Ольга Шумяцкая, Марина Друбецкая

Ида Верде, которой нет

Пролог

Ветер гнал по ледяному склону снежную пыль. Началась метель, стихла и вновь завальсировала. Казалось, танцует пара теней: то тает, превращаясь в двуглавый колеблющийся призрак, то обретает зыбкую плоть.

Кинооператор Андрей Гесс следил за кружением снега:

— Гляньте-ка, какие ледяные танцы! А в штиль пришлось бы ставить ветродуи. Убили бы на это весь день, — бурчал он себе под нос.

Гесс стоял на деревянной площадке, выстроенной в гроте у горного склона. Справа — скала, слева — обрыв. Вокруг высятся вершины Минги-Тау, кавказского горного хребта. И равнодушно молчат. Выжидают.

Был мглистый полдень, но съемка никак не начиналась. Однако снегопад усиливался, и пора было принимать решение — начинать или сворачиваться. В крошечном гроте хватало места только для кинокамеры и оператора. Решили, что режиссер и ассистентская челядь останутся на нижней линии склона, лента которого тянется с вершины на пятьсот метров, завязывается в узелок у разлапистых мрачных елок и вьется дальше — к поселку Терскол.

На съемочную площадку поднимались на новенькой канатной дороге, которую запустили всего год назад — в двадцать седьмом. Самую верхнюю станцию — в двух тысячах километров над уровнем моря — открыли меньше месяца назад. Собственно, первыми стали ее обживать члены съемочной группы фильма «Охота на слезы». Фильм снимали уже полгода, и конца-края этому не видно было.

Требовалось снять сцену, в которой героиня, окончательно запутавшись в собственных страхах, бежит по снегу, спасаясь от невидимой погони. Ищет «щель». В сценарии так и было сказано: «… щель, то есть невидимая до поры до времени дверь, которая поможет ей скрыться».

Гесс выглянул из грота и посмотрел вниз: режиссер ходил вокруг палатки и, наверное, как обычно, кого-то смешил. Оператор потер уши: его все время отвлекал посторонний звук. Вроде свиста… Только кто тут может свистеть? Неведомая птица? Или — только не это! — опять что-то трется в механизме камеры? Он приложил ухо к ее металлическому корпусу — свист смолк.

Сверху ему махала рукой Ида.

Гесс наклонился к видоискателю и молниеносно приблизил фигурку актрисы в длинной лисьей шубе, запахнутой на манер халата. Там пряталась кружевная пижама — шубу героине предстояло потерять, оступившись в середине кадра.

«Она в хорошем настроении, значит, снимем быстро», — сказал себе Гесс.

Ида заговорщицки подмигнула ему. В этом был особый шик ее поведения на съемках: она не себя преподносила, как обычно это происходит с дивами, а сама следила за всей площадкой с рощицами световых приборов, упрямым племенем роликовых тележек или, как сейчас, — с лесом ощерившихся скал. Иногда, чуть склонив голову и прищурившись, Ида оглядывала декорацию и шепотом, взглядом, едва заметным поворотом головы предлагала что-то поправить. А уж перемигивание ее с оператором давно превратилось в ритуал.

Гесс видел Иду на крупном плане — как будто ее фотография стояла перед ним на столе.

«И все-таки ее лицо создано для детектива — завораживает и пугает одновременно!» — в который раз подумал Гесс.

Сколько раз за последние шесть лет царствования дивы Верде на экране он разглядывал пейзаж ее лица и выдумывал всякие сравнения: то ему виделись под глазами озера, на дне которых можно искать утопленников, то в очертаниях ноздрей точеного носика — тоннели, ведущие в райские кущи через заброшенные вокзалы — Ида Верде пугала нежданным уродством, потом устало улыбалась и — зачаровывала.

Потом, когда фильм будет закончен, ее лицо и она сама, вся, достанется сотням тысяч зрителей. По всей империи замелькают в темных залах белые носовые платки, захлюпают носы, потекут слезы. А пока это лицо — только для него, оператора Гесса. Вот он, завораживающий Россию от края до края крупный план: прямой нос, прямая линия губ, знаменитая волна мелких пепельных кудрей, ниспадающих вдоль бледных щек, — «лик злого ангела», как писали в начале ее карьеры журналисты. Красота, которая тает под воздействием тени, случайно упавшей на лицо.

Наконец пасьянс предсъемочной суеты сложился.

Отмашка режиссера: «Камера!» — и Ида, поскальзываясь, начала преодолевать крутой склон, отбиваясь от невидимых преследователей.

«Или видимых ей?» — Гесс вспомнил, как позавчера в баре отеля Ида рассказывала свой сон, и присутствующих затягивало в воронку ее мрачных фантазий.

Как же хороша она в кадре! Надменная пластика и обиженная осанка превращают реальную женщину в блуждающий призрак, пугливо касающийся земной тверди.

«Враги обзавидуются, — присвистнул Гесс. — Эта заторможенная поступь… Смешно, ей-богу, что Лозинский надеялся заменить ее дублершей. Просто бред! Пусть хоть сто дублерш из Императорского физкультурного общества без устали кувыркаются — никто так, как Ида, пройти не сумеет!»

Ида, полуобернувшись, застыла у края пропасти — съемка первого дубля закончилась.

— Ну что? Все в порядке? — Ветер снизу принес крик Кольхена.

— Отлично! — полетел под горку ответ.

— Второй дубль?

Гесс утвердительно замахал рупором.

Ветер усилился и снова поднял снежные вихри.

Кольхен дал отмашку, Гесс включил камеру, пленка услужливо застрекотала.

Однако Ида не появлялась.

Что там у них случилось? Гесс досчитал до пяти. Потом еще до пяти. И выключил камеру.

Снежные вьюны пронеслись вдоль склона — просто дамы в бальных платьях, — а больше никого. Неужели дива затеяла скандал с костюмершей? Только не сейчас! Ну наконец-то! Появилась фигурка в шубе, махнула рукой, снова скрылась. Значит, можно начинать.

Что-то снизу кричал Кольхен, но ветер разнес слова в клочки.

Гесс включил камеру, и после полуминутной задержки актриса все-таки появилась.

«Да что с ней такое? Теперь еле ноги волочит. Понятно, нервы у нее ни к черту после того, что устроил Лозинский», — продолжал болтать сам с собой Гесс.

Вокруг героини заплясала белая пыль, и оператор успокоился: отличный кадр. Неплохо. Очень неплохо. Наезжать на крупный план не стал — уж больно хороша сцена.

— Но что все-таки за свист? Если это опять та назойливая шестеренка, сам прыгну в пропасть, не буду ждать, пока Нахимзон меня удушит, — бормотал Гесс.

Он глянул вниз — Кольхен прыгал и размахивал руками. Издалека режиссерская пантомима выглядела комично. Вот Кольхен вскидывает руки в больших варежках, падает в громоздких валенках на колени и тут же оперным жестом взывает к помощникам, чтобы те вернули его в вертикальное положение.

При подъезде к поселку Терскол в снегу увяз таксомотор — синенький горбатый автомобиль отечественного производства. Шины — никуда не годятся! Но, конечно, обходятся дешевле, чем заграничные. И передняя ось спроектирована так себе. А какие сугробы навалило за последний час! Просто горы!

Шофер сигналил уже несколько минут — помощь не помешала бы.

Машина пришла снизу, из Нальчика.

Дверца открылась, и, бросив на сиденье плед, из авто вылез Алексей Лозинский. Тут же провалился в снег, с трудом выбрался. Прикрыв лицо от метели, посмотрел вверх. Неприятное подозрение, интуиция, было время, редко его обманывавшая, уже час гнала таксомотор по опасной горной дороге. Вот вдалеке на белом полотне склона возникла темная фигурка.

Лозинский спешно двинулся к станции канатной дороги. Что-то не так… Не так…

— Бог мой, это же Лозинский! Муж Верде! Что-то сегодня будет! Продолжение скандала! — залепетала оставленная внизу в студийном грузовике помощница гримерши, увидев высокого мужчину, который торопливо прокладывал себе тростью путь в снегу.

Но никто не обратил внимания на ее возгласы.

Гесс прижимал ухо к холодному металлу камеры, пытаясь разобраться, откуда идет свист. Надсадное гудение, похожее на крик птицы, уже перекрывало остальные звуки. Но источник? Где его источник?

Вдруг на отвесном склоне, что вертикальным занавесом располагался в глубине кадра — выше горизонтали, по которой, увязая в снегу, бежала сейчас Ида (она странно притормаживала, будто в замедленной съемке), — Гесс увидел черную точку. Ранка в белом покрывале снега. Ранка стала расползаться. И он понял…

— Ида! Назад! Все к деревьям! Держитесь за деревья! — закричал Гесс. Лавина!

Лавина уже тронулась. Гесс видел происходящее в замедленном режиме. На самом деле снежная волна мчалась со скоростью океанской. «Вот откуда был свист!» — пронеслось в голове у Гесса. От вселенского грохота, заполнившего пейзаж, отделялся звук, казавшийся теперь совершенно кукольным: все еще работающая камера стрекотала, как детская игрушка. Еще полминуты — пленка закончилась, — и камера закрутилась вхолостую.

Гесс оцепенел. Линия горы, где две минуты назад кривлялась актерская фигурка, была чиста. Пуста. Как обрывок пленки, дернулось воспоминание о страшном закатном часе в Индии, когда его камера, включенная Сергеем Эйсбаром, сняла катастрофу на упавшем мосту.

Лавина промчалась по склону, и тонны снега рухнули в ущелье. Люди, толпившиеся у съемочных палаток под склоном, успели лишь вскочить и — застыли в ужасе и инстинктивном облегчении: снежное чудовище отвернулось от них.

Лозинский широко раскрытыми неподвижными глазами глядел вверх, не замечая, как его рука мнет шерсть пальто с левой стороны, возле онемевшего сердца. Ему казалось, что сквозь колкий снег, град, зло бьющий по лицу, он видит на фоне горного склона крупный план Идиных прозрачных глаз.

Еще в начале их работы над фильмом она, выхватывая пальцами льдинки из треугольного бокала с коктейлем, предлагала ему для финала спецэффект: настоящий взгляд громадины горного хребта, насмешливый или вопросительный — какой хочешь, Лекс! «Это же легко делается наложением кадров! Помнишь мои глазищи, которые подставили рыси в „Чарльстоне на циферблате“? Двойная экспозиция».

Слишком великолепно. Слишком много слез в зале.

«Значит, Иды Верде больше не будет?» — спросил себя Лозинский.

Ему показалось, что он стал бесплотным, и на несколько минут он потерял сознание.

Часть первая

Злой ангел

Глава первая

Вероломная барышня

Зиночка закрыла глаза и прижала пальцы к воспаленным векам.

В читальной зале Фундаментальной библиотеки Московского университета на Моховой царил полумрак. Лампа под зеленым стеклянным абажуром бросала холодный свет на страницы учебника по археологии.

«Исследователями установлено, что пазырыкцы не были только кочевниками, разводившими коней, крупнорогатый скот, овец и коз, но также занимались земледелием. О социальном расслоении говорят разные по размеру и богатству сопроводительного инвентаря, качественно срубленные из бревен могильные камеры. Раскопки на Укоке показали, что пазырыкцы, находясь на стыке трех крупных культурных регионов: Центрально-Азиатского, Алтай-Саянского и Средне-Азиатского — испытывали культурное влияние этих важнейших евразийских центров этногенеза и сами активно участвовали в формировании культуры Центральной Азии».

Сухие строки учебной статьи могли нагнать скуку и сон на кого угодно, только не на Зиночку. Сидя с закрытыми глазами на жестком библиотечном стуле, она воображала высоких людей с большими головами, мощными шеями, будто вырубленными из гранита лицами с прямыми хищными носами и синими полосами татуировок, мужчин — в островерхих шлемах, женщин — в искусно сделанных париках.

Она сама, будучи еще девчонкой, вместе с отцом Владимиром Ивановичем Ведерниковым, академиком Императорской академии наук по части истории и древностей азиатских народов, возглавлявшим кафедру археологии исторического отделения Московского университета, ездила на раскопки древних курганов в Западную Сибирь, киргизскую и монгольскую степи. Именно там, в Монголии, в Орхонской экспедиции, на глазах у Зиночки были обнаружены уникальные орхонско-енисейские рунические надписи, которые потом перевел ее отец. А на Алтае, в теперь уже знаменитом могильнике Берель, найдена мумия молодой женщины.

И сейчас, по прошествии пяти лет, Зиночка помнила, как тек серый песок между осторожных пальцев археологов и из-под него, словно из-под таинственного мистического покрова, выступала, обнажаясь, фигура женщины. Она лежала, согнув колени, откинув в сторону правую руку, укрытая меховым покрывалом, будто спасалась от неземного холода. Золотые серьги в ушах. Гривна на шее. Парик. Аппликации из золотой фольги, искрами рассыпанные по меху: сплетенные в причудливый клубок цветы, листья, стебли. Рядом — скелеты шестерых коней, седла, упряжь.

Тайна жизни и смерти этой женщины долгое время не давала Зиночке покоя, и по вечерам, засыпая, Зиночка предавалась фантазиям, в которых сама скакала по степи в островерхой шапке на коне с мордой грифона и рогами антилопы. Пятнадцатилетняя, она не испугалась тогда разрытой могилы, а скорее была зачарована тем, как из небытия заново прорастает давно исчезнувший, погребенный в курганах мир. Она думала, что так бывает только в кино: лишь кинопленка хранит образы ушедших людей.

Отец тогда похвалил ее. Сказал:

— Молодец, что не боишься. Будешь археологом.

— И найду свою Трою, — откликнулась она.

Отец рассмеялся, а Зиночка твердо решила, что будет первой в истории женщиной, раскопавшей древний город.

Это было пять лет назад, осенью 1917-го.

В тот год — Зиночка помнила об этом смутно — после возвращения в Москву ей пришлось спешно наверстывать пропущенные занятия в гимназии, для чего были наняты репетиторы по французскому и математике, так что в разговоры взрослых она не вникала.

В тот год случилось нечто, очень взволновавшее родителей. В Петербурге зрел заговор против царя. Вроде бы какие-то люди хотели его свергнуть. Вроде бы их арестовали, а главарей — расстреляли. Родители называли этих людей бандой. Звучало странное слово «большевики», удивившее и рассмешившее Зиночку.

— А чего у них больше? — спросила она отца.

Но тот нахмурился и, отвернувшись, зашуршал газетой. И Зиночка поняла, что спрашивать о «большевиках» родителей не надо. Тем более их уже нет, а контрольная по французскому — вот она, на следующей неделе.

С тех пор Зиночка еще несколько раз ездила с отцом в экспедиции, а потом вышел указ, разрешающий девушкам обучаться в университетах наравне с молодыми людьми, и она поступила на историческое отделение.

Сейчас, в двадцать лет, она оканчивала второй курс и через два дня должна была держать экзамен по скифским племенам. Все, что было написано в учебниках на эту тему, она знала лучше, чем иные университетские преподаватели. Однако каждый день с раннего утра упорно сидела в библиотеке.

Она еще раз потерла глаза и решила, что на сегодня хватит. Погасила зеленую лампу, зевнула и потянулась. Заправив за ухо выбившуюся из тяжелого, низко сколотого на затылке узла пепельную прядь волос, она легко поднялась и слегка колеблющейся походкой направилась к выходу.

У входа в главное здание топтался высокий нелепый юноша в форменной студенческой тужурке и фуражке.

Зиночка хотела было незаметно проскользнуть мимо, но передумала и тихонько подошла к нему сзади.

— Ну, здравствуйте, Шустрик! — громко сказала она. — Давно ждете?

Юноша обернулся, и лицо его с по-детски круглыми румяными щеками приняло обиженное выражение.

— Я же просил не звать меня Шустриком! — жалобно проговорил он.

Зиночка засмеялась. Она смеялась редко, и смех ее никогда не был веселым или радостным, а как бы слегка торжествующим. Она смеялась свысока.

— Ладно-ладно. Так давно ждете?

— Полчаса.

— Ну, это еще ничего. Пойдемте?

Они пошли по Моховой в сторону Тверской. Шустрик — Шурик Мезенцев, до смерти влюбленный в Зиночку с первого курса, — нелепо выкидывал в разные стороны длинные руки и ноги, словно шарнирами прикрепленные к туловищу. Зиночка шла рядом, из-под полуопущенных век кидая на прохожих быстрые взгляды.

Шурик болтал. Зиночка не слушала.

На углу у «Националя» лоток мороженщика привлек ее внимание.

Она остановилась.

— Фу, жарко! — Она обмахнулась платком. — Давайте купим мороженого?

Шурик кинулся к лотку.

— Вам какое? Крем-брюле? Сливочное? Шоколадное?

— Мне-е?.. — протянула Зиночка. — Мне — кокосовое!

Лицо Шурика — столь же подвижное, как и его конечности, — сморщилось, будто он хотел заплакать.

— Кокосового нет, — в ужасе прошептал он.

— Да будет вам, Шурик! — строго прикрикнула Зиночка. — Вы что, шуток не понимаете? Сойдет и крем-брюле.

Шурик, роняя мелочь, пускаясь в погоню за убежавшими монетками, прихлопывая их башмаком, выковыривая из пыли, долго не мог отсчитать мелочь, но наконец выхватил у мороженщика рожок с крем-брюле и на вытянутой руке поднес Зиночке.

Зиночка куснула пару раз. Мороженое было сладчайшее, вкуснейшее. Жаль, конечно, но… Зиночка бросила мимолетный взгляд на Шустрика. Но как не подразнить дурачка!

— Гадость! — с брезгливой улыбкой сказала она и бросила рожок в урну.

Шурик покраснел.

— Может быть, сливочного? — пробормотал он, чувствуя себя виноватым в том, что мороженое оказалось «гадость».

Но Зиночка уже влекла его дальше.

Они пересекли Тверскую, по Охотному Ряду дошли до Лубянской площади и по Большой Лубянке двинулись к Сретенскому бульвару, где жила Зиночка.

У кованой ограды знаменитого дома страхового общества «Россия» они остановились, и Зиночка балетным движением принялась водить по земле носком туфельки, дожидаясь, когда Шурик наконец распрощается.

— Зиночка… — громко сглотнув, робко начал тот. — Зиночка… Вы обещали… Помните?

— Помню, — равнодушно сказала Зиночка, продолжая кружить ножкой по земле.

— Так вы… вы… придете?!

— Приду.

Шурик задохнулся.

— Вы!.. Вы!.. Ангел!

Зиночка подняла на него холодные прозрачные глаза. Улыбка чуть тронула слегка припухлые, прихотливо вырезанные губы.

— Зря вы зовете меня ангелом, Шурик.

— Но почему? — воскликнул бедный Шурик.

— Ангелы — они такие… лукавые. Откуда вы знаете, какой я ангел? Тьмы или света? — Шурик открыл было рот, но она не дала ему ответить. — Ну бросьте. Не надо пошлостей про «дитя добра и света». Ждите вечером, как обещала.

И Зиночка вбежала в открытые ворота.

— Зиночка, вы выйдете за меня замуж? — раздался сзади отчаянный крик Шурика, но она не обернулась.

В этот вечер она обещала Шурику прийти к нему домой, на съемную квартиру в Скатертном переулке, которую он делил с университетским товарищем, уехавшим по делам в Петербург. Зиночка не знала толком, зачем она дала обещание — видно, Шурик слишком жалобно ее умолял.

Зиночка вошла в прохладный подъезд с огромными витражными окнами из цветного стекла, где надменные жар-птицы в оранжевом и лиловом оперении сидели на тяжелых ветках с золотыми цветами. Дом был богатый, построенный на переломе двух веков, — с электрическими лифтами, ванными, ватерклозетами, собственной электростанцией и отопительными котлами, и потому зимой у жильцов не было нужды в дровах. Воздух подавался в квартиры уже очищенным, увлажненным и подогретым.

Квартира Ведерниковых располагалась в третьем этаже. Меж двух окон гостиной на фасаде дома в полукруглой нише стояла мраморная греческая богиня. А эркер родительской спальни поддерживала целая стая каменных летучих мышей.

Зиночка не стала дожидаться лифта. Змейкой скользнула вверх по лестнице и открыла дверь своим ключом.

Окна стояли нараспашку, и по комнатам летал легкий июньский пух. С кухни доносились приглушенные голоса кухарки и горничной.

Больше дома никого не было. Отец еще в апреле уехал в экспедицию на Алтай. Мать, видимо, ушла в редакцию. Она издавала литературный альманах «Вешние воды», сама писала критические статьи и готовила диссертацию по русским имажинистам. Занятие это, не столько прибыльное, сколько носящее характер хобби, сильно оживляло жизнь дома Ведерниковых: по понедельникам и четвергам, в дни приема, в заумные споры ученых археологических мужей вплетался бойкий хор поэтических юношей. В дом был вхож сам Блок, не говоря уже о Брюсове, Северянине и Руниче.

Зиночка прошла в свою комнату, опустилась в кресло у окна и задумалась. Ее лицо — сейчас застывшее и оттого несколько надменное — с высоким покатым лбом, прямым, очень изящным носом, припухлыми губами, круто выгнутым подбородком и прозрачными серо-зелеными глазами действительно напоминало лицо ангела с картины эпохи Возрождения. Злого ли, доброго — бог весть.

Так она сидела довольно долго, пока часы в гостиной не прозвонили шесть раз.

Зиночка очнулась и оглянулась по сторонам, как будто находилась не в собственной комнате, а в незнакомом месте. Минуты задумчивости находили на нее часто, и после них она не сразу осваивалась в реальности.

Однако пора было собираться.

Она встала, подошла к туалетному столику и взяла фотографию в посеребренной рамке. С фотографии на нее глядело лицо с сумрачным взглядом диковатых, слегка раскосых глаз и крупными резкими чертами, напоминавшее индейскую маску. Юрий Рунич.

«Он будет великим поэтом», — говорила о нем мать.

Зиночка и сейчас считала его великим.

Рунич приходил часто, принимал участие в поэтических посиделках, но держался особняком, с надменным выражением сидя в кресле и постукивая об пол ногой. Его не любили. Считалось, что он принял на себя величие, ни у кого не спросясь, самовольно и оттого неправомочно.

Она поставила фотографию на место и принялась выбирать платье.

Вот это, легкое, шелковое, цвета вялой зелени, хорошо оттеняет глаза, придавая им еще большую прозрачность. Впрочем, ради свидания с Шуриком не стоит стараться. Она прекрасно представляет себе сегодняшний вечер: убогая комнатушка с наспех рассованными по углам предметами мужского туалета, жидкий чай, пирожное «картошка», купленное в Столешникове, слюнявые поцелуи, пылкие признания, жалобные мольбы… Вот если бы Рунич ее позвал… А Лидочка Зимина сохнет по Шурику. Глупая Лидочка. Глупая…

Зиночка усмехнулась и быстро надела зеленое платье.

В прихожей остановилась возле телефонного аппарата, немного подумала и сняла трубку.

Глупая Зимина на другом конце провода издавала нечленораздельные звуки, и казалось, что лопаются один за другим воздушные шары, а потом опрокидывается стакан воды. В общем, едва не захлебнувшись от счастья, Лидочка согласилась заменить Зино — как восторженно называла Зиночку эта дурища — на свидании в Скатертном.

Зиночка взяла шелковую шаль матери, скомкала в руке, как носовой платок, и, выйдя из дома, зашагала переулком вниз. Путь ее лежал в сторону Петровских линий.

Она решила… да, она решила высказать Руничу свое мнение о последней книжице его стихов, что вышла в начале недели: матовая, с фисташковым отливом строгая обложка.

Что за идея такая — идти к Руничу? Может, из-за того, что светлый вечер, не обещающий заката, создал странную паузу — будто все на свете замерло, кроме тихо плывущего в воздухе тополиного пуха, заснули обитатели фотографий, развешанных по стенам квартиры, и книжки на полках папиной библиотеки не в силах больше распахивать страницы? Это, конечно, из книжки Рунича, из его божественного описания, как обиженный мир отворачивается от людей, оборачивается к ним тыльной стороной, изнанкой: и жуть, и морок.

«И как он умудряется это увидеть?» — размышляла Зиночка, перескакивая с мостовой на тротуар.

Уже осталась позади Рождественка, и замаячила впереди толпа около летнего кафе, в котором любили сиживать московские литераторы. Еще раньше это заведение под двусмысленным названием «Синий щеголь» облюбовали местные шахматисты, летними вечерами устраивая турниры. Поговаривали, что на кон иной раз ставились немалые деньги. Только бы маман, Юлия Михайловна, не явилась сюда с литературными подопечными! Тогда, конечно, все будет испорчено. При маман, какой бы свободомыслящей она ни была, — злые языки поговаривали, что жена Ведерникова носит мужнины алтайские находки, на самом деле она заказывала алтайской мастерице копии по рисункам, — при маман Зиночка знала свое дочернее место. Вопросы-ответы про университетские экзамены, инфлюэнцу, знакомых, времяпрепровождение — и так далее, и так далее.

Ни с того ни с сего подул ветер, поднявший со столиков газеты и салфетки, официанты и посетители стали ловить бумажных птиц, а шахматисты лишь отмахивались от них.

Около одного из столиков под тентами Зиночка увидела Рунича: опираясь на трость, он внимательно следил за молниеносной рокировкой фигур на доске.

Зиночка окинула взглядом общество «Синего щеголя» — нет, розовощекой шумной Юлии Михайловны не слышно и не видно.

Обернула шаль вокруг головы — а вдруг все-таки она не решится заговорить, пусть уж останется неузнанной — и смешалась с разношерстной толпой.

Через десять минут они уже сидели за отдельным столиком, и Зиночка, вглядываясь в желтые глаза Рунича, забрасывала его комплиментами.

— Никто так, как вы… Вы гладите Время по шелковой шерсти, оно перестает быть категорией, и оказывается, что все мы копошимся в желудке у времени-зверя. Когда я была с отцом в Орхонской экспедиции, на моих глазах, укрытая мехами от вечного холода, возникла из небытия юная царица! Я чуть сознание не потеряла! То же самое со мной происходит, когда я осознаю смысл ваших стихов. Секунда — рыба, минута — птица, неделя — кошка…

— Я такого не писал, моя милая. — Рунич, скучая, рассматривал разрез ее глаз, слишком очевидно напоминавший острое око ангела с леонардовского флорентийского «Благовещенья», тайну злых козней которого разгадывали уже пять столетий.

— Ну конечно! Но это же ваша мысль, что Время — чудище или стая живности, может быть, стадо…

— У вас яркое мышление, дорогая, и вы действительно ловко ловите рифмы. Да и наследственность ого-го какая! Я слушал лекции вашего отца…

На самом деле Рунич утомился от девичьих всхлипов, ему надоело, хотелось поскорее расплатиться с официантом и ретироваться: жил он буквально за углом, и кое-что было намечено на вечер, любопытное соседство сложилось в доме, где он снимал жилье… Однако эта Зиночка Ведерникова еще сама не знает, как скоро ее холодное, озлобленное выражение лица, которое не вяжется с ажитацией тона и прилежностью движений, начнет сводить с ума юношей разных возрастов. Очень скоро… А ведь совсем недавно прыгала в костюме зайца у рождественской елки…

Неожиданно в чашку с недопитым шоколадом упала капля, затем еще одна — и вот замолотил дождь.

От крепкого шоколада, смешанного с густым кофе, у Зиночки стучало в голове. Закусив нижнюю губу и не двигаясь с места, она выжидательно смотрела на Рунича.

Посетители вскочили с мест, ринулись кто под тенты, кто внутрь кафе, а эти двое продолжали сидеть под набирающими силу струями. Одежда их сразу вымокла и облепила тела.

Потоки воды отделили смазанные силуэты от разом опустевшей улицы.

Рунич увидел мизансцену со стороны и усмехнулся: «Вот уж действительно секунды-рыбы. И картина славная. Кажется, в кино это называется стоп-кадр».

Естественно, она напросилась к нему «обогреться».

«Лишь бы эта девица не развернула боевые действия», — подумал Рунич, бросая ей клетчатый плед.

Два года назад он отметил сорокалетие и девицами окологимназического возраста приказал себе не интересоваться. Пусть набираются опыта с другими — слишком нервно по нашим годам.

— Накиньте на плечи, не то простынете! А я пока вызову таксомотор. Дождь, кажется, зарядил не на один час, как сказал бы мажордом в английском романе.

Хотел было предложить ей бренди, чтобы согреться, но внутренний голос взбунтовался: «Бренди? Вот тогда точно будут проблемы!» Рунич оставил ее одну и через коридор прошел в библиотеку — темную комнатку в глубине квартиры, забитую книжными полками. Как и предполагалось, что и ожидалось: Софи Добронравова — ну не ирония ли ее фамилия! — переводчица лет тридцати, чудная собеседница, въехавшая с месяц назад в апартаменты на втором этаже, сидела на диванчике с книжечкой в руках и тихонько выпевала на божественном старофранцузском наречии строчки из «Тристана и Изольды».

– И там, где он царил, — повсюду ей поклонялись, словно чуду … — улыбнулась Софи оголтело-бесстыдной улыбкой. Подружка ее, из театральных, лежала на животе, помахивая голыми розовыми пятками и лениво переворачивая страницы справочника цветов. — Мы здесь уже с полчаса, как условились. А вы?

Рунич развел руками: дескать, если бы все было в его власти. И шепнул:

— Десять минут!

Софи хохотнула.

Рунич вернулся в гостиную. Зиночка сидела на козетке у окна, завернувшись в плед, и опять выжидательно смотрела на него немигающим кошачьим взглядом.

В глубине квартиры раздались шорохи, шлепанье босых ног, потом с грохотом упал поднос со стеклом.

Зиночка вышла из оцепенения, а Рунич просто и виновато — увы и ах! — улыбнулся.

Она вскочила с диванчика, подбежала к двери и выглянула в коридор — в темном лабиринте как на заказ мелькнули белые пятки, потом еще одни… Значит, их двое?

Зиночка отпрянула от двери и вопросительно уставилась на Рунича.

— Ну, мадемуазель археолог, бывает, что и так, — усмехнулся он, и в его глазах зажегся сарказм.

В этих желтых глазах — то ли азиатского хана, то ли индейского вождя — вызов и страсть, которые, конечно, не снились прыщавому Шустрику.

— Хотите присоединиться? — спросил Рунич (в конце концов, он долго терпел!) и сразу понадеялся на отказ.

Зиночка смачно чихнула и бодро согласилась:

— Давайте!

Поэт подошел, взял ее за локоть, едва притянул к себе — на расстояние вытянутой руки. Край пледа сполз с плеча. Рунич хотел было спустить бретельку платья и жесткой ладонью — «Стигматы на ладонях! Ибо не отрывает перо от длани!» — провести по юной, едва выступающей груди. Злой ангел!

Но остановился.

— Однако, Зинаида Владимировна, мои друзья, которые организовали сегодняшний вечер, имеют, к сожалению, другие планы, которые я не в силах нарушить. Все-таки — таксомотор, милейшая мадемуазель археолог. Впрочем, я вызвал его, как только мы вошли, поэтому машина уже дожидается внизу. Надеюсь, туфельки ваши просохли, ибо ноги всегда должны быть в тепле. Ступайте, милая…

Зиночка выдернула руку и, закусив от злости губу, выскочила из квартиры.

Глава вторая

Первый скандал

Придя домой, Зиночка скинула мокрые туфли из тонкой кожи изумрудного цвета — дождь прекратился, но она, обиженная, разочарованная, выскочив из авто, тут же, не заметив того, попала в лужу — и ничком бросилась на кровать.

Ее выставили за дверь, и выставили самым бесцеремонным образом! И ради чего! Голых пяток каких-то вульгарных особ!

Повернув голову, она увидела на туалетном столике край посеребренной рамки с фотографией Рунича. Нет, она не станет рвать фотографию, писать дурацкие слезливые письма и предаваться страданиям. Не на такую напали! Она добьется своего. Придет еще раз. А если понадобится — еще и еще.

Чего конкретно она хочет добиться, Зиночка не вполне представляла. Она была слишком зла. Ее глаза горели холодным белым светом. Губы кривила надменная усмешка.

Рунич… И все-таки — несмотря ни на что — он. Только он. Единственный, кто стоит внимания. Ее внимания.

Она не заметила, как уснула.

Утром, открыв глаза, Зиночка обнаружила, что лежит в собственной постели поверх покрывала в платье и грязных чулках, и страшно удивилась и сразу вспомнила вчерашний вечер.

Солнце било в окна. Завтра экзамен, но сегодня — в воскресенье — библиотека закрыта, и она, Зиночка, проведет этот день дома, в отцовском кабинете, с новой книжкой про раскопки скифских курганов, которую отец купил перед отъездом в экспедицию. А вечером… Вечером… Посмотрим…

Зиночка прошла в ванную комнату, бросила в ванну горсть морской ароматической соли, пустила теплую воду. Заколов повыше тяжелый узел пепельных волос, она погрузилась в зеленоватую воду, словно перетекшую в мраморную посудину из ее глаз, и, слегка пошевеливая пальчиками с перламутровыми ноготками, предалась наслаждению омовения.

Пальчики у Зиночки были нежные, изящные, лодыжки и запястья тонкие, и вся она — тонкокостная, белокожая, с удлиненными бедрами, раковиной чуть выпуклого живота и прелестными покатыми плечами — напоминала русалку. Было в ней и что-то уклончиво-ускользающее.

«Наяда моя!» — сказала себе Зиночка и, рассекая волны, восстала из соли морской.

Кликнув горничную, она велела подавать кофе. Рыжая неуклюжая деваха с толстым носом принесла кофейник, горячие булочки и любимую Зиночкину чашку — китайский фарфор, расписанный розовыми цветами, настолько тонкий, что розовое просвечивало на внутренней стороне чашки.

На подносе белел крошечный квадратик письма.

— Еще давеча принесли…

— Что ж сразу не дала?

И Зиночка лениво распечатала конверт.

Ученический листок в линейку. Каракули неимоверные.

Зиночка приблизила листок к глазам. Не иначе как Шустрик опять… шустрит. Обиделся, наверное, бедняжка, что она его провела, подослала вместо себя дуру Зимину. И что за настырная манера непрерывно писать людям глупые письма! Просто мания какая-то! Скука!

Зиночка зевнула.

«Ты обманула меня, коварная! Я понял, что не нужен тебе! Я ухожу! Ты никогда меня больше не увидишь!» «Никогда» подчеркнуто двумя жирными чертами.

Губы Зиночки изогнулись в полуулыбке.

— Идиот! — сказала она вслух, бросила письмо на пол, допила кофе и направилась в кабинет отца.

Утро перетекло в полдень, полдень превратился в день, но она ничего не замечала — со страниц книги на нее смотрели тяжелые лица с раскосыми глазами. Изукрашенные татуировками мускулистые тела, казалось, прорастали из конских крупов, покрытых войлочными попонами и седлами с изображением рыб и зверей. Тяжелые лица с раскосыми глазами… Как у Рунича. Недаром ей чудится в нем что-то первобытное.

Раздался звонок. Хлопок входной двери. Быстрые шаги по коридору.

В кабинет ворвалась Лидочка Зимина. Волосы всклокочены. Носик-пуговка покраснел и распух. Из глаз текут слезы.

Зимина взмахнула сжатым кулачком и, громко шмыгнув носом, закричала:

— Это ты!.. Ты во всем виновата!

— Что с тобой, душа моя? — лениво проговорила Зиночка. — Распрекрасный Шустрик выставил тебя за дверь?

— Да! Да! Выставил! — завизжала Зимина. — Но это не имеет никакого значения!

— Правда? — язвительно спросила Зиночка. — Так-таки и не имеет? А что же тогда у нас с глазками? А с носиком? Что это из них льется?

В другой раз Зиночка, быть может, говорила бы по-другому, пожалела бы эту дурочку, постаралась утешить. Но ее саму вчера выставили за дверь, и злая обида по-прежнему пенилась в груди. Не будет она никого жалеть!

Она смотрела на Лидочку неподвижным злым взглядом.

А та подскочила к ней и бросила на колени скомканный газетный листок.

— На! Читай!

И, обессилев, упала на диван.

Зиночка развернула газету.

Бог ты мой! В Художественном театре снова ставят «Чайку»! Сколько можно? А что у нас в синематографе? В Петербурге закончены съемки грандиозной эпопеи Сергея Эйсбара «Защита Зимнего» о подавлении большевистского мятежа. С нетерпением ждут премьеры. Ансамбль дрессированных медведей на арене московского цирка исполнит Сороковую симфонию Моцарта на ложках и трещотках.

— И что? — Зиночка повернулась к бездыханному телу, навзничь лежащему на диване.

— Последняя страница, — выдавила Зимина.

Зиночка открыла последнюю страницу и вздрогнула. На нее смотрела… она сама. Старая фотография, плохо пропечатанная, в потеках типографской краски. Но ошибиться невозможно. Прошлогодний пикник на Воробьевых горах, куда ее увлек неугомонный Шустрик. Вот он — наклонился к ней, смотрит ошалелыми влюбленными глазами. А она — в лиственном венке, с кистью винограда в руке — тоже зачем-то склонила к нему голову.

Что за черт? Зачем это здесь? Под фотографией — заметка. Заголовок крупным шрифтом:

«СТУДЕНТ УНИВЕРСИТЕТА ПЫТАЛСЯ ПОКОНЧИТЬ С СОБОЙ». «Вчера вечером жильцы дома № 4 по Скатертному переулку услышали странный хлопок… взломав дверь… студент юридического факультета Московского университета Александр Мезенцев лежал на полу… обнаружен пистолет марки… в кармане куртки фотография и прощальное письмо, из которого ясно… причиной… сокурсница Мезенцева, дочь знаменитого профессора Ведерникова… несчастная любовь… к счастью, задето только плечо… немедленно был доставлен в Шереметевскую больницу…»

Так-так-так…

Зиночка постучала носком туфли по полу.

— Я думала, он просто идиот, а он, оказывается, сумасшедший, — громко сказала она.

Зимину подбросило на диване.

— Как ты можешь?.. Он же из-за тебя! Надо идти… бежать… скорей к нему! В больницу!

Она схватила Зиночку за руку и попыталась стащить с дивана.

Зиночка выдернула руку.

— Вот ты и иди. А мне и здесь хорошо. Я от сумасшедших стараюсь держаться подальше.

Зимина взвыла и метнулась к двери.

Зиночка проводила ее холодным взглядом.

«Будет скандал, — трезво подумала она. — Маман, конечно, сегодня же узнает об этом».

Тем временем «маман» Зиночки бодро спускалась по Пушечной к кафе «Синий щеголь», где у нее была назначена встреча с Юрием Руничем. Под мышкой у мадам Ведерниковой была зажата папка с рукописями. В уголке рта дымилась папироска.

Мадам Ведерникова хмурилась. Утро прошло в волнениях. Пришлось ехать в типографию, скандалить с директором. Сигнальный экземпляр свежего номера «Вешних вод» пришел с чудовищными ошибками. Бездельники наборщики перепутали фамилии юных поэтических дарований, и робкие вирши увенчались совершенно немыслимыми пердюмоноклями. Бедный поэт Топорыгин из Самары превратился в Топтыгина, а поэтесса Крюкова из Тамбова — в Хрюкову. Случалось подобное безобразие не впервые, и мадам Ведерникова собиралась выставить типографии приличную неустойку.

Навстречу попалась знакомая пожилая пара — профессор-филолог с супругой.

Ведерникова приостановилась, чтобы поздороваться и перекинуться парой слов, но те как-то диковато кивнули и боком метнулись прочь. Ведерникова в изумлении оглянулась. Профессор с супругой стояли, прижавшись друг к другу, и с жадным интересом смотрели ей вслед.

— Добрый вечер, — растерянно повторила она и пошла дальше.

С Руничем предстоял серьезный разговор.

Уже давно Ведерникова пристраивала своих авторов к синематографу: на студиях Студенкина, Ермольева, Ожогина юные протеже с ее легкой руки строчили сценариусы для фильмовых картин. Хорошая подработка, если нет особых притязаний. Но Рунич — совсем другое дело. Для Рунича у нее было особое предложение. Евграф Анатольев, покровитель молодых дарований в области изобразительных искусств, попросил Ведерникову, чтобы та уговорила Рунича написать сценарий для двух начинающих режиссеров.

«Задумана сюрреалистическая драма… Стихи Рунича послужили основой идеи… Коммерцией не пахнет, но по части чистого искусства могут быть неожиданные открытия», — пояснял Анатольев.

И Ведерникова согласилась исполнить роль посредника: Анатольев был известен тем, что имел особое чутье на успешные, как он выражался, проекты.

Рунича Ведерникова увидела издалека — он сидел на улице, за тем самым столиком, где накануне его застала Зиночка. Сидел, опершись обеими руками на трость. Лицо его было сумрачно. Бархатный пиджак цвета темной терракоты оттенял и утемнял дикие желтые глаза, делая их еще сумрачнее.

Ведерникова остановилась в отдалении и, оставаясь незамеченной, быстро вытащила из сумки пудреницу и карандашик губной помады. Проведя пуховкой по щекам и мазнув помадой губы, она откинула назад голову с шлемом тяжелых темных волос, еще не посеребренных сединой, чуть опустила веки и скользящим шагом подошла к Руничу.

Он встал.

Публика за соседними столиками в едином порыве повернула к ним головы.

Ведерниковой показалось, что над столиками прошелестел странный шепоток. Кто-то хихикнул. Кто-то вроде бы сказал: «Вон, взгляни». Вроде бы… Или действительно сказал?

Она нервно оглянулась. Головы разом повернулись в другую сторону. Да что это они? Может быть, пятно на юбке? Петля на чулке поползла?

Ведерникова одернула юбку, поправила волосы, спиной чувствуя любопытные взгляды. Ощущение было гадкое. Словно она голой стоит посреди Петровки. Захотелось немедленно вытащить зеркальце.

Подняв брови, она вопросительно обернулась к Руничу.

Тот взял ее руку, поцеловал и пододвинул к ней плетеное кресло.

Принесли кофе.

Рунич предложил сигарету. Он курил «Филипп Моррис» с золотым обрезом.

Она снова потянулась было к волосам, но только дотронулась слегка до мочки уха, усилием воли опустила руку и взяла сигарету.

— …два режиссера, Пальмин и Лозинский… вы, вероятно, слышали… сюрреалистическая драма… сюжет о времени, пожирающем людей… ваша тема… полная свобода… скорее художественная фантазия, нежели сценарий… — Она говорила быстро, нервно, запинаясь, проглатывая слова, и сама чувствовала свою нервозность. — Вы не знаете, почему на меня так смотрят? — неожиданно выпалила она.

Рунич медленно затянулся. Он думал о нахальной девчонке, вчера напросившейся к нему домой, о том, что у ее мамаши такие же прозрачные глаза, но не ускользающие, не изменчивые, а твердые, острые, как ледяные осколки. И еще о том, что девчонка непроста. Ох непроста.

Холеной рукой, на безымянном пальце которой красовался перстень из оникса с вырезанной головой египетской кошки, Рунич пододвинул к Ведерниковой номер «Московских ведомостей», открытый на центральном развороте.

Ведерникова опустила глаза. На скулах ее мгновенно вспыхнули два красных пятна. Такие же пятна покрыли полную шею.

Она схватила газетный лист и поднесла к глазам.

Несколько мгновений сидела молча, неподвижно, загородив лицо газетой, потом уронила лист на пол и громко выдохнула:

— Мерзавка!

Она резко встала, опрокинув кресло, но пошатнулась и схватилась за грудь.

Рунич удержал Ведерникову, усадил на свое место и махнул официанту, чтобы принес воды.

— Успокойтесь, милая Юлия Михайловна, — приговаривал Рунич, поднося воду Ведерниковой. — Ваше предложение мы еще обсудим. Оно заманчиво, весьма заманчиво, но — позже, позже. Позвольте и мне кое-что вам предложить… — Он умолк, и усмешка тронула его губы. А ведь и правда мерзавка! Стреляются из-за нее — поди ж ты! Еще явится ввечеру, как давеча, со своими глазами-каплями. Устроит, не дай бог, сцену. Втянет в историю. С такой-то станется. Он слегка пожал руку Ведерниковой. — Зинаида Владимировна — барышня прекрасная. И не возражайте! — воскликнул он, почувствовав, как дернулась рука Ведерниковой. — Прекрасная, но несколько самовольная, излишне самостоятельная. Во избежание скандала — да-да, милая Юлия Михайловна, скандал весьма возможен, и вы сами это понимаете! — во избежание скандала я советую вам отправить Зинаиду Владимировну к отцу. Он ведь, кажется, на раскопках сейчас? — Ведерникова кивнула. — Вот и хорошо. Вам получше?

Ведерникова поднялась — на сей раз медленно, осторожно, — попрощалась с Руничем и с несколько замороженным видом, зажав в руке газету, под перекрестным обстрелом взглядов праздной публики двинулась вверх по Петровке к бульварам.

По дороге она ни о чем не думала, внутренне отгораживаясь от чудовищной истории, молниеносно ставшей публичным достоянием, только приговаривала тихонько: «Эх, Владимир Иванович! Владимир Иванович!» — словно обвиняла в чем-то мужа.

Но, вернувшись домой, переступив порог квартиры, Юлия Михайловна мгновенно зажглась гневом.

Быстрым шагом Ведерникова прошла в кабинет мужа.

Зиночка, валявшаяся на диване, при виде матери встала.

— Мерзавка! Полюбуйся! — крикнула Ведерникова, швыряя дочери газету.

Алые пятна цвели на ее скулах и шее.

Зиночка сделала шаг назад, и газетный лист упал перед ней на ковер.

— Что вы имеете в виду, маман? — холодно спросила она, с брезгливой гримаской перешагивая через лист.

— Что я имею в виду?! Твоего… как его… Шустрика! — Взгляд Ведерниковой упал на диван, где лежал еще один номер «Московских ведомостей». — Я вижу, ты в курсе дела! Доигралась? Вся Москва уже знает! От меня сегодня люди отворачивались! А об отце ты подумала? О том, как на нем отразится этот скандал?

— Чем же я виновата? — еще холоднее осведомилась Зиночка.

— Девушка всегда виновата! Играла, давала надежду, морочила голову! Я всю жизнь твержу тебе, что следует быть осмотрительной!

— Ваша логика, маман, сильно хромает. Вот если бы я вчера пришла к нему на квартиру… А что вы так удивляетесь? Он этого хотел. По-вашему, я должна была исполнять все его желания? Вот тогда действительно был бы скандал! Вот тогда я была бы мерзавкой! Еще, не ровен час, он и меня подстрелил бы. Он же сумасшедший. Пошел бы палить по углам. Вы этого хотели?

Ведерникова окаменела.

Девчонка… Девчонка… дрянь, но — черт возьми! — права. И Рунич прав. Надо ее отослать от греха подальше.

— Собирайся, — выдавила Ведерникова. — Поедешь к отцу.

— Но экзамены, маман!

— Экзамены сдашь осенью, — отрезала та и вышла из кабинета, хлопнув дверью.

Глава третья

Нелепые идеи

Поджидая карету автобуса, который должен был довезти его до Сокольников, Рунич брезгливо рассматривал стайку воробьев. Те заполошно кружили вокруг хлебных крошек, сброшенных со стола нерадивым официантом, наскакивали друг на друга, егозливо озирались — и все совершенно одинаковые, будто копии, сделанные сумасшедшим художником.

Зачем он согласился встречаться с этими так называемыми режиссерами? Кинопленка. Бесплотная пародия на людей. Ярмарочный Петрушка сидит на человеческой руке, а на пленке — все на шарнирах, все искусственно. Да и само дело, надо полагать, требует хорошего управляющего: слишком многое в нем зависит от плотников, которые стругают доски для аляповатых декораций, от электриков, которые включают лампы. Их бессмысленно ровный свет делает любое помещение похожим на вокзал или больницу.

Ерунда! Уцепились зачем-то за строчку в одном из его стихов, в сущности, недоделанном. Да, там Время суть животное, чудище, чьи клыки и когти бессчетны оттого, что множатся по своему усмотрению. Любопытно, как они предполагают это, с позволения сказать, фильмировать?

Ну хорошо, хорошо! Нечего брюзжать. Он обещал Ведерниковой встретиться с киношниками и сдержит обещание. Разумеется, встреча ни к чему не приведет. Он не собирается тратить время на сочинение глупых сценариусов.

Тут подошел автобус и помчал поэта через городскую пыль к Сокольникам, где в старом прабабкином доме, в двух комнатках, над которыми грозил вот-вот рухнуть деревянный потолок, размещались мастерская и жилье Мити Пальмина.

Кинорежиссерами себя величали двое юношей — Митя Пальмин и Лекс Лозинский. Дмитрий Дмитрич и Алексей Всеволодович. Собственно, идея ринуться в «волшебные волны сюрреалистического океана» принадлежала невысокому крепышу Пальмину, по виду более напоминающему циркача, нежели литератора, художника, режиссера или композитора — Пальмин фонтанировал идеями во всех видах искусств.

На дачке Пальмина, спрятанной на задворках липовой аллеи, Рунич появился к вечеру.

Приехав в Сокольники, практически за город, он долго бродил по лесу, рассматривал лица людей, придавленных солнцем к мятой траве, искупался в озерце, украшенном одинокой лилией, подремал, опустившись на мягкую от сосновых иголок землю и привалившись к янтарному сосновому стволу… хотел было возвращаться домой, но тут наперерез ему из-за деревьев выскочил на велосипеде Пальмин.

А через десять минут, бегая без остановки по захламленной терраске, подпрыгивая, размахивая руками, тряся головой, он уже показывал Руничу эскизы к фильму «Чарльстон на циферблате».

— Не уверен, что это подходящее название, — бормотал Рунич, не без удивления рассматривая сделанные пером рисунки, что веером раскидывал на столе Пальмин. Очень хорошие. Иногда даже удивительные.

— Время — животное. Одно — или стая: годы, десятилетия, столетия — не знаю, — разрубая кулаком воздух, проскандировал неугомонный Пальмин так, как делают это поэты — по слогам, на ударных вскидываясь голосом. — Ваша идея, Рунич. И она великолепна. Значит, людей пожирают часы. Стрелки множатся и оказываются челюстью, которая скалится. Представьте: ночь, темень, цикады, птица кричит, бьют часы на Спасской башне, и что-то странное начинает происходить со стрелками. Они стремительно вращаются. Быстрей, быстрей, быстрей! Циферблат стекает со стены и…

— Я бы начинал не со Спасской башни, а с обычных городских часов. На пустынной утренней улице… — перебил его Лозинский.

Между тем Пальмин поворачивал лицом к обществу холсты, с которых в разных видах скалились циферблаты.

Приятель его покачивался в кресле-качалке, вытянув длинные скрещенные ноги, и иногда — Рунич случайно обратил внимание — не без удовольствия смотрел на свое отражение в зеркале, прорезая пальцами волнистую шевелюру волос. Позер! Наверное, ходит павлином по съемочной площадке. Не замечает, что с соавтором они составляют комическую пару: энергичный коротышка и меланхоличный дылда.

Пальмин поэту сразу понравился, а Лозинский — сразу не понравился.

— Да ты просто трусишь, Лекс! — захохотал Пальмин. — Боишься, что заклюют за такой шикарный образ — кремлевские часы, пожирающие граждан!

Лозинский отмахнулся.

— А если превратить стрелки в нож с вилкой? — вмешался в дискуссию Рунич. — Или это слишком… хм… убого будет смотреться? Как вообще вы сможете представить это, — широким жестом он обвел валявшиеся на столе эскизы, — на экране? Рисунки, впрочем, очень многообещающие.

— Система декораций, освещение, двойные экспозиции, — затараторил Пальмин, и его руки и ноги тут же пришли в движение, как будто невидимый кукловод начал дергать за ниточки. — У меня есть знакомый мультипликатор — обещает, что стрелки действительно оживут! Мы покажем, как внутри гигантского часового механизма размером с дом перемалываются и перевариваются съеденные людишки! Это несложно. Посмотрите. — Он достал из ящика еще одну папку, и перед Руничем снова замелькали наброски.

— Впечатляет, — несколько высокомерным движением руки Рунич остановил листопад. — Меня беспокоит другое. Останется ли живым сам образ? Да, Время — зверь, страшный необъяснимостью. Некоторая аналогия может быть с дантовским грифоном, курсирующим от одного круга ада к другому. Впрочем, и эта аналогия неудачна.

— Да отчего же неудачна! Я, собственно, к старику Данте и пытался подобраться, но мой соавтор — противник высоколобого искусства. Он даже в сюрреалистическом полотне пытается искать, так сказать, коммерческие ходы. Правду я говорю, Лекс? — Пальмин обернулся к Лозинскому.

— Однако заметь, Митя, Юрий Константинович тоже не уверен, оживет ли на экране дантовский грифон, — откликнулся тот. — Может быть, стоит продумать, кто стоит за часами-убийцами? К примеру, безумный рабочий часовой фабрики, измученный трудами и…

— Да отлипни ты, Лекс, со своими рабочими! — перебил его Пальмин. — Что ты все тянешь пошлые детективы! Если бы еще ученый-маньяк, тогда…

— Хорошо! Пусть будет ученый-маньяк! Хоть какая-то реальность должна стоять за часами-обжорами! Ученый, открывший новый ритм времени, — почему нет? Скажем, он прибавит к суткам двадцать пятый час. Это будет его тайной! — гнул свою линию Лозинский.

— А двадцать пятый час — реальность? — саркастически хмыкнул Пальмин. — Впрочем, неплохо. Но прибережем для следующего фильма. Будет феерический детектив, в котором человек станет прятаться в последнем часе дня, о котором, кроме него, никто не подозревает. В двадцать пятом часе.

— Потрясающе! — Лозинский чуть не вывалился из кресла. — Как тебе такое в голову приходит?!

Довольный Пальмин с важным видом закурил.

Рунич, так и не присевший, молчал. Да, собственно, и негде было присесть: вся терраса завалена листами ватмана, черновиками, грязными тюбиками с высохшей краской; беспорядок вызывал у него брезгливость, — молчал. Ему не очень было понятно, зачем он здесь, зачем согласился участвовать в этом сомнительном предприятии. Мальчишкам чуть больше двадцати — у них другие горизонты. В чем-то они, возможно, разберутся лет через десять. А он-то… он-то для пресловутого Времени уже главное блюдо — только соусом полей, и милости просим. К тому же неплохо бы увидеть их — как сейчас принято выражаться — продюсэра. А то об инфернальном уже наговорены целые тома, а о материальном — молчок.

— Попробуйте еще наручные часики-убийцы, раз у вас идет развитие темы, — сказал он. — Помпезный циферблат на стене замка открывает пасть, городские часы чмокают грязными ртами, а на белых запястьях бездумных дамочек кусаются маленькие серебряные часики. Визг в зале обеспечен. Часовые компании подадут на вас в суд. На этом позвольте откланяться…

— Великолепно, Рунич! Удивительно, как хорошо вы нас поняли! — так и подпрыгнул Пальмин, принявший его слова за чистую монету. — Подождите, не уходите! Чай и всякое такое вас, конечно, не интересует, да у меня и нет ничего. Послушайте — я состряпал несколько аккордов для фильма! — Он скинул барахло с крышки рояля, и по желтым, будто прокуренным, клавишам поскакали его маленькие пальцы. Какофония. Но больно и страшно. — Хорошо? — подмигнул он Руничу.

Тот кивнул.

— И что же, вы нашли безумца, который захотел оплатить ваши… назовем так — прихоти воображения? — поинтересовался Рунич равнодушным тоном.

— Тут незаменимым оказался наш друг Лозинский! Осанка. Стать. Жест. Взгляд. Умеет, бестия! — Лозинский с несколько снисходительным видом кивал в такт словам друга. — Знаете Евграфа Анатольева? — продолжал Пальмин. — Лекс уломал его найти нам финансирование. Звучит многообещающе. Вы были на фотовыставке авангардистов? Нет? Жаль. Анатольев организовал. Я очень на него рассчитываю.

— Ну хорошо, — вздохнул Рунич. — Чего вы от меня хотите?

— Сюжета, сюжета! — вскричал Пальмин. — Образов! Персонажей! В два месяца уложитесь?

Рунич усмехнулся.

Знать бы, как должны выглядеть этот сюжет, образы и персонажи! Но, быть может, в этом и есть смысл — взяться за то, о чем понятия не имеешь? Все — заново? Все — с чистого листа? Оттолкнувшись от одной-единственной, когда-то придуманной фразы? Быть может, сама судьба в лице мадам Ведерниковой подсунула ему двух сумасшедших дружков, чтобы он наконец-то… Сколько он не писал? Год? Два? Три?

Рунич тряхнул головой, отгоняя мысли, от которых становилось пусто внутри, и поднял на Пальмина сумрачные глаза.

— Попробую.

— Вот и отлично! — обрадовался Пальмин, обернувшись к Лозинскому. — Можешь ехать снимать свою пошлую рекламу. Начнем в сентябре.

— Это не реклама! — надулся Лозинский, и на лице его появилось обиженное детское выражение. — Это видовой фильм с целью пропаганды автомобильного дела.

— Ладно-ладно! Представляете, Рунич, наш друг решил пуститься в коммерцию и едет в Среднюю Азию снимать автопробег, который устраивает князь Канишев. Князь собирается строить в тех местах автомобильную фабрику, и наш друг совершенно извелся — а ну как пропустит эту упоительную прогулку, участие в которой оплачивается кругленькой суммой! Не грусти, Лекс, получишь все сполна! Впрочем, надо бы спрыснуть наш джентльменский договор. Может, посетим ресторацию? Тут, на берегу озера, есть недурная.

Рунич с трудом отвертелся от настойчивых приглашений бойкого Пальмина — спрыскивать ничего не хотелось, да и сидеть в ресторации с этими щенятами казалось излишним. Фамильярности ни к чему. И о чем, собственно, они стали бы говорить за бокалом игристого? Он уже утомился этим странным длинным несуразным днем и его громкогласными обитателями, так настойчиво вторгшимися в его жизнь, и хотел как можно скорее оказаться в тиши своей библиотеки. Отдохнуть. Думать о будущем сценарии пока боялся. Если ничего не выйдет, так, верно, не выйдет уже никогда. Шанс будет упущен.

Впрочем, вздор! Чего он боится? Чего разнюнился? Выйдет — не выйдет… Кто знает, что, как и когда проснется в нем после многолетней мучительной спячки?

Нет, он не будет ставить судьбе условий. Правильнее всего — отнестись к киношной истории с иронией, обратить работу в шутку, пересмеять самого себя.

Домой он вернулся на таксомоторе в ровном настроении и, посмеиваясь, приготовил к завтрашнему утру стопку чистой бумаги и новенькую самописку.

Глава четвертая

Буря в пустыне

Автоколонна шла по раскаленной пустыне — пять машин, в последней из которых, шестиместном «Бьюике», ехали Лозинский и оператор Андрей Гесс. Кроме них и шофера, в машине никого не было: кинокамера и железные коробки с пленкой занимали слишком много места.

С места ночевки выехали затемно и уже несколько часов обливались потом под злым палящим солнцем. Воды было вдоволь — запаслись по-хозяйски, с избытком, но… Но Лекс Лозинский давно понял, что расчеты его на необременительную прогулку с пикником не оправдались. Месяц поджариваться на этой адской сковородке. Спать на земле. Жрать сухие галеты. Если удавалось завернуть по дороге в какой-нибудь чахлый кишлак, то — вот счастье! — обливались, как ненормальные, холодной водой из колодца или арыка, с жадностью поедали огромные куски жареной жирной баранины, от которой по ночам к горлу подкатывала тошнота и крутило живот.

Бежать было некуда. Да Лекс и не собирался — слишком щедрое вознаграждение посулил князь Канишев за этот крестный путь. Кроме того, путешествие оказалось пусть маловыносимым, однако неопасным. Разве что долбанет солнцем по темечку. А пробковые шлемы на что?

Лекс был трусоват. Опасности были ему ни к чему. Он и так удивлялся, что ввязался в эту авантюру. Авантюр в жизни Лекса до сей поры было раз-два и обчелся. Гимназистом старших классов целовался с соседской барышней ночью на кладбище. Потом очень гордился собой. На спор спрыгнул со стены полуразрушенной крепости на городском валу. Повредил ногу и зарекся совершать глупости.

Сын провинциального хирурга, всю жизнь проработавшего в госпитале, после окончания гимназии Лекс уехал в губернский город и поступил в медицинскую академию. Отучившись с год, вдруг обнаружил, что человеческое тело придется изучать не только по анатомическим атласам, и на первом же занятии в анатомичке с позором упал в обморок. Больше в академии его не видели.

Лекс двинулся в Москву, где проживал без малого пять лет, подвизаясь на киносъемочных площадках сначала осветителем, потом ассистентом режиссера, а с недавних пор и режиссером. На его счету было две комические, одна мелодрама и одна историческая. Не бог весть что, учитывая, что снимать звезд Лексу не давали — перебивался начинающими актерами.

История с сюрреалистической драмой, придуманной Пальминым, казалось Лексу, выведет его на широкую дорогу настоящего искусства, вскормленного настоящими деньгами. Слава и деньги — суть одно, справедливо полагал Лекс. А добившись славы, он покажет, на что способен сам.

Пока же приходилось зарабатывать каторжным трудом. Следы узорчатых шин на песке, солнечные зайчики отражаются в металлических деталях авто, блестящие капоты с разноцветными флажками — все это дивно, но устал он, однако, как собака. Грязный, пыльный, злой. Руки и ноги налиты свинцовой усталостью.

Внезапно хлынул проливной дождь, и выжженный песок мгновенно, как это бывает только в пустыне, превратился в трясину.

Машины забуксовали.

Шедший впереди «Форд» остановился. Оттуда выскочил человек, замахал платком. Знак: всем стоять.

Из машин вылезли люди, сбежались к «Форду». Принялись подкладывать под колеса доски, толкать. Шофер давил на газ. Матерился. Из-под колес летели комья грязи.

Лозинский с Гессом тоже вылезли из машины, потащили наружу тяжелую камеру. Приказ князя был: снимать все, что будет происходить в пути, особенно происшествия.

Камера не хотела стоять на размокшем песке. Заваливалась набок.

Лозинский с трудом выровнял ее, уцепился за треногу.

Гесс начал крутить ручку.

С оператором — считал Лозинский — ему и повезло, и нет. Этой весной Гесс снимал грандиозную эпопею «Защита Зимнего», о которой кричат все газеты и толкуют на всех углах. Говорят, они с режиссером Сергеем Эйсбаром чуть не погибли, когда лезли на шпиль Адмиралтейства, и что съемки поражают размахом и изобретательностью. Ну-с, осенью будет премьера, посмотрим.

И вот теперь Гесс ноет, что все делается не так: нужно было взять воздушные шары, наполнить гелием и снимать автопробег с воздуха.

Какой, на хрен, воздух! Какой, на хрен, гелий! Очумелый тип достался ему. В Москве выглядел тихоней — очочки, застенчивая улыбочка в усы, — а через двое суток оказался «зрелым авангардистом», как сам себя называет.

Камера стрекотала. Дождь не прекращался. Еще один взмах платком от переднего авто. Сворачиваем. Не проехать.

Гесс с Лозинским затащили камеру обратно в машину.

Лозинский развернул карту. Неподалеку находился городок с труднопроизносимым названием. Впрочем, расстояния не подчинялись прямому измерению в этих местах. «Неподалеку» могло означать что угодно: добраться до городка за час, к вечеру или не добраться вообще.

Добрались к вечеру. Городок оказался тихим, зеленым, с бегущими вдоль улиц веселыми арыками, инжирными и гранатовыми деревьями, глухими белыми заборами, за которыми угадывался сладостный покой тенистых цветущих садов. И — о чудо! — имелась маленькая гостиница, похожая на глинобитный домишко, но — все равно чудо!

Они выгрузились у входа, а пока выгружались, к гостинице подошли двое: высокий седобородый человек в полотняном костюме и девушка.

Пепельные волосы. Почти прозрачное лицо.

Лозинский, вытаскивающий из машины коробки с пленками, оглянулся и… застыл. Она! Конечно, она!

Но кто — она? Что значит — она? Глаза, как капли, прошитые солнечным лучом, и совершенно неопределенное выражение бледного (тоже чудо — при таком-то солнце!) лица. Кажется, что его мимика-физиогномика играют поперек ее настроения. Брови чуть сдвинуты, но лоб безмятежен. Прихотливые губы змеятся в улыбке. А взгляд — ускользающий, недобрый. Хрупкое, точеное, убийственно мягкое лицо и в то же время — жесткое, непреклонное.

Вот что нужно ему для детектива! Героиня, в которой зритель с самого начала будет подозревать убийцу, но которая может оказаться кем угодно.

Подходя к гостинице, Зиночка бросила быстрый взгляд на молодого человека, стоящего возле авто с огромными железными банками в руках и глядевшего на нее открыв рот.

Высок. Строен. Кажется, недурен собой. Лицо в пыли, трудно разглядеть, но черты вроде бы тонкие, немного женственные.

Зиночка усмехнулась. Вот и развлечение! Месяц на раскопках с отцом — о чем еще она могла мечтать прежде? А теперь… Теперь все казалось иным. Соскучилась. Да и раздражало многое. Год назад она на раскопки не ездила — поступала в университет. А раньше девчонкой была, ребенком. Выходит, выросла.

Она по-прежнему делала тщательное описание находок, фотографировала, проявляла пленки, составляла графики работ. По-прежнему у нее были свои, фирменные, приемы — использовала крем для лица, чтобы вычищать грязь, забившуюся в мелкие трещинки черепков, а тонкую сандаловую палочку — чтобы осторожно извлекать черепки из песка. По-прежнему замирало сердце, когда из земли возникали причудливые изгибы золотого браслета, а на полуистлевшей полоске кожи проступали красные и черные линии — контуры сказочной птицы.

Но… Тяжело было спать в палатке, мыться в тазике на заднем дворе мазанки, служившей конторой и складом, есть неизменный рис, который варила таджичка-повариха.

Раздражали рабочие. Зиночка замечала, что они слегка обманывают отца. То уедут в кишлак обедать и не возвращаются до вечера. То приходят — нет инструмента. А глаза блудливые. Может, потеряли, а может, сами же и продали. То начнут требовать денег, дескать, им недоплатили жалованья.

Отец, считала Зиночка, был с наглецами излишне мягок. Вдруг объявил выходной, устроил соревнования — скачки с джигитовкой. Победитель получил живого барана, купленного, между прочим, отнюдь не на деньги Археологического общества, а из личных сбережений Владимира Ивановича Ведерникова. После скачек был устроен пир. На следующий день никто, разумеется, на работу не вышел.

Зиночка пыталась говорить об этом с отцом, но безуспешно — тот лишь отмахивался. Чего волноваться? Раскопки идут прекрасно. Найдено множество предметов утвари, украшений, оружия. Пора отправлять первые контейнеры с находками.

Собственно, в этом маленьком городке с труднопроизносимым названием Владимир Иванович с дочерью и двумя помощниками оказался именно по этой причине. Раньше раз в неделю приезжали пополнять запасы провизии. Теперь ждали почтовые машины, чтобы везти драгоценный груз в Душанбе, а оттуда — в Москву.

В холле гостиницы — если можно назвать холлом комнатушку с выбеленными стенами и дорожками с восточным рисунком на полу — Зиночка увидела отца, стоявшего в центре группы людей с пропыленными лицами, в пробковых шлемах и автомобильных очках. Видимо, это те, что приехали на авто, теснившихся перед входом на узкой полугородской-полудеревенской улочке. Успел уже подружиться.

Отец в отличие от матери был скор на знакомства, легкое путевое приятельство, необременительную фамильярность. Его интересовали не только черепки. Его интересовали люди, и в этом смысле он пользовался у них взаимностью.

Порхнуло слово «автопробег». Был упомянут князь Канишев. Отец с уважением кивнул. Он знал князя как дельного человека.

Мельком взглянув в зеркало, висевшее против входа, Зиночка заметила, что молодой человек с железными коробками вошел в гостиницу следом за ней и, свалив коробки в угол, присоединился к шумному кружку. Он стоял рядом с отцом, но смотрел на нее, вернее на ее затылок.

Она усмехнулась и подошла ближе.

Отец рассказывал о раскопках.

— …и совершенно целые кувшины с потрясающим орнаментом, — говорил отец.

— А давайте их снимем, — сказал молодой человек, по-прежнему не спуская с Зиночки глаз.

— То есть? — удивился отец.

— Снимем на пленку. Позвольте представиться, — молодой человек протянул отцу руку. — Алексей Лозинский. Кинорежиссер. По просьбе князя Канишева снимаю на пленку автопробег в просветительских и пропагандистских целях. Можно сделать киноматериал о ваших находках, смонтировать и показывать в синема как видовой фильм. Название: «Археология — национальное достояние». Как вам это понравится?

Он обращался к отцу, но говорил, очевидно, для нее.

«Ловко!» — подумала Зиночка.

Через минуту все толпились на заднем дворе, где под брезентовым навесом стояли деревянные ящики с упакованными находками. Кто-то притащил молоток. Один ящик вскрыли. Хозяин гостиницы бросил на глинобитный пол ковер. На ковер установили кувшины, плошки, миски, глиняные фигурки зверей и людей.

Появился тихий человек в очках. Поставил трехногую камеру. Начал крутить ручку.

Лозинский отдавал приказания.

Зиночка стояла в стороне. Через минуту на ее лице появилось выражение недоумения, через две — брезгливости. Губы скривились, брови поползли вверх — что Лозинский и увидел, когда обернулся, чтобы посмотреть, производят ли на нее должное впечатление его съемочные пассы.

Зиночка поймала его взгляд.

— Я думала, видовая подразумевает съемки на раскопках, а не рекламные фото, пусть и стрекочущей камерой. В чем тут смысл, господин Лози… Лозинский, не так ли? Я видела несколько фото, которые делала Ленни Оффеншталь. Помните плакат, на котором сталкиваются в воздухе футбольный мяч и ястреб? Не знаю, как это придумывается и снимается… Но тот пикник на ковре, который вы фильмируете, имеет к этому весьма отдаленное отношение.

Лозинский слегка опешил.

Оператор сжал губы, чтобы не расхохотаться, но камеру выключил.

Профессор Ведерников схватился за голову и ушел в дом: вот дочь моя, пожалуйста, господа, рекомендую, — говорила его спина.

Зиночка пожала плечами.

— А вы правы, — нашелся Лозинский. Если девчонка затеяла игру, то почему бы и нет: путешествия сближают. — Давайте прямо сейчас поедем на раскопки. Будете нашим проводником?

Через полчаса машина, в которой сидели четверо — Ведерниковы, Гесс, Лозинский, — пылила по пустыне.

Зиночка повязала вокруг головы льняной платок, поверх него натянула шляпу, лицо закрыла большими очками и, отвернувшись, смотрела вдаль, игнорируя разговор.

Больше всех кричал отец и, кажется, сорвал голос.

Песок то взлетал столбами, то оседал на редкие высохшие деревья, которые странным образом напоминали булавки, скрепляющие выцветшее небо с белой землей. Безмолвные холмы вдали. Верблюды неохотно поворачивали головы на звук машины.

Лозинский рассматривал профиль скандальной барышни, не понимая, что значит ее отрешенность. Это игра или она действительно видит что-то в плавящемся воздухе? Действительно занимается археологией или?.. Или — что? Скрывается в пустыне от неприглядной истории?

Доехали меньше чем за час.

Раскопки представляли собой несколько ям разновеликой величины, лабиринт из колышков и палатку, створки которой были тщательно завязаны шнурками на несколько узлов. Дорожки, выложенные из досок. В смысле фильмирования — не то чтобы бал с маскарадными костюмами.

Однако барышня оживилась. Она командовала рабочими, прыгала в ямы, закапываясь в песке, как в свежем снегу.

— Папа, давай покажем им, как это бывает! Как расступается занавес песка! Как он теряет плотность и проступают выдолбленные на медной поверхности знаки, как начинают светиться осколки цветных камней! Солнце добирается до них, и смысл оживает. Будто время расступается на мгновение! Вы понимаете, господин Лозинский? Если уловить этот миг, можно увидеть, что происходило столетия назад в эту секунду.

Зиночка расшнуровывала полог палатки.

Кувшины, горшки, военные доспехи, украшения расставлялись в одном ей известном порядке и тут же засыпались песком.

— Разве вы не пригласите профессора Ведерникова в кадр? Не снимете, как тает песок? Давайте, я буду сыпать его из кувшина прямо перед камерой.

— Только не в объектив, милая, я за него в ответе, — отозвался оператор.

Зиночка кивнула и продолжала размахивать руками, будто дирижируя армией, в которой числились кирки, лопаты, отец, ветер, а также тысячелетней давности серебряные доспехи и сияющие грустью украшения узкоокой царицы, нашедшей в здешних песках последний приют.

«Раскраснелась барышня. Из черно-белого снимка, бледного, едва проявленного, превратилась в цветной», — подумал Лозинский.

— Ну, что же вы стоите? Крутите свою ручку! Теперь правильно! — крикнула Зиночка оператору.

Она была совсем другой сейчас. Не той — расслабленной, колеблющейся, бесплотной, скользящей в зыбком мареве закатного солнца, какой Лозинский увидел ее впервые несколько часов назад. Он слушал затаив дыхание.

«И правда, так лучше, — думал он. — Что ж, поснимаем, раз площадка готова».

Он подошел к Гессу и заговорил с ним на «птичьем» профессиональном языке: общий план, крупный, ракурсы, второй штатив, с движения или нет? Будем собирать операторскую тележку?

Работа началась.

Зиночка, затащив отца в кадр, отошла в сторону.

Лозинский шепнул Гессу, чтобы тот «и на девчонку иногда наводил».

Гесс кивнул, вытащил из песка железные когти штатива и полез в одну из ям.

Лозинский сморщился, но полез за ним.

«Однако видовой фильм, кажется, получается, — подумал он. — Да и Археологическое общество может оказаться не последним заказчиком. А барышня знает толк в том, как затеять игру!»

Прошло около часа. Съемки закончились.

Ведерников поил всех старинным виски из серебряной фляжки.

Солнце скрылось за холмами, мгновенно стало зябко.

Гесс паковал камеру.

Пора было возвращаться.

В гостинице долго отмывались от песка. Решили не ужинать — слишком устали. Гесс собрался спать. Лозинский же вышел на улицу.

Зиночка сидела на скамейке под чинарой, подобрав под себя ноги, и глядела в обморочно-черное небо, затканное крупными звездами.

Он подошел.

— Послушайте… — начал он, но голос сорвался.

Он кашлянул и присел рядом.

Она чуть подвинулась, давая ему место.

Рука заскользила к ней по шершавым доскам скамейки. Прохлада полотняной юбки. Выше. Выше. Шелк блузки. Пуговицы на спине.

Она улыбается рассеянной улыбкой. Глядит в сторону.

Он бормочет что-то о кино.

— Послушайте… вы должны… нет, обязаны… вас должны видеть на экране… ваше лицо… я мог бы… вы в главной роли… завтра утром… поедемте со мной…

Какая тугая застежка… и кожа… какая горячая у нее кожа… там, в узкой расщелине между пуговицами… как кружится голова… это от солнца, наверное… и голода… он ничего не ел с утра…

Он опрокинул ее на скамейку, и теперь она смотрела прямо ему в лицо немигающим выжидающим взглядом.

