же постарались зарекомендовать себя. Вишневецкий еще раз ударил на Ислам-Кермен, захватил крепость штурмом и сжег, а пушки из нее вывез на остров Хортица, в то время еще пустынный. Здесь в 1556 г. впервые была построена знаменитая Запорожская Сечь (т.е. засека, укрепление). И она служила России!

Как раз Байда-Вишневецкий устанавливал законы Сечи, взяв за образец Мальтийский орден. Запорожцы именовали себя «лыцарями», присягали защищать христиан от «басурман», внутри Сечи вводилось безбрачие, женщины в нее категорически не допускались. Сурово карались предательство, воровство, блуд, трусость. Впрочем, традиции воинского братства и сходные законы (кроме безбрачия) задолго до Вишневецкого существовали у казаков на всех реках, они вырабатывались исторически. Казачий круг, выборность атаманов и старшины, строгая дисциплина в походах и равенство в быту, почитание стариков, взаимовыручка — такие обычаи оказывались оптимальным для тех условий, в которых жили казаки. Без этого было нельзя. А разве не были необходимыми буйные и веселые казачьи праздники, песни, пляски? Разве не требовалась подобная разрядка после непомерных трудов и опасностей? И в Сечи «мальтийские» нововведения органически переплелись с исконными казачьими обычаями.

Но для Девлет-Гирея укрепление, появившееся на его территории (а Запорожье относилось к крымским владениям) стало очень неприятным сюрпризом. Он бросил на Сечь все свои силы. Татары осаждали и штурмовали Хортицу 24 дня, но взять ее так и не смогли, ушли несолоно хлебавши. А в это же время кабардинцы, адыги и гребенские казаки атаковали с другого фланга, захватили города Темрюк и Тамань. А донские казаки впервые вышли в море (по крайней мере, к 1556 г. относится первое упоминание об этом). Отряд атамана Михаила Черкашина погромил окрестности Керчи. Хан был в ужасе. Счел, что его атакуют передовые отряды, а за ними придет войско самого царя. Девлет-Гирей «у турского салтана помощи просил», писал, что Крым погиб, если Порта не возьмет его под защиту. Крымцы жаловались, что Россия действует по казанскому сценарию — дескать, там тоже сперва напустили казаков, а потом завоевали… Еще одного врага нашей страны, князя Юсуфа, победил и убил его брат Исмаил, захватил ногайскую столицу г. Сарайчик и доносил Ивану Васильевичу: «Врага твоего уже нет на свете… я властвую надо всеми улусами».

К сожалению, отношения Москвы с казаками складывались отнюдь не безоблачно. Руководители внешнеполитического ведомства Адашев и Висковатый повели переговоры с Исмаилом, склоняя его принять подданство царю. Но между ногайцами и казаками издавна шли столкновения. То степняки налетят на казачьи городки или идут на Русь за полоном, то казаки отбивают полон и угоняют у ногайцев лошадей, овец. Мурзы поставили условие — убрать казаков с Волги. И Адашев с Висковатым в угоду своей политике пожертвовали интересами тех, кто обеспечил государству победы. В обмен на присягу о верности пообещали ногайцам, что царь поставит на Волге стрельцов и «казаков добрых вам на береженье», а прочих «всех сгонит». Для этого был назначен воевода Кобелев. В Москву вызвали и героя взятия Астрахани Ляпуна Филимонова, поставив его во главе «казаков добрых», официально зачисленных на службу. Других прежних товарищей он должен был преследовать и изгонять. Кончилось это плачевно. Когда Филимонов вернулся на Волгу, соратники сочли его поведение изменой казачьему братству. Вызвали на круг. А приговор за измену был один, атамана казнили [117].

Но в целом подобные эксцессы не смогли разрушить союз государства и казачества. А покорение Астрахани, нейтрализация Крыма и ногайцев решили судьбу казанского мятежа. Его поддержка пресеклась, расчеты на внешнее вмешательство рушились. И в том же 1556 г. восстание стало угасать. Способствовала этому и умная политика царя. После первых карательных экспедиций, ливших кровь, но не приносивших реальных результатов, он велел закреплять успехи строительством крепостей. Были основаны Лаишев, Чебоксары. В них размещались гарнизоны, брали под контроль сопредельные области. А наряду с наказанием врагов Иван Васильевич, по своему обыкновению, потребовал применять милость. Тем, кто изъявлял покорность, даровали прощение, налоговые льготы. Ко всему прочему, их еще и награждали, отдавая опустошенные земли непокорных. И замирялись татары, башкиры, вотяки. Последней, в начале 1557 г., прислала делегатов в Москву луговая черемиса. Покаялась и получила амнистию. На восточной окраине наконец-то воцарился мир.

26. НАРОДНЫЙ ЦАРЬ

Правление «избранной рады» доставило неприятности не только казакам. Для всей России оно обернулось сущим бедствием. После разгрома партии царицы власть временщиков стала вообще безграничной. Даже Боярская Дума собиралась теперь нерегулярно, решение всех вопросов подмяла «избранная рада» [69]. О Сильвестре современники сообщают, что он правил, «аки царь», разве что не сидел на троне и не держал в руках скипетра. Не забывал и меркантильных выгод, сына устроил на «золотое дно», во главе Таможенной избы.

И куда, спрашивается, подевался смиренный и благочестивый юноша Адашев, простаивавший ночи на молитвах и ухаживавший за больными нищими? Он превратился в могущественного сатрапа. Сам налагал опалы, сажал в тюрьмы, докладывал царю проекты законов, формулировал решения, снимал с должностей, давал назначения — сохранились жалованные грамоты, выданные по приказу не царя, а Адашева! Себе он нахапал огромные земельные владения. В 1555 г. составлялся «Государев родословец», куда вошли родословные самых знатных княжеских и боярских кланов, и в него был включен род Адашевых — он не имел никакого права числиться среди высшей аристократии, однако спорить никто не осмелился. По всякому делу люди старались заручиться расположением временщика, а попасть к нему на прием было величайшей честью.

Сильвестр внушал царю необходимость хранить «правду», «нелицеприятный суд», но в это же время повторился худший беспредел времен боярского правления. Все ключевые посты распределялись между ставленниками «избранной рады». И вернулись поборы, вымогательства, штрафы. За хорошую мзду наместникам и волостелям снова открывались подпольные корчмы. А законы, призванные защитить людей, не работали. Кому подавать жалобы, если в Москве заправляют покровители преступников? Неприкосновенностью личности пользовались только те, на чьей стороне была сила. А старосты и целовальники, обязанные осуществлять суд вместе с кормленщиками, не рисковали перечить им. Себе дороже.

С 1547 г. до середины 1550-х гг. налоги выросли в 4,5 раза, но само по себе это было еще не худшей бедой. Собирали их те же наместники и волостели, освобождали от податей родных, знакомых или откупившихся взяткой, перекладывая все тяготы на простой народ. Разорялись и дети боярские. Поместьями щедро наделяли клевретов временщиков. А те, кто не принадлежал к их кругу, не получали ни кормлений, ни жалованья. Им давали худшую землю, в последнюю очередь, если вообще удавалось получить. У них отбирали спорные владения. Но шла война, требовалось покупать и ремонтировать доспехи, оружие, коней. Воины влезали в долги. И в мае 1555 г. Дума приняла драконовский приговор — устанавливался месячный срок правежа (взыскания долга). Не уплативший превращался в холопа. А простолюдинов обращали в неволю и без долгов. Просто заставляли служить себе или объявляли своими беглыми холопами. Попробуй докажи, что это не так.

Крестьяне стали бросать деревни, перетекать во владения монастырей, где можно было себя чувствовать более безопасно. Или шли к боярам и дворянам, оказавшимся в силе. Снова умножилось число «разбоев». А губные старосты уклонялись от борьбы с ними. Подставлять головы под топоры взбунтовавшихся мужиков никому не хотелось, а разбойники и воры собирались в тех же корчмах, которые находились под негласным покровительством местных властей. И безобразия дошли до такой степени, что поставили Россию на грань социального взрыва. В 1554–1555 гг. произошло несколько бунтов в Москве, люди возмущались «оскудением жизни». Их подавили, зачинщиков и активных участников казнили. Но последовали беспорядки в Новгороде, Владимире, Рязани, других городах [36]. Даже Адашев вынужден был признать, что восстания были вызваны преступлениями администрации, причем такими преступлениями, что наместники и волостели «грады и волости пусты учиниша», а в ответ на притеснения «тех градов и волостей мужичья многие коварства содеяша и убийства их людем» [138]. Отметим, это пишет временщик, который сам же назначал таких администраторов.

Но в середине 1550-х царь начал вдруг вторую полосу реформ — причем во многом она противоречила первой. И вот эти реформы никоим образом не были связаны с «избранной радой». Она уже получила свое, захватила под полный контроль всю систему управления страной, получая огромные выгоды. А Иван Васильевич принялся ломать эту систему, создавать другую. Опирающуюся не на ту или иную группировку аристократии, а именно на «всю землю», на широкие слои мелких дворян, городского и сельского населения. Позже Курбский очень ругал царя за то, что он сделал своей опорой выходцев из «низов» — в противовес знати. Инициатором преобразований не был и святитель Макарий. Он состарился, отошел от активной деятельности, а его окружение временщики постарались обработать, внедрить своих людей. На этот раз автором реформ был сам Иван IV.

Конечно, рядом с государем должен был находиться человек, с которым он мог посоветоваться, обсудить, взвесить свои шаги. И можно смело утверждать, что таким человеком была Анастасия. Временщики господствовали в Думе, удаляли от царя своих противников, стараясь взять его под исключительное влияние. Но жена оставалась каналом для передачи информации мужу — не той, которую преподносила ему «избранная рада», а объективной, что реально делается в стране. И постепенно она добилась своего. Иван Васильевич начал по-иному оценивать советников. Нет, пока еще царь не отстранил их, считал опытными и ценными специалистами. Но уже не доверял безоговорочно их мнениям. Видел, что они далеко не безгрешные «ангелы», что их решения приводят не к лучшим результатам.

Впрочем, царь и не считал себя вправе наказывать их. Кто из людей без грехов и без ошибок? Разве он сам не соглашался с той политикой, которую они проводили? Значит, разделял и ответственность за нее. Ко всему прочему, Сильвестр и Адашев утвердились настолько, что выгнать их было уже нельзя без серьезных расколов и конфликтов в государственном руководстве. Но Иван Васильевич взялся менять сами принципы управления. Кстати, вполне может быть, что Анастасия подсказывала и какие-то идеи преобразований. Почему же нет? Ведь и св. Феврония «в женской голове имела… мудрость святых мужей», и они с мужем правили вместе, «как чадолюбивые отец и мать. Имели ко всем равную любовь, не любили ни гордости, ни грабительства». Мы видим здесь как раз идеал «народной» монархии, который стал воплощаться в жизнь.

Начал государь с той области, где его союзниками были все бояре, даже и приятели «избранной рады» — все были встревожены бунтами и разгулом преступности. В 1555 г. был принят «Приговор о разбойном деле». Меры по преследованию «лихих людей» ужесточались. Вводился «обыск»: общие опросы населения для розыска преступников. Разбойники, пойманные с поличным, подлежали смертной казни. Одновременно налаживалась и служба губных старост. Тех, кто увиливает от своих обязанностей, требовалось «сажати в тюрьму на время», взыскивать штрафы. На протяжении 1555–1556 гг. последовал ряд указов, дополнивших закон. В городах вводилась обязательная «явка» — регистрация всех «новоприбылых» людей. Территория округов, в которых действовали губные старосты, прежде охватывала волость или отдельную вотчину. Теперь округа расширялись, соответствовали уездам. Но кроме разбоев и воровства, губным старостам поручалось предотвращать самоуправства «сильных людей» и расследовать такие дела! А для централизованного руководства уголовным розыском учреждалось новое ведомство, Разбойная изба. В России создавалась полиция, подчиненная не местным властям, а Москве!

А в августе 1556 г. царь вообще упразднил существовавшую систему администрации, наместников и волостелей (кроме нескольких пограничных и недавно завоеванных городов). Вся власть на местах передавалась «излюбленным старостам», которых выбирало из своей среды городское и сельское население. Они получили огромные права. Вместе с выборными сотскими, десятскими, целовальниками они заведовали всем муниципальным хозяйством, осуществляли раскладку и сбор налогов. Должны были помогать губным старостам ловить преступников, искоренять подпольные корчмы, заселять опустевшие деревни, возвращая в них разбежавшихся крестьян. Судить (кроме уголовных дел) тоже должны были старосты, причем безденежно. Судебные пошлины и «кормления», ранее платившиеся наместникам, отменялись и превращались в налог, «кормленый откуп», поступавший в казну. Но при таких правах налагалась и строгая ответственность. За злоупотребления и беззакония земских старост ждали суровые наказания вплоть до смертной казни.

Наряду с административными развернулись и военные реформы. Предпринимались новые меры, чтобы упорядочить местничество. Для этого были составлены Разрядные книги, обобщившие сведения о военной службе знати за 80 лет, с 1475 по 1556 г. Отныне можно было быстро проверить, кто по заслугам и назначениям предков имел право на более высокие должности, а кто обязан им подчиняться. В том же 1556 г. было принято и «Уложение о службе». Устанавливалась четкая норма, со 100 четвертей (около 170 гектар) «доброй» земли выставлялся один воин « в доспехе в полном, а в дальний поход о дву конь». С первых 100 четвертей выходил на службу сам помещик или вотчинник, со следующих — приводил вооруженных слуг. Если он снаряжал больше воинов, чем следовало по расчету, получал денежную «помогу»: 2 руб. за человека в полном доспехе, 1 руб. — в тягиляе (стеганной ватной куртке). Если выставлял меньше, чем должен был, платил двойной штраф.

Поместное землевладение приводилось в соответствие с земельной переписью. Урезались угодья тех, кто прихватил лишку, наделялись поместьями неимущие и малоимущие дети боярские. А замена кормлений налогом позволила установить военным приличные денежные оклады. Для реализации этих мер создавались еще два учреждения: Поместная изба, которая занялась распределением земли для дворян и детей боярских, и Разрядная изба — отвечавшая за комплектование войск и подбор командных кадров.

Первые стрелецкие части показали высочайшие боевые качества, но их не хватало. Они бросались на самые угрожаемые участки — то в Казань, то в Астрахань, то против крымцев. Поэтому стали формироваться новые полки, их называли «приказы», по 500 человек. Командовали ими стрелецкие головы, приказы разделялись на сотни, полусотни, десятки. Часто стрельцов вербовали из казаков. Ведь казаки отменно владели огнестрельным и холодным оружием, и в войнах они со стрельцами много раз действовали вместе, в одних отрядах. По мере создания новых частей начали разделять московских и городовых стрельцов. Московские входили в царский полк, получали более высокое жалованье.

И это были первые войска, не только в России, но и в Европе, получившие единую форму. Хотя сперва единообразие не являлось самоцелью. Просто стрельцы участвовали в торжественных выездах царя, встречах иностранных послов, и для них закупали сукно, шили парадные кафтаны. А закупали и шили, естественно, одинаковые, что оказалось красиво. Венецианский посол Фоскарино, посетивший Россию в 1557 г., восхищенно описывал царское войско, «многочисленную артиллерию на итальянский манер», 30 тыс. «гвардейцев», вооруженных «по образцу швейцарских, которые постоянно обучаются военному делу». Правда, здесь Фоскарино или ошибся, или ради эффекта приврал в 10 раз. Московских стрельцов было 3 тыс. Но они и впрямь представляли собой отборное, великолепное воинство.

Наконец, Иван Васильевич занялся судьбой тех подданных, кого охомутали долгами и обращали в неволю. В 1557 г. вышел указ, отменявший уплату «роста» (процентов) по старым долгам служилых людей (детей боярских и стрельцов). Срок возврата долгов продлевался на 5 лет. По новым долгам. «рост» снижался с 20 до 10%. А в 1558 г. был принят приговор, вообще запрещавший обращать служилых людей в холопство. Их дети, попавшие в неволю за долги родителей, освобождались сразу, а взрослые могли подавать иски о возвращении в свободное состояние. Тогда же государь издал ряд указов, ограждавших простонародье от насильственного порабощения. Отныне человека можно было считать холопом только на основании «кабалы», оформленной в земском или губном учреждении. И беглым признавался лишь тот, чей хозяин мог предъявить такую кабалу [36]. Царь счел нужным ограничить неволю даже для пленных. На них тоже требовалось оформить кабалы установленным порядком. Дети «полоняника» считались свободными, а сам он освобождался после смерти хозяина, не передаваясь по наследству.

Все эти реформы сопровождались созданием новых правительственных учреждений. Кроме Разбойной, Поместной и Разрядной возникли Стрелецкая, Холопья, Ямская, Конюшенная, Бронная избы. Для учета и приема налогов, собираемых земскими властями, в Москве были образованы специальные органы, «четверти». Отметим — Иван Васильевич шаг за шагом выводил все важнейшие вопросы из ведения бояр! Передавал их дьякам, профессиональным чиновникам. Как раз они заняли ключевые места в избах и «четвертях». И это дало превосходные результаты. Аппараты приказов были небольшими, по 5–6 дьяков и подьячих и несколько писцов. Но они принялись кропотливо и компетентно наводить порядок по порученным направлениям. И одно лишь наведение порядка с распределением земель, службой, сбором налогов позволило «испоместить» детей боярских, в короткие сроки чуть ли не вдвое увеличить армию! Причем основой ее становились уже не боярские дружины, а служилое дворянство и профессиональная пехота.

Начальники ведомственных учреждений получили доступ к царю. Через них к государю стали поступать жалобы и заявления по их профилю. Челобитная изба Адашева утрачивала монополию на расследование всех вопросов. Мало того, англичане отмечали, что подданные получили право передавать челобитные напрямую в руки царя [43, 102]. Это делалось во время его поездок по стране, выходов в храмы — люди, принесшие челобитные, поднимали их над головой, а лица из государевой свиты собирали. При этом Иван Васильевич вернулся к практике своего отца — лично судить тех, кто не смог найти удовлетворения в низших инстанциях. Ченслер писал: «Достойно похвалы, что такой государь берет на себя труд отправления правосудия». А посол Дженкинсон констатировал: «Законы жестоки для всех обидчиков».

В целом же, реформы второй половины 1550-х гг. превращали Россию в новый, доселе не существовавший тип государства, земскую монархию. Сильная и централизованная «вертикаль» власти, а наряду с ней — развитое самоуправление на «горизонталях». Иван Васильевич открыл широкую дорогу для инициативы «снизу». Власть на местах теперь была «своя», хорошо знавшая нужды города или волости, их ресурсы, возможности. И видевшая, куда их полезнее направить. Исчезла узда наместников, совершенно не заинтересованных в развитии вверенной области. Для временного правителя любое перспективное начинание было только способом поживиться и глушилось всевозможными препонами, требующими взяток.

В стране начался бурный рост предпринимательства, промышленности, торговли. Возникали мастерские, ярмарки, соляные варницы, первые мануфактуры. Выделились крупные купцы и промышленники Прощелыкины, Савины, Кобелевы, Шульгины (выходцы из крестьян), Амосовы (из детей боярских). И они стали играть заметную роль не только в экономике или местном самоуправлении, а в государственных делах. Сам царь обращался к ним, привлекал к обсуждению важных вопросов. Например, из дипломатических документов видно, что уже в начале 1557 г. в выработке решений о взаимоотношениях с прибалтийскими государствами участвовали «гости и купчины отчин великого князя из многих городов» [138].

Особенно показательными выглядят отношения Ивана Васильевича со Строгановыми. Как уже отмечалось, в 1545 г. они активно откликнулись на указ о расширении добычи соли. После этого следует долгий перерыв. Но с 1556 г. между царем и промышленниками завязываются весьма оживленные контакты. В этом году государь повелел Анике Строганову искать медную руду в Устюге, Перми и других городах — искать без всяких нанятых иноземцев, своими силами. Иван Васильевич поручил ему заняться и казенными житницами для сбережения хлеба, его продажей. А сын Аники Федоровича Григорий Строганов доложил об открытии под Сольвычегодском месторождения селитры, и царь позволил варить ее. Почему государь так сошелся с этой семьей промышленников? Откуда узнал их возможности? Почему был уверен, что им можно доверять большие дела? Мы не знаем. Твердо известно одно. Связь установилась не через «избранную раду».

Ну а в 1558 г. государь пожаловал Строгановым «пустые места» на Каме от устья Лысьвы до устья Чусовой, огромную территорию в 3,5 млн. десятин. Кстати, из документов существует только грамота о пожаловании — а от кого исходила инициатива, неизвестно. То ли промышленники били челом и просили дать им эти земли, то ли сам Иван Васильевич обратил внимание на бесхозные края и предложил Строгановым взять их для освоения. В любом случае, как государь, так и промышленники показали себя мудрыми и дальновидными. Казалось бы, с какой стати монарх должен благоволить и уделять свое достояние безродным «мужикам»? Но он дал. Почему не дать, если государство пока не в состоянии заняться отдаленными и дикими местами? Если хотите и можете освоить — пожалуйста, действуйте.

И Строгановы взялись. Привлекли работников, построили городок Канкор (Камгорт), начали варить соль, распахивать целину, завели мельницы, кузницы, развернули торговлю с местными племенами. Фактически возникло подобие удельного княжества — но без удельных князей, без политических амбиций. Наоборот, всеми силами поддерживающее царя. И государству получился сплошной прибыток. Без затрат и усилий со стороны правительства оно распространило свое влияние на Северном Урале, прикрыло участок границы, в казну потекли налоги, пошлины, драгоценная пушнина.

Но, в отличие от Англии, широкие права купцам и предпринимателям вовсе не означали их засилья и вседозволенности. В земской системе, созданной Иваном Грозным, центральным звеном выступал сам царь. Он был осью, вокруг которой строилась эта система. Он не принадлежал ни к одному сословию, ни к какой отдельной группировке и не представлял ничьи интересы. Он был выше всего этого, отстаивая интересы страны и народа в целом. И именно исключительная, ни от кого не зависящая власть самодержца, позволяла обеспечивать «правду» для каждого из подданных, какое бы положение они ни занимали. Таким образом, возникало единство. Царская власть защищает народ, а народ поддерживает эту власть. Но до конца реализовать огромный потенциал, обретенный в результате земских реформ, Россия при Иване Грозном еще не смогла. Ее ожидали слишком тяжелые испытания.

27. ЛИВОНСКАЯ ПРОБЛЕМА

Пока Россия вела войны на востоке, западные соседи не вмешивались. Но и назвать их «безучастными» наблюдателями было трудно. Сигизмунд II кисло поздравлял Ивана IV по поводу «христианских побед» над «общим» врагом, а сам подталкивал хана к нападениям на Русь и отправлял в Крым возы с деньгами (деньги-то были не бумажными, а металлическими, их в буквальном смысле слова перевозили на телегах). А шведский король Густав I развил бурную дипломатию, предложив Польше, Дании, Ливонии и герцогу Прусскому создать коалицию против России и окоротить ее «усиление». Узнав, что связи с нашей страной установили англичане, Густав немедленно обратился к ним, убеждая прекратить эти контакты, «несогласные с благосостоянием Швеции» и запретить торговлю, дающую русским дополнительные ресурсы.

Но британцев-то благосостояние шведов занимало в последнюю очередь. С чего они стали бы отказываться от барышей? Поляки были не прочь повоевать, но магнаты Литвы были настроены более осторожно, опасаясь русских ударов по своим владениям. Датчанам лезть в драку было и вовсе не с руки. Они с русскими не граничили, и их гораздо больше тревожило усиление Швеции. Зато Ливонский орден антироссийские призывы горячо поддержал. За полвека он успел забыть уроки, полученные от Ивана III. А договоры действовали только до тех пор, пока Россия подкрепляла их силой. Когда прибалтийские лютеране начали было крушить православные церкви, Василий III строго предупредил их: «Я не папа римский и не император, которые не умеют защитить своих храмов». При Елене Глинской ливонцам пришлось еще раз напомнить о неприкосновенности храмов и свободе торговли для русских, причем в договоре недвусмысленно пояснялось: «Аще кто преступит клятву, на того Бог и клятва, мор, глад, огнь и меч». Но в период боярского правления ливонцы перечеркнули все соглашения.

Были разорены церкви, русские «концы» и подворья в прибалтийских городах. Орден вообще запретил транзитную торговлю через свою территорию. Все приезжие должны были заключать сделки только с местными купцами, которые диктовали свои цены и наживались на посредничестве. Мало того, орденские власти взялись сами решать, какие товары пропускать на Русь, а какие нет. Наложили эмбарго на медь, свинец, олово, серу, селитру, запретили проезд западных специалистов, желающих поступить на царскую службу. Ливонцы писали императору, что «Россия опасна», поставка ей военных товаров и допуск ремесленников «умножит силы нашего природного врага». Но враждебные выходки зашли еще дальше. Местные власти под жульническими предлогами грабили русских купцов, конфисковывая товары, бросали их в тюрьмы. И даже живыми удавалось выбраться далеко не всем. Автор того времени Михалон Литвин писал: «У ливонцев их (русских) убивают, хотя московитяне и не заняли у них никаких областей, будучи сосединены с ними союзом мира и соседства. Сверх того, убивший московитянина кроме добычи с убитого получает еще от правительства известную сумму денег» [102, 105].

С 1503 г. между Россией и орденом существовал не мир, а состояние перемирия, которое периодически продлялось. Очередной срок его подтверждения наступил в 1550 г. На переговорах от ливонцев потребовали строгого выполнения прежних договоров, но они отказались. Тогда Москва официально предъявила претензии. Указывалось на «гостей новгородских и псковских бесчестья и обиды и… торговые неисправленья», на запрет пропускать в нашу страну товары, «из Литвы и из заморья людей служилых и всяких мастеров». Предлагалось созвать посольский съезд и рассудить эти вопросы перед третейскими «вопчими судьями». Только на таких условиях Россия соглашалась продлить перемирие. Но орден требования проигнорировал и демонстративно подтвердил все торговые ограничения.

И в 1554 г., на следующих переговорах с ливонцами, на них решили оказать давление. Для этого был использован вопрос о «юрьевской дани». Когда он возник, неизвестно. Новгород и Псков неоднократно вели с соседями собственные войны. В одной из них псковичи разгромили епископа Дерпта (Юрьева, ныне Тарту), и он обязался платить победителям. Дань упоминалась в договорах между Псковом и епископом в 1460–1470-х гг., а в 1503 г. ее включили в договор между орденом и Россией. О ней уже успели забыть, но Висковатый и Адашев откопали этот пункт в старых документах и, ко всему прочему, истолковали его по-своему. В XI в. Эстонию покорил Ярослав Мудрый, основавший города Колывань (Ревель, Таллин), Юрьев. Позже их захватили крестоносцы. Но Адашев и Висковатый интерепретировали историю иначе и объявили ливонцам: предки царя разрешили немцам поселиться на своей земле при условии выплаты дани. Показали грамоту 1503 г. и потребовали «недоимку» за 50 лет.

На попытки возражать Адашев жестко отрезал — если не заплатите дань, государь сам придет за ней. Послы струсили, пошли на уступки по всем требованиям. Ливония обязалась разрешить свободную торговлю, восстановить разрушенные православные храмы в Дерпте, Ревеле, Риге. Как и в прошлых договорах, обещала не вступать в альянс с Литвой. Дерптский епископ должен был заплатить дань, а великий магистр и архиепископ Рижский — проследить за этим. На сбор денег давалось 3 года. Когда дипломаты привезли такой договор правителям ордена, те ошалели. Сумма набежала огромная, за каждый год «по немецкой гривне с головы» дерптского населения. И дело было не только в деньгах. По правовым нормам XVI в. плательщик дани считался вассалом того, кому платит.

Но и гнев Москвы навлечь на себя не хотелось. Поэтому ливонские власти решили выкрутиться. Приехавшему к ним послу Терпигореву они все же принесли присягу, что все выполнят, но оставили себе лазейку — заявили, что договор не имеет силы без утверждения императора, поскольку орден является частью Германской империи. А выполнять подписанные соглашения Ливония даже не подумала. Здешние купцы очень хорошо зарабатывали на посредничестве, поступаться доходами не желали, и городские магистраты оставили в силе все ограничения для русских. И уж тем более никто не желал собирать какую-то дань или за свой счет восстанавливать церкви. Россия все еще вела войны с казанцами, астраханцами, крымцами, значит, пока не ударит. А дальше видно будет.

В целом же политика рыхлого и аморфного ордена получилась глупой и легкомысленной. С договорами он не считался, но и воевать не готовился — авось как-нибудь само пронесет. На армию купцы и города раскошеливаться тоже не хотели. Орденский магистр, епископы, фохты, командоры жили самостоятельными князьками, грызлись между собой. А рыцари, потомки блудных связей крестоносцев, кичились друг перед другом «славой предков», богатством замков, гаремами крепостных девок, и на попойках хватались за ржавое оружие, висевшее по стенам. Пусть только сунутся русские!.. Но слабостью ордена первыми воспользовались не русские, а Сигизмунд II. Он вступил в тайные переговоры с Рижским архиепископом Вильгельмом. Обещал покровительство, приплатил, и архиепископ назначил своим коадъютором (заместителем и преемником) ставленника поляков Кристофа Мекленбургского. А впоследствии, когда он займет место Вильгельма, Кристоф должен был преобразовать архиепископство в княжество, зависимое от Польши.

Об этих планах кто-то проболтался, разразился скандал. Великий магистр Фюрстенберг возмутился предательством, собрал рыцарей, напал на архиепископа и захватил его в плен вместе с Кристофом. И тут же обжегся. Сигизмунд двинул на него войска. Фюрстенберг объявил мобилизацию, но на нее откликнулось лишь несколько рыцарей. Одно дело проучить своего архиепископа, другое — воевать всерьез. Ливония оказалась беспомощной. 13 сентября 1556 г. магистр вынужден был публично извиниться перед польским королем и подписать договор, который он продиктовал. Вильгельму вернули архиепископство. Орден предоставил Литве свободу торговли, заключил с ней союз против России и обязался не пропускать в нашу страну военные товары и специалистов. Таким образом, все условия русско-ливонского перемирия были уже официально перечеркнуты и отброшены.

Однако самыми нетерпеливыми врагами нашей страны оказались шведы. Они сочли, что Россия совсем увязла на востоке, дела ее плохи, и уже настал момент поживиться за ее счет. С 1555 г. они принялись захватывать русские приграничные земли, сенокосы, рыбные ловы. Крестьяне пробовали дать отпор — шведы стали жечь их деревни. Несколько детей боярских, посланных на границу навести порядок, были убиты, одного из них посадили на кол. На севере, в Лапландии, шведские отряды нападали на погосты, на монастырь св. Николая на Печенге. Наместник Новгорода князь Палецкий направил своего чиновника Кузьмина в Стокгольм для предъявления претензий. Но его даже не допустили к королю, арестовали. Густав I заявил, что не желает иметь дела с наместником, будет объясняться лишь с самим царем.

Вопрос, кстати, был серьезным. Сейчас это может показаться «мелочью», но в XVI в. было не так. Речь шла о ранге монархов. Существовала определенная иерархия королей, герцогов, князей, и на этом строилась вся дипломатия того времени. Считалось очень важным, кто в договорах указывается первым, а кто вторым, чьи послы во время приемов садятся «выше», чьи «ниже», кого позволительно называть «братом», а кого нет. От этого зависел престиж как самой венценосной особы, так и всего государства. Поэтому, например, Сигизмунд II упрямо не признавал за Иваном IV титул царя — несмотря на то, что литовским послам показывали грамоты, где другие короли титуловали нашего государя «императором». Ну а шведский король вообще не был «природным», потомственным. Когда Швеция принадлежала Дании, ее наместники сносились с наместниками Новгорода. И за Густавом, которого возвели на трон повстанцы, Москва сохранила тот же уровень. В праве переписываться с царем ему отказали и назначили время и место, чтобы прислал делегацию для переговоров.

Но в Стокгольме возобладали воинственные настроения. Ходили слухи, что Россию одолевают татары, что Иван Васильевич то ли погиб, то ли его свергли, и началась смута. Шведы гипнотизировали сами себя такими «радостными известиями», желаемое выдавалось за действительное, и вместо посольства в Финляндию отправился король во главе войска. Новгородские отряды, вышедшие на границу, были разбиты. В Карелии, как сообщают документы, неприятели «делали ужасные неистовства… не только жгли, убивали, но и ругались над церквами, крестами и иконами». А адмирал Багге с 20-тысячной армией, флотом и артиллерией осадил Орешек. Но байки о катастрофическом положении России не оправдались. Орешек стойко оборонялся, а царь выслал на помощь рати Ногтева и Шереметева. Они с разных сторон прижали Багге, он понес большие потери и бежал. Позже пытался хвастаться хотя бы тем, что ему с остатками подчиненных удалось унести ноги.

К зиме 1556 г. в Новгороде собралось большое войско. Государь еще раз попытался урегулировать конфликт, предъявил Швеции ультиматум — наказать виновных и прислать делегатов для переговоров. Но у нее вдруг нашлись союзники. Сигизмунд II и Ливония пообещали Густаву всяческую помощь, и он царские предложения высокомерно отверг. Хотя его «союзники» оказались липовыми. Они как раз и добивались, чтобы шведы продолжили войну. Никакой поддержки Густав не получил, а русские больше церемониться не стали. Царские полки вторглись в Финляндию. Шведскую армию, занявшую выгодные позиции под Выборгом, обошли и разгромили, пленив все командование. Сильную крепость Выборг осаждать не стали, только подвергли бомбардировке. Разорили города Кивен, Нейшлот, села, угнали множество пленных — летописец отмечал, что «продавали человека за гривну, а девку за пять алтын».

Тут уж Густав взмолился о мире. Иван Васильевич строго выговорил ему за все, что натворили шведы в России, но счел, что они наказаны достаточно. В феврале 1557 г. начались переговоры. Сошлись на том, что восстанавливается старая граница, шведы без выкупа отпускают всех захваченных русских, а своих пленных им было разрешено выкупать, «у кого их найдете». Короля ткнули носом и в его «надменность». Отписали, что иметь дело с Новгородом для него «не бесчестье, а честь», потому что пригороды Новгорода «больше твоего Стокгольма», а наместники — «дети и внучата государей литовских, казанских и русских». Шведский же король, «не в укор, а единственно в рассуд… давно ли торговал волами?» Густаву пришлось проглотить и это, абы русские не передумали и не всыпали ему еще.

Вот тогда-то пришла пора забеспокоиться и ливонцам. На печальном примере соседей они увидели силу России. Увидели и то, что спускать обид кому бы то ни было царь не намерен. А срок выплаты «юрьевской дани» истекал. Орден в очередной раз попробовал оспорить ее, но его послов в Москве даже слушать на стали, отправили назад «без дела». После этого Иван Васильевич прекратил торговлю с Ливонией, запретил ездить туда псковским и новгородским купцам. Окольничий Шестунов и дьяк Выродков начали востанавливать напротив Нарвы крепость Ивангород, построенную еще Иваном III, но пришедшую в негодность. На западной границе стали сосредотачиваться войска.

Правда, у ордена теперь имелся союзник, Сигизмунд II. И к тому же Россия продолжала войну на юге, против Крыма. В 1557 г. Девлет-Гирей получил помощь от султана — янычар, войска молдавского и волошского господарей. Их бросили против казаков Вишневецкого, обустроившихся на Хортице. После тяжелых и затяжных боев запорожцам пришлось отступить с острова, Сечь была разрушена. Но идти на Русь хан уже не отважился. Слишком дорого ему обошлись прошлые набеги. А поскольку его воинам требовалось «подкормиться», да и работорговцы уже три года сидели без свежего «товара», Девлет-Гирей обрушил свои орды на Подолию и Волынь. Сигизмунд нападения совершенно не ожидал, он только что отослал в Крым положенную плату. Магнаты, как водится, попрятались по замкам, и татары беспрепятственно разграбили обширный край. Теперь украинские мужчины и женщины переполнили восточные рынки, украинские девочки потекли в восточные гаремы. Но неужто продавцам и покупателям была какая-то разница, с Волыни они или с Рязанщины?

А Ивану Васильевичу хан предложил заключить мир, старался лишь получить за это мзду побольше. Писал: «Для тебя разрываю союз с Литвой: следовательно, ты должен вознаградить меня». Пепрепуганные ливонцы тоже направили в Москву новое посольство, они уже соглашались платить дань и просили лишь о об одном — уменьшить сумму. Доказывали что для Дерпта она непосильна. Все вроде бы соглашались мириться. Но на деле перед русским правительством встала чрезвычайно сложная задача. Обе проблемы, ливонская и крымская, были для нашей страны насущными и болезненными. Торговля через Балтику имела для нее огромное значение — даже большее, чем 150 лет спустя, при Петре I, когда в России будут открыты свои месторождения меди и других важных материалов. С Запада, в оплату за свои товары, Россия получала и золото, серебро. Ливонцы обрезали этот приток, перекачивая его в свои карманы. А верить в их уступчивость не приходилось. В Москве хорошо знали, что они нарушат обещания как только сочтут возможным. Доверять «миролюбию» хана тем более не имело смысла. В этом русские успели убедиться много раз.

Но и воевать на два фронта было тяжело и опасно. Иван III, Василий III, Елена Глинская всегда старались избежать такого развития событий. Искали тонкие политические ходы, пытались временно примиряться с теми или иными противниками, хотя бы для видимости, играть на их противоречиях. Правительство «избраной рады» решило иначе: одновременно вести две войны, причем обе наступательные. В исторической литературе с какой-то стати бытует версия, будто Иван Грозный был сторонником удара на Ливонию, в то время как советники тянули его в другую сторону — против Крыма. Ничего подобного. Никаких споров, никаких разногласий не было. Одни и те же Адашев, Сильвестр, Курбский и примыкавшие к ним бояре выступали за наступление как на запад, так и на юг [138].

Сейчас установлено, что Сильвестр был лично заинтересован в ливонской войне. Потому что он сам и его сын Анфим вели крупную торговлю в Прибалтике, и партнером «святого человека» являлся бургомистр Нарвы Крумгаузен [138]. А клевреты Адашева получали награды и обогащались трофеями в операциях против крымцев. Князю Вишневецкому временщик вскружил голову надеждами, что его сделают удельным князем на завоеванных землях, может быть и в самом Крыму. Почему бы и нет? Для этого оставалось «всего лишь» прогнать хана и превратить Крым в христианское княжество.

Ну а царя советники убедили, что война в Ливонии будет легкой и скоротечной — как против Швеции. Одна карательная экспедиция, и орден согласится на любые уступки. А чтобы не вмешалась Литва, временщики разработали весьма «хитрую» комбинацию: в качестве компенсации предложить Сигизмунду союз против Крыма. Ханство досаждало обеим державам, его разгром всем принесет облегчение. А за это благодарный король, конечно же, признает интересы русских в Прибалтике. И «избранная рада» принялась действовать по своему плану так уверенно, будто договоренность с Литвой уже достигнута.

Переговоры с крымцами и ливонцами Адашев фактически сорвал. С прибалтийскими послами уже удалось достичь соглашение, что Дерпт вместо «поголовной» дани заплатит по тысяче венгерских золотых за каждый год, а орден — 45 тыс. ефимков за военные издержки. То есть за то, что он так долго упирался, и пришлось его подталкивать, собирая рати. Но когда оставалось только подписать договор, Адашев вдруг придрался, что посольство не привезло с собой денег (хотя об этом и раньше было известно, ведь оно ехало торговаться). Всесильный лидер «избранной рады» объявил: если нет денег, значит ливонцы опять обманывают. Дают обещания лишь для того, чтобы царь отменил мобилизацию. А коли так — война…

Что же касается обращения Девлет-Гирея, то Адашев и Висковатый вообще не стали его рассматривать и выносить на обсуждение Думы. На Днепр были отправлены Вишневецкий и дьяк Ржевский с 5 тыс. детей боярских, стрельцов и казаков. Им ставилась задача «воевать Крым». Кроме того, они получили приказ отбивать литовских подданных, которых татары угоняли с Украины, и Сигизмунду II сообщили об этом. Дескать, Россия по собственному почину берется помогать ему и его людям. Через некоторое время в Вильно поехала русская делегация, повезла предложение о союзе — чтобы совместными силами разгромить и напрочь сокрушить ханство. Татары и впрямь настолько терроризировали Литву, что шляхта и население восприняли инициативу Москвы с огромным восторгом. Наших послов носили на руках, в их честь устраивались пиры и праздники.

Мало того, Россия выражала готовность заключить «вечный мир». А эта проблема тоже была давней и непростой. Польские короли все еще считали «своими» русские земли, отобранные у них предками Ивана Васильевича. Но и московские монархи, приняв титул государей Всея Руси, объявляли себя преемниками великих князей Киевских. То есть выступали наследниками земель Древней Руси, захваченных поляками и литовцами. По данному поводу шли постоянные споры, и именно из-за этого между Россией и Литвой заключались только временные перемирия. Теперь же было объявлено, что царь ради братского союза готов «поступиться своими вотчинами», отказаться от наследственных прав на Белоруссию и Украину. Это предложение также вызвало среди литовцев немалую радость. Устранялся повод к конфликтам, можно было не опасаться грядущих русских вторжений.

Король, казалось, был просто счастлив. В Москву поехали ответные делегации. Произносились пылкие речи о «христианском братстве», о родстве народов двух стран. Сигизмунд в своих письмах к Ивану Васильевичу рассыпался в выражениях любви, соглашался на союз, обещал прислать полномочное посольство для его заключения. Но это было не более чем ложью. И ложью преднамеренной. Как выяснилось чуть позже, король был вовсе не заинтересован в крушении Крыма. Ханство считалось необходимым противовесом России (литовские вельможи проболтались об этом русским послам) [138]. Да, татары разоряли Литву. Но они угоняли простых мужиков, баб, девок — а много ли стоят судьбы каких-то крестьян в большой политике? Зато татар можно было использовать против русских. Уступать царю Ливонию Сигизмунд и подавно не собирался. Его послы в Москве всего лишь убаюкивали бояр, пускали пыль в глаза. Приезд полномочных делегатов для заключения союзного договора откладывался под разными предлогами — а в это же время король заключил тайный союз с Девлет-Гиреем.

Велись секретные переговоры с ливонцами, шведами. К альянсу примкнул германский император — он согласился отдать Ливонию «под защиту» Сигизмунда. Активную дипломатическую поддержку королю оказал папа римский. А эмиссары Ватикана в Литве и Польше принялись готовить почву для их полного объединения. Это сулило двойную выгоду — Литва, где большинство населения исповедовало Православие, попадет под контроль католиков-поляков, а царь столкнется с общими силами выросшей державы. Против нашей страны составлялся грандиозный международный заговор. А в случае наступления на Крым по планам Адашева и Сильвестра в войну втягивалась еще и Турция. По сути Россия шла в расставленную для нее ловушку! Что это было со стороны «избранной рады»? Головокружение после прошлых побед? Легкомыслие? Грубые дипломатические ошибки? Или…?

28. КАК АНГЛИЧАНЕ «ОТКРЫВАЛИ» РОССИЮ

Протестантские учения становились знаменем самых разных политических сил. В Нидерландах кальвинизм пришелся по душе купцам, ростовщикам, предпринимателям — ну еще бы, если обогащение признавалось «богоугодным» делом. А во Франции идеи Кальвина подхватили аристократы. «Избранными» они объявили, конечно же, себя, а теории «общественного договора» позволяли не повиноваться королю и отстаивать собственные «свободы». К кальвинистам (во Франции их называли гугенотами) присоединялись сепаратисты, не забывшие, что их провинции были самостоятельными государствами. Добавлялись крестьяне и горожане, недовольные ростом налогов. Преследования не помогали. Аристократы при этом оставались неприкосновенными, зато Диана Пуатье по своей жадности наложила лапку на имущество, конфискованное у протестантов, и начались казни невиновных богатых людей. Диана и сама любила смотреть, как их сжигают, это возбуждало стареющую фаворитку.

В ответ нарастало возмущение. Однажды Генрих II (конечно, вместе с Дианой) посетил Парижский парламент, предполагалось — «ознакомиться с настроениями» подданных. И депутат Анн дю Бур осмелился высказать недовольство репрессиями невиновных, намекнул на «супружескую неверность». Король вспылил, велел арестовать дю Бура, а на суде объявил, что желает увидеть, как тот «будет жариться на костре». Это предрешило приговор, дю Бура спалили. Да и как можно было обличать «неверность», если даже королева вынуждена была жить «втроем» и улыбаться любовнице мужа? Ее функции органичивались рождением детей, да и то их отбирали у матери, отдавали на воспитание Диане и Гизам.

Екатерину Медичи постоянно унижали. На одной из церемоний с нее сняли корону и положили на подушечку к ногам фаворитки. А после ужина король отсылал супругу спать. Говорил: «Вы, вероятно, устали, я не требую, чтобы вы оставались с нами». Дальше развлекались без нее. Страсть тридцатилетнего Генриха к пятидесятилетней красавице принимала совершенно нездоровые формы. Он так восхищался Дианой, что демонстрировал друзьям ее тело, благоговейно трогая самые достопримечательные места — чтобы и другие оценили [12]. Она милостиво дозволяла эти «шалости». Отчего не дозволить, если тут же можно выпросить еще один замок или назначение «своему» человеку? А королева терпела. Понимала, что попытки протестовать только ухудшат ее положение. Но она ненавидела фаворитку, жутко завидовала ей и ревновала. Подглядывала за забавами мужа, приказывала служанкам проделать дырочки в стенах. Пыталась понять секреты, которыми Диана приворожила короля. Ничего такого не узнала, но у нее болезненным увлечением стало само подсматривание.

А в 1552 г. к Генриху II обратились немецкие князья из Шмалькальденской лиги. Казалось бы, мир в Пассау, закрепивший их право исповедовать лютеранство, должен удовлетворить их. Не тут-то было! Они задумали посильнее подорвать позиции своего императора и натравить на него Францию. Попросили денег для борьбы с Карлом V, а за это отдавали Генриху епископства Мец, Туль и Верден. С юридической точки зрения предложение не лезло ни в какие ворота. Ведь епископства князьям не принадлежали. Чтобы получить их, требовалось их завоевать. Французскому королю, который считался непримиримым врагом протестантов, нужно было вступить в войну на стороне протестантов!

Но… Мец, Туль и Верден располагались в Лотарингии, должны были попасть во владения Гизов, и Диана Пуатье горячо поддержала князей. А раз так, загорелся и король. Повелел собирать армию и лично решил возглавить ее. При этом фаворитка круто перешерстила командный состав, отдав все руководящие посты Гизам и прочим своим приятелям. Но оставлять любовницу вместо себя в столице король счел все же неудобным, назначил регентшей жену. Хотя править она должна была вместе с хранителем печати Бертраном — ставленником Дианы. Впрочем, все прекрасно понимали, кто на самом деле имеет власть. Когда на северных границах закипели бои, Пуатье захватила роль начальницы верховного штаба. Занялась вопросами комплектования, вооружения, снабжения войск. И полководцы в самых угодливых тонах обращались к ней с просьбами о деньгах, боеприпасах, подкреплениях.

Однако Екатерина Медичи тоже решила проявить себя политической фигурой. Из-за кадровых перестановок Дианы в войсках было много обойденных и обиженных, в том числе коннетабль Монморанси и другие видные военачальники. Из них королева создала собственную опору. А властью регентши она воспользовалась, чтобы сформировать еще одну армию, которую отправила завоевывать родную Флоренцию. Получилось, что каждая из двух дам развязала «свою» войну! Обе радовались поражениям и потерям у соперницы, исподтишка мешали и пакостили друг дружке. А французские солдаты и налогоплательщики отдувались…

В соседней Англии тоже распоряжался регент, Джон Дадли. Но он был куда более могущественным, чем французская регентша. С ним никто не рисковал соперничать, и группировка временщиков вокруг юного короля вытворяла что хотела. Тем не менее, и на их правление набежала туча. Эдуард VI рос хилым, болезненным. Он страдал недугом, очень распространенным в то время среди англичан — туберкулезом. Дотянул до шестнадцати и начал быстро угасать. А Эдуард был последним представителем династии Тюдоров по мужской линии. Встал вопрос — кому наследовать корону? После Генриха VIII осталось две дочери, 37-летняя Мария Тюдор и 20-летняя Елизавета. Кроме них, имели права на престол 11-летняя Мария Стюарт и 16-летняя Джейн Грей, они приходились Генриху VIII двоюродными племянницами.

Марию Тюдор в детстве разлучили с матерью, Екатериной Арагонской, не допускали ко двору. Она жила одинокой, подвергалась оскорблениям, но оставалась убежденой католичкой, и к ней тянулись тайные католики. Елизавета после казни матери, Анны Болейн, тоже хлебнула лиха, воспитывалась у чужих людей, росла никому не нужной и никого по большому счету не интересующей. И вдруг обе очутились в центре внимания. Но Дадли сделал ставку не на них, а на Джейн Грей. Потому что подсуетился женить на ней собственного сына. А союзником регента стал архиепископ Кентерберийский Кранмер — в свое время он расторгал браки Генриха VIII с матерями Марии и Елизаветы, и никак не мог рассчитывать на теплое отношение с их стороны. Дадли с Кранмером вспомнили, что обеих принцесс когда-то объявляли незаконнорожденными, и уговорили умирающего Эдуарда VI назначить своей преемницей Джейн. В июле 1553 г. король, никогда реально не правивший, приказал долго жить.

Однако Джейн царствовала всего 9 дней. Было ясно, что при ней у власти останутся те же самые временщики, а их хищничество уже достало англичан. Этим воспользовилась испанская агентура, иезуиты — заговор в Лондоне стал их первой успешной операцией. Был организован бунт. Растерявшаяся девчонка-королева ничего предпринять не смогла, а Мария Тюдор уверенно возглавила мятеж и захватила престол. Дадли был немедленно приговорен к смерти, и народ бурно приветствовал его конец. Джейн Грей и Кранмера победительница заключила в тюрьму и велела судить за государственную измену. После чего объявила, что намерена выйти замуж за Филиппа Испанского — сына императора Карла V.

Брак был оговорен заранее, он являлся одним из условий, на которых испанцы и Ватикан помогли Марии взять власть. Но проигравшая группировка знати сочла, что на этом можно хорошо сыграть. Лорд Грей, отец экс-королевы, и другие оппозиционеры начали распространять воззвания, что Испания попросту поглотит Англию, превратит ее в «шлюпку, привязанную к испанскому галеону», пугали протестантов реставрацией католицизма. В феврале 1554 г. под руководством Томаса Уайета в Кенте началось восстание, бунтовщики двинулось на Лондон. И… никто их не поддержал. К Уайету присоединилось лишь 3 тыс. человек. Крестьяне и горожане не желали возвращения временщиков. По сравнению с тем, что они натворили, блекли и религиозные разногласия и даже утрата политической независимости. Пусть лучше испанцы, чем свои хапуги. Но и британских купцов брак Марии и Филиппа вполне устраивал! Открывалась перспектива, что испанцы пустят их в свои заокеанские владения. Ради таких барышей разве трудно было вернуться обратно в католицизм?

Узнав, что вся страна поддерживает Марию, а в Лондоне вооружается ополчение, мятежники скисли и начали разбегаться. Уайет, Грей и другие предводители сдались. И для королевы эдакое квази-восстание оказалось весьма кстати. Оно дало повод одним махом уничтожить противников. В британских источниках деликатно отмечается, что свергнутая Джейн Грей была «обезглавлена» [80]. Но иностранцы сообщали другое. Ведь по английским законам за измену полагалась «квалифицированная» казнь. И если Генрих VIII обычно пользовался королевским правом «милосердия», заменял ее отсечением головы, то Мария не сочла нужным проявлять «милость». Под восторженные вопли и улюлюканье толпы вчерашнюю юную королеву выставили на эшафоте в чем мать родила — впрочем, и саму ее мать, отца, мужа, и всю родню, подтянули на виселицах, выпустили кишки и четвертовали. Таким же образом казнили сто с лишним мятежников Уайета.

В Англию прибыл жених, Филипп Испанский, сыграли свадьбу. Главным своим советником и архиепископом Кентерберийским королева назначила Реджинальда Пола. В период гонений на католиков он сумел бежать за границу, в эмиграции получил от папы сан кардинала. А Генрих VIII, узнав об этом, отыгрался на его семье, казнил брата и престарелую мать. Так что Пол имел с протестантами не только духовные, но и личные счеты. Теперь он деятельно взялся помогать королеве восстанавливать католическую веру. Все религиозные нововведения отменялись, были приняты суровые законы против ереси. Бывшего архиепископа Кранмера, епископов Ридли и Латимера сперва приговорили к смерти за измену, но привезли в Оксфордский университет и заставили участвовать в религиозном диспуте. Разумеется, объявили их проигравшими, осудили еще и за ересь и сожгли. Следом за ними пошли другие упорствующие. За 5 лет было отправлено на костры 2000 человек [103].

За это Мария получила нелестное прозвище «Кровавой». Но нетрудно понять, что ввели его в обиход враги королевы. А простонародье нарадоваться не могло, молилось на нее! Жестоко расправляясь с оппозиционерами, она сумела навести порядок в стране, прижала распоясавшуюся знать и богачей, пресекла огораживания. Прекратилось повальные казни бродяг и нищих, порабощение разорившихся. Мария начала восстанавливать монастыри, где нуждающиеся могли найти приют и кусок хлеба. Альянс с Испанией позволил пригласить нидерландских мастеров, в Англии стали создаваться собственные суконные мануфактуры.

А из России в это время вернулась экспедиция Ченслера. Уплывали при Эдуарде из протестантской страны — прибыли в католическую. Но участники экспедиции, ясное дело, признали себя убежденными католиками, о их прошлой ереси никто не стал вспоминать. Какая там ересь! Их чествовали как национальных героев: они привезли меха, персидский шелк, индийские пряности. И в Англии заговорили об открытии России. Да-да, нашу с вами страну тоже «открыли» — как Америку, Индию, Японию. Жили себе жили, но, выходит, были «закрытыми» и кому-то пришлось нас «открывать». О том, что русские сами бывали в Англии (и во всех прочих европейских странах), предпочли забыть. «Открыли», и все тут.

Другой вопрос, что могучая Русь не позволила бы обойтись с собой, как европейцы обходились с американскими или африканскими государствами. Но торговля с ней сулила колоссальные выгоды. Ченслер вручил Марии грамоту Ивана IV (с немецким переводом). В 1555 г. под эгидой королевы английские купцы создали Московскую компанию. И именно она положила начало превращению Англии в торговую державу. Под командованием Ченслера снарядили два корабля, с ними в Москву отправилась дипломатическая миссия. Причем Мария и Филипп в своем послании титуловали Ивана Васильевича не просто «императором», а аж «великим императором».

Царь принял послов ласково и благожелательно. Из-за ливонской блокады путей через Балтику для нашей страны связи с англичанами тоже были очень важными. Поэтому государь дозволил им торговать в своих владениях, даже освободил от пошлин. Выделил землю под строительство домов, складов, разрешил нанимать прислугу. На британцев распространялись русские законы. Их купеческий староста получил права земских старост, мог брать своих людей на поруки, обеспечивалась неприкосновенность личности, и англичане не знали, как выразить благодарность — у себя на родине им такие права и не снились!

И все же, несмотря на это, британскую «дружбу» никак нельзя было назвать искренней. Учреждая Московскую кампанию, Мария внесла в ее устав тайный пункт, запрещавший продавать русским оружие. А пока Ченслер в Москве вел переговоры, капитан Бэрроу занялся на Севере разведкой. Выяснял, можно ли из Белого моря попасть в Онежское озеро, на корабле «Сергрифт» совершил плавание на восток. Хотел найти дорогу в Китай или открыть другие страны, которые были бы послабее русских, и их, по доброй западной традиции можно было объявить владениями Англии. Но британские суда, в отличие от поморских, не были приспособлены для плаваний во льдах, и дальше Новой Земли Бэрроу пройти не смог.

Обратным рейсом в Англию отправился русский посол Иван Непея. Хотя на этот раз, морякам не повезло. Корабль потерпел крушение у берегов Шотландии. Ченслер погиб, Непея спасся, но все товары и подарки для королевской четы разграбили шотландцы — береговое пиратство было их обычным промыслом. Впрочем, заинтересованность англичан в связях с Россией была так велика, что посла встретили в Лондоне, как принца. Королева усаживала незнатного чиновника рядом с собой, в его честь устраивались пышные торжества, а все расходы взяли на себя сукноделы, нуждающиеся в рынках сбыта. Был заключен договор о дружбе, Непее разрешили вербовать специалистов на царскую службу. (И теологов с юристами среди них уже не было, требовались только «рудознатцы»-геологи и медики).

Ну а тесные связи с Испанией имели для англичан и негативные последствия. О дороге на Русский Север тут же узнали испанские подданные, голландцы, послали в Белое море свои корабли. Британцы пробовали протестовать против конкурентов, но в данном вопросе Иван Васильевич навстречу им не пошел. Он-то исходил из русских интересов. А зачем отдавать монополию одной компании, чтобы диктовала свои цены? Англичанам царь назначил торг в Холмогорах, голландцам в Кеми. Пожалуйста, гости дорогие!

Кроме того, британцы теперь оказались втянуты в войны Карла V. А он на всех фронтах терпел поражения. Его огромная держава показала свою полную ненадежность. Германские князья подыгрывали французам. Одни открыто держали их сторону, другие, вроде бы, сохраняли лояльность к императору, но для помощи ему не желали пальцем о палец ударить. Когда Карл завяз в боях против Франции, активизировались турки. Возобновили нападения на Венгрию, захватили северное побережье Африки вплоть до Марокко. В конце концов, стало нарастать недовольство и в Испании. Получалось, что император воюет где-то в других государствах за ее счет. Испанцы задавались вопросом, им-то зачем это нужно? Кортесы Кастилии, Арагона, Валенсии и других провинций отказывались выделять средства.

В сентябре 1555 г. Карлу V пришлось заключить с немецкими протестантами Аугсбургский мир. Уже не только император, но и папа подтвердил правило «чья власть, того и вера», лютеранство получило статус государственной религии. А в декабре был подписан Восельский мир с Францией. Империя уступала ей значительные территории в Италии, Лотарингии, Фландрии. Планы Карла V создать не номинальную, а настоящую великую империю, которая смогла бы господствовать в Европе и в мире, рухнули. А постоянные войны, измены, невозможность сладить с подданными, подорвали его здоровье и привели к жесточайшей депрессии. В 1556 г. Карл отрекся от престола и ушел в монастырь. Свои титулы и владения он разделил. Императором стал его брат Фердинанд, ему достались Австрия, Чехия, Венгрия, Германия. А корону Испании, Сицилию, юг Италии и Нидерланды Карл передал сыну Филиппу. Но для него отречение отца подарило не только корону…

Брак Филиппа, давший Испании и Риму политический выигрыш, для него самого обернулся ох каким нелегким испытанием! Английская королева была на 11 лет старше мужа, очень некрасивой, болезненной, а характер имела тяжелый, жесткий и властный. Короче, не позавидуешь. Ну а сейчас муж получил прекрасный повод сбежать от нее. Уехал короноваться, решать дела в Испании. Правда, Мария была умной женщиной и прекрасно поняла, что суть не только в этом. Она пробовала заманить Филиппа обратно, посылала известия, будто обнаружилась ее беременность. В Средневековье бездетные властительницы иногда проделывали подобные штуки. Например, Бьянка Капелла, жена великого герцога Тосканского, чтобы муж не охладел к ней, разыграла, будто ждет ребенка. Заплатили трем беременным простолюдинкам, заранее купив их детей. Выбрали самого здорового мальчика и инсценировали «роды» герцогини. А всех матерей, лишних младенцев и служанок, участвовавших в махинации, Бьянка велела умертвить, чтобы скрыть правду. Однако Марии Тюдор придумывать сложные ухищрения не понадобилось. Филипп II Испанский на ее письма не клюнул и не вернулся.

Впрочем, ему и в самом деле пришлось с ходу заняться серьезной проблемой. Как выяснилось, очень выгодным для французов миром были недовольны не только испанцы, но и… Диана Пуатье. Она надеялась захватить для Гизов не часть Лотарингии, а всю ее. Взялась доказывать Генриху II, что Габсбурги ослаблены, разделив свои владения, самое время ударить. И добилась своего, в октябре 1556 г. король разорвал мирный договор. Что ж, Филипп II отреагировал четко и грамотно. Развернул пропагандисткую кампанию о вероломстве и подлости французов. На его подданных подействовало, они возмутились и дружно взялись за оружие, кортесы без возражений выделили деньги. На стороне Филиппа выступили его дядя, император Фердинанд, и жена Мария Тюдор — не терявшая надежды вернуть мужа. При поддержке англичан испанцы быстро сосредоточили войска во Фландрии и вторглись во Францию с севера.

А Генрих II не успел раскачаться он только еще собирался наступать. Мало того, он назначил командующим коннетабля Монморанси — который был врагом Дианы. Фаворитка всячески вредила ему, и формирование армии шло через пень-колоду. Испанцы застали ее врасплох, совершенно неготовой, и разгромили. Кстати, Диану и Гизов это весьма порадовало — но дорога на Париж оказалась открытой! Неприятель беспрепятственно двинулся на столицу, покатилась паника, горожане разбегались кто куда. Спасла Париж только ошибка Филиппа. Слишком легкие победы обеспокоили его, он заподозрил ловушку, велел остановиться и разузнать обстановку. А Генрих II за это время сумел организовать оборону. Начались затяжные бои. Вместо попавшего в плен Монморанси французскую армию возглавил герцог де Гиз. И вот ему-то финансирование и снабжение пошли широким потоком. Зимой 1557 г. он неожиданно ударил на фланге, не на испанцев, а на англичан, и захватил принадлежавший им порт Кале…

На ходе войны это почти не отразилось, а вот на судьбе Марии Тюдор сказалось роковым образом. Простые англичане по-прежнему любили ее, но в высших слоях общества уже накопилось изрядное недовольство. Купцы разочаровались — испанцы так и не пустили их в Америку. Знать и джентри затаили злобу, лишившись «свободы» обирать народ. Мария строго требовала сбора налогов, а это уж совсем не нравилось ни купцам, ни джентри. Стали возникать заговоры в пользу ее сводной сестры, Елизаветы. Некоторые раскрывали, участников казнили. Елизавету королева заточила в Тауэр и тоже распорядилась привлечь к суду за государственную измену. Ей оставалось только гадать, ждет ли ее участь Джейн Грей или оттяпают голову, как матери. Но Мария ее все-таки пожалела. Пощадила без всяких причин, просто по-родственному, вспомнила, что сестра, как и она, бедствовала, росла сиротой. Освободила ее из тюрьмы, вернула ко двору, только держала при себе, под надзором.

Но потеря Кале, давнего плацдарма Англии на континенте, дала оппозиции прекрасный предлог раздуть возмущение. В 1558 г. начался очередной мятеж. Королева имела все основания не доверять своим военачальникам, решила сама возглавить подавление. И подавила бы запросто! Большинство подданных горой встало бы за нее. Но, выступив в поход, она внезапно скончалась. Официальная версия — от болезни. Однако все обстоятельства свидетельствуют, что ее отравили. Уж очень гладко все сошлось. Мятежники не имели никаких шансов на успех — и вдруг стали победителями. А в Лондоне заговорщики во главе с Уильямом Сесилом уже сорганизовались и ждали. Как только узнали о смерти королевы, сразу захватили дворец и возвели на трон Елизавету. Реджинальда Пола, как нетрудно догадаться, казнили за «государственную измену». А место главного советника при новой королеве занял Сесил.

Ну а пока англичане устраивали разборки между собой, французы, испанцы, итальянцы, фламандцы, немцы все еще резались друг с другом. Успеха не имела ни одна сторона, крепости переходили из рук в руки. Люди, измученные несколькими годами войны, сами переставали понимать, за что воюют. В конце концов, миротворцем выступил папа Павел IV. Причем он сделал для этого весьма оригинальный ход. Обратился с личным посланием к… Диане. Римский первосвященник писал к шлюхе! По сути признавал ее важным лицом в европейской политике, равной с коронованными особами! Написал, что его долг пастыря — призывать королей к миру, «и это также долг тех, кто имеет власть над монархами или же их расположение» [12].

Диана была настолько польщена, настолько возгордилась, что поспешила доказать — да, она имеет власть над королем. Надавила на Генриха, и он сразу согласился подписать мир. Хотя условия ему навязали самые невыгодные, просто позорные. Он отдал три провинции на севере, все завоеванные земли в Италии, Ниццу, Савойю, остров Корсика. За столь важную услугу победители даже сделали персональное исключение Диане. Сохранили ей в Италии маркизат Кротон, графство Катанцаро и еще ряд владений, которые она успела получить от венценосного любовника. Но вскоре оказалось, что фаворитка потеряла гораздо больше…

Договор дополнялся двумя браками. За овдовевшего Филиппа II Генрих выдавал свою дочь Изабеллу, а за герцога Савойского — сестру Маргариту. Это позволяло не только скрепить мир, но и сохранить хорошую мину при плохой игре. Во Франции объявлялось, что война была вполне успешной, а утраченные территории отдавались в качестве «приданого». Испанский жених приехать к вчерашнему врагу остерегся, его заменял герцог Альба. Это, кстати, был любопытный европейский обычай, «брак по доверенности». Заместитель жениха венчался с невестой, держа в руке доверенность, заверенную нотариусом. А потом символически разыгрывалась брачная ночь. Молодую укладывали в постель, заместитель входил в спальню, предъявлял доверенность, снимал сапог, засовывал босую ногу под одеяло и касался ее ноги. С западной юридической точки зрения брак считался свершившимся.

В честь заключения мира и свадеб были устроены пышные празднования, в том числе рыцарский турнир. В нем решил поучаствовать Генрих II. А во время поединка у графа де Лоржа сломалось копье, обломок попал под забрало короля, выбил глаз и вошел в мозг… К раненому срочно вызвали знаменитого хирурга Амбруаза Парэ. Он потребовал привезти из тюрьмы и умертвить четверых заключенных, провел на трупах эксперимент, нанеся им такие же раны, вскрыл черепа и пришел к выводу — Генрих безнадежен. И вот тогда-то в свои права вступила Екатерина Медичи. Конечно, Диане Пуатье могло прийтись очень худо. Но огромный вес в государстве набрали ее друзья, Гизы. Они занимали ключевые посты в армии, в церкви, конфликтовать с ними было опасно. Поэтому Екатерина удовлетворилась тем, что вчерашняя всесильная дама раболепно ползала перед ней и просила прощения. Королева даже сохранила ей значительную часть состояния, но сослала ее в загородный замок: доживать свой век тем, кем она и была — состарившейся и вышедшей из употребления продажной бабой.

29. РАДОСТНЫЙ МИР ДОМОСТРОЯ

«Цивилизованные» авторы XIX–XX вв. постарались опошлить и исковеркать не только фигуру первого царя. Нет, они исказили все прошлое нашего народа. Изобразили его жизнь темной, нищей, забитой, беспросветной. Даже непонятно становится, как же вообще люди выдерживали в таких условиях? Впрочем, те же авторы подсказывают, как выдерживали, представляя русских людей скотоподобными, без всяких запросов — духовных, эстетических, материальных. Дескать, покорно влачили жалкое существование, не подохли с голода, и на том спасибо. Почитаешь, например, господина Костомарова, везде подчеркивается грязь, вонь, грубость. Какое убожество по сравнению с жизнерадостной Францией, мудрой и благополучной Англией! А особенно досталось в подобных трудах женщинам. Оказывается, «русская женщина была постоянною невольницею с рождения и до гроба». Ее держали взаперти, не позволяя никуда выходить. Мужья избивали жен плетью, розгами, дубинами [58]. По названию известной книги XVI в. слово «домострой» стало ругательным, поместилось где-то рядом с «черносотенством» и «религиозным мракобесием».

В общем-то здесь прослеживается четкая закономерность. Если западные авторы всегда стремились приукрасить и отлакировать свое прошлое, то отечественные западники поступали наоборот. Причем старательно закрывали глаза на то что творилось в обожаемых ими европейских странах. Иначе увидели бы совершенно противоположную картину — западную грязь и убожество. Мы уже рассматривали ряд примеров, насколько «рыцарски» относились за рубежом к женщинам (даже к королевам), но можно привести и другие. Так, Лютер поучал, что «жена обязана неустанно работать на мужа, во всем ему повиноваться». В популярной книге «О злых женщинах» утверждалось, что «осел, женщина и орех нуждаются в ударах». Известный поэт Реймер фон Цветтен рекомендовал мужчинам «взять дубинку и вытянуть жену по спине, да посильнее, изо всей силы, чтобы она чувствовала своего господина». А британский писатель Свифт доказывал, что женский пол — нечто среднее между человеком и обезьяной.

Ну а что касается России, то либеральные историки применили подтасовку по методике, о которой уже говорилось. Отбирали источники, способные подтвердить собственные предвзятые взгляды и замалчивали все, что противоречит им. А автором версии о закрепощении женщин был уже знакомый нам Герберштейн (даже иезуит Поссевино после посещения Москвы признавал, что он многое наврал). Как раз этот австрийский дипломат среди прочего негатива о нашей стране описал, что русские держат женщин под замком, они «прядут и сучат нитки», а больше им ничем заниматься не дозволяется [18].

Что ж, давайте разберемся. 90% населения составляли крестьяне. И как же они могли держать жен под замком? А кто будет работать в поле, на огороде, за скотиной ходить? Выходит, взаперти держали только горожанок? Но, кроме Герберштейна, воспоминания о России оставили десятки иностранцев. И все они описывают женщин на базарах, на улицах, торжествах, Фоскарино даже похвалялся, что он и его спутники переспали с какими-то московскими бабенками. Дескать, молодки соблазнились «из любопытства», сравнить итальянцев с соотечественниками [102, 105]. Но кто же тогда сидел взаперти? Дворянки? Их мужья каждый год уезжали на службу, иногда от весны до поздней осени, иногда отсутствовали несколько лет. А кто руководил поместьями? Их жены, матери. Подтверждение мы находим в житии св. Юлиании Лазаревской. Между прочим, она была современницей Ивана Грозного, могла видеть царя, когда он проезжал через Муром. Автором жития был ее сын, хорошо знавший быт семьи, и он описывал, как отец служил в Астрахани, а мать вела хозяйство [121].

Имеются свидетельства, что русские женщины отлично ездили верхом «по-мужски», наравне с мужчинами участвовали в обороне городов, владели оружием. Где они этому учились? Сидя в тереме? Или, может быть, «закрепощение» касалось только жен высшей знати? Но они сами состояли на службе! Из жен бояр, дьяков состояли дворы царицы, государевых детей, жен царевичей. Некоторые несли службу при царе, отвечали за его гардероб, стирку белья и т.д. А утверждая, что женщины «прядут и сучат нитки», Герберштейн в какой-то мере был прав. Каждая знатная девушка училась рукоделию. И до нас дошли образцы их работы — великолепные вышивки, в основном, изготовлявшиеся для церкви. Пелены, плащаницы, покровцы, воздуха, знамена, даже вышитые иконостасы. Не была исключением и царица, известен покров на гробницу св. Никиты Переславльского работы Анастасии… Но что же получается? Женщины занимаются сложными хозяйственными вопросами, каждый день отправляются на работу во дворец, в свободное время создают произведения высочайшего искусства — и это называется закрепощением?

Рассуждая о постоянных побоях, Костомаров ссылается на некоего итальянца — который сам забил до смерти русскую женщину, чем и хвастался за границей [58]. Но это, простите, свидетельствует не о нравах русских. Это свидетельствует о нравах итальянцев. А с «Домостроем» вообще интересная штука получается. Одним и тем же критикам приходится то хаять его, то отозваться похвально. Потому что «Домострой», вроде бы, являлся произведением Сильвестра, а его принято хвалить. А хаять надо, чтобы выставить в худшем виде русский быт. Хотя на самом-то деле, критиков можно успокоить: Сильвестр автором книги никогда не был. Разные редакции «Домостроя» и его предшественника, книги «Измарагд», известны еще с XIV в. Все они открывались и завершались наставлением отца к сыну — типовым, поскольку предполагалось, что книга будет передаваться из поколения в поколение. А в 1550-е гг. в такое наставление каким-то образом оказались вписаны конкретные имена Сильвестра и его сына Анфима. Может быть, сам Сильвестр, пользуясь служебным положением, решил увековечить себя. Или переписчики, размножавшие книги, решили подольститься к временщику.

Ну а авторы, осуждающие «домостроевщину», обычно ссылаются на то, чего в «Домострое» вообще не было и нет. Иногда имеют место неправильные переводы. Некоторые слова в XVI в. имели иной смысл, чем сейчас. Допустим, «должен муж жену свою наказывати» вовсе не подразумевало рукоприкладства. «Наказывати» — значило учить, поучать, наставлять, от слова «наказ» [29]. Встречается и выражение «наказывати страхом» — строго выговорить, отругать. Ребенка действительно дозволялось побить (что было обычным во всех странах), но в этом случае «Домострой» употребляет совсем другие термины: «казнити», «налагати язвы».

Наконец, допускается откровенная фальсификация. К примеру, по разным работам, историческим, публицистическим, художественным кочует одна и та же цитата: «И увидит муж, что непорядок у жены… и за ослушание… сняв рубашку и плетию вежливенько бити, за руки держа, по вине смотря». Казалось бы, тут уж все ясно, да? Но обратите внимание на многоточия. В них пропущены не отдельные слова, а несколько абзацев! Давайте возьмем подлинный текст «Домостроя» и посмотрим, что оборвано первым многоточием: «А увидит муж, что у жены непорядок и у слуг, сумел бы свою жену наставлять да учить полезным советом» [29, 30]. Как вы думаете, тот же смысл — или несколько иной?

После этого указывается: «Если жена науке той и наставлению не последует и того не исполняет, сама ничего того не знает, и слуг не учит, должен муж жену свою наказывати, вразумлять ее страхом наедине, а наказав, простить и попенять и нежно наставить и поучить, но при этом ни мужу на жену не обижаться, ни жене на мужа — жить всегда в любви и согласии. А слуг также, смотря по вине и делу, учить и наказывать и посечь, а наказав и пожалеть, госпоже за слуг заступаться при разбирательстве, тогда и слугам спокойней. Но если слову жены или сына или дочери слуга не внемлет, и не делает того, чему муж, отец или мать его учат, то плетью постегать, по вине смотря». И поясняется, как надо наказывать слуг: «Плетью же наказывая, осторожно бить, и разумно, и больно, и страшно, и здорово, если вина велика. За ослушание же или нерадение, рубашку сняв, плеткой постегать, за руки держа и по вине смотря…»

Я здесь не спорю, правильно это или нет, выпороть слугу, если он, предположим, ворует (может быть, правильнее отправить сразу на виселицу, как делали в Англии?) Хочу лишь отметить, что речь-то идет не о жене! Писатели и журналисты, переписывающие друг у друга цитату с многоточиями, могут этого не знать. Но неужели не читали полный текст «Домостроя» историки XIX в. которые и запустили эту цитату в оборот? Не могли не читать. Следовательно, совершили подлог преднамеренно. Кстати, некоторые переводчики допускают еще и дополнительные фальсификации. Скажем, вместо «снявши рубашку», как в подлиннике, пишут «задрав рубашку» — чтобы подчеркнуть, имеется в виду женщина, а не мужчина. А читатель проглотит, ну кто будет изучать подлинный текст и сверять?

На самом деле «Домострой» — очень полная и толковая энциклопедия хозяйственной жизни. Это было характерно для всей средневековой литературы, книги были дорогими, и покупатель хотел, чтобы в одной книге было собрано «все» в той или иной области знаний. В «Домострое» и есть «все». Как правильно молиться, прикладываться к иконам, как содержать дом, как строить отношения между членами семьи, хозяевами и работниками, как принимать гостей, ухаживать за скотом, как лучше и дешевле по сезону закупать продукты, заготавливать впрок рыбу, грибы, капусту, как их хранить, как делать квас, мед, пиво, приводятся рецепты сотен блюд. И все это объединяется понятием «дома» как единого организма. Здоровый организм — будет хорошо жить, неладно в доме — дела пойдут наперекосяк.

Неважно, какой дом. Он мог быть и крестьянским, и купеческим, и боярским. Но и последний слуга, холоп — тоже член дома, имеет не только обязанности, о нем должны заботиться, обеспечивать его нужды. И само государство понималось огромным «домом», где есть хозяин и хозяйка, царь и царица, есть домочадцы. А термин «домочадцы» содержит в себе слово «чадо» — «ребенок». За домочадцами надо присматривать, воспитывать их, но и любить, помогать, защищать. «Домом» была каждая семья. А различные стороны жизни увязывались между собой требованиями Православия. Любое правило подкреплялось церковными: как будет полезнее для спасения души. Причем «Домострой» предусматривал четкое распределение обязанностей. За мужем закреплялись в основном «внешние» функции — заработок, служба и т.д., а жена полноправно распоряжалась внутри дома. Никакого унижения или дискриминации, а рациональное разделение труда.

Но если «Домострой» определял хозяйственные взаимоотношения в семье, то другие взаимоотношения, личные, хорошо известны из пожелания, которое всегда давалось молодым: «Совет да любовь». Совет — то есть важнейшие вопросы надо решать сообща, по согласию. Это, кстати, вполне соответствует русским традициям соборности. А что касается любви, то не мешает еще раз вспомнить, в XVI в. людей наставлял не только «Домострой». Тогда же было написано «Житие свв. Петра и Февронии». Конечно, любовь святых покровителей семьи и брака — идеал. Но тот самый идеал, к которому должны были стремиться люди.

И хотя русские во всем руководствовались православными нормами, это отнюдь не означало аскетизма. Нищета и беспросветность — тоже выдумка. Ее авторы вольно или невольно перепутали XVI в с XIX. Крестьяне-то были свободными и жили не в пример лучше тех крепостных, которые будут своим трудом обеспечивать балы, карточные игры и заграничные поездки Карамзиных и Костомаровых. Иностранцы в один голос отмечали на Руси изобилие и дешевизну. Удивленно писали, что мясо продают не на вес, а тушами или рубят на глаз (Барбаро, Маржерет), рассказывали об «изобилии зерна и скота» (Перкамота), о «множестве богатых деревень» (Черслер, Адамс), о «дешевизне и обилии еды» (Фоскарино), о том же сообщали Тьяполо, Тедальди, Флетчер, а Хуан Персидский приходил к выводу: «В этой стране нет бедняков, потому что съестные припасы столь дешевы, что люди выходят на дорогу отыскивать, кому бы их отдать» (видимо, он имел в виду раздачу милостыни).

Несмотря на войны, пышность царского двора, строительство, налоги по сравнению с Европой оставались невысокими, этому тоже удивлялись чужеземцы. Писали, что государь мог бы получать гораздо больше, «так как население покорно, но не обременяет его налогами» (Тьяполо). Подати возросли лишь в последние, самые тяжелые годы Ливонской войны, но после заключения мира царь распорядился снизить их. Достаточно указать, что при Годунове налоги были увеличены в 20 раз по сравнению с правлением Ивана Грозного. Денежки у людей водились, и в маленьких удовольствиях себе не отказывали. Русские любили вкусно поесть, и «Домострой» приводит множество тогдашних блюд: «заяц черный, голова свиная под чесноком, ноги говяжьи, тетерев под шафраном, лебедь медвяной, журавли под зваром с шафраном, зайцы в рассоле, куря в лапше, уха в зверине, лососина с чесноком». Одних лишь пирогов было известно свыше 50 видов, 20 видов каш, десяток видов щей.

Правда, в году было около 200 постных дней — четыре поста, среды, пятницы. Но они были менее строгими, чем сейчас. Даже в Великий пост рыба мирянам дозволялась, она исключалась лишь для монахов [29, 130]. Среди постных блюд рекомендовались «уха с пряностями да простая уха, уха налимья, уха щучья с перцем, уха плотвичья, уха из лещей… уха в мешочке, уха толченая, уха стерляжья, уха судачья… пупки осетровые сухие, пузырек белужий под соусом, вязига под хреном, присол щучий, присол стерляжий, щука паровая, схаб белужий», икра, икряные блины. Это не для пиршества, это как раз для Великого поста. Строгие ограничения были введены позже, в конце XVIII в. Только прошу понять меня верно, я лишь констатирую факт, а не призываю нарушать нынешние правила. В XVI в. человек был ближе к Богу и ему, возможно, не требовалось так строго поститься, как теперь. А перечисленные блюда не считались дорогими лакомствами, они были обыденными и доступными.

Тогдашние правила допускали и некоторые другие послабления по сравнению с современными. В посты, которые считаются более «мягкими», Петровский и Рождественский, дозволялось соитие между супругами (кроме сред, пятниц и воскресений) [29]. Что тоже вполне объяснимо. Это не являлось плотской забавой, умножение русского населения признавалось важным и для семьи, для продолжения рода, и для государства, а стало быть и для Церкви.

Культа роскоши на Руси не было. И пустое расточительство было чуждо психологии русского человека. Но для обихода приобретали красивые и удобные вещи: посуду, инструменты, оружие. Одежду тоже шили поудобнее, она была гораздо практичнее, чем узкие европейские костюмы. В будни одевались просто. Мужчина носил рубаху, кафтан или зипун, холщевые порты, сапоги или лапти. Домашним нарядом женщины могла быть одна нижняя рубаха. Крестьянки и работали в ней в жаркую погоду. Для выхода на люди надевали вторую рубаху, сарафан, юбку-поневу. Теплой одеждой были душегрея, телогрея, плащ-епанча, шубы, мужские и женские.

Однако русские любили и щегольнуть. В праздники наряжались в богатые терлики, ферязи, цветные сорочки, шубы, покрытые дорогими тканями — бархатом, парчой. Женщины красовались в опашнях и летниках из яркой материи. Делались сапожки и башмаки из сафьяна, тисненой кожи. Все это дополнялось вышивкой, жемчугом, фигурными пуговицами. Носили и украшения: ожерелья, оплечья, серьги, подвески. Иностранцы отмечали, что даже простолюдинки имели украшения из драгоценных металлов. Замужняя женщина убирала волосы под кику или платок-убрус. А девушки надевали венцы или головные повязки и гордились своими косами. Переплетали их лентами, а иногда и жемчугом, шелком, золотыми нитями. В целом наряды были яркими и гармоничными, радовали глаз.

И было где пофорсить в них. Праздники были общенародными, в них участвовали и царь, и Церковь, и все население. Пышные торжества проводились на Рождество, на Крещение — освящали воду в Иордани, многие тут же купались. На Вербное Воскресенье устраивалось шествие, сам государь вел под уздцы «ослятю» — лошадь, на которой ехал митрополит. Вместе, всем миром, встречали Пасху, Благовещение, новый год (1 сентября) и другие праздники. Были особые обычаи для каждого из них. Веселились на масленицу, устраивали братчины на Петров день, крестные ходы на Воздвижение Креста Господня.

Иностранцы упоминали «конские бега и другие увеселения», качели, спортивные состязания: «Молодежь упражняется в разнообразных играх, весьма близких, однако к военному искусству, они состязаются, например, в бегании взапуски, кулачном бою, верховой езде, стрельбе. В каждой игре есть свои награды, и особенная честь оказывается тому, кто лучше всех владеет луком» [105]. Были и другие народные праздники, с которыми Церковь пыталась бороться, видя в них пережитки язычества — ночные гуляния и купания на Купалу (Рождество св. Иоанна Предтечи), святочные гадания, оклички мертвых на Радуницу, Троицу и др. Но эти обряды сохранились вплоть до XIX в., искоренить их не получилось. (Впрочем, если уж на то пошло, языческой сути в них не осталось, она давно забылась, а древние ритуалы превратились в обычные деревенские развлечения, помогавшие украсить и разнообразить жизнь.)

Иногда можно встретить утверждения, будто Иван Грозный и Стоглав осудили и запретили игры скоморохов. Но историки, повторяющие их, попросту не читали Стоглав. Он запретил только «бесовские песни» и игры на свадьбах, где подобные потехи смешивались с церковным чином венчания. Обращалось внимание и на тех скоморохов, которые «совокупясь ватагами многими до 60 и до 70 и до 100 человек и по деревням у крестьян сильно едят и пиют, и из клетей животы грабят и по дорогам разбивают» [130]. То есть, когда скоморошество превращалось в прикрытие уголовных преступников. Во всех прочих отношениях народное творчество ограничений не знало и преследованиям не подвергалось. Люди и песни пели, и хороводы водили, и музыкой себя тешили.

Жили в деревянных домах. Но вовсе не из-за того, что не умели строить каменных. Деревянные дома были более здоровыми и уютными. Флетчер отмечал: «Деревянные постройки для русских, по-видимому, гораздо удобнее, нежели каменные и кирпичные, потому что в последних большая сырость, и они холоднее, чем деревянные». Даже у царя каменные палаты служили для торжественных приемов, а сам он и его родные жили в деревянных теремах. Очень редко, у самых бедных семей, дома были одноэтажными. Чаще их возводили в два яруса. И тоже старались делать понаряднее, украшали резьбой наличники, конек кровли, крыльцо. Те же плотники, которые строили дом, обычно изготовляли и «нутрь»: лавки, скамьи, столы.

К жилой избе примыкал комплекс хозяйственных построек: клети для хранения имущества и запасов, повалуши (летние домики), хлев, конюшня, овин, амбар. Часто они соединялись между собой переходами-сенями. Во дворе разводился сад, огород, почти всегда имелась баня. У ремесленников тут же располагались мастерская, магазин. Вместе жила семья из нескольких поколений: родители, дети, у состоятельных — слуги, работники. А дворы бояр и богатых купцов представляли собой настоящие «городки» с сотнями обитателей. Города строились просторно, с широкими улицами, были чистыми — за этим следили земские власти. Улицы и площади мостились деревянными плахами, на ночь перекрывались рогатками от воров, выставлялась охрана. Каждый человек, если он выходил из дома в темноте, обязан был иметь горящий фонарь, иначе могли задержать до выяснения личности.

Русские были очень чистоплотными, ходили в баню не реже двух раз в неделю. В летнее время, чтобы предохраниться от пожаров, топить личные бани возбранялось, но существовали общественные. И вот это иностранцы отмечали наперебой. Для них самих это было очень необычным. Флетчер даже доказывал, что от частого мытья портится цвет лица. Увидеть бани старались все чужеземцы, приезжавшие в Россию — примерно так же, как в наше время сходить в Большой театр. И конечно же, зарубежные гости так целеустремленно ходили в них не только ради экзотики, а еще и на голых баб поглазеть. В Пскове до середины XVI в. мужчины и женщины вообще мылись вместе. Причем в бани приходили и монахи, монахини. Но это не считалось чем-то неприличным — баня есть баня. Псковский обычай был запрещен только Стоглавом.

В остальных городах мужские и женские отделения разделялись, но имели общий коридор. Напарившись, люди обоих полов выскакивали окунуться летом в реку, а зимой в снег (кстати, еще одна иллюстрация к «закрепощению женщин»), выбегали зачерпнуть воды. Уж наверное, девицы или молодки не без умысла щеголяли телами перед добрыми молодцами, однако это не предполагало никакого разврата. В конце концов, люди пришли помыться, получить удовольствие в парной, а если попутно кто-то посверкал своими прелестями, ну и что? Не убудет. Это не было нарушением общественной морали и никого не смущало.

И тем более не могло возникнуть даже мыслей о чем-либо зазорном в священнодействах — массовых купаниях на праздники Крещения Господня, Преполовения, Происхождения честных древ Животворящего Креста. Хотя иностранцы и на эти торжества стремились в первую очередь ради «пикантных» зрелищ, но почему-то объявляли непристойными не собственное поведение, а русские обычаи.

Разумеется, о нравах нашего народа за границей могли брехать что угодно. Но вот что писал о русских Альберт Кампензе — не в пропагандистских памфлетах, а в конфиденциальном докладе папе римскому: «Обмануть друг друга почитается у них ужасным, гнусным преступлением; прелюбодеяние, насилие и публичное распутство также весьма редки; противоестественные пороки совершенно неизвестны; а о клятвопреступлении и богохульстве вовсе не слышно. Вообще они глубоко почитают Бога и святых Его… В церквях не заметно ничего неблагопристойного или бесчинного, напротив, все, преклонив колена или простершись ниц, молятся с искренним усердием… Московитяне были бы гораздо праведнее нас, если бы не препятствовал тому раскол наших церквей». Указав на некоторые различия с католическими догматами, он делал вывод: «Во всем прочем они, кажется, лучше нас следуют учению Евангельскому» [102, 105]. Приукрашивать русских перед папой итальянцу Кампензе было совершенно незачем. Не тот случай.

И при этом, как мы видим, жизнь вовсе не была серой и унылой. Нет, наоборот! Люди умели радоваться и во всем стремились к радости. Мало того: ведь для них и церковные службы, молитвы, посты отнюдь не были скучной «обязанностью». Это для «цивилизованных» либералов они стали формальной и нудной тратой времени. (Например, отец Костомарова очень преуспел в атеизме, доказывая своим крепостным, что Бога нет: в итоге крестьяне его убили и ограбили — раз Бога нет и «на том свете ничего не будет», зачем же себя ограничивать?) Вот поэтому и не смогли «цивилизованные» понять и полюбить наше прошлое, оно осталось для них чуждым. А каждый верующий хорошо знает, что служба в храме, покаяние, Причастие дают именно радость, цельную и чистую — и люди в XVI в. в полной мере имели ее.

30. ВПЕРЕД, К БАЛТИКЕ!

22 января 1558 г. русские войска под командованием Михаила Глинского и Шаха-Али вступили в Ливонию. Кроме своих полков, Иван Васильевич привлек к походу новых подданных — казанских татар, черемисов, кабардинцев, черкесов, союзных ногайцев, присоединились псковские и новгородские «охотники» (добровольцы). О завоевании еще речь не шла. Целью было покарать орден за все его выходки в отношении русских и заставить согласиться на условия, которые ему продиктуют. Крепости и замки не трогали, осадами не занимались — громили неукрепленные посады городов, разоряли села. Отряды растеклись по Ливонии, немного не дойдя до Риги и Ревеля, а в феврале вернулись на свою территорию с обозами добычи и толпами пленных.

После этого по указанию царя Шах-Али выступил как бы в качестве посредника — отписал правителям ордена, что винить они должны одних лишь себя, преступив договоры, но если хотят исправиться, то еще не поздно, пусть присылают делегатов. Чтобы ливонцы смогли обдумать свое положение и снарядить посольство, государь объявил перемирие на Великий пост. Но от набега пострадала только сельская местность, и ливонцы сочли, что крепости русским не по зубам. Поста лютеране не соблюдали, пили, бахвалясь «победой» — русские испугались штурмовать, ушли! И жители Нарвы легкомысленно нарушили перемирие, открыли артиллерийский огонь по Ивангороду. Ядра летели через реку, убивали воинов, мирных людей. Воеводы Куракин и Бутурлин направили городским властям возмущенный протест, но бургомистр и ратманы лишь посмеялись, с издевкой разводили руками: «Стреляем не мы, а орденский фохт, не можем унять его».

Когда об этом доложили царю, он, конечно же, рассердился и приказал ответить из «всего наряда». Заговорила мощная русская артиллерия. Нарву засыпали ядрами. Они прошибали крыши, стены, рушили дома. Недели бомбардировки оказалось достаточно, горожане взмолились о пощаде. Упросили воевод прекратить стрельбу. Делегация во главе с бургомистром Крумгаузеном поехала в Москву. Приняли их строго, указали на вероломство, убийство русских людей. А поскольку они замирились не по доброй воле, а только под страхом гибели, потребовали перехода Нарвы под власть царя. Послам ничего не осталось, кроме как согласиться. Принесли присягу, а за это Иван Васильевич гарантировал им сохранение прежних прав, законов, свободу вероисповедания.

