Гришковец Евгений Валерьевич

Почти рукописная жизнь

Евгений Гришковец

Почти рукописная жизнь

© Евгений Гришковец, 2013

© Серж Савостьянов, обложка, 2013

© ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Вы держите в руках уже вполне настоящий личный писательский дневник. Прежние дневниковые книжки несли в себе следы влияния интернета и потребности реагировать на происходящее в стране и мире как можно скорее, а лучше немедленно. Отказавшись от возможности общения и получения комментариев по поводу записей в своём Живом журнале, безоглядно и бесповоротно выйдя из блогосферы и социальных сетей я ощутил абсолютную свободу и радость. Я расстался с необходимостью напоминать о себе в интернет-пространстве. Тот год, который зафиксирован на страницах этой книжки, остался в записях совершенно иного рода. Я стал писать реже, но больше. Высказывания стали менее скоропалительными, но вдумчивыми и осмысленными. В этой книжке гораздо больше литературы, чем публицистики. Раньше было наоборот. Соответственно и требовать с неё можно строже.

Ваш Гришковец

4 января

Вечером первого января пошёл чистый и какой-то идеальный снег. Он шёл несколько часов и засыпал город ровным слоем чистоты и свежести. Дети успели в нём и поваляться, и покидаться снежками. Для младшей Маши это был первый в жизни сознательный и осмысленный снег. И выпал он как будто по заказу. Но после полуночи столбик термометра пополз вверх, снег стал оседать, в детских следах во дворе появилась вода, следом пошёл дождь, и к утру белого покрова как будто не бывало. Второго января температура поднималась аж до +10 С…

Хороший получился праздник. Возможно потому, что мы от него ничего не ждали, ничего особенного не выдумывали. Телевизор не включали вовсе. Даже традиционную речь главы государства пропустили и не вспомнили о ней. Нам было просто хорошо вместе. А когда младшие уснули, мы вдруг осознали, что энергия плещет через край, хотя сами мы только чуть-чуть пригубили шампанского. Мы поняли, что нам нужно выйти, выбраться, выехать в город, увидеть людей, навестить друзей. Мы быстро оделись по возможности в весёлые наряды: Наташе нашёлся настоящий лётный шлем с очками, её подружке – большая, ещё сибирская, купеческая лисья шапка, диковинная для Калининграда, я нацепил кепку с очками, как у Козлевича, а Лена навертела на голову оранжевый тюрбан. Так мы уселись в наш маленький весёлый кабриолет, открыли крышу, громко включили «Бони М» и выехали в город… Да! От этого моя простуда только усугубилась! Но все, кто нас видел, были рады. Даже милиционеры. А у нас случилась эйфорийно-весёлая прогулка по городу. Заезжали к друзьям. Все были рады нашей лихости. Вернулись домой совершенно замёрзшие, голодные и взбудораженные. А что ещё нужно? Даже ума не приложу…

Хочу начать этот год неспешно и вдумчиво. Это первый мой Новый год в доме, который я ощущаю тем самым жилищем, где готов встретить старость. Новое и сильное ощущение, в нём много печального и много радостного. А ещё много такого, что я чувствую, но пока не могу определить словами. Поэтому хочу начать год с воспоминаний и мемуарных записей…

В то время как большинство моих друзей и соотечественников изо всех сил катается на лыжах со склонов заграничных гор или поддерживает экономику стран Юго-Восточной Азии, или с ума сходит от безделья, обжорства и пьянства, или смотрит всё подряд в кинотеатрах, или делает что-то ещё столь же содержательное… – мне хочется привести в порядок разрозненные, но яркие воспоминания и эпизоды разных лет…

Вчера стал разбирать коробки с книгами, журналами, фотографиями и бумагами. Часть коробок не были распакованы ещё со времени переезда из Кемерово в 1998 году. Какими-то книгами я пользовался, что-то мне дарили. Бумаги, фотографии и журналы накапливались. С 1998 года мы уже дважды переезжали, и вот, не так давно, переехали окончательно. Коробки и связки книг остались неприкаянно стоять в коридорах и на лестнице. В темноте о них все спотыкались, они создавали неряшливую картину и ощущение неоконченного переезда. Нужно было их перебрать и от чего-то решительно отказаться. Вчера я принялся за дело. Хотел позаниматься этим часок-другой и конечно же погряз на весь день.

Мне это занятие всегда доставляло удовольствие и радость. Какие-то книги останавливали процесс и затягивали вглубь. Разбор старых фотографий, как правило, собирал всю семью, мы смеялись, предаваясь воспоминаниям, уточняя детали… В этот же раз разбор книг погрузил меня в неожиданную грусть и сопровождался целым рядом открытий.

Я вскрывал коробки, брал в руки книги, которых не касался больше десяти лет, и, на удивление, узнавал каждую. Каждая из них когда-то была событием. С каждой связана какая-то история. Это могла быть долгая очередь… и в итоге тебе доставалась чуть ли не последняя книжка, или удачный обмен с книголюбом, или чей-то подарок, или случайная покупка редкой книги в сельском магазине.

Я начал покупать книги в конце девятого класса. Что только не было мною куплено! Помню, купил толстенный сборник современной каталонской поэзии в русских переводах. Читал в автобусе по дороге домой, ни черта не понимал, но пытался находить какие-то смыслы. В одной из коробок нашёлся том классической корейской новеллы XVII–XVIII веков. Ведь прочёл же тогда, в последние свои летние каникулы, эту муть от корки до корки! Читал и радовался! Чему? Перебрал целую коробку испанских, венгерских, чехословацких, греческих, эстонских, исландских и прочих писателей. Попались книги, написанные разного уровня декабристами. Декабристов когда-то много издавало Иркутское издательство. Папа привозил эти книги из Иркутска, где декабристы отбывали свою ссылку. Большинство из них обладали сомнительными литературными способностями. Но я пытался их читать.

В одной из коробок обнаружились шикарные миниатюрные издания уж совсем экзотических текстов. Всё-таки культура нашего книгоиздания поражала изысканностью и богатством. Помню, как долго стоял за маленькой книжкой в изумительной суперобложке. В очереди я был самым юным и ощущал себя членом некоего элитарного клуба, потому что очередь стояла за книгой «Средневековые европейские фарсы». Книга красивая, а содержание грубое и площадное, и мне до сих пор интересно, знали ли те, с кем я стоял в очереди, что сия книга содержит столько скабрезностей. Я не раз носил её в школу и удивлял одноклассников тем, что такоеможет быть напечатано в красивой иллюстрированной книжке.

Маленький толстый томик новелл Стефана Цвейга я купил случайно в сельском магазине деревни Глубокое. Этот томик стоял рядом с большим куском хозяйственного мыла и был меньше этого куска, но стоил аж рубль двадцать. Помню, продавщица удивилась. Видимо, этот томик долго мозолил ей глаза.

В отдельной коробке были аккуратно сложены мои любимые книги о кино, киносценарии, дорогие мне журналы. Одна увесистая связка оказалась набором книг о разных географических открытиях и исследованиях. В ней обнаружились рядом и Герман Мелвилл и Тур Хейердал. Многие из них только пролистаны, иллюстрации рассмотрены и изучены, но книжки так и не прочитаны.

Да. Многие из этих книг не прочитаны или прочитаны не до конца, или прочитаны, но не поняты, или поняты ровно настолько, что было ясно, что нужно перечитать…

Я перебирал книги, и на меня опустилась грусть. Я вдруг понял, что с ними нужно расстаться. Я со всей ясностью осознал, что уже не прочитаю непрочитанные книги, не дочитаю недочитанные и не перечитаю те, которые хотел перечитать. А когда-то эти книги вызывали у меня радость и трепет от ещё не прочитанного, давали ощущение огромного непознанного и огромной бесконечно интересной жизни, в которой мне многое интересно, а любопытно практически всё. Теперь же, вечером 4 января третьего года второго десятилетия двадцать первого века, книги, купленные мной в основном с 1983-го по 1985 год, говорят мне прямо противоположное… Говорят, что не столь уж многое мне любопытно, многое совсем неинтересно и время моё не бесконечно.

Почувствовал я эту печаль и грусть, взял коробки и стал безжалостно укладывать книги обратно, чтобы на днях отвезти их… Я подумал: отвезти в библиотеки? Но вспомнил эти унылые, опустевшие учреждения и решил отдать книги за бесценок букинистам. Есть ещё люди, которые самозабвенно и даже безумно любят книги. И в этом случае у моих книжек будет шанс оказаться в чьих-то руках, будет шанс, что их хотя бы откроют.

Сколько же было потрачено на них времени, усилий, нервов… Да что там говорить – денег тоже было потрачено немало. Но с какой же радостью! Как бессмысленны были в то время деньги по сравнению с книгами…

Вот они, дорогущие или просто дорогие альбомы с плохими отечественными репродукциями картин великих мастеров. Вот Иероним Босх, изученный мною при помощи увеличительного стекла по миллиметру. Вот Куинджи. А репродукции-то ничего не передают! Не светится луна на репродукциях! Вот любимая книжка Дюрера, в которой даже гравюры напечатаны расплывчато и блёкло, а я когда-то всматривался в них часами. Надо расставаться с этими книгами, они уже не будут играть в моей жизни прежней роли, а детям моим покажутся просто хламом…

Расставаться вообще грустно, а расставаться навсегда – тем более. Я оставил совсем немного книг, с которыми просто не смог проститься. Получился странный набор, казалось бы, не связанных друг с другом текстов и смыслов. Ну какая связь может быть между трагедиями Луция Аннея Сенеки, маленьким романом Михаила Анчарова «Теория невероятности» 1967 года и письмами Оскара Уайльда на английском языке, которую я пытался читать в оригинале? Их ничего не связывает, кроме моей собственной жизни и того, что эти книги попали когда-то мне в руки, были прочитаны и произвели важное, своевременное впечатление.

Я вряд ли открою и оставленные книги. И сильно сомневаюсь, что они заинтересуют кого-то из моих детей и внуков. Но я просто не могу расстаться с ними! Пусть ещё побудут со мной…

А сколько исписанных листочков, билетиков, записок, календариков и прочей бумажной мелюзги выпало из этих книжек!.. Но об этом уже не сегодня.

5 января

В одной из коробок на самом дне я обнаружил книжку, которую не раскрывал и не листал с 1982 года. Эта книга называется «Пространство цвета, или Заметки о советских художниках кино». В ней собраны статьи о великих художниках великого советского кинематографа и много эскизов, из которых когда-то родились в большинстве своём любимые наши фильмы. Эту книгу я получил в подарок на своё пятнадцатилетие, то есть тридцать лет назад. Я взял её в руки, вспомнил обстоятельства того дня рождения, на который впервые не позвал одноклассников, потому что был с ними в контрах… То был, наверное, первый мой взрослый день рождения. Взрослый, потому что меня тогда поздравляли только взрослые. И эта книга была весьма взрослым подарком.