Лозинский наклонился. Коснулся губами ее губ. Те были сухи и горячи, как будто тоже ждали.

— Вы!.. — задохнулся он. — Вы!.. Ангел!

Она хохотнула и выскользнула у него из рук. Соскочила на землю, повернулась вокруг своей оси и стала пятиться, ускользая в ночь.

— А вы не испугаетесь на мне жениться? Кое-кто стрелялся из-за меня. — Она медленно отступала во мрак ночи и растворялась, растворялась. — Слава богу, все живы. Без жертв. Но на всякий случай меня сослали. И вот я тут…

В темноте светились ее пепельные волосы и белки глаз. Бледно-зеленая блузка с широкими рукавами казалась белесой, почти бесцветной гигантской бабочкой. Взлетела вверх рука. Махнула ему. И — ничего. Пустота. Чернота. Мрак.

«Сойти с ума, — думал Лозинский. — Сойти с ума… Усыпить… Связать… Увезти с собой… насильно…»

Назавтра он проснулся поздно. Первое, что вспомнил: ночь, прозрачные глаза, пепельные волосы, ускользающая улыбка.

Вскочил. Путаясь в штанинах и рукавах, натянул брюки и рубаху и выскочил в коридор.

Навстречу, поблескивая очочками, шел Гесс с полотенцем на плече и бритвенным прибором в руках.

— Что это вы такой всклокоченный? Спите спокойно. Сегодня объявлен отдых. Выезжаем завтра на рассвете.

— А… а археологи?

— Уехали утром, — Гесс неопределенно махнул рукой куда-то в сторону. — Отправили груз и уехали.

— Куда?.. Где?..

Гесс пожал плечами.

— Вроде бы на новую точку. Километров, кажется, двести отсюда. А впрочем, не знаю, — и пошел дальше.

Лозинский выбежал на задний двор.

Восточный коврик по-прежнему валялся на глиняном полу. Больше ничего не напоминало о том, что еще недавно здесь стояли узкогорлые кувшины абрикосового цвета и их теплый отблеск падал на прозрачную кожу светловолосой девушки.

Лозинский застонал и бросился на улицу.

Пыльно. Душно. Сонно. Скамейка под чинарой жарится на солнцепеке. Мимо на осле проехал старик в полосатом стеганом халате. Облачко пыли взмыло вверх и медленно осело, словно последний отголосок бури, только что пронесшейся над этими местами.

И снова — пыльно, душно, сонно.

«Какая глупость! — думала меж тем Зиночка, трясясь в кабине экспедиционного грузовичка. — На экране меня должны видеть! В главной роли! Ха! Прямо сцена из дурной мелодрамы! Неужели все мужчины держат женщин за дур?»

Глава пятая

Игры со временем

Пальмин предложил Руничу взять комнатку на его дачке, чтобы не мотаться каждый день из московского центра в Сокольники. «Чарльстон на циферблате» — или «Сюрреалистический гэг с часами и рыбками гуппи», как уточнял Пальмин в беседах со случайными гостями, — придумывался на дачке.

Оказалось, что на ней сносно функционирует камин. Его разжигали с утра, и умиротворяющее тепло окутывало большую гостиную: рояль, превращенный в обеденный стол, лабиринты из книжных стопок на полу и «объекты», которые безостановочно мастерил Пальмин. Из последнего — кофейная чашка из папье-маше диаметром около трех метров со стенками полутораметровой высоты, внутри тщательно выложенная непромокаемым брезентом. «Потому что будет большой кофейный заплыв», — веселился Пальмин. Гигантский объект «бытового сюрреализма» он установил в центре гостиной и поджидал «подготовленных для кофейного океана пловцов».

Однако Рунич предпочитал дистанцию и продолжал путешествовать из Москвы в Сокольники. Работа его над фильмовым сценарием свелась… К чему же она свелась? Примерно к следующему: Пальмин, сидя перед барабаном, на который натягивал лист бумаги — «Это, знаете ли, звукотекст», — цитировал какую-нибудь из строчек Рунича, записывал ее полукругом вдоль барабанного остова и вопросительно смотрел на поэта.

— «И стрелками ее ресниц ты отмечал часы дневные…» Я точно цитирую? Ресницы — стрелки. Зрачки — циферблат. Тут потребуется двойная или даже тройная экспозиция.

По большей части все это казалось Руничу глупым. Что значит превратить ресницы в стрелки часов? Это можно сделать в воображении. При наличии воображения. К чему материализация? Кто видит — тот видит.

— Вам не кажется, Дмитрий Дмитрич, что в ваших киноэкспериментах наличествует противоречие? Вы хотите обслуживать людей с отсутствующим воображением. Но уместна ли тут благотворительность? — спрашивал он Пальмина.

— Я и не предполагал, Рунич, что вы задавака, сноб в таком приземленном смысле, — отвечал Пальмин. — Вам что, жалко для людей своей фантазии?

Крыть было нечем.

— Вы говорите, люди могут прятаться между минутами, — продолжал Пальмин. — То есть минуты в вашем представлении — как деревья в лесу? Или аллеи в парке? Мне нравится эта конструкция. Если бы найти материальное воплощение минуты! Мы сделаем механический балет минут! Будут худенькие минутки, упитанные часы, толстенькие месяцы и год, страдающий ожирением, — трак-трак-трак!

Пальмин отстучал на барабане быструю дробь.

Рунич набивал тоненький бумажный цилиндр табаком, затягивался и думал о том, что этот Дмитрий Дмитрич, мальчишка, похожий на циркача, заставляет его вернуться к вере в живучую парадоксальность жизни. Жонглер Вселенной!

Вот и сейчас, не покидая сферы абстрактных идей, Пальмин ловко чистил картошку, рубил скользкие голышки на кубики, бросал в шипящее масло. Тут же кидался к фотоаппарату, тащил к плите треногу — и начинал снимать масляные всплески на сковороде. При этом успевая вовремя переворачивать свою картофельную геометрию.

Уже шла осень, а Лозинский все не возвращался из автопробега. Соавторы обменивались длинными телеграммами, чем смешили барышень-телефонисток по обе стороны траектории движения сюжета. Пальмин ходил в почтовое отделение, которое располагалось в чахлом домике на пересечении парковых аллей, и там ему застенчиво улыбалась белокурая мадамочка, делавшая смешные ошибки в текстах.

А Лозинский в каждом населенном пункте, куда прибывали автомобили, справлялся о конторе государственного почтамта, получал из окошка ворох желтоватых листков с наклеенными словечками, присаживался на деревянную лавку с кожаными подушками — и погружался в изучение.

В почтовой комнате, как правило, было тихо, как в библиотеке, и не жарко. В наклоненном солнечном луче, пробивающемся сквозь плотную занавеску, плавали пылинки. В углу стоял фикус, и после особенно выморочного переезда, когда все в голове мешалось и мутило, казалось, что в остролистное растение заколдован старик, ждавший тут письма из столицы пятьдесят лет безрезультатно.

Иногда Лекс думал, что пальминские затеи, с фантастической легкостью преодолевающие тысячи километров, на самом деле суть продолжение дурных сновидений, которые одолевали из-за местной жары. «Циферблат вытекает и течет по улице. Как тебе? Какой материал? Глина?» — было написано в последней телеграмме. «Или воск?» — кратко ответил Лозинский.

Впрочем, депеши эти Лозинского по большей мере озадачивали. Безумно или гениально их содержание? К чему следует готовиться по приезде в Москву? К тому, что циферблат действительно потечет по мостовой и случайный прохожий, желая узнать, который час, вынужден будет бежать вслед за ним по тротуару? Можно представить себе публику такого киносеанса: сюрреалисты, дадаисты — надменные клопы от живописи и литературы.

Лозинский разозлился.

Интеллектуалов радикального толка он побаивался, не понимая, как они вертят смыслами. Не окажется ли, что он, пытаясь подладиться под этих жонглеров словами и картинками, запутается и будет осмеян, как дурной актер на сцене?

Однако интуиция говорила и другое: а может — раз! — и вспыхнет слава. Мгновенной молнией! И тогда можно будет диктовать свои условия, а не барахтаться в азиатском песке, как сейчас. Развернуть бы детективную серию с экранными эффектами, но… Но понятными мамашам, отцам семейств и деткам-гимназистам. Полицейские заняты ловлей революционэрки, а на самом деле богатый купец подкупил их, чтобы найти понравившуюся ему фифу. Надо бы записать.

Идея с вытекающим циферблатом очень понравилась Руничу. Вот это годно для фильмирования, вот это на экране будет выглядеть лучше, чем на словах! И общение с Пальминым продолжало его развлекать.

Часто их встречи проходили на перекладных — в пути. Создавалось впечатление, что вся Москва заросла, как сорняками, родственниками Пальмина, у которых то и дело что-то случалось, и Пальмина призывали «решать вопросы». Только Рунич приезжает в кофейное заведение, где назначен новый этап обсуждения сценария, как оказывается, что в доме на углу живет пальминская двоюродная тетка. Только открываются три свободных часа — треп, фантазии, «волшебное чувство обновы», как резюмировал Пальмин каждое новое решение, — как их вычисляет милая старушка и отправляет на другой конец Москвы с самоваром для больного внука.

Отказать Пальмин не мог, и сценарные бдения переносились в трамваи, таксомоторы, автобусы, первые линии которых недавно появились в Москве.

— Странное дело, милый Юрий Константинович, мои родственники — это особое племя, удивительно деловитый народец, в сущности, нация гномов. Их бы приставить к аппарату, который вырабатывает электрическую энергию! Москва осветилась бы нескончаемым фейерверком!

А однажды сентябрьским днем на даче — моросящий дождь разглаживал желтые кленовые листья, похожие на ворох брошенных салфеток, — Дмитрий Дмитрич увлек Рунича в сад и привел к полудохлой избушке.

— Гараж, извольте наблюдать. Сейчас мы попросим его открыть нам свои чертоги, — заявил Пальмин, вытащил из кармана связку ключей, присмотрелся к ним, отыскал самый витиеватый, вскрыл замок и исчез в темноте.

Через минуту оттуда донесся его голос.

— История такова: несколько лет назад у меня купили три картины. Американский коллекционер. Щедр и разбирается в сюрреалистических видениях. А тогда как раз случилась темная история с кинопромышленником Ожогиным. То ли убийство, то ли самоубийство. Так или иначе, он решил избавиться от своего «Бьюика» василькового цвета. Рекомендую…

Абсолютная мистика в духе Пальмина: из бревенчатого гаража показалось невиданного цвета существо на колесах. Оно никак не могло выбраться целиком — вот появился на свет божий мерцающий капот, переднее стекло, а автомобиль все тянется, будто растягивается невиданных размеров тянучка. Сиденья из белой кожи, руль…

Среди плевеньких березок и аляповато раскрашенных кленов синяя громадина казалась порождением пальминской фантазии, а не реально существующим механизмом. Рунич подумал даже: может, там, в гараже, есть дверка папы Карло в невиданную страну, откуда, прорвав нарисованный очаг, и выехало авто. Вот удивил Дмитрий Дмитрич!

— Была серьезная поломка в моторе, но теперь мы, милый Юрий Константинович, отдадимся вечному движению. Вы не могли себе представить, что я умею править авто? Да-с! Не отказал себе в удовольствии — изучил приемы, — они уже мчались по аллее, и Рунич сидел справа от Пальмина, натянувшего эффектные очки, а его шею лихо обвивал белый шарф. Теперь мы с вами, Юрий Константинович, и есть кинопленка! Мы мчимся, как она, и, как она, мерцаем тайными смыслами! — восклицал Пальмин, и они колесили по страждущим родственникам — аптеки, няни, детские коляски, абажуры, велосипеды, аккордеоны.

Находясь в движении, Пальмин не терял сосредоточенности и постоянно выдвигал новые фильмовые идеи.

Попутно они покупали материалы для съемок — глину, воск, цветные бутыли с загадочными жидкостями.

Иногда машина заполнялась людьми, которые на разные голоса кричали, обижались, прощали Пальмина, то шепотом, то с воплями цитировали стихи Рунича, оставляли в салоне автомобиля записки и рисунки, потом случайный, казалось бы, прохожий забирал их с заднего сиденья, когда машина на мгновение притормаживала на повороте.

Васильковый «Бьюик» — Пальмин звал авто «Синяя борода» — стал передвижной конторой.

Попутно начались съемки на даче. На спортсмэнской площадке неподалеку от дома построили декорации Спасской башни с несоразмерно большим часовым циферблатом. Под тентом выстроили фрагмент улицы, по мостовой которой должен был течь циферблат. С удивлением Рунич понял — наконец-то! — что киноэкспериментаторы воспринимают его строчки как живое естество. Они проникли в его словесный зверинец и, что удивительно, подобрались к словесному зверью ближе, чем он сам. Странное чувство, полностью подкупившее его.

Несколько дней Рунич валялся с простудой: слушал новые пластинки, листал томик Гомера, пил крепкий кофе, пробовал новые перья и чернила. Казалось, вот-вот ляжет строчка — гибкая, потакающая — на простыню листа. Но снова обманулся. Однако в Сокольники таскаться расхотелось. Все-таки там — немножко цирк, немножко шуточно. Съездил в оперу. И там авангардная постановка: скрипки улетали из рук оркестрантов, дирижер левитировал над сценой и ловил беглянок смычком. Мило, но разболелась голова. На следующий день пришла телеграмма — обожает же Пальмин эти наклеенные в линеечку буковки! — «Очень ждем. Важно. Камера включена. Лозинский вернулся».

На съемочную площадку нагнали полно народу.

Зрелище напомнило Руничу мольеровскую пьесу в постановке Вахтангова: съемочный люд сам по себе являл персонажей с неожиданными аксессуарами в руках — кто с шумовкой, кто с плетеной ракеткой, кто с чайником.

Лозинский смотрел на площадку с другого угла. Приехав, он понял, что Митя, конечно, уже верховодит. По-прежнему на любое замечание Лекса он кричит: «Гениально, дружище! Только ты!» — но чтобы внедриться в ворох его листков, испещренных рисунками и планами, нужен специально обученный проводник.

Вернувшись из Азии, Лозинский стал несколько иначе — значительно заботливее — относиться к себе, своему телу и пространству вокруг себя. Отмывался чуть ли не неделю. Хотел, чтобы каждый ноготок и волосок забыл о поте и грязи.

Неподалеку от его дома открылся новомодный салон с комическим названием «Брега Леты», рекламное панно в окне которого обещало «восстановление всех клеток усталых организмов». Лозинский спустил в салоне добрую треть азиатского гонорара. О, как полюбил он возлежать на массажном столе, укрытый пушистым белоснежным полотенцем.

Открыл для себя маникюр и теперь, барабаня по столу в ожидании кофе, любовался умащенными кремом длинными пальцами и ногтями, слегка поблескивающими матовым лаком. Педикюр стал для него приятным откровением — показалось, что ему сказочным образом вернули детские пяточки, в точности те, которыми он прыгал на маменькиных коленях. Лекс чуть не прослезился.

Он накупил новых рубашек, цветных шейных платков, шляп. Так напугала его экспедиционная грязь! И, решив носить тонкие замшевые перчатки, купил две пары — кофейного и абрикосового цвета. Ведь это шик! Кинорежиссер должен быть шикарным: он — начало своих фильмов!

Но все идейки полетели коту под хвост, как только наступил первый день съемок.

Лозинский был крайне раздражен. Разве это настоящая съемочная группа — о господи, конечно, нет! Он как чувствовал, что сюрреалисты устроят паноптикум! Мало того что разукрасили себя макияжем, нарядили какого-то недоумка в костюм кинокамеры, и тот бродил, задевая декорации картонным объективом, в который не поленились вставить круглую стекляшку, так еще помощник по свету недвусмысленно ухлестывал за художницей, восклицал, что он «живое кресло», тянул ее к себе на колени и щекотал. Та заливисто хохотала и одновременно скандалила с рабочими сцены, в которые записались соседские студенты.

Оператор — высокого роста брюнет с пиратскими усами — оперным басом заявил, что ему надо «послеживать за канарейкой». Под канарейкой подразумевалась утка, что запекалась в духовке.

«Чтобы толком отпраздновать первый день съемок, господа!» — трубил оператор.

Циферблат вываливался на дощатый тротуар, но совсем не так, как ожидалось. Квашней! Никакого загадочного течения Времени не наблюдалось.

— Однако получается, что Время вываливается как слоновьи какашки, господа, — пробасил оператор. — Это, конечно, тоже метафизика, но… Глину используете? Видимо, не тот материалец.

— Надо бы ее разбавить, — задумчиво откликался Пальмин, хватался за садовый шланг, добавлял в бадью с глиной воды.

Лозинский готов был рвать и метать. Однако спорить с Димой ему не хотелось: спорить — значит включиться в спектакль. На амплуа посмешища.

«А может быть, самое время ретироваться?» — спросил себя Лозинский.

Мыслями он все время возвращался к многообещающему разговору, который имел вчера с продюсером Студенкиным в холеной конторе последнего.

Детективная серия. Про археологические раскопки. Требовалась модель сценария, но разве это проблема — все газеты кишат новостями о египетских мумиях. Пригласить журналистишку — пусть накопает истории, посидит в библиотеке, потом нанять беллетриста. А Студенкину для пущего соблазна показать съемки на раскопах профессора Ведерникова — там были очень неплохие кадры.

Боже, ну что они творят!

Лекс направился к другу, брезгливо огибая съемочных весельчаков.

— Митя… — собственно, больше ему сказать было нечего. Пальмин и без того был расстроен, кусал губы, дулся на себя и на упрямую глину, которая продолжала вышлепываться из циферблата, будто за нарисованными часами пряталась бойкая корова, переевшая маргариток. — Мы же договаривались, что это будет воск, а не глина. Топи воск, Митя. В него нужно добавить… я писал тебе в телеграмме состав.

— Ты уверен?! Не помню! Украли? Не доставили? — Пальмин ринулся к своему портфелю, набитому ленточками телеграмм. — Подожди-ка… А-ха-ха, дедушка, как говорит мой племянничек, а-ха-ха — вот она! Василь Палыч! — крикнул он сонному бородатому толстяку, который сидел в кресле в обнимку с большим толстым котярой. — Василь Палыч, нам бы воск растопить!

— Сделаем, — степенно ответил толстяк, погрозил коту пальцем и, как ни странно, принялся за работу.

Лозинский решил тихо покинуть эти рухнувшие оземь сады Семирамиды.

В кудахтающей толпе он нашел Рунича. Помахал ему рукой в лимонного цвета перчатке.

Тот кивнул в ответ.

Странное дело — столп русской словесности не проявлял признаков беспокойства. Стоял себе мирно, рассматривая рычажки камеры. Благосклонно слушал очередную оперную арию оператора.

Лозинский нерешительно топтался в конце выстроенной декораторами улицы и соображал, где можно поймать таксомотор.

«Уйти и не оглядываться!» — сказал он себе.

А то можно напороться на взгляд Пальмина. Исподлобья. Осуждающий.

Но тут раздался возглас самого Пальмина:

— Лекс! Осторожно! Стой!

Лозинский резко обернулся. Восковой циферблат тек по дорожке к его ногам. Поток постепенно сужался, превращаясь в струйку, и вот тоненький ручеек подкатился к носкам лощеных ботинок.

Лозинский отступил на шаг, боясь запачкаться, а Пальмин уже мчался к нему.

— Ты гений, Лекс! Просто гений! Ну, конечно, именно так! Человек стоит в конце улицы и ждет, когда к нему притечет циферблат. Человек, который ждет свое Время, чтобы действовать! Человек, который на самом деле выше Времени! Оно подкатывается к его ногам и останавливается. Все обрело смысл, Лекс! Благодаря тебе! Ты видишь эпизоды сверху, а я, как червяк, изнутри! — Пальмин обнимал друга так, будто тот спас из бурных океанских вод кого-нибудь из его пытливых родственников.

Лозинскому стало неловко. Он прекрасно понимал, что ровным счетом ничего не сделал для того, чтобы что-то обрело смысл. Этот несчастный воск сам притек к нему. Случайность — ничего больше. А сам он — не генератор идей, а лишь невольный участник случайных совпадений. Только такой идиот, как Пальмин, может все поставить с ног на голову.

Однако… Однако Пальмин считает его гением. Гений… Слово похоже на теплый морской бриз. А если Пальмин прав?

Глава шестая

Старый фильм

Холодный ветер полоскал в мокром небе набухшие наволочки туч. Конец октября, а золотой осени так и не было. Сразу после бабьего лета с его обманчивыми ласками — в этом году почти летняя жара ввела москвичей в блаженное оцепенение и дурацкое заблуждение относительно того, что холода никогда не настанут, — сразу после бабьего лета холода — бац! — и наступили. Как всегда внезапно. И от этой внезапности казались еще более подлыми.

Дождь заливал окна. За его стеной по ту сторону улицы с трудом угадывались в одночасье облетевшие и ставшие жалкими деревья на Сретенском бульваре, которые жались друг к другу дрожащими ветками.

Мать, как всегда в такую погоду, злилась, нервничала, бродила по квартире в теплом бархатном халате, с чалмой из шерстяного платка на голове.

В доме еще не топили, и она целый день бренчала ложечкой в стакане горячего чая.

Зиночка старалась ей на глаза не показываться.

Стоя у окна, она зябко потирала руки и с тоской вспоминала Среднюю Азию — обжигающий кожу ветер, раскаленный песок, белесое, выцветшее от жары небо. А ведь последние дни в экспедиции не знала, куда деваться, не могла дождаться возвращения в Москву. Вернувшись же, целыми днями гуляла одна по бульварам, присаживалась на скамейки, бездумно глядела, как неторопливо прохаживаются по дорожкам жирные голуби, похожие важностью походки и дородностью выпяченной груди на депутатов Государственной думы. Все казалось мило.

Шустрик — она знала это от Лидочки Зиминой, бестолковой, но доброй дурынды, в первый день по возвращении Зиночки прискакавшей к ней домой со слезной просьбой о прощении, дескать, была не права, нагрубила, — Шустрик оправился от ран и был увезен родителями в родной город, где благополучно продолжил слушать лекции в тамошнем университете. Одной головной болью меньше!

Скандал рассосался. Но иногда Зиночка ловила на себе странные материнские взгляды, брошенные исподтишка: как будто смотрит чужой недоверчивый человек.

Сама же вернулась на курс. Прилежно ходила на занятия, сидела в библиотеке, с легкостью выдержала летние экзамены. Но… Это «но» — крошечная, но ощутимая препона, острый корешок, попавшийся под ноги, выбившаяся из прочной лестницы перекладина — с недавних пор преследовало ее, не давало жить вольготно и легко. Как прежде.

Что-то шло не так, и Зиночка никак не могла понять, что именно.

Она провела пальцем по оконному стеклу, как будто хотела стереть с него слезы.

В изгибах дождевых дорожек, казалось ей, кроется тайный смысл. Как в рунических письменах, как в желобках, образующих орнамент на глиняных кувшинах, как в лиственных и звериных рисунках на тяжелых железных шлемах и медных браслетах. Стоит только очистить их от ненужного, наносного, от песка времен, застилающего глаза, и — разгадаешь таинственное предсказание, познаешь истину.

Предсказания, знаки, смыслы… Последнее время они виделись ей всюду — в том, как столкнулись в небе две тучи, образовав фигуру причудливого зверя, как легла геометрия мелких трещинок на потолке, сплелись завитки золотых вензелей на обоях в гостиной, рассыпались по полу бусины из порванной нитки жемчуга. Все говорило: расшифруй меня! Научись читать! Предначертанное — начертано.

И она прилежно училась, но… Разгадки никак не давались.

Вечером ожидались родительские гости. И опять подумала: раньше носилась бы целый день по квартире в радостном ожидании, а вечером притаилась бы в укромном уголке отцовского кабинета, свернулась бы калачиком в кресле и слушала бы, замирая и улыбаясь, щурясь на красноватый свет настольной лампы, разговоры о древних кочевниках, о скифских курганах с «замерзшими» могилами, о древнеуйгурских памятниках, об орхонских рунах. А сегодня… Не то чтобы скучно. Скорее привычно. Волшебство истончилось. Магия иссякла. Голова больше не кружится. Исчезло желание раздвигать руками плотные слои времени, чтобы заглянуть в прошлое. Что происходило в эту секунду пять тысячелетий назад?

Нет! Что будет происходить через пять лет? Вот загадка! Раздвинуть время, ведущее в будущее. Сорвать покров неизвестности. Пропустить песок сквозь пальцы. Где моя сандаловая палочка, кроличья кисточка, крем, чтобы очищать трещины времени от грязи? Где рунические письмена, которые расскажут о том, что должно свершиться? Где золотые гривны, на которых высечен рисунок жизни?

Она почувствовала, что дрожит.

Обхватила себя за плечи — крепко-крепко, — и из горла вдруг вырвался резкий короткий птичий вскрик.

Хватит фантазий! Сейчас она наденет макинтош, высокие резиновые сапожки — только этой осенью вошли в моду! — возьмет зонтик и отправится… Куда? Гулять невозможно. Протелефонировать Лидочке? Пойти в кафе? Нет. Слушать очередные признания этой дурищи об очередной великой любви — так и рехнуться недолго.

Зиночка перебрала в уме подруг и приятелей по университету. Никого не хотелось видеть. Один вольнослушатель с третьего курса, кажется, всерьез в нее влюблен.

Может быть…

Внезапно перед ней встала южная ночь, скамейка под чинарой, твердые пропыленные губы и — беспомощный и в то же время неистовый шепот: «Послушайте… вы должны… нет, обязаны… вас должны видеть на экране… ваше лицо… я мог бы… вы в главной роли… завтра утром… поедемте со мной… поедемте со мной… со мной… со мной…»

Она вздрогнула и поежилась, как будто перед ней приоткрылась на мгновение завеса будущего, и она ужаснулась, заглянув в него. И тут же поняла, куда отправится сегодня вечером. В синема. Куда-нибудь подальше, на окраину, в бедный дощатый кинотеатрик с жесткими деревянными скамейками вместо кресел, где в пустой зале идут старые позабытые фильмы.

Так она и сделала.

Кинотеатрик в Лефортове вполне отвечал ее пожеланиям. В зале почти никого не было — лишь на последней скамье целовалась парочка да сбоку лузгала семечки баба в платке, сплевывая шелуху в проход. Шла старая фильма с Ларой Рай — «Любви последний вздох». Лара Рай — дива дивная, светящаяся звезда экрана — покончила с собой два с лишним года назад.

Зиночка помнила ужас, который испытала, прочтя об этом в газете. Как будто гибель Лары каким-то образом имела отношение к ней. Самоубийство Лары Рай газеты перемалывали несколько месяцев. Но ажиотаж прошел, и дива наконец действительно умерла — полностью и окончательно. Ее забыли. И только в маленьких окраинных кинотеатриках можно было увидеть ее знаменитые кудри и плавные жесты округлых рук — казалось, прикоснись к экрану и почувствуешь тепло волос и кожи. Только кино могло сделать мертвого живым. «Замерзшие» могилы скифских курганов лишь сохраняли мертвецов. В этом была разница. И Зиночка думала о ней, сидя в темной зале и глядя на прелестные темные глаза Лары Рай с их мягким мерцанием.

Фильм очаровывал безыскусной простотой и наивностью. Как они заламывают руки! Как закатывают глаза! Как бурно вздымается грудь! Какие яростные взгляды кидаются из-под сдвинутых бровей! Как невинна невинность, коварен злодей и омерзителен порок! Какие четкие, без примесей, краски: черное всегда черное, белое всегда белое. Серый цвет между ними — лишь соединительная ткань. Плохое и хорошее разведены по разным полюсам. Сейчас снимают совсем по-другому. Кино полнится смыслами, которые множатся, дробятся, распадаются, создавая ощущение двусмысленности.

Зиночка не мигая и, казалось, бездумно смотрела на экран. Но в душе ее волновались смутные, необъяснимые пока чувства и желания.

Какое странное слово — синема… кинемо… звучит по-японски… загадочное… манящее… войти в плывущие по экрану кадры, как входят в реку… погрузиться и раствориться в них… светиться неземным светом… стать грезой, призраком, иллюзией… завораживать и пленять… из прошлого в будущее… вечно молодая… вечно прекрасная… вас должны видеть на экране… поедемте со мной…

Машинально открыв сумку, она вытащила коробку сигарет, новомодную зажигалку, вставила папиросу в длинный мундштук черного дерева и закурила.

Кольцо дыма, выпущенное округлившимся задумчивым ртом, взлетело вверх и смешалось с пылинками, что танцевали в луче света, идущем из проекционного аппарата. Зиночка глубоко затянулась. Ощущение, что здесь, в этом маленьком смешном зальчике, сейчас, на этой неудобной жесткой скамье, что-то творится с ее судьбой, не покидало ее.

Фильм с Ларой Рай закончился. Началась комическая. Толстенький человечек корчил забавные рожи, кокетничал с барышнями, кувыркался, падал и, выкидывая в стороны коротенькие ножки, гонялся по Москве за облигацией государственного займа, никак не дающейся ему в руки. Новая комическая звезда. Илья… Илья… Иглинский, кажется.

Зиночка докурила, вытащила папиросу из мундштука и, не загасив, бросила на пол.

Парочка на последней скамье зашумела. Послышался возглас: «Негодяй!» — звук пощечины, вскрик… Что-то тяжелое упало на пол.

Зиночка поспешно поднялась и начала пробираться к выходу.

На улице по-прежнему шел дождь. Зиночка подняла воротник макинтоша, раскрыла зонт и медленно пошла вдоль тротуара, оглядываясь в поисках таксомотора.

Взгляд ее упал на вывеску: «ПАРИКМАХЕРСКАЯ». И далее витиеватым шрифтом: «Вечная завивка! Новое открытие в косметологии! Измените себя, и мир изменится с вами!» Сверху пошлую рекламку венчало не менее пошлое изображение женской головки, кудрявой, как овечка, с овечьим же выражением хорошенькой мордочки.

Но Зиночка остановилась. По лицу ее пробежала тень колебания, однако в следующий момент она решительно толкнула дверь.

Звякнул колокольчик.

В нос ударил удушливо-сладкий запах одеколона.

— Чего изволите, барышня?

Перед ней в белой куртке, слегка изогнувшись, стоял парикмахер, представляющий собой точную копию картинки из модного журнала: набриолиненные, прилизанные черные волосы, прямой пробор-ниточка, кошачьи усики, умильное выражение круглой физиономии. Такой же удушливо-сладкий, как и его одеколон.

Зиночка села в кресло перед большим зеркалом, закинула руку за голову и выдернула из волос черепаховую шпильку. Встряхнула головой. Пепельный поток хлынул вниз, окутав спину до талии.

— Режьте!

Парикмахер испуганным кошачьим движением, так подходящим к его физиономии, отпрянул прочь.

— Помилуйте! — Он взмахнул обеими руками, словно отгораживаясь от этой дикой идеи. — Такая красота!

— Делайте, что вам говорят! Ах, какой же вы!..

Зиночка схватила ножницы, лежащие на столике перед зеркалом, перекинула прядь волос вперед и приставила к ней ножницы на уровне плеча.

Клац! Пепельный пушистый зверек упал на пол.

Парикмахер застонал.

— Не трогайте! Я сам! — Он осторожно взял всю массу волос и взвесил на руке с таким видом, будто это был золотой запас страны. — Чего же вы хотите, барышня?

— Изменить себя, чтобы мир изменился вместе со мной, чего же еще! Вечной завивки.

— Вечного ничего не бывает, — усмехнулся парикмахер. — Шесть месяцев — максимум, который я могу вам гарантировать. Устроит?

— Хотя бы честно, — отозвалась Зиночка.

Через час ее волосы, вымоченные в пахучей эссенции и накрученные на тонкие деревянные палочки, сохли под огромным электрическим колпаком.

Зиночка меж тем лениво листала журналы. Смешное название задержало ее внимание. «Чарльстон на циферблате — танцуют практически все!» «Ерунда какая!» — подумала Зиночка с улыбкой и принялась читать.

Сюрреалистическое кино… Два режиссера. Дмитрий Пальмин и Алексей Лоз… Лозинский? Хм! Интересно. А выглядел скорее ловким самоуверенным прохиндеем, но никак не сюрреалистом. Сценарий известного поэта… Что это? Рунич?

Она вздрогнула.

«Юрий Рунич, молчавший последние три года, вдруг разразился сюжетом о чуде-юде-времени, пожирающем ни в чем не повинных людей. В абракадабре сюжета и какофонии образов нетрудно увидеть комплексы и страхи ныне творчески несостоятельного, а когда-то бывшего лидером поэтического декаданса престарелого литератора, очевидно, считающего себя гуру прописных истин. Да, уважаемый читатель! Ассоциации и символы на экране преувеличенно многозначительны и нарочито странны, а мысли за ними кроются самые банальные».

Бойко написано. Но оскорбительно!.. Бедный Рунич!

Рунич… рунические надписи… знаки… предзнаменования… тайные смыслы…

Какую подсказку дает ей лист «Синемира»? Какой смысл в том, что Рунич таким неожиданным опосредованным образом снова вторгся в ее жизнь? А ведь хотела забыть! Выкинуть из памяти, из головы, из того мягкого податливого места в середине груди, где, кажется, живет душа. Его высокие скулы, впалые щеки, сумрачный взгляд… Маска индейского вождя…

Выходит, рано забывать? И Лозинский тут же. И кино. И ее смутное щемящее чувство скорых перемен. И фильма с Ларой Рай. Все смешалось, сплелось.

Погруженная в свои мысли, она не заметила, как парикмахер выключил электрическую сушилку, отодвинул в сторону и вынул из волос Зиночки деревянные палочки.

— Ну вот! Полюбуйтесь, барышня! — Он с довольным видом оглядывал дело своих рук.

Зиночка посмотрела в зеркало.

Бог мой, да она ли это? Мелкие локоны каскадом струились вниз, закрывая шею. Завитки-змейки неожиданно вылепили лицо. Черты, казавшиеся мягкими, по-девичьи неопределенными, слегка припухлыми при геометрически прямых, ровных и гладких волосах, теперь, когда прическа сама потеряла определенность, превратившись в хаос, пену, лаву, предстали твердыми и значительными. Четкая линия скул, изящно обрисованный нос, прихотливые губы словно выписаны тонкой кисточкой, чистый лоб стал выше и — абсолютно прозрачные глаза с быстрым жестким отчерком темных ресниц. Лицо тонкое и непреклонное. Злой ангел с флорентийской картины.

Ей стало грустно. Больше нет былой Зиночки — папиной дочки, прилежной ученицы, книжного червя. Есть девушка с холодным взглядом, которая не узнает в зеркале саму себя. У другой Зиночки и жизнь должна быть другой. И привычки, и занятия, и характер, и имя. Жалко ли ей ту, былую? Да нет. А взгрустнулось от неизвестности. Это просто маленький глупый девчачий страх. Нервы. Ничего больше.

— Не надевайте шляпу! — шепнул парикмахер. — Под дождем завивка немного разойдется и волосы станут пушистыми.

Она надменно кивнула и вышла на улицу.

Звякнул колокольчик.

Удушливо-сладкий запах одеколона остался за спиной, и Зиночка полной грудью вдохнула сырой холодный воздух.

Глава седьмая

Встреча в зоопарке

Новый московский зоопарк на Пресне был открыт в самое неудачное время — в конце августа, в преддверии осени. Не успели москвичи насладиться прогулками в зарослях экзотических деревьев и наглядеться на диковинных животных, как наступили холода и… Разочарованию столичных дам и барышень не было предела. «Боже мой, они отморозят жирафу ушки!» — «Да что ушки, милая! Говорят, у самца макаки от холода…» Далее таинственный шепот. «Милая» склоняет головку. Выразительные жесты. Многозначительная мимика. Округлившийся ротик. «Что вы говорите! Какой ужас!» И все хором порицали московские власти за то, что так безжалостно обошлись с «невинными зверятками», привыкшими к солнцу и теплу.

Зверяток между тем поместили в закрытые вольеры. Зоопарк закрыли.

Каково же было удивление публики, когда в конце октября на круглых афишных тумбах появились огромные рекламные плакаты: «МОСКОВСКИЙ ЗООПАРК. В любое время года — хорошая погода! У нас — как на экваторе!» Обращало на себя внимание, что цена билета возросла вдвое.

Публика заволновалась, и в ближайшее воскресенье авто, пролетки и трамваи потянулись к Пресне. Отцы и матери семейств с отпрысками, шумные компании молодежи, влюбленные парочки, любопытствующие одиночки в изумлении замирали у входа и долго стояли, задрав голову к небу и открыв рот.

Все пространство между Грузинами и Пресней было накрыто гигантским стеклянным колпаком. Придя в себя, посетители с опаской подвигались к входной двери. Что ждало их внутри?

Внутри было не по-московски тепло и влажно. Стеклянный колпак, накрывший территорию зоопарка, создавал эффект термоса. В широкой гардеробной посетители скидывали пальто и макинтоши и через стеклянную дверь попадали в цветущий сад.

Розовые песчаные дорожки разбегались в разные стороны. По обеим сторонам высились пальмы и кипарисы. Кусты, усыпанные алыми и лиловыми цветами, скрывали в своей тени очаровательные павильончики с мороженым и прохладительными напитками. Там вдруг открывалось маленькое живописное озеро. Тут вставал зеленый холм. Справа падал со скалы водопад. Слева высились льды и торосы. То и дело в отдаленных уголках сада слышались женские возгласы и вскрики: зебры, антилопы, жирафы, тигры, львы, медведи гуляли на свободе среди рощ и лугов, слишком близко подходя к дорожкам и глазея на людей с тем же детским любопытством, с которым люди глазели на них. И лишь в последний момент, за секунду до того, как выскочить под ноги какому-нибудь проказливому малышу или его суетливой бабушке, зверь утыкался носом в стеклянную стену. Таким образом, оставалось неясным, кто в действительности находится внутри вольера, а кто снаружи — зверь или человек.

Рунич пришел сюда не то чтобы от скуки… Померещилось, что может быть получено сильное впечатление от новизны происходящего, которое расшевелит окончательно угасшие по осенней слякоти душевные силы, желания, эмоции, etc. То, что происходило в Сокольниках на дачке Пальмина, давно его не занимало. Как сценарист, он был почти отстранен от процесса. Съемки еще шли, но Пальмин большую часть времени проводил в монтажной. Пронырливый журналистишка, просочившийся на просмотр рабочего материала, тиснул — каналья! — в «Синемир» пасквиль, в котором он, Рунич, был назван «престарелым литератором».

Рунич поежился при воспоминании о гнусной статейке.

В остальном жизнь шла вяло. Подружка, соседка и утешительница Софи Добронравова упорхнула к мужу в Париж. Письменный стол давно не влек к себе. Литературные посиделки в «Синем щеголе» казались скучны и выспренни. Впечатлений! Новых впечатлений!

И вот он здесь. Аттракцион хоть куда. Для мамаш и их сопливых отпрысков. Но ему-то что за дело до глупых обезьян!

Он бродил по аллеям, с тоской глядя по сторонам и отчетливо понимая, что ему нужна еще одна интеллектуальная встряска сродни той, что дал ему забавный коротышка Митя Пальмин. Ведь он почти встрепенулся, почти начал писать. Почти… Почти…

Взгляд остановился на фигуре девушки, которая сидела за столиком у стеклянной стены гигантского аквариума. Там, за прозрачной преградой, сновали взад-вперед диковинные рыбы экзотических расцветок с причудливыми мордами, сверкали в свете электрических ламп, как драгоценные камни — алые, бирюзовые, лимонные, изумрудные, полосатые и пятнистые. Плавники и хвосты мягко колыхались в воде и казались живыми веерами, которыми рыбы-дамы подавали тайные знаки рыбам-кавалерам на морском балу. Ядовито-зеленые и багровые водоросли вставали лесом со стеклянного дна, обвивая обломки нежно-розовых кораллов, мраморные раковины и обросшие мхом камни.

Девушка сидела, отвернувшись к аквариуму так, что Рунич не видел ее лица. Ее рука — тонкая, бледная, с длинными худыми пальцами — придерживала на столике бокал шампанского.

Рунича поразили ее волосы — такие струящиеся локоны он видел только во Флоренции на картинах великих итальянцев. Да и вся она, казалось, струится. Плечи чуть покаты, но спину держит прямо. Фигура скрыта бесформенным по моде платьем, однако ее изящество нельзя скрыть ничем. Посадка головы, постановка чуть склоненной шеи, скрещение длинных ног, откинутая на столик рука… Во всем ощущались тайна и обещание. Свет, преломленный водой и стеклом, бросал на нее странные отблески, и чудилось, что она плывет в зеленоватой воде и солнце играет в ее кудрях.

Девушка повернула голову, и он увидел абрис нежной бледной щеки.

Что-то знакомое померещилось Руничу.

Но тут она резко обернулась, видимо, почувствовав его взгляд, и посмотрела на него в упор прозрачными удлиненными глазами, похожими разрезом на рыб, что плавали за ее спиной.

Зиночка! Зиночка Ведерникова!

На долю секунды чувство досады охватило его. Как? Эта восторженная дурочка? Сейчас пойдет болтать глупости о стихах да о древних царицах, замучает восклицательными предложениями.

Рунич был разочарован. Таинственная незнакомка превратилась в банально-докучливую знакомую.

Но в тот же миг разочарование сменилось удивлением. Полно, да она ли это? Как изменилась! И взгляд… Что с ней? Она явно узнала его, но лицо ее не выражало узнавания. Оно вообще ничего не выражало.

Он подошел.

Она молча протянула ему руку для поцелуя.

Он прикоснулся губами к ее холодной ладони. Что делать дальше? Она не предлагала ему сесть и в то же время, очевидно, никого не ждала. Рунич почувствовал неловкость, затем раздражение — она ставит его в дурацкое положение! — и сел не спросясь.

Она по-прежнему молчала, пристально глядя на него.

Он откашлялся.

— Зиночка… — начал он. В ее глазах появилось надменное недоумение, и он сбился. — Зинаида Владимировна… — Что говорить? Как себя вести? Однако… Однако это интересно. Интересно раскусить эту, новую… совсем женщину. Как же ее теперь называть? — Вы очень похорошели с тех пор, как мы не видались. Новая прическа? — выпалил он и покраснел от собственной пошлости.

Ее брови приподнялись. «Это вы мне? Мне?! Кажется, вы приняли меня за салонную барышню или, того хуже, за одну из ваших веселых подруг, которые падки до несвежих комплиментов», — говорили две тонкие изогнутые полоски, и брезгливая морщинка взбухала на гладком лбу.

Зиночка разозлилась.

Она пришла сюда с шумной компанией университетских друзей — просто так, развеяться, увидеть что-то непохожее на окружающую жизнь, отличное от надоевшего. Но компания быстро прискучила, пальмы с глянцевыми метелками листьев показались глупыми, животные — грязными и неприятными. Она ускользнула от приятелей и устроилась в кафе, расположенном у стеклянной стены аквариума. Рыбы с их медленным задумчивым движением успокоили ее.

Рунича она узнала сразу, и узнавание ошеломило ее. Она не ожидала увидеть его здесь, в месте для воскресных семейных выходов с детьми, боннами и бабушками. И потом… Последние дни, встретив его имя в журнале, она только о нем и думала. И вот он перед ней. Глядит удивленными глазами. Случайная встреча? Ответ на вопросы?

Она застыла. Машинально подала руку. Забыла о вежливости, так и не пригласив сесть. А теперь разозлилась. Он говорил с ней как с девчонкой, профурсеткой, фифой. Хуже — дурой.

Она слегка изогнула губы в полуулыбке.

Рунич задохнулся. В ее едва уловимой усмешке было превосходство. В эту минуту она владела им и знала, что владеет.

— Мне очень жаль, Юрий Константинович, — холодно проговорила она.

— Жаль? Чего?

— Что ваш первый опыт в синематографе оказался столь неудачным. Примите соболезнования, — ее усмешка стала явственной. — Ну, не отчаивайтесь. Вы — человек еще не старый. У вас все впереди.

Рунич вспыхнул.

Ярость шерстяным комком взбухла в горле. Дрянь! Правду говорила ее мамаша — мерзавка! Но какова! Смеется! Не совладав с собой, он грубо схватил ее за руку.

Она дернулась. Бокал шампанского полетел на пол. Звон стекла. Фонтан брызг.

— Ой! Мое новое платье! — Она растерянно смотрела на залитую юбку. Глаза полны слез, как у маленькой девочки.

Прежняя Зиночка. Гимназисточка-курсисточка, а вовсе не Снежная королева. Господи!

Он взял со стола льняную салфетку и приложил к мокрому пятну.

Она кивком поблагодарила.

Принесли еще шампанского, и он разлил его по узким тонкостенным бокалам.

Опустив глаза, она прикоснулась губами к краю бокала.

Под потолком вспыхнули лампионы. Электрический свет пронзил толщу воды в аквариуме, оттолкнулся от нее, рикошетом взрезал грань хрустального бокала и упал на лицо Зиночки. Оно стало странно некрасивым, причудливо искривленным, почти уродливым. Тени от ресниц стрелами легли на щеки.

Рунич замер.

— Ресницы — стрелки, зрачок — циферблат… — пробормотал он.

— Что? — удивилась Зиночка, поднимая глаза.

Ее лицо вновь было алебастрово-холодным, тонким, прекрасным.

— Ничего, ничего, — отозвался Рунич, думая, что теперь самое время откланяться, а то кудрями этими флорентийскими, не ровен час, прикрутят к стулу. Хорошо еще, если они в змеек не превратятся.

Он по-отечески улыбался Зиночке и одновременно знаком руки призывал официанта, который замешкался в центре залы.

Рунич привстал.

Ему показалось, что с другой стороны аквариума мелькнула знакомая фигура и «конский хвост» на голове, называемый пальминскими друзьями «пальма», — новоявленная прическа коротышки Дмитрия Дмитрича.

Через секунду на дорожке действительно появился Пальмин. Он угодливо семенил рядом с представительным джентльменом, на пиджаке которого красовался внушительных размеров значок дирекции зоопарка. Пальмин явно решил только что важный вопрос — гуттаперчевое тело его благодарно кланялось, отпускало, видимо, комплименты, велеречиво прощалось, но при этом было ясно, что мыслями Пальмин находится далеко.

— Пальмин! — крикнул Рунич. Тот коротко распрощался со своим собеседником и подлетел к столику. — Дмитрий Дмитрич, вы тоже интересуетесь братьями и кузенами нашими меньшими? Какими судьбами тут? Позвольте представить — Зинаида Владимировна Ведерникова, будущий археолог. Пальмин — художник, кинорежиссер и будущая знаменитость!

Зиночка растерянно хмыкнула.

Пальмин, поглощенный своими мыслями, кивнул. На лице его брызнула улыбка, и он заговорщицки зашептал, словно посвящая Рунича и Зиночку в какую-то тайну:

— Утрясал тут, знаете ли, некоторые формальности. Готов любопытный сюрприз… Уже на пути в Сокольники… Юрий Константинович, ваша сценарная миссия требует участия — предлагаю немедленно отправиться на съемочную площадку.

— С удовольствием! Кстати… — Рунич повернулся в сторону Зиночки. — Археолога берем с собой.

Через несколько минут они сидели в пальминском авто.

— Снова удалось починить двигатель! — болтал Пальмин, ловко выкручивая руль. — История этого автомобиля, мадемуазель археолог, уходит корнями в историю синема. Известный продюсер Ожогин, первый владелец авто, едва не бросился с Каменного моста после того, как его жена кинодива Лара Рай покончила с собой…

Зиночка сидела на переднем сиденье и улыбалась.

Ей все очень нравилось. Она ясно ощутила: жизнь наконец тронулась, станция с заснувшим железнодорожником, задремавшим буфетчиком, захрапевшим сторожем, впавшей в забытье продавщицей цветов позади — по-за-ди! Теперь все помчится. Надо только не оглядываться.

В Сокольники приехали через час и, свернув на аллею, ведущую к пальминской дачке, догнали большой крытый автофургон, шедший, видимо, тем же маршрутом.

Рунич удивленно поднял брови.

Пальмин сделал успокаивающий жест: мол, всему свое время, дорогой Юрий Константинович, имейте терпение.

К спортсменской площадке, где были установлены декорации, подрулили одновременно с автофургоном, и, пока Рунич подавал Зиночке руку и помогал выйти из авто, задняя дверь фургона распахнулась, и на землю посыпались люди в рабочих комбинезонах. Затем спустили что-то вроде трапа. Из кабины важно вышел человек в черных крагах, с хлыстиком в руке.

— Давай ее, суку! — крикнул кто-то из рабочих, и по трапу покатилась вниз огромная клетка, в которой металась здоровенная кошка. Палево-дымчатая, с коротким, будто обрубленным, хвостом, пушистыми лапами, кисточками на ушах и желто-зелеными раскосыми глазами, она бросалась на прутья клетки и рычала.

— Рысь! — ахнула Зиночка.

Человек в крагах подошел к клетке, что-то прошептал, достал из кармана лакомство, скормил рыси, похлопал ее по морде, пощекотал хлыстиком за ушами и обернулся к Пальмину.

— Где будем делать трюк? — деловито спросил он.

Пальмин подскочил к нему, замахал руками, затараторил:

— Трюк будем делать здесь. Вот, смотрите, три бумажных циферблата на трех железных обручах, как в цирке. Рысь прыгает сквозь обруч, разрывая бумагу. Сможете сделать? Три дубля. Зверь, разрывающий Время, вырывается на свободу. Каково! Символично, не правда ли?

Дрессировщик рассеянно кивал, слушая Пальмина вполуха, и, прищурившись, оглядывал площадку. Что-то прикинул на глаз. Крикнул рабочих. Отдал короткое приказание.

Те засуетились, потащили из фургона железки, и через минуту пространство съемочной площадки было оцеплено компактной металлической сеткой.

Подкатили клетку с рысью. Та, увидав толпу людей, снова зарычала, заметалась, закосила желтым глазом.

Зиночка, стоявшая в толпе, прильнув к сетке, вместе со всеми ахнула и отшатнулась.

К Пальмину подошел оператор.

— Вы как хотите, Дмитрий Дмитрич, но я с дикими зверями работать не нанимался.

— Вы как хотите, Иван Алексеич, но у вас подписан контракт, так что извольте встать за камеру, — сурово отвечал Пальмин.

— Как мило, что сюрреалисты, провозглашающие отмену всех законов бытия, так легко взывают к закону, когда дело касается их интересов, — раздался из толпы ехидный голос.

А рабочие уже втискивали оператора в ватные штаны и куртку, выставляли вокруг камеры металлические щиты. Ассистент дрессировщика, держа рысь за ошейник, тащил ее на исходную позицию.

— Мотор! Ал-ле!

Ассистент отпустил ошейник.

Рысь рванулась вперед и — ах! — взлетела над площадкой, прорвала циферблат и застряла в плотных обрывках бумаги. Страшно взревев, она завертела мордой в разные стороны.

— Гениально! Еще один дубль! Ставьте второй циферблат! — кричал Пальмин, обезьяной скача вокруг сетки.

Зиночка, вцепившись пальцами в сетку и замерев от восторга, наблюдала за происходящим. Рунич куда-то подевался, но она не заметила его исчезновения. Рысь очень ей нравилась — напоминала рисунок дикой кошки, изображенной на кувшине, который этим летом нашли на раскопках. Те же раскосые желто-зеленые яростные глаза.

Она вспомнила высокого молодого человека — Лозинского, а имя она позабыла, — который так странно объяснялся в любви, будто уговаривал ее стать другим существом, предлагал другую судьбу. Съемки в пустыне. Скукотища по сравнению со здешним восхитительным безумным аттракционом.

Рысь рванулась еще раз, и Зиночка мгновенно позабыла и о Лозинском, и о пустыне.

Поставили второй циферблат, за ним третий.

Оператор в ватных штанах хмуро крутил ручку кинокамеры.

— Быстрей! Быстрей! — кричал Пальмин. — Нужен рапид!

«Что такое рапид?» — промелькнуло в голове у Зиночки.

А рысь уже тащили обратно в клетку.

Толпа, состоящая из членов съемочной группы и обитателей близлежащих дачек, хлопала и улюлюкала.

Рысь озиралась и огрызалась.

Оператор стаскивал штаны.

Сетку быстро разобрали и запихнули в фургон.

Клетку начали поднимать по трапу.

— Стойте! — истошно заорал Пальмин. — Обратно! Мне нужен крупный план ее глаз! Иван Алексеич!

— Нет уж, увольте, Дмитрий Дмитрич! — закричал в ответ оператор, срываясь на фальцет, то есть попросту давая петуха. — Это издевательство какое-то! Я к ней на десять метров не подойду! Хотите — снимайте сами!

И в сердцах швырнув на землю штаны, он резко развернулся и злым шагом пошел прочь с площадки.

— Зарезал! Зарезал, изверг! — Пальмин хватался за голову, метался по площадке, как давеча рысь по клетке. — Что делать?! Что делать?!

Кто-то тронул его за плечо.

Пальмин обернулся и увидел улыбающееся лицо Рунича.

— Зачем вам рысь, Пальмин? Возьмите женский глаз. Помните: ресницы — стрелки, зрачок — циферблат? Это же ваша идея! — Он незаметно подталкивал Пальмина к тому месту, где стояла Зиночка. — И поверьте мне, женский глаз может быть значительно более диким и загадочным, чем у кошки. Дикий… раскосый… жадный и холодный одновременно… упорный… упрямый… глаз-нож… — нашептывал Рунич на ухо Пальмину и тот послушно следовал за ним.

Приблизившись к Зиночке сзади, он будто ненароком толкнул ее.

Зиночка обернулась. На лице ее было недоуменное, высокомерное выражение. Глядя на Рунича снизу вверх, она на самом деле — казалось Пальмину — смотрела свысока.

Ее глаза поразили Пальмина прозрачностью, холодом, странной таящейся в глубине опасностью, и он невольно опустил перед ними взгляд. Почудилось — сейчас девица бросится и расцарапает им с Руничем лица. И волосы у нее дымчато-палевые, как у рыси. Хороша кошка!

— Я же говорил вам! — прошептал Рунич. — Ну что, снимаете?

— Снимаю! Снимаю! — и, схватив Зиночку за руку, Пальмин потащил ее за собой. Он снова был скор и деловит. — Сейчас снимем ваши глаза. От вас ничего не требуется, просто смотрите в камеру. Главное — не моргать! Потом увидите на экране, как ваши ресницы превратятся в часовые стрелки. На всякий случай снимем еще губы — вдруг пригодятся.

— Ну, я рад, что все устроилось, — сказал Рунич и легко прикоснулся губами к руке Зиночки. — Надеюсь, Пальмин, вы отправите девушку домой на авто. Засим разрешите откланяться.

И исчез.

Рысь увезли.

Народ разошелся.

Оператора вернули.

Зиночку завели на дачку. Усадили перед туго натянутым на стену полотном.

Она почти не осознавала того, что происходит. Однако глаза ее с расширившимися от восторга и возбуждения зрачками точно и твердо смотрели в объектив камеры, как будто она всю жизнь знала, что нужно делать.

Глава восьмая

Продолжение следует

— Смотри! Смотри, как она прыгает! Красавица моя! А теперь второй дубль, в рапиде. Что творит! — восторженно восклицал Пальмин, толкая Лозинского локтем под ребро. — Да ты не смотришь!

— Смотрю, — недовольно бурчал Лозинский.

Они сидели на дачке в Сокольниках перед маленьким монтажным столом, отсматривая рабочий материал фильма. Лозинский только что привез из города проявленные пленки.

На экране в замедленном режиме плыла по воздуху рысь. Лапы колебались, как плавники в воде. Морда рыси вошла в бумажный круг, бумага расступилась, и ее лохмотья тяжелыми волнами заколыхались вокруг оскаленной пасти.

Лозинский в раздражении смотрел на экран.

«Какая глупость! — думал он. — Рысь зачем-то притащили! Вся Москва только об этой рыси и говорит. Оператор, дурак, на каждом углу талдычит, как его чуть не загрызли. Цирк шапито, да и только! Игра! Ничего настоящего. А Митя… Неужели он думает, что этот детский сад кому-нибудь нужен?»

— Так какой дубль взять? Что ты посоветуешь? — продолжал приставать Пальмин.

— Возьми оба, — рассеянно ответил Лозинский.

— Оба! Конечно, оба! Рысь прыгающая и рысь, плывущая по воздуху! Зверь, разрывающий Время, и Зверь, летящий вместе со Временем! Гениально, Лекс!

Лозинский поморщился. Последнее время его совсем перестали увлекать идеи Пальмина. Снобистско-художественный бред — вот что такое его идеи. И эта дурацкая утомительная восторженность! Сбежать бы отсюда поскорей, да бросить друга неудобно. Впрочем, почему неудобно? Для Мити все — прихоть. Он, между прочим, неплохие деньги зарабатывает своими сюрреалистическими картинками, на которых малюет живые стулья и столы с носами, ушами и ртами. Да и семья у Пальмина — дай бог каждому. Коллекционеры. На одних этих коллекциях можно припеваючи прожить всю жизнь.

А ему, Лозинскому, надо славу зарабатывать и деньги. Съемки детективной серии, слава богу — дело решенное. Контракт со Студенкиным подписан. Уже нашли чудную натуру — песчаный карьер за городом, на берегу Москвы-реки, — и декораторы начали строить городок археологов, где должны происходить убийства. Убийства на раскопках среди могильных камней. Ха! Вот это может быть гениально! Публика валом повалит.

Целыми днями Лозинский занимался с группой молоденьких статистов, которых прочил на эпизоды. Разыгрывал с ними актерские этюды, учил киножесту, движению, мимике. А на роль убийцы мечтал пригласить знаменитого Жоржа Александриди, который только что в киноэпопее «Защита Зимнего» сыграл главаря большевистской банды — Черного Ворона. Александриди был так зловещ и безумен, что у Лекса во время просмотра холодели кончики пальцев.

Пальмин взял следующий моток пленки, и по экрану побежали кадры с текущим по земле циферблатом. Вот по дороге оторвалась одна стрелка, другая, а за ними и цифры стали сыпаться на землю, как картофелины из порванной сумки, скакать в пыли, валиться в канаву. Поток дождевой воды смывал их, разнося в разные стороны.

Оказывается, Пальмин и это снял. А ведь было, было в сценарии Рунича то, что он, Лозинский, не представлял на экране, то, что невозможно было фильмировать: «И час, простившийся с минутой, на свалке сгинет…»

Лекс с изумлением и некоторой досадой глядел на экран. Что-то казалось ему смешным, нелепым, картонным, как клоунский нос. Но что-то… Что-то цепляло. Что-то было здесь настоящее, взаправдашнее. Знать бы — что. Чудо. Тайна. Эти скачущие цифры. И декорации выглядят так, будто возникли из горячечного температурного сна. И время течет… течет… ручеек все тоньше… тоньше…

Лекс почувствовал мгновенную необъяснимую тоску, но Пальмин уже снова толкал его в бок, снова колдовал над очередным куском пленки.

На экран выплыли два глаза — сверхкрупный план. Глаза смотрели не мигая — льдистые, жгучие, острые, острее самой острой стали.

Лозинский задохнулся. Где-то он видел эти глаза. И так же близко, так же крупно. Ошибки быть не может.

— Нет, ты только посмотри! — верещал Пальмин. — Какие глаза — злющие-презлющие! Мне нужен был глаз рыси, но эти еще лучше. Мы ими прослоим все действие.

— Тут есть действие?

— Не зли меня, Лекс. Если бы ты не свалил в свой детектив, действие было бы. Ты же у нас специалист по погоням. Гляди, какой эффект!

На экране ресницы постепенно превратились в стрелки и задвигались — влево-вправо, влево-вправо.

«Жалко, что нельзя подложить звук тиканья», — мимоходом подумал Лозинский.

— Митя, сюда надо приклеить крупный план будильника. Не все зрители влезут в узкий смокинг твоей фантазии, говоря поэтически. Надо, чтобы они ни на секунду не забывали, что ты играешь с метафорой Времени. Понимаешь?

— Лекс, ты гений! Я же чувствовал, чувствовал, что здесь должно быть что-то круглое! И с кружочком внутри. Но что? Никак… А ты раз — и готово!

— Да ладно, — Лозинский помолчал, качая длинной ногой в остроносой замшевой туфле, и задал наконец единственный интересующий его вопрос: — А что за девушка? Откуда?

— Не помню. Кто-то привел, наверное. А может быть, из наших, из тех, что в перерывах готовят бутерброды. Помню только платье — бесформенное, зеленое, кажется. А девица в твоем вкусе. Я еще тогда об этом подумал.

Лозинский окончательно разозлился. Беспечность Пальмина его бесила. Как это похоже на Диму — не замечать и не помнить ничего, кроме собственных фантазий!

Он открыл было рот, чтобы сказать Пальмину нечто резкое, но картинка начала меняться, и Лозинский прильнул к экранчику.

Камера медленно отъезжала назад. Сейчас он увидит лицо девушки! Но камера покачнулась и уткнулась объективом в угол. Потом еще раз покачнулась, выровнялась и быстро отъехала. Девушка стояла в глубине кадра, повернувшись к камере спиной. Кто-то подошел к ней — Лозинский попытался рассмотреть, кто именно, но не смог, — и она наклонила голову, видимо отвечая на вопрос. И снова в этом наклоне головы Лозинскому почудилось что-то знакомое. Она еще раз кивнула и вышла из кадра.

— Оператор у нас — золото! — зло проговорил Лозинский.

— Не золото — брильянт! — весело отозвался Пальмин.

— Слушай, Дима, какие странные у нее волосы. Цвет толком не разглядеть. Светлые, кажется.

— Пепельные. И кудри мелким бесом. Помнишь ту картину во Флоренции со злым ангелом…

И тут Лозинский понял. Ударило: злой ангел. Пепельные волосы. Песчаные ветры пустыни. Мумия царицы. Тонкогорлые кувшины с орнаментом из трав и цветов. Черное небо, усыпанное веснушками звезд. Барышня Ведерникова… Здрасьте. Холодный взгляд. Язвительный голос. Легкая блузка с пуговицами на спине. Запрокинутое лицо. Светящиеся в темноте глаза. Струсила, струсила Зиночка Ведерникова. Ускользнула от него в ночь.

Но как он-то мог забыть? Ведь хотел найти ее в Москве. Замотался? Забегался? Или сам струсил? Что делать с эдакой дивой? Как совладать? Не дать себя одурачить? Подмять? Втянуть в хитросплетения сложных отношений? А то, что отношения с ней не могут быть простыми, Лозинский был уверен.

Голос Пальмина вернул его к действительности.

— Вспомнил, Лекс! Рунич. Ее Рунич привел.

Лозинский рассеянно кивнул.

— Ну, я поехал.

И пока шел по аллеям парка, и дальше, пока ехал в таксомоторе, и дома, сидя в кресле и пролистывая, не глядя в текст, сцены детективной археологической серии, думал: «Прослаивать действие! Да-да, именно так! Глаза, выплывающие из тумана… светящиеся сквозь туман… возникающие в самый неожиданный момент… глядящие на зрителя в упор, как два пистолетных дула. Чьи это глаза? Убийцы? Жертвы? Сыщика? Невольного свидетеля? Никто не знает. Никто не узнает до финального титра».

Лозинский вскочил и выбежал в коридор. У квартирной хозяйки в гостиной имелся телефонный аппарат. Лекс не любил просить об одолжениях, но тут!.. Он быстро набрал номер студии и позвал к трубке ассистента — у Студенкина дело было поставлено на широкую ногу, и для съемок Лозинского уже выделили на кинофабрике контору с пишущей машинкой для ведения дел, огромную залу с камином для занятий с артистами и ассистента Рувима Яковлевича Нахимзона для исполнения желаний и поручений Лозинского.

Переговорив с Рувимом Яковлевичем, Лозинский несколько успокоился и, вернувшись к себе, погрузился полностью в сюжетные перипетии сценария.

Следующим утром Зиночка с маман сидела за завтраком, когда принесли телеграмму.

— Звонил Николай Иванович, — глядя мимо Зиночки, сказала маман.

Дзинннь!

Солнечный луч — редкий ноябрьский гость — брызнул в яичный желток, размазанный по тарелке, и сам был съеден без остатка.

— Николай Иванович? — глядя мимо маман, сказала Зиночка.

Баммм!

Удар настенных часов — восемь, господа, пора и честь знать, пора дела делать, а не чаи распивать! — врезался в тонкостенную фарфоровую чашку, и та задрожала от ужаса.

— Не строй из себя дуру! Николай Иванович — твой профессор нумизматики. Ты опять не была на семинаре!

Шмяк!

Кусок сыра упал на пол, маман в раздражении швырнула на стол ложку.

— Не была…

— Что с тобой происходит, Зина? Ты, хотя бы когда разговариваешь, изволь глядеть на собеседника! Женечка Кривицкий прислал тебе приглашение на день рождения, а ты даже не ответила.

— Откуда ты знаешь?

Шшшш…

Прошелестела страница журнала, перевернутая бледными пальцами.

— Мне телефонировали его родители. Они очень удивлены. Да что ты там листаешь? Вестник археологии? Отвлекись на минуту! — Маман протянула полную руку и взяла журнал, лежавший подле Зиночкиной тарелки. — Что? «Синемир»? Но, позволь, при чем тут «Синемир»?

— Совершенно ни при чем, — ответила Зиночка, протягивая тонкую руку и забирая у маман журнал.

— Нет, с тобой просто невозможно разговаривать! — маман прижала пальцы к вискам.

Клик-клак.

Прозвенел дверной колокольчик. Горничная внесла в столовую поднос, на котором лежал голубой листок.

— Для барышни…

Зиночка развернула листок. Перед глазами рассыпались гречневой крупой криво наклеенные буковки: «Мадемуазель Ведерниковой тчк Просьба прибыть кинофабрику г-на Студенкина участия отборе артистов детективной серии тчк Ассистент режиссера Нахимзон тчк».

Зиночка вскочила. Потом села. Потом опять вскочила.

Значит, все не просто так! Все сходится: знакомство с этим чудаковатым коротышкой, рысь, съемки… Синема…

Румянец залил бледные щеки.

Голубой листок спланировал на пол.

Маман наклонилась, подняла его и прочла.

— Зина!

Зиночка не слышала.

Уронив стул, она бросилась в свою комнату — одеваться, собираться, срочно ехать!

Какие духи взять? Пачули? Ландыш? Вербену? Ах, какая разница! Не по запаху же там будут выбирать! По две капли за ухо. Бледно-серое платье, белый бант, черные сапожки. Черное, белое, серое — цвета синема.

— Зина! — Маман стояла на пороге комнаты, комкая голубой листок телеграммы. — Что все это значит, Зина? Какая кинофабрика? Какая детективная серия? Ты с ума сошла? — Зиночка сделала шаг вперед. Маман — шаг назад. Растопырив руки, она загородила дверной проем. — Я никуда тебя не пущу! Ты отправишься на кинофабрику только через мой труп!

— То же самое, маман, вы говорили о моих волосах. Пострижешься только через мой труп! Однако… кажется, пока все живы, — ответила Зиночка, сделала быстрое обманное движение, проскользнула под рукой у маман и выскочила в прихожую.

Хлопнула входная дверь.

Кинофабрика поразила Зиночку, и поразила неприятно. Она ожидала увидеть стеклянный дворец, в котором, как по мановению волшебной палочки феи-крестной, тыквы превращаются в кареты, крысы — в кучеров, а Золушки — в принцесс. А попала в длинный грязный коридор с грязными окнами и заплеванным дощатым полом. По коридору носились сомнительные личности в мятых брюках, с длинными немытыми волосами, с бумажками и железными коробками в руках. Толкались, ругались, не извинившись, проскакивали мимо, а один чуть не опрокинул Зиночку, налетев на нее и со всего маха воткнув ей в живот длинную палку с лампой наверху.

Пробежала стайка людей в шкурах, вымазанных коричневой краской, которых, как гусей, гнала длинноносая девица. Прошел курчавый человек с бакенбардами, в котором Зиночка с трудом узнала Пушкина, за ним шли две Клеопатры, жуя бублики с маком. Кто-то ущипнул Зиночку за бок. Она резко обернулась и увидала огромную медвежью морду. Вскрикнула. Отшатнулась. Побежала. Долго блуждала по коридорам и закоулкам. Забилась на широкий подоконник в каком-то переходе.

Гадкий запах пота, краски, сгоревшей бумаги, тухлого жирного грима и свиных котлет преследовал ее.

— Вы не подскажете… — бросилась она к проходившему мимо высокому светловолосому человеку в щегольском фраке и лаковых штиблетах.

Человек остановился, и Зиночка внезапно задохнулась, закашлялась.

Жорж Александриди! Сам! Знаменитый! Неподражаемый! Великий! Красавец! Герой! Черный Ворон из «Защиты Зимнего», которую она смотрела пять раз! Перед ней! Живой!

И забормотала, глотая слова:

— Извините… Детективная серия… отбор артистов… «Песок смывает… то есть стирает все следы»…

Александриди улыбнулся и, взяв ее двумя пальцами за подбородок, наклонил свое лицо к ее ошеломленному, залитому краской личику.

— Ах ты, козявочка какая! Монпансье-ландрин! Так бы и облизал всю! — Он провел пальцем по ее щеке. — На третий этаж иди, милая. Там конторы.

На третий этаж Зиночка поднялась на подгибающихся ногах — пришлось даже остановиться на минуту на лестничной клетке, чтобы унять колотящееся сердце.

Здесь было поспокойнее, почище и поприличнее.

Она пошла вдоль коридора, читая надписи на табличках, пришпиленных к дверным косякам. «Змея-убийца снова на охоте», «Прощай, мой ангел, ухожу на небо», «Необыкновенные приключения синьора Помидора в Москве» (детская), «Камин погас, сгорели наши письма», «Чу! Мумия уже сняла свой саван»… И наконец-то: «Песок стирает все следы» (детективная).

Зиночка рывком распахнула дверь и будто ослепла. Зажмурилась и несколько мгновений оставалась с закрытыми глазами. А когда открыла, увидела громадное окно без штор, выходящее на площадь Тверской заставы, из которого в комнату лился очень яркий, очень белый свет.

«Как экран», — успела подумать она.

Перед окном стоял молодой человек, и оттого, что он стоял лицом к ней, она не могла разглядеть его черты. Видела только силуэт. Однако тотчас узнала чуть изломанную, с острыми углами плеч мальчишескую тонкую высокую фигуру. Лозинский… И тут же вспомнила поездку по пустыне, другой, желтый, жгучий свет, двусмысленные поцелуи под чинарой…

Она была растеряна. Вернее, ошеломлена не меньше, чем при встрече с Жоржем Александриди. Так вот кто прислал телеграмму!

Захотелось бежать. Почему-то стало страшно, как будто в эту минуту над ней пролетело что-то темное — мазнуло крылом по волосам, дохнуло в лицо огнем.

Она взялась было за ручку двери, но странная мысль остановила ее: интересно, что со съемкой, которую он делал на раскопках?

Лозинский ждал ее, но — вот некстати! — был растерян не меньше, а быть может, и больше. Думал все утро: вдруг не придет? Да, скорей всего, не придет. Нет, точно не придет! Но она пришла и вот стоит перед ним в серой шелковистой шубке, пряча руки в муфту, с отрешенным лицом и пепельными волосами, растерянная, беспомощная — сейчас хватай в охапку, стискивай в объятиях, прижимай к груди. Но он сам растерян и потерян. Что делать?

Он сделал шаг вперед.

Нахимзон, крутившийся тут же, подсунул какие-то бумажки.

Лозинский сделал рукой отстраняющий жест, и Нахимзон исчез. Однако минута была упущена.

Стоп-кадр закончился. Пленка закрутилась. Еще несколько замедленных движений и — быстрей, быстрей, быстрей! Засуетилось-загудело время. Кто-то вбежал, хлопнув дверью. Что-то сказал. Выбежал. Пресс-папье с грохотом свалилось на пол. Стул заскрипел.

Лозинский с облегчением перевел дух.

Все правильно. Не надо никого хватать, стискивать, прижимать. Не время. Какая-то глубинная часть его существа точно знала: не поддаваться! Не выходить из роли режиссера! Не показывать чувств и желаний! Не нарушать деловых отношений! Иначе — конец. Съест его барышня. Съест с потрохами. А он еще будет просить, чтобы съела. Ну нет!

Он указал Зиночке на стул, а сам устроился на краю стола.

Закурил сигарету.

Заговорил быстро, деловито:

— Детективная серия… Убийства на раскопках… Вам, должно быть, близкая тема… Идет отбор актеров… Не хотите ли?.. Я видел вашу съемку у Пальмина — рысьи глаза… Очень киногенично… Каждый день в девять утра в моей студии здесь, на фабрике… Изучаем киножест, мимику… Разыгрываем сценки… Съемки начнутся весной, когда сойдет снег…

Зиночка кивала, внимательно глядя на него снизу вверх холодными глазами, и ему казалось, что его изучают и оценивают. Было неловко. Он сбился на секунду, потерял слова, но быстро взял себя в руки и выровнялся.

Она же думала о другом.

— А что с той съемкой, которую вы сделали на раскопках? — спросила она.

Он помолчал.

Показать пленку? Чтобы она увидела, как следит камера за ее лицом, как ловит малейшие колебания тела, как любуется закинутыми за голову тонкими руками и линией нежной шеи? Ведь он сам тогда, отодвинув в сторону оператора, встал за киноаппарат.

— Съемка хорошая, — неопределенно сказал он. — Она в архиве сейчас. Как-нибудь я вам покажу. Так придете на занятия?

Она кивнула и, встав, протянула ему холодную ладонь.

Он дотронулся до пальцев.

Словно обжегшись, они одновременно отдернули руки друг от друга.

Глава девятая

Сумасшедшее шоу

Всем знакомым и некоторым незнакомым — наугад по адресной книге — Пальмин разослал приглашения на «Чарльстон». В приглашениях просмотр с последующим представлением значился как «фильмовый концерт с кусающимися часами, битвой пельменей и еженедельным обзором Вселенной».

Премьеру Пальмин решил провести в только что открытом клубе архитекторов — любопытном сооружении, недавно отстроенном по эскизу знаменитого Родченко кем-то из молодых архитекторов-функционалистов. Новое московское чудо: пять стеклянных коробок с металлическими гранями, поставленных одна на другую. Москвичи тут же дали дому прозвище «Стеклянный чемодан».

Народу в «Чемодане» собралось немало.

С устройством вечеринки Дмитрий Дмитрич совершенно, как он выражался, запыхался. Помощников не терпел, а сам начинал все путать и плутать, как только из мира фантазии перебирался в мир реальный. Специально сочиненные им икорные закуски в виде маленьких часиков были напрочь испорчены нерадивым поваром. Для задуманного парада коктейлей не хватало как минимум двух сотен фужеров, к тому же «служитель алкогольной музы», присланный соседним питейным заведением, оказался крайне нерасторопным и больше болтал языком о «сочинении коньяк-романов и шампань-новелл», чем разливал.

Пальмину виделась одна картина, а получилось… то, что получилось.

Он готов был расстроиться.