Но в это время орден послал Нарве подмогу. Горожане получили известия об этом, окрылились и выполнять договоренность отказались. Заявили, что послы превысили свои полномочия. К городу подошел ревельский командор Зегенхафен с войском — и снова нарушил перемирие. Мало того, подло воспользовался им. Наши войска знали о приближении немцев, но стояли в лагере, боевых действий не предпринимали, а командор вдруг напал на русские форпосты. Однако на помощь им тут же пришли товарищи и ливонцев обратили в бегство. Ну а в Нарве слышали стрельбу, вообразили, будто русских уже громят, и на радостях опять перепились. Возбудившись, начали вместо русских «воевать» с пустыми домами и лавками русских купцов, грабить, жечь иконы. 11 мая, когда в огонь бросили образ Пресвятой Богородицы, возник пожар. Его разнесло ветром, началась общая суматоха.

А наши воины, заметив переполох в городе, кинулись на штурм. Без команды, стихийно поплыли через реку на лодках, подручных средствах, полезли на стены. Воеводы Басманов и Бутурлин верно оценили ситуацию, сразу же направили подкрепления и возглавили общий порыв. Ратники ворвались в Нарву, порубили тех, кто пытался сопротивляться. Гарнизон и часть жителей бежали в центральную цитадель, замок Вышгород. Но русские, не давая им опомниться, развернули пушки, захваченные на городских стенах, открыли по замку огонь. Другие воины в это же время тушили пожар — ведь Нарва уже принадлежала царю. К вечеру замок капитулировал.

Было заключено соглашение, что гарнизон выпускают на все четыре стороны. Горожане, не желающие жить под властью царя, тоже могут уйти, но оставляют все имущество. А остальные приносят присягу. Иван Васильевич, узнав о взятии Нарвы, велел служить благодарственные молебны, наградил воевод и воинов. Распорядился немедленно отправить священников, освятить город крестным ходом, строить православные храмы. В главном установили ту самую икону Пречистой Богоматери, от которой возник пожар (ее нашли в пепле не сгоревшую). К горожанам царь отнесся милостиво. Несмотря на то, что Нарву пришлось брать штурмом, подтвердил дарованные ей права, освободил пленных, взятых в бою.

И лишь сейчас, когда стало ясно, что крепости для русских не преграда, орден прислал послов. Просил «уступить дань», доказывал, что русские в своем рейде захватили в десять раз больше требуемой суммы. Но немцев ткнули носом в их обманы, в вероломные нарушения перемирия и заявили, что торговаться уже поздно. Нарва, взятая оружием, стала владением царя. А орден получит мир, если заплатит дань со всей Ливонии и признает свою зависимость от Москвы. Вести переговоры на таких условиях послы отказались, и в конце мая русские полки получили приказ начать наступление.

Теперь двинулись уже основательно, занимая и закрепляя за собой ливонские земли. Князь Троекуров осадил Нейшлот, через две недели он капитулировал. А главные силы под командованием Петра Шуйского и Василия Серебряного обложили Нейгауз. Его гарнизон состоял лишь из 200 наемников, но комендант Укскюль вооружил ополчение из горожан, крестьян и сдаваться отказался. Пришлось вести осаду по всем правилам, подвозить артиллерию. Укскюль надеялся, что орден придет на выручку. И действительно, магистр Фюрстенберг и епископ Дерпта Вейланд собрали 8 тыс. воинов. Но вступить в бой с царской армией и даже приблизиться к ней не рискнули. Остановились лагерем в 30 верстах от Нейгауза.

Крепость расстреляли из пушек, разрушили стены и башни, Укскюль с горсткой оставшихся людей вступил в переговоры. Что ж, русские уважали героизм. Позволили защитникам «выйти с честью», с оружием и всеми пожитками. А потом ударили на полевое неприятельское войско, простоявшее без дела. Но магистр и епископ, как только узнали, что русские идут к ним, разделились и кинулись в разные стороны, Вейланд на запад, а Фюрстенберг на юг. За ними погналась наша конница. Фюрстенберг остановился, занял было позицию около Валка (Валги), но его стали обходить, и он побежал. Русские отсекли и перебили арьергард, захватили обозы. Магистр удирал в полной панике, без остановок — а стояла сильная жара. Ливонцы загнали лошадей, люди погибали от зноя и изнеможения, и даже без боя до орденской столицы Вендена (Цесиса) добрались жалкие остатки воинства.

Епископа Вейланда наши ратники тоже догнали и разгромили. С уцелевшими рыцарями он укрылся в своем Дерпте. Это была мощная крепость, контролирующая всю восточную Эстонию. Ее обороняли 2 тыс. наемников, вооруженные горожане. Предложение Петра Шуйского о сдаче Вейланд отверг. Но русские быстро взяли несколько замков, прикрывавших подступы к Дерпту, стали окружать сам город. Защитники пытались контратаковать, мешать осадным работам. Шесть дней они совершали вылазки, но каждый раз их били, загоняли обратно в город и обкладывали его турами, окопами, ставили батареи. Когда работы были завершены, Шуйский продемонстрировал силу царской артиллерии, подвергнув Дерпт обстрелу, и предъявил ультиматум. Обещал за капитуляцию такие же условия, как Нарве, дал два дня на размышления, а на третий угрожал штурмом со всеми вытекающими последствиями.

Магистрат и епископские чины перепугались, что в случае отказа им подобных условий уже не повторят, и согласились на переговоры. Каждый спешил обеспечить лишь собственные выгоды, составили целый перечень статей. Чтобы епископ получил католические церкви, монастыри и их доходы. Чтобы дворяне сохранили земли и замки, магистрат — свои права и статьи прибылей, а купцам разрешили без пошлин торговать с Германией и Россией. Шуйский на все согласился, а желающим уехать даже разрешил забрать их достояние. Дерпт открыл ворота. Были взяты огромные склады оружия, боеприпасов, 552 пушки.

А царь утвердил все статьи договора, кроме одной. Оставлять бывшего властителя в его владениях было слишком опасно, и Вейланда вызвали в Москву, дали ему поместья в России. Хотя на самом деле, ему повезло. За сдачу Дерпта орден объявил его предателем. Всех людей из его окружения, которые воспользовались возможностью выехать на неоккупированные земли, арестовали и подвергли пыткам. Тех, кого объявили «сообщниками», колесовали, а простых слуг перевешали. Других граждан Дерпта, выехавших к соплеменникам, убивать не стали, но публично заклеймили позором и конфисковали у них все имущество — чтобы другим было неповадно сдавать крепости. Но многие уже озирались не на орден, а на русских. Оценивали мягкие условия для Нарвы и Дерпта, и тоже сдавались. Тех, кто медлил, подталкивали силой, разбили несколько немецких отрядов. Всего за летнюю кампанию было взято 20 городов.

Своим чередом шли операции на юге. Вишневецкий и Ржевский с царскими ратниками и казаками на реке Псел построили лодки, спустились до устья Днепра и не обнаружили «в поле ни одного татарина» — вся орда сидела в Крыму, ожидая нападения. Ржевский остался на Днепре, а Вишневецкому царь приказал отправиться в Кабарду, собрать войско горцев, гребенских казаков и вместе с донцами тревожить крымцев со стороны Азова. Девлет-Гирей осмелился действовать только исподтишка. Направил легкие отряды к Казани, чтобы снова взбунтовать местных жителей, но донские казаки перехватили их и уничтожили.

Словом, на всех фронтах одерживались победы. Но в Ливонской войне сразу же стали проявляться другие факторы. Города и рыцари Северной Эстонии, уже не расчитывая на силы ордена, обратились к Швеции и Дании, чтобы взяли их в свое подданство. Густав I Ваза не забыл недавний разгром и от такого приобретения уклонился. Христиан III осторожничал присматривался к развитию событий, но послал в Эстонию деньги и пушки. Польский король пока в войну тоже не вмешивался. Для него было выгоднее, чтобы орден сперва измотал русских, нанес им потери — но и русские пусть посильнее погромят ливонцев, чтобы они забыли о своих амбициях и «на блюдечке» отдались Сигизмунду. В Ливонии имелась сильная пролитовская партия во главе с Кеттлером. Когда великий магистр опозорился, переморив войско в бегстве, это стало хорошим поводом выступить против него. Фюрстенбергу пришлось сложить с себя полномочия, и на его место был избран Кеттлер.

Сигизмунд подбросил ему денег, чтобы он смог нанять солдат, на это пустили и средства, отобранные у беженцев из Дерпта. Стараясь выиграть время, Кеттлер обратился к царю, выражал готовность пойти на уступки, но от конкретных обязательств увиливал, отделывался общими фразами. Когда стало ясно, что он не собирается выполнять предъявленных требований, царь решил еще разок подхлестнуть Ливонию. Осенью 1558 г. туда отправились свежие рати Дмитрия Курлятева и Михаила Репнина. Однако эти воеводы проявили себя отнюдь не с лучшей стороны. Боевых действий практически не вели, увлеклись одними грабежами. А тем временем Кеттлер успел собрать 10 тыс. воинов и нанес внезапный контрудар.

Первым его принял городишко Ринген, где стояли две-три сотни стрельцов под командованием головы Русина-Игнатьева. Они сражались отчаянно, отбивали врага пять недель! Но Курлятев и Репнин, находившиеся неподалеку, помощи так и не оказали. Сочли, что атаковать магистра слишком опасно. Когда стрельцы израсходовали порох, Ринген был взят. К доблести противников немцы отнеслись совсем не так, как русские. Всех пленных умертвили самыми зверскими способами — сажали на кол, сдирали кожу. И Кеттлер, высвободив силы, ударил на воевод. Смял конницу Репнина, отбросил другие полки, намереваясь идти к Дерпту. Но при осаде Рингена ливонцы понесли большой урон, утомились — и потеряли время. Уже наступали холода, немцы начали расходиться по домам. У магистра осталось лишь 6 тыс. воинов, и он предпочел отступить.

Без сомнения, воеводы, обрекшие на смерть стрельцов и так глупо позволившие себя разгромить, заслуживали очень строгого наказания, и царь разгневался не на шутку. Но… Курлятев был членом «избранной рады», близким другом Адашева и Курбского. Мы не знаем, как и под каким предлогом они выгораживали виновных, но результат известен. Курлятев и Репнин избежали опалы. Иван Васильевич ограничился тем, что сместил их и послал в Ливонию других воевод — Микулинского, Серебряных, Шереметева, Морозова. Им добавили войск, придали отряды казаков, кабардинцев, ногайцев и поставили задачу идти к Риге. Зимний поход снова был чисто карательным. Крупных крепостей не осаждали, налетали на мелкие городки. Население и воины из них бежали. Пытался обороняться только Шмильтен, но казаки ломами раздолбили каменную стену и перебили гарнизон в рукопашной. Вывозили пушки и все что могли, остальное сжигали. Дойдя до Риги, спалили множество кораблей, зимовавших в устье Двины, прокатились по Курляндии и вышли на русскую землю к Опочке.

Но в это же время нанес удар и польский король. Еще не собственными армиями, а руками татар. Его послы отвезли Девлет-Гирею щедрую плату, заверили, что все силы царя находятся в Прибалтике, южные рубежи Руси оголены, и хан соблазнился. Он переманил часть ногайцев, собрал 100 тыс. всадников и бросил их в набег. Раньше, как уже отмечалось, крымцы всегда нападали летом. Теперь, чтобы не упустить момент, двинулись зимой. Три группировки нацеливались на Рязань, Каширу и Тулу. Но, как выяснилось, далеко не все казаки ушли разорять Ливонию. Те, что остались, поспешили предупредить Москву. А от первых же пленных Девлет-Гирей узнал, что русские полки тоже ушли не все, и навстречу ему уже выступила рать Михаила Воротынского. Тревожные вести стали поступать к нему и из тыла: донские казаки напали на улусы, оставшиеся без воинов, учинили погром, угнали 15 тыс. лошадей. И хан без боя повернул назад. Но еще и ударили морозы, повалили снега. Крымцы рассчитывали взять конский корм в русских селениях, а без него лошади стали падать, всадники замерзали. Воротынский докладывал, что шел за татарами до Оскола «по трупам».

После такой катастрофы хан предпочел отправить к царю посольство, просить о мире. А Ливония вообще была на волосок от падения… Но вот тут-то в прибалтийские дела начали вмешиваться другие державы. В марте 1559 г. в Москву пожаловало посольство Литвы. Его ждали уже давно, с нетерпением. Ну а как же, Сигизмунд II много раз обещался прислать его — заключать «вечный» мир и союз против Крыма. Наконец-то оно прибыло. Но вместо мира и союза послы с ходу потребовали… вернуть Смоленск! А король в своем послании указал, что он «запрещает» русским «воевать Ливонию», отданную императором под его покровительство. После таких претензий царь прервал переговоры. Указал, что ливонцы данники России, а не Литвы, их наказывают «за неверность, обманы, торговые вины и разорение церквей». Если же Сигизмунд передумал заключать союз, «да будет, как ему угодно».

Подал голос и император Фердинанд. Сперва он обратился к царю через шведов, а потом и сам прислал гонца с предложениями «дружбы» — и для этого требовал не трогать Прибалтику. А шведский король заявил, что может стать посредником в достижении мира. Правда, он все еще боялся рассердить Ивана Васильевича и вежливо оговаривался, что не будет вмешиваться в чужие дела и сам знает коварство ливонцев, а действует разве что «в угоду императору» и «для общей пользы христианства». Государь поблагодарил Густава за участие, а от посредничества отказался. Ответил — «тебе нет нужды писать к магистру, я сам найду способ образумить его».

Но не успели отшить одних «миротворцев», как появились другие — датчане. Их посольство известило, что король Христиан III умер, и на престол взошел его сын Фридерик II. Он тоже очень желал «дружить», восстановить торговые связи, прерванные ливонской блокадой, а при этом просил, чтобы русские… отступились от Эстонии, якобы издревле принадлежащей датчанам. Бояре выразили удивление, указали, что владения Фридерика «Дания и Норвегия, а других не ведаем», поэтому королю лучше не вступаться в российские сферы интересов. Но такой ответ послов ничуть не смутил. Даже глазом не моргнули. Оказалось, что Фридерик и его дипломаты отказ предвидели, и послы имели еще одну, запасную инструкцию. Вслед за шведами предложили свое посредничество в ливонском урегулировании.

Все в общем-то было понятно. Но почему-то совсем непонятным стало поведение русской стороны. Алексей Адашев, возглавлявший переговоры, с какой-то стати… согласился. Вместе с датчанами взялся вырабатывать условия мира. Были повторены прежние требования: орден должен признать себя вассалом царя, платить дань, открыть свободу торговли для наших купцов, в нескольких прибалтийских городах размещались русские гарнизоны. Магистру следовало самому приехать в Москву или прислать вместо себя «знатнейших людей», «да за свои вины добити челом на всем том, как их государь пожалует». А дипломаты Фредерика II обязались уговорить ливонцев принять выработанные пункты. Для этого, по предложению датчан, Россия объявляла перемирие на полгода, с мая по ноябрь 1559 г.

После зимних русских рейдов в Ливонии царили полный разброд и паника, многие орденские чины и города склонялись к капитуляции. Как впоследствии писал Иван Грозный Курбскому (имея в виду не только его, но и Адашева с Сильвестром), «аще бы не ваша злобесныя претыкания, и з Божьей помощью уже бы вся Германия (т.е. Ливония) была бы за православными». Но «лукавого ради напоминания датского короля» орден на целых полгода получил передышку! А ведь Адашев был опытным дипломатом, он уже не один год руководил внешней политикой государства. Почему же он поверил, что датчане выполнят взятую на себя миссию? И на каких основаниях мог рассчитывать, что магистр послушается датчан? Имелись ли вообще хоть какие-то основания для такого, прямо скажем, безграничного доверия?

31. ДОРОГА В ПРОПАСТЬ

Победы Ивана Васильевича над Казанью, Астраханью, крымцами, шведами, ливонцами создали ему огромный авторитет в народе. Он на деле проявил защитником подданных, готовым отразить и наказать любого врага. Земские реформы открыли путь к строительству могучего самодержавного государства. Что ж, его советники с этим не спорили. Сильвестр тоже внушал государю, что он — «самодержец всеа Россиа», и «Господь Бог… нарек тя… вождя и учителя всемирна». Но только на словах. Тот же Сильвестр смело брал на себя роль учить «учителя всемирна». Признавая, что власть его от Господа, сам решал, что именно «угодно» Господу. А каким образом претворять в жизнь решения царя, определяли Адашев, Курбский, Курлятев…

И в то время, когда Иван Васильевич старался укреплять самодержавие, «избранная рада» гнула совершенно в другую сторону. Конечно, государь не был слепым. Он замечал, что его политика искажается, преобразования тормозятся, благие начинания оборачиваются совсем не теми результатами. Появились сомнения в искренности и компетентности приближенных. Царь начал предпринимать собственные меры, чтобы выправить такое положение, что и проявилось во второй полосе его преобразований. Но и оппозиция делала свои ходы. Опять же, исподволь. Она постепенно усиливалась, продвигая «своих» людей в Думу, ко двору. Под шумок реформ протаскивала законы, если не прямо, то косвенно урезающие власть государя. На руку временщикам сыграла и война — государь нуждался в поддержке бояр-военачальников, должен был прислушиваться к их мнениям. А на командные посты опять назначались ставленники «избранной рады», приобретали популярность в войсках…

Казалось бы, идеи Ивана Васильевича восторжествовали. Он перестроил государственный аппарат, создал новую систему управления, ограничившую засилье аристократов. Но к этому моменту и оппозиция настолько укрепила позиции, что противостоять ей было уже трудно. Она чувствовала себя до такой степени уверенно, что сама предприняла первую атаку на государя! Выразилось это в «деле Сицкого—Прозоровского». В 1557 г. у царя и Анастасии родился сын Федор. Как полагалось, был составлен «двор» царевича, на его содержание отвели земельные угодья. А вскоре князь Прозоровский возбудил иск по поводу спорных земель. Ответчиком выступал князь Сицкий. По княжеским меркам, иск был в общем-то пустяковым, на 150 четвертей (около 250 гектар). Но… дело в том, что Сицкий был женат на сестре царицы и представлял не свои интересы, а младенца Федора! И при этом Боярская Дума запретила царю рассудить тяжущиеся стороны, составила собственный суд. Мало того, обязала Ивана Васильевича быть ответчиком и дать показания перед судьями [138]. Выиграл, разумеется, Прозоровский…

Спрашивается, так ли важны были 150 четвертей? С такой площади владелец выставлял всего «полтора» воина. Нет, важен был прецедент! Царь должен подчиниться Закону. Не духу самодержавного русского права, а букве, как на западе. Ясное дело, Прозоровский не осмелился бы затевать столь необычное для России дело, если бы не был уверен в мощной поддержке. Точнее, сам его иск мог быть только преднамеренной провокацией. Именно на «пустяках» следовало утвердить правило, что царь не самодержец, а всего лишь должностное лицо. Закон выше царя, а принимает законы и следит за их исполнением Дума, которая, таким образом, становится аналогом польско-литовского сената. А дальше уже она будет регулировать монарха и руководить «правовым государством».

«Избранная рада» тихой сапой подвела Россию к перепутью! К той точке, за которой самодержавие сводилось к чисто номинальному понятию, а государство сворачивало с пути Ивана III и Василия III к совершенно иной форме правления, аристократической олигархии. Но чтобы осуществить такой поворот, имело важное значение, как дальше пойдет война? Победы укрепляли авторитет царя и его власть. А подорвать ее могли только поражения…

Но нет, конечно же, правительство Адашева—Сильвестра уверенно вело страну к новым победам! Еще более ярким, более грандиозным, чем прошлые! Вело по тому самому плану, в котором убедили царя перед Ливонской войной. Признавалось, что она фактически уже выиграна, а значит, надо сосредоточить усилия против главного врага, Крыма. Кстати, любопытно отметить, ливонцам после каждого удара предоставляли дипломатические паузы. А с ханом демонстративно отвергли даже саму возможность переговоров. Прибывших от него послов арестовали и отправили в ссылку [138].

В феврале 1559 г. на Днепр послали Данилу Адашева, строить лодки и «промышляти на крымские улусы», на Северский Донец — Вишневецкого, тоже готовить флотилию и атаковать «от Азова под Керчь». А постельничий Игнатий Вешняков получил приказ ехать на Дон, соединиться с Вишневецким и строить там крепость, базу для походов на Крым. 11 марта Боярская Дума приняла приговор собирать войско против хана. Возглавить его должен был сам царь, и Михаила Воротынского отправили на рекогносцировку в Дикое Поле «место рассматривать, где государю царю и великому князю и полкам стояти»…

Начало кампании было блестящим. Данила Адашев с 5 тыс. детей боярских, стрельцов и казаков на лодках спустился по Днепру. Здесь к нему присоединились 3 тыс. местных казаков. Вышли в море, захватив два турецких корабля, а потом высадились на западном побережье Крыма. Переполох наделали колоссальный. Татары в ужасе бежали вглубь полуострова, хан пытался собрать войско, но в неразберихе утратил управление своими подданными. Царские ратники и казаки две недели опустошали города и селения, набрали огромную добычу, освободили тысячи невольников и беспрепятственно отплыли назад. В устье Днепра остановились, среди пленных были турки, и Адашев отослал их к очаковскому паше с извинениями — объяснил, что царь воюет только с Крымом, а с Портой сохраняет мир. Паша и сам приехал к воеводе с подарками, заверил в «дружбе». Хотя своим визитом, видимо, задержал русских, а Девлет-Гирей успел оправиться, поднять воинов и ринулся к Днепру, чтобы перехватить флотилию у порогов. Куда там! Казаки и стрельцы заняли оборону на островах, отразили татар огнем, и хан, потеряв немало всадников, ушел прочь.

Победу одержали и донские казаки атамана Черкашина, разбили крымцев на Донце, прислав в Москву «языков». Вишневецкий уничтожил несколько отрядов, посланных ханом на Волгу, а Вешняков заложил в верховьях Дона крепость Данков. Эти успехи праздновались по всей стране. Летопись радостно извещает, что «русская сабля в нечестивых жилищех тех по се время кровава не бывала… а ныне морем его царское величество в малых челнех якоже в кораблех ходяще… на великую орду внезапу нападаше и повоевав и, мстя кровь христианскую поганым, здорово отъидоша». Да и впрямь было чему порадоваться. То крымцы к нам «в гости» ходили, а теперь и мы к ним пожаловали!

Однако «избранная рада» не намеревалась ограничиваться этими операциями. Считалось, что они лишь подготовили почву для основного удара. А теперь, как предусматривалось постановлением Думы, царь должен был двинуться с войсками для полного завоевания Крыма! Под руководством Адашева составлялись и зачитывались воззвания о крещении св. князя Владимира, о восстановлении креста над древним Херсонесом. Правда, было уже известно, что предполагаемый союз с Сигизмундом провалился, а стало быть, воевать придется одним. Уже было известно, что Сигизмунд предъявляет претензии на Ливонию. Нет, такие «мелочи» были отброшены. Крымский поход все равно выдвигался на первое место. И инициатива датчан объявить на полгода перемирие как нельзя лучше соответствовала планам Адашева. Можно было направить на хана все силы. Войска выводились из Прибалтики и перебрасывались на юг. Курбский даже в эмиграции продолжал доказывать, какая редкая открывалась возможность, после Казани и Астрахани захватить еще и третье царство…

К чему это привело бы на самом деле? Сейчас мы с вами хорошо знаем, к чему привело бы — на примерах катастрофических Крымских походов Голицына в 1687 и 1689 гг., когда десятки тысяч воинов полегли в бескрайних степях без всяких боев, от зноя, жажды, изнурения, болезней. А ведь при Голицыне граница России лежала на 400–500 км южнее, чем при Иване IV. Крепости и базы снабжения продвинулись гораздо ближе к Крыму, идти требовалось меньше. В 1559 г. авантюра неизбежно завершилась бы гибелью армии.

Ну и ко всему прочему, наступление на Крым вело к столкновению с Османской империей. А война с ней была для России абсолютно бесперспективной. Одолеть и сломить огромную державу, раскинувшуюся в трех частях света, наша страна в любом случае не могла. Значит, даже гипотетическая победа вела лишь к следующим войнам. По сути, реализовывался именно тот план, который уже давно пытались навязать московским государям папы и императоры. Русские и турки увязнут в борьбе, будут истощать друг друга, а пожинать плоды станут западные державы. Между прочим, как раз незадолго до этого, в 1557 г., в России вдруг появился Шлитте — тот саксонец, которого «избранная рада» 10 лет назад посылала на Запад нанимать специалистов и вести тайные переговоры. Просидев долгое время в тюрьме Любека, он каким-то образом бежал. Прибыл, конечно, без специалистов, весь в долгах, зато привез сделанные в свое время предложения папы и императора об унии и союзе против Турции [49]. Царь подобные поползновения, естественно, отмел. Но политика «избранной рады», как мы видим, очень хорошо совпала с западными пожеланиями.

Подготовка шла полным ходом, полки уже стояли на Оке, подвозили обозы, к армии прибыл государь. Оставалось дать команду — вперед! И все же Иван Васильевич… не поддался. Нет, не было у него прежнего доверия к своим советникам. Перед ним разворачивали такие заманчивые перспективы, а он все равно сомневался. Причем стоит учесть, это сейчас нам известно, чем кончились походы Голицына, какие страшные потери несли в степях армии Петра I, Миниха, Ласси. В XVI в. таких исторических примеров еще не было, а царя уверяли, что дело-то совсем не трудное — пойти и овладеть. Если Крым запросто громят казачьи отряды, каким будет успех огромного войска…

Тем не менее, царь решил еще раз проверить. Лично. Он вызвал «для совета» казачьих атаманов и воевод, уже повоевавших в степях. Кстати, перед тем как планировать операцию, выносить вопрос в Думу, разве не следовало бы вот так же казаков пораспросить? Почему-то авторы проектов этого не сделали. Иван Васильевич сделал. И приказ на наступление не отдал. Понял, что идти через Дикое Поле нельзя. В войне с татарами он выбрал другой вариант. Ведь против хана уже нашелся очень эффективный метод борьбы — удары казаков по тылам и флангам. На них государь и сделал ставку. Приказал днепровским и донским казакам продолжать тревожить Крым. А их налеты, в свою очередь, использовал для дипломатического давления на хана, требуя от него мира. Отписал Девлет-Гирею: «Видишь, что война с Россией уже не есть чистая прибыль. Мы узнали путь в твою землю…»

Но следует отметить еще одно важное обстоятельство. Царь не начал поход, но официально и не отменил его. Слишком мощная сила противостояла ему — советники, военачальники, они опирались на решение Боярской Думы. Иван Васильевич оказался не в силах стукнуть посохом по полу и перечеркнуть приговор высшего законодательного органа! Получилось, что по закону не имел права отменить. В течение лета, как признавал Курбский, приближенные наседали на монарха, снова и снова «царю стужали и советовали: или бы сам потщился идти, или бы войско великое послал». А ему пришлось уклоняться, просто спускать операцию на тормозах.

Ну а осенью выяснилось, что замысловатые политические комбинации Адашева, которые должны были обеспечить крымскую войну, полностью провалились и обернулись для нашей страны ох какими крупными неприятностями! Западным державам в полной мере пригодилось подаренное перемирие. Кеттлер сумел без помех провести переговоры с орденскими чинами, а потом с Литвой. 31 августа 1559 г. в Вильно был подписан договор о переходе Ливонии в «клиентелу и протекцию» Сигизмунда II. Причем магистр согласился на гораздо большие уступки Литве, чем требовал от него царь! Отдал «в залог» королю 6 крепостей, а за услуги по защите своей страны обещал после войны выплатить невероятную сумму в 700 тыс. гульденов. Но в договоре был пункт, показывающий, где намеревались добыть деньги. Литва и орден обязались «по-братски» разделить будущие завоевания в России! Речь шла уже не об оборонительной, а о наступательной войне!

Император Фердинанд за время перемирия успел созвать сейм. И в данном случае его князья, города, католики и протестанты, проявили чрезвычайно редкое единодушие. Имперский сейм решил выделить ордену 100 тыс. золотых. Большой заем магистру предоставил и герцог Прусский. Да и ливонские купцы, магистраты стали теперь щедро отстегивать деньги на войну, вводили дополнительные налоги. И коадъютор Рижского епископа Кристоф Мекленбургский выехал в Германию набирать солдат. Впрочем, можно обратить внимание и на совпадение, случайное ли? Ведь как раз в это время, в 1559 г., папа Павел IV пошел на беспрецедентный шаг, обратившись с миротворческим посланием к Диане де Пуатье! Это позволило прекратить войну Франции против Габсбургов. Средства императора высвободились для помощи Ливонии. А масса наемников, сражавшихся на той и другой стороне, осталась «без работы». Кристоф Мекленбургский вербовал их целыми отрядами, грузил на суда и оправлял в Прибалтику.

Швеция пока вела себя тихо, но, видя изменение ситуации, понемногу смелела. Предоставила беженцам из Эстонии убежище на своей территории, начала негласно подкармливать Ревель деньгами. А «посредники» датчане себя не забыли. Сперва они повели переговоры с Рижским архиепископом, переманивая его в подданство Фредерика II. Но почтенный иерарх предпочел отдаться Сигизмунду. Зато 26 сентября под власть Дании перешел Эзельский епископ со своими владениями — Моонзундским архипелагом и западной Эстонией. Россия очутилась лицом к лицу против нескольких держав… Вот и прикиньте от какой беды спас страну Иван Васильевич, отвергнув проекты своих советников? Каковы стали бы последствия, если бы русская армия погибла в степном походе?

32. БОРЬБА И ПОТЕРИ

Получая помощь со всех сторон, Кеттлер настолько усилился, что нарушил перемирие за месяц до назначенного срока. А дополнительный выигрыш он очередной раз получил за счет вероломства. Русские были уверены, что боевые действия прерваны. Магистр без предупреждений обрушился на войско воеводы Плещеева, стоявшее лагерем, и разгромил его, погибло больше тысячи ратников. После этого Кеттлер осадил Дерпт. Но гарнизон во главе с Катыревым-Ростовским уже успел изготовиться. Тех горожан, кого сочли ненадежными, изолировали — без репрессий, насилий, вежливенько собрали в ратуше и взяли под стражу. А магистра встретили огнем и вылазками, не давая приблизиться к стенам.

Царь тоже не ожидал, что орден первым нарушит дарованное ему перемирие. В октябре 1559 г. он отправился с семьей на богомолье. Несмотря на возражения Сильвестра, от паломнических поездок государь так и не отказался. В общем-то у Ивана Васильевича они оставались единственными «отпусками». Он и ездил на богомолья в самые спокойные месяцы, как когда-то Василий III на охоты, после летнего напряжения, военных кампаний. Да и где можно было лучше и полнее восстановить здоровье, душевные силы, как не в благодати русских монастырей? В этот раз международная обстановка оставалась неясной, и царь поехал не в северные обители, а поближе, в Можайск.

Но отрешиться от дел, помолиться и отдохнуть вместе с близкими не получилось. Сперва вдруг тяжело заболела Анастасия, в Можайске пришлось остановиться. А следом пришли тревожные вести из-под Дерпта. Причем в Прибалтике и войск-то было мало, летом их перенацелили на юг, потом детей боярских и стрельцов надо было распустить по домам. Царь велел срочно собирать армию, назначил командовать ею Ивана Мстиславского, Петра Шуйского и Василия Серебряного. Однако началась «беспута великая» — осенняя распутица, когда невозможно было проехать «ни верхом, ни на санях». Ратники не могли попасть к местам сбора, полки завязли, не в силах добраться до Ливонии.

А Иван Васильевич застрял в захолустном Можайске из-за «беспуты», из-за болезни жены. Но рядом с ним появился Сильвестр. Никогда он не сопровождал царя в паломничествах, а сейчас почему-то очутился тут как тут. И в тесном пространстве деревянного дома, поливаемого дождями, среди морей грязи, накалялись страсти. Государь разрывался и метался, не зная что предпринять. Посылал гонцов к воеводам, понукал их, требуя всеми мерами ускорить движение. Гонцы неимоверными трудами добирались до адресатов. Но что могли ответить военачальники? И что они могли сделать? Писали ответы, ссылаясь на бездорожье, и измученные гонцы кое-как везли их обратно. Анастасии было совсем худо. Царь вызвал к ней немку Шиллинг, искусную лекаршу, недавно приехавшую в Москву, обещал ей огромную награду за лечение. Но опять пришлось столько ждать. Когда доедет? Успеет ли?

А в это время на государя наседал Сильвестр. Был все время под боком, в том же замкнутом пространстве, и зудел, поучал, давил. Болезнь жены, поражение в Ливонии, распутица — все это, как обычно, представлял проявлениями Божьего гнева. За что? Понятно за что. За то, что государь отказался следовать его советам, не пошел на Крым, не сокрушил «врагов Христа». Вот она и расплата. А теперь уже ничего нельзя поделать. Точнее — можно. Надо оставить Ливонию. Этой ценой примириться с Литвой, заключить с ней союз и сосредоточить силы против хана [138]. Ведь ливонцы и литовцы все-таки «христиане». Поэтому православному царю правильнее сражаться не против них, а вместе с ними…

Те же самые деятели, которые так рьяно способствовали началу Ливонской войны, теперь считали необходимым свернуть ее! Получалось, что Россия разгромила орден только для того, чтобы подарить его Литве! А после этого русским требовалось любезно раскланяться с Сигизмундом, подружиться с ним, с императором, и ради «христианской» дружбы схватиться с татарами и турками. Мы не знаем подробностей споров. Вероятно, Иван Васильевич возражал, винил своих дипломатов за то, что они натворили. Но его обрабатывали другие советники из «избранной рады», доказывали свою правоту. Сильвестр, разумеется, шантажировал небесными карами, о чем вспоминал сам государь — «аще ли не так, то душе пагуба и царству разорение».

А рядом, за стеной, в душной постели лежал самый дорогой для царя, самый любимый человек, Анастасия. Задыхалась в горячке, колотилась в ознобе, обхаживаемая верными служанками, молилась на глядящие со стен образа, крестясь слабой, истаявшей рукой. Но когда появлялся муж, собирала всю волю и шептала высохшими, обметанными лихорадкой губами. Убеждала ни в коем случае не поддаваться, твердо противостоять натиску и уговорам. Не имея сил для себя, она отдавала их государю, чтобы помочь ему. А он силился помочь ей. Лаской, теплым словом, совместной молитвой. И эта поддержка для обоих оказывалась очень важной. Они сопротивлялись вдвоем, как два бойца, спина к спине — против болезни и своры интриганов.

Но, конечно, и их противники знали, кто укрепляет царя в его взглядах, кто является самой доверенной его советницей…

Переубедить монарха Сильвестр со своими присными так и не смог. Иван Васильевич был уже не тем перепуганным, податливым отроком, как после московского пожара. А потом в споре неожиданно добавились два весомых аргумента. Казаки перехватили на днепровском перевозе литовских гонцов, везших в Крым грамоту от Сигизмунда. Ее доставили царю. Король писал, что посылает к Девлет-Гирею «большого посла с добрым делом о дружбе и братстве» и обещает платить ежегодные «поминки», чтобы хан «с недруга нашего с Московского князя саблю свою завсе не сносил» [138]. И с этим «союзником» предлагалось мириться любой ценой! Вместе воевать против «врагов Христа»!

Вторым толчком стало донесение казначея Ф.И. Сукина. Пока Сильвестр обрабатывал государя, Адашев оставался в Москве, и Сукин сообщил, что временщик, пользуясь отсутствием царя, самовольничает в сношениях с литовцами, без согласования с кем бы то ни было берет курс на тесное сближение с ними! [36] В конце ноября Иван Васильевич выехал в столицу. Анастасия чувствовала себя лучше, хотя еще не поправилась. Но оставаться в отрыве от Москвы и позволять «рулить» без себя больше было нельзя. Жена это понимала, терпела тряску, холод, перемогала слабость. А Сильвестр видел, что над его приятелем собирается гроза, и в дороге пытался выгородить его, восстановить контроль над царем.

Что произошло дальше, в точности неизвестно. Возможно, священник где-то проговорился. Или перегнул палку. Предполагают, что он опять решил разыграть из себя «пророка» — стал пугать царя смертью жены. Но у государя давно уже копилось негодование, сказанное стало последней каплей. И — свершилось. Иван Васильевич сразу, одним махом разорвал отношения с севшими ему на шею приближенными. Вернувшись в Москву, он первым делом, не обращая внимания ни на чью реакцию, реабилитировал лиц, пострадавших при разгроме партии Анастасии. Вернул ко двору и возвысил ее братьев Данилу Романовича и Василия Михайловича. Вызвал из ссылок их ставленников, родственников.

Впрочем, лидеры «избранной рады» никаким наказаниям и опалам не подверглись. Государь просто удалил их прочь, стал заменять другими людьми. Сильвестр покинул Москву, уехал на Белоозеро и постригся в монахи под именем Спиридона. Может быть, царь «намекнул» ему на такой вариант. Но вполне вероятно, что он ушел в монастырь сам, демонстративно. Ведь на самом-то деле пострижение вовсе не означало «политической смерти». Если изменятся обстоятельства, из монастыря вполне можно было вернуться, даже с повышением. Допустим, на кафедру епископа.

А Адашев в январе 1560 г. еще принимал литовских послов. Но выступал он сугубо «формальной» фигурой, от переговоров царь его отстранил, и продолжал их Василий Захарьин-Юрьев. Это посольство в общем-то не сообщило ничего нового. Оно лишь официально подтвердило то, о чем в Москве уже знали. Сигизмунд объявил, что магистр стал вассалом Литвы, требовал вывести войска из Ливонии, а в противном случае угрожал оружием. Но и литовцам уступок не обломилось. Им предъявили договор, где орден обязался платить дань, указали, что магистр не имел права передаваться Литве, и рекомендовали «не вступаться за изменников».

И такая твердость имела под собой все основания. Положение на фронте успело выправиться. Кеттлер взять Дерпт не смог. Постоял под стенами, а начиналась зима. Наемники из Германии к морозам не привыкли, могли взбунтоваться. Тогда магистр попытался захватить хотя бы городок Лаис, где стояли 400 стрельцов под командованием головы Кошкарова. Немцы разбили из пушек стены, пошли на приступ. Драка шла два дня, но наши воины отбили все атаки. А в это время уже стали подтягиваться посланные царем полки Мстиславского и Шуйского. Заходили Кеттлеру в тыл, грозя отрезать его от своих баз, и он поспешно отступил.

Русские развернули контрнаступление, разбили орденские отряды под Тарвастом и Феллином, двинулись к Мариенбургу. Этот город стоял на острове, считался неприступным, но к нему подошли по льду. В осаде отличился талантливый артиллерийский начальник боярин Михаил Морозов. Он уже и раньше успел зарекомендовать себя, руководил бомбардировкой Казани. А под Мариенбургом умело расставил батареи, корректировал их огонь. Стены быстро были разрушены, и командор Зибург, не видя больше возможности обороняться, стал город, получив за это разрешение уйти со всеми защитниками.

Летнюю кампанию теперь планировал сам Иван Васильевич, и приоритеты он изменил. Крымцев нейтрализовал уже испытанным способом. Гетмана Вишневецкого отправил в Кабарду, собрать горцев, казаков и «промышляти над крымским царем». На Дон послал воеводу Данилу Чулкова «а с ним казаков многих», чтобы допекали татарам и с моря, и со стороны степи вместе с союзными ногайцами князя Исмаила. Главный же удар наносился по Ливонии. В мае 1560 г. туда выступило 60 тыс. воинов с 40 осадными и 50 полевыми орудиями. Как раз с этой армией царь отправил на фронт своих бывших советников вместе с их приближенными — Алексея и Данилу Адашевых, Курбского, Вешнякова и др.

Хотя здесь необходимо сделать некоторые уточнения. В литературе нередко можно встретить утверждения о «талантливом полководце» Курбском, «герое Казани», о том, что царь назначил его «главнокомандующим». Источник этих сведений — мемуары самого Курбского, написавшего, будто Иван Васильевич послал его вместо самого себя. Но это один из красноречивых примеров, насколько опасно доверять его творениям. Под Казанью прославился вовсе не тот Курбский, не Андрей, а его брат Роман, позже умерший от ран. А Андрей там провинился грабежами [37]. Он и впрямь участвовал в нескольких войнах, но ярких побед за ним не значилось. Что же касается Ливонии, то господам историкам стоило бы задуматься — а сколько может быть на войне главнокомандующих? Ведь по летописям и служебным документам хорошо известно, что руководил армией Иван Мстиславский.

Члены «избранной рады» получили посты достаточно высокие, но не первого ранга, соответствующие их «местам». Алексей Адашев стал третьим воеводой большого полка. Курбский и Данила Адашев возглавили сторожевой полк и в Ливонии чуть не вляпались в беду. Под Вайсенштейном Курбский решил атаковать корпус Фюрстенберга. Повел 5 тыс. воинов через болото и завяз, не мог выбраться целый день. От разгрома его спасло лишь то, что Фюрстенберг действовал еще хуже. Так и не ударил, ждал на сухом открытом поле. Полк перебрался через болото уже в темноте, но не стал ждать утра, открыл огонь по ливонскому лагерю, ярко освещенному кострами. Немцы всполошились, побежали, под ними обрушился мост через реку, и грубая ошибка действительно обернулась победой.

А ядро армии Мстиславского наступало на Феллин (Вильянди), один из крупнейших ливонских городов. Под Эрмесом орден собрал главные силы — оставшихся рыцарей, их вооруженных слуг. И это была последняя битва ливонских крестоносцев. Тех знаменитых, наводивших ужас крестоносцев, которые когда-то пытались покорить русские земли, которых побеждал св. Александр Невский в тяжелом Ледовом побоище. Но сейчас против ордена оказалось достаточно одного лишь передового полка князя Барбашина. 2 августа наша конница наткнулась на врага и с налета разметала его. В плен попали ландмаршал фон Белль, 11 комтуров, 120 рыцарей. Царские войска обложили Феллин. Основной вклад в победу опять внесла артиллерия Морозова. Она раздолбила стены, начались пожары, и город капитулировал. Русским досталась огромная казна, 450 пушек, сдался и бывший магистр Фюрстенберг.

Немецких наемников, оборонявших Феллин, воеводы отпустили восвояси. Но на тех, кто уцелел в боях, отыгрался Кеттлер. Он драконовскими мерами пытался подтянуть дисциплину и воинский дух у своих подчиненных. Защитника Мариенбурга командора Зибурга, невзирая на то, что он стойко оборонял город до последней крайности, предали даже не обычной казни, а замучили медленными пытками. А всех наемников, пришедших из Феллина в Ригу, магистр повесил как «изменников» [49].

Но в те самые дни, когда в Ливонии наши воины торжествовали, когда писались победные донесения, разыгралась трагедия в Москве. Исполнилось мрачное «пророчество» Сильвестра — насчет Анастасии… О ее гибели в исторических работах тоже встречаются неточности. Пишут, что она так и не оправилась с осени, однако для этого нет никаких оснований. Ни одна летопись, ни один иностранный источник на продолжительную болезнь даже не намекают. Наоборот, есть упоминания о цветущем «здравии» царицы. Видимо, молодой и сильный организм преодолел недуг. А сообщения о новой болезни относятся только к лету.

В июле в Москве случился большой пожар. Царь отправил жену в Коломенское, а сам возглавил тушение. Мобилизовал бояр, чиновников, военных, поднял горожан. И отмечалось, что пожар «стоил битвы». В то время деревянные дома, уже охваченные пламенем, не гасили, это было бесполезно. Огонь останавливали, ломая постройки на его пути. Иван Васильевич находился в самом пекле в прямом смысле слова. Он лично руководил работами, его жизнь несколько раз была в серьезной опасности. Командуя пожарными бригадами, он «заезжал против ветра», а потоки пламени прорывались, кострами вспыхивали здания вокруг борющихся с огнем. На них несло тучи едкого, удушающего дыма. Когда казалось, что с бедствием справились, пожар возобновлялся… И все-таки Москву сумели отстоять.

Но как раз в связи с этими событиями современники упоминают, что Анастасии стало плохо. Ее опять старались выходить, привлекли лучших лекарей, всюду служили молебны о здравии, муж проводил бессонные ночи в молитвах у ее постели. И все же помочь не удалось. 7 августа царица умерла. Лишь в скупых строчках летописей мы можем увидеть, какое страшное горе, какое потрясение навалилось на Ивана Васильевича. На похоронах он не мог сам идти, «царя и великого князя от великого стенания и жалости сердца едва под руки ведяху». Много ли было в его тридцатилетней жизни тепла, ласки, уюта, искренней и верной любви? Сейчас все это рухнуло… Впрочем, рыдал и весь народ. Люди запрудили улицы, мешая траурной процессии, старались прикоснуться к гробу, называя покойную «матерью». Правительство пыталось, по обычаю, раздавать милостыню — нищие ее не брали. Говорили, что в такой день не хотят никакой радости…

Точный «диагноз» Анастасии был поставлен уже в XX в. при химическом исследовании останков. Содержание мышьяка — в 10 раз, содержание ртути в костях в 4 раза, а в волосах в 100 раз выше максимально допустимого уровня [69, 83, 84]. Ее травили не один раз, несколькими способами. Судя по всему, этим объяснялась и осенняя «болезнь». Тогда не сумели извести, а летом все же добили. В XVI в. химических анализов не делали, но признаки отравления знали, и обстоятельства смерти заставили заподозрить неладное. Началось расследование по поводу «чародейства» (в это понятие входило и отравительство).

Исполнителей нашли. Были арестованы уроженица Польши, некая Мария по прозвищу Магдалина, и пять ее сыновей. Кстати, прозвище для русских должно было звучать кощунственно. Св. равноапостольная Мария Магдалина, близкая ученица Христа, глубоко почитается православными. Это католическая традиция связала ее с блудницей, которую хотели побить камнями — особенно популярной такая интерпретеция стала в эпоху Возрождения, когда понадобились эротические сюжеты картин, и художники ринулись живописать «кающихся Магдалин». Очевидно, прозвище полячки намекало на ее образ жизни. Но что самое примечательное, подобная сомнительная особа оказалась близка к Адашеву [49]! Тут уж нити потянулись к нему и к Сильвестру [72]. Вспомнили о их вражде к Анастасии, их высказывания о ней. Был составлен суд Боярской Думы, царь включил в него и представителей духовенства.

Адашев перед этим был назначен воеводой во взятом Феллине, но с ним начал местничать второй воевода, Полев. И выяснилась любопытная вещь. Пока временщик был у власти, с ним почему-то не спорили даже высшие аристократы. Теперь же оказалось, что даже второразрядный Полев в списках костромских дворян стоит выше Адашевых! Царь оставил воеводой его, а бывшего любимца отправил в Дерпт, в распоряжение воеводы. Узнав об обвинениях, Адашев и Сильвестр обратились в Москву, просили вызвать их, чтобы оправдаться лично. Но Захарьины и некоторые другие бояре настояли, что присутствие в столице вчерашних могущественных вельмож, сохранивших многие связи, может быть опасно.

Суд подтвердил и доказал целый ряд их преступлений: незаконное управление делами от имени царя, злоупотребления, раздача своим «угодникам» городов и волостей, думских чинов, причастность к попытке переворота в 1553 г., злословия в адрес царицы (например, после отставки Сильвестра ее называли «Евдоксией», по имени византийской императрицы, развратницы и гонительницы св. Иоанна Златоуста — как видим, лидеры «избранной рады» скромностью не страдали). Монахи Вассиан Беский и Мисаил Сукин дали показания, ставящие под сомнение православие Сильвестра. Но главный пункт обвинений, были ли временщики заказчиками убийства, остался недоказанным. Точнее, бояре сочли его недоказанным. «Чаровницу и Алексееву согласницу» Марию с сыновьями казнили. Относительно Сильвестра и Адашева многие судьи считали, что даже известная их вина заслуживает смерти. Но царь на это не пошел, остался выше личной мести. Впоследствии он писал, что за зло, сотворенное ему Сильвестром, намерен судиться с ним не в этом мире, а перед Богом.

Адашев не дожил до окончания суда. Его не арестовали, всего лишь отстранили от службы, он ждал решения своей судьбы в Дерпте и там «в недуг огненный впаде и умре». Или от болезни, или не перенес стрессов. Ходили слухи, что он, страшась расплаты, принял яд. Но расследование этого не подтвердило (царь велел похоронить Адашева рядом с могилой отца, в угличском Покровском монастыре, а для самоубийцы христианское погребение исключалось). Хотя можно высказать еще одно предположение. Ведь на самом-то деле среди боярской оппозиции ранг Адашева был невысоким, его «вес» обеспечивался только близостью к царю. Когда же он утратил позиции и обнаружилась его связь с «Магдалиной», его могли устранить свои же соучастники. Оборвали возможность дальнейшего расследования. Не исключено, что именно по этой причине кое-кто из бояр поддержал предложение не вызывать подсудимых в Москву — чтобы не выложили лишнее.

Ну а с Сильвестром приключилась вообще странная история. Он был сослан в Соловецкий монастырь и… современный исследователь Б.Н. Флоря нашел однозначные доказательства, что ни в какую ссылку он не поехал! Продолжал с удобствами жить в Кирилло-Белозерском монастыре. Сюда в 1561–1566 гг. ему присылал книги сын Анфим (его царь тоже не репрессировал, ограничился переводом из Москвы в Смоленск). Сильвестр отправил из Кириллова монастыря в Соловецкий большой вклад, 219 руб. и 66 книг. Вроде бы, собирался туда перебраться. Но настолько «не спешил», что вообще не собрался. В конце 1560-х душеприказчики дали посмертный вклад по нему не в Соловецкий, а в Кириллов монастырь [138]. Поразительно, правда? Царь и боярский суд выносят приговор, а осужденный игнорирует! Объяснение может быть лишь одно: в структурах власти у Сильвестра остались очень влиятельные друзья, которые и позаботились спустить исполнение приговора в «долгий ящик».

33. БАТАЛИИ НА ПОПРИЩЕ ДИПЛОМАТИИ

Горе горем, но можно ли было представить, что оно остановит или хотя бы прервет другие дела? Ситуация вокруг России накалялась, и требовалось участие царя. Собери все силы, зажми свои переживания в кулак и терпи. Выслушивай доклады, обдумывай, находи верные решения. А уж как ты себя чувствуешь, что творится у тебя на душе, знаешь только ты и Господь… Со времени смерти Анастасии минуло лишь две недели, а русское правительство стало снаряжать посольство к Сигизмунду II. Нет, о его вероломстве, о сношениях с Крымом не упоминалось. Наоборот, будто ничего не произошло и в Москве ничего не известно, литовцев снова соблазняли союзом и «вечным миром». А скрепить его предлагалось браком царя с одной из сестер Сигизмунда…

Принимать это за чистую монету, как делают некоторые исследователи, не обязательно. И ехидничать — не успела супруга умереть, как муж другую ищет, тоже не обязательно. В дипломатии допускаются еще и не такие вещи. А руководил русской дипломатией уже не Адашев. Руководил ею сам Иван Васильевич. Он не мог не понимать, что перспектива такого брака на самом-то деле нереальна. Ведь для того чтобы стать русской царицей, сестре короля пришлось бы перейти в Православие. Мало того, Сигизмунд был бездетным — и государь становился ближайшим наследником престола Литвы. Разве допустили бы это католическое духовенство, польские магнаты? Ради «вечного мира» и брака королю пришлось бы отказаться и от Ливонии. Неужели он согласился бы?

Зато царь хорошо знал другое: в Польше и Литве далеко не все паны желали войны. «Заманчивое» предложение должно было усилить раскол, породить слухи и обсуждения, поддержать «партию мира». Его обязаны были рассмотреть на сенатах и сеймах… Послам, которых направили в Литву, знать обо всех тонкостях было незачем. Но инструкции они получили соответствующие. Вовсе не «сватать» сестру короля, а всего лишь договориться о сватовстве. «Посмотреть» потенциальных невест, Анну и Екатерину, выбрать, какая из них покрасивее (выбрали Екатерину). Получить их портреты, разузнать о приданом… Семейная жизнь царя была отнюдь не «личной». Она принадлежала всему государству. И сам брак, и рождение детей, все это было долгом монарха и его жены, не менее важным, чем военные или финансовые дела. Анастасия и погибла в борьбе с врагами династии. Погибла как воин, на службе Отечеству. А теперь Отечеству должна была послужить даже ее смерть!

Точно так же, как Сигизмунд водил русских за нос, соглашаясь на «союз», так Иван Васильевич взялся водить его. Ведь король не мог открыто отвергнуть столь лестное предложение! На этом тут же сыграла бы его собственная оппозиция. Сигизмунду и его советникам пришлось ввязаться в переговоры, лавировать, искать благовидные отговорки. Указывали, что согласие на брак должен дать император, родственник Екатерины, что ей надо сохранить католическое исповедание. Причем король пребывал в уверенности, что обманывает царя, что в России не знают о его альянсе с ханом! Он продолжал тайные пересылки со шведами, датчанами, а в Москву направлял посольства будто бы договариваться о мире и сватовстве. Хотя «согласие» он сопровождал заведомо неприемлемыми условиями — отдать Смоленск, Северщину, да еще и Новгород с Псковом…

Но в ходе этих игр достигалась главная цель Ивана Васильевича — выигрывалось время! Именно этого царь и добивался! После разгрома под Эрмесом и взятия Феллина орден «посыпался», как карточный домик. Русским сдались Тарваст, Руя, Верпель, ряд других городов. В Москве знали и особенности военной системы Литвы. Даже когда война будет объявлена, шляхта не сразу раскачается, будет собираться долго. Поэтому Иван Васильевич приказал воеводам развернуть форсированное наступление. Захватить Ливонию или основную ее часть, вырвать из-под носа у Сигизмунда — и пусть попробует отбить те же крепости. В данный момент это было вполне реально. Ливонцы были совершенно деморализованы, о самозащите уже не думали, магистру не верили…

Однако в замыслах царя сразу обнаружилось уязвимое место. Представители высшей аристократии, командовавшие войсками, выполняли приказы, как они сами считали нужным. Государь «понуждал» и торопил их, а они не очень-то и спешили. И действовали не так, как им предписывалось, а по собственому разумению. Например, был совершен поход в Северную Эстонию. Под стенами Ревеля наши ратники разгромили городское ополчение, перебив и пленив больше тысячи человек. Могли бы тут же, на плечах неприятеля, ворваться в город. Но не ворвались. Воеводы разорили неукрепленные пригороды и ушли. В другом походе, вопреки приказу царя — взять именно Ревель, на пути к нему отвлеклись, осадили Вайсенштейн. Простояли шесть недель: город окружали топкие болота. Из-за этого батареи поставить не смогли, на штурм не решились. Израсходовали запасы продуктов, фуража и отступили. Фактически воеводы свели боевые действия к обычным набегам. Старались пограбить, нахватать легкой добычи, толпы пленных — и как раз такими «успехами» оправдывались перед царем. Вон сколько трофеев и полона набрали! Значит, победители, наказывать не за что.

Впрочем, тут надо сделать еще одно отступление. С началом войны ливонцы, поддерживающие их немцы, поляки и др. принялись распространять по Европе пропаганду о «зверствах» царских войск. О том, как «дикие» русские, ногайцы, черкесы режут всех подряд, насилуют до смерти женщин, вырывают детей из чрева беременных, пьют кровь, оставляют за собой выжженную пустыню. Писали, что экс-магистра Фюрстенберга и других пленных провели по Москве, избивая железными палками, пытали до смерти и бросили трупы на съедение птицам. Но даже поляк (и русофоб) Валишевский после изучения документов вынужден был признать, что «ливонские и немецкие источники не внушают к себе доверия».

В действительности оказывается, что тот же Фюрстенберг получил от царя поместья в России и через 15 лет после того, как его «замучили», писал брату из Ярославля, что «не имеет оснований жаловаться на судьбу». Конечно, не имел. Попал бы он после сдачи Феллина не к царю, а к Кеттлеру, вот там бы замучили. Из ливонских пленников был приговорен у смерти только фон Белль. Не царем, а по суду. За то, что участвовал в вероломных нападениях во время перемирия, в расправах над русскими пленными, а в Москве вдобавок нахамил государю и боярам. Да и то Иван Васильевич все же помиловал его, но приказ по какой-то причине запоздал, и ландмаршала обезглавили. А многие ливонцы поступали на царскую службу, кто-то добровольно переходил к русским, но и пленные видели, что это выгодно. И их принимали, селили в той же Немецкой слободе, где уже давно жили иностранные военные — немцы, шотландцы, англичане, французы.

В прочих «зверствах» также позволительно усомниться. Посмотрите-ка на карте, много ли места занимают Эстония и Латвия? Война там шла 25 лет. Если бы русские армии резали всех подряд и оставляли пустыню, что там уцелело бы? Да и зачем было резать, если земля считалась российской, а люди — царскими подданными? В карательных рейдах и впрямь угоняли эстонцев, латышей, бояре скупали их у воинов для собственных вотчин. Но эти пленные могли считать себя счастливыми, положение крестьян в России было не в пример лучше, чем в Ливонии. Ведь те орденские дворяне, которые признавали власть царя, сохраняли прежние владения и права, в том числе право собственности над крепостными. Однако местные крестьяне — как попадавшие к русским, так и оставшиеся под властью своих феодалов, вели себя покорно и лояльно. Случаев партизанской войны с их стороны не зафиксировано ни одного! С рассказами о «зверствах» это совсем не вяжется. Ну а сами по себе операции по «разорению» и грабежи в XVI в. не считались воинским преступлением, они входили в общепризнанные и распространенные способы ведения войны.

Хотя теперь-то царь требовал вовсе не этого! Он требовал захвата ключевых городов! А его распоряжения не выполнялись. Почему? Кое-кто из воевод действовал просто неумело. Другие не желали рисковать в трудных осадах и штурмах, разве не лучше было поживиться без особых хлопот? А третьи… тут напрашивается и иное объяснение. В целом картина очень уж смахивала на саботаж. Самый натуральный саботаж боярской оппозиции. Причем начался он как раз после того, как Иван Васильевич избавился от временщиков. Это можно считать даже закономерным, если учесть, кто оказался на командных постах. Сперва «избранная рада» выдвигала своих ставленников, потом и саму ее отправили в войска. И для таких командиров подобное поведение было вполне логичным: «Сам хочешь править? Ну-ну. Попробуй».

Но результат стал печальным. Вся вторая половина 1560 и 1561 гг. были потеряны впустую! План царя захватить Ливонию до начала войны с Литвой был фактически сорван. А распадом ордена воспользовались не русские, воспользовались другие. Датский король отдал Эзельское епископство своему брату Мангусу, его отряды заняли г. Габзаль (Хаапсалу) и Моонзундские острова. В Швеции в это время умер Густав I, и корону получил его сын Эрик XIV, энергичный, вспыльчивый. В отличие от отца, он сразу вмешался в прибалтийские дела и принял в подданство Северную Эстонию. В мае 1561 г. в Ревеле высадились шведские войска.

Царю Эрик принялся откровенно угрожать. Отписал ему, что император, польский и датский короли предлагают ему союз против России, что их послы уже находятся в Стокгольме. А ответ им будет зависеть от того, примет ли царь его требования — права сноситься с Москвой, а не с Новгородом, права вести в Ливонии собственную политику. Русских послов, поехавших в Швецию, встретили грубо, лютеране ради издевки угощали их мясом в постные дни. Международное окружение нашей страны стало уже не угрозой, а реальностью…

Тем не менее, даже и в такой обстановке Иван Васильевич сумел найти блестящие выигрышные ходы! Шведам их претензии швырнули обратно. Открытым текстом было заявлено, что русские взяли уже два царства, которые вели себя слишком заносчиво. Напомнили, чем обернулась для Густава I прошлая война, и указали, что Россия никаких союзов не боится. Хотите — заключайте, но пеняйте на себя. В ответ на шведскую грубость, послание было составлено в еще более грубых тонах. И это… отлично себя оправдало. Эрик сразу поджал хвост, летом 1561 г. он согласился заключить 20-летнее перемирие на прежних условиях. Но и царь немедленно сделал резкий поворот! Сменил «кнут» на «пряник» и заверил, что если уж по-хорошему, по-дружески, то он совсем не против договориться. Даже готов рассмотреть права Эрика на Северную Эстонию. И в дальнейших переговорах выработали соглашение на 7 лет, что русские и шведы в Прибалтике соблюдают нейтралитет.

Удалось найти компромисс и с Данией. Но совсем не такой, как со Швецией. Без всяких временных соглашений, а сразу и полностью царь признал права Фредерика II на Эзельское епископство — а король за это признал права Ивана Васильевича на остальную Ливонию (в том числе и на земли, занятые шведами и литовцами). Но ведь Сигизмунд II считал всю Ливонию своей, не признавал уступок, которые государь сделал Эрику и Фредерику! Таким образом, вместо «единого антироссийского фронта» царская дипломатия перессорила три державы…

Мало того, от датчан и шведов удалось добиться свободной торговли в их странах! В Копенгагене и ряде других городов русским купцам были выделены подворья. Из Нарвы отчалили корабли с воском, салом, льняными тканями, мехами. В казну потекли золото и серебро, в мастерские — медь, свинец, олово. Через Данию и Швецию русские купцы поехали и дальше, начали торговать в Нидерландах, Франции, Испании. За такое не жалко было уступить датчанам несколько островов. А стоит ли терпеть в Ревеле шведов, не поздно было решить через 7 лет. По истечении соглашения и после разборки с Литвой.

Здесь стоит подчеркнуть, Посольским приказом по-прежнему руководил дьяк Висковатый, но раньше, под началом Адашева, он почему-то не добивался таких прекрасных результатов. Наоборот, помогал строить внешнюю политику, потерпевшую полный провал. Сейчас изменилось только одно — действиями Висковатого руководил сам царь. Очевидно, и достигнутые успехи правомочно связывать как раз с его именем, с его идеями и решениями.

Русская дипломатия активно действовала и на южном направлении. С Османской империей старательно поддерживалась видимость дружбы. Послы царя и султана передавали взаимные любезности, велась бойкая торговля в Москве, Азове, Кафе, наши купцы регулярно посещали Стамбул. А одновременно Москва налаживала плодотворные контакты с Православной Церковью в турецких владениях, посылала большую «милостыню» Константинопольской патриархии, Афонским монастырям, сербскому Хиландарскому монастырю и другим христианским центрам. Русские священники и монахи ездили на Балканы, а греческие, сербские, болгарские наведывались в Россию. Но это помогало решать и политические задачи. Среди балканских народов распространялось российское влияние. Они узнавали о могуществе и победах Ивана IV, утверждался его авторитет главного покровителя мирового Православия.

Однако «дружбой» с Турцией Москва отнюдь не ограничивалась. Она укрепляла связи и с противницей османов, Персией. Через Астрахань в нашу страну хлынули товары из Ирана, Закавказья. Казна получала огромный доход от таможенных пошлин. Очень выгодной для России стала перепродажа персидского шелка в Европу. А для шаха торговля была не менее важной. В 1555 г. он заключил мир с султаном, поделив Закавказье пополам. Но каждая из сторон готовилась при первом же удобном случае нарушить договор. Поэтому шах закупал в России ружья и пушки, вооружая свою армию. Что ж, царь продавал. Почему не продать, если хорошо платят? Опять же, Персия была отличным противовесом Османской империи. Пусть связывает и отвлекает турецкие силы.

Особое место в политике Москвы занимал Северный Кавказ. Он должен был стать барьером, чтобы перекрыть крымцам и туркам путь к Астрахани и Казани, защитить каспийскую торговлю. Он был и важным плацдармом, создающим угрозу Крымскому ханству. И Россия укрепляла свои позиции в этом регионе. Как уже отмечалось, царь несколько раз посылал в Кабарду Вишневецкого с казаками, помочь дружественным князьям против их врагов, привлечь для операций против хана. Отряды кабардинцев и черкесов воевали в Ливонии, привозили богатую добычу, и другие местные властители оценивали выгоды такой службы. Оценивали и то, что царь не вмешивается во внутренние дела своих кавказских подданных, не берет дань — в отличие от крымцев или персов.

В 1557 г. под власть Ивана IV попросился один из самых влиятельных кабардинских князей, Темрюк Идарович Сунжалей — он владел землями по Сунже, был соседом и союзником гребенских казаков. В Москву прислали посольства и властители Дагестана — князь Тюменский, наследник шамхала Тарковского Крым-шамхал. Но турецкая и крымская дипломатия тоже не дремала. Эмиссары хана и султана обрабатывали князей, сыпали золото, обещали военную поддержку. Шамхала Тарковского им удалось перетянуть на свою сторону. Он разбил Крым-шахмала и лишил прав наследования, собрал дагестанцев, чеченцев и начал набеги на князей, дружественных царю. Это ему дорого обошлось. Россия не замедлила помочь своим сторонникам оружием, боеприпасами. В 1559–1560 гг. кабардинцы и гребенские казаки совершили два похода в Дагестан, шамхала разгромили, он запросил пощады и вступил в переговоры: на каких условиях можно перейти в подданство Ивана Васильевича?

В эти годы на Кавказе, кроме гребенцов, появилась еще одна община казаков (впервые упоминается в 1563 г.) [13]. Она построила на Нижнем Тереке Трехстенный городок и поселилась в нем. В последующей переписке отмечалось, что «на Тереке волжские казаки громят» турецких гонцов, говорилось о казаках, «которые Волгою приходят в Терку». Отсюда видно, что нижнетерские казаки отпочковались от волжских. Может быть, они по царскому приказу или по приглашению гребенцов участвовали в войне против шамхала, а потом, найдя подходящее место, решили остаться в этих краях. В любом случае, это тоже способствовало усилению русского влияния в здешних краях.

Царь по-прежнему оказывал покровительство донским и днепровским казакам. Они сохраняли полную волю, жили по своим обычаям, но Иван Грозный стал первым монархом, которого все казаки признавали «своим» царем. А Дон и Днепр прикрывали Россию, крымскому хану приходилось теперь оглядываться на фланги. Ну а вдобавок к этому украинские казаки в 1561 г. учинили смуту в Молдавии. Там господарь Александр стал настоящим бедствием для своих подданных. Разорял их, выжимал огромные налоги, а его чиновники и приближенные усугубляли гнет, грабили в свою прользу. Недовольство сурово пресекалось казнями, и назрел бунт. Возглавил его самозванец Василид. Он был типичным авантюристом, сыном рыбака с Крита. Шатался по разным странам, придумал себе знатную родословную. Особыми талантами он не обладал, но ему подсобили казаки. Изгнали Александра и посадили Василида на трон. Россия осталась вообще «ни при чем». Зато туркам, вместо того чтобы сеять мятежи в Казани и Астрахани, пришлось заняться собственными. И крымцев султан перенацелил на Молдавию.

С политикой и дипломатией оказалась связана и перемена в семейном положении царя. Духовенство и бояре давно уже побуждали его жениться. Человек молодой, в самом расцвете сил — а на Руси холостая жизнь не приветствовалась. Считалось, что каждый дом должен иметь как хозяина, так и хозяйку, в том числе государев двор и само государство. В ту эпоху не поощрялась и слишком долгая тоска по усопшим, это было большим грехом. Ведь покойный перешел в другую жизнь, не следовало ему мешать. Церковь дозволяла вдовцу или вдове вступать в брак уже через 40 дней после смерти супруга [43, 102]. Но Иван Васильевич не женился год.

Игру со «сватовством» к Екатерине Ягеллонке он отбросил еще до разрыва с Литвой, без всяких отказов со стороны Сигизмунда. Отбросил, когда в ней отпала нужда (откуда еще раз видно, что «сватовство» всерьез не замышлялось). В 1561 г. царю доложили, что у Темрюка Идаровича есть красавица-дочь Кученей. Ее привезли в Москву, окрестили с именем Марии. Выбор невесты был важным с политической точки зрения. Он прочно привязывал к России ключевой район Кавказа. Здешним князьям оказывалась огромная честь, они признавались равными с русской аристократией. А кавказские княжеские роды переплелись между собой браками, Мария-Кученей состояла в той или иной степени родства с многими из них. Теперь они роднились с самим царем! Кстати, Иван Васильевич становился родственником даже… Девлет-Гирея. Его любимой женой была двоюродная сестра Марии.

Да и сама юная кабардинка понравилась царю. Симпатичная, быстрая, сообразительная. Неужели государь согласился бы жениться на ней, если б не понравилась? Нет, он не забыл Анастасию. Не «отвлекался» от нее с новой супругой. Даже десятилетия спустя он писал о первой жене с искренней и глубокой болью, называл ее «моей юницей», из года в год посылал большие заупокойные вклады по ней в русские обители, на Афон. Но в личном плане Ивану Васильевичу после Анастасии, наверное, требовалась именно такая женщина, как Мария. Совсем не похожая на покойную — ни внешностью, ни манерами, ни темпераментом. Не напоминающая ее, не «заменяющая», а просто другая…

Но все же многое в жизни государя стало как будто повторяться. Как раз в это время он добился еще одного серьезнейшего успеха. Патриарх Константинопольский признал его право на царский титул (а стало быть, на преемственность власти от императоров Византии!) И в 1561 г., как и в 1547 г. прошла череда пышных торжеств. Тогда была коронация, а потом свадьба. Сейчас состоялась церемония благословения Ивана Васильевича на царство и освящения атрибутов его власти от лица Вселенского патриарха. А вслед за этим, 21 августа, было венчание с Марией. И так же, как 14 лет назад, они с женой пошли после свадьбы пешком в Троице-Сергиев монастырь…

Многое было похоже. Но события разворачивались иные. Распад Ливонии и пасивность царских воевод позволили Кеттлеру и Рижскому архиепископу провести переговоры с орденскими чинами. Кого уломали, кого подкупили, кого запугали русской угрозой (или обвинением в измене). 28 ноября в Вильно было подписано соглашение, по которому орден вообще прекращал свое существование. Ливония полностью переходила под власть Сигизмунда. Кстати, сам Кеттлер при этом ничуть не прогадал — он стал герцогом Курляндии. То есть властителем уже не всей Ливонии, а ее южной части, зато не выборным, а наследственным. И тотчас князь Радзивил, назначенный наместником Ливонии, открыл боевые действия. Открыл в «лучших» западных традициях, то есть подло. Внезапно, без объявления войны его войско подступило к крепости Тарваст.

А одновременно вдруг выяснилось, что литовцы рассчитывают не только на свои силы и воинское искусство, но и на… измены среди русских. Радзивилл стал распространять воззвание, где Ивана Васильевича называли «бездушным государем без всякого милосердия и права», который «горла ваши берет», а посему дворян приглашали «из неволи» переходить под власть короля. Защитников Тарваста такие перспективы почему-то не прельстили, они храбро приняли бой. Но надежды врагов на боярскую оппозицию в полной мере подтвердились! Осада продолжалась пять недель, и в Прибалтике хватало русских войск. Однако князья Серебряные, Курбский, Курлятев вдруг вспомнили о своем достоинстве и затеяли местничать. Так и спорили о старшинстве, город помощи не получил и был взят. Хотя у Радзивила сил было совсем не много. Как только царь произвел перестановки, и Василий Глинский двинул на литовцев войска, они бросили крепость и отступили, а их арьергард был разбит…

Начало войны с Литвой ставило перед русской дипломатией новые задачи. Первым делом Иван Васильевич попытался вступить в переговоры с Крымом. Если и не добиться прочного мира, то хотя бы частично нейтрализовать его. В декабре 1561 г. написал Девлет-Гирею, что готов заключить мирный договор, заплатить «добрые поминки». Царь отправил в Крым посла Афанасия Нагого с большими суммами денег, заверял, что его «ссорили» с ханом только Адашев, Висковатый и Шереметев, которые уже наказаны. Конечно, это было лишь дипломатической отговоркой — Висковатый и Шереметев никаких наказаний не понесли и оставались на своих постах. Но хан ни на отговорки, ни на реальные предложения, ни даже на деньги не поддался. Уж он-то прекрасно осознавал, что России теперь придется трудно, понадобится перебрасывать войска на запад. А значит, пришло его время. Уже весной 1562 г. он решил испробовать нашу оборону. Погромил села на Северщине, но от Мценска был отбит и отступил.

Причем на южном фронте тоже проявилась измена. Князь Дмитрий Вишневецкий понял, что сногосшибательные перспективы, о которых наплел ему Адашев, рухнули, князем Крымским или Днепровским ему не бывать — и попросился обратно на службу Сигизмунду. Король его обласкал, снова дал во владение ряд городов. Но большинство днепровских казаков гетмана не поддержало. Атаманы Савва Балыкчей Черников, Ивашка Пирог Подолянин, Ивашка Бровка и другие объявили, что отказываются ему повиноваться. Казаки созвали раду и выбрали другого гетмана. Им стал князь Богдан Ружинский. Он, как и Вишневецкий, был литовским магнатом, но симпатизировал России, а с татарами имел личные счеты — в крымском плену сгинули его жена и юная дочь. Казаки под началом Ружинского сообщили Ивану Васильевичу, что остаются на его службе, и государь отнесся к ним с полным доверием. Выслал жалованье, боеприпасы, и отважные воины возобновили удары по ханским владениям.

А Вишневецкий плохо кончил. Служба королю ему быстро наскучила. Повиноваться кому бы то ни было и выполнять приказы королевских воевод он не желал. Его буйная натура требовала иного. Он собрал отряд казаков, сохранивших ему верность, и ринулся в очередную авантюру. Решил захватить престол Молдавии. Там еще не утихла буза. Василид проявил себя не лучшим правителем. Стал развратничать, вводить западные нравы. Чтобы получить помощь против османов, решил передаться польскому королю. А ко всему прочему, увлекся ересями. Турки на этом умело сыграли, распространяли информацию о его поведении среди подданных. Молдаване восстали и убили Василида. Султан утвердил господарем Стефана. Тут-то и явился Вишневецкий, надеясь свергнуть его. И ошибся, население к нему не примкнуло. Бывший гетман очутился на чужой земле в окружении врагов. В надежде выпутаться он согласился на переговоры, ему гарантировали безопасность, но схватили и выдали султану. Вишневецкого привезли в Стамбул и предали страшной смерти — повесили на остром крюке под ребро.

34. ГРОМ НАД ПОЛОЦКОМ

Лишь «задним числом», после нападения на Тарваст, Сигизмунд II объявил царю, что он, якобы исчерпав средства к достижению мира, «должен прибегнуть к оружию». Указывал, что русские могут предотвратить войну, но для этого требуется вывести войска из Ливонии, да еще и оплатить все убытки, которые ей нанесли. После отставки Адашева Иван Васильевич нередко отправлял другим монархам личные письма, проявив себя не только хорошим литератором, но и психологом. Как уже отмечалось, Эрика XIV он резко поставил на место, и результат стал именно таким, как требовалось. А Сигизмунду царь написал умно, выверенно, но и хлестко. Конечно, не для того, чтобы блеснуть красноречием или доказывать королю свою правоту. Кому было доказывать-то? Но государь знал, что его ответ прочтут паны, он станет известен в Европе. Поддел Сигизмунда его ложью, предъявил доказательства его «миролюбия» — сведения о переговорах с шведами, грамоту к Девлет-Гирею. И резюмировал: «Итак, уже знаем тебя совершенно и более знать нечего».

Но королю удалось преодолеть сопротивление литовских сторонников мира. Для этого поработало католическое духовенство, папская агентура, Сигизмунда горячо поддержала мелкая шляхта, которой война сулила заработок и добычу. Сейм проголосовал выступить против русских. Тем не менее, боевые действия разворачивались вяло. Шляхта, по своему обыкновению, лихо отплясывала на балах, в пьяном виде бахвалилась перед дамами, но ехать сражаться не спешила. Наличных войск королю хватило лишь для того, чтобы занять отданные ему ливонские города. Несколько литовских отрядов вторглось на русскую территорию. Подступали к Невелю и Опочке, но осаждать их не стали, только разграбили окрестности. В ответ русская конница прошлась, разоряя села, до Витебска, Орши, Шклова. И литовский гетман (главнокомандующий) Ходкевич даже обратился к царским воеводам с весьма своеобразным предложением — давайте, мол, «не тратить» воинов в «бесполезных» боях. Действительно, в набегах отдувались крестьяне, невелика беда. А зачем благородным людям губить друг друга?

Впрочем, и без «джентльменских» соглашений некоторые бояре действовали еще хуже, чем против ливонцев. Вели себя пассивно, от столкновений с противником уклонялись. А в августе 1562 г. князь Курбский, имея 15 тыс. воинов, встретился под Невелем с 4 тыс. литовцев. Вместо того чтобы решительно атаковать и смять врага, он остановился, принялся маневрировать, да так безграмотно, что сам был атакован и разбит в пух и прах. Для Сигизмунда эта победа оказалась очень кстати, чтобы поднять дух подданных, преодолеть их сомнения и опасения. Королевская пропаганда раструбила о ней по всей Литве и Польше, не стесняясь преувеличивать масштабы боя, потери царских войск. Объявлялось о слабости русских, полном неумении воевать.

А вдобавок к плохому командованию среди российской знати начались открытые измены. Удивляться этому в общем-то не приходилось. Перебегать на сторону казанцев, астраханцев или слабого ордена вряд ли кому-то могло прийти в голову, а на Литву боярская оппозиция ориентировалась уже давно. Вишневецкий стал не последним и не худшим нарушителем присяги. По крайней мере, послужив под царскими знаменами, он не захотел участвовать в войне против русских. Но вслед за ним перекинулись к Сигизмунду знатные вельможи Алексей и Гаврила Черкасские, были приняты на службу и повели подчиненных на вчерашних земляков и сослуживцев. Нашлись и другие предатели…

И при этом неожиданно выяснилось, что царь… не может наказать своих высокопоставленных подданных! По закону сделать этого не в состоянии! По тем самым законам, которыми сам государь хотел утвердить «правду», оградить простых людей от произвола. Но ведь и бояре, советники, не зря участвовали в законотворчестве, корректировали формулировки, исподволь проводили нужные им пунктики. Теперь же оказывалось, что судить знатное лицо может только Боярская Дума. Кроме того, действовали право заступничества, закон о взятии на поруки. А боярские роды были связаны друг с другом родством, дружбой, знакомствами. В итоге Иван Васильевич опять столкнулся фактически с саботажем.

Первый раз это проявилось в деле Василия Глинского. Он, правда, не принадлежал к оппозиции. Наоборот, Иван Васильевич приблизил двоюродного брата в 1560 г., когда разогнал «избранную раду» и заменял прежних советников. Чем конкретно провинился Глинский, неизвестно, летописи упоминают лишь сам факт проступка. В данном случае вряд ли речь шла об измене. Возможно, вельможа возгордился своим возвышением, допустил злоупотребления. Или не выполнил какой-то приказ. Царь не заключал его под стражу, не предавал суду, ограничился опалой. Но она была очень короткой, сразу нашлись заступники, с ходатайством обратились церковные иерархи, и в июле 1561 г. Иван Васильевич опалу снял. Глинский принес дополнительную присягу и был прощен.

А в январе 1562 г. вскрылась уже явная измена. Арестовали Ивана Дмитриевича Бельского, собиравшегося бежать в Литву. Среди аристократии он был первым по рангу! Бельский был родственником государя, возглавлял Боярскую Думу. Ох, каким подарком он стал бы для Сигизмунда! Вокруг такого деятеля можно было создать «альтернативное правительство», развернуть агитацию, попытаться вызвать раскол и смуту в армии… Но все же царские служилые люди не напрасно кушали свой хлеб, каким-то образом вычислили, пресекли. Улики были бесспорными. Мало того, что Бельский сносился с королем, он уже получил «опасную грамоту», пропуск для перехода линии фронта. За такое отправляли на плаху.

Но куда там! Дело даже до суда не дошло. С «печалованием» выступил митрополит, а пятеро бояр выразили готовность взять Бельского на поруки. Конечно, государя не обрадовало столь дружное выгораживание изменника, однако он смог выдвинуть лишь косвенные препятствия. Назначил огромный денежный залог, 10 тыс. руб. Остановило это бояр? Ничуть. Инициаторы тут же собрали больше ста представителей знати, согласившихся войти в состав поручителей — по сотне сбросились, и все. Царь включил в поручную запись еще одно условие, раньше такое не применялось никогда. Указывалось, что поручители отвечают за Бельского не только деньгами, а собственными головами. И это не остановило! Подписали запросто. Неужто казнят сто с лишним человек из княжеских и боярских родов? В марте 1562 г. Бельский был освобожден, снова возглавил Думу.

В сентябре того же года царь наложил опалу на Михаила и Александра Воротынских «за их изменные дела». В чем именно состояли «изменные дела», мы опять не знаем, документы до нас не дошли. Наказанием была ссылка, Михаила на Белоозеро, Александра в Галич. Но уже вскоре большая группа бояр выступила поручителями за Александра Воротынского. Царь увеличил залог по сравнению с Бельским — назначил 15 тыс. руб. Нет, взаимовыручка знати легко преодолела и этот «барьер». Опять присоедилилось больше ста человек, и сумма получилась посильной…

А в октябре 1562 г. арестовали Курлятевых. И вот их дело было совершенно необычным. В принципе, Дмитрий Курлятев, один из лидеров «избранной рады», многократно заслужил суровый приговор — за участие в махинациях временщиков, неисполнение военных приказов, неоказание помощи гарнизонам Рингена и Тарваста, но все сходило ему с рук. Теперь же без видимых причин кара обрушилась как на него, так и на его семью. За что?.. Разумеется, причина была. Но не в настоящем, а в прошлом. Если суд над убийцами Анастасии завершился всего лишь казнью рядовых исполнителей, то это не значило, что дело было «закрыто» и забыто. Со временем всплывали новые факты, обстоятельства, что-то становилось известно при расследовании других измен. И вскрывались злодеяния, которые раньше удалось спрятать.

Ответ на вопрос, в чем состояла вина Курлятева, Иван Васильевич дал через много лет в послании Курбскому: «А Курлятев был почему меня лучше? Его дочерям всякое узорочье покупай, а моим дочерям проклято да за упокой?» Это не прямое указание, а намек — но намек, вполне понятный Курбскому. Он может быть понятен и нам, если вспомнить: дочери царя были отравлены во младенчестве (а Сильвестр использовал это как доказательства «проклятия», тяготеющего над родом государя за «грехи» предков и его самого). Преступление Курлятева было страшным. Причастность к убийствам детей. А если учесть, что мамками и няньками царских отпрысков служили родовитые аристократки, самая вероятная версия — что царевен опекала и приложила руку к их смерти жена Курлятева. Именно поэтому, в отличие от прочих опальных, боярина привлекли к ответственности вместе с семьей.

Уж такую вину царь никак не хотел оставлять безнаказанной. Но… он нашел единственный способ покарать преступников, чтобы снова не помешал боярский саботаж! Уже заранее понимал, что Боярская Дума судить откажется или оправдает, соберется целая когорта поручителей. Поэтому Курлятева с женой, сыном и двумя дочерьми постригли в монахи и разослали по монастырям. Они вину за собой знали — протестовать не осмелились. А из монашества на поруки не освободишь. Впрочем, даже пострижение не для всех оказывалось бесповоротным. Стрелецкий голова Пухов-Тетерин, уличенный в предательстве и отправленный в Антониево-Сийский монастырь, сумел удрал в Литву, да еще и писал оттуда издевательские письма верному слуге царя Михаилу Морозову.

Сталкиваясь с изменами, Иван Васильевич искал надежных и преданных людей, менял государственное руководство. После женитьбы на Марии Темрюковне он составил новое завещание. Наследником престола остался царевич Иван, но Владимира Старицкого царь уже не назначил вторым по очереди наследником. Его, Бельского и других вельмож, проявлявших оппозиционные настроения, государь исключил и из списка потенциальных опекунов наследника. А в круг доверенных лиц царя вошли Иван Мстиславский, Захарьины-Юрьевы, их родственники, молодые князья Телятевский (участник следствия над Адашевым и Сильвестром), Горенский, талантливые военные вроде Басманова, прежде остававшегося в тени.

Главная сила боярских кланов, их «независимость», опиралась на обширные вотчины. Они являлись источником богатства аристократии. Вотчинник был полноправным «государем» в своих владениях. И хотя у него было отнято право казнить подданных, но строптивый холоп запросто мог сгинуть в боярском подвале, и поди докажи, куда исчез. Крестьяне, слуги, холопы из поколения в поколение работали на одну семью, привыкли считать боярина персональным властителем. Воины его дружины тоже были «потомственными», их предки служили предкам хозяина, сама служба подразумевалась — лично ему, а уж государству — как придется.

Иван Васильевич осознал это, и чтобы ослабить оппозиционную касту, начал предпринимать шаги по ограничению вотчинного землевладелия. Но, как нынче говорят, «в рамках существующего законодательства», сделать сумел очень мало. Указом от 15 января 1562 г. он запретил ярославским, суздальским, ростовским и другим «княжатам» продавать, менять, отдавать в приданое «вотчины их старинные». А выморочные и разорившиеся, залезшие в долги вотчины, велено было отписывать на государя. Царь старался хотя бы добиться, чтобы самые могущественные из бояр не увеличивали своих владений за счет других. Но какие-то более радикальные меры в этом направлении не имели ни малейших шансов пройти через Думу.

И даже на войне, чтобы добиться перелома в ходе боевых действий и заставить воевод служить как положено, у Ивана Васильевича нашелся только один эффективный способ. Такой же, как под Казанью — самому возглавить армию. Осенью 1562 г. он начал готовить поход на Полоцк. Цель наступления была выбрана весьма грамотно. Полоцк в то время являлся самым крупным городом в Белоруссии, ключевым пунктом всей системы литовской обороны. Он прикрывал дороги на Минск, Вильно, контролировал путь по Двине на Ригу. Правда, и укреплен он был очень сильно. Но именно поэтому литовцы не ожидали, что русские будут атаковать его. Займутся осадами других крепостей и увязнут — а крепостей на границе было много.

Царь рассудил иначе: сокрушить противника одним могучим ударом. Войско собиралось огромное. В литературе упоминается о 280 тыс. ратников, 89 тыс. обозных. Без сомнения, эти данные сильно преувеличены. Русские могли называть подобные цифры, запугивая врагов, а литовцы — оправдывая свое поражение, но на самом деле такое количество людей и лошадей трудно было бы пропитать в зимних условиях. Все вооруженные силы России насчитывали около 300 тыс. человек, а часть их требовалось оставить в Ливонии, на юге, в Поволжье. Известно, что в походе участвовали 30 тыс. детей боярских, 6 тыс. казаков, стрельцы, артиллерия, отряды служилых татар, и общую численность армии можно оценить в 120–150 тыс. Иван Васильевич сконцентрировал массу войск на одном узком участке и обеспечил здесь подавляющее превосходство над неприятелем.

Как раз к этому времени его дипломатические игры дали свои плоды. Шведский король, обрадовавшись нейтралитету русских, принялся жадно удовлетворять собственные аппетиты в Ливонии. Его войска захватили у датчан Габзаль, а у литовцев Пернов. И три державы сцепились в драке между собой. Причем датчане заключили с литовцами союз против шведов, но обманывали Сигизмунда, тайно сносились с Москвой и подтверждали договоренности, которых они достигли с царем. Словом, ситуация сложилась — лучше не придумаешь.

Поход провозглашался священным, освободительным. Ратники шли вызволять исконно русскую землю, своих единоверцев, на несколько столетий попавших под власть иноземцев-католиков, «христианских врагов иконоборцев», «люторские прелести еретиков». Войско сопровождало многочисленное духовенство во главе с епископом Коломенским Варлаамом, везли святыни — чудотворную Донскую икону Пресвятой Богородицы, крест св. Ефросиньи Полоцкой. Правда, достичь внезапности все же не удалось. К литовцам сбежал видный аристократ Богдан Хлызнев-Колычев и известил их, куда нацеливается царь (очевидно, надеялся на щедрую награду за столь ценную информацию). Тем не менее, Сигизмунд не успел ничего предпринять. Царь действовал стремительно. Марш был хорошо спланирован. Хотя в операции участвовали такие крупные силы, их распределили по разным дорогам, и по зимнему пути они двигались очень быстро. На Оршу, Витебск и другие крепости не отвлекались, смело оставляли их в тылу — государь справедливо рассчитал, что перепуганные гарнизоны напасть не посмеют.

23 декабря Иван Васильевич выступил из Москвы, а уже 31 января 1563 г. его полки осадили Полоцк. Король, узнав об этом, не поверил. Но поверить пришлось. Наши ратники, не теряя времени, установили батареи, и загремела шквальная бомбардировка. 7 февраля были разрушены и захвачены внешние укрепления — без всяких штурмов, неприятель бросил их под огнем артиллерии. К этому времени литовский гетман Радзивилл сумел набрать 40 тыс. шляхты (напомню, для учета общей численности надо умножить по крайней мере на 2), выступил из Минска, но его встретила русская конница и обратила вспять. А осажденные, когда им пришлось оставить внешние стены, очутились в страшной тесноте. Чтобы избежать этого, полоцкий комендант Довойна выгнал вон 20 тыс. набившихся в крепость крестьян, городской бедноты. По сути обрек их на смерть — если русские не убьют, то от холода и голода. Но царь принял их заботливо, велел приютить в лагере, одеть, кормить. А на крепость сыпались ядра. И горожане, узнав о милости Ивана IV к побежденным, насели на коменданта. 15 февраля Полоцк сдался.

Литва была в шоке и полной панике. Лучшая ее твердыня пала так быстро! Русские конные отряды, разойдясь из-под Полоцка, опустошали своими рейдами Белоруссию, Литву, и королевские сановники обратились к царю, взмолились о начале переговоров. Что ж, Иван Васильевич согласился. Даже даровал для этого перемирие на 6 месяцев. Самого царя к такому решению побуждало несколько причин. Пора было распустить армию, воины утомились в напряженном походе, в грязных литовских местечках среди ратников начался сыпной тиф. И к тому же, изначально государь не собирался воевать с Литвой, это Сигизмунд влез в конфликт. Теперь грозная Русь наглядно продемонстрировала свое могущество, и если паны захотят мириться, со стороны царя никаких препятствий не было. Пожалуйста, в любой момент. А если не захотят, ну и ладно, можно было повторить такой же поход на Минск или Вильно.

Но город, взятый героизмом и кровью наших воинов, Иван Васильевич уступать уже не собирался, демонстративно добавил в свой титул звание великого князя Полоцкого. И сам Полоцк становился русским. Его приводили в порядок, освящали. Возглавить здешнюю епархию царь назначил нового, уже не литовского, а российского архиепископа Трифона Ступишина, ученика и постриженника св. Иосифа Волоцкого. И наверное, такой выбор был не случайным: многолюдный торговый Полоцк считался гнездом и рассадником ересей. Католикам оставаться в городе и исповедовать свою веру не возбранялось, но их костелы были разорены — в ответ на их погромы православных церквей. А многочисленную колонию местных евреев царь приказал крестить. Ведь Полоцк стал частью России, а по указу 1549 г. иудеям проживать и торговать в нашей стране запрещалось.

Иностранные источники утверждали, что отказавшихся утопили в Двине — несмотря на то, что они предлагали «много тысяч флоринов выкупа». Псковский летописец также отмечал, что евреев, не принявших крещения, государь велел «с семьями в воду в речную вметати». Но сообщения о массовом утоплении ни малейшего доверия не вызывают. Ну посудите сами, какой еврей под угрозой смерти отказался бы креститься? По иудейской вере обманывать «гоев» допустимо. Если не верить в таинство Крещения, то почему же не окунуться — это не является отступничеством. Обратите внимание и на даты. Царь был в Полоцке с 16 по 26 февраля. Как бы получилось «в воду речную вметати» несколько тысяч человек, если река была подо льдом? Скорее всего, Иван Васильевич просто перенял методику, действовавшую в Испании. То есть распорядился крестить евреев, а тех, кто будет уличен во лжи и тайном отправлении иудейских обрядов, вот их и предписывалось в воду «вметати».