Я взял вчера книгу, и из неё выпало несколько листочков, исписанных мелким почерком. На одном даже сохранились мои рисунки. Почерк не мой. Рисунки мои. Мне было четырнадцать, когда я прочёл написанное на этих листках. Я много раз тогда перечитывал написанное и в раздумье калякал ручкой или карандашом на свободных от записей пространствах бумаги. Трудно даже попробовать передать, какое значение в моей жизни сыграли эти листочки. Я не думал, что они сохранились. Я поднял их и даже задохнулся от изумления. Если рассматривать мою жизнь как некую историю человечества, то эти листочки как документы некой моей мистической и совершенно античной жизни. Это листочки из той моей эпохи, когда каждый момент и событие были наделены большим значением и мне доставало сил всё переживать глубоко и сильно…

В 1981 году, когда мне было четырнадцать, мои родители самым удивительным и счастливым образом приобрели путёвку за границу. По этой путёвке они должны были поехать в ГДР (Германскую Демократическую Республику), а также в Чехословакию, то есть, по сути, посетить три страны. Это была их первая в жизни поездка за границу и было большое семейное событие. Не буду рассказывать о подготовке, о том, как мама прочитала массу литературы о городах, которые предстояло посетить, о том, как были переслушаны советы от людей, которые там побывали, где что покупать и что с собой везти… Не буду рассказывать, как я мечтал и фантазировал, что родители привезут мне из-за границы, и также не буду рассказывать, как одним неверным движением засветил при проявке обе плёнки, отснятые отцом в заграничном путешествии. Не буду об этом.

Я расскажу о тех днях, которые провёл без родителей. Те три недели полностью изменили моё отношение ко многому, очень ко многому…

Путёвку родителям выделили не в летнее время, а в самый разгар учебного года. По этой причине меня не могли отправить к бабушке на юг. А на три недели четырнадцатилетнего парня оставить без присмотра родители не решались. Да я и сам не хотел. Я был довольно домашним и с детства категорически не хотел и даже не пытался готовить себе еду. Родители долго думали, кто может взять на себя ответственность за меня на эти три недели. Выбор пал на молодого маминого коллегу с кафедры, на которой она тогда работала в Кемеровском технологическом институте пищевой промышленности. То была кафедра теплотехники и термодинамики, а молодой коллега был недавно приехавший из Ленинграда учёный, защитивший диссертацию, но ожидавший утверждения, «сосланный» по распределению в Сибирь. Это был не единственный ссыльный с берегов Невы на маминой кафедре. И поскольку мой папа тоже когда-то заканчивал аспирантуру в Ленинграде, у нас дома образовался некий клуб. По субботам к нам приходили в гости ссыльные и некоторые другие родительские коллеги. Мама готовила что-то незамысловатое, мужчины покупали болгарское или венгерское красное вино, например весьма доступную «Медвежью кровь», папа в большой кастрюле варил из него глинтвейн. Засиживались допоздна. Играли в ап-энд-даун (к этой игре допускали даже меня) или в кинга. Если не хотелось в карты, играли в балду или просто много говорили. Я помню эти разговоры и эту атмосферу. Убеждён, без тех вечеров я не стал бы тем, кем являюсь теперь. Меня не прогоняли, не укладывали спать, не фильтровали разговоры и темы. Мне доверяли. Я очень этим гордился.

Молодой мамин коллега мне с первого взгляда не понравился. Он появился у нас дома по случаю покупки родителями какой-то новой мебели. И пришёл помочь эту мебель затащить и расставить. Не понравился он мне странной манерой говорить, своей сутулостью и лысиной, которая была хорошо заметна среди обрамлявших её длинных светлых волос. В нём совсем не было ленинградского шарма и лоска. Скорее наоборот. Не по сезону болоньевая тонкая куртка и облезлая рыжая ондатровая шапка, сильно вытертые джинсы и всё какое-то… совсем немодное. По мнению сибиряка, так не мог выглядеть человек из Ленинграда. (Не буду называть его имени, так как не знаю, как он отнесётся к моему рассказу. Назову его В. А.)

Когда В. А. появился у нас в доме в первую свою субботу, он тут же вступил в ожесточённый спор с мамой, что было у нас не принято. Предметом спора стал академик Сахаров. Суть спора не помню, но разговор дошёл и до Солженицына. Спор был горячий. И конечно же, я был на стороне мамы, которая, надо сказать, умела и умеет приложить словом. В. А. явно не ожидал такого накала страстей в стандартной квартире сибирской девятиэтажки. Но в следующую субботу снова пришёл. И каждый раз у мамы с ним разгорался спор. Видимо, именно поэтому папа проникся к нему особым уважением. С В. А. они засиживались до утра, когда все остальные уходили.

Вот В. А. и попросили пожить со мной три недели. Почему именно его? Думаю, потому, что мама увидела в нём характер, отец – сильного человека, а я в свои четырнадцать был не ангел, в смысле был упрям и искал авторитетов где-то на стороне. А ещё В. А. был одинок и ответственен. В общем, родители уехали, и я остался с малознакомым мне человеком, который был наделён полномочиями контролировать мою жизнь. Нужно напомнить, что связи у меня тогда с родителями не было. Позвонить они смогли только пару раз, это было ужасно дорого, а письма шли бы так долго, что в них не было смысла. И, когда родители уезжали, я, если бы не В. А., не смог бы скрыть своих детских слёз.

В первый же вечер В. А. попытался проверить у меня уроки, что встретило с моей стороны весьма холодную реакцию. Однако я предоставил ему пару тетрадей, а он даже позволил себе несколько замечаний, которые были мной проигнорированы. Я занял некую выжидательную и молчаливую позицию, а В. А., если мне не изменяет память, был вполне всем доволен, читал книгу, мурлыкал себе под нос какой-то мотивчик и беспрерывно делал записи на листочках своим мелким округлым почерком. Всё это меня раздражало, а то, что он с удовольствием ел наготовленную мамой впрок еду, вызывало у меня приступы ревности и гнева.

6 января

В то время я очень увлекался фантастикой. Да и вообще переживал период запойного чтения. В свои четырнадцать я был несколько растерян в смысле литературных пристрастий, потому что Джек Лондон, Фенимор Купер, Марк Твен, О’Генри, Эдгар По, Конан Дойль и Герберт Уэллс были прочитаны. А в более раннем возрасте я ходил в клуб любителей фантастики, который собирался по воскресеньям в Детской библиотеке имени Гайдара. Каждое воскресенье я утром ездил через весь город в библиотеку ради неких заседаний этого клуба, который назывался «Альтаир». Тогда я перечитал всего Беляева и с трудом осилил жутко занудный роман Жюля Верна «20 тысяч лье под водой». Не могу сказать, что мне сильно нравилась та фантастика, но в клубе было интересно. В основном в него ходили девочки постарше и несколько парней. Девочки были все какого-то отрешённого типа, склонные к написанию стихов. А вот парни были интересные. И у многих были дома хорошие библиотеки. Мне нравилось приходить в светлое помещение читального зала, участвовать в каких-то мудрёных обсуждениях и дискуссиях, пытаться коллективным образом писать фантастические рассказы и прочее. А ещё членство в клубе давало возможность получать в библиотеке на руки редкие и ценные книги, на которые была очередь. Период чтения детской фантастики и последующая любовь к многотомной приключенческой литературе должны были чем-то смениться. Вот я и увлёкся научной фантастикой.

Это было очень модно. Мой дядя, которого я страшно любил и который у родственников считался большим интеллектуалом, зачитывался фантастикой. Чтение фантастики, знание таких имён, как Шекли, Азимов, Лем, братья Стругацкие, Брэдбери, давало возможность общения с самыми «передовыми» и модными молодыми людьми, которые были старше меня, но принимали моё общество, поскольку я был приобщён к литературе, которая их и объединяла. Но, когда я сказал, что я знаю и даже читал Курта Воннегута, кто-то из студентов удивлённо приподнял бровь, что мне, четырнадцатилетнему семикласснику, очень польстило. А на вопрос, что же я понял из прочитанного, мне удалось как-то остроумно ответить. Настолько остроумно, что засмеялись даже надменные очень взрослые для меня девушки. Мне приятно было благодаря научной фантастике попасть в сталинские дома в самом центре города Кемерово, очутиться среди детей гендиректоров, прокуроров, заведующих универмагами, бакалеями, овощными базами и даже директора драмтеатра. Я оказался среди золотой молодёжи, хотя сам жил на окраине.

И вот, оставшись без родителей на попечении молодого учёного, я пожелал продемонстрировать ему свои знания элитарной литературы, уверенный в том, что он в своей потёртой ондатровой шапке вряд ли знаком с шедеврами научной фантастики… Я весьма картинно устроился на диване с книгой, на которой гордо значилось «Роберт Шекли». Держал я книжку так, чтобы он мог прочесть имя автора. Но, бросив в мою сторону взгляд, он никак на книгу не отреагировал. Читать мне пришлось долго. Мне не особенно нравилось, но приходилось изображать глубокое погружение и увлечённость книгой.

Только спустя пару часов, когда пора было укладываться спать, В. А. неожиданно спросил, что мы проходим в школе по литературе. Я сделал кислую физиономию и сказал, что проходим мы «Горе от ума» Грибоедова. Он, что было для меня ещё более неожиданно, очень заинтересовался и даже воодушевился. В. А. подошёл ко мне, присел рядом и спросил моё мнение об этом произведении. Я сказал, что у меня нет никакого мнения на этот счёт, поскольку я не намерен читать эту муть, и что есть книги поинтереснее и поважнее.

– Это какие же? – спросил он.

– Например вот эта, – ответил я.

– Можно полюбопытствовать? – попросил он, взял мою книгу, заглянул в оглавление и немножко полистал. – Разрешишь мне её почитать?

– Но мне её дали всего на несколько дней, – обескураженно ответил я. – Это очень ценная книга.

– Я полагаю, что тебе пора ложиться, а завтра я тебе книгу верну. Я быстро с ней ознакомлюсь. И кстати, что у тебя с уроками?

Я счёл, что вопрос был бестактным. Встал и ушёл в свою комнату, как бы позволив ему почитать мою книгу.

На следующий день, перед школой, В. А. попросил что-нибудь ещё, как он выразился, «из этой же серии». У меня что-то нашлось. Вечером того же дня у нас закончились приготовленные мамой продукты и В. А. приготовил ужин. Он приготовил курицу в глубокой сковородке с большим количеством лука. Он сильно надымил, гремел и даже открывал окно, чтобы выпустить лишние запахи, дым и пар. Но запах был вкусный. Я хотел проигнорировать или выразить неудовольствие его стряпнёй. К тому же блюдо на вид выглядело не особенно аппетитно, но В. А. обезоруживающе трогательно признался, что с непривычной плитой и сковородкой его дебют не удался и что тягаться с моей мамой в кулинарных талантах и возможностях он считает самонадеянным безумием, однако гарантирует, что то, что получилось, – съедобно. Было видно, что он волнуется. Это меня тронуло, к тому же курица получилась сочная и вкусная, я ел с удовольствием и даже не стал этого скрывать.

