Алексей Олегович Беляков

Пепел и песок

Ленке, на память от благодарного автора.

1

— Марк, почему вы остановились?

Молчу. Я идол минутный. Величественный, как перед грозою.

— Марк, продолжайте скорее! Это же самый финал.

Пора. Продолжаю.

«Сперва как в дреме: будто грядет грандиозный трамвай. Так дрожит тротуар. У прохожих драматически трясутся головы и стучат зубы.

Но нет никакого трамвая. Дрожь превращается в гулкие колебания.

— Вон там! — вскрикивает мальчик, падая со скейтборда.

Все поворачиваются по вектору его вопля.

На закат.

Теперь это видит каждая тварь.

Песочная пирамида Московского государственного университета дряхлеет. Четыре его бастиона скрываются в бурой пыли. С самой вершины главного здания, со шпиля, с визгом срывается звезда в обрамлении гордых листьев лавра.

Один из прохожих крестится, шепчет: „Мать твою!“ и поспешно достает телефон, чтобы снимать бесценный крах.

Вкусный кусок Воробьевых гор вместе с трамплином, японскими туристами и осколками мраморной балюстрады двигается вниз, к Москва-реке.

— Черт возьми! — восклицает профессор уже стертой истории. — Моя кафедра!

В этот самый момент под облысевшими яблонями в искривленном от ужаса университетском саду лежат семь студентов, среди которых любимица профессора, Румина. На мгновенье наступает загадочное затишье. Студенты медленно поднимаются, словно ожившие помпейские статуи.

— Что это было? — кашляя, спрашивает Румина.

Ответ приходит сверху, с фасада. Всех семерых тут же придавливает каменным исполином с циркулем в божественных руках.

Профессор Бурново стоит на трамвайной остановке, полчаса назад он закончил семинар по прогнозированию исторических процессов. Румина должна была прийти к нему сегодня вечером.

— Землетрясение! Землетрясение! — люди хотят скрыться, исчезнуть из внезапного ада, но не в силах двигаться.

Большинство из них при этом уже держат в руках телефоны скорби, направленные глазками туда, где здание университета оседает, как ветхозаветный торт.

— Это не землетрясение, — профессор шатается на твидовых ногах. — Это мой просчет. Я не успел… — Он легко, как призрак, улыбается. — Ведь это и есть та самая Пирамида, о которой мне писали эти сволочи из „Союза Б.“. Так просто!

Больше он ничего не произнес, хотя рот его открыт и забивается пылью. Видимо, теперь безумный профессор хохочет, но за тектоническим гулом его уже не слышно.

Вертолеты МЧС не смеют приблизиться к контуру катастрофы, и пилоты лишь по-детски матерятся, что слышно сквозь густые помехи.

Над городом поднимается магический гриб пыли, его освещает закатное солнце и, будьте уверены, — такого зрелища не досталось даже пошляку Наполеону».

— Энде. Конец первой серии, — Я улыбаюсь и подбрасываю стопку листов вверх, к противопожарным датчикам. Жест я продумал заранее, отрепетировал под присмотром сверкающих глаз моего Лягарпа. Листы с мучительными вздохами разлетаются по кабинету. Этюд удается. Один лист любезно ложится точно на голову Эвглене Галимовне. Она снимает его, поправляет черную шаль и протягивает листок мне:

— Марк, дорогой, вы бы не разбрасывались!

Кроме нее, главного редактора компании МРТВ-кино, на тугих креслах расположены в римских позах мой вечный продюсер Йорген и еще двое молчаливых граждан, имен которых, пожалуй, даже не буду приводить: вряд ли они еще мне понадобятся. Один серый, другой серый. Два унылых гуся. Да и не помню я их имен. Я умею обходиться вообще без имен. Имя — прах, который я попираю своими кедами. Я получил монаршее право называть людей так, как мне выгодно. Как требует того мой тайный пакостник-драматург. Пусть будут пока обозначены, как два ШШ, — на каждого чёрта по четыре черты. Чем не щедрость?

Йорген убирает во внутренний карман вельветового пиджака курительную трубку: он держал ее, остывшую, в зубах все то время, что я артистично декламировал синопсис.

— Ну, как вам? — строго спрашивает Йорген ШШ.

— А не много трупов?

— Много? Разве это много, ну? А что может быть сильнее смерти? Рассуждая чисто эстетически, — Йорген достает из другого кармана новую трубку. — Только не произносите слово «любовь».

— Мы и не произносим.

— А этот жуткий финал — просто отлично.

— Хотя лично мне Румину жалко. — Эвглена Галимовна потягивается, шаль снова падает. — Кстати, кто ее будет играть, как вам кажется?

— Подождите, — Йорген трубкой ставит акцент. — Это дело шестнадцатое. Что вы вообще думаете про это?

— А что говорить? После долгого перерыва Марк написал шедевр. Не то, что бы это был синопсис в прямом смысле слова…

— А вы что хотели? — Йорген сладко хрустит пакетом с табаком. — Он писал это всю Депрессию. Оттачивал стиль. Можно было бы за это время и «Анну Каренину-2» сочинить.

— Я не возражаю! — смеется Эвглена Галимовна. — Мы привыкли к такой методе Марка… — Она поворачивается ко мне, шевелит пальцами в серебряных оковах. — Марк, а кто вы по образованию?

— Физик.

— Да? — серебряные пальцы блестят изумленно. — Неожиданно. Обычно сценаристы — это всякие филологи, историки… Ну и выпускники ВГИКа иногда…

— Очень курить хочется! — Йорген протягивает руку с трубкой, словно просит, чтобы в ее жерло положили несколько мелких-мелких монеток.

— Надо бросать курить! — требуют ШШ.

Йорген произносит «Ннннда?», двум ШШ нечего ответить.

Эвглена Галимовна встряхивает шалью:

— Знаете, у меня есть только один технический вопрос, но он тут очень важен. Я все-таки не поняла, как это здание может рухнуть, если что-то там отключить?

Йорген указывает трубкой в преисподнюю:

— Там включены установки с жидким азотом. Они подмораживают весь фундамент. Здание Университета слишком тяжелое, а почвы там слишком слабые. Ну?

— И если не морозить, то все рухнет?

Йорген вставляет холостую трубку в рот и смиренно продолжает:

— Конечно. На этом и строился расчет этих ребят из «Союза Б». Помните, что они писали профессору в последнем своем письме? Как там, Марк?

— Настанет оттепель, и Пирамида рухнет.

— А, да! Просто мне в этот момент как раз Акоп звонил. У него опять проблема со сценаристами. Уже пятого пробуют — ничего не получается. Так что с озоном?

— Азотом, — сипит трубка Йоргена.

Я легковесно добавляю:

— Поэтому там и не стали в свое время строить Храм.

— Какой Храм?

— Храм Христа Спасителя, — Йорген все той же трубкой очерчивает в воздухе круг. — Марк мне рассказывал, что изначально его должны были строить на Воробьевых горах. Марк?

— Да! — утверждаю я. — Можете мне верить.

— А-а-а! — Эвглена Галимовна пытается поймать своенравную шаль. — И не стали потому, что у них тогда не было жидкого азота? Ясно! Марку, как физику, я доверяю полностью. А еще такой вопрос…

Йорген поднимается:

— Очень хочется курить!

Эвглена Галимовна улыбается:

— Я все поняла. Насчет бюджета можете не волноваться.

Пауза. Пролетает медовый ангел. ШШ переглядываются.

Эвглена Галимовна сбрасывает мизинцем невидимую ресничку:

— А что у вас со второй частью? У меня ведь Вазген сразу и ее потребует. Знаете, как он ждет этот проект!

— Вах! — восклицает трубка Йоргена.

— Кстати, — Эвглена Галимовна почесывает шаль. — Может, Румину все же живой оставим? Как же без любовной линии дальше?

Я будто не слышу. Я смотрю в окно, где за решеткой качаются розовые цветочки. Как в прошлом детстве. Как будто со мною задумали бегство. Поворачиваюсь к Эвглене.

— Это вишня?

— Где? А, это… Нет, это яблоня. Здесь ведь была усадьба графини Рубинчик. И сад при ней. До сих пор что-то осталось.

— Что-то не помню я такой графини, — смеется Йорген, и табачные крошки сыплются на паркет.

— Неважно, — Эвглена Галимовна подмигивает мне облегченным глазом. — Так что со второй?

— Все хорошо! — Йорген кивает. — Марк уже пишет синопсис.

— Мы же платим вам сразу за обе серии, — Эвглена Галимовна кусает кисточку шали.

— У вас есть сомнения, что будет вторая?

— Нет, никаких. Но Вазген очень ждет.

— Даже кюшать не может, — Йорген достает трубку изо рта, смотрит Эвглене в лицо, улыбается и со стуком зубовным вставляет трубку обратно.

Эвглена Галимовна протягивает руку к настенному календарю. На нем, в черных кружевах, высоких лакированных сапогах и с плетью в руках, насупилась Динара Алиева, ведущая новостей канала МРТВ.

— Через два месяца ждем готовый сценарий, — вздыхает Эвглена Галимовна. — Вазгену я прямо сегодня отнесу. Он ведь в компьютере у нас не читает, только на бумаге. Говорит, только так может по-настоящему текст воспринимать. Я уверена — ему понравится. Он давно такого кино хочет. Устал от ситкомов за время Депрессии. А кино выходных дней — прекрасная идея. Чтоб был дополнительный стимул, открою секрет…

— Открывайте! — Йорген требовательно скрипит кресельной кожей.

— Вазген думает снимать не для телевизора. Он хочет выходить в кинотеатры с этим проектом. В субботу первая серия, в воскресенье — вторая. Такого еще никто не делал.

— Это хороший секрет, — улыбается Йорген, подмигивает мне и Динаре Алиевой с календаря.

— Но нужна вторая серия! Срочно. А, Марк? Очень хочется уже увидеть на последней странице этот ваш красивый вензель Ende.

— Увидите! — Йорген мужественно встает с кресла. — Договор же на обе. И что там по цифрам?

— Все, как обычно. Сперва тридцать процентов, после одобрения проекта — двадцать, после запуска…

— Пятьдесят, — улыбается Йорген. — Сперва пятьдесят процентов.

— Да! — Эвглена роняет шаль. — Простите. Я привыкла к типовым договорам. Конечно, у вас пятьдесят. Пять-де-сят!

— И пятьдесят после одобрения, разве нет?

— Конечно.

— Тогда, может, будем считать, что он уже одобрен?

Ты слышал, мой верный Бенки? Пятьдесят! С этого транша сразу куплю тебе щедрый подарок. Новую цепь, например? Хочешь, белого золота? С таким гонораром могу позволить себе шалость для милого друга. Я совсем тебя не балую.

2

Спустя пятнадцать минут.

Два ШШ синхронно отплывают от писсуаров, руки теребят брюки.

— Этот Марк — мерзкий пижон, — говорит первый Ш.

— Да-а-а. — эстрадно затягивает второй Ш. — Тот еще! «Грядет грандиозный трамвай» — я даже записал эту фразу. Аллитерация, мать ее!

— Ага. Не сценарий, а готовый текст романа.

— А он специально так и писал, чтобы сразу книгой издать. У меня есть информация, что он уже заключил договор с издательством — все его сценарии будут книгами выходить.

— Да, я знаю об этом. Издательства его долго окучивали, он отказывался. Потому что якобы на бумаге все потеряется.

— Но теперь ему сделали предложение, от которого он не смог отказаться.

— Очень алчный пацан. А название у серии будет прелестное — «Мрак от Марка». Кстати, он, кажется, нас так и не вспомнил. Или сделал вид. Гордыня, понимаешь. Надо будет ему напомнить. В подходящий момент.

ШШ начинают смеяться. Хе-хе-хе. В этот подходящий момент распахивается маленькая зеленая дверца одной из кабинок.

ШШ оборачиваются. За дверцей ярко проецируется Марк. Монументальный, но живой.

То есть я.

— Напоминайте, господа! Напоминайте!

ШШ смотрят растерянно. Они уже даже не ШШ — ЩЩ. Добавляю им по смущенной черточке.

Жаль, ты не видишь их озабоченные клювы, мой верный Бенки!

Я покидаю кабинку командорским шагом и долго, сладострастно мою руки. Чтобы дать им время уйти из кадра под шум желтой воды из графских развалин.

3

Еще пять минут спустя.

Мы с Аракчеем грациозно покидаем розовый особняк с колоннами, что на Покровском бульваре. Бывшую усадьбу графини Рубинчик, с яблоками. У высоких дверей нам отдает честь охранник в форме турбочекиста (бордовая кожаная куртка с обильными карманами, латексная фуражка с антенной, сапоги на толстой подошве с мини-роликами). Йорген наконец подносит к голодной трубке зажигалку. Два раза втягивает в через мундшук загустевший воздух. Смотрит на меня сквозь дым:

— Ну что, Марк, поздравляю! С тебя банкет. Даже два банкета — за субботу и воскресенье. Надо отметить хорошо, как до Депрессии.

— А этих двоих ШШ тоже звать?

— Каких ШШ? А, этих… Видишь, я тебя понимаю уже даже не с полуслова… А я не понял, кто это. Новые какие-то. Я ни имен не запомнил, ни должностей — визитки в коридоре выкинул. Нет, их не надо. Они и так наверняка кусок нашего бюджета сопрут. Но совсем чуть-чуть, судя по их мрачным мордам. Хотя где-то я их видел…

— Такие лица нельзя запомнить.

— Разве вы нас не помните?

Йорген и я оборачиваемся. С разных сторон одной колонны выступают ШШ, сурово улыбаясь.

— Припоминаю, — Йорген мычит в трубку. — В Сочи, да?

— В Сочи — нет. — Гуси качают печальными клювами. — Бенкендорфа помните? Александра Христофоровича.

— Честно говоря — не очень, — Йорген придерживает пальцами трубку, которая мешает тактично артикулировать.

— Ну как же? Десять лет назад! А?

— Точно! — трубка Йоргена выпрыгивает из рта. — Вспомнил! Ну что ж, ждем вас на банкет. Марк, когда?

ШШ синхронно касаются узлов своих бледных галстуков:

— Нет, спасибо. Это вы без нас. Марк, пишите скорее, не отвлекайтесь. Возможно, у нас для вас будет скоро очень интересное новое предложение.

И летят вдаль, взмахивая пиджачными фалдами — над бульваром, над трамвайными рельсами, над сиренью, над липами. Йорген провожает их прищуром, трубка застыла в его правой руке, только дымок тянется вверх, обещая хорошую погоду, добрую водку, ласковый сыр.

— Н-да, — произносит Йорген. — Интересные пацаны. А я все думаю, где я их видел? Ну и черт с ними! Хоть банкет не испортят… Марк, а ты действительно не затягивай! Я же знаю — ты за день все написать можешь, ну?

— Молодые люди!

Йорген и я глядим поверх ступеней вниз. Зыбкая старушка, с ритуальной сумкой на колесиках умоляет нас:

— Простите, эта дорога к храму?

— Что? — Йорген вынимает изо рта трубку — Куда?

— Я говорю — где тут бюро охраны?

— А, это мы не знаем. — Йорген снова погружает мундштук в рот и издает сладкие вурдалачьи звуки. — Марк, пиши! Не отвлекайся! Побольше крови и цинизма. Ничего святого. И подумай — надо все-таки в первой показать хоть мельком этих плохих парней из «Союза Б»? Зло должно быть зримо. И главное — их цель, ну? Эти сейчас там, — Йорген трубкой показывает за спину, — не спросили про цель, потому что обалдели от самого размаха, от этого заговора, и герои у тебя отлично получились. Но Вазген прочитает и точно спросит про цель. Вазгена не проведешь. Какая цель?

— Честно? Я сам еще не знаю.

— А откуда такое название — «Союз Б»?

— Тоже не знаю.

— Я понял. Вдохновение навеяло. Черт с ним, с названием. Нужна цель. Цель, ну?

Цель. Цель. Цель. В ядре моего мозга вспыхивает тусклый протуберанец. Лицо Йоргена на мгновение темнеет, дым его трубки багровеет до закатного, голос распадается на крошки старой магнитофонной ленты. Я закрываю глаза.

Над моим небом-овчинкой раскачивается незримый царь-колокол. Я не вижу его, я чувствую. Я жду удара. И тогда явится мой Старец и изречет…

— Марк, ты что?

Не сразу открываю глаза: боюсь, что мир изменился и я могу его не узнать. Протуберанец гаснет. Колокол растворяется.

— Марк!

Открываю глаза. Йорген все тот же, его трубка на месте, трамвайные рельсы по-майски блестят, сирень зацветает, чего не хватает?

— Йорген, тут была сейчас старушка?

— Была. Вон еще идет.

— А старика не было? С большой бородой?

— Какого старика? Какой бородой? Ты что, Марк?

— Нет, никакого. И бороды не надо…

— Ты иногда все-таки странно шутишь. Так вот насчет цели…

— А если я вообще не напишу вторую серию?

— Очень остроумно. Думай насчет цели и звони мне. Так когда банкет, ну?

— Подожди с банкетом. Пусть вторую серию другие пишут. А мне заплатят за использование бренда и персонажей.

— Ага. А ты что будешь делать?

— Другое кино писать.

— Про Кузьмича своего? — Йорген смеется. — Очень интересная история. Я чуть не уснул, когда ты мне тогда в ресторане про него рассказывал.

— Да, например, про Кузьмича. Без крови и цинизма.

— Все, Марк, хорош, ну! Ты что, на кухне с гитарой?

— Какой кухне?

— Да все мы сидели когда-то с гитарами, пели этого… Неважно. Нет уже кухни, и гитары нет. Интеллигенцию мы уничтожили, остались зрители. Перестань. Настоящий кошмар так, как ты, никто не напишет. Я понимаю, ты расслабился за время Депрессии. Но сейчас надо собраться. Это кино очень нужно. Я сейчас даже не про зрителей — черт с ними! Но ты хорошо представляешь, сколько народа завязано на этом проекте. Сотни людей! Сотни! Всем надо зарабатывать, у всех семьи. Дачи. Горные лыжи в Альпах. Без тебя ничего не будет, ну? Твои герои уже вон, по улицам ходят!

Йорген показывает трубкой на Турбочекиста. Этих турбочекистов я шаловливо родил лет пять назад, когда на рассвете пил сухое сицилийское вино и ел острый сыр в проеме Триумфальной арки — со стриженной наголо поэтессой.

Будет уместен кадр: я и поэтесса на фоне арки и рассвета. Триумф и Рассвет — какие зычные аллегории для кино, не правда ли, мой верный Бенки? Кадр секунд на пять, не больше, а то аллегория затянется ряской. Ты скажешь, это увеличит бюджет? Перестань, немецкий скупердяй! Денег на хорошее кино жалеть не надо. Жалеть надо бездарей. — Марк! — кричит поэтесса сквозь арку, и позеленевшие рыцари в латах вздрагивают. — Марк, ты такой гениальный. Да, не смущайся! И напоследок я скажу…

Нет-нет, это лишнее, не отвлекаюсь.

Сериал «Турбочекисты» шел три сезона, пока не началась Депрессия.

— Они ходят, мои герои, — я присаживаюсь прямо на ступеньки, чтобы затянуть шнурок на левом кеде. — Только я с этого ничего не имею. Как же это бесит. Бесит.

— Такие у нас в кино условия, ну? — Йорген внимательно смотрит на шнурки моих черных кедов. — Мы тут не однажды в Америке. Но у тебя беспрецедентные гонорары. В сентябре получишь, наконец, своего «Демиурга».

— Откуда ты знаешь?

— Ты ведь хочешь этого хрустального пацана, ну? Это, кажется, единственный приз, которого у тебя нет?

— Да. Но мне не дадут. Потому что в этой Академии решают все дряхлые импотенты, которые способны прошамкать лишь слово арт-хаус. Я для них враг, вредитель, убийца. Бесят, бесят.

Йорген морщится:

— Ты получишь «Демиурга», ну? Я вроде не похож на импотента?

— Нет, не похож. Не похож.

— Скажи, а зачем тебе вообще все эти призы, если ты ни разу не пришел на вручение?

— Нужны. Просто нужны. Коллекция. Неужели непонятно?

— Тогда пиши! Не подводи меня. Я всячески тебе помогаю: находил диалогистов, когда ты зашивался с объемами. Могу сейчас найти диалогистку посимпатичнее, ну? Может, поедем ко мне на Поварскую, на крышу, поговорим о цели? А то стоим тут…

— Нет, я на велосипеде.

— Да, я и забыл. Как ты по Москве на нем ездишь? Японимаю — в Форте дей Марми… В общем, соберись. Марк Энде — это не человек. Это фабрика. Ну?

4

Вибрирую на голубом велосипеде между трамвайных рельсов. О чем я думаю? О том, какой я великий и могучий. Македонский в кино. Мне всего тридцать пять, а разрушил полмира.

Справа меня настигает алый кабриолет. За рулем сидит обветренный Вазген, хозяин виллы в Беверли-хиллз и телекомпании МРТВ.

— Эй! — Вазген поднимает руку. — Себя не бережешь! Почему на такой развалине едешь?

— Привязался к нему.

— Новый купить не можешь? С твоими гонорарами? И лучше мотоцикл купи.

— Не хочу. Мне этот нравится.

— А если убьешься — что я народу показывать буду?

Мы оба останавливаемся перед замершим трамваем. Вазген кивает девочке, которая смеется над ним сквозь заднее стекло, и снова поворачивается ко мне:

— Мне сказали, что ты сценарий уже привез. Сегодня читать буду. Кстати, есть идея. У меня сын младший все просит. Что-нибудь про компьютерный вирус. Про хакеров. Такое — пострашнее. А?

— Это уже из прошлой жизни. Кому сейчас такое надо?

— Мне надо! Моей семье надо, да? Ты придумай так, чтоб вирус всюду проникал, в мозг проникал…

— Такого не бывает! Никто не поверит.

— А ты так напиши, чтоб поверили. Ты можешь! Ты этот, как его — пассионарий! Гумилева читал? Льва, а?

Трамвай двигается вперед, и Вазген опускает темные очки. Он меня не слышит. И уже не видит.

И я уже о нем не помню. Я помню о будущем.

Слушай мое пророчество, верный Бенки!

Через двести шестьдесят семь лет на месте трамвайной линии будет полноводный канал, соединяющий Пост-Балтийское и Бакинское море. По каналу заскользят герметичные титановые ладьи с последней нефтью. По берегам зашелестят заросли базедовой травы и пекинского борщевника.

Гумилева читал, а?

5

На Мясницкой улице, в подвальном ресторане «Ефимыч», интеллигентском дымном чертоге, меня ждет мой столик в красном углу. Где я молюсь.

Здесь теперь почти пустынно, не так как в дни Депрессии. Сейчас все принялись хлопотать. Горячая нефть побежала по венам.

Официант хихикает:

— Просите, я все спросить хочу — зачем вы утопили ее?

— Кого?

— Героиню из сериала.

— Какого сериала?

— «Девушка без имени»

— Вы вспомнили! Это когда было! Я уж и сам не помню половину.

— А я все ваши сериалы наизусть знаю… У меня все диски дома есть. Но вы всегда с девушками жестоко обращаетесь почему-то.

— Не только с девушками. Мне никого не жалко.

— Я понимаю, — официант вздыхает и салфетки в стакане колышутся. — Это кино. Не жизнь.

— Что ты сказал? — Мой голос покрывает табачный гул. — Как же ты бесишь! Бесишь!

Официант уже не улыбается. Он потеет и пахнет полынным пивом.

Все посетители клуба перестают дышать и смотрят на меня. Молодцы! Внимание! Теперь в качестве аперитива я покажу вам маленький номер — как меня учила моя дорогая Ами.

— Я не хотел… — шепчет официант. — Не хотел вас бесить.

— Запомни: все, что я пишу, — и есть жизнь. Я создаю этот мир. Я — демиург.

— Кто?

— Бог в пальто!

В зале раздаются аплодисменты.

Я еще не выпил, чтобы встать и поклониться. Пусть любят меня таким, на троне.

Но я успеваю заметить губы девушки, что сидит у стены, расписанной тенями. Губы без улыбки. Девушка! Оставаться на месте. Губы подкрасить. Я люблю ярко накрашенные губы. Готовьтесь к экзекуции за то, что не улыбаетесь во время моего эффектного номера.

— А теперь, — я понижаю голос, — неси мне водки. Водки!

— Как обычно? — спрашивает официант. — Да-да, я понял. Понял. А сыр?

— Тссс! Сыр — это мой бог, его нельзя упоминать всуе.

Официант делает два жеста игрушечного дирижера и убегает за кулисы.

Да. Сейчас я буду напиваться. Но вы не услышите названия водки. Марк молчит про марки. Никакого product placement почем зря. Всякое слово из уст Марка — святое. И очень дорого стоит.

6

Спустя двадцать семь минут.

Как хороша эта закуска — вот эта соленая рыба, покрытая кружками лихого овоща, когда они встречаются на пористом ложе. Ладно, назову марку. Селедка с луком на черном хлебе. Ах, верный Бенки, жаль, что ты не пьешь!

Еще водки.

Выпиваю.

Водка не должна быть ледяной. Водка должна быть почти комнатной температуры. Надо чувствовать вкус водки. Только глупцы и дети утверждают, что водка невкусная. Пейте водку, источник знаний!

Вокруг меня рождаются и страдают цивилизации. Иные не успевают даже сказать «Мотор!». Кружок лука заводит их титанов в свой лабиринт, где они погибают в расцвете соли. Я не слишком ими дорожу. Иногда они даже бывают слишком назойливы.

Не буду отвлекаться, пока держусь на волнах. Пока слежу за блеском графина.

Итак, Бенки, согласно первому закону сценарной динамики, у героя есть цель. Он должен написать вторую серию. Быстро и безжалостно. Герой не может болтаться без дела. Иначе он — просто опухоль, которую надо резать к чертовой матери и закапывать под березами. Но согласно второму закону, у нашего обаятельного целеустремленного героя не далее тринадцатой страницы должны возникнуть досадные препятствия, которые он обязан преодолеть. В этом споре рождается истинное кино. Умытое кровью и надраенное песком. Остаются пустяковые вопросы: а кто ему должен мешать и почему?

— Вы позволите?

Я отрываю взгляд от святого графина. Знакомое лицо. Веселые глаза.

Он ловко садится напротив.

— Мы с вами общались однажды Я брал у вас интервью для журнала «Адмиралтейская игла». Фаддей меня зовут, помните?

— А-а! Вы из Питера? Жертва наводнений. Припоминаю это интервью. С издевательскими ремарками?

— Сорри, ремарки были не мои.

— Ремарки про Марка! Да мне плевать на самом деле. Я царь, живу один. И чего вам теперь надо?

Отодвигаю графин в тень. Фаддей улыбается:

— Вы, судя по всему, сейчас заняты?

— Точно. Вы правильно судите.

— Когда вам было бы удобно пообщаться со мной?

— А зачем так часто?

— Понимаете, сейчас я работаю на телевидении, у Парфюма Леонардовича…

— То есть перебрались-таки в Москву со своей Гороховой улицы?

Он не смущен. Он привык. И безмятежно тянет свою ноту:

— Мы сейчас снимаем документальный проект. Его тема — Москва Серебряного века.

— Я тогда еще маленький был и ничего не помню. Ничего.

— Москва в каждом вашем фильме. Она не просто место действия, а среда, с которой герои вынуждены бороться.

— Вы серьезно? Никогда об этом не думал. А Серебряный век причем?

— Этот мотив тогда был очень силен.

— Знаете, я совершенно не знаю это время. Это когда было?

— Начало двадцатого века. Цветаева, Мандельштам, Есенин…

— Интересно. И что же они?

— Сорри, а вы кто по образованию?

— Математик.

— Вот почему у вас так просчитаны сюжеты! — Фаддей ликует, отбивает торжественный марш по столу. — Это очень интересно!

— Разве?

— Да! И нам бы хотелось, чтобы вы выступили комментатором. Парфюм Леонардович очень просил с вами поговорить.

— Вы для этого сюда пришли?

— Нет, здесь я с друзьями, но встретил вас…

— И все былое? А что вашему Парфюму Леонардовичу Москва? Он вообще из города Апатиты. Или Гепатиты.

Фаддей смеется. Что я сказал смешного? Бесит, бесит.

Фаддей смеется и одновременно хладнокровно замеряет глубину моей ненависти. Приборы его отрегулированы, вибрируют датчики в висках.

Наполняю горькими слезами новую рюмку:

— За Москву!

Выпиваю. Фаддей дожидается последней капли и произносит:

— Вы — автор самых рейтинговых сериалов. И при этом вас никто из зрителей не знает в лицо. Не скрою: Парфюм Леонардович очень надеется, что именно в его проекте вы появитесь и…

— Открою личико?

— Назовем это так. Все-таки каждый проект Парфюма Леонардовича — это, согласитесь, событие…

— Не соглашусь, поскольку у меня нет телевизора.

— Но вы же слышите, о чем говорят ваши друзья…

— И друзей у меня нет. Точнее, только один, но он, к счастью, молчит. Все, хватит, могу я остаться с графином?

— И все-таки я верю. Мы все верим, что вы…

— Бросьте. Это все гур-гур.

— Сорри, что?

— Гур-гур.

Фаддей еще пытается поймать в свой фокус мои глаза, но, попав под распутинский взгляд, поднимается и, шатаясь, уходит. Я смотрю ему вслед. Я целюсь в его черную спину отравленной стрелой. Он взмахивает рукой, приветствуя протянутую ему друзьями кружку пива. Ястреляю. Я никогда не промахиваюсь. Он не успевает схватиться за спасительную кружку и падает — головой на северо-юг. Он мертв.

Все. Кончено. Где же графин? Где его высокопреосвященство?

7

С новой рюмкой в пищеводе заплескались воспоминания. То, что в сценариях называется легкомысленным англицизмом «флэшбек». Фаддей навеял.

Набережная Круазетт. Десять лет назад.

Я здесь впервые. Впервые ловлю бабочек. Не уверен — пока еще не уверен! — что у меня это получается.

— Как вам идет эта бабочка! И этот смокинг.

Ярославна, девушка из журнала «Real Patsan». Мы летели вместе из Москвы в Канны. На борту поднимали стаканы: десант из России готовился к марш-броску по красной лестнице. Меня пригласили как «олицетворение новой кинодраматургии», как херувима для декора Русского павильона. Я лишь тихонько улыбался от нежности к себе. И вспоминал ту звезду над темной Москва-рекой, к которой вывела меня Ами.

Пьяная Ярославна поведала свою печальную повесть. Явилась из солнечного Магадана, ютилась по чужим диванам, от отчаяния пришла на кастинг для порнофильма, разделась перед усталым режиссером, соски приготовились к недолгому сопротивлению. (На что готова была выпускница магаданского медучилища ради нашего города — страх и трепет!) В студию случайно зашел главный редактор мужского журнала, друг порнорежиссера. В руке он держал кубик Рубика из чистого серебра, увидел Ярославну:

— Вы похожи на мою маму. Хотите у нас в журнале работать?

Так Ярославна стала кинокритиком. Все заметки за нее писал щедрый главный редактор, она лишь ходила с ним на премьеры в кинотеатр «Особый», где титры тянулись по экрану до утра, и пила безалкогольный мохито на веранде бара «Денискины рассказы», что в Столешниковом переулке, напротив ювелирного магазина «Бриллиантовая рука».

В Каннах ей захотелось стать взрослой: ударил в фарфоровую голову лазурный хмель. Начать она решила с простого — с меня.

— …и этот смокинг.

— Мне в нем жарко.

— Снимите!

— Видите ли, под ним у меня сорочка, которую я купил на китайском рынке. А смокинг мне просто выдал знакомый из оркестра театра Оперетты. Там внутри инвентарный номер.

— Вы были в Китае?

— Что вы, все китайцы давно уже живут в Москве. Торгуют сорочками. В Китае остался только последний император.

— Можно я возьму у вас интервью? — улыбается, милая табула раса, верит в удачу.

— Давайте, с семи утра хочу похмелиться.

Мы сидим в кафе, скатерть гладит голые колени Ярославны, она достает из алой кожаной сумочки пачку сигарет, кладет рядом с моим бокалом пива:

— Начнем?

— Сигареты у вас звукозаписывающие?

— Ой! — смеется. — Сейчас.

Сумочка снова раскрывает свой рот. Помада, салфетки, блокнот с вензелем отеля, номерок ресторанного гардероба с цифрами 90*60*90, снова помада, высохшая апельсиновая корочка, зубная щетка в перламутровом футляре, ангорский котенок, комплект постельного белья в синюю клетку, букет орхидей, ларец Марии Медичи, пляжный зонт с надписью «Miami beach», полный курс йоги в трех томах, кофейная машина, снова помада, плоский телевизор с диагональю 72, памятник Чехову, что у МХТ, массажный стол, три ракушки, пакетик с коричневым сахаром…

Никакого диктофона там нет.

Ярославна улыбается:

— Забыла в Париже, на кровати. Давайте так поговорим? У меня очень хорошая память.

— Давайте. Только закажите мне еще пива, я не так богат.

— Конечно! Вам какого?

— Вы знаете, лучшее пиво я пил в семнадцать лет, когда вернулся после успешно сданного экзамена в Университет.

— Как оно называлось?

— Не помню… Это было разливное, у вокзала…

— Какого вокзала?

Я смотрю на море. На яхте матросы-миллионеры разворачивают грот, поднимают пиратский флаг цвета тюменской нефти.

— Какого вокзала?

Еще пауза. Молчи, Марк, молчи. Что ты скажешь ей? Название вокзала? Нет, оно утонет в нефильтрованном пиве.

— Как какого? Железнодорожного.

— Вы родились в Москве?

— А разве есть места, где можно еще родиться?

— К сожалению, есть.

— Вы не забыли про пиво?

— Нет, не забыла, — Ярославна ломает сигарету. — Вы какой-то неправильный сценарист. Зачем мне стали рассказывать про китайскую сорочку на набережной Круазетт? Тут так не принято.

— Да… Действительно…

Левой рукой я касаюсь волос на затылке, накручиваю на указательный палец промозглый локон. От жары забыл все уроки дорогой моей Ами. Она сейчас бы убила меня своей черной мраморной вазой.

Ярославна смотрит стрекозьими глазами — на меня и на весь окружающий нас опрятный хаос.

— Ну говорите! Для каких фильмов вы написали сценарии?

— А он всего один и есть пока. Короткометражный. Могу рассказать о нем. Это арт-хаус.

— Уууу… Нет, это совсем скучно.

— Тогда могу рассказать о режиссере Требьенове.

— А это кто еще?

— Сильвер Требьенов. Он мой старый друг. Сюда привез наш арт-хаус.

— Нет-нет, не надо. Пусть увозит.

— Почему? Сегодня мы пойдем по красной дорожке.

— Да? — Ярославна издевательски складывает все свои сладкие пожитки обратно в сумочку. — Знаешь, что я тебе скажу насчет дорожки?

Стоп! Оборвать.

Я отгоняю назойливый флешбек. Но он мерцает, мерзавец. Вспышка справа, вспышка слева. Нет, я не слышу слов Ярославны, бармен, громче музыку! Не слышу!

Да. Хорошо.

Еще водки. Все утопить.

Пока я в рапиде наливаю себе водки… В рапиде, Бенки, значит — в замедленной съемке. То есть мучительно долго протягиваю руку к графину, беру его за горло и душу. Душу, как нежный садист. После чего, преодолевая силу притяжения, все же отрываю от стартового стола и жидкость внутри колеблется, как мертвый глицерин… Пока все это происходит, пусть звучит за кадром мой тихий голос.

Тот фильм, снятый режиссером Требьеновым, получил в Каннах Приз симпатий кинокритиков развивающихся стран. Требьенов пытался убедить всех, что это победа. Угощал журналистов старым божоле, ласкал их своими глянцевыми глазами и журчал южнорусским говором:

— Напишите про мой фильм, мы должны прославиться. Это новое кино, вы же понимаете. Новое кино нужно поддерживать. Вы же понимаете. Понимаете?

Он со всеми был на вы, даже со спившейся Шах-оглы-Магомедовой. (Которая уже несколько раз ночевала на пляже в вечернем платье, потому что не могла вспомнить названия своего отеля. Почтительным служителям пляжа она кричала: «Не понять вам, суки, мою русскую душу!»)

Журналисты соглашались с Требьеновым, спрашивали о творческих планах и писали в своих заметках с фестиваля:

«Что касается дебютной работы Сильвера Гребенова, то уместнее всего показывать ее на масленицу в качестве первого блина».

Требьенов все равно продолжал подливать масла в божоле. Блудливая лимита.

8

ИНТ. ЗАЛ РЕСТОРАНА «ЕФИМЫЧ». ВЕЧЕР.

Так я написал на салфетке. Так в сценариях предваряют каждый новый эпизод. «ИНТ» — значит «интерьер». То есть сцена в помещении. Еще есть «НАТ» — это «натура». То есть сцена на свежем воздухе. ИНТ. И НАТ. Инь и Ян кинодраматургии.

Хотелось бы уже выйти на НАТ. Но водка удерживает своим сиянием.

Да, водка! Еще. Еще… Нет, не помогает.

Бесит, бесит. Как бы отвлечься от подлого флешбека?

Смотрю вокруг, беру панораму своим тревожным объективом.

Ах, чертовка! Она еще тут. Я вижу ту же девушку, она заплетает глупенькую косичку из пряди своих темных волос. А каков ее профиль? Она, кажется, слышит меня, поворачивает голову…

Жаль, ты на дворе, мой добрый Бенки. Лежишь под свежими липами и не можешь проникнуть сюда. Я бы отправил тебя с коротким письмом к этой девушке. В нем только вопрос: «Вы — Катуар?» И ждал бы ответа.

Еще водки. Еще лука. Пора! Надо действовать. Я напитался ароматами, и теперь чертовке от них не уйти.

— Вы позволите?

Сквозь алеф графина я вижу одутловатое лицо.

— Сергей Александрович? Сережа?

Есенин садится мне на колени:

— Зачем ты так наелся лука?

— А ты что тут делаешь, Сережа?

— Приехал сам Маринетти. Сейчас будет выступать.

— Ты же не любишь футуристов.

— Ненавижу. Но Сева позвал, сукин сын!

— Мейерхольд?

— Да, утром по скайпу.

Вокруг нас прогуливаются юноши с подведенными глазами, в цилиндрах, с лаковыми тростями. Требуют заказать им мохито. Сутулый Мандельштам, подняв подбородок, следит за плазменным экраном, где искрится матч «Челси» — «Тоттенхем». Лиля Брик, вскочив на стол, поднимает тяжелую юбку, демонстрирует толстые ноги и кричит: «Все на марш несогласных!». Алексей Толстой несет через зал книгу в обложке из свиной кожи, клоунски кланяется, просит всех оставлять автографы в его новеньком ноутбуке. На огромный барабан в центре этой дикой вселенной легко взбирается Маяковский и, простирая долгую руку, спрашивает: «Где же Маринетти с докладом о последней неделе моды?»

— Да-да! — нервно восклицает из угла Цветаева. — Где он? Что там в Милане? Мне совершенно нечего носить. Хоть в петлю лезь!

Есенин спрыгивает с моих колен:

— Тогда я пока буду читать стихи!

— Не хотим! — кричат юноши с подведенными глазами. — Хотим про моду!

Есенин хватает мой графин и бросает его об стену. Тут же дурной хор актеров из кабаре «Летучая мышь» затягивает частушки:

Жил на свете хипстер бедный,

Очень нервный и худой.

Нюхал кокаин целебный,

Пил мохитовый настой.

Начинается вакхический перепляс. Маленький злой пудель кусает танцоров за туфли. Мейерхольд ходит по кругу с большим медным подносом и, завывая, просит денег на постановку спектакля «Как я съел @».

Я расталкиваю 3D-безумцев и все ближе вижу лицо девушки с губами, которые можно надкусить, как дольку мандарина, и пить ночной сок. Лицо моей Катуар.

Меня обнимает пьяный Николай Гумилев:

— Сына моего читал, а?

— Пусти меня к ней, болван! Убирайся в Африку, на озеро Чад. Тискать девчат.

Вся серебряная кутерьма лихо сворачивается и пропадает в солонке, матерясь на прощанье. Я снова с графином, снова немного блаженный. Ах, водка, колыбель моя, любил ли кто тебя, как я?

Выпиваю и знаю, что мне предстоит. Горького топлива на несколько метров мне хватит. Сейчас я доберусь до Катуар.

Кто это рядом? Утопить в шашлычном соусе!

9

Она поджала под себя одну ногу в черных колготках. Или черной колготке, если нога одна? Нет, ноги две — пока одну поджала, вторая была под красной скатертью. Красная и черная. Ставлю на второе. На ее левом плече печальная татуировка — буква «А». Или это острый угол с перекладиной для приговоренного к повешению? Или клюв погибшей птицы?

И где я видел эту А? Кто дурачит меня? А?

Все, пора на НАТ.

Нет, не так сразу. Еще восемнадцать мгновений в дымных муках.

Водка. Официант. Девушка.

Да, мой верный Бенки, ты ждешь меня. Но ты не видел ее носа. Он скопирован с чертежей Данте. Он устремлен в инфернальную вечность. Великоват для девушки? Да ты дурак, Бенки! Я положил бы букет асфоделий к этому монументу. Ты же знаешь, что меня можно насмерть разбить таким носом.

А она курит и смотрит на тварь рядом с собой, гомункулуса из пивной кружки по фамилии Брюлович. Зачем фамилия, Бенки? Потом пригодится, увидишь.

Надо оторвать Катуар от твари, замучить моими кислотами, распустить на пестрые нитки, заклеить липкими марками. Терпи, Катуар!

— Марик, привет!

— Я не Марик, я — Марк.

Извилистый путь к Катуар затрудняет шальная преграда в серьгах, которые притягивают ее тело в маленьком черном платье к потертому полу. LBD-Лабуда-лебеда.

— Ну извини. Ты просто такой милый, просто Марик!

— Что тебе?

— Мне очень надо запуститься с моим сценарием.

— А я чем могу помочь?

— Можно тебя написать автором идеи? С твоим именем сразу сценарий примут.

— А сколько денег?

— Ой, ну до бюджета еще дело не дошло. Но ты согласен?

— Нет.

— Марик, но мне это очень надо.

— Есть бюджет — есть сюжет, как сказал бы один мой покойный друг.

— Марик, ну помоги. Просто имя, два слова.

— Можно мне пройти туда? Где море огней.

— Я позвоню тебе завтра, хорошо?

— Спасибо, нет. Вот и два слова.

— Почему?

— Я жесток с девушками. Это знает любой официант.

— Спаси, Марк!

Тектонический сдвиг сотрясает меня. Селедка томится, бьется в недрах. Еще один толчок, сорок градусов по шкале Рихтера.

— Марик, что с тобой?

— Я не…

Я не в силах сдерживать теплую лаву. Она вырывается из жерла и заливает маленькое черное платье. Просительница визжит.

Дура, я щедро забросал ее дарами драгоценного чрева. Марка утробный автограф. Радоваться — а не содрогаться.

Но как пусто теперь на душе.

Да, уже точно на НАТ. Где к ограде прикован мой Бенки.

Меня провожают пустыми глазницами погибшие жители подземелья.

10

Я потерял ее, Бенки. Утратил мою Катуар. Зацепился за этот нос, споткнулся. Очнулся, гипс. И только липы цвели в чахлом дворике, пахли тоскливо. Да икота осталась на память.

Хотя, Бенки, я верю в сюжет. Он помилует и спасет. Я снова увижу ее. Йо-йо.

Ты слышишь, Бенки?

— Прости, брат, меня Тимур зовут, а не Бенки.

Водитель такси поворачивается, и на его щеке прерывисто бликует бледный красный отсвет.

— Не брат ты мне. И не с тобой я разговариваю, Тамерлан мой пассионарный. А с велосипедом своим. Его зовут Бенки.

11

Утро.

Еще одно утро.

Еще одно.

Я сбиваюсь с пульса. Лежу, считая блестящих идолов, что возвышаются на секретере у темно-зеленой стены. Первый, второй… Между первым и вторым перерывчик небольшой.

Ах, секретер мой, секретер! Антикварная вещь, красное дерево, начало XIX столетия. Золотой век. Слаб человек. Сладкоголосый дизайнер убедил меня, что только на таком секретере будут выгодно смотреться все мои призы. Третий, четвертый. Стоил он, как опрятный домик с палисадником на берегу Леты. Я поверил дизайнеру. И цветочной инкрустации шифоньера. Кажется, это ирисы. Пятый, шестой. Ботаник из меня никакой.

И еще есть бюро той же благословенной эпохи. Оно там за головой, я не вижу его. На нем холодеет сомкнутый ноутбук, рядом — черная мраморная ваза, заполненная до краев сухим и нежным песком. В бюро много увлекательных ящичков. В первом — усыпальница былых договоров с кинокомпаниями. Во втором и третьем — хранилище ветхих тетрадей и листов с вечно живыми сюжетами, зарисованными моими крошками-иероглифами. В четвертом — лишь сложенная карта Италии, но если ее расстелить на полу, она станет пышным ковром. В пятом — житейские мелочи: скрепки, монеты, бесцельные визитки, два паспорта, три церковные свечки, фотография молодой Ами, которая некогда одиноко стояла на прикроватной тумбочке Сталина, вырезанная из газеты заметка «Молодой сценарист мечтает о дорожке» — первое упоминание меня в истории. И еще последнее письмо бабушки, которое я до сих пор не прочитал, — значит, Бенки, прочитаю тогда, когда это понадобится для сюжета, а пока будем помнить о нем. В шестом… нет, надоело.

Я прерываю инкрустацию-инвентаризацию. Мне надо спуститься с башни — под тягучие громы сердца — и купить еще белого вина. И сыра. Ласкового и нежного сыра, вот того и того, и еще этого, нет, левее, что вы, девушка, смотрите искоса, я рукой показал, неужели могу промахнуться?

После чего снова возвращаюсь в башню. Усыпать сырными крошками медовый паркет. Заливать вином мой багряный халат. Верный Бенки лежит в прихожей, так, как я его бросил, вернувшись из «Ефимыча».

Иногда я подхожу к окну и, тяжело дыша, слежу за зданием Московского университета. Он, и только он — главная часть моего интерьера.

Год назад я выбрал именно этот вид из окна. Я получил тогда гонорар за сериал «Кровь блондинки». Всю кровь я влил в эту квартиру. (Комната-зала, как в пустынном музее — по экспонату в углу. И низкая тахта посередине, для экскурсанток.)

Каждое утро удивляюсь, что здание Университета не исчезает в огромном окне.

Проходят столетия, умирают блондинки. А Пирамида стоит. Противореча законам сюжета. Огорчая моего тайного пакостника-драматурга.

Ведь я закончил исторический факультет МГУ.

Гумилева читал, а?

12

В дверь стучат. Или это шалит Бенки? Нет, верный Бенки так и лежит в прихожей, изнуренный бездельем.

Кто смеет тревожить меня на моем двадцать третьем этаже? В такую минуту. Когда я размываю озоновый слой своего сердца? Вчера я даже выбросил в мусоропровод мобильный телефон.

Каждый знает, что мне нужно семь дней. Семь дней разрушенья. Вино и сыр — моя библейская еда. После чего я пью чудо-капли, стремительно пишу сценарий и с проклятьями отдаю его своим палачам.

Снова стучат.

Может, это пришел транш? Нет, он не так стучит.

А Старец? Вдруг это он за дверью? Нет, нельзя, я боюсь его бороды и голубых глаз. Я не готов его принять.

Бенки, никого не пускай! Марк лежит в безымянном болоте. Умирает, но не сдается.

Стучат. Бесят. Стучат. Бесят.

А если там, за стальным полотном томится грудастая Румина? Выползла из-под обломков и ошиблась квартирой? Сейчас увидит меня и воскликнет: «Возьми же меня, растерзай, сценарист ненаглядный! По-настоящему, без репетиций, без дублей. Я к врачам обращаться не стану. Ты об этом мечтаешь, сознайся!»

Разлив на простыню белое вино, я не выдерживаю и открываю дверь. В своей пурпурной мантии, как византийский император. Снимай, оператор!

Передо мной стоит дворник, помятый таджик в оранжевом жилете и синих замшевых ботинках. Шузы свои он нашел на нашей щедрой свалке, о чем мне рассказал, улыбаясь и покуривая свой особый табак-самосад, привет из родного аула.

— Чего тебе надобно, дворник?

— Хозяин, может, продашь велосипед, а? Много дать не могу, но ты себе новый купишь, зачем тебе старый? А, хозяин?

— Да ты с ума сошел, дитя востока! Он мне как родной.

— Он старый! Ты новый купишь. А дворник бедный совсем. И мамка бедный у меня, и папка бедный.

— Не продам. Отвали.

— Э, хозяин… — грустный таджик машет рукой, но уходит не сразу — согласно канонам восточных базаров.

13

Я возвращаюсь в свой просторный склеп. Причащаюсь глотком вина из бутылки, что стоит на полу и ложусь на тахту распятьем.

Вторая серия. Опять я заложник своего же сюжета. Своего же вензеля Ende. Йорген выбрал не те слова. Фабрика, люди, Вазген, гонорар. Пустое. Все утопить.

Я напишу эту серию. Не для Йоргена, не для Вазгена, не для людей. Мне хочется знать самому — что будет дальше? Хочется уничтожать поэпизодно героев, пока не останется самый достойный. Сам сценарист. И он рассмеется последним.

А если убить сценариста? Чем не сюжет? Что остается? Только песок.

Убить сценариста — это затея. Убить сценариста — имир исчезает.

Левая нога томительно ноет. То добрый знак. Я на правильном пути, хороша моя дорога.

Приподнимаю голову и сталкиваюсь взглядом с Лягарпом.

— Ты меня осуждаешь?

Молчит, тряпичная его душа. Молчит, пучеглазый талисман.

О чем я думал? Кого-то убить?

Снова стук. Это уже дурная пьеса. Дворник вернулся? Да, должен быть персонаж вот такой — без нагрузки, без смысла. Возникнет, поканючит, скажет пару глупостей — и зритель доволен. Обеспечен легкий смех, напряжение спало. После чего надо выходить на новый сюжетный виток. Дворник-комик. Ладно, открою. Пощекочем еще раз свою тяжелую печень. И речь начнем за такт. Пока дверь не открыта. Ход древний, но честный.

— Что теперь хочешь купить? Славянского шкафа нет. Есть антикварный секре…

Пауза. Крупно мое лицо: глумливость сменяется страхом.

Бенки, Бенки, очнись, помоги! Я не справлюсь один. Подставь стальное плечо. Бенки, ты слышишь меня?

За дверью стоит Катуар. Еще раз — Катуар. Третий раз — Катуар.

И ее дантовский нос. Она в алом платье, руки голые, светится буква «А».

Здравствуй, Катуар. Здравствуй, нос. Здравствуй, «А». Вы все пришли. Вы выдержали испытание сюжетом. Теперь не упасть, не запутаться в мантии, не истлеть, не уйти сквозь песок.

— Извините, вы Марк?

Бенки, ты слышал, мой друг? Она меня не узнала! Но что тут странного? Тогда, в ресторане, я пил водку. Асейчас уже третий день пью белое вино. Я стал другим человеком.

— Вы Марк? Вы слышите? Почему вы так смотрите?

— Вы диалогистка?

— Я?

— Вы.

— А вы кого ждали?

— Вас.

— Значит, да. Я диалогистка.

— Как славно. И мы оба в алом, чудесная рифма.

— Мне почему-то кажется — я не вовремя. Я пойду.

— Вы как раз вовремя. Вовремя. Я чуть было не убил Марка.

ЗТМ. Так, Бенки, для краткости мы в сценариях называем Затемнение, угасающий кадр.

14

В начале был пепел.

Вечером, двадцать один год назад, на школьном дворе, между двумя февральскими тополями мы с Карамзиным сжигаем историю.

Это четыре тома Н.К. Шильдера с хрустящими корешками — «Императоръ Александръ I».

Для этого в нашем подвале был найден удобный таз, где эмаль на дне откололась, образовав черный материк Еврарктику. Карамзин хохочет, из его треснувших губ вылетает тяжелый пар. Три тома уже казнены. Копченым прутом Карамзин переворачивает исчезающие страницы.

— Так этому Шильдеру и надо! Нечего писать историю.

— Ты не любишь историю?

— Я люблю только ту, которую придумываю сам. Почему за меня уже все сочинили? Я не просил никого!

Вижу сквозь бледный огонь лик Александра Первого на дрожащей гравюре. Александр преображается. Сперва он становится похож на соседа, мастера похмельной резьбы по дереву, потом на прощальный миг предстает в окладе пепельной бороды. И исчезает.

Карамзин легко бьет меня прутом по рукаву новой темно-синей куртки из вчерашнего магазина «Спорттовары», оставляя неизгладимый след. (Бабушка, готовься!)

— Но в последнем томе есть все-таки нечто, — произносит он.

— Что?

— На последней странице. Давай прочитаю.

— Прочитай.

Карамзин поднимает со снега тяжелую книгу, распахивает на ветру, подносит к пламени в тазу:

— Ах, как светит! Ну, слушай.

И, склонившись над приговоренным к сожжению Шильдером, он неторопливо читает:

«Нам еще остается сказать несколько слов о народных слухах, распространившихся по России в 1826 году; они были вызваны неожиданной кончиной Александра Первого в Таганроге и необычайными обстоятельствами, среди которых совершилось восшествие на престол императора Николая Павловича. Характерной особенностью всех этих разнообразных сказаний является то, что все они сходятся в одном — утверждении, что Император Александр не умер в Таганроге, что вместо него было похоронено подставное лицо, а сам он каким-то таинственным образом скрылся неизвестно куда.

Постепенно народные слухи 1825 года умолкли, и современные о них письменные следы покоились в различных архивах, как вдруг во второй половине настоящего столетия неожиданно и с новой силой воскресли старые, давно забытые народные сказания. На этот раз они сосредоточились на одном таинственном старце, появившемся в Сибири и умершем 20 января 1864 года, как полагают, 87 лет, в Томске. Личность этого отшельника, называющегося Федором Кузьмичом, вызвала даже к жизни официальную переписку о некоем старике, о котором ходят в народе ложные слухи. Легенда, распространившаяся из Томска по Сибири, а затем и по России, заключалась в том, что Федор Кузьмич есть не кто иной, как император Александр Павлович, скрывавшийся под именем этого старца и посвятивший себя служению Богу; затем независимо от устных преданий стали появляться печатные сведения о чудесах и предсказаниях таинственного отшельника, в 1891 году появилась в Петербурге специальная монография о жизни и подвигах старца Федора Кузьмича, пережившая несколько изданий».

Карамзин кашляет, сморщившись от монархического дыма. Облизывает губы.

— Так… Это пропустим… Как же чадит. И самый финал: «Если бы фантастические догадки и народные предания могли быть основаны на положительных данных и перенесены на реальную почву, то установленная этим путем действительность оставила бы за собой самые смелые поэтические вымыслы; во всяком случае, подобная жизнь могла бы послужить канвою для неподражаемой драмы с потрясающим эпилогом, основным мотивом которой служило бы искупление. В этом новом образе, созданном народным творчеством, император Александр Павлович, этот „сфинкс, неразгаданный до гроба“, без сомнения представился бы самым трагическим лицом русской истории, и его тернистый жизненный путь увенчался бы небывалым загробным апофеозом, осененным лучами святости».

— Уф, устал. Все, в огонь! — И бросает последний том в страшный таз. — Как тебе? Федор Кузьмич! Царь превратился в бродягу. О, сюжет! Это я понимаю. Как весело, да? Что ты молчишь, бычок-песочник?

Он называет бычком-песочником меня. Назвал сразу, еще в первую встречу, когда возник из тени на мокрой простыне, что висела на тяжелой веревке посреди двора. (В тот же день случилось еще событие — взорвался ядерный реактор. Мне кажется, была связь между реактором и явлением Карамзина. Но не уверен.)

— Что ты молчишь?

— Этот старец…

— Что, понравилось?

— Да.

— Я не зря с тобою вожусь. Знаю, что вдруг может выйти толк.

Карамзин смотрит на меня глазами утопленника. Отгрызает опытным зубом левый ноготь и жует. Жует и смотрит. И произносит, гремя по тазу прутом:

— А хочешь развеселиться на всю жизнь?

— Хочу. А как?

— Ты станешь делать все то, что я тебе прикажу!

Школьный снег превращается в молочный коктейль из гастронома, что на улице Чехова. Коктейлем в блаженные дни запоя угощает нас папа Карамзина.

— Ты боишься, что ли? — Карамзин сплевывает в коктейль хитиновые останки.

— Я? Нет.

— Тогда клянись: будешь делать все, что я прикажу.

Самое ценное в коктейле — не выпить его раньше Карамзина.

— Нам по четырнадцать лет, — Карамзин стучит прутом по тазу. — В этом возрасте можно решить для себя все. И именно сегодня. Сейчас. В девятнадцать часов и тридцать шесть минут. Решай! Остается пять минут.

Карамзин сдвигает рукав черной куртки и показывает мне часы. Электронные часы, которые упали прямо к его ногам, когда он полгода назад пересчитывал трещины на асфальте у памятника Чехову. Карамзин говорил, что это подлинные часы Антона Павловича.

— Ты знаешь, какие были последние слова Чехова? — смеясь, спрашивает Карамзин. — Ich sterbe. По-немецки.

— Как? Хиштербе?

— Пусть будет так, если приятней. Хиштербе. Так что ты решаешь?

Его часы показывают 19:31.

15

Пусть мерцают эти цифры в зареве горящей истории, пока звучит мой голос за кадром.

Часы для Карамзина были самым праздным предметом: он ощущал время. Когда он только появился в нашем желтом дворе (отец, начальник поезда, был сюда переведен), мы думали, что Карамзин жульничает. Но жестокие опыты доказали — он действительно ощущает время, ошибаясь лишь в секундах. И еще он мог мгновенно ответить, какой день недели будет, скажем, 23 декабря 3065 года. Поэтому Карамзина вскоре даже перестали бить самые плохие парни двора Перун и Ярило.

Я любил Карамзина.

Моего отца, военного, отправили с миссией в Индию. Там, во время купания, на него напали акулы и растерзали. «Бедный, бедный Павлик», — произнесла бабушка, когда рассказывала мне об индийском походе отца. Мать не вынесла горя и уехала с сочувствующим англичанином в Лондон. Следы и запахи ее теряются среди магазинов Бейкер-стрит.

Бабушка вкусно готовила, громко говорила и под все чашки и тарелки обязательно выкладывала выцветшие тряпичные салфетки, словно они могли разбиться от соприкосновения со старой столешницей. Больше о ней нечего сказать. Не о столешнице — о бабушке.

Карамзин стал моим планетарием под одеялом. Ты знаешь, что это, Бенки? Надо накрыться старым шерстяным одеялом при дневном свете. Увидишь небо в алмазах.

Наши окна четвертых — и последних — этажей были напротив друг друга. Поэтому мы могли разговаривать, не спускаясь в чахлый дворик. Солнечные разговоры пресекала мать Карамзина: «Тебе пора принять, пойдем!» — и задергивала тюлевую занавеску. Что происходило за мучительными тюлевыми разводами, я никогда не мог разглядеть. Спросить самого Карамзина? Спросил, и он ответил: «Мама дает мне жидкий азот, иначе я распадусь».