Впрочем, слухи о «зверствах» могли иметь под собой еще одну основу. Массовое крещение полоцких евреев, по-видимому, состоялось не в храмах (их было всего несколько, да еще и пострадали при бомбардировке), а в Иордани, прорубленной во льду. Вот сюда-то их и согнали с семьями, чтобы окунать «в воду в речную». И ясное дело, для них это вряд ли было очень приятным. Необходимость раздеваться на снегу и лезть в прорубь они, наверное, и впрямь восприняли как разновидность смертной казни или угрозу таковой. Но тут уж, как говорится, о вкусах не спорят — русским-то зимнее купание в Иордани нравилось. И по меркам XVI в. это отнюдь не являлось каким-то вопиющим злодеянием. Раз вы оказались на территории другого государства, то извольте подчиняться его законам.

А тем временем вся Русь снова славила своего царя, праздновала еще одну его великую победу. Снова весело и восторженно звенели колокола, снова сыпались награды на воевод и ратников. Иван Васильевич возвращался домой сквозь этот перезвон, сквозь толпы людей, всюду выходящих на дороги, чтобы поздравить и приветствовать своего защитника. Он и сам радовался вместе с народом. В праздничном ликовании, в отблесках яркого весеннего солнца на победоносных саблях, доспехах, окладах икон, отходили на второй план и боярские интриги, и злопыхательство, и оппозиция. Сейчас все это выглядело совершенно мелким, тусклым, грязным.

Государь в своей радости готов был примириться со всеми. Неужели такой грандиозный успех не сблизит, не объединит? Ведь свои же, русские! Он преднамеренно подчеркивал заслуги оппозиционера Владимира Старицкого (на самом деле очень незначительные — он проделал поход в царской ставке, и не более того). На обратном пути Иван Васильевич специально заехал к нему в Старицу, гостил и пировал с двоюродным братом и его матушкой Ефросиньей. Да, казалось, что многое повторяется… Победа, торжества. А Мария, как когда-то Анастасия, провожала его в поход беременной — и тот же самый боярин Траханиотов прискакал навстречу, сообщил о рождении сына Михаила. В Москве, добравшись после молебнов до своих палат, усталый царь снова целовал молодую жену и милого младенца…

Увы, повторялось не только хорошее. Михаил прожил всего пять недель. Может быть, умер от естественных причин, а может… кто знает? И вскоре Иван Васильевич с Марией отправились в Переславль-Залесский, в Никитский монастырь. Тот монастырь, где государь и Анастасия когда-то зачинали Ивана после смерти Дмитрия. Поехали на освящение построенного там храма св. Никиты Столпника. Но наверное, и другое пытались повторить… Многое повторялось, но жена рядом с царем была уже другая. С любопытством разглядывала красивыми большими глазами незнакомые ей русские места, природу. Не так уж твердо выучив русский язык, трогательно просила монахов молиться «об устроении земстем и мире всего православного христианства» [138]. Но и до «мира», до «устроения» было далеко. Измены тоже повторялись.

Пока продолжался полоцкий поход, перебежали к врагу дворяне Сарыхозин, Непейцын, а воеводы Стародуба князь Василий Фуников и Иван Шишкин-Ольгин (родственник Адашевых) сговаривались с литовцами, чтобы сдать им город. Правда, не получилось, их дела раскрылись, обоих арестовали и отправили в Москву. А Владимир Старицкий и его мать протянутую им руку дружбы отвергли. Наоборот, очередной триумф государя и его доверие разозлили их, и они принялись организовывать заговор. Так же, как после внятия Казани. Верховодила, как и прежде, Ефросинья. Вот она-то примиряться не собиралась, о правах сына на престол никогда не забывала. В 1560–1561 гг. подарила Троице-Сергиеву монастырю покрывало с надписью, что «сей воздух» изготовлен «повелением благоверного государя князя Владимира Андреевича, внука великого князя Ивана Васильевича, правнука великого князя Василия Васильевича Темного». Заявка, прямо скажем, не слабая. Не только выпячивалось происхождение, но и сам Владимир производился в «государи», да еще и «благоверные».

Летом 1563 г. дьяк Старицких князей Савлук Иванов узнал, что они готовят заговор против царя и его семьи, хотел сообщить в Москву. Но Евросинья с Владимиром пронюхали о его намерении. Опасного свидетеля заковали в кандалы и бросили в тюрьму. Прикончить не успели. Или рассчитывали подольше помучить, или выпытать, кто еще среди их окружения сохраняет верность царю. Но у дьяка среди дворовых нашлись друзья, он сумел переслать письмо Ивану Васильевичу. Государь срочно послал гонцов в Старицу, потребовал Иванова к себе. «По его слову» начались «многие сыски». И посыпались разоблачения!

Раскрылись новые «великие изменные дела», а попутно добавилось и старое. Например, всплыла давняя попытка побега в Литву Семена Ростовского — выяснилось, что Ростовский в тот раз действовал не сам по себе, а был связан со Старицкими. То есть еще семь лет назад Старицкие через него установили контакты с Сигизмундом. Владимира и Ефросинью взяли под стражу. Но нет, в обиду их не дали! Без промедления включились «защитные механизмы». Последовало ходатайство митрополита и духовенства. А Дума явно не выражала желания судить заговорщиков. Если оказалось невозможным наказать Бельского, то царского брата тем более. Да и Ивану Васильевичу при таком раскладе получалось неудобно требовать наказания родственников.

Начались переговоры государя, бояр, церковников, и был выработан весьма мягкий компромисс. Старицкие покаялись перед Освященным Собором, и царь «гнев свой им отдал». А после этого Евросинья, как бы по собственному желанию, постриглась в монахини в Воскресенском монастыре на Белоозере. В обитель ее отправили «со всеми удобствами», определили щедрое содержание. Ее сопровождали слуги, 12 ближних боярынь, которым дали поместья около монастыря. А брату царь вернул удельное княжество, только заменил его бояр и чиновников своими людьми. По сути заговор остался безнаказанным. Иван Васильевич разве что постарался застраховаться на будущее, изолировал главную смутьянку и удалил от Владимира верное ему окружение. Что же касается стародубских изменников-воевод Фуникова и Шишкина, то и они были помилованы [69].

35. КАТОЛИЦИЗМ ПЕРЕХОДИТ В АТАКУ

Во Франции, несмотря на казни и гонения, число протестантов умножалось. Ко времени гибели Генриха II у них насчитывалось 2 тыс. молельных домов — в одних местах тайных, в других они действовали открыто под покровительством местных властей и феодалов. И движение приобрело не столько религиозный, сколько политический характер, гугенотов возглавили принцы крови из побочных ветвей королевского дома. Престол им никак не светил, а власти хотелось. Чем они хуже короля, а тем более его министров и советников? Лидерами оппозиции стали принц Конде и Антуан де Бурбон — король крохотного государства Наварра, лежавшего между Францией и Испанией.

Противостояние усугубилось тем, что корона досталась слабому и инфантильному сыну Гениха, Франциску II. Реальную власть постаралась захватить его мать, Екатерина Медичи. Но ее очень трудно было назвать правоверной католичкой. Она окружала себя магами, колдунами, астрологами, выписывала их из разных стран. При ней собралась целая плеяда «светил» в данной области — Нострадамус, Гаурин, Дукале, Кардано, Джунктине [52]. А самым авторитетным колдуном считался Руджиери. Против него было официально возбуждено обвинение в некромантии и человеческих жертвоприношениях, но Екатерина дело прикрыла и назначила любимца аббатом монастыря Сен-Мар.

Впрочем, подобные увлечения были в Европе не редкостью. «Хороших» колдунов и предсказателей старались заполучить короли, епископы, папы. Огромный спрос был на астрологов и алхимиков. А жертвоприношения вполне легально совершались в Англии. Здесь практиковался какой-то древний обычай — когда возраст короля или королевы или число лет правления были кратны числу «7», казнили невиновного человека [36]. Чтобы обеспечить монарху благополучие на следующую «семерку». Ни в католическую, ни в англиканскую религию это совершенно не вписывалось, но, тем не менее, неукоснительно соблюдалось. Что поделать, «добрая старая традиция». И против нее не возражали ни граждане, ни парламенты.

Но у Екатерины Медичи, кроме магии, хватало и других увлечений. Давняя неудовлетворенность, подглядывание за мужем и его пассией развили в ней болезненную сексуальность. Оставшись в 40 лет могущественной вдовой, она не искала себе фаворитов, но ее страсть приняла иные формы. Она заставляла придворных дам обнажаться перед собой и забавлялась, если те смущались. Слугам и служанкам приказывала вступать в связь на своих глазах. А колдуны, зная о слабостях хозяйки, баловали ее темными эротическими ритуалами. Подрастали младшие детишки Екатерины — Карл, Генрих, Маргарита, Франсуа, и их католическая вера тоже была весьма сомнительной. Они, например, в своих играх, наряжались епископами и ездили по улицам, водя за собой шутовскую процессию в монашеских одеждах.

Французских католиков возглавила не королева-мать, а Гизы. Таким образом, возникло даже не две, а три партии. Гугеноты угрожали целостности государства и престолу. Но и Гизов, выдвиженцев Дианы Пуатье, Екатерина ненавидела, только поделать с ними ничего не могла, они набрали слишком большую силу. Ведь и Франциск II был женат на шотландской королеве Марии Стюарт, по матери из рода Гизов. Эта семейная пара получилась просто карикатурной. Высокая, огненно-рыжая Мария слыла ослепительной красавицей, а тщедушный Франциск был физически недоразвитым. Зато жена всецело прибрала мужа к рукам, и Гизы принялись вертеть им как угодно, настраивая на гонения гугенотов.

В свою очередь протестанты в 1560 г. задумали перехватить пешку-короля под собственное влияние. Просто-напросто выкрасть его, когда он находился в замке Амбуаз. Возглавлял операцию принц Конде, в лесу собирались отряды. Но о заговоре донесли. По иронии судьбы, перепуганный Франциск поручил ликвидировать злоумышленников тому же Конде. И принц, спасая собственную шкуру, рьяно взялся выполнять приказ. Прочесал леса, выловив несколько сот человек. А чтобы не проболтались, Конде велел их сразу же казнить. Целыми дюжинами вешали на стенах замка, топили, рубили головы. Казни шли несколько дней, и на них, как пишут современники, «очень любила смотреть женская часть двора». А в замок вели на смерть все новых подозреваемых. Прекратилась вакханалия лишь тогда, когда короля и придворных выгнала из Амбуаза невыносимая трупная вонь.

Доказательства виновности Конде все-таки обнаружились, его арестовали и осудили на казнь. Но в конце 1560 г. здоровье Франциска II ухудшилось, и в декабре он преставился. Считается, что от болезни и неправильного лечения. Хотя ходили слухи и об отравлении, и о том, что хилого юношу «заездила» жена. Королем был провозглашен его младший брат Карл IX. Но ему было всего 10 лет, и тут уж Екатерина Медичи получила полную власть регентши. И одним из первых своих актов она… помиловала и освободила Конде. Как противовес Гизам. Поспешила избавиться и от их коронованной родственницы. Марию Стюарт, по французским обычаям, на 40 дней заперли в строгой изоляции. Не ради траура, а для проверки, не успел ли король зачать наследника, и изоляция требовалась, чтобы королева не схитрила на стороне. А по истечении контрольного срока Екатерина выслала ее вон из Франции. Преследования протестантов она свернула — назло Гизам. И ересь с новой силой стала разливаться по Франции.

Ну а в Англии религиозные проблемы переплелись не только с политикой, а еще и с элементарной наживой. Елизавету I возвели на престол те же самые круги, чей разгул окоротила Мария Тюдор. Организатор переворота Уильям Сесил при Эдуарде VI входил в круг временщиков, занимал пост госсекретаря — а теперь он возглавил правительство, стал лордом-казначеем, лордом-смотрителем королевских покоев. Он же формировал окружение новой королевы. Разумеется, из своих ставленников. От самой Елизаветы в данном отношении ничегошеньки не зависело. Ее использовали как знамя, под которым вернулись к власти деловые и предприимчивые «новые люди», и политику они повернули в старое русло.

Первым делом были отменены все католические законы Марии и принят еще один «Акт о единообразии богослужения». Англия снова становилась протестантской страной. Непосещение англиканской церкви наказывалось еженедельным штрафом. Неделю пропускал службу — плати. А за переход из протестантского вероисповедания в католическое полагалась смертная казнь. Однако религиозного «единообразия» это отнюдь не принесло. Появились «церковные паписты», ходившие в храм лишь во избежание штрафов. Появились «отказники», предпочитавшие платить и не ходить. Появились пуритане и прочие радикальные секты, требующие вообще упразднить храмы и церковную организацию.

Монастыри, восстановленные Марией Тюдор, опять конфисковали — что позволило обогатить казну (и новых временщиков). А по стране возобновилось безудержное огораживание. Землевладельцы спешили вознаградить себя за годы прошлого правления, когда приходилось подчиняться законам. Сгоняли крестьян и арендаторов, заводя дополнительные стада овец. На дороги, как и прежде, выплеснулись толпы нищих и бездомных. Но Елизавета и ее советники приняли законы против бродяжничества, еще более жестокие, чем при Эдуарде.

Отныне каждый человек в возрасте от 20 до 60 лет, независимо от пола, обязан был трудиться. А безработный поступал в полное распоряжение того, кто о нем донесет. Продолжительность рабочего дня определял хозяин, он получил право наказывать работников плетью. За побег осуждали на пожизненное рабство и клеймили, выжигая на щеке «S» (раб). За второй побег ставили клеймо на вторую щеку. За третий вешали. Впрочем, беглый или уклоняющийся от найма мог прокормиться только воровством, а за это вешали сразу [17]. Выносил приговоры единолично любой мировой судья, и по всем городам в базарные дни публика собиралась поглазеть, как будут вздергивать очередную партию бродяг и воров. Среди осужденных было много тех, кому труднее всего заработать кусок хлеба: женщин, подростков — по британским законам, дети считались совершеннолетними с 12 лет. А зрители хохотали, подшучивали, заключали пари: сколько времени будет дергаться в петле старик или девчонка.

Почему же правление Елизаветы прославили как «золотой век» Англии? Но ведь прославили не те, кого вешали и клеймили. Прославили люди, в чьи карманы потекли барыши. Елизавета была достаточно умной, чтобы осознать, какие силы вознесли ее к трону, и выбрала «оптимальную» линию. Принимала почести, играла в самостоятельность — но не претендовала на нее и не мешала советникам делать все что хочется. Сесил в короткий срок стал одним из богатейших людей Англии, отгрохал себе великолепные дворцы Берли-Хаус и Тиболдс, его компаньоны по власти тоже себя не забывали. Если не считать ребенка Эдуарда, Елизавета стала первой королевой Англии, не лезшей в дела парламента. Заседавшие в нем землевладельцы, джентри, купцы могли уже не опасаться, что за ослушание им снесут головы. Сокращали налоги, перераспределяли их, чтобы самим платить поменьше. Елизавета закрывала глаза на огораживания, хотя официально они по-прежнему запрещались.

В Европе хватало принцев, готовых получить «руку и сердце» королевы, но временщики опасались, что потенциальный муж захочет изменить сложившуюся идиллию. И в этом отношении Елизавета тоже пошла навстречу их чаяниям. Объявила, что желает «ради блага подданных остаться девственницей». Насчет ее девства в общем-то никто не заблуждался. Она заводила любовников, периодически меняла их. Но это уже было ее личное дело, а не государственное. «Новые люди» за такую лояльность поддерживали королеву и не лезли в ее личные дела, а парламент выделял ей субсидии, достаточные для содержания двора и развлечений.

По настоянию Сесила Елизавета сделала протестантскую религию основой не только внутренней, но и внешней политики. Провозгласила себя покровительницей реформатов всего мира. Это дало прекрасные результаты. В Англию поехали эмигранты — и, естественно, не нищие. Куда было ехать нищим, на виселицу? Перебирались богачи со своими капиталами, ценные специалисты. В аграрную отсталую страну эмигранты принесли новейшие технологии: фламандцы — изготовления сукна, немцы — добычи руды и обработки металлов, французы — выделки шелковых, трикотажных изделий. В Англии стали расти мастерские, мануфактуры. А законы против бродяжничества обеспечивали их дешевой рабочей силой.

Но изображать начало промышленной революции блестящим достижением европейской цивилизации, право же, не стоит. Труд устанавливался каторжный, от зари до зари — и попробуй сбеги! Размер заработной платы, по законам Англии, определяли мировые судьи. А владельцами мануфактур были их друзья, родные, деловые партнеры или они сами. Они и определяли зарплату, чтобы не обидеть себя и коллег. Платили по несколько пенсов, да и то часто не деньгами, а продукцией. Селили рабочих в бараках, куда набивали вповалку мужчин, женщин, детей. Современники сравнивали условия труда и жизни на этих предприятиях с адом (более оптимистичные писали о «преддверии ада»). Отчаявшиеся люди опускались до скотского состояния, царили дикие нравы, мордобой, пьянство, разврат. Во множестве умирали от истощения, антисанитарии, эпидемий. Ну так не беда, владелец набирал других.

Покровительство протестантам Елизавета стала использовать и для вмешательства в в дела других стран. Для начала подобную политику применили в отношении Шотландии. В этой стране дошло до полного разброда. К привычным для шотландцев феодальным междоусобицам добавились еще и религиозные. Равнинные кланы приняли протестантские вероисповедания, чтобы поживиться церковной землей, а горные сохранили католицизм — чтобы удобнее было враждовать с равнинными. Сперва верх взяли католики во главе с кардиналом Битоном, сожгли главного проповедника реформатов Уишарта. Потом реформаты убили Битона. В склоки полезли соседи, и сама независимость государства оказалась под вопросом. Протестантов поддерживала Англия, католиков — Франция.

Когда французы увезли к себе Марию Стюарт, в шотландской столице Эдинбурге стали править наместники Гизов. Подавляли реформатов, отправили на каторгу их лидера, Джона Нокса. Он сумел бежать, обосновался в Женеве и стал помощником Кальвина. Воцарение в Англии Елизаветы Нокс, будучи женоненавистником, воспринял враждебно, написал трактат «Первый трубный глас против чудовищного правления женщин» с грубыми выпадами в адрес королевы. Но… она сочла полезным проглотить обиду. Сделала вид, будто даже не знает об оскорбившей ее книге, предложила Ноксу помощь и финансирование — с условием, чтобы он вернулся в Шотландию и проповедовал там. Диверсия сработала как нельзя лучше, в 1560 г. под влиянием Нокса шотландский парламент признал кальвинизм государственной религией.

А в 1561 г. на родину вернулась Мария Стюарт. Она выросла в роскоши французского двора, была королевой Франции — а попала в нищий Эдинбург, в королевский замок Лайнлайтгоу, где текли потолки, чадили камины, не на что было сделать ремонт, и даже расходы на питание приходилось строго рассчитывать. Нет, гордая Мария сочла, что такие масштабы не для нее. Она с ходу провозгласила себя королевой не только Шотландии, но и Англии! Ведь она была племянницей Генриха VIII, Елизавету когда-то объявляли незаконнорожденной, а безобразия и разорение народа в Англии давали надежду поднять там смуту.

Но не тут-то было. Елизавета в ответ приняла закон, грозивший смертью любому, «кто назовет королеву еретичкой» или будет приписывать ее права на корону «другому лицу». А Марию и в собственном государстве никто не слушался. Бароны совсем разболтались, не выказывали ей ни малейшего уважения. Они уже привыкли обходиться без королевы, а тут, надо же, свалилась им на головы! Парламент считаться с ней не желал. В Эдинбурге в церкви св. Гилберта выступал Нокс, поливая грязью как католицизм, так и «чудовищное правление женщин», и Мария ничего не могла с ним поделать. Авторитет королевы оказался настолько низким, что один из придворных, Шастеляр, ночью залез к ней в спальню. Без всяких ухаживаний, без знаков расположения с ее стороны — как к уличной девке. Королева выгнала его вон, но на следующую ночь он вломился снова. Тогда уж Мария совсем рассердилась, предала кавалера суду, и его обезглавили.

Во Франции женская власть Екатерины Медичи тоже оказалась шаткой. Она-то придумывала хитрые комбинации, надеялась опереться на гугенотов против Гизов, а в результате вместо одной оппозиции получила две. Принцы во главе с Антуаном Наваррским и Конде обнаглели. Требовали, чтобы королева-мать уступила им регентские права. Но Екатерина из своих болезненных пристрастий сумела извлечь неожиданную практическую пользу. Она увеличила число фрейлин с 80 до 200, отбирала их по внешности, телосложению, и сформировала, как его называли, «летучий эскадрон». Через этих девиц королева принялась окручивать политиков, военных, дипломатов, вызнавать секреты, привлекать сторонников.

Кстати, «эскадрон» и впрямь превратился в подобие военизированного подразделения. Фрейлины обязаны были соблюдать дисциплину, ряд строгих правил: сохранять безусловную верность королеве-матери, безоговорочно повиноваться ей, обязательно оберегаться от «раздутия живота». Изменницу ждала смерть, не сумевшую избежать беременности изгоняли или отправляли за решетку. Девиц обучали искусству соблазнять мужчин, утонченным приемам в постели. Проводились и практические «тренировки», на которых любила присутствовать Екатерина. Но они становились профессионалками высокого класса и мощным оружием королевы. Одну из красоток, Луизу де Лаберодьер, она подослала к Антуану Наваррскому, и любовница настолько сумела вскружить ему голову, что лидер оппозиции объявил о переходе на сторону Екатерины. Мало того, «предложил ей полностью распоряжаться королевством Наваррой»! Гугеноты были в ужасе, сам Кальвин писал Антуану, требуя одуматься. Куда там! Ласки Луизы оказались гораздо эффективнее, и король Наваррский перекинулся в католицизм.

Однако Гизы по-прежнему вели себя как независимые властители. 1 марта 1562 г. герцог Франсуа де Гиз с большой свитой проезжал через местечко Васси. Узнал, что здешние гугеноты собрались на общие моления, напал и устроил погром. Было убито 74 человека (из них 24 женщины), 114 ранены. Это стало искрой в пороховой бочке. И протестанты, и католики взялись за оружие, копившееся взаимное озлобление прорвалось гражданской войной.

На юге Франции зверствовали гугеноты. В Анжере, Монтобане, Монпелье, Лектуре было разорено 60 церквей, убито 1200 католиков. В Блуа и Турени священников, монахов и монахинь раздевали догола и пороли до смерти, посыпая раны солью и поливая уксусом. В долине Рош собрал отряд барон Андрэ, со страшной жестокостью истребляя всех католиков вплоть до детей. Конде, возглавив войска протестантов, захватил Орлеан, в городе разграбили храмы, осквернили алтари. В свою очередь, католики вырезали гугенотов в Сансе, Руане, 200 человек утопили в Туре. В Каркасоне с протестантов сдирали кожу, перепиливали пилой. Армию католиков возглавил герцог де Гиз, и его удары сопровождались повальными репрессиями. Герцог Монпансье, взяв Анжер, вешал, сжигал, колесовал гугенотов. В Бурже, где протестанты разгромили церкви, их тащили в тюрьму, а там всем перерезали горло.

Екатерина Медичи пыталась остановить это жуткое безумие, используя авторитет короля. Взяла Карла IX, остальных своих детей и весь двор, поехала по стране. Образовалась эдакая «бродячая столица» из нескольких тысяч человек. Путешествовали из города в город, и там, куда они прибывали, ситуация действительно успокаивалась. Во Франции вообще было принято глубоко почитать монарха. Карла с матерью радушно встречали все, независимо от религиозных и политических взглядов. Чествовали, преподносили подарки, делегации дворян и горожан обещали примириться, начинались переговоры между представителями разных конфессий. Но стоило «бродячей столице» отправиться дальше, погромы повторялись.

И вместо достижения согласия получился какой-то кошмарный фарс. Там, где находился король, шли веселые празднества, люди плясали и пели. А по соседству валялись изуродованные мертвые тела и коптили пожары. В большинстве районов католики брали верх, и начался массовый исход гугенотов в Ла-Рошель, Монтобан, Монпелье и другие места, где победили их единомышленники. Уходили тысячами — с семьями, стадами скота, обозами повозок, нагруженных добром. Ну а в выигрыше оказалась… Англия. Елизавета начала оказывать помощь гугенотам, а они за это подарили ей город Гавр. А там, где вмешались одни, найдутся и другие. Гизов взял под покровительство Филипп II Испанский. С иностранной помощью резать соотечественников оказалось еще удобнее.

Побоища между католиками и протестантами развернулись как раз в том момент, когда в Италии наконец-то завершил работу Тридентский собор, призванный определить позицию католической церкви в отношении Реформации. Он с перерывами заседал 18 лет, с 1545 по 1563 гг. Собор проделал большую теоретическую работу, разобрал и отверг протестантские трактовки покаяния, богослужений, причастия и призвал к непримиримой борьбе с ересями. На Реформацию Рим ответил Контрреформацией. Точнее, это называлось Католической реформой. То есть и сама католическая церковь не оставалась прежней, она тоже реформировалась. Но «сверху», организованно, под руководством папы.

Причем главное преобразование стало весьма радикальным. На словах подтверждая неизменность устоев религии, на деле католическая церковь начала отходить от оснований Веры и отдавать приоритет человеческому разуму. Намечалось открывать школы, готовить квалифицированных богословов, проповедников, которые смогут в спорах побеждать протестантов. Ставка делалась и на искусство — для пропаганды католицизма планировалось привлекать талантливых художников, скульпторов, литераторов, поэтов.

Большое внимание обращалось на искоренение пороков, которые стали толчком Реформации — невежества и неграмотности священнослужителей, их пьянства, неряшества, грубости, блуда, половых извращений в монастырях. Впрочем, и это оставалось чисто внешней стороной. Конечно, епископы и кардиналы не отказались от любовниц, балов, карточной игры, но все такие дела требовалось совершать в рамках «приличий», не смущая народ. А в отношение мирян католическая церковь вообще взяла негласный курс на… поощрение разврата. И для того чтобы противостоять протестантам, подобная установка оказалась крайне важной.

Дело в том, что почти во всех европейских странах со времен Раннего Средневековья существовали законы против прелюбодеяния. О них давно успели забыть и на практике не применяли. Но протестанты их реанимировали. Кстати, главные учителя ересей аскетизмом отнюдь не отличались. Лютер, например, писал: «Кто не любит вина, песен и женщин, тот навсегда останется дураком», лишь со временем он остепенился, женившись на расстриженной монахине Екатерине фон Бора. Представитель Кальвина во Франции Теодор де Без, по словам современников, «жил со всеми красивыми женщинами», приходившими к нему поговорить по религиозным вопросам. А сам Кальвин предпочитал юных мальчиков [12]. Но они-то были «избранными», все себе прощали. Зато для простых смертных провозглашался возврат к ветхозаветным «библейским» (т.е. иудейским) законам, в том числе смертной казни за блуд. Уличенных в прелюбодеянии побивали камнями, топили, вешали. Для католической церкви это было настоящим подарком. Она стала еще мягче, чем раньше, относиться к подобным грехам, запросто отпускала их. И люди потянулись к ней. Именно такая политика послужила одним из главных факторов, остановивших распространение Реформации!

Но Контрреформация предполагала уже не оборону, а решительное наступление. Вести его следовало всеми возможными методами: и карательными, и пропагандистскими, и агентурными. Для этого мобилизовывались силы инквизиции, реформированных монашеских орденов бенедиктинцев, кармелитов. Особая роль отводилась иезуитам. Их структуры успели оформиться, разрастись, охватывая всю Европу. Члены ордена проходили всестороннюю подготовку, были образованными, умелыми, дисциплинированными. В католических государствах иезуитов старались протолкнуть на посты духовников монархов, обеспечивая на них влияние Рима. В протестантских странах они становились шпионами. В нехристианских — миссионерами. Утверждалась задача: взамен той паствы, которую папа потерял из-за Реформации, дать ему новую за счет африканцев, индейцев, индусов, малайцев.

И опять самое пристальное внимание обращалось на Россию. С одной стороны, требовалось поддержать против нее католическую Литву. Но, с другой, сама Русь представляла колоссальный резерв «паствы»! Мало того, обращение ее к унии, сулило дальнейшие чудесные перспективы. Уже никуда не делись бы, автоматически попадали в сети Ватикана православные на Украине, в Белоруссии. Открылись бы возможности распространять папское влияние среди православных народов в Османской империи. Но было уже хорошо известно, что русские от подчинения Риму отказываются. Значит, требовалось «смирить» их. Разгромить, загнать в безвыходное положение, заставить просить о помощи. Вот тогда и станут сговорчивыми…

36. КОГДА ИОАНН СТАЛ ГРОЗНЫМ?

На Руси было неладно. Иван Васильевич знал это. Он не мог этого не чувствовать. Достигнутые успехи странным образом тормозились и сводились на нет. Преступники уходили от ответа. Царь на каждом шагу натыкался на скрытое противодействие, которое парализовывало его власть. И существовали какие-то силы, направлявшие это противодействие…

В 1563 г. государь лишился сразу нескольких близких людей. Умер ногайский князь Исмаил. Его место занял сын Тинехмат, совсем не похожий на отца. Друг лишь до тех пор, пока это будет выгодно. В ноябре умер брат царя Юрий. Он оставался недееспособным, но ведь — родной брат. А смерть Юрия приближала к трону Владимира Старицкого, подогревала его амбиции. Расхворался и святитель Макарий. Чувствуя, что силы покидают его, он решил уйти в монастырь. Но Иван Васильевич уговаривал его остаться. Потому что знал — в Церкви тоже неладно. Некоторые иерархи вели какие-то закулисные дела с боярской оппозицией, выступали с ней единым фронтом. Если уйдет Макарий, друг и наставник государя, кто займет его место? Святитель все-таки согласился не оставлять свой пост, но подняться ему было уже не суждено, 31 декабря он преставился.

И выяснилось, что на главенство в Церкви претендует архиепископ Новгородский Пимен. Документы показывают, что он в этот период проводил в Москве чуть ли не больше времени, чем в своем Новгороде. Его престол считался вторым по рангу после Московского. Готовя почву для своего избрания, Пимен использовал в качестве козыря и привилегию, которую несколько веков назад Новгородские владыки получили от патриарха — носить белый, а не черный клобук, ставить печати красным воском. Такого отличия не имели даже митрополиты.

Но в отношении него царь имел какие-то основания для недоверия. Какие в точности, мы не знаем. Имеются данные, что Пимен был близок к Владимиру Старицкому [138]. Созвав Освященный Собор, Иван Васильевич, сперва поднял вопрос о белом клобуке. Добился того, что иерархи признали — подобная привилегия ущемляет приоритет первосвятителя Руси. Поэтому право носить белый клобук и ставить красные печати было распространено на митрополита и на архиепископа Казанского. (В Соборах участвовали родственники царя, и представляется не случайным, что решение о клобуке князь Владимир Андреевич не подписал.) И лишь после того как Пимен потерпел поражение, царь перешел к выборам. На пост митрополита он сумел провести своего духовника, старца Чудова монастыря Афанасия, бывшего протоиерея Благовещенского собора Андрея.

Но в это же время, когда решались церковные проблемы, потерпел крушение стратегический замысел царя — принудить Литву к миру. Ведь в окружении Сигизмунда тоже знали: на Руси неладно. Знали гораздо лучше, чем сам государь, и играли соответствующим образом. Молили о перемирии, но использовали его для передышки. Обещали немедленно снарядить послов, но протянули время и прислали их только в конце 1563 г. Иван Васильевич предложил условия очень умеренные. Заключить перемирие на 10 лет, а за Россией остаются Полоцк и часть Ливонии. В общем-то путь для торговли через Нарву уже открылся, можно было этим ограничиться. Нет, паны отказались. Что ж, государь предусматривал и такой вариант. Если Полоцка оказалось недостаточно, велел нанести новый удар, пусть одумаются.

Из Полоцка выступила рать Петра Шуйского, из Вязьмы — князей Серебряных. Им предписывалось соединиться, взять Минск и Новгородок-Литовский. Но 26 января 1564 г. под Улой армия Шуйского подверглась разгрому. Погибли командующий, князья Семен и Федор Палецкие, несколько воевод попали в плен, литовцы захватили весь обоз и артиллерию. А армию Серебряных гетман Радзивилл ловко нейтрализовал. Направил гонца с донесением о битве такой дорогой, чтобы он наверняка попал к русским. И воеводы, узнав о судьбе Шуйского, отступили к Смоленску. Победа праздновалась по всей Литве и Польше. Даже труп Шуйского привезли в Вильно, демонстрировали публике. Шок Полоцка был преодолен. Шляхта воспрянула духом, снова бряцала саблями. Вон как разнесли русских! И о том, чтобы просить мира, теперь даже речи не было.

А в Москве, когда начали разбираться в причинах трагедии, обнаружились явные признаки… предательства. У Радзивилла было довольно мало сил. С ратью Серебряных он вообще не рискнул вступить в бой. И Шуйского одолеть не смог бы. Но наши воины не знали, что рядом враг. Они шли по территории, которую контролировали русские. Доспехи, как это делалось в дальних походах, везли в санях. Двигались налегке, без строя, растянувшись по дороге среди лесов и болот. Зато Радзивилл прекрасно знал маршрут армии, устроил засаду в удобном месте. И удар нанес точный, прямо по ставке воевод. Потери-то оказались очень маленькими, около 200 человек! Остальные 20 тыс. ратников, одним махом лишенные командования, просто бежали — и все вернулись в Полоцк. У Радзивилла не хватило воинов даже для того, чтобы преследовать и истреблять их… Началось следствие. По подозрению в измене были арестованы боярин Иван Шереметев и его брат Никита, наместник Смоленска. Но тут же, как водится, нашлись заступники. Целая плеяда представителей боярских родов выступила поручителями. Набрали 80 человек, готовых внести залог, и Шереметева освободили.

И вот тогда-то, в начале 1564 г., в Москве стали твориться дела странные и чрезвычайные. Были убиты без суда бояре Михаил Репнин и Юрий Кашин. Версию Курбского, что Репнин поплатился жизнью, отказавшись на царском пиру плясать в маске со скоморохами, мы сразу отбросим. Во-первых, Иван Васильевич никогда не был склонен к подобным развлечениям. Во-вторых, как раз в это время ему было совсем не до плясок: поражение в Литве, переговоры с Крымом, напряженная работа по выборам митрополита. Наконец, если таким образом «провинился» Репнин, почему пострадал Кашин? Да и сам Курбский запутался. То писал, что Репнина убили на пиру, а Кашина на другой день, когда он шел в церковь. Позже сообщал, что их убили вместе.

Но исследователи выявили истинную причину. Именно Репнин и Кашин, двоюродные братья из рода Оболенских, каждый раз выступали инициаторами поручительства за опальных и изменников! Как раз они являлись организаторами оппозиции и саботажа [138]. Немного спустя к ним добавился третий убитый, Дмитрий Овчина-Оболенский. И опять же, версия иностранных источников представляется сомнительной: о том, что он грязно оскорбил Федора Басманова, назвав его наложником царя. Если так, то Овчина действительно заслуживал смерти — за оскорбление величества казнили во всех странах. Но обращает внимание, что он был близким родственником Репнина и Кашина. Отсюда следует куда более вероятная вина — соучастие в заговоре. А также и в измене, погубившей армию Шуйского.

Кстати, сами по себе эти три случая открывают перед нами поразительный факт! Царь получал информацию о заговорщиках, но не мог покарать их по закону! Понимал, что Боярская Дума «своих» не выдаст, прикроет. А безнаказанность вызывала все более тяжкие последствия. И государю пришлось самому нарушать свои законы, отдавать тайные приказы покарать виновных. Иначе не получалось! Но конечно же, и знать сразу смекнула, откуда верет дует. Разразился скандал. О нем мы знаем мало. Известно лишь, что бояре устроили какой-то коллективный демарш, подключили митрополита, духовенство, и Ивану IV пришлось объясняться. Что уж ему говорили, что он отвечал, осталось за кадром, но больше подобные акции не повторялись.

Зато повторялось другое. В апреле бежал в Литву Курбский. Историки вслед за Карамзиным бездумно повторяют вопрос: было ли его бегство изменой? Хотя, наверное, не стали бы задумываться, считать ли изменником генерала Власова? Но вина Курбского была гораздо страшнее, чем Власова. Разбитый генерал в плену перешел на сторону врага. А князь стал предателем задолго до бегства. Уже после смерти Курбского его наследники представили в литовский суд документы, которые свидетельствовали — по крайней мере с 1562 г. он состоял в тайной переписке с гетманом Радзивиллом, подканцлером Воловичем и самим королем. Эти документы сохранились, но исследователи почему-то долгое время их «не замечали». Они были опубликованы только академиком Р.Г. Скрынниковым [119].

Впрочем, некоторые авторы, судя по всему, их видели. Так, Валишевский признавал — поражение под Невелем в 1562 г., когда Курбского разбили вчетверо меньшие силы, было «подготовлено какими-то подозрительными сношениями» князя с литовцами. Причем стоит подчеркнуть, к этому бывшему советнику Иван Васильевич относился весьма лояльно. Курбский не подвергся преследованиям за участие в делах Адашева и Сильвестра, не привлекался к следствию после смерти Анастасии. Его не наказали за позорное поражение. В походе на Полоцк государь назначил его воеводой сторожевого полка. Потом послал в Дерпт, но не так, как опального Адашева, а поставил наместником Ливонии. И в этой должности он предавал не только русских. По поручению царя он вступил в переговоры со шведским наместником графом Арцем, чтобы тот сдал замок Гельмет. Граф оказался понятливым, деньги любил. Подписали договор. Но Курбский через литовцев заложил Арца, и шведы его колесовали.

За князем, между прочим, значилась еще одна немаловажная вина, не политическая а духовная. В своих последующих работах он выступал искренним почитателем «старца» Артемия Пустынника, осужденного Собором в 1554 г., нападал на Церковь, на «вселукавых мнихов иосифлянских», обвинял царя, что тот невиновных «еретики прозывати» [138]. Курбский был связан с жидовствующими. Но это выяснится позже. А в 1564 г. не кто иной как Курбский обеспечил разгром Шуйского. В трудах Скрынникова приводятся его письма к Радзивиллу, где сообщался путь движения армии, давались рекомендации, как лучше напасть на нее [119].

Царские чиновники продолжали распутывать обстоятельства дела, и князь понял, что попал под подозрение. А участь Репнина, Кашина, Овчины показывала, что высокое положение уже не гарантирует безопасность. Поэтому Курбский решил спасаться. Головоломных побегов придумывать не пришлось, уехал он без помех. Кто задержит наместника? Захватил с собой крупную сумму денег. Правда, литовские воины, встретившие князя, ограбили его, и он жаловался королю, что у него отобрали 30 золотых дукатов, 300 золотых и 400 серебряных талеров и 44 серебряных рубля. Добавим и такой характерный штрих. Курбский послал слуг занять денег у Псковско-Печерского монастыря. Очевидно, хотел воспользоваться моментом, пока его считают наместником, не знают о бегстве. Но монахи уже знали, денег не дали [69]. Однако самое любопытное — проявляя такую заботу о деньгах и вывозя сумки с золотом и серебром, князь «забыл» в Дерпте жену и девятилетнего сына! Курбский совершенно не опасался за их жизнь и судьбу. Он был уверен, что царь на его родных отыгрываться не станет.

И оказался прав. Женщину и ребенка Иван Васильевич даже пальцем не тронул, отпустил их в Литву к главе семьи. Ну а убытки Курбского Сигизмунд компенсировал с лихвой, дал ему г. Ковель, Кревскую старостию, 28 сел и 4 тыс. десятин земли. В знак признательности князь выдал всю русскую агентуру в Литве и Польше и активно подключился к вражеской пропаганде. Ведь одно дело, когда агитационные материалы рассылает Радзивилл, а другое — когда их пишет «свой» князь, вчерашний сослуживец. А заодно, как нетрудно понять, это позволяло оправдаться самому, упредить обвинения в измене. Так появилось первое послание Курбского царю. Ивана Васильевича, пощадившего его близких, князь ославил «тираном», купающимся в крови подданных, истребляющим «столпы» собственного государства. Учтем, к этому времени лишилось жизни лишь трое «столпов». Но ведь послание и не предназначалось Ивану IV. Оно распространялось по европейским дворам, среди шляхты — чтобы не передавалась царю, засылалось для русских дворян, чтобы следовали примеру князя и вместо «рабства» выбирали «свободы».

Байку о том, как слуга Васька Шибанов, жертвуя жизнью, лично передал послание государю, как разгневанный «тиран» пронзил ему ногу посохом и, опершись на него, велел читать письмо, выдумал Карамзин. Выдумал от первого до последнего слова. Документы говорят лишь о том, что Шибанов на самом деле существовал, во время следствия об измене Курбского был арестован и казнен как его соучастник. Все. Никаких иных данных о делах этого человека нет. Кстати, неужели допустили бы изменнического холопа к царю? Да и посох, которым можно пронзить ногу — откровенная ложь. Если не верите, поэкспериментируйте (автор попробовал), возьмите эдакую заостренную штуковину и походите с ней по деревянному полу. Она втыкается на каждом шагу, приходится с усилием вытаскивать! Что же касается письма, то оно пересылалось никак не Шибановыми, его тиражировали в Литве и распространяли военными разъездами.

Но и Ивану Васильевичу нельзя было не отреагировать на пропагандистский ход. В ответ он пишет послание Курбскому. Большое, целую книгу. И еще раз зададимся элементарным вопросом: неужели требовался такой труд, чтобы ответить одному подлецу? Конечно, нет! Его послание тоже предназначалось не для князя. Личным будет второе, короткое письмо, где царь перечислит конкретные преступления Курбского, Сильвестра, Адашева, Курлятева и др. А первое было типичной контрпропагандой: рассматривались тезисы о «рабстве», «свободах», сути предательства, принципах царской власти. Разбирать переписку государя и Курбского мы не будем, это делалось много раз и с разных позиций. Но, думаю, любой, кто без предвзятого настроя прочтет сами тексты, сможет увидеть, кто прав — насколько письма царя честнее, прямее, логичнее, а вдобавок ярче и лучше написаны.

Однако информационная война стала лишь прелюдией настоящих сражений. Враги готовили сокрушающий удар. Сигизмунд на папские и императорские субсидии набирал большое количество наемников. А одновременно были предприняты тайные операции на флангах — с целью натравить на русских шведов и турок. В Швеции, как и в России, была сделана ставка на внутреннюю оппозицию. Эрик XIV, по примеру Ивана IV, старался укрепить свое единовластие. Знати это очень не нравилось, и она группировалась вокруг брата короля, герцога Финляндского Юхана. Это и использовали. Рядом с Юханом появились иезуиты, польские агенты, его умело обработали, женили на на сестре Сигизмунда Екатерине Ягеллонке — той самой, которую «сватал» царь. Герцог стал готовить переворот. Но Эрик, узнав об этом, действовал без колебаний. Ввел в Финляндию войска, отправил брата в тюрьму, а оппозицию разгромил — создал новый карательный орган, королевский суд, и казнил более 300 человек.

А в Стамбуле дипломаты и агенты Сигизмунда, папы, императора действовали через подкупленных вельмож. Султана убеждали, что самое время напасть на русских, увязших на западе, навязали ему астраханского кзязя Ярлыгаша с «блестящим» планом: наступать по Дону, прорыть канал в Волгу, провести туда флот, и Казань, Астрахань упадут к ногам Турции, а России, очутившейся в окружении, останется только капитулировать. В Азов были отправлены корабли, артиллерия… На самом-то деле проект был невыполнимым — для его авторов главным было другое, толкнуть турок на север. Но Сулейман I был не таким простачком, чтобы безоглядно ринуться в авантюру. Он, вроде бы, собирался начать операцию, взвешивал, но приказ на наступление так и не отдал. Можно даже предположить, что он преднамеренно ввел в заблуждение западные державы, а сам вдруг нанес удар совсем на другом направлении — на Мальту. Правда, овладеть ею не смог, понес большие потери, и проект похода на Волгу отпал сам собой.

А Москву об этом плане известил не кто иной как… Девлет-Гирей. Убеждал, что он противник таких действий, что это он предотвратил османское вторжение, предлагал заключить союз. Но и хан лгал. Пугая царя турецкой угрозой и выставляя себя «другом», он старался лишь выманить за это «подарки», а заодно заморочить русским головы и убаюкать их — в это самое время Девлет-Гирей готовил совместное наступление с Сигизмундом… И осенью 1564 г. загрохотало по всей границе. Радзивилл и Курбский с 70-тысячной армией двинулись на Полоцк, корпус Сапеги на Чернигов, отряды Полубенского атаковали в Ливонии.

Ну а когда царь направил полки на запад, хан бросил 60 тыс. конницы на Рязанщину. Войск здесь почти не было. Спасли положение Алексей и Федор Басмановы, находившиеся в своем поместье. Они с дружиной слуг разбили татарскую разведку, узнали, куда идет орда, успели прискакать в Рязань и поднять жителей на оборону. Ожесточенные атаки крымцев были отбиты. А потом хан узнал, что к Оке выступили царские рати, и увел свое воинство, нахватав пленников. Лишь ширинский мурза Мамай задержался под Пронском, увлекшись грабежами, и поплатился, 3 тыс. татар перебили, 500 взяли в плен.

Атака на Полоцк также была отражена. Даже горожане, всего полтора года находившиеся под царской властью, успели оценить, насколько она лучше панской. Вместе с ратниками они вышли на защиту. Меткий артиллерийский огонь косил нападающих. А царь уже ждал, что неприятель обрушится на Полоцк. Сама логика подсказывала, что Литва после победы под Улой и измены Курбского, знавшего все военные секреты, должна перейти в наступление. Иван Васильевич правильно оценил, куда нацелится удар, и заблаговременно расставил на границе полки казанского царя Симеона, Пронского и Серебряных. Теперь они пришли в движение, заходя литовцам в тыл. Узнав об этом, Радзивилл поспешил отступить. А русские, преследуя его, еще и захватили крепость Озерище.

Под Черниговом войско Василия Прозоровского разбило Сапегу. В Ливонии литовцы одержали победу над Иваном Шуйским и Шереметевым, но когда вторглись на Русь, их отбили от Красного. А воевода Бутурлин с конницей совершил рейд под Венден, Вольмар и Ранненбург, взяв 3 тыс. пленных. Грандиозная операция завершилась полным провалом. Но Сигизмунд все еще не желал угомониться, дал Курбскому 15 тыс. солдат и направил на Великие Луки. На королевской службе князь особой доблести тоже не проявил. В бои не вступал, городов не брал, зато разграбил и выжег вокруг Великих Лук все села, храмы, монастыри. Причем набег отличался исключительной жестокостью. Курбский и его орда наемников даже в плен крестьян не угоняли, терзали и резали всех подряд. Не щадили ни старых ни малых, женщин убивали после глумлений и надругательств, хозяев после пыток, вымогая деньги…

И в такой обстановке Ивану Васильевичу вдруг стало известно, что среди знати зреет еще один заговор! Он знал, кто в нем состоит. Узнал и о том, что готовится убийство всей его семьи… Вот и прикиньте, что же ему оставалось делать? Арестовать, судить? Все опять кончится ничем. Приказать устранить врагов без суда? Один раз он уже получил конфронтацию со всем боярством. Да и сколько можно? Неужели он не государь в своем государстве? Нет, он решил… уехать. Куда глаза глядят! Царский двор засобирался на богомолье. Но сборы были необычными. В обозы грузили всю казну, святыни — кресты и иконы. Объяснений не давалось. Озадачены? Не понимаете? Ну и шут с вами, ломайте головы. С собой царь позвал некоторых бояр и дьяков «з женами и з детьми» и 3 декабря, благословясь у митрополита, покинул Москву.

В Коломенском остановились на две недели — грянула оттепель, распутица. Это было одно из самых любимых мест Ивана Васильевича. Место, наполненное светом и прозрачной благодатью чистого воздуха. Высокий берег Москвы-реки, откуда перед государем открывалась необъятная ширь родных лугов, лощин, перелесков. Здесь белокаменным шатром вздымался храм Вознесения Христова, построенный в честь его рождения. Храм дивный и одухотворенный. Твердо и несокрушимо опирающийся на могучем основании, а свой крест устремляющий в бездонную высь. Раскрывающий и распахивающий эту высь святым крестом, соединяя собой земное и Небесное — так же, как обязан соединять сам царь. Здесь государь когда-то от души радовался, праздновал падение Астрахани. Здесь, в Коломенском, глядя на эту красоту, прощалась с мужем и умирала Анастасия…

И здесь же он переживал все накопившееся на душе. Это были очень трудные, очень болезненные раздумья. Мучительные, напряженные. Это был рубеж, обрывающий всю прошлую жизнь. Возвращаться в нее было нельзя. Предстояло сделать шаг в другую сторону. В какую?.. Нет, решение никак не могло быть легким. Ведь если уж отвлечься в исторические аналогии, государь оказался точно в таком же положении, в какое через 350 лет попадет… Николай II. С одной стороны, тяжелая война. С другой — «кругом измена, подлость и обман». Впрочем, ему-то пришлось вытерпеть побольше, чем Николаю Александровичу. Он испытал на себе жалкую долю сироты во власти временщиков. У него убили жену, нескольких детей. Кстати, вполне вероятно, что и в 1564 г. имела место попытка цареубийства. Например, упоминается, что у царя в те месяцы наблюдалось выпадение волос на голове и бороде. А это признак отравления ртутью — так же травили Анастасию. Известно и другое: после своего отъезда из Москвы государь стал принимать лекарства только из рук нового приближенного, Вяземского. Значит, получил основания для опасений. Да и лекарства ему раньше не требовались, здоровым был.

А выбор у Ивана IV и Николая II был по сути один и тот же. Первый путь — отречься от престола, и разбирайтесь сами, как хотите. В конце концов, царь не только глава государства, он еще и человек, его силы не безграничны. Но Иван Васильевич знал, чем это обернется. Засилье олигархов, анархия, развал — и гибель России, разрушение Православия. А он отвечал за страну перед Богом. Хотя существовал и второй путь… Когда позволила погода, государь со своим двором выехал в Троице-Сергиев монастырь, а оттуда в Александровскую Слободу. И к этому моменту выбор был уже сделан. С дороги царь начал рассылать приказы, призывал съезжаться к себе «выборных» дворян «изо всех городов… с людми, с конми и со всем служебным нарядом». Под рукой Ивана Васильевича собиралось внушительное, верное ему войско.

3 января 1565 г. гонец Поливанов привез митрополиту и боярам грамоту. Царь перечислял все вины знати и чиновников со времен своего детства — расхищения казны, земель, притеснения людей, пренебрежение защитой Руси, которую терзали все кому не лень, называл и измены, саботаж, покрывательство преступников. Объявлял, что он, не в силах этого терпеть, «оставил свое государство» и поехал поселиться, где «Бог наставит». Но он не отрекался от престола! (Да оппозиции только этого и требовалось, вмиг бы возвела на царство Владимира.) Нет, такого подарка Иван Васильевич заговорщикам не сделал. Он остался царем — и своим царским правом наложил опалу на всех бояр и правительственный аппарат. Все отстранялись от исполнения служебных обязанностей! Все дела останавливались, учреждения закрывались.

А одновременно дьяки Михайлов и Васильев привезли другую грамоту, зачитывали ее перед горожанами. В ней царь тоже разбирал вины знати, но заверял, что простые люди могут быть спокойны, на них он никакого гнева и опалы не держит. И Москва взбурлила, взорвалась. Народ поднялся за своего царя! Духовенство и бояре, собравшиеся на совещание в палатах митрополита, очутились в осаде. Люди требовали от них ехать к государю, уговорить вернуться. Москвичи и сами обратились к нему, просили, чтобы он «их на разхищение волком не давал, наипаче же от рук сильных избавлял». Обещали, что готовы своими силами «потребить» лиходеев и изменников, пусть только царь укажет — кого?

К Ивану Васильевичу хотел отправиться митрополит, но бояре не пустили — боялись, что без него чернь начнет их крушить. Делегацию церковников возглавил архиепископ Новгородский Пимен (в период кризиса он опять «почему-то» околачивался в Москве). За духовенством двинулись бояре, дьяки, дворяне — прямо с совещания, не заезжая домой (попробуй заехать, если на улицах растерзать могут). Александровская Слобода уже напоминала военный лагерь. Бояр и епископов остановила охрана, доставила к царю. Это была капитуляция. Делегаты молили Ивана Васильевича вернуться на царство, соглашались, чтобы «правил, как ему, государю, угодно», а над изменниками «в животе и казни его воля». Государь смилостивился. (И в самом деле смилостивился, ведь к Александровской Слободе вслед за боярами хлынули десятки тысяч людей, грозя им расправой.) Но Иван IV общую опалу снял, а Думе и Освященному Собору продиктовал ряд условий. Царь получал право наказывать виновных без суда Боярской Думы. Духовенство в его дела не вмешивалось. А для искоренения расплодившегося зла вводилось чрезвычайное положение — опричнина.

37. ОПРИЧНЫЙ ПОРЯДОК

Прежде чем рассматривать новую эпоху в жизни царя и России, нам с вами целесообразно еще раз разобрать, какими свидетельствами руководствоваться? Ранее уже упоминалось, что источники, рассказывающие об Иване Грозном, весьма отчетливо разделяются на две противоположных группы. Первая — описывающая повальные казни, ужасы, моря крови. Все авторы, сообщавшие такие сведения, хорошо известны. Об одном говорилось уже предостаточно — Курбский. Перечислим и других:

Таубе и Крузе — два ливонца, которые сперва изменили своей родине, служили шпионами у царя, потом стали шпионами у Сигизмунда. Шлихтинг — поляк, тоже дважды изменник. Попав в плен, стал служить русским, потом перекинулся обратно к королю и так же, как Таубе и Крузе, добросовестно отработал пропагандистский заказ. Штаден — немец, наемник, перешел к русским, был опричником, затем удрал на Запад и представил императору планы нападения на нашу страну. Впрочем, мемуары Штадена вообще сомнительны, они откуда-то всплыли лишь в XIX в. и могут быть подделкой. Еще один автор — итальянец Гваньини, сам он в России не был, служил у Сигизмуда комендантом Витебска, а информацию собирал, опять же, от перебежчиков. Не был в России и пастор Одерборн, он профессионально занимался пропагандой. Но уж он-то наворочал столько откровенной лжи, что большинство историков, независимо от их отношения к фигуре Ивана Грозного, признают работы пастора недостоверными и его «данными» не пользуются.

Источником, подтверждающим опричный террор, считается и так называемый «синодик опальных». Именно «так называемый» — потому что никакого документального «синодика» на самом деле не существовало и не существует. Просто С.Б. Веселовский обратил внимание, что в заупокойных поминовениях, которые царь подавал в монастыри, фигурируют имена казненных. Эту работу продолжил Р.Г. Скрынников, и в данном случае замечательного историка явно подвела предвзятая позиция по отношению к царю. По собственному признанию, он реконструировал «синодик», собирая по разным монастырям обрывки грамот XVII–XVIII вв, которые предположительно являются копиями синодиков Грозного.

Что ж, Иван Васильевич, даже и отправляя преступников на казнь, считал своим долгом поступать по-христиански, не держать на них ненависти и молиться об их душах. По понятиям и психологии XVI в. это было отнюдь не мелочью и не формальностью. Но он заказывал поминовение не только казненных, а и других наказанных, умерших в заключении, ссылке. Наконец, вспомните сами себя — неужели вы, подавая в храме записку об упокоении, перечисляете лишь тех людей, кого наказали или обидели? Скорее, тех, кто был вам близок. Точно так же и царь поминал людей, которых любил и почитал. В «реконструкции» все эти категории смешались, и сам «синодик», составленный из разрозненных клочков, никаким доказательством являться не может.

Существуют ли источники противоположного свойства? Да сколько угодно! Допустим, мы даже не будем брать в расчет официальные летописи, как пропагандистские и тенденциозные (хотя всех авторов, названных выше, можно квалифицировать сугубо как пропагандистских и тенденциозных). Но, например, Михалон Литвин, невзирая на то, что был патриотом своей родины и врагом России, очень высоко оценивал правление Грозного, ставил его в пример литовским властям. Писал: «Свободу защищает он не сукном мягким, не золотом блестящим, а железом, народ у него всегда при оружии, крепости снабжены постоянными гарнизонами, мира он не высматривает, силу отражает силою, воздержанности татар противопоставляет воздержанность своего народа, трезвости — трезвость, искусству — исскусство».

Англичане Ченслер, Адамс, посол Дженкинсон, неоднократно гостившие в нашей стране в 1550–1560-е гг., также отзывались об Иване Грозном восторженно, отмечали любовь подданных к нему. Венецианский посол Фоскарино писал о нем как о «несравненном государе», восхищался его «правосудием», «приветливостью, гуманностью, разнообразностью его познаний» и отводил ему «одно из первых мест среди властителей» своего времени. Добавим и отзывы итальянцев Тьяполо, Тедальди. А венецианский посол Липпомано посетил Москву в 1575 г., после опричнины. Но ни о каких «зверствах» он не упоминает, наоборот, высоко ставит справедливость царя, «праведный суд». Никаких ужасов не заметил и немец фон Бухау, бывавший в России в 1576 и 1578 гг., сообщал о ее хорошем устройстве и управлении.

Есть и иные свидетельства, косвенные. Дважды, в 1572 и 1574 гг. (после опричнины!) литовские паны и шляхта выдвигали кандидатуру Ивана IV на выборах короля. Жили рядом, хорошо знали, что делается в России. И сочинения Курбского, конечно, читали. Уж наверное, не пожелали бы себе на голову кровавого «тирана». Стало быть, представляли, где правда, а где пропагандистская брехня. И еще важное свидетельство. Во время одного из перемирий православный посол Гарабурда попросил у царя текст Библии. Дело в том, что рукописное Священное Писание в то время существовало в виде отдельных книг. И лишь в России Новгородский архиепископ Геннадий собрал их воедино, а при св. Макарии тексты были выверены, выправлены. Иван Грозный удовлетворил просьбу, Гарабурда увез великую ценность, и в 1580–1581 гг. в Остроге была издана первая печатная Библия на славянском языке. В предисловии отмечалось, что рукопись получена «от благочестива и в Православии изрядно сиятельна государя и великого князя Ивана Васильевича Московского».

Да одно лишь это свидетельство перечеркивает всю клевету! Издавал Библию князь Константин Острожский. Не подданный царя, льстить ему было незачем. Он был поборником Православия, но считал, что противостоять католицизму можно в рамках польских «свобод». Библия как раз и служила этой цели, а ссылка в предисловии должна была повысить авторитет издания. Кто стал бы читать священную книгу, если она открывается со лжи? То есть и Острожский, и потенциальные читатели прекрасно знали: это не ложь, а правда.

Но историки XIX в. приняли за «истину» первую, клеветническую группу источников, совершенно игнорируя вторую. А чтобы представить ужасы более впечатляющими, подтасовывали вместе людей, наказанных в разные годы за разные преступления. У Карамзина получились «первая эпоха казней», «вторая эпоха казней». Подхватили иностранные, советские авторы. Наложились манипуляции с «синодиком опальных». Добавилась и терминологическая путаница. Потому что в XVI в. слово «казнь» вовсе не обязательно подразумевало смерть. Оно означало любое наказание. Писали «казнити смертию», но в «Домострое» и прочих источниках выпороть ребенка или слугу тоже обозначалось словом «казнити» [29, 30].

А в результате получилась… самая настоящая неразбериха. Живые оказываются казненными, и иногда по несколько раз! Так, Костомаров вслед за Курбским описывает казнь Шишкина со всей семьей в 1561 г. А тот же Шишкин через два года после «смерти» служит воеводой в Стародубе [36]. К казненным причисляют Курлятевых, но все документы говорят только об их пострижении. Карамзин живописует, как царь в 1564 г. приходил в темницу к «истерзанному» Ивану Шереметеву, вымогал богатства. Но боярин успел все достояние раздать нищим, был отправлен в монастырь, где и кончил свои дни. На самом деле оказывается, что арестованный Шереметев очень быстро был освобожден по поручительству, продолжал заседать в Думе, командовать войсками (вот интересно, на что же он жил, если все нищим раздал?) Лишь на старости лет, в 1574 г., он ушел в монастырь, причем устраивал там буйные пиры, нарушая устав, и по этому поводу царю пришлось вести переписку с монастырским руководством.

Среди якобы казненных фигурируют Данила Адашев, трое Сатиных, Никита Шереметев. Хотя кое-кто из исследователей считает нужным оговариваться — «видимо». Оговорка не лишняя, поскольку никаких данных о их казни нет. Они лишь перестают встречаться среди военных и административных назначений. А причины могут быть разными: смерть от болезни, тюрьма, ссылка, пострижение, или были удалены со службы и доживали век в своих имениях. Что же касается истреблений вместе с семьями, то еще раз напомню: даже жену и сына Курбского царь не тронул. И после проверок от «первой эпохи казней» остается 9 жертв. Отравительница «Магдалина» с сыновьями (надо думать, не детского возраста, они были соучастниками ее дел), а через четыре года — Репнин, Кашин, Овчина-Оболенский.

«Вторая эпоха казней» отмечена при введении опричинины. Казнено пять человек. Руководители того заговора, который подтолкнул царя к экстраординарным мерам. Хронический участник всех прошлых заговоров Александр Горбатый-Шуйский, его сын Петр (вовсе не 17-летний, как у Карамзина, судя по почтенному возрасту отца, ему было лет 40), Петр Головин, Иван Сухой-Кашин, Дмитрий Шевырев. Вина — связь с Курбским, подготовка переворота и убийства царской семьи. Двоих бояр постригли, четверых заставили принести повторную присягу и освободили под поручительство с денежным залогом. Да, царь стал Грозным. И опричнина означала именно террор. Но его масштабы были вовсе не такими, как «принято» изображать. Кем принято-то? И зачем принято? Чтобы подогнать реальные факты к выводам о «тирании», некоторым историкам приходится лукавить. Пишут, что после расправы над заговорщиками казни «стали обыденным явлением», и летописи перестали о них упоминать [138]. Ну да! Еще как упоминали. Но их гораздо меньше, чем кое-кому хотелось бы…

В большей степени упор делался все же не на репрессивные, а на профилактические меры. Само слово «опричнина» на Руси означало часть удела или вотчины, которая оставалась вдове. Часть отходила сыновьям, а «опричь» этого — ей на прокормление. И царь отписал часть земель в свое личное владение, назвав их опричниной. В нее вошли ряд уездов в Центральной и Западной России, весь Север, часть Москвы, отдельные города и волости в других районах. Все остальное считалось «земщиной». Боярская оппозиция в борьбе с царем опиралась на свои вотчины — в противовес ей Иван Грозный сформировал собственную огромную «вотчину», а вотчинную систему князей и бояр начал разрушать.

При введении опричнины царь затребовал из казны колоссальную сумму, 100 тыс. руб. «на подъем». Вовсе не на свою поездку в Александровскую Слободу, как иногда считают. Деньги нужны были на «подъем» очень многих людей. 180 потомков суздальских, ярославских, ростовских, стародубских князей вместе с семьями были высланы в Казань. Их родовые вотчины конфисковывались. Но это не являлось наказанием и ограблением. Они оставались на службе, получили большие поместья в Казанском крае, материальную компенсацию на переезд. Зато подрывалась база, благодаря которой они чувствовали себя всесильными, рвались их потомственные связи со «своими» городами, селами, уездами.

А царь в созданном «уделе» учредил собственные органы управления — особый опричный двор, Думу, стал формировать опричное войско из тысячи дворян, искал для этого надежных людей. Опричную Думу возглавил брат царицы Михаил Темрюкович, ключевые посты заняли Басмановы, Вяземский, Плещеевы, Колычевы, Бутурлины. Делами земщины должна была руководить старая Боярская Дума во главе с Бельским и Мстиславским. В ее составе остались и Захарьины. Порой из этого делается вывод, что Иван Грозный утратил доверие к ним. Вот уж нет, они по-прежнему были в чести у царя. Но ведь он не разделял Россию надвое! Боярам предстояло решать все текущие общегосударственные дела — а по важнейшим из них докладывать государю. Оставлять Думу без контроля доверенных людей он не хотел. Ими и стали Захарьины.

Ну а опричное войско было давней идеей Ивана Васильевича о гвардии, «лучшей тысяче». В свое время «избранная рада» провалила ее, «не найдя» земли. Теперь созвали детей боярских из Вязьмы, Суздаля, Можайска. Они проходили тщательную проверку, с кем состоят в родстве, в дружбе. Последнее собеседование проводил сам царь. Принимали лишь безупречно «чистых», не замеченных ни в чем предосудительном, не имеющих связей с участниками прошлых измен. И для них-то земля, конечно, нашлась. Ее освобождали, переселяя не-опричников в другие уезды. С такой же строгой проверкой отбирали чиновников и слуг опричного двора вплоть до поваров и истопников — после стольких покушений предосторожность не лишняя.

Стоит отметить, что одной из главных помощниц Ивана Грозного в этих преобразованиях стала царица. Совсем не похожая на Анастасию, она тоже оказалась неординарной женщиной. Умной, деятельной, самостоятельной. Мужа она полюбила горячо и всем сердцем, буквально боготворила его. И не только любила, а понимала, старалась чем могла посодействовать, облегчить его заботы. Да и царь искренне полюбил бойкую красавицу, привязался к ней. Она находилась с ним рядом и в радостях, и в невзгодах — когда было совсем плохо, когда уезжали из Москвы куда глаза глядят, когда мучился в раздумьях бессонными ночами. И имеется упоминание, что идею опричнины подсказала царю именно она. Правда, это все же не точно. Очевидно, не подсказала, а поддержала в критический момент, помогла сделать выбор. Так уж посчастливилось государю, что во втором браке, как и в первом, он нашел не только жену, а душевную подругу и соратницу.

Но, опять же, не такую, как первая. Анастасия была его советницей, Мария — помощницей в практических делах. Она сама ездила уговаривать больного Макария, когда он хотел уйти в монастырь. Активно занималась даже дипломатией: переписывалась с родственниками — горскими князьями, с двоюродной сестрой, супругой Девлет-Гирея. Обуздать хана через его любимую жену, конечно, не получалось, но кое-что все же удавалось, и из самих писем узнавали ценные сведения. Мария участвовала в создании опричного двора, отборе персонала. Она взялась и оберегать мужа, сама организовывала его охрану. Настояла, чтобы один из приказов стрельцов, 500 человек, был выделен для постоянной службы при царе. И не зря ее так же, как и первую жену, возненавидела оппозиция, охаял в своих пасквилях Курбский.

Центром опричнины стала Александровская Слобода. Но говорить о переносе столицы было бы неверно. Правительственные учреждения остались в Москве, а Слобода являлась резиденцией царя. В этом не было ничего необычного, западные монархи часто жили в загородных замках. Слободу Иван Грозный давно любил, иногда принимал там военачальников, послов. Сейчас она отстраивалась, украшалась новыми храмами. Опричники приносили особую присягу, не должны были знаться и вести никаких дел с «земскими». Они не были подсудны никому, кроме царя, получали вдвое большие денежные и земельные оклады, чем обычные дети боярские. Но государь не хотел, чтобы новые выдвиженцы, получив большие права и привилегии, возгордились и занеслись. Сам он воспринимал собственную власть в первую очередь как служение Господу, православному государству, и желал, чтобы его приближенные тоже осознавали себя всего лишь смиренными слугами. Поэтому он отобрал 300 молодых опричников, установив для них порядки военно-религиозного братства.

Устав его приближался к монастырскому. Иван Васильевич считался игуменом, Вяземский келарем, Григорий Лукьянов-Бельский (Малюта Скуратов) — пономарем. Члены братства одевались в черные рясы и скуфейки. Распорядок был очень строгим. В полночь все вставали к полунощнице, молились. Короткий отдых — и в четыре утра шли к заутрене. В восемь начиналась Литургия. Церковные службы занимали около 9 часов в день. Опоздание или неявка на них наказывались восьмидневной епитимьей. Царь показывал пример благочестия, сам звонил в колокол, пел на клиросе, усердно молился. Во время общей трапезы он читал Священное Писание, а потом обедал один. Либеральные историки голословно утверждают, будто все это было лицемерием. Дескать, опричники носили под рясами золотые одежды и меха, на трапезах подавали мед и вино, весело пировали. Простите, но… неужели хоть кто-нибудь осмелился заглянуть опричнику под рясу?

На праздниках и торжественных приемах, разумеется, надевали парадные одежды. Но такие мероприятия обычно проходили в Москве. Здесь был построен новый опричный дворец на Арбате, жила царица с частью двора, и царь со своим окружением периодически приезжал в столицу. А в Слободе шла совсем другая жизнь, и ряса, которую носил Грозный, сохранилась. Это грубая власяница, без обмана. Ну а насчет пиров, попробуйте себе представить — царь читает Священное Писание, а перед ним 300 молодых людей обжираются, напиваются и бузят? На самом деле, по монастырскому уставу в определенные дни разрешались пиво, мед, вино, но в небольших количествах. И трапезы, как в монастырях, были короткими, только чтобы утолить голод. От молитвы до молитвы, а все, что осталось несъеденным, отдавалось нищим. Наконец, процитирую историка В.М. Манягина: «Тем, кто твердит о ханжестве, предлагаем пожить „по-царски“ хотя бы месяц, чтобы убедиться, что без глубокой веры подобный ритм жизни попросту невозможен. А ведь Иоанн жил так годами» [69]. И тем более никто не выдержит монастырский распорядок, если сопровождать его пьянками и гульбой. По нему живут именно с верой, в строгом, заданном режиме, иначе не получится.

Функции опричников не ограничивались охраной царя. Они стали первой в России спецслужбой. Число их со временем увеличилось до 6 тыс., была введена черная форма. Знаками отличия являлись метла и изображение собачьей головы — быть верными, как псы, охранять страну и выметать ее от нечисти. Любой человек, желающий сообщить об изменах, злоупотреблениях, неправдах, мог прийти в Александровскую Слободу и на заставе объявить, что у него государево «слово и дело». Его доставляли в канцелярию, записывали показания, начиналось расследование. Это давало свои плоды. В 1565 г. крупный заговор был раскрыт в Дерпте. Часть горожан установила связи с Литвой и договаривалась сдать город. Ливонских изменников царь казнить не стал, просто переселил по разным русским городам. При этом назначил им приличное содержание, дал возможность обзавестись хозяйством, позволил дерптскому пастору объезжать и окормлять их. В 1566 г. очаг оппозиции обнаружился в Костроме, где проживало много родственников Адашевых. Казнили двоих, многих сослали.

Созданием опричной системы преобразования не завершились. Такие же переселения, как при учреждении опричнины, царь проводил и дальше. Но осуществлял их поэтапно, систематически, чтобы эти операции были менее болезненными. Переместить одних, а потом заняться другими. Так, половину боярских и дворянских семей, отправленных в Казань, уже через год, весной 1566 г., вернули в Центральную Россию. А в следующем году — вторую половину. Но им давали уже не вотчины, а поместья, и не в старых родовых владениях, а в других местах, в основном на Рязанщине. В свою очередь, для этого отписывали землю у крупных рязанских вотчинников — а им давали поместья в иных уездах. В результате таких «рокировок» вотчинники превращались в служилое дворянство.

В начале 1566 г. царь «выменял» удел у Владимира Андреевича. Взял в опричнину Старицу, Верею, Алексин, а взамен дал Дмитров, Боровск и Звенигород. В материальном плане двоюродный брат государя выиграл, получив города более крупные и богатые. Но и его оторвали от тех мест, где население признавало его господином, где он оброс слугами и помощниками. Однако удалить самих князей и вотчинников было недостаточно. Ведь их привыкли считать лидерами местные дворяне. Они сжились со «своими» боярами, переплелись родством с ними и с соседями, и сложились группировки, вместе выходившие на службу, но выступавшие и политической силой, готовые поддержать предводителя, отстаивать собственные местные интересы. Такие анклавы Иван Грозный тоже разрушал.

В бывших владениях Владимира Андреевича был произведен «перебор», кого-то из служилых людей оставили, кого-то отправили в другие края — дали села и деревни под Каширой, Владимиром. В 1567 г. царь, в дополнение к прежним владениям, взял в опричнину Кострому. Соответственно, и костромских дворян «перебрали». В 1568 г. то же самое было проделано с Белозерским уездом. А в январе 1569 г. в опричнину были взяты Ярославль, Ростов и Пошехонье. Но предстявлять дело так, будто царь выселял из своего «удела» всех не-опричников, совершенно неверно. В опричнину попало много городов, сел, их население продолжало жить и трудиться, не приобретая статус опричников. Не являлись ими и стрельцы, хотя все три московских стрелецких слободы вошли в опричнину. И помещиков переселяли не всех. После добавления новых уездов опричнина заняла половину России. В стране насчитывалось 50–60 тыс. детей боярских, но поменяла места жительства не половина, а 12 тыс. Те, кто так или иначе был связан с оппозицией, с местными князьями. Ну а в итоге задача, которую ставил перед собой царь, ликвидация крупных вотчин и сформировавшихся вокруг них дворянских группировок, была за 4 года в основном решена.

Чрезвычайное положение не отменяло российских законов. Сохранялся суд Боярской Думы — но царь определял, кого предавать ему, а кому вынести приговор самостоятельно. Сохранялись и права заступничества, взятия на поруки. Но государь оставлял за собой решение, удовлетворить просьбу или нет. Так, по ходатайству митрополита он простил опального боярина Яковлева. А конюший Федоров-Челяднин организовал поручительство за Михаила Воротынского. Кстати, во многих работах его принято изображать невинно пострадавшим, жертвой царского произвола. Что ж, Воротынский, в отличие от Курбского, был и впрямь талантливым и заслуженным полководцем, откуда и делается вывод о безукоризненной честности, верности долгу. Но стоит еще раз учесть: психологических портретов деятелей XVI в. в нашем распоряжении нет. А в Средневековье верность и воинские таланты соседствовали далеко не всегда. Чаще наоборот, лучшие военачальники заносились в амбициях и лезли в интриги — взять хотя бы целую плеяду принцев Конде, Бурбонов, Гизов, Оранских, Михаила Глинского, Дмитрия Вишневецкого и др. Но прошу понять меня правильно, я вовсе не хочу очернить Михаила Воротынского, преуменьшить его заслуги перед Россией. Всего лишь предостерегаю от предвзятых оценок.

Если же рассмотреть не домыслы, а факты, то братья Воротынские со своим отцом еще при Елене Глинской участвовали в измене Ивана Бельского. В 1562 г. Михаила и Александра Воротынских арестовали после измены Дмитрия Бельского, их обширные владения были конфискованы. Точной вины мы не знаем, но главным фигурантом был Михаил. В описи царского архива сохранилось упоминание, что следствие велось среди «князя Михаила Ивановича Воротынского людей». Александра сослали поближе, и бояре сперва ходатайствовали только за него. Третий их брат, Владимир, остался верным царю, никакой опале не подвергся и вскоре ушел в монастырь. Может, по состоянию здоровья, а может, счел, что братья опозорили их род. Михаил 4 года жил в ссылке на Белоозере, содержали его вполне сносно, он получал от казны питание вплоть до лакомств и заморских вин, одежду и 100 руб. в год на прочие расходы. И… он стал еще одним «живым мертвецом».

Курбский расписал, как в 1565 г. царь вызвал его к себе, но лишь для того, чтобы пытать. Лично подгребал посохом горячие угли к его телу, потом отправил обратно, и Воротынский умер в пути. И некоторые историки добросовестно переписали это! Другие все же призадумались над явной нестыковкой, но… просто-напросто «передвинули» ту же душераздирающую сцену с пытками и углями на 1573 г. Действительность была несколько иной. Федоров-Челяднин собрал 111 поручителей, и Иван Васильевич вызвал Воротынского — не в 1565, а в 1566 г., и не пытал, а простил. С князя взяли дополнительную клятву не сноситься с врагами России, не переходить в Литву, к папе, императору, султану и Владимиру Старицкому (да, в тексте он упомянут наряду с чужеземными властителями). После присяги Иван Грозный пригласил Воротынского обедать за своим столом. Побеседовав с ним, решил, что этому человеку можно доверять. Назначил его казанским наместником, вернул значительную часть прежних владений: города Одоев, Чернь и Новосиль. Востановил в правах «державца» — удельного властителя. И даже выделил казенные средства на ремонт Новосиля, который без хозяина пришел в запущенное состояние. Это был «разгар» опричного террора…

38. ПАУТИНЫ ИНТРИГ

Османскую империю губили не поражения, не нашествия врагов, а наоборот — успехи, могущество и изобилие. Слава турецких побед и богатства манили итальянцев, французов, испанцев, португальцев. В империи ценили хороших специалистов, высоко платили, и европейцы меняли веру, становились полноправными «турками», это позволяло сделать карьеру (ну и, конечно, обзавестись гаремами). Выдвижение на руководящие посты у османов осуществлялось не по происхождению, а по деловым качествам, и ренегаты становились командирами, чиновниками, вельможами. Но служили они, естественно, не для блага державы, а ради собственных выгод.

В империю правдами и неправдами полезли европейские купцы, предприниматели. Внедрялись через тех же ренегатов, через османских союзников французов. И в XVI в. значительную часть рынков в Турции и Леванте стали контролировать флорентийские банкиры [17]. Прибыли утекали за рубеж, а постоянные войны, содержание пышного двора Сулеймана, строительство дворцов и мечетей требовали денег. Росли подати. Причем их стали сдавать на откуп, и агенты откупщиков драли втрое-вчетверо больше, в свою пользу. Чтобы уплатить, люди обращались к ростовщикам, закладывали дома и участки. Но откупщиками были те же ростовщики. Они становились хозяевами целых районов. Эти деятели вовсю развернулись и в столице. Подкупали чиновников, визирей, чтобы получить подряды, новые откупа. А среди ростовщиков и взяточников было удобно работать иностранным дипломатам, шпионам.

Немалых бед натворила и супруга султана Роксолана. Достаточно сказать, что после Сулеймана в Турции сочли необходимым принять закон, вообще запрещавший монархам иметь жен, все его женщины стали считаться только наложницами. Влияние Роксоланы на мужа было безграничным, а главную цель она себе поставила — возвести на трон любимого сына Селима. Впрочем, этого требовала и собственная безопасность. Она же сама добилась высылки прежней старшей жены, матери наследника престола Мустафы. Стань он султаном, и участь Роксоланы была бы незавидной. В самозабвенной игре она принялась формировать партию своих сторонников, устраняла с пути неугодных.

Наставником и опекуном Мустафы являлся великий визирь Рустем-паша, талантливый военачальник и администратор, главный советник Сулеймана. Роксолана выдала за него свою дочь Хамерие. Узнавала от нее, что происходит в доме визиря и, умело дополняя правдивые сведения клеветой, смогла убедить мужа — против него готовится заговор. Рустема обезглавили, Мустафу удавили. При этом страшная женщина пожертвовала даже собственными «нелюбимыми» детьми. Ее младший сын Джехангир, друг Мустафы, был отравлен, дочь, как вдова преступника, отправилась в ссылку. Против Роксоланы выступила мать султана, валиде Хамсе, не поверившая в заговор, пыталась обличить ее и… скоропостижно скончалась.

А чтобы у Селима вообще не было конкурентов, Роксолана начала уничтожение сыновей Сулеймана от наложниц и случайных связей. Поиски велись по всей стране, и было убито около 40 детей султана, многие вместе с матерями. Сама Роксолана умерла раньше мужа, но она добилась своего, у Сулеймана остался лишь один наследник. Хотя результатом стало не только это. Селима окружала партия, сформировавшаяся вокруг его матери в ее интригах. Из кого она состояла? Достаточно сказать, что Селим стал… горьким пьяницей. Ясное дело, споили его не правоверные поборники ислама и не патриоты Турции. Споили те, кто мог теперь вертеть царевичем, старался влиять на политику его отца.

Сулейман Великолепный никак не был другом России. Не терял надежды получить Казань, Астрахань, Северный Кавказ, не отказался и от «прав» на Рязанщину. Крымскому царевичу Адиль-Гирею он выдал ярлык на Казанское ханство. Западные дипломаты через своих друзей при его дворе продолжали подталкивать султана к войне против русских, но от такого шага Сулейман воздерживался. Понимал, насколько это трудно. Он лишь отслеживал события на севере, выжидал, как дальше пойдут дела у царя.

В 1565 г. на литовском фронте выдалось затишье. Шляхта еще не оправилась от полученного урока, Сигизмунд истратил деньги на прошлогоднее наступление, и наемники разошлись. Но он очередной раз постарался нанести удар чужими руками. Наобещал Девлет-Гирею, что его войска предпримут новую операцию, отвлекут на себя царские рати. И в Стамбуле сторонники короля сумели дожать султана. Доказали, что ситуация получается выгодная, можно воспользоваться. Правда, начинать масштабную войну Сулейман все равно не рискнул, но согласился для пробы дать хану тяжелую артиллерию и отряды янычар.

В сентябре татары и турки подступили к Болхову. Однако наши ратники во главе с воеводой Иваном Золотым стойко сражались, совершали вылазки, не позволив врагу подойти к стенам и сжечь посад. А обещанным литовским наступлением даже не пахло, и на выручку городу выступила армия Бельского и Мстиславского. Девлет-Гирей понял, что Сигизмунд его надул, снял осаду и повел орду прочь. Царские полки погнались за ним, потрепали арьергарды, отобрали пушки. В этой кампании впервые участвовало опричное войско. Оно действовало отдельно от земского, показало себя хорошо, отличился молодой командующий Дмитрий Иванович Хворостинин — он, кстати, был из очень знатного рода, из Рюриковичей, но из «захудалой» ветви, давно растерявшей свои владения.

Иван Грозный в это время не предпринимал крупных операций против Литвы, он был занят внутренними преобразованиями. Но он начал использовать ту же тактику, которую когда-то применяла его мать. Русские отряды стали вторгаться на территорию Литвы и строить крепости, отхватывая у неприятеля пограничные районы. Так были основаны Усвят, Ула, Сокол, Копие. Царь был в общем-то не против совсем прекратить войну. И Литва после провала своих планов выразила готовность возобновить переговоры, в Москву прибыло посольство во главе с Ходкевичем. Теперь паны уже не возражали против прав России на часть Ливонии. Предлагали замириться, владея землями, которые заняли обе стороны, заключить союз, выбить из Прибалтики шведов, и их владения поделить пополам.

Но царь справедливо заподозрил подвох. Шведы-то были в данный момент русскими союзниками. Королевские дипломаты вбивали клин, чтобы разрушить этот альянс, после чего соглашение с Москвой можно было и нарушить. Иван Васильевич предложил другой вариант: провести границу по Двине. Литва сохраняет Курляндию, но уступает города, лежащие севернее реки. А русские за это возвращают королю крепости, занятые царскими войсками южнее Двины: Озерище, Лукомль, Дриссу. Вдобавок к этому государь согласился бесплатно отпустить литовских пленных, а своих выкупать за деньги. Но послы от таких условий отказались.

И тогда Иван Грозный совершил шаг, совершенно необычный для своей эпохи. Созвал Земский Собор. Первый раз он обращался ко «всей земле», когда речь шла о проведении реформ. А теперь, собрав бояр, духовенство, дьяков, представителей купечества, дворян и детей боярских от разных городов, поставил вопрос — продолжать ли войну? Такие дела целиком находились в компетенции монарха, но, тем не менее, он и в этом случае счел необходимым посоветоваться. Ведь служилым предстояли дальнейшие тяготы, потери, торговым людям и городам — затраты. Иван Васильевич хотел знать, готовы ли они вынести это? Собор выразил ему полную поддержку. Фракции совещались по сословиям и подали «речи», признав, что литовские условия мира неприемлемы. Дети боярские подтвердили, что они «на его государево дело готовы», купцы заверили, что ради интересов Отечества отдадут «не токмо свои животы» (достояние), но и «головы кладем за государя».

Международная обстановка благоприятствовала. Султану нападение на Болхов еще раз показало, что русские сильны, а западные державы, нацеливая турок на Россию, лгут и хитрят. И Сулейман окончательно отбросил подобные планы. Вместо этого он начал еще одну войну с императором и в 1566 г. двинул свои полчища в Венгрию. Крымцам он тоже приказал участвовать в походе, а значит, в кои-то веки, царь мог быть спокоен за южные границы, сосредоточить все силы на западе. Но русских и литовцев развела страшная гостья — чума.

В Европе, в антисанитарных условиях тесных городов, вспышки подобных эпидемий были обычными, в нашей стране они случались гораздо реже. Но сейчас граница сдвинулась, царские гарнизоны стояли в Ливонии. Туда-сюда ездили купцы, перемещались воинские отряды — и разносили заразу. Летом 1566 г. эпидемия, перекинувшись из Швеции, стала косить людей в Новгородской земле, Полоцке, Великих Луках, Смоленске, дошла до Можайска. Царю пришлось мобилизовывать людей на борьбу с поветрием. Прекращалось сообщение между различными районами, дороги перекрывались кордонами. Совершались церковные службы и крестные ходы, чтобы защитить от беды села и города. Но санитарные меры нарушали снабжение. Подскочили цены на продукты. Требовалось перестраивать сложившиеся товарные потоки, организовывать подвоз хлеба из незараженных мест. А год, ко всему прочему, выдался неурожайный, что создавало дополнительные трудности…

Но эти проблемы стали далеко не единственными. Боярская оппозиция, потерпев поражение, никуда не исчезла. Она лишь затаилась и выжидала удобного для себя момента. А новая опора, которую создал себе царь, оказалась далеко не такой надежной, как он рассчитывал. Большинство опричников и в самом деле были честными служаками, искренне восприняли возложенную на них великую ответственность. Но не все. Некоторые не выдержали соблазна власти. Брат царицы Михаил Темрюкович очень возгордился. Нищий горский князек вознесся в первые вельможи огромной державы! Теперь он спешил обогатиться любыми способами, а заодно продемонстрировать свое могущество, и, как сообщали летописцы, «управы было на него добиться не мочно». Глядя на таких начальников, смелели и некоторые опричники. Притесняли и обирали земских — кто посмеет на них жаловаться? В число опричников царь принимал и иностранцев. Счел, что они-то заведомо не связаны с российскими изменниками и будут преданы государю, которому обязаны своим положением. Тут он ошибся. Иностранцы думали лишь о наживе, а изменить для них было куда проще, чем русским.

Мало того, несмотря на все меры предосторожности, в самом руководстве опричнины нашлись деятели, связанные с оппозицией. И конечно же, это было совсем не случайным. Ведь крамольникам как раз и требовались люди в ближайшем окружении царя. Мы не знаем истинного механизма, как это осуществилось. Может быть, после удаления Адашева и Сильвестра бояре начали скрытно продвигать новых ставленников. А может, обрабатывали тех, кого Иван Грозный уже приблизил к себе. Факт тот, что на оппозицию начали тайно играть Алексей Басманов, его сын Федор и Афанасий Вяземский.

Сделать они могли очень много. Они были любимцами царя, имели к нему постоянный доступ. Государь полностью доверял им, внимательно относился к их советам. Они были и умелыми царедворцами, манипулировали неумным Михаилом Темрюковичем. Они руководили следствиями по жалобам и доносам, могли прикрыть некоторые дела. Они ведали и кадрами опричников. И в их ряды попадали такие, кто никак не подходил под критерии людей незапятнанных, вне всяких подозрений. Например, князь Темкин-Ростовский. Он принадлежал к роду крамольников Ростовских, сам был причастен к прошлым заговорам, побывал в плену, но его почему-то не отсеяли, он занял высокое положение в опричном дворе.

Очередной узел интриг завязался вокруг избрания митрополита. В мае 1566 г. Афанасий тяжело заболел, оставил свой пост и ушел в Чудов монастырь. Но вполне может быть, что сказалась не только болезнь — а дрязги и подсиживания против него. В Церкви сформировалась мощная группировка во главе с архиепископом Новгородским Пименом. С ним сомкнулись епископы Филофей Рязанский, Пафнутий Суздальский, часть архимандритов. И стоит добавить немаловажную деталь. Курбский в своих сочинениях густо поливал русское духовенство грязью, но по какой-то причине делал исключение… для Пимена! Превозносил его как настоящего «подвижника», чистейшего и честнейшего. Хотя факты этого никак не подтверждают. Подвижничества за ним не обнаруживается, зато он всегда, прямо-таки с завидной регулярностью, оказывался в центре политических склок. Сейчас он снова стал «кандидатом номер один» на митрополичий престол.

Но царь, уже во второй раз, этого не допустил. Выдвинул архиепископа Казанского Германа. Он был постриженником Иосифо-Волоколамского монастыря, вместе со своим отцом, старцем Филофеем, вел в 1553–1554 гг. следствие над жидовствующими. Герман полностью поддерживал необходимость оздоровить государство, его родственники служили в опричнине. Казалось бы, самая подходящая фигура. Он уже прибыл в Москву, въехал в митрополичьи палаты. Но… против него неожиданно выступили Басмановы. Принялись клеветать царю на Германа, обвиняли его в чрезмерном властолюбии. Уверяли, что он мечтает быть «новым Сильвестром». По сути четко подыграли Пимену! И добились своего. С одной стороны, возражали епископы, с другой — советники. Аргументы у Басмановых и церковников были разные, но действовали они в одном направлении. Грозный засомневался и снял кандидатуру.

Однако Пимену государь все равно не дал ходу! Назвал игумена Соловецкого монастыря св. Филиппа (Колычева). Он происходил из боярского рода, в молодости даже поучаствовал в измене: вместе с родственниками примкнул к мятежу Андрея Старицкого. Но после этого раскаялся и принял постриг. И вот он-то действительно был подвижником, квалифицированным богословом. Филипп вообще являлся одним из ученейших людей своего времени — был талантливым физиком, механиком, хозяйственником. В архиве сохранились десятки его изобретений, которые он внедрял в своем монастыре. Это и гигантские гидротехнические сооружения с хитрыми трубопроводами, когда вода из 52 озер подавалась к мельницам, приводила в движение меха и молоты кузниц. И механическая сушилка, веялка, и устройство для разминки глины при изготовлении кирпичей, и даже оригинальные устройства, ускоряющие изготовление кваса.

Царь знал о его благочестивой жизни, учености, о его успехах по благоустройству Соловецких островов. Но был еще один весомый агрумент в пользу его кандидатуры. Именно то, что вся его деятельность проходила далеко от столицы, от политики, борьбы церковных группировок. В этой борьбе он был заведомо «нейтральным», должен был удовлетворять все стороны, мог объективно разобраться, что же творится в Церкви.

Но… еще не доезжая до Москвы, по дороге, против св. Филиппа была организована провокация. Он был всего лишь скромным игуменом, и официально государь пригласил его только для «совета духовного», однако новгородская верхушка уже откуда-то знала, на какой пост его прочат! Собрала и выслала к нему огромную делегацию, которая вывалила ему кучу жалоб и просила ходатайствовать перед царем об отмене опричнины. Интересно, правда? Почему такие просьбы и жалобы не передавались через своего архиепископа — находившегося в Москве? У новгородской знати были близкие и прекрасные отношения с Пименом. Почему обязательно потребовалось загрузить проезжего игумена? А он-то что? Он был человек доверчивый, искренний. Раз просят — его долг передать.