Мало веры было и в киномеханика, который после пробного просмотра воспылал личной ненавистью к фильму и что-то гнусавил про неправильную перфорацию пленки.

Рунич еще не появлялся.

Лозинский мелькнул на лестнице первого этажа — той самой лестнице Родченко-Лисицкого, которая обрывалась на семнадцатой ступеньке посреди залы, никуда не ведя, — и исчез.

Примчались после спектакля знакомые актеры кукольного театра и развернули «шоу официантов»: трое превратились в кукловодов, и коктейли полетели к гостям из рук танцующих и поющих марионеток, а две девицы украсили себя горжетками из живых кошек, чем тоже умножили кутерьму.

Лозинский покрутился в толпе и уехал.

Ну не чувствовал он себя здесь своим. Ну не понимал, где пышет глупость, а где искрится оригинальность. Слишком все лукаво для него. В этой компании он как будто терял слух и уже не был уверен в своем вестибулярном аппарате. И потом — он очень не любил кошек. Их пристальный взгляд. Если поблизости оказывалась кошка, она умудрялась в самый неожиданный момент прыгнуть к нему на плечо или колени и замирала, прижавшись дурной инопланетной плотью.

— Гадость! — пробормотал Лозинский, криво улыбнувшись актерке-официантке.

Открылись двери залы — гости двинулись туда, а Лозинский прошмыгнул к выходу. В конце концов, к фильме он имеет опосредованное отношение.

Рунич вошел, когда в зале погасили свет.

Смешно сказать: до этого момента он бывал в фильмовой зале лишь однажды. И, помнится, вышел, сопереживая врачу, обслуживающему актеров: те все время падали, весь хлам мирской от колонн до утюгов, кастрюль, тортов валился на них, и вкупе это являло странный вид бокса с неодушевленными предметами. Безумное спортсменство. В мелодрамах джентльмены валились наземь, на колени, а дамы обвивали стулья на манер гниющей болотной травы.

Рунич прошел вдоль стены к экрану и, заметив небольшую нишу в стене, шагнул в нее. Здесь, пожалуй, удобно: виден и экран, и лица. Лица зрителей в неверном освещении экрана теряли объем, казались масками, на которых зависало то одно, то другое выражение. Недоумение. Прищур недоверия. Улыбка удивления. Гримасы, не соединенные единым чувством.

Жемчужно-серый окрас экрана Руничу нравился. В абрисе некоторых кадров — далеко не всех, далеко не всех — он признавал гениальность, разглядеть которую, впрочем, доступно лишь тем, чей взгляд поистине свободен. Струящийся по грустной улице циферблат — необыкновенное зрелище. То, что не может существовать в материальном мире. Фонарь на тротуаре, казавшийся в декорациях грязной палкой, завистливо склоняет стеклянную голову к цифре «три» на животе часов, и тройка стекает в помойную щель. И наконец во весь экран — ботинки, к подошве которых подкатывает волна Времени.

— Браво! — раздался в зале одинокий вскрик. Как выдох.

— Браво? — с вопросительной интонацией переспросил кто-то с первого ряда.

— Но это не кино, господа! — отозвался баритон из середины залы.

— А для вас только парижский жанр кино! — хмыкнул скользкий голосок из задних рядов.

В зале оживленно заверещали:

— Давайте смотреть покадрово! Пусть дирижер кинопроекционной делает паузы!

— Ступайте миловаться с дирижером в залу филармонии! Здесь фильмовая зала, и изображение должно двигаться поступательно. И где, позвольте, сюжет?! Пусть художники рисуют картины, а фильмоделы снимают на пленку людей!

— Да где вы видели в этом городе людей! Тени, забытые мраком! Мясо, залитое лаком! — Юноша из первого ряда лез на сцену, размахивая белым платком. Двое других тащили его обратно.

— Булки, набитые маком! Вопли, запитые таком! — разошлась некая матрона.

Скандал легко, с полоборота завелся, взлетел над зрительной залой и весело, как стая весенних птиц, носился из угла в угол.

На экране рысь прыгнула через горящий циферблат почти незамеченной.

Из проекционной будки потянуло запахом гари, и в залу через окошко в стене повалил дымок. Изображение на экране прогнулось внутрь и съежилось.

— Дырка в космосе! Дыра, которая съест нас всех! — визжала матрона.

— Пожар, господа! Пожар! — басили мужские голоса.

Хлопнула пробка от шампанского. Фонтан брызг взметнулся над головами.

На белом экране расплывались обугленные круги.

Зрители, кто хохоча, кто ругаясь, рвались к выходу.

Рунич искал глазами Пальмина. Тот помогал девушкам перескакивать через кресла: подавал руку, подхватывал, меланхолично улыбался и, кажется, совсем не был расстроен.

Сквозь толпу Рунич двинулся к нему.

— Дмитрий Дмитрич, преклоняюсь, — произнес он, и вместе они подхватили дородную тетеху, пытавшуюся преодолеть затор в толпе.

Пальмин в ответ понимающе хмыкнул, дескать: «Согласен. Состоялось».

На следующее утро газеты писали, что на премьере был продемонстрирован прекрасный балаган.

Рунич купил несколько изданий и притормозил около кофейного киоска, чтобы просмотреть страницы.

Господи! Они и писать-то о таком чуде не умеют! Не знают как! Вот в чем беда!

Он вспомнил давний разговор с Пальминым. Все-таки зрители для такой фильмы должны быть наделены особой фантазией, чтобы успевать за автором. Поехать теперь к нему?

«Книжечку новых стихов некто безличный читает в полутьме своей норы. А фильм отдают армии зрителей на расстраву. Здесь, конечно, минус», — думал Рунич, устроившись на деревянной лавке трамвая, который вез его в Сокольники.

Однако никакой скорби со стороны Пальмина не наблюдалось. Ни на это утро, ни на следующее, ни потом. Пожар в проекционной его развеселил. Он трактовал его как финальную часть композиции и размышлял о том, удастся ли повторить киносеанс во всем многожанровом величии. То есть непременно с пожаром. Кому-то он, чистая душа, эту концепцию успел изложить, и в следующих показах пугливые московские прокатчики стали фильме отказывать.

Лозинский же, узнав об этом, признался себе, что интуиция — дистанцироваться от фильмы — не подвела. Сейчас было бы совсем ни к чему, чтобы его имя полоскали в скандале с прокатчиками.

Пальмин с его легким и деятельным характером между тем уже толкал впереди себя очередной внушительный проект. Новая парковая скульптура. Уболтал директора увеселительных угодий и теперь делал эскизы трехметровых музыкальных инструментов, которым предстояло украсить поляны Сокольнического парка. Рояль. Виолончель. Тромбон. В два человеческих роста.

А под шумок эстетических споров по поводу «Циферблата» стали неплохо раскупаться его полотна из серии «Говорящая мебель». Три из них — «Хохочущий стул», «Плачущий диван» и «Озорную табуретку» — купил представитель киносъемочной компании «Гомон» в России месье Гайар. Он же сделал Пальмину любопытное предложение: показать «психокомический» — так он обозвал фильм — в Париже.

Почему бы нет? Вот и холода, кстати, подступили. Лед, сугробы. И как только перемерзла система отопления на даче, Пальмин бойко зашевелился по поводу паспорта. Звал соавторов.

Лозинский, на увертливые пассы которого относительно «Циферблата» Пальмин внимания не обращал, сказал, что начал детективную серию и отлучиться не может.

Рунич пожал плечами. Задумался.

В Москве ему было скучно. Строчки, рифмы и смыслы по-прежнему его сторонились. Влажный, ветвистый шум слов, обещающий, что в темноте, под дождем, появится облепленный словами, как листьями, силуэт стиха, иногда возникал в голове, но удержать его почему-то было невозможно. Приключения старых стихов на экране были отчасти прелестны, но не стали от этого свободными.

Он вдруг почувствовал возраст. То от влаги начинали болеть кости ступней. То казалось, что нездоров желудок. Приключения плоти, до которых он был всегда охоч — и умел находить отменных партнерш, — потеряли остроту или, точнее, стали вызывать ощущение проваливающегося в никуда времени. Ощущение усилий, которые лишь тратят жизнь. Коей количество ограничено.

Сомнительным успехом на этом блеклом фоне стало известие, что его имя фигурирует в списках на какую-то литературную премию, и теперь он числится в тройке главных претендентов. Размеры премии были внушительны.

Об этой новости Руничу сообщила Ведерникова-старшая. Она посетила премьеру «Циферблата», записала себя в стан поклонников психокомедии и, поедая на глазах у поэта третий эклер — они встретились в кондитерской на углу Пречистенских ворот, — вещала о «грядущей борьбе за визионэрские изгибы смыслов». Слово «визионэр» она подкартавливала на французский манер. Именно она заставила Рунича полгода назад принять участие в премиальных чтениях.

— Представьте, Юрий Константинович, моя Зина не попала на премьеру вашего сумасшедшего «Циферблата». Мы с ней повздорили в тот день, и она заявила: или я иду, или ты! Хороша красавица? Упрямая, как дровосек! Теперь кусает локти, говорит, ее снимали для фильмы. То ли глаза, то ли уши. Я не помню там ничего про уши.

Рунич пространно улыбнулся. Значит, злой ангел все-таки решил прожечь невинную белизну экрана своим колким взглядом. Ну-ну… Однако подробностей от госпожи Ведерниковой не последовало, и он решил не заострять тему.

— Где можно еще раз посмотреть фильм? Есть целый круг желающих. Просто дрожат от нетерпения, — продолжала та.

— Пожар спутал все карты. Но странно, что вы не помните глаз с часовыми стрелками вместо ресниц.

— Да бог мой, как же я могу запомнить такие мелочи, Юрий Константинович! Я зритель монументального толка! Меня увлекает эмоция сюжета.

А Пальмин уже, оказывается, заказал покупку билета.

Он предложил Руничу денег в долг: «Волшебный Рунич, меня кормят теперь „хохочущие стулья“. Только успевай краски покупать. Сделал разноцветную серию, и она разошлась за неделю». Но Рунич от денег отказался: немолодому человеку ехать за границу в долг неловко. А сбежать из серой хляби захотелось смертельно.

Однажды вечером он встал перед книжными полками, и взгляд его побрел от одной треснувшей кожаной корочки к другой. Были издания старинные, редчайшие. Пушкинские автографы. И вот самое любимое — томик Федора Одоевского с вложенными неведомо когда и неведомо чьей рукой двумя рисунками самого загадочного русского писателя.

В полдень следующего дня Рунича ждали в букинистической лавке, спрятавшейся во дворе уютного особняка Института философии. Один из безумных чертежиков Одоевского был продан.

Паспорт, билет и отменное настроение не заставили себя ждать.

Пальмин отправлялся в Париж на поезде через Варшаву — у него и там нашлись знакомые и дела.

Рунич же решил прокатиться на пароходе — из Одессы через Стамбул до Греции, а оттуда поездом на север.

Нехитрый багаж был сложен.

Он дописывал последние письма знакомым, извещая о своем грядущем отсутствии.

Рабочий стол был расчищен. Только невысокая стопка белой бумаги, несколько перьев и… И квадратик фотооткрытки. Кадр из «Безумного циферблата». Для Франции Пальмин решил изменить титры. Мотивировал: проще, честнее и «чарльстон» в названии слишком вычурно. На фотооткрытке были изображены глаза, ресницы-стрелки и — наложением — рысь, сбивающая лапой часовой механизм.

Рунич быстрым движением поднял телефонную трубку и попросил телефонистку о соединении. Подойдет — значит, карта так и ляжет. Нет — останется в колоде.

В трубке раздался глухой, немного шепчущий, точно замшевый, голос Зиночки:

— Слушаю вас, говорите.

Рунич медлил.

— Телефонистка, ничего не слышно.

— Мадемуазель Ведерникова… — произнес Рунич, замолчал и продолжил с обычной насмешливой интонацией: — Хотите приключение? Поедете со мной в Париж?

Зиночка замерла.

Громче затикали настольные часы, скакнула стрелка настенных, и механизм завыл на весь дом, отмечая семь часов вечера. Голова закружилась.

Непонятно, что делать с холодной телефонной трубкой в руке. Скандалы с маман. Лозинский… Студия… Все разом выкинуть? Желтые глаза Рунича…

— Ну-ну, полноте, милая, успокойтесь. Гляньте на ваш будильник. Уже семь? Время на раздумье вышло. Пришлю открытку… — Он откашлялся. — Всему вашему прекрасному семейству. — Голос пропал.

Шуршанье, лепет телефонистки.

И в комнате, где на столике красного дерева был установлен телефон, снова стало тихо.

Глава десятая

Скандал в актерском ателье

Ночью Зиночка проснулась от духоты. В окна уже вставили вторые рамы. Дома сильно топили, не спасали и открытые форточки. Зиночка сбросила пуховое одеяло, взбила повыше подушки, раскинулась на кровати, но скоро поняла, что уснуть не сможет. Зажгла лампу под розовым шелковым абажуром и взглянула на часы. Полтретьего.

Спустив ноги с кровати, немного посидела, не зная, что делать — попытаться все-таки уснуть, взять книжку, выпить чаю? Наверное, чай с молоком будет лучше.

Она накинула халатик и побрела на кухню. Наткнулась на стул. Тот повалился на пол. Из-за двери родительской спальни раздался скрип кровати. Зиночка замерла.

Из своей каморки высунулась кухарка.

— Что вам, барышня?

— Чаю вскипяти.

Зиночка на цыпочках прокралась в гостиную, включила торшер, накинула на него большую узорчатую шаль, чтобы притушить свет, и забралась с ногами в отцовское вольтеровское кресло. Свернувшись клубочком, она, как в детстве, царапала ногтем гобеленовую обивку, вытаскивая и обрывая золотые и серебряные нити.

Что же делать? Что делать?

Зиночка Ведерникова была раздосадована, раздражена, выведена из себя, даже напугана. Но главное — она совершенно не знала, что делать. Все происходило не так, как она представляла. Все случилось не так, как она хотела. Все было не то, не то, не то! Странно, пугающе, ненормально… Ладно, если бы ее захватывала эта странность, кружила голову новизна происходящего, так нет же. Каждый раз, попадая в студию Лозинского, она чувствовала свою неуместность в этих стенах, среди этого… Если бы Зиночка была девочкой из менее приличной семьи, то сказала бы «среди этого сброда», но она подумала: «среди этих ЛЮДЕЙ».

Чужая. Чужая.

Уже несколько недель она каждое утро приходила на кинофабрику. Удивительно, что в университете до сих пор не доложили матери о ее прогулах. Наверное, решили, что подхватила сильную простуду. Отец, к счастью, в Петербурге, иначе ее обман давно выплыл бы наружу. За эти недели недоумение, которое она почувствовала, впервые появившись в студии, переросло в раздражение. За ним пришло отчаяние.

Первый день занятий.

Накануне она, как и сегодня, не спала. Лежала, уставившись широко открытыми глазами в потолок, и пыталась представить, что ее ждет. К утру уснула тяжелым усталым сном, а пробудившись, обнаружила, что опаздывает.

На кинофабрику бежала бегом, поскальзываясь на неверном ноябрьском льду.

Толкнув дверь, на которой было написано «Студия пластических этюдов», она тут же обо что-то споткнулась, чуть не упала и, посмотрев вниз, увидела, как полтора десятка людей извиваясь ползают по полу. Все были одеты в синие бумажные брюки на помочах и белые фуфайки. Не успела она разобрать, есть ли среди них девушки, как одно существо подползло к ней вплотную и попыталось обвиться вокруг ног, сладострастно высовывая красный язык.

Она вскрикнула и инстинктивно отступила на шаг.

Раздался смех.

Подняв глаза, Зиночка увидела Лозинского.

Он сидел в кресле посреди огромной пустой залы, заложив длинные ноги в высоких сапогах одна на другую и постукивая по подлокотнику жокейским хлыстиком.

— Живей! Живей! — крикнул он.

Люди на полу стали извиваться еще больше.

Лозинский глядел на них с прищуром, и Зиночке показалось, что в его глазах прыгает издевка. Непонятно только, почему они его слушают.

— А вы, мадемуазель Ведерникова, пока присаживайтесь, — обратился Лозинский к Зиночке.

Она присела на краешек стула, расширившимися от ужаса глазами наблюдая за копошением на полу.

— Ну, довольно, — наконец проговорил Лозинский. — Этюд окончен. Начинаем обсуждение.

Люди в синих штанах начали подниматься, отряхиваться, потирать бока.

Зиночка увидела, что юношей и девушек среди них примерно поровну.

Лозинский между тем все нетерпеливей бил хлыстиком по голенищу сапога.

Все поспешно расселись по лавкам, стоявшим вдоль стен.

— Вот вы, — Лозинский ткнул хлыстиком в румяного юношу. Тот поспешно вскочил и вытянулся по стойке «смирно». — Вы извивались совершенно неубедительно. Амплитуда и динамика ваших движений…

«Я сошла с ума!» — думала Зиночка, слушая речь Лозинского о том, что «дождевой червь — суть воплощение низменных инстинктов, изобразить которые на экране…». Дальше она отключилась и с силой ущипнула себя за руку, чтобы убедиться в реальности происходящего.

Студийцы вставали один за другим, и каждому Лозинский находил что сказать про дождевых червей и их психофизические особенности.

— Вот если бы вам поручили роль Урии Хипа, — обращался он к одному студиозусу. — Покажите, как бы вы сыграли, имея в виду наше сегодняшнее упражнение.

И студиозус, угодливо изворачиваясь всем телом, показывал.

— А вам, голубчик, поручили Молчалина, — поднимал Лозинский следующего.

«Не так уж глупо!» — подумала Зиночка, но тут занятие закончилось.

Лозинский встал и обратился, насмешливо глядя с высоты своего здоровенного роста, к ней.

— А вас, мадемуазель Ведерникова, я прошу завтра прибыть в униформе и не опаздывать. Всего хорошего.

И вышел.

Как только за ним закрылась дверь, студийцы сгрудились вокруг Зиночки.

Она улыбнулась холодной отстраненной улыбкой, чтобы отгородиться от любопытных глаз, но поняла, что номер не пройдет.

Народ тут грубый, невоспитанный, не то чтобы совсем из низов, однако интеллигентностью не пахнет. У девиц размалеванные лица, обесцвеченные дешевой пергидролью волосы. У парней заскорузлые руки с дурно подстриженными ногтями. Одна из девиц наклонилась к Зиночке и принялась щупать ткань платья. Запах сладких духов ударил Зиночке в нос. А девица уже вела ладонью по чулкам.

— Шелковые! — произнесла с завистью.

Зиночка отбросила ее руку, резко поднялась и направилась к двери. Чувство физической брезгливости охватило ее.

— Подумаешь, цаца-ляля! — хмыкнул кто-то ей в спину.

С того дня Зиночка так и осталась для студийцев цацей-лялей. Они ее как бы не замечали, а если обращались изредка, то глядели с усмешкой и со стороны. К своим делам не привлекали. В перерыве все дружно доставали из сумок огромные ломти хлеба, намазанные толстым слоем масла, с кусками колбасы и, скаля зубы, перебрасываясь шуточками, принимались завтракать.

Она же, испытывая отвращение и к толстым ломтям, и к жирной колбасе, и к пошлым шуткам, шла в ближайшую кондитерскую пить кофе.

В ватерклозете девицы демонстрировали друг другу новые чулки, дешевое белье, менялись помадой, обрызгивались духами, обсуждали во всех отвратительных физиологических подробностях свои отношения с парнями. Когда входила Зиночка, тут же замолкали.

Чутье ее не подвело: народ в студии по большей мере был из мещанства да околотеатральных кругов. Дети мелких чиновников, торговцев, бывшие студенты, несколько девиц из театральных гримерок — костюмерши, мечтающие пробиться в актриски, а две — цирковые. Эти последние, как казалось Зиночке, имели особенно сильный налет вульгарности. Одна из них говорила «ихние» и «ложить» вместо класть.

Униформу свою Зиночка ненавидела. «Кирза и дерюга» — так она называла хлопчатые штаны и спортивные ботинки, которые заставлял носить Лозинский и в которых она чувствовала себя бесполой.

Сам Лозинский вводил Зиночку в недоумение. Он был холоден, насмешлив, равнодушен и, кажется, ставил ее вровень с остальными студиозусами, чего Зиночка никак не могла от него ожидать.

Но главное — главное! — ее не покидало ощущение полнейшей бессмысленности происходящего. Они ползали, бегали, прыгали, таращили глаза, изображая страннейшие вещи. Печеную картошку, к примеру. Или чашку с отбитой ручкой. Или летящую по ветру газету.

«Эмоция — мимика! Чувство — жест! Характер — движение! Забудьте о словах! Тело — ваш инструмент! Научитесь владеть им в совершенстве!» — кричал Лозинский.

Зиночка не хотела владеть телом в совершенстве. Актерская игра, по ее мнению, ничего общего не имела с прыжками, ужимками и кувырками.

Иногда Лозинский давал этюды на парную игру. Макака-самец гонится за макакой-самкой. Изображать макаку Зиночка отказалась. Лозинский хмыкнул, но оставил ее в покое. В следующий раз, когда разыгрывали сценку, показавшуюся Зиночке вполне приемлемой — слепая девушка ждет возлюбленного, но, бросившись на шею вошедшему человеку, обнаруживает, что ошиблась, — Лозинский даже ее не вызвал. А ведь это единственное, что имело отношение к синема.

Кухарка внесла чай.

— Поставь сюда, — Зиночка указала на низкий столик возле кресла. — Иди ложись. Я сама потом уберу.

Она потянулась к чашке. Халатик распахнулся, обнажив колено, на котором красовался большой позеленевший синяк. Зиночка поморщилась и поспешно запахнула полы.

Три недели нечеловеческой усталости, синяков, ушибов, ссадин, ломоты в суставах. И все — для чего? Почему она не уходит? Почему каждое утро тащится в ателье?

Иногда студийцы обсуждали, какими ролями можно будет разжиться в детективной серии. Так и говорили — «разжиться», как будто роли — это пирожки с требухой. Прислушиваясь к разговорам, Зиночка понимала, что ничем стоящим «разжиться» будет нельзя. В лучшем случае — эпизодом. А скорей всего — топтанием в массовке, как после «Защиты Зимнего», где снимались десятки тысяч статистов, стали называть большие массовые сцены.

Массовка? Для того ли она мучается?

Она отхлебнула сладкий чай с молоком.

Вот так… Хорошо… Спокойно… Закрыть глаза и не открывать… Спать… Спать… Неужели скоро утро?

— Отрабатываем этюды на испуг! — Лозинский по обыкновению крепко пристукнул хлыстиком по голенищу сапога. — Сюжет таков: один из вас должен сначала испугаться сам, а потом испугать партнера. Пять минут на размышление!

Зиночка попыталась сосредоточиться. В голове было пусто и гулко. После нынешней бессонной ночи она чуть было не опоздала на занятия, как в первый раз. Влетела в последний момент, поймав быстрый недовольный взгляд Лозинского. «Ну и черт с тобой!» — подумала зло. Если бы сегодня он предложил изобразить спусковую цепь от унитаза или отработать сальто-мортале, она точно ушла бы и никогда — никогда! — не вернулась. Но испуг — это любопытно. Жаль, что в голову ничего не лезет.

— Итак, начнем! — раздался голос Лозинского. — Вот вас, — он указал на кудлатого парня, — вас испугает… испугает… — он обвел взглядом ряд студийцев. — Мадемуазель Ведерникова, пожалуй! Прошу!

Зиночка поднялась и медленно пошла в центр залы.

Парень глядел на нее, глупо улыбаясь широким толстогубым ртом. Она остановилась почти вплотную к нему и, подняв руку, дотронулась до его щеки, чтобы хоть немного протянуть время. Парень замер.

Лозинский почувствовал, как взмокли ладони. Сердце ухнуло вниз и остановилось. Такого острого желания он не испытывал никогда. Если одно ее прикосновение не к нему — к другому! — вызывает такое… то что было бы, если… Он судорожно сжал хлыстик обеими руками, и тот с треском переломился пополам.

Зиночка вела пальцами по лицу партнера. Скользнула вниз вдоль щеки, по шее, пробралась к мочке уха. Внезапно отдернула руку. Лицо ее исказилось от ужаса. Она поднесла руку к глазам.

— Что это? — сказала она. Голос звучал глухо, монотонно и в этой монотонности слышалась смертная тоска и жуть. — Что это? Кровь? У вас… — Она запнулась, словно была не в состоянии преодолеть собственный страх, и подняла на парня помертвевшие глаза. — Кровь? — с трудом закончила она и молниеносным движением поднесла руку к глазам партнера.

Тот в ужасе отшатнулся. Зиночка отступила на шаг и улыбнулась.

Несколько мгновений в ателье царила гробовая тишина.

Но вот кто-то первым хлопнул в ладоши, и зала взорвалась громом аплодисментов.

Лозинский в ошеломлении глядел на Зиночку.

«Актриса! — думал он. — Актриса! Но… Не то! Не то!»

— Тише, господа, тише! — он поднял руку, останавливая аплодисменты, и подошел к Зиночке. — Слова, слова, слова! — со злостью проговорил он, словно мстил ей за свое неосуществленное желание. — Как же вы, позвольте полюбопытствовать, Зинаида Владимировна, собираетесь словами пленять и завоевывать публику? Ведь экран не умеет говорить. Он нем. Вы плохо усвоили уроки. Эмоция — мимика. Чувство — жест. Характер — движение. Вам бы, мадемуазель Ведерникова, поступить на курсы Художественного театра или на подмостки к господину Вахтангову! Болтовня, голубушка, уместна на театральной сцене.

— Болтовня?! — Зиночка вспыхнула, задохнулась, но тут же с видимым усилием взяла себя в руки. — Вам, господин Лозинский, — холодно произнесла она, — более пристало не фильмовые эпизоды режиссировать, в которых участвуют люди, а заниматься дрессурой в цирковом зверинце. С бессловесными тварями куда как легче, к тому же если они еще и безмозглы.

И вылетела из ателье, хлопнув дверью.

Облако пыли взметнулось за ней и осело на пол.

Лозинский непроизвольно бросился к двери.

Догнать мерзавку! Схватить! Отхлестать по щекам! За наглость! За хамство! За собственную беспомощность!

Он сделал два шага и резко остановился, будто наткнувшись на стену. Оглянулся.

Три десятка глаз неотрывно следили за ним.

— Прошу, господа, — процедил Лозинский, не разжимая побелевших губ. — Продолжим наши экзерсисы.

— Не обращайте внимания, Алексей Всеволодович, — сказал кудлатый парень, только что разыгравший с Зиночкой сцену испуга. — Она вообще чудная. Не от мира сего. Ей говоришь одно, а она в ответ другое, как будто у нее в голове переводчик на китайский язык. А напугала она меня здорово.

Глава одиннадцатая

Уральский заводчик

— Надоело, в конце концов, — повторяла Зиночка в десятый раз, шагая по Тверскому бульвару в сторону Никитской.

И дело не в бесконечных ушибах, которые вечером приходится умащивать кремами, не в растяжениях, из-за которых ей кажется, что левая нога стала длиннее правой. Просто ни к какому синематографу эти скачки не ведут. Лозинский корчит из себя директора цирка — так пусть остается со своими дрессированными лошадками и таксами. А слон уходит!

Зиночка плюхнулась на скамью и расхохоталась: слон — это она о себе? Да, потому что только слон занимает весь кадр!

Скандал подействовал освежающе, как после купания в холодной реке: в голове стало звонко и радостно, по телу промчались веселые мурашки. Лететь, петь! Кстати, теперь можно и кувыркнуться! Не на пыльных матрасах в мастерской, а прямо здесь, на полянке в конце бульвара, а приземлиться на Патриарших. В теплом свете желтых фонарей. Под таинственным взглядом летчика с металлическими бровями в бронированном шлеме, который смотрит на прохожих с громадного плаката, занявшего всю стену углового дома. Новое рекламное творение молодого фотографа Ленни Оффеншталь.

Боже, как наконец тихо и спокойно!

Зиночка откинулась на спинку скамьи.

На смену эйфории пришло расслабление. Перед ней простиралась уютная площадь Никитских Ворот, стекавшая одной улицей к консерватории, а двумя другими карабкающаяся к Садовому кольцу. Неожиданно теплый, совсем не зимний вечер, и как хорошо!

Она подложила под голову шаль. Показалось, что тело теряет плотность. Левая рука, кажется, пробралась вниз по Никитской, и вот уже пальцы щекочут бронзового Чайковского, что сидит напротив Большого зала. А правая перебирает безделушки через пару сотен метров отсюда, на одном из арбатских лотков.

Зиночка встрепенулась — кажется, она на несколько секунд провалилась в сон.

«Надо сосредоточиться!» — строго сказала она себе.

И опять рассмеялась в гулкой тишине.

Как просто можно все решить! Она же не крошка-гимназистка, вот и надо вести себя по-взрослому.

План нарисовался сам собой.

Легким движением она поднялась с лавки и помчалась домой.

Наутро она велела горничной купить газету «Экономические новости», внимательно изучила ее и выписала фамилии нескольких коммерсантов, которые отметились на художественных выставках и новомодных спектаклях. Карандаш ее то и дело зависал над блокнотной страницей.

Авантюра или афера? Если авантюра, то привкус романтики только разжигает желание показать Лозинскому, на что она способна, теребит нервы, кружит голову. А если афера? В афере есть что-то неприличное…

На мгновение ее пронзило острое сожаление, что она не откликнулась на приглашение Рунича поехать с ним в Париж. Ах, ладно! Не врать же самой себе! Никакого приглашения не было. Была минутная фантазия с его стороны. Согласись она ехать, он бы тут же возненавидел ее.

Да и к чему ей Париж? Ей до смерти хочется осуществить то, что она задумала.

Она вскочила с кровати и, не одеваясь, помчалась к телефонному аппарату.

— Барышня, соедините…

Несколько телефонных звонков… Ладошка, прикрывающая мембрану… Таинственный шепот…

— Жду вечером в «Золотом жирафе»!

Вечер в «Золотом жирафе» стремительно шел к полной растрате отцовского вклада в новые книжки — профессор Ведерников каждый месяц снабжал дочку определенной суммой, чтобы та следила за пополнением домашней библиотеки изданиями о современном состоянии искусства. «Страшусь, настанет день, когда я не смогу поддержать разговор с молодежью. Пытаюсь предотвратить катастрофу», — говаривал Владимир Иванович.

«К черту! Как-нибудь выкручусь», — сказала себе Зиночка и показала глазами Пете Лукьянову, тоже студенту-археологу, чтобы тот подлил ей белого вина.

Пришли в «Жираф» вчетвером: Зиночка, неизменная и незаменимая Лидочка Зимина, высоченный добряк с круглой растерянной улыбкой Петя Лукьянов и молчун Йося Фальцман из консерватории.

«Золотой жираф», ресторация, прятавшаяся в арбатских переулках, славился тем, что художники цепляли здесь богатых заказчиков портретов.

Обстановка оказалась более чем чинная. Сюртуки и животы — юристы и промышленники — ужинали по-деловому, тихо переговариваясь, не обращая внимания на посетителей за соседними столиками. В глубине залы была ниша, в которой тихо играл небольшой оркестр. Поодаль полукругом стояли столики, за ними сидели пары, предполагавшие танцевать.

Голые спины дам. Струящиеся платья. Тихое сияние украшений. Ослепительно-белые сорочки мужчин. Скучно! Зиночкина компания выглядела слишком демократично на этом фоне.

Однако как только оркестр заиграл громче и первые пары встали, Зиночка подмигнула Фальцману, и они полетели вальсировать. Зацепившись за вихляющую мелодию, которую, заметив их, вдруг выдул трубач, они пару раз прошлись новомодным чарльстоном. Раздались аплодисменты.

Зиночка и ее кавалер скромно поклонились, а оркестр, словно успокаивая общество, снова повел мелодию медленную и тягучую.

Опираясь ладонью на руку приятеля и слегка покачиваясь в танце, Зиночка исподволь рассматривала окружающих — и танцующих, и сидящих за столиками.

Ну кто же? Кто? У высокого худого брюнета слишком умное лицо. Не подойдет. Грустный грузный человек, не поднимающий глаз от блокнота, — нет, от него жди неприятностей. С потными толстяками, блефующими друг перед другом россказнями о своих деловых и мужских победах, просто не дружим. А вот невысокого роста бородач рыжеватого окраса за столиком в углу, что радостно предлагает обществу не стесняться в выборе блюд и напитков, может оказаться хорошим кандидатом. Дружелюбный, собранный. А в глазах скрыта тоска.

Зиночка остановила пробегавшего мимо официанта.

— Кто таков? — спросила она, указав на бородача.

— Илья Ильич Дик. Из Екатеринбурга-с. Золотой человек-с. Владелец приисков.

Дирижер схватил мелодию в кулак — на мгновение оркестр смолк, и только звенели мельхиоровые ножи, вилки, ложечки да отзывались фарфоровые тарелки.

Воспользовавшись паузой, Зиночка с кавалером вернулись за столик.

«Пора действовать», — сказала себе Зиночка.

Шепот, несколько взглядов. Лукьянов мялся — в поручении Зиночки скрыта большая неловкость. Но Зиночка нахмурила ровные брови, и Лукьянов отправился к бородачу.

В этот момент оркестр снова завертел соблазнительную мелодию.

«Ах, как бы взлететь, простучать каблучками по столам, сбить спесь с этих… — забилось в голове у Зиночки. — Пируэт, еще один…» Но она лишь сжала и разжала кулачки, спокойным движением поправила волосы, утянутые лентой к затылку, и, встав, оглядела стол: ничего не забыто?

Лукьянов между тем, растерянно извиняясь, краснея и откашливаясь, выдавал свои карты внимательному господину с рыжеватой бородкой.

— Совершенно не хватает расплатиться за ужин… Студенческая вечеринка… — бормотал он. — Праздновали выход моей первой научной статьи. Физическая наука перевернет двадцатый век, точнее свернет его жгутом, если угодно. Завтра же днем в вашу контору собственноручно… Спасете от унижения…

И пока Лукьянов принимал от нового знакомого, уральского заводчика Дика, стопочку купюр, остальная компания перебралась в вестибюль, чтобы не маячить перед глазами благодетеля.

— Дал?

Лукьянов победоносно кивнул. Фальцман прыснул. Румяная дурочка Зимина так ничего и не поняла.

Зиночка едва сдерживалась, чтобы не подпрыгнуть от радости. Она сама придумала план! И он работает! Странно, но работает! Однако не надо подавать виду. И не надо расхолаживать Лукьянова.

— Значит, завтра встречаемся с господином Диком?

— Си, мон женераль! — Лукьянов откозырял Зиночке, и та, растаяв, заговорщицки улыбнулась.

— Где?

— Около Центрального почтамта на Мясницкой. Ну-с, барышни, на сегодня, кажется, все. Однако я обещал родителям мадемуазель Зиминой доставить ее домой в целости и сохранности.

— А я… — растерянно пролепетал Фальцман, глядя на Зиночку и заливаясь краской. — Мне можно…

— Тебе дописывать завтрашний доклад. Я доберусь сама, — сказала Зиночка.

И под редким снежком, похожим на театральную вату, четверка разлетелась в разные стороны.

На следующий день, незадолго до полудня, Зиночка и Лукьянов поднимались по массивной лестнице Центрального императорского почтамта, где у господина Дика были арендованы комнаты под московскую контору.

— Какие пропадают интерьеры! Здесь можно было бы удивительно фильмировать оперу! — воскликнула вдруг Зиночка, воздев руки к помпезным плафонам ламп и мраморным изваяниям, равнодушно поглядывающим из углов. — Послушай, какое удивительное эхо!

— Фильмировать оперу? Какая нелепая идея для молчащего кино. А арии зрители будут сами воспроизводить по памяти или им при входе будут выдавать партитуры? — отозвался Лукьянов. — А может, каждую залу снабдят патефоном и в темноте специально обученный человек будет менять пластинки!

— Ты думаешь, фильм никогда не станет звуковым? И персонажи всегда будут носиться по экрану, как стая немых рыб? Лишь рты открывать и моргать? — Зиночка остановилась возле мраморного римлянина и попыталась заглянуть ему в глаза.

Говорила она тихо и скорее со статуей, чем с Лукьяновым. Поэтому никто ей не ответил.

Господин Дик был ужасно рад видеть своих новых молодых знакомых. Отталкивал конверт, который протягивал Лукьянов. Звал секретаря и хотел немедленно устраивать чаепитие. Говорил, что сидит в столице уже месяц, кроме деловых партнеров, знакомствами не обзавелся, семья далеко — в Екатеринбурге, — дел-то много, много и художественных интересов, но если правду — одиноко! Чертовски одиноко!

— И столица ваша — колкая, неуютная для чужаков. — Дик пытался усадить гостей в кожаные кресла, да поглубже — чтоб не выбрались, — вдавить пирогами, явившимися целой горой на большом блюде.

— А хотите, мы покажем вам Москву? Прямо сейчас! Ведь сегодня пятница, вероятно, дела ваши конторские уже сворачиваются! — заученно, как велела Зиночка, бубнил Лукьянов, поглощая третий пирожок с капустой.

Зиночка церемонно откусывала от кругляша с яблоками, строго поглядывая на Лукьянова: «Наконец-то обжора вспомнил, зачем пришли. Договорились же, что он начинает разговор!»

Дик легко согласился. И скоро в арендованном им авто они катили по Покровскому бульвару в сторону Кремлевской набережной.

Как-то так получилось, что руководство поездкой незаметно взяла на себя Зиночка. Она бросалась то к левому окошку, то к правому, указывала, рассказывала, требовала остановиться и посмотреть на башенку, балкончик, барельефчик.

— Пожалуйста, водитель, притормозите! Выйдем из машины — по этой лестнице надо подняться всего на несколько ступенек — смотрите, какой вид! Как ложится свет! Разве не прекрасно розовеет эта стена, будто затканная шелком? — нежно свиристела она, вроде ни к кому не обращаясь, а разговаривая с веселым воздухом, колоннадой, скульптурной головкой, украшающей фасад.

Ее шерстяная шляпка давно была скинута и валялась на сиденье автомобиля. Кудри, как и накануне, были затянуты наверх и схвачены лентой в узел — с такой прической лицо Зиночки выглядело сосредоточенным и немножко удивленным. Взгляд обгонял машины, трамвай, дребезжащий вдоль бульвара, ворон, что перескакивали с ветки на ветку.

Неожиданно Зиночка коротко рассмеялась своим мыслям — почему-то ей показалось, что сама она похожа на зонтик, который красовался ажурными перепонками и вдруг стремглав сложился и превратился в стрелу. Пожалуй, такой этюд она могла бы исполнить в студии. Не дождутся!

День был теплый, ледяная корка на дорогах потрескалась и потекла, и от обилия воды цвета стали казаться свежее — и окрас домов, и кора голых деревьев, и ткань дамских пальто.

Илье Ильичу были показаны сказочные барельефы на стене доходного дома купчихи Корзинкиной: знаменитые «тянитолкаи» — то ли газели, то ли олени о двух головах в гипсовых изгибах берендеева леса, — улыбчивый заяц, неведомые для русской клумбы цветы. Илья Ильич с удивлением качал головой. Помчались дальше («Скорей, пока солнце не ушло, а то все станет блеклым и скучным!» — пел Зиночкин голос) по набережной Яузы в Лефортово, где на месте прудов, заложенных царем Петром, строили открытый публичный бассейн. В парке вокруг громадного котлована уже высились вышки для ныряльщиков, вдоль предполагаемых бортиков выстроились павильоны купален. На пятиметровом плакате красовались ныряльщик в трико и кудрявые детские головки, выглядывающие из воды, а дама в шароварах и ослепительно белом свитере показывала замахи рук в стиле брасс. Над рисунком сияла надпись — «Показательный оздоровительный пляж Москвы!».

— Что точным образом значит «публичный»? — поднимал брови Дик.

— Открытый для общественного пользования. Возможно, даже плату за вход будет брать на себя городская казна, — важно говорил Лукьянов. Он знал еще вчера, что маршрут пройдет через Лефортово, и сделал специальное изыскание в газетах.

— И дамы станут посещать? — озадаченно переспрашивал Дик. — И незамужние?

— Ну, господи, Илья Ильич, ведь двадцатые годы на дворе! Почему дамы могут кататься на велосипедах, но не могут плавать брассом? — смеялась Зиночка.

— Не просто могут, Зинаида Владимировна, обязаны! И вы, наверное, чемпионом, — откашливался Илья Ильич, не отрывая глаз от лучезарной улыбки спортсменки в шароварах. — Н-да… Столица…

Снова вернулись к машине. Решено было проехать мимо нескольких павильонов подземной железной дороги, что строились по проектам Федора Шехтеля.

Зиночка села, Илья Ильич, блаженно улыбаясь, в последний раз оглядывался на плакат.

Лукьянов же медлил и за спиной у Дика строил Зиночке вопросительные гримасы. Та кивала в ответ.

— Прошу меня простить. Совсем забыл! У меня же сегодня еще урок, — неуверенно сказал Лукьянов. — Преподаю гимназистам-недотепам основы устройства Вселенной. Может быть, подземку посмотрим в следующий раз? Сегодня и так немало.

— Как же так? А я хотел было похвастаться, что мой хороший друг участвовал в проекте Шехтеля доставкой золотой пыли для инкрустаций настенных панно! — Дик разволновался не на шутку; чуть даже не выронил от волнения трость. — Совершенно обидно! Я думал, что смогу вас и Зинаиду Владимировну отблагодарить за такую чудесную экскурсию. Ресторация. Или музыкальный концерт. Малый театр. Что ж вы так, милостивый государь?

Зиночка выбралась из машины и встала между двумя мужчинами.

— Предлагаю следующее, — строго сказала она. — Петра мы отпускаем — негоже ему расстраивать родителей ученика. Я сама, Илья Ильич, покажу вам два шехтелевских павильона, а вы потом подвезете меня домой.

Солнечный свет постепенно уходил, однако линии архитектурных изысков стали выглядеть еще четче и значительнее. Проехали мимо двух станций подземки. Одна называлась «Радужная» — во весь фронтон пылал гигантский павлиний хвост, развернутый радужным веером. Вторая — «Неаполитанская», неподалеку от Новодевичьего монастыря — взмывала над заснеженным тротуаром ярко-синей майоликовой волной, на крыше красовались белые мраморные бурунчики.

— Гений! — ахнул Дик. — Спасибо вам, Зинаида Владимировна, что показали такую красоту!

Уже начало темнеть, когда они добрались до следующего пункта — Петровского замка на Петербургском шоссе. Красного кирпича полушарье дворца ярко алело во влажной черноте окружающих деревьев.

— Когда папа привел меня сюда в первый раз совсем маленькой, мне показалось, что дворец заливается краской стыда, — с доверчивой искренностью рассказывала Зиночка, удивляясь, откуда берется столько вранья. — И родители уже пятнадцать лет как пересказывают эту историю: «Домику стыдно, домику стыдно! У домика щечки краской заливаются, как у Зины, когда она берет без спроса мамины брошки!» Представляете? Все наши домашние, все родственники, все папины друзья наизусть знают эту байку!

— Но вы совершенно правы, Зинаида Владимировна. Действительно, будто щеки краской заливает, — задумчиво вторил Илья Ильич, глядя на округлые стены, выложенные темно-розовыми кирпичными брусками.

Он немного устал, но земли под ногами не чувствовал. Его несла давно забытая волна — волна запрещенной авантюры, которая поднялась в нем с того момента, как откланялся юноша-студент и они с мадемуазель Ведерниковой остались вдвоем. Что будет теперь, когда солнце скрылось и стройные липы, деревянные строеньица в глубине парке, заблудившееся авто и сам величественный Петровский замок вдруг будто обернулись другой, тыльной, опасной стороной? Посмотрим, посмотрим. Столичная барышня, будущий археолог, вероятно, смелая как европеянка. Что она затеет? И сможет ли он ей соответствовать? Вот в чем вопрос, подумал Дик.

А губы его уже неуверенно произносили:

— Сегодня дают любопытный концерт в филармоническом обществе. Имел бы честь вас пригласить. Разумеется, затем горячий ужин… — Дик чуть не поперхнулся от собственной глупости: ну не дурак ли — по-солдафонски «горячий ужин»?!

Они сидели в тепле автомобиля, который мчал их по Тверской обратно в звенящий и светящийся центр Москвы.

— Давайте, Илья Ильич, я лучше покажу вам новую залу синематографа у Никитских ворот. Премьеру «Защиты Зимнего» не обещаю, но есть новая немецкая фильма. Удивительная. «Колесо» Абеля Ганса.

В фойе синетеатра со странным названием «Вчера и завтра» они выпили горячего пунша. Зиночка развязала ленту, и волосы, стянутые до того в узел, распались пепельными кудрями по плечам. Она встряхнула головой, и тугой локон пролетел мимо лица Дика, едва коснувшись его щеки.

Дик вспыхнул, как вспыхивают люди с рыжими волосами: мгновенно и мучительно.

«Есть!» — торжествующе подумала Зиночка.

Слушали пианиста, который играл на удивление отлично, а потом перебрался в залу и оказался тапером.

Через десять минут после начала фильмы Зиночка расплакалась. Достала из сумочки большой белый платок, вытирала залитое слезами лицо, шмыгала носом. Видел бы ее этюд сейчас Лозинский!

А потом шепотом стала рассказывать Дику, что ей тоже непременно надо стать актрисой. Она прикладывает к этому много усилий, но… вот странная история — вместо театральной студии, где объясняли бы, как стоять перед кинокамерой, она попала в какой-то цирковой балаган. Столько мучений, падений, а в результате одна ерунда. Склоки и ерунда.

В голове у Зиночки путались небылицы и правда, однако она помнила главное — не останавливаться. Говорить, объяснять, запутывать, раскладывать карты, перетасовывать, открывать бездны, соблазнять, манить — главное, не дать перевести дух!

Очень тихо, но внятно, вытирая слезы и снова всхлипывая, Зинаида Владимировна подвела Илью Ильича к тому, что если именно он не вложит в фильму под названием «Невесомые люди» деньги, то и русскому кино, и ей, Зинаиде Ведерниковой, обеспечена верная гибель. Папа опять отправит ее в азиатскую экспедицию раскапывать кувшины, которые превращаются в пыль, стоит до них дотронуться, — и уж теперь навсегда! А в «Невесомых людях» ей предназначена главная роль, однако фильма может и не родиться! Режиссер, он же автор сценария — бедный юноша, гений! — неизлечимо болен. Чахотка. Для него это последний шанс снять фильму своей жизни. Представляете, Илья Ильич?

Зиночка уже выплакалась и теперь говорила уставшим, затихающим голосом.

Она собой гордилась.

Через час, когда они вышли из синематеки и Зиночка, взяв Илью Ильича под руку и склонив головку к его плечу, покорно шла за ним — а точнее вела его — вдоль Большой Никитской к ресторации, что расположилась в здании консерватории, Дик с помолодевшим лицом серьезнейшим образом рассуждал о том, каковы размеры финансовых вложений в фильм и его прокат, известны ли в художественных кругах автор сценария и сценический управляющий, как он величал режиссера. Рассуждал, впрочем, не понимая еще до конца, что финансовые вложения придется делать именно ему.

В ресторации все было оборудовано на французский манер — стойка бара, за которой разгуливал профессорского вида господин, множество круглых деревянных столиков, льнущих друг к другу, за которыми — вот ведь жизнь! Просто жизнь, — несмотря на поздний час, сидели, попивая чай и болтая, дамы и барышни.

Зиночка давно расстегнула верхнюю пуговицу на блузке и старалась неотрывно смотреть на свою жертву. Несколько дней назад для очередного глупейшего студийного этюда она изучала повадки змей и долго тренировала перед зеркалом гипнотизирующий немигающий взгляд.

Вот вам и этюд: уральский промышленник Дик даст деньги на кинокартину, в которой она, Зиночка Ведерникова, сыграет главную роль. И пусть студийные девицы выжимают из своих носовых платков слезы зависти! И продолжают делать гимнастические трюки перед Лозинским! Он сойдет с ума от злости! Подумаешь — в помине нет никаких «Невесомых людей». Если надо — появятся!

Глава двенадцатая

Грандиозная афера

Взлетев на последний этаж мрачного доходного дома на задворках Арбатского рынка, Зиночка толкнула дверь мансарды и очутилась в сумрачной комнате со скошенным потолком, в котором были прорезаны два узких окна. Чахлый зимний свет лился из них на железную кровать, расположенную в единственном прямом углу комнаты; бумажные ширмы, что отгораживали, по всей видимости, туалетный угол; старенький ломберный столик, служивший хозяевам в качестве обеденного; и ветхий стул перед ним. Кровать была застлана лоскутным одеялом. Три громадные подушки возвышались в изголовье. Стол хранил следы недавнего скудного обеда: полкраюхи ржаного хлеба, кусок вареной говядины на треснувшей тарелке, две картофелины и полбутылки сладкого кагора. У двери на вбитых в стену крючках висели студенческая шинель, тужурка и фуражка.

Было холодно. Железная печурка молчала. Нигде не было заметно ни дров, ни следов золы. Ясно было, что не топили несколько дней.

Зиночка быстрым взглядом обвела комнату.

Да где же этот балбес? Подведет ее под монастырь! Спутает карты!

На лестнице раздались шаги, и через минуту в каморку в рубахе, подпоясанной шнурком, ввалился румяный Фальцман с охапкой дров.

Свалив дрова перед печкой, он обернулся к Зиночке.

— Сейчас затопим, сразу будет веселее, — сказал он, вытаскивая из кармана спичечный коробок.

Зиночка в изнеможении упала на стул.

— Ты меня убиваешь, Йося! Какие дрова! Какое затопим! Ложись немедленно в постель! Мы же договорились! Мясо убери или съешь. Мяса не должно быть, — приказала она Фальцману. — Подушки тоже — за ширму. Хватит и одной. Лампу — прочь. Свечка у тебя есть? Поставь на тумбочку. Восковая? Лучше бы сальную. Ну ладно, сойдет. Зажигай. Скоро стемнеет и от свечки по потолку пойдут чудные зловещие тени. Что ты стоишь? Забирайся в кровать! Какой-то у тебя подозрительно здоровый румянец. Впрочем, у чахоточных это бывает.

Зиночка порхала по мансарде, отдавая приказания и, как заправский режиссер, разводя сцены для предстоящего представления. Фальцман послушно подчинялся ей. Запихнул в рот кусок мяса, с трудом прожевал, закинул за ширму две подушки, туда же поставил щегольскую лампу и поспешно забрался в постель.

— Вот, держи! — Зиночка достала из сумочки и сунула ему в руки увесистую тетрадку. — Лежи и делай вид, что пишешь!

— Что это? — Фальцман покрутил перед глазами тетрадку, по страницам которой вились мелкие бисерные строчки.

— Мои конспекты по историографии.

— Женский почерк, — заметил Фальцман, но Зиночка махнула рукой — сойдет! — А если он попросит почитать? — не унимался Фальцман.

— Не волнуйся, я его отвлеку. Главное — не забывай почаще кашлять.

И Зиночка выпорхнула из комнаты.

За последнюю неделю Илья Ильич Дик был приручен окончательно и бесповоротно. Приосанившийся и, кажется, ставший выше ростом, с молодым блеском в глазах и распушившейся бородкой, в элегантном фраке и белоснежной манишке каждый вечер, закончив дела в конторе, он летел на Сретенский бульвар, где возле чугунных витых ворот в круглой кроличьей шапочке на пепельных волосах, нетерпеливо пристукивая ножкой в высоком сапожке, его ждала, как он выражался, божественная Зинаида Владимировна. С божественной ехали в филармонию, или в театр, или на выставку, а то и на поэтические чтения, до которых уральский гость был не большой охотник, но Зиночке нравилось, и он летел туда, куда указывал ее розовый наманикюренный пальчик.

Зиночка же, приобщая Дика к разнообразиям столичной жизни, старалась соблюдать равновесие, чтобы не шокировать спутника излишней вольностью и категоричностью художественных высказываний, и умело сочетала патриархальную пыль Малого театра с вахтанговским балаганом, а классическую экспозицию Третьяковки с выставками авангардистов, устроенными Евграфом Анатольевым, где разъятый на части мир являл зрителям нелепое и отвратительное нутро.

Дик восхищался, недоумевал, возмущался, хмыкал, закрывал глаза, иногда краснел и — был совершенно счастлив.

На второй день знакомства ему было позволено поцеловать у божественной руку, на третий — сжать ее ладонь во время театрального действа и не отпускать до конца спектакля. На четвертый во время «маскарада хромоногих хвостатых рифм» в «Синем щеголе» он осмелился под столиком положить руку на ее колено. Зиночка руку скинула, а на Дика посмотрела с призывным прищуром сквозь запотевший бокал шампанского, чем чуть было не свела старика — как про себя называла Зиночка Дика — с ума.

Он никак не мог понять, чему верить: руке, сбросившей его руку, или глазам, глядящим в его глаза. Да, Дик сходил с ума.

Зиночка посмеивалась.

Разговоры о гениальной фильме «Невесомые люди» велись непрерывно.

— Я должна познакомить вас с автором, — говорила Зиночка. — Он, бедняжка, пока не выходит. Оттепель. Ему хуже.

Пока она развлекала и завлекала жертву, Петя Лукьянов и Йося Фальцман тоже не сидели без дела. Обегав несколько агентств по сдаче недвижимости, они нашли подходящую каморку на чердаке мрачного арбатского дома, куда и поселили «умирающего автора». Лукьянова Дик знал в лицо. Никого чужого Зиночка в свою аферу посвящать не собиралась. Пришлось роль гения взять на себя невысокому щуплому Фальцману.

— Актер из тебя никакой, поэтому лучше молчи, — сказала ему Зиночка. — А комплекция подходящая.

— Умри, несчастный! — зычным басом подхватил Лукьянов, театральным жестом тыча в Фальцмана пальцем.

Итак, убедившись, что все в порядке, Зиночка погрозила Фальцману маленьким кулачком, выпорхнула из каморки и на Пречистенском бульваре возле памятника Гоголю встретилась с Ильей Ильичом.

— Умоляю вас, милый Илья Ильич, отнестись к бедному юноше с возможной деликатностью. Он слишком тяжело переживает свое бедственное положение. Мы все принимаем в его судьбе горячее участие, ведь он Петин кузен, — нашептывала она, пока они с Диком поднимались по нечистой узкой лестнице на пятый этаж, и вдруг споткнулась, потеряла равновесие, закачалась-заколебалась на краешке ступеньки, схватилась было за перила, но рука скользнула мимо и беспомощно повисла над шахтой лестничных пролетов.

Дик подхватил ее и, на мгновение обезумев, притиснул к стене, распахнул шубку, начал шарить жадными руками по груди, животу, бедрам.

— Божественная! Божественная! — с трудом выговаривал он, жарко дыша ей в ухо.

Она уперлась ладошками ему в грудь.

— Илья Ильич! Вы забываетесь! — Голос звучал с таким кристальным презрением, что Дик мгновенно отрезвел, отшатнулся, забормотал, покраснев, слова извинения.

Зиночка запахнула шубку, поправила шапочку и быстро, не оглядываясь, побежала вверх.

Дик следовал за ней в состоянии крайнего смущения, называя себя «старым ослом».

Румяный Фальцман с испуганным лицом лежал в постели, держа на вытянутых руках конспекты.

Пламя свечи бросало на потолок действительно зловещие тени. Холод стоял адский.

Зиночка одобрительно хмыкнула и тут же защебетала, представляя мужчин друг другу, засуетилась, захлопотала, начала убирать со стола.

И вот уже Илья Ильич, стоя на коленях, растапливал железную печурку, а Зиночка вынимала из сумочки толстые деревенские носки и протягивала их Фальцману:

— Ноги непременно должны быть в тепле! Ну, как вы сегодня, милый? Не лучше? Кашель сильный? Микстуру принимали? Сейчас я согрею вам чаю. — Она оправляла одеяло, взбивала единственную тощую подушку. — Написали сегодня что-нибудь?

Фальцман мычал, усиленно давясь кашлем.

Дик с умилением взирал на Зиночку.

— А позвольте полюбопытствовать, уважаемый Иосиф Давидович, — обратился он к Фальцману, садясь на краешек колченогого стула. — О чем будет ваша фильма?

Фальцман загнанно посмотрел на Зиночку.

— О! Это сценарий по повести господина Достоевского «Бедные люди», — подхватила она. — Недаром Иосиф Давидович назвал их «Невесомыми». Изумительная интерпретация, просто изумительная! Ничего лучше я не читала! Но сам автор, представьте себе, Илья Ильич, своей работой недоволен и до сих пор вносит в сценарий поправки. Жажда совершенства.

— Могу ли я ознакомиться? — Дик протянул руку к конспектам.

Фальцман зашелся в мучительном приступе кашля.

— Я дам вам свой экземпляр, — тут же вмешалась Зиночка. — В этом вы ничего не поймете. Поправки, помарки… Но мы, вероятно, утомили вас, Иосиф. Пойдемте, Илья Ильич, дадим ему отдохнуть. Ах, как бы я хотела, чтобы его мечты осуществились!

Она влекла Дика к выходу, подталкивала, выталкивала, делала за спиной знаки Фальцману, дескать, лежи пока, мало ли что, вдруг решит вернуться, тащила Дика вниз по лестнице, а на улице, где уже окончательно стемнело, шла чуть-чуть впереди, быстрым мелким шагом, слегка склонив вниз головку, как бы печалясь всей душой.

Под фонарем она остановилась, подняла лицо, и Дик увидел слезы в ее прозрачных глазах.

— Я так боюсь, Илья Ильич, что он не успеет осуществить задуманное! Вы же видели… Никто другой не сможет это снять так, как он! — Она прервалась. Горловой спазм душил ее, но она справилась с волнением. — Да я и сама, не буду скрывать, мечтаю сыграть Вареньку. Роль будто написана для меня. Но что говорить, Илья Ильич! Мы же с вами взрослые люди и в отличие от этого наивного ребенка понимаем, что мечты наши тщетны!

— Зинаида Владимировна! Зинаида Владимировна! — Дик целовал ей руки, прижимал холодные ладони к своим пылающим щекам. — Не тщетны! Не тщетны! Я готов, Зинаида Владимировна! Готов! Но… Но, умоляю, будьте моей!

Зиночка отняла руки и отступила на шаг. Внимательными глазами поглядела на Дика снизу вверх.

— Но и вы должны быть моим, — произнесла тихо и значительно.

— Да я!.. Как же я не ваш? Я весь, без остатка!..

— Весь? Без остатка? — грустно усмехнулась Зиночка. — Но ведь вы женаты. Как же можно… — она сделала усилие, — просить девушку о подобных вещах?

— Однако… — казалось, Дик, не ожидавший такого поворота разговора, опешил. — Однако я человек верующий, Зинаида Владимировна. Для меня церковный брак нерасторжим.

— Для меня тоже, Илья Ильич. Чего же вы хотели? Ну полно! Не хмурьтесь! Оставим разговоры о фильме. А наши встречи… Что ж, думаю, их следует прекратить, — Зиночка помолчала и неуверенно добавила: — Быть может, на время, но прекратить. Это были прекрасные дни, Илья Ильич. Я никогда… — она всхлипнула, — никогда их не забуду! Прощайте!

И быстро пошла прочь по бульвару, выстукивая каблучками нервную дробь по подмерзшей щебенке аллеи.

Дик секунду стоял как вкопанный и — бросился за ней. Белый шарф бился по ветру, шуба распахнулась, шапка сбилась набекрень, но он ничего не замечал.

— Зинаида Владимировна! — ревел Дик. Догнав Зиночку, он схватил ее за руку и развернул лицом к себе. — Простите, бога ради, милочка моя, душечка, хорошая! Я готов! Готов на все! Когда-нибудь… Но обещайте ждать! Обещаете? Да? А пока будем вместе… будем вместе снимать ваш фильм! — Лицо его было искажено страстью и страданием, и Зиночке в какой-то момент стало жаль этого старика. — Вместе! Вместе! — как заклинание твердил Дик. — Вы сыграете Вареньку! Вы должны! Что нужно? Чек? Наличные? Выигрышный билет?

— Не мне, не мне! — засмеялась Зиночка, беря его под руку успокаивающим жестом. — Что же вы думаете, я деньги у вас возьму?

Домой она ворвалась, ощущая себя искристой пенной струей, вырвавшейся из бутылки шампанского.

Матери не было, и Зиночка, пролетев по коридору, затанцевала в отцовском кабинете, закружилась по гостиной, одним махом перескочила столовую и опустилась у себя, повалившись на кровать, как была — в шубке, шапочке, сапожках и перчатках. Повалилась и захохотала в голос.

Горничная сунула любопытный нос в дверь, но Зиночка, продолжая хохотать, махнула ей — поди, не нужна!

Ах ты, боже мой! Удалось! Удалось! Кто сказал, что она не актриса? Кто сказал, что она не сумеет заманить зрителя в свои сети? Никто? Но Лозинский именно это имел в виду, когда выговаривал ей в ателье. Унижал. Насмехался. А она может — все может. Она сама придумала спектакль, сама поставила, сама сыграла. И зритель — пока единственный — купился. Бедный Илья Ильич! Даже жаль его. А нечего в столицах за девицами бегать, когда законная жена — «церковный брак нерасторжим», ха-ха-ха! — сидит дома взаперти! И напрасно Фальцман беспокоится, что у нее нет ни сценария, ни режиссера. Будут. Раз есть деньги — будут. Надо только решить, к какому кинопромышленнику с этими деньгами идти. К Ермольеву? Но дела у него не ахти. К Харитонову? Тот снимает в Одессе. Слишком далеко и сложно. К Ожогину? Говорят, он строит в Ялте большой студийный город наподобие того, что вознесся в Северо-Американских Штатах на Холливудских горах. На новой студии нужны новые лица. Однако новое дело — зыбкое, непрочное, ненадежное. Когда еще начнут снимать! А ей надо сейчас! Остается — Студенкин.

Она резким движением села на постели.

У Студенкина Лозинский запускает детективную серию. Хорошо. Просто прекрасно. К Студенкину она и пойдет. На глазах у Лозинского сниматься в главной роли.

Она крикнула горничную.

— Принеси телефонную книгу!

Так. Контора синематографического товарищества «Студенкин и Ко», Тверская улица, в доходном доме Бахрушиных. Ответит, конечно, секретарь.

Зиночка почесала переносицу и, решительным шагом выйдя в коридор, сняла трубку телефонного аппарата.

— Алло, барышня! Дайте контору синематографического товарищества Студенкина! Добрый день! Запишите, милая. Илья Ильич Дик — вы, разумеется, понимаете, о ком я говорю. — Секретарша Студенкина на том конце провода пискнула что-то невразумительное. — Да-да, уральский заводчик и золотопромышленник, будет у Владимира Никитича завтра в… ммм… в час пополудни. Да, в час пополудни Илье Ильичу, пожалуй, удобно. По неотложному делу, касательно вложений денежных средств в синематографическое производство господина Студенкина.

И, не дожидаясь ответа, повесила трубку.

Ночью Зиночке приснился странный сон. Как будто она Дюймовочка и стоит в сердцевине гигантского цветка. Густо-багряные лепестки пока закрыты, но вот очень медленно они начинают раскрываться — все больше и больше, пока полностью не раскрываются и не ложатся параллельно земле. Теперь она стоит, как на подиуме, на мягком желтом бугорке, припорошенном пыльцой, в окружении леса тычинок. Что-то большое и страшное спускается к ней сверху. Она съеживается, пытается укрыться за тычинками, но большое и страшное неуклонно приближается, превращаясь постепенно в великанью руку. «Ах!» — в страхе кричит она, закрыв ладонями лицо, но рука уже подхватила ее, и вот Зиночка летит по воздуху, распластавшись на огромной ладони, похожей на площадь. Рука подносит ее к лицу, которое не разглядеть и не узнать из-за его величины. Гигантская рыба глаза. Ресницы величиной с деревья. Гора носа. Рука снова начинает полет, неся почти безжизненное тельце все дальше и дальше от лица. Теперь, с большого расстояния, она его узнает. Это лицо Лозинского. Густая прядь русой шевелюры, падающая на лоб. Высокий лоб. Нос с тонкой переносицей и будто раздутыми, как у бегущей лошади, ноздрями. Рот — красивый, но несколько женственный. Она хочет спросить, что произошло — это он так вырос или она стала меньше? Но не успевает. «Божественная! — шепчет он. — Божественная! Церковный брак нерасторжим!» Его шепот проносится над ней ураганом. Она зажимает уши, но звук его голоса, как рокот сходящей лавины, преследует ее. Вдруг рука делает резкое движение и стряхивает ее с ладони. Она падает в бездну. «Ида! — кричит кто-то ей вслед. — Ида!» «Почему Ида?» — мелькает у нее в голове, и она в ужасе открывает глаза.

В дверях стоит маман.

— Зи-на-ида! — отчетливо произносит маман. — Уже девятый час. Ты собираешься завтракать? Пора в университет.

«В какой университет?» — чуть было не срывается с языка у Зиночки.

Ах да! Она же должна делать вид, что ходит в университет.

Она медленно поднимается, сует ноги в меховые тапочки и, проходя мимо маман в ванную комнату, говорит:

— Как вы считаете, маман, брак — это пожизненное заключение? Или возможна амнистия?

В час пополудни Зиночка вместе с Диком сидит в кабинете Студенкина. Ради «уральского заводчика и золотопромышленника, пожелавшего сделать вложения в синематографическое производство», Студенкин отложил две встречи.

Илья Ильич взволнован. Утирает громадным платком взмокший лоб. Осторожно, двумя пальцами, берет предложенную Студенкиным рюмку коньяку. Растерянно улыбается. Он впервые, как изящно выражается Зиночка, «в сердцевине синематографической мысли древней столицы».

Сама она спокойно пьет кофе и ест шоколадные конфеты с помадной начинкой.

Дело утрясается с поразительной легкостью.

Зиночка выдает Студенкину легенду о «Невесомых людях» и бедном гении.

Студенкин важно кивает. Сочувственно хмыкает. Смотрит пристально.

Он не верит ни одному ее слову. Ясно, что никакого сценария нет и гения нет тоже — слишком прозрачными глазами смотрит эта белокурая бестия, слишком заученно ее хорошенький ротик выговаривает слова. Девчонка холодна, как рыба. Заводчик втрескался в нее по уши. Глаз не сводит. Впрочем, какая ему, Студенкину, разница? Девчонка хочет получить главную роль? Купчишка готов платить? Ну так извольте. Это будет стоить… Вы же понимаете, любезный Илья Ильич, что синема — тот же золотой прииск. Вложения большие, однако и прибыль не замедлит… Что? Прибыль вас не интересует? Главное — оказать вспомоществование талантливой молодежи, так сказать, надежде и будущей славе? Благородно. Так вот, о вложениях.

Рука Дика пробирается вниз по рукаву Зиночкиного платья и замирает, накрыв ее ладонь.

Студенкин откашливается.

Сколько запросить? Бюджет на две фильмы? Или — уж не стесняясь! — три? Конечно, нехорошо обманывать влюбленного недотепу, который ни бельмеса не смыслит в кинопроизводстве, но если само в руки идет!

И Студенкин называет бюджет четырех фильмов.

— А сценарий у нас на фабрике вам напишут, не извольте волноваться, — не удержавшись, говорит он. Ему интересно посмотреть, как девица отреагирует на то, что он раскрыл ее хитрость.

Но та не реагирует никак. Бросив в рот последнюю конфету, она встает и холодно подает ему руку.

Осторожно поддерживая Зиночку за талию, Дик ведет ее к выходу.

Студенкин провожает их.

— Так жду вас, любезный Илья Ильич, после Нового года для детального обсуждения формальностей вашего участия в фильме, кои барышням, очевидно, скучны, — говорит он, кланяясь Зиночке и пожимая руку Дику.

Дик, так ничего и не понявший, абсолютно счастлив.

Глава тринадцатая

Французские каникулы

Прошло не так много времени с тех пор, как поезд привез Юрия Рунича на парижский Северный вокзал, а потом отвез на юг, на побережье, а будто и не бывало московской хмари и тоски. Пропутешествовав по маленьким городкам, Рунич остановился в селении Хуан-ле-Пин, сняв за бесценок две просторные комнаты с видом на стену, по которой целый день передвигались тени обитателей соседнего балкона.

В Париже Рунич пробыл меньше двух недель. Дивно, сероглазо — весь город будто сделан из выцветшего пергамента, — но шумно.

Господин Гайар Пальмина не обманул. Местная веселая братия, лихо кличущая себя дадаистами, подняла «Безумный циферблат» на щит. На первом же показе расцвела клумба имен — и те, кого Рунич почитал классиками нового искусства, и шебутные персонажи, которым с искристыми брызгами и шумными воплями предстояло навсегда кануть в Лету.

Появился грациозный Кокто, покоривший Пальмина нехитрой репликой: «Уважать движение. Избегать школ» — и умением между делом выстраивать метровые башни из опустошенных чашечек кофе.

Дадаистские бдения давали фору московским авангардистам. Рунич с Пальминым посетили оперный дебош, организаторы которого обещали, что оркестранты обреют себе головы на глазах у почтенных слушателей, и обещание выполнили. Не миновали «балет воздушных шаров», где известный поэт взрезал ножом надувные куклы (это лопались кумиры старой культуры), на натянутых животиках которых красовались имена кумиров «старой» культуры и нынешних политиков. Далее — по нарастающей. Концерт «Симфонический суп». «Дефиле пеликанов-лгунов». «Манифестация башмачников, требующих запрета использования шнурков в качестве орудия убийств и самоубийств».

Да и публика тут была побойчее: запасалась морковками, гнилыми томатами, яйцами, самодельными монетками из золоченой бумаги, и весь этот разномастный град летал по зале во время представлений и прений.

Фильму русских сюрреалистов — «наших братьев по иронии над разумом», как писал дадаистский журнал, — безумно полюбили. Пленку перевозили из квартала в квартал, из заведения в заведение. Выяснилось, что в одном из синетеатров киномеханик потихоньку вырезал из пленки целую коллекцию кадров и раздал вожделенные квадратики страждущим поклонникам.

Пальмин полностью растворился в этой олимпиаде фокусов. Не отходил от композитора Сати, больше похожего на аптекаря, чем на революционера, и — совершенно гениального. Разрисовал хохочущими стульями кабачок на улочке Лютэ, около бульвара Клиши, предполагая устроить там «Передвижной театр ожившей мебели».

Их приветствовали, им даже рукоплескали. «Русские оказались самыми смелыми в обращении с надменной категорией Времени, которое всех нас водит за нос. Они приручили своевольное Время, как сибирскую рысь!» — скандировали газеты.

Пальмин взялся рисовать декорации для мистической кинодрамы о несчастной сомнамбуле. А также открыл для себя милый мир борделей.

После первой недели, в течение которой Руничу казалось, что он елочная игрушка, кочующая с елки на елку, ему захотелось тишины.

Ни одной строчки написано не было, но отступило чувство тревоги, с этим связанное. Любопытно другое: устройство дня, распорядок будней ощущался как материализованные рифмы, приятные своей пушкинской ясностью, ласкающие точностью достигаемого результата. Раннее белесое утро — кофе и хрустящая корка только что выпеченного хлеба. Потом — ларечники со старыми книгами на набережной Сены. Замешенный на хересе суп на ресторанной веранде под прозрачным тентом и переглядывание с подслеповатыми голубями — обед. Клумбы с зимними цветами и доги с холеной блестящей шерстью, степенно вышагивающие рядом с престарелыми хозяевами — сумерки. И ужин, тянущийся долго и многозначительно, как бальзаковская повесть.

В Париже Рунич остановился у старинного университетского друга, который «завис» тут на дипломатической службе.

В комнате, окнами выходившей на узкую улицу, в конце которой маячили каштаны Булонского леса, у Рунича вместо стихов завелись сны. Снилось старенькое фортепиано, между клавиш которого пробивается зеленая трава. Или расставленный к чаю сервиз, на дне чашек которого отражаются странным образом перетасованные лица сидящих за столом людей: в воде колеблется улыбка не того человека, что делал глоток из чашки, а его соседа. Сны такие, конечно, на пустом месте не рождались. Скорее всего в кускус — модную азиатскую кашу, которой Рунича пару раз угощали, — добавляли гашиш, и тот расцветал в темноте спальни, обитой сто лет назад шелком с рисунком из розовых бутонов.

А потом случилось удивительное: из Москвы пришло сообщение, что премию с велеречивым названием «Золотое столетие русской литературы. Век девятнадцатый — веку двадцатому» решили вручить именно Юрию Константиновичу Руничу. Торжественная церемония должна была состояться весной, но небольшая энергичная переписка с секретарем Института истории русского языка, учредителя премии, привела к тому, что первый чек с многообещающей суммой беспрекословно полетел через границы и приземлился в уютной конторе банка «Сосьете женераль», куда — на улицу де Севр, по-русски Фарфоровую — за ним и зашел удивленный поэт.

Нестрашный лабиринт формальностей, и Рунич оказался арендатором двух пустых комнат в трехэтажном домике, выкрашенном в цвет пляжного песка.

Уезжал он из Парижа так же быстро, как недавно из Москвы. Будто наступала минута, когда город выталкивал его, а он просто ловил момент, когда надо очутиться на невидимом трамплине.

— Увидимся на Новый год? Хорошо, не в Париже. Встретимся где-нибудь посередине. В Альпах? В декорациях русской зимы? — в который раз переспрашивал Дмитрий Дмитрич, провожая Рунича на вокзале.

Пиджачок, шарфик, завязанный на шее петлей, газета под мышкой — Пальмин превратился в типичного парижанина так быстро и естественно, что уж и не получалось вспомнить, каким он был в Москве. Там он закутывался то в старый сюртук с чужого плеча, то в балахон санитара, надевая поверх него шубу, да еще его знаменитый на весь город хвост-пальма, перед которым пасовали известные нарядами Маяковский и Евграф Анатольев. В Париже Пальмин на третий день побежал к куаферу, и от воинственного хвоста остались чисто вымытые волосы, едва достигающие плеч. Новая стрижка придавала его лицу выражение «чистого мальчика».

— Значит, я буду телеграфировать вам, Рунич, какой городишко мы захватим тридцать первого декабря. Кстати, я послал Лексу две телеграммы. Как можно пропускать эдакие ассамблеи, а этот ленивец отказывается приезжать! Вот, возьмите, — он протянул Руничу мятую газету. — Очередная хвалебная статья на «Циферблат».

Между тем кондуктор объявил посадку, и они простились.

Лозинский действительно получал от друга депеши и чуть было не соблазнился поездкой. Но — черт! — в отличие от Пальмина, который весело лопотал по-французски и иронично шепелявил по-английски, европейские языки являлись ему лишь как шумовая завеса, а от латыни остались такие же скверные воспоминания, как от возни с лягушками на разделочном столе медицинского факультета.

Он сделал свой выбор. Он не лукавил: его больше интересовало соблазнение тысяч, сотен тысяч обывателей, чем игра в пинг-понг с клоунами. Однажды он именно так и отписал Пальмину в телеграмме — кажется, случилось это в тот день, когда на студию пришла Ведерникова, и вечером он хмуро злился от неотступного требования физической близости с этой тонкокостной неуловимой барышней.