Однажды Карамзин написал длинную поэму «Баллада об Амалии, старушке-врушке». Мне до сих пор кажется, что она была гениальная, но я не запомнил ни строчки, только гул, который остается после товарного поезда душной ночью.

Карамзин изобрел букву А, Которая Обозначала Иное, А Вовсе Не То, Что Все Думают. И он сочинял формулы. Наверно, издевался надо мной. Пользовался моей математической дистрофией. Он писал доказательства своих теорем в толстой тетради, вдавливая ручку в страницы — так, что оборотную сторону могли прочитать слепые. Если, конечно, слепых могла заинтересовать Теорема одной утопленницы или Теорема падающей пишущей машинки. Тетрадь Карамзин хранил в подвале их дома под диваном с потрескавшейся коричневой кожей.

Диван был архитектурной достопримечательностью двора. Трофей из роскошного Рейха. Мужественный лейтенант, который доставил диван из Мюнхена — для послевоенного счастья, — переоценил широту своего дверного проема. Коричневая кожаная чума покрыла бы пол-квартиры. Только подвал смог принять надменное животное. Там оно и дряхлело, не в силах выбраться из лабиринта водопроводных труб. Карамзин рассказывал мне, что именно на этом диване спал группенфюрер фон Люгнер с Брунгильдой. (Кто такая была эта Брунгильда?)

Я бы считал, что свою фамилию он тоже выдумал, но Карамзин предъявил мне паспорт пьяного отца, где так и было написано — Карамзин.

Добрый отец привозил Карамзину книги, которые скупал на развалах, — то «Занимательную физику» Перельмана, то сборник рассказов Борхеса, то «Дар» Набокова, то атлас «Грызуны СССР», то роман «Территория», не помню автора, но про геологов. Все их Карамзин читал очень быстро, сминая страницы и тихо посмеиваясь.

Наверно, мой друг был сумасшедший. Достаточно упомянуть, что спустя несколько лет, в день своего 18-летия, в переулке, где мы жили, в переулке под названием Вечность, Карамзин перережет себе вены, лежа на диване фон Люгнера.

А кроме Карамзина ничего интереснее в Таганроге не было.

До 19 часов 36 минут остается две минуты двенадцать секунд. Одиннадцать секунд…

16

Мы лежим с Катуар на полу, на расстеленной карте Аппенинского полуострова. Простыня на тахте так и остается залитой белой кровью Марка из бутылки итальянского вина. Я люблю итальянские вина. И Италию люблю, как сапожник — вкусный пирог, как пирожник — хороший сапог. (Почему, почему Христос был еврей по маме? Я бы поверил в него, если бы он был итальянцем.)

— А что это за блестящие штучки на секретере? — шепот Катуар достигает регистра ленцо-сопрано.

— Мои призы за сценарии. Не хватает лишь «Демиурга». Ты, диалогистка, не знаешь, как выглядят наши награды?

— Очень хочется курить, — смеется Катуар и встает.

На ее спине остается отпечаток кусочка Ломбардии. Она попросила постелить что-то, чтобы не портить такой прекрасный паркет. Я постелил мою райскую карту.

— Ты просто как мой Йорген, — отвечаю я и провожу нервным пальцем по ее позвоночнику. — Он тоже все время хочет курить.

— И с ним ты тоже трахаешься? — Катуар поворачивается.

— Нет. И перестань употреблять это слово. Тоже мне — диалогистка.

— Я вообще могу уйти.

— Нет, лучше кури. Кури.

Катуар приносит из прихожей одну тонкую сигарету. Делает круг, лаская паркет пятками, и улыбается:

— Ты меня чуть не убил. Два раза подряд. Интересно, родится ли у меня новый сюжет?

— От меня?

— Да. Я очень хочу сюжет от тебя! А что, зажигалки нет?

— Там, на кухне, где-то были спички. Кажется, рядом с плитой.

Катуар удаляется на пуантах, шуршит спичками и кричит с кухни:

— А зачем тебе спички, если ты не куришь?

— Для плиты, наверное.

— Она электрическая! — Катуар смеется. Слышно, как спички бесчувственно падают на мозаичный пол.

— Да? Какая неприятность…

— Так зачем?

— Роза говорит: в доме спички должны быть всегда под рукой.

— Роза? — Катуар выглядывает озабоченной Коломбиной, волосы свешиваются. — Кто это?

— Домработница.

— Молодая?

— Роза? Нет. Увядшая.

— Я сразу заметила, что у тебя подозрительно чисто на кухне и в ванной. Значит, Роза. А у меня на цветы аллергия. Может, у тебя еще и дети имеются?

— Нет. Только сюжеты.

— Минута десять секунд! — угрожает сквозь время на школьном дворе Карамзин.

17

Три года назад. Июль. Вагон электрички. Запах пионов и воблы.

Дочка дергает мою кожаную сумку фирмы «Хрен вам, а не лейбл!». Ремень сумки лихо скатывается с плеча и застревает в сгибе локтя. Я стою и держу перед липкими глазами книгу историка Буха «Старец». Дочка сидит рядом. Я дал ей свой телефон — поиграть. Лучший способ обрести недетский покой.

— Что тебе?

— А что такое…. Что такое… что такое «минет»?

— Что? Где ты это услышала?

— Я прочитала.

— Где?

— Тут.

Она предъявляет телефон, болтает ногой, задевая пластиковое ведро, что стоит между ног у бывшей женщины, которая сидит напротив и читает кроссворд. Яберу телефон — он стал тяжелей — и читаю: «А как Румина делает минет — это просто отдельный сюжет!»

— Послушай, дочь — это пишут мне, а не тебе. Зачем ты это читаешь?

— А кто, а кто пишет?

— Сам хотел бы узнать. Забудь, ты не видела этого. Не видела.

— Забыла. Ты придешь ко мне на день рождения?

— Куда?

— На день, на день рождения. Мне скоро семь лет.

— Уважаемые пассажиры, вашему вниманию предлагаются свежие газеты! «Ждать ли нам Депрессии?» — прогнозы экономистов. «Новый жук страшнее колорадского» — говорят ученые. «Я отвечаю за каждое слово!» — интервью с популярным сценаристом Марком Энде, автором сериала «Кровь блондинки-1» и «Кровь блондинки-2».

Спасибо, долговязый торговец. Мой дорогой, ненаглядный. Я не знал, что ответить дочери, ты отвлек ее. Он приближается, одет, как всегда, аккуратно: серые брюки, темно-коричневая куртка на молнии и черные полуботинки. Не штиблеты, не туфли, не шузы — именно полуботинки, дар русской природы.

— Вот, возьми! — протягиваю купюру с достоинством.

— Вам какую газету? — Он смотрит на купюру, бумажная душа.

— Никакую. Просто возьми.

— Сто рублей?

— Бери. Это честные деньги, сделанные на крови.

— Какой крови?

— Блондинки.

Торговец перестает шуршать газетами и пристально смотрит на меня. Мировая скорбь. Одна из газет не выдерживает, срывается из рук опрятного торговца и ложится на колени бывшей женщины. Та принимает ее как должное и спрашивает торговца:

— Скажите, а там есть фотография этого самого Марка Энде? Очень хотелось бы на него посмотреть.

Торговец выхватывает у вспотевшей женщины газету:

— Нет там фотографии. Только интервью.

Я смеюсь, выглядываю из-под газеты и подмигиваю торговцу своим черным глазом:

— А я, кстати, читаю о Старце.

— Ради бога, — Торговец, отклонившись и глядя на мою купюру со страхом и ненавистью, обходит меня. Еще два раза оглядывается. Нет, у дверей оглядывается в третий раз и с облегчением погружается в пучину тамбура. Я слежу, как за ним смыкается стальной занавес.

— Пап, что такое Катуар?

— А?

— Катуар.

— Не знаю. Чепуха какая-то.

— А я думаю, я думаю, я думаю, что Катуар — это имя прекрасной девушки.

— Очень хорошо. Играй в телефончик и… хотя, нет, не надо.

— А напиши… Напиши про нее… Напиши про нее сказку.

— Про кого?

— Про Прекрасную Катуар.

— Хорошо.

— А когда ты, когда ты напишешь?

— Скоро. Не пинай ведро, пожалуйста.

— А дедушка пишет про Венкедрофа.

— Бенкендорфа. Опять?

— Да. Он хороший?

— Отличный! Можно я почитаю?

— Да. Дедушка сказал, дедушка сказал, что, дедушка сказал, что…

— Ты можешь не повторять? Итак — дедушка сказал. Что?

— Что ты тоже… Что ты тоже писал про… Писал про него.

— Про Бенкендорфа? Писал.

— А кто он? Принц?

— Почти. Принц жандармов.

— Кого? Кого?

Пытаюсь вглядываться в строчки Буха, но теперь это уже бестолковая рябь. Розеттский камень раскололся от духоты. Бесит, бесит. Когда уже станция «Турист»? Как они пьют это теплое пиво в тамбуре? Зачем я взял с собой дочь? Доедет ли это колесо до Петушков? Хиштербе.

— Как, ты сказала, зовут эту девушку?

— Катуар.

— Ты сама придумала это имя?

— Нет, прочитала… Прочитала на станции. Это было ее название.

— А когда ты научилась читать?

— Меня дедушка научил. Еще год, еще год назад. А тебя кто?

— Меня? Не помню. Бабушка, наверное.

— А ты к ней, а ты к ней ездишь?

— Что?

— Ездишь? А я ее никогда не видела.

— Она умерла семь лет назад. Не пинай ведро. Не пинай.

Бывшая женщина опускает на колени кроссворд, поднимает на меня взгляд:

— Не подскажете — что такое….. Пять букв, первая М.

— Ой, нет… Мне сейчас не до букв.

— Прямо вертится на языке!

— А я знаю, я знаю слово на М! — дочь улыбается, загибает пальцы, шепчет — И там пять букв. Пап, можно я, можно я, можно я скажу? Только я не знаю, что это!

18

Последняя секунда. (Какой дьявольский нелинейный монтаж. Кто тут автор? Сломайте ему левую ногу!)

— Что ты решил? — Карамзин берет таз, откуда выскальзывает страждущий пепел.

Пепел покрывает мои ботинки, потом школьный двор, потом засыпает весь Таганрог. Карамзин легко сдувает его потрескавшимися губами:

— Что ты решил?

— Я боюсь вот так вот…

— Чего тебе бояться? Ты — еще просто никто.

— Почему?

— А кто ты?

— Не знаю.

— А я знаю — никто.

— А ты?

— Я? — Карамзин смеется, и на трещинах губ проступает кровь. — Я сотворю твой удивительный мир.

19

ИНТ. МОЯ КОМНАТА. НЫНЕШНЯЯ НОЧЬ.

Голоса звучат в полной темноте. Так спокойней.

— Марк, ты меня слышишь?

— Да, Катуар! Просто вспомнил кое-что.

— Я спросила — почему тебя назвали Марк?

— А как меня должны были назвать — Сашей?

— Не вижу в этом ничего плохого. Пушкина звали Саша.

— Несчастный.

— Почему несчастный?

— Слушай, прекратим этот гур-гур. Хочешь еще пару сюжетов расскажу?

— Потом. У тебя было много женщин?

— Уже ревнуешь?

— Да, я очень ревнива.

— Тогда скажи, почему к тебе лез с поцелуями в «Ефимыче» этот бесславный ублюдок?

— Какой ублюдок? Там не было ублюдков.

— Как же? Модный дизайнер Брюлович.

— Почему он ублюдок? Просто смешной. Про ампир мне рассказывал.

— Да, это он умеет. Он делал мне эту квартиру. Секретер и бюро заставил купить.

— Они тебе очень идут. Видишь, какой хороший дизайнер.

— Нет, поганый. Он лез к тебе с поцелуями.

— Ко мне много мужчин лезут с поцелуями.

— Потому что у тебя такие губы?

— Да, губы.

— И нос! Нос.

А теперь можно понемногу вводить изображение, освещать мою комнату. Катуар стоит напротив большого окна, силуэтом ко мне, ее левого плеча с литерой «А» почти касается шпиль Университета. Она курит, и искры вылетают в окно, сжигая все на своем пути.

Катуар оглядывает комнату, словно прозревает. Гипнотизирует лампочку над тахтой, что висит на нитке бледного провода:

— Почему Брюлович не сделал тебе люстру?

— Сделал. Огромную и хрустальную. Но это был кошмар.

Перебивка. Марк застыл на тахте с открытым ртом, откуда торчит кровоточащая хрустальная подвеска. Марк мертв, глаза покрылись патиной. Люстра качается над ним, победно вызванивая мотив «Ах, Арлекино, Арлекино…».

— Ты просто сумасшедший!

Катуар смеется, склоняясь так, что волосы касаются дубового паркета. Руку с окурком она отбросила влево, как полупловец перед стартом.

— Почему сумасшедший? Я был уверен, что эта люстра грохнется на меня и раздавит. У меня головные боли начались из-за этого. К черту такой ампир!

— Тебе надо сделать абажур — легкий, невесомый. Безопасный.

— Да? Вряд ли Брюловича заинтересует такой дешевый проект. Скотина. Убийца.

— Перестань. Куда бросить окурок?

— В окно.

— Что это за плебейские замашки у тебя? С такой-то благородной мебелью.

Она подходит к моему бюро, где лежит наглухо заколоченный ноутбук (марки не дождетесь, размыть изображение!) и возвышается черная мраморная ваза с песком.

— А вот и чудесная пепельница! — Катуар собирается проткнуть сигаретой азовский песок.

— Нет! — Я вскакиваю, путаюсь в мантии. — Нет! Нельзя!

— Почему? Это же песок. Просто песок.

— Нет. Это не просто песок. Это нечто иное.

— Я же вижу — песок, — Катуар запускает руку, ворошит с наслаждением, смеется, вынимает ладонь и считает песчинки на пальцах. — Да, песок. Из него можно построить песочный замок. Если намочить.

20

ФЛЕШБЭК. ТРИ ГОДА НАЗАД.

На новой даче Требьенова, близ станции «Турист», лежа на смятых флоксах, с копченым шампуром в сердце, я смотрю в небо и улыбаюсь самолетику, который притворяется сверкающим НЛО. Он скачет зигзагами. Знал бы летчик, сколько я выпил, — поискал бы другой маршрут. Я слышу сквозь кусты сирени пыльный голос Требьенова, он проповедует смиренным гостям:

— Мне кажется, этот роман заслуживает постановки. Я уже устал от упреков, что, экранизируя роман «Упс!», я тем самым пытаюсь приблизиться к власти. Зачем мне эта близость? Я достаточно успешный режиссер, и от власти мне ничего не нужно. Кроме того, где доказательства того, что роман написал именно он. Сам он ничего такого не говорил. Я же вижу просто талантливую и очень актуальную вещь. «Актуальность» — мое кредо, уж извините. Да, я встречался с ним несколько раз, он невероятно обаятельный и образованный человек. Нет-нет, я это не к тому, что роман написал он. Хотя мы говорили об экранизации, но он проявил лишь сдержанный и вполне отстраненный интерес. Как зачем встречались? Меня позвали, и я пришел. Было бы странно отказываться от таких встреч, тем более, когда перед тобой не просто крупный госчиновник, а практически единомышленник. Мы одинаково смотрим на многие вещи, у нас схожая эстетика, общие ориентиры… — Требьенов сминает пергамент своего монолога, вдруг хихикает. — Только дачи в разных местах. Пока. Хотя тут у меня горнолыжные трассы кругом, а это сейчас актуально! — И снова строго. — А роман, повторюсь, очень талантливый…

Как же я ненавижу Требьенова! Зачем поехал сюда? Ах да, дочке нужен свежий воздух и не с кем оставить на два дня. Хотя какой воздух может быть у Требьенова? Но он, сволочь, так просил — я иногда вдруг чахну перед таким напором, у меня створаживается кровь и меня можно тащить багром, а я буду лишь страдать головокружением и падать отчаянно в кусты, в траву — подальше, потише.

Вечерний звон. Это мой телефон. Кто говорит? Стон.

— О-о-о… Как пусто, туманно кругом… Куда я его уронил?

Да вот он, притворился мышиной могильной плитой. Покрылся росой.

— Йорген? Слушаю тебя. Но предупреждаю…

— Ты выпил, это я уже слышу.

— Да! И съел много шашлыка.

— Тогда я лучше завтра позвоню. Может, машину за тобой прислать, ну?

— За мной не надо, а дочь лучше отвезти.

— Ты и ее с собой потащил?

— Пришлось. Я отбивался, но ее мама уехала в командировку… в какой-то Петербург. Где это, не знаешь?

— А ты почему не хочешь на машине поехать? Собираешься еще бухать?

— Нет. Ты же знаешь — иногда я езжу в электричках, чтоб слушать разговоры. Ты же сам все время упрекаешь меня, что диалоги слабоваты.

— Зато какие сюжеты, ну? Все, прекращай там. Мне нужна кровь твоей блондинки.

— К черту блондинку! У меня другая идея! Я решил сценарий сказки написать.

— Чего?

— Сказки. Простой сказки. Про принцессу по имени Катуар. Катуар. Смотри, она будет жить в песочном замке…

— Марк, я завтра позвоню.

— Нет уж, постой! Чем тебе не нравится идея?

— Марк, какая сказка? Кто ее будет снимать?

— Ты найдешь режиссера. Я найду песок.

— Я не найду деньги.

— А ты поройся. Вот я сейчас в траве нашел мобильный телефон!

— Марк, это глупый какой-то разговор, ну?

— Что, я не напишу хорошую сказку про принцессу Катуар?

— Напишешь, я ни секунды не сомневаюсь. Но никто не станет ее снимать. У нас нет детского кино, ты разве не знаешь? Вполне хватает того, которое делают за океаном враги. Вообще ты крепко выпил, если тебе уже принцессы мерещатся.

— Ага, крепко.

— А дочь с кем?

— Она там, у мангала крутится.

— Одна?

— Почему одна? За ней присматривают. А я в цветах лежу, как самый счастливый покойник. И самолет улетел… Ладно, звони завтра.

— Какой самолет?

— Да тут один… Пойду в траве пошарю… Может, тоже куда завалился…

— Береги себя, ну?

— Ты забыл? Я вырос в переулке Вечность.

21

И СНОВА НОЧЬ. НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ.

Катуар гладит меня по волосам, другую руку, с тем же праздным окурком, держит на отлете.

— Зачем же тебе в этой вазе песок? Пойду выброшу окурок в туалет. Заодно и пописаю.

Бенки, очнись! Она как раз направляется в твою сторону. Видишь, скользит на пуантах мимо?

Катуар входит в маленький храм, зажигает лампаду:

— Ой! А щеток у тебя сколько! Все от убитых блондинок?

— Да!

— Хорошо, что я брюнетка.

Не прикрывая святилища, Катуар полубоком, полубогиней, с античной простотой располагается на постаменте.

— Э! Катуар, ты почему не закрываешь дверь, когда писаешь?

— Разве надо? По-моему, теперь уже поздно.

Отрывает мягкий голубой билет, складывает пополам и под алчным взглядом контролера проводит им между ног.

— Да, Марк, у тебя много еще загадок. Как щеток. Мне, кстати, нужна зубная щетка, раз уж я тут почему-то задержалась.

— Купим! Скажи, что означает твоя буква «А»?

— Пока тебе это рано знать.

— А когда будет можно?

— Разгадка будет в финале — как и положено.

— Хорошо, согласен. Тогда скажи — где ты подцепила этого модного дизайнера?

— Я? Он сам ко мне пришел. Здравствуйте, девушка, я модный дизайнер, давайте вы будете меня за это любить. И еще я куплю вам печенье птифур.

— Скотина какая!

— Перестань ругаться.

— А почему я про тебя ничего не слышал раньше?

— А может быть, ты придумал меня три дня назад? Тогда, в «Ефимыче»? Я просто нужна была для нового сюжета и…

Ее слова покрывает шум вешних вод. Катуар выходит из ванной, потягивается:

— Как хорошо быть диалогисткой! Даже писаешь по-другому.

— Как тебя нашел Йорген?

— Что за анкета? И Йоргена своего ты тоже придумал, если следовать твоей вере.

Бенки! Очнись! Почему не ликуешь со мной, немец-зануда? Эту девушку с песчинками на пальцах я никуда не отпущу.

Катуар берет за лапку Лягарпа, который свернулся под тахтой, до сих пор не очнувшись от моего достопочтенного пьянства:

— А это кто спрятался, такой милый?

— Лягушонок Лягарп. Лягарп.

ФЛЕШБЭК.

За двадцать девять лет до Катуар.

Маленький Марк лежит в кроватке, за окном бьется ветер с Азова. Бабушка входит в комнату, в ее могучих руках болтается Лягарп, тряпичная душа.

— Держи! Это тебе. Я сшила из старого платья, мне-то оно уже не понадобится. Он будет твоим другом и тебя беречь.

— Спасибо, бабуля. А он поможет мне быстрей вырасти?

— Конечно, поможет.

— Я завтра его в садик возьму.

— Не вздумай! Еще украдут или порвут. Никому никогда его не давай.

Катуар прижимает Лягарпа к груди, целует в глаз из крупной переливчатой пуговицы:

— Лягарп! Ты не против, если тебя потискаю?

— Не против, тискай. — отвечаю я голосом не то чтобы сказочного лягушонка, скорей, безумной старушонки.

— А ты не против, если я тут побуду еще немного?

— Нет, против! — кричит старушонка, терзая гланды. — Я против! Не немного! Ты должна тут быть всегда. Вечность.

22

Выхожу, победитель с пышным шлейфом московского серпантина, из здания таганрогского вокзала.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ (торжественно): Это событие произошло за семнадцать лет до описываемых событий… Стоп! (Недоуменно.) Как это событие произошло, когда я его сейчас описываю? А, флешбэк… Все понятно, так бы сразу сказал. Но почему два раза слово «событие»?

Хватит, Голос За Кадром, уймись!

Я поступил на исторический факультет МГУ, и у меня остается месяц жизни в нашем желтом дворе, что в переулке Вечность. Никогда, никогда, никогда больше я не вернусь в Таганрог.

Оглядываюсь на здание вокзала.

Оно у нас причудливое. Было построено в конце XIX века по проекту Шехтеля в стиле ля-рюс. И прибывший на открытие министр путей сообщения Витте каркающим голосом объявил его «лучшим вокзалом юга Европы». Во время Гражданской войны тут засели белогвардейцы во главе с Колчаком. Вокзал стал их последним бастионом. Колчак приказал держаться, хотя понимал всю безнадежность своего гордого плана. Красные, которыми командовал лично Сталин, сбрасывали на мятежный вокзал бомбы с аэропланов. Финал известен: Колчак был взят в плен, Сталин был награжден орденом «Боевого Красного знамени».

Новый вокзал доверили спроектировать самому быстродействующему московскому архитектору Мельникову. Тот создал мужественный конструктивистский проект, он и поныне входит во все учебники по истории архитектуры. Стали сносить останки поверженного вокзала, и вдруг в «Гудке» появился фельетон Ильфа и Петрова «Сносороги». Достаточно было упомянуть, что эти руины штурмовал Сталин. Уцелевшую пока половину вокзала оставили и отреставрировали, вторую выстроили по проекту Мельникова.

— А что, не такой уж ты теперь и болван! — улыбается Карамзин, и на его треснутых губах снова проступает кровь, как пурпурный сироп сквозь свернутый бабушкин блин. — Про вокзал забавно придумал. Это точно импровизация, не заучивал в дороге?

— Нет, что ты!

— Не зря тебя учил я. А ты знаешь, я вычислил, что Таганрог — столица мира.

— Как это?

Карамзин погружает руку в сумку, что висит у него на плече (эта сумка, с надписью «Москва-80», была у него еще тогда, в наши «желтые» годы. Теперь восьмерка стерлась. Осталась Москва «нулевая».) и достает толстую тетрадь с дерматиновой обложкой.

— О! У тебя новая тетрадь!

— Другая, а не новая… В этой — доказательство того, что Таганрог — геометрическая столица мира. Это не сумасшествие, как ты уже готов подумать, а строгое обоснование. Есть дисциплина — топология. Не слышал?

— Нет.

— Так слушай же, бычок-песочник!

— Постой! Скажи мне, а что тебе давала мама?

— Когда?

— Тогда, в детстве.

— Давай еще по кружке?

— Нет, мне хватит.

Мы в пивной «Клио», что рядом с таганрогским вокзалом. И пью я еще по-девичьи, маленькими глотками, стыдливо оглядываясь на мужчин, которые растут в этом подвале, как грибы.

Но после первой же кружки чувствую себя императором.

Городок сильно измельчал за минувшую эпоху. Пока я сдавал экзамены.

— Тебе интересно мое доказательство? — Карамзин отодвигает пустую кружку и кладет тетрадь на стол.

— Давай потом, а? Я очень устал.

— Пойдем на диван фон Люгнера, там расскажу тебе все.

— Я устал. Меня бабушка ждет.

— Бабушка? А я теперь компьютер полюбил, который отец мне привез. Я быстро его изучил.

— И что?

— Я думаю — в исторической перспективе можно сделать программу, которая будет сюжеты делать сама.

— Слушай, Карамзин! Какие сюжеты? Ты даже не поздравил меня с тем, что я поступил в МГУ!

— А какие у тебя еще варианты были? Теперь ты начнешь менять историю, как я велел тебе четыре года назад. Ты помнишь об этом? 13 февраля в 19 часов 36 минут.

Я очень хочу ударить Карамзина по губам пивной кружкой — чтоб она треснула и сквозь стеклянные трещины проступила бы кровь. Но он смотрит на меня глазами утопленника и не собирается всплывать.

— Карамзин! Я. Поступил. В. МГУ!

— Что кричишь ты? Я не видел таким тебя никогда.

— И не увидишь больше вообще. Не увидишь.

Из-под стола я беру чемодан (сосед одолжил для Москвы, в нем он хранил пустоты юности) и быстро шагаю к выходу. Кружки звенят от походки моей.

— Пусть Требьенов тебя поздравит, — говорит вслед Карамзин.

У стальных дверей я встречаюсь с четырьмя парнями. Двоих я знаю — это Перун и Ярило. Их теперь называют модным словом бандиты. Но они расступаются предо мной и чемоданом, чуют, гады, московскую мощь.

— О, наш хроник! — приветствуют Перун и Ярило Карамзина. — Ну че, в преф научишь уже?

— Нет, вы тупые, и времени нету на вас.

Я не жду продолжения. Знаю, что бить Карамзина не станут. Но если бы сейчас мне знать, что через месяц он сам покончит с собой на диване фон Люгнера, запив квасом большую горсть заветных таблеток, — то задержался б. Наверное.

В сценариях всегда настоящее время. Гоню, дышу. Брею, стелю. Умираю. Хиштербе. Потому что сценарист создает имитацию кадра, словесную плазму движенья. У сценариста нет прошлого, у сценариста нет будущего. Он живет между двумя ударами сердца. Если придерживаться сомнительной гипотезы, что у сценариста есть сердце.

23

Я стою у окна, уничтожая взглядом пирамиду Университета. Я жду Катуар. Три дня назад она ушла, не дав начаться рассвету. Я умолял оставить номер телефона.

— У меня его просто нет. — смеялась Катуар, ломаным жестом застегивая на спине молнию красного платья. — Нет номера, нет телефона.

Буква «А» на ее плече кривилась. Я закручивал на своем мокром затылке чахлую прядь и до боли тянул.

— Тогда адрес. Ты не можешь уйти просто так.

— Могу. Что ты со мной сделаешь? Я не героиня твоего сценария и неподвластна твоим разрушительным силам. И перестань дергать волосы, это дурацкая привычка.

— Я всегда так делаю, когда ничего не могу поделать. Катуар, дай адрес, пожалуйста!

— Марк, я же могу назвать любой. Улица Строителей, дом двадцать пять. И что ты будешь делать, когда обнаружишь по этому адресу совсем другую девушку?

Третий день я стою у окна. Звонит Роза в надежде накормить меня сыром, я проклинаю ее.

Бенки, что теперь будет со мною? Поезжай, отыщи Катуар, привези на своем старом седле, скрипя победною цепью. Бенки, очнись, я к тебе взываю, на кого еще мне надеяться в этом безвоздушном пространстве? У меня остается лишь одна надежда, она таится в ванной, в высоком стакане. Зубная щетка цвета майской травы. Ее купила Катуар в соседнем универмаге («Не твоими же мне чистить зубы!»). Только за эту щетку я теперь и держусь, Бенки, лишь она позволяет мне верить, что Катуар вернется. И уткнется дантовским носом в мое плечо и скажет… Что скажет? Я совсем не могу сочинить продолженья, не могу сложить самый скудный диалог, из моих бледных вен откачали все соки. Тряпичный Лягарп, и тот живее меня — сверкает пуговичными глазами, дышит ровно, как в детстве, под одеялом. Бенки, что мне делать? Как продолжить сюжет хотя б на секунду вперед?

Звонит телефон. Не глядя на номер, кричу:

— Я здесь! Я слушаю!

— Ну что, пишешь? — В холодной трубке чмокает Йорген.

— Да пошел ты!

— Марк, что за грубости, ну? Мне Вазген сегодня опять звонил. — Йорген чиркает зажигалкой в моем ухе. — Мы все очень ждем. Могу песок подогнать, если надо. У меня на даче как раз дорожки сделали, полгрузовика осталось, ну?

— Послушай меня. Послушай внимательно. — Сейчас объявлю приговор, и с плахи скатится прощальная брань. — Йорген, я всегда честно выполнял свои обязательства…

— Еще как, ну?

— Так вот, теперь ситуация изменилась. Я не смогу ничего напи…

В комнату входит Катуар, звеня небесными ключами.

— Извини, я их взяла у Розы, ничего?

ЗТМ.

24

Не станем, верный Бенки, мешать Катуар и Марку. Мы не позволим чужим разглядеть их детали, их капли, их стебли. Переведем объективы на дачу Йоргена.

Йорген ступает, горделиво прижимая итальянскими каблуками плитки новой дорожки. Неподалеку, в сирени и сумерках, — большой дачный дом. Окна распахнуты, в гостиной играет Шопен. За Йоргеном следуют оба ШШ, наслаждаются ароматами Барвихи.

— Как вам дорожка? — Йорген оборачивается, достает из кармана пиджака-френча пачку табака.

— Прекрасная. А что сказал Марк?

— Дописывает. Пойдем на веранду? Или в беседку?

— Лучше в беседку.

— А вот смотрите — вишня. Ее отец сажал. Хотел целый вишневый сад. Но не успел.

Гуси осматривают вишню от верхушки кроны до кучерявых корней.

— Хорошая вишня, — кивают ШШ. — А где вы нашли этого Марка?

— Марка? Честно? Не помню.

— Совсем? Странно. Это же ваш кормилец.

— Он, кажется, говорил, что вырос в Высотке на Котельнической.

ШШ переглядываются, по-гусиному улыбаются друг другу.

— Это он наврал. Он вообще много врет о себе. Непонятно — зачем.

Строитель-азиат в шапке с эмблемой ЦСКА бредет мимо и шепчет хокку:

Майский ветер колышет ветви сакуры старой,

Осыпает плечи гостей лепестками.

Как упоительны в Барвихе вечера!

Йорген следует дальше, к небольшому пруду с деревянным мостиком, ШШ — за ним. Йорген показывает трубкой на пруд, рассказывает древние истории, но мы уже его не слышим. Пусть вступит музыка, тот же Шопен, Шуман, Шнитке — ни шута в ней не шарю.

Я расскажу о Йоргене вкратце, не утомляя деталями, — так, пунктирно, вишневыми косточками. Хотя бы в знак благодарности за то, что он научил меня этому сложному термину кинодраматургии — «гур-гур».

Его отец был великий советский режиссер, а мама, что жива и ныне, — великая советская актриса. Бездонная квартира на Поварской, английская спецшкола № 20, две домработницы, папины эпохальные запои, мамины грузные брильянты. Но Йорген сопротивлялся, шел против ветра с Мосфильмовской улицы, против кинопроб и папиных друзей, что говорили: «Давай к нам в Щуку, во ВГИК, куда хочешь, примем сразу!» И вдруг поступил на биофак. Рыб он любил больше, чем людей. Писал кандидатскую о чудо-юдо Рыбе-кит, но однажды случайно всплыл на съемочной площадке друга-режиссера, попавшего под чары кокаина, пришлось помочь: немногословные спонсоры из Тольятти обещали закатать в целлулоид всех, вплоть до старушки-гримерши. Йорген задержался на неделю, потом на месяц, потом навечно. Но до сих пор он счастлив не тогда, когда треть бюджета сериала потайными банковскими коридорами проводит на свой счет, а когда один, с аквалангом, уходит на корм добрым рыбам.

25

Катуар упирается носом в мою шею. Она лежит на мне почти без дыхания, обхватив руками и ногами, как обломок реи корабля-призрака.

— Где ты была, Катуар?

— Там-сям.

— Где? Где? С очередным модным дизайнером?

— Нет, не волнуйся. Почему у тебя совсем нет дома книг?

— Они мне уже не нужны. Только сбивают с толку.

— Ты начал писать вторую серию?

— Бесишь, бесишь! Какая серия, когда не было тебя?

— Не начал? А я принесла крем для рук и еще для лица, можно их поставить в ванной?

— Можно. Можно! К тому же я выбросил все старые щетки, чтобы не приставали с глупостями к твоей зеленой принцессе.

— Как хорошо! А я постеснялась тебе это предложить. Вдруг каждая для тебя что-то значит.

— Нет, ничего. Никакой подоплеки. Это даже не реквизит. Я забываю выбрасывать, а Роза думает, что так положено у сценаристов.

— Мои кремы не будут ее смущать?

— Роза будет счастлива, расцветет. Скажи, Катуар, это знак?

— Какой знак?

— Что ты остаешься?

— Это все мур-мур. Или как там?

— Гур-гур…

26

Йорген и ШШ уже в беседке. Филипинка в кружевном переднике ставит на стол самовар, дым уносится сквозь решетку беседки, через неподкупный забор, к олигарху, на соседний участок с пальмами и черепахами.

— Так чем же так хорош этот ваш Федор Кузьмич? — Йорген зевает. — Что такого он натворил, что всем покоя не дает?

ШШ улыбаются, принимая из рук филипинки фарфоровые чашки с чаем лунного цвета и на два голоса затягивают печальную повесть:

— Федор Кузьмич возник ниоткуда. В 1836 году в Пермской губернии арестовали старика, у которого не было с собой никаких документов.

— Бомж? — улыбается Йорген.

— Да, фактически.

— Но у него же была лошадь.

— Откуда вы знаете?

— Марк рассказывал. Но вы продолжайте: я кроме лошади больше ничего не помню. Люди мне не так интересны.

— Поселили его в селе Краснореченском. Он был крепкий — по сути, и не старик еще. Всех сбивала с толку его седая борода. Работал на золотых приисках, жил у зажиточного крестьянина. О себе не рассказывал ничего, от расспросов уходил. Но вел жизнь такую тихую и… как это сказать?

— Благочестивую?

— Да, спасибо! Именно благочестивую. Стали к нему приходить люди, советоваться. Этот Федор Кузьмич не то чтобы очень был рад посетителям, он все больше молился, но помочь всегда был готов. К тому же обладал медицинскими знаниями, то есть лечил.

— Хорошо, а с чего все решили, что это Александр Первый? Он протягивал руку и говорил: «Очень приятно, царь»?

— Нет, — ШШ добродушно смеются, дуют на чай. — Было много улик. Доказательств. Старец этот знал французский язык в совершенстве: когда приезжал один образованный архиерей, они говорили именно по-французски. Откуда обычному мужику знать иностранный язык? Дальше — больше. Однажды к нему пришел больной ссыльный, который некогда служил в Зимнем дворце. Он увидел старца и грохнулся на колени: «Ваше Величество!». Старец очень испугался, сказал что-то типа: «Никому не говори!» Но были свидетели и все слышали. Еще подозреваемый изобразил на листе бумаги вензель «А» с короной сверху, и не просто изобразил, а поместил лист в киот, рядом с иконой…

У Йоргена звонит телефон. Он смотрит на номер, с улыбкой кивает ему и поясняет ШШ:

— Простите, должен ответить. Это опять Марк. — нажимает упругую кнопку. — Да, Марк! Неужели уже дописал? Поздравляю!

ШШ хищно переглядываются, щурясь от закатного солнца.

Звукооператор, не мелочись, добавь счастливых обертонов в мой голос, звучащий в трубке:

— Слушай, ты не одолжишь свой велосипед?

— Какой велосипед, Марк? Занимайся сценарием.

— Очень нужен, без него не напишу.

— М-да? Новая причуда нашего гения? Я, конечно, давно привык, но мне кажется… Постой, а зачем тебе мой велосипед? У тебя же свой, винтажный, ну?

— Нет, мне нужен второй.

— Для кого?

— Не в силах тебе сейчас объяснить. Просто нужен. Нужен.

— Можешь взять. Там у меня на Поварской домработница, она выдаст. Но умоляю, Марк, пиши! Вазген каждый день мне звонит. И помни о цели!

— Я нашел ее! Нашел!

Важно вовремя прервать диалог, Бенки. Кому интересно, что на это ответит Йорген, которого сквозь кристальную оптику изучают ШШ, наводя точки снайперов на пухлый нос и камышовые брови? И что на прощание скажет Марк, чье лицо теперь закрывают волосы Катуар? Все это пустое, ненужное, тщетное, праздное. Ни толку, ни проку, не в лад, невпопад. Что никак не продвинет сюжет, а создаст суету в эпизоде. Стоп. Трубка со стоном падает на пол.

27

НАТ. СЕРЫЙ ПЛЯЖ У АЗОВСКОГО МОРЯ. ДЕНЬ.

Карамзин и я лежим на песке в блеклых плавках, разглядываем мертвый рыболовецкий баркас, увязший здесь навсегда. Мы знаем баркас до последнего крика чайки, которая гадит на капитанскую рубку. Этот баркас появится на моих скрижалях лишь один раз, чтобы больше не вызывать у автора приступа таганрогской изжоги.

— Я хотел бы уплыть на нем, — произношу я, четырнадцатилетний, с тестостеронной тоской. — Далеко.

Карамзин кидает в меня сухую ракушку, смеется:

— Куда ты уплывешь без меня? Не забывай — ты делаешь только то, что я приказал. Не можешь другого. Так я сказал.

— Ты все время ерунду приказываешь.

Карамзин грызет соленый ноготь, бормочет:

— Настанет момент для настоящего дела.

И в рифму к его зловещим словам со стороны буксира возникает на пляже девушка в малиновом купальнике. В ее правой руке полотенце, как мокрый поверженный флаг. Мы притворяемся моллюсками, только глаза выдают движение плоти.

Девушка проходит мимо, не замечая моллюсков. Напевает старинный романс «Бухгалтер, милый мой бухгалтер». Карамзин облизывает кровоточащие губы и кричит:

— А с нами тут поваляться? Мы ребята лихие, мы посланцы стихии!

Девушка, замерев, различает нас на песке и смеется:

— Мудаки!

Уходит из кадра.

— А я знаю, как ее зовут, — произносит вслед Карамзин.

— Откуда?

— Просто знаю. Ее имя — Румина. Нравится?

— Очень.

— Сам доволен: придумал это имя секунду назад. А хочешь узнать, когда она умрет?

— Когда?

— Когда ты ее убьешь.

— Ты сумасшедший все-таки.

— И это приказ мой — убей!

Я ищу пальцами любимую прядь на затылке, но тщетно: вчера бабушка очень коротко меня подстригла чугунными ножницами.

— Убей, я сказал!

— Как?

— Хорошо, что спросил. Значит, верно мне служишь. Ты убьешь ее страшно, так что мир содрогнется. Эту казнь еще надо придумать. Купаться?

28

Катуар, не гони! Я едва поспеваю!

Мы едем на велосипедах мимо краснокирпичного дома с горгулиями в овальных нишах. Ночью их угрожающе подсвечивают — так дети пугают фонариком, направляя лучик от подбородка вверх. Вспоминают о грядущей преисподней.

— Марк, куда ты меня везешь?

— В монастырь.

— Интересный поворот сюжета. Что это за бульвар? Сансет?

— Откуда ты знаешь?

— Что?

— Да, я именно так его называю. Но никому не говорил!

— Бенки мне все рассказал.

— Ты и его подкупила?

ТИТР: СРЕТЕНСКИЙ БУЛЬВАР, ВРЕМЯ 23.46. СЕЙЧАС ЧТО-ТО БУДЕТ.

Хрусть! Мы с Бенки падаем набок, переднее колесо продолжает безвольно крутиться.

— Марк, что с тобой?

Я высвобождаюсь от сбруи безвольного Бенки, быстро отряхиваю старые джинсы.

— Нас подстрелили индейцы… Бенки… мой верный Бенки…

Катуар спрыгивает с седла, поднимает выдохшегося Бенки, гладит его по цепи.

— Цепь слетела. Бедный старик! Марк, ты вообще хоть раз цепь смазывал?

— Нет. А чем ее надо смазывать? Кремом для рук?

— Маслом.

— Каким маслом?

— Я подарю тебе. Теперь нужны инструменты. Пассатижи хотя бы.

— Что?

— Пассатижи, — Катуар смыкает большой и указательный палец. — Инструмент такой.

— И где их взять ночью на бульваре?

— Нам далеко еще?

— Нет, близко совсем. Пойдем так.

Мы удаляемся, два пеших всадника, камера — вверх, над домами и мой голос за кадром.

Когда я приехал в Москву, город был темный, только глаза сверкали, только шампура блестели.

Со мной еще не было Бенки, не было Ами, мне не с кем было говорить, некому продать свой талантик. Вся компания — Лягарп в чемодане под кроватью и еще Бух, долговязый зануда с потными майками.

— Кто такой Бух? — Катуар перебивает меня.

— Историк-баскетболист. Очень важный персонаж в моем сложном сюжете, но пусть появится позже.

Я тогда забирался на крыши домов. Все чердаки были неприветливо открыты. А если и нет, ничего не стоило оторвать замок вместе с ветхими ушками, которые облегченно расставались с гвоздями-склеротиками.

На чердаках нельзя было задерживаться долго: я начинал засыпать. Я точно знал: если присяду отдохнуть на толстую трубу, обернутую уютной дерюгой, то закрою глаза и уже никогда не выберусь из летаргической сырости. И только гексоген сможет пробудить меня. И я быстрее выбирался из проклятых чердаков на крыши, разламывая рамы слуховых окон, разбивая древние стекла, царапая пыльными ресницами глаза.

Я пытался разглядеть этот город. Я пил на крышах глазные капли пивными бутылками, закусывая измученным сыром. А высоты я не боялся с тех пор, как Карамзин заставил меня полететь. И тогда город начинал медленно поворачивать свой заржавевший калейдоскоп. Узоры складывались грязные, средневековые. Но в них проступала чумная гармония, горячечное величие. Бутылка выскальзывала из рук, скатывалась по железу к пропасти и застывала на краю — лишь благодаря кучке мягкого мусора, который венчали останки воздушных шариков, что лопнули тут прошлым летом. Бутылка поворачивалась горлышком ко мне: «Спаси, командир!» — «Пошла ты!»

Возможно назавтра утром она сорвется вниз и разобьется под ногами очарованного школьника. Или старухи, которая будет нести закапывать в парк кошку, что умерла у нее ночью. Старуха! Стой! Брось кошку. Я приготовлю для тебя участь получше, судьбу поярче. Тише, Москва! Марк думать будет.

Через несколько мгновений весны была сочинена вся жизнь старушки.

Мои ладони становятся влажными. Сюжеты липнут к потным ладоням, как чешуйки воблы в таганрогской пивной «Клио».

Голень левой ноги ноет, то есть великий признак. Сдавайся, Москва! Марк тебя победит.

29

— Здравствуйте, чада мои! Зело отрадно вас видеть!

Катуар держит меня за руку, я ощущаю биение ее электричества. В дверях храма в уютной рясе стоит отец Синефил, улыбается, благословляет.

— Как величать сию дщерь? — Синефил греет взглядом Катуар.

— Катуар, — отвечаю я, вздымая хоругвь с ее ликом и именем.

— Доброе имя, хоть в святцах подобного и нет. Ах, как пахнет сирень в нашем вертограде! Мыслю — так же буйно цвела она в райском саду. Ну что, проходите!

В храме темно, только несколько пугливых свечей у холодных икон. Катуар сжимает мою ладонь сильнее.

— Я без платка, — шепчет она.

Отец Синефил легким жестом факира добывает из воздуха черный шелковый платок с алыми маками:

— Не тревожься, раба любви, раба божья, покрой свою голову. Из бутика платок, носить незазорно.

— Да, — Катуар усмехается. — Эту марку я знаю.

Катуар набрасывает легкий платок на голову, завязывает на затылке байкерский узел. Отец Синефил любуется ею, гулко восклицает:

— Красавица! Ты не актриса?

— Я диалогистка.

— Ишь, какие нынче диалогистки пошли! Кто родители?

— А почему вы так поздно тут? Всенощная давно закончилась.

— От ответа уходишь. Но я не настырный. Почему поздно? В саду работал, пионы сажал. Любишь пионы?

— Издалека. У меня на цветы аллергия. Кстати, Марк, когда будешь хоронить меня — никаких цветов в гробу, пожалуйста!

— Катуар!

Отец Синефил проводит рукой по маковой голове Катуар:

— Шутница. А что за буква на плече твоем?

— Холодновато тут у вас.

— Опять не отвечаешь. Ну, Господь с тобой.

— У вас есть пассатижи?

— У отца Синефила все есть в хозяйстве. Какой монастырь без пассатижей?

30

Через двенадцать минут мы с отцом Синефилом следим в саду, как Катуар, склонившись над перевернутым к небу колесами беспомощным Бенки, легко откручивает древние гайки и возвращает цепь родной шестеренке.

— Вот мастерица! — смеется отец Синефил. — Не феминистка ли часом?

— Не дай бог! — Катуар отвечает, не обернувшись. — Ну все, Бенки. Ты будешь жить. Только масло теперь нужно.

— Есть елей, — отвечает отец Синефил.

31

Еще через шестнадцать минут Бенки с титановой подругой стоят у беленой стены, прижавшись друг к другу. Отец Синефил поливает из шланга на руки Катуар, она трет их растрескавшимся хозяйственным мылом, чуть стонет от холодной воды.

— Марк, с чем ко мне пожаловали? — спрашивает отец Синефил. — Не велосипед же чинить.

— Покажите нам кино.

— Давно такого от тебя не слышал. А какое?

— Решайте сами, я доверяю вашему вкусу и чувству момента.

Отец Синефил бросает шланг на землю, снимает с яблоневой ветки полотенце, вышитое по краям синими крестиками, подает его Катуар и молвит:

— Тогда голливудскую классику. Она хорошо идет майскими ночами. Не успел оглянуться — звезды и месяц унес утренний ветер. Так и живем на нашем закатном бульваре. Молимся и сострадаем. Но хватит праздно болтать и упоминать всуе имя Голливуда. В храм!

Мы входим в церковь.

Отец Синефил берет с алтаря пульт в золоченом окладе, нажимает на кнопку. Поверх царских врат с ласковым жужжанием спускается бледное полотно.

— Господи! — восклицает Катуар. — Что это?

— Экран, — отец Синефил чуть зевает. — Сейчас принесу вам стулья. Поп-корн не держим, только кагор. По стаканчику?

— Да, — Катуар смеется. — Я с радостью!

Когда отец Синефил удаляется, Катуар целует меня в счастливый висок:

— Кто он такой? Прикольный поп!

— Дщерь моя, я все слышу! — голос незримого отца Синефила заставляет дрожать пламя свечей. — Кино для меня — вторая религия. Прикола тут нет. Греха, впрочем, тоже.

Отец Синефил является с другой стороны — в одной руке он держит два складных стула с матерчатыми сиденьями и спинками, в другой вознес к куполу серебряный поднос с двумя рубиновыми стаканами.

— Аки звезды кремлевские! — отец Синефил смеется, и хохот звучит как чуждый орган в этом храме. — У меня добрый кагор. По шарам не дает, но дух укрепляет.

Он протягивает поднос Катуар, та берет стакан и вдыхает запах ночного вина.

— Что за нос у тебя, раба божья! — отец Синефил качает головой. — Чудо, что за нос! Достойный иконы. Ну, за кино!

Мы с Катуар отпиваем, благодать растекается по усталым венам.

— Господи, как хорошо! — шепчет Катуар. — Марк, любимый, как хорошо!

Со священным скрипом отец Синефил поднимается по деревянным ступеням на хоры и попутно вещает:

— Фильм недублирован. Переводить буду я.

На экране вспыхивает львиная морда. Непререкаемо рыкает, хоть святых выноси.

— Лев — есть символ евангелиста Марка! — распевно гудит с хоров отец Синефил. — Но в данном случае он означает иное…

Камера наезжает на стакан в ладони Катуар, опускается вглубь, в рубиновое море. Здесь беззвучно резвятся русалочки, поджидая глупый «Титаник».

32

Нас утро встречает прохладой. Отец Синефил сидит на скамейке у клумбы, страстно зевает. Катуар снимает платок, вытирает им рассветные слезы.

— Рад, Катуар, — говорит отец Синефил, — Рад, что кино тебе понравилось. Приходи еще, как захочешь причаститься. А мне отдохнуть немного — и снова к трудам. Снова пастве внушать, что истинный бог на Руси, что падем мы, как Византия, если Западу не противопоставим духовность нашу. Если не перестанем собирать сокровища на земле, а обратимся к мыслям о вечном, о том, что… завтра эфир у меня на канале… надо в солярий сходить…

Отец Синефил склоняет бороду к аккуратной голгофе, где цветы распускают бутоны, и дождевой червь, выбираясь на свет, уже мнит себя радостно богом.

Мы не будим отца Синефила, пусть отдыхает. И Бенки с подругой оставим пока тут, пусть поживут в райском саду, заслужили.

Я открываю маленькую зеленую дверь в ограде монастыря. Скрип пробуждает незримую птичку, столичную нищенку.

— Какой хороший фильм. — Катуар прикуривает дрожащую сигарету. — Откуда ты знаешь этого отца Синефила?

— Потом расскажу.

— Уходишь от ответа! — Катуар освежает бульвар первым дымком.

— Слышишь птицу?

— Слышу. Но не вижу.

— Ты у меня тоже как птица.

— Как чайка?

— Нет! Они омерзительные.

— Чайки?

— Поверь мне — я вырос на море. Поверь.

— А какая?

— Просто Птица. Из моей Красной книги. Нет, книжечки.

— Так нельзя! Надо придумать, что я за птица.

— Придумаю, но не сейчас. Поедем домой скорей. Вон уже поливальная машина едет.

— И что?

— Вдруг она смоет тебя?

— Боишься?

— Очень.

— Не бойся. Птицы не тонут.

— И не курят.

— Хочешь — брошу?

— Давай.

— Но при условии.

— Каком?

— Ты бросишь этот сценарий.

— Ты что, Катуар? Все в самом разгаре. Рухнуло здание МГУ. Мне перевели деньги. Впереди еще столько сладких трупов и катастроф. Ты что?

— Деньги? Вернешь.

— Почему я должен бросить? Что за рассветные затеи?

— Он мне не нравится.

— Ты хочешь лишить героя цели?

— Какого героя?

— Меня. Герой должен иметь цель, иначе он никому не нужен.

— Ты нужен мне. Этого герою мало?

— Подожди. Ты будешь писать диалоги?

— Нет. Мне можно лететь?

— Куда? Куда, птица?

— Метро уже открылось.

— Не пиши диалоги, если не хочешь. Но ты никуда не уйдешь от меня. Никуда. Не уйдешь.

— Ради тебя, мой любимый. — Катуар берет сигарету двумя пальцами, прицеливается, словно резвясь, играет в дартс. Сигарета опытной стрелой попадает точно в мишень урны.

— Какая ты ловкая!

— Ты сомневался? Видишь, я бросила. А ты?

— Птица, давай лучше целоваться посреди бульвара, как…

— Марк, а кто была твоя жена?

— У меня не было жены.

— Не обманывай.

— Не было при Шекспире сигарет «Друг». Не было!

— Марк, любимый, никогда не обманывай меня, хорошо?

33

— Тебе помочь к экзамену подготовиться?

Она похожа на цветок подорожника. Моя однокурсница. Ты спросишь, Бенки, какой у нее цвет глаз. Я до сих пор тебе этого не скажу: не знаю, не понимаю. Да и есть ли у нее глаза? Под глазами есть две вечерние лужайки, это точно. Но сами глаза? Еще есть зубы. Крупные, хорошо бы их поместить в гербарий стоматолога. Хотя я никогда до этого не видел ее в столовой. Зачем ей зубы? И зачем она сейчас пришла в столовую, где я с однокурсником и соседом по комнате Бухштейнфельдманбергшейном ем чудо-пельмени, заливая их живой водой?

— Присаживайся! — говорит Бухштейнфельд… шут с ним. Просто Бух. Он встает и длинными пальцами указывает на место близ его тарелки.

Эта драма с пельменями, Бенки, происходит шестнадцать лет назад.

— Спасибо, — отвечает цветок подорожника и садится рядом со мной. — Зачем ты так много льешь уксуса?

Теперь важно жевать, чтобы ответ потерял всякий смысл в непроваренном тесте.

— Что, прости?

Настойчива. Настой подорожника.

— Прости, что?

Жевать. Унг-унг. Унг-унг.

— Прости, что?

— Это не уксус, это водка.

— Ты не пьешь водку, я знаю.

— Сегодня решился. Мы с Бухом отмечаем юбилей.

— Чей?

— Да, кстати, — Бух направляет в меня острием алюминиевую вилку. — Какой юбилей?

— Остается ровно двадцать лет до сноса Московского университета.

Бух кладет вилку рядом с салфеткой:

— Никак не могу привыкнуть к твоим шуткам.

Она улыбается:

— Если бы ты слышал, что он рассказывал на экзамене про опричнину.

— Могу себе представить. Мне он говорит, что этому всему научил его Карамзин.

Я убиваю последний пельмень и спрашиваю:

— Разве я был не прав насчет опричнины? Опричник Алексей Басманов — лучший нападающий сборной Руси по баскетболу.

— Нет, — ее зубы возражают — Ты говорил не это.

— А что он говорил? — Бух спрашивает бесстрастно, алюминий в тарелке аккомпанирует.

— Ничего не говорил! — она смеется. — Пытался объяснить, что у него болеет бабушка в каком-то Таганроге.

— А, это нормально. — Бух вытирает рот салфеткой — так, что подбородок краснеет от шершавого рвения. — Мне странно, что его до сих пор не отчислили. А бардак в комнате какой он устраивает!

— Хотите я пришлю вам уборщицу? — она смотрит на мой древнеримский профиль (из учебника по античной истории, имени императора не помню), любуется. Профиль молчит, любуется снегом за окном. Москва — третий Рим.

— Второй! Второй год я за ним убираюсь. Привык, — Бух вытирает вилку салфеткой. Он носит свою вилку ссобой. — Только его часть стола не трогаю.

Смена кадра.

Наша с Бухом комната. Желтые обои — цвета мертвых одуванчиков из венка. Над кроватью Буха — карты Израиля и Соловецких островов. Над моей — плакат, на котором четыре друга из Великобритании остаются вечными мальчиками. Плакат выцветает со времен предыдущего жильца-меломана, я не трогаю. Мне их костюмы и прически не мешают. Камера наезжает на стол у окна. Через стол протянута сетка для пинг-понга. Наша мягкая берлинская стена. Справа — некогда полированная поверхность с аккуратными продольными трещинами и как мини-монумент — пишущая машинка Brungilda из аккуратного немецкого сплава. Бух до сих пор боится компьютеров, ему кажется — они искажают его смыслы. Слева — мой уютный хаос. Бумаги с такими мелкими карандашными иероглифами, что не видно ни зги; ветхий завет Чехова — пьесы, которые я иногда ставлю для себя перед сном; искореженные морозом перчатки; открытка от бабушки — глупая белочка с неподъемной конфетой в лапках; апельсиновые косточки на блюдце; журнал с оторванной обложкой; вавилонская стопка видеокассет; карандаши — один, два, три, четыре, вон еще два высовывают клювы из-под случайной газеты; крошки музейного сыра. И граненый стакан в ампирном подстаканнике с барельефом в виде прибытия поезда. Под ним объяснение наискосок: «Счастливого пути!» Прощальный дар папы Карамзина.

Камера переходит на подоконник, где стоит видеомагнитофон, на котором разбросаны мелкие… Не успеваем рассмотреть. И вот — окно. Фокусируем на стекле. По нему ползет титр: «В этой комнате шарить больше нечего, выключай, дурак, камеру!»

— Так помочь тебе с экзаменом? Я очень хорошо знаю этот период.

Бенки, наверно, надо все же произнести ее имя? Хорошо, пусть будет Хташа. Достаточно глухих согласных для нее. А имя мне еще пригодится, увы.

На второй год, когда уже пятеро однокурсниц вышли замуж, она решилась заговорить со мной. До этого только улыбалась, пугая зубами.

— Спасибо, я тоже хорошо знаю этот период.

Хташа молчит, изобретает новый вопрос.

— Все! Я на баскетбол! — Бух поднимается, высокий и ломкий, как кузнечик-оборотень.

— А ты что будешь делать? — Хташа опять улыбается, мымра..

— А он ничем не интересуется, — Бух убирает фамильную вилку во внутренний карман пиджака. — Он только в кино ходит.

— Я тоже люблю кино! Сходим, может быть?

Что ей ответить? Что все билеты проданы до конца столетия?

— Не знаю… Я всегда один хожу.

— Почему?

— Это… это… для меня такое дело…

— Интимное! — смеется Бух, уже мысленно выкатывая из-под кровати заплеванный мяч.

34

Я обманываю досадную Хташу. Я хочу идти в кино с Руминой. Только звонкие согласные! (Спасибо за это бодрое девичье имя Карамзину, удружил.) И я хочу снимать ее в своем кино, на заветную пленку из шелка.

— Румина!

Она оборачивается, стряхивает пепел на мои полуботинки.

— Что? — зеленые глаза Румины пытаются отыскать того, кто к ней обращается.

— Румина, пойдем в кино вечером? — Я дышу тяжело, как медуза на солнце, политая хреном.

— С тобой? А у тебя есть малиновый пиджак?

— Нет.

— А хотя бы какой-нибудь?

— Нет…

— Тогда какое кино?

Румина хохочет, и рыжие локоны прячут ее глаза. Щель между передних зубов — узкий проход в мир терзаний. Она отворачивается, растворив меня до костей в сигаретном дыме.

Я терзаюсь ночными съемками под одеялом. В главной роли — Румина. Ассистент режиссера — его правая рука.

А Румина в своих мини-юбках, как отмечают летописцы в курилке, отдается аспиранту из Афганистана. Он вводит свой неограниченный контингент в ее рот, свидетелем чему были несколько современников во времена дискотеки в Главном здании. Вижу это близко, сразу с нескольких точек. Аспирант трясется, ему все хуже, Румина безжалостна. Голос ди-джея благословляет союз:

— А теперь белый танец!