В столице Пимен и его партия сразу встретили св. Филиппа враждебно [72]. А когда он добросовестно выложил государю все, что навалили на него новгородцы, тут-то его и попытались подставить. Ну а как же, попался — враг царской политики! Иерархи, близкие к Пимену, оказались вдруг горячими защитниками этой политики, по собственной инициативе обратились к Ивану Васильевичу и «просили царя об утолении его гнева на Филиппа» [69]! Но просчитались. Государь, как выяснилось, никакого гнева на него не держал и на поводу у интриганов не пошел. Он пригласил игумена пообедать с собой, дружелюбно беседовал. Понял, что честного священнослужителя втягивают в дела, в которых он не разобрался. Разъяснял, зачем нужна опричнина [49]. Филипп отказывался от высокого сана, но Грозный уговорил его ради блага Церкви. Поддержала часть иерархов. А чтобы не возникало больше недоразумений, и чтобы Филиппа не впутывали в провокации, царь и митрополит разграничили сферы влияния: Иван Васильевич не вмешивается в церковное управление, а святитель не касается государственных дел. И не просто договорились, а 20 июля 1566 г. письменно зафиксировали такое разделение в официальной грамоте об избрании Филиппа на митрополичий престол [137].

39. СОРВАННЫЙ ПОХОД

Весной 1567 г. эпидемия чумы пошла на убыль и угасла. Царь начал готовить мощный удар по литовцам и решил сам возглавить армию. Однако и противник успел оправиться. Король сумел набрать со своих налогоплательщиков достаточные суммы, получил новые займы, нанимал солдат. Причем выяснилось, что он и в этой кампании возлагает большие надежды на внутреннюю оппозицию в России. Сигизмунд и Ходкевич, сменивший на посту гетмана Радзивилла, заслали некоего Ивана Козлова, бывшего слугу Воротынских, с письмами к Бельскому, Мстиславскому, Воротынскому и Федорову-Челяднину. Им выражали сочувствие, что они терпят от царя «неволю и бесчестье», приглашали перейти на сторону Литвы, обещая пожаловать уделы и прочие блага. Козлова перехватили русские. В измену четверых своих сановников царь не поверил. Да и Козлов на допросе под пыткой (в XVI в. это было узаконено во всех странах) смог показать лишь то, что должен был передать письма.

Шпиона казнили, а над Сигизмундом и Ходкевичем Иван Грозный подшутил. Сам написал им ответы от имени адресатов. Поддел короля, что он манит бояр «свободой», но является рабом собственных вельмож. Напомнил, что они «и королеву твою Барбару отравою с тобою разлучили, какие тебе про нее укоризны от подданных были». Намекнул, что короля тоже пытались извести, и он «от панов твоих повольства» «повсегда прихварывал и есть не доброго здравия». Царь прекрасно знал генеалогию Гедиминовичей — Мстиславский и Бельский происходили от старших ветвей литовских великих князей и теоретически имели больше прав на престол, чем Сигизмунд. От их лица королю сообщалось: дескать, мы согласны получить уделы, если ты отдашь нам всю Литву, а сам уйдешь в Польшу, и будем все вместе жить мирно под властью царя, он будет защищать нас с тобой и от турок, и от татар, и от императора.

Словом, Иван Васильевич весело поиздевался над недругом, попавшим в столь глупое положение. Но… он ошибался. Не все адресаты были невиновными. Заговор возглавлял Федоров-Челяднин. И предавать ему было далеко не впервой. Он же еще 30 лет назад, после убийства Елены Глинской, будучи «дядькой» государя, предал Шуйским и его, и свою благодетельницу, «мамку» Аграфену Челяднину. А за это унаследовал имения Челядниных, стал одним из богатейших бояр России. Был замешан в нескольких изменах, но всякий раз избегал наказания, достиг высшего чина конюшего. Благодаря заступникам в окружении царя, опричные преобразования не коснулись его огромных вотчин, они раскинулись в разных уездах от Коломны до Белоозера.

Как сообщал Шлихтинг, «много знатных лиц, приблизительно 30 человек» во главе с Федоровым «вместе со своими слугами и подвластными» связали себя круговой порукой и «письменно обязались» совершить переворот. (В данному случае Шлихтингу было незачем лгать, он писал это в докладе королю три года спустя, когда уже сбежал в Польшу. С пропагандистской точки зрения было бы выгоднее, наоборот, представить бояр невиновными.) Среди опричников, охранявших царя, у заговорщиков имелись свои люди. Предполагалось схватить его во время боевых действий и выдать Сигизмунду, а на трон возвести Владимира Андреевича. И если литовский посланец Козлов погиб, то нашлись другие курьеры, изменники установили связь с неприятелем.

Осенью 1567 г. Иван Грозный повелел собирать армию в Великих Луках. Он планировал пройтись вдоль Двины до Риги и захватить крепости по этой реке. Таким образом отрезалась часть Ливонии, на которую претендовал царь, и панов подталкивали к принятию его условий. 20 сентября он выехал помолиться в Троице-Сергиев монастырь и направился на запад. По дороге встретил послов Колычева и Нагого, ездивших в Литву, узнал, что с ними обошлись по-хамски, оскорбляли и унижали. Иван Васильевич задержался в Новгороде, управил накопившиеся местные дела, а 24 октября продолжил путь к своим полкам. Но к нему вдруг стали поступать настораживающие сведения.

Оказалось, что король гораздо раньше русских, еще в сентябре, собрал большое войско в Борисове. Но ведет себя странно — маневрирует вблизи границ, ничего не предпринимая. Чего-то ждет… А от пленных и агентуры узнали, чего именно ждет. Переворота в России! Эти планы подтверждены документально, сохранилась переписка между Сигизмундом и Радзивиллом, где упоминалось — литовцы действительно рассчитывали на выступление оппозиционных бояр [138]. Царь данных документов, конечно, не читал, но он понял: нити заговора в любом случае должны вести к Владимиру Старицкому. Двоюродный брат находился с ним в ставке, Грозный нажал на него, тот перепугался и заложил Федорова со товарищи. Продолжать поход после выявления заговора было бы безумием. 12 ноября у Ршанского яма состоялся военный совет, Иван Васильевич отменил операцию и вместе с Владимиром Андреевичем выехал в Москву.

И надо же, какое «совпадение»! Когда король узнал об отъезде царя, он тоже покинул войска, распустил армию и предоставил отрядам своих воевод действовать самостоятельно. Значительных успехов они не добились. Разорили и пожгли села на Смоленщине, подступили к новой крепости Ула, но их побили и прогнали прочь. Литовцы сумели захватить лишь другую крепость, Копие. Несмотря на то, что неприятель долгое время находился поблизости, она оказалась не готовой к нападению. При атаке воевода Петр Серебряный сбежал, второй воевода Василий Палецкий погиб, гарнизон перебили или пленили.

А в Москве шло следствие. В сентябре 1568 г. Федоров был казнен. Байки о том, будто Иван Грозный вызвал его к себе, заставил нарядиться в царские одежды, сесть на трон, а потом пырнул ножом, мы оставим для слишком «легковерных» любителей чужеземного вранья. Боярин вовсе не был неожиданно вызван к Ивану Васильевичу, он провел в тюрьме более полугода. Государь прекрасно знал, что сам он на царство не претендовал и не мог претендовать. И зачем стал бы царь пачкать руки пачкать о предателя? Неужто у него палачей не было? Где был казнен Федоров, тоже известно. В России, в отличие от Запада, смертные приговоры не приводились в исполнение в центре города. На «торгу» (Красной площади) осуществлялись лишь «торговые казни» — телесные наказания. А преступников лишали жизни где-нибудь на отшибе. Федорова казнили на Козьем болоте, иностранцы сообщали, что труп оставили там на несколько дней — продемонстрировать участь изменников.

Кто еще был казнен? Историки, цитируя перебежчиков, называют Ивана Куракина-Булгачова, князей Ростовских. Но Иван Куракин жил припеваючи и служил вплоть до 1577 г. [69]. Оставались на службе и некоторые из Ростовских. Среди жертв фигурируют также Владимир Курлятев и Григорий Сидоров, арестованные в г. Данкове. Хотя, согласно Курбскому и Карамзину, все Курлятевы уже давным-давно были репрессированы. Как видим, вовсе нет. Близкий родственник члена «избранной рады» занимал пост воеводы, пока не попался на собственной измене. Называют и грека Хозина или Ховрина (у Карамзина он тоже был давно казнен как родственник Горбатого-Шуйского). Но вина грека, царского казначея, могла быть и иной, не политической. Например, в это же время казнили дьяка Казарина Дубровского — он не был изменником. Он просто за взятки «косил» от службы посошных людей, освобождал боярские хозяйства от выделения подвод для воинских перевозок. «Откосил» так, что в походе 1567 г. выявилась острая нехватка обозной прислуги, а транспорта не хватило даже под артиллерию. Провели расследование, нашли виновника и покарали.

В «синодике опальных» есть заслуживающие доверия упоминания о казнях в вотчинах Федорова. В коломенских селах — 20 человек, в Губине Углу — 39, в Бежицком Верху — 77, а всего около 200. Разумеется, это не крестьянское население обширных владений и даже не дворовые — у бояр холопы исчислялись тысячами. Судя по количеству, это только военные слуги, да и то не все, а доверенные. Те самые «слуги и подвластные», о которых писал Шлихтинг, участники отрядов, сформированных для переворота. Но это были именно подручные. А список «знатных лиц» со всеми натяжками до 30 никак не дотягивает.

Владимира Андреевича, сдавшего людей, которые добывали ему корону, царь опять простил. Не стал наказывать князя Серебряного, бросившего крепость и подчиненных. Поверил объяснениям беглеца, удовлетворил ходатайство заступившихся за него бояр и духовенства. А многих соучастников Федорова, судя по всему, сумели выгородить их тайные единомышленники среди опричников. Между прочим, это опровергает еще один миф — будто Иван Грозный самолично пытал арестованных или хотя бы присутствовал при допросах. Уж наверное, пытками из Федорова и его подельщиков вытянули бы гораздо больше знатных фамилий. Но их не прозвучало. Кто мог обеспечить это? Только Басмановы и Вяземский. Они возглавляли следствие, вели допросы.

А в результате у заговора была отсечена всего одна ветвь, основная часть уцелела. И уже вскоре она снова проявилась. Но следующая атака была нацелена не на царя, а на митрополита. Святителя Филиппа с самого момента поставления настойчиво пытались поссорить с государем. Ему снова и снова повторяли жалобы на действительные или мнимые беззакония опричников. А Грозному в это же время внушали, что митрополит оппозиционер, вокруг него собираются заговорщики. Использовались разные предлоги. Например, во время одной из служб кто-то из опричников забыл снять тафью. Тафья — маленькая матерчатая шапочка, перенятая у татар. Ее носили под шапкой и «настоящим» головным убором не считали. Только Стоглавый Собор уточнил, что в тафьях находиться в церкви все же нельзя [130]. Митрополит заметил нарушение, указал царю. Но опричник успел сдернуть тафью, а Ивану Васильевичу тут же «подсказали», что Филипп нарочно нападает на его слуг. (Кстати, историки потом переврали эту сцену — описали, будто сам царь и его свита вошли в церковь в шапках.)

В разных работах приводятся диалоги, где митрополит обличает Грозного, а тот гневается. Достоверными они не являются. Они взяты из опуса Таубе и Крузе, которые никак не могли быть свидетелями этих сцен — им, как иноверцам, запрещалось входить в храмы. На самом деле конфликт развивался иначе, без открытых скандалов. Басмановы и группировка Пимена сумели втянуть в интриги царского духовника Евстафия, и он начал «непрестанно явно и тайно носить речи непотребные» на Филиппа. А капля, как известно, и камень точит. Вольно или невольно Иван Грозный охладевал к митрополиту, сеялись семена подозрений. Тем не менее, спровоцировать разрыв между царем и Филиппом крамольникам не удавалось. Государь соблюдал изначальную договоренность, в дела Церкви не вмешивался. А принимать наветы за чистую монету не спешил — он же знал, что группа иерархов ведет игру в пользу Пимена.

Но и св. Филиппа, несмотря на все усилия, оппозиция не смогла сделать противником царя. Когда раскрылся заговор Федорова, митрополит выступил в поддержку политики Ивана Грозного, публично обличал епископов, которые сочувствовали изменникам [72]. А это было опасно. Как свергнуть царя, если первосвятитель осудит переворот, обратится к пастве? Ну а подхлестнуло злоумышленников еще одно обстоятельство. Св. Филипп обнаружил, что в церкви сохраняется ересь жидовствующих, начал собственное расследование. И это было еще опаснее — позже открылось, что к еретикам принадлежал не кто иной как Пимен.

Чтобы не допустить разоблачения, требовались экстренные меры, и крамольники предприняли их. Обвинили в ереси самого св. Филиппа, а заодно и в измене. Но царь не поверил, потребовал доказательств. Что ж, враги митрополита быстренько организовали «совместную» комиссию. От духовенства поехали в Соловецкий монастырь Пафнутий Суздальский, архимандрит Феодосий, а от опричных спецслужб Басмановы послали с ними князя Темкина-Ростовского. Комиссия с задачей легко справилась. Набрала 10 монахов, недовольных прежним настоятелем или подкупленых, игумена Паисия, которому пообещали сан епископа. Они и наговорили «доказательств».

Созвали Освященный Собор. Для его подготовки Пимен три месяца провел в Москве! [49] Филиппа судила не светская власть, а церковная [137]. Конечно, царь мог бы взять его под покровительство. Но не взял. Он же сам обязался не вмешиваться в церковные дела. Хотя, наверное, сыграло свою роль другое — долгое наушничество и клевета. Если митрополит в самом деле оппозиционер, враждебно относится к царю, с какой стати его выгораживать? Однако и судить его Иван Грозный не стал. Документы Собора утрачены, но известно, что епископы по разным вопросам сами обращались к царю. Следовательно, он в заседаниях не участвовал.

Главными обвинителями св. Филиппа были те же Пимен Новгородский, Филофей Рязанский, Пафнутий Суздальский. Свидетели выложили то, что от них требовалось, и Собор постановил низложить митрополита. А Басмановы постарались оформить это как можно более унизительно — публично, в Успенском соборе, во время праздничной службы зачли какие-то «ложные книги», сорвали облачение святителя, гнали его метлами и увезли в темницу Богоявленского монастыря. Впоследствии была придумана сплетня, будто царь в гневе казнил всех Колычевых, а заключенному послал отрубленную голову его любимого брата Михаила. Но это уж вообще голословная ложь. Двое Колычевых даже остались в ближайшем окружении государя, в опричной Думе. А брат Михаил с «отрубленной головой» жил еще 3 года и умер своей смертью [69].

Если же от выдумок перейти к фактам, то не мешает отметить: Освященный Собор потребовал смертной казни св. Филиппа, а Иван Грозный приговор не утвердил. Не духовенство смягчало гнев царя, а наоборот! Оно требовало смерти, а царь помиловал. Постановил сослать в Тверской Отрочь монастырь. Инициаторам гонений пришлось организовывать дополнительные меры предосторожности. Они отправили со св. Филиппом своего человека, пристава Стефана Кобылина, который «подправил» режим содержания, превратил ссылку в тесное заключение и изолировал святителя от внешнего мира. И все же реализовать свои планы оппозиция не смогла, Пимену митрополичий престол так и не обломился. Царь еще не знал, что он — второе лицо в заговоре, но не мог не видеть в нем карьериста и интригана. Выборы митрополита он без своего контроля не оставил и провел на этот пост архимандрита Троице-Сергиева монастыря Кирилла.

40 . ДИВНОЕ УЗОРОЧЬЕ

Если вам доводилось бывать в туристических поездках по старинным русским городам, то вы наверняка обратили внимание, как часто повторяется имя Ивана Васильевича. Тот храм «построен при Грозном», этот «по приказу Ивана Грозного». Действительно, время его правления ознаменовало расцвет нашей православной культуры. Было основано 155 монастырей, только по личным распоряжениям царя построено более 40 храмов, не считая тех, которые возводились «при» нем. И все уникальные, неповторимые, великолепные! Каждое свершение отмечалось подобными памятниками в благодарность Господу.

В честь венчания Ивана IV на царство в Дьяково был построен монументальный «пятистолпный» храм Усекновения Главы Иоанна Предтечи. А взятие Казани ознаменовалось не только возведением Покровского собора (храма Василия Блаженного). В одном лишь Муроме царь заложил сразу три церкви — и опять же, своеобразных, не копирующих, а дополняющих друг друга и создающих архитектурный ансамбль города: Спасо-Преображенский собор, храм Благовещения, где упокоились мощи свв. князей Константина, Михаила и Федора, храм Рождества Пресвятой Богородицы — куда перенесли мощи свв. Петра и Февронии. Чудеса зодчества мы увидим и во Владимире, Переславле-Залесском, Вологде и других городах.

Причем в храмах эпохи Грозного можно отметить одну особенность. Они величественны, прекрасны, но не помпезны. Они предназначены не для того, чтобы поразить воображение, а в первую очередь для своей главной функции — моления Господу. Конечно, в этот период возводились не только церкви, но и крепости, жилые дома, палаты. И тоже возводились таким образом, чтобы выполняли свои функции. Чтобы крепости были сильными, дома удобными, палаты радовали глаз и внушали уважение. Мастера искусно украшали постройки декоративными средствами, умело использовали игру объема, и возникало «дивное узорочье», которым восхищались не только русские, но и чуждые нашей культуре иностранцы. Они писали об «обширных и укрепленных городах», «богатых и великолепных монастырях», «храмах, изящно и пышно разукрашенных», о зданиях и церквях «удивительно красивой формы» и «благородной архитектуры».

А сколько их не дошло до нас? От времен Грозного сохранилась только часть каменных строений. Но большинство зданий и фортификационных сооружений возводились из дерева, и о них мы знаем лишь из обрывочных упоминаний. Например, о великолепном опричном дворце на Арбате, о крепости в Архангельске — француз Жан Соваж писал о ней, что «постройка из бревен превосходна. Нет ни гвоздей, ни железных скреп, но все так хорошо отделано, что нечего похулить. Ни один архитектор не сделает лучше того, как они делают».

Мало до нас дошло и имен зодчих, художников, мастеров. Вовсе не из-за того, что их не ценили. Но строительство храма или писание иконы было служением Богу. А выпячивать при этом свое «я» по православной традиции не положено, это значит тешить гордыню, тщеславие. Не важно, что это сделал «я», важно — как сделал. А уж Господь знает, кто и как старался в Его славу. И люди, если сочтут нужным, оценят, помолятся за безымянного создателя красоты. Строители, конечно, назывались в государственных и хозяйственных документах, но и документов уцелело немного. Мы знаем зодчих Покровского собора Барму и Постника, возводивших крепости и города Ивана Выродкова, Постника Яковлева, Петра Головина, строителя неприступных стен Псковско-Печерского монастыря Павла Заболоцкого.

Нет, это были не какие-нибудь умельцы-самоучки. Такие сооружения было невозможно создать без сложнейших инженерных знаний. И эпоха Ивана Грозного характеризовалась взлетом не только культуры, но и науки, образования. По решению Стоглавого Собора по всей России создавались «книжные» школы. При монастырях действовали «работные школы», обучая сирот полезным ремеслам. Высших учебных заведений еще не было, но те университеты, какие существовали в XVI в. на Западе, нашей стране не требовались. В то время европейские университеты отнюдь не давали фундаментального образования, в них занимались только зубрежкой латыни, мертвой схоластикой, риторикой, и выпускали они крючкотворов-юристов да крючкотворов-теологов. У русских богослужение велось на славянском языке, латынь нужна была лишь дипломатам, в судопроизводстве делался упор не на казуистику, а на критерий «правды», а в религии основой была не логика, а Вера.

Российская система образования была принципиально иной. В школе человек учился чтению, письму, счету, Священному Писанию, а дальнейшие знания получал в общении со «знающими людьми» и «многообильном чтении». То есть продолжал образование самостоятельно, в зависимости от личных качеств и выбранной профессии. Существовала учебная литература: «Азбуковники» — наставления для учителей со значительной суммой практических знаний в разных областях, «Стенам знаменье» — пособие по архитектуре, «Назиратель» — переводная энциклопедия по вопросам сельского труда и быта.

После Стоглавого Собора появились многочисленные «Арифметики». В них разбирались как арифметические действия, так и операции с дробями, тройное правило, линейные и степенные зависимости. Русская математика оперировала числами вплоть до 49-го порядка, причем она была не заимствованной с Запада, а своей, отечественной, применяла собственную терминологию: «исподний перечень» (сумма), «большой перечень» (делимое), «жеребенный перечень» (частное), «легион» (10 в 12-й степени), «ворон» (10 в 48-й степени) и т.д. В 1556 г. было издано пособие по геометрии «с приложением землемерных начертаний». Следом появилось еще одно руководство «О земном же верстании, как земля верстать» с правилами вычислении площадей геометрических фигур.

Имелась и своя медицина. Венецианец Фоскарино сообщал: «Врачи лечат по опыту и испытанными лечебными травами». Была медицинская литература — «Травники», «Зелейники», «Лечебники». При монастырях действовали больницы. Почти в каждой обители среди монахов были специалисты-медики, в деревнях и городах жили знахари, «лечьцы», «костоправы». А в простых случаях люди обходились сами, знали народные средства от тех или иных болезней. И иностранцы удивлялись здоровью русских, их долгожительству. Писали: «Среди них много людей пожилых, 80, 100-летних, 120-летних, только в этом возрасте они подвержены болезням» (Маржерет). «В России вообще народ здоровый и долговечный,… мало слышали об эпидемических заболеваниях» (Олеарий).

Именно при Иване Грозном в России была введена единая системы мер и весов — прежде они отличались в разных городах. А разрушение удельных и вотчинных таможенных барьеров, установление общих государственных пошлин, открыло пути к созданию единого российского рынка. Существовали крупные ярмарки. Москва, Холмогоры, Нарва, Новгород, Псков, Смоленск, Астрахань были центрами международной торговли. И стоит отметить: Россия была единственной страной, где товары, принадлежавшие царю, тоже облагались пошлинами! Иван Васильевич властвовал над подданными, но не присваивал себе личных привилегий.

Промышленная революция в России начнется чуть позже, в конце XVI–XVII вв. Но уже во времена Грозного ремесленные слободы стали фактически превращаться в мануфактуры рассеянного типа, централизованно сбывая продукцию. По всему государству славились новгородские «коробьи» — сундуки, кирилловские чаши, калужская посуда, тверские ставцы и ложки. Они шли и на экспорт, и Михалон Литвин писал о русских: «Города их прилежны в разных родах мастерами, которые, посылая нам деревянные чаши и палки для опоры слабым, старым и пьяным, седла, кольца, украшения и различное оружие, вывозят от нас золото».

Россия сама обеспечивала свою армию вооружением. Венецианец Тьяполо сообщал: «В Москве делают ружья в большом количестве». Поляк Немоевский тоже отмечал «хорошие пищали и мушкеты». Славились и русские доспехи: шлемы, кольчуги, бахтерцы, юшманы — очень красивые, надежные, и при этом легкие. Панцирь из 50 тыс. колец весил 6–10 кг. А сабля считалась хорошей, если ею можно было на лету рассечь газовый платок. Появлялись и довольно крупные предприятия: канатные дворы на Севере, судоверфи на Волге, кожевенные мастерские в Муроме, солеварни, промышленный центр у Строгановых. Большим государственным предприятием стал в XVI в. Пушечный двор. В правление Ивана Грозного были открыты месторождения селитры в Угличе, Ярославле, Устюге, серы в Вятке. Страна предолела зависимость от Запада в производстве пороха.

Из технических инструкций до нас дошли лишь пособия по солеварению, весьма толковые и подробные — в них изложены правила бурения, прохождения грунта, добычи рассола. Но ясно, что и в металлургии, при отливке пушек или колоколов нельзя было работать «на глазок». Требовались знания и опыт в области химии, теплофизики, металловедения, акустики, баллистики. И мастера, обладающие такими знаниями, в России были — Богдан, его ученик Пятой, Андрей Чохов, Кузьмин Первой. Отечественная артиллерия не уступала ни одной стране в мире. Она была гордостью русских, лучшие орудия носили персональные названия: «Змей летячий», «Змей свертной», «Сокол», «Павлин», «Львиная голова» и др., украшались орнаментами, скульптурными изображениями. В нашей стране работали и умелые картографы. Были составлены «Чертеж Земли Смоленской», «Чертеж Лукам Великим и псковским пригородкам с литовским с городом с Полоцком», «Чертеж Ливонских городов», наконец, при Иване Грозном появился первый полный «чертеж» всей России.

Немалое внимение царь уделял и истории. По его распоряжению летописание получило государственный статус, был создан Лицевой свод — он содержал всеобщую историю от сотворения мира и русскую с 1114 по 1567 г. Все важнейшие события сопровождались великолепными иллюстрациями, в летописи насчитывается 16 тыс. миниатюр. Еще одним замечательным произведением стала Степенная книга, написанная в 1560-е гг. царским духовником Афанасием. В ней излагались биографии русских правителей от киевских князей до Ивана IV, рассказывалось о деятельности Церкви и ее роли в строительстве государства. В это же время была создана «Казанская история», автор которой сам провел 20 лет в казанском плену.

Фоскарино писал: «У них имеются в переводе разные книги святых отцов и много исторических сочинений, трактующих как о римлянах, так и о других народах». Книги на Руси вообще ценили и любили. Читались и отечественные, и переводные произведения: Четьи-Минеи, жития святых, «О пленении Иерусалимском» Иосифа Флавия, «Космография» Козьмы Индикоплова, «Александрия» Гвидо Мессинского, «Повесть о Трое», «История об Аттиле, короле угорском», «Повесть о Динаре», «Повесть о Евстратии-Елизарии», «Сказание о Вавилоне», «О взятии Царьграда турками», «Сказание о князьях Владимирских» и др. В росписях галереи царского дворца, ведущей в Благовещенский собор, представлены портреты Аристотеля, Гомера, Вергилия, Плутарха, Фукидида. Разумеется, о сходстве с оригиналами говорить не приходится, но портреты показывают, что в Москве знали этих авторов. А был и «Домострой», и «Торговая книга» — полный справочник товаров с разбором сортов, цен.

Иван Грозный собрал обширную и ценнейшую библиотеку. Свои библиотеки были в монастырях (в Троице-Сергиевом — 700 томов), у бояр, купцов. И все же книг остро не хватало, особенно самых необходимых для насущных нужд — богослужебных. Писцы в монастырских мастерских работали с полной отдачей, но сколько нужно корпеть, чтобы сделать хоть одну копию книг Священного Писания! А они требовались для замены ветхих и попорченных, для новых храмов, для школ, для просвещения языческих племен. Поэтому при поддержке государя и митрополита в России была создана первая типография. Наверное, все слышали про «первопечатника» Ивана Федорова. Но, не умаляя его заслуг, надо уточнить: он не был первопечатником. Еще до него, в 1550-х гг., существовала более ранняя типография. Она выпустила несколько изданий Четвероевангелия, ряд других книг. По качеству печати они уступали федоровским, но они уже издавались.

А потом началась работа дьяка Федорова, в 1564 г. он выпустил Апостол, в 1565 г. — Часослов. Теперь православная литература пошла не только в русские храмы, но и в Литву, Грецию, Сербию, Болгарию, где в ней была острая нужда. Впрочем, даже рассказывая об этих достижениях, некоторые горе-историки ухитрились породить домысел — будто после смерти своего покровителя Макария Федорову пришлось бежать за границу, так как книгопечатение объявили ересью. Домысел особенно любопытен, поскольку он не основан вообще ни на каких источниках, он просто высосан из пальца — абы обвинить. Но вдобавок он еще и глуп. В 1566 г. в Москве вел переговоры с царем Григорий Ходкевич, и сразу после этого в Заблудове (имении Ходкевича) создает типографию Федоров, в 1568 г. издает там «Учительное Евангелие» патриарха Каллиста. Уехать с литовским послом печатник мог только с разрешения царя.

В делах Веры Иван Васильевич никогда не отказывался помочь другим народам. Поддержать Православие в Литве было важно, и на просьбу Ходкевича выделить специалистов государь отпустил с ним Федорова. А насчет «ереси» красноречиво свидетельствует факт: типография в Москве продолжала действовать и без Федорова, в ней работали другие мастера: Никифор Тарасьев, Андроник Тимофеев Невежа, Маруша Нефедьев, Васюк Никифоров, Петр Тимофеев Мстиславец. В 1568 г. они начали печатать Псалтирь. А с введением опричнины возникла еще и вторая типография, и не где-нибудь, а в Александровской Слободе. К концу 1570-х в России были изданы все основные богослужебные книги. Но и с Федоровым связь не прерывалась — например, постоянными покупателями его продукции были Строгановы [36].

На Руси были свои ученые, мыслители, литераторы. Как и в других странах Средневековья, они не специализировались в одной области, а развивали таланты по разным направлениям. Некоторые из них уже назывались. Св. Макарий — богослов, литератор, педагог, знаток русского права. Ермолай Еразм — не только писатель, но и богослов, социолог, математик. Св. Филипп — богослов, прекрасный физик и инженер, автор многочисленных изобретений. А на первом месте среди ученых людей надо, без сомнения, назвать самого царя. По роду деятельности ему приходилось заниматься военной наукой, фортификацией, артиллерией, он всегда лично выезжал на ежегодные испытания новых пушек. Он был редким знатоком богословия, и это также оказывалось нужным для исполнения его обязанностей. «По работе» царю требовались и глубокие знания в области экономики, географии, российского и зарубежного права, истории. Как уже отмечалось в предыдущих главах, Иван Грозный такими знаниями обладал.

Но он был и великолепным писателем. При его непосредственном участии рождался такой жанр литературы, как отечественная публицистика. Иван Васильевич писал свои послания сочно, образно, живым русским языком. Не связывал себя искусственными рамками стилей, которые в данное время почитались «классическими». Его мысль льется свободно, следуя только воле автора, меняет направление, применяет различные формы и приемы. Здесь и и строгая логика, и остроумная ирония, и умелое оперирование фактами, и четкие выводы. Разнообразие ничуть не нарушает единства, и все вместе позволяет достичь той цели, для которой писалось данное конкретное произведение.

Однако царь создал и целый ряд прекрасных духовных творений: «Канон Ангелу Грозному воеводе» — св. Архистратигу Михаилу, стихиры на праздники преставления св. митрополита Петра, Сретения Владимирской иконы Божьей Матери, тропари св. Никите Переславскому, свв. Михаилу Черниговскому и болярину его Феодору и др. Литературные таланты отца унаследовал и царевич Иван. Он написал житие св. Антония Сийского, канон этому святому. Но каноны, стихиры, тропари — не просто духовные и поэтические произведения, они еще и музыкальны. И Иван Грозный был знатоком церковной музыки, сам писал ее, пел в хоре, собирал капеллу лучших певчих. Это было высокое искусство, и в XVI в. оно тоже достигло расцвета. Сохранились специальные «азбуки» по чтению крюковых (нотных) записей, певческие рукописи-нотации, партитуры для пения с многоголосием. Например, до нас дошло в нотных рукописях «Казанское знамя», и воспроизведение этих песнопений показывает, что они были исключительно разнообразными, красивыми и мелодичными.

Иван Васильевич ценил и народные песни, былины, сказки. Для него специально искали стариков-сказителей. Он покровительствовал и ювелирному искусству. При его дворе работали лучшие мастера, Артемий и Родион Петровы «с братьею и детьми», дьякон Ильиной церкви Даниил и др. Применялись различные сложные технологии — литье, чеканка, зернь, скань, чернь, басма, несколько видов эмали, резьба, гравировка. Опять же, уцелело далеко не все. Многое погибало в пожарах, вывозилось и переплавлялось грабителями, интервентами всех войн. Но сохранившиеся оклады икон и Евангелий, чаши, кадила, потиры, блюда, женские украшения являются непревзойденными произведениями русских ювелиров.

И конечно, огромное значение придавалось творчеству иконописцев. Это было не менее важно и нужно, чем книгопечатание. Но только не стоит путать иконопись и живопись. Они выполняют разные задачи и основаны на разных принципах. Картинами можно восхищаться, любоваться, но молиться на них нельзя. При всем желании не получится. А икона предназначена именно для молитвы, и только для молитвы. Это символ, помогающий верующему сосредоточить внимание, отрешиться от земного и открыть душу навстречу Горнему миру. Поэтому и мастер, создававший ее, постился и молился, искал вдохновения не в плотских прелестях натурщиц, а свыше.

При Иване Грозном проблемы иконописания на Руси впервые были вынесены на государственный уровень, рассматривались Освященными Соборами в 1551 и 1554 г. Были установлены правила, вводились образцы подлинников, которыми следует руководствоваться, чтобы писать без мудрствований, искажений и «самомышления». Это было и в самом деле необходимо — чтобы человек, придя в любой храм, чувствовал себя привычно и уютно, без труда узнавал образ Богоматери, св. Николая Чудотворца, св. Георгия Победоносца… Это было важно и по другой причине — икона отображает мир Горний, а он постоянен, он не меняется под влиянием моды и человеческих фантазий. Хотя писание «по подобию» вовсе не отрицало творчества и не означало слепого копирования. Например, русская традиция не нарушала византийскую, но все же стала особой, оригинальной. А мастера XVI в. следовали манере своих великих предшественников: преподобного Андрея Рублева, Феофана Грека, Дионисия, но и не повторяли их. Развивали, совершенствовали, по-своему осмысливали композиции.

Славились центры иконописания в Москве, Пскове, Троице-Сергиевом монастыре, Угличе, Ярославле, Строгановская школа. Были известны такие мастера, как сын Дионисия Феодосий, Останя, Яков, Михаил, Якушка, Семен Высокий Глаголь, Прокопий Чирьин, Истома Савин и др. Они писали яркими, густыми красками, их изображения отточены и выверены, они красивы, но и строги, в них символичен каждый предмет, каждый жест. Многие произведения этой эпохи являются гордостью иконописного искусства. В XVI в. появляются иконы с клеймами — искусными миниатюрами, обрамляющими основной образ. Для данного времени характерны и сложные, многофигурные сюжеты Рождества Христова, Преображения Господня, Входа Господня в Иерусалим, поцелуя Иуды и т.д. Иконописцами делались прекрасные росписи Благовещенского, Архангельского соборов, Золотой палаты.

Хорошо известна и грандиозная икона «Благословенно воинство Царя Небесного» (позднее название «Церковь Воинствующая»). Она представляет исход народа Божьего, из Града обреченного в Град Вечный, Небесный. Тремя потоками движется русское воинство, и, объединяясь с живыми, идут святые заступники — Владимир Святославович, Александр Невский, Дмитрий Донской, Борис и Глеб… Ведет воинство св. Архистратиг Михаил. А за ним скачет на коне сам царь. Икона, как и многие другие творения, создавалась по поводу взятия Казани, отражала совершенный подвиг. Но она писалась ни в коем случае не «на память», как зарубежные батальные полотна. Она располагалась в Успенском соборе рядом с царским местом и постоянно напоминала Ивану Грозному о его долге перед Церковью и народом. Как всякая икона, она предназначалась для моления — чтобы Господь позволил государю выполнять этот долг. Чтобы даровал и дальше вести Святую Русь вслед за Архангелом Михаилом.

А в Коломенском, в неоднократно уже упоминавшемся белокаменном храме Вознесения Христова, Иван Васильевич приказал пристроить прекрасный резной трон. Очень необычный, загадочный трон. Загадочный, потому что сам государь на нем никогда не сидел и даже в принципе сидеть не мог! Православная паства всегда и везде располагается западнее алтаря. А трон пристроен к нему с восточной стороны, примыкая к алтарю спинкой. Ни один человек, и царь в том числе, не осмелился бы сесть таким образом. Вот и остается призадуматься — для кого же предназначался этот трон? Или — для Кого?..

41. ИЕЗУИТЫ ДЕЙСТВУЮТ

Контрреформация отразилась на разных континентах — всюду хлынули миссионеры. Например, иезуит Ксавье, которого называли «апостолом Индий», за 10 лет проехал 52 страны и окрестил… около миллиона язычников. Хотя не знал их языков, а они, ясное дело, не понимали латынь. В общем, пришел белый человек, что-то поколдовал и отправился дальше. Но в Рим шли триумфальные отчеты, «окрещенные» страны объявлялись католическими, а стало быть, подвластными папе. Из португальских колоний миссионеры проникали в африканские племена. В Индии иезуиты придумали маскироваться под браминов. «Элементы христианства» скрытно вставляли в проповеди обычного индуизма, а к идолам, которым поклонялись люди, приделывали малозаметный крестик. Китайская империя была европейцам еще не по зубам. Но ее чиновники покупались взятками, и португальцам в 1557 г. разрешили основать базу в Макао. Ее назвали «Город имени Господа в Китае» — население составили купцы и миссионеры. Купцы качали прибыли, а миссионеры готовили почву для дальнейшей колонизации.

Испания действовала еще более энергично. В 1560-х гг. она осваивала Аргентину, основала первые крепости во Флориде, завершала покорение городов-государств майя. Впрочем, испанцы давно объявили майя покоренными. А те, кто не признал это, считались мятежниками, и их круто усмиряли, обращая в рабство. Провинциал ордена францисканцев Диего де Ланда сообщал, что испанцы не смогли бы подчинить индейцев, «если бы не внушали им страх ужасными карами». Описывал, как при подавлении восстаний европейцы «совершали неслыханные жестокости, отрубая носы, кисти рук и ног, груди у женщин. Бросали их в глубокие лагуны с тыквами, привязанными к ногам. Наносили удары шпагой детям, которые не шли так же быстро, как их матери. Если те, которых вели на шейной цепи, ослабевали и не шли, как другие, им отрубали голову, чтобы не задерживаться, развязывая их».

Но и сам Ланда, осуждавший эти зверства, прославился дикой жестокостью — он возглавлял инквизицию в провинции Новая Испания. Многие индейцы, скопом окрещенные, тайно исповедовали прежние верования или просто исполняли какие-то домашние обряды. Таких арестовывали, некоторых сожгли, 6330 мужчин и женщин подвергли истязаниям. Подвешивали на вывернутых руках, секли, жгли каленым железом и кипящим воском. Вставляли в тело полый рог и заливали во внутренности горячую воду, а потом били по раздувшемуся животу. 157 человек умерли, многие остались калеками. При этом Ланда собрал по городам майя все книги, рукописи, статуи, и в 1562 г. устроил грандиозное аутодафе — все это сжег. История и культура древней цивилизации сгорели в один день. До наших дней сохранились лишь 3 книги майя, тайна их письменности утрачена.

Ограбление колоний принесло в Европу колоссальные богатства. За 100 лет количество серебра, находившееся в обращении, увеличилось втрое, а золота вдвое. Но сама Испания ни малейшей выгоды от этого не получила. Поток драгоценных металлов вызвал инфляцию, цены выросли в 4–5 раз. Дворяне, крестьяне, ремесленники разорялись, а в выигрыше оказались торгаши. Но они были отнюдь не испанцами! Испанскому дворянству вообще запрещалось заниматься торговлей и промыслами. Этим занимались нидерландцы.

Нидерланды были самой густонаселенной областью Европы, на небольшом пространстве сгрудились 300 городов. Они разбогатели в составе Ганзы на балтийской торговле, а когда перешли под власть Испании, то оказались в привилегированом положении. Ведь Карл V до получения испанской короны был нидерландским князем, благоволил своей исконной земле, дал ей большие права. Власть короля здесь была ограничена, действовали сословные представительные учреждения — штаты, сами устанавливали налоги и законы.

Такие выгоды привлекали иностранцев, сюда стали вкладывать деньги английские и итальянские толстосумы, основывали суконные, ткацкие мануфактуры. На Нидерланды не распространялись полномочия инквизиции, в эту страну перебирались евреи, приняв фиктивное крещение. А главное, подданство Испании допустило местных воротил в Америку! Испанские воины покоряли индейцев, погибали в боях, умирали от болезней, а все, что они награбили, утекало в руки нидерландских купцов. Португальцы, кстати, тоже торговать не умели. Все колониальные товары у них считались монополией короля, и привезенные в Европу пряности оптом сбывались тем же нидерландцам.

Но когда торгаши и банкиры под эгидой Испании сколотили огромные капиталы, им захотелось получить и всю полноту власти. Совсем освободиться от регламентации короля, церкви и править в собственное удовольствие. Наместницей Нидерландов была в это время сводная сестра Филиппа II Маргарита Пармская. Дамочка недалекая, она любила поразвлечься, вкусно покушать, потанцевать, а делами не занималась вообще. Уступила их штатгальтеру Вильгельму Оранскому. Да и то сказать, неужели он не разберется? Этот князь крошечных владений Оранж и Нассау состоял на службе Испании, был доверенным лицом Карла V и Филиппа. Его и назначили в Нидерданды, чтобы он осуществлял управление при такой наместнице. Но Вильгельм изменил королю. Он вошел в альянс с местными богачами, дворянами, и под носом благодушной Маргариты государственный совет Нидерландов превратился в гнездо заговора. Идейным знаменем сепаратистов стал кальвинизм.

В 1566 г. были спровоцированы беспорядки. Чернь громила церкви, монастыри, ломала утварь, жгла иконы. Король слал указания навести порядок, но перепуганная Маргарита была в полной прострации, а Оранский никаких мер не принимал. Напротив, представители власти поощряли разгул. Среди погромщиков внедрялись лозунги освобождения от испанского «гнета» (которого и в помине не было). Было разорено 5,5 тыс. храмов, убиты и изувечены десятки тысяч людей. Наконец, Филипп II понял, что его приказы саботируют, в 1567 г. направил в Нидерланды герцога Альбу с войсками. Он быстро усмирил мятеж, разогнал изменнический госсовет. Наказал бунтовавшие города установлением высоких налогов. Более тысячи человек казнил, отправил на каторги. Вводилась инквизиция, проповедники ереси корчились на кострах.

Но Альба, умелый и суровый полководец, был плохим политиком. Нидерландская оппозиция успела расколоться. Оранский встал на путь откровенного предательства, призывал к войне против короля, соглашался перейти в подданство Англии. А «умеренные» во главе с Горном и Эгмонтом были против отделения от Испании и вооруженной борьбы. Экстремисты удрали, а Альба отправил на плаху «умеренных». Тех, с кем можно было договориться. Ну а нидерландских богачей возмутило принудительное налогообложение, они использовали казни для антииспанской агитации, и снова забурлило…

Во Франции смуту удалось было погасить. Точнее, она сама выдохлась. В боях один за другим погибли предводители — Франсуа де Гиз, Антуан Бурбон. Лидер гугенотов принц Конде попал в плен. Но Екатерина Медичи во второй раз сохранила ему жизнь и подослала к принцу лучшую девицу из своего «летучего эскадрона», Изабель де Лимей. Результат опять был блестящим. Конде порвал с реформатами. К нему обращались Кальвин, предводитель гугенотов адмирал Колиньи. Но принц, наоборот, разозлился, что они вмешиваются в его интимные дела. А Изабель так окрутила Конде, что королева-мать поставила его во главе армии и поручила отвоевать Гавр, который гугеноты подарили англичанам. Британцы были неприятно удивлены, когда вчерашний вождь тех же гугенотов подступил к городу, умело расставил батареи и открыл убийственную бомбардировку. Вскоре англичане запросили пощады и сдали Гавр, за что им дозволили погрузиться на суда и отплыть восвояси.

Но мир был непрочным. Между католиками и протестантами уже накопились счеты, они косо глядели друг на друга. А тем временем подрастал Карл IX. Мрачный и замкнутый юноша, он любил вид крови, резал собак, душил птиц, испытывал истеричные приступы бешенства. До 16 лет король сторонился женщин, жутко комплексовал. Но в 1566 г., проезжая со свитой по берегу Луары, он встретил группу молодых рыбаков, гулявших со своими подругами. Карлу подсказали, что это протестанты, он завелся и объявил придворным, что хочет посмотреть на раздетых еретичек. Свита обрадованно кинулась выполнять. Парни пытались защитить невест, но их забили до смерти и кинули в реку. А над девушками потешились и король, и сопровождающие. Среди гугенотов покатилось возмущение, и Франция снова заполыхала войной…

На Британских островах католицизм пытался отвоевать свои позиции, делая ставку на Марию Стюарт. Но в Шотландии царила такая анархия, что ничего путного не получилось. Папа и иезуиты направили к королеве некоего Давида Риццио. Он стал советником и секретарем Марии, главной ее опорой. Придумывал, как похитрее лавировать между самостийными кланами. Чтобы упрочить положение королевы, Риццио завязал дружбу с одним из самых могущественных баронов, Дарнли, и посоветовал Марии выйти за него замуж. В этом браке родился сын Яков. Но прочие бароны восприняли возвышение Дарнли в штыки. Чем они хуже?

Еще большее недовольство вызывал Риццио. Почему какой-то итальяшка распоряжается в их стране? Протестанты распространяли слухи, что он агент папы (кем он и был). Составился заговор. Но к нему примкнул и Дарнли. Он заподозрил, что его «друг» не только секретарь Марии, а поддерживает с ней куда более теплые контакты (что тоже было правдой). В 1566 г. Риццио убили. А это, в свою очередь, очень не понравилось королеве. К супругу она нежных чувств не питала. Грубый и хамоватый, он во всех отношениях проигрывал мертвому итальянцу. И Мария отомстила, сошлась с другим бароном, Ботуэллом. Он собрал тех, кто был недоволен Дарнли, и в 1567 г. мужа королевы тоже прикончили. Мария постаралась выгородить Ботуэлла, его признали невиновным. Однако он сразу же развелся с женой, а королева дала ему титул герцога Оркнейского и Шетландского и всего через два месяца после убийства Дарнли вышла за него замуж.

Но неужели остальным баронам могло прийтись по душе возвышение Ботуэлла? Благо и повод был подходящим, откровенно скандальным. Феодалы схватились за оружие. В июне 1567 г. в первом же столкновении у Карберри-Хилл войско Марии и Ботуэлла было разбито, незадачливые супруги бежали в разные стороны. Королева пересекла английскую границу, попросила прощения у Елизаветы и объявила, что отдается под ее защиту. Что ж, коронованная родственница ее не выдала мятежным подданным. Но и прощать не стала. Елизавета ее ненавидела не только как политическую противницу, а еще и из зависти, Мария была гораздо красивее ее. И беглянка очутилась в заточении. А Ботуэлл стал пиратом, попался у берегов Норвегии и кончил дни в датской тюрьме. Ну а шотландская знать, захватив годовалого Якова, провозгласила его королем. Хотя неизвестно от кого он родился, от Дарнли или Риццио, но какая разница? Бароны снова получили монарха-младенца, именно такой им и требовался, и они занялись привычными разборками друг с другом.

Католическая агентура действовала и в Англии. В 1569 г. она спровоцировала Северное восстание. Поднялись аристократы Уэстморленда и Нортумберленда, присоединились разоряемые крестьяне, городская беднота. Но знатные предводители сдержали чернь. Объявили, что они остаются верными королеве, а требуют всего лишь удалить от власти временщиков и разрешить католическую религию наряду с англиканской. Нет, лояльность не оценили, правительственные войска разбили мятежников. По указанию Елизаветы 400 рядовых участников бунта были казнены. Правда, главари уцелели. Некоторые бежали за границу, а тем, кого поймали, королева разрешила откупиться от наказания за крупные суммы. Зачем деньгами пренебрегать? Страх лучше навести за счет тех, чья жизнь ничего не стоит.

Обострение противостояния между католицизмом и Реформацией учитывал в своей политике и Иван Грозный. Для Руси было чуждым как то, так и другое. Но царь уже понимал — война идет не только с Литвой, Сигизмунда поддерживают силы всего католического мира. Поэтому возник проект союза с протестантскими державами, Англией и Швецией. Иван Васильевич знал, что против Елизаветы, как и против него, постоянно возникают заговоры, и в текст договора, предложенный королеве, он внес пункт о взаимном предоставлении убежища, если кого-то из них свергнут изменники. Но отклика идея царя не нашла. Для Елизаветы этот пункт уже потерял актуальность, главная соперница сама попалась к ней в руки. А ключевые вопросы в Англии решала вовсе не королева. «Новые люди» из правительства и парламента гребли хорошие прибыли на торговле с русскими, но с какой стати заключать с ними союз, вступать в войну, раскошеливаться? Да и эмиграция царя их совсем не интересовала — ведь в этом случае пришлось бы налаживать отношения с теми, кто его свергнет.

В отличие от Елизаветы, Эрик XIV ухватился за союз с радостью. В договор со Швецией Иван Васильевич тоже ввел особый пункт — король должен выдать русским жену своего брата Екатерину Ягеллонку, сестру Сигизмунда. Естественно, не в качестве «царской невесты». Просто западные страны слишком легко нарушали соглашения, а такой шаг пресекал для шведов возможность сговориться с Литвой. Ивану Грозному было известно и другое. Хотя брат Эрика Юхан сидел в тюрьме, он оставался кандидатом на трон, а папа и Сигизмунд поддерживали его именно как мужа Ягеллонки. Словом, причины были весомыми, и выдаче Екатерины придавалось первостепенное значение, без этого договор признавался недействительным. Эрик охотно согласился избавиться от родственницы, вокруг которой варились интриги. В 1567 г. его послы в Александровской Слободе подписали условия. Для ратификации в Стокгольм отправилось посольство Воронцова и Наумова, а боярин Морозов выехал на границу, принять у шведов Екатерину.

Тем не менее, неприятели сумели переиграть царя. Польские шпионы и иезуиты подогревали и организовывали шведскую оппозицию, благо ее хватало. Для знати король, укрепляющий жесткую единоличную власть, оказался совсем не подходящим. Купцы были против союза с русскими, основными их конкурентами на Балтике. А казни заговорщиков лишь научили других действовать более конспиративно. Эрику подсыпали отраву. Принимая царских послов, он вдруг упал в обморок. Надолго выбыл из строя, лежал больным, а оппозиция освободила Юхана, который начал собирать войска. Вокруг Эрика было уже «все схвачено». Советники убеждали его не воевать с братом, искать примирения. Договор с Россией завис в воздухе. Воронцов и Наумов провели в Швеции почти год, слушая отговорки. А в сентябре 1568 г. Юхан подошел к Стокгольму, и те же самые королевские советники устроили переворот.

При этом царских послов ограбили до исподнего, чуть не убили. Выпроводили на родину, но по дороге арестовали и 8 месяцев продержали в Або. Сам союз с Россией был квалифицирован как «нехристианский», его поставили в вину Эрику в числе прочих «злодейств». Короля объявили сумасшедшим и заточили в темницу, где он вскоре умер. Правда, Юхан III сперва тоже решил сделать вид, будто хочет договориться о «добрососедских» отношениях, направил посольство к Ивану Грозному. Но было уже ясно, что шведы просто темнят, а на самом деле переходят в лагерь врагов нашей страны. Царь поступил с их дипломатами так же, как они обошлись с русскими: велел ограбить и 8 месяцев держать под арестом. А сам начал искать сближения с противницей Швеции, Данией.

Но одновременно агенты Рима очень активно поработали и в Польше, Литве. Монарх-то у них был общий, а государства оставались разными. Польские паны воинственно шумели против русских, а на деле жались с субсидиями королю, с выделением войск — пусть отдувается Литва. Ватикан давно стремился окончательно объединить их, хотя задача это была совсем не простая. Литовские магнаты противились слиянию, чтобы Польша не подмяла их. Но надо было сделать именно так, чтобы Литва, в значительной мере православная, пристроилась к католической Польше. А с другой стороны, польские магнаты ни за что не расстались бы со своим правом выбирать королей. Значит, требовалось добиться, чтобы и в Литве власть перестала быть наследственной.

Использовались различные силы, разные тенденции. Как польская, так и литовская знать бездумно рвалась к расширению собственных «вольностей», и как раз на этом играли сторонники объединения, поощряли и подпитывали такие настроения. Рим они устраивали в полной мере. Пускай престол занимают слабые выборные короли. Тем сильнее они будут зависеть от Ватикана. И если полвека назад папа и император подсуетились женить Сигизмунда I, чтобы обеспечить ему наследников, то род Сигизмунда II, напротив, сочли нужным прервать. После убийства Барбары, окружение не позволило королю вторично жениться. Мало того, его даже принялись специально развращать, чтобы он не думал о браке!

Занимался этим проходимец Мнишек, неведомыми путями очутившийся рядом с Сигизмундом. Выступал сводней, договаривался со смазливыми дворянками. А с простолюдинками вообще не церемонились. Хватали и тащили к королю на забаву. Мнишек вел настоящую охоту за красавицами, доходил до того, что похищал монахинь из монастырей. Правда, король не отличался крепким здоровьем, а с годами сами развлечения стали подрывать его силы. Попробуй-ка день за днем, как на конвейере, обрабатывать отборных молодых девиц! Но Мнишек, чтобы поддержать и усилить его влечение к женщинам, выискивал и свозил во дворец всевозможных знахарок, колдуний. Кстати, за такую «службу» он получал огромные пожалования, превратившись в одного из богатейших магнатов [120]. Но самое примечательное, что папский легат в Польше и местное католическое духовенство «почему-то» не обращали внимания ни на скандалы с монахинями, ни на занятия бабок-чародеек в королевских покоях.

А литовскую самостоятельность помогла сломить война. Была развернута агитация, что без объединения Литва погибнет. Сигизмунд запутался в долгах, через заимодавцев ему можно было диктовать любые требования. И в 1569 г. в Люблине собрался общий сейм двух государств. Король объявил, что отрекается от наследственных прав на Литву. Многие литовские магнаты были против, но их финансы были истощены, страна разорена, а «демократия» во все времена зависела от денег. Нашлись те, кто поил делегатов, густо сыпал золотишко, и сейм принял условия, подготовленные авторами плана. Польша и Литва становились одной республикой, Речью Посполитой. Отныне они вместе избирали короля, создавались общие органы управления. Однако фактически Польша проглотила Литву. Ее не просто присоединили, ее при этом еще и обрезали! Изъяли из состава Литвы Украину и передали полякам. А России теперь противостояла огромная новая держава.

Конечно, читатель вправе усомниться в существовании тайных планов Запада против нашей страны. Спросить: полноте, неужто и впрямь сговаривались, плели столь хитрые и масштабные интриги? Ну что ж, в ответ на это позволю себе привести хорошо известные факты. Пройдет немного времени, и иезуиты попытаются объединить не только Польшу с Литвой, а еще и Швецию — выдвинув на польский престол Сигизмунда III, сына Юхана и Екатерины (ох, не зря Иван Грозный так хотел заполучить ее в Россию!) А тот же Мнишек, помогший прервать род Сигизмунда II, станет «первооткрывателем» и главным покровителем Лжедмитрия, выдаст за него дочь Марину, проча ее в русские царицы. И поддерживать их будут иезуиты. Как вы думаете, не слишком ли много «случайных совпадений»?.. Но все это будет позже. А в 1569 г. враги России добились еще одного крупного успеха. Сумели натравить на нее Турцию.

42. КАЗАКИ ПРОТИВ ОСМАНСКОЙ ИМПЕРИИ

В то время, когда царь вел войну на западе, важные события происходили и на востоке. В Средней Азии усиливалась Бухара. Хан Абдула подчинил таджиков, одерживал победы над Хорезмом, казахами. А его брат Кучум одолевал вассала Москвы Сибирского хана Едигера. Из-за дальности расстояний царь не мог оказать реальной помощи подданному. А Кучум, кроме бухарских отрядов, привлек на свою сторону башкир, часть ногайцев, в 1563 г. разгромил Едигера, пленил и умертвил, провозгласив ханом себя. Но сибирские племена не признали власть узурпатора. Чтобы покорить их, ему пришлось ввязаться в долгие и нелегкие бои. Однако России Кучум побаивался. Направил в Москву посольство, согласился быть «под государевой рукой» и обещал платить такую же дань, как Едигер, тысячу соболей в год.

А на юге обстановка была напряженной. Девлет-Гирей даже слышать не желал о примирении, объявлял, что денежных выплат ему недостаточно, и «многими кунами мысль моя утешена не будет». Требовал Казань, Астрахань. Передовой линией обороны против татар по-прежнему были казаки. Правда, Сигизмунду удалось оторвать часть днепровских казаков, привлечь к войне против русских, но этим соблазнились немногие. Те, кто шел в королевское войско, по сути становились наемниками, причем второго сорта — деньги, которые удавалось наскрести, предназначались в первую очередь шляхте и немецким ландскнехтам.

Большинство же казаков оставалось на Днепре. Да и то сказать, от противников короля украинцы никакого зла не видели, а вот от крымских «союзников» им доставалось очень крепко. В 1567 г., как раз когда ожидался переворот в России, Сигизмунд собрал большую армию, истратил на нее все средства и не смог вовремя послать дань хану. И Девлет-Гирей за такое прегрешение вполне «официально», испросив разрешение султана, устроил набег. Хотя понятно, что задержка дани была лишь хорошим предлогом — хватать полон по украинским селам было куда проще и безопаснее, чем лезть на русские крепости и полки.

Но казаки отвечали адекватно. Из Стамбула и Бахчисарая к Сигизмунду катились жалобы, что они «из года в год, зимой и летом» совершают нападения, угоняют скот, берут пленных. Писали, что в Черкассах, Каневе, Киеве, Брацлаве, Переяславле находится больше тысячи татарских женщин и детей, а дороги через степь стали настолько опасными, что гонцы с ханскими письмами не могут проехать в Польшу — приходится везти их кружным путем, через Турцию. Король реагировал, слал казакам гневные требования не трогать татар, угрожал карами. Зато от Ивана Грозного они получали деньги, оружие, боеприпасы. Вот и посудите сами, кого из монархов казакам было логично считать «своим», кому из них служить?

Государеву службу несло и донское казачество. Наблюдало за передвижениями татар, захватывало и пересылало воеводам «языков». Крымцы, разумеется, злились, при всяком удобном случае старались отыграться, нападая на казачьи городки — опять же, вдруг получится подзаработать, «ясырь» захватить? Чтобы противостоять врагу, одного героизма и воинского мастерства было недостаточно. Требовалось сплочение, взаимовыручка. Сперва центром организации на Дону стало низовое казачество. Оно жило в отрыве от России, при опасности могло рассчитывать только на собственные возможности. И чтобы действовать совместно, ряд городков объединился в Нижнее Большое Войско. А после того, как в состав России вошла Астрахань, места у Переволоки стали более безопасными. Исчезла «преграда», разделявшая низовых и верховых казаков.

Но процессы централизации были далеко не автоматическими и не простыми. На Дону и его притоках оседали не только казаки. Были разбойничьи шайки, знать не желающие казачьих законов. Были «самостийные» атаманы, предпочитавшие жить сами по себе. Что ж, казаки Нижнего Войска умели быть дипломатами. Приглашали представителей других городков на круги, посылали свои делегации, вели переговоры. Важную роль в объединении Дона сыграл атаман Михаил Черкашин. О нем уже упоминалось в этой книге. Под его началом казаки впервые совершили морской рейд на Кафу в 1556 г., победили на Северском Донце в 1559 г. Вероятно, он участвовал и в ливонских, литовских походах. Казаки верили в его удачу, считали его «характерником» — полагали, что он может заговаривать пули и ядра, предсказывать будущее, и авторитет он имел огромнейший [117].

Впрочем, бывало и так, что авторитеты не действовали, а убеждения не помогали. Но тогда уж казаки не останавливались перед крайними мерами. Не хотите понимать и подчиняться большинству — не обессудьте. Некоторые городки брались «на щит», смутьянов и самостийников казнили. Однако благодаря этому донское казачество превратилось в единую силу, Войско Донское. Нет, в то время оно еще не имело четких войсковых и управленческих структур. Просто на казаков «всех рек», всех притоков Дона, распространялось общее войсковое право. Все городки обязаны были участвовать в ежегодных общих кругах, выполнять их решения, помогать друг другу, выступая «заедин». Но и такая организация оказалась крайне необходимой и весьма своевременной.

В 1566 г. резко изменилась ситуация в Османской империи. В венгерском походе умер Сулейман I, и на трон взошел Селим II. Султан, чье имя так и не украсили почетные титулы Великого, Непобедимого, Завоевателя. В турецком народе его прозвали Селим-Пьяница. И тут-то стало понятным, какие же силы поддерживали его, какие «друзья» его спаивали. Он круто изменил политику отца, немедленно прекратил войну на западе и вступил в переговоры. Сошлись на том, что император ежегодно платит 30 тыс. дукатов, а султан за это отдает ему почти всю Венгрию (кроме Трансильвании). Надо сказать, что большинство венгров было против, они предпочитали турецкое подданство Габсбургам. Но, невзирая на это, мир был подписан, и Селим развернул подготовку к другой войне…

В 1566–1567 гг. в Россию понаехали «турские купцы». Они регулярно бывали в нашей стране, но летописи отметили особенный наплыв. Естественно, среди них были не только купцы. Османская империя в ту эпоху славилась прекрасной разведкой [17]. Турецкие эмиссары снова появились в Поволжье, у ногайцев, на Северном Кавказе. Казанские и астраханские сепаратисты обещали им: как только к ним придут турки или крымцы, они поднимут восстание. Девлет-Гирей опять получил османские пушки и возобновил операции по покорению Кавказа. В Дагестане шамхал Тарковский и хан Тюменский объявили себя союзниками султана. Почуяв, что расклад сил коренным образом меняется, на сторону хана перекинулись ногайский князь Тинехмат, черкесские князья — сочли, что теперь будет выгоднее рассчитывать не на покровительство царя, а вместе с крымцами грабить русских.

А на князей, сохранивших верность России, посыпались удары. И царский тесть Темрюк Идарович Сунжалей обратился в Москву. Просил прислать ратников, чтобы находились у него постоянно. Зять откликнулся. В 1567 г. из Астрахани был отправлен отряд стрельцов и заложил на Тереке, возле устья Сунжи, первую русскую крепость на Кавказе — Терский городок. В строительстве участвовали гребенские и нижнетерские казаки, вместе с царскими воинами они составили гарнизон. Но появление крепости на Тереке турки, в свою очередь, использовали для антироссийской пропаганды. Преподносилось, будто царь влез чуть ли не в османские владения, угрожает Закавказью, хочет захватить Азов. В 1568 г. Девлет-Гирей получил приказ султана готовиться к походу. В Крым приехал новый наместник Касим-паша, которому предстояло возглавить армию. С ним прибыли корабельные мастера, специалисты по осадам крепостей.

1569 г. начался с подлого удара Литвы. Отряд Полубенского, переодетый опричниками, подошел к Изборску. Крепость была сильной, но кто посмеет не пустить приближенных государя? Литовцы захватили город, учинили резню и грабеж, погромили церкви. Закрепиться в Изборске они не успели, сразу же подошли русские войска и вышибли обманщиков. В ответ царь направил свои полки потрепать литовские земли.

Но по весне в Азове стали сосредотачиваться османская армия и флот. Корабли привезли артиллерию, команды землекопов, 2 тыс. янычар. Сухим путем пришли 15 тыс. спагов, отборной конницы. Присоединились 40–50 тыс. крымцев. Предстояло выполнить все тот же старый проект — прорыть канал из Дона в Волгу, провести туда флот и захватить Астрахань и Казань. Девлет-Гирей против плана горячо возражал, доказывал, что он нереальный. Предлагал вместо этого ударить на Рязань или Тулу. Но тут уж Касим ничего не мог поделать, приказ утвердил сам султан. А кто навязал Селиму эту авантюру, вскоре стало ясно. Султанский гонец приезжал к Касиму вместе с польским посланником! Уж кого-кого, а ляхов ничуть не волновало, что для турок план гиблый и невыполнимый. Главное, что для русских он был очень опасным, одно лишь появление османов на Волге должно было вызвать восстания в Астрахани и Казани.

И в июне началось вторжение. По Дону двинулось более 100 судов. Войско, по русским данным, достигало 90 тыс. человек (вместе с рабочими). Царского посла Мальцева, ехавшего к ногайцам, турки захватили в плен и везли, привязав к мачте — пусть увидит триумф султанского оружия. Казаки такой лавине сопротивляться не могли, да и не пытались. Многие из них находились на службе в Ливонии и Литве. А те, кто был дома, уходили, бросая свои городки. Однако план сразу стал давать сбои. Большие турецкие суда были не приспособлены для плавания по реке. То и дело садились на мели, их приходилось разгружать, стаскивать. Армада ползла до Переволоки полтора месяца и добралась лишь в августе. Касим-паша разбил лагерь и распорядился приступить к работам.

Царь в полной мере осознавал нешуточную угрозу. Еще в начале года, узнав от своей агентуры и дипломатов о цели неприятельского похода, он отправил в Астрахань воеводу Долмата Карпова с подкреплениями. А когда дошли вести о турецком наступлении, повелел собирать армию в Нижнем Новгороде, командующим назначил Владимира Старицкого. Военными талантами он не обладал, но было важно имя царского брата. Это позволяло избежать местничества среди воевод, должно было повлиять на волжские племена, чтобы удержались от восстания. Не дожидаясь, пока стянутся все силы, государь приказал экстренно послать в Астрахань «плавную рать» во главе с Петром Серебряным — посадить на струги тех, кто есть под рукой, и выручать город. Но князь, недавно бросивший крепость Копие, опять проявил вдруг робость. На Волге у турок и татар никаких плавсредств еще не было. Несмотря на это, Серебряный дошел лишь до Царицына острова, узнал, что на Переволоке стоят крупные силы и, не пытаясь проскочить мимо них, отступил вверх по реке. Остановился, ограничившись наблюдением за противником.

Царь пытался использовать и дипломатические меры, его послы поехали к паше Кафы, выразили недоумение, что турки двинулись на Россию без всякого повода, без предъявления претензий, объявления войны. Паша пожимал плечами, уверял, что операция предпринята совсем не против русских, а против Ирана — эдакий глубокий обход через Каспий. Три дня он радушно принимал послов, угощал пирами, а на четвертый… бросил в тюрьму. Но одновременно Иван Грозный разослал и призывы к казакам. И вот это неприятель очень быстро стал ощущать! На помощь донцам прибыли 5 тыс. днепровских казаков с гетманом Ружинским, откликнулись и яицкие, волжские казаки, кабардинцы с гребенцами. А еще один отряд днепровских казаков совершил нападение на окрестности Очакова, угнал 15 тыс. овец, 3 тыс. волов, табуны коней.

Тем временем Касим-паша успел убедиться, что прорыть канал и впрямь невозможно. Велел перетащить суда волоком, с помощью катков, но они были слишком тяжелыми, ничего не получалось. Ну да ладно, тут же обозначился иной вариант. К паше прибыла делегация астраханских татар и заверила, что корабли ему не понадобятся. Пусть лучше турки быстрее наступают, а уж астраханцы обеспечат их судами, будут снабжать войско, откроют ворота города. И Касим согласился. Отправил флот с артиллерией и припасами обратно в Азов, а армия двинулась налегке, взяв лишь 12 орудий. 16 сентября турки и татары подошли к Астрахани, и «астороханские люди со многие суда к ним приехали». Начали строить осадный лагерь.

Спас Астрахань не Владимир Андреевич. Он долго ехал до Нижнего Новгорода, по пути устраивались торжества, чествования князя. И полки, собравшиеся под его началом, вообще ничего не предпринимали, так и простояли в бездействии. Астрахань спасли гарнизон Карпова и казаки. Воевода изготовил крепость к обороне, взял под контроль городские кварталы, ввел дежурства и патрулирование, чтобы не допустить мятежа, и ворота перед турками не открылись. А казаки развернули партизанскую войну, пресекли сообщение между армией Касима и Азовом и нанесли удар по тылам. Не по вражескому войску, а по изменившим астраханцам, захватили и разметали «многие суда». Отряды казаков явились к Серебряному, сообщили, что путь по Волге расчищен, и беспрепятственно провели его рать в город.

Для турок же казачий удар по астраханцам обернулся бедствием — они остались без снабжения. Перед ними была крепость с сильным гарнизоном. Штурмовать ее с 12 легкими пушками нечего было и думать. А вести осаду — значило зимовать в голой степи, в кольце казачьих отрядов. Припасов уже не хватало, голодные воины начали бунтовать. И 26 сентября Касим поджег лагерь, повел армию назад. Вскоре его встретили гонцы от султана и поляков. Селим писал, чтобы паша непременно держался под Астраханью до весны, что придет новая армия, и вслед за Астраханью предполагается вторжение в саму Россию, об этом уже договорились с Сигизмундом. Поляки тоже убеждали Касима вернуться, обещали помощь — нанести удар и отвлечь русских на себя.

Куда там! Распространялся слух, что вслед за Серебряным идут многочисленные царские полки. А казаки клевали со всех сторон. Турки и татары сочли, что их уже окружают, запаниковали, и армия, теряя управление и дисциплину, покатилась дальше. Причем и прямой путь по Манычу оказался перекрыт казаками [117]. Не зная их численности, пробиваться не рискнули, свернули южнее — пошли через степи и предгорья Северного Кавказа, без еды, по безводным местам. Падали кони, умирали люди. По пути подверглись ударам терских казаков и кабардинцев. Лишь через месяц жалкие остатки воинства добрались до Азова.

Ну а в завершение неприятельских бедствий казаки и в Азов подпустили «красного петуха». От пожара взорвались пороховые запасы, разрушив крепость. Погибла пристань со многими военными коряблями [49]. Турецкий поход, намеченный на следующий год, после такого провала был отменен. А казаков Иван Грозный похвалил за верную службу и наградил щедрым жалованьем. Оценив такое отношение со стороны царя и вольную жизнь на Дону, часть казаков, пришедших с Ружинским, решила здесь остаться. В 1570 г. они основали Черкасский городок — будущую столицу Войска Донского.

43. ЗАГОВОР РАСКРЫВАЕТСЯ

1569 г. стал для России очень тяжелым. Объединились Литва и Польша, на их сторону перешла Швеция, против нашей страны выступила Турция, волновались Казань и Астрахань, готовые восстать… И вот такие условия оппозиция сочла самыми благоприятными, чтобы осуществить переворот! Пользуясь покровительством своих людей в опричнине, она разрослась, объединила ряд бояр и церковников, новгородскую знать. Примкнули некоторые высшие чины государства: бывший помощник Адашева, глава Посольского приказа Висковатый, казначей Фуников. Связь с Сигизмундом заговорщики установили по нескольким каналам. Польский историк Валишевский сообщал, что в тайные сношения с ним вступил Владимир Старицкий [69], а новгородские бояре во главе с архиепископом Пименом заключили с королем письменный договор, за помощь обещали передать ему Новгород и Псков.

По планам изменников, в первую очередь требовалось устранить царя. Его двоюродный брат, очевидно, не без участия Басмановых и Вяземского получил в свое распоряжение армию. После смерти Ивана Васильевича он шел к Москве и свергал наследника. Его должны были поддержать поляки и новгородцы. Из общей обстановки нетрудно видеть: в случае реализации этих планов России пришлось бы худо. Она теряла западные области, весь Север (принадлежавший Новгороду), отпадали Астрахань и Казань, страна оказалась бы отрезанной от Урала и Сибири, зажатой в границах «Московии» XIV в.

Ну да какая мелочь! Зато персонально все участники оказывались в выигрыше. Владимир получал корону, бояре — «свободы», как в Польше, Пимен — престол митрополита (и возможность насаждать в Церкви ересь). Ливония тоже доставалась Польше, но новгородские толстосумы убытков не несли: перейдя под власть Сигизмунда, они получали свободный выход на балтийскую торговлю. Старицкий был назначен главнокомандующим еще весной, а турки осадили Астрахань в сентябре. Имея в распоряжении целое лето, он так и не помог городу. Устраивал пиры, торжества, завоевывая популярность в войсках. Держал полки при себе, под рукой. Ждал. Чего? Ждал, когда сработают его сторонники рядом с царем.

Правда, произошла утечка информации. У Ивана Грозного уже имелись какие-то подозрения относительно Новгорода и Пскова. В общем-то основания для недоверия у него были, новгородская верхушка издавна относилась неприязненно к центральной власти, участвовала в прошлых изменах Андрея Старицкого, Шуйских. И в начале 1569 г. царь переселил в Центральную Россию 150 новгородских и 500 псковских дворян, но не в качестве наказания, а в рамках продолжающихся опричных перемещений. Однако в конце лета государь получил фактическое доказательство предательства. Новгородский дворянин Петр Волынский, близкий двору Старицких, сообщил о заговоре в своем городе, о копии договора с Сигизмундом, хранящейся в тайнике в храме св. Софии. Грозный назначил проверку, негласно послал с Волынским своего человека, чтобы убедиться в подлинности улики и снять копию.

Но пока раскручивалось это дело, заговорщики уже нанесли удар. 9 сентября 1569 г., в самый напряженный момент военной кампании, умерла Мария Темрюковна. Была здоровой, ничем не болела, и внезапно скончалась, как отмечали на церковном Соборе, «в муках, в терзаниях». Подобные симптомы хорошо знали, и причину смерти установили сразу. Яд. Мы не знаем, по какой причине не пострадал сам царь. Может быть, в этот день не было аппетита или решил попоститься. Или отвлекли дела, не сел за стол вместе с женой. Впрочем, позволительно выдвинуть еще одну версию, хотя и недоказуемую. Ведь Мария всячески старалась обеспечить безопасность царя, организовывала его охрану. И по своей пылкой любви, безграничной преданности мужу, царица могла тайком от него взять на себя еще одну миссию. Пробовать блюда, приготовленные для него. Встать на пути предназначенной ему смерти…

Как оно было на самом деле, неизвестно. Но факт отравления был налицо. А расследование выявило царского повара, который был подкуплен и получил яд для государя. Откуда получил, тоже выяснили. След вел прямо к Владимиру Андреевичу. В конце сентября Иван Васильевич вызвал брата к себе. Либеральные писаки перерисовали у Курбского, Таубе и Крузе впечатляющую картину, как Владимир доверчиво ехал к царю со всей семьей, как на село налетел Грозный с целым полком опричников, как князя, его жену и детей заставили выпить яд, а многочисленную женскую прислугу княгини расстреляли из луков, зачем-то при этом раздев донага (интересно, зачем? чтобы удобнее было целиться? или чтобы у читателей слюнки потекли?) Мать князя Ефросинью, 6 лет жившую в монастыре, тоже повезли к царю и по дороге то ли утопили, то ли удушили дымом. А с ней — «12 стариц». И историки рассуждают, что это, конечно же, были замечательные мастерицы, оставившие прекрасные вышивки Старицкой.

Что ж, давайте разберемся и попытаемся отделить истину от выдумок. Русские летописи сообщают о смерти только Владимира Андреевича. Одного. Еще раз обратим внимание на даты. 9 сентября, в день убийства Марии, турки только еще шли от Переволоки к Астрахани, а сняли осаду 26 сентября. То есть Старицкий был вызван к царю не из своих владений, а из армии. Значит, ехал без жены и детей. Соответственно, и без служанок жены. Факт, что он прибыл к государю один, подтверждает в своих записках Горсей. Умер Владимир 9 октября, и в последних почестях Иван Грозный ему не отказал. Как член царствующего дома, он был погребен в фамильной усыпальнице, Архангельском соборе. Хоронили его одного.

Ефросинья же не была ни утоплена, ни удушена. Ее останки сохранились, и химический анализ показал причину смерти — содержание мышьяка в 150 (!) раз выше максимально допустимого уровня [69]. Это дает ответ на многие вопросы. Властолюбивая княгиня и в монастыре не унялась, плела интриги, по-прежнему руководила действиями сына (Иван Васильевич в послании к Курбскому назвал Владимира просто «дураком», которого настраивали и подзуживали другие). А заложил свою мать и сообщников, скорее всего, сам Владимир, когда брат допросил его и предъявил улики. Точно так же, как он это сделал в 1567 г., надеясь заслужить прощение. Но прощали их уже много раз, и мягкость оборачивалась все новыми бедами. Заговор был направлен не только против царя, а против России. Поэтому Владимиру и Ефросинье предложили скушать то же самое, что они предназначали для царской семьи и передали повару. (Чтобы получилось 150-кратное превышение, мышьяк и впрямь надо было чуть ли не ложками есть).

«12 стариц» упоминаются рядом с Ефросиньей в «синодике опальных». И в данном случае ему можно верить. Но это не служанки, не мастерицы-рукодельницы, а те самые 12 ближних боярынь, ушедшие с княгиней в монастырь. Ее доверенные помощницы, через них обеспечивалась связь с сыном, боярами, согласовывались планы. Они были полноправными участницами преступления и понесли наказание. А дети Владимира Андреевича остались живы. Сыну Василию царь позже вернул отцовские владения, двух дочерей самолично выдавал замуж. Судьба жены Старицкого Евдокии неизвестна. Достоверных данных о ее смерти нет, а ее казнь ставит под сомнение красноречивый факт: через 3 года ее брата Никиту Одоевского Иван Грозный назначил командовать армией. Как вы считаете, можно ли доверять армию брату казненной? Вероятнее всего, княгиня была пострижена в монахини или сама ушла в монастырь.

Заговор был обезглавлен и на время парализован, но требовалось полностью уничтожить его, пока он не реанимировался. От Владимира Андреевича, повара, «стариц» потянулись другие нити. Разрозненные факты складывались в единую мозаику. Теперь стало ясно, что даже тщательный отбор слуг не гарантирует от измены, и царь лично контролировал расследование. Прикрыть виновных уже не удавалось, выявлялись связи, которые раньше получалось утаить. И лишь сейчас обнаружилось, что заговорщиков «идейно» объединяла и подпитывала секта жидовствующих, устроившая гнездо в Новгороде под эгидой Пимена. Кстати, в этом не было ничего необычного и удивительного. В средневековой Европе политическая оппозиция почти всегда смыкалась с религиозной. Ереси давали изменникам идеологическую опору, оправдание, позволяли нарушать присягу (ведь присяга-то являлась священным актом). И Иван Грозный позже напишет Курбскому: «Я хотел подчинить вас своей воле, и вы за то святыню Господню осквернили и поругали! Осердясь на человека, на Бога восстали» [37].

Как только установился зимний путь, царь начал готовить, по современной терминологии, «спецоперацию» в Новгороде. В ходе следствия открылась и клевета на св. митрополита Филиппа, и государь отправил к нему в Тверской Отрочь монастырь своего доверенного, Малюту Скуратова. Зачем отправил, признал даже Курбский — просить святителя о благословении и возвращении в Москву [69]. Потому что Иван Васильевич как раз в это время оповестил духовенство о созыве Освященного Собора, против Пимена и прочих еретиков! Но у заговорщиков оставались люди рядом с самим царем. Св. Филипп был слишком опасным свидетелем, он и сам многое узнал о сектантах. А охранял его еще один человек заговорщиков, пристав Стефан Кобылин. Кто-то дал знать… Когда Малюта прибыл к св. Филиппу, он застал его только что умершим — от печного угара [137]. Опричнику ничего не оставалось делать, кроме как доложить царю и арестовать Кобылина за плохое содержание митрополита.

Тем временем Иван Грозный уже выступил из Александровской Слободы. Мы не будем здесь подробно разбирать росказни о том, будто он собрал огромное войско, по пути «ради сохранения тайны» зачем-то погромил и вырезал все города от Клина до Вышнего Волочка, а в Новгороде казнил то ли 700 тыс., то ли 70 тыс. человек. Будто людей жгли, посыпая неким самовоспламеняющимся порошком, после этого массами топили в Волхове, а опричиники ездили на лодках и добивали желающих выплыть… «Ездили на лодках» — в январе, очевидно, по льду. Столь эффективных зажигательных веществ русская военная наука еще, к сожалению, не изобрела. Общее население Новгорода насчитывало лишь 26 тыс. [36]. А опричников было всего 5–6 тыс. И часть из них составляли придворные, обслуживающий персонал, часть оставалась в Москве, выполняла другие задачи. С царем участвовали в походе 1,5–3 тыс.[69]

Разумеется, государь не громил попутных городов. В ближайшие годы по той же дороге много раз ездили иностранные посольства, в том числе недружественные к России. Но ни одно из них никаких следов «погромов» не заметило и ни о чем подобном не сообщило. Наконец, основой операции была именно секретность. Требовалось нагрянуть внезапно, захватить преступников с поличным. Но посудите сами, какая могла быть тайна, если собирать армию, да еще и разорять Клин, Городню, Тверь, Медное, Торжок, Вышний Волочок? Известия разносились быстро, все заговорщики (и не только заговорщики) успели бы разбежаться. Единственное, чему можно поверить — уничтожению пленных, содержавшихся в некоторых городах. Сообщается, что в Торжке они оказали вооруженное сопротивление, ранили Малюту, в опасности был сам царь. Вам не кажется, мягко говоря, странным — вооруженные пленные? Если эта информация верна, она может означать, что заговорщики сформировали из пленных несколько отрядов для участия в перевороте.

Удержать поход в тайне все равно не получилось. Новгородскую верхушку предупредил Вяземский. Но она ничего не успела и не сумела предпринять, даже в своем городе изменники были в подавляющем меньшинстве. Да видать и понадеялись, что царь обо многом не знает, очередной раз пронесет. 2 января 1570 г. в Новгород прибыл передовой отряд Скуратова из 1000 человек, перекрыл заставами все ворота и произвел аресты по заранее намеченным спискам. 8 января приехал царь со свитой в 500 человек. Между прочим, собирать большое войско вообще не требовалось. В Новгороде располагался крупный гарнизон. Ни один источник не упоминает о столкновениях опричников с военными или их репрессиях — все данные говорят о том, что гарнизон тоже был привлечен к операции.

Есть еще один факт, подтверждающий, что поход царя был быстрым и четко рассчитанным по времени. Как уже отмечалось, выезжая из Слободы, Грозный одновременно распорядился созвать в Москве Освященный Собор. Прибыв в Новгород, он не принял благословения у еретика Пимена, сказал: «В руке твоей не крест животворящий, а орудие убийственное». Но даже в этом случае государь соблюдал обязательство не вмешиваться в дела Церкви и не превысил своих полномочий, дозволил архиепископу отправлять службу. Однако в этот же день привезли решение Собора о низложении Пимена и лишении священства, и лишь тогда царь арестовал его. Начался суд. Главных преступников отправили в Москву. Пимена перед этим посадили на кобылу задом наперед, дали в руки волынку и бубен и провезли по улицам — так же, как в свое время архиепископ Геннадий возил осужденных жидовствующих, «се сатанино воинство». Рядовых изменников и еретиков покарали на месте. Всего было казнено от 1490 до 1505 человек. На этой цифре сходятся все современные исследователи, как уважительно относящиеся к Грозному, так и его противники [54, 69, 119, 138].

Из храмов, оскверненных еретиками, были изъяты иконы и святыни. У монастырей, где они устроили свои секты, конфисковали казну. Ряд других монастырей и священников, не впавших в ересь, но знавших о ней и не боровшихся, предпочитавших помалкивать, были наказаны крупными штрафами. Царскому суду пришлось разбираться не только с этим. При покровительстве Пимена и его соучастников земскую власть захватили богатые купцы. Творились «обычные» злоупотребления: притеснения бедноты, нарушения правил торговли, контрабанда, подпольное винокурение. Государь навел порядок, рассмотрел жалобы. Виновных, согласно закону, приказывал «грабить», т.е. конфисковывать имущество, налагал штрафы.

Все это время, пока продолжались суды и кары, Иван Грозный позволил городу жить обычной жизнью (насколько это было возможно), торговать, заниматься своими делами. Группы опричников были посланы для розыска преступников, находившихся в окрестностях и пятинах Новгорода. И вот здесь, в глубинке, действительно были возможны бесчинства. Немец Штаден с удовольствием описывал, как он убивал, насиловал, грабил, выехал в поход на одной лошади, а вернулся с 22 возами барахла. (Хотя, повторюсь, мемуары Штадена могут быть подделкой).

А Иван Васильевич 12 февраля отправился в Псков. Основания для этого имелись. В описи царского архива упоминается «извет про пскович… что они ссылались с литовским королем с Жигмонтом» [138]. Но, как видно из названия, это был именно извет. В отличие от Новгорода, царь не был уверен в правдивости обвинений и строго предупредил опричников, чтобы они «притупили мечи» — здесь карательных акций не предвиделось. Псковичи, конечно же, были наслышаны о казнях в Новгороде. Но они прекрасно знали, что карают вовсе не невиновных. Иначе разве стали бы они дожидаться царя? У них граница была рядом. Но за собой они такой вины не чувствовали.

20 февраля Ивана Грозного торжественно встретило духовенство во главе с игуменом Печерского монастыря св. Корнилием, горожане выставили столы, преподнесли хлеб-соль. Правда, радость была омрачена. В этот же день 69-летний преподобный Корнилий умер. По-видимому, сказалось нервное напряжение, волнения, переживания. Он скончался на руках государя, глубоко почитавшего старца. В «Повести о начале… Печерского монастыря» и в летописи отмечается: «От тленнаго сего жития земным царем предпослан к Небесному Царю в вечное жилище в лето 1570 февраля в 20-й день…»

Доносы об измене псковичей не подтвердились. Самое серьезное прегрешение, которое обнаружил царь — вечевой колокол. Он был снят и увезен по приказу Василия III, но Псков отлил такой же, повесив в храме Св. Троицы. Вече давно не созывалось, но по колоколу собирались земские сходы. Иван Васильевич счел колокол нарушением отцовского указа и распорядился снять. Однако за колокол заступился юродивый св. Никола Псковский, потребовал не трогать его, предупредил, что при непослушании падет царский конь. Государь пренебрег словами св. Николы, и предсказание исполнилось. Ивана Грозного это заставило устыдиться. Но он, как и в Новгороде, рассмотрел жалобы посадских. У некоторых местных тузов, виновных в злоупотреблениях, было конфисковано имущество. И такие наказания, в отличие от колокола, никаких возражений со стороны юродивого не вызвали. В Пскове царь пробыл совсем недолго и уехал в Москву.

В столице и Александровской Слободе возобновилось следствие. Допрашивали новгородцев, были арестованы Висковатый, Фуников, руководители приказов Степанов, Булгаков, Шапкин. Открылось и то, что новгородские изменники «ссылалися к Москве с бояры с Алексеем Басмановым, с сыном его Федором… да с Афанасьем Вяземским». Клубок разматывали полгода. А 25 июля состоялась казнь. На пустырь на Поганкином болоте вывели 300 приговоренных. Царь лично обратился к собравшимся массам москвичей и приезжих, рассказал о вине осужденных и испросил подтверждения: «Народ! Увидишь муки и гибель, но караю изменников. Ответствуй, прав ли мой суд?» Тысячи людей единодушно поддержали его.

Но и после такого народного одобрения приговора Иван Грозный помиловал 184 осужденных, почти две трети. Только главных виновников предали смерти. Даже Пимену царь сохранил жизнь, заточил в Веневский Никольский монастырь. Чуть позже были казнены еще несколько бояр, связанных с заговорщиками — Петр Серебряный, Плещеев. При этом государь покарал и тех, кто был виновен в низложении и гибели св. Филиппа. Хотя о его убийстве Иван Васильевич так никогда и не узнал, он наказывал лишь за клевету и дурное обращение со святителем. Пафнутий Суздальский и Филофей Рязанский были лишены сана, игумен Паисий сослан на Валаам, пристав Кобылин пострижен в монахи и отправлен на Соловки.

Наверное, читателю уже надоели отступления и разборы всевозможных небылиц, накрученных вокруг фигуры Ивана Грозного. В дальнейшем я попытаюсь по возможности избегать их, тем более что подробному опровержению клеветы посвящены работы столь видных исследователей как митрополит Иоанн (Снычев), В. Кожинов, В. Манягин и др [72, 54, 69]. Но в данном случае отступление сделать придется. Например, из книги в книгу кочуют жуткие подробности казней — как Висковатого резали по кусочкам, Фуникова окунали то в кипяток, то в холодную воду… Но дело в том, что Европу в XVI в. было очень трудно удивить жестокостями. А удивить хотелось. И чтобы представить царя «зверем», участникам информационной войны приходилось крепко ломать голову, выдумывя что-нибудь эдакое, совсем уж неординарное.

Отсюда и сюжеты, как кого-то зашивали в медвежью шкуру и травили собаками, кого-то перепиливали веревкой, кого-то взорвали, посадив на бочку с порохом (порох в России был большой ценностью, он производился из импортной серы — и тратить целую бочку на одного изменника?) Вообще же современники-иностранцы сообщали, что казни в России «обычные», т.е. привычные для них: повешение, обезглавливание, умерщвление ударом в голову, утопление, иногда, за особо тяжкие преступления, сажали на кол [102, 105].

Количество казненных после раскрытия крупнейшего заговора тоже никого на Западе не могло впечатлить. Поэтому добавлялось, якобы были и другие расправы, тайные. В частности, над приближенными царя, Басмановыми и Вяземским — на место казни их не приводили. Причем Федору Басманову царь якобы предложил отрубить голову отцу, но и самого не помиловал. А жены казненных изменников «числом 80», были, будто бы, негласно утоплены. Все это не более чем выдумки. Известно, что вдов главных осужденных, Висковатого и Фуникова, государь отправил в монастыри. Почему бы он стал топить вдов второстепенных преступников? [49,138] А Вяземского и Басмановых не оказалось среди других осужденных по той причине, что царь все же учел их заслуги и даровал им жизнь. Шлихтинг и Штаден признавали, что Вяземский умер в тюрьме «в железах», а о Басмановых сохранилось свидетельство их потомков: они были сосланы на Белоозеро и скончались там [138].

Курбский объявил казненным и преподобного Корнилия. Расписал, что его в 1577 г. (через 7 лет после смерти) раздавили некой «мучительской» машиной вместе со старцем Вассианом Муромцевым. Да так раздавили, что их останки перемешались, их уже невозможно было разделить, и похоронили вместе. Хотя на гробнице св. Корнилия стоит та же дата смерти, что в летописи, 20 февраля 1570 г. И погребен он один, без Муромцева. Но, как ни парадоксально, многие историки считают нужным доверять не этому факту, а Курбскому. Глубокомысленно рассуждают, что дата на гробнице и в летописи наверняка «ошибочная» — ведь 20 февраля 1570 г. св. Корнилий и царь встретились вполне «ласково». Что же касается «старца Вассиана Муромцева», то о нем вообще ничего не известно. В документах Псковско-Печерского монастыря такой старец нигде не упоминается [69].

Ну а что касается св. митрополита Филиппа, то его первое Житие составлялось при Борисе Годунове, который взял курс на очернительство Ивана Грозного и его политики. Источниками информации, как сообщается в самом Житии, стали соловецкие монахи, присутствовавшие на суде над св. Филиппом, и «старец Симеон» — бывший пристав Стефан Кобылин. То есть как раз те люди, кто оклеветал святителя, и его вероятный убийца! Но даже они не осмелились возложить вину на царя, свалили на одного Малюту. Об Иване Васильевиче, наоборот, Житие отзывалось похвально: когда он узнал, «яко лукавством сложишася на блаженного Филиппа», то «вскоре месть сотвори», наказав виновных [137].

В 1653 г., когда мощи св. Филиппа переносили из Соловков в Москву, царь Алексей Михайлович тоже ставил в заслугу Грозному кару над клеветниками. Писал: «Где ложный совет, где обавники и соблазнители?.. Не все ли зле погибоша; не все ли исчезоша во веки; не все ли здесь месть восприяли от прадеда моего царя и великого князя Ивана Васильевича?..» И только Карамзин, откровенно подделав тексты, выдал, что св. Филипп был убит Малютой по «воле государевой». Историки XIX в. сильно исказили переводы Жития с церковнославянского на русский, в этом каждый может убедиться, сопоставив их с оригиналом [137].