Во время того ужина В. А. сказал, что ознакомился с данными ему мной книгами и ему интересно, что меня в них привлекает. Я не задумываясь ответил, что в научной фантастике меня интересует сильный человек в сложных и непредсказуемых обстоятельствах. Он выслушал мой ответ, задумался и совершенно искренне спросил, почему в таком случае меня не интересует «Горе от ума», где как раз всё, что меня интересует в фантастике, присутствует в изобилии. Я ответил, что «Горе от ума» написано давно, это скучно и ещё я не люблю читать, когда всё в рифму. Тогда В. А. принёс томик Грибоедова и зачитал мне вслух забавный отрывок. Как я позже узнал, это был монолог Репетилова. Мне нечего было ответить, потому что прочитанный текст звучал блестяще. А после того как мы закончили ужин и вымыли посуду, В. А. принёс томик Пушкина и прочитал мне пушкинскую статью, посвящённую «Горе от ума». Пушкинское высказывание было настолько неожиданным и живым, и оно настолько расходилось со школьной трактовкой образа Чацкого, что у меня просто руки зачесались да и глаза тоже зачесались немедленно прочитать «Горе от ума», перечитать пушкинскую статью и выступить на уроке с альтернативным высказыванием. Что я через пару дней с блеском и осуществил. Однако Шекли я демонстративно дочитал, а на вопросы В. А. по поводу моего интереса и понимания научной фантастики старался давать уклончивые, расплывчатые ответы.

Через неделю нашего совместного проживания я вынужден был признаться самому себе, что, возвращаясь из школы, жду, когда В. А. придёт из института домой…

В один из вечеров я попытался поставить ему на своём магнитофоне «Пинк Флойд» и «Лед Зеппелин», но он сразу сказал, что совершенно не музыкален и даже не претендует на какое-либо мнение по поводу услышанного. Однако на следующий день он принёс пластинку Окуджавы и пластинку с музыкальной сказкой «Алиса в Стране чудес», песенную часть которой сделал Владимир Высоцкий. Эта пластинка стала для меня большим впечатлением и открытием. Я не мог ей сопротивляться, поскольку она была вне жанров и категорий. Это было просто какое-то чудо. А вот Окуджава самым странным образом как будто не понравился, но тут же запомнился наизусть, причём после первого прослушивания.

Я очень скучал по родителям, но, когда прошло десять дней моей совместной жизни с В. А., я вдруг понял, что такого общения у меня никогда в жизни не было и я не хочу, чтобы оно заканчивалось. Каждый вечер что-то происходило, и это были именно открытия и события! В. А. пересказал мне «Преступление и наказание» Достоевского как детектив. И я немедленно захотел прочитать эту книгу, но не стал этого делать из юношеского упрямства и как бы не желая поддаваться. Я чувствовал, что меня уже тошнит от Шекли, мутит от занудного и примитивного Брэдбери, а Азимов так запутан, что распутывать его не хочется. Но я не мог… Поймите, мне было четырнадцать, я не мог так быстро сдаться! Я думаю, В. А. это понимал. И в один из вечеров он прочёл мне вслух добрую половину повести Достоевского «Неточка Незванова». Вторую половину я дочитал сам. Тогда-то со мной и случилось первое мощнейшее литературное впечатление. И тогда же я поверил странному сутулому человеку из Ленинграда, который увлечённее и азартнее всего занимался своей неведомой мне наукой. Своей физикой. А точнее, чем-то, связанным с лазером. Но который так любил большую литературу и некую истину, в которую беззаветно верил. А ещё со мной впервые говорили не как с мальчиком, который проявляет резвость ума и несвойственные его возрасту познания, но как с человеком, который просто чего-то пока не знает и в чём-то, скорее всего, ошибается, и мне очень-очень хотят помочь что-то понять и разобраться, потому что собеседнику это важно. То есть я важен.

Мы много беседовали, много смеялись, много времени провели в очень концентрированном общении. Я забывал про уроки, а В. А. мне про них не напоминал. Не думаю, что он забывал про них, он просто полагал, что наши беседы важнее. Как же он был прав!

8 января

Ещё мы много говорили о кино. В. А. рассказывал, что в Ленинграде есть кинотеатр Госфильмофонда, где показывают фильмы разных лет, а также в нем можно посмотреть зарубежные фильмы – участники Московского кинофестиваля за многие годы. Но и не только фестивальные фильмы. В том кинотеатре можно посмотреть и самую разнообразную иностранную киноклассику. Кинотеатр назывался «Кинематограф», и каждый день в нём шли разные картины. Подобный кинотеатр есть и в Москве, сообщил В. А., он называется «Иллюзион». А больше такое кино посмотреть просто негде.

В. А. рассказывал, что репертуар этих кинотеатров появлялся за месяц вперёд и можно было купить абонемент, но на каждый день шедевров и даже просто хороших фильмов не набиралось. Часто шли какие-нибудь весьма посредственные картины с изобличающим капитализм содержанием. На шедевры и свежие фильмы больших мастеров попасть было сложно, и приходилось выстаивать очереди или беспокоиться о билетах сильно заранее. Я слушал его рассказы и представлял себе те кинотеатры, то общество, которое там собиралось, особую атмосферу, некую особую общность людей, любящих настоящее и столь недоступное мне кино. Вот только самого кино я представить себе не мог. Но жажда увидеть его во мне зародилась и стала расти. А главное – я узнал о том, что другое кино существует.

За время отсутствия родителей ко мне и к ним накопился у учителей и завуча целый ряд вопросов. Но за те три недели я приобрёл совершенно другие интересы. Я с удивлением узнал от В. А., что даже в школьной программе по литературе много замечательных произведений, а главное – прекрасных имён. Просто эти имена и произведения предложены нам для изучения не в том возрасте и не в тех обстоятельствах. Ещё я узнал, что философия – это не что-то совершенно от меня отдельное, а наоборот, философские тексты могут быть мне понятны и даже интересны. В. А. говорил мне о науке как об интереснейшем и азартнейшем деле, увлекательнее которого он не знал и вряд ли узнает. Я познакомился с человеком, которому интересно блуждать в собственном сознании и получать радость в нахождении новых и новых путей в нём. С В. А. мне довелось участвовать в споре, в котором я пытался жарко отстаивать что-то и впервые был доволен тем, что спор проиграл, а то, что я отстаивал, не стоило моего внимания и горячности.

Родители отсутствовали три недели. А я за это время пережил несколько эпох, открытий и переосмыслений…

Родители вернулись. Они привезли много-много всего, и мне всё было интересно, их рассказы и впечатления. Они привезли первые в моей жизни кроссовки, а ещё – вельветовые джинсы и светло-коричневые замшевые сапоги на очень модной литой подошве… В. А. вернулся в своё общежитие, и первые дней пять после возвращения родителей я даже не заметил нашего расставания. А потом ощутил пустоту и ясное осознание того, что такого собеседника, такого старшего товарища у меня прежде никогда не было и столь концентрированного нашего общения уже больше не будет. Мы, конечно, будем встречаться, но скорее маленькой или большой компанией, за столом, да и то не чаще раза в неделю. Можно, конечно, поднакопить вопросов и договориться о встрече, но это будет уже не то. Я это понял и здорово приуныл. И тут обнаружил на своём письменном столе несколько листочков. Один двойной листочек, исписанный красной ручкой, выдернутый, видимо, из моей тетради в клетку, и два маленьких листочка из рабочего блокнота В. А., исписанных синей ручкой. Это были те самые листки, которые я на днях обнаружил вложенными в книгу. Тридцать лет назад мне подарил их на день рождения мой первый в жизни старший товарищ В. А. Вот что было написано синей ручкой:

Цель научной фантастики – выяснить неисследованные возможности человеческой психики за счёт привлечения различных нереальных ситуаций, которые писатели-фантасты стараются по возможности рационально объяснить и связать с научными фактами.

Многие другие жанры литературы связаны с изучением прошлого и настоящего (событий, людей) в реальных условиях. Естественно, что всякое предсказание предполагает знание этого прошлого и настоящего, то есть научная фантастика вынуждена опираться на эту прочую литературу, так как без этого она не сможет говорить о сколько-нибудь серьёзных вещах.

Собираясь предсказывать новое в характерах, этот жанр себя сильно ограничивает. Героем произведений научной фантастики становится человек, как правило вырванный из своей национальной среды и который, по сути, является представителем человека вообще, то есть в значительной мере абстрактным человеком. Его история, прошлое также обычно тёмно (особенно если он действует через века от нас) и связано с происходящим по этой причине весьма косвенно. И стало быть, национальный материал, история оказываются практически в забвении. А это главное, что человечество имеет на сегодня. Ведь недаром говорится, что человек редко думает и делает новое. В основном всё уже было, и теперь мы только повторяем это прошедшее… (часто и не подозревая об этом).

В отличие от научной фантастики ненаучная фантастика (или, по-моему, просто фантазия) имеет существенно меньше ограничений и больше возможностей. Во-первых, она и не пытается объяснить, как чудо связано с наукой. Даже напротив, её чудеса, как правило, никак не реализуются. Этот жанр намерено вводит только одно чудо, как бы забывая, что ему обязательно будут сопутствовать другие, если следовать логике. Но он ставит задачу выяснить в чистом виде, как человек поведёт себя в условиях первого чуда. К фантазиям такого рода относятся, например: ряд пьес Аристофана, «Метаморфозы» Апулея, «Портрет» Гоголя, «Штосс» Лермонтова, «Шагреневая кожа» Бальзака, «Портрет Дориана Грея» О. Уайльда, «Русские ночи» В. Одоевского, Б. Шоу «Назад к Мафусаилу», «Мастер и Маргарита» М. Булгакова, «Маленький принц» А. Экзюпери, «Процесс» и «Превращение» Ф. Кафки, «Альтист Данилов» (Новый мир, 1980, № 1, 2, 3 или около этого) В. Орлова, сказки, легенды, мифы всех времён и народов. Все эти вещи ставят человека в нереальные условия, но тем не менее оставляют его на Земле, в своей стране (да, забыл ещё назвать «Пер Гюнта» Ибсена и «Фауста» Гёте).

Это было первое серьёзное послание, обращённое ко мне. Я получил его незадолго до своего пятнадцатилетия. В скором времени я прочту многие из рекомендованных мне текстов. Второй частью послания, написанного красной ручкой, был просто список кинофильмов, которые В. А. предлагал, а на самом деле попросту хотел, чтобы я посмот рел. Вот он:

Грузия: «Древо желания», «Мольба» Т. Абуладзе. «Жил певчий дрозд», «Пастораль», «Листопад» О. Иосилиани, «Пиросмани», «Необыкновенная выставка», Шенгелая. Грузинская хроника XIX века. «Алавердоба», «Отец солдата», «Мелодии Верийского квартала», «Не горюй», «Чудаки», «Мачеха Саманишвили».