Пленка крутится быстро. Только кадры мелькают. Только ветер гудит в проводах. Я слезу утираю.

А баскетболист Бух крепко спит после Венского конгресса, где Александр, царь-освободитель, кружится в диком вальсе с бессмертными красавицами. Шумы в моем сердце не разбудят Буха. Румина, Румина, я бы нашел тебе лучшее применение. Ты еще пожалеешь, что не пошла со мной в кино. Я найду малиновый пиджак и отомщу тебе. Отомщу. Вот так. Потом так. Так. Быстрей. Ты погибнешь. Ты сдохнешь, Румина. И твои мини-юбки разорвутся, разлетятся по миру на лоскутки. Ты сдохнешь! Быстрей! И в глаза тебе брызнет густой и соленый елей.

35

— Марк, с кем ты там говоришь?

— Тут, Птица, несколько крохотных прелестных существ. Хочется с ними поболтать.

— А, хорошо. Только недолго, я начну ревновать.

Я опять в настоящем, в моей солнечной ванной, перед стеклянною полкой. Здесь, в стаканчике, привольно живет стойкая зубная щетка цвета майской травы. И два крема, в баночке и тюбике — для лица и для рук, и влажные салфетки, и ватные палочки — милые мои, как я рад вам, как жил без вас? Почему вы не пришли ко мне раньше? Столько лет, столько зим, где вас всех носило? Я и представить отныне не могу свою судьбу без вас. Я никуда вас не выпущу отсюда, мы состаримся вместе с вами и умрем в один день. Договорились?

Бесшумно покидаю ванну, бордовый шелковый халат победно колышется в такт песне, что поют мне вслед ванные ангелочки.

Катуар лежит на тахте, подставив спину лампочке на искривленном проводе (дизайнер Брюлович, твоя поганая люстра не видит этого!), Катуар листает модный журнал, на чьих плотных страницах бликуют полуголые девушки. Катуар поднимает лицо, отбрасывает волосы, видит меня, улыбается:

— А я знаю, что повесить здесь! — показывает ладонью на озабоченную лампочку. — Не люстру. Я сделаю абажур — в виде птичьей клетки. Я молодец?

— Сама сделаешь?

— А что сложного?

— Не зря отец Синефил так тобой любовался, моя мастерица крылатая. А я совсем ничего не умею делать.

— Ты умеешь делать сюжеты. Я прочитала твой сценарий… забыла название… Про девушку…

— «Девушка без имени?»

— Да-да-да. Он жуткий, конечно. Но ты очень талантливый. Может, напишешь теперь что-нибудь другое?

— Ты опять, Катуар? Опять?

— Хорошо, не буду. Тогда скажи мне — у тебя есть велосипед по имени Бенки, талисман по имени Лягарп, а как зовут твой ноутбук?

— Никак. Он ведь неживой. Еще вопросы, пожалуйста!

— Тебе явно не хватает пресс-конференций.

— Нет, спасибо. Не надо. Не надо. Я уже давно зарекся и интервью давать.

— Тогда у меня вопрос! — Катуар поднимает правую руку, поддерживая ее локоть ладонью левой. — Можно?

— Вам можно. Какое издание вы представляете?

— Газета «Птичий язык».

— Пожалуйста.

— Марк, как вы это делаете? Как все это возникает в вашей голове?

— Я не знаю. Это похоже на хищные цветы, которые прорастают в моей серой почве за несколько мгновений.

— А попроще?

— Один известный нейрофизиолог хотел изучать импульсы моего мозга.

— Врешь опять?

— Нет, честно! Честно.

КАБИНЕТ НЕЙРОФИЗИОЛОГА КОНСТАНТИНА ЛЬВОВИЧА. ЗА ДВА ГОДА ДО КАТУАР.

КОНСТАНТИН ЛЬВОВИЧ Марк, я дам вам бумагу и ручку. Компьютер нельзя — это будет сбивать датчики.

Я Тогда лучше карандаш.

КОНСТАНТИН ЛЬВОВИЧ Как будет угодно. Когда вы готовы к эксперименту?

Я И еще мне будет нужен песок.

КОНСТАНТИН ЛЬВОВИЧ Шутите?

Катуар смеется, подбрасывает к синему потолку лягушонка Лягарпа. Тот падает, болтая ножками, не достигнув бетонного неба.

— А если у тебя нет песка под рукою? — Катуар ловит Лягарпа. — Ничего не получится?

— Получится, но хуже.

— Можно попробовать цемент, гравий, сахар, муку, кокаин — видишь, сколько инструментов я сразу предложила?

— Причем все их перемешать.

— Тогда ты создашь мегасюжет. Гиперисторию.

— Не отвлекайся. Итак, мы договорились: я сочиняю историю по заданным параметрам, а ты за это мне даешь свой адрес.

— Зачем он тебе сдался? Я и так все время оказываюсь рядом, когда тебе нужно.

Она снова бросает Лягарпа. На этот раз тот беззвучно достигает потолка и удовлетворенно низвергается.

— Тогда не буду ничего сочинять.

— Тогда мы с Лягарпом обидимся.

— Тогда адрес.

— Какой ты прямолинейный. Разве это не прекрасный сюжет — девушка без адреса?

— Пошлый.

— Лягарп, ты слышал? — Катуар поворачивает к себе мягкое лицо лягушонка. — Нас обвинили в пошлости!

— Не приписывай себе союзника. Лягарп на моей стороне.

Катуар целует Лягарпа в теплый глаз и смеется:

— А теперь?

— Так нечестно.

Катуар поднимается с тахты, подходит ко мне, гладит меня по щеке лапой лягушонка:

— Марк, не ставь мне условия, пожалуйста. Я с тобой. Я люблю тебя. Но не ставь мне условия. Просто сочини что-нибудь для меня.

— Задавай параметры.

Катуар берет Лагарпа за обе лапки, превратив в марионетку и жестикулирует ими.

— Пусть будет фантастика.

— Нет! Только не фантастика! Ненавижу.

— Сразу сдаешься?

— Это самый унылый жанр. Самый унылый.

— А как же твои турбочекисты?

— Там я просто автор идеи. Мало ли что придет в голову с похмелья на рассвете у Триумфальной арки?

— Где?

ФЛЕШБЭК, БУДЬ ОН НЕЛАДЕН.

Триумфальная арка. Тот же июльский рассвет и та же лысая поэтесса. Она делает глоток вина из бутылки, сверкающей под солнцем Кутузовского проспекта, и, глядя на меня глазами разыгравшейся рыбы, заканчивает фразу, начатую за много эпизодов до этого:

— Марк! Ты гений. Всего добился. Помоги теперь мне. Я должна издать сборник своих стихов. Тебя все знают, для тебя все сделают.

Триумфальная арка издает тягостный скрип, античные воины с щитами и копьями кашляют, шестерка чугунных коней уносит в звенящую снежную даль. Я беру у поэтессы бутылку из рук:

— Позволишь?

— Пей, конечно!

Я вздымаю бутылку к рассветному небу, винные капли падают на мои волосы. И со всей своей яростной дури ударяю изумрудной бутылкой об угрюмый гранит. Аллитерация, мать ее!

— Марк, ты что? — взвизгивает поэтесса под утренний звон.

— Ты, ахматова сраная, для того всю ночь таскалась со мной по Москве, чтоб наутро мне про сборник сказать? Пошла вон!

— Марк…

— Все утопить!

Конец эпизода.

— Марк, ты о чем задумался? — Катуар стирает с моего лба проступившие капли вина.

— Я? Как о чем? О новом сюжете. По твоему заказу.

— Так вот. Я хочу фантастику!

— Ладно, птица! Еще?

— Про любовь.

— Еще.

— С историческими персонажами.

— Еще.

— Чтоб было немного грустно в финале.

— Может, убийство?

— Ни в коем случае. Когда ты уже выдавишь из себя всю эту кровь?

— Не отвлекайся. Время?

— Время действия?

— Нет, сколько времени ты мне даешь?

— А сколько бы дал Карамзин?

— Не больше часа.

— Но я в два раза милосерднее — даю два часа.

Я встаю за бюро, высыпаю из черной вазы немного песка на красное дерево, левой рукой, песчинка к песчинке, разравниваю свой плодородный слой. Голень левой ноги, точно в рифму, отвечает разбуженной сиреной. Пой, красавица, пой!

— Марк, почему ты не сядешь на свой антикварный стул?

— Я всегда работаю стоя. Не мешай, Катуар.

— Не буду, любимый. А что значит бычок-песочник?

— Рыбка такая мелкая в Азове. Не мешай.

— Пойду на кухню вырезать звезды.

— Что?

— Ухожу, ухожу, ухожу.

36

СЕМЬ ДНЕЙ ОДНОГО ГОДА

— Таким образом, товарищи, вмешиваясь в связи между частицами, мы можем не только изменять свойства материи, но даже влиять на хронологию. Попросту говоря, вносить коррективы в исторический ход событий. Таково свойство К-излучения, открытого мною.

Анатолий Тимофеевич оглядел аудиторию сквозь большие очки и, взяв мокрую тряпку, принялся вытирать руки от мела.

Несколько мгновений в аудитории Объединенного ядерного института было тихо. Все пытливо всматривались в ряды цифр на большой доске, которые освещали лучи майского солнца. Потом ученые заговорили, все громче и громче. Наконец Бруно Скьяпарелли из Миланского университета вскочил и простер к Анатолию Тимофеевичу свои беспокойные руки:

— Анатоль, это есть неправильный расчет!

— Где, Бруно? — невозмутимо спросил Анатолий Тимофеевич. — Покажите, пожалуйста.

Бруно, не в силах сдерживаться, произнес густой монолог на родном итальянском, в котором никто не разобрал ни слова, за исключением per favore. Правда, участники конференции особо и не пытались: настолько все были потрясены вызывающим заявлением их коллеги, Анатолия Тимофеевича.

Затем к доске вышел полный лысоватый Берндт Ланге из Берлинского института теоретической физики. Он с немецкой удалью похлопал Анатолия Тимофеевича по плечу и громко произнес:

— Мой друг Толь немного опережать свое время. Да, я уверен, что когда-то мы будем получить возможность влиять на материю так, что менять ее хронологические характеристики. Когда-то мы сможем получить К-излучение. Мой друг Толь сделал первый шаг. Теоретический. Но второй шаг, практический, случится нескоро.

Анатолий Тимофеевич взглянул на Берндта холодно:

— Моя экспериментальная установка позволяет уже сейчас провести небольшой эксперимент. К-излучение существует, и я могу его модулировать.

В аудитории стало совсем шумно. Доносились слова «профанация» и «психиатр». Но невозмутимый Анатолий Тимофеевич их словно не слышал.

Наконец к доске выбежал маленький Алекс Либерман из Массачусетского технологического университета. Волосы его были, как всегда, растрепаны, на худой шее болтался черный галстук с явными следами от кофе. Либерман схватил кусок мела и стал с нажимом выводить на доске цифры. Белая крошка сыпалась на пол. Аудитория прочитала — 09.05.1967.

— Это дата of today! — пояснил Либерман, тыча пальцем в доску. — Мы запомним ее! Если мой коллега докажет, что он is right — это будет великая дата. Если нет — это будет his day of misfortune. День его позора!

— Я готов, — улыбнулся Анатолий Тимофеевич. — Пройдем в Экспериментальный корпус?

Физики стали ретиво подниматься со своих мест. Даже крайние скептики не желали пропустить подобный опыт. И только на последнем ряду спал счастливым сном лаборант Стругацкий. Все последние дни и ночи он провел вместе с Анатолием Тимофеевичем, спешно завершая монтаж экспериментальной установки «К-1». И теперь лаборанту Стругацкому снился ансамбль с дурацким названием «Машина времени», который, приплясывая твист, исполнял песенку со странным припевом: «Мы частицы, мы частицы, почему нам не сидится?» Стругацкий улыбался во сне.

Физики высыпали на площадь перед лекционным корпусом. На клумбе здесь уже распускались первые голубые тюльпаны, луковицы которых прислали в Дубну коллеги, голландские физики. Ученые немедленно достали сигареты и закурили. Алекс Либерман любезно предлагал окружающим свои американские, бездымные, но все здесь предпочитали прекрасный российский «Дымок» без никотина. А итальянец Скьяпарелли и вовсе с удовольствием курил ароматный «Беломор».

В небе раздался птичий крик.

— Летят журавли! — воскликнул кто-то из физиков.

Все физики, как по команде, подняли головы и посмотрели на клин птиц, которые возвращались на родину после затяжной холодной зимы. А немец Ланге даже успел мысленно высчитать скорость журавлиного полета.

Установка «К-1» занимала часть укрепленного подвала в Лабораторном корпусе. Непосвященный увидел бы в ней только пугающий хаос из проводов, лампочек и маленьких экранов, по которым пробегали нервические зеленые полосы.

Анатолий Тимофеевич отдал этому хаосу десять лет жизни из своих сорока. С ним с трудом уживались лаборанты: Анатолий Тимофеевич был исключительным педантом и не терпел даже трехминутного опоздания. В Дубне, этом международном центром ядерной физики, месте, где ученые всего мира жили веселой и шумной коммуной, — даже тут Анатолий Тимофеевич ни с кем не сближался. Он жил один в небольшом домике на Заречной улице, никогда не приглашал гостей и письма получал только по работе. Уже в тридцать лет Анатолий Тимофеевич был удостоен Государственной физической премии имени Попова — Маркони за работу «Создание атмосферы на Луне». Именно Анатолий Тимофеевич предсказал, что освоение Луны начнется в ближайшие десять лет, а в ближайшие тридцать человечество начнет активно ее заселять. Теперь этот прогноз сбывался. Более того, сбывался даже быстрей, чем Анатолий Тимофеевич предлагал.

Что было неудивительно. Еще в 1961 году Американский союз, Российско-Кавказская Федерация и Ассоциация стран Азии подписали в Гаване знаменательный меморандум «Коммунизм — новая реальность». Тем самым утвердив на большей части Земли новый невиданный общественный строй. На планете прекратились даже мелкие локальные войны из-за спорных территорий. Только в Эфиопии воевали два племени, но исключительно бескровно, с затупленными копьями — для развлечения вездесущих туристов из Монголии. Границы были открыты, и американские фермеры возделывали рисовые поля во Вьетнаме, студенты из Ирака и Ирана с жадностью изучали сопромат в Тель-Авивском университете, а бразильские футболисты передавали опыт сборной Албании.

Однако вернемся в подвал Лабораторного корпуса.

Физики, надев белые халаты, столпились в небольшой комнате с пультом управления и сквозь толстое стекло разглядывали «К-1». Они видели это чудо впервые: во время монтажа Анатолий Тимофеевич сюда никого не пускал, а лаборанты давали руководителю проекта клятву о неразглашении. И никто из них, даже затаив обиду на сурового Анатолия Тимофеевича, никогда не нарушал ее.

Итак, Анатолий Тимофеевич объяснил коллегам, что задействует «К-1» на самой малой мощности. То есть вмешательство в структуру времени не распространится дальше предыдущего дня.

— Я сам еще не просчитал все последствия, — пояснил он. — Так что, мы все вместе сейчас станем и объектами эксперимента.

Не всем физикам приглянулась такая перспектива, однако даже вида никто не подал. Только Скьяпарелли на всякий случай перекрестился и пробормотал: «Да хранит нас Леонардо да Винчи».

Анатолий Тимофеевич щелкнул тумблерами. Послышалось гудение. Физики затихли.

…Лаборант Стругацкий проснулся и оглядел пустую аудиторию. Первым делом, лаборант Стругацкий вспомнил, что во внутреннем кармане пиджака у него лежат два билета на сегодняшний концерт The Beatles во Дворце науки Дубны — для него и брата. (На концерте предполагался сюрприз, о котором всем уже было известно: музыканты должны были финальную песню «Подмосковные вечера» спеть с солистом Большого театра, баритоном Леонидом Брежневым.) Но следующая мысль Стругацкого была далеко не такой приятной. Он сообразил, что эксперимент начали без него. Стругацкий вскочил, сбежал вниз и толкнул дверь аудитории, чуть не сбив с ног министра культуры Боливии Че Гевару, который приехал посмотреть знаменитый на весь мир ядерный центр.

Когда лаборант Стругацкий примчался к Лабораторному корпусу, физики уже выходили оттуда. По их лицам было понятно: ничего интересного они не увидели.

Анатолий Тимофеевич сидел у пульта, обхватив голову руками. Его большие очки лежали рядом.

— Что случилось? — тихо спросил Стругацкий.

— Эксперимент провалился, — ответил Анатолий Тимофеевич глухо.

Через десять минут оба молча вышли из Лабораторного корпуса.

Налетел легкий весенний ветер, и он принес с собой чудесный аромат. Анатолий Тимофеевич даже обернулся, но не понял, откуда возник этот щемящий запах.

— Хотите, я с вами сегодня еще раз все пересчитаю? — предложил добряк Стругацкий. Ради профессора он было готов пожертвовать даже концертом.

— Нет. Не стоит, — сухо ответил Анатолий Тимофеевич. — Это мое дело. Вы свободны.

Лаборант Стругацкий сел на велосипед «Харьков-Харлей» и укатил в общежитие, где его ждала веселая компания с кубанским виски и квас-колой. Нельзя же было молодым людям идти на концерт, не выпив чуть-чуть.

А ко Дворцу науки съезжались машины всевозможных размеров и расцветок. Всем гостям предстояло пройти по красной ковровой дорожке. Популярный куплетист Ли Харви Освальд приехал в открытом кадиллаке в компании с композитором Александрой Пахмутовой, одетой в маленькое черное платье от Фурцевой. Писатель Эрнест Хемингуэй прибыл на старой «Победе» и привез с собой друга, известного агронома Никиту Хрущева. Хрущев вышел из машины босиком — так, как он привык ходить в своем колхозе имени Вивальди.

— Не понимаю я ничего в энтой музыке! — резюмировал Хрущев, хлопнув дверцей.

Модные художники Адольф Гитлер и Сальвадор Дали примчались на разрисованных под хохлому мотоциклах «Урал». Душку Гитлера немедленно схватили под руки Эдита Пьеха и Эдит Пиаф, повлекли во Дворец по ковровой дорожке. Забытый Дали сердито поправил усы, но тут же нашел новый повод для огорчения: куда более пышные усы гордо выносил из восьмиметрового «Запорожца» сам Семен Буденный, ведущий популярной во всем мире игры «КВН».

Знаменитый летчик Джон Кеннеди прилетел на маленьком голубом вертолете. Едва он покинул кабину, как туда заскочил черноволосый мальчик лет пяти и стал нажимать кнопки.

— Усама, прекрати! — увещевала его мать, затянутая в зеленый брючный костюм.

Одной из последних подъехала ко Дворцу на алой «Волге» редактор журнала «Мода» Твигги Гагарина.

— А где же твой муж, дорогая? — спросил у нее молодой модельер Ясир Арафат.

— Юра? На Луне! — смеясь, ответила Твигги. — Ты разве не читаешь газет? Он в экспедиции вместе с Нилом Армстронгом и Володей Высоцким.

И только Анатолия Тимофеевича все это веселье никак не касалось. Он не слышал, как Битлз поют по-русски «Подмосковные вечера» и подпевает им не только Брежнев, но и весь пестрый зал, и вся веселая планета: с концерта велась прямая трансляция. Он брел домой к себе на Заречную улицу и мучительно думал, где, в каком месте он допустил просчет. У одного из домиков на своей улице он вдруг резко остановился, его взгляд уперся в мраморную табличку «Не шуметь! Здесь живет и работает академик Муссолини». Но Анатолий Тимофеевич не замечал этой таблички — ему показалось, что он догадался, где допустил просчет. Числа шумели в голове Анатолия Тимофеевича, заставляя его морщиться.

И тут раздался мелодичный звон. Анатолий Тимофеевич взглянул направо и увидел, что прямо на него на велосипеде мчится девушка со светлыми волосами. Она была в легком платье. Она улыбалась. Не Анатолию Тимофеевичу, а своим юным мыслям. Девушка пролетела мимо. Напоследок удивленному Анатолию Тимофеевичу остался лишь тот нежный аромат, который сегодня уже доносил до него весенний ветер.

Анатолий Тимофеевич никогда не был женат и даже не помышлял о таких пустяках. Вся его размеренная жизнь была подчинена только науке. Если он и общался с женщинами, то это были либо продавщицы в местном супермаркете «Хэрродс», либо — что случалось намного реже — кто-то из знаменитостей, приезжавших в Институт. Последний раз диалог с мрачным профессором пыталась завести Брижит Бардо, но Анатолий Тимофеевич предоставил все общение галантному лаборанту Стругацкому, а сам принялся листать журнал «Физика будущего», где была напечатана увлекательная статья молодого экономиста Эдуарда Лимонова.

Но в эту минуту, когда вдалеке еще можно было разглядеть легкое платье и развевающиеся светлые волосы, — в эту минуту Анатолий Тимофеевич вдруг почувствовал: он пропустил в жизни что-то важное. Может быть, не менее важное, чем сама ядерная физика.

В груди у него защемило. Анатолию Тимофеевичу захотелось, чтобы эта девушка, чтобы эта Катуар, как он назвал ее про себя в честь городка по дороге в Дубну, чтобы она притормозила рядом на своем титановом велосипеде. Чтобы взглянула на него с нежностью и улыбнулась:

— У вас все хорошо?

И тогда он ей ответит… Что он ответит, Анатолий Тимофеевич так и не успел придумать: начался весенний дождь.

Всю ночь он ворочался в мучительном полузабытьи. Под всполохи и дальние раскаты грома Анатолий Тимофеевич принимался пересчитывать какие-то бесконечные формулы, где в знаменателе оказывались велосипедные колеса, а сумма исчислялась легким ароматом, который вовсе не поддавался математическим законам.

Наутро, выпив крепкого грузинского кофе, Анатолий Тимофеевич принял решение. Он позвонил лаборанту Стругацкому. Тот еще спал, но заговорил голосом подчеркнуто бодрым:

— Да, Анатолий Тимофеевич! Конечно, Анатолий Тимофеевич! Сейчас приеду, Анатолий Тимофеевич!

И действительно через двадцать минут уже ставил свой велосипед у дверей шефа.

— Вот что, — начал профессор. — Мы начнем серию экспериментов. Они достаточно рискованные, но на то мы с вами и ученые. Только обещайте мне, что никому не будете говорить об этом.

Анатолий Тимофеевич помолчал и неожиданно спросил:

— Как, кстати, вчерашний концерт?

— А что? — испуганно взглянул на него лаборант Стругацкий.

— Просто интересно, — ответил Анатолий Тимофеевич и первый раз за два года тесного общения лаборант Стругацкий вдруг увидел, как тонкие губы профессора изобразили мимолетную улыбку.

Но вместо экспериментов на «К-1» Анатолий Тимофеевич вдруг потребовал от лаборанта Стругацкого странную вещь — разыскать светловолосую девушку на велосипеде, которую профессор обозначил кодовым словом «Катуар». Познакомиться с ней и осторожно выяснить ее родословную.

— Это нужно для эксперимента, — объяснил Анатолий Тимофеевич.

Из этого объяснения лаборант Стругацкий решительно ничего не понял, но на всякий случай не стал задавать лишних вопросов. Был он человеком остроумным и обаятельным, а потому познакомиться с девушкой не составляло для него труда.

Через два дня лаборант Стругацкий принес Анатолию Тимофеевичу листок с подробным генеалогическим древом «объекта под кодом Катуар».

— Отлично! — воскликнул Анатолий Тимофеевич и теперь уже улыбнулся по-настоящему. — Начинаем эксперименты.

В первый день экспериментов Анатолий Тимофеевич и лаборант Стругацкий добились лишь того, что в помещении стало подозрительно много мух.

— Весна в этом году ранняя, — пояснил сообразительный лаборант Стругацкий.

— Завтра усиливаем импульс излучения! — приказал Анатолий Тимофеевич.

— Не опасно? — спросил лаборант Стругацкий.

Но профессор не ответил.

После второго дня экспериментов Анатолий Тимофеевич заметил, что с соседнего домика исчезла мраморная табличка про академика Муссолини.

— Интересно, — пробормотал профессор и вздрогнул, услышав звонок велосипеда.

Катуар в желтом спортивном костюме «Адидасочка» пронеслась мимо. На Анатолия Тимофеевича она даже не взглянула.

— Еще усилим импульс! — твердо произнес профессор.

На третий день в Дубне не оказалось профессоров Скьяпарелли, Ланге и Либермана. Словно и не было никогда. Анатолий Тимофеевич безжалостно деформировал прошлое своим К-излучением.

На четвертый день пропал лаборант Стругацкий. Вместо него появился смешливый доцент Иванов, на лацкане пиджака которого блестела медаль «За оборону Москвы».

— Это что за оборона такая? — спросил Анатолий Тимофеевич, ткнув пальцем в медаль.

— Вы чего, профессор? — улыбнулся доцент Иванов. — Про войну забыли?

— Какую войну? — нахмурился Анатолий Тимофеевич.

Впрочем, Иванов тут же вспомнил о том, что профессор пережил блокаду Ленинграда, и потому даже с его великим мозгом порой случались неприятности. Поэтому он не стал развивать тему войны.

На пятый день у Анатолия Тимофеевича обнаружилась жена, учительница истории. Это для него было катастрофой похуже атомной бомбардировки Хиросимы, о которой он услышал от коллег по дороге на работу. Но Анатолий Тимофеевич смирился. Ради своей цели он готов был пожертвовать многим.

А Катуар так и не останавливалась возле него на своем велосипеде. Правда, теперь она стала брюнеткой.

На шестой день по радио сообщили о начале арабо-израильской войны. Уютный праздничный мир, в котором Анатолий Тимофеевич провел сорок лет, рушился на глазах под жестоким воздействием К-излучения. Надо было остановиться, пока не поздно. Но педант Анатолий Тимофеевич желал довести эксперимент до конца.

Наступил седьмой день. За завтраком жена зачем-то рассказала Анатолию Тимофеевичу про убийство президента Кеннеди в 1963 году. Анатолий Тимофеевич допил невкусный грузинский чай и вышел из дома.

В лаборатории он дал самый мощный разряд К-излучения.

В глубине веков крестоносцы наотмашь рубили головы сарацинам. Джордано Бруно мучался на костре. Наполеон приказывал в Москве вешать поджигателей. Солдаты с искаженными от газового удушья лицами падали в грязь под Верденом. В мюнхенской пивной несостоявшийся художник истошно кричал о «своей борьбе».

…Внутри «К-1» что-то вспыхнуло и экраны погасли. Гул затих. Анатолий Тимофеевич понял, что его изобретение, не выдержав напряжения, сломалось. По всей Дубне погас свет.

Анатолий Тимофеевич вышел из Лабораторного корпуса. Доцент Иванов сидел на лавочке с бутылкой пива и мычал что-то про Мурку и ее наган. Увидев профессора, он усмехнулся:

— А что если нам по американцам атомной бомбой жахнуть, а? Чтоб знали, гады, кузькину мать!

Анатолий Тимофеевич молча прошел мимо. На улице Революции, которая в другой истории была Заречной, Анатолий Тимофеевич вдруг услышал звон велосипеда. Да, это мчалась Катуар. Та, ради которой безумный профессор исказил всю мировую историю.

И все свершилось. Катуар притормозила около усталого профессора. Поставила ножку в застиранном носке на грязный тротуар. Повеяло духами «Красная Москва». Девушка посмотрела на изможденное лицо Анатолия Тимофеевича и спросила:

— Чего, отец, нехорошо тебе?

Мечта Анатолия Тимофеевича сбылась. Он победил.

— Мне хорошо, — он снял очки. — Теперь уже хорошо…

37

— Энде, Птица! Конец!

Катуар вытирает глаза лапкой Лягарпа.

— Спасибо, Марк. Спасибо, песок.

— Видишь — никого не убил в финале.

— Грустно. Всех жалко. — Катуар берет Лягарпа как младенца, укачивает. — Ты очень хороший, Марк. Очень чистый. Молчи! Я знаю.

ЗТМ.

38

— В общем, он снимает порнофильмы, — Требьенов смотрит на меня строго, ему не до шуток — Но нет хороших сценарных идей. — Я ведь вас правильно понял, Велимир Велимирович?

Господин вида учителя физики, в очках и аккуратными сединами, кивает:

— Совершенно нет. А я не хочу снимать убогие сюжеты, которые мне предлагают. Сильвер сказал — вы можете помочь. Денег у нас не так много, но как бы побольше, чем ваша стипендия.

ТИТР: ЗА ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ ДО КАТУАР.

— Я не получаю стипендию, — отвечаю.

— Тем более вам это может быть интересно! А почему не получаете?

Требьенов останавливает меня жестом ласкового регулировщика (сам скажу!):

— Одна досадная тройка в сессии, Велимир Велимирович.

— А, понятно… Кстати, можете меня звать просто Мир Мирыч.

Требьенов послушно кивает и тихо поясняет мне:

— Пусть тебя не смущает слово «порнография». Искусство можно делать и здесь. Когда бы вы знали, из какого мусора…

— Не мусора, а сора, — уточняет Велимир Велимирович. Или Мир Мирыч. — Так что же вы скажете?

Что отвечать? Надо отказываться, и очень быстро, пока учитель физики не назвал сумму, которая может оказаться сильнее закона земного притяжения. Мои крошки-сюжеты не могут попасть в грязные руки. И зачем я столько лет страдал? Для чего развивал свой орган полета? Он нежный, он оголенный, чуть тронь, и я буду стонать…

— Мы предлагаем тысячу долларов за сценарий тридцатиминутного фильма.

— Почему именно тридцать минут?

Что ты спрашиваешь? Скажи: «Пшел вон, похотливый физик!» Тысяча долларов! Учитель физики бьет током.

— Больше — будет уже скучно. Все-таки у нас как бы такой особый жанр, — произносит Велимир Велимирович. — Давайте я вам покажу, что мы делаем. У нас есть очень хорошие фильмы. Приходите к нам в Институт тракторостроения.

— Куда?

Требьенов улыбается:

— Они арендуют там помещение. Все равно трактора никто не строит. Там же у них и студия.

Велимир Велимирович вынимает визитку из внутреннего кармана теплого пиджака, кладет передо мной:

— Вот адрес. Давайте завтра в два часа дня. Раньше не получится, я встаю только в 12: снимаем по ночам в основном.

— Приходится держать секретность? — вздыхает Требьенов.

— Да какая секретность, помилуйте! Днем все наши актеры работают и учатся. Ну что, рассчитаемся?

— А вы больше не будете кушать? — ласково осведомляется Требьенов.

— Нет, не буду. У меня своя диета. Не волнуйтесь, я заплачу.

Еще один удар током.

Мир Мирыч зовет официанта, перебирая рукой воздух. Я разглядываю его визитку: она перламутровая, искрится под декабрьским солнцем. Хотя в клубе «Ефимыч» нет никакого солнца. «Трубецкой-Бенуа Велимир Велимирович. Студия „Потемкин“».

Официант подходит, прилипает подошвами к деревянному полу и ждет, пока Мир Мирыч достанет из того же теплого кармана таблетку и прикажет:

— Мне стакан воды.

— Без газа, как всегда?

После четырех чашек кофе и суммы тысяча долларов мне тоже очень хочется стакан воды. Два стакана воды.

— Э-ээ… А можно…

Официант не видит меня:

— Что еще, Мир Мирыч?

— Что еще? Ну и, как бы, счет.

Снова Марк:

— А можно…

Официант поворачивает ко мне мраморное лицо. Язамираю. Официант не ждет, уходит вдаль. Скотина! Тварь! Ты будешь плясать под шум моего прибоя! Я залью тебе кипящий перламутр в глотку! Я вернусь!

— Что с тобой? — Требьенов вглядывается в меня.

— А что?

— У тебя такой взгляд…

Мир Мирыч зевает:

— Не высыпаюсь совершенно. А вчера еще был прием в Патриархии.

— Прямо в Патриархии? — Требьенов разводит руки, видимо, изображая распятие.

— Да. Моей жене вручали приз «Тихий ангел» — сам Патриарх. За ее фильм «Свято место».

— Да! — восклицает Требьенов. — Великолепный фильм! Просто великолепный!

— Вы видели? — Мир Мирыч подозревает неладное.

— Конечно! Такое нельзя пропустить. Актеры подобраны идеально!

— Вообще-то он, как бы, документальный…

Скромный зал. Иконы в золотых окладах.

Патриарх троекратно целуется с женой Мир Мирыча. На ее голове скромненький синий платочек. В первом ряду сидит Мир Мирыч, сочится миром. Патриарх затягивает пасхальным распевом:

— Этот фильм пронизан духом православия, и в наше тяжелое время способен пробудить в людях…

Стоп кадр. Стоп. Кадило, замри.

— Это было очень приятно, — завершает Мир Мирыч эпизод в окладе. — Прямо из рук Патриарха. — задумывается, прислушивается к эху далеких псалмов. — Мы с женой на одном курсе во ВГИКе учились. Только она потом пошла в документалку, а я стал игровые снимать. Наш курс вел сам Божедомский.

— Великий мастер, — прикрывает глаза Требьенов.

— А вы у кого на курсе учитесь? — Мир Мирович снимает очки, чтобы лучше видеть меня.

39

Использую туповатый, но верный фокус: перевожу цвет в ч/б.

Без очков монохромный Мир Мирыч уже не учитель физики. Смотрит искоса, со средневековым прищуром:

— У кого?

— У нас много преподавателей.

— Но в чьей ты мастерской?

— У нас нет мастерских на истфаке.

— Каком истфаке? Сильвер сказал, что ты на кинодраматургии во ВГИКе.

Официант приносит стакан кастальской воды на подносе. И листок со счетом. Мир Мирыч берет стакан, рука дрожит, в стакане рябь. Листок официант прижимает тяжелой солонкой — хотя ветра нет.

Мир Мирыч кладет таблетку в рот, глотает воду. Этой перебивки хватает, чтобы Требьенов проделал передо мной своими глазами несколько ярких трюков. Молчи, я сам все скажу!

Таблетка еще следует по бурому пищеводу навстречу язве, когда Требьенов произносит:

— Он учится индивидуально, у Ричарда Овсянкина. Родители оплачивают.

МИР МИРЫЧ Ах, у Ричарда… А кто его родители?

ТРЕБЬЕНОВ Бизнесмены.

МИР МИРЫЧ А где живут?

ТРЕБЬЕНОВ

В Москве.

МИР МИРЫЧ

Давно?

ТРЕБЬЕНОВ Всю жизнь.

МИР МИРЫЧ Не надо врать.

ТРЕБЬЕНОВ Но почему?

МИР МИРЫЧ Да ваш акцент!

ТРЕБЬЕНОВ Какой акцент?

МИР МИРЫЧ Такой акцент. Я слышу все.

ТРЕБЬЕНОВ Поверьте, мы…

МИР МИРЫЧ Ведь с юга вы?

ТРЕБЬЕНОВ Как вам сказать?

МИР МИРЫЧ Да мне насрать.

ТРЕБЬЕНОВ Простите, что?

40

Мир Мирыч надевает очки, снова становится милым учителем физики и возвращает нам цвет.

— Мне все равно, откуда вы, дорогие мои южане. Мне нужны сюжеты. Хоть с юга, хоть с севера.

Требьенов страдальчески смеется:

— Будут, будут, Велимир Велимирович!

— Набросаешь что-нибудь до завтра? — Он поворачивает ко мне голову, трет шею. — Чертов остеохондроз. А?

— Набросаю.

— Нужна драма. Причем с хорошим культурным бэкграундом.

— С чем?

— Мы стремимся работать на продвинутую аудиторию, не для ларьков на Курском вокзале. Может, что-нибудь историческое, раз уж ты историк? Все, до завтра. У меня через час кастинг.

— Что?

— Отбор актеров.

Мир Мирыч кладет под солонку несколько купюр, задумывается и добавляет еще одну. Встает, протягивает мне руку:

— До завтра. Бог даст, что-нибудь у нас и получится.

Требьенов уже отодвигает стул Мир Мирыча и спрашивает тонким голоском:

— А как бы мне получить членство в «Ефимыче»?

— Очень просто: нужны две рекомендации. Одну я тебе дам, а вторую… — озирается вокруг, морщится. — Да вон, хоть Иван Неронович. Когда протрезвеет. А зачем тебе?

— Очень приятное место и интеллигентная публика… Вы ведь не будете ходить, куда попало.

— Ну да. Не буду. Кстати, очень прошу: забудь слово «кушать». Такого слова в Москве как бы нет.

— Уже забыл!

— И еще имей в виду: Ричард Овсянкин умер полгода назад.

— Царствие небесное!

Аминь.

41

Наше время.

Можно вздохнуть свободно и крутить педали, пока не воткнулся в спицы очередной флешбэк.

Добрый Бенки, неси меня к моей Катуар на своих стальных чреслах! Мы прекрасны с тобой. Мой плащ развевается, накрывая Тверскую. Провались вся Москва, уйди сквозь песок, мне не нужен никто. Только девушка-диалогистка.

— Здравствуй, Катуар! Здравствуй, птица!

Она в белом льняном сарафане. Солнечный свет делает его почти прозрачным. Бенки дрожит от волненья.

— Ты на велосипеде приехал на свидание? — Катуар улыбается кому-то поверх моей головы.

— Да… Я так сроднился с ним.

— Интересно взглянуть и на других родственников. Много их там еще у тебя? Лягарпа не считай — он уже мой родственник.

— Еще пишущая машинка марки «Брунгильда». Но она старенькая, ей тяжело далеко ходить.

— Я ее не видела. Сдал в дом престарелых?

— Нет, она в секретере живет, в полном ампире. Зачем ей пылиться?

— Надо познакомиться. Но как мы пойдем в кино с твоим родственником?

— Я очень хочу тебя поцеловать.

— А Бенки тоже хочет? — она проводит рукой по рулю. (Алый лак я люблю.)

— Хочет. Но я раньше сказал, чем он.

— Целуй.

— Ты на каблуках, я не дотянусь.

— Мне встать на колени?

— Нет, я попробую взлететь.

— Ладно, начни с того, что проще, — она склоняет теплое плечо к моим губам.

Я целую его — прямо в татуировку «А».

— Какое у тебя глупое лицо при этом! — Катуар смеется.

— Почему я от тебя сношу все эти шутки? Особенно про мой рост.

— Да, конфликта не получается. Сплошной гур-гур. Противоречим законам драматургии.

42

15 лет назад.

— Мне кажется, молодой человек, вам нечего делать на историческом факультете. Вы не согласны? — Профессор Бурново отбрасывает зачетную книжку, она едва касается стола и прыгает мне на колени, бедняжка. «Укрой меня, спаси и сохрани!»

— Наверное, согласен.

— Видите, вы даже не пытаетесь бороться. Где ваша пассионарность?

— Что?

— Гумилева читали?

— Нет еще.

— Я и вижу. А что читали в этом семестре?

— В смысле?

— Назовите мне, что вы читали, будьте любезны!

— Я?

— Вы!

— Я читал…

— Что? Мою монографию о Бенкендорфе, например, читали?

— Нет еще.

— Вы откуда приехали в Москву?

— Из Таганрога.

— Пожалуй, пора вам туда возвращаться. Я сегодня же поговорю с деканом. Что вы смотрите на меня? Прощайте.

Пауза. Хиштербе.

— Прощайте! — Профессор делает метелку тонкими пальцами, подняв ветерок.

Ах, Бурново! За что ты так со мною? Психическая метеорология — опасная дисциплина.

— В Таганрог, молодой человек! В Таганрог.

Порывы ветра усиливаются. Штормовое предупреждение.

Встаю. Еле держусь на ногах.

— Я никуда не уеду.

— Что? — он плохо слышит меня сквозь шум бури.

— Я никуда не уеду! Я буду здесь вечно!

— Что?

— Я из переулка Вечность!

— Выйдите отсюда!

— Замолчите! Здесь все подчиняется мне!

— Пошел вон!

— Приказывайте своему мертвому Бенкендорфу. Может, он вас услышит?

Профессор задыхается. Но я уже плохо различаю его силуэт сквозь пыльную бурю.

ЗТМ.

Да, Бенки, взрыв должен случиться. По знаку свыше герой обязан испытать Преображение. Примерно на пятнадцатой странице общеупотребительного сценария. Сперва показываем заморыша, бычка-песочника, который еле поспевает за планктоном. Добившись сострадания к нему с маркетинговой точностью, начинаем сам сюжет. Заморыш берет первое попавшее под руку ружье (оно заботливо вывешено реквизиторами на нужной стене) и открывает огонь на поражение зрителя.

Чем хуже Марк Энде? Достойный заморыш.

43

И снова я рядом с плечом Катуар.

— Но почему ты не хочешь идти в кино? — спрашивает она.

— Понимаешь, это все равно, что больному циррозом печени поднести стакан водки.

— Какая метафора! Только что придумал?

— Нет, в каком-то интервью когда-то сказал.

— И что, ты умрешь во время сеанса?

— Вполне возможно.

— Но ты же не умер у отца Синефила.

— Это другое. Это святое.

— Что ты тогда предлагаешь, стоя на краю могилы?

— Кстати, пойдем на кладбище?

— Еще что предложишь девушке майским вечером?

44

НАТ. НЕМЕЦКОЕ КЛАДБИЩЕ. ДЕНЬ.

Катуар и Марк идут по аллее. Катуар выше Марка почти на голову, поэтому она чуть сутулится, чтобы поддерживать беседу на уровне. Бенки остался прикован на Тверском бульваре, у ресторана «Наше все» под присмотром могучих парковщиков.

МАРК (показывая на обелиск черного мрамора, на котором изображена виньетка киноленты и пронзающее ее гусиное перо. Аллегория, словом)

Тут лежит сценарист Ричард Овсянкин…

КАТУАР

Овсянкин? И что у него за сценарии?

МАРК Ты должна бы знать, моя пернатая диалогистка. Известный был человек. Неужели не знаешь?

КАТУАР А почему ты в сценариях используешь имена реальных людей?

МАРК Опять не ответила.

КАТУАР Мой вопрос интереснее.

МАРК Потому, Птица, что сценарий — еще и отличный повод отомстить.

КАТУАР За что?

МАРК За все. Может быть, я и стал великим сценаристом из жажды мести.

КАТУАР Не очень хорошая шутка. Давай похороним ее где-нибудь здесь.

МАРК Это не шутка.

КАТУАР Все, она умерла, закопали. Ладно? (Показывая на могильную плиту, усаженную по периметру веселыми нарциссами.)

По кладбищу разносится лихой писк телефона Марка.

КАТУАР Что это?

МАРК (после паузы) СМС.

КАТУАР Ты говорил, что никогда не пользуешься СМС.

МАРК Я и не пользуюсь. Это мне прислали. Пойдем дальше. Дальше.

КАТУАР А прочитать? Вдруг важное сообщение?

МАРК Ничего важного. Пойдем, птица.

КАТУАР Не пойду, пока ты не прочитаешь.

МАРК (доставая ненавистную трубку и протягивая ее Катуар) Читай сама. Я не буду.

КАТУАР (осторожно хихикнув)

Хорошо. (Берет трубку, читает.) «Ах, Румина, блядская сила! Ты меня доконала — так ты ночью стонала». (Смотрит на Марка.) Что это?

МАРК (закручивая левой рукой волосы на затылке)

Не знаю. Такое присылают уже несколько лет.

КАТУАР Номера нет… Не пытался выяснить?

МАРК Нет. Нет.

КАТУАР Может, кто-то мстит тебе?

МАРК Катуар, птица, не будем об этом. Не будем.

КАТУАР Но… (После паузы.) Да, не будем.

МАРК Птица Катуар отличается умом и сообразительностью.

КАТУАР (показывая на черный обелиск) Смотри — Божена Сатановская. Любопытное имя.

МАРК Я ее давно приметил. Прожила… ээээ… 68 лет.

БОЖЕНА (из могилы) Вообще-то 69, ты плохо считаешь, математик!

МАРК Что ты сказала?

КАТУАР Могила ухоженная. Наверное, дети заботливые.

МАРК Или внуки. Или поклонники. Мы с Карамзиным ходили по нашему кладбищу в Таганроге, придумывали покойникам жизни.

КАТУАР Как мило. Тем более, что они ничего не могли возразить.

МАРК Да. Как ты думаешь — кто она была?

КАТУАР Работала в ателье, шила женские платья. Брала заказы на дом. Муж был талантливым дантистом. Трое детей со здоровыми зубами. Счастливая семья. Но в сорок пять лет Божена увидела, что она состарилась. Это случилось, когда она шила платье для молодой клиентки. Эта клиентка любила платья и маленьких собачек, больше о ней сказать нечего. Божена примеряла платье на себе — они были одного роста с клиенткой — и увидела свое лицо и шею. Она в отчаянии разрезала все платье ножницами. Но когда успокоилась — вспомнила, что клиентка должна прийти за заказом через час. Божена быстро нашлась — она достала из шкафа платье из зеленого атласа, которое сшила себе много лет назад, но муж назвал его вульгарным. Его Божена и отдала клиентке даром, сказав, что больше ничего у нее не получается. Клиентка была счастлива в платье с глубоким декольте клином, которое было похоже на перевернутую букву «А» — повыше груди проходила лента ткани чуть другого оттенка. Оставалось лишь немного ушить талию. А вскоре муж ушел вместе с клиенткой Божены и ее прекрасным платьем из зеленого атласа.

МАРК

И что?

КАТУАР

Божена бросила шить. Дети утешали ее, как могли. Муж присылал деньги, но никогда не появлялся в их доме. А она устроилась смотрителем в Музей стран Востока, где совсем состарилась. Ходила на работу в одной и той же кофточке. Однажды Божена увидела женщину в том самом платье из зеленого атласа. Она встала со стула, подошла и заглянула ей в лицо. Это была женщина, с которой двадцать лет назад исчез ее муж. Она совершенно не изменилась и была все такой же, румяной, тридцатилетней. Божена поняла, что сшила платье вечной молодости. Женщина, конечно, не узнала ее: «Бабуль, вы что?» Но Божена…

МАРК Подожди, Катуар. Тебя понесло в мистику. Давай без этого.

КАТУАР Хорошо. Божена была тренером по баскетболу…

МАРК Терпеть не могу баскетбол.

КАТУАР Из-за роста?

МАРК Из-за Буха. Он все время стирал в ванной свои майки после баскетбола. Потом развешивал. Меня это бесило.

КАТУАР Почему?

МАРК Просто бесило и все. Смотри — а что скажешь про эту женщину? Вон та могила — памятник в виде античной колонны.

КАТУАР Это… Пусть будет старая актриса по имени Амалия. Все звали ее Ами. Любила водку и писала мемуары. Стой! Я ощущаю себя героиней твоего сценария.

МАРК Так оно и есть. Ты моя героиня.

КАТУАР Я не хочу.

МАРК Почему?

КАТУАР Потому что ты уже знаешь финал. Марк, у тебя же нет ничего в жизни, кроме твоих сюжетов.

МАРК Теперь у меня есть ты. И я не знаю финала.

КАТУАР Сколько раз ты это говорил? Я пойду. У меня свой сюжет. И свое имя!

Она поворачивается и быстро идет к выходу. Марк пытается догнать Катуар, но он сильно хромает, и ноги коротки.

АМИ (из могилы, задорно) Не догоните, юноша, не догоните!

45

ФЛЕШБЭК. ТАГАНРОГ. ЗЛОЙ РОК.

Бабушка колышется около плиты. Блины, опять блины. Вечные блины. Их очень любит Карамзин. Но бабушка не любит Карамзина, называет его отца алкоголиком, а маму — женой алкоголика. Бабушка в своем байковом халате и полуразвалившимися ступнями ног сохраняет самодержавие.

Я хорошо помню вкусную спину бабушки в байковом халате, хотя лицо уже забываю. У меня тщедушная память на лица. Лучше всего помню судьбы. Но у бабушки не было судьбы, если не считать собраний жильцов во дворе, на которые она созывала магическим кличем. Никто не мог устоять перед зовом бабушки. Даже сосед, мастер похмельной резьбы по дереву. Он поднимался из гроба и шел на голос, не поднимая веки. Одаренные первой юношеской судимостью Перун и Ярило здороваются с бабушкой у подъезда и прячут окурки в кулаке.

Я выношу Карамзину блины украдкой, под покровом школьной сумки. Он жует их на диване фон Люгнера и провозглашает:

— Я настоящий червь мучной. Немного нервный, но ручной.

В этот раз тесто отвернулось от Карамзина. Бабушка, не оборачиваясь, глухо приказывает:

— Не носи ему блины.

— Кому?

— Шизофренику своему.

— Он не шизофреник.

— А кто еще? С таким отцом-алкоголиком.

— У него нормальный отец. Он ему книги привозит.

— И перестань плясать под его дудку!

— Блин, я не пляшу!

— Не груби. Он тебе говорит, ты все делаешь. Что ж ты такой слабовольный? А если он тебе скажет в окно прыгнуть, ты прыгнешь? А?

46

— Так прыгай же!

Комната Карамзина. Распахнуты тюлевые занавески. Из другой комнаты доносится хмельное ворчание папы Карамзина: у него три выходных, он пытается их сосчитать, но они расплываются в разные стороны. Июль в Таганроге — тяжел.

Я стою на подоконнике четвертого этажа. Карамзин покусывает ноготь:

— Прыгай! Сделай что-нибудь в жизни своей, бычок-песочник несчастный.

Внизу песочница, моя цель. Над песочницей через двор протянуты веревки с пыльным бельем. За деревянным столом, укрытым желтым линолеумом с педантичными ржавыми гвоздиками по периметру, в середине двора, на скамейках сидят в жарких позах Перун и Ярило, играют в подкидного дурака стертыми картами.

— А вот тебе вальтон пик! — ликует Перун.

— А подавись-ка королевичем! — Ярило выкидывает карту, как нож. — Бери, бери. Не ссы!

— Все равно будешь у меня дураком!

— А ты козлом!

— Че?

— Ты играть не умеешь, пидор!

— Че?

Возможно, их древняя дружба была бы разрушена в этот момент. Но спасаю ее я — как небесный пиковый валет.

Падаю, обрывая веревку с бельем. Простыни, наволочки, полотенца опускаются в грязь и на головы Перуна и Ярило. Вглядись, Бенки: это кадр, достойный идеальной комедии.

Если бы не боль в подвернутой, как у тряпичного Лягарпа, левой ноге. Языком я ощущаю вкус теплого железа. Пальцами правой руки безвольно перебираю песок. Не смею повернуться, пусть все остается так, в этой уютной пустыне. Отсюда мне уже не выйти. Хиштербе.

Надо мной небо Таганрога. Облака давят на глазницы, растирают песчаные смыслы об днище черепа. Хиштербе, хиштербе, хиштербе.

Сквозь самое тяжелое облако проступает лик брадатого старца, он беззвучно вещает:

— После святого обряда в песочнице ты принимаешь имя Марк — отныне, присно и во веки веков.

— Федор Кузьмич, а фамилия?

— Энде. Что по-немецки значит «конец».

— Я умираю?

— Воскресни! Все только начинается.

Облако искажается под ветром с Азова, старец в перьях разносится в прах.

Перун и Ярило выкапывают меня из песка. Они озабоченно матерятся, но я догадываюсь об этом лишь по их отточенной артикуляции: я ничего не слышу. Будто песок забил ушные раковины.

Потная бабушка уже тут, руки в тесте. Лица опять не вижу. Карамзин-старший подносит ослепительный стакан с водкой: станет легче. Бабушка выхватывает стакан и бросает в песочницу. Он утыкается скорбно, тонкие грани испачканы тестом. Водка уходит в песок. Левая нога вытягивается и становится ясно: я ей не хозяин. Бабушка беззвучно приказывает что-то Перуну и Яриле. Они встряхивают меня, отстранив от реальности.

ЗТМ.

47

— Йорген, где живет Катуар?

— Марк, а ты сам где вообще?

— На кладбище.

— Поздравляю. Как ты его назвал?

— Немецкое.

— Да, нет, мужика этого.

— Это девушка. Диалогистка.

— А что за имя странное?

— Я не знаю настоящего.

— А ты сценарий вообще пишешь?

— Подожди! Как узнать ее адрес?

— Кого?

— Девушки этой. Ты ее мне прислал.

— Я? Слушай, я сейчас на Красном море, уже в акваланге стою, вернусь через три дня. Разберемся с твоей девушкой, ну?

Весь предыдущий диалог происходит при полной темноте в кадре. Теперь свет. Свет, я сказал!

У кладбищенских ворот стоит весельчак, в бодрой рубахе и с трудолюбивой лопатой на плече, которую приобнимает за черенок.

— Э! — он манит меня левой, свободной рукой. — Кладбище закрывается. Покойничкам отдыхать пора.

— Да, я ухожу.

— А кто тут у тебя?

— Девушка была. Сбежала.

— Случается. А на каком она участке?

— Не знаю. Вон там была. Где актриса похоронена.

— А! Ами!

— Откуда вы знаете, что ее так звали?

— С могильщиками надо на «ты». Там еще рядом Божена лежит.

— А она кто была?

— Она портнихой была. Платья шила. Я тут про всех все знаю. Могу романы писать. Про каждого. Вот этой лопатой.

И хохочет, роняет шанцевый инструмент с вечерним звоном.

48

Крупно: рентгеновский снимок в дрожащих руках. На снимке — белые полосы с размытыми очертаниями посередине.

— Обычный перелом со смещением, — говорит доктор. — Будешь лежать тут месяц на растяжке. Повезло. Хорошо, что в песочницу попал, а не на асфальт. Зачем тебе понадобилось прыгать из окна? Хотел умереть? Рановато.

Он подходит к раскрытому окну, вынимает из кармана халата пачку сигарет. Смотрит на пыльные тополя июля.

— А мне самому иной раз помереть тут хочется. Чего я забыл в этом Таганроге? Ты как на ноги встанешь — беги отсюда. Мне уже сорок четыре. Никуда не убегу. — Он достает блестящую металлическую зажигалку. — Вот, пациент благодарный подарил. Тут что-то по-английски, гравировка, но я не понимаю. Совсем. И уже не пойму.

Он закуривает.

А я выгляжу как горе-герой веселой комедии. Слепленная пьяным Фидием нога устремлена пяткой в грязную лепнину. Рот сатирически искривлен: вывих челюсти. Отчего не могу говорить.

Входит медсестра:

— Антон Павлович, там дама с собачкой пришла.

Доктор смотрит на медсестру в полупрозрачном пышном халате:

— Не Павлович, а Лаврович. Когда ж вы запомните? И что за дама?

— Собачка у нее хромает, а ветеринар их районный умер вчера.

— Счастливец! От чего?

— Я не спросила. Узнать?

— Узнай поскорее. Как без этого лечить? Никак.

— Хорошо, Антон Петрович.

— Стой! Лика, я пошутил.

— Я не Лика, а Лина.

— Ну, Лина. Гони эту дуру с собачкой. Совсем меня уже за человека не считают? И увези этого пациента. Он маленький, легкий.

— В шестую палату?

— Зачем? В седьмую.

49

Вечером после кладбища я, потный, сижу на разогретой скамейке у подъезда малосольным грибком. Я жду Катуар. Она вернется, она прилетит, найдет меня по запаху, по неверным следам, по разбросанным обломкам сюжетов. Как уже прилетала, принеся волшебные кремы и щетку цвета майской травы.

— Э, хозяин, что так долго сидишь? — из-за спины нападает дворник-таджик. — А велосипед где?

— Слушай! Ты тут всюду ходишь, не видел девушку с белом платье, на плече буква «А»?

— А?

— Буква «А».

— Я, хозяин, голову от земли не поднимаю. Продашь велосипед?

— Уйди, ты нам мешаешь.

— Кому?

— Скройся в траве!

Я сижу очень долго, пересчитывая свои позвонки и сжимая могильный телефон. Темнеет. Звенят далекие бутылки с отравленным пивом, матерится пузатенький тролль, разглядывая царапину на траурной дверце машины, мальчик на прыщавых роликах слушает рэп — вдохновенно, как реквием. Каждому находится дело по душе в спаленной закатным солнцем Москве, в бензиновом мега-рае, в целлофановом трэш-угаре.

Рука вздрагивает, звонит телефон. Не смотреть. Просто ответить. Но — после третьей петушиной вибрации. Марк, держись.

— Да! Я слушаю.

— Папа? Это я. Привет.

— Здравствуй.

— Куда ты, а куда ты опять пропал?

— Никуда. Я здесь. Около своего подъезда.

— Почему около подъезда? Ты не хочешь домой?

— Я жду Катуар.

— Принцессу? Из песочного, из моего песочного замка?

— Что? Да. Слушай, я очень занят. Потом позвоню.

— А когда?

— Потом. Все, пока.

Поднимаюсь и встаю перед бронированной дверью подъезда. А вдруг Катуар прокралась и уже ждет меня дома? Да! Она так и сделала, плутовка. Так и поступила, хитрая птица! Взломать замок! Искорежить толстую сталь! Наверх! На двадцать третий этаж!

…Лягарп на тахте сложил лапки покойником, смотрит тусклыми пуговицами на лампочку, ждет несбывшийся абажур. Рядом с ним остывший журнал, раскрытый на дельфийском заголовке: «Ушла безвозвратно». За окном красными огоньками подает сигналы бедствия Университет.

Я боюсь входить в ванну и встретить их, своих новых жильцов, которым мне нечего больше сказать.

Ами! Как мне сейчас не хватает ее. Моей спасительной Ами. Ударение строго на «А».

50

Библиотека МГУ. Четырнадцать лет назад.

На широком столе ветхим манхэттеном возвышаются стопки книг. За ними прячется тощая старушка в сером платье с кружевным белым воротником, сколотым брошью — серебряной буквой «А» с кокетливым наклоном и тремя рубинами на средней изогнутой черте. Старушка покрыта сепией. Голограмма из сталинских лет. Цветок сушеной акации в забытом конверте.

Старушка крепко держит пальцами на безопасном расстоянии перед глазами журнал «Герои и героини».

— Здравствуйте! — Тревожу старушку.

— Добрый день, юноша! Вы с заказом?

— Да. Мне надо…

Она бросает на пол журнал, триумфально глядит на меня, потирая сухими пальцами брошь:

— Актриса рассказывает, как от нее ушел муж! Прямо в этом журнале! Вы, кстати, не женаты еще?

— Нет.

— Тогда вам не понять моего гнева. Женитесь — приходите!

— Извините, я за книгой.

— Хорошо, я поняла, что не за пивом. Но как такое можно рассказывать на всю страну?

— Не знаю. А что за актриса?

— Какая разница? Вы их различаете, что ли? Актрис в стране должно быть не больше шести. В крайнем случае — семь. Тогда и мужья никуда не пойдут и кино будет совсем другое.

Бух, который вытянул свои бледные ноги неподалеку, посреди зала, с томом Ключевского в руках, провозглашает строгим шепотом:

— Простите, вы не могли бы потише говорить?

После этого он удивленно кивает мне, рассматривает меня несколько секунд, как вяленую кильку в Третьяковской галерее, и опять читает. Заметно, что не сразу может постичь ключевские фразы: поражен моей сутулой фигуркой в читальном зале.