А современные упрощенные варианты Жития, прямо обвиняющие царя в убийстве, появились… в 1950-х гг. В то время, когда к власти пришел Н.С. Хрущев и развернул свою кампанию против Сталина — очень почтительно относившегося к Ивану Грозному. Тогда же, в 1950-х, появилась церковная служба св. Корнилию, указывающая, что царь его «смерти предаде». И если до революции св. Корнилий значился в святцах с чином «преподобного», этот чин был неизвестно кем изменен на «священномученика». Вот такая «объективная» история…

Между прочим, исследователей, старающихся очистить фигуру Ивана Грозного от наслоений клеветы, почему-то оказывается модно обвинять в подтасовке фактов. Однако берусь утверждать, что столпы либеральной исторической науки, закладывавшие ее основы в XIX в., совершили весьма откровенную и немаловажную подтасовку. Причем различные авторы повторяют ее уже 200 лет! Хотите — проверьте, полистайте «анти-грозные» работы. А заключается подтасовка в том, что разделяются смерть Марии Темрюковны и дело Владимира Старицкого. Два события произошли одно за другим, в течение месяца, но связь между ними искуственно разрывается, они разносятся на разные страницы, в разные главы! Как все просто, правда? Может быть, как раз из-за этой простоты подтасовку так долго не замечают?

Юридическим языком, почтенные либеральные ученые совершили «сокрытие трупа». Как говорят криминалисты, «нет тела — нет и дела». Таким образом был спрятан факт, с которого началось расследование заговора, и оно изображалось на пустом месте. Но ведь труп был! Труп молодой и красивой женщины, веселой, темпераментной, беззаветно любящей и любимой… Разве это не факт? А вот вам еще факт. Подлинное дело о новгородской измене, грамота об учреждении опричнины и ряд других документов пережили Смуту, все пожары и, как свидетельствует опись московского архива, хранились до XIX в. А потом… исчезли. Исчезли после того, как в архивах поработали масоны-историки Карамзин и Бантыш-Каменский [69].

44. МОСКОВСКОЕ ПОЖАРИЩЕ

На западе царь совершенно не гнался за территориальными приобретениями. Главной целью являлась балтийская торговля. Обладание всего лишь одним портом, Нарвой, давало России великие выгоды. По подсчетам шведского историка А. Аттмана через Нарву в эти годы шло 94% всего балтийского экспорта сала, 23% воска, 42% льна и конопли, 81% пушнины. А Сигизмунд обращался к императору, датскому королю, даже к папе римскому (!) призывая пресечь эту торговлю, поскольку «московский государь ежедневно усиливается по мере большого подвоза к Нарве разных предметов, так как оттуда ему доставляются не только товары, но и оружие… и мастера, и благодаря сему он укрепляется для одоления всех прочих государей» [36]. На Балтике появились польские каперы, нападали на корабли, следующие в Нарву. Но это было дело поправимое. Иван Грозный завел своих каперов, нанял нескольких датских капитанов, чтобы они топили поляков. Гораздо хуже стало, когда в Стокгольме воцарился Юхан. Теперь пиратством занялись шведские моряки. Их было больше, базы располагались ближе. А ключевое значение играл Ревель, из этого порта можно было контролировать горловину Финского залива.

Когда стало ясно, что Швеция превращается во врага, царь попытался оторвать от нее Ревель мирным путем. Для этого он использовал уже знакомых нам шпионов Таубе и Крузе. Они, кстати, неплохо потрудились на поприще пропаганды. Написали пасквиль про Сигизмунда, который распространялся в Ливонии и был весьма популярен. А в 1569 г. их направили в Ревель. Иван Васильевич сулил ему статус вольного города, свободную торговлю в России, обязывался полностью сохранить самоуправление, не назначать свою администрацию, не вводить войск, не взимать налогов. Таубе и Крузе убеждали ревельцев, как хорошо жить под властью Грозного, какой он замечательный монарх. Но магистрат отказался. Почему? Да потому что нищая Эстония ничего не производила! Здешние купцы богатели исключительно за счет того, что сидели на выгодном месте, перепродавая товары из России и в Россию. Подчиниться царю — значило пустить на Балтику русских, и прощай барыши.

Ну а раз так, то Иван Грозный предложил союз Фредерику Датскому. Он понимал, что прочному присоединению Ливонии мешают не только политические факторы, но и разница русского и западного менталитетов — другие обычаи, стереотипы поведения, иная вера. И вызрела идея Ливонского королевства. Править в нем должен был брат Фредерика герцог Магнус. В 1570 г. он приехал в Москву. Царь радушно встретил его, обещал породниться — выдать за него дочь Владимира Старицкого Евфимию, дать в приданое 5 бочек золота. Магнусу он даровал королевский титул, несколько ливонских городков, отдал ему граждан, выселенных из Дерпта, и всех пленных немцев (при этом пленные оказались вовсе не перебитыми и не замученными). К Магнусу отходили города, которые он с русской помощью отберет у шведов и поляков, он признавал себя вассалом царя, но условия ему предоставлялись самые льготные. Его королевство всего лишь платило небольшую дань, по призыву государя выставляло 3 тыс. воинов. Его подданным даже дозволялось беспошлинно торговать в России. Но они должны было свободно пропускать через свои земли русские товары и купцов. По сути Иван Грозный вернулся почти к тем же условиям, какие предлагались Ливонскому ордену в начале войны.

Государь желал восстановить мир и с Турцией. Рассудил, что после провала под Астраханью османы должны одуматься. К султану поехал посол Новосильцев. Донскому атаману Черкашину был направлен приказ проводить посла от Рыльска до Азова, и судьба этой грамоты довольно интересна. В 1860-х гг. было решено определить «старшинство» Казачьих Войск — по самому раннему сохранившемуся документу о службе России. Приказ Черкашину как раз и стал таким документом, по нему старшинство Войска Донского установили с 1570 г. В Стамбуле Новосильцев напомнил о прекрасных отношениях между двумя державами при всех прежних султанах, выразил удивление по поводу вторжения. Его приняли благосклонно, вежливо, но… вопрос о мире и дружбе обошли молчанием.

А с татарами мира тем более не было. В 1570 г. крымские царевичи совершили налеты на рязанские, каширские, новосильские окрестности. Появился и Девлет-Гирей. Его отряды были замечены у Тулы, прорывались к Дедилову. Государь собрал на Оке армию во главе с Бельским и Мстиславским. Все лето положение оставалось напряженным, царь дважды сам выезжал к полкам вместе с сыном Иваном. Но татары в серьезные бои не втупали. «Прощупывали» рубежи, хватали полон, а получив отпор, сразу обращались вспять. Главный же удар нанес царевич Адиль-Гирей — по Кабарде. Отомстил ей за прошлогоднюю помощь русским. Терский городок устоял, стрельцы и казаки сумели отбиться, но Темрюк Идарович был разгромлен. Двое его сыновей попали в плен, сам он, раненный, скрылся в горах. Ряд других кабардинских князей покорился Крыму. Таким образом Девлет-Гирей взял под контроль почти весь Северный Кавказ и расчистил себе тылы для будущих операций на севере.

Для России в этот период куда большие бедствия принес другой враг, невидимый — с осени 1569 г. возобновилась эпидемия чумы. Теперь она добралась и до центра страны, в Москве умирало до 600 человек в день, а к лету 1570 г. смерть опять перекинулась в западные районы. В Новгороде только в общих могилах, скудельницах, было погребено 10 тыс. человек (и либеральные историки не постеснялись подтасовать этих умерших к жертвам «погрома» Ивана Грозного, скромненько «замолчав» разницу во времени — казни происходили в январе, а погибших от чумы хоронили в сентябре). Как и в прошлый раз, поветрие совпала с засухой. А санитарные кордоны вновь нарушили подвоз продовольствия. Цена четверти ржи взлетела до 60 алтын, начался голод. В свою очередь, ослабленных недоеданием людей, легко косили болезни.

И царь, и Церковь предпринимали экстренные меры, кормили голодающих из своих запасов, к акциям по оказанию помощи Иван Васильевич подключил купцов, земские и опричные структуры. Монастыри принимали и устраивали вдов, сирот, монахи самоотверженно ухаживали за больными, отпевали умерших, хотя при этом сами заражались и умирали. Государь ввел новые, еще более строгие санитарные правила. В городах учреждались специальные патрули, проверявшие улицы. Дом, где выявлялись заболевшие, переводился на режим карантина, входить и выходить из него возбранялось под страхом смерти. Из осужденных преступников и добровольцев с высокой оплатой создавались команды для сбора и перевозки трупов. Хоронить их предписывалось в особых местах, далеко от города. Запрещалось персональное отпевание, похоронный обряд осуществлялся сразу над всей скудельницей. По данным британского посла Дженкинсона, общее число жертв эпидемии оценивали в 300 тыс. человек, но эта цифра, конечно же, не точная. Кто их считал-то?

Однако в Литве и Польше последствия чумы были еще страшнее. Слабая власть короля не могла осуществить таких централизованных мероприятий, как в России. Зараза разносилась беспрепятственно, а городам и селам предоставлялось бороться с ней как угодно — или вымирать. Паны в таких условиях заговорили о прекращении войны. Хотя в большей степени их боевой настрой подорвали иные причины — уничтожение заговора в России и поражение турок. Сигизмунд лишился главных козырей, на которых строились расчеты. Он предложил переговоры, прислал в Москву дипломатов. Причем выяснилось, что ляхи уже успели вступить в альянс со Швецией. Если раньше они подталкивали царя к совместной войне против шведов, то теперь настаивали, чтобы мир был заключен одновременно с ними и с Юханом. Соответственно, выход на морские просторы остался бы для русских затрудненным. Иван Грозный такой вариант отверг. Повторил предложение провести границу по Двине и за это даже согласился на крупные уступки — вернуть Литве Полоцк. Но это не устраивало Речь Посполитую.

Мир не сладился, но, тем не менее, договорились заключить перемирие на три года. Потому что на ход переговоров влияло еще одно важное обстоятельство. Здоровье Сигизмунда стало быстро ухудшаться. И послы, уже не от лица короля, а от имени литовских магнатов сообщили, что самой предпочтительной кандидатурой на своем престоле видят Ивана Грозного, считают его лучшим властителем, чем император Максимилиан II и другие монархи. Что ж, царь отказываться не стал, обнадежил панов, хотя и оговорился, что не гонится за их короной, поскольку «милостью Божию Россия велика».

О болезни Сигизмунда государь прекрасно знал и без послов, он уже вел на этом собственную игру. Еще до начала переговоров с Речью Посполитой он успел обратиться к императору. Предлагал ему наладить взаимодействие, когда будут выбирать польского короля, не допустить избрания османского вассала Стефана Батория. А в перспективе царь выражал готовность и заключить союз против Турции. И, между прочим, письмо царя к Максимилиану II доставили все те же Таубе и Крузе, горячо убеждали его, какой сильный и мудрый правитель Иван Грозный, насколько полезным будет сближение с ним [49].

А после того, как было подписано перемирие с Речью Посполитой, летом 1570 г., государь приступил к реализации своих планов по созданию Ливонского королевства. Магнус получил в свое распоряжение русскую армию под командованием Яковлева и Лыкова и двинулся в Ливонию. Сперва дело шло успешно. К ливонскому королю потянулись местные дворяне, 23 августа войско подошло к Ревелю. Но на предложение перейти под власть Магнуса город ответил отказом. Началась осада. С моря должен был помочь своим флотом Фредерик II, Иван Грозный писал ему об этом. Однако датский король двурушничал. В Копенгагене крепко работали польские дипломаты, папские агенты, подогревали оппозиционные настроения. Депутаты риксдага выступили против войны. Стоит ли тратиться, посылать войска и корабли, добывая престол для королевского брата?

Впрочем, и сам Фредерик не горел желанием помогать родственнику. Сбагрил его на шею русским, вот и ладно. В сентябре, как раз в то время, когда развернулись бои под Ревелем, король вступил в переговоры со Швецией и заключил мир. Действовал, кстати, очень нечисто, сохранил дело в тайне. Царю, как ни в чем не бывало, продолжал писать о «дружбе», ни единым словом не известив его о своем примирении с Юханом. Ну а осада Ревеля шла бестолково. Русские ратники вели под огнем земляные работы, окружили крепость окопами, поставили деревянные башни, обстреливая с них город. Но ливонские дворяне вовсе не стремились драться с соплеменниками. Немецкие и датские солдаты Магнуса тоже не спешили геройствовать — им же платили не за подвиги, а по времени. Чем дольше осада, тем больше заработок.

На зиму ливонское рыцарство разъехалось по поместьям. Наемники занялись грабежами окрестностей. Глядя на них, увлеклись барахольством и русские воеводы. Попыток штурмовать они так и не предприняли, что им, больше всех надо? Зато поживились будь здоров, только в феврале Яковлев и Лыков отправили домой обоз с добычей из 2000 саней. Магнус и воеводы строили планы, что защитников заставит капитулировать голод. Но датский флот не появлялся, и шведские суда подвозили в Ревель продовольствие, боеприпасы, свежие отряды. А русские воины зимовали в палатках и окопах, в разграбленной местности не было еды и фуража, снега и распутица прерывали подвоз. Стояли без толку 7 месяцев, неся огромные потери от непогод, болезней. 16 марта 1571 г. осада была снята. Магнус ушел в подаренный ему царем Оберпален, остатки русских полков побрели в крепости восточной Ливонии и Новгород — где их, ко всему прочему, стала косить чума.

А двое «царских доверенных», Таубе и Крузе, ударились в авантюру. Они связались одновременно с поляками и шведами, решили захватить Дерпт и передать тому, что больше заплатит. Подговорили отряд немецких наемников, внезапно напали на русскую охрану, вырезали ее и попытались взбунтовать жителей — кричали, что настал «час свободы и мести». Но «свобода» горожан почему-то не соблазнила, к изменникам никто не примкнул. Гарнизон оправился от неожиданности и навалился на них. Большинство перебили, Таубе и Крузе бежали. Хотели уйти в Ревель, но там их знали как проходимцев и не приняли.

Они отправились к полякам, обещая выдать важные секреты русских. Но никаких особых секретов они не знали — и вместо этого написали пасквиль на царя. Между прочим, произошла любопытная история, польские послы выразили в Москве возмущение по поводу клеветы на Сигизмунда. Им не без юмора ответили, что авторы находятся у них — дескать, можете казнить их или выдать, да и дело с концом [49]. Но, пожалуй, еще более любопытно другое. Пасквиль Таубе и Крузе про Сигизмунда, гулявший во многих экземплярах по Ливонии, почему-то «не сохранился». А вот опус про Ивана Грозного дошел до наших дней, и историки признали его ценным «источником».

На южных рубежах царь по-прежнему ограничивался обороной, но ее следовало укреплять. В феврале 1571 г. Боярская Дума приняла «Приговор о станичной и сторожевой службе», разработанный под руководством Михаила Воротынского. Этот документ фактически положил начало русским пограничным войскам. «Чтобы чужие люди безвестно не приходили», предусматривалось создать систему станиц-застав из детей боярских и служилых казаков. С ранней весны до глубокого снега устанавливалось патрулирование. Готовилось строительство новых крепостей, ремонт и сооружение засечных линий.

Но сделать ничего не успели. От казаков, от воевод южных городов стали поступать донесения, что хан собирает на Русь очень большие силы. Сообщали о тучах пыли в степи, ночных огнях, следах многочисленной конницы. Иван Грозный направил на Оку как земских ратников, так и опричников. Возглавил армию Иван Бельский. Сколько воинов находилось под его началом, мы не знаем. Видимо, тысяч 40–50. К ним приехал и царь…

Девлет-Гирей и впрямь поднял всю крымскую орду, присоединились ногайцы, и массы всадников покатились в набег. Правда, сперва хан ставил ограниченные задачи, он хотел погромить Козельск. Но к нему явился изменник, галицкий дворянин Башуй Сумароков, призывая идти на Москву. А следом к хану прибыла целая группа перебежчиков во главе с сыном боярским Кудеяром Тишенковым. Видимо, это были остатки тех, кого не выловили, искореняя заговор в прошлом году. Жили в постоянном страхе, а при первом удобном случае переметнулись к врагу. Они сообщили, что в России «два года была меженина великая и мор», рассказали и о том, что войска «в Немцех», а с государем «людей мало». Предложили свои услуги, чтобы показать броды на Оке…

Между тем, царь и его ратники ждали врага под Серпуховом и Коломной, где были самые удобные переправы. Но орда не появлялась. Разведку должен был вести передовой полк, воеводами в нем были Михаил Темрюкович и Темкин-Ростовский. Но они своими обязанностями пренебрегли. Михаил Темрюкович, глава опричной Думы, вел себя высокомерно, главнокомандующий Бельский был ему не указ. А противника воеводы «потеряли». Иван Грозный впоследствии сетовал — «хотя бы двух татар привели, хотя бы мне только бич татарский принесли!» Нет, воеводы передового полка себя не утруждали. Не обнаружив крымцев перед перед собой, доложили, что сигналы казаков ложные. Значит, хан отменил набег, пошел не на Русь, а куда-то в другую сторону. 16 мая Иван Грозный, оставил в войске часть опричников под командованием Я.Ф. Волынского, а сам отправился в Александровскую Слободу — не заезжая в Москву (его враги потом изобразили это «бегством»).

А в это время орда уже переправлялась через Оку, но значительно западнее, в верховьях реки [138]. И появилась она внезапно, с неожиданного направления. Отряд Волынского пытался задержать ее, но 2–3 тыс. опричников были просто сметены стотысячной лавиной. Крымцы стремительно вышли на Серпуховской тракт, оставив русскую армию в тылу, и двинулись на Москву. А в столице войск не было! Известия об этом обрушились на царя, как снег на голову. Он сделал единственное, что ему оставалось — срочно выслал в Москву все силы, имевшиеся под рукой, опричный конвой во главе с М.И. Вороным-Волынским. Поручил ему вооружать горожан, организовывать оборону. А сам государь точно так же, как поступали в подобных случаях Дмитрий Донской или Василий III, выехал в Ростов и Ярославль собирать местных дворян, поднимать народ, отзывать полки с запада — пусть оборона хотя бы остановит татар, а угроза подхода царских войск заставит их снять осаду.

Бельский тоже снял армию с позиций на Оке и погнал ее к Москве. Это был труднейший бросок. Мчались без отдыха, напрягая все силы. Успеть раньше врагов… И успели, хана опередили на день. Но Бельский, самое знатное лицо в России и председатель Боярской Думы, был не ахти каким полководцем. Вместо того, чтобы атаковать татар или прикрыть подступы к столице, он ввел армию в город. А Москва со времен Елены Глинской разрослась, ее население перевалило за 100 тыс., посады и слободы выплеснулись далеко за пределы стен Китай-города. Внешние укрепления были слабенькими — канавы, земляные насыпи, заборы, палисады. Большой полк занял оборону на Варлаамовской улице, правой руки — на Якиманке. Лишь Воротынский расположил полк левой руки на открытом месте, Таганском лугу, и передовой полк встал на пустыре за Неглинкой.

24 мая хан подошел к городу. Татары атаковали с ходу, Бельский встретил их контрударом и отразил, «за Москву реку забил за болото». И тогда крымцы подожгли Москву. Стояла сушь, жара, дерево заполыхало. Ветер быстро понес пламя. Организовывать борьбу с огнем оказалось некому. Да и как организовать в тесноте и неразберихе? Возникла паника, толпы людей ринулись к центру, в Кремль. Вскоре полыхала вся Москва. От жара рванули пороховые погреба, взлетели на воздух две башни — в Китай-городе и Кремле. Люди сгорали, набивались в каменные церкви и задыхались от дыма, лезли в реку и погибали в давке, тонули. Задохнулся сам Бельский, спрятавшийся в погребе на своем дворе. Погиб комендант Москвы Вороной-Волынский, пытаясь собрать людей и противостоять пламени.

Но и многие татары, кинувшиеся грабить, стали жертвами пожара. Существует предание, что остатки Москвы спасло заступничество св. Александра Невского — во Владимире было видение, как над храмом Рождества Пресвятой Богородицы, где покоились мощи князя, в облаке возносилось к небу подобие витязя [114]. А среди крымцев прошел слух, что приближается царь со свежими полками. Впрочем, Девлет-Гирей и не рассчитывал на такой успех. Его орда шла грабить налегке, поэтому он предпочел нахватать побольше «ясыря» и повел воинство назад. Преследовать его и отбивать пленников кинулся один лишь полк Воротынского. Передовой полк Михаила Темрюковича и Темкина тоже уцелел, но выступить в погоню они побоялись. А Ивану Грозному даже не сразу доложили о сожжении Москвы! После гибели Бельского старшим по рангу воеводой остался Мстиславский, но ни он, ни другие начальники не спешили принимать на себя командование. Ведь это означало принять и ответственность, отчитываться перед государем за случившееся…

Царь приехал в Москву 15 июня. Причем оказалось, что начать без него ликвидацию последствий страшной беды тоже никто не удосужился. Более-менее уцелел лишь Кремль, остальной город превратился в пепелище, был завален трупами, мертвые тела запрудили Москву-реку, три недели разлагались на жаре. Хоронить их было некому. Чтобы расчищать город и организовать погребение, Ивану Грозному пришлось наряжать «посоху» — мобилизовать по разнарядке крестьян. Иностранные источники называли разное количество жертв, вплоть до 800 тыс. Разумеется, эта фантастическая цифра не имеют ничего общего с действительностью. Девлет-Гирей был более реалистичен. Хвастаясь перед Сигизмундом, он писал, что угнал 60 тыс. пленных, и 60 тыс. русских погибло.

Но в любом случае, катастрофа была такого масштаба, что понадобился даже «фиктивный изменник». Нет, не в качестве козла отпущения, а для того, чтобы поддержать международный престиж. Чтобы соседи не сочли Русь окончательно ослабевшей, раз татары сумели с налету уничтожить столицу. Таким «изменником» стал Мстиславский. Настоящая его вина состояла лишь в том, что он не проявил инициативу, промедлил с докладом царю и не начал работы по захоронению людей. Но Мстиславский (конечно же, по договоренности с Иваном Грозным) признался, будто это он «изменою» навел хана на Москву. За подобное «покаяние» он никакого наказания не понес, государь объявил, что прощает его и назначил наместником в Новгород.

С подлинными виновниками царь обошелся куда суровее. Воеводы передового полка уже и раньше успели проштрафиться, Михаил Темрюкович — злоупотреблениями, Темкин-Ростовский был подручным Басмановых, собирал клевету на св. Филиппа. Теперь оба были казнены. Кстати, покарали их строго по закону. Как уже отмечалось, в феврале Дума приняла «Приговор о станичной и сторожевой службе», а в нем за неисполнение служебных обязанностей при несении разведки полагалась смертная казнь [142]. Не пощадил государь и воевод Яковлева и Лыкова, погубивших русские полки под Ревелем. Командир опричного отряда Воронцов, вместе с ними занимавшийся грабежами, был пострижен в монахи.

45. ПОЛЕ СЛАВЫ — У ВОСКРЕСЕНИЯ НА МОЛОДЯХ

На татарский набег ответили казаки. Днепровские казаки во главе с Ружинским «впали за Перекоп», погромили улусы. А волжские казаки отплатили за измену ногайцам, совершили рейд на их столицу Сарайчик, разорили и сожгли его. Но эти удары не шли в сравнение с ущербом России. Девлет-Гирей прислал к царю гонца с оскорбительным подарком — ножом (дескать, можешь зарезаться). Передавал, что прислал бы коней, но они «утомились», вывозя добычу. Насмехался — я, мол, «искал тебя в Москве», а ты не захотел встретиться, скрылся.

Но Иван Грозный умел смирять себя. После чумы, голода, татарского нашествия положение было крайне тяжелым. Требовалась хотя бы передышка. Царь делал вид, будто не заметил оскорблений, направил посольства в Бахчисарай, в Стамбул. Выражал готовность примириться, шел на очень большие уступки. Соглашался уйти с Кавказа, приказал срыть Терский городок, раздражавший турок — все равно почти все местные князья перекинулись к Девлет-Гирею, удерживать крепость было трудно. Государь соглашался платить «поминки» хану, даже отдать Астрахань. Впрочем, еще надеялся схитрить. Писал своему постоянному представителю в Крыму Афанасию Нагому — при переговорах надо постараться выторговать, чтобы астраханского хана утверждали совместно крымцы и Москва.

Но таких уступок врагам России было уже мало. В Турции русских дипломатов встретили грубо и заносчиво. Селим II соглашался на мир только в том случае, если царь уступит Казань и Астрахань, а сам станет «подручным нашего высокого порога», т.е. признает себя вассалом султана. В Крыму были настроены еще более решительно. Зачем брать часть, если можно взять все? Прошлый поход показал, как легко громить Русь. Значит, оставалось ее добить совсем. В Бахчисарае уже распределяли наместничества — кому из мурз дать Москву, кому Владимир, Суздаль. Евреи-работорговцы вызывались спонсировать следующий поход, а за это получали от хана ярлыки на беспошлинную торговлю в русских городах.

Девлет-Гирей повелел воинам «не расседлывать коней». А вслед за ним и турки намеревались двинуть свои армии, закрепить владычество над Россией. Стало известно, что Селим просит у Сигизмунда «одолжить» Киев — хочет сделать его промежуточной базой для операций на севере. Молдавский господарь получил приказ султана строить мосты на Дунае и запасать продовольствие для войск [49]. В общем, было ясно, что следующим летом предстоит жаркая схватка. И речь шла уже не о территориях, не о взятых или потерянных городах. Речь шла о самом существовании Российской державы…

Царь лично распоряжался восстановлением Москвы. Всех уцелевших жителей перевел в Китай-город. Запретил строить дома за пределами стен, а внутри — возводить высокие деревянные строения, которые легко поджечь стрелами. К концу 1571 г. наконец-то прекратился мор, два года свирепствовавший по стране. Открылось свободное сообщение между различными районами, перевозки продовольствия, товаров. И государь решил использовать зиму, чтобы нанести удар по самому слабому из врагов, Швеции. Избежать войны на два фронта — принудить Юхана к миру, а к лету перебросить все силы на юг. Приказал собирать войска у крепости Орешек, сам выехал в Новгород.

Но… вот тут-то открылось, насколько действительно ослабела Русь! Множество воинов умерло от чумы. Погибли основные силы сразу двух русских армий — одной под Ревелем, другой в Москве. А ведь дети боярские с малых лет обучались сидеть на коне, владеть оружием. Заменить таких профессионалов было некем. У других пострадали хозяйства, крестьяне умерли от эпидемии, разошлись из-за голода или были угнаны татарами. И помещики не могли привести положенное количество ратников. Раньше царское войско умножали черкесы, ногайцы, черемисы, башкиры. Сейчас одни из них перешли к врагам, другие стали ненадежны. Той непобедимой армии, которая брала Казань, Дерпт, Полоцк, больше не существовало! По призыву царя стекались жидкие отряды, на худых лошадях. Самым боеспособным ядром оказался корпус касимовских татар служилого царя Саин-Булата.

Вести наступление с подобными контингентами нечего было и думать. И тогда царь начал… отчаянно блефовать. Он вызвал шведских послов, все еще находившихся в России под арестом. Принялся нарочно брать их «на пушку», предъявив самые что ни на есть высокомерные условия. Даже называл себя «властителем Швеции» и указывал, что Юхан должен быть его вассалом. Лишь позже, в ходе переговоров, как бы смягчился, ограничился требованиями отказаться от Эстонии, вступить в союз с Россией и уплатить 10 тыс. ефимков за обиду русских дипломатов. И притворился, будто он только по просьбам послов соглашается до лета отложить вторжение в Швецию.

Хотя какое уж там вторжение! Наоборот, теперь нашествия ждала сама Россия. В феврале эвакуировали в Новгород казну, ценности, архивы. Надежды на то, что удастся защитить Москву, были не столь уж велики. И только ли Москву! При наступлении татар и турок должны были взбунтоваться казанские земли, Астрахань. Разгромом Руси никак не преминули бы воспользоваться поляки, шведы. Сил было так мало, а их еще требовалось разделять! Усиливать войска в Поволжье, гарнизоны крепостей на западе. На рубеж Оки ратников скребли «с миру по нитке». Командовать армией были назначены лучшие полководцы Михаил Воротынский и Дмитрий Хворостинин. Но сохранились данные, сколько войск было у них в подчинении. Разрядный приказ сообщал: «И всего во всех полках со всеми воеводами всяких людей 20043, опричь Мишки с казаки» [117].

Опричь Мишки с казаки — потому что спасать Россию пришел казачий Дон с атаманом Михаилом Черкашиным. Правда, население на Дону было еще небольшим, по разным оценкам отряд составлял 3–5 тыс. Но при такой численности армии это была весомая добавка великолепных, отборных бойцов. В числе 20 тысяч «опричь Мишки» было, как минимум, еще 2 тыс. казаков, документы указывают тысячу «казаков польских наемных с пищальми», и тысячу волжских казаков наняли на свой счет Строгановы. По планам, казакам предстояло действовать на стругах, прикрывать переправы Оки, а если хан будет отступать, нападать из засад, отбивая полон. Но ведь это «если». Силы были слишком неравными…

Воротынскому Иван Грозный отдал все лучшее, что у него было — опричников, московских стрельцов, гвардию из иноземцев. А оборону Москвы поручил князьям Юрию Токмакову и Тимофею Долгорукому, но у них воинов почти не было, вооружали жителей. В мае, проведя смотр войск в Коломне, царь выехал в Новгород. Нет, он никогда не был трусом, его не раз видели и в боях, и в эпицентре пожаров. Но требовалось в любом, даже в самом крайнем случае сохранить управление государством — а значит, сохранить и само государство. Собственной смерти Иван Васильевич не боялся, относился к ней по-православному.

Летом 1572 г., в Новгороде, он составил новое завещание. Очень необычное завещание. Это не дележка владений и богатств между наследниками, а большое, развернутое произведение. Здесь и подробнейшая исповедь царя перед Господом, и политическое завещание сыновьям Ивану и Федору — беречь Веру, Отечество, его целостность, крепить самодержавие. Иван Грозный предусматривал даже варианты, что его сыновьям не придется царствовать, что они станут изгнанниками. Писал, что они должны всегда стоять заодно, не позволять стравливать себя. Он на самом деле готовился погибнуть. Но погибнуть он мог только на последнем рубеже обороны, исчерпав все возможности борьбы. Пока царь был жив — и Россия жила.

И он снова блефовал! Делал вид, будто у него имеются другие сильные полки, будто он готовится исполнить свою угрозу, атаковать Швецию, и как раз для этого собирает войска. Хотя все, что удавалось собрать, конечно же, предназначалось не для наступления… Да, это был один из самых критических моментов в истории нашей страны. Девлет-Гирей поднял несметные полчища. Села на коней вся крымская орда, ногайцы. К хану пришли отряды кавказских горцев, собрались ополчения турецких городов Азова, Очакова, Кафы, Темрюка, Тамани. Султан прислал янычар, артиллерию. Великий визирь Турции Мехмед Соколович отправил к Девлет-Гирею многочисленных вассалов собственного двора. Исследователи признают, что поход был совершенно не похожим на прежние набеги татар [117]. Раньше они приходили как грабители, не обременяя себя лишним имуществом. Теперь шли завоеватели. С огромными обозами, прислугой. Численность армии достигала 100–120 тыс., а со слугами и обозными — до 200 тыс.

Летом эти тучи двинулись на Русь. При их приближении крестьяне прятались по лесам, спешили укрыться в крепостях, гарнизоны затворяли ворота. Но неприятели не отвлекались на пограничные города. Их целью была Москва. 27 июля они вышли к Оке у Серпухова. На противоположном берегу заняла позиции рать Воротынского, выставила батареи. Вдоль реки были вбиты ограждения из кольев, препятствие для конницы. Крымские разъезды были отброшены. Однако Девлет-Гирей и его полководцы заблаговременно распросили пленных, перебежчиков, собрали сведения о местности. Тоже выставили пушки, завязали перестрелку, показывая, будто готовятся форсировать Оку. А главные силы скрытно пошли вверх по реке и ночью стали переправляться через Сенькин брод. Сторожевой полк Ивана Шуйского, стоявший на этом направлении, был опрокинут.

Воевода Хворостинин поскакал к месту боя, узнал, что враг уже на левом берегу, и пытался задержать его, спешно направил полк правой руки на рубеж реки Нары. Но он даже не успел выйти на позицию, его с ходу отбросили. Неприятельская армия обошла русскую и по Серпуховской дороге устремилась к Москве. Казалось, прошлогодняя история повторяется. Но во главе русских войск стояли другие военачальники. Они не стали наперегонки с противником мчаться к столице, а затеяли другую игру. Смертельно опасную, но сулившую единственный шанс на успех. По дороге между лесов и болот лавина татар и турок растянулась длинной, многокилометровой змеей. И наши ратники вцепились этой змее в хвост, оттягивая на себя.

Хворостинин, собрав всю конницу, бросился в погоню. Ударил на арьергард, которым командовали крымские царевичи, разбил его, погромил обозы. Хан уже дошел до реки Пахры возле Подольска. Узнав о нападении на тылы, он остановился и выделил сыновьям еще 12 тыс. всадников, чтобы устранили досадную помеху. Мы не знаем, участвовали ли в разработке плана Черкашин и другие атаманы, но во всяком случае, был применен типичный казачий «вентерь». Русская пехота и артиллерия подтягивались следом за конницей и встали «у Воскресения на Молодях» — возле церкви Воскресения Христова в селе Молоди. Место было удобное, на холме, прикрытом рекой Рожайкой. Здесь поставили гуляй-город, передвижное укрепление из щитов на телегах. А наша кавалерия под натиском крымцев покатилась назад. И, удирая по дороге, подвела разогнавшихся татар прямо под батареи и ружья гуляй-города. Врага покосили огнем.

И хан сделал именно то, ради чего предпринимались все усилия. Не дойдя до Москвы 40 верст, повернул обратно, на русскую рать. Уничтожить, а потом уж продолжить путь. 30 июля разгорелось сражение. Противник обрушился всей массой. Шесть приказов московских стрельцов, 3 тыс. человек, прикрывавших подножие холма у Рожайки, полегли до единого. Татары сбили с позиций и конницу, оборонявшую фланги, заставили отступить в гуляй-город. Но само укрепление устояло, отражая все атаки. Были убиты ногайский хан, трое мурз. А лучший крымский полководец, второе лицо в ханстве Дивей-мурза, решил лично разобраться в обстановке, неосторожно приблизился к гуляй-городу. «Резвые дети боярские» во главе с Темиром Алалыкиным выскочили из укрепления, порубили свиту и захватили Дивея в плен.

Враг понес такой урон, что двое суток приводил себя в порядок. Но и положение руской армии было тяжелым. Она оказалась заперта в укреплении почти без еды и фуража, отрезана от воды. Люди и кони слабели, мучились. Воины пытались копать колодцы «всяк о своей голове», но ничего не получалось. Остается не до конца ясным, почему хан не использовал имевшуюся у него турецкую артиллерию. Возможно, берег ее для штурма Москвы, не хотел подставлять под меткий огонь русских пушек. Хотя ответ может быть и другим — Хворостинин, разгромив обозы, захватил или уничтожил возы с боеприпасами.

2 августа возобновился яростный штурм. Лезущие татары и турки устилали холм трупами, а хан бросал все новые силы, волна за волной. Подступив к невысоким стенам гуляй-города, враги рубили их саблями, расшатывали, силясь перелезть или повалить, «и тут много татар побили и руки поотсекли бесчисленно много». Уже под вечер, воспользовавшись тем, что противник сосредоточился на одной стороне холма и увлекся атаками, был предпринят смелый маневр. В укреплении остались Хворостинин и Черкашин с казаками, пушкарями и иноземной гвардией, а конницу Воротынский сумел скрытно вывести по лощине, двинулся в обход.

При очередном штурме неприятеля подпустили вплотную без выстрелов. А потом из всех ружей и пушек последовал страшный залп — по густой массе атакующих, в упор. Сразу же за смертоносным шквалом пуль и ядер, в клубах дыма защитники с криком бросились в контратаку. А в тыл хану ударила конница Воротынского. И орда… побежала. Бросая орудия, обозы, имущество. Ее гнали и рубили. Погибли сын и внук хана, «много мурз и татар живых поимали». Несмотря ни на какую усталость, измученность, незваных гостей «провожали» до самой Оки — здесь 3 августа прижали к берегу и уничтожили 5 тыс. крымцев. Многие утонули при переправе. Вышли из крепостей гарнизоны южных городов, прятавшиеся крестьяне, преследуя и истребляя бегущих.

И по всей Руси радостно затрезвонили колокола, зазвучали песнопения благодарственных молебнов. Победа! Да еще какая победа! Огромные полчища рассеялись и погибли. Передавали, что до Крыма добралось лишь 20 тыс. татар (хотя это, очевидно, было преувеличением). Полный разгром многократно превосходящих врагов был настоящим чудом… Кому-то в дни битвы было видение, что на помощь нашим ратникам явились семь святых князей — Александр Невский, Борис и Глеб, Андрей Боголюбский, Всеволод Большое Гнездо, Юрий и Ярослав Всеволодовичи. Пришли с Небесным Воинством и помогли одолеть неприятельскую рать [22]. Чествовали великомучеников и чудотворцев князя Михаила Черниговского и болярина его Феодора (Воротынский был прямым потомком св. Михаила Черниговского). После победы государь распорядился о торжественном перенесении мощей свв. князя Михаила и болярина Феодора из Чернигова в Москву, сам написал тропарь в их честь. Да наверное, и другие святые заступники земли Русской помогли…

К сожалению, повальное очернительство Ивана Грозного «заодно» испачкало всю его эпоху. Ну неужели в его «мрачные» времена могло происходить что-то яркое и великое? Стерлась и память о битве при Молодях. Хотя это фактически «второе Куликово поле». На Куликовом поле началась борьба за освобождение Руси от татарского ига, победа при Молодях пресекла последнюю реальную попытку восстановить это иго. Но если интересно, можете сами побывать на месте сражения, оно находится совсем рядом с Москвой. На машине — по Варшавскому шоссе между Подольском и Столбовой. На электричке — станция «Колхозная» по Серпуховскому направлению. Вдоль шоссе растянулось село Молоди, под мостом течет речка Рожайка. Есть здесь и храм Воскресения Христова. Конечно, уже не тот, древний, он построен в XVIII в. Но построен на месте старого, как раз там, где стоял гуляй-город, где хоронили наших воинов. А неподалеку от храма есть скромный камень-часовня, поставленный усилиями энтузиастов в 2002 г. Посмотрите на него, помолитесь и помяните хотя бы мысленно тех безвестных героев, которые на этом месте спасли Россию.

46. О «ЦАРСКИХ НЕВЕСТАХ»

Пройдет несколько столетий, и некоторые российские цари (а потом и не цари, президенты) начнут заискивать перед Западом, из кожи вон лезть, чтобы их «признали», снизошли до общения на равных. В XVI в. было не так. Наоборот, европейские монархи пыжились, чтобы заслужить признание и уважение со стороны царя. Но равным себе по рангу Иван Грозный считал только турецкого султана. Свой род государь производил от Пруса — якобы брата римского императора Августа. У прибалтийских славян, в том числе у бодричей, от которых пришел Рюрик, действительно существовала легенда, что их князья связаны родством с римскими императорами [143]. Она перекочевала и в некоторые русские летописи. И хотя это было все-таки легендой, но Рюриковичи в самом деле являлись самой древней из европейских династий. А в духовном плане русские цари стали преемниками византийских императоров.

В иерархии европейских монархов Иван Васильевич в какой-то мере допускал «равенство» с собой германского императора, но лишь номинально. Род Габсбургов уступал Рюриковичам, власть их была ограниченной, и сами императоры избирались князьями-электорами. Французская династия Валуа была еще моложе, да еще и замаралась родством с банкирами. Польский король тоже был выборный — как писал ему царь, «посаженный государь, а не вотчинный, как тебя захотели паны твои, так тебе в жалованье государство и дали». И уж совсем низко стоял шведский король не из «природной» династии.

Но такие взгляды вовсе не означали, что царь был «аристократом до могза костей», ставя ни во что простых людей. Нет, действовала совсем иная система оценок. Одни монархи получили власть от Бога, а другие — «мятежным людским хотеньем». Согласитесь, разница есть. Одни выполняют волю группировок, посадивших их на престол, другие — Господа. А воля Господа состоит как раз в том, чтобы блюсти державу и народ. Главное обвинение, которое Иван IV выдвигал боярам, правившим в его малолетство: увлекшись своими шкурными делами, не обороняли христиан от врагов. Мстиславского государь даже перед польскими послами позорил за то, что он не занялся христианским погребением погибших в пожаре москвичей. Пренебрег своим долгом по отношению к людям. Власть — это в первую очередь ответственность. Иван Васильевич писал, что «рыболов Петр и поселянин Богослов», т.е. люди самого низкого происхождения, будут на Страшном Суде судить и Давида, и Соломона, и «всем сильным царем, обладавшим вселенною».

Конечно, между государем и его подданными сохранялась огромная дистанция. Но Иван Грозный был довольно простым в общении, душевным, искренним. Иностранцы с удивлением отмечали, что он знает по именам каждого из тысяч своих слуг, заботится о них. Еще больше удивлялись, что в ответ на шутку или ошибку монарха рядовой русский мог сказать: «Ай, врешь, батюшка царь!» — и Иван Васильевич вовсе не считал это оскорблением, только смеялся. В гневе был отходчивым, говорил: «Кого прощаю, того уж не виню».

Православие всегда оставалось для него стержнем жизни. Он был прекрасным богословом. В 1570 г. с польским посольством в Москву приехал Ян Рокита, глава радикальной секты «чешских братьев» — надеялся, что ему позволят проповедовать в России. Царь лично провел диспут с ним. Задал 10 вопросов, а потом разобрал ответы, блестяще доказав, что «яко латына прелесть, тако и вы тьма». Его разбор, кстати, был издан на Западе, пользовался большим успехом. Иван Грозный нередко беседовал и с лютеранскими пасторами, обосновывая лживость их теорий. Но при этом проявлял весьма широкую веротерпимость. Архиереям Казани и Астрахани было велено нести поволжским народам свет христианства, но никто и никогда не крестил их «огнем и мечом», как это делали испанцы. Свободно исповедовали свою религию мусульмане. Ливонцам дозволялось и католичество, и лютеранство.

Однако деятель такого ранга, как Иван Грозный, был, разумеется, очень сложной личностью. Упрощенно судить о нем по одному-двум высказываниям и поступкам нельзя. А уж в дипломатии он мог и хитрить, и лавировать. Так, иногда его объявляют «англофилом» из-за привилегий, которые он дал британским купцам. Ну-ну, хорош «англофил»! Королеву Елизавету, кстати, государь ставил где-то посередке между польским королем и шведским. Подшучивал над ней: «Филиппа, короля ишпанского, англицкие люди с королевства сослали, а тебя учинили». А вообще отношения царя с Англией были далеко не однозначными.

Как уже отмечалось, Елизавета отвергла предложение о союзе. Тем не менее, не желая оказывать русским никакой помощи, принялась требовать новых льгот для своих купцов. В Лондон поехал посол Савин, разобрался, что там делается, и доложил царю: в отличие от Марии Тюдор, теперь реальная власть принадлежит не королеве, а «деловым» людям. Ко всему прочему, англичане, пользуясь затруднениями русских на Балтике, стали бессовестно взвинчивать цены. Ну а коли так, то государь взял, да и лишил их привилегий. Полностью, одним махом. И пригрозил выгнать их из России в три шеи. А Елизавете отписал: «Мы чаяли того, что ты на своем государстве государыня и сама владеешь», а оказывается, «мимо тебя владеют не токмо люди, но и мужики торговые», ищут лишь «своих торговых прибытков, а ты пребываешь в своем девическом чину как есть пошлая девица». Грубо? Нет, царь умел быть вежливым. Но он знал, что с торгашами говорить таким языком можно, а иногда и нужно — если наглеют. А что касается грубостей, то ради «прибытков» все равно проглотят.

И впрямь проглотили, даже и «пошлую девицу». Зато потеря льгот ох как переполошила англичан! Начали заискивать, уверять в лучших чувствах. Неудачу в заключении союза сваливали на… переводчиков — они, мол не сумели передать той глубокой любви и уважения, которые Елизавета питает к Ивану Васильевичу. Но царь сделал обратный поворот только в 1572 г. После сожжения Москвы, когда Россия очутилась в тяжелейшем положении. Тут уж нельзя было пренебрегать никакими «друзьями». И вот тогда-то государь встретил посла Дженкинсона с распростертыми объятиями, извинения принял, привилегии вернул, согласился дополнительные права дать.

Да и почему не дать? Страна остро нуждалась в импортных военных материалах, а британская торговля пока еще не представляла угрозы для русских рынков и купцов. Ее объем, 10–15 кораблей в год, был небольшим по сравнению с потоком товаров, идущим через Нарву. А вот в Нарву, несмотря на все уговоры, царь англичан так и не пустил. И когда они начали было заикаться еще о каких-то претензиях — о возмещении убытков от московского пожара, о возврате долгов, которые понаделали у них казненные заговорщики, царь тоже дал им от ворот поворот. Без того много получили, а наглеть не надо.

Иван Васильевич мог быть любезнейшим и радушным другом не только для англичан, но и для турок, ногайцев, итальянцев, поляков, немцев, датчан, шведов, мог даже заявить — дескать, я и сам немец, мои предки вышли из Пруссии. Словом, почти земляки! Но эта дружба простиралась лишь до одного, четко определенного предела. До тех пор, пока она соответствовала интересам России. Что же касается «сенсационных» заявлений, то в дипломатии подобные вещи допустимы. Это не ложь, а умная и сложная игра. И уж в чем — в чем, а в пристрастиях к английским или немецким нравам и обычаям Иван Грозный никогда замечен не был. Зато русский народ и его традиции всегда ценил и уважал.

Руководствуясь строго православными ориентирами, царь мечтал стать монахом. Отрешиться от дел, грязи, интриг, и молиться в тишине, в окружении и созерцании великолепной родной природы. В 1567 г., посетив Кирилло-Белозерский монастырь, он дал 200 руб., чтобы для него заранее оборудовали келью. Отсюда и попытка организовать опричное братство по подобию монашеского. Но царь осознавал и другое — постриг для него возможен лишь в отдаленном будущем. Когда он выполнит долг перед страной и народом, добьется прочного мира. Когда уверенно сможет передать власть сыну Ивану, без опасения, что Россию повернут на путь гибели.

Ну а жизнь в миру диктовала свое. Мужчине обходиться без женщины трудно, а государю-то исполнилось всего сорок. Через два года после смерти Марии Темрюковны он решил снова жениться. Весной 1571 г. кандидаток в невесты начали свозить в Александровскую Слободу. И как раз на эти смотрины царь уехал из армии — когда ему доложили, что опасности нет, и крымский хан отменил поход. Из-за трагедии Москвы выборы невесты, естественно, пришлось отложить. Вернулись к ним лишь осенью, и царю приглянулась дочь коломенского дворянина Марфа Собакина. Но как только на ней остановился выбор, ее здоровье вдруг стало резко ухудшаться. Болезнь исключалась, перед этим всех девушек проверяли врачи.

Возможно, в данном случае действовали не заговорщики, а обычные конкуренты, старающиеся провести в царицы свою кандидатку. В XVII в. такие вещи будут происходить при женитьбе Михаила Федоровича, Алексея Михайловича. Любил ли Иван Васильевич Марфу? Он почти не знал ее. Вряд ли глубокое чувство могло возникнуть в процедурах смотрин, среди множества лиц, в коротких встречах и разговорах. Но Марфа понравилась ему, царь искренне жалел ее. Решил жениться, невзирая ни на что. Надеялся, что благотворно скажется таинство венчания, что невесту удастся выходить, оградить от повторных покушений. Но тщетно. Поправиться Марфа не смогла и 13 ноября, через две недели после свадьбы умерла. (В 1960-х гг., когда вскрыли ее гробницу, свидетели были поражены — она лежала, как живая. Таково было действие ядов, пропитавших организм. Но под воздействием воздуха сразу начался распад).

А весной 1572 г. преставился митрополит Кирилл. Для выборов его преемника собрался Освященный Собор, и Иван Грозный, поскольку «жить в миру без жены соблазнительно», испросил разрешения на четвертый брак. Церковью это запрещалось. Однако в виде исключения, по каким-то особым причинам, могли дозволить. (Например, четырежды был женат современник Ивана IV, Филипп II Испанский. Его жены Мария Португальская, Мария Тюдор и Изабелла Французская умерли, не родив наследника, и лишь четвертая, Анна Австрийская, принесла ему сына). Царь сообщил, что фактически третий брак не совершился. Была создана комиссия, обсудившая и исследовавшая проблему, и разрешение было дано… И вот тут-то мы сталкиваемся с очередным клубком побасенок. Да еще каким! Царь якобы 28 апреля 1572 г. женился на Анне Колтовской [53]. Через какое-то время она ушла в монастырь (или муж ее туда отправил). А Грозный женился на Анне Васильчиковой. Потом она умерла. И царь женился на вдове Василисе Мелентьевой. Таким способом насчитывают семь жен.

Но этим не довольствуются. Горсей называет некую Наталью Булгакову (составители научных комментариев к сочинениям Горсея признали — «таковой не существовало»). Датский посол Ульфельд (чья миссия в Россию провалилась, и из-за этого рухнула его карьера), не размениваясь по мелочам, писал о гареме из 50 знатных ливонских пленниц. Клеветники породили и гаремы из родственниц казненных бояр, причем царь и его сын якобы менялись наложницами. И некоторые авторы уверенно пишут о «постоянных ночных оргиях» [138]. Настолько уверенно, будто сами по ночам напивались вдрызг за царским столом и подглядывали в спальне. Хотя это свидетельствует, что данные авторы ни разу не удосужились побывать, допустим, в Александровской Слободе. Иначе поняли бы, что обстановка там для «оргий» абсолютно не подходящая. Увлеченно повторяют и байки про сифилис, невзирая на то, что медицинский анализ мощей Ивана Грозного эту версию полностью опроверг [69].

Впрочем, здесь наверняка сказывается закономерность, давно отмеченная психологами: каждый человек обвиняет других именно в том, к чему склонен сам. «Культурный» исследователь сознательно или подсознательно проецирует на место государя себя. Чем бы он занялся, имея власть Грозного? Ясное дело, выпивка, бабы… Возможность искать иные радости, духовные, ему и в голову не приходит. Но другие исследователи все же обратили внимание: если царь так круто оттягивался, зачем же ему требовались жены? И чтобы разрешить очевидную нестыковку, оговариваются: дескать, да, был развратником, но и педантом в религиозных делах, поэтому каждую связь старался узаконить браком. Извините, а какую связь? С 50 пленницами царь тоже венчался? И с вдовами и дочерьми репрессированных?

Нет уж, давайте разберемся с реальными фактами. Колтовская действительно существовала. И Васильчикова тоже, хотя о ней (как и о Колтовской) почти ничего не известно. Насчет Мелентьевой есть сомнения. Она упоминается лишь в одном источнике, и ряд историков считает это «шуткой» — чьей-то позднейшей вставкой. К тому же, она названа не женой, а «женищем», сожительницей. Стоп. Давайте-ка внесем ясность и в вопрос, кого считать женой? В XVI в. женщина обретала этот статус только после церковного венчания. Гражданских браков российское право не знало. В Вознесенском монастыре, усыпальнице русских цариц, известны могилы четырех жен Ивана Грозного: Анастасии, Марии Темрюковны, Марфы и Марии Нагой. Не семи, а четырех. В документах зафиксированы четыре царских свадьбы. А это были события государственного значения, они обязательно отмечались в летописях, придворных росписях.

Колтовская упоминается вместе с царем во время его поездки в Новгород в конце 1571 г. Еще до Освященного Собора. Она, как и Собакина, была дочерью коломенского дворянина. Не исключено, что она тоже участвовала в конкурсе невест, и когда Марфы не стало, государь сошелся с Анной. Но жениться на ней 28 апреля он никак не мог, поскольку лишь 29 апреля Собор дал разрешение на брак. Только разрешение! Это отнюдь не равнозначно венчанию. Дозволялся брак в будущем, а сперва, за нарушение церковных правил, на царя налагалась трехлетняя епитимья. Год он не мог входить в храмы, должен был молиться перед входом. Год должен был молиться с «припадающими» — кающимися, стоять службы на коленях, и только на третий год, на Пасху, допускался к Св. Причастию. Епитимья снималась лишь на время военных походов. А даже такой враг России, как иезуит Поссевино, отмечал, что Иван IV исполнял епитимьи очень строго. Но как же он мог венчаться, не входя в храм и не причащаясь?

Наконец, напомню, что летом 1572 г. царь составлял завещание. В нем названы три жены — Анастасия, Мария, Марфа. Колтовская вообще не фигурирует. Как же царь «забыл» собственную «супругу»? Анна в это время находилась рядом с ним, в Новгороде. В завещании, которое писалось в очень трудные дни для царя и всей России, есть и такие горькие слова: «Ждал, кто бы поскорбел со мною, и не было, утешающих не обрел…» Вероятно, Анна не смогла стать человеком, душевно близким ему. Впрочем, после двух столь ярких и неординарных женщин, как Анастасия и Мария, замену им было найти очень непросто. Может быть, это и стало причиной охлаждения? И Колтовская, поняв, что царицей ей все равно не быть, ушла в монастырь? Хотя причина могла быть и какой-то другой.

Но мы не знаем даже времени, когда это произошло! Одни историки гадают, что Колтовская рассталась с царем осенью 1572 г. [53], другие — через два года [138]. Монастырь тоже называют наугад, в разных трудах фигурируют Горицкий, Тихвинский, Суздальский. Неизвестен монастырь, куда ушла «царица»! И «брак» с Васильчиковой расплывчато датируют «около» 1574–1575 гг. Потому что он нигде не упоминается. А не упоминается, потому что его и не было. И смерть Васильчиковой датируют наугад «около» 1576–1577 гг.

Так в чем же дело? Почему столько наворочено вокруг этой темы? Ответ очень прост. Он состоит в том, что на Западе любовницами монархов никого нельзя было удивить, для клеветы это не годилось. Иное дело — многоженство, преступление против религии. А в России пропагандистские сплетни подхватил Годунов, которому для собственных планов требовалось лишить царевича Дмитрия прав на престол. Поэтому Годунов объявил его мать, Марию Нагую «шестой» (кстати, не седьмой) супругой царя. Да, у Ивана Васильевича было несколько женщин. Он же не был извращенцем (хотя и это ему пытались приписать, когда за рубежом неправильно перевели придворный чин постельничего). Царь и не отрекался от своих связей. В ответ на поношения Курбского писал ему: «А скажешь, что я во вдовстве не терпел и чистоты не сохранил — все мы люди». И самого оппонента поддел тем же грехом: «Ты зачем поял стрелецкую жену?» Почему-то стрелецкую жену никто второй супругой Курбского не объявляет.

Но особенно поражает, что самая массированная волна возмущения по поводу «прелюбодейств» Грозного (как и насчет «преступной связи» его матери с Телепневым) была раздута в XIX–XX вв., во времена, когда нравы дворян и интеллигенции стали, мягко говоря, очень и очень вольными. Да и большинство читателей неужели не припомнит за собой несколько «приключений»? Когда евреи-фарисеи привели к Иисусу Христу женщину, уличенную в блуде, предлагая побить ее камнями, Господь сказал: «Кто из вас без греха, первый брось на нее камень» (Иоанн, 8:7). Обвинители устыдились и разошлись. У российских историков совести оказалось поменьше, чем у фарисеев…

Колтовскую, Васильчикову, Мелентьеву (если она существовала) можно было бы назвать любовницами, но в XVI в. данное слово не употреблялось, а сейчас устарело. Тогдашний термин «прелестницы» и вовсе чужд для нас. А западное определение «фавориток» для них не годится. Они не грабили казну, не вымогали у монарха титулы, города, княжества. Не влияли на политику, не устраивали придворных склок. Не заполоняли правительство своими прихлебателями. Наверное, правильнее назвать их просто подругами. И мы этих подруг знаем поименно. Они жили рядом с царем. Любили его, каждая по-своему. В чем-то помогали ему. Как умели, согревали его своим душевным теплом. Каждая по-своему радовалась, страдала, переживала. Вот и спасибо им за то, что они были! Царствие им Небесное!

47. КАНДИДАТ НА ПОЛЬСКИЙ ТРОН

В августе 1572 г. царь отменил опричнину. Почему он это сделал? Во-первых, опричнина выполнила свою функцию. Широкий заговор, разъедавший страну, ликвидировали. Вотчинные боярские гнезда и сформировавшиеся вокруг них дворянские анклавы были в основном разрушены. Последнюю подобную акцию Иван Грозный осуществил в 1571 г., взял в опричнину часть Новгорода и две новгородских пятины. Общая политика ликвидации крупного вотчинного землевладения продолжилась и после опричнины, но ее можно было проводить уже постепенно, без чрезвычайных мер. Так, в 1580 г. вышел царский указ выкупать за деньги вотчины стародубских князей и раздавать их в поместья.

Но была и вторая причина. Идея военно-духовного братства, задуманная царем, не оправдала себя. И само братство на самом-то деле уже распалось. Некоторые его руководители скатились к измене. Для других идеал смиренного служения Господу и государю оказался чуждым, и предоставленные им огромные права оборачивались беззакониями. Так, после присоединения к государеву уделу новгородских земель ряд опричников, получивших здесь поместья, принялись теснить земских. Силой перегоняли к себе крестьян, обирали людей, подбрасывая якобы краденое имущество, изготовляли фальшивые указы о конфискациях. Когда Иван Васильевич в мае 1572 г. прибыл в Новгород, эти безобразия обнаружились, и виновных царь велел «пометать в Волхов» с камнями на шее.

Ну и наконец, опричников осталось очень мало. Худших покарали за их преступления. Лучшие погибли в сражениях с татарами в 1571 и 1572 гг. И опричнина была упразднена. Опричные органы управления сливались с земскими. К этому времени Боярская Дума поредела. Из 34 человек, состоявших в ней в 1550-х гг., осталось 18. Впрочем, это объяснялось не только репрессиями заговорщиков. Некоторые, как Бельский, погибли на войне, умерли от болезней или, как Шереметев, ушли на покой в монастырь. Иван Грозный широко пополнил Думу выдвиженцами «снизу», не по роду, а по способностям — думными дворянами. Таковыми стали, например, опричники Василий Грязной, Малюта Скуратов-Бельский. К князьям Бельским он не имел никакого отношения, он происходил из мелких детей боярских города Белой.

Кстати, в расхожих мифах об Иване Грозном Малюта почему-то выступает неразлучным его спутником. Где царь, там рядом с ним непременно оказывается и он. Хотя настоящая его роль в истории была очень короткой. Видное место он занял лишь в 1569 г., когда расследовался заговор, и возникли подозрения насчет Басмановых и Вяземского. А через четыре года Малюты не стало. Царь приблизил его как раз из-за того, что он отвечал идеалу опричника, был безусловно преданным и искренним слугой. Но возвышение одних «тянуло» других. В окружении царя появились племянники Малюты Богдан, Давид, Афанасий Бельские. А Борис Годунов, племянник царского постельничего, чтобы упрочить свое положение, женился на дочери Скуратова. Однако представлять дело так, будто высокие чины и должности приобретались исключительно по родственным протекциям, было бы неверно.

Близкие царю люди имели лишь возможности представить ему своих родных, а уж государь оценивал их по деловым качествам. Тот же Годунов проявил себя ловким дипломатом, Богдан Бельский — отличным организатором. В обновленное государственное руководство попали и те, кто заслужил это в боях, при выполнении ответственных поручений: Хворостинин, Трубецкой, Иван Шуйский. Иван Грозный очень уважал и ввел в свой совет Афанасия Нагого. Он 10 лет провел в Крыму в качестве царского посла. В труднейших условиях ухитрялся вести переговоры, неоднократно Девлет-Гирей отправлял его в тюрьму в «жидовский город» Чуфут-Кале, где узников стерегли верные хану караимы [138]. И при этом Нагой создал обширную агентурную сеть, умело руководил ею — в Москве были известны все события и настроения как в Крыму, так и в Стамбуле, Молдавии, на Кавказе, у ногайцев.

Летом 1572 г. случилось еще одно важное событие. Умер Сигизмунд II. Между прочим, перед кончиной он советовал своим вельможам пригласить на трон Ивана Грозного [49]. Уж король-то хорошо знал, насколько правдивыми были материалы о русском царе, которые распространялись по его указаниям. Ну а ближайший доверенный, Мнишек, как только благодетель испустил дух, обокрал его. Да так обокрал, что короля не в чем было прилично похоронить! Сестра Сигизмунда Анна открыто говорила об этом перед сеймом [120]. Но разговорами все и ограничилось. При польских порядках привлечь магната к суду было совершенно нереально, даже в таком вопиющем случае.

В Речи Посполитой настало «бескоролевье», с ее стороны в ближайшее время не приходилось ожидать каких-либо нападений. Угроза с юга тоже была ликвидирована. И Иван Грозный решил использовать момент, чтобы проучить Швецию. Правда, сразу же возникло осложнение. Осенью началось восстание в казанских землях. Турецкая и крымская агентура готовила его одновременно с походом на Москву. Но полчища Девлет-Гирея слишком быстро были разгромлены, и сепаратисты выступили с опозданием, сами по себе. Часть войск под командованием Никиты Одоевского царю пришлось отправить на восток. А сам он с главными силами по зимнему пути выступил на запад. Государь вспомнил и про своего вассала Магнуса. Этот деятель не меньше казненных воевод был виновен в бедствии под Ревелем, страшился царского гнева. Но и в родной Дании он был никому не нужен. Околачивался в Эстонии, пытался наводить мосты и с поляками, и со шведами. Его разыскали и доставили в Новгород под конвоем. Но он был нужен как ценная показная фигура, поэтому о его делишках Иван Васильевич вспоминать не стал. Встретил как ни в чем ни бывало и пригласил с собой в поход.

Ливонцы, эстонцы, шведы проявили полнейшую беспечность. Ведь царь уже несколько раз грозил им, но ничего не предпринимал. Сочли, что Россия и впрямь ослабела, не может прийти в себя после татарских нашествий. А Рождественский пост по-лютерански не соблюдали, весело пили и гуляли. Ворвавшиеся в Эстонию царские полки и касимовские татары Саин-Булата брали местных жителей тепленькими, захватывали замки и городки. Лишь в сильной крепости Пайде (Вайсенштейн) шведско-ливонский гарнизон и горожане успели изготовиться к обороне. Пришлось вести осаду. Русские орудия продолбили стену, 1 января 1573 г. ратники пошли на штурм. Из крепости их встретили убийственным огнем, атака захлебнулась. Тогда ее возглавили два царских любимца, Скуратов и Грязной. Воодушевили воинов, первыми ворвались в пролом. Тут и нашел Малюта свою смерть. Умер, как и жил, верным слугой государя. Но воинов гибель командира не деморализовала, а наоборот, ожесточила. Рубя врагов без пощады, они пробились в крепость. Город был взят.

Малюту Иван Васильевич велел похоронить в монастыре св. Иосифа Волоцкого — Скуратов издавна был связан с этой обителью, там упокоились его родители. Часть пленных (по иностранным источникам, полностью истребленных) царь велел отпустить и отправил с ними письмо Юхану. Потребовал, если он хочет мира, прислать посольство для переговоров. После этого государь назначил командующим Магнуса, хотя пост его стал чисто фиктивным, реально войско возглавил Саин-Булат, а Грозный вернулся в Москву. Без него были взяты города Нейгоф и Каркус. Но все же наступление пришлось прекратить.

Опять сказалось, что сил у России в данное время не хватало. Значительная часть армии, татарская конница Саин-Булата, для осад и штурмов не годилась. А война снова разгорелась на два фронта. Тех войск, которые были посланы для усмирения казанцев, оказалось недостаточно. Восстание ширилось. Поэтому Иван Васильевич остановил операции в Ливонии и стал перебрасывать полки в Поволжье. Дело-то было совсем не шуточное. Еще свежа была память, как в 1550-х потребовалось четыре года вести жестокие и кровопролитные сражения в лесах. Но тогда был мир на западных границах! И государь постарался погасить восстание без карательных акций. С одной стороны, мятежников припугнули, против них сосредотачивались крупные контингенты. А с другой, в Муром выехали первые лица государства — Мстиславский, Никита Романович Захарьин-Юрьев (или, как его чаще стали называть, Никита Романов), дьяк Щелкалов, пригласили «казанских людей» для переговоров.

Они были очень долгими и напряженными. Выяснилось, что инициаторам мятежа очень «помогли» русские наместники и воеводы, вводившие самочинные поборы, реквизиции, позволявшие своим людям хищничать и притеснять население. А Никита Одоевский, посланный на усмирение мятежа, так отличился грабежами, насилиями и жестокостями, что взбунтовал даже те племена, которые оставались лояльными к русским. Лишь через полгода, в начале 1574 г., стороны достигли соглашения. Казанцы били челом за свои вины, и царь даровал им амнистию. Но при этом выдал им новые жалованные грамоты, где четко определялись обязанности населения по отношению к государству, наместникам строго предписывалось «обид и насильства… ни в чем никому не чинить и управу чинить в суде безволокитно». В противном случае казанцам предоставлялось право обращаться напрямую к государю «мимо бояр и воевод», чтобы царь им «от бояр защиту чинил». Одоевский за свои преступления был казнен.

Одновременно Иван Грозный старался разрешить проблемы на западе. Обещание породнить Магнуса со своей династией он выполнил. Правда, дочь Владимира Старицкого Евфимия уже умерла, но царь женил ливонского короля на ее младшей сестре Марии. Однако о том, чтобы отдать ему всю Ливонию и пять бочек золота в приданое, речи больше не было. Государь в полной мере оценил вероломство Дании и натуру самого Магнуса, прожженого авантюриста. Понимал, что имея власть и деньги, он запросто наймет солдат и может ударить на русских. Поэтому выделил ему в приданое лишь один город Каркус и пожелал новому родственничку отправляться «в свой удел». А заслужишь — еще дадим.

Но шведов принудить к миру так и не удалось. Полученный удар их ничуть не образумил. Мало того, они вели себя нарочито вызывающе. Когда царский посланец Чихачев приехал в Стокгольм, у него пытались отнять грамоту государя, даже ударили, а потом разыграли комедию. Устроили прием, где Чихачев был представлен якобы Юхану и вручил письма, а на троне вместо короля сидел один из дворян. Но теперь Иван Васильевич отреагировал на шведские выходки иначе, чем в прошлый раз. Оскорбления и грубость предпочел «не замечать». Пошел и на серьезную политическую уступку. Юхана ровней себе не признал, но негласно, без официальных объявлений, отменил старое правило, дозволявшее Швеции вести дела только с наместниками Новгорода. Потому что крайне важным было хоть как-нибудь завязать диалог. Добиться для Росии передышки в войне, обезопасить балтийскую торговлю. И тактика царя дала некоторые результаты. После споров и пререканий Юхан все же прислал делегацию. Но саму готовность Грозного к компромиссам шведы восприняли как свой великий успех. Возгордились, требовали от русских уйти из Эстонии. И вместо мира договорились лишь о перемирии до 1577 г. Да и оно распространялось только на исконные земли двух стран, а в Ливонии сохранилось состояние войны.

Главный же узел борьбы и интриг завязался вокруг выборов польского короля. Обозначились возможные кандидатуры — император Максимилиан II или его сын Эрнест; шведский Юхан или его сын Сигизмунд; Иван Грозный или кто-то из царевичей. Причем Рим и иезуиты проталкивали шведскую кандидатуру. Как раз этим и объяснялась заносчивость Юхана. Он надеялся получить под свою власть еще и Польшу с Литвой, и тогда держись, Москва! Но в Речи Посполитой оказалось много «пророссийских» сторонников, и из них сформировалась не одна, а сразу две партии. Дело в том, что польские «свободы» вылезали боком не только простолюдинам. Уже и мелкие шляхтичи, формально «равные» с магнатами, оказывались перед ними совершенно бесправными. Их безнаказанно унижали, могли отобрать приглянувшиеся имения, разорить по судам, а то и погромить вооруженным наездом. И кандидатура царя привлекла шляхту как раз в надежде, что он обуздает произвол знати.

Вторую же «русскую» партию составили литовские магнаты. Но они считали полезным пригласить на трон не Грозного, а его младшего сына, 19-летнего Федора. По своему слабому здоровью и душевному складу он совершенно не подходил для самостоятельного правления. Не обладал волевыми качествами и талантами отца, был мягким, добрым, очень набожным, а государственными делами не интересовался и не разбирался в них. Вот это и подходило панам. Прикидывали, что кандидатура Федора позволит заключить выгодный мир с Россией, а Речь Посполитая получит слабого монарха, которым можно манипулировать как угодно. Представителей шляхты паны постарались к царю не допустить, перекрыли дороги на Русь заставами. А в Москву отправили собственное посольство. Оно огласило ряд условий — за избрание Федора возвратить Речи Посполитой Полоцк, Смоленск и еще ряд городов, и сверх того, дать царевичу «на прожиток» что-нибудь из российских владений. Закинули удочку и о том, что он должен будет перейти в католичество, иначе как же его короновать?

Такие поползновения царь сразу отмел. Ответил — царевич не девка, чтобы давать за ним приданое, в Польше и Литве земель для короля много. А короновать его может не латинский архиепископ, а русский митрополит. В ходе обсуждений Иван Васильевич высказал панам свои варианты. Указал — если изберут Федора, корона должна стать не выборной, а только наследственной. А если род прервется, Польша и Литва присоединяются к России. Но об этом варианте царь говорил неохотно, а после размышлений вообще отказался от него. Он понимал, что сына хотят сделать игрушкой в руках магнатов. Но Грозный знал и о том, что часть шляхты прочит в короли его самого. Это предложение делегаты скрывали, однако царь сказал о нем, предложил избирать себя, но, опять же, на условиях наследственной власти. Еще более предпочтительным Иван Васильевич считал третий вариант, принять корону не Речи Посполитой, а одной Литвы, уступив Польшу императору. Если же паны не захотят делить государство, царь видел оптимальным четвертый вариант. Чтобы на трон возвели Максимилиана или эрцгерцога Эрнеста. При этом заключается мир с Россией, к Речи Посполитой отходят Курляндия и Полоцк, а русским отдают остальную Ливонию и Киев, и две державы совместно выступают против татар и турок.

Когда послы огласили эти предложения на сейме, число сторонников царя и царевича сразу поубавилось. Хотя шляхта сама страдала от своих «свобод», но ослепленно цеплялась за них, как за великую ценность. Возобладали «демократические» настроения, и делегаты дружно приняли обязательное требование к кандидатам на престол — никогда не претендовать на наследственное правление. Избирательные страсти забурлили пуще прежнего. Образовывались и распадались партии. Схлестывались ораторы и агитаторы. В этой каше крутились, борясь за своих претендентов, представители императора, Швеции, Франции, Испании, Рима, Турции. Щедро сыпали деньги, еще щедрее — обещания.

Максимилиан II действовал, что называется, направо и налево. Его послы за избрание Эрнеста сулили панам помощь в войне с Россией. А в это же время его дипломаты прибыли к Ивану Грозному, договориться о взаимопомощи на выборах, причем император тоже предлагал разделить Речь Посполитую, Эрнесту — Польшу, а Литву уступал царю. Несмотря ни на что, среди шляхты и магнатов сохранялась и «русская» партия. Обращалась к Ивану Васильевичу, умоляла его направить на сейм официальных послов, прислать золота или меха, чтобы оплатить предвыборную агитацию. Но нет, таких шагов государь не сделал. Он вообще не полез в «демократию», не стал играть в подобные игры. Свои варианты он назвал. Хотите — принимайте. Не хотите — ваша воля.

В связи с этим историки нередко рассуждают о «близорукости» царя. Уверенно, безапелляционно. Ну а как же, ведь результат налицо! Переоценил свое влияние, бездействовал, а если бы проявил гибкость, пошел на уступки, сколького мог добиться — и войну окончить, и даже Литву с Польшей присоединить… Да, мог бы. Но почему-то никто не ставит себе труда задуматься о главном. А зачем? Зачем присоединять? Разве это стало бы благом для России? Вот уж нет! При тех порядках, которые господствовали в Речи Посполитой — гнойнике анархии, ересей, гордыни и своевольства, она была царю задаром не нужна. Наглядное предостережение уже имелось: польская «демократия» заразила Литву, подчинила своему влиянию, разложила, а потом и поглотила. То же самое грозило России. Не успех, а гибель. Смертоносная болезнь для русской государственности, Православия, национальной культуры. Именно поэтому государь продумывал требования по ограничению «свобод», желал отчленить Литву от Польши. А если нет, пускай ими лучше владеют австрийцы… Но политические комбинации и царя, и императора, и шведов с иезуитами были перечеркнуты. В катавасии вокруг выборов неожиданно для всех выиграла Екатерина Медичи.

48. ВАРФОЛОМЕЕВСКАЯ НОЧЬ

Западная цивилизация была еще далеко не всесильной. Пока она не лезла, например, в сильные и воинственные державы Индокитая — Таунгу, Лансанг, вьетнамские царства Тринхов и Нгуеней. Филиппины были такими же густонаселенными, а их культура была не ниже, чем в Индокитае. Процветали богатые и красивые города. Каждый из здешних народов имел свою письменность, и грамотными были даже женщины. Существовали огромные библиотеки книг из пальмовых листьев и бамбука. Поддерживались связи с арабскими странами, Турцией, а китайские купцы имели на островах большие поселения. Но Филиппины были разделены на индуистские и мусульманские княжества, враждовавшие друг с другом.

В 1567 г. из Мексики отплыл отряд Мигеля де Легаспи, всего 380 солдат. Зацепился на острове Себу, построив свое поселение. За ним потянулись подкрепления. Главную базу перенесли в Манилу, и за 5–7 лет испанцы захватили господство над всем архипелагом. Важную роль играли миссионеры, они служили разведчиками, пропагандистами, основывали аванпосты, которые затем превращались в крепости [80]. В 1574 г. испанцы изгнали китайских купцов, ввели собственную монополию на торговлю. Древняя культура была уничтожена, большинство местных жителей постепенно утратили даже родные языки. Архипелаг и его население потеряли и свои исконные названия, стали именоваться в честь Филиппа II.

Очевидно, такая же участь ждала и Японию, погрязшую в междоусобицах. Но ее спас князь Ода Нобунанга. Опираясь на талантливых полководцев Хидэеси и Токугава, он повел борьбу за объединение страны. Победил соперников, занял столицу Киото и в 1573 г. низложил последнего сегуна дома Асикага. Ода Нобунанга принялся урезать права крупных феодалов-даймё, жестоко усмирял их попытки отстоять свою самостийность. Но в результате Япония сохранила независимость, и мы с вами можем восхищаться ее великой самобытной культурой — в отличие от погибшей филиппинской.

Средиземное море по-прежнему оставалось ареной борьбы. Страны Северной Африки под эгидой Турции укрепились, обрели безопасность. Но они были далекой окраиной Османской империи. Власть султанских наместников здесь была слабой, им приходилось считаться с местными условиями. В портах сохранялись пиратские «республики», заправляли лидеры разбойничьих группировок. А за ними стояли еврейские работорговцы. Их общины, как и в Крыму, диктовали истинную политику, финансировали походы пиратов [17]. И в Алжире, например, насчитывали около 80 тыс. рабов. Пираты и работорговцы имели сообщников в Италии, Франции и даже в Испании — несмотря на преследования, здесь сохранялись многочисленные тайные организации морисков, крещеных для видимости евреев и мусульман. В 1568 г., когда власти очередной раз попытались искоренить их, мориски подняли восстание. Войска под командованием Хуана Австрийского (незаконного сына Карла V) лишь к 1570 г. смогли подавить его. Мятежников казнили, отправляли на костры инквизиции, на галеры.

А для того, чтобы отвоевать у турок море, была создана «Святая лига», союз Испании, Венеции, Генуи и папы римского. В коалицию приглашали и Россию, венецианцы прислали в Москву посольство, которое оставило восторженные записки о царе и нашей стране. От вступления в союз Иван Грозный уклонился, но все же «Святая лига» воспользовалась тем, что часть османских сил была отвлечена против русских. Она предприняла наступление, и в 1571 г. ее флот во главе с Хуаном Австрийским в кровопролитном сражении у Лепанто (у берегов Греции) одержал победу. В западной литературе принято изображать ее переломным пунктом в борьбе с османами. Но на самом деле битва удостоилась такого внимания лишь из-за того, что европейцам слишком редко удавалось одолевать турок. Особого значения она не имела. Османы и впрямь понесли серьезные потери, но и их противники тоже. Хуан Австрийский пытался развить успех, высадился в Тунисе, но его быстро вышибли. Зато бейлербей Ульдж Али одержал победу куда более внушительную и результативную. Разгромил венецианцев и в 1573 г. отобрал их обширное владение, контролировавшее все Восточное Средиземноморье — остров Кипр.

Самая могущественная из участниц «Святой лиги», Испания, была не в состоянии нарастить усилия против турок, она напрочь увязла в другой войне, в Нидерландах. Оранский и его сторонники сеяли смуту, создавали отряды «гезов» (оборванцев). Герцог Альба побеждал их, брал мятежные города. С повстанцами не церемонились, карали всех подряд. При взятии Гарлема полностью уничтожили население, 20 тыс. человек. Одних перебили солдаты, других развешивали где попало, сжигали. Альба вообще называл нидерландцев «недосожженными еретиками». Оранский пытался противодействовать. Когда испанцы осадили Лейден, приказал открыть плотины и затопить окрестности. Правда, это спасло только горожан, а множество крестьян погибло, уцелевшие потеряли свои хозяйства и умирали от голода. Но кому до них было дело?

А главной неприятностью для испанцев стали «морские гезы», действовавшие на небольших судах. С ними Альба ничего не мог поделать, поскольку они базировались не в Нидерландах, а в «нейтральной» Англии. Пиратствовали в проливе, совершали вылазки на родину. Поднимали новые бунты в городах, возбуждали жителей, праздновали «освобождение», убивали и грабили чиновников, сторонников короля. Потом приходили испанцы, карали, резали, жгли, а подстрекатели благополучно удирали за границу. Наконец, Альба признал, что не может справиться с ситуацией, попросил отозвать его. Филипп II решил сменить «кнут» на «пряник». Вместо Альбы назначил наместником эрцгерцога Альберта — одного из сыновей императора Максимилиана II. Отменил в Нидерландах инквизицию, объявил амнистию. Не тут-то было! Сепаратисты провозглашали себя победителями и о покорности даже слушать не желали.

Сам Максимилиан II помогал сыну искать соглашение с мятежниками. Он вообще был человеком миролюбивым, взял курс на поддержание в своей империи стабильности и спокойствия. Не задевал собственных протестантов. Чтобы не ссориться с ними, отказывал двоюродному брату Филиппу II в просьбах посодействовать подавлению Нидерландов. Туркам тоже предпочитал платить, а не воевать с ними. И Германия переживала редкий для Средневековья период мира и благополучия. Католики больше не убивали реформатов, а реформаты католиков. Погромы в Нидерландах стали выгодными их конкурентам — Любеку, Гамбургу, Бремену, Кельну, Аахену, Вормсу. Немецкие города торговали, богатели.

Но… без казней, убийств и ужасов европейцам было, видимо, скучновато. И в эти мирные десятилетия по Германии развернулась повальная «охота на ведьм». Как ранее отмечалось, она началась еще в 1484 г. буллой папы Иннокентия VIII. Несколькими всплесками прокатывалась по Италии, Швейцарии, Франции. Например, в Брешии в 1510 г. было сожжено 140 женщин, в Комо в 1514 г. — 300, в Валькамонике в 1518 г. — 70… Во второй половине XVI в. эпицентром безумия стала Германия.

Хотя этому были и объективные причины. При религиозном разброде говорить о прочной вере не приходилось. А женщины варились в собственной среде, часто оказывались предоставлены самим себе — для них были недоступны многие профессии, их не принимали в ремесленные цехи, торговые корпорации. Их было значительно больше, чем мужчин: купцы, моряки, солдаты-наемники, строители, батраки погибали чаще, чем их жены и подруги. Неудовлетворенность порождала неврозы и психозы. Неграмотные бабы и девки узнавали друг у друга секреты приворотных зелий, магические средства, чтобы разбогатеть, отомстить обидчикам. Передавались составы всевозможной отравы. Ходили и рецепты мазей с наркотическими веществами наподобие спорыньи или ядовитых грибов — втирая их в тело, можно было «улететь» и оттянуться на «шабаше».

Потом следовал донос какой-нибудь поссорившейся соседки, арестованную подвергали пыткам. Их арсенал был весьма широким, от дыбы до «испанских сапог», щипцов, крючьев. А каждый город содержал одного-двух профессиональных палачей, хорошо умеющих обращаться с этими инструментами. «Ведьма» называла «сообщниц», перечисляя подруг, знакомых, и их, в свою очередь, тащили в застенок. Чтобы лишить «колдовской силы», обривали волосы на теле, для «доказательств» кололи иглами, отыскивая «дьяволову печать». Нетрудно понять, что подобные процессы открывали простор садистам и извращенцам, хватавшим для истязаний женщин покрасивее. Обвиняли и тех, кто побогаче: доносчики, судьи, палачи получали оплату из конфискованного имущества.

В Оснабрюке за 3 месяца сожгли 121 женщину, казни шли и по окрестным селам, и современник писал, что почти «все женское население округа обречено на гибель». В 20 деревнях вокруг Трира за 6 лет отправили на костры 306 «ведьм», после чего в 2 деревнях осталось лишь по 1 женщине. В Эллингене за 8 месяцев истребили 71 жительницу, в Вестерштеттене за 2 года — 600, в Кведлинбурге за день — 133. А ведь это были крохотные городки с населением в 1–2 тыс. человек! Жители в них давным-давно переплелись знакомствами и родством. Но немцы самозабвенно истязали и палили собственных племянниц, соседок, кумушек, тетушек, сестер. В Брауншвейге однажды на площади соорудили столько костров, что ее сравнивали с сосновым лесом. А в Нейссе магистрат деловито высчитал, что жечь «ведьм» придется много и построил специальную печь — для экономии на дровах. В Бамберге даже и особую тюрьму для «ведьм» отгрохали, с пыточными камерами по последнему слову тогдашней техники [149].

Инквизитор Парамо писал (в 1598 г.), что за 150 лет в Германии, Италии и Испании инквизиция уничтожила «по меньшей мере 30 тыс. ведьм». Разумеется, он не осуждал казни, а гордился достигнутыми показателями: «Если бы эти ведьмы не были истреблены, какое неимоверное зло они причинили бы всему миру». Но его данные далеко не полны, они относятся к одной лишь инквизиции. А в государствах, где инквизиции не было, «ведьм» преследовали светские судьи. И даже там, где была, возникали споры между церковными и мирскими властями, кому вести дела (ведь они были выгодными, сопровождались конфискациями). Пришли к компромиссу: к кому попала обвиняемая, тот пусть и занимается.

Но охота на «ведьм» шла не только в католических странах. Протестанты отвергли папу, иконы, таинства, зато костры для женщин сохранили. Их юристы подтвердили, что «Молот ведьм» — книга вполне правильная, а практика инквизиции полезная, если она нацелена не на реформатов, а на колдовство. В Берне ежегодно жгли в среднем по 30 женщин, в Женеве за короткий промежуток времени — более 500, столько же за 10 лет истребили в Норвегии. Кстати, когда говорят о европейской «культуре» и «науке», не лишне вспомнить — преследовали не только «ведьм», ученых тоже. И преследовали, опять же, как католики, так и протестанты. Везалия за труд «О строении человеческого тела» уморили голодом в испанской тюрьме. Основоположника теории кровообращения Сервета сжег лично Кальвин и с радостью любовался его костром. Знаменитому астроному Кеплеру пришлось скрываться, у него 7 лет держали в тюрьме мать и угрожали казнить, если сын не сдастся и не отречется от своих теорий. Коперник еле-еле избежал расправы, его книга «Об обращении небесных тел» была запрещена Ватиканом.

Ну а во Франции искать «ведьм» в данное время не требовалось. Здесь имелся куда более основательный повод для зверств, религиозная война. Вместо погибших лидеров выдвинулись новые. Армию католиков возглавили сын Франсуа де Гиза Генрих и кардинал де Бурбон, армию гугенотов — сын Антуана Наваррского Генрих и адмирал Колиньи. Причем протестанты научились пользоваться тем же «оружием», что Екатерина Медичи. Узнав, что принцу Конде уже приелась шпионка королевы-матери де Лимей, они соблазнили его красоткой де Лонгвиль, и ее очарование вернуло принца к гугенотам. А королю Карлу IX подсунули хорошенькую протестантку Марию Туше. Этот угрюмый тип вдруг искренне влюбился, даже силился писать стихи, а Мария настраивала его благосклонно относиться к своим единоверцам.

Повзрослели и младшие дети Екатерины Медичи — Генрих, Маргарита и Франсуа. Но они росли в больной атмосфере «летучего эскадрона», фрейлины-шлюхи были их няньками, подружками в играх. И принцы с детства прониклись этой атмосферой, их сознание зациклилось на плотских удовольствиях. Генрих и Франсуа проявляли явные бисексуальные наклонности, красили губы, подводили брови, наряжались в дамские платья. А Маргарита, будущая «королева Марго», стала нимфоманкой. Еще девчонкой она начала с родного брата, и впоследствии без стыда признавалась, что Генрих «был первым, кто задрал мне юбку». Испробовала связь и с двумя другими братьями, с Гизом. А дальше стала забавляться со всеми подряд. Любимым ее приемом было пригласить человека как бы по делу, он попадал в темную комнату, где горело сто свечей, а на черной простыни возлежала обнаженная Марго. Как и братья, она не довольствовалась противоположным полом. Ввела обычай, чтобы фрейлины целовали ей не руку, а грудь, а ее постоянной партнершей стала дочь маршала Жилонна де Ториньи.

Поведение Марго даже для французского двора «зашкаливало» все пределы. Периодически мать и Карл IX учили ее, избивали за закрытыми дверями, но ничего не помогало. А тем временем междоусобица опять выдыхалась. Погиб лучший полководец гугенотов Конде, католики одерживали победы. Но это возвышало авторитет не короля, а Гиза. И у Екатерины Медичи вызрел план прекратить войну — выдать Маргариту за Генриха Наваррского. Примирить католиков и протестантов, не допустить триумфа Гизов, а ко всему прочему, угомонить дочку. Побитые гугеноты согласились. Эффективно поработала и любовница короля. По ее уговорам Карл IX ласково принял адмирала Колиньи, ввел его в королевский совет, отвалил в подарок 150 тыс. ливров и аббатство с доходом в 20 тыс. (В том, что вождь еретиков получил аббатство, никто не усмотрел святотатства, главное-то было — доход).

18 августа 1572 г. в Париже состоялась свадьба короля Наваррского и Марго, на нее отовсюду понаехали гугеноты. Праздновали и бракосочетание, и гражданский мир. Но протестанты задирали носы, вели себя, как победители. А Колиньи с помощью Марии Туше совершенно подчинил короля своему влиянию, требовал объявить войну Испании. Неуравновешенный Карл загорелся, возмечтал себя великим военачальником… Вот тут-то ужаснулась королева-мать. Для ослабевшей Франции столкновение с испанцами стало бы катастрофой. Мало того, против короля тут же выступило бы все католической население во главе с Гизами, Филипп II был их союзником.

Но переубедить сына мать не смогла. И тогда она метнулась в обратную сторону — к Гизам. Посовещавшись, решили устранить Колиньи. Наняли убийцу, он стрелял в адмирала, но всего лишь ранил. Собравшиеся в столице протестанты возмутились. Стрелка опознали, требовали найти заказчиков. Ходили по улицам, выкрикивая воинственные призывы, устраивали у дворца митинги, потрясая шпагами. Королева-мать и Гизы обратились к Карлу IX, указывая на буйную вооруженную толпу. Заверили его, что гугеноты готовят переворот, и надо казнить их вождей. А перепуганный король впал в очередной приступ бешенства, которые периодически на него накатывали. Стал ломать мебель, бить посуду и орать: «Убить их всех!» Но как раз это и требовалось. В ночь на 24 августа (день св. Варфоломея) отряд Гиза ворвался в дом Колиньи и прикончил всех, кто там был. Зазвенел колокол, подавая сигнал…

Подготовленные группы ринулись убивать по спискам, по 200 адресам. Гугенотов резали, выбрасывали из окон. Горожане, видя такое дело, с удовольствием подключились. На улицы высыпали толпы народа. Под шумок громили богатые дома, магазины, ювелирные лавки — без разбора веры. Брат короля Генрих целенаправленно послал своих слуг, чтобы грабить. Убивали всех, на кого крикнули, что он еретик. Мечущихся сонных людей, иногда просто попавших под руку, истребляли с невероятной жестокостью. Раздетых женщин, выскочивших из постелей, гоняли по улицам с побоями и улюлюканьем. Глумились, терзали на части. Убивали детей, предварительно «окрестив» кровью родителей. Настоящая охота шла за беременными, чтобы вспороть животы. Сам король, перевозбудившись, прыгал у окон Лувра и стрелял в пробегающих людей.

Наутро Париж представлял жуткое зрелище. Всюду валялись тела, отрубленные головы, руки, ноги, выпущенные внутренности. Екатерина Медичи и ее фрейлины совершили прогулку по городу и при этом, как писал Сюлли, «доставляли себе сладострастное удовольствие созерцать известные мужские органы у голых трупов». Груды тел скопились в Сене на отмели у холма Шатийо — только в одном этом месте насчитали 1100 человек, их зарыли на острове, где сейчас стоит Эйфейлева башня. А вслед за Парижем по всей Франции покатился «Варфоломеевский сезон» — гугенотов резали в Ла-Шарите, Мо, Бурже, Орлеане, Анжере, Сомюре, Труа, Руане, Бордо, Тулузе, Альби. Историки осторожно оценивают, что в Париже вырезали 2–3 тыс., а всего за две недели было перебито 30 тыс. человек [52].

Хотя, конечно, эти цифры не могут быть точными, учетом себя никто не утруждал. Максимилиан II с негодованием писал Ивану Грозному о 100 тыс. жертв. И царь, отвечая ему, тоже осуждал «истребление невинных людей и младенцев», скорбел «о бесчеловечной жестокости французского короля, пролившего без ума столь много крови». Но папа Григорий XIII отреагировал иначе. Кстати, Екатерина Медичи отослала ему забальзамированную голову Колиньи. Понравился ли подарок «святому отцу», мы не знаем, но по поводу Варфоломеевской ночи он приказал устроить в Риме иллюминацию и выбить медаль.

Однако гугеноты, понятное дело, снова взялись за оружие. Правда, их уцелевший лидер Генрих Наваррский остался в Париже. Он спас себе жизнь, перейдя в католицизм, и теперь его держали при дворе в качестве мужа Марго и пленника. Но нашлись другие вожаки. А Екатерина Медичи попыток примирения больше не предпринимала, она озадачилась совсем другой проблемой. Самым любимым ее сыном был Генрих, и матери очень хотелось добыть для него какую-нибудь корону. А тут как раз умер Сигизмунд II, причем нового короля предстояло выбирать! Ситуация была просто исключительной, ну как же упустить такой шанс?

Екатерина подключила все силы французской дипломатии. Поддержку оказала союзная Турция. А послы королевы-матери в переговорах с панами по щедрости переплюнули остальных претендентов. За избрание Генриха полякам платили миллион ливров. Франция была разорена, но это же чепуха! Неужели не стоило выжать из крестьян и горожан любую сумму, чтобы мамин любимец стал чужим королем? Речи Посполитой пообещали военную помощь против России, а вдобавок Екатерина от имени сына предоставила избирателям максимальный асортимент «вольностей». Не только отказ от наследственной власти, но и расширение прав магнатов и шляхты вплоть до «liberum veto»: на сейме достаточно было одному делегату крикнуть «не позволям!» — и решение не проходило.