Италия: «Рим – открытый город», «Счастливая жизнь», «Пемза», «Рокко и его братья», «Масленники», «Дорога», «Ночи Кабирии», «Похитители велосипедов», «Крыша», «Рим, 11 часов», «Джульетта и духи», «Белые ночи», «Аккатоне», «Затмение», «Приключение», «Профессия – репортёр», «Мы так любили друг друга», «8 1/2», «Амаркорд», «Маменькины сынки», «Дилиджер мёртв», «Дерево для деревянных башмаков», «Репетиция оркестра».

Польша: «Пепел и алмаз», «Всё на продажу», «Пейзаж после битвы», «Канал», «Барышни из Вилько» (всё А. Вайда), «Дирижёр».

Швеция: И. Бергман «Земляничная поляна», «Портовый город».

Япония: А. Куросава «Под стук трамвайных колёс», «Расёмон», «Красная борода».

США: «Гражданин Кейн», «Скованные одной цепью».

Франция: «Старая дева», «Мужчина и женщина», «Под крышами Парижа», «Орфей», «Завещание Орфея», «Поэт и кровь».

Венгрия: «Венгры», «Красный псалом».

Россия + республики: «Зеркало», «Андрей Рублёв», «Иваново детство», «Сталкер» Тарковский. Г. Панфилов «Начало», «В огне брода нет». «Старшая сестра», «Летят журавли», «Дон Кихот», «Король Лир», «Идиот», «Братья Карамазовы», «Игрок». «Июльский дождь», «Мне двадцать лет» М. Хуциев. «Броненосец Потёмкин», «Да здравствует Мексика!» Эйзенштейн. «Неоконченная пьеса для механического пианино», «Раба любви», «Подранки», «Печки-лавочки», «Живёт такой парень», «Ваш сын и брат», «Гадание на ромашке», «Не болит голова у дятла», «Сто дней после детства», «Голубой портрет», «Белый пароход», «Человек уходит за птицами», «Ранние журавли», «Звонят, откройте дверь», «Внимание, черепаха!», «Айболит-66», «Доживём до понедельника», «Здравствуй, это я!», «Король-олень», «Горькая ягода», «Ирония судьбы», «Странные взрослые», «Утренний поезд», «В четверг и больше никогда», «Ты и я», «Восхождение», «Они сражались за Родину».

Я прочитал тогда этот список, несколько фильмов из него я видел, но не знал, что это шедевры. Большинство названий, особенно зарубежных фильмов, завораживали, но было понятно, что вряд ли мне из Кемерово удастся попасть в кинотеатры «Кинематограф» или «Иллюзион», а в Кемерово такого кинотеатра не откроют никогда.

На пятнадцатилетие мне В. А. подарил книгу о советских художниках кино. Я её тогда полистал, но меня она не особенно заинтересовала, потому что содержала информацию о незнакомых мне фильмах. Видимо, тогда же я и положил эти листки в неё. И вот сейчас я вновь получил эти письма, но это уже письма не только от В. А., но и от меня четырнадцати-пятнадцатилетнего. На удивление до сих пор актуальный список! Большинство из них я посмотрел. Мог бы повторить его и от себя почти полностью, существенно пополнив кинособытиями, которые произошли с 1982 года. Как мне повезло с тем, что из Ленинграда тогда отправляли по распределению молодых кандидатов наук для поддержания провинциальной высшей школы. Чёрт возьми! Заглядываю в прошлое и понимаю, что я вообще везучий человек!

Мы ещё много общались с В. А. Но, отработав свои три года в Кемерово, он вернулся в Ленинград. От него приходили письма. Писал он не лично мне, а всем нам. Мы знали, что он с большим трудом купил маленькую часть дома, не в Ленинграде, а во Всеволожске и на работу ему приходится ехать долго на электричке. Но письма были счастливые, потому что В. А. был в своём любимом Ленинграде и снова был занят наукой. Эти письма будоражили и волновали меня. Будоражили тем, что сообщали о том огромном неведомом, страшно интересном, да и просто страшно далёком мире, который неизвестно, откроется мне или нет. Перед поступлением в университет я ездил к В. А. Он уже жил в самом Ленинграде в маленькой однокомнатной квартире на первом этаже. Даже для однокомнатной квартиры в ней было мало мебели. К моему приезду В. А. приготовил свою фирменную курицу. Мы снова много говорили, и он сводил меня в маленький, со скрипучим полом, кинотеатр «Кинематограф». Посмотрели какой-то дурацкий греческий чёрно-белый фильм…

Потом была служба, много разных переживаний, прошли годы… А потом я приехал в Санкт-Петербург на гастроли. Я пригласил В. А. на спектакль. Он пришёл с женой. Когда повстречались, оба мы волновались. Выпили пива. Я понял, что В. А. очень рад за меня, но что ему не особенно интересны мои сценические произведения. Я не стал его об этом расспрашивать, а он не стал говорить. На сегодняшний день я не знаю, читал ли он мои книги. И если читал, то что об этом думает. Я, конечно же, хотел бы, чтобы он был в восторге от моих спектаклей и книг. Но этого не случилось. Мы встретились тогда, когда встретились, и В. А. был интересен тот мальчик, для которого он очень много сделал. А тот мальчик и я сегодняшний ему бесконечно благодарны. Было и закончилось.

И как тогда мы вовремя встретились, так и эти листочки очень вовремя выпали из книжки. Мне снова повезло.

9 января

Заканчивается праздничное затишье. Возвращаются люди, приходят в себя сильно подорвавшие здоровье и бюджет те, кто никуда не уезжал, а впал в беспамятство прямо на дому. Завтра вновь зашумят улицы, заполнятся местным населением, и страна потихонечку начнёт возвращаться к повседневности. А в Калининграде по-прежнему затянувшаяся осень вместе с сильно поспешившей весной. Всё дождики и ветерки, туманы и зелёные газоны. Мне очень нравится.

Хочу продолжать мемуары. И понимаю, что именно в эти дни такое желание появилось у меня не случайно. После сумасшедшего, пульсирующего политическими всплесками, демагогией и ложью властей, а также первыми проблесками просыпающегося гражданского сознания и воли декабря пришли суетливые предпраздничные дни, а потом полупьяное или похмельное забытьё, брызжущее пошлостью со всех телеканалов. В этом году с телеэкранов нам в дома вываливался уж совсем мерзкий винегрет, который приготовили из давно протухших продуктов.

А так хочется обрести даже не успокоение, но какое-то бесспорное содержание. Я понял, что нет ничего лучше, чем обратиться к эпизодам, страницам, лицам и впечатлениям былых лет. Заглянуть в прошлое и обрадоваться тому, что жизнь содержательна, значительна, не бессмысленна и много замечательного прожито, что в жизни были прекрасные люди и даже есть чем гордиться.

В процессе воспоминаний и написании мемуаров важнее даже не сами воспоминания, а причина, по которой вдруг возникла необходимость обратиться к прошлому и какие именно эпизоды приходят на ум сегодня и сейчас.

Я продолжаю разбирать перевезённые коробки, сумки и, с позволения сказать, архивы. Книги уже рассортированы. CD и DVD ждут своего часа. Но с ними будет проще, поскольку с ними больших и давних воспоминаний не связано. Набралось коробки три видеокассет. Многие довольно давние, а есть даже древние, датированные 1989–1990 годами. Думаю, на них уже всё размагнитилось. Однако это невозможно проверить, потому что в доме не осталось ни одного видеомагнитофона. На этих кассетах неповторимые изображения и неподражаемые голоса переводчиков. В этих изображениях и голосах было что-то наркотическое, заставлявшее нас ежедневно ходить в видеопрокат и брать всё подряд, но только чтобы увидеть эти размытые лица и услышать эти неповторимые интонации. Что делать с этими кассетами? Только выбрасывать…

А в одной коробке нашёл авиабилеты, квитанции, чеки из гостиниц, железнодорожные билеты – всё иностранные, 1999–2002 годов. Тогда я очень много ездил по европейским театральным фестивалям, читал лекции в европейских университетах и на семинарах. Тогда меня всё это страшно радовало, и я старался сохранить на память даже счета из кафе. Среди всех этих бумажек попалась программка моих гастролей в Лондоне летом 2000 года. Я тогда сыграл довольно много раз в театре «Гейт» на Ноттинг-Хилл. Играл я спектакль «ОдноврЕмЕнно», разумеется, с переводом на английский. А по окончании гастролей задержался в Лондоне, чтобы посетить военно-морские музеи и архивы. Тогда я уже вовсю работал над спектаклем «Дредноуты», точнее, над окончательным его вариантом.

Поселили меня организаторы гастролей не в гостинице, а со свойственной британцам бережливостью на квартире. Как выяснилось позже, это была квартира матери одной из администраторов театра. Квартира сама по себе была хорошая, большая и светлая. Находилась она в огромном доме на Мейда-Вейл. Те, кому любопытно, могут легко его найти. Этот дом носит своё собственное имя «Клайв корт». Однако в этой большой квартире пожилая хозяйка выделила мне крошечную тёмную комнату с малюсеньким окном, находившимся под потолком, да к тому же над окном козырьком громоздился балкон верхней квартиры. То есть солнечный свет в эту каморку не попадал. Треть комнаты занимал здоровенный тяжёлый шкаф, состоящий из двух отделений, одно из которых было заперто, другим мог пользоваться я. Пять моих рубашек, двое брюк и какое-то исподнее заняли десятую часть пространства этого отделения. Кровать была придвинута к стене под окном. Даже для меня, небольшого по размеру человека, она была узкая, короткая и какая-то комковатая. Ещё в комнате был крошечный секретер, работать за которым можно было только сидя на кровати, стул уже не помещался. До туалета нужно было идти длинным коридором, мимо просторной кухни и пары светлых помещений, которые пустовали.

Но я был в Лондоне! Я так мечтал об этом, что рад был этой маленькой комнате и даже нашёл в её размерах и обстановке что-то диккенсовское и абсолютно литературное.

Но главным и самым интересным в этом доме, на этой улице и в этой квартире была хозяйка квартиры по имени Лори. Фамилии я называть не буду. Мой рассказ о ней. И если бы рассказ был для книги, а не для этого дневника, я озаглавил бы его, например, «Настоящая леди», или «Встреча с настоящей леди», или каким-нибудь подобным образом. Да! Это история о том, как я впервые в жизни встретил, общался и в итоге осознал, что встретился и общался с настоящей леди.

Когда мне сказали, что я буду жить не в гостинице, я расстроился: в гостинице удобнее, проще и не надо ни с кем общаться. С хозяйкой же квартиры предполагалось какое-то общение, и я боялся, что оно испортит мне первое впечатление от гастролей и пребывания в столь заранее мной любимом Лондоне. Ещё я беспокоился за свой нетренированный английский.