Телеграмма получилась нахальная, но он не стал ничего менять. Такой выдался двусмысленно тихий вечер: с одной стороны, в него целился острый, немигающий взгляд строптивой девчонки, с другой — такая же острая зависть к той шумихе, что происходила вокруг «Циферблата».

Городок Хуан-ле-Пин, где осел Рунич, состоял из пяти улиц и десятка переулков. До средневекового Антиба — чуть больше получаса ходьбы по каменистой тропе вдоль дороги, которая следовала изгибу линии моря.

Совершенное расслабление. Всего неделя — и он перестал сосредоточиваться на чужих текстах, а если и открывал книгу, то размышлял исключительно о строении буквы. Если бы «л» была цветком, в какое слово раскрылись бы ее лепестки? А если редиской? А если рыбой, то на чей крючок попалась бы? В сереющей дали горизонта и в темной зимней воде чудились ему двери, пока закрытые, за которыми, вполне вероятно, жили его собственные слова, превратившиеся в людей, которых связывали сложные отношения друг с другом, с дождем за окном, птицами на подоконнике, потерянными билетами, перепутанными днями, разбитыми стаканами.

Он что-то начинал слышать в голове — разноголосицу, будто читку пьесы или сценария. Может быть, это будет роман в стихах? Почему бы нет? Дождаться тут, за этим столиком, весны, а потом лета. Сбросить плед, который выносил ему каждый день старик бармен, повесить на спинку кресла пальто, пиджак и в полотняной блузе дожидаться жары. Линия, разделяющая море и небо, будет становиться все веселее, а стихи — светлее и ярче.

Иногда мысленно он шел мимо белых домов с синими ставнями в почтовую контору, которая располагалась через две улицы от моря на Мальтийском бульваре, где стояли белый особнячок мэрии и церквушка, сложенная из серых камней и блестящих полосок слюды.

Так же мысленно составлял письма в Москву. Иногда коллеге по перу. Иногда редактору журнала — с несусветным описанием будущей поэмы. Иногда несколько простецких строчек посылал мадемуазель Ведерниковой.

Несколько раз серая тишь воды напомнила ему ее пепельные волосы и хмурый отрешенный взгляд. А ведь еще год назад она писала ему глупенькие девичьи письма. Что там было? Окунуться с головой в рифмы, как в пруд с золотыми рыбками? Хорошо, что не с жареными. Стоять на вершине холма и чувствовать, как стихи поднимают тебя ввысь? Чушь! А потом — раз! — и изменилась. Стала опасной. Девичье взросление? Изменение биологического состава ляжек и плечиков? Кому же она достанется? Поскорей бы мамаша выдала ее замуж. За успешного юриста. Девица успокоилась бы и тогда…

Подошел официант, подхватил со стола опорожненный полулитровый флакон и через мгновение вернулся из глубин ресторана с тем же стеклянным сосудом, снова наполненным розовым вином до тонкого горлышка.

И тогда… — продолжил беседовать сам с собой Рунич, наполнив бокал, — следовало бы выписать злого ангела сюда. Замужем ей быстро наскучит. Ах, какой она, наверное, будет прекрасной любовницей! Неторопливая, задумчивая, можно будет тянуть, тянуть с ней ласку до невыносимой неги. И ее прозрачные глаза, меняющие цвет в зависимости от цвета моря. Прелестная все-таки девчонка может получиться. Что, интересно, она делает сейчас в Москве?

Ветер подхватил салфетку со столика и унес за ограду с облупившейся краской на пустой пляж.

Никаких писем от Рунича Зиночка не получала. Ни одного.

А телеграмма от Пальмина в Хуан-ле-Пин пришла. Он звал на Рождество в горы, в деревеньку Кортина-д’Ампеццо. Потом прилетело письмо с подробностями: собирается компания, негромкая, музыканты, всего трое вокалистов, но обещают петь шепотом. Со странички письма, испещренной рисунками, соскакивали неуемные пальминские клоуны.

На всякий случай Рунич заказал билет на поезд.

Тридцать первого декабря утром подул сильный ветер, поднял снежные тени над землей. Пальминские друзья опаздывали, и он шатался по сугробам один. Ветер стихал, и тогда снег молчал. Почти все местные жители уехали на юг, к морю. Горы, казавшиеся на рекламном фото украшением гигантских шариков мороженого, в действительности выглядели довольно мрачно. Может быть, потому, что солнце почти не показывалось. Канатная дорога, поднимающая лыжников на два километра вверх, к просторной деревянной избе, где можно было насладиться глинтвейном, сегодня не работала. Однако никакого объявления не было — может быть, механик просто ненадолго отошел.

Дмитрий Дмитрич огляделся вокруг — удивительно, что он совсем один посреди этих снежных громадин. Смешная точка в цигейковой шубейке, купленной для поездки.

Подошел смотритель канатной дороги с термосом в руке, из горлышка потянуло резковатым запахом кофе с коньяком.

— Месье хочет подняться? Ветер поутру был сильный, но не опасный. — Механик достал из кармана клетчатый футлярчик, вытащил из него металлический стаканчик, плеснул горячей жидкости из термоса и протянул гостю.

— С удовольствием, если для вас это не будет излишне хлопотным, — ответил Пальмин.

— Отнюдь.

Закряхтел старый двигатель. Скрипнули и закрутились большие колеса, во впадинах их окружностей двинулся толстый намасленный канат. Деревянные кресла, рассчитанные на двух лыжников («Или одного мечтателя», — сказал себе Пальмин), поползли вверх. Здесь, на нижней станции, кавалькада сиденьиц делала круговой разворот и опять плыла вверх — в туман, в невидимую даль. Он пропустил несколько кресел, отметив, что они похожи на скворечники для несусветно крупных птиц. Надо было проявить некоторую спортсменскую ловкость и егозливость, чтобы успеть усесться на деревянные доски, да еще дать возможность механику опустить металлический поручень.

Весело подпрыгнув, Пальмин угнездился в кресле и храбро развернулся, устроившись с ногами, как на диване. Какая красота. Едешь, будто ты забытый между страницами сценария персонаж, никому из фильмовых людей не нужный. Как эта минута понравилась бы Руничу!

Порыв ветра чуть не сбил с него шерстяной колпак.

На маленькую станцию в пятнадцати километрах от Кортина-д’Ампенццо Рунич приехал в шесть часов вечера. Он до сих пор не решил, поедет ли к развеселой пальминской компании. Крошечный деревянный вокзальчик был украшен еловыми ветками с алыми и синими бантами и полон предновогодней суетой. Кого-то встречали, кого-то провожали. Кричали дети. На полу и скамьях громоздились баулы и корзины со снедью. Из буфета сладко пахло корицей, гвоздикой, имбирным тестом.

Кто-то толкнул Рунича, и он чуть не упал в объятия огромной крестьянской тетки, которая сидела на лавке, держа на коленях корзину с жареным гусем.

Поспешно отскочив в сторону, Рунич выбрался наконец на привокзальную площадь, мощенную булыжником.

Напротив красноватым сердоликовым светом горели окна похожей на пряничный домик гостинички с полукруглой надписью «Минутная стрелка». Венок с серебряными колокольчиками висел над входом. В окнах же, казалось, давал представление театр теней. Силуэты без голов, с наполовину срезанными ногами, растопырив руки, в которых угадывались искаженные подсветкой сосуды и блюда причудливых форм и размеров, метались из одного угла в другой.

Готовятся к встрече Нового года — догадался Рунич и, представив чашу с горячим глинтвейном и хорошо проперченную и прожаренную свиную отбивную на глиняной тарелке, решил остановиться, передохнуть, посидеть, глазея на чужой праздник, а часикам к девяти определиться — едет ли он в Котина-д’Ампенццо или ночует здесь. К Новому году он всегда поспеет — пятнадцать километров даже по зимней ночной дороге за полчаса одолеет любое авто. Да и название заведения показалось ему символичным.

Он пересек площадь и распахнул дверь гостинички. Колокольчики звякнули, приглашая его внутрь. Он вошел в залу и огляделся. Стены, обшитые деревянными панелями, были увешаны десятками часовых циферблатов, на которых значилось четверть седьмого.

Подошел хозяин.

— Вы коллекционируете часы? — спросил Рунич, обводя рукой залу.

Хозяин покачал головой:

— Это чтобы посетители не опоздали на поезд. Одни часы могут сломаться, но все — никогда.

— Время — зверь, — пробормотал Рунич по-русски. Он примостился за столиком у окна и, отодвинув клетчатую занавеску, стал глядеть, как по вокзальной площади снуют люди, повозки, извозчики и собаки. Обыденность их хаотического, но в каждом случае целеустремленного движения успокаивала его.

Хозяин принес глинтвейн.

Рунич отхлебнул терпкий напиток, раскусил кусочек яблока и, задохнувшись от горячего горьковатого духа гвоздики, подумал, что вряд ли сегодня тронется в горы.

— Не желаете газету? — раздался голос хозяина. — Только что принесли вечернюю.

Газетный лист лег на стол. Рунич лениво опустил глаза. С фотографии на первой полосе на него смотрело знакомое лицо.

Рунич вскочил.

— Не может быть! — прошептал он побелевшими губами и, упав обратно на лавку, неловко и нелепо скрючился, как будто испытал внезапную и сильную сердечную боль.

Глава четырнадцатая

Главная роль

В Императорском археологическом обществе Лозинского сразу после новогодних празднований должен был принять хранитель архива. Туда Лозинский и ехал.

Сценарии первых десяти серий детективного фильма были написаны, однако что-то в них было не так, ускользало нечто важное — но что? К тому же Лозинский был недоволен малым количеством деталей: «Погуще бы сделать предметную среду», как говорил оператор Андрей Гесс. «Надо бы в кадр натащить специальных тяпок, лопат, неплохо бы выглядели, — глухим голосом наставлял Гесс, — гигантские сверла». «Сверла, которые уходят в раскоп на несколько метров, а возвращаются, обмотанные косицами древних цариц», — развеселился Лозинский.

Он давал третий круг по кварталу в поисках Глинищевского переулка, но это нисколько его не раздражало. В последнее время он почувствовал себя уверенней. То ли потому, что окончательно определился со своим предназначением. Или, как на человека упрямого, на него положительно повлияла парижская история с «Безумным циферблатом»: да, фильма имела успех — об этом написал даже московский журнал «Синемир» — и зависть, острая, пожирающая, отчасти родственная неутоленному желанию или запрещенному влечению, разбудила в нем новые силы.

Планы выстроились в голове шеренгами. Он понял, как воевать с миром. Да, он стал злее с окружающими, но что делать?

Археологическое общество располагалось в небольшом особнячке. Кстати, от этого наконец найденного Глинищевского до конторы Студенкина — рукой подать. До встречи еще около часа — и Лозинский решил заглянуть к продюсеру. Надо было решить несколько вопросов, связанных со строительством павильона.

Он прошел по коридору, интерьер которого говорил о том, что студия Студенкина явно переживает расцвет. Кресла красного бархата. Фортепиано. Самовар с ожерельем бубликов.

Пожилая секретарша — супруга Студенкина — последовательно отвадила от мужа молодых вертихвосток — улыбнулась ему и жестом предложила подождать в мягком кресле.

Лозинский кивнул, но садиться не стал.

Дверь в кабинет Студенкина открылась, и в приемную, весело потирая руки, вышел невысокий бородач рыжеватого окраса. Он заразительно улыбнулся, хозяйским глазом окинул приемную, будто намерен был тут расположиться, оторвал баранку от связки и с коллегиальным задором подмигнул Лозинскому: дескать, дальше вместе, в одной лодке.

Лозинский едва раздвинул губы в ответной улыбке, посторонился, пропуская его, и вошел к Студенкину.

Управитель русского синематографа номер один вышел к нему из-за стола, приобнял и подвел к дивану.

Секретарша молча меняла сервировку на столе.

Студенкин достал из шкафа резного дерева хрустальный флакон с водкой.

— Не пора ли отметить славное течение дня, господин Лозинский? Сейчас икру принесут.

Лозинский покачал головой:

— Простите, Владимир Никитич, пока рановато. У меня еще встреча с ученым людом. Неудобно, если будет нести от моей физиономии.

— С ученым! Вы придете, а они уже за накрытым столом сидят. Им, ученым, всегда разгон нужен. Ну как знаете! — Студенкин налил в хрустальный стаканчик прозрачную жидкость, зачерпнул ложкой алую форелевую икру, крякнул, чмокнул, провел рукой по бритой голове, и глаза его взглянули на Лозинского внимательней. — Ну что?

— Вы посмотрели чертежи павильона, в котором будет строиться гробница? — Студенкин кивнул, снова наполнил стаканчик и приступил к повторению процедуры «доброго глотка». — А что за самоуверенная персона вышла из вашего кабинета? — не в склад продолжил Лозинский. — Явно не из наших.

— О, это, братец, история! Господин Дик. Из петровских немцев. Имеет дело по камням-самородкам на Урале, прииски, да и заводы, кажется. И знаете, зачем он у меня? Некая пигалица — узкий носик, глазки как на картинке, с норовом, с гонором, видно, из московской старой семьи, — привела его, чтобы он фондировал фильму. Себе она отводит главную роль, и, почитай, немаленькую, коли такого человека за ухо в контору к Студенкину притащила, — стало заметно, что продюсер слегка «потек»: под впечатлением от винных паров Студенкин имел обыкновение называть себя в третьем лице и умножать свое величие. — А краля-то — бледненькая, худая! Смотрит, предположим, хорошо — будто нож тебе в пузо втыкает! Да еще его там проворачивает. Однако стати нет: ни росту, ни форм.

«Что же это за девица, которая взглядом дырявит, как ножом? — думал, слушая его, Лозинский. — Неужели эта нахалка?»

И выпалил, не удержавшись:

— Что за девица? Как зовут?

— Да кто же в такой ситуации скажет настоящую фамилию, чтобы потом имя семьи полоскали! Вот, оставила. Не иначе как фотографировалась в лавчонке у Наппельбаума. — Студенкин вытащил из-под вороха бумаг несколько небольших карточек. — Видите, его знаменитая дымка вокруг головы. Кстати, на картинке эта краля интересно получается. Вам, Алексей Всеволодович, со стариком Наппельбаумом тоже надо бы пообщаться. В вашем фильме таинственность должна быть пожирней, пожирней. Тонущие в песке красавицы. Падающий аэролет. Хотите, закажем на съемку аэролет? Да что с вами, милый?! Закашлялись как! Это от зависти, оттого, что водку пить не стали! — Студенкин входил в раж.

Пора было уносить ноги. Но со снимка на Лозинского смотрела… и щурилась… и улыбалась уголками рта… Да, он действительно чуть не задохнулся…

— А кем она приходится бородачу? — едва сдерживая злобу, спросил Лозинский.

— О, если бы мы могли увидеть, кем, а главное, как именно она приходится! Но господин Дик, думаю, готов развестись из-за нее со своей матроной. Видал я таких господ при театральных премьершах в старые времена: потерял мужичонка голову.

Выйдя из конторы Студенкина на подгибающихся ногах, Лозинский вдохнул холодный терпкий воздух и побрел вниз по Тверской.

К археологам он уже опаздывал. Вот встретить бы там профессора Ведерникова и рассказать, что его дочка творит. Эх, она попляшет!

Ломило в затылке. Сделалось жарко.

Бестия! Ни перед чем не остановится. Девчонка! Девственница — оттого и своевольничает. А если нет? Ведь кое-что позволила ему тогда, под чинарой в азиатской деревушке.

В голове мутилось.

Он не заметил, как дошел до особнячка Археологического общества. Тихие темноватые комнатки с низкими потолками и запахом пыльных фолиантов подействовали на него успокаивающе, будто он выпал из реального времени и оказался в черт знает каком веке.

Хранитель уже ушел, но предупредил о визите Лозинского архивариуса, бессловесного человечка, который, сам себе кивая, сразу принялся раскладывать на столе фотографические снимки — на этот раз большие, размером с хорошую картину, отпечатанные на отменной бумаге.

— В экспедиции всегда ездит специальный фотограф. Посмотрите, какое отменное качество. Вот экспедиция 1882 года, это 83-й, 87-й… Что вы хотите видеть? Снаряжение? Находки? Работу археологов? Общий вид раскопок?

На стол будто падали один за другим кадры его еще не снятой фильмы. В этом каменном лабиринте, не находя выхода, будет маяться жертва. По этой пустыне будут на верблюдах кружить полицейские дознаватели.

Внимание его привлекла фотография, на которой посреди поля стояла одинокая худощавая фигура. Брюки-галифе. Длинный пиджак, шлем. Опирается на сверло с длинной ручкой. Он поднес фотографию к глазам. Это не мужчина. На фотографии изображена женщина. Как странно построен кадр — на первый план попало ухо человека, который, вероятно, ей что-то кричит. Кажется, она прислушивается.

«Я понял! Убийцей должна быть женщина, — вдруг решил Лозинский. — И именно потому, что это женщина, ее никак не могут вычислить. Вот на чем будут держаться десять серий! Сокровища, которые принадлежали ее семье. Отца убили, сокровища отобрали, и она… Пусть перепишут сценарий. Пусть к чертовой матери перепишут весь сценарий!»

Женщина на фотографии была далеко не молода, ближе к пятидесяти. Лицо испещрено морщинами. Да и высохло за годы, видимо, проведенные в пустыне.

Откуда-то подуло.

Лозинский чихнул. Взлетело облачко пыли. Ему показалось, будто небольшое эхо где-то между книжных полок, которыми обросли стены библиотеки, отозвалось ему. А сыграет ее… Да, именно так. Ведерникова сыграет убийцу. Этой серией с ней в главной роли он сорвет банк.

Лозинский рассмеялся и тут же сам удивился своему смеху, показавшемуся ему чужим. Как будто кто-то внутри его издевался над ним.

Он поискал глазами архивариуса.

— Вы не знаете, кто эта дама на фотографии?

Старичок подошел, нахмурился, почесал нос. В зрачках его будто что-то замелькало — он прикрыл веки. Казалось, маленький гном, живущий в нем, перебирает карточки каталога в поисках нужной.

— Это госпожа Линн Витвуд, профессор Кембриджского университета. Она была участником экспедиции профессора Мерхлюдова в 1881–1886 годах. У нас есть ее статьи и даже некоторая часть дневника. С ней на Алтае приключилась странная история. Такое иногда случается в экспедициях. Она не перенесла встречу с духами кургана Маан-Сате, который они, собственно, с Мерхлюдовым и открыли. — Старичок вытер слезящиеся глаза и, махнув рукой, пошел в глубь книжных шкафов.

— Постойте! Минуточку! — вскричал Лозинский, нарушив царившую тут вековую тишину. — Что значит не перенесла встречу с духами? Болезнь? Воздействие на кожу испарений?

— Да нет. Она практически сошла с ума. Ее едва остановили в преддверии второго убийства. Слава богу, жертва первого выжила. Это спасло Витвуд от тюрьмы. Да-с, там в экспедициях, если они растягиваются на годы, люди начинают терять голову. Простите, но меня ждут, — и бочком-бочком, поглядывая на корешки книг и будто бы перешептываясь с ними, старичок ушел.

Лозинский снова перебрал фотографии — может быть, силуэт Линн Витвуд мелькнет где-нибудь еще? Да, вот она. Стоит под высохшим деревом в отдалении от группы, которая весело позирует фотографу. Смотрит на коллег с некоторой дистанции. Взгляд изучающий, даже сверлящий. Лозинский вспомнил, как Студенкин описывал взгляд «крали»: «… еще и проворачивает ножом в животе». Теперь черно-белые картоны казались ему мрачными. Они, очевидно, содержали в себе тайну, боль, страх. Что же на самом деле могло так напугать эту Витвуд, что она отважилась на убийства? Он отложил карточку в сторону и заметил еще одну, где Витвуд пыталась выбежать из кадра.

Да. Никуда не деться. Очень душно у них тут.

Лозинский снял пиджак, закатал рукава рубашки.

Из-за стены раздались звуки — рухнуло и вдребезги разбилось что-то стеклянное, наверное, лампа, потом с глухим стуком упал с десяток книг, раздались голоса. Замигал свет.

Лозинский, не двигаясь, смотрел, как в мигающем освещении, кажется, оживают фигуры на фотографических картонах. Ну, это уже чудеса для Пальмина! Сейчас фотографический верблюд начнет икать, раздастся алчный крик муэдзина, от которого там, в мусульманском мире, всегда становится не по себе, будто кричит неведомая птица, верховодящая в саду Создателя, и, наконец, он услышит шепот Ведерниковой.

Он вспомнил, что ее голос недавно ему снился — да, именно голос, который он хотел гладить и целовать, словно это была дорогая старинная ткань, а не результат трепетания связок в горле.

Стоп! Для фильмы ее голос не нужен. А движения ее — двусмысленны, обманчивы!

Что она творит! Найти ее! Найти и сейчас же подписать контракт! На всю серию! На пять лет! На десять!

Через несколько минут в канцелярии — расписной потолок, кресла с ножками в виде львиных лап — он наблюдал за тем, как старательный архивный юноша пером выводит на желтоватой бумаге адрес профессора Ведерникова, к которому кинорежиссер Лозинский намерен обратиться с профессиональными вопросами.

«Нет, дело не терпит отлагательств… до понедельника ждать решительно невозможно».

Помахивая перед собой листком — не стал дожидаться, пока чернила высохнут, — он вышел на улицу.

Шел снег, скорее даже град. Мелкой колкой крупой больно ударял по лицу, стучал по бумаге. Буквы стали расползаться. Смешно, если сейчас растает номер дома. Улицу он запомнил — Сретенский бульвар. В затылке, в самом темечке, стучало. Звучал голос отца, военного хирурга, который когда-то давно, когда сын оканчивал гимназию, вдруг однажды вечером в своем кабинете взялся объяснять ему, что никогда ничего нельзя делать под влиянием настроения. Нельзя дать эмоциям командовать — это губительный путь. Не следует искушать судьбу.

«Один раз! Всего один раз и больше никогда!» — как заклинание повторял про себя Лекс Лозинский, сгибаясь под градом и ветром, как будто не себя уговаривал, а выпрашивал у отца разрешение и прощение за еще не совершенный необдуманный поступок.

«Вот сейчас бы Диму Пальмина в компанию: если бы ничего не получилось, он молниеносно обратил бы катастрофу в шутку. Как волшебно он умеет это делать! Где, интересно, сейчас хохочет Дмитрий Дмитрич — покоритель дадаистов?» — мысли вертелись в голове Лозинского по непонятным траекториям, сталкиваясь и рикошетом отлетая друг от друга.

Вдруг нарисовались родители Ведерниковой. И что тогда делать? А если они будут против? Придется объяснять, что дело — серьезней некуда. Без их дочери все остановится. Так и скажет! Если они когда-нибудь были в синематографе, то поймут, что такое остановка кадра, когда застывают не только герой и героиня, но каждая складка на скатерти, каждая пылинка.

Около подъезда с массивной дверью он замедлил шаг и остановился.

Ну что? Как с обрыва в воду? Да скорей уже! Скорей!

Дверь приоткрылась, захлопнулась, открылась снова — и на крыльце появилась Зиночка, слегка запыхавшаяся, будто после какого-то спора. В темно-синем длинном пальто и белой меховой шапочке, она явно спешила.

Он рванулся вперед, налетел на нее, и они чуть не ударились лбами.

Зиночка испуганно отшатнулась и, прислонившись к стене, прикрыла лицо рукой — почему-то ей показалось, что Лозинский ударит ее.

Он наклонился, уперся руками в стену, чтобы она не смогла вырваться, и заговорил быстро и беспорядочно.

— Вы!.. Вы!.. Я требую вашего согласия! Я уповаю на него! Я больше не могу без вас, не могу! Хочу знать, каковы ваши волосы на ощупь, хочу гладить их, играть с ними. Хочу греть ваши холодные пальцы. И ваши глаза… Ваши прозрачные глаза… Я хочу целовать ваши глаза, — с крика Лозинский перешел на шепот, как будто действительно сорвался с обрыва и летел-летел-летел в пропасть, уже не делая попыток удержаться. — Я прошу вас стать моей женой. И не просто моей! Я прошу вас сыграть главную роль в картине. Вы будете необыкновенной! Вы и есть необыкновенная. — Он то лепетал, то кричал, но смотрел в сторону, боясь взглянуть на нее.

Зиночка как-то дико взглянула на него и вдруг проскользнула под его рукой, бросилась прочь.

Он опешил, но тут же пришел в себя, в два прыжка догнал ее, схватил за плечи и развернул к себе.

Теперь его глаза молча умоляли ее.

Она стояла, запрокинув лицо к его лицу, и жадно вглядывалась в искаженные черты. Все было так неожиданно. Как лавина, сошедшая с горы и похоронившая под собой прошлое.

И тут пьянящее чувство победы овладело ею.

Да! Он перед ней и распластан! Повержен! Но хочет ли она быть победительницей? Или, победив, желает сдаться собственной жертве? Пленив — стать пленницей и снова пленять?

Они поженились через два дня, к изумлению родителей Зиночки, которых она поставила в известность о замужестве после его свершения. Впрочем, жених им понравился.

На остатки гонорара за автопробег и жалованье, которое он получал у Студенкина, Лозинский снял весьма порядочную квартиру в маленьком особнячке в Чистом переулке. Там и сыграли свадьбу, на которую налетела многочисленная студенческая и киношная братия.

Наутро после свадьбы в дверь особнячка постучал почтальон. Долго не открывали.

Он уже собирался уходить, когда на пороге появилась горничная.

— Да свадьба у нас! Как же в такую рань! Вот ведь людям не совестно. Свадь-ба! — проговорила она по слогам, и в голосе ее чувствовалось уважение к свершившемуся и зависть.

— Так, это… поздравления… — буркнул почтальон, суя ей в руки голубой листок телеграммы.

В квартире царила тишина. Молодые еще не вставали.

Горничная положила голубой листок на серебряный поднос на столике в прихожей и прошла на кухню — пора было нести хозяевам кофе.

Она осторожно постучала в дверь спальни, с трудом удерживая поднос с кофейником, чашками и большой корзиной с калачами.

Из-за двери раздался рык, а потом голос молодой барыни: «После! После!»

Горничная понимающе усмехнулась и понесла завтрак обратно на кухню.

Молодые вышли лишь к середине дня. Барыня тут же скрылась в ванной комнате, барин же, засунув руки в карманы бархатной куртки, прошелся по квартире, оглядывая еще плохо знакомые комнаты, которые теперь стали его домом. Взгляд его упал на голубой листок.

— Это что?

— Утром принесли-с. Почтальон.

— Так что ж не доложила?

Лозинский развернул телеграмму. «Катастрофа в горах тчк ветер разбил фуникулер тчк Пальмин погиб тчк похороны прошли Франции тчк Юрий Рунич тчк», — значилось в ней. Он вздрогнул, на секунду прижал телеграмму к груди, быстро сложил из нее маленький квадратик и сунул глубоко в карман, словно желая от него избавиться.

Подробностей аварии, в сущности, не знал никто. Слишком пустынным был предновогодний день в засыпанной снегом альпийской деревушке. Свидетелей не оказалось. Ни один беспечный лыжник не форсировал на своих блестящих пластинах вставшие дыбом снежные поля.

Шквалистый порыв ветра сорвал несколько кресел канатной дороги, на которой в тот день был только один пассажир. Деревянное сиденье, на котором Пальмин по-пижонски устроился, ухнуло вниз сразу после того, как улетела пальминская шерстяная вязаная шапка. Потом трос прогнулся, плавно подкинул кресло высоко вверх, и оно зависло на мгновение над пятиметровыми чугунными опорами. Дмитрий Дмитрич не заметил, как сбил застежку металлического поручня, который мог бы его спасти, и взлетел над безмолвными склонами, утыканными кое-где черными елками.

Время раздвинулось, притормозило — собственно, это было все, что оно могло сделать для него.

Почему-то захотелось курить и лететь эдак с сигареткой на отлете. Шик. Однако пепел будет в лицо.

Мелькнули лица родителей Пальмина. Они так и жили в Витебске: невысокого роста, с вечно извиняющейся улыбкой отец и худенькая задумчивая мама. Он не видел их десять лет. Стоит надеяться, что сведения о его гибели до них не дойдут.

«Вот ведь некстати, — просвистела мысль, — сделался знаменитым „Безумный циферблат“. Газетчики могут пронюхать, увязать одно с другим, и выйдет глупо».

Время, которое Пальмин так лихо материализовал в фильме, как могло тянуло паузу в своем расписании, чтобы дать уважаемому автору еще мгновение… еще одну несуществующую затяжку…

И он вдруг улыбнулся.

Если бы телеграмма пришла в любой другой день, известие о смерти Пальмина совершенно выбило бы почву у Лозинского из-под ног. Но сейчас он находился в лихорадке счастья. Кожа по всему телу (теперь показавшемуся ему слишком длинным и в брачной постели поначалу нескладным) горела от полночных прикосновений жены (жены? или Зины, Зиночки, Зинаиды? — Он не знал еще, как ее называть). Во сне он держал ее руку. Не дать сбежать. Утром, еще не простившись с персонажами снов, едва открыв глаза, они одновременно ринулись друг к другу. Друг в друга.

И вот теперь он стоял в прихожей, почему-то оглядываясь по сторонам, — вдруг где-то вдали можно подглядеть, ухватить финал того, что на самом деле произошло, вдруг кто-то прокрутит пленку еще раз.

Зиночка вышла из ванной комнаты, встала перед зеркалом.

Он подошел сзади так, что казалось, будто у нее две головы — одна над другой.

Крепко обняв ее за плечи, поглаживая ладонью шею — он все время держал ее как пойманную птицу, которой дай волю, и она скроется, испарится, — прошептал:

— Тот человек, что снимал твои глаза для «Безумного циферблата»… Мой друг. Он разбился в Альпах несколько дней назад. Ураган. Его больше нет.

Самого Пальмина Зиночка не запомнила. Тот день на даче в Сокольниках был сплошной маскарадной суетой и искрился в памяти россыпью конфетти, в блестках которого все путалось. Но, услышав испуганный голос Лозинского, она почувствовала, что по ее спине, изглаженной его длинными, как у пианиста, пальцами, скользнул холодок.

В мгновение стало зябко, повеяло тоскливым смятением. Этот шторм в горах — дурной знак. Опасное предзнаменование.

Она поежилась. Не думать! Выбросить из головы!

Между тем Лозинский, глядя на нее в зеркало, странными механическими движениями разглаживал воротничок ее платья, складочки ткани на плечах, поправлял пуговицы, перебирал волосы, будто она наряженный к празднику ребенок и надо проверить, все ли на месте, все ли в порядке. И вдруг наклонившись — с высоты своего роста — поцеловал ее в затылок.

«Первая настоящая нежность за время нашего знакомства», — подумала Зиночка, и ей почудилось, что в глубине зеркала мелькнула тень бедного Ильи Ильича Дика.

Она вспомнила его растерянную, полувиноватую, полуукоризненную улыбку, когда не далее как третьего дня, накануне свадьбы, она, быстро-быстро выталкивая круглые словечки из румяного рта — только бы не остановиться, не дать ему вставить слово, не смотреть на разом осунувшееся и постаревшее лицо! — рассказывала наспех придуманную историю о том, что папенька отсылает ее учиться за границу прямо сейчас, сию секунду, не позднее завтрашнего дня… паровозом… с Николаевского вокзала… и они больше никогда не увидятся… ну разве лет через пять… а что касается синема… то когда-нибудь… конечно… но не сейчас, не сейчас. Как можно ослушаться папеньку? Когда она закончила и перевела дух, он молча повернулся и пошел вниз по Сретенскому бульвару, и по его сгорбленной спине она поняла, что он знает, что она врет.

Тень… тень… уходи… и больше не возвращайся…

А Лозинский все продолжал ее оглаживать.

— Зинаида Лозинская, — сказал он тихо. — Красивое имя для актрисы. Хорошо будет смотреться в титрах.

Она покачала головой.

— У актрисы должно быть свое имя. Зина-ида. Ида. Ве-дер-ни-ко-ва. Ве-дер… Верде. Ида Верде.

Часть вторая

Замерзшая царица

Глава первая

Семейный портрет в интерьере

Ида вытащила стеклянную пробочку из флакона духов и провела ее острием по шее — последний штрих в приготовлении к вечеринке, которую «блистательные Лозинские» устраивали в честь… Они сами толком не знали, в честь чего. Просто весна была в разгаре, пора было показать новые платья и похвастаться успехами садовника, который превратил их сад в ботаническое чудо.

Впрочем, маленький повод все же был. Контракт со Студенкиным, заключенный Лозинским и его женой божественной дивой Идой Верде после шумного успеха их первой детективной серии «Песок стирает все следы», завершился, и звездная пара искала другого продюсера. Нынешний прием был отчасти поводом переговорить наедине с Александром Ожогиным — самым крупным российским кинопредпринимателем и владельцем огромного ялтинского студийного города «Новый Парадиз». Лозинский предполагал увлечь его в кабинет и там, за рюмкой хорошего коньяку и гаванской сигарой, предложить новый проект.

Ида с каждой фильмой становилась все более знаменитой и все чаще позволяла себе ничего не делать на экране — лишь смотрела в сторону от камеры своим холодным настороженным взглядом, а потом вдруг — раз! — и подмигивала в объектив. Это был ее коронный трюк. Он зачаровал зрителей почти в самом начале ее карьеры, в «Грустных чудачествах госпожи Ноль». С тех пор Лозинский не мог отказать себе в удовольствии слегка на нем паразитировать.

«В конце концов, я сам его выдумал», — говорил он себе.

Его холеная супруга царила на экране больше пяти лет. «Песок…», где Ида сыграла таинственную убийцу, засматривали до дыр. Холщовый пиджак-френч, широкие льняные брюки и шляпка-шлем молниеносно вошли в моду. Госпожу Верде подняли на щит скандальные суфражистки, но от толкотни с этими дамочками она быстро отвертелась, тем более что царили они в Петербурге и Москве, а Лозинские переехали в Крым. Туда, где цвел Русский Холливуд.

Дом Лозинских был построен в лесистой горной расщелине, от моря не близко — оба были не любители кувыркаться в воде, — но с чудесным видом, открывавшимся с высокой террасы, что опоясывала дом, и громадным садом, который ступенями спускался вниз от резиденции, как архитектор называл свое детище. Наняли местного — кавказского — архитектора Сержа Мержанова, удивившего Кисловодск и Сочи домами-аэропланами. Именно такой дом Лозинские и хотели — чтобы окон было больше, чем стен, чтобы стучались в стекло лиственницы и кусты жимолости и чтобы ветер заносил белые банты каштанов в пору их цветения прямо в гостиную.

Ида улыбнулась краем губ, услышав, как внизу раздался мелодичный звон бокалов, в которые уже полетела пенящаяся струя шампанского.

От порыва ветра хлопнула приоткрытая в сад дверь — она и подняла волну, от которой поплыл по дому веселый перезвон. Ида просто обожала его! Вот бы смешаться с этими тонконогими хрустальными солдатиками в их беспечном марше, завертеться, взлететь над серебряным подносом!

— Ты готова? — в дверях появился Лозинский в бежевом льняном костюме, на шее — шелковый платок бледно-апельсинового цвета в тон платью Иды.

С его губ на ее перелетела ироничная улыбка — муж вопросительно посмотрел на жену, та неуверенно покачала головой, но через мгновение он уже спускал бретельку невесомого платья — легкий шелк, прошитый квадратами жемчужной нитью.

День выдался пасмурный, и ткань лукаво мерцала в полутьме комнаты с зашторенными окнами.

— Кажется, первый гость уже стянул у официанта стаканчик, — шепнула Ида, все еще раздумывая — поддаться прихоти плоти или простучать каблучками по лестнице, и хлынет навстречу весенний прохладный воздух, в котором мешаются запахи ранних цветов. Засвистит трубач, и его мелодию — мальчишка подыграет ритму ее каблучков — подхватит оркестр.

Однако она уже подставляла шею поцелуям и внизу позвоночника таяла жаркая волна.

— Конечно, первым явится Милославский и начнет вокруг тебя увиваться. Он же влюблен… — шептал ей на ухо Лозинский.

— Ну-у, он произведение искусства, не человек. Думаешь, успеем? Пожалуйста, не порви платье.

— Именно для этих целей мы и покупаем тебе по две копии одной модели.

— Для этой красоты копии не нашлось.

Шелк скользнул вниз.

Лозинский нежил губами тонкую кожу — плечи, ложбинки на спине. Он так и не научился колдовать перед ней словами — немел. Немел от того, что в такие минуты она становилась слишком, ну слишком ласковой — особенно тогда, в первый год. Сначала казалось — ненастоящая, играет. Или листопад словечек обращен не к нему.

Лекс поднял голову и посмотрел в огромное зеркало, украшающее противоположную стену от пола до потолка. Острая дрожь распрямила его и толкнула глубже.

Их излюбленная мизансцена — у окна. Он наклоняет ее и, придерживая, заставляет чуть прогнуться, а она вначале слегка приподнимается на носочки. Она видит перед собой море и клубящуюся дымку, нежно-сливочную в ясные дни и пепельную, кружевную — в тусклые. Одной рукой она опирается о подоконник, другой гладит его бедро. А он видит ее шею, завитки волос, шелуху первого поспешного загара. И обмирает, поглядывая в зеркало, в котором они отражаются — роскошные, равнодушные ко всему, кроме друг друга, одурманенные страстью.

Это он уговорил Иду поставить зеркало в спальню — здесь, у окна. И в углу комнаты, в алькове, около кровати, тоже. Иду отражения мало занимали, а он едва не терял сознание, исчезая в радушной и радужной амальгаме.

Ах, сейчас ему было немножко мало. Хотелось повернуть ее, опрокинуть и вжаться еще сильней. Но платье… Сколько будет бурчания…

Он обожает ее! Каждую линию, каждое недовольное движение локтя, каждую тень гримасы. Бог ты мой!

Идино тело покрылось испариной. Переодеться? Пожалуй. Пока дымится и тлеет тонкая папироса мужа, руинами развалившегося в кресле, — однако вмиг ослабевшей рукой он продолжал цепляться за нее, а она ускользала, отклонялась, отдалялась, как влажная трава ускользает при попытке удержаться за нее.

Он еще курил, глупо улыбаясь, а она уже успела облиться холодным душем и, быстро пробежав пальцами по шеренге вешалок, выбрала яркий шелковый брючный комбинезон. В общем-то купленный для пляжа. Но кто будет против настоящего какаду! С изумрудной ниткой на шее будет неплохо.

В мгновенной полудреме Лекс следил за ее движениями.

Иногда они спускались к гостям по разным лестницам, каймой опоясывающим гостиную. А иногда, как сегодня, по одной: обнявшись, склонив друг к другу головы, томно улыбаясь — и только внизу их разделили снующие гости, которые следили за ними завистливыми и понимающими взглядами. Идеальная пара… Но так ли идеальна, какой представляется, когда они являются публике, не скрывая того, что только что выскочили из постели. Что это? Равнодушие к мнениям? Или, напротив, эпатаж? Непростительная и неприятная откровенность, сродни эксгибиционизму.

Ида подхватила стройную стекляшку с подноса, официант учтиво наполнил ее шампанским, она сделала первый обжигающий горло ледяной глоток и… скоро ей казалось, что она весело рассыпается по гостиной лепестками цветов.

Она улыбалась всем и никому в отдельности. Очень серьезно уговаривала нахмуренного Кторова, великого и невозмутимого «печального комика», создать гильдию актеров синематографа в целях борьбы с произволом продюсеров, а главное — с манией величия великолепных постановщиков.

— …которым нужны лишь марионетки, — провизжал ей в ухо уже пьяненький и готовый буянить Жорж Александриди, бывшая звезда мелодрам и «Защиты Зимнего», а ныне темная личность.

Его никогда никуда не звали, но чудесным образом он появлялся на всех вечеринках.

Из бассейна на него не мигая поглядывала рыбка-красноперка, с которой через час он наперегонки будет рассекать водную гладь. Ну не мог Александриди отказать себе в удовольствии на закате рухнуть в чужой бассейн — во всем своем красочном облачении, со стаканом виски в руках, с воплями и песнями!

Потом Ида оказалась в кружке французов, которые держались сторожко и с удивлением рассматривали стеклянную круглую емкость, похожую на аквариум, до краев наполненную осетровой икрой, — ах, как Лекс любил пускать пыль в глаза!

Из-за куста выскочил известный беллетрист, специализирующийся на писаниях о синематографе, и, поводя лукавым мутным взглядом, забалаболил с французами. Кольхен Ланской.

Ида усмехнулась — она знала, что Кольхен всегда врет.

В воротах мелькнули фигуры тех, кого на самом деле ждал Лозинский: Александр Ожогин, заправила Русского Холливуда, владелец студийного города «Новый Парадиз», и его хрупкая жена Ленни Оффеншталь, знаменитая авангардистка.

Ида глядела на Оффеншталь со странной полуулыбкой. У нее и Ожогина были очаровательные, совершенно непохожие друг на друга трехлетние двойняшки. Ида усмехнулась.

«Непонятно, где в этом вертлявом эльфе поместились детеныши», — подумала она.

У них с Лексом детей не было. С молчаливого согласия — или уговора — обоих. Однако усмешка ее не касалась детей.

Оффеншталь с ее девчачьей мордашкой, мальчишеской фигурой, клоунскими одежками — то нацепит штаны до колен, то колпак с помпоном — и совершенно непозволительными для дамы ее ранга прыжками и ужимками была мировой знаменитостью. Первая в мире женщина-режиссер, чьи фильмы получали золотые медали Парижской и Нью-Йоркской выставок. Сам Чаплин называл их гениальными. В Европе с ней носились как с иконой.

А она, красавица Ида Верде? Знаменита в Тамбове и Саратове? Конечно, Российская империя — большая. Миллионы поклонников ей обеспечены. Но все же, все же…

Она перевела взгляд на Ожогина, который с обожанием смотрел на крошечную жену. Положим, это не новость. Лекс тоже смотрит на нее с обожанием после пяти лет брака.

Но вот малышка Оффеншталь подняла глаза на мужа, и у Иды неприятно похолодело в затылке. А у нее самой когда-нибудь так светились глаза, когда она смотрела на Лекса? Хотя бы раз? В начале их совместной жизни? Так чего же лишила ее судьба? Или природа? Какое чувство ей не дано испытать?

Она улыбнулась еще шире, и ее улыбка превратилась в гримасу.

Кто-то толкнул ее, и, вздрогнув, она вышла из забытья.

Неверным шагом, наступая на клумбы, к Ожогину шагал Кольхен. Ида видела, как критик, зацепившись за куст жасмина, едва не упал на Ожогина, и тот весело удержал его.

За Кольхеном с громоздким штативом тащился фотограф. Боже мой! Как же Лекс любит красоваться перед камерой, запечатлевать себя, любимого, на пленке, а заодно и все, что его окружает! Шикарные мизансцены жизни волшебной пары!

Ида поискала глазами Лозинского. Наверняка топчется где-нибудь поблизости от камеры. Надо поскорее направить его к этой компании, а то будет потом ныть, что упустил Ожогина.

Ида подошла к оркестру, и через мгновение трубач сыграл первый такт песенки «Летний дождь». Это был их излюбленный прием привлечь внимание друг к другу на шумных сборищах. Лекс обернулся — она махнула рукой в сторону Ожогина, и через минуту долговязый наполеончик уже пробирался через толпу к владельцу «Нового Парадиза».

«Ну и отлично!» — Ида углубилась в сад, где начинались танцы.

Оркестр заиграл тягучую мелодию «Утро для тебя» — самую модную этой весной, — и Ида прислонилась к чьему-то крепкому плечу. Неплохой одеколон, будто пахнут замерзшие гиацинты. Чисто выбритая загорелая щека. Она подняла голову и увидела ярко-синие глаза, которые смотрели на нее с испуганным восхищением.

— Кажется, господин Баталов? — медленно, растягивая слова, произнесла она. — Фильм из индустриальной жизни… шахты, молодой заводчик… Я не ошиблась? — Юноша кивнул. — Простите, не запомнила имя. Алексей?

— Николай, — прошептал юноша.

Ида откинула голову, они поплыли дальше, то прижимаясь друг к другу, то отдаляясь в такт изгибам музыки, и скоро смешались с другими парами.

В воздухе кружили бабочки, словно пародируя танцующих.

Между тем Лекс вводил Ожогина в свой кабинет.

Ожогин удивленно озирался. Кабинет показался ему вычурным, манерным и очень женственным. Ну что это, ей-богу! Лиловые и розовые круглые кресла, похожие на монпансье. Зефирина крошечного белого столика на тонкой ножке. Прозрачные занавеси из органзы с финтифлюшками. И — зеркала. Всюду зеркала. Разве можно работать в такой комнате? Не будуар ли это легкомысленной дамочки?

Ожогин с опаской опустился в предложенное хлипкое кресло.

Лозинский разлил по рюмкам коньяк, вскрыл коробку с сигарами — сам он курил длинные тонкие папиросы, но пристрастие Ожогина к крепким сигарам было известно всем.

Ожогин пригубил коньяк, одобрительно хмыкнул, раскурил сигару и посмотрел на Лозинского вопросительно.

Тот вскочил. Нервно зашагал по комнате.

— Вот в чем идея, Александр Федорович, — начал он. — Вы, конечно, знаете Александра Грина. — Ожогин кивнул. — Ну да, конечно, вы же его «Алые паруса» фильмировали. Он придумал романтическую историю…

— У него все истории романтические, — усмехнулся Ожогин.

— Да-да… — Лозинский сбился и теперь судорожно пытался ухватить за кончик убежавшую мысль.

Ожогин смотрел на него набычившись. Лицо его приобрело сонное выражение. Сонное выражение нападало на Ожогина в минуты особой сосредоточенности и заинтересованности, и хотя Лекс пока ничего путного ему не предложил, в золотой парочке Лозинский — Верде Ожогин был заинтересован как ни в ком другом.

Все это Лекс знал и понимал, однако сонное выражение сбивало его с толку. Казалось, что Ожогину невыносимо скучно.

Лекс начал путаться.

— История, в общем, такая. Золотую цепь — сценариус назывался «Золотая цепь», но мы придумали другое — «Охота на слезы», — золотую цепь находят на морском дне… Впрочем, это неважно, — он мерял длинными ногами кабинет. Ожогин следил за ним из-под полуопущенных век. — Человек, нашедший цепь, богатый, больной… Рядом с ним двое… И еще двое… Враги и друзья… Девушка… Он с ней в ссоре, но… Это не главное… Главное — огромный замок, полный чудес…

— Главное… — раздался тихий голос, и в кабинет бесшумно скользнула Ида. Скользнула, уселась на подлокотник кресла, перекинула ножку через ножку, вставила в длинный мундштук черного янтаря плоскую сигариллу, закурила и продолжила: — Главное, мой милый, в том, что двое прохиндеев — он и она — пытаются окрутить несчастного богача. Он увлечен. Вроде бы готов жениться. Но… Но почему-то никак не женится. Почему? Да потому, что заставить любить невозможно. Вот что главное — ЗАСТАВИТЬ ЛЮБИТЬ НЕВОЗМОЖНО! А все остальное — покинутые девушки, золотые цепи, поиски кладов, подвалы, морские глубины, волшебные замки, стрельба, драки… Антураж, антураж! Как вам такая история в романтическом оформлении, Александр Федорович?

— У вас отличное чутье на драму. — Ожогин наклонился и поцеловал Иде руку. — И вы так верно схватываете суть. Ну а какую роль уготовили вы себе?

— Роль женщины, у которой такое выражение лица, будто ей что-то тайно и страстно нашептывают на ухо.

Ожогин расхохотался, запрокинув голову.

— Это будет сентиментальный детектив. Очень сентиментальный детектив! — Ида подмигнула Лозинскому, мол, все в порядке, загасила сигариллу и так же бесшумно выскользнула из кабинета.

«Она опять права», — подумал Лекс, провожая ее взглядом.

Дверь закрылась, и на секунду в комнате повисла пауза — как будто двое мужчин продолжали смотреть на тень, оставшуюся от прекрасного видения.

— Однако за Грином надо следить — его фантазия имеет склонность терять здравый смысл. — Ожогин встал. — Вы же знаете, наверное, что от проблем с полицией его спас синематограф — он был беглым солдатом, когда купили его первый сценарий и были пущены в ход средства, чтобы замять дело. Вы с ним лично общались? — Лозинский покачал головой. — Он дикий или, как вам объяснить… Жаль, что ускользнула ваша супруга, которая так точно формулирует, — он кажется этим новомодным существом: инопланетянином. Гипнотизирует своими дикими фантазиями, а любая фантазия — это бюджет. Будьте бдительны, сударь. — Ожогин поставил крутобокий бокал с недопитым коньяком на стол. — А вот и сам господин Грин, как на заказ, — подойдя к открытому окну, он указал на долговязую сгорбленную фигуру. — Сказки его легки, но сам господин Грин — человек тяжелый. Беглый — лучшее для него определение. Для него каждая точка, в которой он оказывается, будто место преступления, откуда надо скрыться. Впрочем, что-то я разболтался! Не запойный ли он, кстати? — И Ожогин откланялся.

Лозинский смотрел, как к озирающемуся Грину — или после слов Ожогина ему казалось, что писатель нездорово озирается и похож на проигравшего боксера, который продолжает сжимать кулаки, хотя бой закончился, — подплыла Ида.

Глядя снизу вверх, тронула его за плечо, повернулась на каблучке и двинулась в глубь толпы, ведя за собой насупленного писателя на невидимой привязи.

Спустились нежные сумерки. В деревьях зажглись лампочки, казавшиеся насекомыми, присевшими отдохнуть на крупные листья платанов.

Стемнело. В очередной раз звякнули ворота. Поклоны, обещания, сияние хмельных глаз, шуршание юбок. «Ах, не забыла ли я?» «Как божественно!» «Элегантность имя им!» Комплименты. Приглашения, не терпящие отлагательств. Уговоры, не терпящие возражений. Вскрики, отголоски смеха таяли где-то внизу, где на площадке у подножия склона зажигались фары автомобилей, гудели таксомоторы. Лозинские провожали гостей, стоя на высоких мраморных ступеньках крыльца. Он обвивал рукой ее талию. Она склоняла голову к его плечу.

Через полчаса Лекс нашел Иду в гостиной. Никаких следов усталости, безмятежная — как почти всегда. Остановившись у книжных полок, она рассматривала громоздкий фолиант — наверное, старый атлас растений, в которых буквы переходят в извилистые рисунки стеблей. Так и есть.

— Тебе всегда удается выставить меня дураком! — зло выкрикнул Лозинский, увидев ее холодный профиль, прищуренный взгляд, выискивающий на картинке то, что никогда даже не придет ему в голову. Кажется, он тоже выпил пару лишних коктейлей. — Кто тебя просил вмешиваться в наш разговор с Ожогиным?!

— Ты, милый, болезненно воспринимаешь всякую ерунду. Ты так мямлил, что запорол бы весь проект. К тому же тебе никогда не удавалось внятно изложить суть дела, — равнодушно ответила Ида, не отрываясь от атласа.

— Ты могла бы сделать это более деликатно! — Лозинский понимал, что жена права, но ясность ее мышления особенно злила его. — И ты позволяла этому юнцу Баталову во время танца…

— О, Лекс, не начинай. — Она тренькнула пальцами по полуопустошенным бокалам. — Режиссируешь там, где не нужно. Почему ты не спрашиваешь об остальных, с кем я танцевала?

Лозинский сжал кулаки. Она нарочно его провоцирует!

Она же смотрела в сторону Черного моря. Ее не заботили слова Лозинского. Не он, так… так еще чья-то мускулистая рука, упругий торс, красивая ягодица. Впрочем, на хмельную голову ни поцелуи, ни жар тела ей никогда не были нужны.

От моря подуло холодом. Может, начинается шторм? Подкатила знакомая волна злобы, не страшной, не опасной, скорее раздражение, которое легко можно подавить, не выпускать хмельной пар из себя. Но то, что стоит за этим раздражением, — куда это деть? И ревность его скучная. И глуповаты его зеркала, в которые он все время смотрится — добро бы только в спальне, — нет, не пропускает ни одно чистое стекло на улице, только бы взглянуть на свою поступь, на залихватски заломленную шляпу, на шикарный узел пояса на пальто. Коллекция отражений — его удел.

Она оглянулась — Лозинский продолжал говорить, но тут вдруг очнулся пианист, полчаса как мирно дремавший у фортепиано, и, не разобравшись что к чему, ударил по клавишам.

Голос Лекса потонул в бравурных аккордах. Он лишь как рыба открывал рот.

Ида улыбнулась мизансцене, однако Лозинский принял ее улыбку на свой счет. Лицо его побелело. Он схватил пустой бокал, сжал, и осколки, окрашенные кровью, посыпались на пол.

Он медленно двинулся к Иде, не замечая кровоточащей ладони.

— Оп-ля! — Она подняла серебряный поднос с высокими бокалами, крутанула его как жонглер на указательном пальце и с веселой яростью направила веер разлетающегося хрусталя в сторону мужа.

Лекс привычно увернулся.

Вспыхнули, отражая свет люстры, хрустальные капли.

Пианист резко оборвал игру.

Ида повернулась на каблуках и, не оборачиваясь, вышла из гостиной.

Она спала крепко и не понимала, во сне или наяву он притянул ее к себе и уже был в ней. Черт! Оба обожали любовь в полусне, когда каждый на своей планете, в своем сюжете. Он не знал, притворяется она или действительно спит. Но тело ее было абсолютно безвольным. Она что-то бормотала. Повернуть, раздвинуть, согнуть… Сладкая покорная кукла. От этих минут он сходил с ума. И содрогания были столь сладостны — в покое, защищенном ее дремотным небытием, тем, что все происходящее принадлежит только ему и подчиняется только его желаниям. Он громко застонал. Даже закричал. Дикая, обескураживающая нега, усиленная — как ни странно — этим выкраденным одиночеством.

Рассвело.

И вдруг — ее совершенно будничный голос из вороха простыней.

— Вот из-за таких твоих криков, Лекс, горничные потом сутки прячут глаза. Они, наверное, думают, что ты развлекаешься тут с дюжиной студийных девиц.

«Циник… — думал Лекс о жене. — Холодный циник!»

Раньше его смешило отсутствие границы между трепетной страстью и деловитыми замечаниями, которые могли последовать и через секунду после тающих стонов, и даже между ними. Он не мог удержаться от хохота, когда между блаженными поцелуями, с которыми Идин рот путешествовал по его телу, вдруг возникала непредсказуемая пауза — и Ида с тем же блаженством вдруг начинала напевать случайную шансонетную песенку и (еще хлеще!), не прекращая нежностей, заводила обсуждение нового силуэта пальто или студийных новостей. Ему требовалось, чтобы она продолжала ласку, а она усаживалась по-турецки и ни с того ни с сего пускалась в запутанный пересказ какого-нибудь подслушанного сценария, а как только он просительно взывал: «Прошу, не отвлекайся, милая!» — сосредоточенно хмурила лоб (невозможно было не рассмеяться, видя ее «серьезный подход») и снова падала в игру страсти.

Но последнее время ему все чаще казалось, что любовные утехи превращаются для Иды в вереницу сценок из спектакля. Ему льстило или возбуждало то, что, несмотря на годы, прожитые вместе, она будто продолжает флиртовать с ним.

А сегодня… сегодня ему почудилось, что в своей страстной игре она попросту забывает, с кем находится. И не путает ли она его — мужа, Лекса Лозинского — с кем-то из состоявшихся или будущих любовников, настоящих или вымышленных? Неужели мрамор Иды Верде дозволяется трогать праздным любопытствующим?

Глава вторая

Дорожные приключения

Ехали третьи сутки. Сначала — больше суток — пароходом из Ялты до Батума. Путешествие необременительное и даже приятное. Ида весь день провела на верхней палубе в шезлонге, нежась на солнышке и демонстрируя праздной публике изящные линии стройных ножек и смелый крой бледно-сиреневого — в тон предзакатной волны — пляжного костюма.

Группа рассеялась по пароходу. Кто загорал, кто отсыпался в каюте, кто опрокидывал стаканчики в кают-компании.

В Батуме пересели на поезд и вот уже вторые сутки тряслись по железке — два года назад горы были продырявлены тоннелями и прошиты линией железной дороги.

Съемочная группа занимала три вагона. Два — второго и первого класса — были разделены на купе с тем только отличием от обычного поезда, что к купе люкс кинодивы Иды Верде примыкала специально оборудованная душевая, сияющая новенькими никелированными краниками и хирургической белизной кафельных стен. В третьем вагоне со снятыми перегородками располагался салон — темное дерево стен, плюшевые диваны, большой овальный стол, за которым группа собиралась на совещания и обеды.

Ида в домашнем холщовом платье — хорошо и для дороги, и для бивуачной жизни в экспедиции — лежала на диване, закинув одну ногу на другую, согнутую в колене, пускала дым, широким жестом откидывая в сторону руку с плоской сигариллой в длинном мундштуке, глядела на кипарисы, мелькающие за окном, и морщилась.

Нет, она решительно не понимает, почему надо тащиться в такую тмутаракань. От Баку еще несколько часов трястись на грузовиках. О господи! Зачем? К чему? За что? С тем чтобы выгрузиться на берегу Каспийского моря, неделю ставить палатки, налаживать съемочный быт, а потом снимать то, что можно прекрасно снять где-нибудь в окрестностях Ялты, а быть может, и вблизи их собственного дома? В конце концов, безлюдных пляжей в Крыму — навалом. Так нет же — изволь сначала помучиться!

Ида считала, что результат никогда не оправдывает затраченных сил, если затратить их слишком много. Хорошо получается только то, что дается легко. По крайней мере, у нее всегда было именно так.

Она злилась на Лекса за то, что не удалось отговорить его от этой ужасной экспедиции, и с начала поездки не сказала ему ни слова. Лекс — трус. Страшно боится не угодить Ожогину. Хочет сделать шедевр, вылизать каждый кадр. Отчасти он, конечно, прав — Ожогин с легкостью подписал договор на «Охоту на слезы» и с финансированием не поскупился. Однако разговор о длительном контракте — они с Лексом предполагали минимум на три года — отложил на потом. «Посмотрим, посмотрим, сначала надо сработаться», — пробормотал он со своим дурацким сонным видом.

Ну положим. Сработаться надо. Пощупать друг друга в работе не мешает. Ожогин — крут. Лекс — истеричен.

Еще испытание преподнесли им небеса в виде Александра Степановича Грина.

Грин с супругой, которая была моложе его на пятнадцать лет, занимали соседнее купе. В реальности Грин никак не походил на свои романы, точнее являлся их черным отпечатком. Ярчайшее, но катастрофическое мышление. Остановку поезда на выезде из тоннеля он трактовал как захват съемочной группы бандитами. В добродушном кондукторе, разносившем чай, видел отравителя.

Ида слышала, что у него туманное прошлое, связанное с бегством из армии, жизнью по чужому паспорту, но это было давно, более десятка лет назад — еще до несостоявшегося большевистского переворота. Однако в первый же вечер знакомства — на приеме, где Лекс сговорился с Ожогиным о съемках «Охоты на слезы», — он завел Иду в неосвещенную часть сада и стал рассказывать, что был на каторге за убийство первой жены. И внимательно вглядывался колючими глазами — испугается дива или нет?

Ида вспомнила, что кликнула тогда официанта и через секунду уже произносила тост за тайные ходы и катакомбы фантазии.

«Катакомбы фантазии», — повторил Грин и широко улыбнулся, обнажив крупные, лошадиные зубы.

Вчера же в вагоне-гостиной он умучил Лекса рассказом о том, что сюжеты берет из рукописи некоего англичанина, которую украл, когда служил матросом на судне «Цесаревич».

Лекс не очень знал, как себя вести с мрачным фантазером, и едва поддерживал разговор.

Пытаясь услужить жене Грина, полнотелой добрейшей даме с ореолом пушистых волос, он умудрился разбить бутылку водки. Грин со злобным торжеством наблюдал, как лужица впитывается в узор ковра. Кажется, насколько Ида поняла со слов Нахимзона, он дал себе слово не пить во время экспедиции и злился на себя за то, что скоро придется нарушить клятву. Говорили, что после успеха экранизации «Алых парусов» он лечился у лучших врачей, но каждый раз все заканчивалось плохо.

Мысли Иды вернулись к мужу.

Нет, но так прогибаться подо всех! Неужели он не чувствует, что это унизительно? Не по-мужски? Единственное, что его оправдывает: натуру на Каспии нашел Гесс. Гессу Ида доверяла. Можно даже сказать, она с ним дружила, если Ида Верде вообще может с кем-то дружить. Раз Гесс сказал, что место идеальное, придется смириться.

Ида лениво повернула голову и посмотрела на мужа.

Лозинский сидел за столом, уставившись в сценарий и жестом отчаяния запустив обе руки в густую шевелюру. Грин на совещание опаздывал.

Почувствовав взгляд жены, Лозинский поднял глаза и виновато улыбнулся.

— Не понимаю! — устало проговорил он. — Не понимаю!

Иде стало его жалко. Все-таки есть в нем что-то от побитого щенка. Ладно, она его прощает. Бойкот окончен.

— Чего ты не понимаешь? — откликнулась она.

— Не понимаю, совершенно не понимаю его сценарий! — Он пристукнул кулаком по стопке листов с мелким машинописным шрифтом. — Как из этого можно сделать эпизоды! Все так запутанно!

— Я же говорила тебе, пусть Грин расписывает сцены. Но ты же все хочешь сам!

— Ты права! Опять права! — В его голосе послышались истерические нотки. — Можешь гордиться! Ну и что? Фильмировать этого Грина — нет, невозможно! Груда красивых слов и ни одной внятной мизансцены! Попасть с ним в верный тон я не могу — уволь, милая, никак не понятен мне его угрюмый юмор. К тому же он разговаривает со мной как с гимназистом! Веришь ли, мне все кажется, он возьмет меня за шиворот и ссадит с поезда. — Лекс и правда расклеился.

Ида поднялась, подошла к нему и села рядом, подогнув под себя ногу.

— Во-первых, надо было поставить его на место. Во-вторых, всем известно, милый, что Грин пишет о приключениях очарованной души, а не людей. Чтобы фильмировать душу, надо быть гением. Ну, дай посмотреть, что там у тебя?

Лекс пододвинул к ней листы.

Ида начала быстро читать текст. Сюжет будущей фильмы она знала, а что касается деталей… В них она предпочитала вникать на съемочной площадке.

Да, Лекс прав. Чудный язык. Под рукой будто бьется пульс чужой тайны. Но где сюжет? Поначалу кажется, что здесь сплошные приключения. Однако — обман, обман! Толком ничего не происходит. Одни намеки и иносказания. А вот это хорошо. Сцена драки. Надо оставить. И вот это. Как из морских глубин тащили золотую цепь, пилили на части и в ведрах носили на берег. А тут — красивости. Убрать.

— У нас есть ножницы? И клей? — отрывисто спросила она.

Лозинский с удивлением взглянул на нее.

Позвонил в колокольчик.

Через минуту из тамбура в салон просочился Нахимзон.

— Рувим Яковлевич, клеем и ножницами можете нас обеспечить?

— Сей момент, Алексей Всеволодович.

— И бумаги чистой побольше! — бросила Ида, не поднимая головы.

Лекс с удивлением наблюдал, с каким жаром она взялась править сценарий. Что-то яростно вычеркивала, что-то вписывала, резала листы на узкие полоски, что-то бросала на пол, что-то наклеивала на чистую бумагу, снова отрезала, переставляла куски местами и все время бормотала, как будто читала мантру: «Вот так, вот так, вот так…»

— Да что ты, ей-богу! Нельзя же так! — воскликнул он, когда она, размашисто перечеркнув крест-накрест сразу несколько страниц, скомкала их и швырнула на пол.

Воскликнул и протянул было руку, чтобы помешать ей так безжалостно и беззастенчиво перекраивать текст. Но она не глядя отбросила его руку, и он отступил.

Какое-то время он еще топтался в салоне, не зная, куда себя деть. Но по передергиванию острых плеч понял, что мешает ей, и ушел в купе.

Там бросился было на койку, но нетерпение снедало его, и он пошел слоняться по вагонам.

Заглянул к Гессу, в одиночку корпящему над какой-то шахматной партией, присел, передвинул несколько фигур и снова вскочил.

Забрел в общий вагон-ресторан, выпил рюмку коньяку, бездумно глядя в окно.

Через полчаса туда пришла чета Гринов с большим ящиком из картона, в который они поселили птенца ястреба, купленного у мальчишки в общем вагоне. Лекс, призванный на смотрины, осторожно заглянул в коробку — птенец дернул головой и зыркнул на него черным глазом. Лекс отшатнулся, и все фыркнули, скрывая смешки.

— Мальчишка нес его в шапке, любопытный клюв высунулся наружу, и я понял: это Гуль. Гуль, который будет набалтывать главному герою каверзные планы! Ах да, ведь ваша фильма еще не звуковая — это дурно. Это преступление! Ну, мы еще куда-нибудь пристроим Гуля. Семен Федотыч! — крикнул Грин повару, который вышел на шум. — Дайте-ка нам котлету. Гуль, полагаю, существо прожорливое.

Все сгрудились вокруг Гринов и их коробки, в которой бушевал пернатый малыш.

А из кухни уже несли тарелку с разнообразной мясной снедью. Лозинский хотел было сказать, что «сама Верде» трудится сейчас над сценарным планом, в то время как… Но раздумал — сам же будет выглядеть идиотом. Махнул еще пятьдесят граммов коньяку у барной стойки и ушел.

Когда начало темнеть, Лекс не выдержал и вернулся в салон.

Ида по-прежнему, не поднимая головы, сидела у стола. Волнистая прядь пепельных волос упала на ее высокий лоб, и время от времени она выпячивала прихотливо изогнутые губы, пытаясь сдуть ее.

Он смотрел на эту прядь, на ее губы, на тонкие пальцы, измазанные клеем и чернилами, и желание все сильнее поднималось в нем. Он уже с трудом справлялся с собой, когда она так же внезапно, как бросилась в работу, бросила на стол ручку и откинулась на спинку стула.

— Уффф! Кажется, все! Читай!

На столе лежал длинный свиток склеенных в одном ей ведомом порядке машинописных кусков, бывших когда-то гриновским сценарием, вперемешку с Идиными неряшливыми каракулями.

Лозинский присел на край стола и начал читать.

— Ну да! Ну да! Ну как же! Ну конечно! — все громче восклицал он, быстро пробегая глазами строчки.

Наконец вскочил и нервически забегал по салону, одной рукой держа перед глазами Идино творение, а другой ероша волосы. Бумажный свиток хвостом волочился за ним.

— Да, да, именно так! Как я и думал!

Все было ясно, емко, просто, логично. Мизансцены разведены мастерски. Следствия вытекают из причин. Туман ушел. Осталось жесткое действие с точными мотивировками. Приключения очарованной души уступили место приключениям настоящим. А очарованная душа… Очарованная душа таилась за каждым словом, сквозила в паузах, проглядывала в тайных побуждениях и явных поступках героев. Но главное — именно так Лекс представлял себе свой будущий фильм. Фактически он держал в руках смонтированное кино, только смонтированное на бумаге, а не на пленке.

Ему не пришло в голову спросить себя, почему ей так легко далось то, что никак не давалось ему. Напротив — то, что он читал, было настолько естественным, что, казалось, вышло из его головы. Быть может, он говорил ей о том, что хочет сделать. Наверняка говорил. Нет, точно говорил. Ведь это его идеи, его логика, его видение.

Все-таки он молодец. Кто другой смог бы так справиться с витиеватой гриновской прозой, перевести ее в действие и зримые образы!

Он остановился посреди салона и расхохотался.

Ида с интересом наблюдала за ним.

— Рувим Яковлевич, Гесса сюда, ассистента, актеров!

Через четверть часа он уже объяснял сгрудившейся вокруг стола группе новую идею фильма. Говорил страстно, много, красиво. Ида покачивала ногой, попивала коктейль, смешанный безотказным Нахимзоном, усмехалась.

— Посмотрим, посмотрим, — произнесла в пространство, — что останется от этого дивного замысла, когда мы увидим его на экране.

Лозинский поперхнулся, остановился, как конь, налетевший на препятствие, и посмотрел на нее странным взглядом, прочесть который не представлялось возможным стороннему зрителю.

— Подъезжаем, подъезжаем! — закричал Нахимзон.

Впереди маячил очередной пыльный городишко.

Ида поморщилась. Придется опять выходить, улыбаться толпе, жаждущей разорвать ее в клочья, принимать букеты пахучих южных цветов, от которых раскалывается голова, пожимать потные ладони, раздавать глупые автографы.

На всем пути следования блистательной дивы Иды Верде к месту съемки ее встречали сотни поклонников. Газетчики расстарались — расписали в подробностях маршрут Снежной королевы экрана, не поленились перечислить самые захудалые станции и полустанки.

А Рувим Яковлевич уже суетился, подталкивал, торопил.

Она накинула на платье шелковый макинтош, обмотала голову шалью, надела огромные темные очки, похожие на автомобильные, — максимально оградить себя от жадных любопытных взглядов, а то съедят с потрохами, заглотнут целиком! — и вышла на ступеньки вагона.

Толпа тяжело вздохнула, как просыпающийся зверь, всколыхнулась и двинулась к ней.

Ида непроизвольно отшатнулась.

Она боялась толпы. Боялась ее дыхания, запаха, испарений, ее непреклонной поступи, боялась, что толпа сомнет ее, накроет и поглотит. Нет, все-таки лучше приветствовать подданных издалека — с высокого балкона или из окна.

Не поворачиваясь к толпе спиной, она осторожно поднялась на одну ступеньку.

Сзади вход в вагон намертво преграждали Лозинский и Нахимзон.

А толпа уже растекалась у ее ног.

Она улыбнулась, подняла в приветственном жесте руку и через секунду раздавала автографы. Рука автоматически производила росчерк на фотографиях, афишах, клочках бумаги, вырванных из блокнотов и школьных тетрадей. Губы выговаривали дежурные, ничего не значащие слова: «Ах, ну что вы! Очень рада! Благодарю вас! Вы мне льстите! Мои зрители — это моя большая семья!»

К вагону пробилась высокая светловолосая девушка. Запрыгала, пытаясь обратить на себя внимание. Замахала фотографией.

— Мадемуазель Верде! Мадемуазель Верде!

Что-то в девушке показалось Иде необычным.

— Что вам, милая?

— Напишите мне что-нибудь особенное, мадемуазель Верде! Говорят, я на вас похожа.

Ах, вот в чем дело! Ида пригляделась. Действительно похожа. Рост. Стать. Мелкие кудри пепельного цвета, явно завитые у местного парикмахера. Лицо, конечно, грубое, невыразительное. Но общий тип…

— Как вас зовут, милая?

— Зина.

Ида вздрогнула. Как странно.

Девушка стояла на цыпочках, тянулась к ней всем телом, как собачонка, подняв вверх преданную мордочку.

Ида взяла фотографию. Тоже странность: на снимке была не она, Ида, как положено в подобных случаях, а изображение самой девчонки. Лицо вполоборота. Один глаз слегка прищурен. Копия мисс Вест из «Приключений янки в стране вечных снегов», которую Ида играла два года назад.

— Что же вам написать? Ну, разве что это…

Она накорябала несколько слов.

В это время начальник станции ударил в колокол, поезд дал гудок и начал пыхтя медленно двигаться вдоль перрона.

Толпа побежала следом, раззявив жадный рот, испуская многоголосый крик: «Ида! Ида! Ида!»

Ида быстро закивала, что-то забормотала и поспешно ретировалась в вагон.

Ворвавшись в свое купе, она сбросила макинтош, размотала шаль, швырнула на стол очки и, стянув через голову платье, прошла в душ. Хотелось скорее смыть с себя пыль захолустного полустанка, запах толпы, которая, даже не касаясь ее, оставляла на ней — так всегда казалось Иде — след. Она избавлялась от всего чужого.

Раздражение закипало в ней.

Как все это глупо, утомительно, грязно! Ей абсолютно наплевать на этих людишек, что, лузгая семечки в темной зале, любуются ее доступными экранными прелестями, грезят о ней по ночам, лежа в постели с женами, и с хищной жадностью выискивают на страницах желтых газетенок подробности ее личной жизни. Она презирает их.

Но что было бы, если бы толпы этих людишек не бежали со всех ног приветствовать ее, если бы их оставил равнодушным ее приезд, если бы великая Ида Верде встречала на своем пути только молчание и пустоту? Что было бы с ней? Что она чувствовала бы? Она не думала об этом.

Облившись холодной водой, она завернулась в мохнатое полотенце, упала, обессиленная, на кровать и уставилась в потолок.

А на опустевшем перроне, глядя вслед уходящему поезду, стояла высокая девушка с пепельными волосами, змеящимися по плечам и шее. С лица ее не сходило зачарованное выражение. Когда последний вагон скрылся за поворотом, она очнулась. Зябко, хотя стояла жара, повела плечами и посмотрела на фотографию, которую держала в руках. Наискосок через ее лицо широким неразборчивым почерком было написано: «Милой Зиночке, которая так похожа на меня. ИВ».

Глава третья

Бакинский норд

Место для съемок выбрал Гесс. Пока шли переговоры о бюджете, актерах, сроках сдачи фильмы, он на перекладных умчался на Каспийское море, и там, около одного из каменных молов Апшеронского полуострова, обнаружил селение, где было все нужное для фильмы.

Рыбацкая деревушка устроилась на каменной площадке метрах в двухстах от воды. Чуть поодаль высился остов недостроенного замка, по каменному полу которого весело кружили скорпионы. Гладкий чистый пляж простирался в обе стороны на многие километры. В выбеленном небе висело огромное солнце, казавшееся декорацией.

В который раз Гесс подумал о том, что рано или поздно кинопленка станет цветной и тогда все изменится: и этот песок, и слепящая синь воды, и сереющая дымка над поверхностью моря станут главными на экране. Однако когда еще это будет?

Он сделал с полсотни фотографий, поговорил с местными властями, представленными седобородым стариком, который говорил на прелестном русском языке времен Пушкина и Вяземского, и помчался назад.

Шикарная натура! Шикарные типажи!

Из Баку съемочную группу транспортировали в трех грузовиках и, несмотря на то что вездесущий Нахимзон хвастался, что арендовал новые английские автомобили с мягкими сиденьями и специальными ремнями, которые должны были страховать пассажиров на горных и каменистых дорогах, всех кидало из стороны в сторону. Молоденькая гримерша чуть не вылетела в овраг. Ида чуть не разбила переносицу о чемодан Лозинского, который, сорвавшись с креплений, носился по салону выделенного «царствующей» паре авто.

Однако место, выбранное Гессом, всех потрясло.

— Это же декорации! Готовые декорации! — восторженно восклицал Лозинский, шагая вдоль беленых домиков с плоскими крышами. — Здесь надо построить таверну «Вчерашний вечер». Здесь… — Он остановился посреди дороги и поднял руку, указывая, где до́лжно быть объекту. И замолчал. Прямо над ним в белом небе зависло неправдоподобно яркое солнце, равнодушное и тем опасное. — А впрочем, больше ничего не нужно. Кроме, конечно, баркаса. Вот здесь, на этой скале? — он повернулся к Гессу, указывая на каменный выступ, уходящий в море метров на тридцать.