Панам это очень понравилось. В апреле 1573 г. они избрали Генриха Валуа королем. В Париж отправилось пышное посольство — привезти его на трон. Правда, французы брезгливо относились к полякам как к «дикарям» и «темным людям». А поляки, в свою очередь, пораженно писали о грязи, варварстве и полном невежестве французской знати. Но короля, конечно, приняли почтительно. Не каждый готов отвалить такие блага. Император Максимилиан, главный конкурент Генриха, пытался перехватить его по дороге. Выслал корабли и заставы, просил датчан задержать его в проливах, ведущих в Балтику. Но не получилось. Екатерина и ее дипломаты позаботились о безопасности путешествия, в феврале 1574 г. Генрих прибыл в Краков. Обязательства выполнил, сразу же даровал шляхте обещанные права, они получили название «Генриховых артикулов». Новый король обратился к Ивану Грозному, обещал прислать делегацию для переговоров и убеждал не нарушать перемирие. Но сам немедленно нарушил его — отдал распоряжение об усилении блокады Нарвы, а брата Карла IX и матушку просил для этого помочь французскими военными кораблями.

49. НА СТЕПНЫЕ ПРОСТОРЫ!

Победа при Молодях коренным образом изменила обстановку на юге. Девлет-Гирей предложил мириться. Даже денег не просил, что было для крымских ханов совсем уж необычно. Цинично писал: «С одной стороны у нас Литва, с другой черкесы, будем воевать их по соседству и голодными не будем». Правда, все же клянчил вернуть Казань или хотя бы Астрахань — напоминал, что царь сам обещал ее. Иван Грозный отвечал тоже откровенно — дескать, тебя этими предложениями «тешили, но ничем не утешили», а сейчас подобные требования «безрассудны». «Видим против себя одну саблю — Крым», а если вернуть ханства, «Казань будет вторая сабля, Астрахань третья, ногаи четвертая».

Слухи о великой победе царских войск разошлись и в Османской империи. Посланник Хуана Австрийского доносил из Стамбула — балканские христиане ждут, что придут русские и прогонят турок, а венецианский посол Соронци сообщал: «Султан опасается русских… потому что у них есть страшная кавалерия в 400 тыс. человек… и еще потому, что в народе Болгарии, Сербии, Боснии и Греции весьма преданы московскому великому князю». В Россию потянулись эмигранты: изгнанный турками молдавский воевода Богдан Александрович, венгерский «воеводич Радул», румынский «воеводич Стефан», «Микифор гречанин».

Другой вопрос, что «страшной кавалерии в 400 тыс.» у царя не было. В данный момент он и 40 с трудом собрал бы. Ивана Грозного упрекали в том, что он не воспользовался «бескоролевьем» в Польше, не ударил на нее всеми силами. Но, во-первых, их было недостаточно. А во-вторых, имело ли это хоть какой-то практический смысл? Покорить Речь Посполитую в любом случае было невозможно. Русь была еще далеко не такой обширной державой, какой она стала в XVII–XVIII вв. Даже завоевание Казани и Астрахани оставалось пока непрочным. А Речь Посполитая по площади почти равнялась России и превосходила ее по населению. Да и вообще, как уже отмечалось, присоединение Польши было вовсе не в русских интересах. Конечно, можно было отобрать еще несколько городов. Но, опять же, зачем? Это затруднило бы заключение мира. А сейчас он был нужнее, чем территориальные приобретения.

И Иван Грозный использовал передышку для другого дела. Куда более реального и перспективного. Он направил силы и ресурсы на строительство новой системы обороны на юге. Ведь реальным рубежом на этом направлении оставалась Ока. Кашира, Тула, Калуга, Рязань были пограничными крепостями. Земля распахивалась и крестьяне селились только поблизости от городов, чтобы по сигналу опасности бросать все и укрываться за стенами. Или прятаться по лесам… Иван Васильевич стал перемещать границу на 150–200 км южнее. Еще до сожжения Москвы, выдвигаясь в Дикое Поле, начали возводиться крепости Орел, Болхов, Епифань. Теперь эти города соединялись новой, Большой засечной чертой. Организовывалась сторожевая служба, согласно «Приговору», разработанному Воротынским.

Кстати, в судьбе самого Михаила Воротынского многое остается неясным. Известно, что он был награжден царем, получил г. Перемышль. А в 1573 г. его якобы обвинили в чародействе, и разные работы приводят ту самую сцену, которую описал Курбский — как царь пытал Воротынского, отправил в Кирилло-Белозерский монастырь, князь умер по дороге и в монастыре был похоронен. Но, повторюсь, у Курбского это «случилось» в 1565 г., за 7 лет до битвы при Молодях. А историки, обнаружив неувязку, почему-то не усомнились в описании, а по своему разумению взяли, да и передвинули его по времени. Хотя могилы Михаила Воротынского в Кирилло-Белозерском монастыре нет! Там похоронен не он, а его брат, Владимир Воротынский, который постригся в монахи в 1562 г., никуда из обители не отлучался, ни в каких опалах не был, переписывался с царем и мирно преставился как раз в начале 1570-х, на его могиле вдова построила храм.

Однако неувязок еще больше. Карамзин сообщает, будто по одному делу с Михаилом Воротынским пострадал Никита Одоевский [49]. Что оказывается подтасовкой: об Одоевском уже говорилось, он был казнен за совершенно другую вину — за бесчинства и грабежи при подавлении казанского мятежа. Воротынский к этому никак не мог быть причастен. Он в данное время находился не под Казанью, а на юге. Наконец, Б.Н. Флоря передает ту же историю еще в одном варианте. Сообщая о казни Воротынского, он вообще подробностей не касается, а сухо и коротко ссылается на «запись Разрядных книг» [138]. Что ж, Разрядные книги — это строгий официальный документ. Но… дело в том, что их не существует. Любому историку известно, что при царе Федоре Алексеевиче в 1682 г. Земский Собор постановил упразднить местничество, и все Разрядные книги были торжественно сожжены. Где их мог увидеть Флоря, остается загадкой. Хотя для неискушенного читателя его ссылка выглядит внушительно.

В общем, домыслов хоть отбавляй. Но к ним следует добавить один красноречивый факт. Сын Воротынского Иван Михайлович продолжал служить, в дальнейшем Иван Грозный поручал ему командовать армией. Мог ли царь доверить войско сыну казненного? Ответ напрашивается однозначный. Что же касается Михаила Воротынского, то на самом деле остается констатировать: о его судьбе мы просто ничего не знаем. Может, он и впрямь попал в опалу за какие-то прегрешения — в прошлых главах было показано, что личностью он был совсем не простой. Возможно, умер от болезни или старых ран, он был уже в солидном возрасте. Или ушел со службы по состоянию здоровья, жил в своих вотчинах.

А может быть, он продолжал руководить грандиозными оборонительными работами на юге. Ведь документов эпохи Грозного сохранилось очень мало, а летописи отмечали не всех и не все. Они описывали события, находившиеся «на первом плане» — битвы, походы, дипломатические приемы. А на степных рубежах были лишь мелкие стычки и повседневный кропотливый труд. И историки тоже умалчивают о пограничных делах или упоминают их вскользь, как нечто второстепенное, не заслуживающее внимания.

Как же, не заслуживающее! Труд-то был проделан колоссальнейший! Большая засечная черта протянулась на сотни километров от притока Оки реки Суры до притока Днепра Десны. От города Алатырь на Темников — Шацк — Ряжск — Данков — Новосиль — Орел — Новгород-Северский. Черта умело использовала рубежи рек, высот, в лесах рубились сплошные завалы, на открытых местах копались рвы и насыпались валы до 15 метров! А поверху ставились частоколы. В промежутках между крепостями засеки прикрывались острожками, постами, укрепленными слободами. Гигантские сооружения строились годами, участвовали сотни тысяч крестьян, посадских, воинов. Но они понимали, насколько это важно, они же сами страдали от набегов. Поэтому трудились не за страх, а за совесть. Прикрыть Русь от врага!

Службу на засечных чертах несли казаки. Они становились и населением новых мест, и строителями, и защитниками. Им давали землю, льготы, оплату. Были «беломестные» казаки, служившие без оплаты, только за землю и освобождение от налогов. В казаки верстали пограничных крестьян, привычных жить с оружием в руках. Привлекались тульские, брянские, рязанские, мещерские казаки. Приглашали и донских, волжских, яицких. Охотно переселялись сюда днепровские казаки, и в Орле возникла Черкасская слобода. Развертывались «Мценские сторожи», «Орловские и Карачевские сторожи». О них до сих пор свидетельствуют названия селений в Елецком, Болховском, Колпинском, Покровском, Новосильском районах — Казачье, Сторожевское, Караул, Воин, Казаки, Казаковки… Казачий отряд в крепости назывался «прибором», его командир получал чин головы и подчинялся воеводе.

Глубоко в степь высылались дозоры. Каждый состоял из 2 казаков с заводными лошадьми. Пункт наблюдения выбирался на дереве, кургане, холме. Заметив облако пыли, дозорный сообщал товарищу, и тот скакал к своим. Поднималась тревога в крепостях, высылалась разведка. И если поступало подтверждение, что тревога не ложная, идут татары, информация шла в Москву, приходила в действие вся система обороны. Строительство Большой засечной черты перекрыло пути для крымских набегов. Отныне крестьяне избавлялись от постоянного страха перед степняками, стало возможным осваивать огромные пространства плодороднейших черноземных земель, до сих пор лежавших нетронутыми. И в этом состоит еще одна заслуга Ивана Грозного, которую до сих пор «заметили» лишь немногие исследователи: именно при нем Россия получила богатые поля рязанщины, тульской области, орловщины. То, что мы привыкли считать «исконно» русским.

Ну а попутно царь решал в это время другую задачу. Восстанавливал армию. Вербовались добровольцы, пополнялись полки стрельцов, формировались новые. Силы России увеличивались за счет тех же казаков, которые селились на засечной черте. А освоение южных земель позволяло возродить основу армии, поместную конницу. Она очень поредела, но семьи-то были многодетными, у погибших детей боярских подрастали сыновья, племянники. Теперь можно было без труда наделить их поместьями, а в 15 лет они начинали нести службу. Сперва рядом с домом, на границе — учились у старших товарищей, у казаков. В дети боярские царь жаловал и отличившихся стрельцов с казаками.

Укрепление обороны на юге имело не только перспективное, но и насущное значение. Раз на польский трон сел Генрих Валуа, приходилось серьезно опасаться, что на его стороне снова выступят турки, закадычные французские союзники. Но в 1574 г. произошло несколько событий, ослабивших эту угрозу. Генрих у себя на родине никогда никакими делами не занимался, он привык лишь к разврату, балам и пирушкам. А на чужбине вдруг выяснилось, что королю требуется решать массу проблем, в которых он совершенно не разбирался. И Генрих почувствовал себя, мягко говоря, неуютно. Но переделывать свою натуру и приспособиться к новой роли он даже не пытался. Не провел ни одного заседания правительства, сената. Увиливал, затягивал празднества — как началось в феврале с коронации, так и продолжалось: балы, охоты, ухлестывания за дамами. А это стало возмущать панов. Раз ты король, пора и к работе приступать.

Но для его брата Карла встряска Варфоломеевской ночи оказалась чрезмерной. Его психика совсем надломилась, ему всюду мерещились кровь и мертвецы. Чтобы избавиться от кошмаров, он ударился в пьянство. Выползая из тяжелых загулов, стремился найти забвение в объятиях Марии Туше, исчезал с ней в загородных домиках, а едва возвращался в столицу, снова срывался в кутежи. Таких перегрузок его слабый организм не выдержал, в мае 1574 г. он приказал долго жить. Екатерина Медичи сразу же известила Генриха, и новость окрылила его. Правда, паны встревожились, как он думает поступить? Но Генрих их успокоил, заверил, что в первую очередь он — польский король. Хотя всей душой он, разумеется, был уже на родине.

18 июня король устроил роскошный ужин. Напоил всех придворных до положения риз, переоделся, нацепил на глаз повязку, сел на коня и в сопровождении пяти приближенных удрал от своих подданных. А заодно показал французскую «цивилизованность», украл драгоценности польской короны. За королем организовали погоню, едва не схватили. Но в бешеной скачке он все же сумел оторваться от панов и пересечь австрийскую границу. А император на обратном пути препятствий ему не чинил — скатертью дорога. В итоге польский король стал французским Генрихом III, а в Речи Посполитой вновь настало «бескоролевье»…

В это же время случилась перемена и в Турции. От алкогольных излишеств ушел в мир иной Селим II, которого так легко было подтолкнуть на «подвиги» против нашей страны. На трон взошел Мурад III. Поэтому русские смогли без помех продолжать фортификационные работы. Но ограничиваться пассивной обороной против крымских хищников царь отнюдь не собирался. Ведь засечные черты, ко всему прочему, позволяли более эффективно взаимодействовать с донскими, днепровскими казаками.

Через новые крепости им шло снабжение, согласовывались планы ударов. Совместными силами осуществлялась разведка. Так, мещерским казакам предписывалось делать разъезды «вниз по Дону до Волжской переволоки» — в контакте с донцами. На Дон царь посылал даже высших сановников. В 1573 г. один из ближайших его приближенных, Василий Грязной, попал в плен к татарам, когда с казаками совершал разведку на реке Молочной — совсем рядом с Крымом (государь выкупил его за 2 тыс. руб.)

А атаману Черкашину за участие в битве при Молодях крымцы жестоко отомстили. До сих пор в Азове соблюдался негласный «нейтралитет», казаков пускали в город торговать, местные купцы имели на этом немалые выгоды. Но в 1574 г., когда в Азов приехал сын Черкашина Данила, ханские люди схватили его и увезли в Крым. Казаки возмутились, решили помочь атаману. Выступили как один, напали на Азов и овладели им. Удерживать не собирались, пограбили, освободили русских невольников, взяли в заложники 20 «лучших людей», в том числе Сеина, шурина турецкого султана, и предложили отпустить их всех в обмен на Данилу. Но Девлет-Гирей не согласился, предал атаманского сына мучительной смерти.

Естественно, в ответ были убиты заложники. Первое в истории взятие донцами Азова (не последнее, его будут брать еще в 1637, 1696, 1736 гг.) наделало жуткий переполох в Османской империи, раньше казаки таких крупных городов не захватывали. И султан был очень недоволен действиями Девлет-Гирея. Видимо, не терял надежды, что Войско Донское можно оторвать от России. Писал хану: «А ведь, де, Азов казаками и жил, а казаки, де, Азовом жили, о чем, де, у них по ся места все было смирно. Нынче, деи, ты меж казаков и Азова великую кровь учинил». И в самом деле, с этого момента «нейтралитет» Азова кончился.

Ну а с другого фланга татарам и туркам поддавали жару днепровские казаки. Они еще раз учинили смуту в Молдавии, атаман Свирговский посадил там на престол самозванца Ивонию. Отряды в несколько тысяч человек неоднократно разоряли окрестности Аккермана, Очакова, Ислам-Кермена. Зимой 1574/75 гг. Девлет-Гирей вынужден был держать всю свою орду на Днепре — ждал казачьего набега на Крым. В марте стало известно, что казаки нацелились не на Крым, а на Очаков, мурза Дербыш выступил на них с войском, но был разгромлен. С аналогичным результатом окончились бои с татарскими мурзами в мае-июне. Казаки все чаще выходили в море, начали появляться не только у крымских, но и у турецких берегов. Гребцами они были хорошими, а некоторые из них успели погрести в неволе на османских галерах. Узнали почем фунт лиха — но узнали и пути в Малую Азию. Туркам пришлось высылать против них военные корабли, однако легкие казачьи «чайки» быстро научились маневрировать, уходить из-под огня и брать неприятельские суда на абордаж.

Связи украинских казаков с Москвой оставались прочными. Весной 1575 г. Девлет-Гирей узнал от своей агентуры и пленных, что Иван Грозный «грамоты днепровским казакам писал не по однажды, ходите, деи, вы под улусы крымские», присылал им в помощь «московских казаков», служилых и донских. Но на Русь после полученного урока хан идти не рисковал. А «ясырь» требовался, работорговцы напоминали о сделанных долгах. И татары воспользовались предлогом казачьих нападений, чтобы нарушить союз с Польшей, летом 1575 г. двинулись на Украину. Казаки узнали о приближении большого войска по переполоху птиц и зверей в степи, сообщили киевскому воеводе Константину Острожскому. Он успел поднять ополчение, а казаки на своих «чайках» спустились по Днепру, атаковали вражеские авангарды и сорвали переправу. Но хан выбрал другое место, выждал. Своевольная шляхта, собранная Острожским, быстро стала разъезжаться по домам. Тут-то крымцы и ворвались, проутюжили земли до Тернополя, набрав огромный полон. Однако хан тут же получил ответный удар — гетман Ружинский с казаками «впал за Перекоп… учинив великие опустошения».

Иван Грозный усиливал оборону не только с юга. На юго-восточном направлении, откуда приходили ногайцы, были основаны крепости Верхний и Нижний Ломов, Водинск. Мятежи в Казанском крае, попытка бунта в Астрахани показали необходимость более прочно утвердиться и в Поволжье. И здесь тоже строились новые города — Чебоксары, Косьмодемьянск, Кокшайск, Тетюши, Арзамас. Для службы в гарнизонах привлекались волжские казаки.

Россия продолжила и дальнейшее движение на восток. Моряки-поморы из Холмогор и Пустозерска уже давно проложили дороги в Сибирь, плавали торговать к устью Оби. А во времена Ивана Грозного, не позднее 1570-х гг., они основали на реке Таз город Мангазея [75]. Были построены пристани, избы, склады, сюда каждое лето приходили поморские корабли-кочи. Съезжались ненцы, устраивались ярмарки, где меха выменивались на русские товары.

Успешно развивалось и дело Строгановых на Каме. Здесь возникали деревни, соляные варницы. В 1560 г. Строгановы основали монастырь во имя Преображения Господня (позже он стал называться Пыскорским), выделив ему несколько варниц и большие угодья — за это монахи должны были молиться о здравии Ивана Васильевича и его рода. В монастыре на старости лет принял постриг и глава семьи Аника Федорович. И Строгановым было за что воссылать молитвы о царе. Оценив, что эксперимент с «частным» освоением земель удался, Грозный смело стал расширять его. В 1564 г. дозволил промышленникам основать второй городок, Кергедан, он же Орел-городок, ставший «столицей» Строгановых. В 1568 г. государь выделил им дополнительно более 4 млн. десятин земли, были построены Нижний Чусовской городок, Сылвенский и Яйвенские острожки.

Иван Васильевич оказывал Строгановым всемерное покровительство. Принял их со всеми городками в опричнину. Запретил англичанам лезть в их владения и торговать там. Кроме пермских земель, приказал отвести промышленникам на Ваге болота с железной рудой, чтобы они развивали металлургическое производство, за это взимался оброк по полуполтине с каждой построенной домницы. Но такое сотрудничество получалось выгодным не только для предпринимателей, для государства тоже. Армия получала оружие, хозяйство — железные инструменты. Царь привлекал Строгановых в качестве надежных и опытных правительственных агентов при продаже казенной соли, хлеба. Они оказывали большую помощь в период голода, нанимали за свой счет воинов в трудные моменты войны, а во время восстания казанцев 1572–1573 гг. выставили собственную дружину.

И все же восточные границы оставались неспокойными. Ногайцы после разгрома под Москвой согласились подтвердить договор о дружбе, но соблюдать его не спешили. Не упускали случая пограбить русских, втягивали в набеги своих соседей-башкир. А сибирский хан Кучум в течение 7 лет признавал себя вассалом царя. Но признавал лишь до того момента, пока он вел войны, покоряя местные племена. В 1570 г. Кучум наконец-то сумел прочно утвердиться на сибирских землях, а вскоре еще и узнал о сожжении Москвы. Счел, что заискивать перед Россией больше нечего, и подло умертвил посла Третьяка Чубукова, приехавшего к нему за очередной данью. После этого хан принялся мутить воду среди тех же ногайцев и башкир, нападать на пермские земли.

В 1574 г. Иван Грозный срочно вызвал к себе Григория и Якова Строгановых, выдав им специальную «подорожную на 2 лошади», беседовал с ними и поставил задачу: занять и укрепить места «где собираются ратные люди салтана Сибирского». Требовалось вести с ними борьбу, а подданных России «вогуличей от нападок и наездов татарских защищать». Для этого Строгановым предоставлялись новые пожалования, уже за Уралом, «в Сибирской украине». Им дозволялось самим изготовлять оружие, отливать пушки, «принимать всяких чинов людей, города и крепости строить, а на оных держать пушкарей и пищальников». И в Сибири люди Строгановых основали укрепленную слободу Тахчеи.

А чтобы установить контроль над Южным Уралом, была направлена экспедиция воеводы Ивана Нагого. Она состояла из детей боярских, стрельцов, а основную силу составляли казанские казаки. В 1574 г. отряд заложил на реке Белой Уфимское укрепление. С казачьего гарнизона этой крепости берет свое начало Оренбургское Войско. Правда, до основания Оренбурга было еще далеко, но и это Войско родилось при Иване Грозном. При определении его старшинства был выбран как раз 1574 г. — образование уфимской казачьей общины [150].

50. В СОЮЗЕ С ИМПЕРАТОРОМ

В 1575 г. был раскрыт еще один заговор против царя. О нем до нас дошло слишком мало сведений, никаких официальных документов не сохранилось. Наличие заговора подтверждали англичанин Горсей, австрийский посланник Принц. Известно, что крамольники намеревались убить государя и его сыновей. Но мы не знаем, какие планы они вынашивали, кого предполагали возвести на трон, каким образом были раскрыты. Судя по количеству репрессированных, заговор был довольно узким. В августе был казнен один из приближенных Ивана Грозного, Борис Тулупов с несколькими соучастниками, а позже, осенью, предали смерти еще 9 человек. Среди них были представители высшей знати — боярин Петр Куракин, окольничие Бутурлин, Бороздин, четверо священнослужителей во главе с архиепископом Новгородским Леонидом. Отсюда видно, что заговор опять был связан с какой-то ересью — может быть, жидовствующими, а может, сторонниками унии. Причем эти 9 осужденных были обезглавлены в Кремле на Соборной площади — факт довольно необычный, ранее уже отмечалось, что в центре Москвы казни, как правило, не совершались.

Всего же покарали 15–20 человек. Но разные авторы, конечно, постарались увеличить количество. На репрессии не преминул отреагировать Курбский. Ему в данное время очень требовалось, чтобы пошире, помасштабнее. В Польше шли избирательные кампании, и изменнику было никак не с руки, если корону вдруг получит государь, от которого он сбежал. Князь примкнул к «анти-русской» партии, активно помогал агитации против Грозного, писал для этого «Историю о великом князе Московском». Хотя его «данные» сплошь и рядом расползаются по швам. Например, он причислил к казненным архимандрита Феодорита, а даже безоглядному почитателю Курбского Карамзину пришлось признать: Феодорит, просто удалился из монастыря и «мирно преставился в уединении» [49]. Аналогичным образом «казненными», а потом «воскресшими» и получавшими важные назначения, оказываются боярин Морозов со всей родней, целая плеяда Бутурлиных, Куракиных. Судя по всему, Курбский напропалую пополнял списки «жертв» всеми, о ком до него доходили слухи, что они умерли, добавлял и просто опальных, сосланных.

Однако осенью 1575 г. произошло еще одно событие, над которым до сих пор ломают головы историки. Иван Грозный неожиданно объявил «великим князем Всея Руси» Симеона Бекбулатовича. Это был тот же Саин-Булат, неоднократно упоминавшийся в прошлых главах. Он происходил из рода Чингизидов, был потомком последнего хана Золотой Орды Ахмата, в 1570 г. Иван Васильевич поставил его служилым царем над касимовскими татарами. Он участвовал походах против ливонцев и шведов, проявил себя прекрасным военачальником и верным помощником царя. В 1573 г. он принял крещение с именем Симеона, женился на дочери князя Мстиславского. Теперь же государь вдруг посадил его на русский трон, а сам принял титул «князя московского, псковского и ростовского».

К своему выдвиженцу Грозный начал обращаться с подчеркнутым почтением, низко кланялся, писал ему — «государю великому князю Всея Руси Симеону Бекбулатовичу Иванец Васильев с своими детишками Иванцом да Федорцом челом бьют». На заседаниях Думы царь стал садиться далеко от трона, вместе с боярами. Но при этом он опять сформировал собственный удел, включил в него ряд городов и волостей. Испросив «разрешения» у Симеона, «перебрал» детей боярских в этом уделе, кого-то оставил, кого-то переселил. Была создана и дворовая дума из бояр Трубецкого и Шереметева, четверых окольничих и восьми думных дворян… Вот и гадают исследователи: что же это было? Зачем? Одни называют случившиеся перемены «новой опричниной» [51, 138]. Другие квалифицируют как «антиопричнину» — обосновывая, что часть земель, взятых в удел, раньше в опричнину не входила [36].

Но на самом деле обе точки зрения критики не выдерживают. Ведь при опричнине царь никому не уступал престол. В 1575 г. не произошло разделения Думы на «опричную» и «земскую». Иван Грозный продолжал посещать Боярскую Думу, только на трон не садился. А при нем действовала обычная «ближняя дума». Когда «великое княжение» Симеона Бекбулатовича кончилось, она не была расформирована. И удел Ивана Васильевича тоже не был упразднен — эти земли получили статус дворовых, они обслуживали нужды царского двора. Дворовые земли существовали при всех последующих царях, и никто их «опричниной» не считал. Что касается «перебора» детей боярских, то вполне естественным было желание государя собрать на своих землях надежных, проверенных людей. Они составили личный полк Ивана Грозного, но, в отличие от опричников, никаких особых прав не получили. Потому что чрезвычайное положение на этот раз не вводилось. Несомненно, царь учел и прежний опыт, когда исключительные полномочия оказывались слишком сильным искушением для многих людей, портили их. Повторять этого он не стал.

Высказывалось предположение, что государь хотел руками Симеона Бекбулатовича изъять церковные богатства. Но оно не подтверждается. Когда возникала острая нужда в деньгах, Грозный сам обращался за помощью к Церкви. Это случалось и до «великого княжения» (зимой 1574/75 гг), и после (в 1580, 1581 гг.). Горсей писал, будто царь, возведя на трон Симеона, аннулировал привилегии и пожалования купцам, городам, монастырям, а потом получил деньги за выдачу новых грамот. Это была обычная практика западных королей (конечно, без отказа от престола), и Горсей, видимо, гадал по аналогии с ними. Однако и его версия опровергнута. Старые грамоты не отменялись, новые не выдавались [138].

Наконец, в литературе гуляют догадки, что волхвы и астрологи предсказали — в этом году царь умрет. Вот и пошел он на хитрость, назначил фиктивного царя. Хотя такое объяснение вообще не лезет ни в какие ворота. Государь, будучи глубоко верующим, гаданиями не занимался никогда. Еще в 1551 г. по его инициативе в решения Стоглавого Собора был включен пункт, грозивший «великой опалой» за астрологию и прочие подобные увлечения. А когда датский король прислал в подарок автомат для астрологических расчетов, Иван Васильевич отказался его принять. Сказал, что христианину таких вещей иметь не подобает. Конечно, данные факты могут не убедить критиков, но период «великого княжения» даже не совпадал с календарным годом. На Руси год начинался и заканчивался 1 сентября. Симеон Бекбулатович «княжил» с октября 1575 г., а в августе 1576 г. Иван Васильевич «свел» его с престола — без всяких опал, без обвинений, и назначил великим князем Тверским.

Впрочем, есть одно обстоятельство, опровергающее клевету о «фиктивном царе» полностью и однозначно. Дело в том, что Симеон Бекбулатович не был царем не только года, но и единого дня! Этого звания ему не передавали. Царь был Помазанником Божьим, становился таковым в таинстве венчания на царство, и царский титул все время оставался за Иваном Грозным. Он сохранил за собой и реальную власть. Если «Иванец Московский» нижайше «бил челом» великому князю, то его челобитные все равно имели силу приказа. Во внешней политике переговоры велись и договоры заключались не от имени Симеона Бекбулатовича, а от имени Ивана Васильевича (с обычным его титулом). Он же возглавлял армию в летнем походе 1576 г.

Нет, не астрологические и не меркантильные мотивы объясняют столь неординарный шаг. И причин можно назвать даже не одну, а несколько. Например, «просвещенным» историкам почему-то не пришло в голову чисто православное объяснение. Хотя для верующего человека оно очень даже понятно, лежит на поверхности. Назначение Симеона Бекбулатовича было формой покаяния царя! Иван Васильевич смирял свое самолюбие и гордыню. Определил себе садиться на последних местах, унижаться, кланяться — так же, как обращались к нему. Вторая причина — раскрытый заговор. Царь имел право сам покарать виновных, но решил не делать этого. Как пострадавшая сторона, он предоставил разобраться другому лицу, чтобы суд был объективным и беспристрастным.

Но была и третья причина, весьма важная и весомая. После очередного покушения Иван Васильевич задумался о судьбах России. Что будет, если какие-нибудь новые изменники все же сумеют убить его и сыновей? Царь взвесил деловые качества Симеона Бекбулатовича, его верность, патриотизм и… дал ему права на престол! Сам престол уступил фиктивно, а вот права на него — вполне реальные. После женитьбы на Мстиславской представитель царственного рода Чингизидов породнился еще и с Рюриковичами, Гедиминовичами. И уже побывал на российском троне, значит, мог занять его снова. А потенциальным заговорщикам Иван Грозный таким образом показал: даже если вы уничтожите мой род, все равно по-вашему не будет. Царствовать станет не ваш претендент, а вот этот, выдвинутый мною. Чтобы обеспечить за Симеоном такие права, государь восстановил давно упраздненный титул великого князя Тверского, дал ему большой удел — хотя разрушал все уделы. (И Борис Годунов учтет это, когда будет расчищать себе путь к власти, подошлет Симеону Бекбулатовичу отраву, от которой тот ослепнет [60, 120].)

На фронтах боевые действия шли только в Ливонии. Неприятель пытался атаковать, подступал к Везенбергу, но был отбит. А царь, занятый укреплением южных рубежей, не предпринимал масштабных кампаний. Шведов теснили частными операциями, отбирая у них город за городом. Весной 1575 г. корпус Никиты Романова осадил крупный порт Пернов (Пярну). Его взяли штурмом, в ожесточенном сражении. Но, несмотря на это, жителям предоставили очень мягкие условия — кто хочет, присягает царю с сохранением всех прав, а не хочет, может уехать со всем имуществом. Видя столь гуманное отношение, сдалось еще 7 городов. В феврале 1576 г. наши войска подступили к сильной крепости Габзаль (Хаапсалу), и она тоже капитулировала. Причем гарнизон и местные дворяне весело пили, отмечая это событие, что очень удивило русских. Говорили — если бы они сдали такую крепость, то не посмели бы взглянуть в глаза соотечественникам, а немцы «празднуют свой стыд». У шведов в Эстонии остался только Ревель. За две мили от города крестьяне уже платили подати русским и получали охранные грамоты от царского коменданта крепости Пайде.

Ну а в Речи Посполитой после бегства Генриха Валуа опять разгоралась предвыборная борьба. На этот раз в нее открыто вмешался турецкий султан, объявил — если королем станет австрийский или русский претендент, Порта объявит полякам войну. Но паны, зная об условиях Ивана Грозного, уже не желали приглашать его В список кандидатов вошли Максимилиан II либо его сын Эрнест, шведский король либо королевич, князь моденский Альфонс. Всплыло и имя князя Трансильвании Стефана Батория — подданного султана. Тем не менее, среди мелкой шляхты было очень много сторонников царя. Эта публика направила к нему собственного посланца Граевского, он имел беседу с Иваном Грозным, но на обратном пути магнаты перехватили его и посадили в тюрьму.

А во время предвыборного съезда в Стенжице в Польшу прибыл царский гонец Ельчанинов. Паны старались никого не допускать к нему, но шляхта узнала о нем и забузила. Прорвалась к Ельчанинову и просила передать Ивану Васильевичу, что хочет видеть его королем. Представители шляхты тут же посовещались и составили образцы грамот, чтобы царь направил такие в Речь Посполитую. В них Грозный должен был объявить, что «рад иметь своими товарищами» польских и литовских дворян, готов быть для них «не так паном, але рыцарским людем, как братом». Но посылать подобных грамот государь не стал. Заискивать перед буйной шляхтой и лезть к ней в «братья» и «товарищи» его совсем не прельщало.

Вместо этого Иван Васильевич вел переговоры с императором. Между ними один за другим курсировали послы, вырабатывались условия, «чтоб то государство поделити, корону б польскую к цесарю, а Литовское великое княжество к Московскому государству». После предварительных согласований в Москву прибыло большое посольство графа Кобенцеля. Он, кстати, оставил весьма хвалебные воспоминания о нашей стране. Писал: «Когда мы ехали в Россию, польские вельможи стращали нас несносной грубостью московского двора. Что же оказалось? Ни в Риме, ни в Испании мы не нашли бы лучшего приема».

Максимилиан, правда, пытался торговаться. Просил «не воевать Ливонии», относящейся к его империи. Выражал сомнение, можно ли отделить Литву от Польши. А в обмен на уступки в этих вопросах предлагал создать европейскую коалицию против турок. И уж когда их прогонят «за Арапы до Азии», пусть царь возьмет все «цесарство Греческое», бывшую Византию. Но Иван Грозный на это не клюнул и балканскими химерами не соблазнился. Он напомнил австрийцам о судьбе Лайоша Венгерского, которому много чего наобещали и бросили один на один с турками. Уступить Ливонию отказался, хотя вопрос о Литве согласился оставить открытым.

Сошлись на том, что Иван Васильевич будет помогать добыть трон Эрнесту. Если потребуется, стороны окажут друг другу и вооруженную поддержку. А император за это отдаст России Киев и нажмет на короля Швеции, заставит его принять русские условия мира. Царь настаивал, чтобы достигнутые соглашения были закреплены четким договором, но у послов не было полномочий для его заключения. Для подготовки документа в Вену поехали русские посланники Сугорский и Арцыбашев. А Иван Грозный, исполняя свою часть обязательств, начал оказывать давление на соседей, отправил письма польским и литовским панам. Польских предупредил — если они хотят жить в мире с Москвой, пусть выбирают Эрнеста, а избрание султанского «подручника» будет означать войну. Литовцам царь предложил в монархи себя или Федора. Но если они не пожелают отделяться от Польши, государь не настаивал, в этом случае требовал выбирать Эрнеста.

Однако магнаты, как польские, так и литовские, сочли предпочтительной кандидатуру не Эрнеста, а самого Максимилиана II. Он был стар, скоро должен был умереть, что сулило новые выборы со взятками, пожалованиями от кандидатов. А среди шляхты вовсю разворачивалась агитация за Батория. Кто-то распространял о нем самые выгодные слухи, без счета швырял деньги, поил избирателей. Кто? У князя небольшой горной Трансильвании значительных капиталов не было. И помогали ему не только турки. Убедившись, что шведские Юхан и Сигизмунд безнадежно проигрывают, на Батория перекинул ставку папа римский. Кампанию в его пользу вели епископ краковский, коронный гетман Замойский.

А Баторий подыгрывал, принимал любые обязательства, заманчивые для «электората». Подтвердил «Генриховы артикулы», обещал прочный мир с Турцией и татарами — для шляхты это означало безопасность имений от степняков. Обещал войну с Россией в союзе с турками — перед шляхтой открывались перспективы подзаработать грабежами, получить поместья на русской земле. Обещал даже жениться на 50-летней сестре Сигизмунда II Анне, то бишь гарантированно остаться без наследников.

И в начале 1576 г. на избирательном сейме произошел раскол. Паны добились, чтобы большинством голосов был избран Максимилиан. Но шляхта взбунтовалась. Завопила, что не хочет быть «под немцами» и выкрикнула Батория. Как доносил русский гонец Бастанов, дошло до столкновений, шляхтичи «тех панов хотели побить», «учали из луков и самопалов стрелять». Магнаты бежали, сторонники Батория заняли столицу, захватили королевские регалии. Таким образом, две части избирателей выбрали двух королей. Выиграть должен был тот, кто окажется сильнее и оперативнее, приедет в Польшу и возглавит свою партию, чтобы одолеть соперника. Но нерешительный император оставался в своих владениях. Ограничился тем, что выслал отряды на карпатские перевалы — перехватить Батория. А князь с небольшой дружиной сорвался с места, горными тропами обошел заставы, явился в Кракове и был провозглашен королем.

51. ГОСУДАРЮ КРЕПКО СЛУЖИТИ…

Избрание Батория означало войну. Не только с Польшей, а, с большой долей вероятности, еще и с Турцией и ее вассалами. И Россия исподволь готовилась к такому развитию событий. Как стало известно Девлет-Гирею, зимой 1575/76 г. к гетману Ружинскому «и всем днепровским казакам» приезжал посланец царя. Иван Грозный обещал прислать боеприпасы, приказывал ударить на Козлов (Евпаторию), и казаки обязались «государю крепко служити». По этому поводу хан собрал совещание. Предположил, что казаки сперва станут брать Аккерман и Очаков, а татары будут в безопасности «за спиной» турок. На что мурзы возразили: «Если придет много людей на лодках, города их не остановят… Когда и на кораблях к ним приходят турецкие стрелки, они их побивают и города берут».

И все же, несмотря на тревожные донесения, приход к власти Батория воодушевил татар. Весной Девлет-Гирей вывел в поле 50 тыс. воинов, намереваясь двинуться на Русь — впервые после разгрома у Молодей. Но русская разведка не дремала, сигналы опасности быстро пошли в Москву. Чтобы прикрыть границы и строительство засечных черт, Иван Васильевич развернул на Оке полки, сам выехал в Калугу. Наступательных действий не планировалось, но отразить врага были готовы. Царь использовал поход и для учений, проверки боеготовности. Он и царевич Иван «ездили по берегу и смотрели бояр и воевод и дворян во всех полках».

Для практических действий войска не потребовались. Хан узнал, что его ожидают крупные силы, а кроме того, получил подтверждения, что в низовьях Днепра и на Дону собираются казаки, намереваясь ударить по его тылам. От Молочных Вод татары повернули назад. Казакам тоже стало известно, что орда оттянулась за Перекоп, и они скорректировали планы. Трехтысячное войско Ружинского вместе с пришедшими к нему донскими казаками осадило главную турецкую крепость на Днепре, Ислам-Кермен. Подвели мину, взорвали башню и взяли город. Но Ружинский неосторожно стоял «на плохом месте» и при взрыве погиб. А Девлет-Гирей прислал подмогу, татары ударили на казаков, грабивших Ислам-Кермен, многих перебили, другие отступили.

Однако потери вовсе не деморализовали казаков. Наоборот, они жаждали расквитаться. И посыпались непрерывные нападения. За лето отряды днепровских и донских казаков по 3–4 раза налетали на окрестности Очакова, Аккермана, Бендер, угоняли скот, врывались в городские посады. А Баторий в это время и впрямь начал переговоры о союзе с Турцией и Крымом. Но от султана и хана на него хлынул целый поток жалоб. Требовали наказать виновных, оплатить убытки. Паны оправдывались, что набеги совершают «своевольные люди», «беглецы из разных стран», и за их действия король не отвечает. Уверяли, что предводителей походов, которых называли турки, «князей Мысько и Васыля», в Польше не знают и не ведают.

Но Баторий был хитрым политиком и воспользовался смертью Ружинского, чтобы расколоть казаков. С одной стороны, взять их под контроль, чтобы не ссорили его с султаном. С другой, вывести из-под влияния Москвы и получить отличных воинов в собственное распоряжение. В 1576 г. он издал универсал о принятии казаков на службу. Вводился реестр на 6 тыс. человек. Им даровались официальные «клейноды» (регалии) — знамя, бунчук, печать. Гетман и старшина утверждались королем. Реестровым платили жалованье, выделяли землю и разъясняли, что они вошли в воинское сословие, а значит, со временем их уравняют в правах со шляхтой. Но те, кто не попал в реестр, не признавались казаками и обращались в крестьян.

Не тут-то было. Нереестровые отказались повиноваться указу и составили Низовое Войско — впоследствии оно стало называться Запорожским. В исторической литературе иногда приводится «грамота Батория» от 1576 г., которой он и запорожцам даровал войсковые права, земли с городами и селами. Но это фальшивка, составленная уже в XVIII в. [153]. В 1570-х гг. даже термина «запорожцы» еще не существовало, и Запорожье оставалось необитаемым. Баторий писал туркам, что «низовцы живут около московских границ за Днепром» [34].

Это согласуется с преданиями запорожцев, что Сечь располагалась в Седневке, недалеко от Чернигова. Еще одну базу казаки создали в 1576 г. на притоке Днепра реке Самаре — на острове в «дубовой товще» построили крепость с церковью, госпиталем, поздемными складами. Здесь была основана и первая на Украине общественная школа. Помогала, очевидно, Россия — низовцы сохраняли верность царю (и, кстати, донесение о разрушении Ислам-Кермена они послали в Москву). Позже, когда главная база переместилась в Запорожье, крепость на Самаре была переоборудована в казачий Пустынно-Николаевский монастырь, прославившийся чудотворной Самарской иконой Пресвятой Богородицы [76]. И все же Баторию удалось добиться важного результата. Его реформа внесла разброд в казачество, нереестровые тоже стали делиться, появилось сразу несколько «низовых гетманов» — Шах, Подкова.

Ну а с Россией король однозначно собирался воевать. При своем вступлении на престол он торжественно пообещал отобрать все прежние литовские владения, присоединенные московскими государями. Хотя тут же направил посольство к царю, скромно и учтиво убеждал в своем миролюбии, клялся «до урочного времени» соблюдать дружбу. Правда, при этом не титуловал Ивана Грозного царем, а в свой титул недвусмысленно добавил — «государь Ливонский». Поэтому послов приняли прохладно. Иван Васильевич выразил удивление, с какой стати Баторий называет его «братом»? Указал, что он ровня только для князей — Острожских, Бельских и пр. От переговоров государь не отказывался, но потребовал отступиться от претензий на Ливонию. Впрочем, в Москве хорошо знали о воинственных заявлениях Батория, о его переговорах с турками и крымцами.

Знали и причину его «учтивости». Власть короля оставалась очень непрочной. Его не признала Пруссия, против него выступил вольный город Гданьск. А многие паны считали законным монархом Максимилиана, ждали его вмешательства. При его дворе собралась группа польских и трансильванских магнатов, враждебных Баторию, настраивали императора взяться за оружие. А русское посольство Сугорского вело с ним переговоры о совместных действиях. Литовские вельможи обращались и к Ивану Грозному, призывали прислать войска. Но царь не хотел в одиночку ввязываться в польские проблемы, тоже ждал, когда Максимилиан начнет борьбу за украденную у него корону. Однако в империи дела обстояли не так просто.

Добиться, чтобы сейм санкционировал войну и выделил на нее деньги, было по сути нереально, Максимилиан это представлял. Можно было нацелить на Батория кого-то из немецких князей, но им за это надо было платить или предоставить какие-то иные выгоды. Императору скрытно противодействовала католическая церковь. Усиление Габсбургов никак не устраивало Рим. Баторий оказывался гораздо лучшей кандидатурой — не имея собственной опоры, он должен был зависеть от папы. Пожилому Максимилиану было тяжело преодолевать эти интриги. И ко всему прочему, он разболелся. Рейхстаг по вопросу о польской короне он назначил только на май следующего года. Заверил Сугорского, что надеется договориться с князьями, обещал вскоре прислать к царю послов для подписания союзного договора.

В сентябре Сугорский отбыл на родину, а 12 октября Максимилиана не стало… И опять Ватикан хорошо поработал вокруг опустевшего престола. Точнее, такая работа велась заблаговременно. У императора было несколько сыновей, и в наследники продвигался Рудольф — воспитанник иезуитов. В 1575 г. папа помог ему получить титул «короля римлян». Это звание было формальным, никакой власти над Римом не предполагало, но считалось важным в европейской иерархии, повышало авторитет своего обладателя. Теперь же католическая церковь и ее агенты поспособствовали нужным образом настроить князей-избирателей, и Рудольф II был провозглашен императором.

Тем не менее, в замыслах коалиционной войны против русских произошел серьезный сбой. Ведь международная обстановка определялась не только происками Ватикана и Батория. А в это же время в Иране скончался шах Тахмасп I. Кизилбашская (азербайджанская) знать тут же начала драки за власть, Персия рухнула в междоусобицы. Это вызвало радостное оживление в Стамбуле, упустить столь благоприятную возможность турки никак не могли. Польские предложения стали теперь второстепенными, и Мурад III двинул войска на восток.

Что ж, для России это получилось весьма кстати. Угроза столкновения с османами отодвинулась, а Баторий увяз во внутренних разборках. Ему пришлось собирать наемников, усмирять Пруссию и осаждать Гданьск. Причем, как доносили наши дипломаты, «панове земли обе, польская и литовская, с ним не пошли». И Иван Грозный рассчитал, что в сложившейся ситуации надо попытаться решить в свою пользу ливонский вопрос. Занять то, на что претендуют русские, а потом можно будет и переговоры вести. Глядишь, и император вмешается, вступит в войну, и полякам станет вообще не до Прибалтики.

Летний смотр на Оке показал, что армия оправилась от потерь, ее численность выросла. Царь постарался тщательно обеспечить тылы. Усилил гарнизоны южных крепостей, поручил донским и днепровским казакам продолжать операции против татар. Из двинян, пермяков и суздальцев на Волге формировалась трехполковая «плавная рать» на случай новых мятежей казанцев или нападений ногайцев. А в Новгороде была собрана армия с большим количеством артиллерии и в конце 1576 г. выступила на Ревель. Номинальным командующим был молодой Федор Мстиславский, настоящим — опытный полководец Иван Меньшой Шереметев. Он дал царю слово взять крепость или погибнуть под ее стенами.

23 января 1577 г. войско подошло к Ревелю. На предложение сдаться опять последовал отказ. В городе собрались со всей Эстонии самые непримиримые немцы, не желающие повиноваться России, а шведы успели нанять 5 тыс. английских и шотландских наемников. Наших воинов встретили вылазками, ожесточенным огнем со стен. Неся потери, ратники строили батареи. Открыли бомбардировку калеными ядрами, чтобы вызвать пожары. Но крепость была неприступной, стояла на горе, вся местность вокруг простреливалась. А несколько начавшихся пожаров горожанам удалось потушить.

Шереметев и впрямь проявил себя героем, находился на передовых позициях, руководил артиллерийским огнем. Тут и сразило его вражеское ядро. Словом, обещание государю выполнил. Но после его смерти осада пошла враздрай. Мстиславский далеко уступал ему по воинскому мастерству, да и растерялся. Эффективность обстрела снизилась. Пехота и артиллерия действовали несогласованно. Ратники в зимнем лагере обмораживались, умирали от болезней. Добавилась и измена. В Ревель перебежал один из татарских мурз, Булат, рассказал, что войска несут большой урон, подмоги не предвидится, а командование не уверено в успехе. Защитников это очень ободрило, они настроились выдержать. А потом начались оттепели, талая вода и грязь грозили войску новыми бедами. 13 марта Мстиславский снял осаду.

По весне царь стал собирать в Новгороде и Пскове новую армию. Возглавил ее лично, а вторым командующим после себя назначил Симеона Бекбулатовича. На Ревель Иван Грозный полки не повел. Северная Эстония была совершенно разорена, там было трудно снабжать большое войско. Государь реализовал тот план, который задумывался еще 10 лет назад — пройтись вдоль Двины, занять города севернее ее и обеспечить тем самым границу с поляками. В июле русские части, 30–40 тыс. человек, вступили в Латвию. В условиях «бескоролевий» польские гарнизоны давно уже не получали жалованья, шляхта и наемники разошлись кто куда, в городах оставалось по несколько десятков воинов. Они открывали ворота без боя. И царь их миловал, жителям предоставлял свободный выбор — присягнуть себе или уехать куда угодно.

Только Лаудон и Зесвеген пытались сопротивляться. Их взяли после артобстрела, защитников перебили или пленили, горожан объявили пленниками. В общем, поступали так же, как в свое время будет действовать Суворов: «Двадцать четыре часа — воля, первый мой выстрел — неволя, штурм — смерть». Если положение безнадежное, зачем же кровь проливали? Но в августе, когда царь подошел к Кокенгаузену обнаружилась неожиданная проблема. В операции участвовал и Магнус со своими ливонцами и датчанами. Грозный поручил ему взять бывшую орденскую столицу Венден. Однако вассал развил бурную активность, разослал по городам воззвания: если не хотят быть под властью русских, пусть сдаются ему. Для многих этот вариант показался предпочтительным, они признали себя подданными Магнуса, выдали ему поляков, которые находились у них, в том числе начальника над Ливонией князя Полубенского.

И теперь «король ливонский» потребовал от царя, чтобы русские не беспокоили его владений. Да, именно потребовал! Причем в числе «своих» городов называл даже Дерпт. Кокенгаузен тоже оказался «подвластным» Магнусу, его воины отказывались впустить царских. Дошло до столкновения, полсотни немцев было перебито. Государь отправил строгий выговор «голдовнику (даннику) нашему Магнусу». Указал, что он слишком много о себе возомнил. Ткнул носом в его реальные права и предложил быть послушным, довольствоваться тем, что ему дают, а если неугодно — убираться к себе за море. За Полубенским царь послал думного дворянина Воейкова, он отобрал польского сановника у Магнуса и привез в русскую ставку.

Да, Иван Васильевич был грозным для врагов. И умел быть грозным. Но человеком он оставался душевным и отзывчивым. Начиная поход, государь написал суровое послание к тому же Полубенскому. Напомнил, как он, переодев отряд опричниками, захватил Изборск, набезобразничал там, разграбил церкви, «отступив от христианства». Не без угрозы подшутил над его титулом «справца рыцарства вольного». Подметил, что «вольные», никому не подчиняющиеся воины — это разбойники, стало быть и Полубенскому надо носить звание «справца над шибеницыными людьми» (т.е. над висельниками). Казалось бы, за совершенные дела его ожидала жестокая кара. Но сейчас он был побежденным, и государь встретил его без всякой злобы. Наоборот, велел разместить его получше, угощал, просто и доверительно беседовал с ним. Полубенский был совершенно растроган таким великодушием, и в порыве чувств раскрыл царю тайну. Рассказал, что Магнус — предатель и уже снесся с Баторием, договорился со всеми городами перейти к нему.

Что ж, тогда Иван Васильевич вызвал вассала к себе. Обвинение подтвердилось, Мангуса и 25 ливонских дворян арестовали, а его города было велено занять русскими войсками. Но не везде это прошло гладко. В Вольмаре комендант Магнуса отказался выполнять приказ. Богдану Бельскому пришлось прибегнуть к силе, гарнизон разоружили и пленили. А в Венден вступил отряд Голицына и Салтыкова. Вступил мирно, воинам было категорически запрещено задевать жителей. Но ливонцы Магнуса и часть местных немцев заперлись в центральной цитадели, вероломно и неожиданно открыли огонь, убив «многих детей боярских» и ранив Салтыкова. После этого русские подвезли пушки, стали стрелять по замку. Но грянул взрыв, и он взлетел на воздух.

И доверчивые историки переписывают душещипательные сцены — как укрывшиеся в замке воины, горожане с женами и детьми, решили подорваться, чтобы избежать жутких казней. Как их укрепляли пасторы, какие возвышенные речи произносились, как прощались и молились [49]… Хотя все это от первого до последнего слова было выдумано пастором Рюссовым и другими проповедниками, старавшимися вдохновить ливонцев на борьбу с русскими. Кстати, ложь-то довольно прозрачная, догадаться о ней совсем не трудно. Потому что при взрыве не уцелел никто. И о том, что на самом деле происходило в замке, рассказать было некому. Возможно, в пороховой погреб попало ядро, а скорее, взорвались по неосторожности или по пьяному делу. Страшный взрыв снес дома вокруг цитадели, погибло много осаждающих, а еще больше горожан. Нашим ратникам пришлось тушить пожары, вести спасательные работы. Но неприятельская пропаганда объявила всех пострадавших жителей… ну конечно, жертвами расправы свирепого русского царя! А самой трагедии приклеила ярлык — «венденская кара».

Правда, сам Иван Грозный даже не подозревал, что он кого-то «покарал». Он намеревался устроить в Вендене торжества по случаю окончания похода, но город был настолько разрушен, что празднование пришлось перенести в Вольмар. И было что праздновать! За 2 месяца под руку государя перешло 27 городов. Теперь севернее Двины было занято все, кроме Ревеля и Риги. Подступать к рижской твердыне царь не стал. Ее осада потребовала бы отдельной кампании, больших затрат и крови. Но ее окрестности уже контролировали русские, и Иван Васильевич надеялся, что жители города, поразмыслив, сами перейдут к нему. Оценят безопасность под его защитой, торговые выгоды, об этом он и написал рижанам.

Основания для таких надежд имелись. Россия находилась на вершине побед. Авторитет царя был огромным. Ливонские дворяне старались поступить на его службу. Купцы и ремесленники Нарвы, Дерпта, Пернова отнюдь не жаловались на свое положение. К Грозному обратились князья Мекленбурга, просили подтвердить права на Рижское архиепископство, полученные ими от Сигизмунда. А за это соглашались, чтобы архиепископ стал подданным государя. К нему попросились обратно даже Таубе и Крузе! Да-да, прислали письмо к тому самому царю, которого ославили как «зверя». Выражали желание снова служить ему, обещали помочь в покорении Риги, Курляндии. И Иван Васильевич отнесся к ним вполне милостиво! [49] Почему бы и нет? Шпионы есть шпионы, а что перебежали и пакостей написали — такое уж их шпионское ремесло. Ответил им, что согласен принять. Глядишь, еще пригодятся.

27 сентября в Вольмаре государь дал пир воинам. Никакие испытания, беды, невзгоды, измены, которые ему пришлось пережить, так и не ожесточили Ивана Васильевича. Не смогли превратить его в мрачного и замкнутого человека. Радоваться он тоже умел. Искренне, широко, по-русски. Снова, как когда-то под Казанью, чествовал всех соратников, от бояр до рядовых. Снова все они вместе со своим царем сидели за накрытыми столами, и он поздравлял воинов, славил их доблесть, награждал. Победа была общая — и веселье общим. Иван Грозный усадил за праздничные столы и польских пленников. Обласкал их наравне с победителями, одарил шубами, кубками, ковшами, дал денег на дорогу и отпустил на родину.

С Полубенским он отправил несколько писем. Баторию пояснил, что русские не трогали его земель, только «свою отчину чистили», поэтому и причин для конфликта нет. То же самое царь изложил в письме гетману Ходкевичу — «убытка тебе здеся ни в чем нет, и ты бы о том не кручинился», лучше будет подумать о заключении мира. Но адресатами Грозного стали и Курбский с Тетериным. Это были не наемные шпионы Таубе и Крузе, а люди, предавшие свой народ, страну, Веру. И тут уж о снисхождении и всепрощенчестве речи не было. Сейчас, после раскрытия нескольких заговоров, государь знал очень многое, что натворили они и их соучастники. Как раз во втором послании к Курбскому он все это перечислил вплоть до убийства Анастасии. Коротко, четко, буквально по пунктам. Дескать, удостоверься, нет ничего тайного, что не стало бы явным. Вот и полюбуйся на себя, какой ты «борец с тиранией».

Ну а о подлинном характере царя, о том, насколько он в действительности был склонен к мести и кровавым расправам, мы с вами можем судить по известным фактам. Например, он простил даже Магнуса. Изменника возили в ставке государя, он трясся в ужасе, со дня на день ожидая заслуженной казни. Но Иван Васильевич счел, что он достаточно наказан этим страхом. Когда возвращались из похода и приехали в Дерпт, государь освободил Магнуса. Взял с него новую присягу, обязал в будущем выплатить штраф в 40 тыс. гульденов и вернул десяток городов — властвуй в своем «королевстве» и больше не шали. А на дальнейшем пути, в Пскове, Грозный осмотрел ливонских пленников. В Россию угоняли жителей городов, которые пришлось брать с боем. Но царь оставил только некоторых, кто непосредственно дрался против русских, а большинство отпустил. Идите по домам!

Нет, не было жестокости. Да и причин для нее, вроде, не было. Казалось, что война на западе близится к успешному завершению. И на юге обстановка складывалась неплохо. Туркам казаки создали дополнительную проблему и еще раз поссорили их с Речью Посполитой. Удалой низовой гетман, одной рукой сгибавший подковы, и из-за этого получивший прозвище Подкова, отправился с казачьим отрядом в Молдавию. Объявил себя братом предыдущего самозванца Ивонии, сверг господаря Петра и сел на престол.

А Баторию, кроме внутренних смут, досталось от татарских «союзников». В Крыму умер Девлет-Гирей, ханом стал его сын Мехмет-Гирей. Но жен и наложниц у крымских царей было много — а соответственно, и царевичей в избытке. И братья Мехмета от разных матерей считали себя ничуть не хуже его. Завидовали, начали склонять на свою сторону мурз. Чтобы его не скинули, новому хану срочно требовалось укрепить позиции, заслужить поддержку орды. А это можно было сделать только одним способом, захватить побольше «ясыря». На Русь идти было опасно: как бы, наоборот, не растерять авторитет. И Мехмет-Гирей устремился на Украину. Выжег и разорил всю Волынь, угнал массу невольников. Потом написал Баторию, что крымцы совсем не нарушали мира, они просто «искали» собственных врагов, князя Острожского и низового гетмана Шаха. Правда, искать-то их было незачем. Всем было известно, что Острожский жил в Остроге, а резиденцией Шаха являлся Немиров. Но к этим городам, где можно было получить по зубам, татары даже близко не сунулись.

Тем не менее, Баторию пришлось притвориться, будто он поверил, и отослать в Крым крупные суммы во избежание дальнейших набегов. Но Мехмет-Гирей обратился и в Москву. Причем царю он преподносил свой рейд как разрыв союза с Польшей. Ради дружбы просил «всего ничего»: отдать Астрахань, свести казаков с Дона и Днепра и заплатить 4 тыс. руб. Ему послали «в подарок» тысячу руб., разумеется, без Астрахани. А насчет казаков ответили стандартной отпиской: днепровские — подданные польского короля, а донские — это «беглецы российские и литовские», ни от кого не зависят, и их велено казнить, если они появятся в государевых владениях (хотя в это же время многие донцы находились не только во владениях, а ходили с царем в Ливонию и пировали вместе с ним в Вольмаре).

Что же касается Османской империи, то она одолевала персов, но война оказалась тяжелее, чем ожидалось. Поэтому султан приказал Мехмет-Гирею участвовать в боевых действиях в Закавказье. Нетрудно понять, что такое перенацеливание орды Россию могло только порадовать. Вместо нападений на наши земли, татарская конница двинулась совсем в другом направлении. Хан повел своих подданных через через Северный Кавказ к Дербенту.

Но попутно крымцы, как водится, принялись грабить местных жителей. И горские князья забеспокоились, как бы турки и хан не подмяли их. Снова стали проситься в подданство к царю. Теперь под его власть пожелал перейти даже давний противник русских, шамхал Тарковский. А князь Кабарды Темрюк Идарович попросил Ивана Грозного помочь в обороне и восстановить крепость на Тереке. В 1577 г. «по челобитью Темрюка, князя Черкасского» к нему отправились ратники и заново отстроили Терский городок.

Но на этот раз государь решил не давать османам повода для конфликтов. Он не стал назначать на Терек воевод и стрельцов, и крепость оказалась как бы «неофициальной». Чисто казачьей. Ее гарнизон составили гребенские и нижнетерские казаки. Москва получила возможность так же, как с донцами и низовцами, пожимать плечами. Заявлять, что она здесь ни при чем. А казаки служили царю и выполняли его приказы. И это событие принято для определения старшинства Терского Казачьего Войска. О первом строительстве Терского городка в 1567 г. сохранились лишь упоминания в летописях и переписке, а о службе казаков во втором городке в архивах нашли царские распоряжения. Поэтому генштабисты в XIX в. выбрали точкой отсчета 1577 г.

52. БУРЯ С ЗАПАДА

Как же получилось, что блестящие успехи России внезапно оборвались? Нет, конечно, здесь сказались не только и не столько военные таланты Батория. Но сработали те самые пружины, которые готовились вокруг нашей страны уже давно, старательно и кропотливо. Баторий, чье положение выглядело хуже некуда, стал вдруг получать мощную поддержку со всех сторон. Папа Григорий XIII прислал ему меч с благословением на войну с русскими. Это бы еще ладно, от папских благословений русские не особо страдали — но «святой отец» взял на себя миссию защищать интересы польского короля перед всеми правителями Европы. У нового императора Рудольфа II окружение составили иезуиты. Он отписывал Ивану Грозному, что готов заключить союз, сразу после коронации выступит против общего неприятеля — и такими обещаниями три года морочил голову. А в это же время признал Батория королем, установил с ним дружбу и ввел эмбарго на ввоз в Россию меди, олова, свинца.

Ну а раз император отказался от претензий на престол, Баторию подчинилась Пруссия, сдался Гданьск. Властитель Пруссии курфюрст Бранденбургский передал королю большое количество артиллерии. Да и магнаты лишились своего кандидата. Их обрабатывало католическое духовенство, и они меняли отношение к Баторию. А высокопоставленный иерарх ордена иезуитов, папский легат Антонио Поссевино в 1578 г. посетил Швецию. С помощью королевы Екатерины Ягеллонки уговорил Юхана III принять католичество, а заодно помог ему заключить военный союз с Польшей. Сторону врагов нашей страны негласно принял и король Дании. Распорядился, чтобы английским, голландским, французским судам препятствовали перевозить грузы в Россию вдоль норвежских берегов.

Чтобы договориться с турками, Баторий пошел на подлость. Пригласил к себе гетмана Подкову, захватившего престол Молдавии, клятвенно гарантировал ему безопасность. Казак приехал, намереваясь поклониться королю Молдавией, но его схватили и перед турецким послом отрубили голову. Мурад III искренне благодарил поляков, пожелав им «славы и победы». Формально он к союзу не примкнул, но разрешил участвовать в войне своим вассалам. К Баторию выступило войско его прежнего княжества, Трансильвании. Султан «почему-то» был уверен, что император или венгерский король не воспользуются ослаблением его границ и на Трансильванию не нападут. А крымский хан заключил союз не только в Польшей, его послы прибыли в Стокгольм, привезли в подарок Юхану коней, верблюдов и договаривались «не заключать мира с Москвой» [138].

В январе 1578 г. Баторий развернул перед сенаторами грандиозную программу — отобрать у России все ее «завоевания» вплоть до Калуги и Новгорода (и даже новгородских владений на Северной Двине). Сейм установил чрезвычайные военные налоги. В Германии, Венгрии шла вербовка наемников. В Вильно был расширен пушечный двор, сырье из Германии вместо России потекло сюда, день и ночь отливались орудия. Чертежи каких-то специальных пушек передавал мастерам лично Баторий.

Но одних лишь налогов при таких расходах было мало, и сообщается, что король «занимал, где мог» [49]. Где? Мы знаем, с кем он потом расплачивался. Деньги давали итальянские, германские, да и местные еврейские банкиры — за это король уступил им определенные ему по закону монополии на рудники, производство поташа, соли, винокурение, пивоварение. Евреи становились управляющими в заложенных королевских имениях. Внесли свою лепту и «друзья» России, англичане! Взамен они получили права на торговлю польским зерном. И очень большие дотации поступали из Рима. За это Баторий предоставил иезуитам обширные владения в Литве, Белоруссии, отдал право цензуры, кафедры польских университетов, обеспечил им создание нескольких типографий, десятков школ.

Ну а Швеция сделала вообще оригинальный ход. Она продала Ревель императору! И Рудольф с какой-то стати согласился. Хотя город и без того формально принадлежал к его владениям, но находился далеко и был ему в общем-то не нужен. Теперь же император стал помогать Ревелю, но в нем по-прежнему господствовали шведы, и они же получили от покупателя деньги, позволяющие нанимать солдат… Вот вам и ответ на вопрос, почему столь резко изменилось положение России. Против нее выступали не только Польша и Швеция. Против нее сосредотачивались финансовые, людские и материальные ресурсы половины Европы! И к такому удару наша страна была не готова.

После бедствий начала 1570-х гг. Ивану Грозному ценой невероятных усилий удалось восполнить армию. Но значительную ее часть составляли молодежь и новобранцы. Смотры на Оке и легкие победы в походе 1577 г. не дали им необходимого опыта. Напротив, расслабили, научили пренебрежительно относиться к противнику. Но и сами по себе победы создали крайне невыгодное стратегическое положение! Ливония стала для русских настоящей «ловушкой». Здесь было около ста крепостей и замков! Вот и прикиньте, если держать в них гарнизоны в среднем по 500 человек, понадобится 50 тыс.! А ведь 500 воинов — довольно малочисленный гарнизон (Эту проблему «решат» шведы в XVII в., когда будут воевать за Ливонию против поляков. Они взорвут «лишние» городки, а население вырежут. Иван Васильевич о подобном варианте как-то и не подумал). А кроме Ливонии, требовалось прикрывать все прочие российские границы, что также связывало крупные силы.

На боеспособности царской армии сказалось еще несколько факторов. Правительство «испомещало» детей боярских, наделяло землей, но численность крестьян еще не успела восстановиться после чумы и татарских нашествий. И если строительство на юге засечных черт подарило России огромные неосвоенные пространства, то оно дало и побочный эффект. Крестьяне-то не были крепостными. Они потекли туда, на плодородные черноземы. Население деревень в центральных и западных районах поредело. А у дворян и детей боярских возникали проблемы — как снарядиться на службу самим, снарядить отряды военных слуг?

В Польше велись невиданные по своим масштабам приготовления, но они сочетались с хорошо продуманной дезинформацией. Баторий изображал, будто больше всего хочет мира, слал посольства. Никакого практического значения переговоры не имели, единственной их целью было скрыть истинные планы короля. А когда в Речь Посполитую приезжали царские послы и гонцы, рядом сразу же оказывались «друзья». «По секрету» нашептывали — если дойдет до войны, с королем пойдут лишь немногие «охочие люди», а магнаты участвовать не будут. Сообщали, что «шляхта и черные люди» недовольны Баторием, вот-вот выступят против него, и ему «на королевстве не быти» [138]. Такие донесения шли в Посольский приказ, к царю.

Первые удары на русских обрушились в конце 1577 г. Но пока это были частные операции в Ливонии. Шведы организовали партизанскую войну. Правда, отряд они сумели создать только один. В Ревеле собралось много беженцев, но ливонцы особым благородством не отличались и соплеменникам помогать не спешили. Они голодали, нищенствовали, умирали под забором. Чтобы оплатить похороны, с них даже обдирали последнюю одежду. Сохранились свидетельства, как вчерашних знатных дворян и дам закапывали голыми. А если кто-то задолжал, его по ревельским законам вообще запрещалось хоронить, пока наследники не заплатят кредиторам. И из таких бесприютных, озлобленных людей собрал банду сын мастера-монетчика Иво Шенкенберг. Принимал и портовую шваль, добровольцев из крестьян. Ничего не платил им, но предоставил грабить села, подвластные русским.

Ливонцы объявили Шенкенберга национальным героем, прозвали «Ганнибалом». Но Альпы этот «Ганнибал» не переходил, выдающихся побед не одерживал. Он выискивал места, где гарнизоны потеряли бдительность. Внезапным налетом захватил Вайсенштейн, сжег Пернов. Овладел еще несколькими замками, вместе со шведами погромил предместье Дерпта. Всех русских пленных Шенкенберг не просто убивал, а замучивал пытками. Их пластали на куски, тянули жилы, жарили на огне. Страшной смерти предавались как военные, так и женщины, дети, попавшие в его руки в Дерпте и других городах. Подобным способом вожак «сплачивал» подчиненных, пресекал для них возможность сдаться или изменить — попадешь к русским, не помилуют. Терроризировал и эстонцев, чтобы служили не царской администрации, а ему.

Шведский адмирал Гилленакр с флотом появился у Нарвы, сжег предместья, высадил десант, но его прогнали. Отряды шведов вторглись в Карелию, разорив села. Активизировались и поляки, тоже высматривая слабые места. В Дюнебург в знак «дружбы» прислали русским на праздник несколько бочек вина. А когда воины гульнули, ворвались и вырезали их. В Вендене воевода Иван Куракин беспробудно пил, запустив службу. Ляхи подкупили мастера-латыша, он подделал ключ к крепостным воротам. Ночью неприятели проникли в город и захватили его. А в начале 1578 г. изменил Магнус. Заключил договор с Баторием и удрал в Курляндию, где король подарил ему г. Пильтен. Прежние владения Магнуса поделили поляки и шведы.

Иван Грозный еще не знал о масштабах той опасности, которая нависала над Россией. Он отреагировал на локальную угрозу, обозначившуюся в Ливонии. Направил войско князя Мстиславского и боярина Морозова вернуть Венден. Они обложили город, начали бомбардировку, сделав пролом в стене. Однако до штурма дело не дошло. Воеводы узнали, что к ним идут крупные силы поляков и сняли осаду. Но и неприятель, попытавшись их преследовать, застрял у городка Левенварден. Маленький гарнизон во главе с князем Елецким и дворянином Валуевым месяц отбивал атаки. У осажденных кончились продукты, они резали лошадей, варили кожу, но выстояли. Враг ушел, оставив под стенами множество трупов.

Летом 1578 г. царь послал в Ливонию новую армию князя Голицына. Она двинулась на бывшую «столицу» Магнуса Оберпален (Пылтсама), занятую шведами. В жестоком бою город взяли. Дальше предполагалось наступать на Венден. Но между воеводами начались трения, споры, и они застряли под Оберпаленом. Царь понукал их, рассердился и отправил туда дьяка Щелкалова с боярином Салтыковым. Они должны были настоять на выполнении приказа, а если понадобится, вообще отстранить командиров и распоряжаться «мимо воевод». Вмешательство подействовало, в октябре рать подступила к Вендену, стала строить осадные укрепления. Но время было упущено. Иезуит Поссевино не напрасно торчал в Стокгольме, враги России договорились о взаимодействии. К Вендену уже шли литовская армия Сапеги и шведская генерала Бойе.

Они соединились, и 18 тыс. наших ратников оказались зажаты между крепостью и неприятельским войском. 21 октября началось сражение. Легкая татарская конница не выдержала ударов панцирной кавалерии и покатилась прочь. Дети боярские и пехота отступили в полевые укрепления и отбивались целый день. Ночью среди командования опять возникли разногласия. Одни предлагали воспользоваться темнотой и спасаться, другие возражали. В лагере пошел разброд. Командующий Голицын, Щелкалов, Федор Шереметев прорвались через вражеские кордоны и ушли, за ними последовала часть воинов. Утром противник увидел, что число русских уменьшилось, и навалился всеми силами. Погибли бояре Сицкий, Салтыков, окольничий Воронцов, князь Тюфякин, 6 тыс. ратников. Врагу достались обоз, 17 орудий.

Секретарь Батория Гейденштейн описал, как пушкари, не желая сдаться, повесились на стволах своих пушек. Берусь утверждать, что это ложь. Православные воины самоубийством не кончали. Иногда взрывались вместе с крепостью, но это не считалось самоубийством. Очевидно, пушкари сражались до последнего и были казнены. А историкам, склонным во всех случаях слепо доверять «иностранным источникам» [138], можно посоветовать провести эксперимент: самим попробовать повеситься на пушках XVI в. Они не имели лафетов, для них делались деревянные подставки или подсыпка, ствол возвышался над землей на полметра-метр. Русских воинов можно было повесить только на других пушках — на тех, что стояли на стенах Вендена.

Голицын был бит кнутом (такое наказание следовало по закону за бегство с поля боя). Пьяницу Куракина казнили. Но значительная часть Ливонии была потеряна. А враги широко пропагандировали успехи, раздували победную эйфорию. И это, в свою очередь, помогло готовить главный удар. Ни о какой оппозиции Баторию уже речи не было! В январе 1579 г. на сейме он объявил о походе на Россию, и его поддержали с общим восторгом. Конечно, о его призыве стало известно в Москве. Но поляки сумели обмануть русскую разведку и царя. Внушили, что удар будет нанесен все там же, в Ливонии. Впрочем, так оно следовало и по логике. Ведь Иван Грозный при переговорах сам соглашался уступить Полоцк, а спор шел лишь о Прибалтике. Однако Баторий нацелился именно на Полоцк. Это сулило стратегическую неожиданность, а кроме того, король рассчитывал перенести войну на русские земли, где легче было снабжать войска, солдаты могли поживиться богатой добычей.

А Иван Васильевич и его воеводы, введенные в заблуждение, допустили ошибку. Стали собирать рати в Новгороде и Пскове. В июне государь сам выехал туда, чтобы руководить боевыми действиями. 20 тыс. русской и татарской конницы под командованием Хилкова он послал в рейд за Двину, по Курляндии — как полагал, навстречу Баторию. Вести разведку, опустошать местность на пути неприятеля. Впоследствии господин Карамзин внедрил в историческую литературу версию, будто в распоряжении Грозного оставались огромные полчища, и одно лишь его «малодушие» обрекло Россию на пассивность.

Да откуда бы у него взялись эти полчища? Накануне кампании царь расписал гарнизоны по восьмидесяти городам на западных, южных, восточных рубежах страны. Это не считая ливонских крепостей. А неприятельское наступление было комбинированным. В Эстонии активизировался Шенкенберг, шведы опять ворвались в Карелию, а от Ревеля их войска двинулись на Нарву. Ивану Васильевичу пришлось распылять силы, отправить рать на защиту важнейшего порта. Ну а что касается армии Речи Посполитой, то государь ее не боялся. Знал, что она состоит из шляхетской конницы, и как раз крепости эффективно остановят ее. Паны, как бывало уже не раз, постоят в осадах, понесут потери, да и отступят.

И вот в этом состоял еще один важный просчет русского командования. Баторий создал совсем другую армию. Основной ее ударной силой была пехота — венгры, немцы. Баторий предпринял еще одну меру, совершенно необычную для своего времени: рекрутский набор крестьян из королевских имений. Такие солдаты были слабыми и необученными, но им предстояло быть «пушечным мясом» под руководством профессионалов-наемников. Армия имела большое количество артиллерии. Но и шляхта, разумеется, добавилась, 40 тыс. «рыцарства» (не считая слуг).

Очередное русское посольство паны долго задерживали, не допускали к королю. Наконец, он принял дипломатов. И… не удостоив их даже приветствия, отослал прочь. 26 июня 1579 г. Баторий направил Ивану Грозному собственную грамоту, грубую и резкую, и сразу отдал приказ наступать. Теперь-то направление удара обозначилось вполне определенно, но под рукой государя осталось мало войск. Конница Хилкова еще не вернулась из рейда. Иван Васильевич спешно собрал все, что у него было из свободных сил, 6 тыс. детей боярских, донских казаков атамана Черкашина, и бросил к Полоцку, чтобы подкрепить его гарнизон. Воеводам Шеину и Шереметеву он велел «одноконечно пройти» в город. Но подмога опоздала. Полоцк был уже окружен. Шеин, наткнувшись на противника, отвел свой корпус в крепость Сокол. А Баторий выслал на это направление бесполезную в осаде шляхетскую конницу и перекрыл дороги между собой и русскими. Пусть не мешают.

Всесторонняя подготовка к войне отнюдь не ограничивалась формированием армии и хитрым планированием. Как только загремели бои, обнаружилось, что Баторий и его покровители запасли для России еще несколько сюрпризов. Пожалуй, впервые в истории было централизованно и целенаправлено применено идеологическое оружие. Советниками короля в этой области стали Курбский и другой перебежчик, Заболоцкий. Баторий издал и широко распространял манифест, что он борется совсем не против русских, а наоборот, за них! Желает избавить их от «тирании», вернуть им «права и свободы, уделенные народам христианским». Враг короля — один лишь Иван Грозный, и население призывалось сбросить его власть, переходить на сторону «освободителя».

А кроме идеологических, были пущены в ход последние военно-технические новинки. Принято писать, будто Баторий, поджигая стены городов, впервые использовал каленые ядра. Это неточность. Информация о «каленых ядрах» взята из послания царя. Но в 1579 г. еще не существовало других терминов, поэтому Иван Васильевич обозначил снаряды такими словами. Хотя исследователям стоило бы обратить внимание, государь назвал их «новым, бесчеловечным изобретением». А каленые ядра были известны уже давно! Их применяли и европейцы, и турки, и русские. Требовалось раскалить ядро на огне, щипцами кинуть в ствол, и оно воспламенит порох. Способ был неудобным, опасным, и пользовались им не всегда. Да и поджечь таким образом деревянную стену было трудно. Крепости строились из ряжей, набитых землей. Ядро, пусть и раскаленное, пробьет бревна и увязнет. Но имеет смысл вспомнить: Баторий давал литейщикам чертежи каких-то особых пушек. Отсюда следует и разгадка. Поляки стреляли не калеными, а зажигательными снарядами. Бомбами, наполненными горючим веществом. Для них-то и впрямь требовались специальные орудия, мортиры. И как раз после войны с Баторием это оружие получит широкое распространение (например, казаки, осаждая Москву в 1611–1612 г., подожгут ее бомбами из небольших мортир).

Но в Полоцке манифест короля не подействовал. На защиту города наряду с воинами встали и местные жители-белорусы, сражались даже женщины. А стены поджечь не получалось, шли дожди (а может, артиллеристы не сразу приспособились к новому оружию). Баторий за золото купил жизни венгров, чтобы они подпалили крепость смоляными факелами. Большинство из них полегло в самоубийственной атаке, но пожар все же устроили. Король скомандовал общий штурм. Нет, и на этот раз гарнизон и горожане, собравшись с силами, отбросили врага, а огонь погасили. И лишь через несколько дней артиллерия выполнила свою задачу. Город заполыхал с нескольких сторон. Остатки защитников, не в силах держаться в этом пекле, вступили в переговоры и согласились сдать Полоцк, если им позволят уйти на родину.

Король охотно принял такое условие. Когда воины вышли из крепости, лично встретил их, расхваливал их мужество и героизм, приглашал поступить к нему на службу. Русские отказались. Ну что ж, тогда Баторий отрекся от своих обещаний и захватил всех в плен. В Полоцке он первым делом распорядился строить костел. Правда, объявил, что православные тоже могут свободно исповедовать свою веру. Разве что назначил нового епископа. Униатского. А высвободившуюся армию король направил на Сокол.

Корпус Шеина просидел в крепости фактически без толку. Когда узнали, что идет враг, атаман Черкашин не стал его дожидаться. Пробился и увел казаков на Дон. Впоследствии это пытались объявить «изменой», свалить на донцов поражение, но царь признал действия Черкашина правильными и никакой опалы на него не наложил. А тем, кто остался, пришлось туго. 19 сентября Сокол был окружен. Его сумели поджечь быстро. Наши воины пытались вырваться из города, но их загоняли обратно. В дыму и пламени разыгралась страшная сеча. Шереметев и несколько сот детей боярских попали в плен. Шеин, Лыков, Палецкий и 4 тыс. ратников погибли. Остервеневшие враги надругались даже над мертвыми, уродовали трупы.

И уж совсем задаром полякам досталась Туровля. Крепость была слабой, гарнизон небольшим. Узнав о том, что случилось в Полоцке и Соколе, ратники запаниковали, вышли из повиновения воеводам и бросили крепость. А шляхетскую конницу Баторий послал «подкормиться» на Смоленщину, она разорила множество деревень. Иван Грозный не стал скрывать от народа произошедшие трагедии. По его повелению дьяк Щелкалов выступил на площади, откровенно рассказал о поражениях и потерях. Но при этом разъяснялось, что враг понес еще больший урон, государь призывал людей сплотиться и твердо переносить испытания.

Действительно, причин отчаиваться еще не было. В то время, когда Баторий наступал в Белоруссии, главные силы царской армии одержали ряд побед в Прибалтике. Конница Хилкова разорила Курляндию. Шведов отразили от Нарвы, гнали и рубили через всю Эстонию до самого Ревеля. Удалось прищучить и неуловимого Шенкенберга. Он нападал исподтишка и безобразничал два года. Когда его все же обнаружили и перехватили войсками, его банда честного боя не выдержала и сразу рассыпалась. Кого поймали — прикончили. Сам Шенкенберг образцов доблести тоже не проявил и пасть на поле брани не пожелал. Предпочел сдаться и был казнен в Пскове. Осенняя распутица и непогоды прервали сражения…

Но это было только началом войны. Причем началом не одной из многочисленных русско-польских войн, а куда более глобальных действ и замыслов. В 1579 г. был дан старт массированному и долговременному «крестовому походу» Запада на Россию. Натиску, который будет продолжаться и возобновляться объединенными усилиями, кампания за кампанией, шаг за шагом… И вот тут надо отметить одно совпадение. Случайное? Нет, такие совпадения случайными не бывают. В июле 1579 г., как раз в те дни, когда полчища Батория начинали поход на восток, в Казани произошел пожар. И на пепелище по сновидению девочки Матроны была явлена Казанская икона Божьей Матери. Та самая икона, которая освятит поворотный пункт борьбы! Этот поворотный пункт будет еще не скоро, Иван Васильевич до него не доживет. Но он все-таки настанет — в 1612 г., когда казаки с Казанской иконой Пресвятой Богородицы ворвутся в Москву и освободят ее от оккупантов.

53. БУРЯ НАРАСТАЕТ

В это время Ивану Грозному довелось разбираться и с одним делом, довольно грязным и неприятным. Касалось оно Немецкой слободы. Этот кусочек «заграницы» в Москве разросся. Кроме наемных воинов, здесь строили подворья ливонские купцы, получившие право торговать в России. Тут селили ливонских пленных, и многие из них, оценив, как живут и зарабатывают иноземные дружинники, тоже поступали служить царю. Но главный доход обитателям слободы давала вовсе не служба. Ранее уже отмечалось, что в народе ее называли «Налейки» — для чужеземцев делалось исключение из русских законов, им дозволялось гнать спиртное, торговать им в своей среде. Ливонцы же поставили промысел на солидную основу, стали широко продавать для русских.

Чистая прибыль от такого бизнеса превышала 100%. При кабаках расцвели запрещенные в России азартные игры, проституция — для чего сманивали русских девок, укрывали беглых холопок. А ливонцы, как отмечал Маржерет, вовсю богатели, даже вчерашние пленные «вели себя столь высокомерно, их манеры были столь надменны, а одежды столь роскошны, что их всех можно было принять за принцев и принцесс». Когда русские стали терпеть поражения, некоторые иностранцы призадумались: не выгоднее ли изменить? К Баторию перебежал с группой единомышлеников начальник иноземной дружины Ференсбах, долгое время находившийся при дворе, знавший многие секреты. Естественно, начались проверки. Подпольные виноторговцы из слободы хорошо научились ладить с городскими властями, подмазывать взятками, заминать скандалы. Но расследованием предательства занимались доверенные люди царя — и попутно вскрылись прочие безобразия.

Иван Грозный разгневался. Да еще бы не разгневаться! Шли тяжелые бои, а пригревшиеся в столице ливонцы спаивали, развращали, обирали народ и жирели на этом! Царь велел принять строгие меры. В западной литературе их опять изобразили «погромом». Описывали, как государь с сыновьями Иваном и Федором, с полками опричников, ворвался в слободу. Как ее жителей резали, жгли, топили, пытали всех подряд, насиловали женщин… К действительности эти жуткие картины даже близко не лежали. О тех же событиях сохранились записи Маржерета и других иностранцев, знавших суть дела, и они подтверждают, что ливонцев наказали справедливо и весьма умеренно.

Напомню, по русским законам за подпольное винокурение и корчемство виновника ждала тюрьма и конфискация имущества. А все домашние, прислуга, даже соседи подлежали штрафам и телесному наказанию — если рядом гонят и продают спиртное, они об этом не могли не знать. А тут знали и участвовали все. Иван Грозный все же смягчил наказание, не стал сажать преступников за решетку. Купец из Любека, который сам в это время находился в Немецкой слободе, пишет, что был отдан приказ только о конфискации. Но исполнители применили и плети, ему тоже перепало. Царь в полицейской операции, разумеется, не участвовал — что ему, делать было нечего? А иноземцев без всяких убийств и изнасилований просто выселили из столицы и позволили построить новую слободу поотдаль от города, на Яузе.

Но основное внимание царя и правительства, конечно, занимала война. Баторий, явившись в январе 1580 г. на очередной сейм, был встречен в Кракове и Вильно общим ликованием. Победы пьянили, кружили головы. Сейм единодушно санкционировал продолжение войны, утвердил новые небывало высокие налоги на нее. Король, кстати, предпринял дальнейшие шаги, чтобы привлечь на свою сторону казаков. Хотя им, даже реестровым, он не доверял. В состав основной армии взял лишь 600 человек. Но Баторий постарался взять под контроль низовое казачество. Его агенты вели переговоры с атаманами, подкупали их, соблазняли казаков обещаниями, что их тоже включат в реестр. А на ежегодной январской раде щедро тратили деньги, бочками выставляли вино, и низовым гетманом был избран ставленник короля шляхтич Зборовский.

Иван Васильевич тоже изыскивал средства на войну. При таком размахе боевых действий издержки требовались огромные. Царю пришлось обратиться даже к Церкви. В январе 1580 г. он созвал Освященный Собор, разъяснил, какая опасность угрожает Отечеству, и просил помощи. Духовенство, посовещавшись, пошло навстречу, постановило передать в казну часть митрополичьих, епископских, монастырских земель (и, соответственно, доходов с них). Крепко требовалось подумать и над вопросом, каким же образом правильнее спланировать предстоящую кампанию? Наступательная тактика исключалась. Полевое сражение с могучей армией, которую создал Баторий, не сулило ничего хорошего. Ведь силы снова надо было рассредотачивать по разным фронтам. Среди ратников было много неопытных, значительную часть царских войск составляла легкая кавалерия, для боев с панцирной пехотой и рыцарской конницей она не годилась. Поставить на карту все в одной битве значило наверняка проиграть.

То есть оставалось обороняться. А этот вариант имел массу уязвимых сторон. Инициатива предоставлялась противнику. Было неизвестно, где он нанесет удар. Но ничего другого не оставалось. Государь был вынужден принять оборонительный план — стараться и дальше изматывать врага в осадах городов, а легкую конницу и другие полевые войска распределить несколькими корпусами по основным направлениям. Они должны были мешать осадам, действовать на коммуникациях противника, срывать снабжение. Царь учел и ошибку Шеина, засевшего в Соколе, предписывал своим легким корпусам быть подвижными, уклоняться от сражений: «И вы б на одном месте не стояли, ходили б есте переходя, чтоб вас литовские люди не нашли, а на прямое бы дело есте с литовскими людьми не становились».

Однако 1580 г. принес России еще один горький сюрприз. Прошлые три года южная граница оставалась спокойной, Мехмет-Гирей водил свою орду в Закавказье помогать туркам. Крымцам это очень не нравилось. Путь был трудным, бои с персами шли серьезные, а добычи перепадало мало. Крымских работорговцев такая война тоже не устраивала. Гнать пленных через горы и степи было слишком далеко, они умирали по дороге, и ханским воинам приходилось продавать их по дешевке на месте. Но походы татар в Закавказье не устраивали и Батория. Интересы мурз, работорговцев, польской агентуры совпали. Они подзуживали братьев хана, чуть не произошел переворот.

И чтобы усидеть на престоле, Мехмет-Гирей был поставлен перед необходимостью выполнять общие пожелания. В Москве знали от своей агентуры, что султан снова велел крымцам выступать на Кавказ. Но хан пошел даже на нарушение приказа, и весной массы татар обрушились вдруг на русские земли. Вместе с ханом напали и ногайцы. Несмотря на неожиданность, степняков отбили от Белева и Алатыря. Но там, где засечные черты еще не были достроены или охрана расслабилась, татарам повезло куда больше. Они прорвались на Рязанщину, пожгли множество сел. Послы хана в Швеции хвастались, что угнали 40 тыс. пленных. Но это был далеко не единственный ущерб. Ведь царю теперь пришлось отрывать силы на юг, выставлять на Оке еще одну рать под командованием Василия Шуйского.

А Баторий сделал все возможное, чтобы еще больше рассеять внимание русских. Шведы атаковали на севере, внезапным нападением захватили Карелу. Новый гетман Зборовский сумел привлечь к себе часть казаков, ворвался на Северщину и сжег Стародуб. Корпус Кмиты из 20 тыс. шляхты с большим количеством пушек Баторий отправил на Смоленск. В Прибалтике своих сторонников во главе с Магнусом послал на Дерпт. А сам король тщательно скрывал и время, и направление главного удара. Объявил, что согласен начать переговоры о мире, но выступил в поход, не дожидаясь русских послов. Наиболее вероятными целями Батория царское командование считало Смоленск или Псков. А король повел армию глухими дорогами через леса и болота. Вышел он к крепостям Велиж и Усвят.

Защитники были ошеломлены, внезапно увидев у своих стен всю огромную польскую армию. Эти две крепости могли сыграть важную роль в ходе войны. Могли прославиться в веках, войти в учебники, быть воспетыми в народных песнях. Если бы они выполнили свой долг. Страшный долг, который иногда выпадает на долю воинов. Встать насмерть и хотя бы задержать врага. Царю это дало бы время отреагировать, перебросить силы на угрожаемый участок… Но было иначе. Идеологическая война тоже давала свои плоды. Воеводы, получив «жалованные грамоты» Батория и поставленные перед выбором — сдаться или погибнуть, выбрали первое. А перед королем открылась свободная дорога к Великим Лукам.

Это была главная крепость, прикрывающая данное направление, в ней находилось 6–7 тыс. ратников. Чтобы возглавить оборону, царь прислал сюда одного из своих доверенных людей, Ивана Воейкова. Толковый, опытный начальник и его подчиненные не сидели сложа руки. Несмотря на то, что нападения на свою крепость они не ждали, провели огромную работу, подготовив ее к обороне. Уже зная, каким оружием пользуются поляки, обложили стены землей. А ближайшим легким корпусом, который должен был помогать в случае осады, командовал князь Хилков, стоявший в г. Холме. Баторий подступил к Великим Лукам в конце августа. Сдаться гарнизон отказался. Противника встретили вылазками, мешали осадным работам, несколько раз крепко побили врагов, даже захватили королевское знамя. А конница Хилкова принялась клевать поляков, громя их разъезды, мелкие отряды, пленяя фуражиров.

Но помочь Великим Лукам царь просто не успел. 4 сентября, на десятый день осады, громыхнул взрыв подведенной под стены мины. Тем не менее, наши ратники отразили начавшийся штурм. Но 5 сентября враги смогли поджечь одну из башен. Пожар, раздуваемый ветром, перекинулся на городские постройки, огонь проник к пороховому складу… Взрыв страшной силы разрушил оборонительные сооружения, уничтожил множество воинов и горожан. А неприятели ворвались в крепость. Уцелевшие защитники дрались даже среди пылающих развалин, а озверевшие наемники рубили всех подряд. Гарнизон и жители погибли до единого, Баторию досталась груда руин, заваленная трупами.

И король сразу же бросил свою армию на корпус Хилкова. Царскую инструкцию непрерывно маневрировать и не вступать в сражения воевода нарушил. Его конница стояла на прежнем месте и в разыгравшемся бою была разгромлена. Поляки захватили Холм. Развивая успех, Баторий занялся соседними небольшими крепостями. Озерище, как и Велиж, Усвят, сдалась «изменой», по «жалованной грамоте» короля. А в Невеле еще до подхода неприятеля забузили нижегородские дети боярские, объявили, что они долго несут службу, издержались, и самовольно уехали домой. Воеводы срочно просили подкреплений, но они опоздали, крепость пала. Заволочье долго отбивалось, здесь противник понес большой урон. Лишь когда стены были разбиты и положение стало безнадежным, воевода Сабуров вступил в переговоры. Баторий дальнейшей осады тоже не желал, согласился выпустить русских с оружием и имуществом.