Когда меня привезли на Мейда-Вейл к Клайв корту, когда дверь мне открыл консьерж-индус, когда мы поднялись по помпезной лестнице к лифту, а потом на старинном лифте на нужный этаж, я плюс ко всему ещё и оробел. Меня сопровождал какой-то человек из театра, встретивший меня в аэропорту. Он постучал, хозяйка не открыла, а только что-то крикнула, явно издалека, означающее, что дверь не заперта. Дверь действительно была не заперта, и я впервые шагнул в настоящее британское жилище, с мраморным полом в прихожей и огромным старинным зеркалом напротив входа. В зеркале я увидел самого себя с бо́льшими, чем обычно, глазами. Хозяйка квартиры сидела в гостиной на диване. Сидела к нам спиной, возвышаясь над спинкой довольно широкими плечами, длинной шеей и узкой головой с собранными в узел рыжими волосами. Она не шелохнулась, когда мы зашли. В контровом свете, который бил мне в глаза из окон, выглядела хозяйка весьма монументально. А вела себя так, как я и представлял себе английское поведение. Вот только уши хозяйки были весьма оттопырены.

10 января

Как только встретивший меня в аэропорту человек удалился и за ним захлопнулась дверь, хозяйка дома встала с дивана и оказалась не очень высокого роста дамой с прямой и совершенно лишённой талии фигурой. Одета она была в светло-коричневое трикотажное платье с тонким пояском в том месте, где должна быть талия. Она медленно развернулась, я на миг увидел профиль с острым, большим носом, острым подбородком, увидел идеальную осанку и выдающийся острый бюст. Дама повернулась в мою сторону, вышла из-за дивана, сделала пять-шесть шагов в мою сторону, и только тогда я увидел, что она, скорее всего, дама немолодая. В свои тридцать три года я подумал, что ей хорошо за шестьдесят. Она приблизилась, протянула сухую руку с очень длинными пальцами, я тут же в ответ протянул свою, она быстро схватила её, коротко тряхнула и сказала: «Лори».

Я чуть было не сказал: «Женя», – но вспомнил, какую трудность всегда вызывало у европейцев произнесение этого имени. «Евгений» было для них ещё более трудным. Я вспомнил немецкий вариант – «Ойген», потом французский – «Ожен» и довольно робко сказал: «Юджин». Лори приподняла бровь, слегка улыбнулась и жестом пригласила меня к дивану.

Потом она расскажет мне, что очень волновалась, узнав, что у неё будет жить русский. У неё были свои весьма забавные и типичные представления о русских. Фильмов Гая Ричи тогда не было. Но Борис из его фильма весьма точно воспроизводит представление Лори о наших соотечественниках. И это несмотря на то, что она знала, что я театральный артист и литератор. Она мне рассказывала, как пыталась узнать, как живут, что едят и как предпочитают проводить время русские. Мы очень смеялись. Но тогда я этого не знал. И передо мной была на первый взгляд очень строгая и самая настоящая пожилая англичанка.

Она предложила мне сесть, я сел, она села напротив. Зависла минутная пауза. Я эту паузу не выдержал и, чтобы хоть что-то сделать и нарушить тишину, откашлялся. Она тут же спросила меня, как я долетел, я, конечно, сказал, что долетел очень хорошо. Тогда она предложила мне решить, что я хочу выпить. Я подумал и попросил чаю. Она спросила:

– С молоком?

Я, не задумываясь, кивнул. Её бровь снова приподнялась, неподвижное выражение лица вдруг стало таким, к какому я вскоре привыкну. Она хрипло засмеялась и сказала:

– Интересно, кто из нас англичанин? Я никогда не пью эту дрянь, – и пошла на кухню.

Я остался сидеть на диване и начал вертеть головой. Я разглядывал картины, какие-то гравюры, висевшие по стенам. Но их было совсем немного. Мебели в гостиной вообще было мало. На прекрасном паркете лежали ковры, каких я прежде в домах не видел. За время сибирского детства и юности я привык к коврам, висящим на стенах. А тут мои ноги стояли на ковре… Я тогда совсем в них не разбирался, но сразу понял, что ковёр прекрасный и настоящий. Вот только диваны, на которых сидели я и Лори, совершенно не вязались с интерьером. Они были ярко-синими, что называется, «вырви глаз», и по этой синеве шла золотая вышивка головы Медузы горгоны. Я тогда ещё не знал, что Версаче ещё и делает мебель…

Через пару минут Лори вернулась с оловянным подносом в руках. На подносе стояла красивая классическая чашка, чайник, молочник и бокал толстого стекла с чем-то тёмнокрасным. Она поставила всё это на маленький столик, стоявший между диванами. Руки её заметно дрожали. Поставив принесённое на стол, она взяла бокал и сделала глоток. Из этого я понял, что чай мне придётся наливать самому.

Я наклонился, взял молочник, налил немного молока в чашку, потом взял чайник и медленно долил в чашку довольно тёмного чаю. Лори внимательно следила за моими действиями и, когда я это сделал, прищурилась, достала откуда-то пачку длинных сигарет, щёлкнула зажигалкой и, почти прикурив, опомнившись, спросила меня, может ли она закурить, но спросила таким тоном, что отрицательный ответ невозможно было себе даже вообразить. Я кивнул, заулыбался, Лори прикурила, затянулась, выпустила дым и, ещё сильнее прищурившись, спросила:

– А что, в России всегда наливают молоко и чай в такой последовательности?

Я хотел ответить, что читал о том, что англичане наливают сначала молоко и только потом чай, что молоко поднимается вверх, смешивается с чаем естественным образом и чай можно не размешивать, а такая последовательность, как утверждалось в первоисточнике, сообщает чаю неповторимый вкус. Но я так не ответил. Я просто сказал:

– Да, именно так.

Лори снова усмехнулась и сделала глоток из своего бокала. Впоследствии я узнал, что это херес. Дома Лори пила только херес. В кафе или пабе она могла выпить чего угодно. Но дома она пила херес.

Некоторое время мы сидели молча. Я понемногу отпивал чай, понимая, что, если я его допью, делать мне будет вообще нечего. Лори же курила и смотрела куда-то вбок. Потом затушила сигарету, встала, подошла к небольшому книжному шкафу, достала из него три огромные книги, полистала одну, потом другую. Вдруг радостно сказала: «О! Это здесь!» – подошла и протянула книгу мне. В руках у меня оказался второй том здоровенного Географического атласа мира. Лори села напротив, пристально на меня уставилась и попросила, чтобы я показал ей то место и тот город, откуда прибыл.

Тогда я уже жил в Калининграде, правда, в Лондон летел из Москвы. Но, открыв большую раскладку с картой ещё СССР, я подумал и указал практически в середину гигантской страны. Я показал город Кемерово. Родной свой город. Лори очень внимательно и долго смотрела, потом сходила за очками и стала смотреть ещё внимательнее. Потом оторвалась от карты и спросила:

– Сколько это миль отсюда?

В милях мне было трудно посчитать, но я прикинул и сказал, что больше шести тысяч километров. Лори присвистнула, развела руками и спросила:

– Это что, Сибирь?

Я сказал:

– Да. Сибирь. Но у нас эту часть страны называют Западная Сибирь.

– И что ты там делал? – спросила она.

– Я там родился, – сказал я. – Но мои родители, а также бабушка и дедушка тоже жили в Сибири.

Она вновь на меня уставилась и коротко спросила:

– За что?

11 января

Не могу припомнить, как я ответил Лори на её вопрос, но вскоре наша первая встреча и моё первое лондонское чаепитие закончились. Лори неожиданно сказала:

– Вообще-то я редко принимаю постояльцев. После определённых событий я предпочитаю жить одна. Совсем одна. Последний постоялец у меня был три года назад. Это он подарил мне эти диваны. Очень симпатичный человек. Гей. Работал на телевидении. У него был только один недостаток – он хотел много разговаривать, а я этого не люблю. По этой причине он часто здесь плакал. Он купил эти диваны и этот ковёр, чтобы ему было чем любоваться. Мы неплохо ладили. Но потом он неожиданно стал очень счастливым, потому что повстречал долгожданного друга. Я была категорически против, чтобы он его сюда водил и уж тем более здесь с ним жил. Ему пришлось уйти. Он забрал свои книги, пластинки и одежду. Ковёр и диваны остались. Видимо, ему было на что полюбоваться. С тех пор мы не виделись. А теперь, Юджин, я покажу тебе кухню и твою комнату.

Она мне показала большую, светлую кухню, в которой не чувствовалось никакого запаха еды и как-то было ясно, что здесь давно ничего не готовят. Потом сопроводила меня в мою каморку и, увидев моё изумлённое выражение лица при виде малюсенькой тёмной комнатки, чуть приподняв подбородок, сказала:

– Добро пожаловать в Лондон! В этом прекрасном городе нечего сидеть дома. Здесь можно найти занятие поинтереснее, чем разговаривать с одинокой злобной старухой. Да, и в Лондоне можно выпить чего-нибудь получше чая с молоком. Вот тебе ключ, и будь как можно самостоятельнее.

С этими словами она развернулась и ушла в свои чертоги, в которых я никогда не побывал.

В течение тех почти трёх недель, которые я у неё прожил, мы общались с Лори не каждый день. И даже не каждый день виделись. Я просыпался не очень рано, к этому времени её уже дома не было. Куда она уходила, не знаю. Она точно нигде не работала. Дома она не ела и не пила ничего, кроме хереса. Даже кофе и воду, кажется, она пила в небольшом кафе неподалёку от дома. Для меня она покупала чай и молоко. Ещё она поставила на кухонный стол вазочку с сильно засохшим изюмом и пачку печенья, из которой я съел лишь одно. Оно было солоноватым и сильно крошилось. Когда я возвращался ночью после спектаклей, Лори, как правило, уже спала.

Несколько раз я оставался дома часов до пяти вечера. Читал необходимую, привезённую с собой литературу и разбирал отксерокопированные в архивах документы для спектакля «Дредноуты». В эти дни неизвестно в какую рань ушедшая Лори возвращалась домой после одиннадцати, а в полдень к ней приходил плотник. Всегда один и тот же. Долговязый, рыжий с сединой дядька, лет семидесяти пяти, звали его Мюррей. Это был медленный, худой, скрипучий каждым суставом, большерукий лентяй. Первым делом он закуривал у окна сигарету. Курили они вместе с Лори и что-то обсуждали. Потом он шёл ремонтировать дверь в ту часть квартиры, где обитала Лори, и только она. Он всегда ремонтировал только эту дверь. Дверь после него то закрывалась слишком туго и наперекосяк, что не устраивало хозяйку, то после его следующего визита дверь болталась и не закрывалась плотно, хлопая от сквозняков. Лори это также не устраивало, и она снова вызывала Мюррея. Не знаю, приходил ли он, когда я отсутствовал днём. Но у меня создалось ощущение, что он приходил каждый день, кроме выходных.

В то время когда Мюррей, бормоча и насвистывая какой-то мотивчик, медленно ковырялся с дверью, меняя на длинном носу очки и громыхая инструментами в своём чемоданчике, Лори заходила в мою каморку и громким, заговорщицким шёпотом говорила, взглядом указывая в направлении Мюррея:

– Эти английские мужчины ничего не умеют делать руками. Они умеют только рассуждать.