Оператор кивнул.

Пошли в сторону печальной махины замка. Первую сотню метров песок казался легким и рассыпчатым — создавалось впечатление, что летишь вдоль его поверхности. Но потом ноги стали увязать, и расстояние, казавшееся очень близким, вдруг начало удлиняться.

По облупившимся ступенькам поднялись к входной двери и вошли в холл. Стекол в окнах не было и в величественную гостиную, которую по периметру огибал балкон, выраставший из лестницы, лились солнечные лучи. Паутина. Пыль. По верхней кромке внушительного камина деловито ползла черепашка.

— Андрей, это действительно чудо! — Лозинский с восторгом оглядывал странное строение, готовое к тому, чтобы принять в себя выдуманных персонажей с их небывалыми страстями, запутанными отношениями, тайными мечтами.

Дом притих и затаился — как затихает, сосредоточиваясь, оркестр перед увертюрой.

Лекс широкими шагами взлетел по лестнице.

— Лозинский, остановитесь! — крикнул Гесс, и голос его отозвался эхом в высоких сводах холла. — Доски могут оказаться гнилыми.

Лекс замер на ступеньке. Прямо в глаза ему не мигая смотрел небольших размеров скорпион, устроившийся на перилах. Лекса передернуло: он и домашних-то тварей переносил с трудом.

В проеме дверей появились художники-декораторы, осветители, монтировщики.

Дом наполнился чужими звуками: следуя тихим указаниям Гесса, его стали готовить к съемке первых эпизодов.

Первую неделю все восхищались хрустально чистым воздухом, морской водой, такой изумрудной и искрящейся, будто море — оживший драгоценный камень. Группа вмиг загорела, переоделась в пляжные костюмы, и съемочная суета напоминала каникулярную игру.

Однако солнце день ото дня раскалялось все яростней. За короткую, падающую черным занавесом ночь ни песок, ни стены домишек, ни камни не успевали остыть. Напротив, стало казаться, что с падением тьмы жара как-то подло, исподтишка усиливается. Все, кому удавалось сбежать из-под бдительного ока Нахимзона, тут же оказывались по горло в воде с тюрбанами из мокрых полотенец на голове.

Из полотняной ткани, которую везли, чтобы шить занавеси для окон таинственного замка, костюмерша нашила рубах и штанов, которые шли нарасхват. Почти у всех сгоревшая кожа покрылась волдырями. Волдыри подсыхали, шелушились, открывая безжалостному солнцу нежно-розовый новенький слой кожи, совершенно беззащитный, и, значит, надо было прикрывать от солнца каждый миллиметр лица и тела.

По ночам домишки крепко спали. Вовсю храпели декорации, выстроенные на берегу. Что-то там трещало, свистело — то ли прыгали суслики и бродили ящерицы, то ли витали злые духи, которых пытались напустить на съемочный городок женщины в черных одеяниях, раз в сутки появлявшиеся на вершине песчаных холмов. Застывшие, они казались картонными тенями, поднявшимися с земли по мановению волшебной палочки.

Лозинский однажды повернул в их сторону камеру — и они разом, как по команде, скрылись. Будто провалились в песок.

А через час чуть не случилась заварушка — приехали люди на верблюдах, обступили Феодориди, бородатого старика, который был в деревеньке за главного, кивали в сторону киношников, размахивали руками. Странный был момент. Никто почти не двинулся с места. Только Гесс переместился на метр и, встав перед камерой, инстинктивно прикрыл ее телом, и Лозинский таким же инстинктивным движением притянул к себе Иду. Но скоро всадники отбыли.

— Никогда больше не делайте этого, драгоценные мои друзья, — говорил потом Феодориди. — Нельзя запечатлевать их облик. Империя была на волосок от того, чтобы в песках поднялся гул войны.

Жаркий воздух сотрясали крики Грина, ругавшегося, что его не разбудили. В поезде у него все-таки начался запой, с которым он пытался бороться. Сейчас он будто бы одолел приступ и теперь большее время дня лежал в доме, замотавшись в мокрые простыни. На закате, каждый раз обманывающем надеждой, что жара слегка отступит, он выходил и через силу обсуждал с Гессом и Лозинским съемочный план следующего дня. Был все-таки намного старше своих новоявленных коллег, жизнь прожил совсем другую — с мытарствами, бегствами, нищетой, авантюрами, которые долгое время ввергали его в беды и заканчивались провалами, — и в «нормальной» жизни с «нормальными» людьми места себе не находил.

Фейерверки фантазии странным образом существовали совершенно отдельно от самого этого нездорового, грустного человека. Казалось, что Грину, в сущности, нравилась пытка жарой, погружавшая его в те же глубины бреда, что и алкоголь.

Часто Грин оставался ночевать в замке, среди разномастных фрагментов декораций и аппаратуры, которую Гесс после каждой съемки кропотливо зачехлял, чтобы ни одна песчинка не попала ни в одну щель. Он разваливался на кушетке, обитой рваным шелком, — и становилось ясно, что его измученное тело наконец отдыхает.

Гесс случайно услышал, как Грин говорил жене (спокойно шествуя по песку, она носила мужу еду и воду): «Мы с тобой знаем быт наших персонажей лучше, чем здешнюю жизнь киносъемщиков, правда?» Еще он слышал, как Грин разговаривает со своим ястребенком Гулем, уже подросшим. Ящик с птицей квартировал в одной из верхних комнат замка, и иногда Гуль задумчиво бродил по балкону, что опоясывал нижнюю залу, превращенную в съемочный павильон.

Гесс, конечно, снял инспекторские прогулки птицы — пусть Лозинский потом сам решает, нужны ему будут эти кадры или нет. Скоро ястребенок стал подниматься в небо. Несколько раз возвращался, а потом, зависнув на некоторое время над съемочным лагерем, будто пришпиленный к бесцветному адскому небу, взмахнул три раза окрепшими крыльями и поплыл на восток.

И снова наступала ночь. И Гесс сидел у костра. И Ида уплывала все дальше и дальше.

А через день выяснилось, что вместе с всадниками-бедуинами, гарцевавшими несколько дней вокруг лагеря, отбыл и Грин, оставив записку заботливой жене.

Известие это не то чтобы всполошило съемочную группу, но привело скорее в состояние задумчивости.

Через полчаса актер Баталов подошел к Нахимзону и стал выяснять, была ли это кража или добровольный уход.

— Его украли. Конечно, украли! — настойчиво бормотал красавчик-актер, переходя от палатки к палатке.

— Однако его жена читала нам прощальное письмо, Колечка, успокойтесь, — щебетала гримерша.

— Разве вы не поняли, что эти Грины за пара? Они всегда врут, они на каждом шагу устраивают подмены. Поверьте, кражи людей будут продолжаться, и госпожа Грин окажется мусульманским агентом! Нас всех продадут в рабство!

Лозинского жара изводила до сумасшествия. Засыпал он с трудом — и уже неделю, как боялся снов больше, чем бессонницы. Вечером подолгу принимал ванну. Около их с Идой домика была специально выстроена хибарка, в которой стояли бочки с водой. Воду пытались сохранить прохладной, но ничего не выходило. Лозинский намывался шампунями, тер себя губкой и пемзой, однако через полчаса покрывался испариной, а когда ложился в постель, простыни тут же становились липкими. Жизнь представлялась адом.

С Идой они спали в разных комнатах. Точнее засыпали. Лекс боялся, что во сне на него нападет какая-нибудь членистоногая гадина, поэтому в полусне перебирался в «шатер» жены. Ее кровать была окутана марлевой тканью, и Ида неустанно поправляла и подтыкала эту «фату». Она спала чутко — и научилась во сне чувствовать любой шорох, не открывая глаз, сбивать специальным соломенным веничком сколопендр, ящерок и пауков. Лупила сильно и часто попадала по Лозинскому, он ругался, но все равно был ей благодарен.

Под утро, когда твари ненадолго успокаивались, Ида уходила плавать.

Ида и Лозинский почти перестали разговаривать. Даже на то, чтобы произносить слова, надо было тратить силы, а их пожирала жара. Нежничанье осталось в прохладном прошлом.

Однажды, отдуваясь, отплевываясь и обмахиваясь купленным на базаре веером, Нахимзон привез из города удивительный шкаф, который представил как холодильный сейф.

— Творение английских инженеров! Спасение русских киносъемщиков! — радостно восклицал Нахимзон.

Шкаф окрестили холодильником, установили на веранде в домике Лозинских и вечером на радостях устроили прием. Коктейли со льдом! Мороженое! Целых три трехлитровых железных бидона с мороженым! Каждый прозрачный кубик смаковали как удивительный деликатес.

Ночью Лозинский обсыпал льдом Идины плечи и прижимался к прохладной коже. Страсть проснулась, он сходил с ума от холодных капель, собиравшихся в ложбинках ключиц, и стискивал зубы, чтобы не перебудить стонами съемочное селение.

За дни молчания Ида отдалилась, и в неверной черноте ночи слегка пьяноватому Лозинскому казалось, что он мнет и рвет мираж, выдуманную диву Верде, отрешенную, спокойную, которая смотрит на него, будто через толщу экрана.

Ночи ему не хватило. Страсть проснулась и днем, когда он увидел, как Ида идет вдоль воды в полуразорванном платье своей героини.

Он поменял мизансцены и велел Гессу снимать ее проход с нижней точки. В кадре оказались босые ступни, колени, Ида оступилась, споткнулась о камень — юбка подлетела, — и в ворохе тряпья мелькнула белая полоска кожи на бедре.

Гесс, как обычно, молчал.

Лозинский не утерпел — быстро закончив съемки, он увлек Иду в домик. Задернул шторы, бросил весь лед из «холодильного рая» ей на живот и распластался сверху.

— Ты, душа моя, любезничаешь со льдом, а не со мной, — хохотала Ида.

Но он уже целовал ее рот, а там, оказывается, тоже пряталась льдышка. И она едва успела прижать его голову к груди, чтобы крик страсти не разнесся над утлыми хибарами, декорациями, травой эфемеровой пустыни, которая начиналась от стен последнего в поселке домика и тянулась до горизонта.

На следующий день холодильный шкаф сломался.

А к вечеру Ида начала кашлять. У нее открылась лихорадка.

Феодориди принес настойку из алоэ — Ида сидела на берегу под навесом, который для нее еще в первые дни придумал художник-постановщик: из степи приволокли гигантские зонтичные растения, высушили, покрыли стебли лаком, а соцветия диаметром в три метра оторочили хлопковой тканью. Феодориди заметил, что она — та, что знаменита высокомерным, равнодушным взглядом, — выглядит очень растерянной.

«Знак болезни, знак болезни, — забормотал Феодориди. — Болезнь не знает еще своего имени, но уже растет, растет…»

— Надо бы послать за врачом, — сказал он Лозинскому.

Тот кивнул, но началась съемка, все забегали, у Гесса в камере полетел какой-то винтик, и целая сцена оказалась загубленной.

Ида безучастно сидела в стороне — сегодня у нее эпизодов не было — и пила настойку, которую оставил ей Феодориди. К вечеру ей стало лучше.

Наконец подул ветер. Бакинский норд.

В середине ночи все очнулись от дикого рева.

Ида сквозь сон подумала, что Лозинский с Гессом придумали ночную съемку и созывают народ своей знаменитой сиреной. Гесс подумал, что из пустыни к ним пришел муэдзин, взял режиссерский рупор и голосом адовой птицы запел утреннюю молитву.

— Землетрясение! — закричал Лозинский. — Что делать?

Впервые за последние недели он крепко спал и теперь, проснувшись, барахтался в кровати как малый ребенок.

По комнате гулял сквозняк, поднимая пыль с земляного пола, устланного коврами.

Разбились стекла.

Дверь не открывалась — как будто снаружи ее придавил великан, который тяжело дышал, сморкался, швырял камни. Так казалось Иде.

Вместе с Лозинским она навалилась на дверь — звякнули петли, дверь поддалась и через мгновение исчезла в темноте. Ее унесло в мгновение ока.

Около декорации таверны поблескивал раскачивающийся огонек. В его неверном свете было видно несколько фигур, которые ползком передвигались по земле.

Ида шагнула в проем стены, откуда вырвало дверь, но порыв ветра отбросил ее обратно, и она едва не разбила лицо, ударившись о кресло.

Рычащую, визжащую темноту прорезали четыре луча — включили фары грузовые машины, которые стояли неподалеку, прикрепленные тросами к каменным глыбам. Мощные автомобили дрожали и вибрировали.

— Лозинский, где вы? — Нахимзон пытался перекричать скрежет и вой стихии. — Разбило декорации баркаса! Доски несет к берегу! Всем укрыться в домах! — Свет в окнах то вспыхивал, то гас, то снова загорался на мгновение, освещая испуганные, растерянные лица.

Рассвет наступил внезапно — будто порыв ветра вырвал солнечный свет из бушующего моря.

Ветер был холодный, злой, и при свете дня шторм выглядел еще страшнее, чем ночью. Волны стали желтые на макушке, впадины их почернели и мрачно сверкали на солнце. Водяная пыль сбивалась в десятиметровые вьюны, которые неслись в сторону берега пугающими стаями.

Съемочный люд затих. Смельчаки перебирались из домика в домик с помощью толстого каната, который перекидывали через песок и крепили за специальные медные крюки, вбитые в землю около каждой глиняной хибары. И обсуждали, снес ли ветер с лица земли кочевничий табун, к которому примкнул сценарист. «Сбежавший сценарист», как теперь называли Грина. И как скоро будут называть его газеты.

К утру третьего дня ветер сник. Или ушел гулять в пустыню, поднимая на ходу красный дым маковых лепестков. Таверну полностью разнесло. Катерок, на котором устраивали вылазки в море и катания на досках по воде, исчез. На камнях лежали выброшенные из моря разнокалиберные рыбы.

Глядя на немигающий глаз рыбы, Ида поморщилась. Голова у нее гудела — была повышена температура. Инфлюэнца поплясывала почти как бакинский норд: то чуть ли не пузырями шли сопли — и вдруг высыхали, то пропадал голос, то начинал бить кашель. Потом наступало улучшение — на час, на два, — возникала легкая эйфория: казалось, что организм очистился, выздоровел, осмелел, хотелось пробежать босиком вдоль кромки воды, защекотать упрямца Лозинского. Но силы так же неожиданно, как появлялись, исчезали.

Феодориди приводил старушку, закутанную в черное. Сквозь сетку на лице только мерцали зеленые глаза да мелькнул такого же цвета изумруд на старческом крючковатом пальце, когда знахарка легкими движениями гладила Идины руки.

Старушка цокала языком, что-то тихо плела Феодориди, а уходя, неожиданно запела низким грудным голосом — совершенно молодым, — увидев на стене фотоснимок, на котором Ида и Лекс шли, обнявшись, вдоль пляжа — оба в полотняных костюмах, расстегнутых почти до пояса. Лекс обожал это фото и всюду таскал с собой.

Старушка оставила настойку на лекарственной смоле ферулы — того самого гигантского растения-зонтика. И Ида вроде бы порозовела.

На следующий день ветер снова разгулялся и к одиннадцати утра уже поднимал песочную пыль на несколько метров ввысь. Однако съемку решили не отменять — от Ожогина уже пришло несколько телеграмм, в которых он требовал отзыва группы в Ялту: бюджет на апшеронское содержание вышел.

Первые две телеграммы Лозинский скрыл от Нахимзона. Впрочем, оставалось снять всего один эпизод, собственно, из-за которого и торчали на жаре лишние две недели: попытка убийства героини в штормовых волнах.

В тот день Ида чувствовала себя на удивление хорошо.

Небольшая заводь между двумя камнями, уходившими в море, все эти недели выглядела миленьким бассейном: прозрачная вода, дно, кажется, совсем близко от поверхности воды, солнечные лучи преломляются в веселые стрелки, которые гоняются за мелкими рыбешками, отмечают их солнечными зайчиками и тают в легком покачивании воды. Было решено построить между камнями лебедку и прикрепить к веревке спасательный круг. Даже если будут волны — опасности ждать неоткуда.

Но к полудню волны взбесились и понесли на мягкий песок камни.

Ида подошла к краю каменистого выступа.

Гесс, глядя на нее, недовольно щурился.

Вдруг раздался визгливый крик Нахимзона:

— Я запрещаю госпоже Верде приближаться к воде!

Лекс оглянулся и посмотрел на него с недоумением.

— Я, Алексей Всеволодович, несу за нее ответственность, и если будут нанесены увечья, кто, позвольте спросить, будет отвечать перед продюсером? Что хотите делайте, но!..

Ида вопросительно посмотрела на мужа.

Лозинский побелел от злости. Дернулся вправо, влево, сжал кулаки и, подхватив рупор, заорал:

— Господин Нахимзон, это вы делайте, что хотите! Мы ждали ветра битых две недели! Без этой сцены фильмы не будет! Я… Я… Я вам гарантирую такой скандал!..

Нахимзон выругался, развернулся и быстрым шагом ушел с площадки.

Лезть в бушующие волны казалось Иде бредом. Но разве мало было бреда в течение последних трех недель?

Забегали помощники. В воду бросили канат, за который она могла бы держаться.

Она услышала: «Камера готова? Мотор!» — разбежалась — шаг, другой, третий, ветер скользнул вдоль щек — и бросилась в черное бурлящее марево.

Ее сразу закрутило, понесло, как будто море только и поджидало наконец жертву.

Выскочив на поверхность, она схватилась за канат — его дернули и через мгновение вытащили на песок.

«Эдак можно отбыть и к праотцам», — подумала Ида, тяжело дыша.

К ней бежали фильмовые с полотенцами и халатом.

— Второй дубль, господа, — раздался над пляжем голос Лозинского.

Он подошел к жене. Не поднимая мокрой головы от песка, Ида взглянула на него: «Он что, с ума сошел?»

Лозинский понял ее взгляд и заговорил быстро, слегка фальшивым тоном:

— Ну, прошу тебя, милая! Мы же ничего толком не успели снять. Ты ведь сама говорила, что эта сцена — самая выигрышная в фильме. Ты будешь в ней великолепна! Великолепна! — нервно бормотал Лозинский.

Ида по-прежнему пристально смотрела на него.

Он отвел взгляд.

Она сама придумала эту сцену. Тогда, в поезде, когда перекраивала сценарий. Потом они вместе довели сцену до ума, продумали каждую деталь. Действительно, для зрителей это может стать шокирующим зрелищем. Неужели отказаться?

Она привстала. Ассистент подложил ей под спину надувную подушку.

На горизонте темной стеной встал дождь.

Появился человек с подносом, на котором стоял хрустальный флакон — порыв ветра разнес острый запах джина — и блюдце с нарезанным лимоном. Ида благосклонно кивнула — помощник налил в стакан прозрачную жидкость, бросил три дольки лимона.

Она глотнула обжигающий напиток. Тепло разлилось по телу. Сделала еще два глотка. И Лозинский перестал казаться таким фальшивым и глупым.

Почему бы действительно не сделать отличную сцену? Только надо посильнее оттолкнуться от песка, чтобы выскочить из воды повыше и повернуться в сторону камеры. Потом заставить Лекса замедлить кадр — и десятилетиями люди будут помнить безумный взгляд Иды Верде.

И все-таки… все-таки это так опасно!

— Пора! Шторм становится сильнее! Помощники госпожи Верде готовы? — снова разнесся в сером небе голос Лозинского.

Ассистент подлил ей джина и ловко помог встать.

— Все готовы? — Ветер рвал крики Лозинского, и казалось, он кричит на каком-то неведомом языке. — Мотор! Ну, милая, все тебя ждут!

Ида оглянулась на мужа и через мгновение была в воде. Сорокаградусный джин сделал свое дело — ей стало весело. Всплески и заворачивающиеся буруны показались игрушками, которые мягко бутузили ее со всех сторон. Непонятно, где тут камера Гесса, на которую надо оборачиваться? Почудилось, что снизу кто-то на нее смотрит — может быть, объектив? — Она нырнула глубже и почувствовала, как ее подхватила и понесла волна. Мелькнула мысль, что Нахимзону удалось привезти гигантский холодильный шкаф, который работает теперь на полную мощь.

Как ее вытащили на берег, она не помнила — очнулась на песке. Ассистент бил ее в грудь.

Она откашлялась и выплюнула воду.

Все толпились вокруг нее.

Лозинский стоял в стороне.

«Вот наконец и немое кино», — подумала Ида.

Она ничего не слышала и только видела, что все жестикулируют с преувеличенной живостью. Девушки-гримерши делают страшные лица, поворачиваясь в сторону Лозинского. Гесс угрюмо курит. Нахимзон машет на Лозинского руками. Тот обходит кругом камеру, возвращается, смотрит в объектив — и снова идет своим широким шагом по той же траектории, продолжая бормотать: «Просто она не слушает меня! Она не делает, что ее просят! Элементарная задача — держаться за канат, оттолкнуться ногами от песка и появиться над поверхностью воды!»

Через десять минут он подошел к Нахимзону.

— Мне нужен дублер, — процедил он сквозь зубы. — И сейчас же.

— Через мой труп! — ответил тот и тут же добавил: — Найду к завтрашнему дню. А пока пойду помолюсь, чтобы госпожа Верде не подала на меня в суд.

Вечером Иду била лихорадка. Горло опухло, глаза слезились. Она лежала на плетеной кушетке на веранде домика, дрожала — три шерстяных одеяла, подоткнутые со всех сторон, не согревали ее — и не отрываясь смотрела на серую полоску неба, не понимая, спит она или бодрствует. Из угла веранды на нее таращилась черепаха. Ида пыталась расслышать, о чем пытается предупредить маленький морщинистый рот. Черепаха несколько раз высовывала из-под панциря узкую головку, а потом полностью спряталась под своим щитом — и Ида провалилась в сон.

Глава четвертая

Домой

После штормовой съемки лихорадка не отпускала Иду ни на минуту. Она лежала в их с Лозинским домике, то содрогаясь от озноба, и тогда одна из ассистенток, приставленная к ней в качестве горничной, суетилась вокруг постели, укрывая Иду одеялами и пледами, то покрываясь испариной, и тогда одеяла летели на пол, а Ида начинала задыхаться, ловить воздух открытым ртом. Ассистентка делала ей холодные компрессы, натирала запястья и щиколотки уксусом с водой. Наступало минутное облегчение. Ида глубоко вздыхала, и… все начиналось сначала.

Иногда ей казалось, что в груди ходят огромные ржавые поршни, со свистом, скрипом и скрежетом перекачивая воздух. Иногда начинал бить неудержимый кашель.

Под вечер лица и предметы расплывались, их очертания тонули в жарком душном мареве. Ида начинала метаться в постели.

По ночам ей снилось, что она рыба, запутавшаяся в водорослях на морском дне. А вокруг плавают другие рыбы — страшные, морд не разглядеть, слишком мутна вода от взбитого гигантскими хвостами песка. Сейчас подплывут и заглотнут ее скользкими губами в скользкое брюхо. И из больного горла Иды вырывался короткий дикий крик.

Ассистентка вскакивала, будила ее, подносила освежающее питье, и Ида вновь засыпала, чтобы погрузиться на морское дно.

Приходил старик Феодориди. Приносил настойки из разных трав.

Приходила зеленоглазая старуха-целительница. Пела заклинания, делала вокруг Идиной головы странные пассы. Не помогало.

В группе царили мрачные настроения. Начались разговоры о том, что фильма никогда не будет закончена — Ожогин не станет ждать, когда госпожа Верде соизволит выздороветь.

Время будто застыло. Ничего не происходило.

Оставалось доснять несколько крупных планов Иды на фоне скал.

Нахимзон злился.

Деньги на содержание группы утекали сквозь пальцы. В Ялту летели телеграммы с просьбами выделить средства на продление экспедиции. Деньги приходили, однако никаких сопроводительных телеграмм и записок от Ожогина не поступало. В этом молчании чувствовалось глухое раздражение.

Лозинский психовал. Всего-то несколько часов работы — и экспедицию можно сворачивать. Как он посмотрит Ожогину в глаза, когда они вернутся в Ялту? Да ладно! При чем тут — посмотрит в глаза! С контрактом можно распрощаться — вот в чем беда. Но как?! Как Ида сможет отработать последние кадры? И главное — на крупные планы дублершу не позовешь! Господи! О чем он думает! Какой контракт! Какие планы! Какие дублерши! Ида больна! И больна серьезно!

Лозинский переставал наматывать круги вокруг домика, взлетал на крыльцо, подбегал к Идиной постели, падал на колени, прижимал к своему лицу ее потные ладони:

— Как ты, милая? Не лучше? Не сможешь сделать три плана? Нет-нет, молчи! Я дурак, прости!

Через несколько дней Ида с трудом поднялась и шатаясь вышла на улицу. Солнце било в глаза. Она зажмурилась — за время болезни глаза отвыкли от яркого света. Дул мягкий легкий ветерок, и Ида почувствовала неожиданное облегчение.

Лозинский бросился к ней.

— Что? Что? Зачем ты встала? Ложись!

Подхватил ее под локоть и попытался увести в дом.

Ида отстранилась.

— Давай попробуем, — с трудом выговорила она, облизывая спекшиеся губы. — Попробуем… доснять.

Лозинский задохнулся.

— Ах, милая! Спасибо!

Он схватил рупор.

Тут же из всех домиков высыпал народ.

Гесс уже устанавливал камеру. Забегали реквизиторы. Костюмерша тащила Иде платье. Гримерша растушевывала на ее лице тон, замазывала круги под глазами, накладывала румяна, жирной помадой красила губы.

Ида встала на обозначенную точку у скал.

«Мотор!»

Она повернулась в сторону камеры и улыбнулась.

«Хорошо, что у нее воспаленные глаза, — подумал Лозинский. — На экране будут светиться потусторонним светом».

Неверным шатким шагом Ида двинулась вдоль берега.

«Чудо! — Лозинский не мог налюбоваться на нее. — То, что надо. Эта неуверенная грация, как будто она сейчас упадет. И второго дубля не надо».

Кто-то тронул его за плечо. Гесс.

— Слушайте, Лозинский, — хмуро проговорил Гесс. — Не хочу вас огорчать, но придется сделать второй дубль. Холостой ход пленки. Она сможет?

— Сможет! — кивнул Лозинский и поднял рупор. — Все по местам! Второй дубль!

Ида снова пошла вдоль берега. Она шла так, будто забиралась в гору, а на ногах у нее были очень тяжелые ботинки. Лозинский поморщился и хотел было остановить съемку, но тут Ида нелепо взмахнула руками, ноги ее подломились, и она упала навзничь.

Лозинский бросился к ней. Вслед за ним бежали все фильмовые.

Ида, мертвенно-бледная, лежала на песке, раскинув руки. Вокруг сомкнутых глаз и губ проступила синева. Волосы слиплись. На шее лихорадочно билась жилка, как будто хотела пробить нежную кожу и вылететь из больного тела. Ида тяжело и хрипло дышала открытым ртом.

Лозинский издал нечленораздельный животный крик, столь несвойственный ему и оттого особенно жуткий, схватил Иду на руки и помчался к домику.

Вечером из близлежащего городка Нахимзон привез доктора — древнего старика в пенсне, поношенном костюме по моде прошлого века, с кожаным саквояжем в руках.

Старичок выстукивал Идину грудь и спину. Приставлял ухо к костяной трубочке. Жевал губами. Протирал пенсне. Вздыхал.

— Вам бы в Баку, в больницу, — наконец пробормотал он. — Я могу ошибаться, но, кажется, задеты легкие.

Собрались быстро. Назавтра молча разобрали декорации, сложили аппаратуру и реквизит.

А из Баку, следуя телеграфным указаниям Нахимзона, уже шли грузовики.

Сам Нахимзон пропадал полдня и вернулся в огромном старомодном лимузине с открытым верхом, невесть где раздобытом. От блестящих яичного цвета боков лимузина резало глаза, и без того натруженные за последние недели слепящим солнцем и песком. Зато имелось широкое пружинное заднее сиденье.

Сиденье забросали подушками. На подушки положили Иду. Подоткнули со всех сторон пледы.

Лозинский сам сел за руль.

Седобородый Феодориди подошел к нему проститься.

— Вот что, господин Лозинский… — Феодориди в нерешительности остановился и, опустив глаза, потрогал пальцем горячий бок лимузина, как будто хотел убедиться, что тот действительно сделан из металла, а не из жареного желтка. — Конечно, это не мое дело, я не имею права вмешиваться, но… Вы слишком увлекаетесь кино.

Лозинский в недоумении посмотрел на него.

— В каком смысле «увлекаюсь»? Это моя профессия.

— Да-да, разумеется, — заспешил Феодориди. — Я только хотел сказать… Берегите мадемуазель Верде. Прощайте!

Он прикоснулся к полям шляпы и отошел.

Лозинский нажал на клаксон, давая всем знак трогаться.

Ехали медленно, осторожно, чтобы не потревожить больную. Лозинский поначалу хмурился. Слова старика произвели на него тягостное впечатление. Как будто он сделал что-то дурное. Как будто в чем-то виноват. Но скоро он тряхнул головой, обернулся посмотреть, как там Ида — та лежала тихо, лишь слегка трепетали закрытые веки, казалось, что прозрачная кожа щек даже слегка порозовела, — успокоился и прибавил скорость.

В бакинской больнице — одной из тех стерильных кафельных лечебниц, напичканных новинками медицинской чудо-техники, что за последние годы выросли во всех крупных городах империи — их уже ждали. Два ловких санитара тут же переложили Иду на каталку. Помчали по длинному, сверкающему белизной коридору.

«Уж не к Господу ли Богу в объятия?» — мелькнуло не к месту в голове у Лозинского, и он понесся следом.

Кто-то на бегу накинул ему на плечи белый халат.

Бежали долго. Коридор делал повороты, разветвлялся, уходил то вверх, то вниз. Каталка скрежетала. Колеса от бешеной скачки, казалось, разлетятся сейчас в разные стороны. Наконец притормозили у массивной закрытой двери, обитой листовым железом. На табличке значилось: «Кабинет рентгеновского излучения».

Дверь открылась.

Вышел усатый армянин в фартуке из толстой резины. Молча показал, что можно заезжать. Так же молча отстранил Лозинского от двери. Тот отбросил его руку, рванулся вперед и через секунду был внутри. Армянин, флегматично пожав плечами, вошел следом и протянул Лозинскому резиновый фартук. Жестом велел надеть.

Лозинский, путаясь в завязках и чертыхаясь, облачился в резиновый кошмар и огляделся. В комнате было темно. Глухие стены без окон выкрашены темно-коричневой краской. Низкий потолок давит на голову.

Иду положили на узкий, похожий на операционный, стол. Над столом висел колпак, прикрепленный к железному стержню.

«Похоже на пыточный станок», — подумал Лозинский.

Санитары вышли. Армянин скрылся за стеклянной перегородкой. Вдруг что-то загудело, заурчало, колпак сдвинулся с места и на своей длинной ноге принялся ползать над Идой взад-вперед. Так же внезапно, как возник, звук смолк. Колпак остановился.

Армянин не появлялся. Санитары тоже.

Лозинский не знал, что делать. Толкнул было дверь, но та оказалась заперта. Он стоял посреди темной комнаты, опустив руки, глядя на Иду, недвижимо лежащую на нелепом высоком столе, и чувствовал себя персонажем приключенческого романа, которого обманом заманили в подвалы и оставили на съедение крысам.

Ему стало страшно. Взмокли ладони. По спине пробежала струйка пота. Как глупо! Что он, мальчишка, что ли? Надо взять себя в руки! Но когда же это кончится?

Он подошел к Иде и встал рядом, пристально глядя на нее. Именно сейчас — немая, безвольная, слабая — она была полностью покорна ему.

«Если бы так было всегда!» — подумал Лозинский, и жаркое нестерпимое желание поднялось в нем.

Он положил руку на грудь Иды и тут же отдернул, словно обжегшись. Что он делает! Не иначе он сошел с ума! Но если бы она была такой всегда! Если бы! Если бы!

Он поспешно отвернулся и отошел к двери.

Прошло десять минут. Пятнадцать. Двадцать.

Через полчаса флегматичный армянин появился из-за своей загородки, насвистывая восточный мотивчик и помахивая мокрым куском пленки величиной с полгазетного листа. Пленку он сунул Лозинскому, а сам отпер железную дверь и знаком велел санитарам войти.

Лозинский взглянул на пленку. Ничего не видно.

А санитары уже выкатывали Иду обратно в коридор. И сам он спешил вслед за ними.

По коридору навстречу им уже шел молодой улыбчивый доктор с тонким лицом классика турецкой литературы, жал Лозинскому руку, с легким мягким акцентом говорил что-то приветливое, ловко вынимал у него из рук пленку, поднимал к лампиону, хмурился, качал головой и пару раз даже цокнул языком. И увлекал, увлекал за собой прочь от ужасной железной двери.

В кабинете доктора белые кружевные занавески парили над открытыми окнами, из сада в комнату заглядывали цветущие розовые кусты, а сам кабинет был похож скорее на нарядную гостиную летнего дома, нежели на прибежище сурового эскулапа: кресла, обитые цветастым ситцем, низкие столики, этажерки с книгами и безделушками. Только рабочий стол доктора, заваленный бумагами, выбивался из общей праздной картины.

Лозинский вздохнул с облегчением. Ида была уже тут. Подле ее каталки хлопотала сестра милосердия. Отирала лоб, смачивала водой губы.

Доктор пощупал Иде пульс, приподнял веко, отогнув край одеяла, выстукал и выслушал грудь, отдал короткий приказ и улыбаясь обернулся к Лозинскому.

— Я велел сделать вашей жене успокоительный укол. — Он указал Лозинскому на одно из кресел и опустился напротив. Снова поднял к свету пленку. Долго смотрел. — Не желаете ли взглянуть? Это снимок легких госпожи Верде.

Лозинский с опаской взял снимок. Как похоже на синематографическую пленку, но… Он осторожно взглянул. Темные пятна, сквозь которые пробиваются прутья скелета. Идиного скелета.

Он в ужасе швырнул снимок на стол. Руки дрожали.

Что за мерзость! Почему он должен любоваться на внутренности… как страшно!

— Ну что вы, что вы! — раздался мягкий голос доктора, по-своему понявшего его жест. — Все не так плохо. Затемнения есть. Очевидно, идет сильный воспалительный процесс, но мы сделаем все возможное… у нас прекрасный персонал… лекарства… палата уже приготовлена… ваша комната рядом…

Он говорил, говорил…

— Сколько времени понадобится, чтобы… чтобы она встала? — Лозинский с трудом выталкивал слова изо рта. Голова раскалывалась.

Доктор замолчал. Пожал плечами.

— Трудно предсказать, — сухо и как-то нехотя произнес он. — Быть может, месяц…

— Месяц?! — Лозинский вскочил, непроизвольно схватил со стола какую-то безделушку, сжал в кулаке, упал обратно в кресло и — сразу поник. Плечи опустились. Голова повисла. Он осторожно поставил безделушку на место и поднял на доктора жалкие глаза. — Но месяц никак невозможно! У нас график… съемка…

— Ну какая съемка! — с профессиональной врачебной ласковостью сказал доктор. — Помилуйте! Посмотрите, в каком состоянии ваша жена. Впрочем, если вы хотите везти ее домой… Хотя я бы не рисковал, да и вряд ли ваши врачи придут к иному мнению.

— Домой… Ну конечно, домой! — Лозинский снова вскочил, на сей раз в радостном возбуждении. Мысль везти Иду домой показалась ему спасительной. — Она ведь может лежать дома. Дома лучше, чем в больнице. Дома хорошо, очень хорошо… Рувим Яковлевич! Вы не знаете, где Рувим Яковлевич? Это мой помощник.

Он в ажитации бегал по кабинету, суетился, хватал Идину руку, свисающую с каталки, целовал ее, потом тряс руку доктору и уже бежал к двери. Домой! Скорей домой!

Доктор с жалостью смотрел на него.

— Не забудьте снимок, — бросил он вдогонку Лозинскому.

И снова все полетело, понеслось, загромыхала на поворотах каталка.

И Нахимзон, нелепо размахивая пухлыми ручками и забавно перебирая короткими ножками, бежал сзади и кричал, кричал:

— Вагоны! Как же мы поедем? Я еще не дал распоряжения прицепить наши вагоны!

— Поедем в обычных! — кидал через плечо Лозинский, не сбавляя шага.

И вот они уже на вокзале.

— Последнее купе люкс! Специально для мадемуазель Верде! — шепчет на ухо Лозинскому льстивый начальник станции, подсовывая квадратик фотоснимка. — Не соизволит ли мадемуазель автограф для жены и малолетней дочки?

Лозинский отмахивается.

Иду заносят в вагон.

И вот они в купе.

Ида лежит на койке, запрокинув голову, и очень коротко, по-собачьи, дышит полуоткрытым ртом.

Мелькают вокзальные фонари. За окнами ночь. Сколько времени прошло? Час? Два?

Ида спит.

Лозинский, положив на столик руки и уронив на них голову, дремлет сидя.

В купе просачивается Нахимзон.

— Группа осталась в Баку. Не было мест. С трудом рассовал их по гостиницам, — шепчет он.

Лозинский поднимает голову и глядит на него непонимающими глазами.

Нахимзон берет стакан с водой, вынимает из кармана бумажный пакетик, высыпает в воду какой-то белый порошок и размешивает.

— Что это?

— Доктор дал. Велел поить перед сном, если будет сильный жар.

Вдвоем они приподнимают Иду и, поддерживая под голову, вливают ей в рот лекарство. Ида стонет и без сил падает на подушки.

Бьет станционный колокол. Проводник выкликает труднопроизносимое азербайджанское название.

— Стоянка две минуты, господа!

Поезд дергается и начинает набирать ход.

В вагоне третьего класса, с трудом устроившись на нижней полке и положив под ноги картонный чемоданчик, сидит девушка с пепельными волосами. Она едет в Батум. Из Батума — в Ялту. Из нагрудного кармана ее блузки торчит край фотографии с надписью, сделанной божественной рукой: «Милой Зиночке, которая так похожа на меня. ИВ».

Домой, домой, домой…

Иду качает, качает, качает… Иногда это приятно. Иногда мучительно. Тошнота подкатывает к горлу. Голова кажется чужой. Чьи-то руки подносят стакан с водой. Она делает глоток. Хорошо! Иногда вместо воды оказывается крепкий куриный бульон. Иногда — горькая жидкость. Пей, милая, пей! Она пьет. Кажется, они в поезде? Нет? Уже приехали? Что они там говорят про Грина? Что за «Письма человека в куфие»? Что такое «куфия»? Это все Лекс придумывает. Ах да, «куфия» — это кусок ткани, которой оборачивают голову бедуины. Когда-то, когда они с отцом в экспедиции… Сквозь сон доносится разговор. В нем мешаются шорох песка, зевание верблюдов, скрип пера о лист бумаги, на котором множатся неразборчивые строчки, головы кочевников, мерно приподнимающиеся и опускающиеся… вверх… вниз… и никто из них не обернется, не даст ей знак, куда же движется колонна, и она останется одна в пустыне, когда последняя голова проплывет мимо на крупном плане.

Лозинский действительно держал в руках недельной давности номер «Московского наблюдателя». На второй странице, сразу под дачными объявлениями, красовался набранный крупным шрифтом заголовок: «Записки человека в куфие». Автор — Александр Грин. Новость номер один на целую неделю! «Известный писатель, автор сценария фильмы, которую почтила своим светом Ида Верде, оставил съемочную группу ради лагеря кочевников племени Керим-Бегли! Английский журналист Скотт Корбен встретил его в пустыне и смог передать в газету письмо! Получит ли Грин аудиенцию у шаха? Что все это значит?!» — бесновался безвестный писака. Однако что все это значит действительно?

На следующем полустанке Лозинский запросил еще газет. Вот уже и рисунки: характерное вытянутое злое лицо Грина, одетого в белую тунику и в куфие на голове. Что ж, для фильма эта диковатая история — большая реклама. Можно собрать в Ялте пресс-коктейль. Впрочем, не много ли для одного фильма — вот в чем вопрос. И как будет чувствовать себя Ида…

А она слышит голос Лозинского, но разобрать, что он говорит, не получается. Ах да: Батум… Батум… три дня в Батуме… шторм… пароход никак не придет… Но что ей за дело! Ее качает, качает, качает… Зря они думают, что ей плохо. Ей совсем не плохо. Только бы дали немного воздуха, и было бы совсем хорошо. Одеяло давит на грудь. Как жарко дышать! Они что, затопили печку? Какие глупости! Ведь сейчас лето! И что это с лицом? Оно все липкое, гадкое! Где розовая вода? Она хочет умыться розовой водой! А-а… вот так… так лучше. Какой приятный ветерок. Как освежает! Пахнет морем. Морем? Они уже плывут? Чайки вьются над палубой. Выпрашивают корм. Она никогда не любила чаек. Как противно они кричат! Домой, домой, домой…

Когда в Ялте сходили на берег, Лозинский снова заметил ту странную девушку, что накануне видел на палубе. Он на минуту отлучился из каюты, чтобы глотнуть свежего воздуха, и вдруг — что за нелепость? Он даже вздрогнул. У поручня спиной к нему стояла… Ида. Ее излюбленная поза: одна рука упирается в бок, другая закинута за голову, придерживает шляпу. Тело слегка отклонено назад. Голова запрокинута. Пепельные волосы мелкими змейками льнут к шее и плечам.

Он закрыл глаза, надеясь, что видение растает — в противном случае он действительно сошел с ума и доктора нужны ему в той же степени, что и Иде! — а когда открыл, девушка стояла к нему лицом.

Вздох облегчения вырвался из его груди. Да, похожа. Но не Ида. Вероятно, насмотревшись фильм, копирует Идины знаменитые позы. Все они копируют…

Спускаясь по трапу на землю, он еще раз кинул взгляд на девчушку. Та стояла возле извозчика. «В „Новый Парадиз“, пожалуйста», — донес ветер ее слова. Лозинский усмехнулся. Все копируют, и все хотят в «Новый Парадиз». Дурочки. Не понимают, что Ида Верде — это не пепельные волосы, и не знаменитые позы, и даже не льдистый отрешенный взгляд. Ида Верде — это… это… это то, что сводит с ума и не дается в руки. Для каждого это — свое. Но как удается Иде удовлетворять всеобщую страсть сходить с ума по тому, что не дается в руки? Тайна.

Он отвернулся и тут же забыл о провинциальной глупышке. Карета «Скорой помощи» ждала их на пристани. Ида уже лежала внутри.

Он вскочил на сиденье рядом с шофером, и, взлетая на ялтинских взгорках, они помчались домой.

Ну, слава богу! Ялта вылечит. Целебный воздух — все так говорят. Вот и Великий Драматург, страдавший болезнью легких, когда-то купил здесь дачку, на которой сейчас живут Ожогин и Ленни Оффеншталь. Ялта вылечит, вылечит, вылечит… Надо только повторять это как заклинание. И еще — не мешкая собрать консилиум. Если понадобится, выписать врачей из обеих столиц.

Через несколько дней Лозинский встретил у ворот студии Ожогина.

— А я как раз шел к вам, Александр Федорович, — сказал Лозинский, протягивая Ожогину руку. — Может быть, пройдемся?

Ожогин молча кивнул, и они пошли по широкой, усыпанной красным песком аллее к рощице пиний. Ожогин шел неторопливо, попыхивая сигарой. Лозинский искоса поглядывал на него. Разговора с владельцем «Нового Парадиза» он ждал с тех пор, как они с Идой вернулись в Ялту. Ждал и боялся. Сроки съемок давно вышли — и не только апшеронской экспедиции. Весь материал будущей фильмы уже должен был лежать в монтажной. Истраченные деньги в несколько раз превышали выделенный бюджет. Ожогин, полагал Лозинский, вправе прервать контракт без объяснений и выставить ему, Лозинскому, неустойку. И это их первая попытка совместной работы! Первый блин…

Однако дни шли, а Ожогин молчал. К себе не вызывал. Адвокатов не присылал. Лишь его жена, Ленни, пару раз заходила навестить Иду. Приносила фрукты и цветы.

Но вчера обстоятельства изменились, и Лозинский сам приехал на студию, чтобы встретиться с Ожогиным.

— Как здоровье мадемуазель Верде? — наконец спросил Ожогин.

— Об этом я и хотел говорить с вами, Александр Федорович, — Лозинский умолк на несколько мгновений, собираясь с мыслями. — Вчера был консилиум… — видно было, что слова даются ему с трудом. — Да, консилиум… Воспаление запущено. Мы думали, Ида отлежится дома, но врачи считают, что нужно ехать в горы, в Швейцарию.

— Надолго? — коротко спросил Ожогин.

— Честно? Не знаю. Но я могу пока снимать сцены, где Ида не занята, чтобы не простаивать, — заторопился Лозинский.

— Что ж… — Ожогин раскурил новую сигару. — Если надо ехать — надо ехать. Посмотрим, что можно сделать.

— Спасибо, Александр Федорович, спасибо! — Лозинский отчаянно тряс руку Ожогина.

Обратно к авто, ждущему его у ворот, он бежал прежним размашистым легким шагом, будто сбросил несколько лет.

Ожогин задумчиво смотрел ему вслед. Да, за последнее время красавчик Лозинский основательно сник. Потух. Даже перестал собой любоваться.

Ожогин недолюбливал парочку Лозинский — Верде. Холеные, холодные, надменные. И при других обстоятельствах давно разорвал бы с ними контракт. Но… здоровье есть здоровье. Ленни несколько раз заезжала к ним и говорила, что Ида очень плоха.

Ожогин вздохнул.

Что же будет с фильмой? Столько денег потрачено. И перетрачено. Надо поднять счета.

Он двинулся к конторе.

Примчавшись домой, Лозинский взбежал на террасу, где в шезлонге, укутанная в одеяла, лежала на солнышке Ида. Рядом на столике толпились склянки и пузырьки с микстурами.

Горничная, сидевшая подле Иды, что-то тихо читала ей вслух.

Ида лежала с закрытыми глазами. Лицо ее было так бледно, что казалось обсыпанным киношной пудрой. Даже не лицо — личико. За недели болезни оно осунулось, опало, выявив неожиданно детские черты и детские же растерянность и беззащитность.

У Лозинского сжалось сердце, когда он подошел к этой обездвиженной, ослабевшей полуженщине-полудевочке, похожей на загнанного зверька. Он уже привык к тому, как она выглядит, но сейчас, после поездки на студию, после солнца, зелени, всплеска ярких цветов, после того как сильные загорелые люди крепко пожимали ему руку и уносились прочь по своим неотложным делам, после мгновенного и болезненного прикосновения к этой, казалось, навсегда забытой здоровой жизни, вид Иды, свинцовые полукружья под мертвенно-бледными веками, выступившие скулы особенно поразили его.

Он кашлянул, расправил плечи и попытался улыбнуться оживленной деланой улыбкой.

Горничная бесшумно удалилась.

Лозинский уселся рядом с креслом Иды.

Он молча глядел на нее. Она не открывала глаз. Он долго сидел, чувствуя странный покой во всех членах, как будто утихли грозовые ветры и на землю опустился тихий задумчивый вечер. Это состояние последние дни он испытывал каждый раз, оставаясь с Идой наедине. Ему было хорошо, и он старался каждый раз длить и длить это умиротворенное полузабытье, граничащее со счастьем. Она была… нет, не то чтобы в его власти. Просто — покорна. И эта ее покорность давала ему ощущение той спокойной мужской значимости, которое Ида в обычной жизни сбивала двумя-тремя острыми словечками, произнесенными ироническим тоном, как двумя пальцами сбивают волос с рукава пиджака. Может быть, и консилиум он не собрал сразу, как намеревался по приезде — все тянул и тянул до тех пор, когда тянуть дальше означало убить Иду, — потому что хотел сполна насладиться этим ощущением?

Лозинский боялся своих мыслей, и каждый раз, испытав чувство счастья рядом с больной Идой, он как будто внутренне отворачивался от себя.

Вот и сейчас, вздрогнув, он пододвинулся к креслу и взял Иду за руку.

— Милая, — начал Лозинский. Ида с трудом приподняла веки. — Милая, хорошие новости. Я виделся с Ожогиным. Он продлевает контракт. Ты можешь спокойно ехать в санаторию. — Ида слегка наклонила голову в знак согласия. — А я отвезу тебя и вернусь. Надо будет доснять сцены, в которых ты не участвуешь. — Она так же почти незаметно покачала головой и что-то прошептала. — Что? Что ты говоришь?

Он наклонился к ней.

— Не надо… — очень медленно и очень тихо произнесла Ида. — Не надо…

— Что — не надо?

— Не надо тебе… я сама…

— Как — не надо? Как — сама?

— Я же не одна… поеду… ты… останься… надо снимать…

Лозинский замолчал.

Она права. Надо снимать. Как можно скорей снимать. И не просто снимать — молотить с утра до вечера. Сколько дней вылетит, если он повезет Иду в Швейцарию или Францию? Да, но как же… Как же не повезти! Надо ведь проследить, чтобы все было устроено. Просто быть рядом. Однако она и правда не одна. Уж по крайней мере три человека неотлучно будут при ней. Горничная, врач — он специально наймет врача, чтобы тот следил за Идой во время поездки, — слуга. Мужчина должен быть обязательно.

Итак, решено. Ида едет с врачом и прислугой. А он нужен сейчас здесь.

Но все-таки… как-то… неловко, что ли…

Ему опять стали неприятны собственные мысли. Как можно колебаться, если речь идет о здоровье Иды? Конечно, он сам должен ехать! А если он запорет и эти съемки? Что будет? Как отреагирует Ожогин? Ида — умница. Все знает, все понимает.

Лозинский поднес к губам безвольную руку жены.

— Посмотрим, милая, посмотрим. Может быть, ты и права, — сказал он, зная, что уже принял решение.

Глава пятая

Встреча в Прованских Альпах

Санаторий оказался небольшим деревянным шале в деревеньке Сэнт-Буше.

Поезд привез их в Домьен.

На станции Ида, горничная и доктор Ломон (француз, практиковавший в Ялте около года и радостно согласившийся отправиться на родину) были приглашены в авто, вещи погрузили во вторую машину, и маленький кортеж двинулся по платановой аллее в горы.

Конец августа здесь, в Прованских Альпах, алел цветами, будто уставшими за лето и теперь открывающими свои лепестки лениво и без всякого стыда. Запахи смешивались и застывали в холодеющем к вечеру воздухе. Проезжали маленькие городки, сложенные из белого камня, там зажигались огоньки кафе, над иными крышами вились тонкие струйки дыма, церкви розовели в свете закатного солнца.

Еще в поезде у Иды прекратились наконец кошмары, прошла резь в глазах, пропала навязчивая яркость цвета, будто весь мир измазан густой масляной краской. Когда проезжали павильон казино и ресторации, она приподняла голову от подушек, которыми ее обложил доктор — молчаливый человек с веселыми глазами и щегольскими усами, более уместными на лице шефа жандармов. Здание, выстроенное в османском стиле, светящееся всеми огнями, напоминало гигантскую клумбу.

— Мадам Лозински, шумные увеселения пока не для вашего хрупкого здоровья, — проследив за ее взглядом, сказал Ломон.

Ида откинулась на подушки. Ей слышались звуки оркестра, которые неслись с балкона дворца. Она закрыла глаза и увидела себя вальсирующей вдоль этого широкого балкона. Рукой она опиралась на плечо человека, чье лицо почему-то не могла вспомнить.

Дорога все круче и круче уходила в горы.

Деревянное шале санатория было пристроено к остаткам средневекового замка. Вокруг гнездилось несколько домишек — булочная, лавка зеленщика, мясная и две крохотные веранды трактирчиков, смотрящие на разные стороны одного дома. На фоне гор дымчато-фиолетовым пятном выделялась церквушка, и колокола ее запели, когда вещи были выгружены из автомобиля.

Ида лежала на балконе своей спальни и смотрела на горы, похожие на сахарные головы. Луг с налетом желтых цветов легко взлетал к подножию склона. Все казалось застывшим в теплом спокойном воздухе, но не как на фотографии, а как в стоп-кадре, который вот-вот тронется, если механик заново запустит пленку. Назад или вперед пойдет изображение — неважно.

Ида улыбнулась.

Потекла размеренная жизнь. Солнечные ванны. Ингаляции из горных трав. Оборачивание грязью.

Французский, в котором Ида упражнялась когда-то в гимназии, сначала слышался как ласковый аккомпанемент происходящего, но потом в шорохах и хрипах чужого языка стал возникать смысл, и скоро она уже сносно объяснялась с врачами и сиделками.

Первое время на прогулки по маленькому саду с альпийскими горками и клумбами, усаженными цветущими майрозами, Иду возили в кресле на колесиках. Но прошла неделя, другая, третья, и она с удивлением обнаружила, что ей надоело быть лежачей больной. Захотелось движения, мускульных усилий, захотелось почувствовать под ногой упругий бобрик выстриженного газона и зерно песчаной дорожки. И Ида встала.

Теперь она в сопровождении сиделки медленно прогуливалась по аллеям сада — с каждым днем хоть на пять минут, но дольше, — сама поднималась по узкой витой лестнице на верхнюю террасу, где больные принимали солнечные ванны, а по вечерам спускалась вниз, в украшенную гобеленами ресторацию, чтобы в компании доктора выпить чашку целительного бульона.

А доктор Ломон раздухарился. Из его комнаты, что соседствовала с апартаментами Иды, слышались приглушенный смех и голоса. К завтраку он появлялся взъерошенный, на лице — блаженная улыбка, застывал посреди светлой залы со столиками, уставленными серебряными блюдами с булочками, джемами, фруктами, растерянно оглядывался, видел Иду, радостно кидался к ней и тут же с помпезно разыгранной деловитостью начинал объяснять, какое новое лечебное приключение задумано: «Дивная грязь! Цвета соуса бешамель! Проникает сквозь кожу и насыщает легкие! Хотите, сделаем фото для мсье Лозинского? Он, уверен, сойдет с ума и вечером будет здесь!»

Ида отмахивалась, и вместе они начинали весело поглощать невесомые яства.

Еще через неделю Ломон разрешил ей проехаться по окрестностям в автомобиле.

Около крыльца появился небольшой «Бьюик» кофейного цвета.

— Боже мой, а это что? — спросила Ида у горничной, которая запыхавшись тащила громадный белый ватный шар.

— Это перина. Если вдруг вы задержитесь и спустится прохлада, — пролепетала та.

Ида вопросительно взглянула на Ломона.

Тот важно кивнул.

День был солнечный, почти летний.

Спустились вниз, на плато. Заехали в Домьен: проехали вдоль столиков, что прятались под зонтиками, остановили авто и прошлись по блошиному рынку и цветочным рядам. Ида попросила купить три десятка разноцветных роз.

Потом направились в Экс-Люпен, славящийся хвойной рощей («Этот воздух — сплошная польза!» — пел доктор), и там устроились на втором этаже ресторации на центральной площади. С балкона, где по просьбе Иды установили столик, открывался вид на горы. Снег на вершинах казался праздничными белыми беретиками.

Ломон заказал бутылку шампанского.

— Вы решительно повернули в сторону поправки, госпожа Лозински. А шампанское, кстати, не последнее средство при несложных формах легочных заболеваний! А у вас форма уже переходит в не-сложную — не-слож-ну-ю! Пузырьки действуют на легкие очень освежающе, высвобождают некоторые химические элементы — ну, не буду вас мучить наукой. Позволите подлить? А я, возможно, женюсь, госпожа Лозински. О-ля-ля! О, как я устал в вашей России от сложных, тяжеловесных — во всех, знаете ли, смыслах — русских дам. А тут у нас — птицы! Воробышки с пухлыми щечками и смехом за пазухой!

У Иды немножко кружилась голова от прогулки, и она слушала разомлевшего Ломона будто сквозь сон. В тумане плыли ветви платанов, фиолетовые гроздья филенций и вместе с ними — официанты, похожие в своих черно-белых фраках на пингвинов.

Ах, как давно она не пила шампанского! Там, в Крыму, от первого глотка она сразу приподнималась на цыпочки, а сейчас хотелось откинуться на подушки, смежить веки. Там, дома, все на нее смотрели, и она всегда это чувствовала, и кружилась, кружилась, как хрустальная балеринка на подиуме музыкальной шкатулки, и видела, как блеск ее глаз и бриллиантовых крошек в заколках отражается на лицах людей вокруг. Последние шесть лет вдруг показались ей одной неостановимой съемкой: режиссер давно ушел, забыв выкрикнуть команду «Стоп!», и лента кинопленки продолжает трещать в аппарате. Здесь же никто ее не знал — просто еще одна хворая или уставшая от столиц особа. Ничего специального в ее появлении не было, и эта невидимость оказалась кстати.

Скоро поехали домой, и она отлично заснула.

А наутро что-то изменилось. Наверное, действительно она начала выздоравливать.

Много гуляла одна. Воздух становился холоднее и прозрачнее.

Из Москвы от родителей пришла посылка с шубой. Вероятно, они думали, что санаторий занесен снегом. Но вечерами легкое норковое пальто, в сущности, было кстати. Она накидывала его на пижаму и бродила по саду.

В санатории оказалась неплохая библиотека, в том числе и годовые подшивки журналов по археологии давнишних лет. Она нашла несколько отцовских статей. Переводчик, который занимался сухими отчетами профессора Ведерникова, был, видимо, настроен романтически — французский текст грешил лирической описательностью, несвойственной текстам отца. Но как приятно было читать эти лукавые переводы, ведь в своих рассказах отец был как раз очень словоохотлив и, присаживаясь на камень и вытирая платком вспотевшее лицо, обращал Зиночкино внимание на то, как меняет цвет небо, как яростно дерутся ящерицы, а имперский почтальон, отдав им письма от матери и отъехав на полкилометра, начинает выписывать на своем велосипеде круги по степи.

Приходили письма от Лозинского, но, начав отвечать мужу: «Милый Лекс, ты меня не узнаешь…» — она тут же бросала перо. Листки с одной незаконченной строчкой некоторое время валялись на столе, потом на них водружалась ваза с пионами, и придавленные мокрым стеклом буквы расплывались.

Постояльцев в санатории было немного. Бурные знакомства считались дурным тоном. Иногда обитатели шале перекидывались пустыми новостями, лежа на деревянных кушетках на балконе четвертого этажа, по прихотливой воле архитектора пристроенного к остову разрушенного замка, и через узкий проем окна, из которого пятьсот лет назад тонкорукая дама бросала своему трубадуру цветок, отдыхающим подавали травяной чай.

В полдень солнечные лучи решительно пронизывали холодный горный воздух — и пациентов просили проводить эти два чудесных дневных часа на верхней террасе.

Слева от Идиной кушетки уже второй день располагалась пара англичан. Случайно прознав про то, что она дочь «того самого Ведерникова», они наперебой рассказывали про свое путешествие в Египет к раскопкам фараоновых гробниц. У Иды звенело в ушах от их резких голосов. Ни Ломона, ни горничной поблизости не было, и никак не представлялось возможным остановить этот поток красноречия. Ида откинулась на подушку, надела очки с темными круглыми стеклами и ушла в свои мысли, иногда кивая головой — невпопад.

Вдруг на лицо ее упала тень. Кто-то остановился около кушетки, загородив солнце. Наверное, официант принес новую порцию шоколада болтливой англичанке. Та и правда замолчала. В тени сразу становилось немного прохладно, и Ида, не открывая глаз, притянула к себе плед.

— Зинаида Владимировна?

К кому обращен вопрос? Кажется, по-русски? А может, просто сон?

— Зинаида Владимировна? Что ж вы спите среди бела дня? — Фигура сдвинулась вправо, открыв солнце.

Ида вглядывалась в силуэт незнакомого мужчины. Сняла очки, отказываясь от цветовых искажений темного стекла, которые мешали ей разглядеть и понять. Она точно знала, кто это — и одновременно не могла вспомнить. Близкий, нужный. И — незнакомый.

Она приподнялась, присела на деревянной кровати, спустила ноги в полотняных сапожках на меховой ковер и инстинктивно выпрямила спину, слегка откинувшись назад: ее знаменитая осанка.

Отбросила рукой волосы.

Да кто же это, господи?

Англичанка замолчала и как-то поспешно углубилась в свой дневник.

— Юрий Константинович? Рунич?

— Ну наконец признали! Неужели я так…

Да, он изменился. Очень. Стал… проще, что ли. Демоническая бородка, видно, давно сбрита — ни следа от нее. Вместо обычного костюма-тройки — раньше еще были какие-то отвороты, что-то от охотничьих нарядов — шерстяной пиджак и петля клетчатого шарфа. Те же знаменитые на всю Москву желтые азиатские глаза — но смотрят мягче.

Она поднялась, растерянно улыбнулась, рассмеялась.

Расцеловались по-родственному.

Ида накинула плед как шаль — ведь неприбранная, если судить по московским и крымским меркам. Во фланелевом брючном костюме. Даже губы не подкрашены.

Англичанка смотрела им вслед. Невысокого роста господин — коллекционер или профессор-лингвист — и дама, напоминающая стебель цветка с облетевшими лепестками.

«Русские… — завистливо думала англичанка. — У них повсюду сложные отношения. Может быть, она его потерянная дочь? Все-таки моложе его прилично. Или он — друг семьи, который занимается ее наследством?» — И она повернулась к толстяку-мужу, который все это время не отрывался от разложенного на столике пасьянса.

Рунич очутился в Сэнт-Буше практически случайно: приехал в соседний городок к антиквару, который придумал наконец продажу бархатистого томика гоголевских «Мертвых душ» издания 1842 года. Сделка не заладилась, и Рунич залип в сонном желтокаменном городишке на несколько дней, проводя время в катакомбах книжной лавки, коридоры которой ветвились под всеми пятью улицами городка.

Литературная премия, полученная им несколько лет назад и повлиявшая на решение осесть в деревенском предместье Ниццы, довольно скоро истаяла. Русские стихи на местных пляжах не ценились, да новых он и не писал. Внезапная, будто для кабаре придуманная, гибель наделенного беспечными талантами Пальмина воздействовала на него серьезнее, чем он думал в первые месяцы растерянности. Писание стало вызывать брезгливость — он поймал себя на том, что стыдится воссоздавать в рифмах мир, который столь бесстыдно выкинул Пальмина из кресла альпийского фуникулера. Странным образом Рунич перестал уважать реальность, и она, соответственно, перестала его интриговать. Поэтому украшать ее своими вымыслами — слишком много чести!

Однако платежи за жилье, хлеб с вином и стирку рубашек оставались вполне материальными. Он пытался преподавать, из чего не вышло ничего хорошего — ученики раздражали его. И мало-помалу все пришло к тому, что близкие друзья (точнее, все тот же задумчивый дипломат, который приютил его когда-то в Париже во время триумфа «Циферблата…») стали привозить книжки из его московской библиотеки. Виделось даже нечто курьезное в том, что, продавая сотню страниц лорда Байрона с оригинальными пометками высокомерного безумца, можно обеспечить себе несколько месяцев тихой жизни.

Безумства, впрочем, пытались иной раз распластать свои неломающиеся крылья и над ним — например, однажды чуть было не осуществилась женитьба на очень спортивной парижанке, чей автомобиль заглох прямо под окнами руничевской квартирки. Поднявшись к нему — «привести себя в порядок после катастрофы», — Ивон через два дня уже покупала ему модные рубашки и галстуки, организовала ужин с русским издателем, который, кстати, отдыхал в Ницце, и привела в квартирку юношу, похожего на акробата, который ввернул новые лампочки взамен перегоревших.

Белокожее лицо Ивон было украшено круглыми ярко-изумрудными глазами — и постельными благами она интересовалось с той же живостью, с тем же задором, с каким путешествовала по рыночным рядам, выбирая к ужину разной выкройки листья салата, специальный сорт маслин и какую-то невиданную рыбу. Ивон, очевидно, была настроена на то, чтобы внести в жизнь поэта («Бывшего поэта», — спорил Рунич) спортсменство — «…ты, милый, мог бы читать лекции… мы найдем переводчика для твоих стихов…». И уже возникал фантомный «заинтересованный англичанин» и, конечно же, «влюбленный в русский слог француз».

Слава святым, Рунич сумел довольно быстро разочаровать Ивон своей ленью и гастрономической беспринципностью. И был оставлен в покое. Продолжил «соло» сидеть в простеньком ресторанчике у моря, поглощая жареных мальков и запивая их литрами белого вина. И ходить на почту, куда регулярно доставлялись посылки из России — тщательно завернутые в вату и шуршащую рождественскую бумагу книжки из его коллекции.

Продолжая бродить по подземным катакомбам книжного магазинчика, Рунич скользнул за стеллаж, плеснул из открытой бутылки вина в стакан и, пролив несколько капель на газету, лежавшую на низкорослом столике, понял, что это русскоязычный «Вестник звукомузыки», листок, который издавал в Париже кто-то из застрявших там русских искусствоведов.

Отерев с листа вино, он просмотрел первую полосу. В самом низу страницы серел квадратный портретик — острый носик, сиреневые очи — его старой знакомой еще из давних, лукавых, пряных московских времен. Заметка сообщала о том, что звезда детективных серий Ида Верде отдыхает сейчас в сердце Прованса после тяжелых синематографических баталий на Каспийском море. И место было указано — буквально в десяти километрах от Корбелье, в котором Рунич торговал Гоголем.

Он рассматривал фоточку и думал: вряд ли Идочка Верде — или Зиночка Ведерникова — когда-нибудь задумывалась о том, что он, Рунич, в тот день, когда они встретились в новеньком московском зоопарке, намеренно взял ее с собой на пальминские съемки, чтобы познакомить с кинокамерой. Она ведь так трогательно тогда играла в актрису, с таким ажиотажем перевоплощения, что могла бы заиграться. Именно последнее его тогда и насторожило.

До чего же она на самом деле доигралась?

И Рунич решил пропутешествовать в Сэнт-Буше. Зачем? Увидеть в сиянии дивных глаз отблеск старых московских дней? Неужели, вглядевшись в холодный прозрачный зрачок, удастся разглядеть ресторацию на Пречистенке, столики, расставленные под пыльными липами? Или грустные переулки вокруг Ордынки? Как, говорят, знамениты в России крупные планы ее глаз!

Так поехать ли? Сказывалось вино, выпитое во славу «великого хитреца русской прозы», как именовал Гоголя антиквар.

Поехать, поехать! Да просто поболтать!

И вот они уже спускаются по деревянной лестнице замка-санатория.

«Как здоровье? Лучше?» — «Откуда вы узнали?» — «Видел статью в русской газете. Поклонник Иды Верде все прознал».

Рунич усмехнулся, произнося ее фильмовое имя.

Она по-девичьи прикусила губу и пожала плечами — дескать, так уж получилось.

«Можно спуститься в бар, хотя…» — «Как далеко вам можно путешествовать?»

Вопросы-ответы скользили, и они скользили по ним дальше-дальше от веранды для солнечных ванн, от коридоров, которые сразу показались Иде больничными.

Руничу нестерпимо хотелось перейти с ней на «ты». Наверное, соскучился по прошлому, по суетливой Москве, где не был столько лет — так ни разу и не приезжал после гибели Пальмина.

— Сходим вниз в городок? — спросила Ида. — Подождете в баре, я оденусь?

Он кивнул, улыбнулся и отвернулся к барной стойке, чтобы дать Иде возможность уйти и быстрее вернуться.

Глава шестая

Без Иды

В доме остался запах Идиных духов — тонкий цитрусовый аромат, — и Лозинский поймал себя на том, что ощущает свободу. Во всяком случае, так ему казалось в первый вечер. И во второй. И в третий.

Серел закат — весь день собирался дождь, и солнце было надежно спрятано за облаками. Лозинский опять никуда не пошел. Сидел на террасе. Разглядывал фотографии статистов.

Обычно подбором лиц занимался помощник. Но Лозинскому хотелось быть одному. Последняя неделя прошла в такой утомительной гонке, сборах, покупке билетов, беготне по магазинам, переговорах с санаторием, что теперь любое чужое присутствие воспринималось как лишнее усилие. Он тасовал фотографии, как карты. Мелькали чужие улыбки, ухмылки, жалобно поднятые брови, губы бантиком — будто пролистывался ненаписанный сценарий, неснятая фильма. Последняя фоточка скользнула со стола на деревянный пол, порыв ветра подхватил ее и выкинул с балкона — пируэт, другой, и бумажка шлепнулась в заросли боярышника.

Слуга принес легкий ужин — ростбиф и салат, — и Лозинский перестал думать об утраченной фотографии, на которой, может быть, лицо несчастной простушки, ожидающей в дешевой парадизовской гостинице телеграммы с вызовом на съемку.

Любая мысль была ему в тягость. Мучительно не хотелось делать досъемку для невезучего фильма. Все равно, пока Ида не вернется, судьба фильмы будет висеть на волоске — так зачем же делать лишнюю работу! Однако это означает, что и гонорар выплачен не будет.

Он пошел спать злым и раздраженным, с ощущением, что его загнали в тупик.

Злым и проснулся. Холодный душ, который обычно снимал напряжение и поднимал тонус, только умножил злость. Колючие потоки воды колотили по плечам, он поднял к ним лицо — и сразу вспомнил, как Иду вытаскивали из этого треклятого моря. Замерзшую, зуб на зуб не попадает — будто играет какую-то нищенку. Кстати, именно это и не сняли, а могло бы пригодиться.

Через час он был в просмотровой зале.

Наконец проявили материал, отснятый на Апшероне.

Народу набилось немало — рассказы, о том, что происходило на Каспии, распространялись по студии с невероятной быстротой. А еще болезнь Иды Верде, о которой трубили все газеты. Фильмовые люди устроились вдоль стен и на полу перед экраном. Кто-то скандалил из-за заранее занятых мест. Просто настоящая премьера, а не рабочий просмотр.

На что смотрит Нахимзон и где он вообще?

— Рувим Яковлевич! — Лозинский заметил лысоватый затылок своего директора в первых рядах. — Это что ж такое?! — Он хотел было устроить здоровую истерику и выгнать из залы лишних, но киномеханик, увидев, что режиссер вошел в залу, дал команду выключить свет.

Все мгновенно затихли.

На экране пошли крестики ракордов, которыми отмечаются начало и конец каждой части.

Замок неплох — и тайна, и морок. Ящерица идет прямо в кадр. Хорошо.

Лозинский немного успокоился.

Вот Ида бежит вдоль моря к горизонту и неожиданно оглядывается — вполне дивно.

Пленка кончилась, экран осветился бесстрастным белым светом.

В зале царило молчание.

Следующая часть — шторм.

«Где он, однако, господа?» — чуть не выпалил вслух Лозинский.

На экране совершенно спокойно, даже с каким-то наглым умиротворением перекатывались… нет, не волны, волнами это не назовешь. Легкие морщинки. В воде мелькнула голова — и исчезла. Рассыпались легкие серебряные брызги. Самое ужасное, что все казалось декорацией. Ни мрака, ни ужаса, ни катастрофической стихии. Стакан воды без бури.

Лозинский заледенел.

В зале зашевелились. Потянулись струйки дыма — закурили.

Зажегся свет.

Нахимзон встал и, бросив на Лозинского растерянный взгляд, поднял руку, призывая к тишине.

— Господа, пока все. Признательны за внимание к нашим трудам. Дальше смотрит только съемочная группа.

Зрители потянулись к выходу.

В пустой зале Лекс отсмотрел еще два дубля.

Равнодушная наглая волна. Вдалеке мелькают руки, голова. Один крупный план Иды, пытающейся вырваться из воды, но — боже милостивый! — выражение лица настолько по-детски перепуганное, совсем не из этой фильмы. Бред! Абсолютный бред! И виной тому несусветная жара — морок все исказил. Или табачок, который приносил старик Феодориди? Убить! Растерзать!

Он измучил до полусмерти Иду и… И теперь надо просить у Ожогина павильон, два ветродуя, надо строить нос баркаса! А это — деньги, деньги, деньги!

Лекс не помнил, как вышел из просмотровой залы, как свернул с дорожки и пошел через сад, который отделял корпус с конторами от павильонов, раздавая тумаки невинным цветкам рододендрона, розовевшим на кустах. Сама мысль о том, что придется снимать все заново, вызывала приступ тошноты.

К черту все! Покончить с этой фильмой! Раз и навсегда! Пойти к Ожогину и прямо сказать, что готов заплатить неустойку.

Он развернулся и быстрым шагом направился к конторе.

В кабинете Ожогина Лекс сел было в кресло, достал из портсигара сигарету, но тут же вскочил — лихорадочное нетерпение гнало его, — подбежал к окну, уставился на широкую главную аллею, по которой сновали люди, нервно затарабанил пальцами по подоконнику, потом с видимым усилием повернулся к Ожогину. На его лице было какое-то жалкое и мучительное выражение.

— Александр Федорович… — с трудом выговорил он. — Александр Федорович… Придется…

Ожогин внимательно наблюдал за ним. Он уже понял, с чем пришел к нему Лозинский — хочет просить о закрытии проекта, — и прикидывал, что обойдется дешевле — действительно закрыть или ждать Иду и настаивать на завершении. Но при виде мучительного выражения лица, бисеринок пота на лбу, закушенной губы вдруг испытал острую жалость к этому надменному человеку, которого всегда недолюбливал. Лозинский страдал, и страдал сильно. Болезнь Иды, ее отъезд как будто надорвали его.

Ожогину явственно вспомнилось то время, когда он сам переживал потерю первой жены, великой дивы Лары Рай, которая обгорела во время пожара на съемках. Месяц он просидел возле ее кровати в больнице, а когда привез домой… На следующий день она застрелилась. Сам он чудом не сошел с ума.

Ожогин почувствовал озноб и, тряхнув головой, чтобы отогнать морок, обратился к Лозинскому.

— Что, не хотите снимать «Охоту на слезы», Алексей Всеволодович?

— Не могу! — почти выкрикнул Лозинский и тут же заторопился. — Пока не могу. Может быть, когда вернется Ида… Но если вы решите закрыть проект, я не буду возражать. Неустойку мы, конечно, выплатим.

Ожогин задумчиво покатал во рту сигару.

«Мальчишка, — подумал он. — Первый раз столкнулся с трудностями и сразу рубит концы. Может, правда разорвать контракт? Но тогда он у меня больше ничего не снимет. Пожалеет — а поздно».

Мысль воспользоваться слабостью Лозинского, его несчастьем показалась Ожогину гадкой.

— Ну-ну. Сразу и о неустойке, — сказал он. — Возьмите паузу, дождитесь госпожу Верде. А чтобы группа не простаивала… Есть у меня тут один плаксивый сценарий. — Он позвонил секретарше и отдал короткое распоряжение. — Сейчас принесут. Мелодрамка модного в прошлом крестьянского поэта, кудрявого друга американской танцовщицы. Если хотите, снимайте. Вот вам и передышка. Однако мелодрама — это женское лицо…

— Ах, Александр Федорович! — вскричал обрадованный Лозинский. — Лицо нарисуем, играть заставим.