Старушка поднимается — по-кукольному легко — ишепчет, сложив ладошки ромбом у губ в сиреневой помаде:

— А где ваш формуляр?

— Что это?

— Вы первый раз в библиотеке?

— Честно говоря — да.

— Вот я и вижу, что вас не помню. А помню я всех. Это меня уже никто не помнит. Разве что ваша бабушка. Вон там картотека, найдите вашу книгу, заполните формуляр… Муж от нее ушел! Нашла о чем рассказать! Ой, сейчас этот баскетболист опять будет браниться. Идите к картотеке, вон там она.

Скорблю у деревянного колумбария. Так, буква «Ш». Выдвигаю длинный гробик с карточками.

Если на таких карточках написать историю, а потом их все перемешать и читать в том порядке, какой выпал счастливому игроку? Можно ли будет ощутить сюжет?

Оборачиваюсь к старушке с брошью. Таясь за книжными стопками, она достает из ящика стола маленькую бутылку водки и наливает в голубую чашку. Бутылку проворно прячет обратно, вздыхает и делает глоток — почти не касаясь фарфора губами. С чувством окрепшего достоинства оглядывается, замечает мой телескоп. Подвигает одну из стопок так, чтобы скрыться за ней, уйти от погони.

Пропала старушка.

Не бывает, добрый Бенки, лишнего человека в сценарии. Никто не может пролезть на участок садовника-драматурга из простого честолюбия: «Позвольте я пару реплик тут оброню? И сразу уйду!» Пускать даже самую мелкую тварь на территорию можно только по спецпропускам, где обозначена цель визита. «Заставить героя вспомнить друга детства», «Произнести фразу, которая станет названием фильма», «Добавить комизма в драматической сцене, а то к этой минуте все немного заскучают». И старушка не зря подливала водки в огонь. Ты, Бенки, ее еще увидишь.

— Ты что ищешь?

Рядом уже стоит Хташа, улыбается, держит в руке веером четыре формуляра, Настигла, мымра, застукала.

— Я? Ничего особенного.

— Помочь?

Да, пусть поможет эта зубастая, пусть сыграет для меня хоть мелкую роль, одну за четыре года бездарных репетиций.

— Мне нужен Шильдер.

— Неужели? А что именно — «История Павла Первого», «История Александра Первого», «История Николая Первого»?

— Ты все их читала, что ли?

— Все. Я же учусь на истфаке.

— Мне нужна история Александра.

— Похвально. Хотя он был у нас на втором курсе, если ты помнишь.

Быстрый кадр: Карамзин на диване фон Люгнера умиротворенно раскрашивает густой красной гуашью книгу в темно-зеленой обложке. Входит папа, Карамзин-старший, задев лампочку непокорной головой. В руках у него дрожит полиэтиленовый пакет с надписью «Компьютеры, Ксероксы, Факсы. Фирма „Бонапарт“. Улица Кутузова, 18/12».

— Так и знал, что ты тут. Ты что делаешь, сыночка?

— Книжка про алые паруса, а сама цвета зеленого. Явсе исправляю.

— Какой ты молодец! А я тебе принес исторические книжки…

Хташа перебивает доброго папу:

— Но тебе их не выдадут. Они только в профессорском зале. Это дореволюционное издание. А тебе срочно?

— Да, очень. Но у Карамзина они были…

— У кого?

Папа Карамзина разворачивает пакет, преодолевая вагонный тремер в руках, достает четыре благословенных тома.

— Вот, смотри! Это история царя…

— Спасибо, папка! — смеется жадный Карамзин. — Давай все четыре. Прочитаю, узнаю, чем дело кончилось. А не понравится, сам все исправлю.

— Ага, а я пока прилягу. — папа сладострастно разминается на диване фон Люгнера. — Как же тут хорошо, тихо, как в склепе. А у меня в ушах все поезд гремит. Вроде привык, а гремит.

Карамзин берет первый том Шильдера и оставляет пальцем отпечаток алой гуаши прямо на первой букве имени императора Александра.

— У меня дома есть Шильдер. Пойдем, я тебе дам. Ты как будто решил взяться за ум. — Хташа снова показывает в улыбке зубы, пособие по занимательной стоматологии.

Я не стану объяснять Хташе, что умнику нужна эта книга для порнографического сценария: Мир Мирычу очень понравилась моя идея.

У императора Александра был долгий роман с княгиней Марией Нарышкиной. О нем знал весь двор, все гвардейские полки, все львы и сфинксы на набережных Петербурга. И Елизавета Алексеевна, Lise, печальная императрица. И муж, балбес обер-егермейстер Нарышкин.

Пусть встретятся Мария и Александр в покоях Зимнего, при свете софитов, пусть кувыркаются на ампирном ложе, бросая в поту реплики о судьбах России. «Теперь на колени, да вот так… теперь поднимись с колен! теперь о крестьянском вопросе, ноги выше… а теперь о конституции для Польши… ты сама ведь полячка… глубже, глубже надо постичь вашу натуру…»

А зритель посмотрит, упираясь своим скипетром в экран. Значится, так и запишем.

Да, гнусность, Бенки. Но тысяча долларов на паркете Зимнего не валяется. Куплю малиновый пиджак, и рыжая Румина порозовеет от восторга.

Может, даже хромать перестану. Подрасту наконец.

Чем я не историк?

— Я живу совсем близко, — Хташа показывает формулярами за окно. — Пойдем? Я заказ оставлю на завтра, все равно уже устала.

— Пойдем.

— Ты же голодный наверняка?

— Бух меня кормит.

— Да, я знаю, он тебе и книги приносит из библиотеки. Вон он сидит, к экзамену готовится. Сейчас ему точно не до еды.

Бух поднимает голову:

— Могли бы потише, а?

Хташа отдает формуляры старушке с брошью. Та принимает их осторожно, медленно, как осенние листья, и подмигивает мне:

— Вы так и не будете ничего заказывать?

— Нет, спасибо.

— Как славно! Совет да любовь.

Выходим из читального зала, я пропускаю Хташу вперед, смотрю на ее задок в тощих джинсах. И горький настой подорожника заполняет мои артерии. Зачем я иду за ней? Какой тут сюжет? Взять холодный формуляр и тут же сдать его первому попавшемуся на улице маньяку-библиотекарю. Забирай вместе с этой мымрой и всеми ее тридцатью тремя зубами!

Ах да, старик Шильдер. Нарышкина. Тысяча долларов. Пиджак. Румина. И покушать в придачу. Бычок-песочник — прожорливый рыбец.

51

Я уже не вижу, как старушка в читальном зале делает еще один беспечный глоток из голубой чашки, произносит шепотом «Фу!», улыбается бороде Ключевского на портрете и вытирает рот одним из хташиных формуляров. Лиловая помада оставляет след в истории.

52

— У папы два дня назад был сердечный приступ, — рассказывает Хташа, лишь бы не молчать при падающем снеге. — Мы так перенервничали!

— Тогда, может, не стоит мне к вам идти?

— Он всегда в своем кабинете, мы не будем ему мешать. Что-то случилось на работе. Но он никогда не рассказывает о своих неприятностях. Где ты был на Новый год?

— У себя, в общаге.

— Ой, там, наверно, очень весело!

— Очень.

Это веселье, Бенки, стоит увидеть.

Наша комната в общаге. Я боком лежу на кровати — нога в сморщенных тапках, рука подпирает висок — смотрю на экран телевизора. Рядом, в моей телесной излучине, сидит Бух, превратив меня в спинку канапе. У Буха сжаты кулаки, ноги дрожат, отчего все здание вибрирует. За окном — разрывы петард. По телевизору — девичьи стоны, продукт Мир Мирыча. Мужской голос произносит пугающим баритоном: «Студия „Потемкин“ представляет»…

Бух спрашивает, не глядя на меня:

— А у тебя хоть раз было?

— Нет.

— У меня с тренершей было. Ладно, выключай. Что мы как два дурака в новогоднюю ночь? Давай поедим еще. Чего я столько наготовил?

— Сыру мало купил.

— А ты денег мало дал. Кстати, что ты от Хташи бегаешь? Хорошая девочка, в баскетбол немного играет.

Один мой тапок падает на пол.

Бух!

Хташа бросила в меня снежок и смеется, как в глупом советском кино, когда скрипки-энтузиастки лихачат за кадром.

Дальше сцена очевидна. Я должен обернуться, засмеяться (шапочка с кургузыми оленями набекрень), схватить бойкую подружку, нежно опустить в услужливый сугроб, она повизгивает в горячем снегу, мое лицо склоняется над ее румяными щечками, она затихает, и в московском безмолвии я шепотом произношу: «Дура ты, ненавижу тебя, плетусь за тобой ради миски с потрошками. Чтоб ты тут околела, мымра!»

— А мы уже пришли! — Хташа рукавицей показывает на один из четырех бастионов, что с античным величием охраняют главную башню Университета. — Вот мой подъезд.

— Разве тут живут?

— Конечно! — Хташа открывает передо мной высокую дверь на вечных пружинах. — Живут. Эти два корпуса жилые. Профессорские.

— Я не знал.

— Что ты стоишь, как завороженный? Проходи. Я пока снег с сапог отряхну. Папа привез сапоги из Германии, следит, чтобы были в чистоте, а я по снегу набегалась… Проходи.

И я вхожу. На тоненьких ножках, в мокрых носках.

Под эти своды ступают исполины, гиганты, циклопы. Поклонись им, ничтожный, скорее, их мраморным лестницам, блестящим перилам, тяжелым светильникам, могучей лепнине, выдающимся урнам, непобедимым колоннам, великому лифту, гениальному полу.

Я допущен сюда, ах, какой дивный вечер, и от счастья такого я обязать издать клич первобытный. Ощутить свое тело, развернуть свои плечи. Стать немножко титаном. Ну, бычок-песочник, давай! Пусть Москва отзовется величавым мраморным эхом.

— Эй! Я здесь! Ээээй!

— Что значит «Эй»? — отвечает злобное эхо. — Что значит «здесь»?

Вахтер с лубянской выправкой, в жилетке на собачьем меху, поднимается из-за грозного стола. Я не заметил вахтера, так он слился с величием момента.

— Ты куда пришел вообще, а? — вахтер тянется к отставной кобуре. — Ты знаешь, кто тут живет? Иди быстро отсюда, пока не накостылял. Шантрапа!

— Василий Иосифович, вы что? — вступает Хташа за кадром. — Это ко мне.

Вахтер приветливо хрюкает и отдает Хташе честь недрожащей рукой:

— К тебе? Тогда понятно. Только что ж он вопит тут?

— А вам жалко, что ли?

53

Потом захватывающее действие перемещается в лифт, где дверь с гремучим гербом и большие матовые кнопки, каждая, как ночник. Гул вышколенного мотора. Я вижу маленькое лицо испуганного жучка: мое отражение в зеркале. В глубине отражения, в потерянном фокусе, магически улыбается Хташа, светятся зубы.

— Ты суп будешь?

— Суп?

— Да, у нас Роза делает прекрасные супы.

— Роза?

— Домработница. Которую я хотела прислать прибраться у вас в комнате. Будешь суп?

— Я?

— Ты!

— Наверно… А вы сами не готовите?

— Мы? — Хташа отряхивает воротник дубленки, в мое горячее лицо летят брызги. — Роза, кажется, харчо сделала.

— А сыр у вас есть?

54

Баста! — как говорят в моей Италии.

Я отворачиваюсь от позорных флешбэков и разглядываю здание Университета — чертог, где до сих пор живет Хташа. Мымра. Нет, нельзя так ее называть, Катуар будет сердиться. Катуар! Я вздрагиваю, озираюсь. Секретер, бюро, тахта с Лягарпом. На стуле с зеленой атласной обивкой кучка маленьких звезд из фольги, их вырезала Катуар. Где она? Где моя Птица? Уже поздно. Не долетит в темноте.

Из прихожей доносится осторожный поворот сюжета — ключ в замке.

— Катуар! — Я поскальзываюсь на коричневой плитке в прихожей, и падая, цепляюсь за канделябр. Будь проклят Брюлович со своим дизайном!

— Господи, да что с тобой! — Роза входит и помогает мне подняться. — Подсвечник уронил. Он же антикварный. А я иду мимо, смотрю — свет горит, и решила зайти, проведать. Как дела?

— Хиштербе.

— Что? Опять что-то свое говоришь, непонятное. Адочка тебе привет передает, очень скучает.

— Роза, — я кидаю в угол канделябр с его героическим прошлым. На светлой плитке проступает трещина, сочится кровь. — Что ты пришла? Я не тебя ждал.

— Ой, какой-то ты чумной с годами стал. Злой. Раньше ведь не такой был.

55

Падаю снова, теперь во времени, возвращаюсь в постылый сюжет — за тринадцать лет до прихожей и канделябра. В профессорский корпус.

Роза, которую сегодня вижу впервые, ставит передо мной тарелку с ярким супом.

— Кушайте, пожалуйста!

Хташа, сидящая напротив, морщит упитанный нос:

— Роза! Я же говорила тебе столько раз — не кушать, а есть.

— Ой, ну он такой голодный-несчастный, хочется с ним поласковей. — Приставляет к тарелке антикварную ложку с ажурным черенком. — А я пойду, не буду мешать. Надо фарфор протереть, ковры пропылесосить, что еще? Ах, да! Еще в магазин сходить.

— Сыр купи! — повелевает Хташа.

— А какого?

— Разного.

Я алчно зачерпываю ложкой пестрое озеро. И, глядя сквозь пар, вспоминаю, что последний раз ел суп в Таганроге, когда бабушка сделала прощальный обед. Я с ней очень давно не говорил.

— Хташа, а можно от вас позвонить по межгороду? Япотом отдам деньги.

— Звони сколько хочешь. Не надо никаких денег. Папа столько тратит на международные звонки, что от твоего мы никак не разоримся. Ешь, не волнуйся!

Я бережно подношу ложку к лицу, сам себя причащая. Сейчас я стану блаженным. Не дрожи, рука, не дрожи. Не скули, левая нога. Что с тобой, глупая? Тебя вдохновляет эта квартира? Ты хочешь гулять по этим чертогам, топтать бескрайние ковры, лежать на чудо-диванах? Да, храпы и скрипы Буха опротивели. Как и сам он, зануда с мячом. Еще один курс, а потом? Таганрог, вонь мутных азовских вод, непобедимые блины, Перун и Ярило под окнами, и Вечность. Мой переулок. Как страшно жить!

— А ты не бойся!

В кухонные врата ступает высокий человек, командор в алом шелковом халате. Он держит трубку и ведет разговор, не замечая нас:

— Не бойся! Пиши еще главу, приходи ко мне, я посмотрю, дам советы. Когда? Давай завтра вечером. Жена с дочкой пойдут в театр, нам никто не будет мешать. Все, договорились. Целу… — он наконец различает за круглым столом меня и Хташу. — Эээ, до свидания. Ауфвидерзейн.

Кладет трубку на стол, опирается на него (стол ахает). Смотрит на меня взглядом палача. Я застываю с ложкой, харчо дрожит в руке. Плеснуть бы этим харчо в лицо командора, чтоб завыл, чтоб по полу катался. А потом взять бы саблю (я видел в гостиной ее, на стене), порубать на куски всю эту квартиру и кричать сладострастно: «Врешь, не возьмешь! Я за сыр не продамся!»

— Папа! — улыбается Хташа. — Это мой однокурсник. Он…

— А мы прекрасно знакомы! — перебивает ее профессор Бурново.

Ложка не выдерживает и падает в обморок, одарив мои колени пылким харчо.

Как славно скользит сюжет, будто все это уже было. Да, Бенки, нужны и такие ходы, дерзкие и простые. С виду комедия, а присмотришься — драма. Или наоборот? Надо героя помучить, пусть потеряется в жанре, несчастный, и пусть знает, что автор безжалостен. Пусть сражается сам, голыми ручками, ажурной ложкой. Нет, ребята, пулемет я вам не дам.

56

Через тридцать восемь минут я, наряженный, как Петрушка, в широкие спортивные шаровары Бурново, вдыхаю ароматы сыров, что Роза преподнесла на обильном блюде. Потею, не смею дотронуться. Бурново сидит напротив нас с Хташей, наливает в искристую рюмку водку из морозной бутылки.

— Папа, ты уже третью пьешь! — Хташа скорбит. — Утебя сердце!

— Сердцу водка только помогает! — Он выпивает, сладко чавкает и ставит на стол рюмку с праздничным стуком. — Так что же, молодой человек, вы все же намерены взяться за ум?

Хташа мягким тапком наступает на мою левую ногу, передает под столом мольбу: соглашайся, и будешь тут счастлив.

— Вы знаете, профессор, мне так нравится ваша огромная квартира, ваши сыры, ваша сабля в прихожей, ваши гипсовые бюсты на книжных полках, ваша стиральная машина, которая сейчас облизывает пеной мои штанишки, ваша пышная Роза и все другие цветы, что я возьмусь за ум, возьмусь за жалкие сиськи вашей дочери, лишь бы не возвращаться отсюда к Буху и его Брунгильде.

Нет, Бенки, шучу. Я отвечаю иначе:

— Я очень люблю историю, просто не успел к экзамену подготовиться. Ко мне приехала бабушка, и я показывал ей Москву.

Тапок Хташи хихикает. Я закручиваю трепетным пальцем волосы на затылке.

— Хорошо, молодой человек, бабушка — это, конечно, причина. Экзамен вы пересдадите. Только что же вы так тогда раскричались?

Хташа ловко опережает мой мучительный ответ:

— Он очень извиняется. Он просто очень нервничал.

— Нервничал? Но кричать-то зачем? У меня такой случай впервые. Но раз дочь говорит… А думали ли вы уже над темой будущего диплома?

Надо мгновенно увернуться от удара, враг занес над головой саблю.

— Да, конечно. Я бы хотел написать о Федоре Кузьмиче.

— О старце? Неожиданно. А почему о нем? Фигура весьма спорная.

Говори, Бурново, говори. Ты сам себе ритор. А я пока буду нежиться в твоем баритоне, украдкой есть сыр, ублажать свою левую ногу.

— Фигура очень спорная, — Бурново поднимается, сдвигая вековой стол. — Собственно, откуда весь этот ажиотаж взялся? От вечной иррациональной русской любви к царям-страдальцам. То Иоанн Антонович, младенцем скинутый с престола Елизаветой, то Петр Третий, свергнутый муж Екатерины — не побоюсь этого слова — Великой… Смерть Александра Первого казалась загадочной для многих. Действительно, странно: в сорок восемь лет, будучи крепким и любвеобильным мужчиной, внезапно умереть от горячки. Когда гроб доставили в Петербург, мать Александра, по некоторым свидетельствам, взглянув на покойного, воскликнула: «Это не он!». И тут, спустя двенадцать лет после похорон, возникает этот загадочный сибирский старец. Да, высокий, да, в чем-то схож с покойным императором, но что еще? Ничего! Только народное желание увидеть царя, сбежавшего с престола и замаливавшего остаток жизни грех отцеубийства. Конечно, сам сын своего папу Павла Первого не душил, но молча заговор благословил, чем всю жизнь потом действительно терзался. Федор Кузьмич был очень набожен, после смерти на его коленях обнаружили мозоли от частого стояния в молитве. Это уже повод заподозрить в нем царя? Вялый аргумент, согласитесь. Обращался к приходившим он на украинский манер — «панок». Неожиданно для того, кто на Венском балу покорял сердца главных красавиц Европы, не так ли? По одной из версий, бывший царь после бегства из Таганрога скрывался несколько лет в Киево-Печерской лавре, там, конечно, он мог допустить в свою речь украинизмы… Однако, что выдумывать версии, как возникло слово «панок» в лексиконе тихого богобоязненного дедушки? Достаточно обратиться к источникам. Медики, которые находились возле Александра в его последнем вояже, тщательно вели дневники; Императрица писала письма в Петербург, где подробно излагала все события в доме таганрогского градоначальника; Петр Волконский, Дибич, да еще куча придворных — все фиксировали происходящее, и каждый описывал угасание, агонию, смерть. Все сговорились? Загримировали под царя умершего за несколько дней до этого солдата? — А по многим версиям, «царского происхождения» старца именно случайный солдат был главным претендентом на должность трупа в царском гробу! Предположим. Аслуги? Верные камердинер и кучер? Их, простолюдинов, тоже вовлекли в заговор? И так запугали, что они даже на смертном одре не признались. А Александр жил себе в Сибири да молился. Гарун аль Рашид какой-то, а не повелитель одной шестой части суши, победитель Наполеона! Этот миф очаровал даже Льва Толстого, и он начал уже в 60-е годы писать что-то вроде автобиографии старца, где в начале есть слова: «Бегство мое совершилось так…» К счастью, вещь осталась неоконченной, иначе гений Толстого окончательно убедил бы всех: царь скрывался под именем старца Федора Кузьмича и умер в Сибири в 1864 году. А последний аргумент в пользу Александра-беглеца возник в 1921 году. Якобы при вскрытии большевиками царских гробниц Александра на месте не оказалось. То есть после пышных похорон тело ненужного уже солдата выбросили из венценосной усыпальницы. Но тут нет никаких прямых свидетельств! Рассказы о пустой гробнице появились в эмигрантской печати: пишущий слышал от того, кому рассказывал некто, кто узнал от имярека, что будто бы… Слишком сложная цепочка, слух по мотивам. — Бурново наливает водки полную рюмку, пересохло в гробу. — Так что крепко подумайте, молодой человек, стоит ли браться за этого сомнительного персонажа. — Выпивает, зажмурившись. — Ух! И хватит о нем. А кем вы вообще намерены стать в этой жизни?

— Я пока не решил точно.

— Скажу честно — историк из вас вряд ли получится. — Бурново улыбается, поглаживая бакенбарды.

— Папа, он очень старается, — Хташа проводит шершавой ладонью по скатерти.

— Да? Пусть старается. Но муза Клио — капризная барышня. Скажите, молодой человек, — Бурново садится, скучает. — А что вообще в мире делается?

— Стабильности нет.

— А у вас там в Таганроге что теперь интересного?

57

Герой вспоминает, размякнув от сырного яда. То есть флешбэк во флешбэке. Матрешечник, а не сценарист.

— Добрый день!

На фоне белой двери моей больничной палаты, в рамке рассохшегося косяка возникает образ: юноша с улыбкой сатира, в руках — обаятельный мягкий пакет. Это, Бенки, нужный нам персонаж. Он уже выглядывал между строк, пусть теперь выступит смачно, чтобы зритель его полюбил/возненавидел.

— Меня зовут Сильвер. Фамилия — Требьенов. Я буду с вами в одной палате, вы не возражаете?

— Заходи, заходи, — машет старый курильщик в майке, сидящий на кровати, что напротив моей. — Тут вон парень с переломом, и говорить пока не может — челюсть. А у тебя что за болезнь?

— О, у меня масса болезней. Наш таганрогский климат совершенно для меня непригоден. У меня обнаружили язву, подозрение на гастрит, еще повышенное артериальное давление, — Требьенов кладет пакет на тумбочку. — Шумы в сердце, затемнение в легких…

— А голова? — взволнованно спрашивает старик. — Голова как?

— Часто болит. И аллергия на чаек.

— Как это?

— Представьте себе. Такое тоже бывает.

— И такой молодой! Лет двадцать пять?

— Нет, мне всего семнадцать. Просто у меня уже началась алопеция…

— Что?

— Облысение. Тоже от климата.

— Как же быть?

— Менять климат. Нужен хороший здоровый климат. Так что придется мне переехать в другой город. И я уже знаю в какой. Мне надо в Москву. Там нет моря, нет чаек, интересная жизнь, хорошие люди и прекрасная еда. Москва меня вылечит. — Требьенов снимает потертое покрывало с постели, складывает и вешает на решетку стальной кровати. — Москва — это настоящее лекарство.

И вжжжжж! Обратно — в наше время. Кружится голова, чуть тошнит от таких перелетов. Терпи, Бенки. Хорошо собранное кино должно вызывать приступы мармеладной рвоты на виражах.

58

Зал ресторана «Наше все» берем панорамой.

Это уютная стихия утренних богов столицы. Через сорок минут, после кунштюк-завтрака, они вознесутся, могущественно взмахивая полами плащей, в кабинеты с бездонными мониторами, и станут жестокими, подлыми, алчными. Но пока у них есть время для разрешенного благодушия, для ароматной беседы. Пиджаки опустили плечи на спинках стульев. Официанты приносят в теплых ладонях пепельницы и колотый сахар — в хрустальных вазочках, бежевый и белый, раскладные табуретки под дамские сумки.

Камера ласково оглядывает зал с голубыми сорочками и прозрачными блузками, за кадром звучит мужской диалог:

— Смотри, вот эта очень милая.

— Знаю я ее прекрасно! Уж сколько раз…

— И как?

— На мой вкус — ничего особенного. Но можно для разнообразия.

— А эта?

— Ой, ну она совсем жирная. А тебе нравится, что ли?

— Не кричи так, я тебя слышу хорошо.

— Боишься, меня сюда больше не пустят?

Сдвоенный смех.

— Хорошо, а ты бы какую выбрал?

— Я? Не знаю. Я вообще не по этому делу. Я рыбу не очень.

И вот они появляются в кадре. Склонились над меню. Первый в очках (золотая оправа почти незаметна), с добротной английской фигурой и экономными жестами. Эдвард Булатович. Второй — с местечковыми щечками, сытой улыбкой и коммунальной порывистостью. Борис Мельхиорович.

— А щуку фаршированную пробовал тут? — продолжает глубоководный допрос Эдвард Булатович.

— Да. Да! Но мясо мне все же интересней. Кролик с потрошками здесь очень неплохой.

— Тяжеловато, не находишь?

— Ну, жаркое из петушка.

— А лососина с травами?

— Симпатичная, согласен. Но выбрал бы утиную грудку в вишневом соусе.

— Ты же из Одессы, Боря! Что тебе эти грудки?

— Именно поэтому! Наелся я вашей рыбы, что хоть топись! Так что взял бы свиную ножку, заправленную белыми грибами.

— Ладно, оставим. А десерт?

— Погоди, Эд! Ты пролистнул холодные закуски. Где твоя логистика? Забыл в машине? Убери-ка руку! Вот! Салат из рукколы с пармским сыром!

— А винегрет с кильками?

— Ты как знаешь, у тебя вкус безупречный, но он ни с чем не монтируется.

— Сложный ты человек, Боря. — улыбается. — Помнишь, на фестивале в Риме, когда мы были первый раз и ты взял в ресторане прошутто…

— Прошу! То не вспоминай лучше!

— А в Берлине, когда…

— Привет, мальчики!

Крупно: морда голой собачки. Она подмигивает.

Собачка лежит на руках знатной дамы в зеленом платье с вырезом почти до самого сердца. Дама пахнет лаймом и ладаном. Садится за отдельный столик, целует собачку.

— Оооо! — радуется Борис Мельхиорович. — Как приятно вас видеть! Как успехи?

— Хорошо. А у вас?

— Мутим наш фестиваль. Приезжайте!

— Непременно. Я еще ни одного не пропустила.

Борис Мельхиорович отгораживается от дамы меню и метко спрашивает Эдварда Булатовича:

— Слушай, а что это за телка?

— Не знаю. Я думал — твоя подруга.

— Нет, не моя. Но лицо жутко знакомо.

— И морда.

— А?

— Морда собаки.

— Мда… Собака мерзейшая. Как же ее зовут? Бриджит? София? Джина?

— Не знаю.

— Пусть будет София-Бриджина! И черт с ней, с этой телкой, на фестивале разберусь! Ты слышал, что Фишка опять отчудил на съемках у усатого?

— Не помню, может быть, — Эдвард Булатович двигает плечами, проверяя их надежность после тренажеров. — Я уже столько слышал о нем историй…

— Отличная история! Он же перед съемками поклялся усатому, что не будет пить.

— Да, как обычно. И что?

— Примерно месяц героически держал оборону. Но организм вдруг сдался — на каком-то деньрождения.

— Дне рождения, — суфлирует Эдвард Булатович.

— И напился, — Борис Мельхиорович не замечает грамматику. — Наутро приходит на съемку. От него — перегаром на всю площадку. Глазки бегают — явно в поисках пива. Усатый орет. — Борис Мельхиорович переключает в горле регистр и голос становится сиплым, как у простуженного бобра. — «Все! Я тебя выгоню! Я сделаю так, что ты вообще не будешь нигде больше сниматься! Никто тебя, алкаша, не возьмет!» А Фишка смотрит на него, смотрит и говорит: «Слушайте, ну сколько вам еще осталось? Лет пять — не больше. Я подожду».

Борис Мельхирович хохочет, обмахивается хрустящей салфеткой. Официанты вокруг улыбаются. Солнце искрится на гусарских ложках и вилках. Всем хорошо этим майским утром.

— Где же Марк? — Эдвард Булатович сдвигает манжет, под которым леденеют куранты с бриллиантами.

59

А я у входа. Съезжаю с седла Бенки, бережно перекидывая через раму левую ногу, источник вдохновения. Привратник в черной ливрее, отставной козы барабанщик, кланяется в пояс:

— Милости просим, сударь! Скакуна дозволите в конюшне припарковать?

— Да, дозволяю.

Привратник берет под уздцы голубой велосипед.

— Добрый конь, добрый.

— Напоить его! И овса побольше!

— Будет исполнено, сударь!

Двери учтиво отворяются.

— Вас уже дожидаются. Да-с. Проводить?

— Спасибо, голубчик, не утруждай себя. Найду как-нибудь. Не впервой тут.

60

Эдвард Булатович приподнимается, спортивно улыбается, протягивает руку:

— Марк, рад тебя видеть!

Борис Мельхиорович подает ладошку, словно для поцелуя:

— Марик, здорово! Ты что такой потерянный? Как сценарий пишется? Йорген сказал, ты что-то гениальное создал там. По степени разрушительности, — смеется. — Садись уже!

Официант, слепленный из мягкой глины, отодвигает стул:

— Прошу, сударь!

— Спасибо, голубчик.

Сударь садится.

— Меню, сударь.

— Спасибо, голубчик.

— Воды принести, сударь?

— Неси, голубчик.

— Еще что-нибудь, сударь?

— Да!

— Слушаю, сударь!

— Скажи честно, не обрыдло тебе это все? Сударь! Милости просим! Извольте кушать!

— Никак нет, сударь.

— Ну, кушай, кушай!

Борис Мельхиорович трогает мое запястье:

— Ты что такой злой сегодня? Похмелье?

— Нет.

— А что?

— Скажите мне, судари, вы не знаете такую девушку…

— Мы многих девушек знаем, — Борис Мельхиорович берет три куска сахара. — А что?

— Она диалоги пишет…

— Имя назови уже! — Борис Мельхиорович жонглирует белыми кусками.

— Борь, что за цирк? — Эдвард Булатович хотел бы поморщиться, но воздерживается от складок на лице.

— Имя! — Борис Мельхиорович ловит ртом все три куска подряд. — Хрм, хрм, мммм, хрм…

В зале раздаются хлопки и крик «Браво!» То восхищается нетленная блондинка, главный редактор журнала «Крем де ля крем» — отдыхающая после изнурительной ночной охоты с черной пантерой на поводке. Борис Мельхиорович звучно встает и кланяется. Садится, еще перерабатывая хорошо поставленными зубами крошки сахара:

— Так имя какое?

— Не знаю.

— И скажи мне на милость, зачем тебе девушка без имени? Других нет?

Эдвард Булатович манит официанта поворотом головы.

— Давайте закажем что-нибудь и поговорим с Марком о нашем деле.

— Давайте! — мгновенно соглашается Борис Мельхиорович. — Давайте пожрем наконец.

— Боря!

— Хорошо, Эд, покюшаем! — Борис Мельхиорович меняет лицо и становится гнусным китайчонком.

— Дайте мне сырники, — Эдвард Булатович кладет руки на стол. — С медом.

Глиняный официант кланяется:

— Хорошо, су…

— Заткнись, умоляю! — вскрикиваю я.

В ответ собачка, что на руках у зеленой Софии-Бриджины, с ненавистью тявкает.

— Монтсеррат, ну что ты? — София-Бриджина ставит чашку кофе мимо блюдца. — У нас все хорошо, милая.

Собачка тявкает громче, отчаянней, протяженней, три раза.

Из другого угла доносится ответный, но не убедительный лай. Собачка на мгновение замирает и тут же, дергая мордочкой, практикует колоратуру. Но и второе сопрано теперь звучит уверенней. Нарастает. Но наша собачка прорывается со своим соло. На втором этаже ресторана вступает дуэт невидимых микрособачек. Наша собачка на правах примы переходит в другую тональность. Остальные яростно придерживаются своих партитур. Аллегро! Кресчендо!

София-Бриджина быстро встает и выносит агонизирующую солистку на улицу, за ней спешат холопы, кто быстрей. София-Бриджина успевает полковничьи гаркнуть:

— Машину сюда!

Опера постепенно стихает, лишь недопитая чашка кофе на столике Софии-Бриджины одиноко белеет. Ее, похолодевшую, унесут через полчаса, когда надежды уже не останется.

61

— Пожалуй, продолжим, — Эдвард Булатович разворачивает салфетку. — Марк, у нас к тебе есть предложение.

Борис Мельхиорович усмехается:

— Только не кричи сразу, чтоб мы заткнулись! — Иофицианту. — Мне тоже сырников, но с клюквенным сиропом.

Официант молча уходит.

— Постой! — стреляю ему в спину.

Официант оборачивается, он легко ранен, но держится на глиняных ногах.

— Мне двести граммов водки!

Борис Мельхиорович клоунски вздрагивает:

— Марик, ты что? Ты же не пьешь, когда работаешь! А сейчас вообще одиннадцать утра.

— Без пятнадцати, — тихо произносит Эдвард Булатович.

— Что с тобой происходит? — Борис Мельхиорович портовым жестом толкает мое плечо.

— У меня есть одно предположение, но вам оно вряд ли покажется убедительным.

— Ничего не понял, — Борис Мельхиорович хихикает.

— Марк, — Эдвард Булатович вздыхает. — Если ты не готов к разговору, давай отложим на пару дней. Но дело достаточно срочное.

— Говорите, я же здесь.

Борис Мельхиорович и Эдвард Булатович обмениваются театральными взглядами — так, чтобы было хорошо видно и в последнем ряду бельэтажа.

— Дорогой Марик! Ты знаешь — в начале июня в Сочи открывается главный кинофестиваль планеты. Не перебивай! Я знаю, что ты на наш «Кадропонт» не ездишь.

— Хотя три раза там тебе давали приз, — пальцы правой руки Эдварда Булатовича расходятся на секунду и вновь обретают покой.

— Не говоря уже о телках, которые дают не три раза, а…

— Борь, подожди, пожалуйста с телками.

— Подожду. Так вот, Марик. Мы с Эдом уже с прошлого года делаем другой фестиваль. То есть, телки, конечно, никуда не деваются! Но его… э-э-э…

— Формат, — произносит сухо Эдвард Булатович.

— Как бы другое слово придумать, а? — Борис Мельхиорович щурится. — Не такое смешное. Короче, его концепция становится совсем другой.

— Концепция — тоже смешное слово, — улыбается Эдвард Булатович.

— Не важно! Идея такая — меньше водки, больше смысла.

— Ваша водка, пожалуйста, — официант бережно ставит передо мной графин и стопку. — Какую закуску хотите?

— Закушу словом «сударь». Спасибо.

Официант на удаленном доступе, из-за моей спины, бережно наливает половину стопки.

— Так вот. — Борис Мельхиорович отодвигает водку от меня, словно праздную пешку. — Это будет натуральный кинофорум. Без пузатых халявщиков, без журналистов-алкоголиков, без тошнотной музыки по ночам, без…

— Провинциального акцента, — дополняет Эдвард Булатович и делает стопкой еще один ход, все дальше от меня.

— У нас будет до фига конференций, круглых столов, семинаров и всяких таких тусовок. — Мы теперь очень солидны.

— Респектабельны.

— Да. Полная уважуха. Мы, типа, для интеллектуалов. Для элиты. Крем де ля крем, как говорят теперь у вас в Москве. И, что еще очень важно, для молодых. Мы как бы инвестируем в будущее, как говорят у вас на Селигере.

Я делаю ход пьяной пешкой в свою сторону:

— Хорошо. А от меня какой толк? Я не крем, не элита.

Гроссмейстеры недовольны изменившейся позицией. Борис Мельхиорович снова уводит стопку на дальнее от меня поле:

— У нас будет семинар для молодых драматургов. Марк, ты должен там быть.

— Как молодой драматург? Это комплимент. Тридцать пять лет — отличный возраст, чтоб утопиться в Селигере.

— В жопу Селигер! — Вскрикивает Борис Мельхиорович и озирается испуганным бельчонком. — Никто не слышал? Марк, ты должен вести семинар в Сочи. Бери любые темы. Эстетика смерти на экране. Кровь как смазка для сюжета. Сценарист как самоубийца. Что угодно!

— Про это у нас лучше Литата Богиновна рассуждает. И молодым интересней смотреть на красивую…

— Телку? — Борис Мельхиорович руками описывает полусферы.

— Да, смотреть на красивую телку, чем на хромого карлика.

Борис Мельхиорович и Эдвард Булатович замирают. Противник достал из рукава джокер и бросил его на доску. Надо продолжать партию, но никакой ферзь не перебьет джокера.

— Марик, ты это зря, — с глубоким прискорбием сообщает Борис Мельхиорович. — Ты что, в депрессии? Сценарий не идет?

— Марк, разумеется, этот семинар будет достойно оплачен.

— Тысяча долларов?

— Конечно, больше.

— Жаль. Я так тоскую по этой сумме. Есть в ней дикая красота.

— Что?

— Так. Гур-гур. Нет, судари, никуда я не поеду, — придвигаю заветную пешку на самое ближнее поле.

— Марик, погоди!

Беру пешку в руки.

— Прощайте, судари!

Когда стопка-пешка уже на краю гибели, я замечаю левым углом левого глаза движенье. И жженье.

Всем замереть, умереть, обратиться в колотый сахар!

Кофе в чашках застынь, как вчерашняя кровь.

62

В кафе входит Катуар.

Ставлю стопку на стол.

Да, Бенки, пошляк-режиссер потребовал бы, чтобы рюмка упала на пол и чтоб в ней была не водка, а клюквенный сироп — алые брызги, верх вожделенья. Но я ставлю ее на стол с постным звуком. А теперь и звук пропадает.

Тишина, как тогда, в песочнице. Ноги, как у тряпичного лягушонка Лягарпа. Хиштербе. Надо взлететь обратно, на подоконник четвертого этажа и кричать, чтобы вздрогнули в дальнем прошлом даже Перун и Ярило.

— Катуар!

— Катуар!

— Катуар!

Раздвигая густое пространство, почти падая, задыхаясь от песка, хромой карлик бежит через зал. До чего же потешный. Снимите с него гипсовую маску, пока бежит. А потом Катуар разобьет ее своим носом.

Катуар видит меня. Улыбается поверх головы.

— Да, привет. Ты что так несешься?

— Я увидел… тебя.

— Ааа, понятно. Познакомься — Пам Памов, он писатель.

Да, рядом с ней стоит некто, протягивает мне… это рука? Или ветка, или лопата, не знаю. Может, его зовут Ком Комов, никакого значенья.

— Вот его новый роман.

В руках у Катуар книга, она опускает ее к моим глазам. Читаю название: «Очень много страниц, дайте Букера, что ли?». На самом деле я не различаю буквы.

— Катуар, пойдем отсюда!

— Мы только пришли.

— Катуар, Катуар! Там в конюшне мой Бенки, я увезу тебя на нем. Старая Брунгильда ждет тебя, ржавеет от горя. Лягушонок Лягарп смотрит на лампочку и безнадежно ждет абажура. Нет никаких сюжетов. История сгорела в старом в тазу. У меня ничего нет, кроме тебя. Даже имени.

Пам Памов задумчиво оглядывается вокруг и зевает:

— Куда сядем? Вон Тпруян у окна со своим модельером. Расскажут свежие сплетни. Ты к пидорасам нормально относишься?

Катуар смотрит на меня сверху вниз, в мою бездну:

— Что?

Пам Памов повторяет:

— Я говорю — ты к пидора…

— Марк, что ты сказал?

— Никого нет, кроме тебя. Я поднялся из песка, из пепла, окинул взглядом мир и ничего не увидел. Никого. Пустота. Гур-гур.

Катуар вглядывается в меня, щурится, песчинка попала ей в глаз.

Доносится голос Пам Памова:

— Что употребляем? Какие порошки?

— Только песок, — Отвечаю. — Катуар, выведи меня из пустыни. Я не дойду. Ноги коротки.

Пам Памов смеется:

— Нет, эпизод явно затянут. Вы дурной драматург.

Смена кадра. Флешбек двухлетней свежести. Я и дочь стоим около Воронцовского пруда, глядим на вздорного лебедя. Дочка прикасается к моей руке:

— А вдруг ты… А вдруг ты встретишь принцессу Катуар? Ты полюбишь ее?

— В драматургии не бывает вдруг, — я убираю руку в карман кургузой курточки.

— Что?

— Не может быть никакой Катуар просто так. Ее появление должно быть оправданно.

— Зачем ей оправдываться? Она ни в чем не виновата.

— Дать тебе поиграть в телефончик?

— Нет, не хочется. Значит, ты ее… Ты ее не встретишь и не полюбишь. Ну ладно. Мама тоже говорит, что ты…

— Все, хватит! Дурацкий диалог. То есть разговор.

63

Я на месте. Ресторан «Наше все».

Пам Памов дотрагивается своей веткой до локтя Катуар:

— Пойдем, пидорасов послушаем. Тебе понравится.

Катуар смотрит на меня еще несколько песочных мгновений. Поворачивается к Пам Памову:

— Иди, слушай пидорасов. Забери свой роман. Почитай. Тебе понравится.

64

Я держу ее за руку. Сплел наши сосуды. Теперь я буду частью ее организма. Отключайте анестезию. Покойный дышит. Пульс неровный, но что ж вы хотите?

— Эдвард Булатович, Борис Мельхиорович, это та самая девушка.

Оба гроссмейстера встают. Сырники тают. Манжет Мельхиоровича в каплях клюквенного сиропа. Очки Булатовича в меде.

— Как вас зовут, сударыня? — спрашивает Борис Мельхиорович, похотливо теребя руками салфетку.

— Меня? Очень просто. Катуар.

— Прошу, садитесь с нами, — Эдвард Булатович уже готов обнять Катуар за талию.

Мы садимся с ней напротив друг друга. Она усмехается:

— А кто здесь водку пьет?

— Это комплимент от шефа! — улыбается Борис Мельхиорович. — Хотите?

— С утра? Хочу! — Нос Катуар ждет моих возражений.

— Пей, любимая! За слово «вдруг»!

— Это наречие, — сообщает Эдвард Булатович.

Катуар вздымает мою стопку троеперстием. Гроссмейстеры ухают. Она выпивает.

— Что это было? — спрашивает Катуар.

— А что случилось? — поднимаю графин и смотрю сквозь него, там плавает буква «А» на плече Катуар.

— Это не водка.

Гроссмейстеры хохочут. Эдвард Булатович снимает очки и трет глаза, будто пытаясь вдавить в глубь тяжелого мозга.

— Да, Марик, прости! — Борис Мельхиорович обмахивает щечки салфеткой. — Это вода с витамином С.

— Шут с вами! Вы выиграли-таки эту партию. Тогда у меня, как у проигравшего, есть право обратиться с последней просьбой.

— Валяй, Марик!

— Я поеду на ваш «Кадропонт». Проведу семинар. Но поеду только с ней.

— Не вопрос. Вам два номера?

— Один, — отвечает Катуар и допивает воду прямо из графинчика.

65

Карамзин долго, завороженно стучит по гипсу.

— Ты теперь почти что монумент. Автографы давай, лови момент!

ТИТР: ТАГАНРОГСКАЯ БОЛЬНИЦА, ЖАРА.

Карамзин заглядывает в кружку, что стоит на тумбочке, кричит с восторгом натуралиста:

— А у тебя тут бурная жизнь! Тараканы плавают в чае. Вот этот самый бойкий!

— Ммммм…

— Ты совсем не можешь говорить?

— Ммммм…

Старик с кровати напротив, пропитанный мочой и табаком, кашляет и произносит из-под одеяла:

— Чего ты вопишь, что ты пристал к нему? Не может он говорить! Сколько времени?

— Без пятнадцати шесть.

— Ты ж даже на часы не взглянул. Неужели трудно точно сказать?

— Я говорю только точно. Уже без четырнадцати.

— Чего бабка моя не идет? Сигареты есть?

— Нет, не курю.

— А я бабке своей сколько раз сказал — принеси блок! Нет, говорит, дорого! А здоровье мое ей недорого, которое я угробил на нее?

— Но это мне совсем неинтересно.

— А что тебе интересно, а?

— В данный момент?

— Да!

— Возможность передачи документов HTML. Быть может, слышали про Интернет?

— Что за дураки вы, молодые! А что-нибудь человеческое ты знаешь?

— Да. Могу определить, когда умрете.

— Пошел ты! Спущусь в бойлерную, у кочегара стрельну папиросу.

— А если папироса последней будет в вашей жизни?

— Что?

Карамзин отворачивается от него. Старичок отбрасывает одеяло, представ в майке с истерзанным стирками лицом Элвиса, берет костыли и, матерно кашляя, удаляется за дверь. Карамзин улыбается, снова стучит по гипсу:

— Звук хороший. А ты знаешь, бычок-песочник, что это не просто больница? В этом доме в 1825 году жил Александр Первый, когда в Таганрог приехал. В этой палате был его кабинет. Здесь он заболел. Внезапно, никто поверить не мог. Здоровый дядька и слабел каждый день…

В палату входит вдохновенный Требьенов, напевая песенку веселого онколога. Карамзин затихает, облизывает губы.

— Еще одна справочка! — Требьенов предъявляет нимфам на потолке бумажку ин-фолио с померкшей печатью. — Месяц мучений, зато полная свобода от армии.

— Ты все-таки какой-то дурак, — в печали произносит Карамзин.

— Почему я дурак?

— В армии так интересно, я бы точно пошел.

— Так идите, кто вас не пускает?

— Врачи запретили. А я бы взял автомат и стал бы палить по всем вокруг до последней капли крови. Они бы пытались бежать, а я бы палил. — Карамзин смеется. — Никто б не ушел.

Требьенов кончиками пальцев укладывает капризную справку в серую папку с тесемками, и папку устраивает в верхний ящик тумбочки. Стоит над разверзнутым ящиком, думает. Потом вынимает папку, поднимает матрас и свой архив помещает между пружинами и полосатым чудовищем в коричневых пятнах.

Карамзин уже не смотрит на Требьенова. Постукивает по моему гипсу:

— Продолжать?

— Ммммм!

— Утром однажды Александр сел перед зеркалом бриться. И упал. Вбежал камердинер Егорыч. Царя одному ему не поднять. Стал звать на помощь. Еле дотащили до кровати. Мученья, агония. Потом вдруг улучшение, о чем писала в Петербург императрица… Скучно все это рассказывать. Умер и умер. А гроб его стоял тут в подвале. Долго бальзамировали, тело почернело, лицо изменилось…

Здесь нужна хорошая нарезка. Это, Бенки, не кусочки ветчины в клубе «Ефимыч». Так называют на Руси стремительное чередование кадров.

Кочегар в бойлерной объясняет Старику-курильщику:

— И не умер, а ушел странствовать. Переоделся солдатом. И ушел.

— Ты откуда знаешь? — Старик нюхает папиросу.

— История известная.

— Херня все ваши истории!

— Чего?

— Послушай, бычок-песочник, — Карамзин встает с моей кровати. — пес с ним с императором. Я придумал кое-что интересней. Раз ты прикован тут, займись собой.

Из черной сумки с надписью «Москва-80» он вынимает большую тетрадь в коричневом дерматиновом переплете.

— Она пустая. Руки у тебя работают. И голова не раскололась. Лежи и истории сочиняй.

— Ммммм?

— Начни хоть с деда этого. Допустим, он вышел сейчас и его убили в бойлерной. Зачем? Кому он помешал? И важно описать — как именно убили.

— Мммммммммммм?

— Конечно! Смерть — самое в жизни интересное. Тебе карандаш или ручку?

Карамзин прячет руки за спиной, улыбается, на губах проступает кровь:

— Выбирай! Выберешь ручку — станешь богатым и рослым, выберешь карандаш — останешься маленьким, но дар обретешь небывалый.

Сонными глазами я показываю на его левую руку.

— Здесь? — Карамзин виляет левым плечом.

— Ммммм…

— А, в правой? Да?

— Мм…

— Точно? Ты же судьбу выбираешь!

Бойлерная. Кочегар бьет черной лопатой старичка по лицу. Папироса вминается, поставив акцент между кровавым носом и дряблым ртом.

— Итак, в правой? — Карамзин медленно расправляет руку, глядя мне в запыленные глаза. — Ты сам хотел этого! Он разжимает шершавый кулак. На его дне потеет обрезок карандаша, инструмент для гнома-графомана.

Бойлерная.

Кочегар рубит лопатой пухлый ком грязных тряпок, что лежит на полу среди сверкающих кусков антрацита. На тряпках еще проступает ухмылка Элвиса. Брызги крови вдохновенно летят в объектив. Би-боп-а-лула!

— Не верит он мне! — приговаривает кочегар уныло под нарастающий рок-н-ролл — Не верит, что царь отсюда сбежал. Зато ты не сбежишь. И папирос на тебя не напасешься.

И рассекает лопатой ухмылку Элвиса.

Карамзин заключает: — Как я смешно все придумал.

В русском сценарии, Бенки, всегда должна быть шепотка безумия. Загадка славянского шкафа, внутри которого сокрыта лопата. Пусть все идет гладко, как по коту с масленицей, но в минуту сомненья надо лопату достать и — хрясь!

Не жалеть никого. Ни шагу назад. Это наш Сталинград.

Потом кровь с лопаты отмыть водкой, смазать лопату свежей нефтью, завернуть в шинельное сукно и убрать на место. До следующего приступа черно-белой горячки у сценариста.

Тогда жюри фестиваля воскликнет: «Ах, сукин ты сын, ах, таковский-тарковский, вот тебе приз, получи его, плиз!»

А ты думал — это сложно, Бенки?

66

В палату входит медсестра Лина:

— А где этот, дед больной? У него процедура сейчас.

— Про больного скоро напишет мой друг! — смеется Карамзин.

— Часы посещения закончены.

— Сейчас я уйду. — Карамзин заглядывает в свою сумку, будто ищет выход именно там. — Где же эта вещь бесценная? Вот!

В руке у него маленький кулек, свернутый из клочка газеты «Правда Таганрога» — ее легко узнать по густому шрифту. Карамзин кладет кулек на тумбочку, рядом с тараканьим бассейном.

— Это тебе теперь вместо чернил! — смеется он и сжимает трясущиеся от восторга кулаки.

— А ну пошел вон отсюда! Шизофреник проклятый!

В палате воцаряется бабушка.

Карамзин берет ремень сумки в зубы и аляповато перелезает через подоконник. Хрустит высохшей травкой в палисаднике, о родине что-то поет.

— Часы посещения закончены, — повторяет медсестра любимый афоризм.

Бабушка ставит на пол тяжелую сумку в траурную клетку, поправляет свою вечнозеленую жилетку и произносит:

— Как смогла — так и пришла. Стул!

Медсестра подвигает стул к моей кровати и сама превращается в шкафчик. Только два верхних ящика вздымаются.

— Зачем он к тебе приходил? — Бабушка ладонью покрывает мой лоб. — Подлец. Я тебе бульон принесла. Хороший, куриный. Там жевать не надо. А это что?

Она берет карамзинский кулек, разворачивает, нюхает.

— Не пойму, что там. Соль, что ли?

Бабушка высыпает гипотетическую соль на руку. Это песок.

67

— А ты же бабушке так и не позвонил! — Хташа в прихожей цепкой лапкой щиплет меня за рукав большой куртки.

Противно, Бенки, но надо, завершить эпизод в мемориальной квартире профессора Бурново.

— Да? Но поздно уже…

— Приходи тогда завтра, звони. — Хташа вручает мне шелестящий пакет, в котором трутся панцирными обложками четыре тома Шильдера.

Добрая Роза сдула с них пыль, милая Роза погладила мои штанишки и все та же дивная Роза быстро зашила потайную дырку в области простаты. О, донна Роза!

Хташа под шуршанье пакета произносит пошлую, но такую заветную фразу:

— Мне кажется, папе ты понравился.

Сыр плавится в моем огнедышащем желудке и превращается в глину, из которой я буду лепить свой аппетитный замок, свой новый вкусный сюжет, свою сладкую вечность.

68

Покинув лифт и прогремев его дверью до самого шпиля, я поднимаю веки вахтера Василия Иосифовича:

— Не спать!

— Опять ты? Иди уже!

— Запомни: я буду жить здесь, в этом замке. Буду жить, пока он не рухнет! Запомни, старый людоед!

69

— Марк, неужели вы пришли? Я просто не верю!

Требьенов в черном пиджаке, отливающим, словно Азов лунной ночью, идет нам навстречу сквозь пузырики брюта и осетровые икринки, простирая руки в серебряных перстнях. В его глянцевых глаза отражаются все огни большого города, и вспышки камер, и улыбки хмельных богинь. На лысую голову-глобус Требьенова и его гордый нос, присыпанный летним снежком, низвергаются потоки сверкающего конфетти из гипсокартонного поднебесья кинотеатра «Особый».

— Сильвер, познакомься, это Катуар.

— Очень, очень приятно, — Требьенов склоняется, как камердинер, и целует руку Катуар.

— Щекотно! — Катуар смеется. — Поздравляю с премьерой.

— Спасибо! У вас шикарное платье. Вы самая красивая девушка вечера.

Целую Катуар в татуированное плечо:

— Требьенов, скольким женщинам ты сегодня это говорил?

— Марк, перестаньте! Я ведь вполне искренен.

— Почему вы к Марку на «вы»? — Катуар берет мою ладонь.

— Он со всеми на «вы». — Я сжимаю пальцы Катуар так, что она резко вздыхает, будто собираясь глубоко нырнуть. — А сюда, Сильвер, я пришел только из-за нее. Катуар захотелось выйти в этом новом черном платье. Не в пивную же «Клио» ее вести.

— Какую «Клио»? — Требьенов оглядывается, машет обеими руками прибывшей шиншилле, загрустившей на плечах мертвой от ботокса царевны.

— Той самой, Сильвер. Из нашего Таганрога. — Я произношу два «Г», разминая их в горле до состояния селедочного паштета. — Около вокзала. Забыл?

— Хорошо! — Требьенов делает два удрученных шага назад. — Отдыхайте, смотрите мою оперу. Жду вас потом на фуршете! — И скользит прочь по конфетти, дирижируя объективами папарацци.

Катуар гладит меня по волосам:

— Что ты такой злой опять? У него праздник, а ты ему про Таганрог. Мне кажется, ему не хочется быть таганрогчанином. Или как? Таганрогатым?

— Извини, не удержался. Извини. Ты хочешь смотреть эту его оперу?

— Да, мне интересно. А кто автор либретто?

— Это опера по поэме Администратора государственных рифм. Предыдущий фильм Требьенова был по его роману. Этот подонок знает, с кем…

— Марк, пожалуйста! Любимый!

— Хорошо. Этот актуальный режиссер знает, с кем должны быть мастера культуры.

— Я видела тот его фильм. Он талантливый человек.

— Так это, Птица, как раз самое опасное! Самое!

— А ты диссидент, борец с режимом? — Катуар улыбается, к ее нижней губе прилипает розовая конфеттинка.

— Я делаю то, что мне нравится, и за это еще хорошо платят. И у меня нет нужды ходить на Старую площадь обсуждать новые веяния.

— Скучный у нас разговор, — Катуар пытается стряхнуть пальцем конфеттинку с губ и та остается ночевать на ее мизинце. — Скажи, почему тебя не снимают фотографы?

— Потому что никто не знает меня в лицо. Зато тебя снимают. Видишь, вон тот рыжий целится своим объективом. Уже вспотел.

— Тебе неуютно здесь?

— Сыра не вижу. А тебе здесь нравится?

— Да, прикольно. К тому же меня снимают. Я — птица самодовольная.

— Значит, все хорошо. Хочешь шампанского?

— Принеси. А ты не будешь?

— Нет. Не хочу.

— Тогда и я не хочу. Будем ждать сыра. Не пойдем в зал, пока не принесут. Пусть триумфатор Требьенов метнется мухой в магаз! — Катуар топает ножками. — Марк, тебя очень смущает, что я настолько выше тебя? Я сдуру еще каблуки надела…

— Чем ты выше, тем я счастливей.

— А я сегодня утром, когда ты спал, смотрела на тебя…

— Нет, сегодня утром я смотрел на тебя.

— Я раньше проснулась.

— Нет, я раньше.

— Я проснулась, посмотрела на тебя и снова заснула. Все это гур-гур. Дай договорить!

— Говори!

— Я подумала — может, тебе отрастить бороду?

— Зачем?

— Мне кажется, тебе пойдет. Хочу быть твоим стилистом.

— Однажды я уже пытался.

Герой вспоминает.

Шашлычная в устье Большой Никитской, близ Кинотеатра Покойного Фильма. Йорген, пожевывая стебель маринованной черемши, наливает из заспанного графина водку — мне половину стопки, себе полную, чтоб нырнуть сразу, бескомпромиссно, как честный дайвер. За час до графина мы подписали с МРТВ договор на сериал — мой первый в жизни сериал. Пока я писал синопсис, не брился и почти не ел. Не похудел, но отрастил бороду — сродни тем, что обрамляют бледные лики доцентов.

Йорген поднимает стопку, он уже с полными баллонами кислорода за спиной. И вдруг ставит ее обратно, на стол с узорами от влажной тряпки.

— Слушай, Марк. Пока не напились, скажу кое-что. — Прикуривает трубку, чавкая. — За твой сериал еще выпьем не раз. Я сейчас о другом. У нас с друзьями есть традиция. Перед каждым Новым годом мы…

— Ходите в баню?

— В баню? Нет! Это пошло. Мы устраиваем мальчишник. У нас культурная программа, мы ставим спектакли, ну! Друг другу показываем. Затея в том, чтобы брать сюжеты сказок — все-таки Новый год — и делать из них такие мужские истории. Сюжет выбирается общим голосованием. В прошлом году ставили «Снежную королеву». В этот раз решили ставить «Белоснежку и семь гномов». Но беда в том, что ставить должен я. И пьесу тоже должен я написать. Поставлю я уж как-нибудь сам. Но вот пьеса… Ты же мне рассказывал, как ты придумал про этого царя и его любовницу, — Йорген смеется ноздрями, ускоряя поток дыма из трубки. — Но я придумывать не умею, сам знаешь…

— Кто же будет играть Белоснежку?

— Это не проблема. Возьмем дуру какую-нибудь, из тех, что в сериалах блондинок второго плана играют. Ради такой компании, как у нас, она что хочешь сделает.

— Хорошо, я придумаю. Только давай сразу все поменяем местами. Будет семь Белоснежек и один гном.

— Отлично! Давай. Я найду и семь блондинок. Хоть четырнадцать. Когда напишешь? Надо побыстрей. Там все-таки текст какой-никакой, выучить надо.