В один из дней я купил себе первые в своей жизни настоящие английские ботинки ручной работы. Купил их на свой гонорар и был страшно этим доволен. Они стояли возле моей кровати, я сидел за секретером, писал и периодически на них поглядывал. Я любовался. А в это время пришёл Мюррей, и Лори зашла ко мне и опять сообщила, что английские мужчины ничего не умеют делать. Я тогда впервые ей возразил. Я показал на эти ботинки и сказал, что английская обувь славится давно и является эталоном обуви. Лори трагически улыбнулась, посмотрела на меня так, как взрослые смотрят на детей, и печально сказала:

– Всё хорошее, что делается руками на этих несчастных островах, это – индусы, всё – индусы.

Как я уже говорил, играл я в театре, который находился на Ноттинг-хилле. Это скорее на юге. А Мейда-Вейл находится скорее на севере. Спектакли начинались в восемь вечера, заканчивались в десять. Часа полтора потом я проводил в пабе и в полночь отправлялся «домой». Мне нравился этот маршрут. Он занимал у меня около часа, а если я пытался поэкспериментировать, то и больше. Приходил я на Мейда-Вейл во втором часу, тихонечко проходил в свою каморку, немного читал или, если выпитое не выветривалось за время прогулки, засыпал, не читая. Лори было не видно и не слышно.

После третьего моего спектакля я вернулся домой в половине второго ночи, изрядно выпившим и счастливым. За день до этого вышла «Дейли телеграф», где мой спектакль был назван событием и критики поставили ему пять звёзд. Кировский балет в той же газете удостоился только трёх. После выхода газеты все билеты на мои спектакли были раскуплены. То есть повод выпить был. Я по привычке как можно тише открыл дверь, вошёл и увидел, что в гостиной горит свет и Лори сидит на диване, но не спиной ко входу, а лицом.

– Юджин заставляет себя ждать. Что думает известный актёр о рюмке хереса в столь поздний час?

Когда подошёл к ней, я увидел на столике бутылку, два бокала и газету «Дейли телеграф». Бутылка была выпита больше чем наполовину. Она щедро налила мне и себе, закурила и сказала:

– Технический администратор театра, в котором ты работаешь, моя младшая дочь Сара. Не сомневаюсь, что она может найти для меня билет на твой спектакль. Но я привыкла, что в театр меня приглашают. Я доверяю оценкам «Дейли телеграф» и буду ждать приглашения. – Она в три глотка осушила свой бокал и нетвёрдой походкой удалилась, уже издалека сказав: – Спокойной ночи! И выключи свет, когда закончишь.

Лори посмотрела мой спектакль через пару дней. После его окончания она подошла ко мне, строгая, но нарядная, даже с накрашенными тёмно-бордовыми губами. Я видел, что она взволнованна и не знает, как начать говорить. Без лишних слов она крепко пожала мне руку и сказала, что приглашает в субботу на ужин. Ресторан она выберет сама.

Это был весьма странный ужин. Лори пригласила меня в индийский ресторан, а я тогда ничего не понимал в индийской еде, да и сейчас я в ней не особенно разбираюсь. Свой выбор она объяснила тем, что английской еды не существует как таковой, потому что английские мужчины научились только пить, а к еде они относятся так же, как к женщинам. То есть безразлично. Перед ужином Лори куда-то сходила или съездила, сделала себе причёску и оделась в костюм тёмно-бордового цвета. Под пиджаком была ярко-синяя шёлковая блузка. Синяя, «вырви глаз», с маленькими головами Медузы горгоны на золотых пуговках.

– Подарок, – сказала она, и подмигнула.

Такой нарядной я её ни до, ни после не видел. Она заехала за мной в условленное место на кэбе. Помимо запаха духов, от неё уже немножко пахло алкоголем и сигаретами. Всю дорогу до ресторана она разговаривала с индусом таксистом, разговаривала любезно и, видимо, остроумно, потому что кэбмен постоянно хохотал и бил рукой по рулю. Но я не мог понять, что говорит Лори, потому что говорила она быстро и как-то очень по-лондонски. Когда мы доехали до места, она вышла из такси первой, потом дождалась меня и решительно ухватила меня под руку.

– В ресторане нас ждёт моя старинная подруга, она приехала из Суррея, – сказала Лори медленно, специально для меня. – Она очень хорошая. Завтра она идёт на твой спектакль. Я уже купила ей билет. Не так уж часто удаётся похвастать перед подругой парнем, про которого пишет «Дейли телеграф».

12 января

В тот день у меня был выходной. Я не запланировал никаких встреч и перед самим собой не брал никаких обязательств что-то написать или прочесть. Я отправился на ужин с Лори с лёгким сердцем, ожидая чего-то особенного.

Ресторанчик, в который она меня пригласила, оказался совсем небольшим. В нём сильно пахло специями, народу было немного, интерьер мне показался совсем небогатым, но Лори там были рады. И худенький, маленький, совсем чёрненький индус, который открывал дверь, и толстый индийский дядька в строгом костюме, но с кудрявой бородой и в тюрбане, видимо управляющий или администратор. Он раскланялся, покачал из стороны в сторону головой и оскалил большие белые зубы.

Когда мы вошли, Лори скинула с плеч тонкий шерстяной платок, который был на них наброшен, и закутала им руки, которые часто дрожали. Она этого очень стеснялась. А иногда у неё заметно подрагивала голова. Однако, когда она выпивала, подрагивание и дрожание пропадали.

Мы подошли к столику, за которым сидела дама, на вид младше Лори, однако в очевидном тёмно-русом парике и с чем-то меховым, наброшенным на плечи. Дама быстро оглядела меня и поднялась навстречу Лори для радостных объятий. Она оказалась чуть выше моей домохозяйки, тоже с абсолютно прямой спиной, широкими плечами, тоже с большим бюстом, но, в отличие от Лори, с формами и в остальных местах.

Мне уделили совсем немного внимания. Две подруги зацепились языками, и я был уже практически не нужен. Судя по отдельным фразам и по упоминанию России, Сибири, театра и имени Юджин, Лори всё рассказала обо мне своей подруге, которая представилась Джейн. Та периодически восхищенно переспрашивала: «Оу! Риали?!» – и посматривала на меня. Говорили они так быстро, что я ничего не мог разобрать. Они сразу же заказали себе выпить: Джейн попросила джин-тоник, а Лори – виски. Я попросил пива. На что Лори сморщилась и, подмигнув, сказала: «Надеюсь, пиво ты будешь пить без молока?» – и, видимо, сразу же рассказала Джейн про то, как я пью чай, потому что, дослушав её, Джейн засмеялась, посматривая на меня, да и Лори тоже.

Обе дамы заказали себе что-то, даже не заглянув в меню. А для меня это меню было китайской грамотой. Я заказал себе какую-то курицу, потому что слово «чикен» было мне понятно. Только «чикенов» там было много, в разных вариантах. Я ткнул пальцем наугад. Лори поинтересовалась моим выбором, одобрила его, многозначительно кивнув и выпятив нижнюю губу.

Это уже потом Лори рассказала мне, что они с Джейн, будучи детьми дипломатов, ещё в дошкольном возрасте стали ходить в одну балетную школу в Вене, где служили их отцы. Она рассказала, с каким трудом они покидали нацистскую Вену и возвращались в Лондон. Дом её отца когда-то находился в районе Челси. Но, поскольку она родилась в Австрии и всё раннее детство и даже начальную школу прожила не в Лондоне, у неё всегда был и так и остался специфический выговор. А в Челси, сказала она, этого всегда не терпели.

– Это сейчас в Челси селятся все, у кого есть деньги, – пояснила она. – Они могут и вовсе не говорить по-английски. Это уже никого не беспокоит и не раздражает. А раньше от тебя там воротили нос, если ты говорил не так, как исконный житель этого прекрасного района, чёрт бы его побрал! Куда катится старая Англия, будь она неладна?!

С Джейн Лори дружила всю жизнь. По возвращении в Лондон они продолжили занятие балетом. Но у Лори случилась серьёзная травма колена, и балет она покинула, хотя долго продолжала учить маленьких детей азам этого сложнейшего из искусств. Джейн, закончив свою балетную карьеру, уехала в Суррей, где преподает балет в хорошей школе по сей день. Лори сказала, что у Джейн было много романов, которые ни к чему, кроме разбитого сердца, не привели. Детей у Джейн не случилось, и поэтому, несмотря не всё остальное, Джейн, по словам Лори, всю жизнь ей завидовала: ведь у Лори две дочери от двух браков.

Курица, которую я заказал, была столь острой и имела столь специфический и резкий вкус, что, если бы не маленькие тонкие лепёшки, которые к ней подали, я не смог бы с ней справиться. Во рту всё горело, меня бросило в пот, и, сколько бы я ни пил пива, потушить пожар во рту не удавалось. А Лори хитро щурилась и улыбалась, глядя, как я, стараясь не показать вида, беспрерывно вытираю пот со лба. Подруги практически не притронулись к тому, что им принесли. Они разговаривали, курили и пили. Им было очень весело. А я через какое-то время заскучал. И в тот момент, когда я чуть было не зевнул, Лори вдруг сказала:

– Зачем мы здесь сидим? Пойдёмте перейдём в паб, а то наш мужчина, того и гляди, уснёт. Что, Юджин, нет в Сибири индийской еды? Наверное, эти нежные люди не смогли бы выжить в твоих краях, – сказала она, жестом указав на официантов и управляющего.

Действительно, я с трудом представил себе этих людей, а главное, такую еду в родном Кемерово, Киселёвске, Ленинске-Кузнецком, Яшкино или на железнодорожной станции Тайга.

В пабе, который был совсем недалеко, обе подруги взгромоздились на барные табуреты возле стойки и тут же заказали выпивку. Лори ткнула пальцем в соседний табурет, предлагая мне сесть рядом. Я сел, получил своё пиво, а они продолжили выпивать и разговаривать. Мне стало грустно и даже обидно за свой первый лондонский выходной и за то, что я ожидал чего-то особенного, а ничем особенным даже и не пахло. Так мы просидели довольно долго. Бывшие балерины прилично поддали и выкурили непонятное количество сигарет. Лори шутила, Джейн и толстый, лысый, очень веснушчатый бармен хохотали до слёз, а я сидел и потягивал невкусный водянистый английский эль. Я чувствовал себя чужим в этом огромном непостижимом городе, чужим для этих двух по друг, у которых за плечами долгая и далёкая от меня, малопонятная жизнь, чужим для этого пива и той еды, которую приготовили своими руками люди из далёкой и неведомой страны.