— Ну, рисуйте, — ответил Ожогин. — Только, умоляю, не тащите никого из Художественного театра. Они сейчас на гастролях в Симферополе. Как начнут искать на площадке «зерно», толковать о предлагаемых обстоятельствах да рыдать в кадре настоящими слезами — хоть святых выноси! Зрители до этого еще не доросли. Возьмите кого-нибудь из новеньких, неизвестных, тогда можно будет урезать бюджет и за счет этого сократить долг ваших апшеронских съемок. Да, и вот еще что, — голос его стал жестким. — Съемки мелодрамы — за треть гонорара.

Выйдя на улицу, Лозинский присел на скамейку и пробежал глазами несколько страничек сценария. Здесь было все, чего он терпеть не мог: крестьянская жизнь, демоническая деревенская красавица, влюбившаяся в заезжего художника, лютый папаша, желающий приструнить дочку, утопившийся жених, а главное — избы, овины, свиньи, коровы, сарафаны и плисовые штаны.

Лекса снова охватила злость. Уж не вляпался ли он на этот раз еще хлеще?

«Треть гонорара — это настоящее свинство», — думал он, шагая по парадизовской аллее в сторону бюро по найму актеров.

Он шел, чуть наклонясь вперед, как будто сопротивляясь ветру, дувшему в лицо.

Когда на съемках у него случались такие припадки, Ида говорила, что он похож на пьяного Пьеро. Однако в отличие от Пьеро злость приподнимала его над землей и давала силы.

Конторой, которая пригревала актеров, желающих пробиться на экран, заведовала дородная дама с характерным именем Олимпиада Ксенофонтовна. Она лично раскладывала фотографии, сотнями приходившие на адрес «Нового Парадиза», по ящикам, обустроенным по системе: внизу — характерные роли, клоунада, бурлеск, а чем выше — тем ближе к лирическим героям и героиням. Олимпиада Ксенофонтовна была высокого мнения о любви.

Лозинский пришел без предупреждения, один, без свиты, и Олимпиада растаяла.

Топоча слоновьими ногами, она вела его между шкафчиков березового дерева, открывала ящики, доставала фотографии, шелестела снимками, раскладывая их перед Лозинским, как пасьянс.

— Эта хороша для танцев и костюмных ролей! А эта чудесно смотрится под дождем — ей делали специальную пробу с поливальной машиной. У вас, Алексей Всеволодович, в картине будет идти дождь? — щебетала архивная матрона.

— Сомневаюсь, — бурчал в ответ Лозинский.

— Тогда посмотрите на эту: совершенно рыжая, видно даже на черно-белой пленке! Здесь девы-рыбы. Они все грустят да плачут. А вот Зизи Шталь — ну не глупейший ли псевдоним? Она у меня лежит в ящике выскочек — это девицы, которые хотят кого-то копировать. Не очень я в них верю, но, думаю, могут возникать случаи, когда они окажутся кстати.

Лозинский практически не смотрел на мельтешню лиц. Истерика прошла. Он чувствовал опустошение и усталость. Скучно. И душно. А от тела Олимпиады исходил тщательно скрываемый запах если не пота, то трудоемкой жизни. Лозинский этого не любил.

Он вспомнил свою студию, доверчивых студиек, которыми можно было вертеть как угодно, выхватил конверт с отобранными фотографиями из рук Олимпиады и, коротко кивнув, пошел к выходу. Скорей, за ворота! Домой. На веранду.

И слава святым, опять облачно. Вид солнца вызывал теперь тошноту.

Через неделю начались пробы. Лозинский лютовал. Напудренные девицы старательно вращали глазами, охотно оголяли плечи. Одна даже испуганно разрыдалась, когда Лозинский принялся на нее кричать.

Он чертыхнулся и поднялся с режиссерского стула.

— Дальше, господа, без меня. — Он повернулся к Нахимзону и сделал рукой приглашающий жест в свое кресло. — Я посмотрю потом на экране. Темы импровизаций известны: топиться, молиться, жениться, влюбиться.

Он сел в автомобиль и поехал вдоль набережной мимо тентов уличных кафе, мимо яхт, зависших на якорях в нескольких сотнях метров от берега.

Вернувшись домой, меланхолично плавал в бассейне — от кромки до кромки, туда-обратно, накрутил, наверное, с пару километров.

Распечатал телеграмму от доктора Ломона — тот был настроен позитивно, передавал приветы от Иды.

К вечеру распогодилось. Солнце стало подавать сигнальные лучи, будто предупреждая о чем-то, что происходит там, где море встречается с небом. И Лекс ни с того ни с сего решил прокатиться в Ялту.

Солнце ушло, небо стало сиренево-перламутровым, но до темноты было далеко.

Зиночка Шталева, помахивая полотенцем, брела от городской купальни в сторону дома — через три улицы от моря, на задворках маленькой булочной она недавно сняла комнатенку и погрузилась в студийные грезы, ожидая вызова на пробы.

В кафе, устроенном прямо на набережной, на полукруглой террасе, выдающейся в море, играл оркестрик. Как раз зажглись разноцветные лампочки над просцениумом, посетители негромко аплодировали, и Зиночка, присоединившись к небольшой толпе, остановилась послушать музыкантов.

Лозинский, которого получасом раньше окликнул Баталов, сидевший здесь с компанией, собирался уже уходить, когда увидел бледное лицо. Девчонка завороженно слушала глупенькую мелодию. Была она, видимо, после купания — с мокрыми волосами, — лицо светилось мечтательным удивлением, и в наступающем сумраке это напомнило Идину отрешенность.

Лекс встал из-за столика. Ему нужно было чем-то перебить настроение.

Подошел к девице, похвалил скрипача, спросил, хороша ли вода.

Скоро он оттеснил ее от толпы, и они уже шли вдоль набережной.

По всей видимости, девица его не узнала. Тетеха.

Она вертела головой, балаболила, рассказывая про свое синематографическое будущее и принимая его почему-то за местного врача. Иногда, когда она отворачивалась к морю или нагибалась, чтобы поправить застежку на сандалетке, Лекс видел Идину шею или скулу. Волосы ее высохли, и кудри, выстриженные, как у героини «Чудачеств госпожи Ноль», встали облаком вокруг затуманенной головки.

Гостиница попалась на пути очень скоро. «Две волны» — синие ставенки окон, белая дверь. Если бы он знал, что несколько лет назад здесь коротала дни знаменитая ныне Ленни Оффеншталь, сбежавшая тогда в Ялту после дурацкой стрельбы в театре на показе ее документальной фильмы!

Он попросил девицу замолчать. Сказал, что синема никогда не будет источать звуков — никогда! Это искусство света, тени, скорости, поз и чувства. Очень много чувства, мадемуазель.

То, что он находится в гостиничной комнате со старлеткой, вызывало в нем брезгливость. Да и не распустит ли она ненужные слухи? Но открыть крашенную густым синим цветом дверь и выдворить ее тоже было невозможно. Он уже опускал требовательную руку ей на шею, длинными пальцами теребил кудри, отодвинул лямку сарафана, указав, что пора его снять.

В окно светила выскочившая на небо луна — и новоиспеченной Зизи Шталь (восхищающейся собой! не она ли смелая и опытная молодая актриса!) ее свет показался сиянием студийного лампиона.

На мгновение она вдруг напомнила Лозинскому Зиночку Ведерникову, его невесту, тогда, эпоху назад. Но это мгновение быстро улетучилась. Все оттого, что комната такая — холодный полумрак, лунный свет, два открытых окна, пустивших легкий сквозняк, который будто стирает «картинку», выдувает происходящее из комнаты.

Девица оказалась покладистой, даже более чем. С ней было удобно — послушный манекен. Для Лекса, ушедшего в свои мысли, она была почти бестелесна. Однако, тешась со своим воображением, он легко находил ее грудь, ложбинку на спине, мягкие бедра и — раздвигал, опрокидывал, поднимал пальцами подбородок, отворачивая лицо.

Очень неплохо, думал он, одеваясь.

Девице он сказал, что она может остаться до утра. Положил на столик купюру, оплатил комнату и даже попросил портье принести ей к завтраку букет цветов. Не розы — но какие-нибудь васильки, что-то в этом роде.

В конце концов, он хоть как-то отодвинулся от апшеронской фильмы. И от Иды, которую — теперь ему это стало окончательно ясно — безотчетно обвинял в провале съемок. Она с самого начала над ним смеялась. И эти ее идеи, такие сложные, что их почти невозможно фильмировать! Из-за ее капризов он профукал съемку шторма. И сама она чуть не погибла, чем превратила его в злодея!

Он шел быстро по ярко освещенной лунным светом дорожке и вдруг замер.

Как же это раньше не пришло ему в голову! К черту мелодраму, которую он заранее ненавидел! К черту крестьянскую жизнь! Продолжать съемки «Охоты…»! Не ждать Иду! Завтра же собрать группу! Эта глупенькая старлетка — как ее там, Зизи? — заменит диву Верде. Позы она уже выучила. И жесты. И взгляд. Остальному он ее научит. Надо лишь чуть-чуть подтянуть глаза — сделать их не такими круглыми и плоскими — и подрезать ноздри. Нос должен быть тоньше и изящнее. Да, и щеки кругловаты. Ну, здесь все просто — отправить к дантисту, вырвать задние зубы. В Холливуде давно так делают, чтобы щеки казались изысканно-впалыми. На все про все уйдет неделя. Ну две. В конце концов, лицо можно слегка затенять.

Лекс почувствовал долгожданное умиротворение, как бывает, когда принимаешь верное решение. С девицей хорошо — она послушна. Эдакий глиняный болванчик. Лепи, что хочешь. Будет только смотреть восхищенными глазами да благодарить.

Он глубоко вздохнул и повернул обратно в гостиницу, где в комнате с синими ставнями лежала, счастливо улыбаясь, Зизи Шталь.

Глава седьмая

Надменный Рунич

Впоследствии их первый вечер с Руничем в Сэнт-Буше вспоминался Иде как калейдоскоп цветных картинок, мгновенная смена планов.

Она стрелой взлетела к себе в номер. Поспешно оделась. Брюки и свитер джерси, замшевые сапоги, в которых привыкла гулять как в тапочках. Только бы сейчас силы — раз! — и не оставили ее.

Ида торопилась, но чувствовала себя удивительно спокойно. Как будто ее ожидает домашний пикник.

Звякнула чугунная дверь лифта, и Ида вышла в холл.

Рунич сидел в кресле с газетой, на низком столике — бокал с толикой коньяку. Из полутьмы бара его фигура была выхвачена светом торшера. И имя Руничу было — меланхолия. Весь в себе. Наверное, опирается взглядом на столбец текста, как на парапет балюстрады, отделяющей променад от бездны обрыва — и скользит по строчкам, левитирующим над бездной.

Завидев Иду, Рунич легко встал.

У портье Ида оставила записку доктору Ломону.

Они вышли из гостиницы и по каменному тротуару пошли вниз, через розарий, к небольшому озеру, за которым начиналась единственная улочка Сэнт-Буше.

Рунич заговорил о том, что французские деревенские дома, сложенные из серых слюдяных камней, напоминают ему скелеты древних огромных моллюсков — сотни лет назад их обжили и превратили в жилища.

— Какое прекрасное сравнение, Юрий Константинович, — отозвалась Ида.

— Вам нравится? Ну и хорошо. А какова апшеронская пустыня? — Он и спрашивал, и почему-то избегал какого бы то ни было упоминания о синематографе. Как будто она разболелась, к примеру, после исследовательской экспедиции, а не оттого, что подставляла свое знаменитое лицо свету юпитеров и кинокамере.

— Сиротская пустыня… Нет, конечно, не сиротская, а эфемеровая. Едва не свела нас с ума. Я придумала там историю… — Ида запнулась: слишком уж разоткровенничалась она с Руничем. Почему вдруг? Но не могла остановиться. — Попробую рассказать. Там бродят стаи женщин, полностью задрапированных в темные одеяния — только прорези для глаз оставляют. И я подумала: а что, если героиня фильмы прячется от преследования под такое покрывало, а потом зрители ее теряют. В буквальном смысле слова! Понимаете, на экране множество разных женщин в никабах и паранджах, и невозможно понять, кто из них героиня. Та, что спешит вниз по улице, или та, что в спешке закрывает окно.

— Да вы, Зинаида Владимировна, настоящий драматург, — откликнулся Рунич. — Вот уж не подозревал!

«Ах вот наконец и старый добрый Рунич — едкий и самовлюбленный!» — пронеслось в голове у Иды.

А он уже рассказывал — врал, конечно, — про замысел поэмы, «очень простой, почти с детективным сюжетом», про призрак — душу случайно погибшего инженера, который следит, чтобы все было в порядке у его невесты. Она живет в его старой квартире, где все ломается: бьется люстра, перестает течь вода, барахлит газовая горелка, — и он должен напряжением воли ей помогать, спасать.

— Или наоборот — может быть, он на самом деле хочет добиться, чтобы невеста поскорее с ним соединилась, а она уворачивается, вызывает газовщика, электрического мастера, — продолжал Рунич.

Ида удивленно подняла брови — история, однако, горькая и, в сущности, сумасшедшая, — но промолчала.

Рассказывая, Рунич смотрел в сторону и иногда выписывал в воздухе рукой пантомиму: вкручивал перегоревшую лампочку, зажигал спичку.

И сквозь сереющий воздух Ида видела всю историю. Господи, как ясно и смело он мыслит. Как легко его понимать. Остановись, душенька, — ты сейчас опять в него влюбишься. И теперь уж не для шика, как в детстве — чтобы похвастаться перед университетскими подругами. Может быть, когда она была девчонкой, именно это ее и манило? А совсем не мода на известного поэта, которого надо во что бы то ни стало соблазнить?

Ей хотелось говорить с ним обо всем: о сменяющих друг друга смыслах, о сюжетах, тени которых мелькают у нее в голове, о Лозинском, с которым шикарно пройтись по «Новому Парадизу» и заставить глазеть ротозеев, но на самом деле он — «человек зеркал», и часто рядом с ним у нее случаются приступы невыносимой клаустрофобии.

— Такое новое словечко — клаустрофобия? Вы слышали о нем, Рунич? — спросила она вдруг.

Он кивнул и взялся рассказывать про дирижабль.

А Ида подумала, что ей хочется поговорить с ним о болезни, которая поселилась в ее теле, как живое неуловимое существо — со своими планами, идеями — и о которой она боялась говорить с кем бы то ни было.

Они уже подходили к маленькой круглой площади, в центре которой стояла невысокая стела в память о погибших в Великой войне, украшенная неизменной алой розой. Деревянные ставни лавки зеленщика, откуда горничная каждый день приносила ей малину, были закрыты. Ангел простер над городком оба крыла.

Она споткнулась и оперлась о руку Рунича. И было приятно коснуться его прохладной, слегка морщинистой кожи.

Пробежались — как быстрым дождем — по вопросам о жизни.

Значит, он за эти годы ни разу в Россию не возвращался? Да, так получилось. Премия, полученная при содействии, кстати, вашей матушки — надеюсь, здоровье ее в порядке, — давно иссякла. А стихи? Стихи по большей части прячутся. Появляются, но в масках обывателей, если вы понимаете, что я имею в виду — подделки. Понимаю. Но пишу книжки о живописи — там, где я живу, обретается несколько русских художников. Где же это? В городке Хуан-ле-Пин, пять яхт, две улицы, пять домов.

И ни одного вопроса про ее карьеру, про Иду Верде, про «Сияющее лицо незнакомки» и «Грезы в полдень», впрочем, здесь русские фильмы, наверное, не особенно показывают. А в его ле-Пине вряд ли есть павильон синетеатра. Надменный Рунич!

— А как вам понравится кошмар в последнюю мою ночь на Апшероне — я вела вдоль набережной на поводке черепаху! — Ида сама повернула разговор от частных вопросов-ответов к светской болтовне. — Эдакая дама с рептилией вместо собачки. Давайте присядем. Кажется, я уже устала — не хочу доводить до момента, когда буду валяться в кресле, как тряпочка, и придется звать доктора Ломона. — Она направилась в сторону застекленной веранды.

Внутри провальсировала пара — от одной стены ресторации к другой. И оба — Рунич и Ида — одновременно вспомнили встречу около аквариума в новом московском зоосаде, когда он только открылся.

— Где сядем? Может быть, в углу на диване будет теплее? Там, кажется, камин? — хлопотал Рунич, что было так не похоже на него прежнего. Он играл, сам толком не понимая во что. Зачем-то эта красавица, мало похожая на неуклюжую в своей надменности глупышку, которая донимала его в далекой Москве, с ним откровенничает. Зовет разделить ее слоистый, запутанный мир. Теперь уж да, очень интересная особа, очень. — Я хотел вам предложить отправиться в трактирчик чуть выше в горах. Его держит то ли венгерка, то ли полька, встречает клиентов босиком и объявляет, что если хлопнуть, как она выражается, рюмку водки, то в супе зажигаются огни!

— Да вы сами это придумали, Рунич, про огни в супе, — откликнулась Ида.

Она почувствовала, что немного вспотела, и не знала, расстегнуть ли блузку и, запросто попросив официанта принести салфетку, вытереть шею — Ломон велел ей поступать именно так, если ее настигнет болезненная потливость. Ни за что не переохлаждаться!

— Предположим, сам. Но не хотел выглядеть совсем уж хвастунишкой, — рассмеялся Рунич. — Месье, — остановил он проплывающего мимо юношу с подносом. — Вы не принесете нам еще несколько салфеток? — Официант кивнул, а Ида с благодарностью посмотрела на спутника.

— У меня даже нет сил идти в дамскую комнату. Простите, но я должна расстегнуть несколько пуговиц и промокнуть шею. Иначе потом опять не засну от кашля — хватает малейшего дуновения.

— Я, как вы понимаете, только «за». При каких еще обстоятельствах я смогу увидеть, как вы расстегиваете верхние пуговицы… — проговорил Рунич, рассматривая этикетку на бутылке вина, которую принес гарсон.

— Тогда подвиньтесь и сядьте так, чтобы этого не видела вся зала, — рассмеялась Ида.

Ужин был прекрасен, и прекрасна их болтовня: слова, смыслы, строчки, рифмы, сны, цитаты — все мешалось, летело, шипело, таяло. Только о синематографе они так ни разу и не заговорили. Ни о ее ролях, ни о Лозинском, ни о Пальмине, ни о «Чарльстоне на циферблате». Это как будто стало обоюдным решением, мгновенно принятым, когда они встретились.

Ей пора было возвращаться.

Три бокала красного вина развязали язык, раздвинули занавес фантазии, но пока ее вел инстинкт самосохранения. В спальню, в пижаму, в кровать. Утром ингаляции, грязевая ванна. Только не пытка разрывающего кашля, не пожирающая топка лихорадки, не кошмары, которые лишь недавно прекратились.

— Надо попросить позвонить в отель, чтобы принесли шубу. Вечером мне без нее нельзя, — сказала она Руничу, отодвигая бокал с недопитым вином, бархатным, обволакивающим горло.

— Уже. Уже позвонил, госпожа Верде. — Он посмотрел на нее исподлобья.

Вот вам, пожалуйста, наконец его знаменитый взгляд — ироничный, исподлобья. От которого сгорали барышни, разглядывая в гимназическом коридоре фотопортрет поэта, купленный Ведерниковой в книжной лавке на углу Староглинищевского переулка и Дмитровки.

Ида испугалась, что у нее сейчас выступят слезы, и подняла глаза к потолку, будто рассматривая витиеватые плафоны.

Он проводил ее, откланялся. И остался у входа поджидать карету таксомотора.

Уже почти стемнело, вытянутый конус церквушки стал густо-синего цвета, с площади доносился счастливый смех, перебиваемый неумелым пением. Все вместе это напомнило Руничу чью-то дачу, станцию, счастливое вечернее возвращение домой после дня беспечных услад. Но воспоминание быстро полиняло — ни с того ни с сего крупными каплями пошел дождь.

Прибыл автомобиль.

Засыпая, он вспоминал, что утром, поджидая поезд около павильона железнодорожной станции, даже не думал о том, чтобы отменить свое возвращение домой. Поездка к диве трактовалась как причуда, дань былым эйфориям — сколько тому уж лет: таксомоторы и извозчики, пропадающие в ночной Москве, и как результат — ничего похожего на мечту, толкающую путешествие. Чудны дела твои, кто бы Ты ни был: первый раз в его жизни маршрут оправдал себя. И более чем — на тысячу процентов как минимум. Ни на что, кроме пассов, вздохов и воскликов, от которых хочется сбежать к заветной ночной одинокой полубутылке коньяка, он не рассчитывал.

А ведь она потрясла его. Да, потрясла. Она не просто изменилась — вот в чем загадка. В Иде Верде не было ничего, абсолютно ничего от Зиночки Ведерниковой. Фокус? Что за фокус? Такая уж великая актриса? В своем роде.

Ворочаясь с боку на бок, он из кубиков прошлого и настоящего складывал Зинаиду Владимировну Ведерникову — но абрис лица тут же рассыпался, таял, исчезал. Удивила и почти заворожила — на этом можно и засыпать. Но чем?

Договорились, что по поводу новой встречи она даст знать ему в гостиницу, где он остановился. Соседняя деревенька под названием Люм-де-Пеш.

Через несколько дней решено было поехать на выставку в Домьен.

Рунич был представлен доктору Ломону и обязался взять на себя всю полноту ответственности.

Недавно открытый художник Жак Вилье специализировался на городских экстерьерах в жаркий полдень. Синий, фиолетовый и желтый цвета. Пустынные улицы. Отвесные тени. От картин исходило физическое ощущение непобедимого зноя.

Ида и Рунич бродили по разным залам, потеряв друг друга из вида.

Она вошла в последнюю комнату галереи, где висело только одно, внушительных размеров полотно, и увидела, что в углу, у маленького оконца, стоит Рунич.

— Представьте, Зинаида Владимировна, я долго ходил кругами перед тем, как зайти в эту комнату, и не видел, чтобы отсюда кто-нибудь выходил. Не окажется ли, что это полотно поглощает посетителей?

Ида остановилась напротив картины. Холст пять на десять метров, не меньше. Угол пустой улицы, круглый столик, пустой стакан — и в половину холста дверь, которая ведет внутрь дома, в черную прохладу. Однако она искала Рунича и пошла теперь к нему. Зачем ей себя останавливать, в конце концов?

Она встала почти вплотную и почувствовала тонкий аромат, исходивший от кремовой сорочки, подхваченной завязанным на поясе свитером. Запах болотной травы вечером.

Она стояла совсем близко, но Рунич не чувствовал ее тепла, ее дыхания. В голове мелькнуло смешное сравнение, что она похожа на цаплю, которая нетерпеливо перебирает ногами и, подергивая острым профилем, прислушивается, принюхивается к цели, нарочно отводя в сторону скрытный взгляд. И вдруг в одну секунду, в одно мгновение он понял, что его беспокоило, что настораживало в этом идиллическом восстановлении старого знакомства: то, что случилось с институткой, превратившейся в фильмовую грезу, походило скорее на раздвоение личности.

И раздвоение ли? А может быть, размножение? Вот это было бы точнее. Теперь он чувствовал почти физически, что с ней происходит — как она скользит из одной сущности в другую, без усилий наполняя, заполняя каждый новый приглянувшийся ей образ, избавляющий ее от тягот предыдущего, наскучившего или утомившего своими обязанностями.

«Хорошо ли это кончится?» — подумал Рунич.

Не стоит ли списаться с ее отцом? Но как это можно, знаете ли, объяснить на бумаге? Воспаленная фантазия немолодого любовника? Да почему же любовника? Не хватает, однако…

— Когда я была маленькая, вы меня отталкивали. А сейчас можно? — спросила она, не очень понимая, какую роль играет и зачем.

Рунич стоял спиной к картине. В ее масляных чертогах все шире открывалась дверь, нарисованная бордовой краской.

Так Иде казалось.

— Все-таки Ида Верде… — полушепотом и полувопросом произнес Рунич, не приближаясь к ней и не отодвигаясь. — Дива Верде играет потерявшуюся русалку? — Он пристально смотрел на нее.

— Ну хватит, — вдруг резко оборвала она словесную игру.

Провела кончиками пальцев по его бровям и жестким морщинкам около глаз.

Он вздрогнул. Взял ее за запястье — для того чтобы оттолкнуть? Жест его показался чуть ли не брезгливым.

На мгновение они застыли в странной мизансцене.

— Хватит, значит, хватит, — тоже довольно холодно сказал он, поцеловал ее ладонь с внутренней стороны и пошел губами выше, выше по тыльной стороне руки.

По узкой средневековой улице, по обе стороны которой торговали разнообразные лавчонки, они шли как солдаты. Молча. Целеустремленно. Не связанные ничем, кроме движения вдоль одной линии.

Так же молча вошли в гостиницу и в комнату на первом этаже, которая странным образом походила на картины Вилье: почти пустая, без буколических излишеств. Зеркало в простой раме. Деревянный стол. И квадратная кровать в центре, поставленная изножьем строго к двустворчатому окну от пола до потолка — будто это не кровать, а гигантская театральная ложа, из которой можно наблюдать суету площади, если раздвинуть шторы.

Рунич разжег камин.

Сразу и окончательно Ида поняла, что ее времяпрепровождение с Лексом — лишь поза. Шикарная фильмовая игра в страсть — с обеих сторон и с наслаждением. Но с наслаждением от игры, а не от страсти.

Здесь оказалось другое. Без декораций и продуманных мизансцен.

Молча, сосредоточенно Рунич служил ей и одновременно исследовал ее. Одежду, от которой он скрупулезно ее освобождал. Тело, которое рассматривал, останавливаясь на отдельных фрагментах, выясняя строение — для чего касался ее то сухими пальцами, то странно колким языком.

Она вспомнила, как в бакинской клинике ей делали рентгеновский снимок легких и как она так же недвижимо лежала на столе, сервированная для изучения. Да, он изучал ее.

Ей сделалось страшно — будто она оказалась на кушетке у средневекового алхимика, на которого, теперь она поняла, похож Рунич. Привлечь его к себе она стеснялась — точнее, сюжет разворачивался иначе, как говорят фильмовые.

Но тут он, сидя у ее ног, поднял ее тело, которое она ощущала почему-то как лист растения — лист, на котором, наверное, нанесены знаки, известные только ему, — и прижал к себе. Чтобы знаки эти отпечатались на его коже.

Чуть не задохнувшись, Ида всхлипнула. Она перестала понимать, где находится. Может быть, все это происходит в темной руничевской квартире-библиотеке в той ноябрьской Москве? Неужели она влюбится в него без игры? Без юпитеров, без невидимого, но подразумевающегося объектива кинокамеры?

— Как же, моя девочка, мне тебя называть? — были первые слова, произнесенные Руничем. Он сидел на краю кушетки, запахнув полы халата, и подтыкал белый плед у Иды под подбородком, продолжая поверх ткани гладить ее тело. — Какой для этой истории ты придумаешь псевдоним?

Он лгал ей. Он видел на экране «ускользающую Иду Верде» в маленьком русском кинотеатрике в Париже — улица Вьевель, Латинский квартал. И не одну бессонную ночь думал о ее взгляде, устремленном в никуда. И не только о нем. Но надо отдать ей должное — мечты не имели ничего общего с тем, какой на самом деле оказалась прозрачная Верде.

Глава восьмая

Подделка

— Стоп! Стоп! Все не так! — крикнул Лозинский и выскочил на середину павильона, туда, где возле накрытого стола стояли Зизи и Баталов. Баталов скалил белоснежные зубы. Лозинский бросил на него уничтожающий взгляд, и тот перестал улыбаться. Лекс повернулся к Зизи: — Вот что, милая. — Он с трудом сдерживал себя и сам слышал, как дрожит его голос.

Только бы не заорать! А, собственно, почему бы и не заорать? Кто ему запрещает?

Он знал, что вслед за истерикой сразу приходит облегчение.

Зизи, конечно, начнет рыдать, и эти ее рыдания подействуют на него как успокоительные капли. И почему ее готовность во всем подчиняться ему действует так умиротворяюще-расслабляюще? Как сладкий леденчик на младенца?

— Вот что, милая! — Он слегка повысил голос, заставив его вибрировать как бы на повышенных тонах, и у Зизи сразу жалобно скривилась мордочка. — Неужели так трудно понять? Подходишь к столу, дотрагиваешься до стакана с чаем. Ой! Обожглась! На лице — испуг и боль. Рукой хватаешься за мочку уха и отступаешь на шаг. Кажется, элементарно! Построение в три хода! У меня студенты на этюдах сложнее сценки разыгрывали! Ну что ты морщишься! Нет, я сойду с ума! — гремел он, форсируя гневные интонации.

Зизи вовсю хлюпала носом. Крупные круглые слезы катились из ее глупых глаз.

Она вытирала нос рукавом и все приговаривала, приговаривала, приговаривала:

— Да я же… да как же… да я же стараюсь… да что же такое… ничего же не выхо-о-оди-и-ит! — И она заревела на весь павильон.

— Рувим Яковлевич! — закричал Лозинский, озираясь.

Из угла выскочил Нахимзон.

— Попрошу вас, господа! Перерыв пятнадцать минут! Режиссеру надо поработать с актрисой!

И, делая рукой жесты, как будто гонит гусей, Нахимзон стал подталкивать актеров и группу к выходу.

Лозинский и Зизи остались одни.

Она все хлюпала носом, заливаясь уже беззвучными слезами, а он, подойдя почти вплотную, смотрел на нее сверху вниз. Пусть поревет. Однако иногда он даже испытывает к ней жалость. Экое бестолковое, нелепое существо. Уж не ошибся ли он, взяв ее в фильму? Ничего ведь не может. Ни-че-го! Зато он сам как никогда полон сил и замыслов.

Он взял ее двумя пальцами за подбородок и приподнял лицо к свету. Черты Иды глядели на него.

— Ну-ну, милая, не стоит так убиваться, — ласково сказал он. — Мы сделаем все по-другому. Я знаю как.

— А вы не будете больше ругаться? — по-детски всхлипнула Зизи, и Лозинский усмехнулся.

— Не бойся, не буду.

Ему нравилось, что она обращается к нему на «вы», а он к ней — на «ты». В этом было что-то очень правильное. Он провел рукой вниз по ее шее, легко расстегнул верхние пуговицы блузки, наклонился и поцеловал ямочку между ключицами и ниже — грудь, ложбинку, из которой вырастали два бледных слабых холмика.

Быстрым движением опрокинув Зизи на стол — бутафорский стакан с фальшивым чаем, о который героиня должна была обжечь пальцы, со звоном полетел на пол, — Лозинский задрал ее юбку, стащил панталончики и через секунду был уже в ней.

Он действовал быстро, деловито — времени на преамбулы не было — и в то же время испытывал удивительную полноту ощущений, проживая каждое свое движение, прикосновение к Зизи, удар сердца так отчетливо и долго, словно все происходило в замедленной съемке.

С того вечера в гостинице «Две волны», которую Лекс провел с Зизи, прошло три недели.

Все годы брака с Идой он не искал пассий на стороне. Ему и в голову это не приходило — он вожделел ее с первого дня, с первой секунды, когда высокомерная, брезгливая девчонка появилась в его киномастерской. И она ни разу не отдалась ему целиком. Они извивались в объятиях друг друга, они любили провоцировать друг друга, а особенно окружающих, они вели себя раскованно и рискованно. Но оставались партнерами по спектаклю. Даже ласковый шепот, нежная беготня пальцев — все теперь казалось ему продолжением приключения, в которое оба пустились в тот снежный день, когда он молил ее выйти за него замуж. Они доводили друг друга до сладострастия — иногда изворотливо, иногда непринужденно, — но сливались воедино для того, чтобы самим насладиться зрелищем дивного букета, который являли.

С начала работы над этим фильмом, мучительным, превратившимся в лабиринт испытаний, которым несть числа, — как в лихорадочном запутанном сне, — она как-то открыто стала унижать его. Или ему теперь хотелось так думать? Или апшеронская жара их чем-то заразила? Разлучил невыносимый слякотный пот? Там они перестали касаться друг друга, а потом и отдалились. И она — все дальше, дальше, уплывала ночью, болтала часами у костра с Гессом — не роман, а так… И черный шторм, который едва ее не убил, — даже он не объединил их.

Однако обезоруживающую сладость, испытанную с покорной Зизи, он не трактовал как измену. Отнюдь. Это скорее вызов обстоятельствам, обернувшимся столь неожиданным для него образом. Возможно, неожиданно выгодным.

Мысли эти вовсе не выстраивались в голове Лозинского в определенную картину; они скорее кружили — бесцельно и задумчиво, как тополиный пух.

Зизи ради того, чтобы оказаться на съемочной площадке, вероятно, готова хоть голой кататься на карусели. Взять ее в мелодраму? А стоит ли тратить силы на мелодраму?

Через пару дней он заехал к Гессу. Не столько советоваться, сколько послушать самого себя — насколько убедительными будут доводы.

— Общие планы снять с дублершей? Со спины — скандал около барной стойки, падение с лестницы в таверне и проход под дождем? — тут же стал перечислять эпизоды Гесс. — Во всяком случае, я бы попробовал на ней свет — привезли новые юпитеры. Они крепятся на колесах, и можно менять освещение в момент действия — это очень пригодится для сцены драки.

Лозинский молча смотрел на Гесса и думал, догадается ли тот о подоплеке появления на площадке Зизи. Нет, кто-кто, а Гесс никогда ничего не видит дальше своей оптики и приборов, его интересуют только контуры света и тени.

Так Зизи появилась в павильоне, где споро шла сборка декораций для продолжения съемок. Вновь вывесили табличку фильмы, расставили кресла с именами, вышитыми на чехлах. Кресло Иды Верде не принесли — Лозинский обратил на это внимание. Хотел было… Но остановился, не стал давать указания. «Посмотрим», — сказал он себе.

На площадку она ступила, качаясь от ужаса — да сколько же вокруг всего: просто страшный железный лес! Лесенки, чудища медные ползут отовсюду, хилый очкарик, как комар к махине кинокамеры прилепившийся, включает лампады и лампионы, сует прямо в лицо. На Алексея Владимировича боязно глаза поднять — здесь он не нежничает, а строгий, злой и смотрит так неприятно — поверх, как на стол накрытый.

Пробы прошли в конечном счете удачно. Двигалась Зизи плохо, но позы принимать умела, старалась, хотя и шарахалась от оператора, почему-то назначив его главной для себя опасностью.

Через неделю она освоилась, стала улыбаться или, наоборот, давать волю слезам. Как заправская актриса.

Ожогин поддавливал — хорошо бы фильм получить к Новому году, крайний срок — к Рождеству. Самые киносеансы!

И Лозинский раззадорился. Рассматривая личико спящей Зизи — натрудившиеся губы, веки, вытянутые к переносице (вот уж действительно почти Идины), подбородок, за который он придерживал ее пальцами каждый раз перед тем, как притянуть к себе, будто продолжая сравнивать, — он вдруг решил, что останавливаться не надо. Иды не будет еще долго. Этот фильм давит его, подминает под себя, надо сделать неожиданный маневр, неожиданный ход!

Наутро он повез ее в клинику, где актрисам резали носы и удаляли излишки тела в разных его частях. Индустрия красоты после расцвета киношного дела была поставлена в Ялте на широкую ногу.

В клинике улыбчивые сестры с безупречными носиками, идеальными бровками и очаровательными губками быстро сделали какие-то замеры на лице Зизи, а сам Лозинский, переговорив с доктором («Светило! Гений! Волшебник!» — на одном из недавних приемов восклицала дива Варя Снежина, подправившая у чудо-лекаря овал лица) и вручив ему пачку с фотоснимками Иды, отбыл, чтобы вернуться за результатом.

Через несколько недель в палате клиники, поставив Зизи перед широким окном, залитым осенним крымским солнцем, он разглядывал ее лицо. Нос был хорош — тонкий, изящный, с прихотливо вырезанными скальпелем хирурга ноздрями, ни следа простецкой незавершенности линий, что была в оригинале.

Глаза тоже изменились — удлинились, приобрели несколько удивленное выражение, внешние уголки слегка приподнялись. Вот только Идина прозрачность, отрешенность взгляда, погруженность в себя — этого не добиться никакими операциями. Зато не будет и саркастических замечаний, ироничных взглядов, которые обсуждает потом вся съемочная группа. Лозинский был мнительным. А голубые глаза Зизи глядели все так же плоско, и удивленное выражение, которое придавала им подправленная линия верхнего века, казалось удивлением куклы, которую впервые вынесли из магазина на улицу, а вовсе не надменностью кукловода, взирающего сверху на марионеток, что прыгают у его ног, как у Иды.

Что ж, придется советоваться с Гессом — как придать взгляду глубину. При определенных ракурсах и подсветке всего можно добиться. А может быть, на крупных планах ей надо будет прикрывать глаза. Да, именно так. Полуопущенные веки — это очень изысканно и вполне в Идином духе.

Он переключился на нижнюю часть лица.

О! Доктор — молодец. Они ничего не говорили про рот, но по фотографиям Иды тот сам понял, вернее увидел (впрочем, на то он и профессионал!) маленькую особенность: уголки Идиного рта сначала опускались, а потом резко приподнимались вверх, создавая иллюзию змеящейся полуулыбки, то ли презрительной, то ли печальной.

Результат получился лучше, чем он ожидал. Конечно, подделка никогда не станет оригиналом. Говорят, в Европе изобрели страннейшую штуку — искусственную кожу. И что из нее, дескать, шьют сумочки, кошельки и дамские туфли. И что кто-то это даже покупает. Вот только во время мороза эта штука начинает трескаться и распадаться на куски. Но в нормальную погоду ею вполне можно пользоваться.

Он бросил последний взгляд на Зизи. Небольшая отечность лица пройдет через день-другой. Впрочем, съемки можно начинать уже сейчас. Он кивнул на ворох одежды, которую принес с собой.

— Одевайся!

Зизи осторожно взяла в руки розовый атласный пояс с застежками для чулок, потрогала шелковую юбку и с удивлением взглянула на Лозинского.

— Это не мое.

— Конечно, не твое! Ты же теперь играешь роль мадемуазель Верде. Придется тебе привыкать к ее вещам. Одевайся!

Она неловко, видимо стесняясь, начала натягивать Идину одежду.

Он смотрел, как она возится с застежками юбки. Он помнил ощущение мягкого податливого тепла, которое оставляет на коже невесомый шелк. А может быть, это было тепло Идиного тела — разомлевшего, ослабевшего на весеннем солнце и оттого готового подчиняться? Не так давно — в мае, перед проклятой поездкой на Апшерон — на одном из глупых студийных пикников в горах, до которых они с Идой были небольшие охотники, а тут решили поехать, прельстившись перспективой полюбоваться цветением маков, так вот, на том глупом пикнике, когда объявили привал, и все уже расселись на пледы, и вино затанцевало в бокалах, и раскрасневшаяся Ида умопомрачительно пленительным жестом закинула руку за голову, он не удержался и на глазах у всех увлек ее в какую-то расщелину, и там по-мальчишески долго мял в руках воздушную ткань, пока не добрался до Идиного тела. И прикосновение к шелку ткани вызывало почти такое же наслаждение, как прикосновение к шелку тела.

Лозинский замычал что-то невразумительное и шагнул к Зизи.

Та сделала неловкое движение, пытаясь снять юбку, но он остановил ее.

— Не снимай! — и повалил на кровать.

Он снова мял в руках шелк, но это была не Ида. Или Ида? Другая Ида. Его Ида. Полностью его.

Ожогину он сухо сообщил, что «пока госпожа Верде поправляет здоровье, намерен в некоторых сценах использовать дублершу».

— Госпожа Верде в курсе? — спросил Ожогин.

Лозинский, не глядя на него, пожал плечами. Означать это могло что угодно: да, нет, не ваше дело.

— Чудесная девушка, — вместо ответа сказал он. — Копия Иды. При определенных ракурсах, конечно. Простовата, но должна справиться. Главное, мечтает во всем походить на Иду, даже одевается как она. Используем ее на общих планах и со спины.

— Ну что ж. — Ожогин задумчиво глядел, как тлеет кончик его сигары. — Это ваше решение. Надеюсь, госпожа Верде останется довольна. В конце концов, вам давно пора выйти из простоя.

Пересудов о том, спит ли режиссер с дублершей, пока не было. Во всяком случае, в открытую. Он пытался не позволять себе ничего лишнего в студии, старался говорить с ней сухо, во время съемок кричал, мог унизить и однажды даже поднял руку, чтобы ударить. Но сам понимал, что скоро откроет себя — в жесте, взгляде. И его отчасти забавляла, интриговала и возбуждала эта двусмысленная и двойная игра в павильоне. Игра, которую он контролировал, как ему казалось.

Он увяз в Зизи. Он уже не мог отказаться от ее покорности, которая питала его своим тягучим вязким соком. Он привыкал владеть.

Единственным человеком, который действительно злил и смущал его, был Гесс. С видимым спокойствием попыхивая неизменной трубочкой, Гесс глядел на него исподлобья с выжидательным выражением лица. Заметив его взгляд с немым вопросом, Лозинский выдвигал вперед подбородок и отворачивался с упрямым видом, свойственным слабым людям, знающим, что они не правы.

Гесс часами наводил на лицо Зизи свет, расставляя вокруг нее разнокалиберные лампионы, прилаживал фильтры, бродил по площадке в поисках каких-то лоскутков, хладнокровно останавливая съемку. Иногда оживлялся — например, когда сделал тонкий фильтр из случайно подобранного на площадке прозрачного женского чулка. Но чаще заканчивалось тем, что он едва заметно кривился, махал рукой и, возвращаясь на свое место, церемонно говорил Лозинскому: «Камера готова».

…Лозинский оторвался от Зизи. Приведя в порядок костюм, он смотрел, как она поднимается со стола. Теперь ее тело влекло его не меньше, а быть может, больше, чем Идино. Ведь именно обладание Зизи наполняло его чувством торжества. В любви с Идой он как будто каждый раз завоевывал право быть сверху — даже в физическом плане. С Зизи это право было его привилегией.

Натянув панталончики, Зизи наклонилась, чтобы поправить опустившийся чулок. Внезапно она вскинула голову и бросила на Лозинского ясный наивный взгляд.

— А Ида Верде — это псевдоним? — спросила она.

— Да, — удивился он. — А почему ты спрашиваешь?

— Просто так. — Она снова нагнулась, натягивая на чулок подвязку, и прошептала почти неслышно: — Значит, Идой Верде может быть… любая.

Истекли пятнадцать минут перерыва.

Группа возвращалась в павильон. Реквизитор нес новый стакан чая взамен разбившегося. Осветители включали софиты.

Баталов уже стоял на своей точке возле стола.

Только что он выговаривал свои претензии, зло вышагивая по курилке и зажигая одну сигарету за другой: «Позвали сниматься с Идой, а снимают с бессмысленной матрешкой! На черта мне это надо!» Слушатели понимающе кивали.

Лозинский и Зизи стояли в разных углах павильона, но всем было ясно, что происходило между ними во время перерыва. Кто-то посмеивался, кто-то прятал глаза.

Гесс из-за камеры шагнул к Лозинскому:

— Послушайте, Лозинский! — На лице режиссера появилось уже привычное упрямое выражение. Гесс заторопился: — Я только хотел сказать… Вы видели вчерашний материал? Нет? Посмотрите. Она не может играть. Надо что-то делать.

— Она не будет играть. — Гесс удивленно поднял брови. — Вы слышали о натурщиках? Это не актеры. Просто люди с улицы. Их снимают практически стоп-кадрами. Есть такая теория безактерского кино. Главное — не игра. Главное — режиссер, монтаж, мизансцена. Мы практиковали это в Москве, в моей студии. Снимать будем так: крупно — героиня стоит у стола. Стоп-кадр. Палец на стекле стакана. Стоп-кадр. Рука держится за мочку уха. Стоп-кадр. Очень крупно, на весь экран — широко открытый глаз. Так же крупно — широко открытый кричащий рот. Вот вам и ощущение боли. И играть ничего не надо. Сделаем по несколько дублей, и я смонтирую разные варианты.

— Но это будет похоже скорее на искусство фотографии, нежели на искусство кино, — усмехнулся Гесс. — Впрочем, как прикажете.

Вечером после съемок Лозинский заехал домой и, взбежав в их с Идой спальню, распахнул дверцы ее гардеробной. Какое платье выбрать? Они висели на плечиках безжизненным ровным строем, но каждое хранило отпечаток ее тела, аромат ее цитрусовых духов, создавая иллюзию ее присутствия в доме. Он зарылся лицом в юбку из зеленой тафты. В ней она была на прошлогоднем новогоднем балу в Дворянском собрании и опрокинула на себя бокал вина. Пятно потом выводили порошком, присланным из Америки. А эту розовую шифоновую блузку он считал слишком легкомысленной — в ней она была похожа на маленькую девочку, которая, в свою очередь, похожа на цветок шиповника, — а Ида любила и часто надевала на загородные прогулки. Это бледно-апельсиновое шелковое платье, прошитое жемчужной нитью, было на Иде в тот весенний вечер, перед приемом, так странно изменившим их жизнь. Ей пришлось переодеть его, потому что за минуту до встречи гостей он вошел в спальню, где она сидела у зеркала с флаконом духов в руках, и… все смялось, смешалось, полетело… Лозинский зажмурился. Да, решено, он возьмет именно это платье. Он сорвал платье с плечиков, уложил в длинную картонную коробку, прикрыл сверху хрустящей папиросной бумагой и с коробкой под мышкой спустился вниз к авто.

Через полчаса он входил в маленький домик, ютившийся на задворках булочной недалеко от набережной, где у квартирной хозяйки продолжала снимать комнатенку Зизи. Бросив коробку на кровать, он велел Зизи открыть ее.

— Одевайся! Мы идем танцевать.

Она одевалась медленно и как-то настороженно, ощупывая недоверчивыми пальцами восхитительную невесомость платья. И на лице ее был написан недоверчивый восторг.

Но вот платье было надето, волосы убраны под сетку, на шею легла жемчужная нить — недавний подарок Лозинского, стопу обняла тонкая персиковая кожа туфелек.

Она была хороша. У Лозинского закружилась голова. Он уже не мог понять, кто сейчас стоит перед ним — Ида или Зизи. И куда, интересно, они поедут танцевать?

Глава девятая

Расставание

— Мадам Лозински, выглядите вы чудесно. О причинах умолчим. — Доктор Ломон изящно подхихикнул. — Однако опасаюсь, как бы ваше удовлетворительное самочувствие не оказалось фальшивой ремиссией. И не только я так думаю — доктор Гавэ намерен делать новые фотографические снимки ваших легких.

Ломон и Ида завтракали на застекленной веранде санатория. Утренняя кофейно-булочная церемония затянулась — было начало двенадцатого, официанты уже готовили ресторацию к ланчу, а столик Иды и Ломона был заставлен корзинками с круассанами. В серебряном ведерке лукаво поблескивала бутылка шампанского. Почти допитая. С легкой руки Ломона и при молчаливом согласии Иды они чуть не каждое утро переходили от булочек, меда и кофе к искрящемуся напитку. Им это давало надежду.

— Надеюсь, здесь фотографирование будет обставлено не так страшно, как в бакинской клинике — там мне казалось, что дело идет к четвертованию, — откликнулась Ида, допивая последний глоток из хрустального стакана. — Что касается причин… — Она нежно, очень нежно улыбнулась доктору, а он делано посерьезнел в ответ.

— Естественно, мадам Лозински, — остановил он ее. — Я знаю, что, готовясь к новой роли, вы по мере сил путешествуете по окрестным городкам.

Ида расплылась в улыбке: все-таки французы есть французы — учтивы, не лезут в душу и очень высоко ценят сферу чувств. Ломон — просто душка! Дело в том, что она уже не один раз оставалась на ночь в пансионе «Скворцы» в соседней деревушке Люм-де-Пеш, где Рунич арендовал две комнаты. Ломону отправлялись в таких случаях записки. Иногда она исчезала на несколько дней.

Пансион «Скворцы» представлял собой небольшую виллу, часть комнат которой была жилой, а часть находилась в стадии тления. Дверь спальни выходила в заброшенный сад, где вперемешку цвели зимние цветы. Вчера на веселые лепестки вдруг выпал снег — почти небывалое событие для здешнего ноября — и через пять минут растаял. В комнате был камин, в котором целыми днями жгли дрова, и прозрачный холодный воздух смешивался с уютом домашнего тепла: дверь в сад закрывали после четырех, когда солнце становилось почти бесцветным.

Они подолгу валялись в постели, не стесняясь взглядов птиц и запутавшихся во временах года бабочек.

Потом Рунич садился к столу и возился с бумагами: то немного писал, то перебирал черновики. А Ида листала один из фолиантов, купленных предыдущим вечером у антиквара.

Французский ланч, который едят с полудня до двух часов дня, они, как правило, упускали и, болтая, путешествовали из городка в городок в надежде найти доброго повара, у которого осталось что-то из обеденных блюд. Так дотягивали до ужина — и первыми усаживались в пустые еще ресторанчики.

Ида брала с собой склянки с каплями и бархатный футляр со стеклянным набором для ингаляций. Иногда, после нескольких дней необыкновенного подъема духа, когда они бродили по узким каменным улочкам, изучали латунные механизмы на фабрике, где цветочная пыльца превращается в запахи, посещали цирк шапито, в котором храбрая мадам Ле Февр расправлялась с узкоглазыми пантерами, силы покидали ее. Внезапно. Она останавливалась — как будто невидимый кукольный мастер поворачивал невидимый ключик, искала глазами скамейку, кресло, табурет. Или просто прислонялась к стене дома, цепляясь пальцами за каменные выступы.

Рунич сразу вез ее обратно в санаторный отель.

У нее он никогда не оставался. Она всегда прощалась быстро и уходила не оборачиваясь. Иногда только поправляла рукой шелковую накидку на лампе — формой напоминавшей медузу — в санаторной гостиной. Свет никогда не гасили — иной раз и глубокой ночью у столика, на который падал кружок оранжевого цвета, сидел над пасьянсом кто-нибудь из обитателей дворца-клиники.

Меланхолия Иды сначала казалась Руничу позой, потом — усталостью, связанной с болезнью. Он ждал хоть каких-нибудь сцен «завоевательного характера», до которых любая женщина — просто в силу физиологии — падка. Дело лишь за жанром, за выбранной моделью.

И не переставал удивляться тому, какой взрослой стала бывшая Зиночка Ведерникова. Но взрослой на свой удивительный манер — казалось, в возрасте ее суммировались годы, прожитые персонажами, которые сменяли друг друга под хрупкой оболочкой «злого ангела». В какие-то минуты — наклон головы, луч света, ретушь тени — она действительно была невообразимо похожа на нахмуренного ангела Леонардо да Винчи с флорентийского «Благовещения». Ведь, скажем, у дивы Верде тоже было какое-нибудь детство, отрочество — не Зиночкино же с ее шумной мамашей и скрупулезным профессором-отцом! И наоборот: будущий археолог Ведерникова, вероятно, тоже продолжала где-то жить. Где?

Ах, как такой сюжет развеселил бы Дмитрия Дмитрича Пальмина! Какой запутанный детектив он соорудил бы — с разрезанными надвое лицами, двойниками. А теперь все его несостоявшиеся открытия перекочевывают на картины испанца Дали.

Однажды они доехали до Экс-Прованса, и там с верхней полки антикварной лавки Руничу улыбнулся «Хохочущий стул» — небольшое полотно Мити Пальмина из той серии, которую он быстро нарисовал — и еще быстрее распродал — сразу после съемок «Чарльстона на циферблате». Стул был апельсинового цвета, продавленное сиденье превратилось в кривой рот, из которого торчали редкие зубы — эдакий мелкий бандит из мебельной братии.

У Рунича защемило сердце, он крепко сжал Идину руку, прижал ее к своему похолодевшему сердцу и не отпускал, пока отсчитывал монеты за картину и пока ее паковали в несколько старых газет.

Ида пальминских рисунков не знала, но, увидев в глазах Рунича слезы, не стала расспрашивать. Фамилия Пальмина прозвучала в момент лаконичного обмена репликами между Руничем и продавцом, и она поняла, в чем дело. И вспомнила рыжий осенний день на пальминской даче, когда для знаменитого «Чарльстона на циферблате» снимали ее глаза. Рысьи глаза, как сказал тогда Рунич.

В Альпах с Руничем она чувствовала себя и взрослее, и младше одновременно. Как бы пребывала сразу в двух временах. В давнишнем московском, где мамины скандалы и гимназические подружки, где она преследовала поэта и пускалась в рискованные авантюры, и в нынешнем, альпийском — пост-лозинском. Что она будет делать, если расстанется с Лексом? Наймет другого режиссера? Начнет ставить фильмы сама — как рыжая Ленни Оффеншталь? Второе исключается — слишком трудоемко. Первое? Почему бы и нет. Заключить контракт, приезжать на съемки, слать Руничу телеграммы, что скоро вернется.

Картина стояла в гостиной нераспакованная, но с этого дня Рунич как будто ушел в себя. Сентиментальная идиллия, в рамки которой они, как персонажи этой несколько искривленной пасторали, были вписаны более двух недель, постепенно рассеивалась. Он закручивал Идины кудри в высокий «хвост», гладил лоб, пробегал сухими пальцами по контуру лица — но теперь словно выслеживал на этом маршруте какое-то нужное ему слово: он думал уже не о ней, а находился в постоянной слежке за своими мыслями.

Ночью он не спал, сидел над черновиками, а под утро засыпал, оставляя Иду одну часов до трех-четырех дня.

Она не чувствовала себя одинокой, углублялась в книги, но заметила, что он смотрит сквозь нее, как, впрочем, сквозь любую другую поверхность — будь то стена белеющей на солнце церквушки, пыльный гобелен или шелковый подол ее, Идиной, пижамы. Всюду разглядывал бликующие строчки.

Если бы они жили вместе в том приморском Хуан-ле-Пине, где он обитал последние годы, она, пожалуй, легко смирилась бы с этой замкнутостью. Ведь это часть его писательской натуры, технологии его жизни. Собственно, как и ее страстишка подыгрывать чужим людям в их жизненных ситуациях. Или — что, безусловно, интереснее — манипулировать ими. Маман всегда считала, что она фокусничает, однако из этих фокусов выросло ее желание оказаться в кинотеатральной мастерской. Но собой она манипулировать не позволяла, поэтому началась война с Лозинским.

Рунич разглядывал строчку, а Ида разглядывала узор трещин на потолке.

А как весело было устраивать авантюру с промышленником Диком! Где, интересно, теперь господин Дик? Однажды — кажется, после премьеры «Охоты на слезы» — он послал ей букет роз.

Менее расточителен Рунич стал и на ласки, однако вечерами, перед тем как ей уснуть, а ему уйти в бессонницу, он путешествовал пальцами по ее телу, размышляя вслух про найденные и потерянные рифмы и словесные поворотцы. В полусне Ида думала о том, что перевертыши значений, отблески слов для Рунича бо́льшая реальность, чем актеры и декорации для Лозинского.

Стало холоднее, и доктор Ломон потребовал, чтобы Ида вела себя осмотрительней. Он настоял на повторной фотосъемке ее легких.

Разглядывая внушительных размеров снимок, доктор Гавэ долго тараторил, явно наступая на Ломона. А она, глядя на черно-белую расплывчатую картинку с разводами эмульсии, вспомнила о том, как во время работы над первой фильмой заходила к Лозинскому в монтажную и выскочила оттуда опрометью, увидев, что неуклюжей металлической гильотинкой-ножом он кромсает мерцающую серым жемчугом пленку, разрезая ее, Идины, улыбки, взмахи рук.

От Лозинского приходили телеграммы: он справлялся о здоровье и одновременно о том, не слишком ли много она делает покупок. Ида разозлилась — не хватает, чтобы он попрекал ее тратами. Счет у них общий, и гонорары Иды не уступают, если не превосходят доходы мужа. А сейчас Лекс трусит, что неудачная фильма невероятно снизит заработки. Однако паниковать как лотошник — не очень-то красиво.

Ида написала ему недлинное письмецо: врачи, кажется, видят свет в конце тоннеля, тратить она будет столько, сколько считает нужным, фильма выйдет дивная — слишком уж шикарная складывается у нее судьба. «Не хватает только убийства и украденной пленки», — зачем-то приписала она в конце, развеселившись. За пять лет совместной жизни Лекс был совершенно изучен: от паники его следует отвлекать неожиданными ходами — он покупается на них, как ребенок на разноцветные шарики мороженого.

Ида накинула шаль — время спускаться в ресторацию, где доктор Ломон наверняка уже рассматривает карту вин. И надо написать в банк — пора разделить счета, по новым правилам это возможно. Если жизнь с Лексом — гигантская фальшивка, то что же еще придумать?

Да, она была права — Ломон не только рассматривал, а и дегустировал: окатывал глотком бархатного вина нёбо, издавал клокочущие звуки, цокал языком и хмурился на официанта, кивая в сторону другой бутылки.

Иду он встретил вопросительным подъемом бровей — лукавый Ломон взывал к подробностям. Только вчера он получил от нее записку, где сообщалось, что она будет скучать по нему как минимум три дня. Однако дивная больная тут.

— Рифмы моего друга так расплодились, что для праздных обитателей места в его библиотеке не осталось, — сообщила Ида доктору. — Я, кажется, говорила вам, что он известный русский поэт; очень хороший поэт.

Странно, но сегодня ей хотелось говорить о себе. О нем.

— Писатели всегда заняты, деточка, — тоном психиатра ответил Ломон. — А доктор Гавэ несказанно обрадовал меня, знаете чем? Тем, что ваши легкие в прекрасном состоянии. Он сам удивлен, но вы практически здоровы. Вы спросите про припадки слабости? Отвечу — прекращайте играть в больную, вот и все! Вы же, госпожа Лозински, обладаете талантом мимикрии, не правда ли?

Ида улыбнулась. Польщена.

— Теперь играйте в здоровую. В счастливое избавление. А посему — сегодня выдуем бутылочку розового шампанского! Как вы считаете?

После раннего ужина Ломон предложил прокатиться в синематограф — оказывается, неподалеку «Гомон» открыл новый кинотеатр.

Французская фильма рассказывала о труппе мимов, которая колесила по стране, и по ходу дела Пьеро, точнее актер, избравший маску Пьеро, пытался разыскать потерянную возлюбленную. Лица всех персонажей были напудрены белым мелом, а потом пошел снег, и на крыше кибитки образовался сугроб.

Прелестное зрелище. Ничего подобного в России Ида не видела — там все гонятся за острым сюжетом, горячей мелодрамой. А здесь — сплошная меланхолия и пейзажи.

В темной зале было совсем немного зрителей, и, завернувшись в белый пушистый плед, Ида, смакуя каждый новый медленный кадр фильмы, чувствовала себя необыкновенно уютно.

Ночью ей недоставало Рунича — она привыкла засыпать, растворяясь в его задумчивых прикосновениях, и, вскакивая иногда от отголоска старого кошмара, в полусне, завернувшись в плед, идти к нему в кабинет — и там спать на его жесткой кушетке, пока другой сонный сюжет не вытолкнет ее обратно в спальню.

Она решила поехать к нему, как только рассветет, проснется прислуга и будет найден шофер.

Она ворочалась всю ночь и проспала завтрак, а потом и ланч. Проснулась в четвертом часу и действительно почувствовала себя выздоровевшей. Впервые за долгие недели остро захотелось есть. Например, говяжью отбивную со сладкой горчицей!

А не съездить ли с Руничем в его таинственный Хуан-ле-Пин? Да не возьмет он ее с собой, это же совершенно очевидно! А по поводу очевидных вещей расстраиваться бессмысленно.

Господи, откуда же вдруг столько свежести в голове и во всем теле — неужели она действительно мимикрирует, как камбала? Говорят, если камбала проплывает над шахматной доской, то становится клетчатой. Вопрос — откуда на дне морском шахматная доска? И еще вопрос: играет она в здоровую или болезнь и правда отступила?

Срочно надеть все новое!

Ида открыла сундук, из которого за полтора месяца не вытащила и половины вещей. Платье из шелка с шерстью подойдет. Перевязать его шалью, как кушаком, — она слишком похудела, вторую шаль — на плечи.

На террасе как раз накрывают чай.

«Значит, здорова?» — звенел, то и дело переспрашивая, внутренний голос.

В гостиной на втором этаже она присела к старенькому фортепиано, крышка которого была гостеприимно открыта, и сыграла несколько победных аккордов — трам-пам-пам, да еще пам-пам.

Здорова!

Конечно, дело в ее влюбленности! Она гналась за любовью, которая тогда, давным-давно, от нее улизнула, и в этой гонке перебралась из больной оболочки Иды Верде в здоровое тело Зино Ведерниковой. Так ее зовет Рунич — мадемуазель Зино.

Рассыпалась в стаккато пьеска, которую она заучивала в гимназии.

Хлопнула деревянная крышка.

На террасе была съедена тысяча бутербродиков, выпито три чашки чая, любопытной англичанке рассказана история о том, что в России мадам Лозински «знаменитейшая актриса: хотите верьте, хотите нет! Мне приходится скрываться в Европе, потому что муж пытался убить меня во время киносъемок! Представляете?! Хорошо бы он сюда не примчался с пистолетом!»

Англичанка икала от восторга и не знала, что Ида заливалась хохотом в основном оттого, что почти все в ее болтовне было правдой, в то время как бледная жительница Альбиона была уверена, что «русская княгиня декларирует свои россказни, чтобы драпировать любовную авантюру».

Подошел учтивый гарсон. На подносе среди газет и журналов красовалось письмо, адресованное госпоже Иде Верде — Лозински. Письмо заказное.

Продолжая нагромождать новые подробности вранья, Ида разрезала конверт. Знакомая клинопись Андрея Гесса. Она встала с кресла и отошла к балконным перилам — чтобы остаться с листками наедине.

Гесс уже присылал ей сюда несколько писем. Небольшие зарисовки о том, что происходит на студии — на какую картину ушла работать гримерша, какого пола родился младенец у художника-постановщика, абзац безумных размышлений о грядущих звуковых фильмовых постановках, когда персонажи будут без умолку болтать друг с другом, — и прочее в том же духе.

Остроугольные буковки Гесса впились ей в глаза как иголки. Не очень верилось в то, что он пишет. Ида вгляделась в слова и даже посмотрела листок на просвет — будто предполагая, что между фальшивыми строчками проступят настоящие.

Итак: пока тут, в Сэнт-Буше, она мучается с ингаляциями, Лозинский доснимает фильму с дублершей! С дублершей!

Вот что, стараясь быть бесстрастным, описывает Гесс. «Решили попробовать на девице свет, чтобы заранее продумать и подготовить мизансцены для Вас, Ида. Проявили пленку, и Лозинский решил снять девицу на общих планах, потом на средних, а теперь поговаривает, не прооперировать ли ей нос, тогда можно будет снимать и крупные планы. У младенца художника глазки зеленого цвета апшеронского моря», — зачем-то в конце письма приписал он.

Ида скомкала листки. Луг, и гора, и хвойная роща вдруг показались ей нарисованными декорациями — слишком бесстрастные, безжизненные. Крикнуть рабочего сцены и заставить убрать!

Не мерзавец ли? Ах, Лекс-паникер! Так испугался ожогинских неустоек за простой, что нашел дублершу? А ей не написал ни слова? И какое комичное наблюдается размножение Иды или, с позволения сказать, исчезновение Иды — здесь, в Альпах, ее почти нет: она превратилась в Зино Ведерникову. А там, в Крыму, нарисовалась дублерша, которую прочат в двойники. Мило! Рунич повеселится, когда узнает!

Впрочем, посвящать ли его в студийные распри? Скорее нет, чем да. Лишь дать повод для иронии. Он, в сущности, и так считает ее фильмовую карьеру затянувшимся капризом.

Вдалеке белели заснеженные альпийские вершины — как сценический задник в оперной постановке.

Мысли клубились, обгоняя друг друга, а Ида обгоняла их, потому что уже видела себя в поезде, который везет ее в Россию. Или через Марсель на пароходе? Да, так, наверное, быстрее.

Едва сдерживая шаг, чтобы не побежать, она покинула террасу.

— Когда ближайший поезд на Марсель? Срочно телефонируйте на станцию, — бросила она портье.

Тот взялся за белую трубку.

— В половине восьмого? Отлично.

Есть время собраться, переговорить с доктором Ломоном.

В голове у Иды скакали стоп-кадры — она швыряла в саквояж тряпки, а виделось ей, как шофер заводит мотор, мелькнуло удивленное лицо Рунича, волны с белыми бурунчиками, линия горизонта, и вот она уже спускается по ступенькам трапа на набережную. А кстати, что, если все это — продолжающееся наваждение апшеронского солнца? Под его безумными лучами она вошла в кошмар болезни Идой Верде, а вышла… Кем она вышла? Ерунда!

— Может быть, мадам интересует поезд до Марселя, который пройдет через нашу станцию послезавтра?

— Нет, мадам интересует сегодняшний вечерний поезд, — отрезала Ида.

Послать к Руничу сейчас записку? Заехать к нему по пути на станцию? Вряд ли. Да боже мой, она не может появиться перед ним растерянной. Оказавшейся в ловушке. Конечно, нет! Ах, как долго будет тащиться поезд в Марсель!

Из чемодана выпал фотоаппарат, который положил Гесс, чтобы она не скучала, и которым она ни разу не воспользовалась.

Ну хорошо — вот, в дороге займется снимками. Щелчок! Щелчок! Разрезать дни на куски и сложить, чтобы они стали короче и она быстрее оказалась в Крыму.

Доктор Ломон устроил небольшую сцену: нет! еще рано! возражаю! Ида согласилась встретиться с «самим Гавэ», и тот, как ни странно, отнесся к ее отъезду вполне благожелательно. Скорей всего, потому, что был спросонья и так и не понял, с чем связаны буйные метания Ломона.

В семь, за полчаса до прихода поезда, автомобиль, в котором сидела Ида, подъезжал к уютному павильону станции в Домьене.

Багаж отправили прямо на перрон, а Ида была увлечена Ломоном в привокзальную кафешку, на окнах которой весело развевались белые занавески. Садиться за столик Ида отказалась — мало времени, — и они встали у стойки.

Ломон балаболил про грусть расставания с мадам Лозински, про профилактические ингаляции — вот, пожалуйста, коробки со свежесобранными травами.

Ида кивала, глядя в окно.

На круглую площадь подъезжало все больше автомобилей, прибыл деревенский автобус, из которого высыпал целый выводок детворы. Ей хотелось скорее оказаться в поезде. Под стук колес она придумает, как действовать.

Она опустила руку в карман и нащупала конверт. Она так и не отослала письмо Руничу. Медлила с ним до последней минуты, а потом… Надо попросить отправить хотя бы хозяина кафе.

И тут — да что же за театральщина такая сегодня! Эдакие шекспировские маскарады! Глазам не верю!

Ида едва не поперхнулась шампанским и инстинктивно прикрыла узкой сумочкой лицо. В розовеющей благодати альпийского вечера к станционному павильону подкатил автомобиль, на котором она не раз путешествовала по окрестностям Сэнт-Буше.

С двумя легкими саквояжами из него вылез Юрий Рунич.

Ему навстречу из дверей павильона вышел железнодорожный служащий с рупором в руке и объявил:

— Поезд на Марсель подойдет к платформе номер один через десять минут, поезд на Ниццу к платформе номер два — через шестнадцать минут.

Но Рунич смотрел мимо него — на окно, в котором, как на экране, стояла Ида Верде.

Их разделяли трепещущее кружево занавески, оконный проем и десять метров площади. Она едва заметно улыбнулась ему. Он приподнял шляпу и поклонился. Надев перчатку, она послала ему воздушный поцелуй и пошла к тому выходу из кафе, который вел не на площадь, а к перрону. Рунич еще раз поклонился.

Опершись о трость, он остановился посреди дороги. Что ж — лучшее прощание, которое только можно придумать. Да, он не знал, как сказать малышке Ведерниковой, доверчивой Зино, шикарной Иде, что, видит бог, ему надо сосредоточиться.

«Да и как жить с хамелеоном? В повседневной, так сказать, жизни? Ведь, смею полагать, актриса Верде — не последнее пристанище этого воинственного воображения», — беседовал Рунич сам с собой.

В стихотворной новелле, у Эдгара Аллана По, в фильмовой грезе, в конце концов, такой сюжет, безусловно, интересен. Но в утлом апартаменте с ватерклозетом в чердачном коридоре… Требуется полное одиночество. Хоть ненадолго. Месяцев на пять-семь. В его тихом Хуан-ле-Пине, где скоро-скоро наступит теплая жемчужная зима и не больше одного раза в день по дороге, что сквозит от Ниццы по побережью, через спящий городок будет растерянно проезжать чей-то автомобиль, скорей всего с заблудившимися путешественниками. Один автомобиль один раз в день…

Он почувствовал укол тоски оттого, что уже не имел больше сил пускать иллюзии в жизнь, в ее обыденный порядок — или беспорядок.

«Лозинскому пригодилась бы такая сцена для фильмы, — пронеслось в голове у Иды, которая уже сидела в своем купе. — Зрители будут рыдать».

За секунду до того, как поезд тронулся, в дверь купе постучался кондуктор и внес завернутый в серую бумагу прямоугольник посылки.

Ида выглянула в окно — плыли прощальные взмахи рук, чей-то белый платок, чья-то роза, брошенная влюбленным, легко опережала движение поезда.

Она вернулась на диван. Надорвала упаковку — сквозь бумагу блеснула рыжая усмешка пальминского стула.

Глава десятая

Возвращение Иды

Пароход приходил в Ялту в два часа пополудни, но Ида с утра стояла на носу верхней палубы, глядя, как из жемчужной завесы тумана, прошитого, как иглами, солнечными лучами, медленно выплывает крымский берег с чашей города, замкнутой со всех сторон медвежьими спинами гор.

Она испытывала странное чувство. Как будто ей суждено было вступить в новую жизнь — неизведанную и оттого опасную. Сердце щемило. Злость, гнев, обида, чувство оскорбления — все, что она испытала, прочитав письмо Гесса, — сейчас ушло. Слишком многое с ней случилось за последние месяцы. Слишком многое — она чувствовала — должно было случиться теперь. Шляпу с широкими полями, загнутыми вниз, чтобы закрывать лицо и шею, чуть было не подхватил порыв холодного ветра, и Ида удержала ее, стремительным жестом закинув за голову руку и выгнув спину — ее фирменная поза.

«В Ялте, наверное, уже дожди», — с внезапной необъяснимой тоской подумала она.

Она задумчиво смотрела, как, разрывая синь морской воды, к пароходу мчался белый катерок. Еще вечером она договорилась с капитаном о том, что он вызовет для нее специальный транспорт, как только будет брошен якорь.

Все путешествие она успокаивала свое нетерпение тем, что фотографировала морскую гладь и горизонт, придумывая, что же может, следуя волшебной неожиданности, парадоксальной случайности, вдруг оказаться в кадре и как-то разнообразить бессмысленную однообразную картинку. Несчастный, ожидающий на обломке корабля помощи. Чей-то улетевший бант. Выскочившая из воды егозливая рыба. Ничего так и не случилось. Ни разу. Однако сама игра ее забавляла.

Но, слава богу, путешествие закончилось.

На пристани царила суета. Сгружали багаж, кричали, куда-то бежали, кто-то размахивал цветами, кто-то обнимался, орали дети, ржали лошади, гудели клаксоны. Горничная пересчитывала чемоданы и коробки, одновременно подзывая таксомотор.

Ида стояла чуть поодаль, опираясь на большой зонт-трость и как бы со стороны наблюдая за человеческим муравейником, но и ее уже охватили нетерпение, нервозность, злая дрожь. Она наконец-то спустилась на землю, а на земле той расслабленной, размягченной, порхающей Иды, что помахивала крылышками над альпийскими лугами, а потом над морскими волнами, не существовало.

Отправив горничную с багажом домой на авто, Ида подозвала другой таксомотор и велела ехать в «Новый Парадиз». О своем возвращении она никого не предупреждала.

Ноябрь в Ялте отличался от ноября в Прованских Альпах. С моря дул холодный влажный ветер, на набережной — почти никого. А редкие прохожие, осмелившиеся выбраться на прогулку, одеты совершенно по-осеннему. Значит, не зря она купила перед отъездом шерстяное пальто, сшитое по последней моде — в виде офицерской шинели, чуть приталенной и украшенной большим вязаным капюшоном. Теперь добавим очки в пол-лица и поглубже натянем шляпу.

У ворот студии она подошла сначала к будочке охранника и спросила, в каком павильоне снимает господин Лозинский. Охранник не узнал ее — шляпа закрывала всю верхнюю часть лица. Пошуршав бумажками, он нашел список заказанных для съемки павильонов.

— В пятом. Если идти по главной аллее…

— Я знаю.

По широкой аллее, обсаженной кипарисами и пирамидальными тополями, она шла, высоко подняв голову и глядя строго вперед. Кто-то пробегал мимо, не узнавая ее. Кто-то здоровался. Она не отвечала.

«Что ж, дома? Наверное».

Маршируют статисты-солдаты. Мелькнула в проеме между съемочными павильонами гигантская кукла Гулливера — кажется, Иде попадалась заметка в газете о том, что снимается картина с эффектами, которые всех удивят. Наперерез машине двинулась элегантная группа всадников — и лошади, и наездники выкрашены серебряной краской, будто только что покинули средневековую итальянскую икону.

В павильоне было, как обычно, сумрачно, пахло масляной краской, немного гарью да несколько ассистентов суетились около больших ламп, растаскивая тлеющие фильтры: видимо, только что был небольшой пожар.

Ида быстро смешалась с толпой зевак и съемочного люда, осмотрелась и прошла к картонному пляжному домику, задвинутому в угол — явно декорация на вынос. Открыла большой зонт — и вот она невидима, а павильон как на ладони.

Раздался голос Нахимзона:

— Господа, перерыв заканчивается! Пять минут, господа, и по местам!

«Дома?» — еще раз спросила себя Ида.

На самом деле она чувствовала себя чужой. И не оттого, что невидима для окружающих, не сидит в кресле со своей фамилией, вышитой на спинке. Просто в Альпах она отвыкла думать о себе как об актрисе. И вот теперь здесь она — призрак. А ее двойник сейчас выпорхнет на подиум. Мизансцена, однако, чудесная: вдоль инсценированного фрагмента комнаты — диван, низкий столик, книжный шкаф — во всю стену установлено гигантское зеркало, и ключевой момент эпизода скорее всего будет сниматься в отражении: чтобы его фиксировать, камера поставлена напротив. Сколько Лекс спорил с ней по поводу этой сцены: зеркало! слишком манерно! зрители запутаются! он не поклонник дешевого авангардизма! И вот, пожалуйста — поклонник, и еще какой.

Ида поискала глазами Гесса. Как обычно, оглаживает свою камеру. Но лицо замкнутое, даже обиженное. А Лекса за спинами помощников не видно.

— Камера готова? Мотор! — раздался его голос.

Но звучал он как-то иначе, чем раньше. Непривычно напористо? Грубо?

Иде стало не по себе — будто она не просто подглядывает, а попала в чужой сон, в чужой дом, туда, где ее нет и не может быть.

На площадку выскочила дамочка в Идином костюме, села около столика и стала перебирать лежащие на нем листки. В полупрофиль актерка отражалась в зеркале, и Ида смотрела на свою старую стрижку, свои подведенные брови и чужой обильный румянец на скуле. Дамочка прижала к груди наконец найденный конверт и бросилась в ажитации на диван: раскинула руки, отбросила ножку и повернулась к зеркалу.