На других участках бои протекали с переменным успехом. Под Смоленском русских войск было больше, чем в Великих Луках. Воеводы Ногтев и Мосальский достойно встретили и наголову разгромили наступавшую на них армию Кмиты, захватили все знамена, 60 пушек и много пленных. Магнуса отогнали от Дерпта, он сумел взять лишь городок Шмильтен. А на Северщине царские ратники серьезно потрепали и вышибли со своей земли отряды Зборовского. После этого набега против гетмана выступило и большинство казаков. Уличили, что он является агентом короля и низложили. Но все равно Баторий был доволен — Зборовский свое дело сделал. Внес новый раскол в казачество, вбил клин между ним и Россией. И все вспомогательные войска дело сделали, русских отвлекли.

А шведы, в свою очередь, пользовались тем, что русские отвлечены на поляков. Обложили замок Падис. Крошечный гарнизон под командованием Данилы Чихачева стойко отражал атаки. Оставшись без продовольствия, воины поели собак, кошек. Шведы ворвались, когда они совсем ослабли от голода, нашли в замке «не людей, а тени». Казнили всех, кроме одного, князя Сицкого. В Везенберге защитников было гораздо больше — тысяча московских стрельцов. Могли держаться долго. Но это были уже не те отборные московские стрельцы, которые полегли при Молодях. Это были разношерстные воины новых наборов. Они предпочли договориться и сдали город. А за это им позволили уйти. Но им пришлось оставить врагу и ружья, и деньги, и все пожитки, с собой разрешили взять разве что иконы, да и то без окладов. Ну а как же, медные оклады, в отличие от самих икон, представляли для шведов ценность.

Зима принесла передышку. Но положение России по сравнению с прошлым годом значительно ухудшилось. Окончательно рухнули надежды на союз с императором — от купцов узнали о его запрете на ввоз в нашу страну военного сырья. Хотя Рудольф продолжал лгать, что готов выступить плечом к плечу с царем, а задержки случились только из-за того, что вельможи, назначенные для заключения союза, скоропостижно умерли или болеют. Значит, приходилось драться одним. А к польскому и шведскому добавился татарский фронт. И если Баторий, располагая деньгами, мог набирать по Европе любое количество наемников, царскому правительству было все труднее восполнять потери. Сколько их, детей боярских, стрельцов, казаков, артиллеристов уже полегло или попало в плен под Венденом, в Полоцке, Соколе, Великих Луках, в прочих боях!

Но обнаружилось и новое угрожающее явление — уклонение от службы. Уже в 1579 г. в некоторые уезды пришлось посылать специальных сборщиков, разыскивать детей боярских в их поместьях. В 1580 г. дезертирство стало принимать еще большие масштабы. Хилков доносил, что многие назначенные дворяне не прибыли к нему. Уже говорилось, как нижегородские дети боярские «разбежались» из Невеля. Нет, Иван Грозный не казнил тех, кто совершил столь явное воинское преступление. По закону за это полагалось бить кнутом и отбирать поместья. Но и от этого царь воздержался. Он понимал, что страна очень устала. Что детям боярским становится невмоготу непрерывно, год за годом, находиться на войне. И для крестьян уже невмоготу непрерывно, год за годом, собирать и обеспечивать в походы помещиков и отряды их слуг. Но ведь и дети боярские должны были понять, что они, сберегая себя и стараясь облегчить свои тяготы, подставляют и губят других людей! Играют на руку врагу. Поэтому по городам и весям, кроме сборщиков, стали направлять еще и «высыльщиков». Дезертиров подвергали телесному наказанию и под присмотром «высыльщиков» принудительно отправляли к месту службы.

Конечно же, царь не рассчитывал, что возникшие проблемы можно решить одними лишь наказаниями и принуждением. Это был уже сигнал для него самого. Сигнал серьезный и объективный. А раз так, то Иван Васильевич снова счел необходимым посоветоваться со «всей землей». В декабре 1580 г. он созвал Земский Собор, представителей разных городов, сословий [69, 138]. Его решения были секретными, и в хрониках он не упоминается. Но сведения о нем все же дошли до польской агентуры и, благодаря этому, стали известны нам. Точно так же, как в 1566 г., государь поставил вопрос: продолжать ли войну? И на этот раз ответ был отрицательным. Делегаты указывали, что «больше того с их сел не возьмешь». Дети боярские говорили, что поместья разорены, и служить они не в состоянии. Как доносил Баторию оршанский староста Кмита, «вся земля просила великого князя, чтобы заключил мир».

Но попробуй еще заключи его! Иван Васильевич уже и до Земского Собора старался это сделать. Его послы Сицкий и Пивов ездили туда-сюда между царем и Баторием. Но король просто-напросто играл с русскими. Заведомо назначал слишком короткие сроки для переговоров. Когда послы приезжали, встречал их по-хамски, сидя — хотя они представляли монарха. Разговаривать не хотел и выгонял вон. Иван Грозный раз за разом шел на уступки. Согласился называть Батория «братом». Соглашался оставить за Россией только Восточную Ливонию с Дерптом. Потом — только Нарву и три ближайших замка, причем за порт готов был отдать Великие Луки. В новое посольство были отправлены лучшие дипломаты Пушкин и Писемский. Им было велено не поддаваться ни на какие провокации, не отвечать ни на какие выходки, оскорбления, терпеть даже побои, лишь бы добиться мира.

Куда там! Чем большие уступки делал Иван Васильевич, тем сильнее задирали свои требования Баторий и паны. Заявляли, что русские должны отдать Псков, Новгород, Смоленск, Северщину, и еще заплатить за издержки 400 тыс. золотых. И даже такие претензии были не окончательными! В начале 1581 г. король объявил на сейме: «Судьба предает вам, кажется, все государство Московское!.. Дотоле нет для нас мира!» И сейм воспринял это с огромным воодушевлением. Бурно и дружно поддержал короля, постановил продлить сбор налогов на войну, причем сразу на два, а по некоторым местностям на три года.

А письма Батория к царю становились все более наглыми. Разбирая прежние рассуждения Ивана Грозного о правах его династии, он объявлял, что московские государи были всего лишь «данниками перекопских ханов», что лучше получить корону по избранию, чем «родиться от дочери изменника Глинского». Ерничал: «Где же ты, Бог земли русской?» Издевательски приглашал государя выйти против него один на один на коне и давал ему советы почаще читать 50-й псалом — покаянный. Он был уверен, что Россия уже сломлена.

Но вот что интересно: чем сильнее заносился Баторий, тем скромнее и корректнее вел себя Иван Васильевич. Строго соблюдал этикет. Вставал, встречая польских гонцов. Выслушав откровенную брань в королевских грамотах, отвечал тихо и вежливо. Учтиво прощался — «кланяйся от нас своему государю». Паны захлебывались от радости, громогласно объясняли поведение царя слабостью и трусостью. Нет. Это были не слабость и не трусость. Это было совсем иное. Смирение. В ужасающей ситуации государь брал себя в руки и держался сугубо по-православному. Противопоставлял гордыни — смирение, брани — тишину, наглости — спокойствие. А Бог увидит, на чьей стороне правда. Хотя, наверное, ох как нелегко давались Грозному эти смирение и спокойствие!

А вот богословие Баторий знал слишком плохо, насмехаясь насчет 50-го псалма. Этот псалом в Православии один из главных. Но он не унижает человека, а возвышает. Очищает его от греха, возводит к Богу и завершается победно! «Ублажи, Господи, благоволением Твоим Сиона, и да созиждутся стены Иерусалимския. Тогда благоволиши жертву правды, возношения и всесожигаемая, тогда возложат на олтарь Твой тельцы». Нет, Иван Грозный не намеревался капитулировать. И Россия не намеревалась. Тот же самый Земский Собор, просивший о заключении мира, принял еще одно решение. О нем поляки не узнали. Но формулировка и время принятия показывают, что это тоже было решение Собора — собирать «со всей земли для войны» «по разводу» чрезвычайный налог «в государев подъем». Поднапрячься, затянуть пояса. Помочь «подняться» и вооружиться оскудевшим служилым людям. И остановить врага.

Самого Ивана Васильевича невзгоды отнюдь не сломили и не подавили. Он молился, верил, надеялся, дух его оставался бодр и крепок. Царь очень наглядно продемонстрировал это. Осенью 1580 г. он вступил в брак. Четвертый брак — на который получил разрешение еще в 1572 г. Свадьба была весьма скромной, в Александровской Слободе. Не та обстановка, чтобы всенародные торжества устраивать. Не было и широких кампаний по выбору невест. Иван Васильевич женился на Марии, племяннице своего советника Афанасия Нагого. Но по понятиям и психологии русских людей той эпохи брак в военное время вовсе не был чем-то несвоевременным и легкомысленным. Наоборот. Государь показывал всем подданным — он уверен в будущем. Россия будет жить, и царский род продолжится. А в преддверии грядущих испытаний следовало и укрепить династию. Два сына — мало. А если оба погибнут? Нужны еще дети. И внуки нужны. В это же время государь женил сына Федора. В выборе невесты для него серьезного успеха сумел добиться Борис Годунов, супругой царевича стала его сестра Ирина.

54. ПСКОВСКАЯ ТВЕРДЫНЯ

В 1581 г. в ответ на очередные оскорбления Иван Грозный написал Баторию большое послание — очень не похожее на предыдущие. Да и вообще в нем оказалось много такого, что было совершенно необычным для царя. Он детально и обоснованно перечислил все нарушения правил ведения войны, допущенные королем. Писал, что ради мира мог бы отдать полякам Ливонию, «но будешь ли доволен ею», если обещаешь захватить все русские земли? «Уступаю — требуешь более». Твердо указывал, если даже таких уступок будет недостаточно, значит, Речь Посполитая домогается не их, а жаждет самой бойни. Если так, то и разговаривать больше незачем, «уже вперед лет на сорок и на пятьдесят послам и гонцам промеж нами не хаживать».

Но царь рассуждал и о том, кому будет выгодно, если две державы истощат друг друга? И получалось, что король, бывший султанский подданный, подыгрывает туркам. Кроме того, Иван Васильевич с какой-то стати обвинял Батория в покровительстве протестантам. Причем еретикам противопоставил не только Православие, но и католицизм! Подчеркнуто изображал две церкви рядом, намекал, как много у них общего. Вспоминал, что на Флорентийском соборе папа Евгений IV и византийский император Иоанн VIII «уложили», что «одна вера греческая и латинская», и на этом соборе «из Руси тогда был Исидор митрополит».

Тут уж, наверное, впору за голову схватиться! Сам Иван Грозный, убежденный и бескомпромиссный защитник Православия, заговорил об унии! Впрочем, можно задаться и другим вопросом. Неужели он надеялся усовестить Батория и склонить своими доводами к миру? Разумеется, нет. Царь не был таким наивным. Просто послание, адресованное королю, предназначалось совсем не для него! Государь знал, что его обязательно будут читать сенаторы, советники. В том числе католические иерархи, иезуиты в окружении Батория. Ясное дело, немедленно донесут начальству. Иван Васильевич начинал хитрую и сложную игру, закидывал крючки к польским панам — и в Рим. А к папе еще в 1580 г. поехал русский дипломат Истома Шевригин. Государь писал Григорию XIII, что мечтает быть с ним в дружбе, заключить союз против турок, и только война с Баторием мешает этому. Вот и пусть папа «от своего пастырства и учительства» вмешается, прикажет королю замириться.

И… клюнули! Клюнули из-за того, что именно этого Ватикан добивался! Как раз в данное время планы унии выдвигались католической верхушкой на первое место. В 1577 г. в Риме открылась коллегия св. Афанасия, которая должна была готовить проповедников для православных народов. Большим тиражом была издана книга деяний Флорентийского собора. Через польского короля предполагалось внедрить унию в Речи Посполитой. А России следовало навязать подчинение папе, когда поляки и шведы поставят ее на колени.

Считалось, что это задача не такая уж сложная. Ведь власть царя безгранична, то есть достаточно привести к «истинной вере» монарха, и он повелит подданным. И вот — свершилось! Царь сам обратился к папе, сам ссылается на Флорентийский собор! Заинтересованность была настолько велика, что Шевригин прибыл в Рим в конце февраля 1581 г., немедленно получил положительный ответ, и уже 28 марта в Россию выехала миссия во главе с иезуитом Антонио Поссевино. О, это было не случайное лицо. Это был один из тех самых деятелей, кто непосредственно организовывал «крестовый поход» на нашу страну — как уже отмечалось, не кто иной как Поссевино помогал заключить союз между Польшей и Швецией. Теперь он поехал пожинать плоды.

А на российских границах снова гремели бои. Возобновились нападения крымцев. Ногайский хан Урус даже схватил царских послов, приехавших к нему, и продал их в рабство в Бухару — продемонстрировал, что мириться не намерен. И по мере поражений царских войск число врагов продолжало увеличиваться. К набегам присоединился сибирский хан Кучум. Начались волнения и бунты среди народов Поволжья, Урала.

Неприятельская коалиция согласовывала свои действия, в Стокгольме вторично побывало крымское посольство. Со шведами сговаривались и поляки. Сами они планировали ударить на Псков. Но ограничиваться этим не собирались. Баторий надеялся вызвать восстание в Новгороде. Засылал туда письма с перечислением «обид», якобы нанесенных Москвой новгородцам, призывал сбросить царскую власть. Таким образом предполагалось отрезать от России весь северо-запад. Ливония сама собой доставалась победителям. А шведов Баторий подталкивал ударить на севере — захватить гавань св. Николая, Холмогоры, Белозерск. Отрезать Россию еще и от Белого моря, замкнуть ее окружение. Но нет, шведы были себе на уме. Видели, что поляки хотят без них хапнуть Прибалтику, и нацелились на другое направление, на Нарву.

Как обычно, враги не гнушались использовать измену. В мае 1581 г. к полякам перебежал один из приближенных государя, стольник Давид Бельский, раскрыл военные секреты, планы. Баторий был уверен у успехе. Последнее письмо царю он послал даже не от себя, а поручил канцлеру Замойскому. Оно представляло собой верх хамства. Замойский выставил Грозного темным и диким варваром, который вдобавок разум «велми помешал», сравнивал с Иродом, Каином. Словом, полагал, что с государем можно совершенно не считаться. Канцлер даже не скрывал польских аппетитов. Писал, что сейчас речь будет уже не о Ливонии, «але о всем пойдет».

Но и Россия готовилась к решающей схватке. По постановлению Земского Собора собирались деньги. Вносили их все, и монастыри, и купцы, большие суммы дали Строгановы, англичанам пришлось заплатить тысячу рублей — они же, по предоставленному им статусу, подчинялись российским законам. Снаряжались ратники. Гарнизоны крепостей принимали присягу стоять до конца. На этот раз направление удара врага не было тайной. В Псков направлялись дополнительные силы, припасы, артиллерия. Оборону города возглавили надежные и умелые воеводы Иван Шуйский, Василий Скопин-Шуйский, Андрей Хворостинин.

Чтобы дезорганизовать противника, оттянуть часть его сил на другое направление, царь нанес упреждающий удар. В Смоленске был сосредоточен корпус дворянской конницы, служилых татар и казаков, командовал им Дмитрий Хворостинин. В июне он вторгся на вражескую территорию. Напал на Дубровну, потом на Оршу, сжег городские посады. Против него собралась литовская шляхта, но Хворостинин разбил ее под Шкловом. Погромил пригороды Могилева, повернул на Радомысль и Мстиславль и вышел к своим. Рейд показал панам, что силы у России еще есть, заставил их призадуматься об уязвимости своих имений. Но Баторий прекрасно понял, чего добивалось русское командование. Планов он менять не стал и из главной армии не выделил против Хворостинина ни одного солдата. Подумаешь — села и города разорили. У русских больше возьмем!

В это время в Вильно приехала и миссия Поссевино. Он провел переговоры с Баторием, и король был недоволен вмешательством папы. Сетовал, что царь хочет обмануть «святого отца». Но от Рима он зависел целиком и полностью, и не ему было перечить. Впрочем, и Поссевино не собирался искренне помогать русским. «Миротворец» благословил короля на наступление, а уж потом продолжил путь. Иван Грозный летом перенес свою ставку в Старицу, поближе к театру боев. Узнав о гостях, приказал встречать их с величайшими почестями. В августе Поссевино с группой помощников-иезуитов прибыл к государю. Они удостоились самого что ни на есть пышного приема. Царь с глубочайшим почтением принял подарки папы, книгу деяний Флорентийского собора — Григорий XIII хотел, чтобы ее «чли» русские богословы.

Послы изложили требования, выдвинутые папой. Чтобы мир был заключен не только с поляками, но и со шведами. Чтобы венецианцам разрешили свободно торговать в России и строить католические церкви. А за это перед царем разворачивались самые радужные перспективы. От него требовалось «всего лишь» признать унию, и папа обеспечит ему союз с Испанией, Францией, императором, Польшей, сам выставит целую армию, вместе отвоюют Византию и отдадут ее Грозному. Григорий XIII прислал письма и к царевичам, царице (стало быть, и папа признал Марию законной супругой). А Поссевино заявил, что посредническую миссию он уже выполнил, договорился, что Баторий возьмет у русских только Ливонию. Вопрос урегулирован, а значит, можно перейти к остальным делам, за которыми он приехал.

Царь, казалось, был в восторге от того, что ему навешивали на уши. Ублажал и угощал послов, и Поссевино записал: «Я видел не грозного самодержца, но радушного хозяина среди любезных ему гостей». На пиру Иван Васильевич доверительно наклонился к нему и объяснял, насколько он «чтит душевно» папу. Но переговоры вежливо тормознул. Посетовал, что бы рад обсудить столь интересные предложения, да ведь сперва надо кровопролитие унять. А уж дальше, без помех, сядем и все решим. Отправил иезуитов обратно к ляхам.

Кровь и впрямь уже лилась. На Русь надвигалась огромная армия. Король собрал и изготовил гораздо больше войск, чем в прошлые годы. У него насчитывали свыше 100 тыс. воинов — поляков, литовцев, венгров, пруссаков, австрийцев, браунгшвейцев, шотландцев, датчан. Приехавший к Баторию посол Мурада III, обозревая несметные силы, восхищенно говорил — если король и султан объединятся, они «победят вселенную». На своем пути эта лавина захлестнула крепости Опочку, Остров.

Когда в Псков прискакали гонцы с тревожными вестями и горизонт расчертили зловещие дымы на месте сел и деревень, горожане подожгли предместья. Совершили крестный ход вокруг стен с чудотворными иконами и мощами св. князя Всеволода-Гавриила. Их было 30 тыс. защитников. Но не ратников, а всех, кто целовал крест стоять насмерть. А целовало его все население, «старые и малые». И в крестном ходе участвовали «старые и малые», матери несли на руках грудных младенцев. И город защищать готовились вместе: воины, мастеровые, купцы, крестьяне, бабы, подростки. 18 августа показались передовые неприятельские отряды, у стен Пскова завязались стычки. А за ними валила вся масса армии Батория. Заполонила окрестности, стала строить лагерь и полевые укрепления. Но русские пушки поражали осаждающих так далеко и метко, что пришлось бросить позиции и перенести их подальше. После этого враги начали приближаться к стенам траншеями, ставить батареи.

По литературе кочует «факт», будто у царя в Старице было собрано аж 300 тыс. войска и стояло в бездействии. Любопытно, откуда же их было взять? Такое количество ратников насчитывала вся русская армия в лучшие времена. А сечас царь счастлив был бы иметь их, но он только распускал слухи про 300 тыс., чтобы дезинформировать противника. Реальная армия сосредоточилась в Новгороде, чтобы помогать Пскову — 40 тыс. под командованием Голицына. В Ржеве стоял корпус Симеона Бекбулатовича, 15 тыс. конницы, прикрывал дороги вглубь страны. И в Смоленске — примерно столько же всадников Хворостинина. Эти корпуса были последним резервом государя. Чтобы усилить контингенты в Пскове и Новгороде, пришлось даже ослаблять гарнизоны ливонских городов.

А этим не преминули воспользоваться шведы. Сперва они вели вели отвлекающие операции на западе Эстонии, взяли Габзаль и три замка. А когда закипели бои за Псков, скрытно перебросили армию под Нарву. Подошел и флот. Загремели тяжелые пушки, круша стены. Ну а нарвские немцы установили связи с осаждающими, подсказали слабые места обороны и сами нанесли удар в спину защитникам. 6 сентября шведы ворвались в город. Он уже 23 года принадлежал царю, в нем выросли большие кварталы русских купцов, ремесленников, да и военные жили с семьями. Уничтожили всех. Поголовно, независимо от пола и возраста — 7 тыс. человек. Это не пропагандистская цифра, она сухо, между делом, названа одним из «обличителей» Ивана Грозного, пастором Рюссовым. Перебили вдвое или втрое больше мирных жителей, чем в Париже в Варфоломеевскую ночь, не говоря уж о надуманных «новгородском погроме» или «венденской каре».

Резали шведы, горожане — расплатившись за то, как царь сохранил им все права и свободы. Истребляли на улицах, в домах. Чтобы не возиться с множеством трупов, толпами сгоняли к реке. Грабили подчистую и глумились, обдирая донага, и забивали, как скот, целыми семьями, скидывая в воду. Женщин и девочек сперва «использовали», а потом все равно умерщвляли, чтобы до единого… Эти кошмарные сцены и вопли жертв вогнали в ужас малочисленный гарнизон Ивангорода. Когда шведы начали высаживаться на другом берегу реки, ратники не стали обороняться, бросили крепость и бежали. А ко всему прочему, неприятелям опять помогла измена. На сторону убийц перебежал брат предателя Давида Бельского, Афанасий. Благодаря ему шведы захватили небольшие крепости Ям и Копорье.

Но в Новгороде предателей не оказалось. Подстрекательские грамоты Батория с призывами к восстанию жители переслали царю. Не нашлось изменников и в Пскове. Король на стреле перекинул осажденным предложение сдаться. За это обещал, разумеется, «свободы», а вдобавок всяческие льготы, невиданные торговые привилегии. В противном же случае давал другое обещание — не пощадить никого. Ему ответили: «Мы не жиды; не продаем ни Христа, ни царя, ни Отечества». И бомбардировка разгоралась все жарче. Ядра сделали пролом между Покровской и Свинусской башнями. Но псковичи, угадывая направление атаки, строили за каменной стеной деревянную, собрали здесь лучших воинов.

8 сентября произошел штурм. Венгры захватили две башни, подняли на них королевские знамена. За ними хлынули другие полки. Однако в страшной рубке у деревянной стены их остановили. Сам воевода Шуйский, раненный, возглавлял контратаку. Дрогнувших и отступавших воинов поворачивали священники с иконами. Пожертвовав собой, неизвестные герои взорвали Свинусскую башню вместе с неприятелями, а в Покровской врагов перебили. Баторий слал на помощь все новые отряды, но и к защитникам подошла подмога с других участков стены, противников выкинули из пролома, сами пошли на вылазку, взяли трофеи и много пленных. В атаке участвовали даже женщины, они под пулями собирали раненых, впрягались группами в захваченные королевские пушки и утаскивали их в город.

После этого поражения Баторий распорядился устраиваться в осаде основательно, строить землянки на холодное время — и рыть подкопы для мин. Он решил взять Псков несмотря ни на что. И причиной было вовсе не упрямство короля. Ему и в самом деле требовалась только победа. От этого зависел его престиж в собственном королевстве. От этого зависело и выделение новых средств сеймом и кредиторами. Часть войск Баторий отправил «загонами» собирать продовольствие. Они взяли и разграбили Изобрск, Гдов, Старую Руссу, Красный.

Но стала давать свои результаты и тактика, выбранная царем. Корпус Радзивилла, сунувшийся к Ржеву, встретила конница Симеона Бекбулатовича и крепко побила его. А Голицын из Новгорода высылал отряды на коммуникации, они громили польских фуражиров. Особенно досаждали Баторию 200–300 воинов Нечаева, засевшие в Печерском монастыре. Король приказал взять монастырь воеводе Борнемиссе и ливонцам изменника Ференсбаха. Но ратники вместе с монахами отбили два приступа и заставили многочисленных врагов отступить. Голицын посылал псковичам и подкрепления. В сентябре-октябре его отряды предприняли три попытки пробиться в город, и части войск это удалось.

В героической обороне Пскова ярко проявили себя и казаки. На его стенах сражались тысяча служилых и 500 донских казаков под предводительством Черкашина. Он и среди псковичей прославился как «характерник». Летописец отмечал: «А заговоры были от него ядром многим». Записал и его предсказание: «А угадал себе сам, что ему быти убиту, а Псков будет цел. И то он сказал воеводам». Предсказание исполнилось, в одном из боев знаменитый атаман сложил свою буйну голову. А город стоял. Подкопы королю не помогли, некоторые обрушились, о других узнали обороняющиеся и «переняли» их, копая встречные ходы.

28 октября последовал второй штурм. Все батареи осаждающих открыли шквальный огонь, и гайдуки, прикрываясь деревянными щитами, кинулись к стене, стали крушить ее ломами и кирками, ставить лестницы. Их перебили из пищалей, лили горящую смолу, бросали новое оружие, «кувшины с зельем» (порохом). То есть секрет Батория русские разгадали и научились делать собственные бомбы. А вскоре ударили ранние морозы, и 2 ноября противник предпринял третий штурм — по льду через реку Великую. Массы пехоты двинулись к проделанным проломам, но их вообще не подпустили к стенам, расстреляли на реке и обратили в бегство. А извне, пользуясь этим боем, прорвалось новое подкрепление.

Но в это же время царю был нанесен еще один удар. Подлый, исподтишка. Внезапно умер его сын Иван… Хотя здесь, наверное, читатель вправе выразить недоумение — как же это, удар царю? Все знают, что сам царь нанес сыну удар в висок. Даже Репин картину написал… Да, «все знают». Но мало кто знает, что у Репина после создания этой картины стала быстро сохнуть рука. Ведь и в Священном Писании сказано: «Не прикасайтесь к помазанным Моим» (Пс. 104:15). Но давайте для начала оставим то, что было наворочено в художественных произведениях и обратимся к строгим фактам. Они были выявлены в XX в. при вскрытии царских гробниц. Волосы Ивана Ивановича очень хорошо сохранились, но химический и спектральный анализ ни малейших следов крови на них не обнаружил. Когда обмывали покойного, полностью удалить их было нельзя, какие-то частицы должны были остаться. А найти, видать, сильно хотелось, разными способами исследовали — и не нашли! Зато нашли, что содержание мышьяка в останках втрое выше предельно допустимого уровня, а ртути — в 30 раз [69, 83, 84]. Царевича травили не единожды. И этому имеется подтверждение в документах: Иван неоднократно болел, в 1570 г. сделал большие вклады в Кирилло-Белозерский монастырь, даже не исключал, что при дальнейшем ухудшении здоровья пострижется [72].

Кстати, в подобных случаях, когда оказывается, что «все знают», имеет смысл разобраться и с вопросом — откуда? Откуда пошло это «знание»? Из летописей? Нет. Все русские летописи указывают только то, что царевич «преставися» 17 ноября. Упоминается, что он скончался в Александровской Слободе, отправившись на богомолье (с проломленной головой?!) О сыноубийстве пишет лишь Мазуринский летописец — польский, настроенный антироссийски. Но и он наряду с этим приводит другую версию, что царевич умер от болезни.

Не исключено, что у него действительно случилась какая-то размолвка с отцом, такие сообщения есть. Но, во первых, об этом пишется не наверняка, как о слухах — «глаголют нецыи». А во вторых, например, Псковская третья летопись никак не связывает это столкновение со смертью, они значительно разнесены во времени. Слух о конфликте — 7089 г. (до 31 августа 1581 г.) Смерть — 17 ноября. А перебежчик Давид Бельский рассказывал полякам об этой размолвке в мае, за полгода до гибели царевича! И французский капитан Маржерет, долгое время служивший при русском дворе, подтверждал, что смерть наследника от побоев — ложный слух, «умер он не от этого… в путешествии на богомолье» [62, 105].

Но мы знаем и другое: кто был первым автором версии о сыноубийстве. Антонио Поссевино. Что ж, практика информационных войн в XVI в. была уже отработана. Вспомним, что и Селима I, нарушившего интересы папы и итальянских купцов, произвели в «отцеубийцы», «братоубийцы». (А вот о пьянстве и безобразиях Селима II европейцы не упоминали никогда!) Поссевино в своих записках изложил, якобы царь случайно встретил во дворце (в московском!) беременную жену сына, ходившую в одной нижней рубахе. Начал ее бить за неподобающий вид, появился и вступился царевич, и ему попало [97]… Однако иезуит никогда не бывал в жилых покоях царской семьи, поэтому не знал, что встретить в коридоре сноху «в неглиже» было невозможно. Дети государя и их жены жили в отдельных теремах, выходили оттуда в сопровождении целой свиты ближних боярынь и служанок. Да и с чего бы беременную понесло в одной рубахе из своего терема во дворец — в ноябре?!

Позже появилась вторая версия. Дескать, царевич был недоволен ходом мирных переговоров, требовал продолжать войну до победного конца, выступил на заседании Боярской Думы, Иван Грозный разгневался и… [49] Не сходится. Потому что наследник умер за месяц до начала переговоров. Третья версия, Горсея — столкновение произошло из-за того, что Иван Иванович по собственным делам дал кому-то подорожную на 5 или 6 почтовых лошадей. Это более правдоподобно. Гонять по личным нуждам государственную почту было негоже. Было ли рукоприкладство? По русским традициям, глава семьи имел право наказывать детей независимо от их возраста. Но в данном случае это сомнительно. Причина-то пустяковая. Иван Васильевич мог сделать сыну выговор, внушение.

Ну и наконец, государь чисто физически не смог бы бить сноху или царевича, потому что накануне трагедии они находились в Москве. А Иван Грозный всю осень провел в военной ставке в Старице! Без сына. Царевич обычно бывал с ним в походах, в августе они вместе встречали Поссевино. Но в сентябре-ноябре наследник рядом с отцом ни в одном источнике не упоминается. Отсюда можно выстроить последовательность событий: сын работал в столице, где оставались Боярская Дума, приказы — занимались формированием пополнений, сбором денег и т.д. Получив отраву, Иван заболел. Потом почувствовал себя лучше, поехал на богомолье, но по дороге, в Александровской Слободе слег окончательно.

И лишь тогда, в ноябре, из Старицы спешно выехал царь. Данный факт тоже зафиксирован. Клеветники даже объявляли, будто он струсил и сбежал от конницы Радзивилла (которую разгромили под Торопцом, за 200 км от Старицы). Хотя достаточно сопоставить даты, чтобы увидеть, отец помчался к сыну в Александровскую Слободу. Причем перед этим он собирался ехать не в Слободу, а в Москву, обещал быть на заседении Думы. Но 12 ноября написал боярам, что не сможет, поскольку наследник «ныне конечно болен» [138]. (Между прочим, не на этом ли заседании, несостоявшемся, сын «выступил» против отца? Видать, на этом. Никаких других заседаний Думы, где они могли встретиться, осенью не было!) Из столицы в Слободу выехал Никита Романов с врачами и лекарствами. Они не помогли…

Кому было выгодно убийство? В первую очередь, внешним врагам. Оно позволяло в критический момент деморализовать царя, парализовать его волю, обезглавить русскую власть и командование. А вопросы чести для Батория никогда не были препятствием. Можно ли говорить о «рыцарстве», если Шуйскому из польского стана прислали ящик с «подарком» от прежнего сослуживца Ференсбаха? Хорошо, что заподозрили неладное, пригласили мастера, вскрывшего ящик сбоку. В нем лежали несколько заряженных пищалей, обсыпанных порохом. Того, кто откроет замок, должно было убить пулями и взрывом. Но и такие методы врагам не помогли. Царь уже 28 ноября смог вернуться к делам, принимал гонцов с фронта. Хотя только Господь знает, как же тяжело это давалось! Старший сын был его любовью, его надеждой, он сам учил Ивана и готовил себе в преемники.

А под Псковом осаждающим становилось все хуже. Они страдали от холодов, снегов. Русские отряды обложили их, в лагере начался голод. Хлеб и мясо продавались за огромные деньги, лошади подыхали. После трех провалов штурмовать больше не решались. Наоборот, уже не поляки, а защитники Пскова досаждали им атаками. Он-то зимовал в тепле, припасов хватало. За 147 дней осады воины совершили 46 вылазок, во множестве убивали врагов, уводили пленных. Наемники начали уходить прочь. И в такой ситуации королю все-таки пришлось согласиться на переговоры. Впрочем, невзирая ни на что, Баторий еще вынашивал другие планы. Уехал в Польшу на сейм просить денег, набирать новую армию.

Тем не менее, 13 декабря в деревне Запольский Ям делегаты двух стран открыли мирную конференцию. Нет, Поссевино ничуть не помог русским. «Посредник» явно и откровенно подыгрывал панам. Нажимал на наших послов, Елецкого и Олферьева, домогаясь уступок. Шпионил, стараясь вызнать их секреты и передать королевским дипломатам. Когда зашел спор о титуле царя, иезуит даже ухватил Олферьева за шиворот, вырвал у него бумаги и растоптал — в бешенстве кричал, что титулы имеет право давать только папа. Однако на ходе переговоров сказывались совершенно другие факторы. Поражения и огромные потери отрезвили панов и шляхту. Теперь они считали — надо мириться, чтобы удержать приобретения. Сыграл свою роль и ловкий дипломатический ход Ивана Грозного. Воинственные проекты Батория перестала поддерживать католическая церковь. Победы кончились, значит, следовало быстрее заключать мир и приводить царя к унии — пока он под влиянием своих успехов не передумал. Сейм не желал давать королю субсидии, и золотой поток с Запада тоже пресекся.

А Елецкий и Олферьев держались скромно, потихонечку, но строго выполняли полученные от царя инструкции. В которых им предписывалось «в конечной неволе», под давлением, уступить то, что еще удерживали русские в Ливонии — без Нарвы эти города были не нужны. Но требовалось в любом случае отмести условия папы и поляков о включении в мирный договор Швеции. Расколоть коалицию противников, чтобы можно было разобраться с Юханом один на один. 17 января 1582 г., когда положение остатков королевской армии под Псковом стало совсем бедственным, было заключено Ям-Запольское перемирие на 10 лет. Баторию отдали Ливонию, за это он возвращал Великие Луки, Заволочье, Невель, Холм, Себеж, Остров, Красный, Изборск, Гдов. Швеции перемирие на касалось. Граница устанавливалась по той же линии, как до войны, в 1561 г.

На данном основании либеральные историки пришли к весьма авторитетному и глубокомысленному выводу, что войну Иван Грозный проиграл. Ну а как же иначе-то, «все отдал», ничего не завоевал… Хотя при этом почему-то замалчивается, а кто начал войну? Неужто Россия? Да ведь нет. Начали Литва и Польша. Они наступали, а не мы. И целью себе ставили — сокрушить Россию. Словом, если уж руководствоваться критериями подобных «авторитетов», то «проигравшими» можно объявить св. Александра Невского (который не завоевал Ливонский орден и Швецию), св. Дмитрия Донского (который не завоевал ханство Мамая), Кутузова (который не завоевал Францию). Они просто отразили нашествия врагов и спасли наше Отечество. То же самое сделал Иван Васильевич. Речь Посполитая и могущественные западные силы, стоявшие за ней, расшибли себе лбы, но не смогли захватить ни единой пяди исконной российской земли.

55. БАЛЕТЫ И ПИРАТЫ

В Посольском приказе сидели вовсе не наивные простачки. Всем русским дипломатам, ездившим к императору, папе, полякам, шведам, давались задания узнать, что делается в других державах — Франции, Испании и т.д. Поэтому царь и бояре имели полное представление, что перспективы широкого антиосманского союза и завоевания Византии, которыми манил государя Григорий XIII — заведомая ложь. Европе было вовсе не до войны с турками.

Италия после затяжных французско-испанских войн так и не оправилась. Здешние тузы ворочали огромными капиталами, но в хозяйство своей страны их не вкладывали, считали это невыгодным и опасным. Предпочитали ростовщичество, международную торговлю. Генуэзцы, например, купили у испанских королей монополию на поставку рабов в американские колонии. В результате экономика Италии пришла в полный упадок, народ еле перебивался, а состояния банкиров за полвека увеличились вчетверо, в должниках у них ходили почти все монархи Европы. Среди общей нищеты сверкали роскошью дворцы богачей, и Италия оставалась законодательницей мод, «изысканных» нравов. Поставляла в другие государства произведения искусства, механические диковинки, мыло — оно тоже было в Европе диковинкой, редкой и дорогой. Итальянцы в это время придумали и балет. Но изначально он ценился только как чувственное зрелище. Балерина и проститутка было почти синонимами. Специально придумывались всевозможные па, чтобы мелькали прелести танцовщиц, взлетали юбки, под которыми не подразумевалось иных предметов туалета.

По Италии очень весело погулял Генрих III после побега из Польши. На радостях «освобождения» он останавливался и оттягивался в разных местах. Щедрость проявил чрезвычайную — в благодарность за развлечения, которые устроил ему герцог Савойский, король запросто подарил ему три французских города. А из Венеции Генрих привез уникальный сувенир, двузубую вилку. Это была первая вилка во Франции, ее особо отметили в хрониках, до того мясо жрали руками (кстати, в нашей стране вилки были известны еще в Киевской Руси, ими пользовались и в Москве, они фигурируют среди археологических находок). Но король приобрел еще один «сувенир». В Венеции он побывал на балах гомосексуалистов и окончательно «поголубел».

Екатерина Медичи сперва не придала этому особого значения. Надеялась, что сына можно исправить, и женила его на лотарингской принцессе Луизе де Водемон. Куда там! На женщин он даже не смотрел. Стал окружать себя «миньонами» («милашками»). Некоторых совращал насильно. Приказывал достать книгу из сундука, а подручные прижимали жертву крышкой — это называлось «поймать кролика». Дворянами монарх не ограничивался. Однажды, увидев работавшего обойщика он, по словам современника «так влюбился, что даже зарыдал от умиления». Королю принялся подражать его брат Франсуа, завел собственную свиту миньонов. Скандальные и заносчивые, они заполонили дворец, ссорились, ревновали друг к другу.

Но при дворе обреталась и «сладкая парочка», Генрих Наваррский с женой Маргаритой. Замужество ничуть не изменило ее привычек. Иностранные дипломаты сообщали: «Королева Наваррская проституировалась до такой степени, что ей мало каких-то мальчиков в Гаскони, понадобились даже погонщики мулов и жестянщики в Оверни». Впрочем, испытывать привязанность к мужу для Марго было бы нелегко. Генрих был страшно неряшлив, ненавидел стричься и мыться, и шутили, что от него исходит запах, «способный убить на расстоянии любого врага». Но в постельных похождениях он жене не уступал, впоследствии историки насчитали у него 56 только «официальных» любовниц, а в случайные связи он вступал направо и налево. Посол Тосканы и папский нунций слово в слово делали один и тот же вывод, что французский двор — «неслыханный бордель».

В стране не утихали междоусобицы, а вокруг короля кипело веселье. Пресытившись, извращались уже во всем, в чем только могли. Генрих III, Франсуа, Марго и Генрих Наваррский устраивали пиры, где подавались такие блюда, как ворона с капустой, фаршированные ежи, ужи. Король и его брат соперничали, стравливая своих миньонов, и происходили побоища, в которых участвовали десятки, а то и сотни шпаг. Ради потехи и Маргарита подстрекала любовников к дуэлям с любовниками короля. Или, допустим, вскружила голову престарелому барону Салиньяку. А потом дала сильное слабительное, сказав, что он выпил яд. Он принялся «напоследок» изливать возлюбленной свои чувства… Все позабавились от души.

Многочисленные кавалеры Маргариты нередко погибали, и она придумала новое извращение. Приказывала забальзамировать их сердца и коллекционировала, раскладывая по коробочкам. А Генрих III со своим окружением изобретал сложные церемонии пробуждения короля, отхода ко сну. Миньоны, жеманясь, надевали на него рубашку, чулки, пудрили, подводили брови… Между прочим, как раз из этих игрищ родился французский «придворный этикет». И тогда же впервые начали употреблять обращение «ваше величество» — потому что во французском языке слово «величество» имеет женский род.

Но в 1576 г. Генриху Наваррскому все это надоело, он сбежал и возглавил гугенотов. А следом удрал принц Франсуа и тоже примкнул к протестантам. Ему пришла идея свергнуть брата и самому сесть на престол. За ними сбежала из Парижа и Маргарита. Она политическими целями не задавалась, ей просто приспичило покуролесить. Сперва она заявилась к мужу, а потом и от него уехала, возглавила собственную армию и стала воевать со всеми подряд — а заодно получила в распоряжение целую армию мужчин! Екатерине Медичи и королю пришлось заключить перемирие с Генрихом Наваррским, чтобы совместными усилиями разгромить общую родственницу, отловить ее и заключить в замок.

Королева-мать по прежнему управляла страной, Генриху III было не до этого. Она еще раз попыталась прекратить гражданскую войну, повела переговоры с гугенотами, согласилась предоставить им большие права. Но это возмутило католиков, Генрих де Гиз провозгласил непримиримую борьбу и стал формировать Католическую Лигу. Его поддержало большинство населения. Возникла опасность, что король и его мать вообще утратят реальную власть. И Екатерина, чтобы выправить положение, сделала обратный ход — по ее требованию Генрих III объявил вождем Лиги себя и возглавил боевые действия против протестантов. Правда, не геройствовал, изнеженного монарха миньоны выносили на поле боя на носилках.

Но его матушка сочла, что теперь-то дела пошли как надо, положение прочное, и дала полную волю своим больным фантазиям. Старалась побаловать любимого сына. После взятия Ла-Шарите-Сюр-Лур организовала пир, где гостей обслуживали жены высших государственных сановников, обнаженные до пояса. Екатерина внедрила при дворе и итальянский балет. Но во Франции в нем выступали не танцовщицы, а знатные дамы, получившие возможность прилюдно показаться полураздетыми. Ради этого брались античные сюжеты с нимфами, богинями, сатирами. Шились костюмы, изготовлялись пышные декорации, механики придумывали хитрые машины. Так, балет «Цирцея» обошелся казне в 400 тыс. золотых экю. На единственное представление было выброшено столько же, сколько Баторий хотел взять с России в качестве контрибуции! Зато в балете посверкали голыми ногами и грудями королева Луиза, шесть принцесс крови, герцогини…

Вероятно, королева-мать не теряла надежды, что подобными способами получится реанимировать интерес сына к женскому полу, и он произведет наследника. Нет, не вышло. Генриху III балеты и впрямь понравились, но он взялся устраивать другие, вроде «Острова гермафродитов». Причем заставлял участвовать в них всех придворных, даже кардиналов и епископов. Мало того, отклонения короля породили повальную моду среди французского дворянства! Вполне нормальные мужчины ради карьеры, ради расположения монарха и просто в дань «светским приличиям» преодолевали теперь отвращение и переходили на мужеложство. В свою очередь, дамы, оказавшиеся вдруг невостребованными, стали приспосабливаться к изменившимся условиям, старались вписаться в новые «приличия» и сходились друг с дружкой. Как сообщают Брантом и Соваль, предприимчивые люди, начавшие изготовлять искусственные приспособления для женщин, «сколотили на этом состояния» [12]. Такие связи ничуть не скрывались. Наоборот, их выпячивали, щеголяли, чтобы заслужить авторитет.

Это было каким-то кошмарным безумием. Франция была опустошена войной. Людей косили голод и болезни. Писали, что жители Нормандии «больше похожи на мертвецов, чем на живых». Пьер д'Этуаль рассказывал: «Почти всюду несчастные люди, сорвавшись со своих насиженных мест, обреченные на голодную смерть, как саранча, налетали на едва выколосившийся хлеб в полях, чтобы утолить невыносимое чувство голода. А те, кому хлеб принадлежал, сделать ничего не могли… их самих съели бы эти несчастные люди». А король в это время скакал на маскарадах, наряженный то гетерой, то амазонкой!

Впрочем, иногда каялся. Он вступил в общество флагеллянтов, занимающихся самобичеванием, и периодически с ближайшими миньонами ходил в процессиях, нахлестывая себя плетьми. Вдобавок Генрих III сдуру поссорился с испанцами и португальцами. Ему загорелось иметь собственные колонии с «дикарями», и он снарядил экспедицию завоевать Азорские острова. Это дало повод устроить пышный бал, куда придворные обязаны были прийти в виде «дикарей» и «дикарок». Но экспедицию разгромили, всех участников пленили и за нарушение «папской монополии» казнили — строго по рангу, дворян обезглавили, простолюдинов повесили, а раненым «из милосердия» дали яд.

А в 1584 г. умер младший брат Генриха III Франсуа. Ближайшим наследником стал Генрих Наваррский — лидер протестантов! Вот тут-то католики не на шутку встревожились. Потребовали, чтобы король передал права на наследство популярному Гизу. Но заговорили и о другом — а зачем вообще терпеть на престоле эдакий подарочек и дожидаться его смерти? И тогда уж забеспокоился король. Выйти из положения он решил самым простым способом. Пригласил в гости католических предводителей, Гиза и кардинала Бурбона, а вместо угощения приказал миньонам проткнуть их шпагами. Но и самому Генриху это не принесло ничего хорошего. Узнав об убийстве лидеров, восстал Париж. Генриху III пришлось бежать.

Он объединился с Генрихом Наваррским, осадил столицу. А в один прекрасный день к королю явился монах Жак Клеман, сообщил, что принес важное послание. Генрих III принял его, сидя на ночном горшке — по французскому этикету, это не было чем-то шокирующим и неприличным, напротив, присутствовать при отправлениях короля считалось честью. Монах почтительно встал на колени, передал письмо и… пырнул короля ножом. Так она и завершилась, династия Валуа, в крови и опрокинувшемся горшке. И во Франции настал уже полный хаос. Действовало 5 или 6 правительств, не признающих друг друга. По стране разгуливали все кому не лень: испанцы, немцы, швейцарцы, лотарингцы, банды разбойников, грабили и убивали кого попало. Какая разница, во что они верят?

Англия выглядела куда более благополучно. Но здесь накапливались свои проблемы. Парламентские бизнесмены, получив волю, постепенно наглели. Противились сбору налогов, урезали субсидии на государственные нужды, содержание двора. В 1573 г. Елизавете пришлось вообще упразднить армию. Отныне королева имела лишь 200 гвардейцев, личную охрану. Оборона страны возлагалась на местное ополчение — каждый экономически самостоятельный мужчина обязан был иметь оружие и входил в отряды самообороны, руководство ими возложили на мировых судей. А для войн на континенте требовалось набирать наемников или дворян-волонтеров. Ограничивался и флот до 40–50 кораблей, в случае войны к нему присоединялись частные суда.

Но, несмотря на такие ограничения собственной власти, Елизавета с парламентом старалась не конфликтовать. А как добывать деньги, она нашла способы. Придумала «королевские поездки». Отправлялась путешествовать, посещала города, имения вельмож. Там, куда она приезжала, должны были ее чествовать, преподносить подарки, кормить ее двор и слуг. Ну а кроме этого, королева сама занялась бизнесом…

На коммуникациях между Америкой и Европой продолжали безобразничать пираты. Испанские власти предпринимали меры, чтобы хоть как-то противодействовать им. С 1537 г. был введен строгий запрет на одиночные плавания через Атлантику. Для сообщений с Америкой выделялся только один порт, Севилья, а в Америке для сообщения с Испанией — два, Веракрус и Пуэрто-Бельо. Раз в год из Севильи отправлялась особая «золотая флотилия» перевозила грузы для колоний, а обратным рейсом доставляла золото, серебро и прочие ценности. Но ничего не помогало. Пираты захватывали суда, отбившиеся от караванов в штормах. Начали нападать на испанские порты в Америке.

Прежние лидеры разбойничьего ремесла, французы, погрязли в своих гражданских войнах, зато у англичан открылась полная «свобода предпринимательства», и их корабли ринулись на заработки. Одной из статей дохода стала контрабанда рабов. Португалия, несмотря на свою монополию, не могла контролировать все побережье Африки, она вывозила невольников в основном из Конго и Анголы. Англичане облюбовали места севернее, в Нигерии, скупали негров у местных вождей и везли в Америку. Испанские землевладельцы охотно приобретали их, это было дешевле, чем у посредников-генуэзцев. Ну а пиратство было второй статьей дохода. Часто капитаны комбинировали оба занятия — отвезти рабов испанцам, а потом их же пограбить. Вот в этом бизнесе и приняли участие королева, ее советники, родственники.

Главной базой пиратов стал Плимут. Огромная гавань была переполнена кораблями. На разбойном промысле кормились сотни комиссионеров, перекупщиков, содержателей притонов. Склады были забиты ценными товарами. Вблизи порта можно было купить по дешевке кольца, вырванные из ушей серьги, бархатные и шелковые платья со следами крови. Разрослись кварталы злачных заведений, где реками лилось спиртное, шла игра в карты и кости, предлагались девки всех возрастов и цветов кожи, помогая «джентльменам удачи» спустить награбленное. А в Дувре действовал рынок, где торговали испанцами. За хорошо одетого дворянина платили до 100 фунтов — чтобы взять за него выкуп.

Самые удачливые предводители становились национальными героями. Джон Хокинс разбогател на работорговле, перешел на пиратство, стал членом парламента и казначеем королевского флота. Его сын Ричард разграбил г. Вальпараисо. Родственник Хокинса Френсис Дрейк тоже торговал невольниками, разбойничал в Вест-Индии. В 1577 г. он возглавил эскадру из нескольких кораблей. В пайщиках предприятия состояла сама Елизавета. Через Магелланов пролив Дрейк прошел в Тихий океан, где пираты раньше не появлялись, и испанцы плавали беспечно. Напал на Панаму, ограбив ценностей на 600 тыс. фунтов. Захватил десятки судов. Дрейк слыл «добрым» пиратом — экипажи и пассажиров не резал, корабли не топил. Рубил у них мачты и пускал неуправляемыми по воле волн. Сами погибнут в шторме или перемрут от голода. В Англию он вернулся богачом, удостоился чрезвычайных почестей.

А молодого пирата Уолтера Рэли, совершившего два рейда в Вест-Индию, увядающая Елизавета сделала своим фаворитом, осыпала наградами. Поручила ему организовать первую британскую колонию в Северной Америке. Но в XVI в. этого сделать еще не удалось, а пока Рэли плавал, его вытеснил из королевской постели граф Эссекс. Вернувшегося соперника он оклеветал и упрятал в тюрьму. Всего же за время правления Елизаветы пираты принесли королевству доход в 12 млн. фунтов стерлингов.

Нетрудно понять, что бандитизм на морях не мог понравиться другим державам, чьи владения и корабли подвергались ударам. А Англию и без того не обходили вниманием могущественные враги, Испания и Рим. Сохранялись планы вернуть страну в лоно католицизма, предполагалось освободить и возвести на трон Марию Стюарт, разогнать свору «новых людей», захвативших власть, пресечь пиратство. Благо недовольных в Британии хватало. Не без помощи иностранных шпионов один за другим возникали заговоры Ридольфи, Трокмортона, Бабингтона.

Но ценнейшей опорой Елизаветы в данном отношении оказался один из ее советников, министр иностранных дел Уолсингем. Сферы его компетенции отнюдь не ограничивались дипломатией. Он создал лучшую в тогдашнем мире систему разведки, которая успешно противостояла даже иезуитам. Он имел своих агентов при различных европейских дворах, в церковных, деловых кругах, и обо всех заговорах узнавал, когда они только начинали формироваться. Брал их «под колпак», позволял расти — чтобы проявились и втянулись скрытые оппозиционеры. А потом всех брали. Заодно и казну пополняли конфискациями.

Судьба заговорщиков была различной, в зависимости от их персонального положения, политической ситуации. Ридольфи, обосновавшемуся в Англии флорентийскому банкиру, позволили откупиться. В заговоре Трокмортона казнили руководителей, а остальные отделались заключением и выкупами. А Бабингтона со всеми соучастниками истерзали пытками и подвергли «квалифицированной казни». С чрезвычайной жестокостью было подавлено и несколько католических восстаний в Ирландии — для этого использовали пиратов и добровольцев, а расплачивались с ними землями, которые они сами «очищали» от ирландцев. Уцелевших местных жителей отдавали в рабство новым землевладельцам.

Ради собственного процветания Англия умело паразитировала на бедах других держав. Поддерживала гугенотов, голландцев. Потеря русскими Нарвы стала для британцев настоящим подарком, можно было поднять цены. Английские пираты установили отличные отношения с североафриканскими «коллегами», через них началось сближение с Османской империей. Взятие турками Кипра подорвало торговлю венецианцев на Ближнем Востоке, и британцы тут же постарались занять их место. В 1580 г. они предложили свою «дружбу» султану, заключили с ним договор, получив гораздо большие льготы и привилегии, чем в России, и в дополнение к Московской была создана еще одна крупная купеческая компания, Левантийская.

Однако «процветание» вовсе не распространялось на простонародье — поденщиков, батраков, подмастерий. Как писал английский мыслитель У. Гаррисон, «они не имеют ни голоса ни власти в государстве, ими управляют, и не им управлять другими». Катились новые волны «огораживаний». И если пиратов производили в рыцарское достоинство, то нищих, бродяг, мелких воришек без разговоров отправляли на виселицы. Всего в правление Елизаветы было казнено 90 тыс. человек. В десятки раз больше, чем при Марии Кровавой, но Елизавету «кровавой» никто не назвал. Угодила тем, кто определял «общественное мнение».

Германский император Рудольф II взял в это время курс на сближение с Испанией и Римом. Его советниками стали мадридские дипломаты и иезуиты. А столицу он перенес из захудалой Вены в богатую и красивую Прагу. Но в Чехии было свое правительство, органы самоуправления, и начались конфликты с имперской администрацией, пытающейся перехватить их права. А под эгидой тех же самоуправлений весьма вольно чувствовали себя реформаты. Они набрали в Чехии значительный вес, расплодились секты наподобие радикальных «чешских братьев». Рудольф стал снимать протестантов со всех постов, ставить ярых католиков, развернул гонения на сектантов. Но его попытки укрепить свою власть и религиозная политика тут же создали ему оппозицию внутри империи. Князья и города озаботились, зашумели о наступлении на «исконные права». И ни о какой поддержке императора больше речи не было. А уж выступать против турок ему было и подавно не с руки — под влиянием своих советников он взялся помогать Филиппу II в другой войне, в Нидерландах.

Там обстановка оставалась напряженной. Мягкое правление эрцгерцога Альберта дало только отрицательные результаты. Испанцы опять перешли к «жесткому». В Нидерланды был направлен полководец Хуан Австрийский, возобновились бои. Кстати, о какой-либо национально-освободительной борьбе говорить не приходилось, благородных Тилей Уленшпигелей, у которых «пепел Клааса стучал в сердце», придумали пропагандисты. За прибыли и «свободы» боролись купцы и ростовщики, а народу дурили головы. Вильгельм Оранский вовсю торговал страной, заключил тайные договоры с Англией, пообещав отдать ей Голландию и Зеландию, и с Францией, пообещав ей Артуа и Фландрию.

Когда испанцы осадили Брюссель, другие города ему не помогли — он был для них конкурентом. Когда обложили Антверпен, произошло то же самое. Купцы из Амстердама не только сорвали попытки выручить город, а даже содействовали противнику, поставляли снабжение. Антверпен был взят, разграблен, при штурме истребили 8 тыс. жителей. Зато главный конкурент Амстердама больше не мог с ним соперничать, надолго выбыл из игры. А Оранский использовал трагедию Антверпена для «патриотической» агитации, чтобы сплотить всех нидерландцев против Испании. Благодяря этому в 1576 г. было заключено «Гентское умиротворение» — объединились как протестантские, так и католические провинции.

Хуан Австрийский докладывал королю, что военные действия в Нидерландах неэффективны, поскольку главные корни мятежа находятся в Англии. Он разработал планы высадки на Британские острова, начал готовить десантную операцию, но в 1578 г. скончался. Вроде бы от тифа. Кто знает, может и вправду от тифа? После него Филипп II назначил наместником герцога Фарнезе, как военачальника, так и хитрого дипломата. И Фарнезе сделал блестящий ход. Сумел разузнать и довел до сведения южных провинций, что Оранский собирается отдать их Франции. Жители Фландрии и Артуа пришли в ужас. Попасть под власть сумасбродных извращенцев Генриха III и Екатерины Медичи никому не хотелось. И южные провинции сформировали Аррасскую унию, признавшую владычество испанского короля. Но северные провинции, Голландия, Зеландия, Утрехт и Фрисландия, объединились в Утрехтскую унию и провозгласили суверенитет.

Испания одержала и другой важный успех. Ее соседка Португалия к концу XVI в. попросту надорвалась. Она раскидала своих воинов и моряков по всему миру. Платили им мало, они служили спустя рукава, дезертировали, уходили в пираты. Однако королю Себастьяну I огромных владений все еще казалось мало, он решил захватить Марокко. В 1578 г. высадился с 20-тысячной армией на африканском берегу, но в битве при Альквасарквивире его разгромили наголову. Полегло 8 тыс. воинов и сам монарх. И тут-то Филипп II вспомнил о своем родстве с португальскими королями, о том, что его первая жена была португальской принцессой, и предъявил права на престол.

Соседи от такой перспективы были не в восторге, вздумали воспротивиться. Но куда там! В 1580 г. король дал команду, и оказалось достаточно одного броска армии герцога Альбы на Лиссабон. Филипп получил и Португалию, и ее колонии. Но все эти непрерывные войны постепенно истощали и Испанию, подтачивали ее могущество. А в выигрыше оказывались опять не испанцы. Хотя, вроде бы, прежние торгаши, нидерландцы, уже отпали, их место подсуетились захватить генуэзцы. Прибрали под свой контроль испанскую торговлю, финансы и гребли прибыли — разумеется, не в королевский карман, а в свои.

В Нидерландах Мадриду попытались помочь иезуиты. В 1584 г. они организовали убийство Вильгельма Оранского. Но и это не изменило ситуацию. Местные олигархи пригласили на пост штатгальтера английского графа Лестера. Он был не только могущественным вельможей при британском дворе, но и фаворитом королевы. И даже не просто фаворитом, а неофициально был признан ее мужем (для чего спровадил на тот свет собственную жену) [80]. Видимо, столь высокое положение и подвело его. В Нидерландах он пытался вести себя как настоящий монарх, запретил купцам торговать с противником и союзниками Испании. Тут он ошибся. Правитель, способный запрещать наживаться, делягам совсем не подходил. Его немедленно выпроводили вон. А штатгальтером взяли Морица Оранского, который прекрасно командовал войсками и не лез в вопросы, его не касающиеся.

Ну а на других континентах тем временем исподволь, потихонечку, создавались подходящие условия для дальнейшей европейской экспансии. В Китае иезуит Маттео Риччи обнаружил, что христианское учение совершенно не интересует местных жителей. Но он освоил их язык, философию и прикинулся поклонником Конфуция. Попал ко двору императора, предложив организовать техническую помощь. А своим собратьям дал знать, чтобы присылали иезуитов-специалистов: механиков, инженеров, медиков, астрономов. Они стали внедряться среди китайской интеллигенции, выбивались в придворные советники. Обойдется это китайцам очень дорого. Вскоре возникнут оппозиционные группировки, ориентирующиеся на «западные образцы» и «реформы». Через полвека империя Мин рухнет в междоусобицах и будет завоевана маньчжурами. А европейцы примут сторону завоевателей, чтобы утвердиться самим, и советниками у маньчжурских императоров снова станут иезуиты.

В другой империи, Эфиопии, португальцы помогли христианским властителям против мусульман, предоставили пушки. А за это здешние монархи согласились на «пустяковую» ответную услугу, пустили в страну миссионеров-иезуитов. Они начали обращать в католицизм христиан-коптов… Через несколько десятилетий это тоже приведет к гражданским войнам и распаду империи. Недолгим будет век и «европеизированного» царства в Конго. Черные герцоги и бароны, чтобы оплатить «просвещение» и модные платья своих герцогинь с баронессами, будут вести непрестанные войны, захватывая рабов. На них ополчатся все соседи. А европейцы возьмутся им помогать точно на таких же условиях, как и Конго: платите невольниками и примите миссионеров. Царство разгромят, и «просвещенные» герцоги с баронессами поедут в трюмах кораблей на плантации вместе с непросвещенными подданными. В индийскую империю Великих Моголов западные советники и проповедники начнут внедряться попозже, в XVII в. Она и продержится подольше, до 1803 г.

В Японии европейцы (японцы называли их «южные варвары») таким же образом старались играть на поддержке оппозиционных феодалов, сепаратистов. Объединитель государства Ода Нобунанга в 1582 г. был убит заговорщиками. Но его преемник Хидэеси продолжил курс на централизацию и укрепление власти. Иезуитов он выгнал, поняв, что дело это не религиозное, а политическое. А следующие правители, сегуны из династии Токугава, вообще закроют Японию для европейцев.

56. О ПАПАХ И ВОЛКАХ

Иезуит Поссевино, приехавший в Москву после заключения перемирия, застал весь двор в трауре по царскому сыну. Сам Иван Васильевич выглядел подавленным, очень усталым. Для папского посланца это показалось благоприятным — ну а как же, католическая церковь в его лице «поддержит», утешит. Иезуиты хорошо умели вести психологическую обработку, специально обучались этому. Свою роль в переговорах с поляками Поссевино, конечно, превознес до небес. Изображал, будто он один своими стараниями помог добиться мира. И иезуит, потирая руки в радостном предвкушении, намекнул, что теперь-то пора заняться обсуждением других дел. Но его ждало немалое разочарование. Царь и бояре, поблагодарив его за услуги, выразили крайнее удивление. Дескать, папских дипломатов приглашали только для посредничества, и ни для чего более. Какие же могут быть другие дела?

Союз против турок с Испанией, Францией, императором? Очень хорошо. Пускай эти государства присылают своих послов, с ними и будет разговор. Дозволить венецианцам свободно торговать в России и строить храмы? Они и так торгуют, исповедовать свою религию им никто не запрещает. Но строить католические храмы на русской земле нельзя, и впредь такого разрешения не будет. А относительно главного вопроса, об унии, Иван Грозный развел руками. Сказал, что в возрасте за пятьдесят поздно менять веру, и папе он никогда об этом не писал. И ведь действительно, не писал. Обращался просто о «дружбе». А в письме к Баторию государь всего-навсего констатировал факт, что когда-то состоялся Флорентийский собор. Иван Васильевич принял в подарок книгу деяний собора, согласился, что ее интересно будет почитать. А больше-то ничего и не было! Ватикан сам загипнотизировал себя собственными иллюзиями, сам купился. Приходилось ли обижаться, что его так обставили?

Поссевино все же хотел организовать прения о вере. Царь отказывался, говорил: «Спор ведет к ссоре, а я желаю тишины и любви». Но иезуит настаивал, ему же предстояло отчитаться, что он хотя бы предпринял попытку. Грозный согласился, диспут состоялся 21 февраля 1582 г. До богословских тонкостей в общем-то и не дошли, оказалось достаточно папской гордыни и претензий на мировую власть. Поссевино противопоставлял «апостольскую» церковь — «вашей», утверждал, что русские «новоуки» в вере, а «святой отец» — глава всех христиан, учитель всех монархов, «сопрестольник апостола Петра, Христова сопрестольника».

Иван Грозный возразил, что у христиан только один Святой Отец — на небесах. Противопоставил «христианскую» церковь — «латинской». И указал, как непомерно занеслись папы, производя себя в «сопрестольники» Христа, установив обычаи носить себя на троне, целовать туфлю, нашивать на обувь распятия. «И папа не Христос, и престол, на чем папу носят, не облак, а которые носят его, те не ангелы». Вывод следовал: «Который папа не по Христову учению и не по апостольскому преданию почнет жити, и тот папа волк, а не пастырь». Впрочем, государь смягчил акценты. Оговорился, что под волком подразумевает не лично Григория XIII, а неправедных пап. А иезуиту пояснил — вот видишь, не стоило нам спорить, «невольно досаждаем друг другу».

Через пару дней Иван Грозный снова вызвал Поссевино и пригласил вместе с собой и с боярами на богослужение в Успенском соборе. Папский посланец счел это «грубостью». С возмущением представил, как он должен будет кланяться митрополиту, и в собор не пошел. Возле самого входа свернул в сторону и покинул царскую процессию. Он очень гордился своим «ослушанием», хвастался им в воспоминаниях. Иезуит так и не понял, что Иван Васильевич наглядно продемонстрировал ему — требуешь от нас поклоняться папе, говоришь о взаимном уважении церквей, ну так попробуй, прояви это уважение. И своим подданным государь продемонстрировал: поглядите-ка на «объединителя» церквей, который брезгует войти в храм.

Царь не хотел ссориться с Римом, готов был поддерживать с ним хорошие отношения — но сугубо светские, такие же, как с другими государствами. Вместе с Поссевино к Григорию XIII отправился русский дипломат Молвянинов, повез письма Ивана Грозного. Однако Ватикан весьма откровенно показал цели своей политики. Выяснилось, что обычные, нормальные связи его совершенно не интересуют. Когда проекты привести Россию к унии провалились, «дружба» сразу же кончилась. На царские грамоты «святой отец» даже не счел нужным ответить. Мало того, по возвращении Посс00000000евино из Москвы произошел еще один примечательный случай. В августе 1582 г. иезуит выступил перед правительством Венеции, и в своей речи вдруг сообщил, что «московскому государю жить не долго». Откуда у него была такая уверенность? Поссевино являлся не частным лицом, а дипломатом, в том числе представлял интересы Венеции, его выступление было официальным отчетом. Откуда он мог знать о том, что случится через полтора года?

Пока оставим этот вопрос открытым. Ведь Иван Васильевич совсем не собирался помирать. Он был еще не стар, здоров, чему имеется однозначное доказательство — 19 октября царица Мария родила совершенно здорового сына Дмитрия. Зачинали в январе, когда заключалось Ям-Запольское перемирие, когда Москва была в трауре по царевичу Ивану. Так же, как бывало раньше: одного сына не стало — нужен другой. Наследник Федор был слаб, по своему душевному складу плохо подходил для управления государством, следовательно, требовались еще дети. Обеспечить преемственность, упрочить династию.

Смерть царевича Иван Грозный переживал очень тяжело и болезненно. Опять, уже в который раз, погиб самый близкий ему человек. Наследник, надежда на будущее. Да ведь и просто — ребенок. Росток из тех далеких и ярких, как сон, времен, когда царь был молод, когда считал себя счастливым. Наверное, и впрямь были счастливы, когда с юной женой тетешкали милого малыша, посмеивались над его первыми играми, слушали его первые забавные слова. А потом этот росток тянулся, наливался силой, расцветал, превращаясь в отцовскую гордость и помощника. Был все время рядом — и на глазах, и в мыслях, и в душе. Там, где теперь оказалась черная пустота… Но и эту страшную боль приходилось преодолевать. И усталость надо было перебарывать. Расслабляться и жалеть себя царь не имел никакого права. «Ждал, кто бы поскорбел со мною, и не было, утешающих не обрел…» Утешающие-то были. Одни искренние, другие нет. Но скорбеть было впору в молитвах, перед Господом, а при решении насущных вопросов горе убиралось на задний план. Хочешь или не хочешь, прячь его внутрь себя, да поглубже, напрягай ум, волю, используй все свое умение и опыт. Ям-Запольское перемирие избавило Россию от главной опасности, но тут же нахлынули другие проблемы.

Теперь, как и планировалось, следовало сконцентрировать усилия против Швеции. Одна она против русских устоять не могла. Времени не тратили, как только высвободились ратники, их сразу собрали в Новгороде, армию возглавили Михаил Катырев-Ростовский и Дмитрий Хворостинин. В феврале 1582 г. государь приказал им идти к Нарве и «в Шведскую землю за Неву реку». Когда неприятель узнал о наступлении, он сосредоточил свои войска в Водской пятине у села Лямицы. Но основные силы русских в битве даже не участвовали. Хворостинин с одним передовым полком опрокинул, «втоптал» и порубил шведов, остатки бежали. Однако дальнейшие действия остановила весенняя распутица.

А потом все планы смешало мощное восстание в Казанском крае. Оно началось еще в 1581 г. В исторических трудах, особенно советских, принято объяснять его злоупотреблениями царской администрации. Вот уж нет! Злоупотребления, конечно, случались, но не были такими уж вопиющими и повсеместными. Например, хорошо известно, что представители народов Поволжья, Урала, Сибири всегда предпочитали судиться не у своих князьков, а у русских воевод, считали их более справедливыми. Нелишне вспомнить и о том, что местные вожди и старейшины получили право обращаться напрямую к царю, в обход наместников и чиновников. Но ведь не обратились, предпочли взбунтовать людей — чтобы властвовать самим, без русских.

Возбудить мятеж снова постарались крымские эмиссары. Пока Россия одерживала победы, их агитация была малоэффективной. Казанцы, черемисы, башкиры сами участвовали в царских походах, очень хорошо подзарабатывали военной добычей. Но когда начались тяжелые оборонительные бои, поражения, служба показалась им совсем не привлекательной. Они уклонялись от призывов в войско, дезертировали. А агенты крымского хана распространяли слухи, что Россия совсем разгромлена. Значит, выгоднее выступить против нее. Мехмет-Гирей обещал новый поход на Москву, и сепаратисты заключили с ним тайный союз. А тут еще добавился сбор повышенных налогов на войну. Не проще ли убить сборщиков?

В период сражений за Псков Иван Грозный вынужден был и на востоке держать трехполковую рать — естественно, не из лучших войск, а вспомогательную. И одновременно с наступлением на Швецию, в начале 1582 г., царь приказал ей выступить против мятежников. Но она подверглась ударам со всех сторон и была разбита. Иван Васильевич попытался урегулировать конфликт так же, как удалось погасить прошлое восстание, вступил в переговоры. Он сам принял черемисских послов, выслушал их претензии, пообещал удовлетворить их, даровать амнистию. Нет, на этот раз не подействовало. Наоборот, миролюбие государя сочли доказательством, что дела России совсем плохи. А раз так — круши ее! К восстанию подключились новые племена. Да и почему было не резать и не грабить русских, если царь все равно простит? Становилось ясно, что полумерами ограничиваться больше нельзя. Иначе придется жить в постоянном ожидании новых мятежей. Очаг опасности требовалось раздавить решительно и сурово. Для этого государю пришлось перебрасывать полки с запада. К осени в Муроме стала собираться большая армия Ивана Воротынского и Дмитрия Хворостинина.

Но и шведы, разумеется, узнали, что войска, стоявшие против них, ушли. Ситуация для них выглядела очень уж заманчивой, и армия Делагарди, покорителя Нарвы, выступила на крепость Орешек. Цель операции была выбрана не случайно — взятие города позволяло перекрыть Неву, отрезать русским последнюю дорогу к Балтике. В сентябре 1582 г. к Орешку подошел шведский флот, берегом подтягивались пехота и конница. Но гарнизон во главе с воеводами Ростовским, Судаковым и Хвостовым встретил врага мужественно. Несколько раз защитники совершали вылазки, сбрасывали неприятельские десанты в Неву. Пушки со стен крепости метко расстреливали шведов, сбивали их батареи, рушили осадные укрепления. А из Новгорода на помощь осажденным без промедления двинулся князь Андрей Шуйский с корпусом кавалерии. Шведское войско было разгромлено и позорно бежало, бросив знамена, артиллерию, завезенные в лагерь припасы.

Однако ликвидировать восстание в Поволжье так и не удавалось. Мятежники все еще надеялись на крымцев, турок, на новые удары по русским западных держав. А зима выдалась лютая и снежная. Полки Воротынского и Хворостинина завязли в «великих снегах» и не смогли добраться до гнезд бунтовщиков. В 1583 г. царь опять собрал армию, ее возглавил Федор Мстиславский. Отдельный корпус был направлен на Каму, сформировали и судовую рать для маневренных действий по Волге и ее притокам. Бои шли жестокие. Банды повстанцев прятались по лесам, глухим деревням, нападали из засад. Их выслеживали и уничтожали. Усмиренные районы закрепляли строительством крепостей…

Таким образом, России снова приходилось драться на два фронта. А силы ее были не безграничны. Ей и война с Баторием обошлась недешево. Причем на самом-то деле фронтов оказалось больше, войска требовались не только против шведов и мятежников. В Москве знали об обещании Мехмет-Гирея помочь казанцам. А датский король Фредерик II войну не объявлял, но он совсем не случайно подыгрывал антироссийской коалиции. Теперь он тоже прикидывал, что наша страна ослаблена, самое время воспользоваться. Датчане и норвежцы «под шумок» влезли в Колу и Печенгу, а в северные моря король выслал эскадру из пяти каперских кораблей, захватывавших и грабивших суда, следовавшие в русские порты.

Даже и мир с Речью Посполитой приходилось подкреплять силой. Потому что условия договора польская сторона не выполнила. Кстати, среди обвинений, которые были навешаны на Ивана Грозного, фигурируют истории, будто он обвинил в измене и казнил 2300 защитников Полоцка и прочих ратников, вернувшихся из плена. Так вот, уточним для ясности — они не вернулись. За огромные суммы удалось выкупить лишь четверых знатных воевод, а всех остальных наших воинов, попавших в руки неприятеля, удержали в плену. Даже от размена паны уклонялись. Ведь каждый, кому достались пленники, числил их своими личными невольниками. С какой стати было отпускать их в обмен на свободу каких-то других поляков или немцев? Переговоры по данному поводу продолжались и после смерти Грозного.

Ляхи не спешили и уходить с земель, которые по условиям мира возвращались к России. Занимали часть Торопецкого, Великолукского, Велижского уездов, устраивались там по-хозяйски. Витебский воевода Пац даже начал строить крепость на русской территории, шляхта и ее слуги грабили и закрепощали крестьян. Магнаты срывали размежевание границ, оскорбляли и бесчестили присланных для этого царских чиновников. А в ответ на дипломатические протесты Москвы Баторий только пожимал плечами и ссылался на «своевольство» панов — дескать, это они вытворяют по собственной инициативе, а я ничего не могу поделать. Хотя, без сомнения, король негласно поощрял подобные выходки.

Иван Васильевич старался избежать дальнейшего военного перенапряжения для страны и армии. Он помнил о проблемах и пожеланиях, высказанных Земским Собором. Передышка нужна была государству, как воздух. Значит, необходимо было маневрировать. А противников вразумлять по очереди. Развязать себе руки на одних направлениях, чтобы быстрее добиться успеха на других. И если казанцы на примирение не пошли, то оставалось приостановить боевые действия против шведов. Им предложили переговоры. После поражений под Лямицами и Орешком Юхан III упрямиться не стал. Делегации съехались на реке Плюсе и в августе 1583 г. подписали перемирие. Каждая из сторон сохраняла позиции, которые занимала к этому моменту. За шведами остались четыре русских крепости: Карела, Ивангород, Ям и Копорье. Впрочем, перемирие заключили всего на три года, и эти города оставались в шведских руках недолго. Бунт в Поволжье усмирят, а потом и шведов проучат, отберут у них наши крепости. Но это произойдет уже без Ивана Грозного, в правление Федора Иоанновича.

С датчанами разобрались быстро. Обуздать их на море помогла Англия. Как только речь пошла о торговых барышах, Елизавета и ее окружение отреагировали без промедления и самым решительным образом. Выделили военные корабли, и купеческие суда стали ходить в северные порты конвоями, под вооруженной охраной. На Кольский полуостров Иван Грозный направил отряды ратников, и незваных гостей выкинули вон. А чтобы укрепить Русский Север и прикрыть Холмогоры, главную морскую базу, царь повелел строить новую большую крепость — Архангельск. Навели порядок и в западных уездах. Сразу после заключения перемирия со Швецией, в сентябре 1583 г., государь послал 2 тыс. детей боярских и стрельцов на польскую границу, и они выгнали панов, не желавших покидать российскую территорию.

В общем-то Баторий был не против возобновления войны. Искал повод, придирался, цеплялся в ходе каждых переговоров. Но у него возникли трения с союзниками. Он потребовал от шведов отдать часть Эстонии, которую они заняли. Юхан III, ясное дело, отказался. А претензии Польши его возмутили и он, в свою очередь, принялся угрожать, писал, что шведские предки когда-то наводили ужас на всю Европу. Словом, Иван Грозный добился важного результата. Не только расколол своих врагов, но и поссорил. Баторий распалился, готовился ударить на вчерашних соратников. Правда, паны тормознули его и не позволили начать войну. На нее надо было вводить налоги, раскошеливаться. К тому же, на войне король располагал реальной властью, командовал войсками, а магнатов это раздражало. А ну как возомнит о себе слишком много? Знать объявила Баторию, что уже хватит, накомандовался. Пусть лучше сидит дома и слушает, что прикажет ему сейм.

Но в это время ляхам и самим припекло. Мехмет-Гирей по-прежнему шел на поводу у своих мурз и работорговцев, игнорировал приказы султана о походах в Закавказье. А примирение с поляками и шведами позволило Ивану Грозному усилить войска на юге. Лезть за «ясырем» на Русь татарам стало совсем не комфортно. И об обещаниях, которые он надавал казанским мятежникам, Мехмет-Гирей предпочел забыть. Ринулся с ордой на Украину. Казаки в долгу не остались, начали активно отвечать. Отряд атамана Вышки в 500 человек погромил предместья Очакова, другие казаки напали на Аккерман, прошлись по кочевьям в Таврии, угнав 9 тыс. овец. В верховьях Самары выследили и разбили крымское посольство, возвращавшееся из Москвы с деньгами и подарками. А летом 1583 г. захватили и разрушили г. Бендеры.

И тут уж разгневалась Османская империя. Султан принялся всерьез угрожать Баторию войной. Хотя при этом и у турок возникла серьезная проблема. Их ударной силой на севере было Крымское ханство. А хан вышел из повиновения! Первое ослушание Мурад III ему простил, ограничился выговором. Но когда это стало повторяться, султан решил навести порядок. Перебрал родственников Мехмет-Гирея, нашел более подходящую кандидатуру, Ислам-Гирея, и послал в Крым карательную экспедицию. Те же самые мурзы и работорговцы, которые вынудили своего властителя нарушить волю Стамбула, теперь перепугались и быстренько перекинулись на сторону нового хана. В разыгравшейся междоусобице Мехмет-Гирей был убит.

А Баторий купил мир с султаном за счет казаков. Вернул пушки, захваченные ими в Бендерах, и казнил 31 казака перед турецким послом. Чтобы подобных конфликтов не возникало в будущем, король назначил своих чиновников, «польных стражников», в основные центры украинского казачества — Черкассы, Канев, Белую Церковь, Брацлав, Винницу, Бар. Им предписывалось взять под контроль положение на границах, пресекать действия казаков, разоружать и арестовывать всех, кто не вписан в реестр. Аналогичные распоряжения получили королевские воеводы и старосты в украинских городах.

И тогда-то вольные казаки потянулись в Запорожье. Эти места еще не входили в пределы Речи Посполитой, официально они считались владениями крымского хана. Власть короля сюда не распространялась, и возле устья реки Чертомлык была построена Запорожская Сечь. Первое ее описание оставил австрийский посол Эрих Лясота. Это произошло несколько позже, в 1594 г., когда император Рудольф II решил воевать с турками и привлечь для боевых действий казаков. Но стоит отметить, что запорожцы продолжали числить себя воинами русского царя, а не польского короля. Они соглашались помочь императору, если получат такой приказ из Москвы. Поэтому Рудольфу пришлось обращаться к Федору Иоанновичу, и для переговоров с казаками Лясота приехал в Сечь вместе с царским послом [34].

57. АНГЛИЙСКИЙ «БАНТИК»

Переход страны к миру диктовал новые задачи. Появлялись свободные средства, и возобновилось строительство городов, храмов, монастырей. Для этого царь учредил новый приказ — Каменных дел, в чье ведение вошли подобные вопросы. Совершенствовалось и законодательство. В частности, Иван Грозный издал указ о строжайшем наказании за клевету. Заведомо ложное обвинение невиновного человека в тяжком преступлении грозило доносчику или неправедному судье смертной казнью. Оживилась и дипломатия. Россия устояла, значит, было выгодно расширять торговлю с ней. В Москву ехали посольства Бухары, Хивы, Турции, Персии, голландцы, немцы, французы.

Но самый любопытный узел завязался с Англией. Узел, на первый взгляд настолько странный и нелогичный, что кажется настоящей головоломкой. Посудите сами: Россия с немалым трудом смогла выйти из войны с Польшей. По собственному желанию предпочла примириться со Швецией. Перенацелила все силы на другое направление, в Поволжье. И вдруг наряду с этим начинается обсуждение союза с англичанами — против поляков и шведов. Мало того, Иван Грозный был вполне счастлив с молодой супругой, ждал рождения ребенка — но неожиданно разворачиваются переговоры о его возможном браке с англичанкой Мэри Гастингс, которую он ни разу не видел, не знал и даже не представлял, что такая существует. Ну и наконец, в это же самое время, когда возникают предложения о союзе и браке, царь… отбирает у англичан привилегию на беспошлинную торговлю! Устанавливает, что отныне они должны платить подати в русскую казну. Интересно, зачем, как вы думаете? Чтобы расположить британцев к любви и дружбе? В целом-то полная чепуха получается.

Однако эту чепуху следует дополнить еще рядом фактов. Союз с Елизаветой Иван Васильевич уже пробовал заключить в 1569 г. Но в полной мере успел убедиться, что «торговые мужики» из парламента абсолютно не расположены воевать, а тем более за русские интересы. Да и союзницей Англия была сомнительной. Как уже отмечалось, под давлением парламента королеве пришлось распустить армию и урезать флот. Несмотря на это, Грозный почему-то повторяет попытку создать коалицию. И повторяет не в тот момент, когда стране приходилось труднее всего, когда и впрямь приходилось хвататься за любой шанс, а уже после войны. Причем попытка была заведомо бесперспективной! Когда на западных границах кипели бои, англичане помогали не только русским, но и полякам, шведам. А записи переговоров показывают, что в Москве о таких связях знали…

Историки упрямо продолжают лобовые атаки «английского узла», но ни малейшей ясности до сих пор не внесли. Наоборот, еще больше запутывают его, накручивая собственные домыслы. А может, надо просто поискать другой подход? Для начала давайте-ка вспомним, что Елизавета делила власть не только с парламентом, но и с группировкой могущественных «новых людей». И еще раз обратим внимание на фигуру Френсиса Уолсингема, возглавлявшего внешнеполитическое ведомство, а одновременно создавшего великолепную систему разведки, имевшего своих агентов почти при всех иностранных дворах [80].

В самый напряженный период войны, когда путь через Балтику был уже почти блокирован, а Германия прекратила поставки стратегических товаров, Иван Грозный обратился к Елизавете, просил увеличить объем таких поставок. Изложил и личную просьбу, прислать хорошего врача. Поддержать своих торговых партнеров было в интересах Англии, и королева откликнулась. Был сформирован конвой из 13 кораблей, летом 1581 г. доставил в Россию медь, олово, свинец. Еще не по ленд-лизу, а за хорошие деньги, но все равно груз пригодился.

С этим же конвоем прибыл лейб-медик Роберт Якоби с превосходными характеристиками — королева писала, что только ради «кровного брата» Ивана Васильевича уступила замечательного доктора, буквально от сердца оторвала. А теперь подумайте над вопросом: мог ли Якоби не быть агентом Елизаветы и Уолсингема? Ни в коем случае! Он обязательно был их агентом. Представился уникальный шанс устроить своего человека прямо к царю! Только полные дураки упустили бы такую возможность. А кем-кем, но дураками англичане не были. И именно агент Якоби, целенаправленно посланный к государю, сразу же, в первый год пребывания в Москве, взялся расписывать Ивану Грозному очаровательную племянницу королевы Мэри Гастингс (кстати, если рассказывал, значит, заранее готовился, русский язык изучил)…

Вот теперь все встает на свои места. Это не царь хотел жениться на англичанке, это англичане задумали его женить! И как раз для них-то не стояло проблемы, женат ли Иван Васильевич, какая по счету у него супруга. Ведь сама Елизавета была дочкой Генриха VIII, запросто менявшего жен. Подумаешь, какая мелочь, что женат! Очевидно, распутать «английский узел» до нынешнего времени мешали лишь слепая инерция «устоявшихся» взглядов и традиционно узкая специализация исследователей. Те, кто занимается историей России, почти не уделяют внимания другим странам, и наоборот, специалисты по зарубежью не занимаются Россией. Но как только мы взглянем на «узел» с другой, британской стороны, он превращается в изящный «бантик». Видны кончики, и стоит потянуть за них, он сам развязывается. Все оказывается очень даже простым, понятным и логичным.

Во-первых, план окрутить царя был актуальным именно из-за того, что он взялся урезать привилегии англичан (война кончилась, потребность в импорте военных грузов снизилась, почему бы не урезать?) Во-вторых, русские потеряли Нарву, и голландские, немецкие, французские купцы, возившие туда свои товары, потянулись в Белое море. Англичан это возмутило, прежде через Холмогоры торговали они одни, считали себя первооткрывателями северного пути и желали сохранить монополию. Ну а в-третьих, коснемся военного союза. Возьмем реальную обстановку 1582–1584 гг. и оценим, кому он был нужнее?

Россия-то заключила мир со своими врагами, для нее кризисная ситуация миновала… Зато над Англией сгущались ох какие тучи! Она достала европейские державы пиратством, допекла «экспортом революций», поддерживая нидерландцев и гугенотов. Союзниками Испании были Рим, германский император, Венеция, Генуя, французские католики. Повторюсь, в 1577–1578 гг. Хуан Австрийский разработал операцию по вторжению в Англию, а в 1580–1581 гг. Испания шутя проглотила Португалию и вдвое увеличила свой флот за счет португальского. Войны с британцами еще не было, но она начнется очень скоро — в 1585 г. Союз в данное время требовался вовсе не России, а Англии! Предложение поступило от нее! И браком скрепить, чтобы попрочнее, чтобы жена влияла на царя.

Ивану Грозному подобный альянс был совершенно не нужен. Но и ссориться с англичанами он не хотел, торговля с ними была важна для России, в будущем могло понадобиться и военное сотрудничество. Поэтому царь «подыграл». А блефовать в дипломатии он был мастером. Мы уже видели, как он обвел вокруг пальца Рим. Похожую игру царь начал с англичанами. Летом 1582 г. в Лондон отправилось посольство Федора Писемского. Не для того, чтобы сватать и заключать союз, а только «посмотреть» предложенную невесту и поговорить о союзе. Кстати, сам этот факт свидетельствует, что Якоби приехал в Россию, имея официальные полномочия от королевы. И предложения от нее передал официально. Потому что снаряжать посольство на основании каких-то случайных высказываний было нелепо, это противоречило требованиям дипломатического этикета. Ну представьте, приедут послы и скажут — «мы от вашего врача узнали…» Какими глазами на них посмотрят? Мало ли что сболтнул доктор.

Но когда Писемский и его товарищи добрались до Лондона, случилась накладка. В Англии разразилась эпидемия оспы. В Европе это было обычным, оспа наведывалась через каждые 5–10 лет. И среди заболевших оказалась Мэри Гастингс. Между прочим, она была не ахти какой красавицей и не столь уж завидной невестой. Об этом говорит ее возраст — 30 лет, а замуж в те времена выдавали с 12 лет. Очевидно, она имела некие важные изъяны, из-за чего и засиделась в девках. А тут еще оспа. Мэри выжила, но лицо ее было основательно подпорчено.

Ну а еще одним сюрпризом стала позиция русских. Она выглядит однозначной. Царь искал предлог отказать англичанам, но отказать хитро, чтобы вина лежала на них самих. И для этого поставил вопрос ребром. Союз? Прекрасно. Вот и назовите конкретно, какую помощь вы готовы предоставить против Польши, Швеции? Если не войсками, то деньгами? Тут-то англичане опешили. Как — против Польши и Швеции? Вы же, мол, с ними помирились. Разумеется, они не случайно сделали свои предложения уже после того, как помирились. Им требовался такой союз, чтобы их самих ни к чему не обязывал, а только Россию. Но наши дипломаты твердо держались данных им инструкций. Мало ли, что помирились? Вчера помирились, а завтра, глядишь, снова придется воевать.

Кстати, когда мы определяем, что инициатива союза и сватовства исходила не от русских, и перечитываем под этим углом документы, оказывается, что все записи переговоров, поведение сторон, четко ложится в данную струю. Ни одного противоречия! Елизавета долго увиливала от показа «невесты», тянула время, пока у племянницы заживут оспины и можно будет их припудрить. Показали ее лишь в мае 1583 г. Специально выбрали наилучшие условия, освещение — Писемский должен был разглядывать Мэри урывками, гуляя в саду навстречу друг другу. Даже Карамзин, изложивший историю «сватовства» крайне искаженно, должен был признать, что Елизавета «желала этого брака, желала и невеста» [49]. О том же красноречиво говорят вопросы англичан: смогут ли дети Мэри наследовать престол? А что дети будут, лондонские воротилы как-то не сомневались (понадобится — сделаем). Чтобы повысить рейтинг Мэри, ее отцу, графу Гонтингдону, даже приписали титул «владетельного князя», хотя в Англии такого титула отродясь не существовало.

Но королева закидывала и другие удочки. Иван Грозный, предлагая союз в 1569 г., предусматривал пункт о взаимном предоставлении убежища монархам двух стран. Теперь Елизавета выражала удовольствие, что царь собирался «посетить Англию», и говорила, что она тоже когда-нибудь желала бы увидеть Ивана Васильевича «собственными глазами». Выспрашивала, спокойно ли нынче в России… Уже не царь, а королева считала нужным готовить себе убежище! Это была одна из главных целей всей затеи! Ведь Елизавете и ее советникам даже сбежать было некуда. И оборона была проблематичной. На поддержку собственного народа им рассчитывать не приходилось. Если бы испанцы высадились в Англии, население запросто могло признать законным монархом Филиппа II. При нем и его жене, Марии Тюдор, простые люди жили не в пример лучше, чем при Елизавете. После огораживаний, разорения, виселиц для бродяг, жутких работных домов беднота с радостью приняла бы кого угодно, и Филиппа, и Марию Стюарт. А королеву и ее временщиков в случае поражения ждал народный бунт и эшафот.

Переговоры с Писемским по всем пунктам зашли в полный тупик, но заинтересованность англичан была настолько велика, что они предприняли новую попытку добиться своего. В Россию отправилось посольство Джеронима Боуса. Оно приехало в Москву в октябре 1583 г. Здесь переговоры возглавили Никита Романов, Богдан Бельский, Андрей Щелкалов. И первым делом они охладили англичан вопросом, а хочет ли их «невеста» перекреститься в Православие? В ответ на требования монопольной торговли на Севере вывалили кучу претензий: как англичане взвинчивали цены, сбывали гнилые сукна, жульничали, как некоторые из них писали за рубежом гадости о России, как британские купцы помогали шведам и Баторию. Указали, что они в нашей стране гости, а не хозяева, вот и нечего диктовать свои условия — дескать, мы вам на себя «кабалы не давали». Словом, еще раз четко обозначилось, что русских альянс абсолютно не интересовал.