В конце концов Лори вызвала кэб, рассчиталась за выпивку, не позволив мне даже прикоснуться к своим деньгам. Подруги долго выходили из паба, прощаясь с барменом, потом долго о чём-то говорили возле кэба, как бы прощаясь, а потом уселись в него вдвоём и позвали меня присоединиться. Они продолжали разговаривать всю дорогу до того места, куда мы завезли Джейн. Лори вместе с Джейн вышла из машины, и они опять долго говорили и смеялись. В конце концов они обнялись и попрощались. Лори буквально плюхнулась на заднее сиденье, запрокинула голову и выдохнула так, как выдыхают после тяжёлой и напряжённой работы. Потом долгим взглядом посмотрела на меня и сказала:

– Извини, Юджин. Я всё понимаю. Спасибо за терпение.

Какое-то время мы ехали молча. Я уже стал узнавать знакомые места. И вдруг Лори что-то сказала кэбмену, тот кивнул и повернул налево, в узкую улочку.

– Знаешь, Юджин, – сказала Лори, – я хочу показать тебе кое-что, что тебе понравится. Я думаю, что этим тебе вечер и запомнится. Полагаю, такого ты, кроме Лондона, нигде в Европе не увидишь.

Через несколько минут мы подъехали к маленькой площади, точнее, к небольшому скверу, вокруг которого было круговое движение. Кольцо.

Несколько раз днём и вечером я проходил через этот скверик. Он был немного в стороне от моего излюбленного маршрута из театра «домой». Посреди сквера стоял вагончик без колёс, очень похожий на наши строительные бытовки, которые можно увидеть на городских стройплощадках в любой части нашей большой страны. Только этот вагончик, покрашенный светло-серой краской, был очень аккуратный. Из крыши у него торчала чёрная труба. С одного торца в стене было маленькое квадратное окошко, под которым на земле стоял деревянный ящик, видимо, из-под фруктов. А с боковой стороны посередине была дверь с двумя ступеньками. На вагончике нигде ничего не было написано. Окошко и двери днём и вечером были заперты, и вагончик явно пустовал.

Когда мы подъехали, было уже совсем темно, но сквер был освещён фонарями. На прилегающих улицах и вдоль всего кольца вокруг сквера стояло много кэбов разных фирм и компаний. Двери и окошко вагончика были открыты, из трубы шёл дым. В машинах или возле машин на бордюрах и в скверике на раскладных стульчиках сидело много-много индусов, в тюрбанах и без. Одни стояли, курили и разговаривали, другие сидели, читали газеты, некоторые просто сидели молча. Но все что-то пили из чашек, из которых поднимался парок. Наша машина притормозила, и Лори, почему-то перейдя на шёпот, сказала:

– Здесь они пьют чай. Такого чая ты нигде больше, кроме Индии, не выпьешь. Я там не была, но мне кажется, и там такого не подадут.

Из открытой двери вагончика вырывался тёплый свет, в проёме я увидел двух маленьких чёрненьких индусов в светлых одеждах с закатанными выше локтя рукавами. Они трудились у большого котла, от которого валил пар, вылетавший наружу. Один помешивал что-то в котле большим половником. Когда кто-то подходил к окошку, он зачерпывал из котла порцию и наливал в протянутую чашку.

– Пойдём, – сказала Лори. – Они меня знают, удастся попробовать. Вообще-то здесь пьют чай только водители, и только из Индии и Пакистана.

Мы вышли из машины, прошли несколько шагов, и Лори попросила меня подождать. В сквере и вокруг было так тихо… Все говорили каким-то общим шёпотом. Было ясно, что люди отдыхают, что шуметь или даже быстро двигаться – неправильно. У всех собравшихся были спокойные и от этого осмысленные и почти величественные лица. Лори заглянула в дверь вагончика, ей радостно закивали, она что-то сказала и, не подходя к окошку, через мгновение, получила в руки две дымящиеся чашки. С ними она вернулась ко мне. Я взял горячую чашку двумя руками, вдохнул пар и почувствовал запах имбиря… В чашке была совсем белая жидкость, показавшаяся мне густой.

Первый же глоток произвёл на меня сильное впечатление. Я не ожидал, что чай может быть такого вкуса. Он был сладким, тягучим, пряным, острым и мягким одновременно. В этом вкусе было что-то древнее, настраивающее на спокойное и умиротворённое восприятие мира, и бодряще-пробуждающее одновременно.

– Ну как? – спросила Лори.

– Удивительно, – ответил я.

– Это правильная оценка, – сказала она и усмехнулась. – Допивай и возьми мой. Я знаю, что это вкусно, но я не люблю чай. Сейчас вернёмся домой, и я выпью немного хереса. Допивай, допивай, Юджин. Неудобно здесь долго оставаться. Сейчас это их место.

Лори точно испытывала какие-то особые чувства к индусам. В первый же день моего проживания у неё она мне сказала, что консьержу непременно надо давать десять-двадцать пенни, когда он открывает дверь. Не важно, пришёл я или ухожу. А консьерж всегда опережал меня, всегда мне улыбался и, казалось, совершенно искренне был рад гораздо больше, когда я возвращался, чем когда уходил.

Мы вернулись домой притихшие. Все мои ощущения одиночества и потерянности в этом городе улетучились. Этих усталых таксистов и этот чай я не ощущал чужими, а совсем даже наоборот. Дома Лори принесла к дивану початую бутылку хереса, налила понемногу, мы чокнулись без каких-либо слов, выпили, Лори достала сигарету, поразмыслила и положила её обратно в пачку.

– Спасибо, Юджин. Мы с Джейн встречаемся редко. И если бы не ты, мы бы так не веселились. Обязательно поругались бы. Ты уж завтра постарайся сыграть хорошо. «Дейли телеграф» – это, конечно, замечательно, но Джейн угодить гораздо сложнее. Я хочу, чтобы у неё не было шансов ни для одного упрёка. Постарайся. Мне это важно. А теперь – спать. Тебе нужно выспаться, – сказала она, но увидела, что я продолжаю сидеть. – Я сказала, надо спать, молодой человек! Спокойной ночи. У вас завтра очень ответственный день. К вам завтра на спектакль идёт старая одинокая сумасшедшая Джейн. Моя подруга, которую я очень люблю. Юджин, иди в постель, а я ещё посижу, – сказала она и достала сигарету.

Я безоговорочно исполнил её приказ.

13 января

Лори покупала мне молоко для чая. В Англии всё имеет какие-то другие, непривычные нам формы, вкус, содержание. Чего стоит только их правостороннее движение! Очень многим предметам я удивлялся. Я уж не говорю про английские меры длины и веса. Молоко, которое покупала Лори, было нормальным молоком. Вот только коробка была ужасно странная. Она была какой-то высокой и узкой. Неудобной. Она не помещалась на полке в холодильнике, была неустойчива и совсем не похожа на коробку молока. Я не особенно много пил чая, тем более с молоком, но чтобы молоко не прокисало, я его выпивал. Выпивал с удовольствием.

И вот в одно утро я проснулся, в квартире было тихо, Лори, как всегда, уже куда-то ушла. Я отправился на кухню поставить кипятиться воду и заглянул в холодильник, который был совершенно пуст и работал только из-за коробки с молоком. Когда я открыл дверцу, с неё на пол закапало молоко. Лори купила утром молоко и для чего-то вскрыла пакет. Вскрывала она его ножницами или ножом и, видимо, трясущимися руками слегка поранила угол пакета чуть ниже середины. Из этого маленького пореза сочилось молоко. Я быстренько нашёл небольшую миску, вымыл её, протёр и поставил пакет молока в неё, чтобы вытекшим молоком всё-таки можно было воспользоваться. Ещё я вымыл и протёр холодильник, стёр молоко с пола. К дверце холодильника я приклеил маленькую записку, в которой написал, мол, Лори, с молоком была проблема, но я её устранил. Ещё я попросил молоко из миски не выливать, так как безо всяких выпью его или добавлю в чай. Вскоре я ушёл из дома, вечером был спектакль, я посидел в пабе и вернулся во втором часу ночи. Лори сидела на своём привычном месте, курила и пила херес.

Как только я вошёл, она пригласила меня подойти, я подошёл, увидел перед Лори на столике пепельницу, в которой было много окурков. Обычная бутылка хереса была ополовинена. Лори явно захмелела. Она поднялась навстречу и сразу же спросила:

– Юджин, что ты хотел сказать этой своей запиской?

Я пожал плечами и развёл руками.

– Это не ответ, – сказала она и самую малость покачнулась. – Уж не хотел ли ты сказать мне, что я небрежно обращаюсь… – тут она задумалась, с чем же именно она небрежно обращается, – …что я плохо о тебе забочусь и предоставляю плохие условия?

– Господи, Лори! – вырвалось у меня. – Я ничего подобного даже в мыслях не имел! Мне очень у тебя нравится! И я просто проинформировал тебя о том, что произошло.

– Ты мог вылить это молоко и выбросить упаковку, а я купила бы новое. Зачем понадобилось столько сложных действий ради простого молока?

– Ло-о-о-ри! – сказал я и снова развёл руками. – Как же можно выливать молоко?! Если б мои бабушка с дедушкой увидели, как я выливаю молоко в раковину или в туалет, они бы прокляли меня! – сказал я и заулыбался.

Лори отступила на полшага назад, прищурилась и буквально просверлила меня взглядом насквозь. Так она смотрела на меня секунд семь-восемь. А потом шагнула ко мне, приблизила своё лицо к моему почти вплотную, подняла вверх указательный палец правой руки и потрясла им.

– Гитлер был сумасшедшим, когда напал на Россию! – резко сказала она, развернулась и ушла восвояси.

Как я уже говорил, обычно, если я возвращался домой далеко за полночь, Лори, скорее всего, спала. Во всяком случае, дверь на её половину была заперта и оттуда не доносилось никаких звуков. Она всего несколько раз дожидалась моего возвращения, много курила в ожидании и всегда к этому времени была уже пьяненькой. Первый случай был после прочтения «Дейли телеграф», второй только что мной описан, а в третий раз она меня дождалась уже ближе к моему отъезду.

Я пришёл совсем поздно. Тогда я познакомился с Ильёй Лагутенко, который снимал в Лондоне довольно скромный домик в районе, где проживало много выходцев из Прибалтийских стран. Он очень интересно показал мне Лондон. Без него бы я многого не узнал и не смог бы сделать нескольких выгодных покупок. Он свозил меня к морю в Брайтон. Ему там очень нравилось, и он мог с блеском показать то, что ему было дорого или хотя бы приятно.

В тот вечер у меня не было спектакля, и я засиделся у Ильи. Лори сидела на диване как-то склонившись и облокотившись на подлокотник. Верхний свет она погасила и сидела при свечах. На ней была нарядная блузка с бантом и длинная узкая юбка. Когда я зашёл, она не поздоровалась, продолжая молча сидеть и водить глазами по сторонам. Я без приглашения подошёл и присел напротив. На столике стояло два бокала. Один был пуст. Сначала я подумал, что кто-то приходил к ней, они посидели и выпили. Но Лори наклонилась, взяла бутылку и налила мне хереса в пустой бокал.

– И всё-таки ты заставляешь себя ждать, – сказала она тихим, лирическим голосом.