«Какая мерзость!» К горлу подступила тошнота, стало зябко. «Как он не видит, что это глупая пародия! Дурацкая маска, которую можно нарисовать на любом лице!» Ида вспомнила французскую фильму про мимов, которые бродили по деревням с напудренными лицами, пугая ребятишек.

— Свесить голову с дивана, ниже! Еще ниже, — приказывал Лозинский неприятным новым голосом. — Стоп! Подойдите кто-нибудь и выверните ей шею! Сто раз репетировали, а она все играет дохлого лебедя!

Кто-то из группы послушно выбежал на площадку, передвинул голову дублерши и ее руки, следуя указаниям Лозинского.

— Правее! Левее! Еще левее! Что, Андрей? — кричал Лекс уже на Гесса. — Опять вам не нравится, как падает тень?

Ида видела, как Гесс поморщился и, видимо, что-то тихо ответил.

— Ну так поправьте свои приборы! А тебе лежать, не двигаться!

Через минуту съемка продолжилась. Дублерша хлопала глазами, видимо, выполняя отрепетированное задание.

«Однако всему есть предел!» — сказала себе Ида, взяла зонт, за которым скрывалась, и сделала несколько шагов вправо, так, что ее фигура оказалась напротив зеркала.

— Это что за новости? Кто там лезет в кадр?! — завопил Лозинский.

Ида отложила зонт и в глубине отражающихся декораций появилось лицо еще одной дивы Верде, которое светилось яростью.

Гесс не удержался — трансфокатором изменил крупность плана, наехав на лицо Иды. Цены не будет такому кадру!

Раздались неуверенные аплодисменты, которые, впрочем, тут же стихли.

Наступила полная тишина.

Все переводили глаза с Иды на Лозинского. И с Лозинского — на Иду. Тот мгновенно вспотел и почему-то подумал о том, что если она что-нибудь бросит в него, то разобьет камеру.

Лицо Иды в зеркале увеличивалось — прищурившись, пристально глядя впереди себя, она шла навстречу мужу.

— Браво, Лекс! — язвительно проговорила она и несколько раз сдвинула руки в лайковых бежевых перчатках в беззвучных аплодисментах. — Ты занялся комедией? У тебя неплохо получается! Я всегда говорила, что твой жанр — клоунада. И смотри-ка, какую прекрасную клоунессу ты подобрал! Я в восторге от вас, милочка! — Она повернулась к Зизи, которая продолжала лежать, неестественно выгнув шею и боясь пошевелиться. — Можете встать! Вас позовут, когда надо будет насмешить пубику. — Ида придвинулась вплотную к Лексу и теперь, запрокинув голову, смотрела ему прямо в лицо. — Так ты что, правда считаешь, что ОНА, — Ида мотнула головой назад, в сторону дублерши, — ОНА похожа на меня? — очень тихо прошипела Ида, однако гробовая тишина разнесла ее голос по всем углам павильона. — И ты хотел подсунуть эту пародию зрителям вместо меня? Вместо Иды Верде? Чтобы зрители думали, что Ида Верде превратилась в дешевую лупоглазую потаскушку с фальшивым румянцем? Ты этого хотел?

Очень медленно, палец за пальцем, она стянула с руки перчатку, поднялась на цыпочки и ударила Лозинского по щеке.

Тот дернулся.

«Деревянная кукла!» — холодно подумала Ида, развернулась и вышла из павильона.

А Лекс остался стоять посреди павильона, держась за щеку.

Потный парализующий страх охватил его. Страх, которого он не испытывал с тех пор, как Ида уехала в Альпы. Он опять чувствовал себя маленьким, глупым, ни на что не годным, провинившимся мальчиком, последним учеником в классе, которому грозит вечерняя порка. Впрочем, его уже выпороли. При всех.

Нет, это невыносимо! Он больше не допустит! В конце концов, режиссер он или кто?

Он уставился в зеркало. Отражение Иды исчезло, но там, в глубине, на равнодушной амальгаме он видел отпечаток другого, испуганного лица. Лицо это повторяло Идины черты в искаженном виде, и зеркало, установленное в павильоне, показалось Лозинскому кривым.

Он вздрогнул.

Как он мог? Как мог не видеть этого искажения? Принять за Иду чужую девку? Всерьез притащить ее на съемочную площадку? Что на него нашло? Это что, умопомешательство такое?

Пощечина Иды вернула Лозинского к реальности, опустила на землю.

Однако что делать?

Он вдруг почувствовал, как десятки глаз следят за ним.

— Съемка окончена, господа! Попрошу немедленно освободить павильон! — раздался голос незаменимого Нахимзона, пришедшего Лексу на помощь.

Павильон опустел. Лекс как подкошенный упал в режиссерское кресло.

Выскочив на улицу, Ида почти бегом устремилась к главной аллее. Щеки ее пылали. «Мерзавец! Мерзавец! Мерзавец!» — стучало в голове. Уж она ему покажет! На улице, конечно, сцен устраивать не будет. Даст ему себя догнать… Однако… Она замедлила шаг и оглянулась. Никто не думал бежать за ней. Да что ж это… Как он смеет!

Кто-то, пробегая мимо, отшатнулся от нее. Неужели она говорит вслух сама с собой? Эдак не годится! Показывать чувства на людях! Или она уже и в самом деле не великая Ида Верде?

Она расслабила мышцы лица, вздернула вверх уголки губ, устремила вдаль отрешенный спокойный взгляд, сняла шляпу и, помахивая ею, неспешным шагом двинулась по аллее к выходу.

— Ида! — раздался голос Вари Снежиной. — Прекрасно выглядишь!

Так-то лучше!

— Здравствуй, милая! Спасибо! Как твой новый фильм? Закончили? Непременно приду на премьеру!

— Мадемуазель Верде! Вы вернулись? Как здоровье?

— Прекрасно! Благодарю, дорогуша! Врачи сказали, что больше не хотят меня видеть!

— Идочка, крошка! Как я рада! Ты знаешь, завтра Кторов устраивает механический бал! Будет демонстрировать разные чудодейственные механизмы. Ты будешь?

— Конечно! Лекс считает, что я должна надеть платье металлического цвета, потому что механизмы делаются из металла. Мужчины такие смешные!

— О-о! Наша дива! А я слышал…

— Ах, если бы все, что я слышала о вас, оказалось правдой, то вам, право, было бы чем гордиться!

Ее то и дело останавливали, тормошили, расспрашивали, осыпали неискренними поцелуями.

Она так же неискренне отвечала на поцелуи, жала руки, вертелась, смеялась, демонстрировала новое пальто и до таксомотора добралась совершенно измотанной.

Сад встретил Иду поздними осенними цветами, отяжелевшими от влаги и источающими душноватый сладкий запах. Она сорвала с куста темно-красную расхристанную розу и, вертя ее в пальцах, по широкой изогнутой лестнице поднялась в дом.

Комнаты решила обойти позднее — слишком устала — и прошла в свою спальню.

Бросив в угол шляпу и скинув пальто, она наконец-то почувствовала себя дома, несмотря на то что спальня встретила ее слегка затхлым душком помещения, в котором давно никто не жил. Кровать застелена по-гостиничному — ни морщинки, ни складочки. На туалетном столике — пусто. Фотографии и безделушки расставлены на комоде и каминной доске в каком-то бездушном порядке. Вероятно, Лекс все это время спал на своей половине.

Она крикнула горничную и велела приготовить горячую ванну.

В ванной комнате вылила в воду душистую жидкость из розовой французской бутылочки и ступила в жемчужные барханчики пены. Глаза закрылись сами собой.

Ида лежала, ощущая, как тепло вливается в нее, как расслабляется тело и мысли начинают течь по спокойному руслу. Лекс, конечно, мерзавец. «Ме-ер-за-а-ве-ец!» — тихонько пропела она, почему-то не ощущая по этому поводу былого возмущения. Дурак и трус. А что, раньше она этого не знала? Запаниковал, засуетился. Ведь она могла застрять в Альпах на всю зиму — такое развитие событий представлялось вполне вероятным. И Ожогин, конечно, давил. Может быть, требовал закрыть проект. А то и неустойкой стращал. Вот Лекс и «потек». Притащил девицу из этих… которые как мухи на мед налетели в последнее время на «Парадиз» из всех медвежьих углов.

Гнусно только, что он заставил девицу всерьез играть ее, Идину, роль. Общие планы пусть. Она сама как-то думала, не взять ли дублершу на общие планы и постановку света. А то, пока свет выставят, семь потов сойдет.

Но играть вместо нее! На крупных планах! Интересно, как он думал протащить это на экран и скрыть от нее? Идиот! Как есть идиот! Как мальчишка, не соображает, что делает себе же во вред! Однако… Если он в ее отсутствие способен так потерять голову!..

Господи, да она все пять лет их общей жизни только и делает, что руководит каждым его шагом! Что бы он наснимал, не переписывай она каждый сценарий, не придумывай мизансцены, не веди переговоры с продюсерами! Страшно представить! Так теперь что, за каждым его шагом следить прикажете?

Ида вытянулась в ванне и слегка пошевелила пальцами.

Впрочем, она ведь тоже виновата. Вернее, была бы виновата, будь ее отношения с Руничем — курортным романом, интрижкой скучающей барыньки. Но ведь никому не расскажешь, как было на самом деле. Значит, виновата. И за эту свою вину она, конечно, простит Лекса. Дурак!

Она тихонько засмеялась.

Сидит сейчас в какой-нибудь ресторации и нос боится показать домой. Знает она его как облупленного!

Ида вышла из ванной и, накинув шелковый кремовый пеньюар, прошла в гардеробную, где горничная разбирала чемоданы и сундуки.

Расслабленное состояние не оставляло ее.

— Вот что, милая! — Она вынула из сундука что-то невесомое, французское, тончайше-кружевное и сунула горничной. — Возьми себе. — И что это на нее доброта нашла? Не иначе, она и правда рада, что вернулась домой. — Прикажи подавать ужин и маленькую бутылку красного цимлянского пусть принесут.

И лежа в постели под пухлым атласным одеялом, когда розовые веселые пузырьки, казалось, плясали у нее в голове, Ида представляла себя драгоценным камнем, наполненным алым соком и укрывшимся в пушистом щекотном бархате шкатулки.

В голове немножко мешалось. Она думала одновременно о том, что надо завтра с утра поехать на студию, заказать рабочие материалы, посмотреть, что можно использовать, а что решительно придется переснимать, потом очередь косметички и парикмахера — следует обновить завивку, выправить брови, сделать эту чудную маску на лепестках глицинии, которую она так любит. Нет, к себе никого вызывать не будет, отправится в Ялту, в салон «Щечки и губки» — новомодное заведение, открывшееся прошлой зимой. Придется, наверное (тут Ида вздохнула), устроить там маленький скандал, может быть, что-нибудь разбить или покричать как следует. Чтобы вся Ялта знала, что Ида Верде вернулась.

Она начала уплывать в сон. Кадры последних дней мелькали в ее засыпающем сознании.

Рунич, приподнимающий шляпу, в рамке оконного переплета. На окно набегает волна, смывая изображение. Из трубы парохода вырывается дым, прочерчивая в небе контуры знакомого лица. Ида узнает свое лицо, но как странно оно искажено! Пароход дает гудок. «Мото-о-ррр!» — слышится в этом резком звуке. Она идет по аллее «Парадиза». Кто-то догоняет ее. Это Лозинский. «Вы не видели Иду Верде? — обращается он к ней. — Где-то здесь должна быть Ида Верде!» — «Я — Ида Верде», — отвечает она. «Вы совсем не похожи на нее. К тому же она недавно умерла в Альпах», — говорит Лозинский и бежит дальше.

Ида вздрагивает и широко открывает глаза.

Она лежит у себя в спальне под уютным теплым одеялом. В тусклом свете ночника тени деревьев на стене кажутся диковинным лесом треног и штативов. Вдруг все, что происходило с ней в последнее время, начинает представляться Иде фильмой, которую прокручивает перед ее глазами безумный киномеханик.

Сюжет то скачет, как горная речка по камням, то замедляется, то поворачивает вспять, и тогда люди начинают идти задом наперед, чашка, упавшая на пол, вскакивает обратно на стол, а облетевшие деревья опять зеленеют, но действие не ждет, оно бежит вперед, и, к ужасу Иды, в него вклиниваются куски из других фильм, и она перепрыгивает из эпизода в эпизод, из кадра в кадр, преодолевая рамки, словно тамбуры железнодорожных вагонов, и точно зная, что попадет не в свой вагон.

Что же было? Что было? То, что происходило между ней и Руничем, она про себя называла настоящим, но останься она с ним в его Хуан-ле-Пине, и жизнь ее сделалась бы ужасной — фальшивая, ненатуральная, выморочная жизнь. Не жизнь Иды Верде. Она представила себя в сонном городке с одной улицей и как глядит целыми днями в окно на лавку зеленщика, где изо дня в день меняются только листья салата в корзинке, или на спину Рунича, склоненного над письменным столом. Представила и содрогнулась.

Значит, ее место — здесь. Только здесь, где Ида Верде, как Снежная королева, заставляет маленького глупого мальчика выкладывать из льдинок слово «вечность». Вечная Ида Верде. Замерзшая царица из скифского кургана. От этого тоже можно сойти с ума. И ее удел — этот несмышленый глупыш? Эта пародия, подделка? Так что же настоящее? Что — фальшивое? Что? Что?

И она уснула тяжелым неприятным сном.

Глава одиннадцатая

Сто метров пленки

На следующее утро Ида проснулась совершенно разбитой. Завтракать решила на балконе. Было зябко, промозгло, но по старой памяти… В Сэнт-Буше они с доктором Ломоном всегда выходили на террасу пить утренний кофе.

Закутавшись в плед, она полулежала в кресле, глядя, как с кожистых листьев магнолий падают на дорожку тяжелые дождевые капли, и покусывая гребешок калача — после сладких французских круассанов так приятно почувствовать вкус и дух настоящего кислого теста! — когда ощутила на себе чей-то взгляд. Медленно, высокомерным, чуть презрительным движением повернула голову.

В дверях стоял Лозинский. Достаточно было одного взгляда, чтобы Ида поняла: она не ошиблась. Небрит. Под глазами — круги. Глаза красные. Морда жалкая. Не спал. В лучшем случае провел ночь в какой-нибудь гостинице, а скорее всего — глушил коньяк в ресторации. Боялся прийти. Утром понял, что чем дальше, тем прийти будет труднее. Теперь не знает, что говорить. Ай молодец! Смелый мальчик. Ну что ж, будем держать паузу.

Она выжидающе смотрела на Лозинского.

Он действительно не знал, что сказать, как повернуться, подойти или не подходить, просить прощения или нет. И опять этот липкий страх, который он так ненавидел в себе! Вдруг ей уже все рассказали про него с Зизи? На студии — Лозинский знал это — шушукались за его спиной. Пересуды о том, спит ли он с копией Иды, с каждым днем становились все громче. Говорили даже, что несколько шутников завели тотализатор и теперь принимают ставки на то, насколько реален этот, как выражались парадизовские старлетки, «презабавнейший — ты не находишь, крошка? — мэзальянс». И притворно вздыхали: «Бедняжка Ида!» Он будет все отрицать! Сделает вид, что удивлен. Больше того — вообще не понимает, о чем идет речь.

Ида продолжала молча глядеть на него, повернувшись вполоборота. Ее отросшие волосы полностью закрывали плечи и неуловимо меняли облик. Она казалась моложе — кудрявая фарфоровая кукла. На мгновение Лозинскому почудилось, что перед ним — не Ида, а отражение Зизи. Еще один зеркальный выкрутас в череде зеркальных выкрутасов, сводящих его с ума.

Он сделал два неверных шага вперед, и картинка изменилась. Теперь это снова была Ида — холодная надменная Ида.

Он остановился. А что, если подойти еще ближе, Ида опять исчезнет, и вместо нее появится кто-то третий? А что, если отражения Иды будут множиться до бесконечности? Надо прекратить это безумие!

Он откашлялся.

— Прости… Прости, милая… — хрипло пробормотал он и замолчал, не зная, имеет ли право называть ее милой. Она не отвечала. — Это просто глупость… ошибка… Ожогин велел продолжать, и я… я не знал, как быть… ты же знаешь — сроки… и неустойка… очень большая неустойка… я не мог тебя вызвать… твое лечение… я так за тебя волновался… поэтому так и… и получилось… пришлось ее взять… я не хотел, правда… — все бормотал и бормотал он, придумывая себе оправдания.

— Ты мог бы мне телеграфировать, — холодно сказала Ида.

«Она не знает!» — с облегчением подумал Лекс.

— О таких вещах порядочные люди предупреждают, — продолжала Ида. — Ты, мой милый, не только себя чуть было не выставил дураком, но и мне мог испортить карьеру. Ты что, всерьез думал оставить в титрах мое имя? Тебе все равно, кто на экране — Ида Верде или чучело? У тебя глаз нет? Хорош режиссер! — Она уже всерьез насмехалась над ним, и он почувствовал, как загорелись его уши.

— Прости… прости… я больше никогда… не буду…

— Еще бы! Ладно, не бубни, не Закон Божий отвечаешь!

Она царственным жестом протянула ему руку.

Он схватил ее холодные пальцы и прижался к ним губами. Да, это была она — настоящая Ида. Ее запах, ее тонкокостная слабая рука, ее идеально гладкая бледная кожа с легким светлым пушком. Как он мог спутать ее с дешевой девкой! Казенная мятая постель в съемном номере… больница, операция, разрезанный рот, перекроенный нос… Идины платья на чужом теле с чужим запахом… Помрачение! Помрачение! Помрачение!

Он задохнулся.

И уже целовал ее пальцы, запястье, нежную ямку у локтя, сдвинул плед и сквозь тонкую шерсть свитера искал губами плечи и грудь.

Именно так какой-нибудь грек покрывал поцелуями полюбившуюся статую с разрисованным лицом и губами, уголки которых скульптор слегка загнул вверх, чтобы создать на мраморном лике легкую улыбку. Скульптура…

«Разве в Иде была когда-нибудь та телесная отзывчивость, тот трепет кожи, встречное обмирание, которыми поглотила его Зизи? И разве важно, похожа Зизи на Иду или нет?» — вдруг пронеслось у него в голове.

— Да от тебя, милый, несет перегаром, как от извозчика. Что за гадкий коньяк ты пил ночью? — сильным движением Ида отодвинула мужа и запахнулась пледом.

— Прости! Коньяк был вполне армянский. Я стосковался. Пойдем в дом, здесь тебе холодно. — Лозинский чувствовал, что должен настоять на своем, что они должны соединиться, и там, в другой реальности, пусть у каждого своей, но где сладость и отрешение, и левитация страсти, все простится. И когда они упадут обратно на шелковые простыни, все будет легче, проще, понятнее.

Ида кивнула, и, приобнявшись, коснувшись губами друг друга, они пошли в спальню.

— Только отвернись, душа моя, — смотри в окошко! Не очень-то получается млеть в таком трактирном угаре. — Ида решительным жестом отвернула его лицо от себя и легла на бок, приняв несколько дежурную позу.

— А ты не сверни мне шею, — принужденно хохотнул Лекс, провел рукой по ложбинке ее позвоночника, задрал свитер и дернул, развязывая, пояс ее пижамных фланелевых штанишек — на ней не было белья.

Бросить на лопатки, как Зизи? Принудить? Притянуть к себе кудрявую голову и смотреть сверху вниз на любовные старания, то подгоняя ее, то благодаря?

Он отдернул руку.

Однако не получается вести себя с Идой так, как с Зизи. Здесь приняты другие манеры — галантная игра, нежные скольжения губ, изгибы тела, балетные па, которые теперь несколько скучны. Но ничего: требуется разгон и… ведь сколько лет получалось…

Он чуть опять не хохотнул: во-первых, почувствовал, что снова пьянеет, во-вторых, его собственные с Идой пассы вдруг привиделись ему ажитацией дурного пошиба синематографа пятнадцатилетней давности: фальшивые любовники заламывают руки в картонном павильоне, который вот-вот на них рухнет.

Да-с, дурной вариант утреннего похмелья — кажется, коньячные пары активизировались. Но надо продолжать.

«Как сказать ему?» — думала Ида.

Ничего ведь не получается. Ни-че-го! Будто на ней панцирь, сквозь который невозможно ничего почувствовать — лишь робкие постукивания по поверхности. Целует, гладит… Ах, господи, зачем так сильно жмет, будто ее тело — боксерская груша или воздушная подушка! Совершенно бессмысленно — ничто в ней теперь не отзывается на его прикосновения: какой-то сплошной спортсменский массаж. Да еще и пыхтит! Интересно, ее тело протестует из-за Рунича? Или из-за ее злости по поводу демарша с дублершей?

Вдруг всплыл захламленный руничевский кабинет в альпийской деревне, заброшенный сад — и по Идиному телу пробежали мурашки, как только она вспомнила его изучающий взгляд, скользящий по ее обнаженному телу. Шуршат дрова в камине, цветы под снегом за оконным стеклом, и Рунич смотрит, смотрит, пока она со смущенным смехом сама не приникает к нему. И что теперь делать с той, альпийской, негой? И будет ли ей дано еще нечто подобное? С кем?

— Мы оба устали, тебе не кажется? — спросила она наконец мужа.

Лозинский, скрывая облегчение, кивнул в ответ и несколько театральным жестом схватился за голову: трещит, ломит — адовы муки, в которых — да! да! да! — сам виноват.

Он к тому же был несколько озадачен: мрамор божественной Верде воздействовал теперь на его мужское естество как лед. Скорее уставший муж, нежели герой-любовник. Лучше бы чашку горячего кофе и безотлагательно — обжигающий душ с пряным травяным шампунем, чтобы прийти в себя после дурной ночи в гостинице.

Потом они долго пили кофе на террасе, перебрасываясь короткими деловыми фразами и глядели друг мимо друга. Обоим было неловко, и оба были рады, что притворство прошло незамеченным. Они заблудились в слишком хрупкой области ощущений и объяснений. Каждый находился сейчас между прошлым и будущим, в разреженном пространстве настоящего, где то и дело кружится голова. Надо ли будет притворяться дальше? Или тела вспомнят все сами и вернутся нежные игры, так забавлявшие обоих? Собственно, никто раньше не считал их играми…

Лозинский подливал Иде кофе, намазывал хлеб маслом и джемом с подобострастной заботливостью, с какой и в лучшие их минуты никогда не ухаживал за ней. Расспрашивал про Альпы, шутил по поводу матримониальной горячки доктора Ломона.

Ида благодарила с нежной снисходительностью, с которой обращаются к милым детям.

— Я поеду прямо в просмотровую залу. Взгляну на рабочие материалы. Ты не возражаешь, дорогой?

Мед капал на скатерть.

Лозинский медлил с ответом.

Неизвестно, что разозлит Иду сильнее: то, что ничего не получилось из апшеронского шторма и всех ее мучений, или застенчивая Зизи.

— Материала слишком много — больше пяти часов. Я попрошу монтажера подобрать для тебя лучшие дубли.

— Сколько сцен придется переснимать?

— Ммм…

— Не надо! Не утруждай себя! Может быть, общие планы и оставим с… — Она хотела сказать «с этой девкой», но сдержала себя. В конце концов, никто не отменял пока блистательную пару Верде — Лозинский.

Он поморщился, обратив внимание на множественное число — «оставим». Она относится к фильму, как к содержимому их общего буфета.

И только один раз Ида сорвалась.

— Надеюсь, ты позаботишься, чтобы я больше никогда ее не видела, — сказала резко, неприятно.

Он кивнул и отошел к балконному парапету, чтобы закурить.

Холодный воздух прорезала извилистая струйка дыма. Лозинский рассмеялся, глядя на нее — вот и он так струится. Как бы не истаять вконец! Голова действительно трещала, а, помимо судьбоносных решений, надо было принимать будничные — выпить стакан коньяку и рухнуть в постель или… он с ненавистью представил прозрачную чашку с зеленым чаем или утренний коктейль из томатного сока с яичным желтком — гадость и то и другое. Все-таки рюмку коньяку — и на студию! Оставаться дома невозможно — здесь правит Ида, и из каждого угла будут трубить ее оговоры и назидания.

— Значит, ты не скучала в Альпах, милая? — повернулся он к жене.

И в это время зазвонил телефонный аппарат.

Лозинский быстро прошел в дом, чмокнув по пути Иду в волосы.

Она положила салфетку на расползающееся по скатерти кофейное пятно — легкая фарфоровая чашка чуть не выскользнула у нее из руки — и задумчиво посмотрела мужу вслед. О нем всегда говорили, что он крепкий режиссер. Может, так и есть?

Звонил Нахимзон — ждал на студии.

Решили выехать вместе.

Перед воротами «Парадиза» Лозинский церемонно помог Иде выйти из авто, поцеловал кончики пальцев, знакомым жестом потер ее ладошку о свою щетину — утренняя порция коньяку помогла, он почувствовал некоторую бодрость, — и они разошлись: он отправился в кабинет, где съемочная группа обычно собиралась на совещания, она — в маленькую залу для рабочих просмотров, где ее уже ждал киномеханик, вызванный по телефонному аппарату. Ида опустилась в бархатное кресло, закинула ногу за ногу и закурила.

Погас свет.

Сначала смотрела внимательно. Среди апшеронских съемок были необыкновенные. И рябь на песке от нижнего края кадра до горизонта. И она, утопающая в песке по колено — измученная, как будто постаревшая (наверное, болезнь уже в ней жила), но, милостивые господа, просто настоящая трагическая актерка — что там ваш Художественный театр!

Ида удовлетворенно хмыкнула.

Она уж несколько лет знала, в чем ее сила — отнюдь не в психологических переживаниях на экране. Она каким-то образом знала тайну непредсказуемого жеста, запоминающегося взгляда, обожала, когда к ней ластится объектив, когда от него идет невидимый ток — и заряжает ее, только что не утягивает внутрь стеклянных лабиринтов, которые выстраивают линзы в металлическом теле кинокамеры. На театре ей было бы совсем не место — зрительная зала лишена интриги.

Она даже не очень узнавала себя на экране — таким негодованием, сарказмом, презрением ее героиня и дышит, и пышет. Все-таки та липкая жара, окутывавшая то равнодушием, то безумием, дала себя знать. Но в результате — очень неплохо, очень неплохо: ее лицо совсем другое, новое. На эпизоде шторма она поджала губы — эдакое свинство! К чему все мучения! И куда, с позволения сказать, смотрел хваленый Гесс? Глупее не придумаешь — весь шторм в браке.

Потом прошли дымчатые эпизоды в замке — почти волшебные, если Лекс не назовет их авангардными и не пустит под нож и в корзину.

И снова холодный, изнемогающий от злости взгляд ее героини.

Иногда Лекс просто ставит ее в тупик — как ему в голову пришло снимать дублершу?! Он что, не видел проявленных материалов? Он не понимает, какое у него кино получается? Или опять начнет бубнить, что ему не нужны дешевые эффекты, их, видите ли, публика недолюбливает.

Пошли павильонные съемки с дублершей.

Ида проглядела несколько сцен с ревнивым пристрастием и расслабилась: так и знала, что девка никуда не годится. Неинтересно. Можно не смотреть! Все равно переснимать.

И, куря одну сигарету за другой, стала следить за другими героями, машинально отмечая удачные ракурсы и планы, пойманные Гессом.

Что ж, неплохо. Те сцены, где нет девки, — ей-богу, недурны. Даже не похоже на Лекса. А Баталов и вовсе хорош — синеглазый, несмотря на черно-белую пленку, белозубый, и смеется так заразительно. Права она была, когда настаивала, чтобы Лекс его взял. Лекс ревновал ее к Баталову. Идиот!

Она усмехнулась.

Раздался шипящий звук, и из коробки громкоговорителя послышался голос киномеханика:

— Госпожа Верде, принесли новые пленки с проявки. Алексей Всеволодович еще не видел. Будете смотреть или подождем?

Она нажала кнопку на маленьком микрофончике, стоявшем на столике подле кресла.

— Буду. Заряжайте!

Кадры все летели и летели, и она уже утомилась, когда что-то странное промелькнуло на экране, заставив ее инстинктивно выпрямить спину.

Лекс подходит к девке. Кричит на нее. Рот раскрывается с каким-то удивительным безобразием. Мелькает улыбающееся лицо Баталова, испуганное — Нахимзона. Чья-то рука влезает в объектив. Толкотня, суета. Руки, ноги, спины, лица. Студия пустеет. Лекс подходит к девке, что-то говорит, гладит ее по лицу и вдруг опрокидывает на стол. Шарит рукой по ее ноге. Роется губами в вырезе корсажа. Задирает юбку.

Ах дрянь! Дрянь, дрянь, дрянь!

Ида сидела в кресле, оцепенев и забыв погасить сигарету, которая жгла ей пальцы. Все ощущения притупились. Осталось только чувство огромной усталости и брезгливости, как будто ее вываляли в грязи. Подташнивало.

Она с трудом разлепила губы и, преодолевая позывы к рвоте, проговорила в микрофон:

— Последнюю пленку с самого начала в замедленном режиме.

И снова пошли невыносимо долгие кадры.

Дублерша подходила к столу, дотрагивалась до стакана с чаем, отходила, снова подходила и снова отходила.

Теперь Ида могла рассмотреть малейшие движения, детали, нюансы мимики. Завиток волос медленно падал на лоб, и на лице девчонки проступало растерянное боязливое выражение — она не знала, можно ли поднять руку и откинуть его назад, и боялась сделать что-то не то. Движения тут же становились скованными. Ведет себя как механическая кукла, у которой есть два жеста и три гримасы.

Отупение прошло, и восприятие Иды заработало с особенной остротой.

Вот опять Лекс подходит — подплывает, делая медленные плавные взмахи руками, к столу. Как рыбы в гигантском аквариуме, они с девкой ложатся на стол. Сверкает кольцо с темным топазом на руке Лекса, которая гладит бедро дублерши. Это кольцо никогда не нравилось Иде — она считала его слишком женским. Рука змеей ползет все выше и выше. Кружевные панталончики пеной стекают вниз и виснут на коленях у девицы.

Что?! Он окончательно рехнулся! Это же ее, Иды, панталончики. Она никогда не покупает готовое белье — шьет у белошвейки. Она помнит, как прошлым летом покупала это кружево в Вене. Оставался всего один кусок, и продавщица сказала ей, что линии кружевных лепестков повторяют разрез Идиных глаз. Так, значит, он таскал девке ее белье? И платья, и украшения, скорее всего, тоже!

Ярость охватила ее. Перед глазами поплыло.

Она вскочила и бегом бросилась к двери. Повернула обратно. Упала в кресло. Снова вскочила.

Она всегда считала Лекса идиотом, а дурой-то оказалась сама. И с чего она вдруг решила, что он будет хранить ей верность? Почему была так уверена в его любви? Потому что имела над ним власть? Но поддаваться чужой воле — еще не значит любить.

Она бросила взгляд на экран, где в тягучей истоме сплелись два тела. Камера смотрела на них сбоку, и Иде был виден профиль Лекса. Но вот он на секунду повернул голову в сторону камеры, и Ида замерла. Такого счастья, такого сладкого и мучительного, и даже растерянного счастья она никогда не видела на его лице.

«Ну вот, я разобралась и с этой любовью», — устало и опустошенно подумала она.

Все, что было между ними эти годы, началось с войны — давней войны в его московской студии. Они объявили друг другу войну и взяли друг друга в плен. Как добычу. И вся цена их любви — это цена обладания добычей. Кто принесет с войны больше трофеев? Кто генерал, а кто — рядовой? Кто кого победит? Все, что угодно, только не любовь.

Ну раз так, она объявит последний бой. Великая Ида Верде останется верна себе.

Она взяла в руки микрофончик.

— Отрежьте мне последние сто метров этой пленки.

Мелькнула мысль, что киномеханик тоже все видел и может рассказать. Или не видел?

Ида недобро засмеялась.

Да, газетчикам — это лакомый кусок, а фильму раздерут на кадры. Если когда-нибудь кто-нибудь ее доснимет.

Пусть Лекс боится, что все узнают. Ей бояться нечего.

Глава двенадцатая

Ида принимает решение

— Хорошенькая? Ладно, присылайте девицу, Лозинский. Роль не обещаю, но эпизодик дам — будет подыгрывать Иглинскому, если хитрец опять не сбежит на гастроли. Кланяйтесь богине Верде, — в телефонной трубке раздались короткие гудки.

Лекс откинулся на спинку кресла. С новоявленным специалистом по «быстродействующим» мелодрамкам — Кольхеном Ланским — он познакомился довольно давно. Легкий парень! Каким он сам когда-то собирался быть. А теперь… Легко сказать — выгони дублершу! А что с ней делать — посадить на поезд, на пароход, в аэролет, куда угодно, только чтобы ноги ее не было на съемочной площадке Идиного фильма? Идиного фильма! Он что, с ума сошел, уже сам называет фильм Идиным! Не успела приехать, как все сразу начало вертеться вокруг нее!

Но что, однако, делать с той сладкой дрожью, которая охватывает его, когда он одевает Зизи, как куклу, в Идины тряпки, а потом принуждает участвовать в своих фантазиях? Отчего все-таки она так податлива? Как будто у нее нет своих желаний, формы, как будто ее можно проткнуть пальцем. Выгнать! Попробуй выгони такое облако!

Ладно, пусть пока покрутится на площадке у Кольхена. Встречи на время придется отменить. А там видно будет.

Лозинский встал и распахнул окно.

Сыпал мелкий дождь. День был тяжелый, паркий, как будто воздух состоял из воды.

Он увидел, как по дорожке от просмотровой залы в сторону ворот быстро идет Ида в новом пальто, похожем на солдатскую шинель. Неужели уже отсмотрела пленки? Или он не заметил, как прошло несколько часов?

Он хотел было окликнуть Иду, но передумал и захлопнул окно.

Позвал одного из ассистентов, черкнул на бумаге несколько слов — надо было отнести Зизи записку, чтобы она завтра явилась к Кольхену на пробы, — протянул записку ассистенту, но тоже передумал, разорвал бумажку и бросил в корзину. Он сам все скажет.

«Последний раз», — сказал себе Лозинский, забыв, что только что решил отменить встречи.

И когда шел под дождем к своему авто, и когда садился в новенький, сияющий алым лаком «Бьюик» — подарок Иды к пятилетию свадьбы, — все твердил и твердил: «Последний раз, последний раз, последний раз». Так же, как пять лет назад в Москве, когда несся под колкой снежной крупой объясняться в любви надменной злой девчонке Зиночке Ведерниковой, твердил как в горячке: «Один раз! Всего один раз, и больше никогда!»

Домой Ида попала, когда уже начали сгущаться сумерки раннего вечера.

Ее била легкая дрожь. Нервный озноб — вот новость, она всегда прекрасно владела собой и даже шутила, что ничего не может вывести ее из себя, разве что криво надетая шляпка. Но сегодня — какое-то наваждение! Или почудилось? Что, она сама теперь придумывает себе химеры и сама же их боится? Это такое последствие болезни? Жара и бреда?

Но ведь что-то было! Было!

Она шла к воротам студии, засунув руку глубоко в карман, где лежал, туго свернутый в рулон, кусок пленки. И шаги. Она явственно слышала за спиной чьи-то шаги.

Остановилась. Оглянулась. В туманной дождевой взвеси ничего не разглядеть. Пошла быстрее. Тот, за спиной — так ей казалось, — тоже быстрей заскрипел по мокрому песку дорожки.

С трудом сдерживая себя, чтобы не побежать, она добралась до авто и упала на сиденье.

Попыталась засмеяться. Тоже мне, нервная дамочка! Да кто угодно мог идти сзади по своим делам. Мало ли людей бегает по аллеям «Парадиза»! И с чего она решила, что кто-то ее преследует? Она что, шпионка? Преступница?

Она снова засунула руку в карман и нащупала моток пленки. Не такая уж большая драгоценность, чтобы за ней охотился кто-то, кроме Лекса. А он не знает, что пленка у нее. Или уже знает? В любом случае глупо таскаться по пятам.

Ида глубоко вздохнула и опустила стекло. В машине было душно. Влажный воздух не принес облегчения. Она чуть ослабила узел шарфа и постучала в стекло, отделяющее ее от шофера. Поехали!

Шофер нажал на педаль. Авто, слегка подскочив, рвануло с места.

Ида поморщилась. Пора менять этот драндулет. Ему уже два года. Порыв ветра, ворвавшегося в салон, подхватил длинный шелковый хвост шарфа, и тот вылетел наружу, весело заплясав, словно диковинный пестрый змей.

Внезапно Ида почувствовала, как что-то душит ее. Она не могла повернуть голову, но, скосив глаза, увидала натянувшийся струной конец шарфа.

«Видимо, зацепился за ось колеса», — мелькнуло в голове.

Колеса вращались все быстрей. Шофер прибавлял ход. Узел затягивался все туже.

Ида уже не могла дышать. Черные круги поплыли перед глазами. Мысли мешались.

«Вот и все, все, все», — стучало в голове.

Она попыталась крикнуть, но лишь беззвучно открыла рот. Рвала на себе шарф, но пальцы не могли уцепиться за тугой узел, соскакивали вниз, и Идины идеальные ноготки обдирались о грубую ткань пальто.

Внезапно пришло видение — кинопленка наматывается на широкую бобину. Только вместо центрального штырька у бобины — ее, Идина, шея. На пленке — она знает это — кино про ее жизнь. Оно не очень длинное, но Ида думает о том, что надо сократить, что переснять, а что перемонтировать. Вроде бы ничего. Идина жизнь — совершенство. Ведь она сама ее придумала. Вот только последние сто метров пленки… Выпадают из общего сюжета. «Отрежьте последние сто метров, — слышит Ида собственный голос. — Их надо выбросить. Иде Верде нельзя изменить».

Видение прекращается.

Ида хрипит, но шофер по-прежнему весело крутит руль.

Сделав последнее усилие, она дотягивается до разделительного стекла и стучит в него. Шофер оборачивается, видит ее белое искаженное лицо и резко жмет на тормоз.

Через секунду он уже распахивает заднюю дверцу и грубым сильным движением разрывает шарф. Воздух со свистом прорывается в Идины легкие. Она дышит открытым ртом, заглатывает воздух кусками, обливается и упивается им.

Шофер, склонившись над ней, испуганно спрашивает, не надо ли отвезти ее к врачу или хотя бы в аптеку. Она отрицательно мотает головой.

Отдышавшись, она еще какое-то время сидит, откинувшись на подушки сиденья, а потом натягивает шляпу и выходит под дождь.

— Я пройдусь. А вы… — Она хочет отпустить шофера, но передумывает. — Езжайте за мной.

Дорога круто забирает вверх, и Ида идет очень медленно. Колени еще слабы. Руки слегка дрожат. Но она уже думает о том, что произойдет сегодняшним вечером.

Брезгливо кривя рот, Лозинский толкнул дощатую дверь позади маленькой булочной, которая вела в комнату Зизи. За все время их связи он бывал здесь лишь пару раз. Предпочитал снимать комнаты в недорогих, но опрятных отельчиках, разбросанных по побережью, с прохладными пустоватыми комнатами, не носящими отпечатка ничьей жизни. Здесь же все казалось ему если не грязным, то нечистоплотным. И взгляды, которыми провожал его хозяин булочной, промышлявший также сдачей комнат в аренду, и скрипучая лестница с выбитыми ступенями, и мансарда Зизи — пожелтевшие, ручного плетения, занавески на окнах, старая кровать, прикрытая наспех лоскутным одеялом без пододеяльника, вечно недопитая чашка кофе на подоконнике, грудой — шкафа в мансарде не имелось — наваленные на столе и стульях жалкие тряпки Зизи вперемешку с Идиными сверкающими одежками.

Нет, предаваться неге здесь было решительно невозможно. Но сейчас… Куда деваться? Появляться с Зизи где бы то ни было — даже в самой отдаленной гостинице — невозможно тоже. Везде найдутся глаза и уши.

Он вошел в мансарду и, сбросив со стула тряпье, уселся, закинув ногу на ногу.

— Вот что, милая… — Он запнулся. Странно, что и Иду, и Зизи он одинаково зовет милой. Только в отношении Зизи слово приобретает какой-то насмешливо-уничижительный смысл. Так подзывают официантку в ресторане или обращаются к продавщице. — Вот что, милая, ты завтра к полудню должна явиться на пробы к господину Ланскому. Вот название фильмы. — Он протянул ей листок, на котором было написано наспех «Похитители почтальонов». — И будь умницей, не подведи меня. Слушайся режиссера. Я за тебя ручался. Ну что ты так смотришь?

Зизи, стоя посреди комнаты в одной бумажной сорочке с дешевенькими кружевами и полуспущенных чулках, действительно смотрела на Лозинского каким-то странно пристальным взглядом.

Он привлек Зизи к себе и посадил на колени.

— Что же ты так смотришь, милая? — повторил он. — Что случилось?

— Ничего, — прошептала она. — Просто… Она… Госпожа Верде, она велела меня выгнать, потому что я на нее не похожа. Вы скажите ей, что я буду стараться. Пусть мне сделают еще одну операцию! Пожалуйста!

Она по-собачьи заглядывала снизу ему в лицо. «Ну и дура!» — подумал он, проводя рукой по ее спине и чувствуя, как сладкий спазм сводит низ живота.

Он осторожно положил ее на спину так, что она перегнулась назад через его колено и головой коснулась пола, и, поддерживая одной рукой под спину, пальцами другой быстро пробежался по ее ноге и забрался в жаркое и влажное заветное место. То нежно поглаживая, то сжимая, то отпуская, он пробирался все глубже и глубже, а она все круче выгибалась дугой под его рукой.

Когда она застонала, он быстро наклонился и стал выцеловывать ее плоть, полностью раскрывшуюся ему навстречу. А через секунду уже нес ее в постель, не замечая ни лоскутного одеяла, ни наваленного тряпья, ни скрипучих перекладин.

Потом он курил у окна, приходя в себя и думая о том, что если приезжать сюда, в эту богом забытую мансарду на краю города, то, может быть… никто и не узнает… хотя… этот сомнительный хозяин… надо заплатить ему… но сколько?..

«Нет! — Он решительно оборвал себя. — Рисковать? Нет! Ну разве что еще один раз. Последний. Всего один раз, и больше — никогда!»

Домой возвращался очень медленно, ведя авто расслабленной рукой, откинувшись на спинку сиденья и больше глядя по сторонам, нежели на дорогу. Как всегда после встреч с Зизи Лозинский чувствовал полное умиротворение.

Он остановился на набережной возле цветочницы, уже собиравшей в корзинку остатки своего нежного товара, и купил для Иды пять белых роз с еле заметной розовой каймой, обрамляющей края лепестков. Она любила белые цветы — они подходили к ее холодной красоте.

Подъезжая к вилле, он увидел, что светятся окна в столовой и гостиной, и острое чувство жалости овладело им. Он жалел о прошлом, том прошлом, в котором они с Идой были действительно блистательной парой — не внешне, не напоказ, а в жизни.

Он вспомнил, как через какое-то время после переезда в Ялту — в городе их почти никто не знал, только по фильмам, — они, прогуливаясь по набережной, услышали из открытых окон ресторации звуки оркестра. Играли аргентинское танго.

Он положил руку Иде на талию, а она, без слов поняв его, опустила свою ему на плечо, и они прошлись мимо столиков открытых кафе в таком роскошном и откровенно-бесстыдном танце, что вызвали оторопь публики.

На следующий день газеты писали, что «Лозинский и Верде, видимо, считая, что им все позволено, и пренебрегая приличиями и общепринятыми нормами поведения, выставили напоказ свои интимные отношения». Знали бы эти прыщавые газетчики, что они с Идой вытворяли потом дома, плотно закрыв портьеры и заведя патефон с пластинкой аргентинского танго!

Лозинский вздохнул. Того прошлого не вернуть. Впрочем… Не казалось ли ему уже тогда, что Ида и на набережной, и в спальне разыгрывала один и тот же спектакль?

Он вышел из авто и под мелкий дождь взбежал по лестнице к стеклянной светящейся двери.

Ида ждала его в гостиной, раскинувшись на диване. Черное платье из трикотажного полотна плотно облегало ее ставшую после болезни почти бесплотной фигуру и распадалось внизу волнами длинной, в пол, юбки.

Лозинский подумал, что сейчас она хороша как никогда, однако есть в ее красоте что-то зловещее.

Он подал ей цветы, и она приняла их со странной двусмысленной полуулыбкой.

— Коктейль?

Он кивнул.

Она налила в бокал мартини, бросила оливку.

— У меня для тебя маленький сюрприз. Хочешь сейчас или после ужина?

— Было бы глупо откладывать сюрпризы на потом.

Она усмехнулась и сделала жест рукой, увлекая его за собой.

Они прошли в крошечную просмотровую залу с несколькими бархатными креслами, устроенную для того, чтобы показывать друзьям забавные домашние съемки или работать, если кто-нибудь из них по нездоровью не мог выехать на студию.

Проекционный аппарат уже стоял заряженный.

Ида жестом указала Лозинскому на кресло.

— Фильм небольшой, всего несколько минут, но тебе понравится.

Он уселся. Ида встала к проектору. Аппарат застрекотал.

Сначала Лозинский ничего не понял. Чья-то спина. Стол. Два тела. Раздвинутые и заброшенные за чью-то спину женские ноги в спущенных чулках. Странный интерьер — как будто съемочный павильон. Но тут мужчина повернул голову и посмотрел прямо в кадр.

Лозинский узнал себя и содрогнулся. Как?! Каким образом? Гесс что, не выключил камеры?

Бог мой! Он помнил тот день, когда наорал на Зизи во время съемок. Помнил, как Нахимзон поспешно выдворил всех из павильона. Помнил, как им овладела страсть. Единственный раз это произошло на съемках! Единственный раз! И вот…

Но что же теперь делать?

Ида медленно вытащила пленку из аппарата и свернула в тугой рулончик.

Лозинский сидел перед ней в кресле.

Она видела его окаменевший затылок.

Прошла минута, другая. Он не двигался с места.

«Сейчас упадет на колени, начнет канючить, оправдываться. Господи, как противно!» — брезгливо подумала Ида.

Лозинский зашевелился. Опершись обеими руками о подлокотники кресла, он с видимым трудом поднялся и обернулся к ней. Взгляд его был неподвижен и дик, как будто внутри себя он видел что-то страшное, что не дано видеть другим.

Ида напряглась.

«Как бы не сошел с ума», — успела подумать она, и в то же мгновение он вдруг сорвался с места и кинулся к ней.

Молниеносным движением она сунула пленку за вырез платья, а он уже хватал ее за руки, пытался развести их, добраться до вожделенного рулона. Она отмахивалась, отбивалась, уворачивалась. Длинным ногтем царапнула его по щеке. Выступила кровь. Он вскрикнул от неожиданности и сильным грубым движением заломил ей руку за спину.

Она дернулась, вырвалась и, тяжело дыша, бросилась вон из залы.

Он бежал за ней.

Ворвавшись в спальню, Ида дрожащими руками повернула ключ и в ту же минуту, как щелкнул замок, услышала, что Лозинский со всего маха тяжело шарахнулся о дверь.

Ида упала на кровать. Вывихнутая рука болела. Она задрала рукав и посмотрела на то место, где он схватил ее. На белой коже проступал синяк. Она почувствовала, как что-то защекотало в носу, и вдруг заплакала так горько, как не плакала даже маленькой девочкой.

Ночью Ида не спала — лежала, вперив широко открытые глаза в потолок.

Реакция Лозинского после просмотра пленки потрясла ее больше, чем его измена с этой девкой. Ида была напугана и почти раздавлена. Казалось, за время ее отсутствия он превратился в другого человека — страшного, опасного, непредсказуемого. Разве за столь короткий срок человек может так измениться? Или в нем всегда таилась темная сила, о которой Ида не подозревала? Думала, что знает его до донышка, что он прост, как таблица умножения. Дура! Заблуждалась! Ах заблуждалась! Поднять на нее руку!

«Чего еще можно от него ожидать?» — думала она, прислушиваясь к звуку его шагов в соседних комнатах.

Полночи он бродил по дому, несколько раз подходил к двери спальни, а когда все стихло и Ида, встав с постели, подошла к окну и выглянула в сад, то увидела свет, падающий из окна его кабинета. Он тоже не спал.

Рано утром она позвонила горничной и, пока совершала туалет и завтракала, под разными предлогами удерживала ее подле себя. Надо было во что бы то ни стало избежать объяснений с Лозинским, да и оставаться с ним наедине было страшно.

Утро опять выдалось серое, дымчатое, и вдоль набережной струился легкий туман. Зизи вышла из дома заранее, даже слишком заранее — часа на три раньше назначенного часа проб у Кольхена Ланского — и теперь бессмысленно слонялась вдоль набережной и по параллельным улочкам, где разместились известные ялтинские магазины. Шляпы. Духи. Новомодные украшения из хрусталя. Белье. Перчатки. Отделения крупных банков. Здесь обычно фланировали парадизовские модницы и их ухажеры, быстро проходили от своих авто и скрывались за массивными дверями денежных хранилищ деловые люди.

Ветер гнал туман, и он то сгущался, скрывая прохожих, то таял, открывая их фигуры.

Зизи уселась на лавочку, запахнувшись в шаль, недавно подаренную Лозинским. Тонкая шерстяная шаль ангельски-белого цвета, наверняка Идина. Зизи гладила ткань и представляла себе, как дива прикасается к ней щекой, накидывает на плечо и поворачивается к собеседнику, устремляя на него свет прозрачных глаз.

Зизи мечтательно взглянула на несуществующего собеседника и закинула руки. Именно так Ида соблазняла князя Гвардини в «Убийстве на всякий случай». Именно так!

Старушка, выгуливающая двух мопсов, посмотрела с жалостью на юную особу — еще одна несчастная репетирует несуществующую роль. Сколько же сюда понаехало этих выскочек!

Из дубовой двери какого-то банка выпорхнули две секретарши, и дверь осталась открытой. Там, в полутьме высокой залы с мраморными колоннами, Зизи увидела… да-да, эту осанку, медленный поворот шеи она ни с кем не спутает. Ида Верде! Броситься ей в ноги?

Зизи нервно кусала губы, ее охватила лихорадка.

Нет!

Она вцепилась в скамейку, удерживая себя.

Ида скрылась в глубине залы, и Зизи задышала ровнее. И в этот момент узнала автомобиль, припаркованный у входа в банк: ярко-лимонного цвета «Кадиллак» с закрытым верхом из светлого брезента. На прошлой неделе Лозинский приезжал в этом авто на студию и сказал кому-то, что его автомобиль в починке, поэтому он выехал на Идином.

Зизи кашлянула, быстро встала, грациозным движением (слишком грациозным!) накинула шаль, достала из сумочки очки в пол-лица и сняла шляпку, распушив знаменитые пепельные кудри. Целую копну. Серое на фоне серого неба.

«Красивейшее!» — сказала она себе.

Водитель желтого «Кадиллака» открыл дверь перед хозяйкой, мимоходом удивившись, что та вышла из банка без пальто.

Вкрадчиво зажурчал мотор, булькнул дымок из выхлопной трубы, и машина тронулась.

Рука в сливочно-желтого цвета перчатке — как кстати, что она выбрала утром именно эту пару! — указывала направление движения. Чудненько!

Когда Ида вышла из банка, решив свои дела — как на удивление просто сегодня вообще решаются дела! Еще лет десять назад женщине и помыслить было нельзя, чтобы иметь отдельный от мужа счет, а она за полчаса разделила их с Лозинским счета, поставив пару подписей под парой бумажек! — так вот, когда она вышла из банка и встала на краю тротуара, подняв вверх правую руку — так обычно она давала водителю знак, что готова ехать дальше, — авто не поторопилось подъехать.

Она оглянулась — машины не было. Странно, однако.

Через минуту, сделав экстравагантный разворот на маленькой площади, перед ней остановился светлый «Бьюик», из которого вылез известный комик Кторов.

— Почту за честь, госпожа Верде, — зашепелявил он. — Могу предложить услуги таксо?

Ида растерянно пожала плечами. Надо все-таки выяснить, что случилось с водителем.

Какой дремотный серый день! Она первый раз видела в Ялте такой туман. И люди двигаются, будто пленку пустили в замедленном режиме.

Она повернулась к швейцару, стоявшему у входа в банк.

— Вы не обратили внимания, тут стояло авто цвета лимона. Куда оно делось?

Швейцар, почтительно снявший фуражку, смотрел на нее в изумлении.

— Вы садились в машину десять минут назад, госпожа Верде. Я самолично подавал вам руку. Прошу прощения, если произошла ошибка, но…

— Не волнуйтесь. Я попробую разобраться. — Ида царственно помахала рукой и в крайней задумчивости пошла в сторону «Бьюика» знаменитого Кторова. — Буду признательна, если вы подбросите меня. Давайте поедем длинной дорогой — через бульвар и по набережной. Хочется воздуха.

Кторов кивнул.

Когда Ида уселась, он быстрым движением нажал на какой-то рычажок, и из обитого бархатом ящичка, пристроившегося под лобовым стеклом, донеслись легкие звуки шопеновской мазурки. Ну конечно, всем в «Парадизе» известно, что Кторов бесконечно все модернизирует.

— Встроен маленький патефон, госпожа Верде. Смешно, не правда ли? — прожурчал Кторов. За несколько минут он уже третий раз менял звук своего голоса. Вот клоун! — Вы не пришли вчера на мой механический бал.

— У меня был свой бал. Вы не можете себе представить какой!

Они проехали несколько кварталов, свернули на улочку, ведущую вверх от моря, и через несколько минут остановились у здания известной адвокатской конторы.

— Моя болезнь слишком задержала съемки. Надо пересмотреть контракты, — сказала Ида, чувствуя, что надо объяснить посещение адвоката.

— Вас подождать? — вместо ответа спросил Кторов.

— Благодарю. Мне вызовут таксомотор.

В это время Зизи Шталь, гордо прошествовав через ворота «Нового Парадиза», подходила к павильону номер семь. Надпись на черной двери гласила: «„Похитители почтальонов“. Сборка декораций. Пробы. Реж. К. Ланской».

В павильоне было полно народу. Все сгрудились около камеры. Зизи на цыпочках подошла к толпе. На подиуме уморительный Иглинский танцевал канкан, а восходящая «звезда» Фира Раевская его передразнивала.

— Стоп! — скомандовал режиссер.

Раздались аплодисменты, крики «браво!». Актеры весело поклонились, а монтировщики декораций деловито потащили с площадки импровизированную сцену.

Зизи знала уже, что надо обратиться к тому, кто вьется около человека с рупором. Не ошибешься — окажется ассистентом режиссера. Выходка с автомобилем придала ей смелости, и она бойко внедрилась в толпу.

— Ах, вот и вы! Зизи Шталь? Так-так-так, — едва бросив на нее взгляд, пухлый ассистент углубился в свои записи. — Вы у нас на роль санитарки при смерти пробуетесь? Что ж, проследуйте в гримерную. Если можно, поторопитесь!

К Зизи подошла дородная дама и приказала следовать за собой в сторону палатки, приткнувшейся у стены.

Зизи шла и все оглядывалась на фильмовый люд. Режиссер совсем не такой авантажный, как «ее» Лозинский. Просто мальчишка-шпингалет! Разве такой сумеет сделать в кадре красоту?

Тут гримершу кто-то позвал, она оставила Зизи, и та продолжала зачарованно рассматривать происходящее.

Рабочие притащили охапку деревьев и теперь расставляли их в павильоне под руководством толстяка-ассистента. Привели массовку, одетую в солдатскую форму, и посадили под деревьями.

В проем дверей въехала тележка, которую толкала матрона в кокетливой белой наколке — разнесся дивный аромат кофе и свежеиспеченных булочек. Тележка подрулила прямо к режиссеру и оказалась уставленной серебряной посудой, чайниками — и все стали угощаться. А вот такого у «ее» Лозинского не заведено — чаевничать ходят в буфетную, но она все ему расскажет, и «к ним» на съемки тоже приедет тележка.

Грим оказался пыткой: кудри убрали под платок, волшебно перешитое лицо замазали красной краской, будто оно залито кровью. Потом пришел костюмер с грязным мешком, который он именовал «формообразующим элементом», натянул его на Зизи вместо платья и, когда ее выпихнули на площадку, она уже готова была драться.

— Порепетируем? — услужливо спросил у мальчишки-режиссера толстяк. И, получив утвердительный ответ, заорал: — Падайте, мадемуазель! Падайте носом в солому!

Зизи исподлобья смотрела на него.

Носом в солому? Ее носом?! Точнее, носом Иды Верде? Он что, с ума сошел?

— Николай! Где Николай? — продолжал вопить толстяк. Подскочил кудрявый юноша. — Вы задачу барышне объясняли? Ну я же просил! Санитарка! Бомбежка! Солома!

Режиссер, наблюдая за репетиционной суетой, подхватил с тележки еще одну булку. Кажется, ни капли не расстраивала его ни упрямая Зизи, ни Николай, ни услужливый толстяк.

Доев булку, режиссер взял в руку рупор.

— Господа? Камера готова?

Зизи проследила за его взглядом — длинноволосый дяденька в черной кофте, похожий на деревенского дьячка, кивнул.

— Ну-с, барышня? — теперь режиссер обращался к ней.

Она повернулась в сторону рупора и всмотрелась в его лицо. Он явно не знал, какое счастье ему привалило! Какая Луна сладостным светом воссияет сейчас над его грязной площадкой! Луна многоликая! Луна священная! В ноги падет, смерд! Реплики, которые она заучивала еще в поезде, полезли одна на другую, как куры на насест.

Она сорвала косынку, величавым жестом тряхнула пепельными кудрями и платком, заранее намоченным в воде, одним движением смыла ерунду, которой украсила ее дурища-гримерша. Пусть видят, чье лицо перед ними! Подставив лицо горячей волне искусственного света, она вытянула шею в сторону камеры, а чтобы полностью соответствовать позе Верде на своей любимой фотокарточке, выкинула вперед руки — будто перед ней не объектив, а спасательный круг.

Открыв рот, Зизи беззвучно запела: «А-а-а! А-а!»

Вот уж они ее увидят так увидят!

— Ого! — крякнул Ланской после паузы: на мгновение на площадке зависла полная тишина. — О-го-го! — крякнул еще раз. Откашлялся и весело заголосил в рупор: — Технические проблемы! Все свободны до следующего объявления!

Толстяк, стоя рядом, вопросительно смотрел на него.

— Выводите ее быстро, — шепнул ему Ланской. — Пока она не перебила новые лампы. Наша барышня — первейший кандидат на койку в психиатрической лечебнице, так что будьте аккуратны. Она может оказаться буйной. Ну!

Взяв Зизи под локоток и нашептывая ей на ухо что-то успокоительное, ассистент повел ее к выходу.

Она не понимала ни слова из того, что он говорил, как не понимала и того, куда ее ведут, и потому шла не сопротивляясь.

Выйдя на улицу, она повернулась к ассистенту:

— Проба окончена?

— Окончена, милая, окончена.

— Вы передайте режиссеру, что я знаю все роли госпожи Верде. (Пусть он не сомневается — никто не заметит, что играла не она. Ведь я точно такая же, правда?

— Правда, милая, правда.

Он мягко подтолкнул ее вперед и растворился в тумане.

Она постояла несколько минут улыбаясь. Надо непременно рассказать об этом Алексею Всеволодовичу.

По-прежнему улыбаясь, Зизи пошла к воротам студии. Лимонного цвета «Кадиллак» стоял там же, где она его оставила. Зизи направилась было к нему, но тут заметила Иду, которая выходила из таксомотора.

Увидав свое авто, Ида быстро подошла к нему со стороны водителя. Окошко опустилось. Ида сказала несколько фраз — Зизи не слышала, что именно, но по тону долетевших до нее звуков, по разгневанному лицу дивы, по ее резким жестам поняла, что та дает выволочку шоферу, — и направилась по главной аллее «Парадиза» к корпусу, где располагалась контора.

Зизи заметалась. Что делать? Если она сейчас попадется на глаза Иде и шоферу, то сразу станет ясно, кто угнал авто. И, укрывшись за чьей-то внушительной спиной, она проскочила мимо машины.

Как быстро все свершилось! Она в Ялте всего третий день, а кажется, что Альпы были так давно… может быть, их вообще никогда не было? Может быть, это сон? За три дня полностью переменилась ее судьба.

«Ах, милая моя! — сказала она себе. — Ты всего лишь глупая девчонка!»

Ею овладело тревожное чувство, как будто она стоит на краю. Прошлого больше не существовало. Что дальше? Новый режиссер? Новый любовник? Новый громкий брак? Еще одна блистательная пара русского Холливуда? Я БЫ ЭТОТ ПАССАЖ ОСТАВИЛА, ТАК КАК ЗДЕСЬ КЛЮЧ К ЕЕ РЕШЕНИЮ ИСЧЕЗНУТЬ.

Иду передернуло, и, проведя рукой по влажному лбу, она вошла в кабинет Ожогина.

Ожогин слушал ее набычившись, выставив вперед крутой лоб и пуская из-под густых бровей искры гневного огня. С лица его не сходило несколько сонное выражение. Сигара, которую он ворочал во рту, так и не была зажжена.

Ида сидела перед ним очень прямо, в строгом темно-синем костюме и белоснежной блузке, заколотой у ворота камеей из оникса. Знала, что Ожогин — человек традиционных взглядов, не любит побрякушек, и справедливо рассчитала, что для серьезного разговора нужна серьезная одежда.

— Так вы ничего не знали о дублерше? — помолчав и пожевав сигару, уточнил Ожогин.

Ида пожала плечами.

— Помилуйте, Александр Федорович! Пришла бы я к вам в противном случае? Более того, сегодня я была у своего адвоката, мы просмотрели мой контракт, в нем не предусмотрена никакая дублерша. Мне не хотелось бы выставлять судебный иск…

Ожогин поднял руку успокаивающим жестом.

— Не волнуйтесь, Зинаида Владимировна. Мы все уладим. Я был уверен, что вы информированы. Материал с дублершей будет смыт, все сцены пересняты. Надеюсь, вас это удовлетворит? Однако ваша фильма стоит мне много нервов и средств.

— Мне тоже, — отозвалась Ида, вставляя в мундштук сигариллу и закуривая. — Но и прибыли ожидаются немалые, не так ли? Не далее как вчера я видела в одном ялтинском листке свою фотографию с подписью: «Ида Верде вернулась домой только для того, чтобы забрать свои бриллианты!» Забавно! И кстати… — Она сделала паузу. — Бракоразводный процесс.

— Бракоразводный процесс? — Брови Ожогина поползли вверх.

— Не хочется об этом говорить, но — увы! — да. Верде против Лозинского. Адюльтер. Господин Лозинский позволил себе связь с дублершей почти на глазах съемочной группы.

— Что значит «почти»? — вскинулся Ожогин.

— Ну, в павильон ведь в любую минуту может кто-то войти.

— У вас есть доказательства? — отрывисто спросил Ожогин, лицо которого наливалось кирпичным цветом.

— Более чем весомые, — спокойно ответила Ида. — Согласитесь, Александр Федорович, история противная, но фильме не повредит. Напротив, разожжет любопытство публики. Если только… — Она замолчала.

— Что «если только»?

— Если только фильма будет закончена. Однако боюсь, что и наши нервы, и мое здоровье, и ваши деньги были потрачены зря.

Ожогин смотрел на нее из-под насупленных бровей неподвижным непонимающим взглядом.

— Ну что вы, Александр Федорович, так смотрите? — сказала Ида. ЭТО БЫ ТОЖЕ ОСТАВИТЬ.

Ожогин вытащил изо рта сигару, бросил в мусорную корзину, сунул в рот новую, встал и принялся мерить кабинет шагами.

Девчонка взяла его за горло. А он не любит, чтобы его брали за горло, — впрочем, кто же любит?! Лозинский, конечно, мерзавец. И вообще вся эта возня с дублершей и адюльтером Ожогину, как человеку брезгливому и никогда не делающему рекламу фильма на личной жизни звезд — это делали сами звезды и газетчики, — была отвратительна.

Он посмотрел на Иду. Лицо ее было спокойно, но в нем ощущалась непреклонность. И все же…

— Надеюсь, вы понимаете, Зинаида Владимировна, — сказал Ожогин, — что другой режиссер — это другое видение, другая манера. Вряд ли кто-то сможет переснять эпизоды в стиле господина Лозинского.

— А вы всерьез полагаете, Александр Федорович, что у господина Лозинского был свой стиль? — усмехнулась Ида.

Ожогин замер, глядя на Иду с двойственным чувством отвращения и восхищения.

А ведь она права. После этой истории красавчик Лозинский вряд ли оправится. Она его не простит — будет давить до конца. Придется искать замену, если он, Ожогин, решит все-таки продолжать съемки. Без Лозинского фильма будет. Какая-никакая, а будет. А без Иды — нет. Н-да… Шумиха вокруг этой истории обеспечена. Репортеришки слетятся как мухи на варенье.

Но чем объяснить отстранение режиссера? Ну это, положим, понятно. Самовольство с дублершей против всех контрактов — раз. Перерасход средств — два. Придется выставить ему неустойку. А насчет адюльтера и нежелания работать с бывшим мужем — это пусть Ида сама решает, заявлять ли на публике подобные коллизии.

Ожогин сел за стол.

— Господин Ланской скоро заканчивает комедию, — произнес тяжело. — У вас, кажется, была запланирована экспедиция в горы? Ну так вот. Две недели на пересъемку сцен в павильонах. Неделя на подготовку экспедиции. Две недели на съемку в горах. Все должно быть доделано в срок.

Ида загасила сигариллу, встала, подала Ожогину руку и вышла из кабинета — спокойная, холодная, равнодушная.

Она совсем ничего не чувствовала — ничего! Ни горечи, ни сожаления, ни облегчения, ни злой радости. Только одна маленькая струнка, тоненькая жилочка дрожала где-то глубоко внутри, мешая ей свободно дышать.

Глава тринадцатая

Прощание без прощения

У ворот «Нового Парадиза» царила суета. Несколько «Паккардов», «Бьюиков» и длинный «Форд» на огромных колесах с шипами, похожий на железнодорожный вагон, ждали пассажиров. Вплотную же к воротам теснились крытые брезентом грузовые авто и два многоместных фургона, недавно появившиеся на улицах российских городов и называемые авто-бусами. В авто-бусах должны были ехать осветители, гримеры, монтажники, ассистенты, массовка, словом, съемочная челядь. В «Паккардах» и «Бьюиках» — актеры, режиссер, оператор, директор. Ну а громадный «Форд» с кожаными диванами, выдвижным столиком и встроенным в дверцу баром предназначался для самой божественной из божественных — Иды Верде.

Съемочная группа фильмы «Охота на слезы» уезжала в экспедицию. Сначала — в Нальчик, затем — в горы, в Терскол.

Зизи прилипла к будке охранника, наблюдая за толкотней и неразберихой. В грузовые фургоны рабочие тащили софиты, треноги, зонтики. Задевали за борта фургонов, ругались, роняли штативы. Нахимзон носился между машинами, тряся растрепанными листками бумаги.

— Сверяйтесь со списком! — кричал он и страшно кашлял в мохнатый клетчатый шарф, внезапно срываясь на сип. — Сверяйтесь со списком! Где лисья шуба? Я вас спрашиваю, где шуба? Нет, меня точно подведут под монастырь!

— Лисью шубу давно заменили! — кричала в ответ костюмерша, пробегая к авто с ворохом тряпок.

— Лисью шубу восстановили! — кашлял Нахимзон.

— Боже мой, где же лисья шуба? — Костюмерша хваталась за голову, и ворох тряпок летел в сугроб.

Рабочие бросались собирать тряпки. Взрывалась лампа. Площадку окутывал дым. Кто-то матерился.

Нахимзона дергали сзади за край пальто.

— Маленькая неприятность с губной помадой, — шептала застенчивая гримерша.

Мимо, прижимая к груди камеру и уворачиваясь от несущихся людей, пробирался Гесс.

Из ворот выскочил веселый румяный Кольхен в короткой модной куртке и сбитом на затылок кепи, и Зизи тут же узнала в нем режиссера, на пробы к которому ее отправлял Лозинский.

— Медам! Месье! — Он развел руки в приветственном жесте. — Пора бы рассажи…

Гудя во все клаксоны, к воротам подкатило несколько открытых авто, набитых газетчиками, и голос Кольхена потонул в новом вое, криках и щелчках фотокамер.

Он встал было в гордую позу, подбоченился, но вдруг…

Вдруг тишина окутала площадку. В воротах появилась — Она! Сама! Дива Ида Верде!

Снег струился с блеклого зимнего неба, опадая вокруг ее лица наподобие вуали, и под этой снежной вуалью ее кожа казалась еще более бледной, такой бледной, будто сама Ида была соткана из снега. Она шла легкой походкой, зябко кутаясь в соболью накидку, даже не шла, а скользила по мягкому ялтинскому снегу, как по волнам. Маленькое зеленое перышко на шляпке, глубоко надвинутой на лоб, колебалось в такт ее шагам. На лице ее блуждала неопределенная отрешенная улыбка.

Мгновение все, замерев, смотрели на это чудное чудо.

И вот газетчики заревели, бросились вон из машин, окружили ее плотным кольцом, защелкали, заголосили, принялись забрасывать вопросами.

Ида кивала направо и налево, расточала улыбки, позировала и одновременно кокетничала с надоедливыми камерами.

— Божественная! Божественная! — слышалось со всех сторон.

— Божественная! — прошептала Зизи.

Острая волна зависти накрыла ее. Это она должна быть там, в гуще любопытной настырной толпы, это она должна, помахивая зеленым перышком, кутаться в драгоценные меха и кивать, и улыбаться, и протягивать страждущим тонкую белую руку, унизанную кольцами, будто благословляя и исцеляя. Это она… она…

Зизи схватилась за горло, из которого рвался странный клекочущий звук.

— Бббожжж-есст-венная… — выдавила она.

Еще мгновение, и кавалькада машин с громадным чудищем во главе, в которое села Ида, неслась прочь в сторону Ялты.

Площадка перед воротами «Парадиза» опустела. Газетчики и зеваки разошлись.

Зизи оторвалась от будки охранника и, замотав вокруг шеи шарф и сгорбившись под промозглым ветром, побрела домой, в комнатушку на задворках булочной.

Машины бежали все быстрее.

И вот ревущая колонна влетела в пределы города, закружила по бугристым ялтинским улочкам, выскочила на набережную и, взметнув облако серебристой снежной пыли, пронеслась вдоль знаменитого променада. Мелькали светящиеся окна рестораций и кафе, сверкающие витрины роскошных магазинов.

Ида, отодвинув шторку от окна и глядя на это великолепие, в который раз подумала, что за последние несколько лет стараниями киношников Ялта из провинциального захолустного места отдыха многодетных семейств превратилась в шикарный курорт, набережной и пляжам которого могут позавидовать Ницца и Канны.

Мелькнуло несколько знакомых лиц.

У кафе «39 ступеней» Ида заметила авто Кторова, Милославского и красную лакированную машину, в которую садился высокий человек. И только через несколько мгновений, когда колонна, разрезав город пополам, выскочила на шоссе и помчалась к перевалу, Ида сообразила, что это был Лекс.

Она усмехнулась.

Как странно работает сознание! Разглядеть в бешеной гонке нескольких случайных знакомых и не узнать собственного мужа!

Лозинский, открывая дверцу машины, оглянулся вслед рычащей, гудящей и извергающей тучу выхлопных газов колонне. Весь город знал, что это Ида Верде со своей съемочной группой отправляется в экспедицию заканчивать печально знаменитую фильму «Охота на слезы».

Лекс долго провожал взглядом огни последнего фургона. У него было странное ощущение, что он — плюшевый мишка, забытый в детской ради других, новых и более ярких игрушек, а может быть, просто потому, что хозяйка выросла и он стал не нужен.

Он закурил и сел за руль.

Куда отправиться сейчас? Он не знал.

Только что в «39 ступенях» он лишний раз — который уж за последние недели! — убедился в сомнительности и шаткости своего положения. Казалось, люди не знают, как с ним обращаться. Кто-то едва кивал в ответ на приветствие. Кто-то отворачивался. Кто-то, напротив, бросался со страстной горячностью, выдающей ненатуральность чувств, пожимать руку.

Вот и сегодня. Он подошел к столику, за которым сидели Милославский и два сытых господина в клетчатых панталонах, явно иностранного происхождения. При его появлении разговор смолк, а Милославский — хлыщ, престарелый герой-любовник! — вставив в глаз монокль, окатил его презрительным взглядом, мол, что вы тут делаете, милейший, мы вас не знаем. Он стоял как дурак посреди ресторанной залы, и все любопытные взоры были обращены на него.

Положение спас Кторов. Подошел, хлопнул рукой по плечу, увлек в свой угол, где шумела веселая компания.

Отставленный и — Лекс скривил губы в горькой усмешке — отверженный. Красивая могла бы быть поза, если бы… Если бы это была очередная игра. Однако когда жизнь стала распоряжаться всерьез, зеркала и позы показались смешны. Можно сколько угодно злословить об Иде, называть ее жестокой, бессердечной, льдышкой — а он знал, что именно так ее называют, — но никто не посмеет отвернуться, когда она входит в залу, или засмеяться ей в спину. А он… Его теперь можно не пригласить за столик, когда он подходит поздороваться, сделать вид, что не заметили, переговариваться через его голову или — того хуже — развязным тоном сказать: «Послушай, Лекс, принеси-ка мне еще один стаканчик из бара».

Он знал, что это значит. Это значит, что отставка его Ожогиным и бракоразводный процесс, затеянный Идой, ставят на нем точку. Это значит, что никто не верит в то, что он опять поднимется.

Злость закипала в его груди. Закипала и опадала, как опадает волна, ударившись о ялтинский пирс. Бесплодная, никчемная злость.

Так куда же поехать? К Зизи? Вот кто не устает клясться в преданности и твердить о любви. Верная дура! Ничего не понимает! Ни-че-го! Мечтает, чтобы он сделал из нее вторую Иду. При этом продолжает обожать саму Иду. Подстерегает его на каждом углу. Стоит выйти из дома (из дома! — Лекс опять горько усмехнулся. Из второсортной гостинички, снятой наспех после того, как Ида выставила его на улицу), как Зизи тут как тут. Стоит, смотрит собачьими глазами, идет следом, пристает с дурацкими расспросами и просьбами. Он уже и на улицу боится выходить. А по вечерам… Что теперь делать ему по вечерам? Он едет к ней.

И как разорвать этот круг?

Лекс, не замечая дороги, кружил по улицам, так же незаметно для себя выбрался из города и очнулся, лишь очутившись у знакомой ограды. Рука сама привела его к их с Идой дому.

Он вышел из машины.

Дом стоял тихий и темный. Ида уехала. Слуги распущены.

Он нащупал в кармане пальто связку оставшихся у него ключей.

Ключ звякнул, проникая в замочную скважину, и от этого звука Лозинский вздрогнул, как вор, проникающий в чужую квартиру. Наконец замок поддался, калитка открылась, и он пошел вверх по аллее меж деревьев, отягощенных рыхлыми снежными шапками.