Боус злился, кипятился, несколько раз прерывал диалог с боярами и требовал личных встреч с царем. Что ж, Грозный его принимал. От души разыгрывал перед ним «жениха», мечтающего об англичанке. Очевидно, хорошо потешался при этом. Но и он не выдерживал, то и дело выходил из выбранной роли. Боус пробовал юлить насчет союза — объяснял, что королева вовсе не имела в виду войну против Польши и Швеции, она со всеми в дружбе, и готова только мирить царя с его противниками. Иван Васильевич тут же поймал его: «Если главные мои враги — друзья королеве, то как я могу быть ее союзником?» Коли хочет мирить, ну ладно, пускай помирит. Но помирит таким образом, чтобы Баторий отдал Ливонию и Полоцк, а шведы — Нарву. Или пусть англичане вместе с русскими наступают на поляков. Вывод царя был: Елизавета «хочет с нами быти в докончании (союзе) словом, а не делом», и Боус приехал «с пустословием» [49, 138].

А тут еще и Писемский доложил о «невесте» вовсе не в тех вежливых тонах, которые он употреблял в Англии. Боусу пришлось признать, что Мэри «слабого здоровья и не хороша лицом». Но союз Лондону так требовался, так хотелось охмурить царя! И Боус принялся оправдываться плохим знанием русских обычаев, умолял не завершать на этом переговоры, продолжить их позже. Сообщил, что у Елизаветы имеются еще родственницы, и не одна, не две, а аж «до десяти девок». Заверял, что следующее посольство привезет их портреты — выбирайте на любой вкус. Обещал, что Англия вступит даже в союз против поляков, если ей дадут торговую монополию и освободят от пошлин… Царь не отказывался. Хотите — давайте продолжим. Присылайте портреты своих девок. Полюбуемся. Готовьте проект союзного договора. Обсудим.

Разумеется, дело кончилось ничем. Заключить договор против Речи Посполитой и Швеции королеве ни за что не бы позволили «торговые мужики» из парламента, в это время они вовсю торговали польским хлебом [138]. И Иван Грозный знал, что не позволят. А поползновения соблазнить царя прелестями англичанок оборвала его смерть. Подтверждением особой миссии, которую выполнял во всей этой истории врач Якоби, служит его дальнейшее поведение. Он даже не пытался остаться в Москве, хотя иностранным докторам в России очень высоко платили. Как только царя не стало, он вместе с посольством Боуса выехал на родину. Его главная работа закончилась, больше ему в нашей стране было делать нечего.

Ну а о том, какой «союз» силились навязать Ивану Грозному, мы с вами можем судить по договору, который как раз перед этим, в 1580 г., англичане заключили с Турцией. Не взяв на себя никаких обязательств, они за чисто декларативную «дружбу» получили освобождение от пошлин, монополию на левантийскую торговлю, устроились в Стамбуле, как дома, окрутили султанский двор, а в итоге сели туркам «на шею», и выжить их не удалось вплоть до XX в.

58. НА СИБИРЬ!

В сохранившихся документах имя Ермака Тимофеевича впервые упоминается в 1581 г. Летом он участвовал в рейде корпуса Хворостинина на Шклов и Могилев. Комендант Могилева Стравинский в донесении Баторию перечислил командиров наших войск, и среди них названы «Василий Янов — воевода казаков донских и Ермак Тимофеевич — атаман казацкий». Янов известен из других источников, он был служилым командиром, имел чин головы, а в походе возглавлял отряд из 500 донцов. Ермак Тимофеевич был вольным атаманом, нанявшимся на службу со своим отрядом [117]. Еще один документ — жалоба ногайцев. Они возмущались, что где-то раньше, весной, Ермак с товарищами угнал у них коней. Очевидно, казаки, собираясь на войну, обзавелись «транспортом». Правительственные чиновники отписали ногайцам стандартно: если сыщем, накажем. Хотя было хорошо известно, где в это время находится Ермак — на царской службе. То есть жалобу просто спустили на тормозах.

Никаких данных о делах Ермака до этого времени нет. Мы знаем лишь, что атаманом он был заслуженным, один из подчиненных под его началом «на поле казаковал двадцать лет». Есть и другое, очень весомое доказательство, что он пользовался у казаков исключительным авторитетом. Ермак Тимофеевич — единственный атаман, которого называли по имени-отчеству! Ермак — это не прозвище, а имя, Ермолай или Герман. А в документах Посольского приказа сообщается: «Прозвище ему у казаков было Токмак» (пест, колотушка). Ну а история о том, будто он разграбил на Волге персидских послов и царскую казну, и за это против него были посланы войска — ошибка одного из летописцев. Такой случай действительно имел место, по данному поводу велась обширная переписка. Но дата нападения на посольство зафиксирована в Посольском приказе: оно произошло через несколько лет после смерти Ермака.

И в истории завоевания Сибири подобных неточностей очень много. Сибирские летописи стали составляться лишь в 1620-х – 1630-х гг., когда образовалась Тобольская епархия. С московскими архивами местные авторы не сверялись, далековато было. Они опрашивали соратников Ермака, которые еще оставались живы. Но они были уже в преклонном возрасте, путались, вспоминали каждый по-своему. Их сведения дополнялись фольклором, преданиями. Добавили наворотов Строгановы. В XVII в. они завели собственную летопись, привравшую, чтобы преувеличить их заслуги в эпопее Ермака. В более поздних источниках искажения нарастали. И возникла полная неразбериха с хронологией, именами. Восстановить истинную картину событий смог лишь академик Р.Г. Скрынников, сопоставивший летописные данные с документами столичных приказов, монастырей, и отделивший правду от наслоений [117].

Как уже отмечалось, Сибирский хан Кучум стал открытым врагом России. В 1575 г. его брат Маметкул совершил набег на владения Строгановых. Городки устояли, но Маметкул перебил многих остяков, состоявших в царском подданстве, угнал их женщин и детей. Была уничтожена вместе с жителями русская слобода Тахчеи за Уралом. Потом Кучум притих: наша страна одерживала победы, и хан опасался задевать ее. Но когда дошли сведения, что поляки, шведы и крымцы одолевают царя, он снова осмелел. Счел, что и ему пора поживиться. Кучум снесся с ногайцами и заключил с ними союз.

Весной 1581 г. на Русь пошла Ногайская орда, 15 тыс. всадников князя Уруса. Из Москвы был отправлен приказ волжским казакам — «промышляти» против врага. Но как раз с этим набегом, а вовсе не с нападением на персидского посла, связана история с государевой опалой казакам. Момент был тяжелейший, враги атаковали со всех сторон, ждали похода Батория на Псков. Поэтому Иван Грозный использовал все возможные способы, чтобы страна смогла выстоять. Против ногайцев организовывали оборону, но одновременно к Урусу был направлен посол Пелепелицын с богатыми дарами — любой ценой купить мир. В советской литературе этого посла, вступившего в конфликт с соратниками Ермака, часто изображали карикатурно. Нет, его миссия была настоящим подвигом. Ведь предыдущее посольство Урус продал в Бухару. Но Пелепелицын самоотверженно приехал к ногайцам, вел переговоры. Не его вина, что Урус только в августе склонился к миру — сперва пограбил русские земли, а потом решил подарки принять и еще получить.

Ну а казаки дважды разбили ногайцев на волжских переправах. Обнаружили еще один отряд — это ехал Пелепелицын с ногайскими послами в сопровождении 300 всадников. Казаки не разобрались, да и не стали особо выяснять, что за отряд: ногайцы едут на Русь. Налетели у Соснового острова, порубили и постреляли, бегством спаслись лишь 25 человек. Это нападение вызвало негодование в Москве. А следствие установило, что послов погромил сводный отряд — казаки, живущие «на Тереке и на море на Яике и на Волге и казаки донские, пришедшие с Дону», а возглавляли их атаманы Иван Кольцо, Богдан Барбоша, Никита Пан и Савва Болдыря. Их было велено «промышляти» и, если попадутся, повесить.

Что же касается Кучума, то он заслал своих гонцов к казанским мятежникам, пообещал им поддержку. А в сентябре 1581 г. его вассал пелымский князь Аблыгерим с отрядом в 700 человек напал на земли Строгановых, взбунтовал местных вогуличей, разорил деревни. Просить ратников для отражения новых набегов нечего было и думать, у царя каждый воин был на счету. Но промышленники имели право сами набирать людей и надумали обратиться к казакам.

Ермак Тимофеевич ко всем этим событиям не был причастен, никакая опала его не коснулась, он оставался на царской службе до начала 1582 г., до перемирия с Польшей. Потом часть его отряда вернулась на Дон, а часть осталась с атаманом. Причем можно отметить интересный факт. Некоторые соратники Ермака были еще живы спустя полвека после его похода. Александр Иванов (Черкас) в 1630-х сохранил достаточно здоровья, чтобы совершить путешествие из Сибири в Москву, хотя он и при Ермаке был в числе атаманов, т.е. одним из командиров. Отсюда можно сделать вывод, что по домам разошлись семейные, а в отряде осталась в основном молодежь.

В поисках новых предприятий отправились на Волгу. Но тут происходили большие передвижки войск, царь перебрасывал полки против казанских мятежников. А местные казаки, очутившиеся вдруг в опале, ушли на Яик. Ермаковцы тоже подались туда. На Яике собрали общий круг — решить, что делать дальше. Прибыл на круг и посланец Строгановых, приглашая на службу. Часть казаков во главе с атаманом Барбошей отказалась. А те, кто согласился, выбрали командование на «паритетных началах», от ермаковского отряда и от волжского. Большим атаманом стал Ермак Тимофеевич, его «сверстником» (со-руководителем) — Иван Кольцо. Был и священностужитель. Имя его, к сожалению, неизвестно, в XVII в. старики-ермаковцы из всех соратников смогли поименно вспомнить лишь 37. Но рассказывали, что был некий старец, не отлучавшийся от атамана ни на шаг, он «круг церковный справно знал», «правило правил», раненых исповедовал. А заодно вел счет запасов и «каши варил». И «ходил без черных риз» — то есть был либо уставщиком-самоучкой, либо священником, который по какой-то причине лишился прихода и прибился к казакам.

Во владения Строгановых казаки прибыли вовремя. Набег пелымцев в прошлом году был всего лишь разведкой боем. А летом 1582 г. Кучум направил на Пермь большое войско во главе с сыном Алеем — бухарскую гвардию, отряды своих мурз, ногайцев, башкир. Казаки встретили эту рать у Чусовского городка и в жестоком бою отбросили ее. Но Алей, натолкнувшись на серьезное сопротивление, начал искать участки послабее. Он повернул на север, на Соль-Камскую. Враги подожгли город, ворвались в посад и учинили резню (после этой трагедии в Соли-Камской 200 лет проводили крестный ход к братским могилам). Отсюда Алей двинулся еще севернее и осадил Чердынь, главную русскую крепость в Пермском крае.

И вот этим воспользовался Ермак Тимофеевич. Тактика была истинно казачьей — пока главные силы сибирцев увлеклись грабежами на Каме, представилась уникальная возможность нанести смертельный удар прямо в сердце их ханства! Нет, не Строгановы организовывали поход. Для них главным была защита своих владений. И никаких литовцев и немцев они Ермаку не давали, их позже придумала Строгановская летопись, чтобы приписать промышленникам участие в покорении Сибири. Никакой другой источник про литовцев и немцев слыхом не слыхивал. Зато сохранились сведения, как Кольцо и другие казаки угрозами вытрясли из Максима Строганова припасы и снаряжение. Взяли местных проводников и 1 сентября выступили. Отряд насчитывал 540 человек, имел 3 малокалиберных пушки и 300 пищалей.

А в Чердыни был воеводой Пелепелицын — тот самый, что уже пострадал от казаков. Крепость еле отбилась. Воевода узнал, что Строгановы наняли его обидчиков, и послал в Москву жалобу. Дескать, промышленники не помогли ему, вместо этого отправили «воров» в Сибирь. В подобном изложении дело и впрямь выглядело некрасиво. Тем более что царь в это время вел переговоры с восставшими племенами, стараясь урегулировать конфликт. А Строгановы, получалось, послали нанятый отряд грабить соседей, провоцируя расширение войны. Иван Грозный рассердился, и на Каму пошла гневная грамота. Строгановым нагорело за то, что они призвали «воров», которые «преж того поссорили нас с Ногайской ордой, послов ногайских на Волге на перевозех побивали». Но о том, чтобы их перевешать, уже не упоминалось. Казнить отличных воинов царь не собирался (да ведь и ногайцы, которых «обидели» казаки, соблюдали мирный договор лишь до следующего набега, и уже успели нарушить его). Под страхом «большой опалы» Иван Васильевич приказывал Строгановым вернуть казаков и использовать «для оберегания пермских мест».

Однако его грамота опоздала. Когда она писалась, Кучум уже был разгромлен. Впоследствии легенды и предания воспели трехлетний поход на сибирскую столицу Кашлык — с зимовками, многими сражениями. Такого похода не было. Он оказался бы не по силам никаким героям. Был стремительный рейд. Очень тяжелый и напряженный. Требовалось и опередить Алея с его ратью, и успеть до ледостава. С реки Чусовой флотилия лодок поднялась по ее притоку, Серебрянке. На перевале Уральских гор пришлось бросить несколько тяжелых стругов. Легкие перетащили волоком в реку Журавлик. А дальше сплавлялись уже по сибирским рекам: Баранчук, Тагил, Тура, Тобол. Были стычки с противником у «Епанчиной деревни», в юрте Карачи, и Кучум узнал о появлении казаков. Серьезного значения этому не придал — пограбят и уйдут. Что может сделать горстка людей против целого царства?

Но казаки приближались, и хан принялся собирать войско, поручив командование брату Маметкулу. Кашлык не был в полном смысле слова городом. Он представлял собой небольшое укрепление на холме, где располагались ставка царя. Поэтому оборону организовали у подножия горы, на Чувашевом мысу. Соорудили засеку, построили воинов. Когда струги Ермака вышли на Иртыш к Кашлыку, казаки увидели огромную рать, и многие невольно оробели, «восхотеша в нощи бежати». Атаман велел отойти в безопасное место и провел круг. Отступление было уже невозможно. Стояла поздняя осень. Вот-вот сибирские реки должны были замерзнуть, и отряд не успел бы уйти за Урал. Оставалось победить или погибнуть.

26 октября, в день св. Дмитрия Солунского струги ринулись на штурм. Противников действительно было очень много, но это были не лучшие дружины Кучума — они еще не вернулись с Руси. Это было наспех собранное ополчение разных племен. Огнем казаки отогнали врагов, высадили десант. У засеки атака захлебнулась, штурмующих засыпали стрелами. Казаки остановились, стали отступать к воде. Вероятно, выманивали нарочно. Маметкул велел делать проходы в засеке и контратаковать. А как только разношерстная рать высыпала из-за укрытий, она стала хорошей мишенью. Получила несколько залпов и побежала. Маметкул, пытаясь восстановить порядок, был ранен, что усилило панику. А казаки бросились в новую атаку, и Кашлык был взят.

Кучум бежал. Но уступать он не собирался. Он сохранил главные силы, подошло войско Алея. Захваченную столицу окружили, скрытно наблюдали за ней. А казакам требовалось пополнить припасы еды. Они узнали о хороших рыбных ловах на озере Абалак, и туда отправился Богдан Брязга с 20 казаками. Неприятели истребили их. Когда до Ермака дошла весть о нападении, он немедленно вывел всех казаков. Это был рискованный, но единственно верный шаг — иначе сибирцы, ободрившись победой, блокировали бы Кашлык. 5 декабря у оз. Абалак произошло тяжелое и кровопролитное сражение, «брань велия на мног час». Подробностей мы не знаем. Известно лишь, что казаки понесли серьезные потери, но победили.

И вот после этого держава Кучума посыпалась, как карточный домик. Ведь он и для местных племен был узурпатором. Теперь они выходили из повиновения хану, повезли в Кашлык дичь, рыбу, ясак — дань мехами. Против Кучума выступил Сеид-хан, племянник свергнутого Едигера. От царя отпал его визирь Карача. А казаки на кругу решили — обратиться в Москву и передать Сибирь царю. По весне на Русь выехала станица из 25 человек. Но, вопреки легендам, возглавил ее не Иван Кольцо. В Посольском приказе и записях Чудова монастыря, получившего вклады казаков, были зафиксированы имена атаманов посольства: Александр Иванов по прозвищу Черкас и Савва Болдыря. И Строгановым о своих победах Ермак не докладывал. Казаки уже не считали их начальством, служба промышленникам для них кончилась. К Строгановым станица вообще не заезжала. Возвращаться прежней дорогой было очень неудобно, ведь это значило 1200 км грести против течения. Местные жители сообщили казакам более легкий обратный путь, вниз по Иртышу и Оби, а «через Камень прошли Собью же рекой в Пусто-озеро».

Тем временем казаки Ермака «гуляли» по Сибири, «приводя под государеву руку» племена. Свою базу они перенесли из тесного Кашлыка на Карачин остров в устье Тобола. Отсюда на лошадях и стругах совершили походы по Иртышу, Тавде. Одни племена присягали добровольно. Другие, хоть и вышли из-под власти Кучума, но и казакам покоряться не желали. Их приходилось подчинять с боями. В схватках погибали казаки, пал атаман Никита Пан. Но одерживались победы. На Вагае удалось еще раз разгромить и взять в плен Маметкула.

А посольская станица добралось до Москвы летом или осенью 1583 г. — и поклонилось Ивану Грозному Сибирью. Еще одно царство пало к ногам государя! Еще одним царством приросла Россия! Иван Васильевич сразу оценил, насколько важна победа казаков. Не только и не столько из-за богатой «меховой казны», привезенной послами. Был уничтожен очаг напряженности, откуда подпитывались казанские и башкирские мятежи, Казанский край становился уже не пограничной, а внутренней областью России. А перед государством открывались бескрайние перспективы дальнейшего движения на восток. Этот успех имел и огромное моральное значение. После тяжелых оборонительных войн, оставления Ливонии, Россия вновь подтверждала, что она — великая и непобедимая держава, и Иван Грозный подтверждал свой авторитет «покорителя царств». Но победа имела еще одно значение — духовное. Она наглядно показывала, что Господь вовсе не оставил нашу страну, Он по-прежнему покровительствует ей и ее царю…

Государь чествовал казаков, угощал их за собственным столом, все «вины им отдал», щедро наградил. Но о царских панцирях для Ермака столичные документы не упоминают, это еще одна легенда. Перечисляется, что Грозный жаловал казаков «деньгами и сукнами», а Ермака и атаманов «золотыми» и шубами со своего плеча. Однако Иван Васильевич хорошо понимал, что одних лишь наград недостаточно. Требовалось немедленно закрепить завоевание. Он послал приказ Строгановым и пермским воеводам сформировать конные отряды и сразу же, по зимнему пути, отправить подмогу казакам. Но после уточнений выяснилось, что зимний поход через горы и сибирскую тайгу невозможен, его отложили на весну.

А в марте не стало царя. На судьбе Ермака и многих его соратников смерть Грозного сказалась роковым образом. Подмогу собирали с проволочками. В отряд Болховского, Киреева и Глухова выделили всего 300 стрельцов, причем 200 из них командирам предписывалось навербовать самим. Это были не профессионалы, а новобранцы из крестьян и посадской голытьбы. Выступили поздно. И дорога для воинов, набранных с миру по нитке, оказалась слишком тяжелой. Все грузы, в том числе продовольствие, они бросили на перевалах. Прибыли к Ермаку в ноябре. А ему и самому не удалось запасти достаточно продуктов — погодные условия выдались плохие, а враги отогнали дружественные племена, снабжавшие казаков.

Зимой в лагере настал голод. Умер Болховский, умирали стрелецкие новобранцы, измученные дальним переходом, да и казаков поубавилось. Киреева Ермак отправил на Русь с пленным Маметкулом и просьбой о помощи. Но дождаться ее было проблематично. Неприятели не дремали, и мурза Карача нанес подлый удар. Объявил, что согласен принять подданство царю, а за это просил защиты. К нему отправился Кольцо с отрядом из 40 человек. Им устроили пир, а когда оголодавшие казаки захмелели, всех вырезали. Ермак не получая от них вестей, обеспокоился, послал на разведку отряд Якова Михайлова. Его тоже уничтожили, и Карача выступил на Ермака с большим войском. Узнав о его приближении, казаки перебрались из лагеря в укрепленный Кашлык, выдержали долгую осаду. Когда бдительность противника ослабла, лучшие бойцы под командованием Мещеряка пробрались через вражеские кордоны к ставке Карачи и нанесли удар, а Ермак пошел на вылазку из крепости. Осаждающие бежали.

Летом 1585 г. атаман, оставив в Кашлыке Глухова с уцелевшими стрельцами, совершил свой последний поход — к верховьям Иртыша. Но некоторые городки казаки взять уже не смогли. Не исключено, что у них кончались боеприпасы. А Кучум и Карача, объединившись, подняли все силы. Когда Ермак возвращался назад, его сумели заманить на Вагай — подослали агентов, рассказавших, будто там расположились бухарские купцы, которых Кучум не пропускает к русским. После бесполезного плавания по Вагаю казаки остановились в устье этой реки. А ночью 5 августа враги скрытно подобрались к лагерю и напали. Отбиваясь, соратники Ермака отступали к стругам. Часть отряда пала в этом бою, погиб и сам атаман.

Казаков осталось всего 90. Их возглавил Матвей Мещеряк. Посовещавшись со стрельцами Глухова, решили уходить на родину… Но после известий, доставленных в Москву Киреевым, в Сибирь уже двигалась рать Мансурова из 700 стрельцов и служилых казаков. Чуть-чуть разминувшись с Мещеряком, они осенью 1585 г. построили у устья Иртыша Обский городок. В следующем году прибыл отряд Сукина и Мясного, основавший Тюмень. В 1587 г. пришло 200 воинов Чулкова, заложив Тобольск. В составе этих отрядов вернулись в Сибирь соратники Ермака, с ними пришли и новые казаки с Дона, Волги. Так стало складываться Сибирское Казачье Войско.

Кстати, выше упоминалось, как на круге в 1582 г. казаки разделились, часть из них не захотела идти с Ермаком к Строгановым и осталась на Яике. Эти казаки под предводительством атаманов Богдана Барбоши, Нечая Шацкого, Якбулата Чембулатова, Якуни Павлова, Никиты Уса, Первуши Зеи и Ивана Дуды построили городок в урочище Коловратное, в 60 верстах от будущего Уральска. И ногайский князь Урус жаловался в Москву, что в городке живут 700–800 казаков, нападают на его владения, причем называют себя «людьми царскими». Так рождалось еще одно Казачье Войско — Яицкое, оно же Уральское.

59. ПОСЛЕДНЯЯ ГРОЗА

Последний заговор против Ивана Грозного был очень узким. Его организаторы учли опыт прошлых неудач. Среди слуг, вовлекаемых соучастников, их знакомых, найдется хоть один человек, верный государю — и все… На этот раз в окружении царя действовали всего двое, но это были люди, самые близкие к нему: Богдан Бельский и Борис Годунов. Они не пытались стать «серыми кардиналами» подобно Адашеву и Сильвестру. Не подыгрывали оппозиции, как Басмановы и Вяземский. Нет, они демонстрировали безусловную преданность Ивану Васильевичу, тем самым укрепляя его доверие к себе.

Общая картина развития событий позволяет предположить, что инициаторами этого заговора были не бояре, а зарубежная агентура. Ее в России хватало, 1 октября 1583 г. данному вопросу было даже посвящено специальное заседание Боярской Думы. На нем отмечалось, что «многие литовские люди» приезжают в Москву и живут «будто для торговли», а на самом деле являются шпионами [49]. Было принято решение не допускать в столицу приезжих из Польши, назначить им торговать в Смоленске. Но к этому моменту связи заговорщиков с Западом были уже установлены. Бельскому и Годунову играть в пользу аристократов было в общем-то незачем. Оба являлись выдвиженцами «снизу», обязанными своим положением только царю. Бельский происходил из мелких детей боярских, но государь сделал его думным дворянином, присвоил высокий придворный чин оружничего. Годунов был более знатным, из старого московского боярства, но возвысился благодаря протекции дяди, женитьбе на дочери Малюты и браку своей сестры с царевичем Федором. Стал боярином, имел чин кравчего.

Ключевой фигурой в «дуэте» являлся, без сомнения, Бельский. Он фактически возглавлял внешнеполитической ведомство, вел переговоры с иностранцами, в том числе конфиденциальные, был главным советником царя. Но при всем могуществе он не мог по «худородству» претендовать на боярство, на первые места в Думе, важнейшие военные и административные посты. По сути он, еще молодой человек, после стремительного взлета достиг своего «потолка» [138]. Больше ему ничего не светило, разве что быть «при» государе и удерживать обретенные позиции. А голова, видать, кружилась. Хотелось большего. И при польских порядках это было возможно — титулы, города, замки. Веселая и широкая жизнь вместо того, чтобы отстаивать с царем на долгих церковных службах, отдавать себя делам и изображать, будто ни о чем другом ты не мечтаешь.

Изменники начали действовать в 1579–80 гг. Был обвинен в связях с Баторием и казнен личный врач царя немец Елисей Бомелий. Но можно смело утверждать, что как раз он-то ни в каких заговорах не состоял и предателем не был. Впоследствии либеральные историки так густо очернили и охаяли Бомелия, что он, очевидно, был честным человеком. Доктора оклеветали, подбросили улики и уничтожили, чтобы заменить другим лицом. И при дворе появляется новый врач, некто Иоганн Эйлоф. Личность, мягко говоря, загадочная. Новейшие исследования о нем выявили весьма любопытные факты. В то время дипломированных медиков готовили лишь несколько европейских университетов — Лейден, Йена, Кембридж и Оксфорд. Но, по данным М.В. Унковской, среди выпускников этих заведений Эйлоф не значился.

По вероисповеданию он представлялся «анабаптистом», но являлся «скрытым католиком». И в разных местах, где появлялся доктор, зафиксировано его «сотрудничество с иезуитами» [81]. По национальности Эйлоф был вроде бы фламандцем. А в русском документе 1650 г., касающемся правнука доктора, указывалось, что «прадед его Иван Илфов выехал ис Шпанские земли», т.е. из Испании. Правда, Фландрия тоже принадлежала Испании, но в Нидерландах шла война. В прошлых главах уже отмечалось, что незадолго до описываемых событий, в 1576 г., испанцы взяли штурмом центр Фландрии, Антверпен, погромили и разграбили. А в 1579 г. Южные Нидерланды вернулись под власть Испании. Однако эти провинции стали полностью католическими, анабаптиста там ждал бы костер.

А Эйлоф прибыл в Россию отнюдь не нищим беженцем. Он сразу же развернул масштабный бизнес, имел собственный корабль, его сын и зять бойко торговали, возили на запад ценные грузы. В 1582 г. корабль Эйлофа был захвачен датскими пиратами, и пропало товаров на 25 тыс. рублей [81]. Это была фантастическая сумма (для сравнения, английская Московская компания, торговавшая по всей России, платила в казну налог 500 руб.) Но доктор после такой потери вовсе не был разорен! Он остался очень богатым человеком, а его сын — крупным купцом. Если применить к нынешним масштабам, то Эйлоф оказался бы мультимиллионером! И «мультимиллионер» зачем-то устраивается царским врачом… Какие капиталы стояли за ним, не выяснено до сих пор. Неизвестно и то, чьи рекомендации он имел. Но протекцию при дворе ему мог обеспечить лишь Бельский. Именно он отвечал за охрану царского здоровья. Сохранившиеся документы показывают, что лекарства для Грозного приготвлялись «по приказу оружничего Богдана Яковлевича Бельского» [138]. И принимал их царь только из рук Бельского.

В 1581 г., как раз после приезда в Москву Эйлофа, заговорщики предприняли следующие шаги. К противникам перебежали два брата Бельского, Давид — к полякам, Афанасий — к шведам. Установили связи, получили возможность договориться о взаимодействии, обсудить условия. Но хотя историки израсходовали моря чернил, утверждая «болезненную подозрительность» Грозного, в данном случае почему-то ничего подобного не наблюдалось. На положении Богдана Бельского измены не сказались. Царь по-прежнему видел в нем племянника верного Малюты и переносил на него полное доверие, которое питал к Малюте. А что братья предали, так он за них не ответчик. Впрочем, может быть и так, что государя убедили, будто Бельские засланы специально, для дезинформации врага. В пользу подобной версии говорит тот факт, что советы Давида Бельского Баторию в разных источниках диаметрально расходятся. В одних он призывает короля идти на Псков, сообщает, что там «людей нет и наряд вывезен и сдадут тебе Псков тотчас» [138], в других — рекомендует вместо Пскова, где поляков ожидают, ударить на Смоленск [49].

Но Поссевино, проезжая через Польшу в Россию, никак не мог не повидаться с Давидом. Он не был бы иезуитом, даже и просто дипломатом, если бы упустил возможность пообщаться с вчерашним придворным, братом одного из высших сановников. Стало быть, получил выходы на Богдана Бельского. А когда миссия прибыла в Старицу, где находился Иван Грозный, один из четверых иезуитов, входивших в состав посольства, объявил себя заболевшим. Царь послал к нему своего врача Эйлофа. И, как сообщал Поссевино, с ним были установлены очень хорошие контакты [81, 97].

Для достижения целей заговора решающее значение имело не только убийство царя. Важен был вопрос, кто заменит его на престоле? Такой удобной кандидатуры, как Владимир Старицкий, больше не было, и ставка была сделана на царевича Федора — который об этом, конечно же, не подозревал. Сочли, что оптимальным вариантом будет устранить государя и старшего сына, а младшего захватить под свое влияние. Отметим, что для выполнения этого плана начать следовало с царевича Ивана. Во-первых, Грозный еще нужен был живым, ведь Рим надеялся через него привести Россию к унии. А во-вторых, если бы первым умер царь, престол доставался Ивану Ивановичу. Но он мог сменить свое окружение, выдвинуть каких-то друзей, родственников. Нет, последовательность должна была стать только такой — сперва старший сын, а после его смерти Федор уже станет законным наследником. Так оно и случилось. А «лечили» царевича, когда ему стало худо, доктор Эйлоф и Богдан Бельский. Документы, подтверждающие это, уцелели и дошли до нас [81].

Когда миссия Поссевино вторично приехала к царю, и был организован диспут по религиозным вопросам, Эйлоф в нем тоже участвовал, он выступал единственным иностранцем с российской стороны. Возможно, его привлекли как переводчика и консультанта по западному богословию. Но накануне, как пишет Поссевино, врач увиделся с иезуитами и «тайно сообщил нам, чтобы мы не подумали о нем дурно, если из-за страха во время диспута скажет что-нибудь против католической религии» [81, 97]. Как видим, секретные контакты продолжались, и Эйлоф даже счел нужным извиниться перед папскими посланцами, что вынужден будет изображать себя их противником.

Ну а теперь вспомним: Поссевино был первым автором, запустившим версию, будто Иван Грозный убил своего сына. Тут уж поневоле напрашивается сравнение — кто первым начинает кричать «держи вора»? Заодно иезуит подобным способом отомстил государю, так ловко обставившему папу и иезуитов. Но вспомним и о другом — как в августе 1582 г. Поссевино уверенно заявил перед правительством Венеции, что царю осталось жить недолго. Предугадать смерть Ивана Васильевича он мог лишь в одном случае — зная о планах заговорщиков. Вполне вероятно, что он же и утвердил эти планы, находясь в Москве.

Какой сценарий действий предполагался после убийства царя? Мы можем судить о нем по событиям 1585 г. Баторий начнет приготовления к новой войне с Россией, деньги на нее выделит папа — 25 тыс. золотых скуди в месяц. Но одновременно Польша вдруг предложит русским избежать войны и заключить «вечный мир» на условиях… объединения двух держав. Если первым умрет Баторий, пусть общим королем будет Федор, а если первым уйдет из жизни Федор — пусть царствует Баторий. Неплохо, правда? Если даже допустить, что Федору после подписания такого договора позволили бы пережить короля, Россия в любом случае погибала. В нее хлынули бы католики, еретики, евреи, банкиры, «свободы»… А соавтором плана являлся все тот же Поссевино, именно он будет в 1585 г. осуществлять связи между Римом и Польшей [49].

Но зарубежные режиссеры допустили серьезный просчет. Несмотря на то, что заговорщики составляли узкую группу, они не были единомышленниками. Бельскому Годунов требовался позарез — чтобы через его сестру контролировать будущего царя. А вот Годунову Бельский был абсолютно не нужен. Борис не был «идейным» изменником, он был просто беспринципным карьеристом с безграничными амбициями. Его влекла только власть. Союзником Бельского он выступал лишь до определенного момента.

Кстати, очень может быть, что смерть царя отсрочил… упомянутый захват датскими пиратами корабля Эйлофа. В плен попали его сын и зять, в июле 1582 г. Иван Грозный направил по этому поводу гневную ноту датскому королю. Указывал на высокий ранг пострадавшего купца: «А отец его, Иван Илф, дохтор при дверех нашего царского величества, предстоит перед нашим лицем…» Лишь после переговоров пленные были возвращены в Россию (или выкуплены). В данный период, разумеется, царь был нужен, чтобы спасти родственников.

Однако заговорщиков подталкивал еще один фактор. Младшенькому царевичу Дмитрию исполнился год. Он рос здоровым, крепеньким мальчиком, нормально развивался. А мощный клан Нагих взял его под коллективную охрану, держал под неусыпным наблюдением, оберегая от любых возможных напастей. Царь любил жену и ребенка… А ну как изменит завещание? Или с Федором произойдет какая-то случайность?

Ивану Васильевичу дано было предвидеть свою кончину. В январе 1584 г. над Москвой появилась крестообразная комета, и царь, глядя на нее, сказал: «Подходит к закату мое житие». Это отмечено во многих летописях, у иностранцев. Но в следующие два месяца государь чувствовал себя нормально. В феврале он вел переговоры с английским посольством Боуса, в начале марта беседовал на духовные темы с диаконом Исайей, ученым книжником из Каменец-Подольска. Исайя, записал, что встреча происходила «перед царским синклитом», и Иван Грозный с ним «из уст в уста говорил крепце и сильне», то есть был здоров. Лишь 10 марта навстречу польскому послу Сапеге был послан гонец с предписанием задержать его в Можайске, поскольку «государь учинился болен».

Существует два развернутых описания смерти царя — и оба недостоверные. Одно составил пастор Одерборн, никогда не бывавший в России, но выплеснувший на нее столько злости и вранья, что даже тенденциозные авторы к его опусам предпочитают не обращаться. Что ж, по-видимому, благочестивый пастор несколько путал Христа и «отца лжи», проповедь любви и ненависти. Другое описание — англичанина Горсея. Он писал мемуары в расчете на сенсацию, вовсю фантазировал, изображал себя чуть ли не другом и советником Грозного, блестяще выполнявшим его тайные поручения. На самом деле Горсей приблизился к московским высшим кругам позже, при Годунове. А в данное время он был всего лишь приказчиком-практикантом, писал по слухам, и реальные факты перемешал с выдумками и нелепостями.

Например, историю о том, будто Бельский по приказу государя собрал волхвов из Лапландии, чтобы они предсказали день смерти, Горсей слово в слово передрал из «Жизни двенадцати цезарей» Светония. Благо Светоний давно умер, не мог предъявить обвинение в плагиате. В нашем распоряжении есть документы, которые с лапландскими шаманами совсем не стыкуются. Последнее личное письмо царь послал вовсе не к шаманам, а в свой любимый Кирилло-Белозерский монастырь, просил «молиться соборне и по кельям», чтобы Господь «ваших ради святых молитв моему окаянству отпущение грехов даровал и от настоящия смертныя болезни освободил».

Что это была за болезнь — сейчас установлено. Содержание мышьяка в останках в 2 раза выше максимально допустимого уровня, ртути в 32 раза [69, 83, 84]. Государя травили по такой же методике, как раньше убивали Анастасию, сына Ивана. Ртуть накапливается в организме, действует медленно, мышьяк — быстро. Подобная схема позволяла вызвать картину тяжелой болезни, а потом добить другим ядом. И подозрений нет: умер от болезни. Согласуются с диагнозом и известия, что у государя распухло тело и дурно пахло «из-за разложения крови» — это признаки отравления ртутью, она вызывает дисфункцию почек, и прекращаются выделения из организма. А «лечили» царя те же Бельский и Эйлоф. У Ивана Васильевича был еще один врач, Якоби. Но его каким-то образом совершенно оттерли от больного. А может быть, и сам государь утратил к нему доверие, разобравшись, что он — английский шпион.

Несмотря на маскировку, правда просочилась наружу. Дьяк Тимофеев и целый ряд других летописцев сообщают, что «Борис Годунов и Богдан Бельский… преждевременно прекратили жизнь царя», что «царю дали отраву ближние люди», что его «смерти предаша» [69, 133, 138]. О том, что его убили Годунов и Бельский, рассказал и Горсей, хотя он, по собственным догадкам, писал, будто Ивана Васильевича «удушили» (удушить царя было трудно, он никогда не бывал один, при нем постоянно находились слуги — спальники, постельничие). Голландец Исаак Масса, живший в Москве несколько позже, но имевший какие-то очень хорошие источники информации при дворе, записал о гибели Грозного: «Один из вельмож, Богдан Бельский, бывший у него в милости, подал ему прописанное доктором Иоганном Эйлофом питье, бросив в него яд». А француз де Лавиль, находившийся в России в начале XVII в., допустил ошибку только в фамилии, он прямо указал на участие в заговоре «придворного медика Жана Нилоса».

15–16 марта состояние государя ухудшилось, он впадал в беспамятство. Царевич Федор приказал служить по всей стране молебны о здравии отца, раздать большую милостыню, освободить заключенных, выкупить должников, чтобы тоже молили о здравии. И 17 марта после горячих ванн Ивану Грозному полегчало (ванны способствуют частичному освобождению организма от вредных веществ через поры кожи). В Можайск было послано разрешение Сапеге продолжить путь в Москву.

В последний день жизни, 18 марта, царь снова принял ванну. Но Иван Васильевич, конечно же, не устраивал для приказчика Горсея персональную экскурсию в свою сокровищницу. И в шахматы, вопреки рассказам Горсея, не играл. Они считались азартной игрой и были запрещены Стоглавым Собором. (Кстати, все вещи во дворце вплоть до банных простынок подлежали скрупулезному учету. Но такого предмета как шахматы ни в одной описи не обнаружено). Чем занимался царь в этот день, нам известно четко и однозначно. Он собрал бояр, дьяков, и в их присутствии составлял завещание. Объявил наследником Федора. Помогать ему должен был совет из пяти человек: Ивана Шуйского, Ивана Мстиславского, Никиты Романова, Годунова и Бельского. Царице и царевичу Дмитрию выделялся в удел Углич, опекуном ребенка назначался Бельский. Также государь приказывал снизить налоги, освободить узников и пленников, простить опальных, а сыну предписывал править «благочестиво, с любовью и милостью».

Завещание было очень важно для заговорщиков. Оно утверждало их собственное положение. Очевидно, именно ради этого государю помогли немножко поправить здоровье. А как только завещание было подписано, дали еще «лекарства». Наступило резкое ухудшение. Бывший наготове духовник царя Феодосий Вятка исповедовал его, причастил Св. Тайн и, исполняя его последнюю волю, вместе с митрополитом Дионисием совершил чин пострижения в схиму. Как писал св. патриарх Иов, «благоверный царь и великий князь Иван Васильевич… восприят Великий ангельский образ и наречен бысть во иноцех Иона, и по сем вскоре остави земное царство, ко Господу отъиде».

С какими силами был связан Эйлоф, еще раз показали дальнейшие события. Через четыре месяца после смерти царя, в июле, он встречался в Москве с польским послом Сапегой, передал ему ценные сведения. А в августе он сам оказался в Польше, и не где-нибудь, а в окружении виленского кардинала Е. Радзивилла, представил ему исчерпывающий доклад о положении в России. Историк Т.А. Опарина отмечает: «Таким образом, Иоганн Эйлоф продолжил сотрудничество с иезуитами и информировал орден о политических разногласиях в российских верхах» [81]. Врач вовсе не бежал из нашей страны, он выехал легально. В России остался его сын Даниэль, он даже «натурализовался», перекрестившись в Православие, стал солидным ярославским купцом. А появление Эйлофа в Польше вызвало переписку в очень высоких католических кругах. Папский нунций кардинал Болоньетти, находившийся в Люблине, 24 августа счел нужным послать о нем донесение в Ватикан, называл врача «очень богатым человеком» и сообщал, что он отправился в Ливонию. Но дальнейшие его следы теряются. «Очень богатого» доктора не обнаруживается ни среди известных врачей, ни среди крупных предпринимателей и торговцев. Возможно, он сменил фамилию. Впрочем, мы не знаем, настоящая ли фамилия — Эйлоф?

Но оставим эту темную личность и вернемся в Москву, в трагический день 18 марта 1584 г. Когда о кончине государя узнало население, был не плач — был вопль. Народ «завопил громогласно»! Люди выли в голос, старые и молодые, мужики и бабы, лишившись своего отца и заступника. Лишившись властителя, которого не мог им заменить никто… Только заговорщики не вопили. Они действовали. В завещании они получили нужные им полномочия, через Ирину Годунову обрабатывали нового царя. Федор Иоаннович был убит горем, бояре пребывали в растерянности — кроме тех, кто заранее знал, что и когда должно случиться.

Годунов и Бельский фактически произвели переворот. Они хорошо успели подготовиться и не теряли ни минуты, пока никто не успел сорганизоваться. Сразу же, в ночь на 19 марта были арестованы верные слуги и придворные Грозного, кого посадили за решетку, кого сослали. Царицу, царевича и всех Нагих взяли под стражу, обвинив в «злых умыслах». Утром народ отвлекли, известив о воцарении Федора, устроив торжественную церемонию принесения присяги боярами и чиновниками. Объявили о созыве Земского Собора, чтобы поговорить о новом царствовании, высказать просьбы и пожелания. Но наряду с этим по улицам пошли воинские патрули, на площади были выкачены пушки, пресекая возможные волнения. На третий день состоялось погребение государя…

Когда съехались представители «всей земли», открылся Земский Собор. Обсудили нужды народа, дворян, духовенства. Причем Годунов постарался завоевать популярность, соглашаясь удовлетворить все чаяния. А заодно он провел еще одно решение. Сослать младенца Дмитрия с матерью и ее родней в Углич. Все честь по чести, по завещанию. Но делегаты еще не успели покинуть столицу, когда разыгрались бурные события. Сперва был спровоцирован местнический спор между Головиным и Бельским. И вся Боярская Дума приняла сторону Головина. А потом по Москве стали распространяться слухи, что Бельский отравил Ивана Грозного и замышляет погубить Федора Ивановича, «извести царский корень и боярские роды».

Узнав, что Иван Васильевич стал жертвой убийства, и его сын в опасности, поднялись москвичи, приезжие дворяне. Возглавили их лидеры рязанского земства Ляпуновы и Кикины. 9 апреля народ вооружился, захватил Китай-город, арсеналы. Годунов в этом конфликте выступал, вроде бы, «защитником» Бельского. Но можно уверенно утверждать, что инициатором слухов был не кто иной как он. Пришла пора избавиться от компаньона. Летописец сообщал — из Кремля прискакали какие-то молодые дети боярские и кричали, что в смерти царя виноваты Годуновы [138]. Но вот их-то не поддержали. Некие лица, орудующие среди общего хаоса, сумели замять имена Годуновых, и толпа подогревалась только против Бельского.

Власти заперли ворота Кремля, вызвали стрельцов. Хотя надежды на них было мало. Кремль осадили 20 тыс. человек, «дети боярские многие на конях» стреляли из луков, народ вышибал и рубил Фроловские ворота, навел на них самую большую пушку, стоявшую на Лобном месте. Бельский в ужасе спрятался в личных покоях царя. А бояре выслали для переговоров Мстиславского, Романова, Щелкалова. На вопрос, чего хотят люди, собравшаяся масса в один голос выкрикнула: «Бельского!» Требовала «выдать злодея». И опять произошла непонятная вещь. Обвинение-то было страшным, кара за такое могла быть лишь одна. Но в толпе явно находились люди, которые незримо регулировали ее. Эти подстрекатели превратились вдруг в умиротворителей, и в ходе переговоров сошлись на компромиссном решении — отправить Бельского в ссылку.

Годунов не хотел уничтожать напарника. Вдруг еще пригодится? Или перед тем, как прикончить, его начнут допрашивать, он расскажет лишнее? Народ успокоили, Бельского сослали в Нижний Новгород. А после этого Годунов арестовал Ляпуновых, Кикиных и других предводителей мятежа. Отправил их по тюрьмам или дальним гарнизонам. Борис Годунов в это время совершил хитрый поворот, перекинулся на сторону аристократии. Вместе с боярами он устроил чистку государственной верхушки. «Худородных», получивших от Грозного чины стольников и стряпчих, удалил от двора, возвратил в состояние простых детей боярских. Из Думы были выведены почти все думные дворяне, то есть те, кого Иван Васильевич выдвигал по способностям и заслугам. Бояре нарадоваться не могли и оказали Годунову полную поддержку. Сочли, что он стал «их» человеком, возвращает им прежний вес и авторитет.

А церемонию венчания нового государя на царство Земский Собор назначил на 31 мая, после шести недель молений об упокоении Ивана IV. Но на рассвете этого дня разразилась гроза. Не рядовая гроза, а такая буря, что ее особо отметили в летописях. Грохотало так, будто снова подали голос могучие царские пушки под Казанью или Псковом. В клубящихся тучах полыхали зарницы, словно реющие боевые знамена, а молнии резали мглу, как тысячи отточенных сабель, сверкающих в едином взмахе. Потоки ливня захлестывали настилы мостовых, затопляли улицы, превращая их в ручьи и речушки, растекались по дворам и площадям. Сносили прочь тлен, грязь и мусор, умывали красавицу-Москву после траура. И щедро поили русскую землю, освежали благоухание весенних цветов, обещая богатые урожаи.

Москвичей гроза заставила переживать. Опасались, что она сорвет торжества. Позже, задним числом, ее будут считать предзнаменованием грядущих бед. Но это вряд ли. Беды придут еще не скоро. А гроза стала как бы эхом другой — той, которая приветствовала рождение Грозного царя. Теперь Небо завершало его царствование. И благословляло новое. Тучи рассеялись, и брызнуло яркое солнце. Весело заиграло в лужах, в струях бурлящих ручьев, заискрилось на дождевых каплях, украсивших деревья и кусты. Заблистало на мокрых куполах храмов Божьих, и радостно зазвонили колокола, созывая празднично одетых людей в Кремль. Славить и чествовать царя Федора Иоанновича…

60. ПОТОМ…

Иван Грозный в скромной мантии схимника упокоился в Архангельском соборе. Но время-то не остановилось ни на секунду. Оно шло дальше, своим чередом…

Главный противник царя, Стефан Баторий, переживет его совсем ненадолго. Он умрет в 1586 г. А причина смерти будет такой же — яд [49]. Он сделал свое дело, и от него избавятся. Потому что Рим и иезуиты начнут реализовывать другой план: возвести на польский престол шведского принца Сигизмунда и объединить Польшу со Швецией. (А еще бы и с Россией! Вот это держава получилась бы! Огромнейшее государство, но со слабеньким королем, которым будут руководить папские советники…)

Еще в 1582 г., потерпев неудачу в Москве, Поссевино доложил папе, что для торжества католицизма надо первым делом оторвать от Православия Украину. И Сигизмунд III выполнит эту задачу, введет Брестскую унию. Он начнет и гонения на казачество. Но шведы-протестанты не захотят объединяться с оплотом католицизма и лишат Сигизмунда своей короны. А «демократические свободы» будут расшатывать Речь Посполитую. Она еще сумеет один раз одержать верх над русскими, но не в честной схватке, а с помощью грязных операций с заброской Лжедмитриев. А дальше анархия знати, народное сопротивление унии и казачьи восстания повлекут государство в пропасть.

Шведские короли, глядя на Россию, возьмут курс на укрепление единоличной власти. Благодаря этому Швеция превратится в сильнейшую державу, будет потрясать всю Европу, создаст обширную «Балтийскую империю». Но в столкновениях с русскими она постоянно будет терпеть поражения. Тем не менее, не наученная опытом, будет вступать в войны снова и снова, надорвется и растеряет все завоевания, утратит Финляндию.

Английской королеве и ее приближенным не придется искать убежища в России. Испанская «Непобедимая армада» еще не начнет формироваться, а разведка Уолсингема сообщит о планах высадки, портах сосредоточения, маршрутах. Чтобы обезопасить себя со стороны внутренней оппозиции, Елизавета накануне войны лишит ее кандидатки на престол. Осудит Марию Стюарт за «государственную измену» и отрубит голову (хотя шотландская королева никак не могла «изменить», поскольку не являлась подданной Англии). А нехватку армии и флота компенсируют пираты. Они начнут долбить испанские корабли прямо в портах, продолжат в пути следования, не допустят к гаваням Фландрии, где армаде предстояло взять на борт десантные войска, а буря довершит разгром.

С этого времени Англия выйдет в число европейских лидеров. А назначение наследником Елизаветы Якова I, сына казненной Марии Стюарт, позволит объединить страну с Шотландией. Но политика поддержки протестантов и полная воля для бизнесменов приведут к катастрофе. В Англии расплодятся секты, а парламентарии будут вести себя все более заносчиво, нажимать на королей. Покатятся конфликты, заговоры, репрессии, наконец — гражданская война. Два десятилетия будут продолжаться смуты, террор, виселицы, безобразное правление парламентариев сменится кровавой диктатурой Кромвеля, в междоусобицах будет вырезана значительная часть ирландцев и шотландцев. После этого британцы сочтут за лучшее вернуться к монархии, но и новым королям, чтобы восстановить порядок, придется подавлять бунты, сотнями казнить мятежников, а сектантов изгонять за океан, в Америку.

Нидерланды добьются независимости. Купцы и финансисты, получив в свои руки власть и ресурсы государства, обеспечат расцвет промышленности, возникнет огромная колониальная империя, и Нидерланды превратятся в одну из ведущих мировых держав. Но их возвышение будет кратковременным. Олигархи примутся грабить не только чужие народы, но и своих подданных. Установят самую низкую в мире оплату труда. Начнутся восстания. Толстосумы войдут в конфликт и с правителями-штатгальтерами. Опасаясь, как бы они не упрочили свою власть и не ограничили засилье денежной касты, эта каста возьмется разваливать собственную армию. Нидерланды будут терпеть поражения от соседей и скатятся на уровень третьесортного государства, чьи судьбы станут определять другие.

Испания, проиграв Англии, начнет клониться к упадку. Утратит господство на морях, колонии будет захватывать уже не она, а голландцы, англичане, французы. Причем испанцы все же считали покоренные народы людьми, после крещения признавали подданными короля, ограждали законом их права, женились на индианках и филиппинках. Протестанты будут местных жителей попросту истреблять — расчищая место для себя. Уничтожат целые племена индейцев, тасманийцев, индонезийцев, австралийцев…

Повернет к упадку и Османская империя. И для нее главной бедой станут не войны с европейцами, а «дружба» с ними. Англичане и французы приживутся в Турции, будут на корню подкупать чиновников, вельмож, проталкивать агентуру в правительство (и даже в гаремы). Подавят импортом местное производство, приберут под контроль все выгодные промыслы, опутают богатейшую страну так, что она окажется в долгах у своих гостей, начнут «подправлять» ее политику. И примутся натравливать Турцию на Россию…

Во Франции религиозные войны затянутся на 36 лет. Завершатся они тем, что измученный народ потянется к единственному кандидату на трон, Генриху Наваррскому. Он ради короны переметнется в католицизм и в 1593 г. станет королем Генрихом IV. А гугенотам он Нантским эдиктом даст свободу вероисповедания. Но вовсе не принесет этим единения Франции, а, напротив, узаконит раскол. Протестанты получат 200 крепостей, право иметь свою армию, органы управления. А королем будут все равно недовольны и знать, и католики, и реформаты. Генриху IV придется подавлять два восстания, ликвидировать шесть заговоров, в седьмом его убьют.

Людовику XIII и кардиналу Ришелье, чтобы объединить страну, потребуется вести одиннадцать гражданских войн против гугенотов, мятежных принцев, даже против королевской матери. Но и после этого грянет Фронда — еще целая серия гражданских войн, зверской резни и разорения. И только Людовик XIV во второй половине XVII в. сумеет добиться стабильности и спокойствия. Он установит жесткий абсолютизм, религиозное единообразие, разрушит замки феодалов, выгонит из государства гугенотов, а любые проявления недовольства будет пресекать казнями, Бастилией и каторгой на галерах. И после всего пережитого его правление назовут «золотым веком» Франции.

Ну а для Германской империи «религиозный мир» и «гражданское согласие» окажутся миной замедленного действия. Противостояние католиков и протестантов, императора и князей, будет сохраняться, озлобление и недовольство — накапливаться. И наконец, все это прорвется жуткой Тридцатилетней войной. Тридцать лет по Германии, Чехии, Венгрии, Австрии будут греметь сражения, маршировать армии враждующих сторон, а вдобавок и испанцев, французов, датчан, шведов, разношерстных наемников, оставляя за собой выжженные деревни и мертвые города с грудами обезображенных трупов. Очевидцы будут сравнивать происходящее с ужасами Апокалипсиса. В разных немецких землях погибнет от трети до трех четвертей жителей. И Германия по сути будет заселяться заново. Новыми немцами станут те же наемники, которые опустошили ее, изгоняемые из других стран сектанты, эмигранты, в немецкий народ вольются евреи, бегущие с Украины и из Польши от повстанцев Хмельницкого. А сама Германская империя развалится. Десятки составлявших ее княжеств станут полностью суверенными государствами, за императором сохранятся лишь чисто символические права.

Тот курс, который выбрал Иван Грозный, позволил России избежать подобных бедствий. Итоги правления первого русского царя были поистине грандиозными. Территория нашей страны увеличилась вдвое, с 2,8 млн. до 5,4 млн. кв. км. Были присоединены Среднее и Нижнее Поволжье, Урал, Западная Сибирь, освоены лесостепные и степные области Черноземья, Россия закрепилась на Северном Кавказе. По площади она стала крупнейшим государством Европы. Были войны, эпидемии, татарские набеги, но, тем не менее, и население увеличилось — его прирост, по разным оценкам, составил от 30 до 50%.

Да, пробить дорогу к Балтике Ивану Васильевичу еще не удалось. Но ведь этому воспрепятствовала чуть ли не вся Европа! И Россия смогла выстоять, сумела в одиночку отразить натиск могущественной коалиции. Выдержала и удар Османской империи, на сотню лет отбила у нее охоту к войнам против русских.

Да, ради сохранения государства, Веры Православной, ради благополучия народа, царю приходилось прибегать и к жестоким мерам. За полвека его правления было казнено 4–5 тыс. человек. Это общее число, оно включает в себя и изменников, и уголовных преступников. Такое количество казненных сейчас признается совершенно разными исследователями, как положительно относящимися к Ивану Грозному, так и его противниками [54, 69, 119]. Только качественные оценки данной цифры у них получаются различными. Впрочем, если желаете, можете сравнить с количеством людей, погибающих в наше время от рук бандитов, хулиганов, террористов, сепаратистов…

Правда, на самом-то деле сравнивать сложновато. Ведь при Иване Васильевиче интересы правительства и населения не были разделены друг от друга! Государство и народ — это было одно и то же, они были едины. Власть не разрушала, а созидала. Страна покрылась сетью школ, почтовых станций. Было основано 155 новых городов и крепостей. Чтобы люди смогли спокойно жить и трудиться, границу прикрыли системы засечных черт, караулов, сторожевых постов. А за пределами границ, на внешних подступах к ним, образовался мощный и динамичный пояс Казачьих Войск. Передовой пояс обороны, а если понадобится, то и наступления. Запорожье — Дон — Терек — Волга — Яик — Оренбуржье — Сибирь. Все эти Казачьи Войска начали формироваться под эгидой Грозного царя!

Иван Васильевич оставил Россию отнюдь не обедневшей, не нищей и не разоренной, он передал сыну богатейшую казну. И на деньги, накопленные отцом, Федор Иоаннович в начале своего царствования примется строить новую стену вокруг Москвы — Белый город. Возведет на Волге Царево-Кокшайск, Самару, Царицын, еще одну линию крепостей на юге — Курск, Белгород, Валуйки, Оскол, Воронеж. Иван Грозный оставил наследнику и мощную армию. Уже закаленную, обкатанную в боях. Достаточно будет небольшой передышки, и она полностью восстановит силы, вновь станут выходить в поле могучие и многочисленные полки.

Через несколько лет после смерти Ивана IV эти полки вдребезги разгромят шведов. Припугнут и заставят присмиреть поляков. А когда крымский хан вздумает предпринять поход на Москву, он получит так крепко, что больше к нашей столице крымцы не сунутся никогда. И уж подавно русским никогда не придется ожидать набегов казанцев, астраханцев, сибирцев. Войны Ивана Грозного обеспечили России мир и такую безопасность, какой она в прежние времена вообще не знала! А это, в свою очередь, принесет ей изобилие, умножение населения, рост городов и сел, расцвет торговли и ремесел…

Но одновременно будут происходить явления совсем иного сорта. Надежды бояр на то, что Годунов стал их союзником, не оправдаются. Он начнет поочередно устранять тех, кто оказался на его пути к захвату трона: Мстиславского, Шуйских, Воротынских, Романовых. По клеветническим обвинениям их станут постригать в монахи, отправлять в тюрьмы, а в темницах будут совершаться тайные убийства. Симеону Бекбулатовичу Годунов подошлет отраву.

Однако надежды Рима и поляков, что временщик возьмется проводить выгодную для них политику, тоже не оправдаются. Зачем ему нужны были все эти иезуиты, уния, королевские и панские интриги, если он получил в распоряжение Россию? Наоборот, он примется оборонять свои владения, возвышать и задабривать Православную Церковь — чтобы, в свою очередь, обрести ее поддержку. А в международных делах, в противовес католикам, начнет сближаться с протестантами. Но не так взвешенно и расчетливо, как это делал Иван Васильевич, а пойдет на самые щедрые уступки — опять же, чтобы получить собственную поддержку.

После разгрома шведов Годунов уговорит царя не отбирать у них Нарву и прочие эстонские земли. Вернет англичанам право беспошлинной торговли, которого лишил их Грозный. И в Москве снова появится врач Якоби. Но теперь он приедет с рекомендациями величайшего специалиста по… женским болезням! Его приставят к царице. То есть врач опять очутится в ключевой точке информации и принятия решений. Кстати, может быть, как раз из-за этого у Федора Иоанновича не будет наследника? Почему бы не подсобить человеку, подарившему такие выгоды британским купцам? Англичане помогут Годунову выкрасть из Риги вдову Магнуса Марию с дочерью Евдокией — дочь и внучка Владимира Старицкого, к своему несчастью, тоже значились конкурентками в игре за корону. Марию Годунов пострижет в монахини, а ее девочку отправит на тот свет [60].

Британские дипломаты и разведка будут иметь исчерпывающие сведения обо всем, что делается при московском дворе, и в 1591 г. посланник Флетчер запишет, что «царский род в России, по-видимому, скоро пресечется». Его прогноз окажется удивительно точным. В том же году, вскоре после сообщения Флетчера, в Угличе будет зарезан царевич Дмитрий, а через 7 лет умрет Федор Иоаннович. Его отравят по более простой схеме, чем отца и брата. Одним лишь мышьяком (содержание в мощах в 10 раз выше предельно допустимого уровня [69]). Но, обратим внимание, последовательность прежняя. Сперва требовалось устранить царевича, а уж потом царя. Чтобы царевич не стал царем. Информаторами при дворе обзаводились не только англичане. Об отравлении Федора Иоанновича Годуновым сообщит уже упоминавшийся голландец Масса. Факт убийства отметят несколько летописей. Вероятно, планировалось, что на первом этапе правительницей станет Ирина при регентстве брата, но она догадается, от чего умер муж, и не захочет участвовать в дальнейших нечистых комбинациях, уйдет в монастырь.

Ну да ничего, Годунов сумеет обработать Земский Собор и станет царем по избранию. На все ключевые посты он расставит своих родственников и клевретов, они примутся хищничать и безобразничать, как их душенька пожелает. А сам Годунов, будучи поклонником Запада, развернет реформы по европейским образцам. Закрепостит крестьян. Взвинтит налоги и начнет сдавать их откупщикам, подати в 20 раз превысят времена Ивана Грозного. А в качестве «отдушины» для народа Годунов отменит запрет на пьянство, откроет кабаки. Заодно это поможет дополнительно выжимать прибыли, люди понесут в питейные дома последнее добро, будут за водку закабалять себя. Это поможет и выявлять недовольных. За неосторожное пьяное слово человека будут хватать и тащить в тюрьму на пытки. Годунов решит ликвидировать казачество, не вписывающееся в «европейские стандарты», начнет преследовать казаков, посылать против них карателей. И страна превратится в пороховую бочку. А поляки и иезуиты бросят в нее «спички» — Лжедмитрия I, Лжедмитрия II…

Страшный взрыв Смуты сметет и Годуновых, и органы власти, народ схлестнется в междоусобицах, и тогда-то, на готовенькое, придут интервенты. Они объявят, что Россия должна стать «польским новым светом», а русским предназначат судьбу индейцев. Но устоит Православная Церковь, которую укрепил и очистил от ересей Иван Грозный. Св. патриарх Гермоген и русские монастыри призовут народ к единению и борьбе. Проявит огромную жизнеспособность земская система, созданная Иваном Васильевичем. Будет разрушена вертикаль власти, но на «горизонталях» сохранятся земские структуры, будут взаимодействовать между собой, формировать ополчения. Грозной силой выступит и казачество. Объединится с земскими ратями, выкинет оккупантов из Москвы, и на Земском Соборе казаки возведут на трон Михаила Романова — внучатого племянница царицы Анастасии.

В мирное время потенциал земской системы реализуется в полной мере. Россия быстро преодолеет последствия Смуты, начнет стремительно развиваться, богатеть, усиливаться, создавать собственную промышленность. При Михаиле Федоровиче продолжится продвижение в южные степи — по методике, уже опробованной Иваном Грозным, строительством засечных черт. Алексей Михайлович сокрушит Польшу, и она от поражения уже не оправится, выпадет из числа великих держав и превратится в разменную монету чужих игр. А Петр Алексеевич доведет до конца начинание Ивана IV, пробьет выход на Балтику.

Укреплять и расширять державу будут и казаки — по тем самым направлениям, которые уже обозначились во времена Грозного. Пройдут всю Сибирь до Тихого океана и перемахнут дальше, на Аляску. Будут брать Азов, а потом и Очаков, Крым, Измаил. Будут отвоевывать Кавказ, заселять Кубань. Из уральских и оренбургских степей двинутся в Среднюю Азию. Защищая страну и народ, они будут участвовать во всех войнах, побеждать поляков, шведов, турок, а дальше и французов, англичан, немцев… А когда придется вдруг очень трудно, когда сложатся дела несправедливо и беспросветно, горько на душе, кто-нибудь вспомнит старинную казачью песню. И зазвучит она над станицей или у походного костра:

Вы подуйте-ка ли вы, уж ветры буйные,

Пошатните-ка ли вы горы высокие,

Пошатните-ка ли вы леса темные,

Разнесите-ка ли вы царску могилушку,

Отверните-ка ли вы уж гробову доску,

Откройте-ка ли вы золоту парчу.

Ты восстань, восстань, батюшка ты Грозный царь,

Грозный царь да ты, Иван Васильевич!

Посмотри-ка, погляди на свою армеюшку…

ЭПИЛОГ

Народ сохранил светлую память об Иване Васильевиче — как о царе-батюшке, защитнике Святой Руси и от внешних врагов, и от произвола притеснителей и лихоимцев. Как ни парадоксально, но даже Смута стала возможной только из-за этой любви к царю. Русские примыкали к Лжедмитриям вовсе не за посулы каких-то «прав» и «свобод», не за соблазны материальных выгод. Нет, со «свободами» и «выгодами» обжегся еще Баторий, и зарубежные режиссеры учли ошибку. Поняли, на чем можно сыграть. Воюя за самозванцев, люди верили, что помогают сыну Грозного, продолжателю его традиций!

Кстати, два его сына, благоверный царь Федор и мученик Дмитрий, причислены к лику святых. И самого Грозного народ почитал как местночтимого святого. Выдающийся богослов архиепископ Сергий (Спасский) в своем фундаментальном труде «Полный месяцеслов Востока» (переизданном в 1997 г. по благословению святейшего патриарха Алексия II) называет царя Иоанна в перечне местночтимых святых, указывая, что имена этих святых «внесению в месяцесловы для общего употребления и календари не подлежат», но это не отрицает «их келейного почитания и дальнейшего собирания сведений о их почитании» [7]. Принадлежность царя к лику местночтимых святых подтвердил и известный церковный историк профессор Е.Е. Голубинский [19].

До нас дошло несколько старинных икон с изображением Ивана Васильевича, где он представлен с нимбом. Например, «Моление царя Иоанна Грозного с сыновьями Феодором и Дмитрием перед иконой Владимирской Божьей Матери». Самая известная из таких икон до сих пор украшает Грановитую палату Кремля — «благоверный и христолюбивый Богом венчанный великий государь царь и великий князь Иоанн Васильевич». Образец ее создавался в царствование св. Федора Иоанновича, а сама она была заново написана в XVII в. знаменитым иконописцем Симоном Ушаковым. Образ Ивана Грозного с нимбом можно увидеть и на фреске Свято-Преображенского собора Новоспасского монастыря.

В 1621 г. был установлен праздник «обретение телеси царя Иоанна» (10 июня по юлианскому календарю), причем в сохранившихся святцах Коряжемского монастыря Иван Васильевич упоминается с чином великомученика [44]. То есть Церковь подтвердила и факт его убийства. Это было сделано патриархом Филаретом Романовым — племянником Анастасии и отцом царя Михаила Федоровича.

Официальное почитание Ивана Грозного постарался пресечь другой патриарх, Никон — авторитет великого самодержца никак его не устраивал, поскольку сам он силился поставить свою власть выше царской, завоевать положение «православного папы». Однако эти честолюбивые потуги кончились крахом, а царь Алексей Михайлович, несмотря на усилия Никона, глубоко почитал Ивана IV. Как раз в правление Алексея Михайловича, по его непосредственным распоряжениям, Симон Ушаков поновлял икону в Грановитой палате, создавалась фреска Новоспасского монастыря. Высоко ставил Грозного и Петр I, считал себя его последователем, говорил: «Этот государь — мой предшественник и пример. Я всегда принимал его за образец в благоразумии и в храбрости, но не мог еще с ним сравняться». Память Ивана Васильевича защищала от нападок Екатерина Великая.

Но о Грозном царе хорошо помнили и те «сильные», которым он в свое время не позволял разгуляться, окорачивал их амбиции и аппетиты, помнили их потомки. Это весьма отчетливо отразилось в нескольких неофициальных летописях (писало-то их или заказывало писать совсем не простонародье). А за границей новая мутная волна «воспоминаний» всплеснула в эпоху Петра I. Когда Россия опять открыла себе дорогу на запад, и ее знамена замаячили на балтийских берегах, в Европе сразу же раздули кампанию насчет «русской угрозы» — ну а для подкрепления этого жупела и для его размалевывания, чтобы выглядел пострашнее, как нельзя кстати пришлась старая клевета про Ивана Грозного, добавились ее свежие переработки.

Следующий пик интереса к личности царя взыграл вдруг в период так называемой «великой» французской революции. И это уж выглядит вовсе удивительным. Революционеры залили кровью собственную страну, всего лишь за несколько дней «народного террора» в Париже 15 тыс. мужчин и женщин, объявленных врагами, были отданы на расправу черни, забиты и растерзаны после мучительных истязаний. Сотни тысяч людей обезглавили на гильотинах, перевешали, утопили, расстреливали картечью, выстраивая толпы обреченных под дулами пушек. Чем же мог ужаснуть французов давно умерший русский царь? Но дело обстояло именно так. Граждане свободной Франции самозабвенно истребляли друг друга, после массовых казней утраивали на трупах веселые праздники с танцами — и при этом возмущались жестокостью Ивана Васильевича! Видать, чем-то очень не нравился православный царь масонам-богоборцам. Что-то такое он сделал в прошлом, чрезвычайно неприятное для них.

А от них покатилось и к нам. Первым в России взялся пачкать Грозного душевнобольной масон Радищев. Правда, Екатерина II быстро нашла на него управу. Но атмосфера в стране менялась, общество заражалось «культурным» западничеством. И за перо взялся Карамзин (кстати, большой поклонник французской революции, Н. Тургенев вспоминал, что «Робеспьер внушал ему благоговение»). Подтасовки Карамзина подхватила вся свора… то есть, простите, принято говорить — плеяда либеральных историков, писателей, публицистов. Критика и протесты, даже и митрополита Московского св. Филарета, игнорировались.

В результате коллективными усилиями было сформировано такое «общественное мнение», что в 1862 г. при создании в Новгороде эпохального памятника «Тысячелетие Руси» фигуры Ивана Грозного на нем вообще не появилось! В скульптурных композициях представлены поэты, писатели, некоторые второстепенные деятели, а первый русский царь, «устроивший» наше Отечество и превративший его в великую державу — отсутствует. Сочли, что не заслужил. Между прочим, в данном отношении российская просвещенная аристократия и умудренная интеллигенция выступили полными единомышленниками Маркса, Энгельса, Ленина. Они тоже испытывали довольно серьезную аллергию к Ивану Васильевичу и внесли свою лепту в его очернительство.

Но простой народ… по-прежнему чтил его! Сохранились свидетельства, как вплоть до самой революции к захоронению государя в Архангельском соборе приходило множество людей — поклониться, приложиться. Протоиерей Н. Извеков в 1916 г. писал: «У гробницы его, по усердию многих богомольцев собора, служатся панихиды с поминовением или одного имени царя Иоанна Васильевича или же с прибавлением к оному имен своих родственников» [40]. Люди верили, что особенно он помогает добиться справедливости в суде, и просили его о заступничестве «как небесного предстателя перед Праведным Судьей — Христом»[72].

В руководстве страны отношение к Ивану Грозному стало меняться при Александре III, когда был взят курс на укрепление Православия и патриотических ценностей. По указанию императора мастерами Палехской школы был отреставрирован образ Ивана Васильевича в Грановитой палате. Появился ряд работ, опровергающих клевету либералов. А в 1910-х гг., при Николае II, Святейший Синод начал подготовку к канонизации ряда подвижников. В списке значился и Грозный царь [69]. Завершить эту работу не успели. Грянула революция.

И вот ведь какая интересная штука получается! В переломный момент русской истории выяснилось, что повальное поношение Ивана IV сыграло не только теоретическую роль — как оно там было, в далеком прошлом? Нет, значение клеветнических кампаний оказалось очень даже практическим, очень даже «прикладным». Потому что 2 марта 1917 г. в царском поезде в Пскове перед Николаем II встал абсолютно такой же выбор, какой стоял когда-то перед Иваном Васильевичем. Отречься от престола или «явить грозу» и сурово карать изменников? Выбор был тот же, но времена другие. И государь император уже знал, как ославили Грозного, как дорого обошлось его памяти и его репутации решение, которое он принял. Такого Николай Александрович не захотел. Он сделал другой выбор, противоположный. Хотя и ему самому, и государству, и всему народу это обошлось еще дороже…

Но чтобы завершить книгу, необходимо упомянуть еще один факт. В этот же день, 2 марта 1917 г., когда царь подписал отречение, в подмосковном селе Коломенском была явлена Державная икона Божьей Матери. Ранее неизвестная — на ней Пресвятая Богородица изображена на троне, в российской короне, с атрибутами царской власти. Сама Царица Небесная приняла выпавшие из рук государя скипетр и державу. То есть Она стала и Государыней России. Единственной законной Властительницей России, и остается Ею до сих пор, хотя мы, к сожалению, не задумываемся об этом…

Однако имеет смысл обратить внимание и на другое. Где именно явилась Державная икона? В храме Вознесения Христова! В том самом храме, который был построен в честь рождения Ивана Васильевича. В том храме, где Грозный царь повелел пристроить загадочный трон. Помните? Странный белокаменный трон, расположенный таким образом, что на нем не мог сидеть ни сам государь, и вообще никто из земных властителей. А икона с Пресвятой Богородицей на троне была обретена в подклете церкви. Примерно под тем местом, где сохранился необычный трон!

Этот храм хорошо известен. Вы наверняка много раз видели его на открытках, фотоснимках, по телевизору. Тем не менее, если вдруг вам не доводилось бывать в Коломенском, хочется посоветовать — не поленитесь, съездите. Полюбуйтесь на него не на изображениях, а воочию. Не пожалеете. Смотреть на храм Вознесения Христова лучше с нескольких точек, и издалека, и вблизи. На расстоянии он выглядит изящным и легким, как стройная белая свеча, возносящая наши молитвы к Небу. Но когда вы подойдете к его основанию, то увидите и почувствуете, какая огромная масса, какая колоссальная сила и мощь наполняют эту красоту! Храм сам похож на великого и могущественного царя! Царя, твердо опирающегося на высокий берег Москвы-реки и вздымающего к самым облакам увенчанную крестом корону. Раскрывающего своим крестом бескрайнюю высь и соединяющего земное и Небесное. Может быть, он похож на величественный памятник Ивану Грозному? А может быть, на того Царя, который когда-нибудь явится, чтобы спасти Россию?

21 ноября, Собор Архистратига Михаила, 2008 г. от Рождества Христова

п. Монино

БИБЛИОГРАФИЯ

1. Святое Евангелие Господа нашего Иисуса Христа, Синодальное издание.

2. Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссиею, т. 1–2. СПб, 1841.

3. Акты Московского государства, т. 1–2. СПб, 1894.

4. Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России, т. 1–2. СПб, 1865.

5. Алексеев Д.Г. Под знаменем Москвы: борьба за единство Руси. М., 1992.

6. Алексеев Ю.Г. Государь Всея Руси, Новосибирск, Наука, 1991.

7. Архиепископ Сергий (Спаский). Полный месяцеслов Востока, в 3-х т., (репринтное воспроизв. издания 1901 г.). М., Православный Паломник, 1997.

8. Архимандрит Макарий (Веретенников). Митрополит Макарий и его время. М., 1996.

9. Белоусов Р.А. Экономическая история России, в 2 кн. М., 1999.

10. Большая советская энциклопедия, т. 1–30. М., 1970–1978.

11. Борисов Н.С. Иван III. М., Молодая Гвардия, 2006.

12. Бретон Г. Женщины и короли, т. 2. М., Пересвет, 1993.

13. Великая Н.Н. Казаки Восточного Предкавказья в XVIII–XIX вв., Ростов-на-Дону, 2001.

14. Висковатов А.В. Краткий исторический обзор морских походов русских и мореходства их вообще до исхода XVII столетия. СПб, 1994.

15. Военный энциклопедический словарь. М., 1984.

16. Всемирная история, т. 4–5. М., 1956.

17. Всемирная история, в 24 томах, Минск, Литература, 1996.

18. Герберштейн С. Записки о Московии. М., 1988.

19. Голубинский Е.Е. История канонизации Святых в Русской Церкви. М., 1903.

20. Гордеев А.А. История казаков, т. 2. М., Страстной бульвар, 1992.

21. Готье Ю.В. Английские путешественники о Московском государстве в XVI в., Л., 1938.

22. Гусев В.И. Чтобы чужие люди… безвестно не приходили // Военно-историч. журнал, № 5, 1997.

23. Гуляев В.И. Города-государства майя. М., 1979.

24. Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая Степь. М., Айрис-пресс, 2002.

25. Гумилев Л.Н. От Руси до России. М., Айрис-пресс, 2002.

26. Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера земли. СПб, Азбука-классика, 2002.

27. Дневник последнего похода Стафана Батория на Россию. Псков, 1882.

28. Документы о сражении при Молодях в 1572 году // Исторический архив, № 4, 1959.

29. Домострой. М., Сов. Россия, 1990.

30. Домострой. М., Худ. литература, 1991.

31. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI в. М.-Л., 1950.

32. Забелин И. Домашний быт русских цариц. М., 1872.

33. Забылин М. Русские народ, обычаи, обряды, предания, суеверия. М., Русская книга, 1996.

34. Запорожская Сечь. Рыцарский орден Днепра. Сб. документов. М., Алгоритм, 2004.

35. Земная жизнь Пресвятой Богородицы и описание святых чудотворных ее икон, состав. Снесарева С. М., Благовест, 2001.

36. Зимин А.А., Хорошкевич А.Л. Россия времен Ивана Грозного. М., Наука, 1982.

37. Иван IV Грозный. Сочинения. СПб, Азбука, 2000.

38. Иванов Л.Л. Вакханки и куртизанки. М., Автор, 1993.

39. Избранные жития святых. СПб, Сатис, 2007.

40. Извеков Н., протоиерей. Московский придворный Архангельский собор. М., 1916.

41. Ильченко А.Е. Козацкому роду нет переводу. М., Сов. писатель, 1978.

42. Иннес Х. Конкистадоры. М., Центрполиграф, 2002.

43. Иностранцы о древней Москве. Сборник док., составит. М.М. Сухман. М., Столица, 1991.

44. Историческое свидетельство: святцы Коряжемского монастыря // Русский вестник № 45–46, 2002.

45. История России с древнейших времен до конца XVII века. Под ред. А.Н. Сахарова, А.П. Новосельцева. М., Изд. АСТ, 1996.

46. История России с древнейших времен до конца XVII века. Под ред. П.В. Волобуева. М., 2000.

47. История Украины в документах и материалах, т. 3, Киев, 1953.

48. Казанская история. М.-Л., 1954.

49. Карамзин Н.М. История государства Российского, т. V–VIII, т. IX–XII. М., Золотая аллея, 1993.

50. Кастело А. Королева Марго. М., Молодая Гвардия, 1999.

51. Ключевский В.О. Курс русской истории, соч. в 9 томах, т. 2. М., Мысль, 1988.

52. Клуа И. Екатерина Медичи. Р-н-Д, Феникс, 1997.

53. Кобрин В.Б. Иван Грозный. М., Моск. рабочий, 1989.

54. Кожинов В. История Руси и русского слова. Современный взгляд. М., Чарли, 1997.

55. Козлова Г.Г. Об описании Московии Александром Гваньини / Античность и современность. М., 1972.

56. Коринфский А.А. Народная Русь. М., 1901.

57. Коробов П. Царская усыпальница // Независимая газета, 26.02.2000.

58. Костомаров Н.И. Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI–XVII столетиях. М., 1992.

59. Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. СПб, 1913.

60. Костомаров Н.И. Смутное время Московского государства. М., Чарли, 1994.

61. Культура средневековой Руси. Л., 1974.

62. Лимонов Ю.А. Россия начала XVII в. Записки капитана Маржерета. М., 1982.

63. Лихачев Д.С. Великое наследие. М., 1980.

64. Лихачев Д.С. Русские летописи. М., Изд АН СССР, 1947.

65. Лотман Ю.М. К вопросу об источниковедническом значении высказываний иностранцев о России / Сравнительное изучение литературы. М., 1976.

66. Лошиц Ю.М. Дмитрий Донской. М., Молодая Гвардия, 1983.

67. Лубченков Д., Романов В. Любовь и власть. Вильнюс, Полина, 1991.

68. Мальцев В.П. Борьба за Смоленск. Смоленск, 1940.

69. Манягин В.Г. Правда Грозного Царя. М., Алгоритм, 2006.

70. Меховский М. Трактат о двух Сарматиях. Ред и пер. Аннинского С.А. М.-Л., 1936.

71. Меховский Я. История морского пиратства. Тула, Филиппок, 1993.

72. Митрополит Иоанн (Снычев). Самодержавние духа. СПб, царское дело, 1995.

73. Мунчаев Ш.М., Устинов В.М. История России. М., Норма, 2002.

74. Нестеров Ф.Ф. Связь времен. М., 1980.

75. Никитин Н.И. Сибирская эпопея XVII века. М., Наука, 1987.

76. Никольский Е.В. Улыбающаяся Богородице дарует материнство // Русская история, № 1–2, 2008.

77. Никольский Н.М. История русской церкви. М., Политиздат, 1988.

78. Новое известие о России времен Ивана Грозного. «Сказание» Альберта Шлихтинга. Л., 1934.

79. Одежда народов Восточной Европы в средние века. М., 1989.

80. Оксфордская иллюстрированная энциклопедия, т. 3, Всемирная история. М., Инфра-М, 1999.

81. Опарина Т.А. Иноземцы в России XVI–XVII вв. М., Прогресс-традиция, 2007.

82. Орлов А.С., Георгиев В.А. и др. Хрестоматия по истории России с древнейших времен до наших дней. М., 1990.

83. Панова Т.Д. Пора, пора, уж подан яд… // Знание — сила, № 12, 2000.

84. Панова Т.Д. Уж подан яд, пощады не проси…// Знание — сила, № 7, 1998.

85. Пашков Б.Г. Русь, Россия, Российская империя: хроника событий. 862–1917 гг. М., 1994.

86. Петрей П. История о великом княжестве Московском. М., 1867.

87. Писцовые книги Московского государства, ч. 1. СПб, 1877.

88. Платонов С.Ф. Лекции по русской истории. М., 1993.

89. Платонов О.А. Русская цивилизация. М., Роман-газета, 1995.

90. Повесть о прихождении Стефана Батория на град Псков. М.-Л., 1952.

91. Поликарпов В.С. История нравов России. Р-н-Д, Феникс, 1995.

92. Полное собрание русских летописей. ПСРЛ. М., Изд. восточн. литерат., 1962–1965.

93. Полосин И.И. Записки немца-опричника о Москве Ивана Грозного. М., 1925.

94. Поляков Г., протоиерей. Военное духовенство России. М., ТИИЦ, 2002.

95. Попко И.Д. Терские казаки с стародавних времен. Вып. 1. Гребенское войско. СПб, 1880.

96. Послание Иоганна Таубе и Элерта Крузе // Русский исторический журнал, кн. 8, 1922.

97. Поссевино А. Московия. Исторические сочинения о России. Ред. и примеч. Годовниковой Л.Н. М., 1983.

98. Потто В.А. Два века Терского казачества (1577–1801), т. 1. Владикавказ, 1912.

99. Похлебкин В.В. Внешняя политика Руси, России и СССР за 1000 лет в именах, датах, фактах, вып. 1. М., 1992.

100. Преображенский А.А. Урал и Западная Сибирь в конце XVI – начале XVII в. М., 1972.

101. Пресняков А.Е. Российские самодержцы. М., 1990.

102. Проезжая по Московии. Россия XVI–XVII вв. глазами иностранцев. Под ред. Н.М. Рогожина. М., Международные отношения, 1991.

103. Религии мира. Энциклопедия для детей, т. 6–7. М., Аванта, 1996.

104. Ржига В.Ф. Литературная деятельность Ермолая Еразма / Летопись занятий Археографической комиссии, вып. 33. Л., 1926.

105. Россия XV–XVII вв. глазами иностранцев. Л., Лениздат, 1986.

106. Рубан В.Г. Краткая летопись Малыя России с 1506 по 1776 год. СПб, 1777.

107. Русская военная сила. История развития военного дела от начала Руси до нашего времени, т. 1. М., 1897.

108. Русский биографический словарь, т. 1–25. СПб, 1896–1913.

109. Рыбаков Б.А. Древняя Русь. Сказания, былины, летописи. М., Изд. АН СССР, 1963.

110. Рыбаков Б.А. Из истории культуры Древней Руси. М., 1984.

111. Рябцев Ю.С. Путешествие в Древнюю Русь. Рассказы о русской культуре. М., Владос, 1995.

112. Савостьянова А.А. Записки Джерома Горсея о России конца XVI – начала XVII вв. / Вопросы историографии и источниковедения отечественной истории, МГПИ. М., 1974.

113. Сахаров А.М. Образование и развитие Российского государства в XVI–XVIII вв. М., 1962.

114. Святый княже Александре, моли Бога о нас! Под ред. митрополита Ташкентского и Среднеазиатского Владимира, Сибирская Благозвонница, 2007.

115. Скржинская Е.И. Барбаро и Контарини о России. Л., 1971.

116. Скрынников Р.Г. Борис Годунов. М., 1978.

117. Скрынников Р.Г. Ермак. М., Просвешение, 1986.

118. Скрынников Р.Г. На страже московских рубежей. М., 1986.

119. Скрынников Р.Г. Иван Грозный. М., 1975.

120. Скрынников Р.Г. Минин и Пожарский. М., Молодая Гвардия, 1981.

121. Слово Древней Руси. М., Панорама, 2000.

122. Смирнов Н.А. Россия и Турция в XVI–XVII веках. М., 1946.

123. Собрание государственных грамот и договоров, т. 2–3. М., 1819–1822.

124. Советская историческая энциклопедия, т. 1–16. М., 1961–1976.

125. Советский энциклопедический словарь. Под ред. А.М. Прохорова. М., Сов. Энциклопедия, 1987.

126. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. В 15 кн. Кн. V–VIII. М., 1962.

127. Соловьев С.М. Чтения и рассказы по истории России. М., Правда, 1989.

128. Сочинения Ивана Пересветова. М.-Л., 1956.

129. Стариков Н.В. История России. Справочник студента. М., ПРИОР, 2001.

130. Стоглав. СПб, 1863.

131. Судебники XV–XVI вв. М.-Л., 1952.

132. Татищев В.Н. История Российская. М., Изд. АН СССР, 1962–1963.

133. Тимофеев И. Временник. М.-Л., 1951.

134. Тихомиров М.Н. Российское государство XV–XVII вв. М., 1979.

135. Тихомиров М.Н. Средневековая Россия на международных путях. М., Наука, 1966.

136. Успенский Ф.И. История Византийской империи, в 5 т. М., АСТ, 2001.

137. Федотов Г.П., Святой Филипп, митрополит Московский. Житие и подвиги Филиппа, митрополита Московского и всея Руси, собр. соч. в 12 т., т. 3. М., Мартис, 2000.

138. Флоря Б.Н. Иван Грозный. М., Молодая гвардия, 2003.

139. Флоря Б.Н. Русско-польские отношения и балтийский вопрос в конце XVI – начале XVII вв. М., 1973.

140. Форстен Г.В. Балтийский вопрос в XVI–XVII вв., т. 1–2. СПб, 1893–1894.

141. Харлицкий М.С., Хромов С.С. Русские праздники, народные обычаи, традиции, обряды. М., Рос. Унив. Дружбы народов, 1996.

142. Хрестоматия по русской военной истории. М., Воениздат, 1947.

143. Шамбаров В.Е. Великие империи Древней Руси. М., Алгоритм, 2007.

144. Шамбаров В.Е. Казачество. История вольной Руси. М., Алгоритм, 2007.

145. Шамбаров В.Е. Правда варварской Руси. М., Алгоритм, 2006.

146. Шамбаров В.Е. Тайна воцарения Романовых. М., Алгоритм, 2007.

147. Шикман А.П. История России. Школьный биографический словарь. М., Эксмо, 2001.

148. Широкорад А. Энциклопедия отечественной артиллерии. Минск, 2000.

149. Шпренгер Я., Инститорис Г. Молот ведьм, с предисл. проф. С. Лозовского. М., Интербук, 1990.

150. Шумов В.В. История казачества в вопросах и ответах. Р-н-Д, Ростиздат, 2003.

151. Энциклопедический словарь. СПб, изд. Ф.А. Брокгауз, А.И. Ефрон, 1890–1904.

152. Юрганов А.Л., Кацва Л.А. История России XVI–XVIII вв. М., 1996.

153. Яворницкий Д.И. История запорожских казаков: в 3-х т. Киев, 1990–1992.

Content

В.Е. Шамбаров
ЦАРЬ ГРОЗНОЙ РУСИ

ПРОЛОГ

1. НАСЛЕДНИК ТРЕТЬЕГО РИМА

2. КАК НАЧИНАЛАСЬ ЗАПАДНАЯ ЭКСПАНСИЯ

3. ОТКУДА ПРИХОДИЛИ ЕРЕСИ?

4. КОРОЛИ И ИХ ПОДДАННЫЕ

5. СОСЕДИ РУСИ И КАЗАЧЕСТВО

6. ОТЕЦ ИВАНА ГРОЗНОГО

7. БЫЛА ЛИ НА РУСИ ОППОЗИЦИЯ?

8. КАК НАЧАЛАСЬ РЕФОРМАЦИЯ

9. ПОКА ЦАРЕВИЧ БЫЛ В ПЕЛЕНКАХ…

10. КТО И КАК УПРАВЛЯЛ РОССИЕЙ

11. В ПЕТЛЕ ФРОНТОВ И ЗАГОВОРОВ

12. ЧЕМ ОПРЕДЕЛЯЛАСЬ ЕВРОПЕЙСКАЯ ПОЛИТИКА?

13. ПЕРЕВОРОТ

14. РЕБЕНОК И ВРЕМЕНЩИКИ

15. ОТРОК МУЖАЕТ

16. ОСМАНЫ, ИХ СОЮЗНИКИ И ПРОТИВНИКИ

17. ВЕНЧАНИЕ НА ЦАРСТВО

18. «ИЗБРАННАЯ РАДА»

19. БЫТЬ ДЕРЖАВОЙ ИЛИ УЛУСОМ?

20. ВРЕМЯ РЕФОРМ

21. КАЗАНСКОЕ ЗНАМЯ

22. ВЛАСТЬ И ВЕРА

23. БОЯРСКИЙ БУНТ

24. АНАСТАСИЯ ПРОТИВ СИЛЬВЕСТРА

25. КАЗАКИ ШТУРМУЮТ ЦАРСТВА

26. НАРОДНЫЙ ЦАРЬ

27. ЛИВОНСКАЯ ПРОБЛЕМА

28. КАК АНГЛИЧАНЕ «ОТКРЫВАЛИ» РОССИЮ

29. РАДОСТНЫЙ МИР ДОМОСТРОЯ

30. ВПЕРЕД, К БАЛТИКЕ!

31. ДОРОГА В ПРОПАСТЬ

32. БОРЬБА И ПОТЕРИ

33. БАТАЛИИ НА ПОПРИЩЕ ДИПЛОМАТИИ

34. ГРОМ НАД ПОЛОЦКОМ

35. КАТОЛИЦИЗМ ПЕРЕХОДИТ В АТАКУ

36. КОГДА ИОАНН СТАЛ ГРОЗНЫМ?

37. ОПРИЧНЫЙ ПОРЯДОК

38. ПАУТИНЫ ИНТРИГ

39. СОРВАННЫЙ ПОХОД

40 . ДИВНОЕ УЗОРОЧЬЕ

41. ИЕЗУИТЫ ДЕЙСТВУЮТ

42. КАЗАКИ ПРОТИВ ОСМАНСКОЙ ИМПЕРИИ

43. ЗАГОВОР РАСКРЫВАЕТСЯ

44. МОСКОВСКОЕ ПОЖАРИЩЕ

45. ПОЛЕ СЛАВЫ — У ВОСКРЕСЕНИЯ НА МОЛОДЯХ

46. О «ЦАРСКИХ НЕВЕСТАХ»

47. КАНДИДАТ НА ПОЛЬСКИЙ ТРОН

48. ВАРФОЛОМЕЕВСКАЯ НОЧЬ

49. НА СТЕПНЫЕ ПРОСТОРЫ!

50. В СОЮЗЕ С ИМПЕРАТОРОМ

51. ГОСУДАРЮ КРЕПКО СЛУЖИТИ…

52. БУРЯ С ЗАПАДА

53. БУРЯ НАРАСТАЕТ

54. ПСКОВСКАЯ ТВЕРДЫНЯ

55. БАЛЕТЫ И ПИРАТЫ

56. О ПАПАХ И ВОЛКАХ

57. АНГЛИЙСКИЙ «БАНТИК»

58. НА СИБИРЬ!

59. ПОСЛЕДНЯЯ ГРОЗА

60. ПОТОМ…

ЭПИЛОГ

БИБЛИОГРАФИЯ