— Завтра к утру.

— Только посмешней чтобы было, ну?

— Будет очень весело. Но у меня к тебе просьба…

— Денег дать за это? Марк, я — честно — думал, что ты напишешь так, учитывая, что у нас с тобой отношения теперь особые…

— Нет, я не о деньгах. Никому не рассказывай про Александра и Нарышкину. И вообще о том, что я писал сценарии для этих фильмов. Я спьяну тебе…

— Марк, я же не идиот, ну?

Йорген оборачивается, манит рукой женщину с уютным подносом:

— Давайте сразу еще грамм двести!

— Сейчас! — отвечает она сквозь туман.

Йорген высасывает из трубки последние силы, разглядывает мою бороду:

— Слушай, а я даже знаю, кто нам этого гнома сыграет.

— Кто?

— Ты! Ну?

Катуар смеется:

— Ты обиделся на него?

— Не очень было приятно. Не очень.

— Тогда не надо никакой бороды. И я больше не буду твоим стилистом. Извини меня, хорошо? Буду просто тихим декоратором, сделаю наконец абажур, птичью клетку.

— Делай скорее, потому что…

— Марк! Ты здесь? Ай-яй-яй! — Вазген обнимает меня и, царапая щеки, целует два раза. — Не ожидал! Ты же этот… мизантроп у нас. Мизантроп-пассионарий! А что за красавица с тобой?

— Катуар.

Вазген ладонью проводит по бриолиновому паркету на своей голове, из-под твидового манжета на свет выглядывают часы-многоглазки с четырьмя циферблатами: время в Москве, Лос-Анджелесе, Нью-Йорке, аэропорту Еревана.

— Катуар? Хорошо. Чем занимаешься?

Я не даю ей ответить, обхватив черную шелковую талию дрожащей лапкой.

— Катуар не понимает по-русски. Она француженка. Скоро вашей Америке кирдык!

Катуар кивает и раскинув эстрадные руки, запевает на весь кинотеатр, круша голосом фотооптику и лампы софитов, поднимая подолы платьев из мэрилинского шелка:

— Nooooon! Rien de rien. Nooooon! Je ne regrette rien…

70

Хохоча и держась за руки, мы выбегаем из кинотеатра «Особый». Расталкивая водителей, охранников, сминая лица с обложек, выбивая из рук измученных нимф лакированные клатчи, разрывая свои приглашения и пуская их по ветру, вслед черному кортежу, что несется со стонами и хрипами по Новому Арбату — на закат, где дрожат паруса.

— Кто же научил тебя так с ходу врать? — Катуар, держась за мой локоть, снимает туфли и бросает их в чадную урну. — Сломался каблук. Пойду босиком. Кто, Марк? Карамзин?

— Нет, Птица, — я вдыхаю московский липовый отвар, настоянный на горячем битуме. — Карамзин тут ни при чем. Врать с ходу, легко, может научить только женщина.

71

Ами. Судьбоносная моя Ами. Как столкнуться с ней снова, соединиться, когда сценарий еще не написан? Что она должна совершить? Или я — ведь она все же дама. А я хоть и крошка, но почти джентльмен.

Могу механически составить детали. Гололед, она поскальзывается у входа в Университет, я поднимаю старушку. «Спасибо, юноша! Ах, это вы? Проводите меня, а то не дойду. Вы знаете, однажды я…» Но смазка дурная, цепь скрежещет и может сорваться.

Детали должны быть умаслены густо и жирновато.

Йорген делит эпизоды на правильные и неправильные.

В правильном эпизоде герой совершает естественный поступок, который выводит его на новый сюжетный виток. В правильном эпизоде всегда есть двойной смысл, оба сливаются, кино продолжается. Правильный эпизод — уже сам по себе новелла, с маленькой, но хорошо начищенной фабулой.

Неправильный замкнут в себе, не сулит ничего доброго ни дальнейшему сюжету, ни героям, ни скучающим зрителям. Он попросту лишний. Выбрось на ветер и никто не заметит.

Поэтому с правильным морозным скрипом я открываю дверь шального магазинчика рядом со станцией «Университет». Я беспечно сдал профессору Бурново зачет по декабристам, к которому не был готов, и свободен. Совершенно свободен. Хташа с всемогущим папой освободят меня от тревог и забот всей русской истории, вплоть до диплома. Теперь мне нужен кусочек скромного сыра, буду покусывать его в томлении во время сеанса в кино. Все равно никто рядом не сядет.

В магазинчике три мужественных заговорщика в мохеровых шарфах готовят восстание. Не декабристы — уже январисты, раз январь на дворе. Для восстания им нужно две бутылки водки и четыре бутылки пива. Еще колбасы, вон той, подешевле, черного хлеба и почему-то маслин. Или оливок.

— Нет, бля, маслин, я сказал!

— Пшел ты с маслинами, надо оливок!

— Оливки зеленые.

— И что?

— И с костями.

— Мудила, маслины тоже с костями.

Третий решается:

— В общем, крабовых палок.

Продавщица зевает. Не догадывается, что с утра замышляют люди в шарфах. Как они выйдут на площадь.

Пока она собирает январистам ингредиенты для восстания, кто-то приятно дергает меня за рукав серой куртки с капюшоном, в котором уместился бы я весь (сбросил на плечи мне однокурсник богатый).

— Юноша! — шепчут мне в ухо. — Позвольте вас попросить.

Оборачиваюсь, вижу старушку из библиотеки. В черном пальто до грязного пола, в белом пуховом платке. Яобещал тебе, Бенки, что старушка вернется. Иногда они возвращаются.

— Ой, это вы? — она пугается. — Хотя что уже терять, вы все видели. Купите мне, пожалуйста, бутылку водки.

— А вам разве не продадут?

— Нет. Я уже через-совершеннолетняя.

— Хорошо.

— Как славно! Вот деньги, — проталкивает без шуршания мне в карман бумажки.

— А какую? Я ничего не понимаю в водке.

— Скажите, что вы студент профессора Бурново. Она поймет. Я буду на улице, как ни в чем не бывало.

Услышав от меня фамилию Бурново, продавщица кивает и уходит в глубь товарных рядов, слышится звон. Январисты в углу уже начинают восстание, прямо из горла. Но это описывать скучно. Как утро туманное, утро седое.

Продавщица выносит бутылку, завернутую в газету.

— А ну вон отсюда! — приказывает январистам.

— Нииивы печальные, снегом покрытые… — поют они и гуськом идут в ссылку.

72

Отдаю бутылку старушке, она убирает ее в черную кожаную сумку-таксу с потертым замочком. Улыбается:

— Прямо под размер бутылки эта сумочка! — А подарил мне ее сам Микоян. Привез из Англии. Очень галантный мужчина. Был. Спасибо вам!

— Не за что. А можно спросить?

— Конечно. Только проводите меня до университета, я и так опаздываю.

— А при чем тут профессор Бурново?

— Это, юноша, совсем просто. Если вы думаете, что мы с ним заговорщики, то это не так. Профессор Бурново пьет только хорошую водку.

— Да, я знаю.

— Откуда? Вы с ним пили? Это знак особого доверия. Он никогда не пьет со студентами.

— Только с Бенкендорфом?

— А вы остроумный юноша… Ой, поскользнусь! Что же, суки, лед не убирают, а?

— Держитесь за меня.

— Вы вряд ли удержите. Простите, я не хотела обидеть. Ну простите, я вижу, что вы обижены.

— Нет, что вы.

— Со мной вам не надо казаться более мужественным, чем вы есть. Меня зовут Амалия Альбертовна. Я из старинного немецкого рода Крюднер, слышали?

— Крюгер?

— Крюднер, мой дорогой историк. Крюднер. Но меня можно называть просто Ами, мне так нравится больше. Наверно, я кажусь комической старухой?

— Нет, нет.

— Не старухой или не комической? Господи! Как вы ходите в таких ботинках зимой? Какой у вас размер?

— Тридцать восьмой.

— Как славно. А что у вас в пакетике?

— Сыр.

— Любите сыр?

— Да, очень. Я его даже в кино кушаю.

— Что? Кушаете? Знаете что, юноша? — она останавливается и берется рукой в серой варежке за толстый прут смоляной ограды. — Приходите ко мне заниматься.

— Чем?

— Вашей речью. Это все невозможно слушать. Если вы намерены жить в Москве, вам надо работать над своей речью. Убрать этот ужасный южный выговор. Нет-нет, вот сейчас нет никакого повода для обиды. Придете? Я живу в высотке на Котельнической. Вы наверняка не были в московских высотках.

— Уже был.

— Как славно. Так вот я не дорассказала про Бурново. Он очень порядочный человек, красивый мужчина. Говорят, только дочка у него некрасивая, не видела. Никогда не берет взятки. А вы знаете, как студенты с Кавказа умеют эффектно давать взятки. Хотя откуда вам знать? Но никогда не отказывается от водки именно этой немецкой марки. Она очень хорошая, я с ним согласна. У магазина нет разрешения на торговлю водкой, ее продают тайком. Мне очень нравится такой ритуал, есть в нем что-то масонское. А студенты дарят Бурново эту водку. Но на качество оценок это никак не влияет. Я тоже люблю ее. Но продавщица, блядь такая, мне ее не продает: говорит, что не хочет, чтобы у меня случился инфаркт. В гробу я видала такую заботу! Пойдемте дальше. Нет, подождите. Запишите мой телефон. Что вы стоите?

Я вынимаю из сумки карандаш и тетрадь для конспектов, в которой от истории есть только четыре слова на первой странице: «Реформы Сперанского и их…». Остальное — мои сюжеты. (Прости, реформатор-лузер Сперанский, ты и так много страдал.)

— Пишите, юноша. Кстати, вы не спросили — на каком основании ты, старая жопа, собираешься мне ставить речь?

— Да… Не спросил…

— Что-то у вас плохо с диалогами. Это надо тоже развивать. Так вот я в прошлом актриса. Лауреат Сталинской премии, между прочим. Вам такой премии уже не видать, даже если вы… — она отрывает варежку, которая вступила в морозный симбиоз с оградой. — Даже если вы сделаете великое открытие в области археологии. Или напишете «Историю государства Российского». Погодите! Вы сказали, что едите сыр в кино?

— В кино, да.

— Сыр и кино. Отличный бутерброд. И что за кино вы смотрите?

— Любое. Все подряд.

— Как славно. Так пишите мой номер!

73

— Наше почтение! Простите, что без доклада.

Камера разглядывает их лица по очереди.

ГОЛОС КАТУАР Марк, кто там?

МОЙ ГОЛОС Пока не пойму. Вам что, граждане?

ГОЛОС КАТУАР Тебе помочь?

МОЙ ГОЛОС Нет, справлюсь один.

Их пятеро перед нашей с Катуар дверью. Одеты, как метросексуалы из журнала «Джиквайр». Узкие черные джинсы, черные длинные пиджаки, но белые рубашки и тонкие галстуки, сплетенные из серых волокон. Тот, что солирует в однообразном квинтете, — худой, с птичьей головой и тщетной бородкой. На покатых плечах мерцает созвездие перхоти.

— Господин Энде?

— К вашим услугам.

— О! Наконец свершилось!

— Да что такое? Вы меня пугаете!

— О, нет, любезный! Увольте! Пугать — это ваше ремесло.

Зануда-классик писал: «На его лице жили только глаза». На лице гостя-солиста живут только губы. Его маленький, но одаренный рот мог бы играть в комедии дель арте.

— Нам весьма приятно наконец лицезреть вас воочию, ибо вы персона достаточно закрытая. — Рот по-пьеровски грустит и тут же разверзается в арлекинской улыбке. — Но теперь вы перед нами, и мы, ваши давние поклонники, воистину испытываем блаженство!

Гость резко склоняет голову (бедный, бедный позвоночник) и замирает. Остальные четверо одномоментно повторяют кивок почтения. И как танцоры танго, спустя несколько тактов взбрасывают головы вверх.

— Позволите войти?

— Видите ли, господа, ваш визит несколько несвоевременен.

— И все же мы хотели бы, чтобы вы удостоили нас аудиенцией.

— А я бы хотел, чтобы аудиенция состоялась в другое время.

— Но вы даже пока не знаете, кто перед вами.

— Знаю. Пять человек.

— Вы совершенно правы, господин Энде! И эти пятеро… — рот разминается, словно приготовляется к арии. — И эти пятеро готовы сделать вам такое предложение, от которого вы не сможете отказаться.

— Я с удовольствием рассмотрю ваше предложение, но, скажем, завтра и в другом месте.

— А вы не предполагаете, что завтра мы сделаем это предложение не только в другом месте, но уже другому господину?

— Слушайте, что за гур-гур?

Он чуть кланяется, приложив руку к лацкану, сверкнув глуповатым перстнем:

— Ваш друг Карамзин уж точно посоветовал бы вам поговорить с нами.

— Мой друг Карамзин посоветовал бы… Ах вы, шельмы! Про Карамзина откуда знаете?

В этот момент гость должен опереточно зевнуть. Обозначить этой небрежной артикуляцией: да что за нелепый вопрос, я и не то еще про вас знаю. Внимание, Бенки! Да, он именно зевает — с ученым видом знатока. Внесколько фаз — чтобы можно было насладиться гимнастическими этюдами его губок. И лишь в финальном сморщенном «о» прикрывает рот ладонью. Остальные четверо студенчески повторяют этюды и синхронно поднимают правые руки до уровня рта. После чего визитер произносит:

— Карамзин — вздор! Мы и не то еще про вас знаем. Так мы войдем?

Я не успеваю ответить. В мозгу вспыхивает протуберанец, ослепляя меня. Пятеро лишних людей рассыпаются на бесцветную мозаику и отлетают вбок, как конфетти, унесенные ветром. Мой мучительный колокол, невидимый и беззвучный, тугодумно развивает свою амплитуду. Где он? Я постараюсь его остановить, пока он не ударил. Но он всюду, он обволакивает меня своей непобедимой медью, увлекает в глубь глухой черной дыры. Темнота. Я поднимаю руку и надеюсь нащупать стену, вней будут скобы, за которые можно держаться, пока я способен чувствовать пальцы.

— Марк, Марк! Что вы делаете?

Я вижу губы, мягкие губы гостя, я впился в нижнюю своими щупальцами, и гость-солист, словно французский комедиант, трясет головой и потешно завывает:

— Марк, отпустите меня, вы меня слышите?

— Да. Теперь слышу. — Я отдергиваю руку и вытираю об свой багряный халат, добавляя кислой приправы к пятну прошлогоднего жирного сыра.

— Так мы зайдем?

— Да. Хорошо. Только…

— Что?

— На пять минут.

Гость тихо запевает придушенным патефоном:

— Пять минут, пять минут! Мы на правильном пути, широка у нас дорога…

И господа-зевуны шаловливой шеренгой шагают по прихожей. Зачем я их пустил? Поздно.

В комнате на тахте, животом вниз, лежит Катуар — с эскизами будущего абажура-клетки — как я ее и оставил в прошлой серии, до кокетливого стука дверь. Она в хлопковых оранжевых штанах и черной майке. Говорила, что собирается заняться йогой, но сперва должна показать мне, что будет висеть над нашей тахтой. Я еще ни разу не видел, чтобы она занималась йогой. Но рядом сней йогой занимается Лягарп — так скручены его длинные лапки.

Пятеро встают полукругом, словно в партере, достают лорнеты из нагрудных карманов и разглядывают сквозь них мою Катуар. Она быстро протягивает руку, привлекает за лапу Лягарпа и смеется:

— Посмотри! Вот дураки-то!

Гости убирают лорнеты.

— Позвольте представиться! — Рот астматически приоткрыт, держит паузу.

— Давайте, давайте! — Катуар захлопывает альбом звуком выстрела.

И гости, каждый делая лейб-гвардейский шаг вперед-назад, называют себя:

— Хаховский.

— Дрылеев.

— Бездушев.

— Муравьев-Обстол.

И последним, выдержав губы гувернантской гузкой, произносит свою фамилию солист:

— Пездель!

Катуар поднимается, делает книксен прямо на тахте, разведя кринолинными пальцами в стороны оранжевые штанины:

— Статс-дама фон Катуар! Только руку мне целовать не надо, я еще не сделала маникюр.

Пятеро тщательно оглядывают мою комнату. Будто ищут в потемках кого-то.

— Значит, здесь и творит знаменитый Марк Энде! — Пездель улыбается и мгновенной улиткой сворачивает губки. — Вон за тем ноутбуком, да? Bien!

Я, словно обмазанный бабушкиным тестом, замер у окна. Мне неприятны пятеро фигляров, но хочется узнать, что будет дальше. Обморочная драматургия.

— Марк, а кто эти милые люди? — спрашивает Катуар. — Почему они вдруг помешали нашему счастью?

Пездель целует вечерний воздух и восклицает:

— Нас пока никто не знает. Но благодаря господину Энде скоро узнает. А вы, сударыня, тем временем могли бы похлопотать, предложить нам чаю или саке.

Катуар садится и принимает позу тихого лотоса:

— Если только Марк распорядится. Марк?

Сквозь тесто я произношу:

— У нас только две чашки.

— Тогда поговорим без чая и без саке! — губы Пезделя нервически вибрируют. — Марк, вы готовы? Марк!

Будь он проклят. Я никогда не могу противостоять чужому аппетиту, я уверенный и наглый, только когда нетрезв или хорошо пропитан соусом восторгов. «Марк, вы наш лучший сценарист! Пишите, нам без вас не жить!» Но когда фигляр презренный напирает, я становлюсь все меньше-меньше-меньше. Я бездарен, я сдаюсь. Тот же Карамзин кушал меня, как бычка, с наслаждением. До самого хвостика. Я лишь зажмуривался. Этот Пездель точно знает, что со мной надо делать.

И тянется моя рука к затылку.

— Господин Энде! — Пездель будто играет в гестаповца из старого советского кино, сатирически искривляя рот. — Нам хотелось бы переговорить с вами в приватной обстановке.

— Разве здесь недостаточно приватно?

— Мы предполагали застать вас одного.

Катуар теребит лапки Лягарпа, она видит, что я уже завиваю пальцами волосы на затылке.

— У Марка от меня секретов нет.

Пездель улыбается, скверно растягивая губы.

— Bien! Тогда я перейду к предмету. Но надеюсь, что вы, сударыня, сумеете сохранить в тайне то, что услышите в этой комнате. Впрочем, даже если и поведаете кому-то — любой воспримет это либо как шутку, либо как изложение очередной пиесы господина Энде.

— Говорите уже! — Катуар подбрасывает Лягарпа. — Аесли мне станет скучно — пойду на кухню. Помою все две чашки, например.

Пездель обходит вокруг тахты, упражняя рот, магически шевеля пальцами. Остальные четверо скрестили руки на груди и опустили подбородки. Ритуал комических масонов.

Пездель останавливается у вазы, склоняется и нюхает песок.

— Азовское море… Этот климат сгубил императора Александра Павловича. Если, конечно, верить тому, что он умер, а не сбежал от бремени престола.

Пездель тихо смеется, как сумасшедший на кладбище. Остальные четверо хранят молчание, смотрят в паркет.

Пездель поворачивается ко мне, и обрывает смех:

— Мы готовим государственный переворот. Страна едва преодолела Депрессию, но грядет новая, страшнее прежней, которую Россия не переживет. Нашей несчастной державе предстоит крушение и перерождение. Вы читали Льва Гумилева? Конечно, читали. Не зря столько жили в одной усадьбе с профессором Бурново. И теперь вы нам нужны для создания устрашающего сценария, который приблизит конец. Нельзя затягивать.

— Какого сценария?

— Наш план таков. Сперва происходит несколько жутких событий, таких, чтобы властная чернь осознала: действует могущественная организация, которая не остановится ни перед чем. События должны быть спланированы настолько изощренно, что…

— Слушайте! — Катуар хохочет, тискает Лягарпа. — Унас с Марком сегодня совсем иные планы на вечер…

Пездель чуть кивает ей, вытянув губки.

— События должны быть спланированы настолько изощренно, чтоб мир был потрясен их страшной красотой. Вы, Марк, сможете нам помочь — с вашим дьявольским гением. Вы не очень опрятный человек, но истинный педант в деталях. Я знаю, что каждая смерть в ваших сценариях готовится, как в лаборатории. Вы убиваете нежно, с любовью.

В беззвучной тревоге я дергаю волосы на затылке. Мой внутричерепной колокол снова начинает раскачиваться.

— Как я вам помогу? — встряхиваю головой. — Я вообще ничего не понимаю… Какая организация? Это все чепуха какая-то…

— Это не чепуха отнюдь. И, слава Богу, у нас есть поддержка среди представителей самых здоровых и безжалостных сил в элите российского общества. О, простите! Я в этой суете забыл назвать нашу организацию. Имя ей — «Союз Б».

— Вы прочитали мой сценарий?

— Ваш сценарий прекрасен, но пока ущербен. Вы не поставили ясных целей перед «Союзом Б». Мы не стали дожидаться второй серии и явились прежде, чем вы напишете ее. Марк, к черту кино! Не отвлекайтесь на пустяки. Давайте делать жизнь! У вас в руках великий шанс.

— Кто дал вам мой сценарий?

— Марк, какое это имеет значение? Это, право же, несущественно. Это вздор. Мы преклоняемся перед вашим талантом и приглашаем вас отвлечься от праздных выдумок и творить по-настоящему. Что и есть мечта любого драматурга. Разве не наслаждение увидеть, к примеру, как наяву разрушается громада МГУ?

— Наслаждение?

— Да. В первую очередь мы ставим перед собой сугубо эстетические задачи. Мы мыслим образами. Державе нашей — я повторюсь — в нынешнем состоянии не суждено долго жить. Эсхатологические предчувствия отнюдь не сон, не утренний туман. Но нынешняя агония России скучна, томительна, бездарна. Так пусть она умрет красиво! А на руинах будет выстроена иная цивилизация, с другими ценностями и законами. И, вероятнее всего, под другим именем. Мы, пятеро основателей «Союза Б», готовы взять на себя всю ответственность за это великое крушение с тысячами жертв…

Катуар поднимается на тахте, раскручивая с самурайской одержимостью Лягарпа за лапку:

— А ну, все пятеро, пошли вон отсюда! Быстро!

Пездель облизывает губы бледным языком:

— Сударыня, сие предложение мы делаем не вам, а великому человеку, рядом с которым вы имеете счастье находиться.

— Я же сказала — пошли вон! — Катуар крутит Лягарпа над головой. Тот тяжелеет на глазах.

Пездель смотрит на меня, протягивает руку в поисках духовного подаяния:

— Марк! Я обращаюсь к вам. Из-за лягушонка вы готовы пренебречь великой целью?

Я любуюсь моей Катуар в оранжевых штанах. Оранжевый — цвет моего спасенья. Тесто сухими кусками отваливается с меня, хрустит под ногами. Пездель чуть сгибает колени, избегая смертельных лапок Лягарпа:

— Марк! Не будьте глупцом! За нами!

— Гражданин! — я смеюсь. — Как вас там на самом деле? Хорошо, пусть Пездель. Так вот, гражданин Пездель, пройдите на выход с овощами. И я вам не Марк. Не Марк!

74

Клуб «Ефимыч», за 14 лет до откровения Марка.

Требьенов срывает очки, запотевшие от моего рассказа. Он озирает клуб «Ефимыч» матовым взглядом, голос его наполняется влагой:

— И сколько там комнат?

— Кажется, пять. Мы сидели на кухне, так что я пока не пересчитал.

— Слушайте, это же такое везенье. Вам в руки падает почти что принцесса. Женитесь на этой Хташе немедленно! Завтра! Пока папа не одумался.

— Да?

— Да! Вас, пацана из Таганрога, с этим ужасным говором, полюбила дочка профессора с пятикомнатной квартирой в лучшем доме Москвы.

— Там один туалет, как наша с Бухом комната…

— Не издевайтесь! Если не хотите, дайте адрес, я сам женюсь. — Требьенов смотрит на свое отражение в тусклом лезвии ножа. — Хоть женщин ненавижу. Но мне для здоровья нужна большая жилплощадь и вахтер внизу.

Каков подлец, не так ли, мой верный Бенки? Пират Азовского моря. Только и я, убогий жених, не лучше. Хорошо ловится рыбка-песочник на крючки из сталинской бронзы.

— А чем занимается папа-профессор? — Требьенов играючи направляет нож мне в живот.

— Бенкендорфом.

— О! — Требьенов роняет нож на пол, наклоняется, показав многострадальную лысину. — Нож упал. Кто-то придет. Может, сам Бенкендорф? Очень жду! У меня, кстати, есть на примете одна квартира в доме не хуже вашего. Остается ею завладеть аккуратно. Это очень сложная драматургия.

— Какая квартира?

— Неважно. Расскажите — как идет ваша работа с Мир Мирычем? — Требьенов вытирает нож салфеткой.

— Я ему отдал сценарий. Читает.

— Если все получится, с вас банкет в «Ефимыче», — бросает салфетку на стол.

— Зачем?

— Так принято у нас, творческих интеллигентов.

Берет нож и отрезает мягкий кусок свиной отбивной, вносит бережно в рот и шевелит челюстями, кушает. Бесит, бесит.

— Хорошая здесь еда, — говорит Требьенов сквозь отбивную. — Но надо, наверное, на вегетарианскую переходить. Это сейчас модно в Москве. Некоторые даже начали в Тибет ездить.

— А очки у тебя — тоже потому что модно?

— Конечно. Они без диоптрий. Но смотрите — какая оправа! А что вы сидите? Закажите себе кофе.

— Тут дорого.

— Ничего, скоро вас будет домработница Лилия кормить.

— Роза.

— А я все сам, все сам. Нет у меня ни Лилии, ни Розы. Устроился на телевидение. Помощником режиссера. — отрезает еще кусок томительной свинины. — Вот где жизнь! Люди без стыда и совести. Одни подонки. Самовлюбленные, жадные, наглые. В общем, мне с ними просто. Еще надо научиться палочками есть.

— Зачем?

— Вы не слышали? В Москве уже открывают японские рестораны. Как вы тут живете? Ничего не знаете. Оставались бы в своем Таганроге. Что вам Москва? И зачем… Ой!

Требьенов отодвигает тарелку с умирающей отбивной, смотрит поверх моей головы и шепчет:

— Пришел…

— Кто?

Требьенов меня уже не слышит, он встает и улыбается сквозь дым.

— Добрый вечер! Спасибо огромное, что нашли для меня время.

У столика тяжело дышит Йорген, раскланивается по сторонам, будто выступил с удачной арией. Требьенов холит его взглядом, отодвигает стул:

— Садитесь, пожалуйста.

Я впервые вижу Йоргена, моего будущего мучителя и благодетеля. Рассматриваю пухлый нос, дар папы, и тонкие пальцы, мамин вклад в лихо закрученный ДНК.

Йорген кивает и утомленно бросает на стол ключи от машины. Они подпрыгивают и ловко взлетают на отбивную.

— Ничего страшного! — Требьенов поднимает ключи в соусе, вытирает салфеткой и кладет на стол, как бабочку из старинной коллекции. — Познакомьтесь — это мой друг…

Йорген произносит «очпртно», рассматривая ключи.

Он не догадывается еще, что этот низкорослый человечек, недостойный пока его взгляда, станет самым главным сокровищем, которое он случайно добудет с московского дна. Глядя отсюда, из будущего, я легко улыбаюсь такому знакомству. А пока пусть Йорген будет чуть раздражен: оттого, что не может третий месяц нырнуть в Красном море, и оттого, что нет в стране сценаристов, способных на подвиг.

— Вазген мне сказал, у тебя есть какой-то интересный проект, — Йорген садится, берет зубочистку и направляет шпагой в грудку Требьенова.

— Нет, у меня идея…

— Сейчас любую идею называют проектом, — Йорген смеется и машет зубочисткой — вжик-вжик-вжик. — Под слово «проект» можно больше бабла срубить.

— Да, тогда у меня проект. Эй, меню!

— Не надо меню, я теперь на диете.

— Какой — расскажите! Нам страшно интересно.

И Требьенов вращает зрачками, излучая команду мне: «Уйди, ты нам мешаешь!»

75

Ночь. Я глажу Катуар по волосам. Они тонкие, шелковые, из таких плетутся сети для маленьких земноводных сценаристов. За окном щебечет грустная птичка, или это затейник-мобильный? Кто поймет звуки этого города, кто разгадает шифры, коды, пароли?

— Катуар, птица моя, спасибо тебе.

— Пустяки, любимый. Я же видела, что ты в оцепенении от этого Пезделя.

— Да, бывает. В детстве меня всегда бабушка спасала, а тут столько лет некому было. Пока ты в дверь не постучала. А что это за уморительные галстуки на них были?

— Из конопли. То, что называют в народе пенькой.

— Экологично… Голова вдруг заболела.

— Опять?

— Да. Неприятные ощущения.

— Давай поедем отдохнем?

— Конечно! В Италию. Мою душеньку.

— На море?

— На море. В городок под Неаполем, где ни одной русской скотины.

— Скотини — кстати, вполне итальянское слово. Бон джорно, синьор Скотини! У вас не найдется пары лир — для меня и моей подружки?

— В Италии уже давно не лиры, а евро.

— Да? Какая неприятность.

— Ты не была в Италии?

— Я даже на море никогда не была.

— Едем!

— У меня нет загранпаспорта.

— Бесишь, бесишь! — я смеюсь. — Но его делают за месяц. Поедем сразу после «Кадропонта».

— Любимый, не спеши. Может быть, я в розыске?

— Каком розыске, Птица? Я тебя уже нашел.

— А может тебе поехать лучше в свой Таганрог?

— И что там делать? Что?

— Ты сколько там не был?

— Очень давно. Я даже на похороны бабушки не приезжал.

— Почему? — Волосы Катуар ускользают из-под моей ладони, она поднимает голову.

— Я тогда писал срочный сценарий, надо было спасать проект…

— Интересно, а на мои похороны ты приедешь?

— Перестань, Катуар!

— И что, спас проект?

— Да.

— Молодец. — Катуар садится, и дыхание ее учащается, а нос становится острее.

— Катуар, ложись, будем молчать и смотреть на звезды, которые ты расклеила на потолке. Интересно, что сказал бы дизайнер Брюлович?

— Когда ты собираешься писать вторую серию?

— Не знаю… Уже надо… Йорген сегодня звонил. Мы с тобой занимаемся чем угодно, только не второй серией.

— Но я же сказала — я не буду тебе помогать.

— Я думал — ты это так… минутная птичья вздорность.

— Нет. Не так.

— И как мне быть?

— К тебе сегодня целых пять прекрасных диалогистов приходило.

— Кстати, все же интересно, кто дал им мой сценарий?

— А мне интересно сейчас совсем другое.

— Что?

— Марк, ты сегодня сказал одну фразу, она меня очень обрадовала.

— Какую?

— Что ты не Марк.

— А почему она тебя обрадовала?

— Нет, не обрадовала — обнадежила.

— Почему?

— Ты словно выздоравливаешь.

— Да. У меня есть пара заветных лекарств в ванной. В баночке и тюбике. Я посмотрю на них, и мне сразу…

— Но скажи: зачем ты разрушил здание Университета?

— Катуар, давай все-таки придерживаться какой-то линии в нашем диа… в нашем разговоре.

Катуар левой ладонью касается правого глаза, тревожит ресницы. Я теперь ясно вижу ее лицо: оно отражает жар холерного города.

— Зачем ты его разрушил?

— Слушай, перестань! Вон — посмотри за окно! Стоит оно во всей красе. Никуда не делось. Катуар, ты плачешь, что ли?

— Зачем? Ведь в нем живет твоя дочка.

76

Мир Мирыч укладывает листы на стол, где запеклись чернильные пятна забытых слов и цифр. Отодвигает листы к краю бездны. Глядит на меня сквозь жестокие полутемные очки, не шевелится. Залепить бы эти очки тугими бабушкиными блинами. Ударить бы эту тварь в вальяжном пиджаке сковородой раскаленной. И потом закопать во дворе НИИ Тракторостроения в целлулоидном мешке — я уже присмотрел там местечко: пустую круглую клумбу, отороченную кирпичными углами. И табличку на осиновой палке приладить «Здесь погребена моя тысяча долларов».

— Ну что? — Мир Мирыч вынимает из шахты пиджака упаковку с голубыми таблетками. — Я прочитал твой сценарий. — Щелкает, добывает таблетку. — И долго писал? — Проталкивает голубую таблетку между губ.

— Недели две… Мне надо было почитать литературу всякую… историческую.

— Слушай, а у тебя вообще сколько баб было?

— Семь.

— А теперь честно? Режиссера не обманешь.

— Три.

— Я просил — честно.

— Одна. Два дня назад.

— Первый раз, что ли?

— Да.

77

Покажем, Бенки, этот удушливый эпизод, пусть посмеются над Марком.

Родители Хташи уехали в Германию. По приглашению Гейдельбергского университета Профессор Бурново делает доклад о Бенкендорфе на конференции «Немцы в России, 500 лет вместе». Заодно лечит язву и тискает старую подругу Гретхен в чистеньком туалете. Жена-адъютант рядом, за дверью, с термосом дивного чая для гения-мужа, толстой визитницей и носовыми платками синего цвета.

В честь этого сегодня я триумфатор в профессорском корпусе МГУ.

Роза накрыла на стол. Что там? Свиная отбивная, с кровью, как я люблю. (Да, Требьенов, закуси своими модными очками, похрусти стеклышками!) И огромное блюдо с сырами, моими милыми тварями, желтыми, белыми, зеленоватыми. Хташа мастерски приманивает хромого мизантропа. Мымра-искусница.

— У меня есть итальянское вино, хочешь? Сыр очень хорош с вином.

— А водки нет?

— Нет, извини. Ты пьешь водку разве?

— Нет. Но хочу попробовать.

— К водке нужна другая закуска.

— А сыр нельзя?

— Ты смешной, ты совсем не гурман.

— Нет, совсем.

— Надо тебя этому тоже научить. — Хташа поправляет зеленые тарелки на белой скатерти, формирует окончательную симметрию. — Ой, вспомнила! У папы в кабинете должна быть водка. Ему же с язвой больше ничего нельзя. Только она теплая, он не любит холодную.

— Ничего.

Хташа, уходит, прикрыв за собой тяжелую дверь с матовым стеклом. Вскрикивает грудной жабой: «Роза, ты свободна!»

Водка поможет мне преодолеть этот вечер. Пусть даже она настояна на подорожнике. Какая же огромная кухня! Один холодильник мог бы занять половину Таганрога, если его положить на бок. Блинами с этой плиты бабушка накормила бы ненасытного Карамзина и всех его чудовищных персонажей. Если бы он не повесился в подвале, чуть не доставая носками полуботинок до кожаного дивана фон Люгнера.

Дверь приоткрывается, и первой на кухню ступает императрица-бутылка, затем — ее фрейлина Хташа.

— Нашла! Почти полная.

— А папа не будет против?

— Нет, конечно. Я скажу ему, что тебя угощала. А я буду вино. Откроешь мне?

Пока я крошу штопором бутылку, Хташа стоит рядом с зачарованной салфеткой, тактично направляет мои движения.

— Не торопись. Вот так. Да. Еще глубже. Осторожно, оно красное, можешь испачкаться. Хорошо… Если ты хочешь, можешь сегодня остаться. Ой, ты совсем не умеешь бутылки открывать! Дай я помогу тебе, глупенький.

78

Мир Мирыч икает:

— Я так и подумал. Ты так тут все описал… С такой, как бы, страстью неофита. Человек опытный описывает секс лениво, небрежно — типа сами все знаете. А у тебя он брызжет прямо в камеру. А что, у Александра Первого был такой бурный роман с этой Нарышкиной?

— Очень бурный. Очень. И много лет. У них была дочь Софья, она умерла в семнад…

— Понятно-понятно. В общем, все умерли. И мы с тобой помрем, отправимся прямо в ад. За наши, как бы, грехи. Сколько свечек ни ставь — а в аду огня больше. Но ты молодец. Честно скажу, когда тебя увидел, не поверил, что ты можешь написать нормальный порносценарий. Не обижайся, но вид у тебя… Короче, я выдаю тебе тысячу прямо сейчас.

Из таблеточного кармана Мир Мирыч достает и мое лекарство, пряный травяной отвар, спрессованный и отлитый в купюры. In god we trust. Ноженька левая, что ж ты так ноешь-скулишь? Ноженька моя, безбоженька моя. Завтра же купим пиджак и малиновым сиропом зальем глотку Румине. И еще ботинки на большой платформе, станем выше, и выше, и выше…

— И у меня сразу предложение. — Мир Мирыч чутко пересчитывает купюры. — Да, ровно десять. Держи! Давай сразу новый сценарий. Тоже что-нибудь из русской истории. Уверен, заказчикам это понравится.

— А кто заказчики?

— Какая тебе разница? Солидные бизнесмены. По своим каналам вывозят кассеты на Запад. Пойдем лучше, новую актрису посмотрим. Я фотографии видел — вполне себе девка, с губами, с задницей. Если хоть чуть-чуть артистизма есть, возьму ее на роль твоей Нарышкиной.

Мы выходим из кабинета Мир Мирыча, он резко поворачивает налево, чуть поскользнувшись на линолеуме, на который плеснули сладкого чая. Смотрит на часы:

— Надо спешить!

— Почему?

— У меня через пятнадцать минут укол. Диабет.

— Сейчас ведь ночь.

— Я сам себя давно колю. Ни на кого нельзя надеяться в этом городе. Так, сюда.

Он толкает дверь с табличкой «Бухгалтерия». В пустой комнате окна завешены шторами, выгоревшими от стыда. В центре на трех тусклых алюминиевых ногах возвышается видеокамера.

— Вот наш бетакам, — Мир Мирович приветствует камеру. — А где же Нарышкина? Сбежала? Да, это часто бывает. Девочкам очень хочется сниматься. Стать как бы актрисой. Соглашаются даже на порнуху. А потом пугаются и сбегают. Или еще смешнее. Одна у меня была, снялась с радостью. А после съемок заплакала, стала просить все стереть.

— А вы что?

— Сказал, что сотру, но на самом деле я снимал это все: как она плачет, как умоляет. Это как бы такая художественная акция получилась. Потом очень хорошо продал.

— Вам ее не было жалко?

— Жалко? У режиссеров нет такого понятия. Иначе кино никакого не было бы. А порнография — это самый как бы такой честный и чистый жанр. Мы показываем главное, суть. Мы показываем смыслы жизни. Я бы семинары по этой теме вел, но негде. Хотя позовут еще.

— А если бы она в суд подала?

Мир Мирыч гладит камеру, как верного пони, смеется:

— Ты что? Она же не сумасшедшая. Суд бы затребовал материалы, и весь зал дружно смотрел, как она… делает это самое… Вот ведь беда у меня — не могу все эти слова произносить. Поэтому я рад, что нашел Требьенова. Хороший ассистент. Он говорит актерам все, что надо, понимает меня быстро. Вообще парень талантливый. Как бы с перспективой. Ну что? Придется другую Нарышкину искать.

— А я здесь!

Мы оборачиваемся, в ветхом дверном проеме стоит Румина. В короткой белой юбке, розовых лосинах и зеленой блузке. Как салатик «Весенний» в нашей университетской столовой зимой. С майонезом и безысходной тоской.

— Автор, ты куда? — кричит мне Мир Мирыч вдоль коридора. — Не хочешь посмотреть, как она раздеваться будет?

79

Высыпаю на больничную тумбочку песок, что принес Карамзин. Горку превращаю в милую пустыню, куда норовят приземлиться кочевники — южнорусские пышные мухи. Прочь, сволочи, прочь!

ТИТР: В ТАГАНРОГСКОЙ БОЛЬНИЦЕ. ЗА ДЕВЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ ДО КАТУАР.

Указательным пальцем провожу канал, разделяя пустыню. Потом канал поперечный, любуюсь на крест. Благословите. Сокрушаю крест ладонью, снова табула раса готова. Теперь круг, в круге дуга и две точки — вышел лик. Стираю его. Нужно сделать особый узор, неповторимый, чудесный. Чтобы снова разрушить. И так целую вечность. Слушать тяжкие ветры Азова, на песке писать руны, ногу к небу воздев, ждать прибытия судна, чтоб на нем умереть.

— Слушайте! Вам тоже надо ехать в Москву! — Требьенов пробуждает меня от песочного морока. — Здесь нельзя жить. Вот вы кем хотите быть?

— Не знаю. Наверно, историком.

Требьенов садится на кровати, поскрипывает:

— Прекрасно! А я хочу быть кинорежиссером. Родителям это не нравится, они мечтают, чтобы я стал физиком. Я не хочу портить им настроение и говорю, что буду физиком. Но я поеду в Москву и буду поступать во ВГИК. У вас есть родственники в Москве?

— Нет.

— Но у вашей бабушки точно есть.

— Нет у нее там никого. Она всю жизнь в Таганроге прожила.

— Мне кажется, вы чего-то не знаете. Ваша бабушка какая-то особенная.

За раскрытым окном хрустят сухие июльские кусты, на пол падает знойная тень. Требьенов подбирает ноги и быстро ложится, как вампир в свой милый гроб, услышав крик петуха.

— Ну что, где блины? — Карамзин пытается взобраться на пыльный подоконник.

— Привет! Сильвер съел.

Карамзин срывается, на мгновение с треском проваливается, хихикает, снова всплывает в окне. Это похоже на глупенький театр, где кукловод растерял все куклы и сам поневоле стал развлекать почтенную публику.

— Так что с блинами?

— Сильвер их все съел.

Требьенов укрылся одеялом, обернул голову, притворяется мумией, даже не дышит.

— Вот этот? — Карамзин указательным пальцем с длинным ногтем указывает на блинного мертвеца.

— Да, он.

— Вот скотинка какая! Ладно, позже получит. Когда кочегар зловещий протрубит ему в ухо отбой. Всем возмездие будет.

Карамзин со стоном влезает на подоконник и садится на нем, кладет рядом с собой свою черную сумку.

— Что ты написал?

— Зачем ты все время в окно влезаешь? Почему в дверь не можешь войти?

— Не отвлекайся. Что ты написал?

— Не могу ничего пока. Как это так — взять и что-то придумать?

— Напиши, как ты выпрыгнул в окно и полетел. Ичто на небесах увидел.

— Я только песочницу и видел.

— Это тоже история. В песочнице мог быть замок построен, в нем своя жизнь, а тут ты свалился, все порушил несчастным жителям, неужели так сложно придумать?

— Очень сложно. Невозможно. Почему я должен что-то придумывать?

— Значит, не выйдет из тебя ничего, бездарный бычок. Так и будешь пустую песочницу видеть.

— Я хочу написать об этом старце — Федоре Кузьмиче.

— Это у тебя не получится, даже не думай!

— Почему?

— Потому что…

Голос доктора Антон Лавровича за дверью останавливает Карамзина. Пухлый кукловод пропадает за кулисами, в палисаднике.

Антон Лаврович входит, обмахивает лицо рентгеновским снимком. На лице — спиртовая насмешка. Медсестра Лина налила полстаканчика, не пожалела. Таганрогские сестры самые добрые в мире. Требьенов сдергивает с себя саван:

— Здравствуйте, Антон Лаврович! Вам родители коньяк передали?

— Коньяк? А, да. Я его родственникам деда отдал. Которого кочегар в бойлерной убил. Были просто счастливы. Как русскому человеку немного надо для счастья — избавиться от дедушки и выпить за его светлую память.

Требьенов скорбно скрипит кроватью:

— Ой, как жалко. Такой хороший коньяк — вам бы очень понравился.

— У меня есть еще. Вон его бабка приносила. — Антон Лаврович взмахивает в мою сторону рентгеновским снимком. — Кстати, что там нога? Опять ныла?

— Да, немного.

— Может, тебе бабушкиного коньячку принести? Рюмочку — и сразу перелом заживет.

Кукловод декламирует из палисадника:

— Если трезвый врач с утра, то ни врач он ни хера!

Антон Лаврович хмурится, пытается понять, откуда сиплый голос, озирается:

— Это кто говорит — нога? — И смеется. — Это нога — у кого надо нога! А знаете, за что кочегар наш сумасшедший убил дедушку лопатой? За Федора Кузьмича.

Карамзин поднимается за окном:

— За старца? Вот молодец!

— За него. Так и сказал на дознании. Убил за то, что тот не поверил в старца.

— Я бы тоже убил! Слышишь, бычок?

Антон Лаврович опускает блудливую руку в карман:

— Кстати, ты английский знаешь?

— Превосходно.

Антон Лаврович подходит к подоконнику, протягивает Карамзину драгоценную зажигалку:

— Что тут написано?

Карамзин быстро отвечает:

— На здоровье!

— Ну?

— Тут так написано — «На здоровье!»

— А! Хорошая надпись. Только кому нужно мое здоровье в Таганроге?

— Хотите, скажу, когда вы умрете, — Карамзин снова перелезает через подоконник, зловеще кряхтит и падает на пол, весь в цветочной пыльце.

— Я? — Антон Лаврович резвится солнечным зайчиком от зажигалки, озаряя уцелевшие груди и бедра нимф на потолке. — И когда?

— Через три дня! — Карамзин поднимается, застегивает большие пуговицы ширинки.

— Очень хорошо! — Антон Петрович смеется, убирает зажигалку в пухлый карман халата и выходит из палаты с песней. — Три счастливых дня было у меня…

80

Наутро, после тысячедолларовой ночи и насмешницы-Румины в бухгалтерии, я не иду в Университет. Боюсь встречи с Руминой. В сексуальной тоске я скольжу по Москве. Падаю и поднимаюсь. На чужой улице, между магазином «Чертежник» и точильщиком ножей, искрометным дедом в телогрейке, я нахожу телефон-автомат. В замороженной будке набираю номер Ами, с болью втыкаю указательный палец в отверстия диска:

— Алло! — мой голос берет жалкую ноту. — Амалия Альбертовна, здравствуйте! Это говорит…

— Я поняла, юноша, кто это говорит. — Ами смеется, в трубке шуршат веселые телефонные мышки. — Вы хотите зайти? Это очень кстати. У меня сегодня выходной. Даже водки толком не выпить. Я же люблю в компании выпивать, чтобы вокруг были люди. Приятные, интеллигентные, как ваш Бух.

Мимо будки проходят свежей походкой Румина и Мир Мирыч. Она держит его под руку, смеется, оголяя заветную щель между зубов. Снимает малиновую варежку и ладонью касается заскорузлой рыжей челки в стиле нарышкинского барокко. Она видит меня, за стеклом, за туманом. Румина машет мне и подмигивает.

81

— Проходите, юноша!

Ами в черном шелковом платье — как ведущая торжественного концерта на Ваганьковском кладбище — широким рукавом приглашает меня в дальний путь.

За ней открывается коридор, начало лабиринта, который освещает люстра былого золота с алмазными подвесками.

— Это бронза, юноша! — Ами указывает пальцами наверх, черный рукав ниспадает вниз по сушеной руке. — А то вы смотрите, словно она из чистого золота. Хорошо начищенная бронза. Я специально на днях вызывала рабочих, чтобы они начистили до блеска. Хотя сейчас чистят уже не так, как в мое время. Ко мне приходили специалисты из Кремля.

— Из какого Кремля?

— Из того самого. Снимите курточку! — Она распахивает дверцу гардероба, оттуда доносится запах увядшего жасмина. — Вот вам плечики. Ботинки можете не снимать, конечно, но вообще у меня тут дубовый паркет, и я дам вам прекрасные теплые тапочки. Гости не все разобрали. Заодно согреете ноги.

Она тянет за медную ручку гардеробного ящика, вынимает войлочный тапок.

— А где же его пара? Кстати, почему вы хромаете?

— Я прыгнул из окна.

— Как славно! Не врете?

— Нет.

— Из-за любви, надеюсь?

— Нет.

— А зачем тогда? Вот и второй тапок.

— Сложно объяснить.

— Если сложно объяснять или не хочется — надо сходу изящно соврать. Например: я прыгнул из окна, потому что… Кстати, какой этаж это был?

— Четвертый.

— Не густо. И что сказали родители?

— Ничего. У меня их нет. Пропали в Индии.

— В Индии? В Индии… — Ами мысленно листает Атлас мира. — А я была там на гастролях. Но это было так давно, когда ваша бабушка только первый раз поцеловалась. Однако пойдемте! Гости начинают нервничать.

На темно-зеленых стенах коридора в траурных рамах за стеклами театральные афиши с пергаментными буквами. В главной роли…. Кто? Кто? Она ведет меня слишком быстро, увлекая в иной мир черным шелком.

— Здесь уборная, — Ами показывает на дверь, за которой должен скрываться маленький музей. — Здесь ванная. Руки сразу будете мыть, или сперва с гостями познакомитесь? Лучше потом, после всех этих рукопожатий. Кстати, как вам эта нынешняя манера, когда дамы протягивают руку — не для поцелуя, а для рукопожатия. Отвратительно, не так ли?

— Так…

— За один проход по этому коридору можно выучить монолог Нины Заречной, не находите? В этом коридоре залог моего долголетия: я очень много хожу пешком. Вот, наконец, и гостиная! Да, кстати, вы водку принесли?

— Нет. Я думал, вы пошутили.

— Ничего себе шутки! С водкой не шутят. На будущее запомните: ко мне надо являться не с букетом, а с бутылкой. Впрочем, против букета я тоже ничего не имею. Вы всегда к дамам приходите без цветов?

— Я не хожу к дамам.

— А к той девочке, с которой вы были в библиотеке? Простите, я допускаю бестактность: уже пять минут держу вас перед дверью гостиной.

Она распахивает обе створки императорским жестом, после которого меня должно закружить в вальсе, как обезумевшего камер-юнкера.

Комната пуста. Шаловливые гости спрятались за могучим буфетом, влезли в ящики бюро, под стол с лиловой скатертью (бахрома до пола), укрылись, хихикая от пыли, за бордовыми гардинами с долгорукими кистями, пропали в трюмо, где в нижнем углу отражается испуганный крошка-Марк. Один-одинешенек.

— А где гости?

— Все уже умерли, юноша. Вы слишком долго шли. Но можете увидеть хотя бы их лица.

Ами трогает меня за локоть, как тогда в магазине, и показывает на стены:

— Видите?

Фотографии осенних лиц. Только мужчины. Велюровые проборы, взгляды поверх реальности, улыбки из мрамора.

— Узнаете?

— Да… Наверно.

— Печально, юноша. Мой секретарь сразу всех назвал по именам, едва вошел в эту гостиную.

— У вас есть секретарь?

— Да. Помогает мне с архивом. И я диктую ему мемуары. Надо успеть издать книгу. Вон там мой кабинет. — Шелковый рукав протягивается в сторону двери с молочными стеклами. — Но туда я вас не пущу: всюду бумаги. Бесценные бумаги. Письма. Александрова, Пырьева, есть два письма от Чаплина.

— Чарли?

— А какого еще? Я все храню. Даже записку от Любки Орловой, где она требует, чтобы я оставила ее мужа в покое. Славно, да? Как будто это я за ним бегала на приеме в посольстве Франции. Он ворвался за мной в дамскую комнату! Он оттолкнул жену посла, когда та преградила ему путь. Потом его вызывал Молотов и устроил такой разнос… Вы знаете, кто такой Молотов?

— Нарком.

— Это было после войны. В тот момент он уже назывался министром иностранных дел. Но Молотов надеялся, что инцидент останется незамеченным. Что все обойдется. Как бы не так! Люди из НКВД немедленно стали раскручивать это дело. С Александровым уже перестали здороваться на «Мосфильме». Он мог бы отправиться в лагеря, если бы я, благородная двадцатилетняя красавица, не сумела бы добраться до самого Сталина.

— Сталина?

— Да, юноша. Орлова побоялась, а я нет.

— Вы видели Сталина?

— Видела? Не только видела. Я осязала его. Но оставим это: слишком долгая тема для короткого вечера. Хотя еще почти утро.

Ами быстро подходит к столу, приказывает:

— Стул!

Стул-нарком с черной кожаной обивкой не двигается.

— Юноша, вы нерасторопный какой-то! Идите сюда. Отодвиньте стул. Произнесите: «Садитесь, пожалуйста, Амалия Альбертовна!» И добавьте: «Дорогая».

Я ворочаю стулом, одна ножка навсегда прижимает мой тапок. Ами садится, поводит плечами, разминая пространство, и я ощущаю запах духов от ее бирюзовых волос. Мертвой акации гроздья душистые, где так вольно дышал человек.

— Садитесь, пожалуйста, Амалия…

— Нет, неправильно! Просто Ами.

— Дорогая.

— Еще раз последнее слово!

— Дорогая.

— Как славно. Начнем со звука «г». Он у вас фрикативный, типично южнорусский. Это «г» — просто смертный приговор по законам Москвы. Как называется ваш город?

— Таганрог.

— Грязь!

— Что?

— Произнесите — «грязь». С ненавистью.

— Грязь.

— С ненавистью, я сказала!

— Грязь.

— Плохо. И перестаньте стоять за моей спиной! Сядьте напротив.

Я вытаскиваю лягушачью лапку из приговоренного тапка и, лишенный теплой симметрии, сажусь напротив.

— Смотрите мне в глаза! — Ами пугает длинными пальцами. — Всегда смотрите в глаза, когда говорите. Вы трусите?

— Нет…

— Тогда смотрите в глаза. Цельтесь.

Но мой взгляд утомленно опускается на ее серебряную брошь. Буква «А» с рубинами. Знак несмолкаемого крика.

— Не на грудь, юноша, а в глаза!

— Я смотрю.

— Говорите — «грязь».

— Грязь.

— Не «хрязь», а — «грязь». Быстро! С ненавистью. Явам сейчас враг народа. Ну?

— Не могу… Я не могу так сразу.

— Грязь! Нет никакого Таганрога. Есть только грязь. Говорите!

— Не могу…

Ами наклоняется, вырывает тапок у стула и кидает мне в мордочку:

— Грязь!

— Вы что?

Тапок галантно укладывается на лиловой скатерти передо мной.

— Скажите — «грязь»!

— Я пойду…

— Сидеть! Отставить гур-гур! В глаза! Поганый лимитчик! Ты должен понимать, куда приехал. Таханрох! Ты никому тут не нужен, дурак фрикативный! Можешь прямо сейчас прыгнуть из окна. Это не твой позорный четвертый этаж. И никто не заметит твоего исчезновения. Зачем ты сюда приперся, а? Из своей грязи. Наглец южнорусский. На высотку сталинскую хочешь залезть? Ничего не выйдет! Быстро говори — «грязь»! Иначе швырну в тебя этой мраморной вазой.

Она протягивает каучуковую руку, берет вазу за холодное горлышко и тренирует ведьмин бицепс. Смотрит мне в глаза. Я перестаю дышать — может, тогда она меня не заметит?

— Говори! — ведьма отводит руку с вазой.

— Грязь! Грязь! Грязь!

ЗТМ.

82

Крупно: затылок Сталина.

СТАЛИН Очень хорошо, Амалия Альбертовна. Вы молодец. Но у меня есть еще один вопрос.

ГОЛОС АМИ Какой, Иосиф Виссарионович?

СТАЛИН Вы очень молоды, и мне немного странно называть вас по имени-отчеству. Можно я буду называть вас просто Ами?

ГОЛОС АМИ Конечно, Иосиф Виссарионович. Так меня еще никто не называл.

СТАЛИН А вы зовите меня просто — Сосо. Хорошо?

ГОЛОС АМИ Да, Иосиф Виссарионович, но разве это удобно?

СТАЛИН

А что неудобного? Сосо. Пишется так же, как имя Шанель.

ЗТМ

Да, мой добрый Бенки, в нашей стране без Сталина нельзя приготовить вкусный сценарий, который не стыдно подать на вертикальный стол экрана. Сталин нужен едокам, как витамины 5 марта. Это тебе скажет любой шеф-повар любой кинокомпании. Мой рецепт: добавлять хорошо просоленного Сталина до загустения драм-бульона. Потом засыпать корицей, кориандром, табаком «Герцеговина флор», цедрой абхазских мандаринов, шуткой грубого помола, осколками бериевского пенсне, разбавить кахетинским вином пополам с тяжелым гримом. Завернуть в лаваш. Мелко порезать на рулетики. Есть палочками, заботливо унесенными из японской столовой около метро. Если таковых не оказалось, палочки можно смастерить из веток сирени, предварительно вымоченных в корвалоле.

Ты спросишь, Бенки, а если Сталин никак не может возникнуть в сценарии? Если речь идет о милой мелодраме в 180 серий? Место действия: современный город с мобильной связью и салонами красоты, героини — усталые женщины в поисках рейтинга.

Тогда Сталин должен появиться хотя бы в правом нижнем углу, в роли обаятельного сурдопереводчика.

Но хватить болтать, меня уносит целлулоидными волнами в гостиную Ами.

83

Она стоит около меня, крепко обхватив мою голову шершавыми запястьями. Я, одряхлевший, на стуле, мое ухо прижато к платью Ами. Рыдаю. Глаза закрыты, ротик колеблется, щечки в конвульсиях. Лягушонок после электрического разряда.

— Простите, простите, юноша, — Ами гладит меня по хохолку ладонью. — Это жестокий опыт. Быть может, я переиграла. Но как вы произнесли это слово! Какое было «Г»! Чудо что за «Г»! Вам самому понравилось?

Не могу ответить, московская лихорадка колотит меня.

— Не отвечайте, юноша. Несчастный мой лимитчик. Я подарю вам отличные английские ботинки вашего размера, их однажды забыл здесь пижон Вертинский, так и ушел в тапках и не вернулся. Ваши ужасные полуботинки мы выкинем из окна в Москва-реку! А когда наступит весна, я отведу вас на вершину этого дома, поднимемся на самый шпиль, там под звездой есть маленькая площадка. Она только для одного человека. И им будете вы. Вы увидите, что Москва не такая уж страшная. Вы знаете, что Александр Первый предлагал строить Храм Христа Спасителя именно здесь, на этом месте?

— Нет…

— Заговорил! Как славно. Хотите водки? Конечно, хотите!

84

Через час и пятнадцать минут.

К мраморной вазе на лиловой скатерти добавились бутылка водки — той самой немецкой марки, что любит профессор Бурново, две хрустальные рюмки (край одной отмечен лиловой помадой) и треснутое блюдце с некрасиво порезанным лимоном.

Ами декламирует, взмахивая шелковыми руками:

— Но слаще всего закусывать селедкой с луком! Это запретный плод. Поэтому могу позволить себе, только когда я дома и нет гостей. Однако сегодня у меня нет ни селедки, ни лука, ни соленых грибов, ни малосольных огурцов. Секретарь должен был принести и сам пропал вместе с селедкой. Так что нам остается лимон. Я знаю, им закусывают текилу, сама пила ее, когда была в Аргентине с премьерой фильма. Ваша бабушка тогда еще только шила платье к выпускному вечеру. Но чем водка хуже текилы?

— Может быть, есть сыр? — спрашиваю тонким голосом.

— Сыр? Ах, да! Вы его любите. А ну-ка, скажите — «грязь»!

— Грязь.

— А сейчас вы произнесли и вовсе прекрасно. Водка способствует московскому произношению. Только не сползайте со стула, умоляю. Скажите — «Таганрог».