Подойдя к стеклянному угловатому зверинцу дома, он замер на мгновение, собираясь с силами, чтобы войти, но быстро взял себя в руки и взбежал по лестнице на высокое крыльцо.

Входная дверь открылась бесшумно, и он очутился в темной прихожей.

Дом встретил его глубоким молчанием, и Лексу показалось, что это молчание станет не столь безнадежным и бездонным, если дом будет освещен.

Он быстро пошел по комнатам, зажигая всюду свет. Большая гостиная, малая, столовая, библиотека, бильярдная зала, его кабинет и спальня, где он иногда ночевал один — нечасто, не любил спать без Иды, — Идин будуар, их общая спальня, огромная, с французскими окнами, выходящими на террасу, с бледно-розовыми лилиями в обрамлении длинных тонких листьев цвета вялой зелени, струящимися по шелковистым обоям.

Он замер на пороге. Кровать, застеленная покрывалом почти по-солдатски строго, показалась ему чужой. Он подошел и, резким жестом откинув жесткое покрывало, провел рукой по атласному одеялу и подушке. Слабый запах Идиных духов коснулся его ноздрей, и они затрепетали. Он наклонился. Запах стал явственней, и Лекс вдохнул его полной грудью.

Голова закружилась.

Он коснулся щекой подушки, а рукой все гладил и гладил одеяло, словно эта мягкая пуховая плоть была живой плотью Иды. Он не замечал времени. Не замечал и того, что, лежа на кровати, издает странные звуки — то ли стоны, то ли всхлипы.

Громкие звуки заставили его вздрогнуть и очнуться. Кто-то на улице жал на автомобильный клаксон. Раздались возгласы, смех, тарахтенье мотора, шорох шин по мокрому снегу. Мимо пронеслась беззаботная компания. Ялта гуляла. Ведь скоро Рождество, вспомнил Лозинский.

Он поднялся с кровати. Почему-то было стыдно перед самим собой, как будто он только что сделал что-то недостойное.

Чтобы отвлечься от неприятного чувства, он прошелся по комнате, выдвигая ящики комодов и раскрывая дверцы шкафов, как бы пытаясь окунуться в прежнюю жизнь.

Ида почти ничего не взяла с собой в экспедицию — говорили, что съемочная группа едет ненадолго, максимум на неделю. Он машинально отметил, что нет собольей накидки, чернобурки и новомодного полосатого пальто, связанного из мохнатой шерсти мохер, и распахнул последний шкаф. Пусто.

Лекс глядел в деревянное нутро и видел в нем блестящие костюмы, шелковые рубашки, галстуки ярчайших расцветок, строгие фраки и смокинги с атласными лацканами, спортивные трико, так красиво облегающие его длинные ноги… Это был его шкаф. И чего в нем только не было, в этом шкафу!

Перед глазами встала картина: Ида, раскинувшись в широком кресле и чуть-чуть запрокинув голову назад, курит длинную сигариллу и молча глядит на него из-под полуопущенных век, презрительно кривя губы. И сам он — жалкий, дрожащий — поспешно вытаскивает из шкафа тряпки и без разбора запихивает в чемодан. Как провинившийся мальчик. Боясь оглянуться. Без надежды на прощение. И дальше — вниз по лестнице, с горящими щеками, глаза в пол, с чемоданом под мышкой, из которого вылезают галстуки, шейные платки и носки, мимо слуг с понимающими усмешками на лицах.

Лекс зарычал и в бессильном отчаянии сжал кулаки.

А услужливая память уже подсовывала новое воспоминание.

Кабинет Ожогина. Ожогин, глядя мимо Лекса, как будто того вообще нет в комнате, сухим безразличным тоном объявляет, что разрывает с ним контракт и выставляет неустойку за потраченные во время съемок дублерши деньги, что съемки эти были произведены обманным путем и пусть господин Лозинский благодарит бога за то, что господин Ожогин решил не предъявлять ему судебного иска.

«Уж лучше бы орал, бил ногами об пол!» — тоскливо думал Лозинский, слушая монотонную речь Ожогина.

Всем было известно, что безразличный спокойный тон — крайняя степень гнева Ожогина. Оспаривать что-либо бесполезно.

Лекс совладал тогда с собой — вышел из кабинета так, будто ничего не случилось. По крайней мере ему казалось, что по его лицу невозможно ничего прочесть. Но, добравшись до своей комнаты в захудалой пригородной гостиничке — а он еще имел глупость верить, что скоро сменит ее на приличный респектабельный отель! — добравшись до своей конуры, он разразился дикими, непростительными, совершенно женскими слезами.

Через несколько дней Ида и Ожогин дали пресс-конференцию, на которой представили нового режиссера фильмы «Охота на слезы» — мерзавца Кольхена Ланского, подлого дружка-предателя.

Газеты в мельчайших подробностях описывали эту пресс-конференцию, и Лекс будто воочию видел то, что происходило. О, он прекрасно знал полукруглую мраморную залу, где Ожогин устраивал официальные приемы для деловых партнеров и собирал газетную братию для особо важных сообщений. И «изумительные песцы Иды Верде», в которых она появилась перед газетчиками, он тоже знал прекрасно. Он сам дарил их ей в день ее 25-летия.

Ожогин сухо изложил репортерам суть дела, и на первый план выступила Ида.

Скользящая полуулыбка, скользящее движение плеча, с которого спадают песцы, обнажая белую кожу с родинкой у ключицы. Как она относится к замене режиссера, ведь господин Лозинский ее муж? Ленивая затяжка. Господин Лозинский пока муж. Ничто не вечно под луной. Значит ли это, что господин Лозинский в скором времени может перестать быть ее мужем? В воздух выпущено колечко сизого дыма. Ровным счетом ничего не значит. Просто она всегда на стороне фильма. То, что лучше для работы, лучше и для нее. А впредь она намерена сниматься у господина Лозинского? Медленное движение удивленно приподнятых бровей. Конечно! Просто господину Лозинскому, вероятно, следует браться за более простые проекты. Например, за салонную мелодраму, снятую в одном интерьере. А как она себя чувствует? Болезнь отступила? Ида приподнимается. Вы называете болезнью желание провести несколько месяцев на курорте? Забавно! Спасибо, господа! Я беседовала бы с вами и дальше, но мне надо готовиться к предстоящей экспедиции. Совсем нет времени. Она поворачивается, чтобы уйти, и — напоследок — удар в спину. Правда, что господин Лозинский изменил вам с дублершей? Застывшая спина. Очень медленный поворот головы. Презрительный взгляд из-под полуопущенных век. Изменил? Мне? Иде Верде нельзя изменить!

Она уходит.

Немая сцена всеобщего восхищения.

Лозинский захлопнул пустой шкаф, и хлопок отозвался у него в ушах пистолетным выстрелом. Сейчас он уйдет из этого дома, чтобы не вернуться никогда.

Взгляд его блуждал по стенам, словно Лекс старался заучить наизусть детали знакомого интерьера.

Вдруг что-то необычное привлекло его внимание. На стене висела картина, которую он раньше не видел. Он подошел. Стул апельсинового цвета, продавленное сиденье, превращенное художником в хохочущий рот, из которого торчат редкие зубы. Лекс снял картину, приблизил к глазам. Так и есть. В правом нижнем углу — подпись. «Д. Пальмин». Ида говорила, что купила картину Пальмина в антикварной лавочке в Провансе, но увидеть ее он не успел.

Ах, Митя, Митя! Дмитрий Дмитрич! Как вовремя тебе удалось умереть! Теперь твои картины за большие деньги перекупают антиквары, а «Безумный циферблат» — кавалькада нелепостей! — объявлен чуть ли не классикой. Случилось бы такое, будь автор жив?

Лозинский все смотрел на картину, и ему хотелось очутиться там, внутри, на продавленном апельсиновом стуле, и чтобы хохочущий рот засосал его и сожрал без остатка. Ам — и нету!

Он почувствовал, как взмок лоб, и полез в карман за платком. Вместе с платком из кармана выпала голубоватая бумажка с рядами банковских цифр. Счет. Счет за бриллиантовое ожерелье, которое Ида купила накануне отъезда. Счет же был прислан ему. Он не знал, что это значит. Если она велела послать счет специально, то… то не может ли это быть намеком на будущее примирение? А если по привычке? В таком случае оплаченный счет — неплохой для него козырь, чтобы прийти к ней с повинной.

Счет он оплатил сегодня утром, несмотря на то что неустойка, выплаченная Ожогину, съела почти все его деньги. Он даже подумывал, не продать ли ему авто.

Лозинский обвел напоследок глазами комнату и пошел к выходу, сунув картину под мышку и гася повсюду свет.

Да, решено — он возьмет картину с собой. Должно же у него хоть что-то остаться от прежней жизни?

И вот уже красное авто, всхлипывая и ревя мотором, снова взрезало ялтинские улицы. Мысль о гостиничном номере была невыносима.

В ресторацию? В синема? В театр?

Он вывернул руль и помчался прочь от центра к окраине города.

Припарковавшись возле сомнительного рода заведения, он дошел пешком до маленькой булочной, взбежал в мансарду по черной лестнице и распахнул дверь.

Зизи стояла перед зеркалом в одном из Идиных платьев спиной к нему.

Оглянувшись на звук открывшейся двери и увидав Лозинского, она улыбнулась простецкой глуповатой улыбкой, так не шедшей к точеным чертам Идиного лица, чем сразу раздражила Лекса.

Руки ее были сложены крест-накрест у ворота платья.

— Что там у тебя? — грубо спросил он.

Она подошла и опустила руки. На шее засверкали прозрачные капли, оправленные в бледно-желтый металл с повторяющимся узором из виноградных листьев.

— Красиво, — сказал Лозинский, чтобы что-нибудь сказать. — Откуда?

Она опять улыбнулась, и волна раздражения снова накатила на него. В ее улыбке было что-то самодовольное.

— Вы не думайте, Алексей Всеволодович, никто не догадался. Правда, правда, никто.

— О чем не догадался? — Он едва сдерживал раздражение. Все напряжение последних дней, и этот глупейший эпизод с Милославским в ресторации, и собственный дом, от которого он отлучен, и Идина постель, и ощущение забытого на даче щенка…

— Ювелир. Он думал, что я госпожа Верде. И даже сказал мне: «Здравствуйте, госпожа Верде! Это такая честь для нас! У нас имеются изумительные кольца с изумрудами». А я сказала: «Нет-нет, благодарю. Я хотела бы взглянуть на ожерелья». И села в кресло. А он…

Она все говорила и говорила. Ее рот открывался и закрывался методично, как у механической куклы.

Но Лозинский ничего не слышал. Волна ярости упала на него. Не понимая, где он находится, что делает и кто перед ним, он ударил Зизи наотмашь по щеке. И еще раз, и еще, и еще. Он бил ее, испытывая животное наслаждение.

— Дрянь! Дрянь! Ах ты, дрянь! — задыхаясь, повторял он.

Он бил ее за все свои унижения, за всю свою слабость, и трусость, и любовь, и ненависть, потому что уже не понимал, кого бьет — Зизи или Иду. И за все свои надежды, вспыхнувшие благодаря голубому квадратику чека и уничтоженные этой девкой, он тоже бил. И за то, что эти надежды были так жалки, за то, что Ида сделала его жалким, бил все сильней и сильней.

Он чувствовал, как по его щекам катятся слезы. Слышал, как произносит чье-то имя. Ощущал под рукой горячую мокрую щеку.

Постепенно ярость опадала с него. Он перевел дыхание и налитыми кровью глазами посмотрел на Зизи.

Она стояла перед ним очень прямо, бросив руки вдоль тела, подняв вверх лицо и зажмурившись, как будто предлагала ему себя бить.

Эта готовность отрезвила его.

— Дрянь! — сказал он еще раз очень холодно, сорвал с Зизи ожерелье и шагнул к выходу.

Его взгляд упал на ворох одежды, валявшейся на кровати. Это была одежда Иды. Он подхватил ворох, ногой толкнул дверь и бросился вниз по лестнице.

На улице мокрый снег ударил ему в лицо. Он постоял несколько секунд, ловя ртом влажный терпкий ветер, затем по узкой немощеной улочке прошел вниз, к морю, бросил в темную колышущуюся массу нежные сверкающие тряпочки бывшей госпожи Лозинской.

После ухода Лозинского Зизи еще долго стояла посреди комнаты, не понимая, что произошло. Но постепенно одна мысль овладела ею. Лозинский называл ее Идой. Он бил госпожу Верде, а не ее, Зизи. Он хочет убить госпожу Верде! Господи, как зол он был! У нее до сих пор от страха подкашиваются ноги! А если он действительно убьет Иду? Поедет вслед за съемочной группой, подстережет в горах и убьет? Ведь Ида такая беззащитная! Такая слабая! Но кто, кто сможет защитить ее? Только она, Зизи. Потому что только она знает, что Иде грозит опасность. Надо ехать! Немедленно ехать! Если выехать сегодняшним поездом, она успеет догнать группу. На глаза, разумеется, показываться не будет. Последит за Идой как бы исподтишка, чтобы в нужный момент прийти на помощь.

Через два часа Зизи кружила по симферопольскому вокзалу.

Настороженно, точно предупреждая о чем-то, выли паровозные гудки. Им отвечала заполошная чайка, кружившая над привокзальной площадью.

Утром, провожая группу у ворот студии, Зизи выяснила, что съемочный лагерь «Охоты на слезы» расположился в поселке Иткол, двести километров вверх, в горы, от Нальчика.

Около деревянного окошка кассы никого не было. Зизи, оглядываясь, бочком подошла к нему.

— Позвольте билет до станции Иткол, любезный, — надменно произнесла она.

Внутри окошка мелькнула седовласая голова, а потом на вертящийся стульчик водрузился улыбчивый старичок.

— До Иткола поезд не дойдет, милая. Придется вылезать в Нальчике, а там открыто автобусное сообщение. Но пока работает оно плохо, так что стоит иметь в виду услуги извозчика. Изволите быть спортсмэнкой, сударыня? — весело спросил старичок. — На лыжный курорт?

Зизи не нашлась, что ответить, поджала губы и отошла от окошка.

Курорт! Если бы он знал, как быстро кружатся мысли у нее в голове — круг за кругом, круг за кругом режут острыми полозьями мозг. Она должна спасти Иду Верде — ведь Лозинский может ее убить!

Хватит ли на билет? На плацкарту должно хватить.

Через пять минут билет был куплен.

Глава четырнадцатая

Иды Верде больше не будет

Только что отделанное с иголочки шале в поселке Иткол привлекало внимание приезжих. Собственно, именно шале называлось «Иткол» — на местном наречии «неверная линия» — и никакого поселка вокруг пока не было, он существовал только в голове архитектора, того самого Сергея Мержанова, который строил стеклянный дом-космолет Лозинских в Ялте.

Приезжих тут бывало немного — лыжники предпочитали ездить в Альпы, не очень доверяя конструкциям отечественных инженеров, которые построили на склоне горы Чегет и на склоне горного хребта Эльбрус две канатные дороги. Железные сиденьица одной весело дребезжали на солнышке целыми днями, а лифтовая кабина второй — настоящий домик с четырьмя окнами, выкрашенный в яркий малиновый цвет, — разгуливала на тросе вверх-вниз, отмечая своим маршрутом каждые два часа.

Но не опасно ли вот так плыть над сугробами и елками, задавались вопросом заезжие гости Иткола и Терскола, кабардинской деревеньки в четырех километрах от шале, которую архитекторы тоже грезили превратить в курорт. А ну как трос оборвется? Или ветер выхватит худощавую спортсменку и где, в каком ущелье ее потом искать? Это в Швейцарии и Франции можно доверять таким фуникулерам — там все последствия рассчитываются до мелочей. А здесь? Да еще местные жители поглядывают черными глазами на столичных путешественников — то снисходительно, то с усмешкой.

Пока дела в Итколе шли неважно, но приезд съемочной группы — с самой Верде, с самим Баталовым! — давал надежду на то, что место вскоре станет модным.

Ида в новом лисьем пальто и круглой рыжей шапочке стояла на балкончике верхней станции канатной дороги и смотрела вниз на девственный снежный покров склонов, черную ограду елок, блестящий квадратик отеля внизу.

Съемки в горах шли уже две недели и скоро подходили к концу.

С утра то и дело шел легкий снежок — будто сыпался сверху из авоськи, в которой появлялись все новые дырки. Режиссеру, кажется, это было на руку — как только хлопья начинали скользить по своим воздушным траекториям, он тут же призывал Гесса к камере.

С Кольхеном Ланским все делалось очень легко. Он не опаздывал, но и не назначал съемку слишком рано, все время светился от удовольствия и всякий будничный хаос считал веселой подготовкой к еще более веселому празднику.

Беззаботность! Кольхен светился беззаботностью, и это было именно то, что нужно Иде. В конце концов! Финал ее жизни с Лозинским — будем надеяться, что финал — дался слишком тяжело. Склизкая тягостность была в разговорах с адвокатом, с Ожогиным.

Ночью ей однажды снилось, как она плывет в море, где-то на апшеронском пляже, и в воде разлита липкая нефть, которая покрывает кожу черным, гладким, неотмываемым слоем.

Первые дни в горах Ида практически не общалась с новым постановщиком: выходила на площадку полностью готовая к эпизоду, смотрела только на Гесса и, закончив съемку, уезжала в отель. Закутывалась в шерстяной плед, усаживалась в креслице канатной дороги — и, покачиваясь из стороны в сторону, оно увозило ее вниз.

Один раз мерное движение кресла вдруг остановилось, и Ида зависла над пропастью. Одна — на фоне молчаливых гор, которые в наступившей тишине, кажется, чуть приблизились, чтобы внимательнее посмотреть на странницу. Остальная группа еще крутилась наверху. А праздных лыжников и прочих путешественников наверх во время фильмирования не пускали.

Ида не испугалась. Напротив, спокойно вглядывалась в пейзаж и думала о том, что где-то на этой прекрасной картине, наверное, есть щель, в которую можно шмыгнуть и пропасть. Исчезнуть и вынырнуть с другой стороны земли. На пляже, где дымятся на решетке жареные рыбы. Или в степи, где отставший от экспедиции археолог продолжает долбить стену в раскопе, надеясь на чудо — вдруг он первым откроет дверь в замурованную жизнь.

На эти мысли ее навели разговоры нового постановщика: во время перерыва на чай он, намазывая масло на хлеб, ворковал о том, что в сценарии Грина главное — щели. Именно щели. Их надо придумать и снять — без всякого мистицизма. Например, дверь в горной хижине. Которая, как окажется, выведет в другую страну. В тот замок, который замечательно снят на Апшероне. Помните каморку папы Карло у обжоры Толстого?

Кресло качнулось и поехало дальше.

На следующий день Ида первая подошла к постановщику, задала какой-то фильмовый вопрос, Кольхен радостно ринулся за своими бумажками — план сцены! Сейчас покажу план сцены! Провалился по пояс в снежную ложбинку и, хохоча, барахтался в ней.

И тут Ида поняла, где видела эту мальчишескую фигуру — на приеме в их с Лозинским доме! В тот вечер, когда было уговорено с Ожогиным снимать «Охоту на слезы»! В тот вечер, когда Грин пугал ее своими двусмысленными побасенками, которые, кстати, во многом оказались правдой.

— Я, кажется, сейчас только поняла, что вы тот самый Кольхен — критик, вы писали о синема, которую мы делали с Лозинским. Кажется, вы написали что-то особенное про «Чудачества госпожи Ноль»? Ведь так?

— Да-с, я писака, — откликнулся Кольхен с беспечной улыбкой. — Я писака, который пробрался в стан фильмовых воротил — и вот, ворочу как могу. Уболтал господина Ожогина на мелодрамку, потом на детективчик — простенький, как орешек, даже скорее как семечка — кстати, удочку закинул тогда, на вашей шикарной вечеринке. А сценарий Грина я знал наизусть, еще когда только запускалась ваша фильма. Он идеальный драматург для кино — надо только разглядеть его уловки и фокусы. Вот в следующей фильме, если все будет в порядке… — неожиданно сильный порыв ветра унес его слова, а заодно шапку.

Кольхен бросился за ней, крича на ходу, но Ида махнула рукой — берегите горло, потом поговорим.

Вдруг вспомнила ДЕНЬ, когда снималась у Пальмина — они чем-то с Кольхеном были похожи. Мальчиковостью. Беззаботностью.

На следующий день снег пошел сильнее, хотя иногда ветер разгонял морось и тогда зависало прозрачное серое спокойствие. Вездесущий Нахимзон раздобыл зонты, которые то стаей топорщились вкруг съемочной площадки, то черными цветами на белом снежном фоне вырастали над головами актеров, оператора, над кинокамерой. Дело двигалось споро — Кольхен принимал решения быстро и, казалось, больше был увлечен тем, чтобы для группы вовремя доставили горячий обед, меню он с заговорщицким видом в конце каждого дня обсуждал с Нахимзоном. А еще специальные мельхиоровые термосы с кофе и чаем, которые были наготове весь съемочный день, бублики, мармелад, который, по уверениям постановщика, очень хорошо воздействовал на кожу лиц актеров и на мозги ассистентов.

Зизи, три дня назад приехавшей в горы, никак не удавалось пробраться наверх, к съемочной площадке: посторонних на канатную дорогу не пускали. Поселиться ей удалось в деревеньке Терскол, недалеко от станции канатки, что вела на вершину Чегета.

Покрутилась, покрутилась и нашла комнатку в беленом домике у пожилой пары, плохо говорившей по-русски, — на пальцах Зизи объяснила, что работает с киносъемщиками и заплатит, когда получит гонорар. Те кивали и кудахтали между собой на отрывистом незнакомом языке.

Именно сюда, к станции, от спрятанного в сосновом лесу шале «Иткол» съемочное общество привозили на грузовиках. Только Ида подкатывала в «Бьюике».

Пока ей удалось увидеть Иду только раз. В первый же день закутанная в пальто дива выходила из машины и, смешавшись со съемочной толпой, шла к станции канатной дороги. Пробиться к ней не удалось.

На следующее утро Зизи пешком двинулась в шале «Иткол» — по тропинке, которую ей показала хозяйка, — но войти в отель оказалось делом непростым: швейцар из местных кабардинцев чтил свой пост как военную миссию и ушлым острым взглядом сразу разглядел в Зизи чужую. Заслонив дверь, он даже вытащил из-за пояса кинжал, мрачно блеснувший золотом.

Это разозлило Зизи. Как все глупы! Ей надо предупредить Иду Верде об опасности! О безумном муже, который, может быть, уже купил пистолет! А ее не пускают на порог.

Зизи шла обратно в поселок — не по тропинке, потому что было уже поздно и лес нехорошо темнел, а по дороге, раскатанной грузовиками.

«Здесь в горах все черное и белое — снег и грязь, лед и елки, здесь черно-бело, как в синема… в синема…» — думала она.

Мысли бежали по кругу, но главная пряталась. Но… «…Здесь, как в синема, и мне надо объяснить им, что я могу играть не хуже Верде… Совсем не хуже. К тому же на съемочной площадке Верде совершенно беззащитна — как они этого не понимают! Совершенно беззащитна перед пулей Лозинского».

Ей представлялось, как Алексей Всеволодович в пальто и надвинутой на глаза шляпе пробирается между остовами гигантских ламп (ненужных среди снегов, но необходимых для ее картинки покушения), прячется за кинокамеру, выбрасывает вперед руку с револьвером, все кричат, а она, Зизи Шталь, бросается наперерез, отталкивает великую актрису, и… титр: «Спасена!»

Погрузившись в грезы, Зизи не услышала звука мотора приближающегося сзади автомобился. С ней поравнялся «Бьюик» — «тот самый!» — притормозил, рука в светлой перчатке помахивала в приоткрытом окошке.

Зизи чуть не задохнулась от волнения. Неужели?.. Господи!

— Подвести, дамочка? — из окошка автомобиля ей дружелюбно улыбался пожилой толстячок. — Не самое лучшее время для прогулки. Вы в Терскол? В Тырнауз? — Дверь открылась.

Зизи хотела было залезть в авто, но закачала головой:

— Нет! Нет! Нет!

Нахимзон пожал плечами.

Авто, фыркнув, двинулось дальше.

Зизи похвалила себя за рассудительность — в толстячке она сразу узнала «их главного распорядителя». Не ровен час, он тоже узнает ее: сразу вышлет, и все хлопоты насмарку. Нет, надо действовать осторожней.

Сжав кулачки, она затопала быстрее.

На следующий день она опять кружила у станции канатной дороги. Выглянуло беспечное солнышко. Бойкий живописный грузин, управляющий Георгий, рассаживал съемочную группу в легкие креслица, пристегивал цепочкой и крестил пассажиров вслед. Кресла, поравнявшись с железным столбом, слегка задевали его, раздавался скрежет, потом визжал пассажир — и сиденьице отправлялось вверх.

Хозяйка дала Зизи кургузый полушубок, в котором узнать скандальную дублершу было сложно.

Кто-то сказал, что сегодня последний съемочный день? Или ей послышалось?

Зизи отошла в сторону и присела на лавочку. В голове все кружилось, неслось, путалось. Как же так — последний день… Ей надо туда, наверх…

Стало страшно, что вместе с этой фильмой закончится и ее жизнь. Закончится, почти не начавшись — так, потолкалась в гримерке, и все: оказывается, занавес давно закрылся, все разошлись, и только мышь рыщет по полу пустой сцены в поисках крошек. Однажды в детстве ее водили в такой театр — там пахло кислой капустой и со сцены в первый ряд рухнула певица, немытая и пахнущая керосином.

Зизи поежилась и чуть не расплакалась. Столько стараний! Операция — она вспомнила равнодушные глаза хирурга, которые висели над ее лицом, когда скальпель гулял по щекам и носу. Алексей Всеволодович — ненасытный, требовательный, раздевший ее сто раз с ног до головы, только что кожу не снял.

А докторишкино ремесло тоже подкачало — уже третьего дня Зизи увидела, как потекли швы, растягивающие глаза в сиреньи Идины очи, правое веко подпухло, а левое налилось желтизной. Была специальная мазь, так она — вот дура! — оставила банку в Ялте. Надо заставить фильмировать ее, пока не поздно! Надо пробраться к их съемочному аппарату и замереть перед ним! И подмигнуть потом, как божественная! Ничего не жалко ради этого.

Зизи застряла в съемочной толпе, ее то грубо толкали, то вежливо просили посторониться, то вдруг дали подержать какой-то баул, и она держала мешок минут десять, пока его не выхватила из ее рук деваха в черном пальто до пят.

Съемщики ничего вокруг себя не замечали, когда собирались на площадку, а вот ушлый Георгий сразу всех физиогнимировал и чужих на свои вертлявые, привязанные к веревке стулья, не пускал.

— Рувим Яковлевич, надо передать режиссеру, что у нас проблема с камерой. Простите, но съемку придется отложить до завтра, — заикающийся голос оператора выдернул Зизи из грезы.

Гесс остановился в метре от лавочки, на которую она примостилась.

— Господи, Андрей! Как некстати! — взмолился Нахимзон.

— Надо заменить шестеренку в пленкопроматывающем механизме. Хорошо еще, что у меня есть с собой деталька на замену. Режиссер уже, видимо, наверху — так что скажите ему, пожалуйста, — взвалив на себя черную громадину камеры, Гесс полез в грузовик.

Тот пыхнул черным дымом.

Съемочные заверещали.

«Значит, завтра! Завтра!» — пело заполошное сердце Зизи, выстукивая молоточками быстрый ритм.

Сделав шикарный вираж и подняв стену снежных брызг, подкатило черное авто. Из окошка выглянула божественная. К ней уже бежал ассистент.

А из дверей хинкальной появились два дородных господина в длинных шубах с корзиной алых роз — загребли руками цветы и бросили к ногам дивы. Лепестки засверкали на снегу, как разлитая в поединке кровь.

Над маленькой площадью разнесся известный на всю Россию бас:

— Несравненная! Несравненная! — гудел Шаляпин. — Были в Нальчике с гастролью и завернули к вам! Лишь руку поцеловать!

Смех! Шум! Аплодисменты! Откуда-то взялся фотограф — вспышки, вспышки!

Ида опустила ножку на ступеньку авто — и вся потянулась навстречу Шаляпину, а он, сбрасывая с плеча шубу на снег, вдруг подхватил диву на руки и запел:

— Возвысься, звезда, славу тебе пою — та-та-та…

Ида смеялась, болтала ножками, как малое дитя, а удалой бас поднимал ее все выше, выше.

— Да, Федор Иванович, не уроните! — хохотала Ида. — А впрочем, бросайте! Бросайте вот в этот сугроб!

На лицо ей падали редкие снежинки. Она летела над улыбающимися лицами, над фильмовой рухлядью, которой неустанно распоряжался милый Гесс, над прогалинами и удивленным грузином-канатчиком. И гудел голос Шаляпина, невидимым дымом уходя в горы. Ах как!..

Зизи смотрела, как Ида Верде плывет над толпой, и острое желание быть на ее месте ослепило ее, как в тот день, когда, спрятавшись за будкой охранника, она наблюдала отъезд съемочной группы со студии.

На следующий день — последний день съемок, последний эпизод! — снег будто затеял с киносъемщиками игру. То с неба сыпала колкая морось — и прекращалась так же неожиданно, как начиналась. То выглядывало на минуту солнце — и почти сразу начинали насмешливо фланировать снежинки, будто там, наверху, выпотрошили курицу. Снежинок становилось все больше, чуть не засыпало камеру — Гесс едва успел накинуть на нее плед.

Кольхен, собиравшийся уже было отправиться наверх, вдруг выскочил из любезно подведенного ему креслица и зашагал к Нахимзону.

— Рувим Яковлевич, однако, снегопад усиливается. Не опасна ли сегодняшняя съемка для группы, как вы думаете? Не отложить ли?

— Молчите, молчите! Это какая-то дурная повторяемость — опять отложить, отложить, отложить. — Нахимзон всерьез приготовился расплакаться, вытащил из кармана белый платок, вытер глаза, потом аккуратно положил на снег свой знаменитый портфель и уставился в небо, склоняя голову то к правому, то к левому плечу. — Дорогой Кольхен, вот что я скажу: надо снимать, и как можно скорее. Дальше снег все завалит, Георгий остановит канатную дорогу, и опять все застопорится. А как застопорится, так начнутся скандалы, разводы, драмы — вы не представляете, сколько мы пережили. Нет-нет, с этой фильмой надо заканчивать.

Кольхен пожал плечами, улыбнулся — и через минуту уже запрыгивал в креслице канатки и махал Нахимзону рукой в красной шерстяной перчатке.

Канатчик Георгий посмотрел ему вслед, а потом запрокинул голову, разглядывая небо, поймал на пальцы снежинки и стал перетирать их, как будто пробовал муку для лаваша.

Героиня Иды должна была появиться на льдистой вершине склона и форсировать его поперек. Камеру придумали установить в крошечном гроте чуть ниже по склону — там хватало места только для аппарата и Гесса, поэтому все остальные, включая режиссера, устроились бивуаком внизу, там, где скатерть горы утыкалась в лесок.

Снег продолжал юлить, иногда вспыхивали порывы ветра — и поднимали платья из белой пыли.

«Однако если снега будет много, эпизод выйдет отменным, — думал Кольхен, грея руки о чашечку ароматного кофе и дружелюбно оглядываясь на ощетинившиеся елки. — Особенно если он загустеет во время съемки — героиня бежит и исчезает в снежном мареве прямо в кадре!» — Кольхен даже причмокнул от удовольствия. Красота какая-то ожидается!

Верде, ее ассистентка, гримерша, костюмерша и два помощника были наверху. Под выступом скалы уже установили палатку, расставили кресла, разложили меховые покрывала, в которые теперь куталась актриса между дублями.

Костюмерша обеспокоенно пересчитывала содержимое чемодана, в котором приехали наряды: три платья для трех дублей, меховая накидка — белая, еще одна — из чернобурки и… Господи, да где же эта чертова лисья шуба? Куда она все время исчезает? Неужели украли? Да, конечно, вчера — когда появился Шаляпин и все раззявили рты! Нахимзон свернет ей шею!

И она вновь принялась перебирать одежки.

А в Ялте шел дождь — крупными теплыми каплями. Под дождем моментально таяли снежные островки на тротуарах.

Весь день Лозинский не находил себе места. Пусто. Как пусто без нее! Или без них обеих? Или — без съемок, бессмысленных, но дающих дышать: ведь весь лес осветительных приборов обращен в конечном итоге к нему. К Лексу Лозинскому.

Он шел по набережной, свернул на улицу магазинов, вошел в кафе — обжег горло каким-то напитком, не останавливаясь — и вышел через другую дверь.

На улицах как будто кого-то не хватало — будто кто-то из актеров забыл прийти на съемку, отказался от контракта. Или не хватает декораций. Вынесли без спроса? Забрали на другую фильму? Улица казалась ему брошенным павильоном с голыми стенами. В таких обычно гулким эхом отдаются случайные звуки. Было стыдно за сцену с Зизи. Чем она могла закончиться, если бы он в конце концов не остановился?

Однако поздравляю — вы, Лозинский, почти сошли с ума. Бил ее и не чуял себя. Так легко загреметь в полицию. Собственно, Зизи могла заявить на него. Но дуреха, скорее всего, убралась домой.

В середине дня дождь превратился в хлябь.

В ресторации на набережной он невольно подслушал разговор молодой парочки — те только что спустились с Кавказских гор. Новомодные лыжники. Рассказывали про новую канатную дорогу — мягкие диванчики на двоих и деревянные креслица на одного.

Лекс отчетливо вспомнил, как в первое утро после их с Зиночкой свадьбы принесли телеграмму от Рунича. И как у него перед глазами скакали вразнобой наклеенные словечки текста на порванной ленте, наспех приклеенной к листу. И между скачущими буквами летел в какую-то далекую швейцарскую пропасть Пальмин. Митя Пальмин, худенький гений в круглых очочках, упрямый добряк, превративший дедушкин дом в цирковой балаган: гигантская боксерская груша вместо люстры, батут вместо бассейна…

Как давно он улетел — пять лет назад. Невозможно представить. Сколько славы было бы у Мити, Дмитрия Дмитрича Пальмина. Сколько славы! И вдруг какой-то новый, непонятно с какой стороны взявшийся испуг возник у него в сердце. Необъяснимая паника прокралась по узенькой дорожке.

Лозинский попросил счет, кинул взгляд на оркестрантов, которые неторопливо расчехляли и расставляли свои инструменты, встал и, не заезжая в гостиницу, поехал на вокзал.

— Пожалуйста, билет до Нальчика на вечерний поезд.

«Оттуда можно взять таксомотор до этого загадочного Иткола, про который писала газета», — думал он, сжимая корочку билета и разглядывая семейку воробьев, устроивших себе лачужку под крышей вокзального павильона.

Деньги рассеиваются, сбережений почти нет, но отвыкать от старых привычек Лексу не хотелось. Билет был взят в первый класс.

Ветер гнал по льдистой поверхности склона снежную пыль. Началась метель, тут же стихла и вновь завальсировала — казалось, что на склоне горы танцует пара теней: то тает, превращаясь в двуглавый колеблющийся призрак, то обретает реальные очертания.

Гесс следил за кружением снега: «Если и придет в голову такое снимать, сколько же сил придется потратить на установку толковых ветродуев!»

Он стоял на деревянной площадке, выстроенной в гроте у склона. Справа — скала, слева — обрыв.

Был мглистый полдень, но съемка не начиналась. Требовалось снять, как героиня, окончательно запутавшаяся в своих страхах, бежит по снежной поверхности, спасаясь от невидимой погони. Ищет «щель» — невидимую пока дверь, которая поможет ей скрыться.

Гесс выглянул из грота и посмотрел вниз — Кольхен ходил вокруг палатки и, наверное, кого-то смешил. Вот ведь разительная противоположность Лозинскому — тот ходил бы с рупором и ругался.

Гесс потер уши: все время отвлекал посторонний звук. Вроде свист… Да кто тут может свистеть? Неведомая птица? Или опять что-то трется в механизме камеры?

Он приложил ухо к ее металлическому корпусу — свист смолк.

Сверху ему махала рукой Ида.

Гесс наклонился к видоискателю и молниеносно приблизил фигурку актрисы в длинной шубе, запахнутой на манер халата. Под шубой пряталась кружевная пижама, в которой героиня должна была бежать по склону горы.

«В хорошем настроении, значит, снимем быстро», — сказал себе Гесс.

Ида заговорщицки подмигнула ему. В этом был особый шик ее поведения на съемках: она не себя преподносила, как обычно происходит с дивами, а видела всю площадку целиком с рощицами световых приборов и стаями роликовых тележек или — как сейчас — в окружении ощерившихся скал. Иногда, чуть склонив голову и прищурившись, Ида оглядывала придуманную декорацию и шепотом, взглядом, едва заметным поворотом головы, легким движением губ предлагала Гессу и Лозинскому, да, раньше и Лозинскому, что-то поправить. А уж перемигивание ее с Гессом давно превратилось в ритуал.

«Ну что говорить, ее лицо создано для камеры: завораживает и пугает одновременно! Оно как целый пейзаж — с озерами, на дне которых можно искать утопленников, с дорогами неизвестно куда. Никакой новомодный хирург такое не сделает. И как хороша для мистического детектива», — в который раз подумал Гесс.

Вот он, знаменитый крупный план: прямой нос, прямая линия губ, волна мелких пепельных кудрей, ниспадающих вдоль бледных щек, — «лик злого ангела», как писали в начале ее карьеры журналисты, красота, которая под воздействием случайно упавшей тени, при определенных ракурсах и повороте головы искажалась, превращаясь в уродство. А не Кольхен ли Ланской это и писал?

Наконец пасьянс предсъемочной суеты сложился.

Отмашка режиссера: «Камера!»

Ида, поскальзываясь, начала преодолевать крутой склон, отбиваясь от невидимых преследователей.

«Или видимых ей?» — Гесс вспомнил, как позавчера в баре отеля Ида рассказывала свой сон, и присутствующих затягивало в воронку ее мрачных фантазий.

Как же хороша она в кадре! Надменная пластика и обиженная осанка будто создают незримую броню, без всяких эффектов превращая реальную женщину в привидение.

«Просто красота какая-то! Враги обзавидуются, — присвистнул Гесс. — Эта заторможенная поступь… Смешно, ей-богу, что Лозинский надеялся заменить ее дублершей. Бред! Пусть будет хоть сто дублерш из Императорского физкультурного общества — никто так двигаться не умеет!»

Ида, полуобернувшись, застыла у края пропасти — съемка первого дубля закончилась.

— Все в порядке? — принес ветер снизу крик Кольхена.

— Отлично! — полетел под горку ответ.

— Второй дубль?

Гесс утвердительно замахал рупором.

Ветер усилился и снова поднял снежные вихри.

Кольхен дал отмашку, Гесс опять включил камеру — застрекотала пленка.

Однако Ида не появилась.

Что там случилось?

Гесс досчитал до пяти. Потом еще до пяти. И выключил камеру.

Снежные вьюны пронеслись вдоль склона, как бальные чемпионы, и больше никого. А вот — появилась фигурка в шубе, махнула рукой, снова скрылась. Значит, можно начинать.

Что-то снизу кричал Кольхен, но ветер разнес слова в клочки.

Гесс включил камеру, и после полуминутной задержки актриса появилась.

«Как-то тяжело она двигается», — подумал Гесс, но тут вокруг нее заплясала хороводом белая пыль — будто женская фигурка борется с тенями, а их снежная плоть обретает материальность.

Неплохо. Очень неплохо. Наезжать на крупный план не стал — уж больно хороша сцена и так.

«Но что все-таки за свист? Если это опять та назойливая шестеренка, сам прыгну в пропасть, не буду ждать, пока маленькие пальчики Нахимзона сомкнутся на моей шее», — продолжал болтать сам с собой Гесс.

Он глянул вниз — Кольхен прыгал и размахивал руками: радуется, бес. Как он и хотел, снег превратился в персонажей, доставшихся Нахимзону, можно сказать, бесплатно. Издалека режиссерская пантомима выглядела довольно комично. Вот он вскидывает руки в больших варежках, падает в громоздких валенках на колени и тут же оперным жестом взывает к помощникам, чтобы те вернули его в вертикальное положение.

При подъезде к поселку Терскол в снегу увяз таксомотор — синенький горбатый автомобиль отечественного производства. Шины — никуда! Но, конечно, обходятся дешевле, чем заграничные. И передняя ось спроектирована так себе. А какие сугробы навалило за последний час. Просто шатры!

Шофер таксо сигналил уже несколько минут — помощь не помешала бы. Машина пришла снизу — из самого Нальчика. На крыше авто красовался сугроб.

Дверца открылась, и, бросив на сиденье плед, наружу вылез Алексей Лозинский. Тут же провалился в снег, стал выбираться. Прикрыв лицо от метели, он вгляделся вверх. Неприятное подозрение, интуиция, было время, редко его обманывавшая, уже час гнала таксомотор по опасной горной дороге.

Вот на белом полотне склона возникла темная фигурка. Лозинский опустил глаза, сжал пальцами лоб и, приказав шоферу перестать сигналить, не останавливаясь, спешно двинулся к канатной станции.

— Бог мой, это же Лозинский! Муж Верде! Что-то сегодня будет! Продолжение скандала! — увидев высокого мужчину, тростью прокладывающего себе путь, залепетала помощница гримерши, оставленная внизу в студийном грузовике.

Но никто ее не слушал.

Гесс прислушивался к стрекотанью камеры. К этому надсадному свисту, который уже стоял вокруг, но источник его… Где же его источник?

Вдруг на отвесном склоне, что вертикальным занавесом располагался в глубине кадра — выше горизонтали, по которой, увязая в снегу, бежала сейчас Ида, — он увидел черную точку. Ранка в белом покрывале снега. Ранка стала расползаться. Неостановима.

И он понял…

— Ида! Назад! Все к деревьям! Держитесь за деревья! — закричал Гесс.

Лавина! Тронулась лавина.

Мгновенный ужас заставил его видеть происходящее в замедленном режиме. На самом деле снежная волна мчалась со скоростью океанской.

«Вот откуда был свист», — пронеслось в голове у Гесса.

От вселенского грохота, вдруг заполнившего весь пейзаж, отделялся звук, казавшийся теперь совершенно кукольным: все еще работающая камера стрекотала, как детская игрушка. Еще полминуты — пленка закончилась, — и камера закрутилась вхолостую.

Гесс оцепенел. Линия горы, где две минуты назад кривлялась актерская фигурка, была чиста. Пуста. Лавина промчалась по склону, и тонны снега рухнули в ущелье. Люди, толпившиеся у съемочных палаток под склоном, успели лишь вскочить и — застыли в ужасе и инстинктивном облегчении: снежное чудовище отвернулось от них.

Лозинский не замечал, как его рука мнет шерсть пальто с левой стороны, возле онемевшего сердца.

Ему казалось, что сквозь колкий снег, град, зло бьющий по лицу, не давая открыть глаза, не давая смотреть — и понять, что произошло, — он видит на фоне горного склона крупный план Идиных прозрачных глаз.

Еще в начале их работы над фильмой она, выхватывая пальцами льдинки из треугольного бокальчика с коктейлем, предлагала ему сделать такой спецэффект: взгляд громадины горного хребта. «Это же легко делается наложением кадров! Помнишь мои глазища, которые подставили рыси в „Чарльстоне на циферблате“?»

Слишком великолепно. Слишком много слез в зале.

«Значит, Иды Верде больше не будет?» — спросил себя Лозинский.

Ему показалось, что он стал бесплотным, и на несколько минут он потерял сознание.

Эпилог

Луи Майер, глава всевластной голливудской студии MGM, заканчивал обед. И официанты, и шеф-повар были в ужасе — Майеру не понравилось практически ничего из того, что было на тарелке. Они знали это обиженное выражение лица голливудского могула. Сейчас на нем было написано: спаржа водянистая, стейк пережаренный, горчица слишком сладкая.

Майер впадал в дурное настроение каждый раз, когда ему не нравились решения, которые он уже принял. Зачем он согласился предоставить один из своих кинотеатров на Сансет-бульваре под премьеру сюрреалистического творения двух молодых испанцев — «Андалузская сука»!

Майер хмурился.

Фильма, судя по всему, полна скабрезностей, неприличностей — пуритане опять устроят скандал, заморские гости начнут соблазнять местных режиссеров своими гадкими измышлениями, а тех только помани. Ни за что не согласился бы, но его просила Мирна Лой, три фильмы с ней сейчас у него в производстве, а она познакомилась в Париже с этими проходимцами и, видите ли, «очарована сюрреализмом».

Майер бросил на тарелку зубочистку и махнул рукой: из-за одной колонны выскочил официант, из-за другой — секретарь Майера.

— Ну? — отрывисто спросил Майер.

— Говорят, на первом показе «Андалузской суки» в Париже у одной зрительницы случился выкидыш, — бойко затарабанил секретарь, листая свои бумажки. — Однако…

— Да что ж это такое! — Майер стукнул кулаком по столу так, что подскочили кофейные чашки. — Я-то тут при чем?! Почему заранее не сообщил?!

— Однако французская пресса пишет, что от вертячки господина Бастера Китона на экране иным зрительницам тоже нездоровится. Есть описание нарядов дам, пришедших на премьеру. Представляете: замечена говорящая шляпа! Боже, как я хотел бы это увидеть своими глазами!

— Пусть хоть поющие галстуки! Но если появятся дамы в дезабилье, я самолично вызову полицию. Нет, пожалуй, я вызову ее заранее. И кто же финансировал это баловство?

— Господин Бунюэль выпросил деньги у своей мамаши и едва не спустил их в кабачках. Говорят, что это художник будущего! Он и мсье Дали. Их фильма раздвигает границы сознания. Лезвие бритвы вонзается в человеческий зрачок! Критики пишут, что это отзвуки Великой войны.

— Еще один восторженный всхлип — и ты уволен.

— Но, господин Майер!

Вечер, однако, начинался вполне чинно. Голливудская публика оказалась любопытной — фраки, струящиеся платья быстро заполняли фойе кинотеатра «Лючия», над входом в который едко улыбались медные головы двух дервишей: здание построил в начале века один австриец и первый владелец проводил тут сеансы месмеризма.

В фойе был устроен вернисаж фотографий. Обитатели черно-белых четырехугольников бесновались от веселья, бушевавшего в глубине кадров — сложно было понять причину их ажиотажа, но ясно, что происходило нечто удивительное. Потом шли изображения разных часовых механизмов — циферблаты, винтики, зубчики, с которыми мирно сосуществовали чьи-то глаза, носы и уши.

— Вау! Часовая стрелка вместо языка! Как мило! — воскликнула шикарная брюнетка.

— И зубы — шестеренки, милая, — отозвался ее спутник, невысокого роста толстяк, известный комик. — Мне такие весьма пригодились бы, чтобы вчера вечером расправиться в ресторане с отбивной, а заодно и с поваром.

— Прелестно! И что же, икра настоящая?

— Да-да-да, — пропела, проплывая мимо, блондинка с алой розой в волосах.

— Официант, дайте-ка сюда весь аквариум!

Высокий иностранец, похожий на арабского скакуна, наклонился к уху глуховатого приятеля:

— Зря отменили идею лука и стрел — как бы сейчас удивился молодчик, если бы вдоль его носа просквозила стрела. Смерть художественным плебеям!

— Это и есть Сальвадор Дали? — кивала в его сторону блондинка.

— И это все ожидает нас в фильме? — ни к кому не обращаясь, произнес мужчина с набриолиненной челкой, указывая на фотографии.

— О, нэт-нэт, — отвечал набриолиненному красавцу полный иностранец в феске. — Фотографическая панорама посвящена их учителю и кумиру — русскому художнику и режиссеру Дмитрию Пальмину. Он погиб на сегодняшний момэнт. Пять лэт назад. Талант сымфонический, а смэрть нэлэпая — вывалился из крэсла альпийской канатной дороги. Я тоже русский, разрешите прэдставиться — Евграф Анатольев, продюсэр. Фотоснимки прэдоставлены мною. Это целая, знаете ли, исторыя. — Анатольев, беспощадно коверкая английский язык, хотел было рассказать о том, как не поленился объехать дачное селение, где стоит домик Пальмина, нашел нескольких фотолюбителей и за бесценок, а то и обещание государственной благодарности, собрал фотографии.

Но красавец — Дуглас Макс, звезда «Ночи галлюцинаций» и «Женщины, забытой Богом» — уже удалялся, высокомерно покачивая головой.

Официанты фланировали с подносами, уставленными заиндевевшими стопочками с русской водкой.

Анатольев предполагал, что Юрий Рунич, унаследовавший авторские права на «Безумный циферблат», привезет фильмовые пленки из Франции, но тот в последний момент отказался приехать, между тем как Анатольев уже приволок через океан два бочонка черной икры и во время путешествия самолично следил, чтобы вокруг них меняли пластины льда.

В Голливуде у него были свои интересы, поэтому, несмотря на отсутствие пальминской фильмы, он решил не отказываться от приема: икру разложили в стеклянные вазоны, напоминавшие аквариумы, а вокруг разбросали в произвольном порядке молодой вареный картофель. И только водка!

Публика щебетала.

— Значит, господин Дали русский?

— Да нет же, испанец. Фильма посвящается знаменитому русскому.

— Американскую премьеру стоило устроить в Нью-Йорке.

— У Дали есть предложение для Уолта Диснея, поэтому он хочет здесь попетушиться.

— Я все боюсь, что что-нибудь взорвется. Как-то подозрительно тихо. Уверяю, будет подвох!

— Видите стриженую особу в мужском костюме? Тоже русская. Говорят, она снаряжает экспедицию на поиски золотого города инков.

В отдалении от фотографических картин бродила «некая русская особа». Высокая девица, постриженная почти наголо, с крошечным бриллиантиком, вставленным в правую ноздрю наподобие сережки-гвоздика. Она обронила стакан и теперь на ломаном английском извинялась перед старичком Беласко, владельцем склада осветительной аппаратуры, отирая его пиджак.

Старику явно хотелось, чтобы его оставили в покое — ему не нравилось, что девица как-то по-мужицки ухмыляется, к тому же она была без шляпы, и ему было неприятно видеть, как бьется у нее на затылке синяя жилка.

Месяц назад она появилась в Нью-Йорке и шла напролом: непонятным образом организовала собственную пресс-конференцию в отеле «Ритц», появилась на двух балах и получила вспомоществование от местного отделения Красного Креста. Два фонда уже готовились финансировать ее амбициозный проект — путешествие в перуанскую сельву для новых поисков золотого города Пайтити.

Кто-то из журналистов дал ей прозвище «русская амазонка». На приемах она появлялась в мешковатой брючной паре и каждым жестом, поворотом головы, интонацией подчеркивала свою антиженственность, как будто была искренне разочарована в прирожденной стати, осанке, идеальном абрисе черепа и глухом притягивающем голосе.

Уже ходили слухи. То ли она дочь известного специалиста по русской душе Максима Горького, чью пьесу из дикой народной жизни привозил в Нью-Йорк Константин Станиславский, то ли сестра поэта-анархиста Владимира Маяковского, который совсем недавно эпатировал здешнюю публику своим поведением.

Стриженая внимательно рассматривала толпу. Казалось, от каждого, по кому скользил ее взгляд, она отрезала лишнее, прикидывала, пригодится ли ей оставшееся, и равнодушно приступала к изучению следующей жертвы.

Ее тоже изучали.

— Авантюристка? — спросила, указывая на нее, крошка Мэри Пикфорд.

— Скорей всего, — весело отозвался загорелый белозубый Том Микс, звезда многочисленных вестернов. — Но ходят слухи, что в Сибири она раскопала скифские курганы.

— И от скифов переняла манеру носить серьгу в носу.

— Вы можете сколько угодно насмехаться, дорогая моя, но, уверяю вас, после этого приема голливудские модницы начнут носить серьги в самых немыслимых местах.

Мэри фыркнула и, бросив на стриженую девицу презрительный взгляд, отошла.

А из другого конца залы стриженую пристально разглядывал сутулый мужчина в черной накидке и широкополой шляпе.

Кто-то подошел к нему, он шумно расцеловался, чокнулся, однако очень скоро она снова поймала на себе его изучающий взгляд.

«Бог мой, это же не кто иной, как Александр Степанович Грин! Выбрался из иранских песков. Вот так встреча!» — пронеслось в голове у стриженой.

А в это время с фотографии на нее вопросительно смотрел тот, кого она предполагала встретить на этом сборище. Глянцевый отпечаток: на веранде запертой в прошлом пальминской дачи Юрий Рунич удивлялся тому, как с грузового автомобиля сгружают клетку с рысью. На другой фотографии рысь задирала лапу на кинокамеру.

Кто-то из посетителей цокал языком от удовольствия.

«Даже если он меня узнает, ввязываться не будет. Грин — последний, кого интересуют совпадения», — сказала себе стриженая и широким шагом двинулась к балкону, по которому кружили любители табака.

Свернула сигаретку — лихим шикарным движением длинных тонких пальцев — и выпустила дым.

Розовел океанский вечер, стояла стойкая жара, но было в ней какое-то успокоение, будто все на свете остановилось и отдыхает, не надо никуда торопиться.

Тонкие струйки дыма напомнили ей смешные спецэффекты на съемочной площадке — вспышки, скрывающие перемещение персонажа из одного угла комнаты в другой.

Немного кружилась голова — пожалуй, не стоило ходить на сегодняшнюю вечеринку. Впрочем, про фотовыставку в приглашении не было ни слова — кто ж знал…

Постричься наголо она решила во время путешествия через океан — четырехпалубный лайнер «Королева Мэри» бороздил воды больше двух недель, и в каюте перед зеркалом она думала, какой и кем ступит на американскую землю.

Иды Верде больше нет. Требуется что-то новенькое. Может быть, нагловатый босяцкий стиль? Мужланская брючная пара, а носить ее — с люмпенской простотой. Что-то в этом роде.

В тот день, когда Пальмин будоражил дачных обитателей Сокольников съемками своего будущего шедевра, она впервые увидела кинокамеру и впервые посмотрела в холодно поблескивающий объектив.

В последний раз она видела ее в тот снежный день на горе Терскол, когда сильный удар толкнул ее в снег. Она пыталась сопротивляться, но — черт! — эта деревенщина Зизи оказалась очень сильной!

Гул плыл над горами, и ни гримерша, ни костюмерша не слышали ее криков. Удар, еще один! — и она куда-то летит… и тонет в снегу… и захлебывается им…

Когда она пришла в себя, то обнаружила, что лежит в расщелине, почти погребенная под снежной толщей. Она хотела выбраться, позвать на помощь, но вязкий тяжелый снег не пускал ее.

Съемочная площадка была как раз над ней, и она видела, как там, наверху, бежала по узкому выступу горы маленькая фигурка в шубе. Чуть поодаль стояло кресло с ее именем на спинке, валялись меховые накидки, ходили люди. Их она тоже видела прекрасно. Они казались очень близкими, но на самом деле были далеко — слишком далеко, чтобы услышать ее.

Она опять попыталась вытянуть ногу из сугроба, но не смогла.

Гул нарастал.

И вдруг что-то случилось. Как будто кто-то на вершине горы опрокинул гигантское ведро снега. Лавина.

Мгновение, и… белый ураган смел маленькую фигурку в шубе и с ревом унесся вниз. Она зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела, что склон горы снова сияет девственной белизной и пустотой. Как будто и не было на свете бедной дурочки Зизи Шталь.

Абсолютная, потусторонняя тишина разлилась вокруг. И в этой тишине раздался ее громкий голос.

— Меня больше нет, — произнесла она и удивилась, услышав собственный голос — да кто ж тут может говорить, причем так громко?

Она почувствовала, как дрожит и как в ней нарастает нервное возбуждение. Грудь распирала изнутри странная сила, давила на ребра так, что невозможно было дышать, заставляла сердце заходиться в бешеной скачке и вдруг тяжелым рывком выплеснулась наружу, вытолкнула Иду из сугроба и поставила на ноги.

Она хотела бежать к съемочной площадке, но… Но слово «щель» неожиданно вспыхнуло в сознании.

Щель? Что такое щель? Откуда это? Открыть дверь и очутиться на другом конце света? Уснуть на белом снегу под уступом каменной горы, а проснуться под пальмой на белом песке? Перескочить в другую фильму, где нет дивы Иды Верде, а есть… Да боже мой, какая разница, кто там есть!

Она глубоко вздохнула, запахнула шубу и, с трудом пробивая себе дорогу в снегу, увязая и падая, двинулась прочь.

«Щель… щель… щель…» — колотилось в голове.

Когда начало темнеть, она подумала, что теперь точно погибнет.

«И меня съедят шакалы», — эта мысль почему-то показалась ей удивительно смешной, и она громко захохотала.

Так, хохоча, она прошла еще несколько метров и увидала тусклый огонек. К склону горы прилепилась хилая хибарка.

Она добрела до нее, ввалилась внутрь и прямо у порога упала без сознания на пол.

А когда очнулась, за окном был день. Она лежала на жесткой скамье, накрытая шерстяными одеялами, собственной шубой и чьей-то буркой. Она не знала, сколько времени прошло, и никто не мог ей этого сказать.

Хозяин — старый черкес, который, подойдя к ней и увидев, что она открыла глаза, одобрительно поцокал языком и поднес к ее рту плошку с теплым молоком, — как выяснилось, не говорил по-русски.

У старика черкеса она пряталась несколько месяцев. Дней не считала, но смотрела в небо и отмечала, как с течением времени оно меняет цвет, как удлиняется день, а вместе с ним и тень от скалистого утеса, падающая на снежную равнину перед хибаркой.

Старик иногда спускался вниз, в поселок, и возвращался с продуктами, завернутыми в местные газеты. Она все боялась, что ему расскажут о гибели русской актрисы и он поймет, кто она такая. Но он молчал. Иногда ей казалось, что он ничего не знает. А иногда, наоборот, что давно все понял.

Однажды среди газет, в которые было завернуто мясо, попались листки на русском. Из них она узнала, что «поиски тела знаменитой Иды Верде завершились, однако тело так и не было найдено. Спасательная экспедиция отозвана. Энтузиасты из числа поклонников дивы, впрочем, организовали свою поисковую группу».

Прочитав заметку, она решила, что еще не время покидать дом черкеса.

Рунич тоже приезжал в Иткол. Пытался продолжать поиски, но приехал слишком поздно — по всем срокам искать Иду было бессмысленно.

По вечерам он сидел в баре отеля, много пил и, уставившись дикими желтыми глазами в стол, твердил, что не верит в Идину смерть. Не потому, что любит ее, — просто не верит, и все.

С ним молча пил Гесс, который все видел собственными глазами. Гесс же отвез Рунича в Нальчик и посадил на поезд, который увез того домой.

Но обо всем этом Ида не узнала.

С наступлением весны старик на телеге привез ее в Нальчик.

На грязноватой немощеной главной улице, запруженной такими же телегами с тюками, мешками и домашней живностью, она разыскала лавочку ювелира. Рука потянулась, чтобы снять сережки матери, с которыми Ида почти никогда не расставалась, но опустилась, не дотронувшись до уха. Ида решительно вошла в лавочку и, не раздумывая, стянула с пальца обручальное кольцо — тонкий ободок и крупный чистый неоправленный бриллиант. Кольцо — вот чудо! — не сошло с пальца во время ее падения. Когда-то Лозинский, чтобы купить его, влез в немалые долги, которые сумел отдать только после успеха их первой детективной серии. Настоящих денег за кольцо она, конечно, не выручит, но и того, что дадут, ей хватит с лихвой.

Ювелир с удивлением и опаской глядел на женщину с русским лицом, в дорогой шубе, замотанную черкесским платком и в сопровождении старого горца. Однако первый же взгляд на кольцо решил дело. Даже если оно ворованное…

— Э-э, откуда кольцо, красавица? — спросил он, чтобы смутить клиентку.

— Сколько? — холодно сказала Ида вместо ответа.

Ювелир назвал цену. Ида назвала втрое больше. Ювелир завертел головой. Ида протянула руку, чтобы взять кольцо.

— А-а, ладно! Рэжь без ножа! — вскричал ювелир, пряча кольцо.

Выйдя на улицу, Ида попыталась всучить старику несколько купюр, но он, потоптавшись, поцеловал ее в лоб, молча залез на телегу и уехал.

Через три месяца в каюте океанского лайнера «Королева Мэри» Ида решала, какой ступит на американскую землю.

Ведерниковы-старшие получили телеграмму: «О начале организации экспедиционных работ в Пайтити вам будет сообщено». Ида надеялась, что отец вспомнит код, оставшийся у них с ее детских времен — сколько раз он читал ей заметки в иностранных журналах о попытках проникнуть в перуанскую сельву и найти таинственный сад, где растет серебряная кукуруза, а бабочки и мыши-полевки отлиты из золота. Словечко «Пайтити», название скрытого в джунглях города инков, стало у них с отцом синонимом волшебной мечты.

…Грин, выпив три стопки водки, уселся в кресле под лампионом, обтянутым зеленым шелком, и задремал.

Его в Голливуд привело тотальное безденежье, в котором он уже несколько недель влачил жизнь на Американском континенте, куда добрался волею судеб. Ушлый паренек из русских, оплативший ему виски в одном из баров, с жаром взялся за то, чтобы запустить на здешней студии экранизацию «Алых парусов».

— Да романчик уже фильмировали в России, голубчик, — хмурился Грин.

— Так это еще лучше! Здесь это называется ремейк — пересъемка фильмы заново.

— Ну, паруса вам в руки.

Этот же слизнячок-посредник притащил его и на нынешнее празднество и куда-то подевался. Спать хотелось смертельно. Лица фланирующей публики сливались в одну глупо улыбающуюся физиономию, которая двоилась, троилась, скалилась. Грин поморщился в полусне, а когда открыл глаза, то взгляд его уперся в наглую девицу в мужском брючном костюме. На кого-то из его снов она была похожа — а сны и явь давным-давно, со времен его побега с Апшерона, смешались в муторную сюжетную кашу. На кого же?

Вдруг он вспомнил вчерашний рассказик слизняка-посредника про божественную Иду Верде: «Как?! Вы не знаете, чем закончилась „Охота на слезы“? Не слезами — рыданиями! Ее унесла лавина. Растерла ледяную красавицу в снежную пыль».

Глаза Грина то закрывались, то приоткрывались, и сквозь туман скользила высокая фигура. Приближалась к фотографиям, отдалялась, зачем-то перегибалась через балконные перила — а ну как полетит над кипарисовым бульваром, дурища.

Грин протянул руку в попытке удержать, не дать упасть, да сам свалился с козетки. Официант, оказавшийся кстати рядом, помог ему подняться и усесться в кресло. В награду за это гость взял у него с подноса початую бутылку шампанского.

Ледяная жидкость Грина отрезвила. И он понял: лысая девица, слоняющаяся между фотографиями, конечно, не Ида Верде — не та Верде, которую он помнил по бакинским съемкам и приему в ее крымской усадьбе. Но… Но что-то подсказывало ему, что только Верде могла придумать и сыграть нахальную пролетарку, полосующую взглядом разнеженную публику. И только вслед Верде так могли смотреть мужчины — а половина вьющихся здесь мерзавцев уже готовы плясать под ее дудку. Только дай, голуба, первую ноту.

«А впрочем, какая разница, кто она», — примирительно подумал писатель и снова погрузился в сон.

Ида смотрела на кипарисы, на небо, похожее на натянутый шелк. В Крыму небо совсем другое — прозрачное, будто созданное для акварельной размывки. А здесь — для точеного японского пера. Сколько лет назад они с Лексом стояли на одном из крымских холмов, рассматривали пальму, одиноко маячившую на сливочном небосклоне, и обсуждали с архитектором Мержановым, как должен выглядеть их удивительный стеклянный дом! Теперь ее недоразведенный муж наверняка устроит в этом доме музей ее памяти и среди многочисленных зеркал будет с пафосом играть перед посетителями роль безутешного вдовца. Еще и мемуары напишет.

Ерунда! Не стоит оглядываться!

Она теребила хрустальную сережку, которая чуть натерла мочку левого уха. Подарок матери. Две прозрачные капли в серебряных узелках.

Фойе почти опустело — гости перемещались в зрительную залу. Фотографии веселились сами по себе, без свидетелей.

Странно — сама она совсем не помнила этого дня. Только какие-то малозначительные детали. Блестящий капот пальминского автомобиля удивительного василькового цвета. Мелькают тонкостволые сосны, за ними скачет солнце. Дородный оператор отгоняет от камеры любопытствующих. Крики, визг. По веранде, никем не обихоженные, летают надувные предметы из гуттаперчи — стул (в будущем — знаменитый пальминский «хохочущий стул»!), тарелка (с настоящими меренгами!), шары, загримированные под героев неизвестной пьесы в причудливых шляпах. Дрессировщик рыси пугает набежавшую дачную ребятню своими пышными усами, которые почему-то называет «императорскими», — и грозится открыть клетку: а-а-а!

Персонажи фотоснимков стучатся в ее память, толкают ведомые только им двери, протискиваются, начинают свои представления. И вроде уже ясно виден Рунич, который, не попрощавшись, уходит по липовой аллее, останавливается, что-то долго рассматривает в траве — и приносит ей потерянную сережку. А вот она сама — теряется в догадках, кто же главный: похожий на циркача коротышка Дмитрий Дмитрич или все-таки толстяк, про которого поначалу думалось, что он повар — бас его то и дело слышится с кухни, а потом громадные ручищи лапают деревянную треногу кинокамеры. И когда, в какой момент камера снимала ее глаза? Так и осталось непонятным!

Зато с физической точностью она вспомнила, как сильно ей хотелось покривляться перед зрачком объектива, позлить его.

Обитатели фотографий стали размножаться — будто руководимые невидимым фокусником, — и перед Идиными глазами уже мелькали сцены, отнюдь не представленные на вернисаже, но тоже кем-то когда-то запечатленные, проявленные и отпечатанные на упругой лоснящейся бумаге.

Ливень во время съемок их первой с Лозинским фильмы: шквал рвет на куски палатку, а Лекс носится по площадке и собирает разбросанные ветром фотоснимки из археологического музея. На них — прототип ее фильмовой героини профессора Этвуд, смелой исследовательницы, которую степи и пески едва не свели с ума. Лекс так трясся над этими снимками, и на тебе — ветер разметал их по мокрой траве, увлек в ближайший лес, и насквозь промокший Лекс гонялся за ними.

Вдруг Ида поняла, что та самая госпожа Этвуд — в детективной серии она расследовала убийства, происходящие на археологических раскопках, — стала сейчас ее собственным прототипом. Короткая стрижка, мужские костюмы, едко-недоверчивый взгляд — да, этот облик, придуманный на корабле, облик, в котором она ступила на другой берег океана, явился с тех самых снимков, которые они часами рассматривали с Лексом.

«А почему бы после экспедиции к золотому городу инков не открыть детективное агентство?» — подумала она.

Грин спал. Но на нее неотрывно смотрели другие глаза — черные глаза заносчивого испанца, который заметил, что высокая худощавая дама в мужском костюме едва слышно разговаривает сама с собой.

Однако Ида не видела ничего и никого вокруг. Она смотрела сквозь фотографии: взгляд ее блуждал по прошлому и попадал в будущее, в котором — теперь ей было совершенно ясно — она может делать все, что угодно, и не перед требовательным зрачком кинокамеры, а где захочет. Совершенно где захочет. Под солнцем и луной. А не в искусственном свете софитов.

Ах, вот едва не стекает за рамку черно-белого снимка смородиновое варенье, которое намазывает себе на хлеб обжора-оператор. И в этом же кадре… Позвольте, неужели это… Да, господа, здесь можно наблюдать Зиночку Ведерникову, уставившуюся в камеру — вытаращила глаза и теребит ту же хрустальную сережку в том же слегка побаливающем ухе.

Ида охнула, увидев себя на снимке. Подошел официант — она взяла с подноса стеклянную розетку с икрой и ледяную стопку. Опрокинула водку в рот, заела икрой, а потом, оглянувшись вокруг, взяла на ложечку икру и икринка за икринкой стала замазывать на фотографии сначала свои сережки, а потом и лицо. Глупость, конечно! Скорее вытереть!

Она уже поднесла салфетку к терпеливому листу картона…

— Не трогайте! Блестящая идея! Позвольте, — к ней подскочил испанец, один из виновников сегодняшнего торжества — они еще не были представлены, — схватил ложечку и стал украшать икрой весь снимок. — Вы правы: создадим облако шика вокруг кинокамеры — вот так! — Он шлепал икру на фотографию и все больше распалялся. — Мясорубки производят котлеты, а кинокамеры производят шик! Запихните с одной стороны в нее блондинку, брюнета, три метра шелка, полкилограмма Луны, автомобильную шину и веер — и на выходе с другой стороны вы получите дивную любовную сцену!

Ида взглянула на юношу с сомнением — слишком много эмоций, слишком много…

Повернулась и ушла, не дожидаясь окончания его представления.

А к Дали уже подскочила его загорелая свита и радостно заулюлюкала.

Он посмотрел Иде вслед. Где? Где он видел эти глаза, хладнокровные и равнодушные? Видел и, кажется, обожал. На картине? Во сне? В чужой фильме? Где?

В зале раздалось несколько вежливых хлопков — пора было начинать.

Дали и Бунюэль, человек с глазами, которым место, кажется, на лицах двух разных людей, поднялись на сцену. Обходительно начали приветствия, поклоны, была высказана благодарность устроителям.

— А теперь нашу фильму представит одна из звезд европейского кинематографа, перед которой мы преклоняемся. Она и будет вести нашу церемонию, — произнесли они хором.

Зала вежливо зааплодировала.

Свет притушили, всколыхнулся занавес, по нему заскользил кружок света, бархатные полы распахнулись, и на сцену вышел осел. Оскалился, покрутил шеей и двинулся прямо к микрофону. Дрессировщика Бунюэль спрятал в ложу, наполовину закрытую тяжелым бархатом, и он виден был только своему питомцу. Тот с достоинством выполнял все задуманные пассы: проблеял «приветственную речь» и поклонился наглой мордой направо и налево.

В зале царило молчание. Ни звука. Дамы чуть выше подняли подбородки. У джентльменов побелели от напряжения костяшки скрещенных холеных пальцев.

Осел широко открыл пасть, продемонстрировав ослепительно белую челюсть, и запел «Марсельезу». Несложный трюк, подготовленный Бунюэлем — он пристроился за экраном с граммофоном и пластинками.

Зала будто вздрогнула — но стояла ледяная тишина.

— Господа, полиция будет здесь с минуты на минуту, — преувеличенно спокойным тоном объявил распорядитель.

В первом ряду раздался хохот, а потом «стриженая русская особа» поднялась и глухим, простуженным голосом стала подпевать гимну свободы.

Осел радостно закрутил шеей.

В этот момент погас свет, дружелюбное животное мирно потопало за кулисы, а на экране возник знаменитый кадр: лезвие бритвы разрезает глазной зрачок. Через несколько минут захлопали сиденья — публика устремилась к выходу, делая это молча и невозмутимо, будто малейшая реакция на происходящее может умалить ее достоинство. Плыли в темноте шелковые шали, белели воротнички, поблескивали сумочки, украшенные бриллиантовой пылью, таяли, едва нарисовавшись, колечки сигарного дыма — и все это тянулось к дверям, будто в ту сторону с экрана дул ветер и порывы его все усиливались и усиливались.

К финалу фильмы в зале осталось несколько человек, а площадь перед кинотеатром, час назад запруженная авто и таксомоторами, полностью опустела.

Ида захлопала, когда на экране возник титр: «Эта фильма посвящается Дмитрию Пальмину, который впервые запечатлел на экране физиономию Времени».

Зажгли свет.

Раздались крики «Браво!». Оставшиеся немногочисленные зрители радостно улыбались друг другу.

Авторы появились из-за кулис, раскланялись и спрыгнули со сцены в залу.

Им продолжали аплодировать.

Анатольев кроил в голове статейку для московской газеты: «Время расставляет все на свои места. Сами братья Маркс, величайшие комики Голливуда, сам Уолт Дисней пожимали руки ученикам Дмитрия Пальмина, чей талант, чей гений…»

Он сделал знак заглянувшему в залу официанту: и скоро Бунюэль уже демонстрировал «выпивание по-македонски» — с двух рук.

Открыли крышку рояля — и пальцы Харпо Маркса заскакали по клавишам.

Полиция уехала ни с чем.

Ида сидела, положив ноги на спинку переднего сиденья и куря самокрутку. Когда Граучо Маркс запел комические куплеты, явно адресуясь к ней, она рассеянно улыбнулась, бросила сигаретку и, засунув руки в карманы брюк, широким мужским шагом пошла к выходу.

— Как же вас зовут? — раздался сзади голос.

Она обернулась.

Дали догнал ее и теперь смотрел в упор жгучими глазами.

Ида пожала плечами, рот ее искривился в полуулыбке, насмешливой и слегка печальной:

— Я как раз думаю об этом. У вас есть какие-то предложения?

Хохоча к ним подошли Харпо и Граучо Маркс:

— Что за дивное гала-представление вы дали вдвоем с ослом, мисс! Чудный концерт! Истинное удовольствие было наблюдать, как эти кислые физиономии покидают залу! — наперебой восклицали они, обращаясь к Дали и Иде одновременно.

— Гала-представление, — повторил за ними Дали. — Гала… Может быть, вас будут звать Гала?

— Может быть, — ответила она. — А вы… — Она задумалась, изучая его лицо, как художник изучает собственную картину. — Вы должны отрастить усы, а то ваше лицо похоже на кафедральную площадь без собора.

— Вы подсматриваете мои сны?! Я как раз…

Ида протянула руку.

Дали схватил ее и стал целовать, но Ида спокойным жестом высвободила кисть.

— Я только хотела показать. У вас есть угольный карандаш? Я нарисую. Вот так — до щеки и вверх! — сказала она и прочертила пальцем линию на его лице.

Content

Ольга Шумяцкая, Марина Друбецкая
Ида Верде, которой нет

Пролог

Часть первая Злой ангел

Глава первая Вероломная барышня

Глава вторая Первый скандал

Глава третья Нелепые идеи

Глава четвертая Буря в пустыне

Глава пятая Игры со временем

Глава шестая Старый фильм

Глава седьмая Встреча в зоопарке

Глава восьмая Продолжение следует

Глава девятая Сумасшедшее шоу

Глава десятая Скандал в актерском ателье

Глава одиннадцатая Уральский заводчик

Глава двенадцатая Грандиозная афера

Глава тринадцатая Французские каникулы

Глава четырнадцатая Главная роль

Часть вторая Замерзшая царица

Глава первая Семейный портрет в интерьере

Глава вторая Дорожные приключения

Глава третья Бакинский норд

Глава четвертая Домой

Глава пятая Встреча в Прованских Альпах

Глава шестая Без Иды

Глава седьмая Надменный Рунич

Глава восьмая Подделка

Глава девятая Расставание

Глава десятая Возвращение Иды

Глава одиннадцатая Сто метров пленки

Глава двенадцатая Ида принимает решение

Глава тринадцатая Прощание без прощения

Глава четырнадцатая Иды Верде больше не будет

Эпилог