— Таганрог.

— Нет, опять фрикативное. Между прочим, я спросила однажды Сосо, почему он не сумел избавиться от грузинского акцента. Знаете, что он ответил?

— Нет.

— О, этот ответ должен войти в учебники истории. Это посильнее фаллоса Гете! Но это позже. Наша сцена слишком статична, не находите? Ждите меня здесь, юноша.

Она допивает теплые капли вечерней росы со дна своей рюмки и выходит из гостиной, пощелкивая пальцами. Кажется, из Аргентины доносится эхо.

85

Она права, Бенки. Пора ввернуть трюк, гэг. Проблеск бурлеска. За сцену до этого был триллер, потом мелодрама, а вот теперь мы похохочем. Не спать! — как учили при сценаристе Сталине.

Звонок. Он доносится из дальней прихожей. Фабулой этого дня не предусмотрен. Событий и без того достаточно.

— Юноша! — кричит Ами за кадром. — Откройте! Язанята немного. Большой замок два раза налево. То есть направо!

Пока я добираюсь до двери, переступая по коридорному паркету короткими ножками, неведомый персонаж успевает позвонить еще два раза. По-спартаковски — дзин-дзин, дзин-дзин-дзин! Какой фамильярный звон. Что хочет он этим сказать?

— Но сперва посмотрите в глазок! — предупреждает Ами. — Вдруг пьяный сосед-академик? Ему открывать не надо!

Ами! Дорогая. (Мысленно я произношу «Г» безупречно — как гангстер с георгином на груди.) Ами, я не могу дотянуться до глазка. Но вы не видите этого. Поэтому открываю дверь, как она есть. Два поворота латунной ручки налево. То есть направо.

В лицо мне утыкается букет тюльпанов желтых. Что после тапка все-таки приятней. Еще одно вращенье сюжетного ключа.

— Ты здесь откуда? То есть — вы…

Сквозь тюльпаны вижу Требьенова. Какая индийская встреча! Два брата после долгой разлуки. Отрежьте мне руки. И больше не буду писать.

Но так происходит по вине извне. Я не звал сюда Требьенова, не виноват я, он сам пришел.

— А ты откуда?

— Я принес Амалии Альбертовне цветы.

ГОЛОС АМИ Юноша, кто там?

ТРЕБЬЕНОВ Это я, Амалия Альбертовна!

ГОЛОС АМИ Сильвер? Наконец! Вы принесли сыр?

ТРЕБЬЕНОВ Принес, Амалия Альбертовна. И водки. И даже селедку с луком. Сейчас все сделаю в лучшем виде!

ГОЛОС АМИ Скоро буду! Пока познакомьтесь с моим гостем.

ТРЕБЬЕНОВ Конечно, Амалия Альбертовна! (Мне, тихо.) Мы с тобой не знакомы.

Я Почему?

ТРЕБЬЕНОВ Потому что ты можешь нарушить все мои планы.

Я Какие у тебя планы?

ТРЕБЬЕНОВ Эта женщина для меня не просто…

ГОЛОС АМИ Йо-хоооо!

Оборачиваюсь. По коридору все в том же черном шелковом платье на голубом велосипеде с рулем, как рога барана-пижона, катит Ами. Ей не страшны ни льды, ни облака. Требьенов быстро закрывает входную дверь позади себя, замирает с букетом. Уже перед самой встречей с нами, Ами поворачивает руль направо. Тяжелый велосипед кренится, руль бьет в большое зеркало между афишами.

АМИ Въебошилась все-таки! Никогда не умела тормозить.

Словно дождавшись этой реплики, старое зеркало осыпается крупными кусками — несколько мгновений спонтанной геометрии. Нам остается темная рама с резными листьями лавра. Ами разглядывает поверженные осколки у своих ног.

— Вы не поранились? — К Ами прыгает Требьенов с взволнованными тюльпанами в руках.

— Я? Нет. Но многие теперь исчезли безвозвратно.

— Кто?

— Те, кто отражался в этом зеркале. — Ами приподнимает платье и перекидывает сустав через голубую раму. В зале успевают заметить черные чулки на курьих ножках.

— Это мне цветы?

— Конечно, Амалия Альбертовна! Кому же еще?

— Спасибо. Ты знаешь, где вазы. Желтые тюльпаны очень идут к голубому велосипеду, не так ли?

— Да, очень! Но я не знал, что у вас есть велосипед.

— А он прятался в гардеробной за старыми платьями. Хитрец! Но теперь он не мой.

— А чей?

— Вот этого юноши. Я дарю ему за страданья сегодняшнего вечера. Этот велосипед мне Эренбург доставил из Берлина. О! Сколько страсти было в этом маленьком еврее. Чем меньше мужчина, тем больше страсти. Берите, юноша! Она его за муки полюбила и подарила свой велосипед. И вам с вашей хромотой на нем будет намного уютней. Простите, если я опять допустила бестактность. Только надо его как-нибудь назвать.

— Может, Бенкендорф? — говорю я. — Он же немец.

— А что? Отличное имя. И вы, мундиры голубые. Но длинное.

— Тогда назовите его Бенки, — Требьенов вздыхает и поднимает осколки с пола.

— Молодец, Сильвер! — Ами смеется, тронув рубин на броши. — Вам я за идею подарю… новую главу моих мемуаров.

— Лучше бы квартиру, — шепчет Сильвер, оставив на тяжелом осколке круглое пятно от своего жаркого дыхания.

Ами подводит ко мне Бенки, я беру его руль за наконечники из мягкой кожи. Бенки немного бодается, но уже смирился с новым хозяином, готов служить всей своей верною сталью.

— Ами, но как я поеду на нем сейчас, через сугробы?

— Сейчас и не надо. Заберете, когда захотите. Надо будет отметить это в завещании. А то помру, закопают вместе со мной. И зачем мне — скажите на милость — велосипед на том свете? «Здравствуй, Господи, подкачай мне колеса! Ну я поехала дальше, поищу друзей тут». Аон мне на это: «Ты что, старая, совсем уже? Написано же: въезд в рай на велосипедах воспрещен!» Хотя почему велосипеды не заслуживают рая? Уж поболе некоторых. А теперь, молодые люди, сыр! И пусть пропадет моя вставная челюсть. Сыр! Ну-ка, все хором!

ВСЕ

Сыыыыр!

86

Наши крики еще звучат, когда кадр и ИНТ сменяются. Просветляются.

Утром Катуар смотрит на вечное здание Университета. Прислушивается к эху от лихого вопля из прошлого и произносит:

— Да. Оно по-прежнему стоит. Извини, я ночью наговорила не то.

— Ты все правильно сказала, птица Катуар. Правильно.

— Как твоя голова?

— Прекрасно. Сделать тебе зеленый чай?

— Лучше я сама, ты опять все просыплешь. Я очень боюсь за тебя, поэтому и расплакалась.

— За меня?

— Еще за Лягарпа, Бенки и старую Брунгильду. За вас всех.

— Иди сюда, птица, не стой так далеко.

— Хочется курить.

— Кури, птица, кури! Делай, что хочешь. Давай я схожу за сигаретами. Хотя это очень страшно. Очень.

— Почему?

— Потому что эти пятнадцать минут я буду думать лишь о том, что вернусь, а тебя нет.

— А я не буду курить. Я же бросила и занимаюсь йогой. О чем ты будешь говорить на семинаре?

— Каком семинаре?

— На «Кадропонте».

— Черт, я и забыл о нем уже.

— Осталось два дня до отъезда.

— Давай не поедем. Ну их. Зачем они нам?

— Я никогда не была на море.

— Тогда полетим. Ты плавать совсем не умеешь?

— Нет.

— Значит, у меня будет семинар для тебя одной. Искусство плавания и песочного зодчества.

— Почему ты не раньше не ездил на «Кадропонт»? — она открывает окно и внимательно смотрит вниз, на крохотного дворника-таджика.

Я укрылся до подбородка желтым покрывалом: не надо видеть при утреннем солнце мое жалкое тельце.

— Я никуда не езжу. Был один раз в Каннах.

— Все считают это гордыней.

— Я знаю, пусть.

— Тебе не хочется славы, чтобы узнавали в электричках?

— Катуар, мне хочется только тебя.

— Серьезно, почему?

— Ты останешься здесь навсегда?

Катуар подходит к бюро, опускает ладонь в песок черной вазы:

— Как можно задавать такие вопросы девушке по имени Катуар?

— Останешься?

— А я знаю, почему ты не ходишь по красным дорожкам.

— Почему?

— Ты боишься.

— Покушения? Мести придурков из «Союза Б»?

— Нет, бычок-песочник. Ты боишься сам себя. Своей хромоты, роста, некрасивого лица.

Дозволю ворваться флешбэку. Ярославна из Канна, вперед!

Столик на Лазурном берегу, начало сценария. Ярославна поднимается, ветер вздымает ее белую юбку, обеими руками она усмиряет порыв и заканчивает губительную фразу:

— Тебе вообще нельзя появляться на красной дорожке. Все смеяться будут. Сиди тут и пей пиво. И наслаждайся своим сраным арт-хаусом.

Стоп. Снято. Все утопить.

— Катуар, почему я слушаю то, что ты говоришь? Ты же обижаешь меня… Но мне не обидно. Как назло…

— Потому что это говорю я. И на велосипеде ты ездишь потому, что тогда не так заметен твой рост и совсем не видна хромота. Так?

Она отпускает на волю горсть песка из черной мраморной вазы. Садится на тахту, подогнув глубоко одну ногу под себя. Чуть покачивается на ней.

— Так, Катуар. Ты же все знаешь. Все. Даже страшно.

— И женщин у тебя не было никаких, если не считать жены Хташи, так?

— Да и ее можно не считать. Но откуда ты все это знаешь? Желтой прессе моя жизнь совсем неинтересна, а кто еще мог рассказать?

— А откуда я знала, что Божена с кладбища была портнихой, а Амалию Альбертовну звали Ами?

— Откуда? — Приподнимаюсь, но Катуар легко толкает мое плечо и я снова повержен. — Откуда? Я давно хочу все это понять!

В мрачной ванной звонит мой телефон. (Да, Бенки, телефоны всегда звонят вот так, на краю обрыва. Такая у них привычка.)

— Я принесу, не вставай, — улыбается Катуар. — Тебе нужны силы.

— Не надо, пес с ним.

— А вдруг что-то с дочкой стряслось, ты не думаешь об этом?

Она включает свет в ванной и, голая, делает несколько рыбьих пируэтов. Ныряет, достает телефон из моих коротких штанишек, что свернулись на полу, возвращается на цыпочках, отдает мне добычу.

— Блин, это Йорген. — Я отворачиваюсь от телефона. — Бесит, бесит.

— Возьми трубку и все!

— Алло… Привет… Да, сплю… То есть не сплю… Ладно, все хорошо… То есть не просто хорошо, а… Сценарий? Нет, не пишу… А так. И не буду писать. Тебе привет от Катуар. Я нашел ее. Вдруг… Именно вдруг… Нет, не буду… Трезвый, да. И наконец, счастливый… Нет, я не Марк. Не Марк! У меня есть свое имя наконец.

87

Квартира Ами.

Трехкомнатная гавань с видом на Москва-реку, ставшая четырнадцать лет назад моим убежищем от мымры Хташи и ее уроков хороших манер.

Ами раскладывает пасьянс истлевшими картами на синей бархатной скатерти.

— Послушайте, юноша, если вы так любите кино, я должна познакомить вас с одним своим приятелем. Он священник.

— А я не…

— Неверующий? Это неважно. Отец Синефил причастит каждого, кто любит кино. У него просто божественный архив. Что в наше бандитское время вы увидите в кинотеатрах?

— Можно смотреть на кассетах.

— Можно. Но отец Синефил еще и читает проповеди — о режиссерах, актерах, киноискусстве. Только сыр к нему нельзя приносить, потерпите?

— Да.

— Опять не сошлось! — Ами спресовывает карты сухими пальцами и бросает колоду в черную вазу. — И еще вам надо избрать новое имя, не мирское.

— Зачем, Амалия Альбертовна?

— Ами! Просто Ами. Сколько можно повторять? Теперь о вашем имени. Оно никуда не годится для сценариста. Что такое Александр Романов? Это все равно, что Сергей Иванов, Алексей Павлов, Дмитрий Борисов. Никто и слушать не станет человека с таким именем! А кто пойдет на фильм по сценарию Александра Романова? Если кто и пойдет спьяну, то покинет зал сразу после титров. Давайте назовем вас иначе.

— Как?

— Я должна это придумывать? Может быть, вы предложите мне еще писать за вас сценарии?

— Однажды мне привиделось одно странное имя.

— Отлично! Видениям, как и картам, надо доверять. А какое?

— Оно странное.

— Как славно! Так скажите! — Ами тревожно прислушивается к скрипу паркета этажом выше. — Еб твою мать, вспомнила! Я не поставила чайник. Придется опять пить водку. За ваше новое имя. Вы сходите в магазин?

— Заметьте, не я это предложил!

88

Мартовским утром я просыпаюсь на недосягаемой высоте, в бастионе высотного здания Университета. Сюда не долетит унылый мяч Буха, не донесется тухлый запах Азова, здесь я в полном покое. Хташа исчезла из-под пышного одеяла, и я могу беспечно разглядывать книжные полки, лиственную лепнину по периметру потолка, люстру с хрустальными подвесками, пожелтевшие бюсты Геродота и Тацита (под их кадыками прикреплены таблички для малограмотных). Скоро кончится зима, и Хташа возьмет меня зубами и понесет в ЗАГС. Я буду болтать ручками-ножками, не сопротивляясь. Хочется в туалет. Тернистая Хташа доставила много мучений мне этой ночью, но в темноте так легко оказалось представить Румину верхом и сзади, что я сам подивился дерзости своих сюжетных ходов и монологов. Моя левая берцовая кость оказалась крепкой, надежной. А теперь в туалет. Хташа наверно на кухне, делает завтрак усталому жениху. Вряд ли ради таких счастливых мгновений она призвала покорную Розу. А если Хташа захочет еще? Придется закрыться в кладовке, среди маминых шуб, чтоб был мрак, пропахший лавандой. А без мрака Марк пропадет. Но пора в туалет. Где мои тапки?

Здесь мы, Бенки, пропустим, у нас не реалити-шоу.

…Марк выходит из туалета, укутанный желтым пледом. Как мне нравится мое новое имя, как идет ему эта квартира! Войлочным зверьком проскочу мимо кухни, где шипит знойный чайник и сопит похотливая Хташа. Не зайти ли в кабинет Бурново, не поваляться ли на его столе, разбрасывая лихо бумажки? Покойный друг Карамзин оценил бы этот спектакль.

Подтягиваю свою желтую тогу и любимой левой ногой толкаю дверь в профессорский зал. Приготовьтесь, сейчас я буду кутить!

Бурново сидит на столе лицом к публике в распахнутом багряном халате, упираясь руками в скомканные листы бумаги, перед ним склонилась девушка в малиновых трусах и яростно кивает головой, конспектируя кончиком языка сдавленные комментарии научного руководителя: «Еще, девочка моя, еще, Руминочка…»

Я застываю между прошлым и будущим, в ослепительном миге. Не могу шевелиться, не могу отступить, только вялой правой ладонью пытаюсь в воздухе найти выключатель. Погасить утреннее солнце. Ампирной ложбинкой над малиновым кружевом Румина чувствует легкий сквозняк, она бросает неоконченный конспект, оборачивается ко мне. И беззвучно смеется, обнажая разогретую щель между зубов.

— Тебя к телефону! Слышишь?

Крик Хташи освобождает меня. Бегом на кухню! Какая тяжелая эстафета по этим мясистым коврам под взглядами дохлых историков.

Хташа протягивает мне черную трубку:

— Тебя какой-то Требьенов… Ты дал ему телефон сюда?

Беру трубку, зажимаю рот Требьенову.

— Хташа, откуда взялся папа?

— Ночью прилетел, у него срочный доклад на ученом совете. А мама осталась еще на два дня, не пропадать же номеру в отеле. Ответь уже человеку.

— Але… Да, Сильвер!

Сквозь сердцебиение доносится чмокание Требьенова:

— Ну что, все хорошо у вас?

— Да… А что случилось?

— Когда свадьба? Свидетелем меня позовете?

— Давай по делу.

— Вы говорили, что ваш будущий тесть занимается Бенкендорфом?

— Да. — Я дрожу и пытаюсь спрятаться между холодильником и буфетом.

— Это очень хорошо! На него есть заказ.

— На кого?

— На Бенкендорфа. Надо встретиться с людьми, я устрою вам встречу. Только очень быстро все надо делать!

89

— Я даю тебе час, — произносит Карамзин. — Только час. Через час я вернусь. Если ты не придумаешь что-то, я больше не приду никогда.

— Подожди! Я так не могу.

В головокруженье, продрогнув на Хташиной кухне, я отлетаю мгновенно еще дальше в прошлое, в жаркую палату Таганрогской больницы, согреваюсь. Здесь царит Карамзин.

— Ты все можешь, бычок-песочник. Я же творю твой мир, ты забыл? Есть бумага и есть карандаш, осталось придумать и записать. Это проще простого.

И, жестоко сопя, переваливается через подоконник, на свободу.

За окном лишь тополь и бордовые мальвы, цветы с моей будущей могилы. Подлец Карамзин! Что я могу придумать в гнусном запахе с моря? Не больше, чем тряпичный Лягарп. Жил-был один человек в одном городе. У него была… Собака? Дочь? Мечта? Пусть мечта. Он мечтал умереть. И однажды умер. Так сбылась мечта человека. Конец. Прощай, Карамзин. Заверните меня в простыню, тяжким гипсом залейте. Все бездарно, бессмысленно и безнадежно.

Мысль утопает в тугом желудке. Блины свернулись, превратились в праздную гущу.

Дайте мне судно. Я уйду на нем в свое мертвое море. Где же бабушка?

Я смотрю на хохочущих нимф, и в животе творится могучая скорбь. Рвется на воздух. Бабушка, где ты? Мне нужно судно. Только бабушка может помочь, избавить от скорби.

Нимфы, отвернитесь!

— Что вы хотите? Я помогу! — Требьенов откладывает на тумбочку справки, которыми любуется долго и страстно.

— Нет, ничего.

— Я ведь вижу — вы беспокоитесь. Может, судно принести?

— Нет, спасибо, бабушка скоро придет…

— Я все-таки принесу.

90

Жил-был человек, который никогда не ходил в туалет. Нет, лучше женщина. Даже девушка. Принцесса. Слава о ней шла по всему миру. Не только из-за ее красоты, а еще и потому, что она никогда не ходила в туалет. Жениться на такой принцессе мечтали все мужчины. Однажды к ней приехал свататься принц. Этот принц был очень хорош собой и еще он прекрасно готовил самые изысканные торты. Его так и называли — Принц-кондитер. Принц и Принцесса сразу полюбили друг друга. Сыграли пышную свадьбу и отправились в путешествие в теплые страны. Принц был счастлив, но ему не давала покоя лишь одна идея. Он очень хотел сделать для своей возлюбленной самый прекрасный торт в мире. Принц мучался над рецептом много дней и наконец решился.

Однажды утром принцесса проснулась и увидела у своей постели Самый Прекрасный Торт. Конечно, она обрадовалась и немедленно попросила Принца дать ей кусочек — вон тот, с алой ягодой.

Окрыленный Принц поднес Принцессе кусочек на серебряном блюдце…

— Можно забирать судно? — Сильвер произносит в щель двери — тактично, не появляясь сам, словно ласковое радио.

— Да… Мне очень неудобно…

Требьенов входит, несет перед собой маленькое победное знамя — серую полосу туалетной бумаги:

— Пожалуйста… Берите, я отвернусь. А теперь приподнимитесь… Я заберу. Не волнуйтесь. О! Потяжелело, — он улыбается. — Вы молодец!

Требьенов удаляется, прикрыв судно несвежей газетой.

Что там принцесса? Мне остается пятнадцать минут до тяжелых шагов Карамзина. Четырнадцать.

Едва Принцесса отведала кусок торта с алой ягодой, она воскликнула: «Ничего вкуснее я в жизни не ела!» Принц поклонился: «Я счастлив, моя Принцесса!»

А через тринадцать минут у нее началось расстройство желудка. Она не знала, что с этим делать и в панике стала метаться по спальне. Принц смотрел на нее с ужасом.

…Ночью он зарезал Принцессу большим кухонным ножом. Потому что она разрушила его сказку. За такое надо убивать.

91

Карамзин смеется и его подбородок почти касается подоконника:

— Очень смешно все придумал!

Он держит в руках листок с моими графитными страданиями (я успел записать). Требьенов взволнованно терзает старушку-подушку:

— Скажите, над чем вы смеетесь?

— Над тобой, дураком! — отвечает Карамзин, взмахнув листком.

— Почему вы решили, что я дурак?

Карамзин не смотрит на Требьенова, он сворачивает листок в узкую трубочку и убирает в свою черную сумку:

— Твой первый блин, твой блин бесценный. Перечитаю перед сном. Сочиняй дальше. Но сказок больше никаких! Пиши о жизни. О живых.

92

Ночью я ворошу горячими пальцами песок, рассыпанный по тумбочке. Требьенов спит так тихо, будто под его одеялом восковая кукла. Дурак, он не осознает, что совершил я сегодня, шкипер утлого судна.

Карамзин похвалил меня. Или он издевался? Нет, он смеялся так, что кровь выступила на его соленых губах. Я придумал вонючую сказку, а он сорвал мальвы под окном и бросил их мне на гипс. Что сочинить еще, что придумать? Чтобы Карамзин снова свернул священным пергаментом мой дурно пахнущий листок. Какой счастливый песок этой ночью. И в Таганроге случаются чудеса.

В коридоре по древнему линолеуму шаркает старик. Он высокий, с могучей бородой. Я не вижу его, я догадываюсь. Старик тихо бормочет молитву. За меня, мою левую ногу.

93

Так, Бенки, пришла пора, очей очарованье, когда герой должен объясниться с возлюбленной. Найдем для этого удачный интерьер. Нет, не тахта. Уныло и статично. Мне требуется движение, колыханье и яркий свет.

Это будет магазин. Бутик. Ведь Катуар так любит наряжаться. Впереди «Кадропонт», Катуар должна всех победить, увезти все призы, а мужские визитки разбросать с самолета над морем.

Стою один среди нарядов томных. А Катуар уносят бренды вдаль.

Я ее не вижу. Она в примерочной кабине, за занавеской. Я слышу лишь легкое дыхание и шорох тканей.

— Катуар, почему ты никогда не носишь джинсы?

— А зачем?

— Все носят.

— Вот ты сам и ответил на свой вопрос. А я не все. Нет, это платье дурацкое.

— У тебя там еще три.

— Четыре.

— Катуар!

— Что?

— Можно я войду?

— Нет, конечно. Тут мой птичий мир.

— Катуар?

— Что? Блин, еле сняла…

— Катуар?

— Что?

— А зачем тебе я? Убогий, маленький…

Из-за занавески выглядывает Катуар, щеки горячие, волосы сбились, словно она дралась с безжалостными платьями. Катуар протягивает мне обнаженную руку с литерой «А» на плече. И быстро прячет ее, не успев прикоснуться.

У каждого в жизни возникает своя Катуар. Надо лишь пустить ее в дом. И сделать что-то, перед чем она не сможет устоять. Например, произнести совершенно глупую шутку.

— Вам помочь?

Девушка-продавец-ассистент-консультант в белой блузке улыбается нам заиндевело.

— Нет, спасибо, мы выясняем отношения, — Катуар бьет невидимой ногой по занавеске.

Девушка чертит черными бровями в воздухе и покидает атмосферу нашей с Катуар планеты на реактивных каблуках-носителях. Катуар наконец достигает моего плеча своей обнаженной рукой:

— Я знаю, что я красива, что у меня нежные губы и волнующий нос.

— Еще крылья, птица. Крылья.

— Да, крылья. И я знаю, что могла бы составить счастье подтянутому банкиру…

— Могла бы, могла бы.

— Или седеющему нефтянику. Но никогда не составлю.

— А почему?

— Потому что я твоя диалогистка. Твоя. Не мешай, у меня еще одно платье.

Исчезает за занавеской. Та колышется от эха ее голоса. Я смотрю на темно-зеленую ткань. Нога сладко ноет, и берцовая кость напевает мотив, который я никогда прежде не слышал.

— А теперь, — произносит Катуар сквозь ткань платья, сминая слова. — Теперь я тебе должна кое в чем признаться. Фу, надела! Как хорошо облегает…

— Пусти, дай посмотреть.

— Нет, не могу. Я должна признаться и боюсь смотреть тебе в глаза.

Берцовая кость затихает, прислушивается. Я беру пальцами концы волос на затылке:

— В чем признаться? Говори скорее, начинает раскачиваться колокол…

— Только держись, умоляю. И не трогай волосы.

— Быстрей!

— Твой секретер, твой стул и бюро — вся твоя мебель подделка. Это не ампир, не эпоха Александра Первого. Мне Брюлович спьяну сказал. У него есть артель в Таганроге… Да, представь, в Таганроге! Они делают фальшивую мебель. Эй, ты живой? — нос Катуар выглядывает из-за занавески.

— И это все признание?

— Да… — нос исчезает. — Я давно хотела сказать, но боялась.

— Какая-то ерунда. — Я смеюсь. — Вспомнил! Мой сосед — тот, который отдал мне свой чемодан — он же делал какую-то мебель. Он краснодеревщик. Говорили — очень хороший. Кажется, умер, хоть и жил в переулке Вечность. Забавно, если это именно он все смастерил. Милый сюжет.

— Ты смеешься?

— Конечно. Такой поворот. Я оценил. И черт с ним, с ампиром. Мне интересно сейчас совсем другое. Скажи, Катуар, я напишу этот сценарий, а дальше?

— Дальше? — отвечает счастливая ткань. — Заживем, наконец, спокойно. Ладно, войди. Тут молния сзади. Ипрошу без сюжетов. Только молния!

94

В Таганрогской больнице я страдаю уже две недели.

Карамзинская тетрадь в дерматиновой обложке разбухает от моей крови. Запекается графитный гемоглобин.

Я не могу остановиться. Левой рукой ворошу песок, составляя мгновенные узоры, правой пишу. В песке я черпаю сюжеты. В чем сила, брат? Только в песке!

Мои потолочные нимфы болтают, несут вдохновенную чушь, мне остается торопливо записывать за ними. Ноет берцовая кость, заставляя карандаш как можно быстрее чертить иероглифы, стенографировать каждую реплику, каждую трещинку, через мгновенье они могут исчезнуть в азовской вони, уйти сквозь песок.

— Сегодня с утра была в парикмахерской, столько народу! Разозлилась, распылила баллончик с ипритом, все подохли. Но осталась без стрижки. Двести лет не стриглась, ужас, ужас, ужас!

— А я сходила в спортивный магазин, купила бейсбольную биту. Так что готовься.

— А у меня револьвер.

— А я в танк заберусь.

— А я в бомбардировщик.

— А я в бункере спрячусь.

— А я ядерной бомбой шарахну.

— А я на Марс улечу.

— Ну и дура!

— Ладно, разминка закончена, давай вспомним юность!

— Слушай тогда. Со мной был жуткий случай…

Сейчас-сейчас, не спешите, болтушки, я должен все занести на скрижали в клеточку. Как просто-легко-хорошо! Итак, я пишу… Продолжайте!

— Антон Лаврович умер!

В палату врывается краснолицая медсестра Лина в мокром белом халате. Смотрит на Требьенова, сжимает свои щеки ладонями:

— Сегодня утром…

Требьенов морщится, бледнеет, грызет край одеяла:

— Умер?

— Инфаркт. Вышел утром из дома, закурил и упал.

— Как же мне теперь справку для военкомата получить? — Требьенов поворачивается ко мне. — Мне последней не хватает. А ваш этот сумасшедший друг оказался прав.

— Конечно, — смеется за окном Карамзин. — И на зажигалке у него на самом деле была гравировка «Ich sterbe».

95

— Опять немцы нас спасают! — Провозглашает профессор Бурново без паузы, сразу вслед за Карамзиным, но с разницей в шесть лет. — На этот раз водкой. Удивительный поворот исторического сюжета, согласитесь. Немцы поставляют в Россию продукт, который всегда считался нашим главным достоянием. Я вообще придерживаюсь той теории — впрочем, сам являюсь ее автором — что без доброго немца Россия давно бы пропала.

ТИТР: МАРК ПРИШЕЛ В ГОСТИ К ХТАШЕ. ТЕПЕРЬ ОН ОЧЕНЬ ЧАСТО ЗДЕСЬ БЫВАЕТ, И ПРОФЕССОР БУРНОВО ОДИН РАЗ УЖЕ ВЫПИЛ С НИМ ВОДКИ.

Марк, то есть я, уверенно держит в руках толстый кусок сыра, хочет сквозь дырочку посмотреть на будущего тестя, еле сдерживается.

Бурново поднимается, хрустнув стулом. Потирает бакенбард и потом совершает свой великий, воспетый современниками Жест, Которым Останавливает Мгновенья. Снимает очки в могучей черной оправе и, помедлив, одну дужку бережно помещает между губами. Чуть щурится в вечность.

Гул затихает.

Бурново вынимает дужку изо рта. И, напитавшись от нее вдохновеньем, продолжает, держа очки, как божий дар, чуть на отлете:

— Возьмем того же Бенкендорфа. Александра Христофоровича. Остзейский немец, чей отец верно служил русскому престолу, а мать была ближайшей подругой и наперсницей императрицы Марии Федоровны, супруги бедного, бедного Павла. Да, в молодости Александр Христофорович был бонвиван, транжира, любил актрис. Одну такую, француженку, мадемуазель Жорж, фаворитку самого Наполеона, увез тайком в Россию из Парижа, когда был там с дипломатической миссией. Бонапарт негодовал!

Однако эти мелкие мужские шалости — пустяк по сравнению с тем, что Бенкендорф сделал для России. Когда тот же Наполеон покинул сожженную Москву, именно Александр Христофорович был назначен ее комендантом. Представьте, что ему досталось? Огромный разоренный город, толпы погорельцев, трупы, мародеры. И на этом пепелище, на руинах Третьего Рима, надо было навести порядок!

Должен заметить, роль немцев в России неизменно сводилась к тому, что они пытались навести порядок в русском хаосе. Не зря, не зря Петр Великий призывал немцев в Россию, отдав им целую слободу в Москве! Реформатор хоть и был самодуром и пьяницей, но хорошо понимал, на кого можно опереться среди наших болот.

Бенкендорф много раз пытался убедить еще императора Александра в необходимости создания тайной полиции. Созревал чудовищный заговор, который мог смести власть. Александр вяло соглашался, но ничего не предпринимал. Результат все увидели на Сенатской площади 14 декабря, в день коронации Николая Первого. К счастью, Николай уже по достоинству оценил инициативы Бенкендорфа, и было создано Третье отделение. В котором, кстати сказать, было очень мало сотрудников. Тридцать пять человек. Зато весьма эффективных менеджеров. Так что вы, молодой человек, напрасно не читали мою монографию об Александре Христофоровиче.

— Папа, он прочитает, — жалобно произносит Хташа.

Папа не слышит ее. Папа слышит иные голоса.

— И никаких зверств и пыток! — очки взмывают к хрустальной люстре. — Просто хорошо отлаженная система поставки информации. Кстати, Бенкендорф был противником казни пятерых декабристов. Приговор принял как руководство к действию — преданный служака! — но до последнего момента ждал, что прискачет курьер от Николая Павловича с бумагой о помиловании.

Вообще даже мне, историку, до сих пор не очень понятно, откуда взялось это нелепое мнение о жестокости и бессердечии немцев. Вся Москва XIX века боготворила доктора Федора Петровича Гааза. Урожденного Фридриха Иосифа. Будучи главным тюремным врачом Москвы, он пекся чуть ли не о каждом заключенном, желая облегчить их участь! Его называли «святым доктором». Между прочим, именно ему принадлежит одна сакраментальная фраза, вы, конечно, ее знаете: «Спешите делать бордо!» — Очки Бурново замирают на мгновенье, вздрагивают. — То есть — добро. Это был девиз Федора Петровича.

Однако продолжу мысль о порядке.

Владимир Иванович Даль! Да, он датчанин, но датчане — те же германцы. Упорядочил русскую лексику, создав свой великий словарь.

Владимир Яковлевич Пропп! Из поволжских немцев. Написал гениальный труд «Морфология русской сказки», где внятно изложил все мотивы героев и антигероев, все возможные сюжетные ходы. Найти систему в сказке — тем более русской — это научный подвиг.

А кто первые историографы в России? Да, был Татищев, но его труды до нас в оригинале не дошли. А немцы — Байер, Шлецер, Миллер — и создали ту русскую историю, которую учили в течение веков. К ним есть много претензий, они не знали языка, пренебрегали многими фактами, дабы возвести стройную систему, но каков сам труд? Это подвиг во враждебной стране.

Поэтому я выскажусь патетически, но искренне. Да здравствуют немцы в России! Без них не выстояла бы русская земля!

Бурново замирает, очки подняты ввысь и горделиво посматривают на нас, смертных. Жена Бурново чуть дрожит, я ощущаю это сквозь толщу тяжелого стола.

— Ты все-таки гений! — произносит она отчаянным шепотом.

— Спасибо, — отвечает Бурново, и очки прекращают свою торжествующую пляску. — Однако выпьем за это!

Жена Бурново быстро наливает ему полную рюмку морщинистой рукою. Бурново, продолжая стоять, безжалостно берет рюмку и выпивает — будто святую воду в жаркий полдень.

Садится, кашляет, урчит.

— Так что, мой дорогой будущий зять, я рад, что вас увлекла фигура Бенкендорфа. Окажу вам всяческое содействие. Ваш диплом должен стать лучшим. Вы готовы к серьезной работе?

— Но я хотел писать диплом о Федоре Кузьмиче как… как…

— Как феномене народной мифологии, — Хташа наступает мне на ногу родственным тапком.

— А где огурцы? — Бурново озирает стол по окружности.

Жена протягивает ему вазочку с пятью огурцами-страдальцами. Бурново берет один из них пальцами, откусывает половину тела и жует, наслаждаясь казнью.

— Нет, о Федоре Кузьмиче будет писать Бух. Он уже блистательно эту тему разработал.

— Он мне ничего не говорил об этом, — сыр в моей руке плавится и воском стекает на новые джинсы, подарок Хташи, прожигая их.

— Достаточно того, что он говорил мне. У него интересная теория… — Бурново откусывает от половинки огурца. — Скажу вам честно: я мечтал бы иметь такого зятя, как Бух. Но я ценю Хташин выбор, отношения в нашей семье всегда были либеральными… Так что займитесь-ка Бенкендорфом основательно, договорились? Я вам сейчас подберу несколько книг…

Звонит телефон. Звони, милый, вечно, не дай больше слова вставить надменной скотине в багряном халате!

Жена Бурново подает ему трубку с поклоном очарованной Гретхен. Кирхе, кюхен, киндер.

— Алло! — Бурново ласкает свободной рукой левый свой бакенбард. — Да, записываю. Завтра в семь кафедра… — Чуть отведя в сторону магическую трубку, шепчет жене: — Дай записать! Быстрее!

96

Бабушка протягивает руку к серому листу бумаги:

— Что ты там все пишешь?

— Ничего особенного. — Я грациозно укрываю лист под больничным одеялом.

— Не надо тебе голову напрягать. После такой травмы. Есть надо побольше. Я блинков принесла.

Бабушка разворачивает полиэтиленовый пакет, шурша пальцами. Из пакета извлекает туго набитую промасленную газету. Внутри газеты обнаруживается тусклая фольга, за ней — бумага с легким чернильным разводом, глубже — еще более древний слой бумаги, вероятно, папирус. Археолог бы мне позавидовал, убил бы лопатой.

— А вот и блинчики! — торжествует бабушка. — Все утро пекла.

Я улыбаюсь, уже без боли в челюсти. Радуюсь за Карамзина: ему достанется большая часть дрожжевых раскопок. Подо мной хрустит песок, я мну простыню, извиваясь на своей дыбе-растяжке.

— Ты что ерзаешь? — Бабушка склоняет голову, смотрит мне в глаза. — В туалет хочешь? Судно принести?

Требьенов тихо, словно нимфам на потолке, говорит:

— Все-таки бабушка — это великая вещь.

Бабушка, одаренная новым титулом, поворачивается к Требьенову:

— А ты что же, один тут лежишь? Никто не приходит?

— Приходят. Но такой заботы, как у вас, конечно, нет.

В тумбочке Требьенова хихикают половинка вареной курицы, устремившая ногу вверх, словно пародируя меня, три толстяка-помидора, важный лещ и кокетливая баночка кизилового варенья.

— Так вот блинки, — бабушка протягивает ему папирус с блинами. — Покушай!

— Спасибо вам большое! — Требьенов снимает верхний блин. — Я уже просто по запаху чувствую, какой он вкусный!

— Ишь! Приятно слышать. Мой никогда не похвалит. А с чем ты лежишь? Перелома вроде нет?

— Ой, у меня много всего. Да вы не беспокойтесь, занимайтесь внуком. Он у вас замечательный парень. Ему надо в Москву ехать, на историка учиться.

— Какую еще Москву? Тут будет! В Ростов поедет учиться, ничем не хуже Москвы. Таганрог — это судьба.

97

Плоская крыша дома Йоргена на Поварской, откуда хорошо виден Новый Арбат и другие московские удовольствия. На ней положен деревянный помост из серых лиственничных досок и сделан надежный навес из парусины, под которым водружены круглый стол и стулья с ножками из чугуна — такие не унесет даже торнадо от кортежей генпрокурора.

За столом сидят два ШШ, которых сейчас, на исходе прошлого тысячелетия, я вижу впервые, сам Йорген (он проявил к моим первым иероглифам снисходительный интерес, спасибо липкому Требьенову) и я, уже Марк, а не Саша постылый.

ШШ читают мою заявку для фильма о Бенкендорфе, Йорген задумчиво курит, коптит и пыхтит, я стараюсь принять позу усталого, но довольного мэтра, но чугунные руки-ноги застыли, как стул подо мной.

Сейчас, на грани веков, одной заявки на страницу формата А4 пока достаточно, чтобы запустить кинопроцесс, получить аванс и ходить по городу гоголем: я — драматург, я — почти Петербург!

Потом уже, в эру немилосердия, будут после заявки требовать тритмент — краткое содержание, придираться к ходам и героям, затем синопсис — по сути готовый сценарий, но без диалогов, который мнут и коробят еще яростнее продюсеры, режиссеры, жены и дочери директоров кинокомпаний. И последний, четвертый круг ада — сам сценарий, если драматург доживет до него без инфаркта и цирроза печени. А сценарий можно всем рвать, рыча ящерами юрского периода, еще очень долго, до потери рассудка. В самом финале выходят крикливые актеры и несут отсебятину, требуют занести ее на скрижали сценария, уверяя, что так их образ раскрывается глубже. Всех утопить, подлецов, в той глубине, в марианском желобе между двух полушарий раскисающего мозга сценариста.

Но пока я всего лишь начинающий Марк, автор семи порнографических сценариев, о чем знают в большом городе только Требьенов, Мир Мирыч и Румина, недопетая песня моя.

— Как вам? — спрашивает Йорген, когда ШШ поднимают синхронно глаза от листка. — А? Мне понравилось.

— Нам тоже. Оптимистично и с большой симпатией к герою. Не зря вы… эээ… Марк, консультировались у самого Бурново.

Стул подо мной разогревается, бьет копытцем и готов скакать по помосту, кукарекая и хохоча. Небо Москвы кажется самым ванильным в мире, слаще коктейля, которым угощал нас папа Карамзина в праздники трезвости.

— А можно спросить? — Я приподнимаюсь и чуть кланяюсь благодетелям.

— Конечно, спрашивайте.

— Почему именно Бенкендорф? Зачем сейчас фильм о нем?

ШШ улыбаются, щурятся, поправляют узлы жестких галстуков:

— Почти полтора века его считали гонителем и душителем, пора восстановить справедливость. Русскую спецслужбу создал человек умный, порядочный и настоящий патриот, хоть и немец. Такой герой нужен и современной России. Вы не согласны?

— Он согласен, — Йорген кивает трубкой в правой руке.

— А раз согласны — пишите сценарий. И поскорее, пожалуйста, мы очень ждем. Кстати, а он не увлекался восточными единоборствами? Дзю-до, например?

— Нет, — я снова приподнимаюсь. — Он хорошо владел саблей и…

— Но ведь можно образ расширить. У вас богатая фантазия.

— Может, Бенкендорфу еще горными лыжами заняться? — Йорген невинно рассматривает свою трубку.

ШШ посмеиваются, вызывая на крыше ветерок. Хе-хе-хе.

— Как у вас весело, творческих интеллигентов. Лыжами — необязательно, но вы подумайте. Это ведь намного интересней, чем писать сценарии к порнофильмам, а, Марк?

98

Аэропорт «Домодедово», гулкий вечер, скоро объявят спецрейс на Сочи, где мы с Катуар будем счастливы очень.

Мы сидим на оранжевых сиденьях, прижавшись друг к другу, как под дождем. У наших ног — большой коричневый чемодан: тот самый, старорежимный, от соседа-краснодеревщика, с овальной фотографией Любови Орловой в левом нижнем углу. Тот чемодан, с которым я семнадцать лет назад оказался у подножия Университета.

В чемодане, среди складок платьев Катуар, прячется, согнув ножки, беззаботный Лягарп. Катуар сказала, что без него никуда не поедет, Лягарп ликовал: «Вот спасибо, хорошо, положите в чемодан!»

— Катуар, а у кого ключи от квартиры?

— У меня, успокойся. Все у меня. Ты ведь не сбежишь от меня раньше?

— Бесишь, бесишь!

— Тогда продолжай, не отвлекайся.

— Продолжаю. Медики сказали, что петербургской зимы больная Елизавета Алексеевна не выдержит, нужно перевозить ее на юг. Вариантов было много: Италия, Крым, юг Франции. Остановились на Таганроге, городке тихом и унылом. Зато там точно никто бы не докучал императрице протокольными встречами. Было начало осени 1825 года, Александр с удовольствием бросил дела и отправился в Таганрог раньше супруги, чтобы подготовить все к ее приезду. Сейчас, на пороге смерти, у них установились самые нежные отношения. У императора не осталось никого ближе его Lise. Две их дочери умерли — одна во младенчестве, другая в раннем детстве. За год до поспешного отъезда в Таганрог от чахотки сгорела шестнадцатилетняя Соня Нарышкина, дочь Александра от дуры Марии Нарышкиной. Соню он очень любил, навещал почти каждый день. И когда услышал слова «Ее больше не существует», ему показалось, что он, император, властитель половины мира, стал маленьким, ничтожным карликом.

В Таганроге для царя и царицы выделили дворец градоначальника. Дворцом назывался одноэтажный особняк со множеством маленьких комнаток. Александр выделил себе две, остальные — для жены. И ждал ее в нетерпении. Он выехал со свитой встречать кортеж Елизаветы на почтовую станцию Коровий Брод…

— Внимание! Пассажиров, следующих рейсом 6666 до Сочи, просят пройти на посадку.

— Не слушай ее, — Катуар целует мой висок. — Боже, ты даже вспотел! Рассказывай дальше. Без тебя они не улетят.

— Они много времени теперь проводили вместе. Всвите их стали называть «молодыми влюбленными», что самого Александра очень забавляло.

— Подожди! А это все правда? Ты не выдумываешь, как обычно?

— Нет. На этот раз чистая правда. Ничего, кроме правды. Спасибо исследованиям Буха-баскетболиста. Но счастье супругов было недолгим: сперва у императора началось воспаление ноги — старая рана, полученная на параде от лошадиного копыта, потом — слабость, проблемы с желудком. Лейб-медик Виллие требовал принимать лекарства, ставить пиявки — Александр капризничал и отказывался. Он стал очень пуглив и суеверен. Однажды во время дождя зажег в кабинете свечи, вошел камердинер Егорыч, и сказал, старый дурак: «Свечи днем — к покойнику». Александр вздрогнул от этих слов и уже не мог забыть…

— Мы все погибнем! Он здесь!

Лихие и пьяные пассажиры смотрят на горячую и совсем белую кинокритикессу Шах-оглы Магомедову, наблюдают ее увлекательный делириум тременс.

— Я не полечу с ним! — визжит она, указывая на меня трепещущим пальцем. — Наш самолет разобьется! Он уже спланировал нашу катастрофу, я знаю!

Катуар закрывает мои уши теплыми ладонями. Шах-оглы Магомедову, близкую родственницу нефтяных вышек, уводят в частный джет кинолюбителя из Нижневартовска.

Катуар снимает свои компрессы, целует мой левый глаз:

— А там будет много таких сумасшедших?

— Немало. Хочешь — не полетим? Может, ты тоже суеверна стала со мной?

— Да, боюсь, что в салоне самолета сорвется на голову большая люстра. Что там было дальше с Александром?

— Господин Энде! И вы здесь? Что стряслось? Вы же не посещаете подобные ассамблеи.

Катуар выпускает ногти, скребет мои джинсы. Явздрагиваю от боли. Сегодня в «Домодедово» бенефис героев убогого комикса. Выходят, кривляются, рыла свиные. Глумятся над автором: мы теперь сами с усами, нас не догонишь, нас не убьешь, будем гулять по буфету, будем петь и смеяться, как дети!

Перед нами стоят пятеро фигляров из «Союза Б». Катуар отрывает руку от моей израненной плоти и тянет ее к лицу Пезделя. Чтобы стереть его, содрать. Тот делает рыбьи губки и, пряча левую руку за спиной, тщится правой поймать ладонь Катуар для поцелуя, но присасывается к пустоте: Катуар дико взмахивает ладонью, отчего на меня веет морским бризом.

— Вы не привыкли к галантным манерам, я понимаю, — улыбается Пездель. — Откуда они возьмутся у мещанина из Таганрога?

— Я же тебе, вампиру, уже сказала однажды: пошел вон! Сейчас могу и пинка дать.

Провожу рукой по ее плечу с встревоженной «А», прикрывая мой талисман от дурного глаза.

Пездель жестом напомаженного полукастрата из мюзикла достает из-за спины букет ирисов:

— Это вам, прекрасная дама! — и подносит цветы к лицу Катуар.

Она ахает, отворачивается. Я выхватываю букет из рук подлеца, кидаю в сторону, под ноги великой актрисы из пятого сезона сериала «Любовь и бедность навсегда». Катуар чихает.

Я встаю, приподнимаюсь на носки, чтобы достать до мыльного уха Пезделя:

— Быстро уйди.

— Как вам будет угодно. Но мы еще встретимся. Это будет оглушительная встреча.

Надо молчать, гладить Катуар по волосам и молчать. Но пакостник-драматург требует продолжения банкета.

— Катуар, не волнуйся, птица моя. — И к Пезделю: — Вы там в Сочи теракт задумали, гражданин? Хотите взорвать гостиницу «Перл»? Валяйте. Рассказать вам, в каких точках надо закладывать гексоген, чтобы здание рухнуло с полной гарантией? Эти секреты мне теперь не нужны, готов отдать.

— Мы сами владеем всеми нужными технологиями, господин Энде, будьте покойны!

— Вы обознались — я не Энде.

— А кто же, позвольте узнать?

— Саша Романов.

— Упс, какой реприманд!

— Да. Так всем и передайте, когда пойдете на эшафот.

— Надеемся узреть и вас на красной дорожке к нему! За мной, господа!

Катуар отнимает от глаз несчастную мятую салфеточку, глядит на меня, смеется:

— Он словно знал, что у меня аллергия!

— Может, утопим его в Сочи?

— Лучше закопаем в песке.

— Договорились. Принести тебе вина?

— Давай. Белого. Разбавь немного водой. А я пока найду в своей сумочке сыр, специально припасла для тебя как успокоительное, теперь все им пропахло!

Едва я поднимаюсь, меня настигает голос из прекрасного далека.

— Как я рада тебя видеть!

Проклятый аэропорт, вместилище неотпетых душ. Кто там? В малиновом берете ко мне тянет руки Румина. Грудь мучается под розовой майкой, но живот почти на свободе, пупок на уровне моих глаз, прицеливается. Я не видел ее одиннадцать лет, со дня свадьбы, когда она вдохновенно играла роль Хташиного свидетеля, отрывая под столом пуговицы немецких брюк Бурново.

— Как же я рада тебя видеть! Ты не узнаешь меня?

О, Румина-скотина, где были твои руки, твои груди и живот, когда я страдал под одеялом в маленькой зимней комнате общаги?

— Не узнаешь? Сашка!

— Узнаю. Куда пропала твоя щель между зубами?

— Давно уже! Я зубы новые сделала. И грудь. Мне уже не восемнадцать. Но это неважно. Сашка! Я же знаю, что ты теперь великий сценарист! — Она не замечает ядерного излучения Катуар, только позже обратится к врачам, глупая. — Когда мне сказали, что Марк Энде — это ты, я чуть не кончила, честно! А я теперь уже настоящая актриса. Сейчас снимаюсь в одном сериале на одном канале…

— В главной роли, надеюсь?

— Нет, Саш, пока не в главной. В главной — жена продюсера. Сам знаешь, как это у них. А может, ты для меня напишешь?

— Румина, не буду тебя обманывать. Не напишу. Никогда. Познакомься, это моя Катуар.

Румина кивает Катуар, обмеривая ее, как матерый столяр-гробовщик.

— Вы тоже актриса? — уныло спрашивает Румина.

— Я — несостоявшаяся диалогистка.

— Кто? А, я знаю, кто такие диалогисты! Ой, Саш, наш Бурново-то!

— Что с ним?

— Сделал тут мне предложение! Мужику уже 65 лет, а все черти пляшут.

— Я очень рад за вас.

— На хрен мне сдался старый историк? Я же актриса! Саш, а проведи меня по красной дорожке, что тебе стоит?

— Мы пойдем по ней с Катуар. Я бы вообще сидел в баре в этот момент, но Катуар требует.

Катуар бьет меня мягкой ладонью по колену:

— Я не требую, я хочу там быть с тобой. Вот и все.

Румина смеется, тронув берет алыми ногтями дракона:

— Сань, так пойдешь с двумя красивыми телками, разве плохо?

— Могу тебя познакомить с Борисом Мельхиоровичем, он на фестивале отвечает за телок, он тебя и поведет.

— Познакомь!

— При условии, что ты скажешь мне — кто был заказчиком тех фильмов. Ты наверняка знаешь.

— Исторических? — Румина хихикает.

— Да, воистину исторических.

— Я знаю. Но не скажу. Эти люди сейчас сидят там! — Румина указывает отточенным пальцем вверх. — А я, дура, спала с ними и хоть бы что поимела. Сейчас бы ездила в кадиллаке на собольем меху, если б догадалась, как они поднимутся.

Катуар склоняет голову, волосами щекочет мои губы, улыбается:

— Не волнуйтесь, Румина… Ведь вы Румина?

— Да. Вы меня в сериале видели?

— Не видела. Догадалась. Не волнуйтесь. Вы еще молоды. Ваш соболь еще бегает по тайге.

Румина кивает:

— Надеюсь. А ты красивая. Ну, увидимся! Тут где-то Мир Мирыч ходит с женой, он новый фильм снял, называется «Духовная жажда». Так пусть меня хоть виски напоит, импотент несчастный!

И уходит, чуть грустная, в мыслях тревожных о зоне бикини и целлюлите, который сгубил ее юность.

«Какая смешная», — думает Катуар, и я молча с ней соглашаюсь.

— А вина уже не хочу, — произносит она вслух.

Здесь прервем, Бенки, гул аэропорта — мы с Катуар очень устали. Мы сидим молча, глядя друг другу в глаза. Камера катится вокруг нас на услужливых рельсах, оператора чуть тошнит от вращенья, но он доволен кадром и терпит.

Может быть, тут остановиться уже? Дальше сюжета не будет? Все написано, и песок весь истрачен. Аэропорт — давно проверенное место для финала, идеальный локейшн, как сказал бы Йорген с усмешкой.

— Марк… Или как там тебя теперь?

Нет, не дадут мне закончить. Помяни Йоргена, и он появится. Стоит с праздной трубкой в зубах, не курит, но дышит сквозь нее, опытный водолаз.

— Ты все-таки крепко подумал? Вазген же нас с тобой в коньяке утопит, ну!

— А мне это уже безразлично.

Мимо на тележке грузчика, сидя на шести чемоданах, проплывает женщина в зеленом атласном платье, с пархатой собачкой на тонких руках. Йорген оглядывает ее с печалью старого матроса. Спрашивает меня:

— Ты не знаешь, кто это? Всюду ее вижу, но кто такая, понятия не имею.

— Я тоже.

— Черт с ней. Так давай все-таки ты соберешься и сделаешь вторую серию.

— Не сделаю. Прости. Хуже того, на семинаре в Сочи я не буду рассказывать о том, как надо убивать блондинок.

— А о чем? Думаешь, от тебя стихов ждут?

— Почему нет?

— Ладно. Но помни — ты меня предал. Такого не прощают.

— Почему предал? Давай напишу сценарий сказки о принцессе из Песочного замка.

— Пошел ты!

Когда сутулый Йорген скрывается за поворотом, Катуар зевает, заостряя свой нос и на выдохе произносит:

— А это кто был?

— Ты что, Катуар? Это же Йорген, который тебя ко мне прислал. Как диалогистку. Кстати, почему-то с тобой даже не поздоровался.

— Ах, это и есть Йорген! Как славно. А я ведь с ним даже не знакома.

— Почему не знакома? Как же…

— Никак. Не спрашивай. Пойдем на посадку.

— Билеты у тебя?

— У меня. В конверте. Пропахли твоим сыром.

— Давай.

— Нет, не дам.

— Птица, что еще за капризы?

— В билете значится мое внешнее имя. Для тебя я — Катуар. И все. Билеты у меня, сыр у меня, у нас все хорошо.

— Не совсем.

— Что еще?

— Мне надо уговорить замолчать навсегда мою левую ногу.

99

— Бух, послушай, а зачем тебе русская история?

Бух в мышиной ванной нашей комнаты, стирает свои долговязые майки в пластмассовом тазике с отломанной правой ручкой. Сопит и страдальчески воет — «В тоооой степииии глухооооой зааааамерзал ямщииииик…»

— Бух?

— Что?

— Зачем тебе русская история?

— Как зачем? Люблю.

— Но ты же еврей.

Внимание, Бенки. Сейчас он появится, касаясь кудрями верхней перекладины дверного проема. Но как без Шутки Над Евреем в нашем сценарии, Бенки? Зритель ждет, жует сало и готов хохотать по сигналу.

Бух появляется с замоченной тушкой в руке. Это хорошо отжатая майка.

— И что?

— Израиль для тебя слишком маленький?

— Маленький — это ты. И оттого такой злой.

Я отбрасываю карандашик на половину стола Буха, он ударятся об Брунгильду и падает на пол. Выхожу из комнаты.

Уже около лифта вижу: я в носках-недоносках. Слышатся шаги, это Бух. В руках мои полуботинки:

— Извини, я не хотел тебя обидеть. Хочешь, научу на машинке печатать? Нельзя же с карандашом все время. А диплом твой я перепечатывать не буду, у меня свой.

Полуботинки ложатся дохлыми щенками к моим ногам. Я пинаю тварей.

— Хташа мне все перепечатает. И все за меня напишет.

100

Шум воды продолжает аккомпанировать следующему эпизоду, который происходит спустя одиннадцать лет, сейчас, в Сочи.

Она на цыпочках выходит из пены. Прикрывает руками новорожденные груди. С терпких волос на плечи стекают струи. Омывают татуировку от Боттичелли — мою сладкую «А». Плещет прибой: так можно дождаться и сантехника-громовержца.

— Катуар, ты опять не выключила воду в ванной?

— Мы же на море. Вода должна всюду шуметь.

— Точно. И пусть все тут потонут.

— Даже Борис Мельхиорович и Эдвард Булатович?

— Нет, они пусть не тонут. Благодаря им я смог вернуть тебя.

Я скрываю все свое нетерпение под одеялом, лишь голова виднеется на смятой бурей подушке. Катуар подходит к густым желтым шторам, которые мы даже не открыли ни разу с того момента, как комната стала нашей. Чемодан-гардероб лежит рядом, помалкивает.

— Марк…

— Я не Марк, уже забыла?

— Ах, все это гур-гур. — Катуар отбрасывает желтую штору, пыль волнуется на фоне сочинского неба. — Какая, блин, разница — как твое имя. Важно одно — ты мой любимый.

— Катуар, я никогда не был так счастлив, как в этом жуликоватом городишке.

Катуар оборачивается, улыбается:

— Да, тут много песка! Пропала тоска.

— Ты заговорила стихами — прямо как мой Карамзин.

— Позволь считать это комплиментом. Я бы очень хотела с ним познакомиться. Почему он все-таки выстрелил себе в голову из папиного пистолета?

В своей одеяльной хламиде стремительно подворачиваюсь под ноги Катуар, нос укладываю в солнечную долину между ее холмами-близнецами. Катуар целует меня в волосы:

— Почему, любимый?

— Давай не будем об этом. Это такой странный сюжет. Который мне кажется еще не законченным.

— Да, мне тоже так кажется. А Карамзин не предсказал дату твоей смерти?

— Нет.

— А я думаю — предсказал, ты просто боишься говорить. А когда ты убьешь меня в своем сценарии?

— Катуар, ты опять?

— Но ведь тебе больше никогда не понадобится диалогистка. Ты не будешь писать для МРТВ, ты разорвал отношения с Йоргеном.

— Да, мне не нужна больше диалогистка. Гипс снимают, клиент уезжает.

— Я свободна?

— Ты свободна.

— Как славно. Ведь так говорила твоя Ами?

— Так.

— Тогда в каком же мне платье пойти сегодня по красной дорожке? Мы с тобой накупили мне столько барахла, что придется пройтись еще и по желтой дорожке, по зеленой дорожке…

— Мне больше всего нравится черное.

— Потому что оно открывает плечи и грудь?

— Да.

— Надену его.

— Я буду нести шлейф, как маленький паж.

— У него вроде нет шлейфа. Но можно сделать из простыни. Черное платье — белый шлейф… А если у меня вдруг будут брать интервью и спросят: «Какие у вас отношения с Марком Энде?»

— Ты ответишь, что…

— Что?

Я беру ее за запястья — так, что она ахает.

— Катуар! Послушай меня! Послушай, Катуар. Моя несбывшаяся диалогистка. Давай прямо сейчас смоемся отсюда. Не выключая воду в ванной.

— На пляж?

— Нет. В Таганрог. Ко мне. В переулок Вечность. К песочнице. К дивану фон Люгнера. Пусть все будет, как при бабушке.

101

Больница Таганрога. Солнечный Требьенов в отутюженных джинсах и белой рубашке держит в руках драгоценную папку со справками, рентгенами, кардиограммами, рецептами, незаполненным бланком свидетельства о смерти. Он уже не пациент, а счастливый инвалид. Требьенов ликует:

— Все, с военкоматом дело сделано! Теперь остается в Москву, во ВГИК! А вам еще долго лежать?

— Нет, я послезавтра, — отвечаю, вольно сидя на кровати, освобожденный от растяжки. — Перелом сросся неправильно, но операцию тут делать некому: мог только Антон Лаврович. Надо ехать в Ростов, но мне не хочется, мне бы домой поскорей.

— Неужели ваша бабушка не может найти в Таганроге хорошего хирурга?

— Бабушка?

— Она же большой человек!

— С чего вы взяли?

— Она так себя держит. Коньяк дорогущий доктору дарила. Разве она не работала в горкоме?

— Каком горкоме?

— Партии.

— Ты что? Она всю жизнь дальше нашего двора не выходила.

— Да? — Требьенов роняет серую папку.

— Конечно.

— Как я ошибался. — Требьенов поднимает папку, дует на нее. — Жаль.

— Ты поэтому мне судно приносил? Думал, у меня бабушка человек со связями?

— Честно говоря, да.

Сверху доносится хохот нимф. На голову Требьенова сыпется штукатурка.

— В Москву, срочно в Москву… — бормочет он, словно безумный.

102

Катуар отнимает у меня свои запястья, взмахивает ладонями, сердитыми крыльями:

— Ты не сможешь, Саша. Какой Таганрог? Ты и выговор южный забыл. Где твое «Г» фрикативное?

— Откопаю в песочнице. Полетели отсюда. Прямо сейчас. Будем, как Александр Первый и Елизавета Алексеевна, тихие и нежные. Как тогда, осенью 1825 года, на пороге вечности. Быстрее! Я не дам тебе даже часа.

— А абажур?

— Что?

— Я не сделала абажур для твоей комнаты.

— В Таганроге целых две комнаты, будет где развернуться.

— Есть перспектива! Но мне все-таки надо посушить волосы.

— На лету высохнут. Ты согласна?

— И я еще ни разу не искупалась.

— Это серьезный аргумент. Иди на пляж. Я пока придумаю, что наврать Мельхиоровичу и Булатовичу.

— Мне кажется, это уже ни к чему, когда ты задумал бегство. А ты не хочешь со мной искупаться? Да, прости, я глупость сказала. Нет, я не пойду никуда без тебя. А в этой гостинице есть фен?

Верховный Драматург, будь милосерден, оборви здесь сюжет, начертай в небесах заветное Ende! Все уходит в песок. Сочи тонет в аду. Дальше пусть тишина. Никакого «гур-гур».

Стук в дверь.

Я освобождаю запястья Катуар. Но она продолжает держать руки так, будто я магически загипсовал их. Потом я закрываю глаза.

ЗТМ.

— Ты будешь открывать? — шепчет Катуар.

— Глаза?

— Дверь.

— Не буду. Зачем? Нас уже нет.

— Это некрасиво. Вдруг там нужна помощь?

— Кому?

— Например, Шах-оглы Магомедова хочет похмелиться. Медные трубы горят.

Сквозь утлую дверь доносится пугающий голос:

— Марк, вы здесь? Я принесла ваши бэджи. ВИП! Сегодня церемония открытия.

Катуар хихикает мне в волосы:

— А для них ты по-прежнему Марк.

— Черт с ними. Все утопить.

— Я открою. Эта тетка не виновата в том, что мы собрались в Таганрог. У нее свои цели.

— Ты голая.

— Отдай одеяло!

После нескольких секунд глухого диалога у дверей (ятак и стою лицом к окну), Катуар восклицает:

— И там будет настоящая красная дорожка?

— Да, девушка. — отвечают ей строго. — Вы точно Марку передадите?

— Конечно. И ему, и Бенки, и Лягарпу, и Брунгильде.

— Кому?

— Всем! Спасибо вам. Всего доброго. Прощайте.

Этих секунд хватило, чтобы сбить наш благословенный ритм.

Теперь два человека в темных очках уже садятся в черный автомобиль в Сочинском аэропорту. Они не пили в самолете ничего, кроме томатного сока. Их никто не встречал. И они уже едут.

— А если он будет пьяный? — спрашивает один другого.

— Не будет. Я уже все узнал. — отвечает один другому.

Мы с Катуар спускаемся в лифте. Я держу в руках чемодан с нерожденными платьями и испуганным Лягарпом во чреве.

— Нога ноет.

— Почему? — Катуар гладит меня по плечику.

— К перемене мест.

На площадке у гостиницы «Перл» останавливается черный автомобиль. Марк, или как тебя там теперь, — берегись автомобиля!

Двери лифта печально расходятся. Перед нами с Катуар холл гостиницы с образцовым советским уютом и табличкой на ножке — «Ресепшн».

Из автомобиля выходят два человека в темных очках. В нарушенье привычной гармонии — оба через одну дверь. — Простите, заклинило! — кричит им водитель.

Катуар останавливается, спрашивает:

— А мы не скажем на ресепшене?

— Нет, мы не можем задерживаться.

— Тебе не тяжело?

— Чемодан накачали веселящим газом. Вперед!

Двое в темных очках входят в гостиницу через стеклянные двери, которые протирает пышной тряпкой женщина с азиатской порывистостью.

— Давай сразу к нему в номер? — спрашивает один другого.

— А я поищу его на пляже. — отвечает один другому.

— Нет. Я уверен, что он в номере. Какой пляж этому лягушонку?

И они движутся по холлу. Их окликает парка с ресепшна:

— А вы куда, господа?

Мы с Катуар минуем их (расстояние близкое, но они нас не замечают), приближаемся к стеклянным дверям. Я произношу заклинание:

— Сразу у входа садимся в такси, и будто нас тут не было…

Женщина с тряпкой вздыхает, глядя на нас.

Двое в темных очках уже что-то ответили парке. Та левой рукой указует:

— Так вот он, с чемоданом!

Двое оборачиваются.

Катуар вылетает на свободу, поднимает голову, смотрит на небо. Я с чемоданом на границе — между проклятым Марком и Сашей, который уже ступает на спасительную дорожку, усыпанную белой акацией. Правая нога уже там — левая, подлая, еще здесь. — Марк! Вы куда?

103

— И тогда Александр сказал: «Солдату через двадцать пять лет службы и то дают отставку. Мы поселимся в Ореанде, и ты, Волконский, будешь у меня библиотекарем». Император действительно купил имение в Ореанде, когда выезжал из Таганрога в Крым, а вернувшись, показывал план имения Елизавете Алексеевне, говорил, что там они обретут покой.

Бух безжалостно стряхивает листья и садится на осеннюю скамейку. Он в тренировочных штанах и куртке на молнии, только что играл в баскетбол, пахнет потом и старой резиной.

ТИТР: ЛУЖНИКИ. ГЕРОИ НА ПЯТОМ КУРСЕ ИСТФАКА МГУ.

— Так он действительно хотел сбежать, Бух? — Я в нетерпении устраиваюсь рядом и сажусь в маленькую лужицу. Холодное пятно в форме Италии растекается под штанишками горе-гнома.

Что делать подмоченному Марку? Будет сидеть, я сказал! Разогревать остатки ночного дождя. Бух прислушивается к ударам по мячу и отвечает тихо, как на похоронах:

— Очень много свидетельств за это. Его преемник, брат Николай, старательно уничтожал архив Александра, но мемуары всех современников уничтожить сложно. Завещание Александр составил задолго до отъезда в Таганрог, оно тайно хранилось в Успенском соборе Кремля. И завещание он писал, будучи совершенно здоровым, явно не собираясь умирать. При этом в его походных бумагах был найден церемониал погребения бабки, Екатерины Великой. Зачем-то он взял его с собой…

— Собирался инсценировать смерть?

— Я не могу утверждать этого, как не могу утверждать обратного. Нет никаких прямых свидетельств, хотя, конечно, для императора пойти на такой трюк в духе французской комедии было малоприемлемо. И надо помнить, что здоровье Елизаветы Алексеевны было совсем плохо, как раз ее смерть была ожидаемой, так что скорей Александр уже задумывался о том, как хоронить несчастную Lise — с почестями, которые хоть как-то могли искупить его грехи перед ней. Но мотив бегства от престола в разговорах с близкими отчетливо звучит последние годы его жизни. Еще в 1819 году он сказал брату Константину, что очень устал править. Особенно явственно им овладела хандра после страшного петербургского наводнения 1824 года. Ну, «Медный всадник» ты хотя бы читал, надеюсь… А когда открылся грандиозный заговор Южного и Северного обществ, в котором участвовал цвет молодого дворянства, Александр совершенно определенно почувствовал страх и смертельную опасность, которые перешли в полную политическую апатию. Надо было принимать жесткие меры — Александр на это произнес знаменитое: «Не мне подобает карать…» — Бух поднимается и уже громко заключает свою надгробную речь: — Слушай, что ты пристал? Сбежал — не сбежал! Вечером все расскажу. Я хочу еще поиграть.

— Вечером не расскажешь. Я переезжаю к Хташе.

— Уже сегодня? Мне говорил Бурново, но я думал, что после свадьбы… Жалко, я привык к твоему хаосу и сыру. Но с другой стороны — никто не будет мешать мне диплом писать.

— Который хотел писать я?

— Перестань. Ты не написал бы о Федоре Кузьмиче. Сочинил бы за одну ночь сказку о царе и… Извини, я не то хотел сказать. Не обижайся. Хочешь, я отдам тебе «Брунгильду»? Ты уже хорошо печатаешь.

— А ты как без нее?

— Я давно работаю на компьютере, ты не заметил?

— Нет.

— Бурново мне привез из Германии ноутбук. А вот и Хташа! — Бух улыбается и встает, возносясь кудрями выше Александрийского столпа.

Хташа в распахнутом сером плаще, поднимая дыханьем умершие листья, приближается к нашей мокрой скамейке. Пощады не будет.

— Куда ты пропал? Хорошо мне девчонки сказали, что видели тебя здесь. Я все-таки куплю тебе мобильный.

— Я его сразу потеряю.

— Новый куплю. Пойдем быстрей, заявления в ЗАГСе принимают до двух.

— Да, сейчас. Сейчас. — Я смотрю на Буха снизу вверх со своей мокрой паперти. — А можно я с вами сыграю?

— Что? В баскетбол. Ты не умеешь…

— Все равно. Хиштербе — так с музыкой!

Я бросаюсь к площадке, огороженной разнузданной сеткой рабица. Игроки застывают с глумливым мячом, я врываюсь к ним с криком: «За нашего Старца!».

И поскальзываюсь. Брызги в камеру. Бычок захлебнулся.

104

На веранде «Дольче вита» сейчас нет никого. Вечером — открытие «Кадропонта». Все пока заняты делом. Нужно забыть о похмелье, проверить, на месте ли бусы, колье и тиары, сходить на массаж-маникюр-уложиться, еще успеть сбросить вес, сделать подтяжку лица и пересадку печени, точно прицелиться и сбить самолет с актрисой, чье платье щедрее открывает грудь. Не долетит, шалава, до середины красной дорожки!

Я много слышал об этой веранде, алтаре «Кадропонта», куда допускаются только служители культа в ризах по священному дресс-коду.

Сюда меня и привели двое в темных очках. Я потребовал, чтобы Катуар была со мной до последнего.

— Дорогой Марк, может, вы бы все-таки отнесли чемодан в номер? Мы подождем.

— Нет, спасибо. Он будет со мной.

— Куда сядем? — один из двоих показывает на белые столики.

Я касаюсь плеча Катуар:

— Куда ты хочешь?

— Ближе к морю. В случае чего, туда и прыгнем. Поплывем на большом чемодане.

Двое в темных очках смеются.

Один из них отодвигает стул для Катуар, второй — для меня. После этого оба занимают свободные стороны квадрата и снимают очки:

— Кажется, Марк, вы опять нас не узнаете?

— Кажется, опять. У меня плохая память на лица.

— Нет, просто у нас такие лица.

Оба опять смеются. И я узнаю их: это ШШ. Я узнал их намного раньше, но не хотел себе признаваться. Всего месяц назад они слушали мой сценарий в кабинете главного редактора МРТВ. Но с тех времен стали намного смешливее. Или морской воздух так действует на их легкие, измученные дзю-до?

Я касаюсь рукой затылка, беру пальцами волосы.

Катуар кладет руку на мое трепетное колено:

— Не волнуйся.

— А что волноваться? — улыбается первый Ш. Он же Второй — какая разница?

— Мы предлагаем вам то, что вы мечтали сделать уже двадцать лет. — улыбается Второй Ш, он же Первый. — Давайте закажем этого — пшшшш! — шампанского. Что скажете, девушка? Просите, так и не узнали ваше имя.

— Катуар.

— Как?

— Катуар.

— Это такая станция по дороге в Дубну?

— Нет, это мое имя.

— Так шампанского?

— Нет, воды. С солью. Но ее я сама возьму, когда захочу. — Катуар поворачивается к морю и смеется. — Какая чайка смешная, смотрите!

ШШ смотрят не на чайку, а на меня:

— Так что вы скажете — в ответ на наше предложение, которое мы изложили по дороге сюда? Кажется, это тот редкий случай, когда полностью совпадают интересы государства и художника. Вы с нами, мастер культуры?

Молчу. Притворюсь ненадолго салфеткой на морском ветру.

ШШ усмехаются:

— Конечно, вам надо подумать. Но вряд ли вы хотите, чтобы этот заказ достался посредственному ремесленнику, который сделает из Федора Кузьмича ходульный образ с монологами о духовности.

— А вы хотите сделать из него героя блокбастера?

— Нет. Мы вообще далеки от кинопроизводства, как вы знаете. Но заказчикам нужно крепкое кино, которое будет смотреть народ. Кино о царе, который добровольно оставил власть, ушел бродить по России, молиться и наставлять, спасать себя и других. Очень своевременное кино. Духовность — это сейчас тренд. Года через три не будет страны, но пока надо ее поддержать.

— Куда она, интересно, денется? — весело спрашивает Катуар.

— А вам не все равно? Вы уже будете жить в Италии. — ШШ переводят прицелы на мой лоб. — Марк, вы готовы? А режиссер у вас будет самый лучший, поверьте.

Катуар стучит ладонью по столу и тихо, голосом спящей чайки, напевает:

— Утомленное солнце нежно с морем прощалось…

ШШ с облегчением, продолжают кресчендо:

— В этот час ты признаааалась, что нет любви!

Катуар быстро сбрасывает босоножки на дощатый пол, поднимается на стул, расправляет алый сарафан:

— Мне немного взгрустнулось — без тоски, без печали…

ШШ встают, прикладывают руки к опереточным сердцам и поют вместе с ней. У них приятные итальянские теноры. Катуар чуть взмахивает руками, то ли дирижируя, то ли репетируя полет.

У меня есть время подумать во время этих вакхических мгновений.

Написать сценарий о том, как царь Александр обратился в старца Федора Кузьмича. Мечта явилась и даже предлагает немедленно подписать договор. Почему я не ликую сейчас? Интерес государства и художника совпал — эти слова не понравились? Интонация? А почему мне понравилась интонация, с которой Мир Мирыч когда-то произнес «тысяча долларов», запивая таблетку? Чем я сейчас отличаюсь от того студента в чужой куртке, который мечтал, чтобы сыра было вдоволь всегда? Чем я отличаюсь от «самого лучшего режиссера»? Ладно, тому уже в колыбели давали соску с державным елеем. Но возьмем того же Требьенова. Какие прекрасные слова он сказал мне однажды в «Ефимыче»: «Чего умничать на кухне? Есть просто задачи, которые надо решить раньше других». И поставил уже два фильма — по роману и стихам Администратора государственных рифм. Никто его на Старую площадь не вел в кандалах, кипящую смолу на лысину не лил: снимай, подлец, а то геем станешь!

И не мучается художник. Ходит гоголем. Любит родину.

Что делал я до этого? Писал то, что хотел, и это снимали? Это и было совпадение интересов. Но никто не хотел даже слышать про Федора Кузьмича. Теперь я намерен сбежать в Таганрог. Пусть так. Дорога свободна. Денег еще очень много.

А потом я увижу афишу около пивной «Клио»: «Царь и старец». Автор сценария — Пам Памов, например. Режиссер — «Самый Лучший».

Нога не заноет от боли? Люстра на голову не рухнет от тоски?

Я не смогу жить в Таганроге счастливым дураком. Мой карандаш будет кровоточить. Я все равно обречен писать, иначе сердце остановится. А Катуар? Что делать ей с хромым спутником? Видимо, печь ему блины. Пока тесто вздымается.

Где тут эластичный костюм супер-Марка? Стал заскорузлым от соли уже, не влезть обратно?

105

Песня допета.

ШШ протягивают Катуар крепкие руки и плавно, как в рапиде, снимают со стула. Она болтает в воздухе босыми ступнями, смеется.

— Спасибо, господа, это было лучшее выступление в моей жизни! А теперь мы поехали. Любимый, бери чемодан!

— Еще секунду, Катуар.

— Я отойду попи΄сать пока, хорошо?

— Конечно, только дверь лучше закрой за собой.

ШШ провожают Катуар мужественными аплодисментами. Я беру солонку, рассыпаю соль по столу. ШШ снова усаживаются передо мной, следят за шевелением неверных пальцев. Я пытаюсь составить из соли вензель Ende.

— Марк, у вас будут идеальные условия для работы. Можем поселить вас с подругой на вилле в вашей любимой Италии, загранпаспорт сделаем ей за три дня. Эти придурки от вас отстанут, перестанут слать свои смс.

— Какие придурки?

— Которые называют себя «Союзом Б». Вообще ребята слишком заигрались, вышли за рамки сценария, но это уже не ваша проблема.

— Кто они такие?

— Марк, намного интереснее говорить о творческих вопросах.

— Скажите, если я соглашусь, — я смогу поставить в титрах свое настоящее имя?

— Марк, вы скажете тоже! Кто пойдет на фильм по сценарию Александра Романова?

— Но там будет самый лучший режиссер. Этого недостаточно?

— А чем вам не нравится Марк Энде?

— Считайте, что он умер. Умер. Давайте вместе сочиним некролог.

— Надо жить, Марк! Надо жить. Чемодан помочь донести до номера?

106

Оборву.

Вспомню приятное, пока не качнулся мой колокол и не наступило забытье.

Ами вынимает из самого маленького ящика вселенского шкафа шкатулку черного лака.

— Ее мне подарил Сталин после нашей первой ночи. Вы скажете — очень скромный подарок! Но больше у него на Ближней даче не нашлось ничего подходящего случаю. Не трубку же мне дарить.

— Какой первой ночи?

— Как славно. Вы действительно не понимаете?

Я глажу рукой бахрому лиловой скатерти. Чувствую заскорузлые следы былых пиров. Ами ставит шкатулку на стол. Теперь я вижу на крышке перламутровый конус Московского университета. (В хорошем сценарии, Бенки, даже в мелочах, в интерьере и пуговицах не бывает случайности!)

— Это сделали китайские товарищи в честь 800-летия Москвы, — говорит Ами и гладит шкатулку, от чего на ладони остается пыльца. — Сам Университет тогда только заложили, но… Подождите, вы действительно не догадываетесь, о чем я?

— Наверно, догадываюсь.

— Что я слышу? Произнесите «догадываюсь» по-человечески, без этого вашего южнорусского «Г»! Чему я вас учу?

— Догадываюсь.

— Примерно так. Не то, чтобы уже звучит совсем по-московски, но где-то в области. Сегодня дам вам одну скороговорку на дом, чтобы в следующий раз звенела! Каганович в Гаграх гамак и кагор купил. Давайте выскажусь ясно: Сталин был моим любовником. Я была его последней женщиной, он был моим первым мужчиной. Об этом я должна успеть написать в своей книге. А теперь откроем шкатулку.

Из-под стопки писем Ами достает темный ключ, отупевший от долгого безделья.

— Вот он, мой дорогой! — Ами целует овальную головку ключа. — Я обещала вам сделать это весной. Слава богу, весна наступила, я пока жива и даже пью водку. Но пока трезвые — мы сделаем это. Принесите с кухни спички.

Ами идет вверх по узкой лестнице, дыхание ее в темноте уже становится предсмертным. Я следую за ней, касаюсь руками печальных влажных стен. Это гробница-перевертыш, в которой надо не спускаться, а подниматься. Ами зажигает спичку, оборачивается, пламя отражается в трех рубинах ее броши.

— Так вам, юноша, не очень страшно? Слушайте, я опять забыла — какой вы придумали себе псевдоним!

— Марк Энде.

— Марк Энде, да! Как славно. Мне очень нравится. Под вами сейчас будет Москва. Поднимайтесь дальше сами, это уже шпиль моей высотки. Вот тут лестница. Скобы. Карабкайтесь!

— Может быть, дальше не надо? Из ваших окон мне хорошо видно Москву.

— Карабкайтесь, я сказала! Я ведь не заставляю вас прыгать оттуда.

— Ами, я хотел спросить…

— Спрашивайте, но быстрее, я уже устала.

— Ваша брошь — это какой-то символ?

— Да. Символ начала, что непонятного? Не отвлекайтесь, лезьте наверх!

— Лестница ржавая, наверное, совсем.

— Карабкайтесь, Марк Энде! Отступать некуда. Впереди Москва!

Бесит, бесит, старуха. Лестница, которую я почти не вижу, отлита из болотной брони. Я долго держусь за перекладину, пытаюсь ее согреть. Наконец появляется сюжет. Смотритель Главного шпиля живет тут в каморке. Он никогда не спускается вниз. Ему запрещено. Он почти арестант. Еду ему приносит пьяный дворник, иногда забывает, и тогда Смотритель питается облаками. И что? Это не сюжет, это герой и антураж. Что хочет Смотритель? Коснуться земли? Пожевать пятилистник сирени? Встретить забытого сына? Убить Иванова? Допустим. Кто такой Иванов? Это тот, кто заставил Смотрителя покинуть старую квартиру и навсегда оказаться прикованным к шпилю. Как заставил? Почему Смотритель подписал тот смертельный контракт? Подлецу Иванову дам другую фамилию — Бурново. Хороша моя месть.

Нога. Ноет. Левая, со стороны сердца. Как всегда, в мгновения помутнения рассудка, которое зовется вдохновением.

— Марк Энде! Вы карабкаетесь? — голос Ами пугает мутным звуком. — Быстрее!

И я протягиваю липкую лапку к следующей перекладине. Нога в остывшем ботинке поднимается вслед. Скоро жучок таганрогский взберется по консервной банке, и его снесет ветром — в сторону Азовского моря. Где склюет на лету чайка-бандитка.

— Марк Энде? Вы еще слышите меня? Когда увидите под собой Москву — произнесите клятву под звездой!

— Какую? — спрашивает жучок.

— Это вам видней. Но поклянитесь, что вы осуществите свою главную мечту. Нет! Москва мечтам не верит. Вы хотите сделать что-то?

— Не знаю.

— Думайте быстрей! А потом мы выпьем за это водки.

Спасибо, Ами. Теперь я знаю. Я знаю точно. Там, на ребристой площадке под Звездой уже стоит высокий старик с седою бородой. Он отгонит чаек. Он утешит. Еще одна скоба, еще одна.

107

— Катуар, что с тобой?

Она садится на пляжный песок, спиной ко мне, лицом к морю, скрестила руки. Ее позвоночник почти рвет алый сарафан.

— Катуар, птица моя!

— Ты сказал, что мы сегодня уезжаем в Таганрог. — говорит она волнам. — А теперь наш чемодан унесли в номер.

— Мы уедем. Уедем! Но пойми, я сейчас не могу отказаться от такого сценария.

— Ты отказался от прежнего довольно легко.

— Да, потому что я уже не прежний. Но сценарий о Старце — это совсем другое. Неужели ты не понимаешь?

— Я понимаю, что ты обречен. Я не хочу тонуть вместе с тобой. Твои сценарии будут вечно.

— Катуар! Ты безжалостна. Я ничего не умею больше. Ни починить велосипедную цепь, ни наклеить звезды на потолок, ни сделать абажур — ничего! Мне тридцать пять лет, а что я сделал? Убил толпы народа, все утопил в крови. И теперь, когда, наконец, я смогу написать о том…

— Я не запрещаю тебе. Пиши.

— Но ты должна быть рядом со мной, Птица. В том самом абажуре в виде клетки.

— Я ничего не должна. И не буду делать твой абажур.

Провожу рукой по ее волосам. Впервые в нашей с ней короткой жизни она ниже меня ростом. Катуар наклоняет голову, рука соскальзывает.

— Катуар, пойдем.

— Я останусь здесь.

— И что?

— Построю себе тут песочный замок и буду в нем жить.

— Пойдем, птица-шутница. Вечером ты потрясешь всех своим платьем, своими плечами, своим носом. Икрыльями.

— А утром ты проведешь семинар на тему «Как написать сценарий, который все разрушит». Все будут в восторге, особенно девушки.

— Все. Мне надоело. Я устал. Сиди тут, если тебе так нравится мокрый песок.

— О! Драматургия наконец обострилась. Как славно!

Фигушки. Теперь я промолчу. Саша уйдет, хромая сильней, чем обычно: таково коварство песка. По дороге к гостинице «Перл» он начнет вырастать, раздаваться в плечах, рвать безжалостно на себе шкурку Саши-из-Таганрога, улыбаться очарованным прохожим. Превращаться в великого Марка Энде, в того, кто он есть. Втого, кем назначено быть. Человека из ниоткуда.

108

— Теперь, юноша, когда вы почти избавились от ужасного говора, перестали «кушать» и побывали на шпиле, я хочу дать вам еще один совет. Последний и самый главный.

— Какой, Ами?

Она лежит на диване с расцарапанной черной кожей, теребит свою брошь.

ГОЛОС З/К: За восемнадать минут до этого и за одиннадцать лет до «Кадропонта» у Ами закружилась голова на винтовой лестнице высотки.

— Сотрите свое прошлое.

— Как — стереть?

— Придумайте себе другую жизнь. Вы же мастер выдумок.

— Зачем?

— Потому что когда вы подмените себя другим, вам станет намного легче жить в этой проклятой Москве.

— Мне и так нормально.

— Не нормально. Не нормально! Мне лучше знать. Не было никакого Таганрога, никакой общаги…

— И МГУ?

— Нет, это как раз приятная деталь биографии. Оставьте ее. Хотя можете назваться физиком.

— Почему физиком?

— Хорошо, не нравится физика — можете математиком. Вы должны защититься от мира. А это можно сделать только враньем. Прекрасным, вдохновенным враньем. Ваш приятель Требьенов дошел до этого сам. Кстати, он тут пытался попасть в мою потайную комнату, но у меня ведь отменный слух, я на кухне услышала скрип двери. Очень кричала на него, он поклялся, что больше не будет. Как вы думаете — наврал?

— Не знаю. Но он до сих пор врет родителям, что учится на физфаке.

— Я его немного боюсь, вы знаете? Он такой ласковый, что страшно становится. Но мы говорили о другом… О чем?

— Защититься от мира.

— Да. Если вы хотите быть Марком Эрдманом…

— Энде.

— Извините. Совсем с головой нехорошо. Зря я потащилась с вами наверх. Как девчонка, которую Сталин водил по башням Кремля. Хотя я уже старше Сталина в момент его смерти. А вы знаете, что когда со Сталиным случился обморок на Ближней даче, он был не один, как пишут все историки? Там была я. Сосо очень хотел меня видеть. Меня среди ночи привез Власик, начальник его охраны. Но Сосо успел только пробормотать что-то, когда мы остались наедине. У него были ледяные руки… Он упал. Я позвала на помощь… Меня тайком вывел Власик, и я пешком шла домой. Странно, что меня сразу не убрали… Я опять сбилась. Итак, юноша, забудьте все, что с вами было. Марк Энде ведет совсем другую жизнь. Представьте, что вы рыбка, выброшенная на песок, и в этом песке вам теперь предстоит жить. Притворяясь то пауком, то львом. И очень убедительно. Чудите напропалую, валяйте дурака, разбрасывайте бумаги.

— Зачем?

Ами поднимает голову с кожаного валика, берет мою руку за запястье и пытается подтянуть свое тело, ускользающее от нее в ночном кунцевском лесу среди сырых стволов.

— Какая я стала тяжелая… Как зачем, юноша? Во-первых, это весело. Во-вторых, с вашей внешностью и хромотой это лучший способ выжить. Я вас не обидела?

— Нет.

— Хорошо, — она опускает затылок на валик дивана. — Маленькие мужчины очень обидчивы… Вы слышите меня? Будьте честным драматургом до конца. Придумывайте детали своей биографии, чем более неправдоподобные, тем легче вам поверят. И ликвидируйте истинные.

— Вы знаете, Ами, Хташа беременна. Как мне ликвидировать эту деталь биографии?

109

— А теперь на красную дорожку ступает знаменитый сценарист Марк Энде со своей прелестной спутницей! Внимание! Именно на нашем фестивале Марк Энде согласился появится на публике — впервые!

Над чугунными ограждениями протягиваются руки-ножницы, готовые отрезать от меня самые сочные куски, визжат хмельные ведьмы-блондинки с Уральских гор и тюменских болот, их соски прожигают белые блузки, чтоб напоить меня щедро березовым соком и ромом из банки. Вспышки похотливых камер разбивают вдребезги сетчатку моих глаз, осколки сыплются под подошвы идущих следом мерзавцев. Еще шаг, левой-правой, левой-правой. Левая, будь молодцом.

— А ты почти не хромаешь, — шепчет мне Румина, ставя бордовый штамп на ушной раковине. — Молодец!

— Пойдем быстрее, мне уже надоело.

— Нельзя. Мы собьем весь ритм. И улыбайся. Ой, как я счастлива!

Румина держит меня под руку, и я чувствую ее дрожь, которая от голых плеч низвергается к каблукам-громоотводам, уходит под землю, вызывая панику у местных сейсмологов.

— Ну сделай что-нибудь, — Румина сжимает мое запястье. — Неужели ты так просто уйдешь?

Мы поднимаемся по ступенькам, навстречу гирляндам, брильянтам, перьям, маскам и саксофонам. Дорожка окончена, la strada finita. Все кончилось быстро. Как проклинала б меня моя милая Ами: жалкий лимитчик, трус таганрогский!

И тогда у самых колонн я оборачиваюсь и у подножия задрипанного парфенона вижу народ. Он смешной и поганый, мой народ ясноглазый. Ненавижу, всех утопить. Но я подарю ему один трюк благородного Марка, пусть мой народ заснет сегодня с улыбкой на изъеденных пивной пеной губах. Пусть сдохнет в блаженстве от грядущей эпидемии инфаркта и покоится в братской могиле под обломками ракеты «Восток».

— Румина?

— Что, дорогой? — Она устремляется грудью ко мне, как вырезанная из плексигласа фигура на носу свадебной бригантины. — Что?

— Потанцуем — в последний раз? Последнее танго в Париже…

— Как?

Я беру ее потную ладонь и туго стиснутую талию. Опрокидываю навзничь, едва не роняя — рыжие волосы Румины касаются ковра, усыпанного песком и конфетти.

— Ах! — Румина хрустит костями. — Ох!

«Да здравствует Марк! — откликаются верные сволочи. — Крови и зрелищ!»

— Вот молодец! — Румина распрямляется, облизывая помаду, прижимается ко мне, массируя натренированные груди. — Как я счастлива!

И я наконец улыбаюсь, да так, что сердца моих зрительниц, шалав с застывшими челками, превращаются в силиконовые флаконы, наполненные топливом № 5. Дайте патент за формулу дикой любви — и побыстрее.

А тебе так и надо, глупая Катуар, черноперая вздорная птица. Стоишь сейчас среди охрипших от эйфории блондинок, смотришь на нас с Руминой и думаешь…

— Марк, проходите, пожалуйста внутрь, — меня трогают за священное плечо. — За вами еще идут.

— Подождут. У меня триумф воли.

110

А теперь — полная тишина. Резко прекратить рев и стоны!

Чемодан лежит посреди номера, крышка отброшена, два стальных зуба-замка ждут указаний стоматолога. Лягарп с римским комфортом прилег на подушку. Значит, Катуар была здесь, переоделась… Где ее маленькая красная сумка по прозвищу клатч, которую мы купили за день до отъезда? В ней были билеты и наши документы. Сумка на тумбочке. Я беру ее в руки и глажу. Можно открыть, достать паспорт Катуар и узнать, как на самом деле зовут эту песочную гордячку.

Первая буква имени точно «А». Вторая — я запускаю руку в сумочку — вторая будет…

В дверь скребется ночная птица. Пришла. Прилетела!

Бросаю алую сумку-плутовку на постель.

Раз, два, три, четыре, пять… Теперь тебе несдобровать. Ты стала послушной, хороший симптом, но, собственно, я сейчас не о том.

Распахиваю дверь и на меня набрасываются яростные груди Румины:

— Куда ты ушел? Все тебя ищут!

— Устал.

— Мне приходится вместо тебя интервью давать! Пойдем быстрей!

— Нет, все, я не могу. Еще и колокол начал раскачиваться…

— Какой колокол? Пойдем. Там так весело, мне двое уже предложение сделали.

— Срочно соглашайся. Но выбирай того, кто повыше ростом.

— Пойдем, я тебе говорю. Что за человек?

Румина ногтями сцепляет манжет моей рубашки, уже декорированный двумя желтыми пятнами, и тянет, как утка-хищница. Вырываю руку из клюва:

— Я не пойду.

— Дурачок… Хочешь я сделаю прямо сейчас то, о чем ты всю жизнь мечтал? А потом мы пойдем веселиться до утра.

Румина опускается на колени, подол ее белого платья распускается на полу. Я толкаю Румину в плечо.

— Уйди.

— Нет, я сделаю это! — Румина хохочет, икает, доносится эхо шампанского. — Я сегодня переполнена чувствами!

Я отступаю назад, и Румина, протянувшая руки к моим бедрам, теряет цель и падает локтями на шершавый палас. В положении кентаврихи она остается, глядит на меня снизу вверх:

— Испортил мне настроение. Ладно, отдохну так немного и пойду, отдамся первому встречному режиссеру. Слушай, а почему ты с Хташей развелся?

111

Крупно: унылое лицо гипсового Геродота. Он смотрит на Хташу и на меня. Сквозь закрытые кухонные двери доносится плач младенца и утешительное завывание Розы.

ХТАША

Что тебе еще надо?

Я Покоя.

ХТАША У тебя полный покой, ты делаешь все, что хочешь. Обещал папе поступить в аспирантуру, вместо этого пишешь сценарий, и никто тебе слова не говорит, только все помогают.

Я Слишком много помощников.

ХТАША Я плохая жена?

Я Не знаю. Мне не с чем сравнивать. Но этот постоянный крик…

ХТАША Это твоя дочь.

Я Да, я помню. Но мне надо закончить сценарий.

ХТАША Нам всем уехать?

Я Наверное, надо уехать мне.

ХТАША (Смеясь, словно кашляя) Куда?

Я На другую квартиру.

ХТАША Какую? У тебя ничего нет в этом городе. Ты голодранец!

Я Мне дадут аванс за Бенкендорфа, сниму что-нибудь.

ХТАША Весь твой аванс уйдет на один месяц оплаты. Ты знаешь цены в Москве? На что ты будешь жить? Ты у нас катаешься как сыр в масле.

Я (гляда в слепые глаза Геродота) Я заберу лишь Лягарпа, Брунгильду и Бенки. Больше мне ничего не надо.

ХТАША Как красиво! Благородный художник. А вещи? Все барахло, что я тебе покупала, — оставишь?

Я Оставлю.

ХТАША Ты не выживешь в Москве, ты сдохнешь! Твои сценарии никому не нужны. Какие-то прохиндеи пообещали тебе пять рублей, и ты счастлив, стучишь по ночам на своей железяке. Мы это терпим: ах, у нас тут творец, демиург.

Я Хташа, прекрати этот гур-гур.

Темные круги под глазами Хташи разбухают, завариваются отравленным чаем. Она нависает надо мной, скрежещет драконьими зубами.

ХТАША Гур-гур? Выучил новое выражение? Причастился к высокому? Два раза выпил водки с самим Йоргеном? А рассказать тебе, как ты оказался в МГУ? Рассказать?

Я (растерянно) Я знаю, как. Ты о чем?

ХТАША Папа слишком интеллигентен, поэтому никогда не позволял себе об этом вспоминать. И я молчала, чтобы ты не комплексовал. А теперь я могу рассказать. Твоя бабушка дала огромную взятку декану. И все экзамены для тебя прошли очень легко.

С кухни доносится яростный крик дочери.

Я (чуть качнувшись от этого крика) Что ты мелешь? У бабушки только пенсия.

ХТАША Хо-хо. Твоя бабушка не так проста. Что ты знаешь о ней? Тебя никогда не интересовало ничего, кроме твоих закорючек. Сю-же-тов! Все иное ты удаляешь из организма.

Я Мне надо позвонить.

112

Моя квартира в Таганроге. Забытый, забытый ИНТ. Но пусть возникнет, мелькнет на прощанье. На кухонном столе дребезжит телефон, все тот же, чья серая трубка хранит останки блинного теста от рук бабушки.

Трубку снимает мужская рука. Мы не видим лица и держим интригу.

— Слушаю, да! — голос далекий, но знакомый, как звон стакана в плацкарте. — Слушаю! Кто это? Санька, ты? А это я, Карамзин, папка друга твоего. Санька, как хорошо, что ты позвонил. У тебя прям сердце-вещун.

Теперь, оператор, покажи нам крупно лицо абонента. Он по-родному нетрезв, озирается, щурится:

— Санька, давай приезжай.

— Куда?

— Сюда. Насчет билетов я договорюсь. Короче, померла бабулька твоя… Письмо оставила. Неужели нет водки в квартире?

113

Я вздрагиваю в номере «Перла», поднимаю голову с плахи: спал на столе, подстелив бланки гостиницы, изможденные моими ночными иероглифами.

За желтыми шторами слышится похмельный шум волн. В коридоре гнусаво поет самый крепкий актер фестиваля, Фишка, бьется об двери, возвращается в номер, чтобы дожить до следующего заката.

Катуар не пришла. Лягарп в той же позе на подушке, чемодан так же открыт. В ванной струится из крана солоноватая тоска. Ничто не тронуто, не хватает для преступной картины только очерченных мелом контуров на полу. На понт берешь, начальник? Врешь, не возьмешь!

Я встаю, я готов к семинару для молодых сценаристок, не стану даже переодеваться. Желтые пятна на рубашке? А нам все равно, а нам все равно. Пусть полюбят нас с пятнами, таких.

И чтоб не тратить хронометраж на чепуху, шепот героя за кадром («Катуар, Катуар…»), хромые проходы по коридорам и лестницам с затрудненным дыханьем, под дрожащую камеру, сразу — в конференц-зал. С корабля, бля, на бал, как шутил Карамзин незадолго до смерти.

114

— Здравствуйте, дорогие сценаристы!

Они заслонились от моего излучения щитами своих ноутбуков, глупыши. Вам не спастись, я взращен непобедимой Брунгильдой, она раздавит ваши жалкие яблоки, вы подавитесь этим пюре.

— Вы, наверно, надеялись увидеть статного красавца, сверхчеловека, а под видом Марка Энде вам подали заморыша? Кто расстроен, тот может идти.

— Что вы? Мы очень рады вам! — Кричит издали девушка с талантливой грудью под розовой майкой.

— Как славно! Хозяева фестиваля предложили мне выбрать любые темы для семинара. Но сегодня ночью я подумал: а кому это нужно? Научить я ничему не смогу, даже пользоваться песком…

— Чем?

— Песком.

Сценаристы смеются, потеют. Как им дороги все мои издевательства! Девушка в розовой майке уже сделала ай-яй-яй-фоном пятнадцать кадров с фазами мелкой тряски Марка, чья голова и плечики едва возвышаются над столом неопрятным бюстом.

— Но я кое-что придумал. По образованию я историк…

— Вы говорили в интервью, что физик.

— Врал. Историк. Справку показать?

— Мы верим!

— И поэтому предлагаю вашему вниманию не семинар, а послушать мою историческую драму. Стихи, написанные во время бессонницы. Вы присутствуете на премьере, гордитесь. Цветов не надо, у меня на них с недавних пор аллергия. А потом все — айда купаться, через речку прыгать! То есть через море.

— Давайте! Читайте!

— Сперва маленькое пояснение для вас, малообразованных. У Михаила, первого из династии Романовых, был любимый постельничий, боярин Михалков. Это исторический факт. А дальше уже — версия от Марка.

— А можно включить диктофон? А веб-камеру?

— Делайте что хотите, — я поднимаюсь, держа в руках бланки отеля, свернутые в дуду.

115

ЛАЗУРНЫЙ ЦАРЬ

Драма в 2-х сценах

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Опочивальня Михаила Романова. Он сидит на своем ложе, задумчив. Напротив стоит Михалков, постельничий царя. Михалков оглаживает бороду, ждет указаний государя.

РОМАНОВ Закрой окно, зело здесь хладно.

МИХАЛКОВ Как скажешь, государь. (Закрывает ставни)

РОМАНОВ Апрель уж на дворе — а мраз январский. О, Русь, печальная страна.

МИХАЛКОВ Ты, государь, невесел ныне. Откуда черным мыслям взяться? Ты молод, полон сил, твоя держава наконец свободна. Лях повержен. Народ, с колен поднявшись, готов вслед за тобой идти, куда велишь, и верю я — чрез дюжину годов тут будет рай земной…

РОМАНОВ Постой! Постой! Ты замечал, что тут, в Кремле…

МИХАЛКОВ (с тревогой) Что, государь?

РОМАНОВ Особый дух?

МИХАЛКОВ Да, государь, и мне он люб особо. То дух елея из Успенского собора, смолы древесной, винных погребов, свечного воска, книг ветхозаветных и — главное — то дух квашни, которая разбухла и скоро, скоро обратится в хлеб, коим ты зараз всех страждущих Руси накормишь.

РОМАНОВ Квашни?

МИХАЛКОВ Худой пиит твой верный раб, но мысль мою, надеюсь, ты уловишь.

РОМАНОВ

Не мысль, а месседж — нынче так глаголят за стенами, в Посаде.

МИХАЛКОВ

Забавно! Не слыхал. Восхищен, сколь чутко твое ухо, государь.

РОМАНОВ Так я о духе. По мне — так тут воняет мертвечиной!

МИХАЛКОВ Господь с тобой! Те дни давно прошли. И после Смуты дух давно иной, благословенный.

РОМАНОВ Ты думаешь? Ну-ну. (Встряхивает головой.) Подай мне чарку виски, вон там — в заветном баре за иконой постылая заморская отрава. Грешно сознаться — пристрастился! В Великий Пост!

МИХАЛКОВ Тут нет греха, усталому уму потребно вечером отдохновенье.

РОМАНОВ Ну и себе налей, философ домотканый!

Михалков подносит чарку Романову, потом наливает себе.

МИХАЛКОВ (Поднимая чарку) Так выпьем же за то…

РОМАНОВ Не тараторь. Погнали. (Быстро выпивает. Михалков выпивает вслед за царем.)

МИХАЛКОВ Лепо зелье!

РОМАНОВ Лучше нашей водки. (Бросая чарку об пол.) Эх, боярин! Скажу мою мечту. Ты первый, знай, кому ее я доверяю. И — боюсь — последний. Нельзя тут верить никому, в Кремле поганом этом…

МИХАЛКОВ Мне верить можно, государь. Гляди, я даже свой мобильник отключаю.

РОМАНОВ Иди, присядь сюда, ко мне поближе.

Михалков садится на ложе рядом с Романовым.

РОМАНОВ Ах, диво, что за мобильник у тебя! Весь в злате и каменьях драгоценных.

МИХАЛКОВ (горделиво) Наследственный. От прадеда достался.

РОМАНОВ Да-да, конечно, именно такой намедни видел у посланника из Франции в деснице.

МИХАЛКОВ Я не договорил: от прадеда посланника достался.

РОМАНОВ Вот то-то! Все вы, подлецы, так падки на подарки иноземцев. Ох, скифы вы, ох азиаты вы!

МИХАЛКОВ Но государь…

РОМАНОВ Довольно! Знаю, что ответишь. Что службу тяжкую несешь, что весь в трудах, в заботах…

МИХАЛКОВ Да разве же не так? Христос свидетель, государь — я от рассвета до заката…

РОМАНОВ Нет. До отката. Но шут с тобой. Средь прочих подлецов ты все ж боярин самый честный. За что ценю.

МИХАЛКОВ (падая в ноги) Твой раб я, государь!

РОМАНОВ Вставай. Вставай! Протрешь портки гламурны. И слушай же заветное.

МИХАЛКОВ Словам твоим внимаю аки отрок тот Варфоломей, когда в лесу ему явился старец и…

РОМАНОВ Кончай базар! Сиди и слушай!

Романов поднимается с ложа, подходит к окну, распахивает его, смотрит вдаль. Простирает руку.

РОМАНОВ

О, как бы я хотел Россией править мудро, благородно. Стабильность — мой девиз. Чтоб Кремль стоял, и чтобы деньги были. Но самому — жить где-нибудь далече, без сует, неспешно, лучше бы у моря. Вставать к полудню, выходить к бассейну, где трапеза уже готова — яичница с беконом, сок сельдерея, кофе, сливки, что еще?

МИХАЛКОВ

Ну, тосты.

РОМАНОВ Нет, без шума! Без гостей, без пьянства русского, без тостов свинорылых!

МИХАЛКОВ Горячий хлеб я разумею.

РОМАНОВ Ах, да! Конечно. Тосты — с нежным слоем масла… Апотом — в зал тренажерный, и потом — на яхте. О, как мечтаю я о яхте, слышишь? Нет флота у Руси и моря толком нету.

МИХАЛКОВ Появятся! Не ты, мой государь, так внук твой флот построит!

РОМАНОВ Скажешь тоже — внук! И где он будет строить? На Волге? Круиз до Каспия, потом обратно? В компании бандитов из Тольятти?

МИХАЛКОВ Откуда, государь?

РОМАНОВ Тольятти… (задумчиво) Само вдруг сорвалось такое слово.

МИХАЛКОВ Италийское на слух.

РОМАНОВ Италия! О, море! Дольче вита! Короче, мой вердикт: сейчас живу, и море надо нынче. Куда Русь занесло, какая на хрен Волга? Ну почему мы не в Средиземноморье? Куда смотрели предки наши? Варягов слушали, придурки? А этот — Юрка Долгорукий? Все руки оторвать! Нашел себе местечко для девеломпента, на хрен. Что тут ему сдалось? От Киева подальше? Так двигал бы южней, туда, где Грузия, где море…

МИХАЛКОВ А знаешь, Государь… Есть у меня идея.

РОМАНОВ Опять проект? Дать миллион?

МИХАЛКОВ

Иное…

СЦЕНА ВТОРАЯ

Спустя некоторое время.

Романов и Михалков снова сидят на царском ложе. Романов обнимает Михалкова.

РОМАНОВ Так говоришь, тот городок зовется Канны?

МИХАЛКОВ Истинно глаголю!

РОМАНОВ И все там, говоришь, для сердца русского слилось?

МИХАЛКОВ

Да! Да! Представь лишь! Брег лазурный, виллы, по морю челн с блядями мчится, селебы знатные гуляют, игристы вина в небо ударяют, а небо, небо — все в алмазах.

РОМАНОВ

Искуситель! Дай-ка еще виски! Нет, постой! Ведь утром рано встреча с Патриархом.

МИХАЛКОВ Он обождет. Пока ты встать изволишь.

РОМАНОВ Тоже верно. Чай, в его санях сиденья с подогревом. Немецкой сборки сани, между прочим. Но что же Канны?

МИХАЛКОВ Твой трон туда пора перенести!

РОМАНОВ Ну ты тоже скажешь! Евросоюз возропщет.

МИХАЛКОВ Класть на них с прибором. Мы — богоносец, а они все лохи.

РОМАНОВ Признаться, сам давно так мыслю. Политкорректность клятая мешает ясно изъясняться. А бояре? Царь из Москвы, так тут же и замутят, посадят в Кремль Лжедмитрия опять или кого похуже.

МИХАЛКОВ У всех бояр давно недвижимость в Европе.

РОМАНОВ Ты лжешь! У Трубецких? Голицыных?

МИХАЛКОВ И Пушкиных.

РОМАНОВ Не ведал! Какие бездны открываешь…

МИХАЛКОВ (усмехнувшись) Всех встретишь там. Зато представь — воссядешь на крыльце, а по дорожке алой они к тебе — с поклонами, с дарами, с покаяньем.

РОМАНОВ (смеется) А я их сапогом! И шапкой закидаю Мономаха! (Задумывается.) Но если трон туда перенести, то как же править? Прикинь, дружок — где Русь и где Лазурный берег? Народ возропщет: а подать сюда царя!

МИХАЛКОВ Народ? Пустое! Он и не заметит. Будет жить, как прежде. Работать кое-как, пить горькую, по вечерам на торжище дивиться на любимых скоморохов — Цыкало с Урхантом. Давай вернемся к делу. На Лазурном бархатный сезон примерно с середины сентября…

РОМАНОВ А ляхов нет?

МИХАЛКОВ Ну разве что сантехники…

РОМАНОВ (смеясь) То любо!

МИХАЛКОВ Купим тебе виллу. На первой линии. И яхту.

РОМАНОВ А баблос откуда?

МИХАЛКОВ То, поверь, не царская забота. Купцов прижать — откроют сундуки в швейцарских банках. Продолжаю. Раз в год устроим гульбище…

РОМАНОВ Не надо!

МИХАЛКОВ Но важно нам для вящего пиара.

РОМАНОВ Не надо, говорю!

МИХАЛКОВ И назовем на лад романский — фестивалем.

РОМАНОВ Да на кой черт?

МИХАЛКОВ А чтобы в памяти потомков ты, Михаил, остался бы навеки. И славил бы тебя всяк летописец — не как тирана или самодержца…

РОМАНОВ Ну, продолжай!

МИХАЛКОВ А как Великого…

РОМАНОВ Не то.

МИХАЛКОВ

Ну, как Тишайшего…

РОМАНОВ

Сие не любо

МИХАЛКОВ Освободителя?

РОМАНОВ Уныло.

МИХАЛКОВ Да просто — как Лазурного царя!

РОМАНОВ (блаженно улыбаясь) Звучит, однако. Чарку! Выпьем! Но теперь — мартини! И, знаешь что? Зови меня — Мишель. Отныне.

116

Сценаристы смеются, подпрыгивают, хлопают в ладоши. Девушка в розовой майке подбегает, наклоняясь, целует меня в заскорузлую щеку:

— Вы наш кумир!

Теперь мне остается последний и решительный жест: подбросить вверх листы, чтоб под бризом кондиционеров они разлетелись на головы восторженных дураков.

Мою длань на пути к апогею останавливает женский вопль:

— Она утонула!

— Кто? — девушка в розовой майке смеется. — Кто там еще утонул?

Женщина с испуганным пурпурным бэджем, отнимает мою рукопись, проглатывает комок песка и произносит:

— Марк… эта ваша… с которой вы приехали… ее тело только что вытащили из моря. Марк, пойдемте со мной.

117

Поздним зимним вечером я возвращаюсь в свою смрадную будку. От Хташи я сбежал очень далеко, на другой конец вселенной, тут квартиры доступны вьетнамцам и прочим инопланетянам. Моя новая улица называется Таганрогская, где мог я еще оказаться? Даже мой дом почти такого же цвета желтой кладбищенской стены, как был в Таганроге.

Нужен титр? Голос за кадром? Я устал объяснять, что и когда происходит. Это было очень давно, за много веков до того, как волны Черного моря обрушили песочный замок, который построила Катуар.

Завтра с утра ко мне ворвется хозяйка квартиры (открывает своим ключом, без предупреждения) и голоском девочки из долины смерти скажет:

— Вы уже на два дня просрочили плату. И соседи жалуются, что вы очень стучите на своей машинке по ночам. Я хочу поискать другого жильца.

И тогда я достану конверт, который сейчас шуршит в сердечном клапане куртки, достану оттуда аванс за Бенкендорфа и отдам весь старухе. Так проживу еще месяц. Больше денег не будет.

«Извини, Бенкендорф оказался уже неактуален, — пропел сквозь табачную трубку Йорген. — Народ и без него возлюбил хороших парней из спецслужб. Но аванс тебе честно отдадут: ты же работал, ну?»

Надо искать другого жильца. А я не жилец. Бабушки нет, квартира в Таганроге свободна, можно стать санитаром в больнице и носить нимфам судна, тоже работа.

— Э, парень! Ты местный? — Белобровый злодей встает на пути.

— Нет, не местный. Извините, я спешу.

— А у нас в Люблино спешить не принято. Надо с местной братвой сперва пообщаться. А то — опаньки будет!

— А вы не боитесь?

— Чево?

— Что я вас как-нибудь убью?

Белобровый злодей заинтригован:

— Меня зовут Игорек, если что. И как ты меня убьешь?

— В своем сценарии.

— Где?

— В сценарии. Это будет страшная смерть, Игорек.

— А, хорошо. Отойдем-ка. Вон туда, за гараж.

И поволок меня Игорек, чтоб за гаражом я навеки умолк.

Опустите камеру, покажите наши следы на люблинском снегу. Вот Игорька, а рядом мои, левый след поглубже и подлиннее, оставляет всем прощальный привет от берцовой кости. Слышится голос Игорька:

— Бабки есть?

118

В заплывшем зеркале ванной-склепа разглядываю бывшее лицо. Оно стало цвета мечты, как халат Бурново. Язык мой, враг мой, расшатывает кровоточащий зуб. Завтра к врачу бы надо сходить. Куда? К какому врачу? Зачем? Чтоб он дал порошок радости, таблетки смелости, капсулы наглости? Врач не спасет. Талант не продать. Все утопить.

На бортике ванны скучает старое лезвие бритвы. Поговори хоть ты со мной, железка бесполезная!

Беру лезвие и намечаю его маршрут вдоль вены на левом грязном запястье. Начертить бы им вензель Ende, зря я, что ли, так бился над графикой гордого имени? Которое никому уже будет не интересно, кроме смешливых студентов-медиков в морге.

Нет, сперва наполнить ванну, насыпать в нее поваренной соли. Бычок-песочник должен уйти в свою азовскую стихию. (Эй, бычок, ты слишком долго плавал, все тебя успели позабыть.) И в ванной плескаться, наблюдая за тем, как вода обращается в красное вино, — до полного ЗТМ.

И раздеваться не надо — в одежде труп гармоничней.

Где тут соль, в этом протухшем буфете? Вот она. Теперь все готово.

Но раздается звонок. Звонок-1, звонок-2, звонок-Н2О.

Беру трубку черного аппарата, пропахшего давно умершим котом. Интересно узнать, кто последний услышит мой голос.

— Аллоу! Это я, Сильвер. Аллоу!

— Я слушаю.

— Здравствуйте, Саша. То есть Марк, извините. Мне очень нравится ваше новое имя.

— Оно мне больше не понадобится.

— Ой-ой-ой! Я знаю от Йоргена, что ваш проект не стали запускать. Но поверьте — ничего страшного не произошло. Аванс вам дали? И это уже хорошо. Знаете, сколько народа ходит со своими гениальными проектами и ни копейки выбить не может?

— Нет, не знаю. Мне это неинтересно. Неинтересно.

— Хотите, я вас в Канны отправлю? Туда все наши летят. Будете олицетворять современную кинодраматургию. Красная дорожка, все дела. Льва вам, конечно, никто не даст, но потусуетесь, позагораете. Знакомства заведете. Вам надо тусоваться! Иначе пропадете.

— Мне ничего уже не надо. Я и так пропал.

— Перестаньте! Напишите мне быстро сценарий арт-хаусной короткометражки. Денег заплатить не могу, но мне нужен фильм, чтобы с ним поехать в Канны. Арт-хаус тем и хорош, что его можно снять хоть на бабушкину кинокамеру. Чем хуже снято, тем выше похвалы.

— Шарлатанство какое-то.

— Вот вы и заинтересовались!

— Отстань.

— Ха-ха! Думайте быстрее, а то попрошу еще кого-нибудь. Но я звоню не только за этим. У меня есть для вас большой сюрприз. Приезжайте завтра. У меня теперь свой кабинет на «Мосфильме». И купите себе уже мобильный, так нельзя!

Короткие гудки входят в резонанс с моим пульсом. Левая нога просит пить. Все утопить. В ванну. Какое слово было последним перед смертью? Отстань? Сойдет.

А ты, глупый Бенки, уже решил, что это тот самый звонок, который меня спасет?

119

Когда ванна наполнена наполовину, я бросаю в нее полпачки запекшейся соли. Взбалтываю рукой поминальный коктейль в мутной ванной. А теперь, как Ами учила, надо выступить экстравагантно, почуди΄ть всем своим весом. Зрителей нет? Посажу в партер Лягарпа.

Пока я веду все эти нероновские приготовления, посмотрим флешбэк напоследок.

Подвал в переулке Вечность. Карамзин лежит на диване фон Люгнера, гладит свой блинный живот.

КАРАМЗИН Мой бычок ненаглядный, назвать дату смерти твоей?

Я Нет!

КАРАМЗИН Боишься, как я погляжу?

Я Просто не хочу.

КАРАМЗИН Не волнуйся, это случится не завтра.

Я Все равно, не надо.

КАРАМЗИН А как жить хорошо, когда день твоей смерти известен. Разве нет?

Я Нет, нехорошо… Это страшно.

КАРАМЗИН Не надо бояться. Запомни — день твоей смерти…

Я Не надо! Заткнись!

Карамзин поднимается, скрипя нацистской кожей, смотрит на меня глазами утопленника.

КАРАМЗИН Ты стал слишком смелый.

Я Я уезжаю в Москву. Поступать в МГУ. А ты можешь сдохнуть на этом диване.

И теперь пора в ванну. Карамзин сдохнет сам. А я уйду, как аквалангист — брюшком к небу, спиной в глубину. Старец, прощай!

Лихо бросаюсь через пожелтевший борт, ноги вверх.

Звук плещущейся воды, не хватает разве лишь криков чаек.

120

Это кафе чудом уцелело после бомбежки Сочи, скрылось от прицелов олимпийских снайперов под лианами бугенвиллии. Я обнаружил его случайно, когда уже не мог бежать после морга («Вы хорошо знали эту девушку? Где ее документы?»).

Здесь я сел — спиной ко входу, лицом к затянутому листвой окну. Отдохну под ленивым вентилятором и побегу дальше.

— Меню, да?

Я не оборачиваюсь.

— Наверно, не надо. Просто водки. Полстакана. И кусок хлеба.

— Водка теплый у нас, холодильник сломан.

— Тогда целый стакан.

— Хорошо. Ты тоже из Москвы?

— Да.

— Сразу видно.

Голос удаляется, поскрипывая деревянным полом. На смену ему врываются два других, со стороны моря. Продолжают жаркий диалог:

— Вчера Фишка приехал, с утра бухой уже. Стоит внизу в холле, смотрит по сторонам, не понимает вообще, где он.

— Как всегда.

— А там уборщица, полы натирает, на гостей любуется. Ты слушаешь?

— Да, просто меню смотрю попутно.

— И уборщица видит Фишку и говорит: «Ой, а я ж тебя узнала, ты ж етот, артист известный!»

— И что?

— А он ей: «И я тебя тоже узнал! Ты — бабка!»

Борис Мельхиорович смеется, постукивая ладошками по столу в мыльных узорах. Эдвард Булатович вздыхает:

— И ведь отбоя от предложений у него нет. Русские режиссеры — странные люди. Будут мучиться до последнего кадра. Не кино, а Сталинградская битва. Смотри, тут на столе горчица.

— Еще бы! Зря я тебя сюда вел, что ли? Все, как в наше время: с коричневой корочкой.

— Аутентично.

— Не умничай. Давай-ка ее на черный хлебушек намажем, посолим и сожрем спокойно. Вот где счастье-то, Эд! Ни одна скотина не смотрит тебе в рот и не напишет потом в газете: «За ужином хозяева фестиваля устало ели устриц, доставленных с Лазурного берега…

— …и запивали холодным шабли урожая тысяча восемьсот двадцать пятого года». Ты прав. Полчаса свободы у нас есть…

— …сказал он, сверкнув золотыми часами с турбийоном.

— С хуйоном! Давай, Боря, еще пельменей вот этих закажем, а?

Не дождавшись стакана водки, хрипя от внезапной головной боли, спиной к двум весельчакам в белых сорочках, я крабом пробираюсь к выходу, почти наощупь; бьюсь об угол стола, роняю на пол салфетки, одна прилипает к сандалии, избавиться от нее невозможно будет до самой смерти, это белая метка.

121

Но пора вернуться в блистательный эпизод самоубийства.

Согнутый в наполненной ванной недописанным иероглифом, вверх тормашками, руками-щупальцами я пытаюсь, держа себя за окостеневшие ноги, подтянуться, вывернуться, выбраться — но невозможно. Застрял. Голова над водой озирается лохнесским испуганным взглядом.

Чаплин бы рад был такому ржавому гэгу.

Куда теперь дальше? Вода уже у бортов, но я не могу дотянуться до крана. Прочь с экрана! Бычок-неудачник. Хиштербе.

ТИТР НА ФОНЕ ВОДЫ, ЛЬЮЩЕЙСЯ НА ПОЛ. Сколько времени он провел в таком положении, неизвестно.

В ванную входит суровый старец, оглаживает бороду, смотрит на полупокойного голубыми глазами, пальцем грозит:

— Ах, ешь твою мать! Ты что же творишь?

— Вы — Федор Кузьмич?

— Я? Ты что, парень? Я сосед снизу. Ты меня залил.

— Помогите мне выбраться отсюда. Пожалуйста.

122

Спустя сорок три минуты.

На тусклой кухне, за нетрезвым столом мы сидим с моим спасителем. Я в той же мокрой одежде, в которой хотел погрузиться на кровавое дно. Старик качает головой, завершает монолог:

— Так что, сценарист, не валяй дурака. Дали в морду — не страшно, а даже полезно. Денег нет — тоже надо такое пережить. Что там еще? Жена стерва? Нормально. Я с такой уже сорок четыре года живу. Сын у меня погиб. Ты думаешь — в Чечне? — Старик смотрит на меня, усмехается. — Нет, он бандитом был. Полюбила его девка одна. Хорошая девка, сил нет. Знаешь, прям как с иконы сошла, прости Господи. И полюбила. Она знала, чем он занимается, и никогда слова не сказала. Он людей убивал, а она ему ужин готовила и ждала. О сюжет! Встречала, кровь чужую с ботинок вытирала и на стол накрывала. Красиво так, со свечами, с салфетками. Затейница вообще, рукодельница. Шила хорошо. Сама им в спальню абажур смастерила… Однажды сын заказ получил на бизнесмена одного крупного, дали ему задаток огромный. И пошел он в загул. По пьяни врезался на машине своей… на этом, на «бумере». Никакие подушки не спасли. И что она?

— Что?

— А она… — Старик вглядывается в закатный пейзаж на моем лице. — Ну и рожа у тебя, сценарист, ох, рожа! Слушай, не пиши ты всякую муть, пиши сериалы. Так, чтобы не оторваться. Сосед плохого не посоветует.

— А что она?

— Так я тебе и сказал. Сам додумай. — Старик поднимается, кашляет. — Наступил новый век. Страна скоро рухнет на хер. А никто не должен этого заметить. Вот как надо писать!

123

Я вернулся. Бенки, Брунгильда, слышите меня? Вы здесь? Я вернулся. Лягарп остался там, в комнате отеля, на угасшей подушке, я не смог его спасти. Простите.

Я вернулся лишь потому, что мне надо сделать еще кое-что. Исполнить свою клятву под звездой. Я должен написать про Федора Кузьмича. Два ШШ с их смертоносным обаянием совсем не при чем, они растворились в морской соли. Я даже ни могу вспомнить, поставил ли я вензель Ende под договором. Был ли договор? 30 процентов аванса, 20, 10? Три, два, один, ноль. Ниже ноля.

Федор Кузьмич, старец сибирский, я поймаю тебя. Выходи, подлый трус.

Я беззвучно проникаю в ванну. Не включаю свет. Оборванная полоса желтого рулона почти касается пола, флаг поверженной армии. Я поворачиваю кран и с тахикардическим рвением умываю руки.

И сталкиваюсь взглядом с ними. Они застыли, молчат. Два крема, в баночке и тюбике, и зубная щетка цвета майской травы.

124

Десять лет назад. Кабинет Требьенова на «Мосфильме».

Требьенов развязывает тесемки папки цвета отставной шинели, выдерживает шутовскую паузу и откидывает картонную крышку:

— Смотрите, что я нашел у нее!

— У кого?

— У Ами.

— Где нашел?

— В запретной комнате.

— Ты туда влез?

— Я же секретарь. Но все это неважно. Смотрите!

Пальцами энтомолога он тянет под настольную лампу фотографию с двумя улыбающимися призраками.

— Узнаете? — Глядит на меня сквозь торжественные очки.

Всматриваюсь в коричневые лица девушек. Они стоят с очаровательной помпезностью около подъезда. Держат диафрагму. Видимо, осень начала 50-х. Одна высокая, в костюме (длинная юбка, пиджак) из проверенной временем ткани, которую можно пощупать даже сейчас, пощекотать исторический нерв. Другая — в смутном полосатом платье и белом платке на плечах. Эту счастливую девушку я узнаю. Ами. Молодая Ами. Она много показывала мне своих фотографий. Хотя именно эту я никогда не видел.

Легкая перебивка. Ами и тугой фотоальбом на ее бархатном столе. Каждая фотография распята по четырем углам в полукруглых прорезях. Ами стучит пальцем по своему бывшему лицу:

— Или эту лучше мне на памятник? Кстати, такую я и подарила Сталину. Она ему очень понравилась. Может, она и сейчас лежит в его тумбочке на Ближней даче.

Я не выдерживаю сталинской репрессии:

— Ами, а что же он сказал вам, когда вы спросили его про акцент?

— Я — спросила? Его?

— Почему он не избавится от грузинского акцента.

— Ах, вы про это! Он ответил очень интересно. Очень. Про это я обязательно напишу в своей книге.

— Что? Скажите, пожалуйста!

— Он ответил… — Ами ласкает брошь, рубиновую «А». — Он ответил: «Нэ хочу».

Но теперь, то есть не теперь, а тогда, за слоями сепии, эта брошь не на Ами, она на другой, таинственной гордячке, что рядом на фотографии.

— Узнаете? — Требьенов улыбается.

— Да. Ами.

— Нет, рядом с ней.

— Какая-то девушка.

— Не какая-то. Это ваша бабушка.

— Что за ерунда?

— Слушайте, у меня взгляд режиссера. Я не могу ошибиться. Вы куда?

125

— Ами!

Она в коридоре, под люстрой угасает все та же брошь. Ами улыбается, но так, как я не видел еще никогда — одним углом рта, словно тщится радоваться, но получается лишь неудачный эскиз.

— Вы очень взволнованы, юноша. Снимите курточку. Сильвер мне сказал — вы будете писать для него сценарий.

— Я ему еще ничего не обещал.

— Но он уверен.

— Ами, какой там сценарий? Куда мне до вас?

— Да, юноша. Я заметила, что Требьенов пролез в запретную комнату и кое-что спиздил. И ждала вас и ваших вопросов. Но теперь уже это нестрашно. Да, юноша, я врала, вдохновенно и много врала. Не было никакого Сталина, Эренбурга, Любки Орловой, не была я актрисой, а была я… — Ами хихикает. — Интересно закончится книга моих мемуаров. Требьенов, наверное, расстроится. Давайте выпьем?

— Нет, я не хочу. То есть очень хочу, но у меня последнее бабушкино письмо. Я его еще не вскрывал, но думаю, вам тоже будет интересно.

— А при чем тут ваша бабушка?

— Тогда я прочитаю.

— Как славно. Давайте. Хотя нет, подождите. Знаете, что… Сначала вызовите мне «скорую».

126

С маленьким рюкзаком на покатой спине хромаю по нетленной аллее Немецкого кладбища.

Утром здесь нет людей, только уютные памятники и хищные голуби. Поворот налево, к черной надгробной плите в травяном обрамлении.

Здравствуйте, Ами, как вы? Ваш Бенки по-прежнему верно мне служит, цепь у него теперь смазана. Ваш секретарь Требьенов стал популярным режиссером, но совсем облысел. Ах, да! Он купил вашу квартиру, и его мечта сбылась. Что еще интересного? Федор Кузьмич ускользает от меня. Не могу ухватить старика за бороду. Чуть что — прячется в такой далекой келье моего мозга, что требуется трепанация черепа… А ведь я был у него на пороге. Тогда под шпилем вашей высотки. Произнес клятву.

Двухсекундный кадр: я, раскинув руки, стою на площадке под звездой, смотрю на Москву, щурясь от ветра, и шепчу свою клятву — страстно и грозно.

Я, Ами, поклялся паскудной Москве, что напишу о старце. И теперь только тот шепот удерживает меня, чтоб оставаться чуть выше этой травы, чуть живее этого черного гранита.

Что? Девушка? Какая девушка? С которой я приходил сюда? Ами, не будем, ладно? Проткните меня лучше вашим шпилем со звездой, как жучка-графомана.

Ами, я немного потревожу вас, хорошо?

Достаю из рюкзака небольшой совок (купил по дороге в хозяйственном магазине), опускаюсь на колени, расчищаю от листьев земляной овал, не более моего лица, и втыкаю лезвие в холодный грунт.

Вскоре готова маленькая колыбель. Туда я укладываю по очереди зеленую зубную щетку и два крема — один в белом тюбике, другой в круглой голубой баночке. Бросаю горсть земли, произношу шепотом молитву на незнакомом языке.

Покойтесь с миром, мои ангелочки. Я никогда не буду вас навещать, даже на светлый праздник Пасхи. Не выпью водки, не покроплю могилку, не посажу анютины глазки. Все, хватит, сгинь! И аминь.

127

В подвале клуба «Ефимыч».

Мой ослепительный официант, лучший друг позавчерашних интеллигентов:

— Я знаю, что вы будете! Во-первых, двести грамм водки. Во-вторых, потом еще сто пятьдесят…

— Нет, ошибся. Никакой водки. Иначе я захлебнусь. Принеси снотворного.

— Что?

— И побольше.

— У нас нет снотворного.

— Как же мне уснуть?

— Вы всегда так интересно шутите. Кстати, а что вы сейчас пишете? Мне страшно интересно.

— Сказать?

— Да, если можно. — Официант с волнением протирает чистый стол, огибая оазис с солонкой и перечницей.

— Гур-гур.

— Что?

— Гур-гур.

— Знаете, у нас тут на днях появилось блюдо «Гур-гур имени Марка Энде». Это набор сыров. А что это слово означает?

Крик из-за забытых желтых занавесок, из старого окна четвертого этажа в переулке Вечность обрывает наш диалог:

— Бычок-песочник! Я вычислил тебя!

Позволю здесь стремительную череду комических кадров.

Карамзин висит в петле над диваном фон Люгнера.

Карамзин лежит на диване фон Люгнера с полуприкрытыми белыми глазами, из его треснутых губ стекает пена — на крепкую немецкую обивку. Грязный пол украшают несколько белых таблеток.

Карамзин сидит на диване фон Люгнера и, аккуратно вставив в рот холодный ствол пистолета, нажимает на спусковой крючок.

Он подходит к моему столу. На его плече висит полуистлевшая сумка «Москва-0». Официант удрученно отодвигает для него тяжелый стул. Карамзин садится и берет в руку солонку:

— Что за вещица, и мне пригодится! Ты узнал меня? Ты думал, я давно умер?

— Узнал, Карамзин. По губам.

Да, Бенки, он живой. Я много раз хоронил его в своих бумагах, уничтожал подробной казнью, пронзал острым карандашом, но он живой. Даже стигматов на руках от графита не осталось. Не так могуч мой божественный дар, чтобы убить по-человечески.

Официант тихо, как на поминках, спрашивает Карамзина:

— Вы сейчас будете заказывать? Принести меню?

— Блины у вас тут подают?

— Блины? Есть.

— Надеюсь, как у бабушки его?

— Как у нашего шеф-повара.

— Тогда не надо, дай борща пожирней.

128

Вынимая капустные водоросли из бурого пруда, кроша белый хлеб на колени, Карамзин говорит:

— Я смотрел все фильмы твои, есть ничего, есть получше, есть и другие. Я нашел твой имейл, писал много раз. Ты не видел?

— Видел, Карамзин. Видел.

— Я не в обиде. Молчал так молчал. Но сейчас я приехал не зря. — Он встряхивает ложкой, и алые брызги кропят надгробье моего покоя. — Я добился цели великой. И поэтому здесь. Ты слышишь меня?

— Я слышу. Но, может быть, позже?

— Позже? Нельзя! То, что я сделал, поможет тебе навсегда. И твой мозг отдохнет.

— Карамзин, у меня нет мозга уже несколько дней. Море вымыло.

— Тем лучше! Итак, великий мой сценарист, я сделал программу. Я работал три года и четырнадцать дней.

— Потом, Карамзин! Потом!

— Нет, только сейчас. Отныне программа моя сама сочиняет сюжеты. — Карамзин трясет большой ложкой. — Я готов тебе ее подарить.

— Зачем?

— Не продать — подарить! Она называется «Люгнер», что по-немецки — «лжец, выдумщик». Ты лишь вводишь параметры — имя героя, возраст, страну и примерную цель. Дальше действует «Люгнер».

— А если нет цели?

— Предусмотрел. Мой умный «Люгнер» готов дать варианты. Ты выбираешь. Дальше — как в саду расходящихся тропок. Читал Борхеса?

— Не помню.

— Ты уходишь все глубже, но можешь вернуться, если вдруг сюжет надоел.

Беззвучный колокол качнулся. В моем праздном черепе в полном мраке вспыхивает протуберанец. Губы Карамзина гниют, от них отваливаются ветхие чешуйки и осыпаются в борщ. Нет пощады. Прощай, Карамзин! Теперь я один, между колоколом и наковальней. Когда он ударит, я не выдержу. Колокол, бей. Я готов.

129

Почему вода? Или водка? Кто здесь? Я не звал собутыльников.

— Все, не волнуйтесь, он со мной! — Карамзин улыбается, в его потертых руках граненый стакан.

Официант салфеткой нежно вытирает мои мокрые щеки.

— Вы простите, вам стало нехорошо, и ваш друг решил вас водой облить.

— Да, решил! — Карамзин смеется. — Хотя лучше б засыпать песком. Это наше старинное средство. Таганрогский рецепт.

Официант сминает утомленные салфетки и печально уходит.

— Так вот, бычок, я продолжу, — Карамзин двумя пальцами добывает из вселенной борща маленькую планету — круглый черный перец — и кладет себе в рот. — Если ты мой подарок возьмешь…

— Уймись, Карамзин. Я уехал. За борщ заплачу.

— Так нельзя уходить. Я создал твой мир. Ты не можешь предать.

— Все, прощай. Я всех похоронил.

Я встаю, опираясь на липкую древесину. Почему он действительно не сдох? Или почему я не ударился головой сильнее под небом Таганрога? Тогда бы не было ничего: ни зеленой зубной щетки, ни безглазой Хташи, ни брошки Ами, ни бороды Федора Кузьмича, ничего. Счастье — это когда себя убивают.

Карамзин смеется, как в школьном дворе, над тазом, измученным пеплом:

— Но запомни — создал я и нечто иное. Если ты против рая, могу ад предложить. Есть у меня и другая программа. Я назвал ее «Энде». Конец. Она разрушает. Если «Энде» проникнет в компьютер — то смерть.

— Отстань, Карамзин. Конец истории.

130

— Начало мне нравится, — говорит Йорген, поднимая темные очки над бровями и рассматривая меня. — Киллер и влюбленная в него дурочка. Нормально, ну?

Мы сидим с ним в том же прибрежном кафе, где за день до этого мою каннскую гордость навсегда изувечила Ярославна. Йорген прибыл сюда на яхте друга с запасом русского кислорода для долгих, задумчивых погружений. Я встретил его случайно. После никчемного сценария о Бенкендорфе Йорген ко мне потерял интерес, мало ли в его Бразилии Марков? И не сосчитать!

— И что там дальше с ними? — Йорген опускает очки на пухлый нос.

— Я могу прямо сегодня написать вам заявку.

— Давай на «ты», ну? Заявку сделай на страничку, не больше. Люди не любят много читать. Изложи внятно цели, мотивы. Прежде всего — цели. Что хочет киллер, что хочет девушка. Предложу МРТВ, Вазген там как раз собирается сериальное производство запускать на полную мощность. Если заинтересуются — напишешь синопсис.

— А что это?

131

Случайным носовым платком я стираю пыль с мертвого ноутбука. Со скрежетом открываю крышку и вожу рукой над его поверхностью в надежде найти кнопку, которая гальванизирует покойника. Где она? Кажется, эта. Нет, это просто буква «А». Вот эта кнопка? Да, покойник моргнул, зашипел.

По монитору скользит издевательский титр: Марк, он же Саша, он же беглый таганрожец надеется написать о Федоре Кузьмиче.

С чего начнется сценарий о старце? С въезда Александра в Таганрог? Бодро, но без предыстории. Почему Таганрог, а не Ялта, не Канны? Или раньше, когда стоял на молебне в слезах, перед тем как покинуть Петербург? Томительно, скучно. Или с наводнения предыдущей осенью, которое так напугало императора, показалось его мнительному величеству пророчеством грядущей бури? Эффектно, но где Нева — и где Таганрог? Хронометраж не больше двух с половиной часов. Ради двухминутной сцены вряд ли стоит стараться.

А если с ареста бродяги Федора Кузьмича, высокого голубоглазого старика? Кто такой, почему без документов? А потом уже возвращаемся в 1825 год, к свечам, которые внезапно потухли в кабинете Александра, и камердинер Егорыч сказал, что это к покойнику. Царь вздрогнул. Нет, вяло.

Пусть будет темное ноябрьское утро. Царь выходит в халате из спальни. Садится перед круглым зеркалом, на столе стоит вазочка с пеной, рядом — бритва с перламутровой ручкой. Александр начинает бриться, легкий порез — рушится на пол, обморок. Егорыч зовет на помощь, пытается поднять тяжелое императорское тело.

Рука тянется к песку. Но его нет. Ваза пуста.

Входит бесшумная Роза:

— Я почистила вазу. Когда тебя не было, влетел дурной голубь и нагадил туда.

— Зачем?

— Откуда ж мне знать? Что я, у птицы спрашивать буду?

— Зачем ты песок выбросила? Зачем?

— Я тебе со двора принесу, сколько хочешь!

— Роза… Я теперь ничего не смогу написать. Роза!

— Что у тебя глаза такие безумные? Где девочка твоя? Поссорились, что ли?

— Заткнись!

— Злой… Опять злой. Вся ваша семейка такая, хоть вы не живете вместе. Только дочка хорошая, прям будто не ваша. Злые вы, уйду я от вас.

Мой палец давит на клавишу, клавиша стонет: ААААААААААААААА…

132

Где мне теперь найти Буха?

Бух, где ты? Где ты, несносный баскетболист, соратник Сперанского, добрый мой жид, спаси меня. Где мне тебя искать?

Что это будет за эпизод?

Нужен новый ИНТ. Или НАТ?

Или просто диалог в темноте?

У меня не осталось бюджета на это кино. Любая новая сцена — это затраты. То, что я начинал столь размашисто, ретиво и рьяно, теперь рассыпается в прах. Пепел из подвального таза оседает на Москву, притворяясь тополиным пухом.

133

ИНТ. СТОЛОВАЯ УНИВЕРСИТЕТА. ДЕНЬ.

За тем же самым столиком, что пошатывался на алюминиевых или дсп-шных — какая теперь разница? — ножках когда-то, в начале бойкого сценария, если кто его еще помнит, сидят Бух и Я.

Уже начало сентября. Я не написал ни строчки. Яждал Буха, пропавшего с лопатой в археологической экспедиции за уральским хребтом. Теперь он вернулся, оставив сибирскому цирюльнику на память два зуба, изможденных сухарями и докторской диссертацией. Взамен получил скудную пачку сторублевок и недельную лихорадку в больнице на болотах.

Бух преподает историю первой половины XIX века, так же носит с собой вилку, завернутую в салфетку, по выходным играет в баскетбол со студентками из общежития. У него трое детей, жена из Перми, почти законченная книга об императрице Елизавете Алексеевне. Он лысеет, и кудри под натиском пустыни отступают все дальше к затылку.

— Бух, милый мой, ты же писал кандидатскую диссертацию о нем.

— Милый? Это новое слово в твоем лексиконе. — Бух кивает двум бедно одетым курсисточкам.

— Не суди меня, Бух. Я уже проклят.

— Да что за страстные речи, Саша?

— Бух, я не могу рассказывать, прости. Помоги мне сделать этот сценарий. Это последнее, что меня удерживает от броска с 23-го этажа. Хиштербе.

— А в электричке тогда ты выглядел так бодро. Так уверенно.

— Какой электричке?

— Когда я шел с газетами.

— Какими газетами?

— Ты действительно не помнишь?

— Не помню.

— Я продавал газеты.

— Ты? Газеты?

— Да, мой старший сын этим подрабатывает. А тогда заболел. Мне пришлось его подменить.

— Ты всегда был очень ответственный. Бурново тебя так за это ценил… — Я касаюсь волос на затылке. — Вспомнил! Там в газете еще было интервью с Марком Энде, да?

— Может, и было.

— Бух, помоги. Я не могу сам работать с литературой: пытаюсь читать и не различаю смысла слов. У меня есть твоя книга «Старец», я нашел в архиве твою кандидатскую, но кроме слов «Первая глава» не понял больше ничего.

— Там сначала «Введение».

— Может быть. Я не воспринимаю текст.

— Покажись врачу.

— Бух, почему ты стал такой жестокий?

— Я? Ты, сценарист-убийца, меня называешь жестоким?

— Ты же не видел ни одного моего фильма. Ни одного.

— Жена смотрит. И сын старший. Я прихожу домой очень поздно и не могу этому препятствовать.

— Больше я никого не убью. Клянусь тебе. Клянусь светлым именем Брунгильды.

— Саша, а теперь серьезно. Как я могу тебе помочь?

— Ты будешь моим консультантом. Я отдам тебе половину гонорара. Он очень большой, поверь мне. Я самый высокооплачиваемый сценарист Москвы. Вам не надо будет ходить по электричкам. Ты поедешь с женой и детьми на море. В Италию. Ты был в Италии?

— Не был.

— Любой русский должен хотя бы раз побывать в Италии.

— Я не русский. Забыл?

— Неважно. Поедете на море. Нет, не надо про море… Бух! Чем еще тебя заманить?

Бух берет свою вилку и оглядывается:

— Интересно, пельмени еще остались?

Я выхватываю вилку из его долговязых пальцев, бросаю в сторону. Звона не будет, не ждите: здесь вам линолеум, а не каменный пол бойлерной. Бух безмятежно поднимается, в несколько шагов настигает беглянку, поднимает ее, рассматривает, как экспонат. Вытирает салфеткой, которую подносят трогательные руки студентов, убирает во внутренний карман. Возвращается, но не садится, смотрит на меня, улыбается:

— Саша, мне не нужны твои гонорары. Я не буду твоим консультантом. Я ученый, и все. А ты занимаешься убийственным ремеслом, прости за мою еврейскую прямоту. Как я могу участвовать в этом?

— Бух, это сценарий о Федоре Кузьмиче. Это будет хороший фильм, никаких блондинок, никаких турбочекистов…

— И поэтому ты сразу завел разговор о больших деньгах? Ты живешь в своем причудливом мире, но мне там не место. У меня дети, пельмени, добрая Елизавета Алексеевна, баскетбол в старом спортзале. Мне здесь очень уютно.

— Бух! Спаси меня. Будь милосерден, как Старец.

Бух смотрит в окно и читает по каплям дождя:

— По воспоминаниям одного из тех, кто посещал Старца, он своеобразно реагировал на праздные с его точки зрения просьбы. Его просили иной раз помолиться о добром урожае, о хорошем приплоде скотины, о выгодной сделке на ярмарке. И тот отвечал загадочными звуками.

— Какими?

— Гур-гур.

134

Едем домой, мой верный Бенки. Посмотри в лицо этому троллейбусу, он похож на тупую девочку. Не согласен? Я не спорю. Сентябрь. Мокрые кеды. Я отвлекаюсь от сути. Пока вращается твоя мужественная цепь, Бенки, за кадром раздается голос героя. Нет, не героя. Персонажа. Примерно такой монолог.

Может быть, по дороге нам попадется мечтатель-хохол на КАМАЗе с бестолковыми тормозами. И тогда мы с тобой успокоимся, Бенки. Перестанут мучить Старец и головные боли. Нас похоронят в одной могиле, неподалеку от Ами. На гранитном памятнике пьяный гравер выбьет кривой вензель ENDE. Йорген положит четыре гвоздики. Две мне и две тебе.

— Ты размяк, — отвечает мне Бенки (заговорил наконец!) — Разозлись. Только тогда ты сможешь писа΄ть. Разозлись!

135

И теперь я зол, как в лучшие годы. На Буха, на Йоргена, на пух тополиный, на левую ногу, на вид из окна.

Теперь я знаю, с чего начинать сценарий о Старце.

Встаю у бюро, отодвигаю пустую черную вазу. Набросаю эскиз без песка. Поскрипи ноутбук, разомни свои силиконовые чресла.

1921 год. В Петропавловском соборе большевики вскрывают гробницы итальянского белого мрамора — добыть царское золото и пустить его на хлеб для голодающего Поволжья. Следуют методично, под присмотром бодрого комиссара ГПУ — начиная обратный отсчет, с Александра Третьего. Миновав Второго и Николая Первого, свергают мраморную крышку с усыпальницы Александра Первого Благословенного. Но внутри пустота. Серебряный гроб есть, а покойника в нем нет. Сторож собора, зябкий кашляющий старичок припоминает легенду: не умер Благословенный, а ушел скитаться в Сибирь, назвавшись Федором Кузьмичом. Комиссар матерится: «Каким еще Кузьмичом? Где труп? Все должно быть по описи! Нам Феликс голову оторвет за пропажу царя!» — «Я ж говорю, — кашляет старичок. — Ушел».

Левая нога посылает забытый привет, тихо стонет. Держись, нога, будь человеком! Мы должны это сделать. Потом тебя можно будет ампутировать и отправить на изучение доктору Канибаллу Львовичу, любителю полакомиться чужим мозгом.

Но опустим глаза к монитору, где в соборе мерзнут недоуменные большевики с ломами в руках. Посмотрю на их лица еще. А после такой экспозиции можно уже возвращаться в год 1825, в ту последнюю осень.

Звонок в дверь. Да, динамичный монтаж. Надо все ускорять. Приближаться к финалу. Заветному вензелю Ende.

Здравствуй, дворник-таджик.

— Хозяин, ты песок вчера просил, я принес.

Он протягивает разбухший целлофановый пакет, улыбается, сверкает зубами, которым завидует весь кишлак Вешняки.

— Ты кошка завел, да? Тут отличный песок, кошка срать хорошо будет.

— Нет, это для царя.

— Кого?

— Спасибо, сколько с меня?

— Э! Может, велосипед продашь, хозяин?

— Бери.

— Ты честно говоришь?

— Да. Забирай. Денег не надо. Не надо.

— Ой, хозяин! Я тебе еще сто мешки песок принесу!

Глажу Бенки по голубому хребту. Прости, верный Бенки, я предал тебя. Отдаю басурманам. Но ты должен служить, ты не можешь иначе, а я отныне плохой хозяин — не дотянусь до твоих педалей, не удержу твой руль. Ноги обрублены, руки тряпочки. Головастик. Ужастик. Триллер-шмиллер.

Дворник выводит Бенки за дверь, тихо поет:

— Ой, какая машина! Я теперь самый лучший. Я жениться могу.

— Остановись!

Самый лучший таджик замирает со свинцом в оранжевой спине. Оборачивается, сморщившись. Из последних сил выдыхаю:

— Только умоляю: смазывай цепь!

136

Просыпаюсь от блеска звезд. Разглядываю их на своем потолке, пытаюсь считать — бесполезно, сбиваюсь. Сегодня почти до рассвета я писал сценарий о Старце. Пока аккумулятор не покраснел и глаза не свернулись. Бенки! Бенки! Ах, прости, ты уже далеко. Я один. Хотя нет — в фальшивом секретере еще прячется стальная Брунгильда.

Надо перечитать, что случилось за эту ночь. Когда я осмелился выйти на площадь без горсти песка в левой руке.

Название — «Гур-гур», остроумно. Как говорил когда-то Йорген — название фильма — последнее дело, если придумать его сразу, можно все испортить.

Читаю.

Пропускаю ИНТ, НАТ, описание группы в соборе.

ПЕРВЫЙ РАБОЧИЙ (тяжело дыша) Ишь, какой мрамор тут у них. (Второму рабочему.) Давай, там ломом поддень!

Вставив два лома в образовавшуюся щель между крышкой саркофага и стенкой, они, кряхтя, сдвигают мраморную плиту. Старик-сторож забивается в угол, смотрит оттуда затравленно.

КОМИССАР (помечая что-то в блокноте) Первый. Александр. Посмотрим, что у этого за драгоценности. Вынимайте гроб!

ПЕРВЫЙ РАБОЧИЙ Покурить бы, а? Умаялись.

КОМИССАР Гроб откроете и курите себе. Пока я опись составляю.

Рабочие с трудом поднимают тяжелый гроб, комиссар ходит вокруг, осматривает его.

ВТОРОЙ РАБОЧИЙ Помог бы!

КОМИССАР На пол ставьте! (Оглядывается.) Видела б меня моя мать сейчас (усмехается). Всеми царями командую. Все у моих ног валяются. Вот вам натуральный материализм в действии.

Сторож качает головой. Изнутри александровского гроба раздается тихий стук.

КОМИССАР Что это?

ПЕРВЫЙ РАБОЧИЙ (крестясь) Не знаю, господин… ой, товарищ комиссар…

ВТОРОЙ РАБОЧИЙ Так бывает. Там же всякая химия идет помаленьку.

КОМИССАР Химия! Открывай, менделеев!

Изнутри гроба раздается отчетливый стук. Совершенно ясно, что это не «химия», так может стучать только живое существо. Рабочие отступают от гроба. Сторож прислоняется к стене. Комиссар, хмыкнув, подходит к гробу и задорно бьет несколько раз по крышке. В ответ раздается точно такой же стук. Комиссар отскакивает, роняет блокнот.

ВТОРОЙ РАБОЧИЙ Пойдем, мужики, отсюда побыстрей…

КОМИССАР Стоять! Надо вызвать подкрепление. (Сторожу.) Вы тут никаких контрреволюционных штук не задумали, а?

Бледный сторож мотает головой.

КОМИССАР Черт с ним, с подкреплением. Сами разберемся!

Он снова подходит к гробу, осторожно склоняется, прислушивается. Полная тишина, доносится только тяжелое дыхание рабочих. Комиссар кладет руку на гроб. Страшный треск. Крышку гроба изнутри проламывает рука, костлявая, в истлевшей белой перчатке, на одном из пальцев крупный перстень с вензелем «А». Рука вцепляется в кожанку Комиссара и с дьявольской силой тянет его к себе. Комиссар визжит. Сторож падает на каменный пол. Рабочие бегут к выходу, с грохотам бросая ломы.

Я, обожженный увиденным, отскакиваю к окну, влажные руки кладу на стекло, смотрю на здание Университета. Что это? Что я прочитал? Отдышавшись, поворачиваюсь лицом к бюро, склонив голову, издали разглядываю ноутбук, ищу гада-фокусника, который затаился. Кто написал всю эту мистическую дрянь? Подонки из «Союза Б» проникли, когда я спал? Порнографические смс им уже кажутся не столь эффективным оружием против меня? Впрочем, этим умникам необязательно влезать в квартиру доисторическими домушниками. Есть способы проще — по кабелям, по шнурам, по сетям проползти мелким бесом. Этими шалостями меня не сбросить с площадки под звездой, не дождетесь. Я отключу все сети, вай-фаи, я отменю все волны и излученья.

137

Очистив свою атмосферу от нечистот, я снова встаю за бюро. Начинаю с другого, надо отвлечься. Император встречает Елизавету Алексеевну на почтовой станции Коровий Брод. Вот новый поворот. Пишу.

…Вернувшись вечером из магазина с сырным пакетом, жуя случайную булку, подхожу аккуратно к бюро. Прикасаюсь к долгой клавише, монитор озаряется. Перечитаю сцену встречи, а потом вручу себе приз — бесценный кусок сыра.

АЛЕКСАНДР (подавая руку Елизавете) Lise! Как я счастлив вас видеть! Сильно ли утомила дорога?

ЕЛИЗАВЕТА Нет, mon cher! (Ступая на землю) Ведь я провела ее в мыслях о вас. (Целует мужа.)

АЛЕКСАНДР (улыбаясь) Ах, Lise, я так надеюсь, что вам понравится ваше новое пристанище в Таганроге.

ЕЛИЗАВЕТА Я совершенно уверена, что понравится: мне докладывали еще в Петербурге, что вы лично устраивали это гнездо.

АЛЕКСАНДР (немного смущенно) Истинная правда. Я очень скучал по вам.

ЕЛИЗАВЕТА (с нежностью) И я. Позвольте спросить — а как там насчет клуба?

АЛЕКСАНДР Английского?

ЕЛИЗАВЕТА Нет, ночного. Где можно реально зажечь!

АЛЕКСАНДР

Все круто. Я выписал лучших диджеев.

ЕЛИЗАВЕТА

So cool!

АЛЕКСАНДР И люблинский диджей Игорек уже сделал отпадный ремикс «Боже, царя храни», камердинер Егорыч плясал, словно обдолбанный.

ЕЛИЗАВЕТА Жесть. Так погнали быстрей!

138

Распахнув испуганные дверцы секретера, я выдвигаю Брунгильду. Она упрямится. Давай, подруга, пора. Пробил час твоего бенефиса. Все будет, как при бабушке. Ты не предашь, ты ждала до последнего. Ты у меня одна заветная, другой не будет никогда.

Ноутбук похоронен в углу, засыпанный песком из таджикского пакета.

Водружаю Брунгильду на бюро, трогаю ее черную ленту, на пальцах остаются два пятна: она еще сочится былым вдохновеньем. Сейчас я буду писать свой сценарий, оглашать ночную Москву древним лязгом тевтонской каретки — так, что вздрогнет Требьенов, зарыдает Вазген, протрезвеет в «Ефимыче» Йорген.

139

Сентябрьское солнце освещает лист, туго заряженный в Брунгильду. Утро. Рассвет. Немного тошнит от чайной ночи.

Ложусь на тахту, глажу левую ногу (молодец, молодец, отдохни!), подношу к глазам строчки, написанные во время бессонницы.

ЖАНДАРМ (приготовившись записывать показания)

Имя, возраст, откуда взялся в Пермской губернии?

ФЕДОР КУЗЬМИЧ (жандарму) Ты спрашиваешь, кто я такой? Откуда взялся? (Молчит, оглаживая бороду.) Мне надо тут кое-кого найти. У меня счет не закрыт. (Вытаскивает из-за спины самурайский меч.) Ия найду этого ублюдка, прости господи!

140

Такой щемящий полет надо снимать с трех камер. Сверху, снизу и с отдаленья. Последние песчинки моего бюджета я вложу в эту съемку. Не жалко.

Брунгильда летит вдохновенно, как это умеют делать только красивые старухи. Переворачиваясь в рассветных лучах, сверкая литерами, приветствуя новый день сентября.

И пустой тротуар.

Упала без грохота, грузно, но благородно.

141

— Карамзин, зачем ты это сотворил со мной?

— Что такое случилось, бычок-песочник? Что тревожишь меня? Я отца схоронил позавчера.

— Зачем ты это сотворил?

— Не повторяйся, я слышал. Но хотелось бы знать, что я вдруг сотворил.

— Ты запустил свой вирус.

Мы сидим за столом в ресторане «Клио» около таганрогского вокзала. Перун и Ярило, чудом выжившие в перестрелках, теперь здесь хозяева, носят костюмы и занялись йогой.

— Какой еще вирус?

— О котором ты мне рассказывал, когда приезжал в Москву.

Нам приносят две кружки пива. Карамзин берет первую, пьет и пьет, пена струится по подбородку, капает на стол.

— Карамзин!

Он вытирает бледные губы, смотрит на меня сквозь мутное дно, улыбается:

— Какой ты смешной, все вы смешные в Москве.

— Твой вирус проник в меня, в мой мозг.

— Неужели? Какой я гениальный, однако.

Берет вторую кружку. Я отнимаю ее, затопив все вокруг:

— Карамзин! Прекрати!

— Ты сбесился, бычок? Закажи мне другое.

Звонит мой телефон, я долго ищу его по карманам, в дальних углах, в пустых закромах. Он все звонит, Карамзин наблюдает за моей пантомимой. Нахожу.

— Слушаю!

— Папа, привет! А ты где?

— Далеко.

— А когда, а когда ты зайдешь?

— Не знаю. Я занят. Пока. — прячу трубку под мягкой салфеткой. — Карамзин, ты должен это остановить.

— Хорошо, сейчас я все сделаю. Но закажи еще пива.

ФЛЕШБЭК. ТО, ЧТО БЫЛО В НАЧАЛЕ. НАТ.

Я еду на велосипеде между трамвайных рельсов, смеюсь от вибромассажа колес. Вазген кричит мне радостно из своего кабриолета:

— Кстати, есть идея. У меня сын младший все просит. Что-нибудь про компьютерный вирус. Про хакеров. Такое — пострашнее. А?

— Это уже из прошлой жизни. Кому сейчас такое надо?

— Мне надо! Моей семье надо, да? Ты придумай так, чтоб вирус всюду проникал, в мозг проникал…

— Такого не бывает! Никто не поверит.

— А ты так напиши, чтоб поверили. Ты можешь! Ты этот, как его — пассионарий! Гумилева читал? Льва, а?

Карамзин берет пиво у официанта, подмигивает мне:

— Вот так веселей. На поминках много водки я выпил, — заглядывает в кружку. — Отец твои сериалы любил, я ему в гроб их все положил. Но подумай теперь — как я мог составить программу, которая в мозг проникает?

— Ты все можешь, ты же заставил меня прыгнуть из окна.

— Мог бы не прыгать, ты сам захотел. Какая программа? Ты в это поверил? Хотя уже вырос. А я? Я просто сумасшедший из переулка Вечность, которого ты отчего-то слушал. С самого детства состою на учете. А к тебе я приехал в Москву, потому что соскучился, но нужен был повод, не идти же к другу с пустыми руками. И я на ходу сочинил ерунду. Но ты был не рад, такой теперь гад. Давай попрощаемся, тебе возвращаться пора, поезд пойдет через сорок восемь минут. Только знаешь — что?

— Что?

— Последнее самое.

— Говори.

— Закажи мне пива еще.

142

На Курском вокзале, под молитву безногого ветерана фальшивой войны, меня сотрясает звонок Йоргена. Можно не отвечать, можно сесть с инвалидом и подпеть ему, я совершенно свободен. Впереди Садовое кольцо, позади поезда, вверху сентябрьское небо, выбор огромен.

— Слушаю.

— Здравствуй, это я. Я насчет «Демиурга». Ты вроде мечтал его получить, ну?

— Не я, а Марк.

— Это вы между собой сами разберетесь. Мне ничего не пришлось делать, люди из Академии решили тебе его дать. Мне очень нужно, чтобы теперь ты пришел на церемонию. Пойми, я в этой системе остаюсь, мне с этими козлами еще жить и жить. Я больше ничего от тебя не требую, ну? Просто приди, выйди на сцену, получи приз и все. Ты можешь выполнить эту мою просьбу?

— Могу. Но там надо что-то сказать…

— Скажи — спасибо Йоргену. Ну?

— Скажу.

— Ты точно придешь?

— Точно.

— Машину прислать за тобой?

— Пришли, я теперь без велосипеда.

— И еще. Ты должен быть в костюме. У тебя есть костюм?

Катуар бросает на тахту черный кофр, целует меня в темя, хохочет:

— Я купила!

— Еще платье? Умница-птица.

— Нет! Я купила тебе костюм, посмотришь? Дорогущий.

— Мне? Но ты не знаешь моего размера.

— Драматург мой наивный! Я знаю тебя, этого достаточно. Я хотела еще и Лягарпу купить, но таких не продают, надо шить на заказ.

— Я никогда не надевал костюмов, мне кажется, я в них смешной.

— В моем ты будешь как царь сценаристов. Ты должен быть прекрасен на красной дорожке.

— Ты должна быть прекрасна, этого достаточно.

Катуар берет кофр за изящный крючок, подносит его к открытому окну и вывешивает наружу:

— Значит, ты недоволен? Тогда я выбрасываю.

— Птица, я просто обалдел. Мне никто никогда не покупал костюмов.

— Тогда раздевайся! — она возвращает кофр в комнату, тот облегченно шуршит. — Нет, я сама тебя раздену.

Перестаньте, прошу! Господа, вы ж не звери! Остановите этот флешбэк. Она не может уже появляться. Избавьте меня от смертельных процедур в вашем солярисе. Пожалейте меня.

— Ты слышишь меня? У тебя есть костюм? — голос Йоргена мерцает в горячей телефонной трубке.

— Нет.

— Купи. Это очень серьезное мероприятие, ну?

143

— Спасибо тебе. — Йорген берет меня за локоть и вытягивает из автомобиля. — Я до последнего момента сомневался, что ты приедешь. Ты хоть знаешь, что скажешь, когда тебе вручать будут? Подготовился?

— Скажу — спасибо Йоргену.

— Нет, не надо меня. Я пошутил.

— Скажу — всем спасибо. Все свободны.

— Пожалуйста, поблагодари Ашота, Акопа и — главное — Вазгена. — Йорген чуть не выплевывает со смешком свою трубку, — Как в автосервисе каком-то! Ты точно не хочешь по красной дорожке пройти? Ты же триумфатор сегодня, ну?

— Спасибо, уже прошелся. Слишком много дорожек в вашей стране.

— Ладно, не ходи. Вон там служебный вход.

— Где мы?

— Кинотеатр «Особый», ты что?

Охранники, рации, двери, блестки, лысины, смокинги, снова двери, шары голубые. Марк, это вы? Как хорошо, проходите!

Я снимаю куртку, кто-то подхватывает ее, как ребенка, нянчит, уносит. Дама в зеленом платье, с пархатой собачкой на руках хохочет, проскальзывая мимо:

— Как вы оригинально нарядились на церемонию! — и уже видит новую вкусную цель. — Фишка! Расскажи, как ты дал по морде директору картины!

Йорген оглядывает меня, мои джинсы и черную водолазку с пятнами плесени от былых сыров, вздыхает:

— Что же ты костюм не надел? Я же просил, ну. Где мне тут сейчас твой размерчик искать?

Я сажусь на случайный стул в углу. Йорген кидает трубку об стену. С сочным звуком мундштук отлетает и рикошетом ударяет в очки Матрену Гусаркину. Тот взвизгивает:

— Что это?! Что? Где охрана?

Он снимает очки парфюмерными пальцами, одно стекло треснуто, мир расколот.

— Мне вести церемонию через три минуты! — Матрен ревет и стонет. — Суки! Где я другие возьму?

И в слезах убегает. Вслед ему свистит сладострастно джентльмен с седыми усами, член Академии.

— Сиди тут, — Йорген давит рукой на мое плечо. — Янайду что-нибудь. Пять минут.

144

Гул затихает. Голос за кадром.

Пять минут, пять минут. До триумфа пять минут, можно сделать очень много. Понять бы — чей это триумф? Как к себе обращаться? Саша, Марк, бычок, бастард таганрогский? Ты хотел этого хрустального пацана. Поздравляю, дождался.

Ты стольких нежно убил, что тебе не приз — Александрийский столп надо вручать.

— Здравствуйте, Марк. Вы меня не узнаете? — Бледная женщина обмахивается пачкой листов, жалким веером.

— Нет.

— Эвглена Галимовна. Я была главным редактором МРТВ.

— Очень приятно… Наверно.

— Ничего приятного. Вазген меня уволил — из-за вас. Из-за того, что я не добилась от вас сценария…

— Какого сценария?

— Того самого, где рушится МГУ. Теперь я тут, помощником режиссера этого шоу. Требьенова. Ладно, сидите!

Уходит, уныло прощаясь громоздкими бедрами.

Рушится… Что там рушится? Все утопить.

Вернусь к своим сладким грезам. Теперь у меня есть шанс эффектно взорвать сценарий этого томного вечера. Полетят клатчики по закоулочкам. Режиссер-новатор Требьенов будет польщен. Выйти на сцену, взять приз у девушки в арендованных бриллиантах и сказать в усталый микрофон: «Спасибо за эту награду. И сейчас, чтобы оправдать ее, у вас на глазах я совершу очередное убийство. Вы ведь любите смотреть, как я убиваю? Глядите!»

Бросить хрустальную тварь об крепкий настил. Чтобы осколки вонзились всем в сердце. И добавить: «Поздравляю. Марк Энде убит наконец».

И уйти.

145

Йорген возвращается, хрипло дышит. В его руках белый пиджак с серебряными пуговицами.

— Улыбаешься? Это хорошо. А то я за тебя боялся. Надевай. Снял с Эдика Жмуринского. Он еще свою шляпу предлагал, но это уже лишнее. Надевай, ну! Великоват, но терпеть можно.

Издалека, сквозь войлочный шум и звон хрусталя, доносится надрывный распев:

— Итак, приз «Сценарист года» вручается Марку Энде! Прошу на сцену!

Встаю со стула, колышется теплый пиджак.

Вперед.

К финальному акту. К развязке и титрам.

Матрен Гусаркин встречает меня как мессию, готов пасть на колени. Без очков перепутал.

— Марк, прошу вас! И зрители наконец увидят того, кто заставляет их вечера напролет сидеть перед телевизором. Марк Энде!

Его напудренный подбородок передо мной. Я поднимаю взгляд: зрачки Матрена дрожат, не отражая действительность. Матрен шепчет, не разжимая улыбки:

— Говори в микрофон. Быстрее.

Я поднимаюсь на цыпочки, дотягиваюсь до микрофона.

— Здрасьти.

В первом ряду, между актрисой, которая рекламирует зубную пасту «Ingeborga», и режиссером, у которого в нагрудном кармане единый партийный билет, усыпанный стразами и кокаином, сидит старец Федор Кузьмич. Руки на холщовых коленях. Голубые глаза слезятся от света.

Вспыхивает протуберанец. Царь-колокол нависает над залом, качается, близок удар. Я сжимаю пальцами стойку микрофона, она хрустит и мой густой выдох разносится по кладбищу в смокингах. Пепел из дряхлого таза, пепел спаленной истории накрывает весь зал.

Колокол бьет.

ЗТМ.

Я еще успеваю услышать сиплый голос:

— Мой пиджак!

146

Бабушка гладит меня по голове, улыбается:

— Вот это, Сашенька, и есть Университет. — она простирает блинную руку, почти касается шпиля. — Высокий?

— Очень, — я отвечаю тихо, подавленный гранитом и мрамором.

Утром этого давнего дня мы приехали в Москву из Таганрога. Папа Карамзина отвел нам два места в знойном плацкарте.

— А знаешь его главный секрет? Он под землей. Там стоят установки с жидким азотом. Они замораживают фундамент. Иначе эта громада не устояла бы на горе.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

— А что будет, если установки отключить?

— Какие глупости у тебя в голове! Пойдем подавать документы.

Она поднимает большой чемодан с фотографией Любови Орловой в углу и шагает вперед. Я отстаю. Не успеваю за ней.

147

Небо надо мной застилает опытное лицо нейрофизиолога Константина Львовича. Рядом что-то шуршит. Мышьей жизни беготня. Мыжни шизни беготня. Шизни мызни. Ширли-мырли. Что тревожишь ты меня?

— Мы сделали томограмму вашего мозга, — говорит Константин Львович терпким баритоном. — Александр, если вы пока не готовы к серьезному разговору, то давайте я зайду чуть позже. Но времени у нас немного.

— Говорите. В кино это такой докучный прием — включается отсчет. Например, бомба с часовым механизмом. Или еще лучше — отключены устройства с жидким азотом под главным зданием МГУ. И герой должен успеть спасти любимую и мир заодно. Любимой у меня уже нет, мир мне совсем неинтересен. Но сама интрига пусть пока работает. Пусть тикает.

— Хорошо. Не волнуйтесь. Я объясню, что происходит. Ваш мозг серьезно поражен. — Константин Львович предъявляет мне лунный атлас моего мозга, с каналами и кратерами. Он и шуршит. — Видите, вот эту — как бы ее назвать? Скажем, так, звезду.

— Звезду?

— Это доброкачественная опухоль. Астроцитома.

— Как?

— Астроцитома.

— Начинается на «А». Как славно! Вот и разгадка этой буквы. Вот и разгадка.

— Какая разгадка, дорогой мой пациент? Вы о чем?

— А. Алеф. Неважно уже. Откуда она взялась? Эта опухоль?

— Откуда? Появление астроцитомы непредсказуемо и зачастую сложно выявить причину происхождения. Это может быть, например, следствием травмы — у вас не было сильных ушибов головы?

— Нет. То есть, может быть. Но очень давно, в шестнадцать лет, когда я прыгнул с четвертого этажа.

— Прыгнули?

— Да, я сломал ногу… Челюсть.

— Вполне возможно — это могло сыграть свою роль. Но нам сейчас даже не до причин. Вам нужна операция.

— Прямо сегодня?

— Ну нет. Это только у вас в кино все быстро. Нам предстоит вас еще наблюдать.

— Я буду лежать здесь?

— Вы можете лежать здесь, но в этом нет острой необходимости. К тому же наша клиника, как вы знаете, очень дорогая и день пребывания стоит…

— Я помню. Читал когда-то. Превосходное лекарство от скуки.

Константин Львович смеется, и на могучих щеках проступают девичьи ямочки. Хочется насыпать в них от души веселящего порошка. Константин Львович прерывает смех резко:

— Вам желательно быть дома. Конечно, никаких поездок. Никакой работы. Никакого напряжения. За вами есть кому присматривать?

— Нет.

— Это не очень хорошо.

— А, вспомнил! Есть, конечно. Федор Кузьмич.

— Кто это?

— Крепкий старик. Всех нас переживет.

— Прекрасно. Тогда я спокоен. Но дату операции мы назначим сегодня. У нас график. Оперировать вас будет прекрасный врач…

— Подождите. Как полагается, я должен спросить: каковы мои шансы?

— У вас не останется шансов без операции.

— Может, тогда и не мучиться? Черт с ней, с операцией. Мне все равно нечего больше делать. И песок я растратил.

— Какой еще песок?

148

Спустя тридцать шесть минут.

Константин Львович вручает мне бланк клиники — с визгливым византийским вензелем в правом верхнем углу, логотипом клиники. Он должен сразу обозначить пациенту высокую знатность медицинских услуг.

— Итак, дата операции — 19 ноября. И цена. Дорого, но ваш мозг дороже.

Двадцать лет назад.

Карамзин лежит на диване фон Люгнера.

— А я все же скажу, упрямый бычок, ты умрешь — в ноябре. Девятнадцать — твой день. Ты запомнил?

— Подождите, Константин Львович! Давайте другую дату.

— А эта чем плоха?

— Не нравится.

— Нет, дорогой мой пациент, у нас график. Так что у вас есть месяц. В течение месяца мы будем вас наблюдать. Делать томограммы и прочее.

— Пусть девятнадцатое. Отсчет пошел. Чего мне бояться? Все лишь пепел и песок. Пепел и песок.

149

Из пятого ящика бюро вынимаю письмо бабушки. Кажется, когда-то я предупреждал, что оно еще вылетит из своей усыпальницы. Теперь можно его прочитать наконец.

Стоя у окна напротив закатного Университета, отрываю край конверта. Какие мелкие кусочки. На двух листах бабушкин почерк, но не тот, к которому я привык, — буквы напуганы, то сбиваются в стайки, то разбегаются.

ГОЛОС БАБУШКИ

Любимый мой Саша, мне резко стало плохо. Стояла у плиты и вдруг потеряла сознание. Когда очнулась, еле дозвалась нашего соседа, старшего Карамзина, к счастью он сидел во дворе за столиком у песочницы. Он помог, вызвал врача. Тот сказал, что это инсульт. Меня привезли в больницу — ту самую, где лежал ты. Мне трудно писать, поэтому сразу перейду к делу. Надо столько всего сказать.

Я никогда не говорила тебе, кем я была когда-то очень давно. И никогда не говорила — кто ты такой.

Я родилась в Москве, в семье бывших дворян, которые остались в Советской России. Родителей арестовали в 1937 году, и больше их я никогда не видела. Жила у двоюродной тетки. Была я в юности очень хороша собой, и за мной сразу после войны стал ухаживать крупный инженер, человек в возрасте, но совершенно замечательный. Я вышла за него замуж, мне было всего семнадцать лет. Мы жили в доме на Котельнической набережной в огромной квартире. Жили весело, у нас все время были гости — известные актеры, музыканты, писатели. Мне нравилось устраивать большие ужины, тем более, что продукты муж получал в спецраспределителе. Вместе с домработницей мы ездили туда на «Победе», и меня обслуживали с большим почетом. Через год после свадьбы я забеременела, и мы оба очень ждали ребенка. Но за мужем пришли в начале 1953 года. Он проектировал азотные установки под будущим зданием МГУ, и его обвинили в низкопоклонстве перед Западом, в том, что он использовал идеи зарубежных ученых-конструкторов. Муж успел мне шепнуть лишь одно, когда его уводили: «Беги!»

Всю ночь я думала, куда мне бежать. Я взяла большой атлас СССР, закрыла глаза и ткнула пальцем. Это был Таганрог.

Я решила забрать лишь свои драгоценности — их проще всего было спрятать. Только брошь с рубинами подарила домработнице Нюре, которая одна не бросила меня после ареста мужа. Нюра и осталась в этой квартире, другого жилья в Москве у нее не было. Не знаю, что случилось с Нюрой дальше, она мечтала стать актрисой. Да и какая теперь разница?

Свои драгоценности я никогда не надевала, но они пригодились. Когда мы с тобой ездили в Москву на экзамены, их я взяла с собой. Там продала, эти деньги пустила на взятки в МГУ. Я же понимала, что так просто мальчик из провинции не сможет поступить. Не вини меня за это, я очень хотела тебе помочь. Ты всегда был очень беззащитный.

Но я не договорила о своем бегстве. От всех этих волнений у меня, уже в Таганроге, случился выкидыш. Мужа расстреляли 5 марта, в день смерти Сталина. Больше замуж я так и не вышла. Да, я могла бы вернуться в Москву, но просто уже не видела смысла. Я полюбила наш тихий Таганрог, стала работать бухгалтером и жила себе спокойно. Только очень хотела ребенка. Однажды от соседа — помнишь, который был краснодеревщиком? — я услышала о подкидыше. Этого мальчика двух месяцев от роду я и усыновила. Назвала по-простому — Саша Романов, фамилию специально дала не свою: мне хотелось, чтобы жизнь твоя сложилась легко и просто. В матери я уже никак не годилась, так что сразу решила, что буду бабушкой. Придумала для тебя историю твоих родителей, чтобы ты никогда не знал, что ты подкидыш. Сосед — спасибо ему! — всю жизнь эту тайну хранил.

Мне трудно дальше писать. Будь умницей. Квартира в Таганроге остается твоей — может, когда захочешь приехать и жить тут.

Твоя бабушка.

Листы в моей руке дрожат. Призы на секретере стучат блестящими боками друг о друга. Слышится гул. Мой колокол снова?

За окном Университет заволакивает бурая пыль. Здание стремительно дряхлеет, как высыхающий песочный замок. Со шпиля срывается звезда в лавровом венке и тонет в пыли. Оконное стекло пронзает сверху донизу трещина, преломляя последний закат. Призы с жалким стуком валятся на пол, один подкатывается к моей ноге, дребезжа. Получи, драматург!

Из глубины раздается крик погибшей Катуар:

— Ведь там живет твоя дочка!

Так все и закончилось, энде.

ПОСЛЕ КОНЦА.

Дочка и Хташа лежат на моей тахте, уснули одетые. Отчаянные сирены за треснутым окном уже кажутся привычным московским реквиемом, никого не разбудят. К ладони дочки прилипли песчинки, я их пытаюсь стряхнуть, она бормочет и прячет руку под покрывало.

Они были на малиновой свадьбе профессора Бурново, тот женился на бывшей студентке Румине — так решила мудрая Хташина мама и сама организовала пышный обряд: профессору должно быть комфортно, все на благо истории.

После свадьбы возвращаться им было некуда, ландшафт Воробьевых гор изменился навечно. Хташа с дочкой по лестнице поднялись на мой двадцать третий этаж, лифты не работали. Стук в дверь застал меня в тот момент, когда я вырвал на затылке прядь волос — седых, как оказалось.

Сажусь за маленький столик на кухне, отодвигаю чашку с иссохшими останками чая, слушаю беспомощный треск вертолетов над городом. Беру коробок со спичками, зажигаю церковную свечку, дар отца Синефила, закрепляю ее, чуть погнув, в бронзовом канделябре. Спасибо, Брюлович, твой дизайн пригодился внезапно.

Я напишу. У меня остается месяц. Нет, не про Старца, он покинул меня, погиб под обломками сценария, успев прошептать заветные слова «гур-гур».

У меня остается месяц до 19 ноября. Дне, когда в таганрогском сыром особняке скончался император Александр Первый Благословенный.

Я напишу сказку о Принцессе Песочного замка по имени Катуар. Я успею. Константин Львович запретил мне работать, но разве это работа? В замке вместе с принцессой Катуар будут вечно жить ее строгая няня Брунгильда, суетливый дружок Лягарп и верный слуга Бенки. Я сочиню эту сказку для дочки. Которую она просила написать тогда, в электричке, до нашей эры. Для Насти, для Анастасии. Первая буква имени — «А». Разгадка буквы явилась, как мне обещали, в финале. Алеф. Начало.

Я беру карандашик — под стать росту самого пациента. На обороте счета клиники можно чертить графитом, мои чертики-иероглифы неприхотливы, живут счастливо там, где родились.

И теперь я знаю, чем все завершится. Знаю точно — в конце этой сказки не будет проклятого вензеля Ende.

Content

Алексей Олегович Беляков
Пепел и песок

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149