– Лори, я не знал, что ты меня ждёшь. Если бы знал, я бы уже давно был дома.

– Об этом надо было догадаться, – сказала она и повела взглядом поверх меня.

Некоторое время мы сидели молча. Вдруг она сморщилась, достала платок, всхлипнула, утёрла слёзы и высморкалась.

– Что-то произошло? Была нужна моя помощь? – спросил я.

– Да, была нужна! – сказала Лори после небольшой паузы. – Мне пришлось одной пойти в кино. Я смотрела фильм «Гладиатор»… – Она сделала длинную паузу. – Какой мужчина! Какой мужчина! Кстати, британский актёр… Даже удивительно! Какой мужчина! Юджин, он совсем некрасивый (она употребила слово «ugly»), он не моего типа, но какой! – И она покачала головой. – Юджин!.. Его убили! – И она заплакала в голос, сильно вздрагивая и громко всхлипывая.

Мы тогда допили с ней бутылку, почти не разговаривали, а она время от времени снова принималась плакать.

За два дня до моего отъезда Лори пригласила меня в музей на её вкус. Мы съездили и осмотрели чайный клипер «Кати Сарк». Она сказала, что давно хотела побывать на этом корабле-музее, но всё не было настоящего повода. Я оказался вполне настоящим. После музея мы немножко погуляли, замёрзли, зашли выпить кофе, но выпили пива, а потом ещё немного бренди, но она вдруг о чём-то вспомнила и куда-то заторопилась.

На самый последний мой спектакль Лори пришла во второй раз, сама купив билет. Её приход был неожиданностью и для её дочери Сары. А после спектакля она ко мне не подошла и потом тоже ничего не сказала.

По всему было видно, что у Лори с Сарой натянутые отношения или даже почти никаких. Спустя дней десять моего пребывания в Лондоне Сара сказала мне в театре, что удивляется тому, как хорошо её мать ко мне относится. По её удивлению я понял, что так Лори мало к кому относилась. И то, что она вообще хорошо к кому-то относится, явно вызывало удивление у её дочери.

В самый последний вечер тех моих гастролей и моего пребывания в квартире Лори в доме на Мейда-Вейл я никуда из дому не ходил. Я собирал и упаковывал купленные подарки и вещи, разбирал бумаги и очень сильно хотел домой, к своим… Мобильного телефона у меня тогда не было. Звонить для меня было дороговато, и я это делал далеко не ежедневно.

В тот день Лори после полудня вновь потребовала от пришедшего Мюррея, чтобы он починил наконец ту дверь, потому что у неё для него было ещё много работы. Часа в четыре она попросила меня по возможности не строить планов на вечер и остаться дома, потому что она хотела угостить меня ужином. Я сказал, что у меня никаких планов нет, а она, в свою очередь, заверила меня, что еда будет не индийская.

Я был заинтригован. Я решил, что Лори хочет что-то сама приготовить. Но представить её что-то стряпающей на кухне или у плиты с поварёшкой в руке я не мог. Мне хотелось это видеть. Про себя я твёрдо решил, что даже если она приготовит змею или жабу, при этом пересолит её и блюдо подгорит, я всё равно это съем, потому что, скорее всего, Лори готовит не чаще, чем раз в десятилетие. Но она как будто прочитала мои мысли.

– И ещё, Юджин, не бойся, сама я готовить не буду. После того как я осталась одна, раз и навсегда решила, что больше к плите не подойду. Готовить себе – это как-то… – она задумалась, – …совсем грустно. Я заказала еду из одного итальянского ресторана.

К вечеру Лори элегантно и даже почти строго оделась в серое платье с большим белым кружевным воротником. Я попытался соответствовать. Благо я купил несколько очень хороших английских белых рубашек. Еду привезли около восьми вечера. Лори прогнала меня, чтобы я не видел, как она накрывает на стол. Видимо, тот, кто доставил еду, помог ей и с сервировкой. Из дальнего угла был выдвинут тяжёлый стол, откуда-то появились два высоких стула, скатерть, свечи, очень красивые тарелки и приборы. На кухне всего этого не было. Всё это она принесла со своих закрытых территорий. И всё это говорило о какой-то её прежней и, видимо, безвозвратно ушедшей жизни. Она позвала меня, когда всё уже было на столе, вручила мне старый штопор и распорядилась открыть вино. Мы выпили две бутылки, съели всё без остатка, было вкусно, я только не очень помню, что именно. Потом мы перешли на диваны, Лори открыла бутылку превосходного виски, и мы какое-то время попивали его, говоря о том и о сём, чего я также не могу припомнить.

А ещё я не могу припомнить, как наш разговор вырулил на рассказ Лори о том, как она жила до того, как осталась одна. Не могу вспомнить и стилистических особенностей этого рассказа. Я просто перескажу то, что рассказала мне Лори. А рассказала она следующее.

В двадцать три года она в первый раз вышла замуж за довольно взрослого и очень хорошего человека, который работал в министерстве, связанном с гражданским мореплаванием. С ним она много путешествовала, посмотрела мир. У неё родилась дочь Мария, но это не мешало ей путешествовать, потому что у мужа было много сестёр, которые с удовольствием брали её дочь к себе. Муж умер, когда ей было тридцать пять. Оставил неплохое состояние. Ей всегда хотелось иметь маленькое кафе, и она таковое завела где-то на севере Лондона, недалеко от Мейда-Вейл. Это было совсем маленькое кафе, в котором она управлялась в зале одна, а на кухне был повар-индус. Ей было около сорока, когда в кафе повадился ходить молодой адвокат. Он приходил почти каждый день, кроме выходных. Заходил в обед и после работы. Лори сказала, что скоро поняла, что этот юрист приходит не потому, что ему так нравятся её сандвичи и кофе…

По рассказам Лори, она всегда была некрасивой, худой, костлявой. Но лет в тринадцать у неё начала расти грудь и выросла до очень больших размеров относительно её худой и вытянутой фигуры. По этой причине у неё всегда было больше парней, чем у смазливых и плоских подруг.

Тот адвокат через какое-то время стал проявлять знаки внимания, был очень робок и, видимо, сильно влюблён, хотя разница в возрасте у них была больше десяти лет.

– Я понимала, что сошла с ума, – говорила Лори, – но, когда он подарил мне кольцо и предложил выйти за него замуж, я согласилась. Юджин, я знала, что будет плохо, но согласилась! Правда, я представить себе не могла, насколько плохо мне будет.

Вскоре у них родилась Сара, а прожили они вместе пятнадцать лет. К тому времени Мария, старшая дочь, давно вышла замуж и жила где-то в Уэльсе, в прекрасном городке, в очень хорошем доме с красивым садом. Мужу Лори и Саре нравилось ездить в гости к Марии. Муж Марии почти всё время был в отъезде. Он был строителем и строил что-то в Китае.

– Это было на Новый год, Юджин, – медленно, глядя куда-то вверх, говорила Лори, затягиваясь сигаретой. – Здесь, в этой квартире, у меня было очень красиво. Я купила прекрасную ёлку, а на Рождество он (она ни разу не назвала бывшего мужа по имени) подарил мне шубу. Красивую лёгкую шубу. Я была такой счастливой… А первого января он объявил мне, что уходит от меня к моей дочери Марии. В один день я лишилась мужа и детей, – после небольшой паузы сказала она. – Сара была на его стороне. Он, в отличие от меня, всегда был ласковым. – И она замолчала.

Мы долго сидели молча.

– Знаешь, Лори, – сказал я, не в силах больше молчать, – если бы я просто записал твою историю и по ней сняли бы кино, никто бы никогда не поверил, что такое было на самом деле. Все бы сказали: ну вы намудрили, надо немножко сдерживать свои фантазии!

Мой самолёт из Лондона был в десять утра. Выезжать нужно было сильно заранее. Лори сказала, что разбудит меня в шесть тридцать и сама закажет кэб. Она никогда не предлагала мне ничего подобного и никогда меня не будила. Тогда я долго не мог уснуть и забылся коротким и крепким сном уже под утро. Разбудила меня Лори громким стуком в дверь:

– Вставайте, сэр!

Пока я умывался, Лори приготовила чай, который мы вместе выпили прямо на кухне. Она была одета в чёрный свитер и серые брюки. Вся строгая, прямая, с острым, большим бюстом. Лицо её было бледным, а голова иногда слегка подрагивала, руки тоже. Ровно в семь раздался телефонный звонок, сообщили, что кэб на месте.

– Юджин, не возражай, кэб до Хитроу я тебе оплачу.

– Это лишнее, – сказал я, – театр оплачивает такси до аэропорта.

– Вот и прекрасно! – сказала она. – У тебя что, много лишних денег? Купи хорошую бутылку на эти деньги и выпей её с друзьями за меня.

– Но это как-то… – промямлил я.

– Не надо спорить! – оборвала она.

Она вызвала консьержа-индуса, чтобы он помог мне с вещами.

– Помоги сэру отнести его багаж в машину, – царственным голосом сказала Лори.

Мы спустились вниз втроём. Перед тем как я покинул Клайв корт, Лори взяла одну сумку у консьержа и сказала ему:

– Открой сэру дверь!

Когда мы уложили все мои сумки и пакеты в багажник кэба, Лори протянула консьержу пять фунтов. Она молчала, губы её были стиснуты, и она не смотрела на меня. Мы коротко обнялись, она пожелала хорошей дороги, я уже сел в машину, как вдруг опомнился.

– Лори, как я мог забыть! У меня же нет номера твоего телефона, – быстро проговорил я.

Я действительно ни разу ей не звонил и не знал её номера.

– А зачем? – спросила она. – Адрес ты знаешь.

– Ну как же? – удивился я. – Не думаю, что я часто буду бывать в Лондоне. Пишу я по-английски плохо, а так смогу позвонить, поздравить с днём рождения королевы, – усмехнулся я.

– Ну разве что с днём рождения королевы, – улыбнулась она, медленно повернулась к водителю и попросила у него листок бумаги и ручку. Тот выдернул листок из какого-то блокнота, достал откуда-то ручку и протянул их Лори. Она взяла листок, положила его на капот, а я, высунувшись в открытую дверцу, за ней наблюдал. Медленно, дрожащей рукой она крупно вывела цифры, а ниже написала мелкими буквами: «Лори». Отдала водителю ручку, сложила листок пополам и протянула мне.

Я не мог сразу дотянуться до руки с листочком, а Лори не сделала шага вперёд и руку мне навстречу не протянула. Она замерла. И в тот момент, когда я едва не коснулся того самого листка, мои пальцы до него почти дотронулись… она вдруг скомкала листок, зажала в кулаке, а кулак прижала к груди. Я удивлённо смотрел на Лори, а она наклонила голову, заглянула мне в глаза и сказала:

– Юджин. Я не люблю ждать, – и, развернувшись, твёрдой походкой зашагала к дому. Лори ни разу не оглянулась, даже закрывая за собой дверь.

А я несколько раз тихо плакал по дороге в аэропорт.

С тех пор я был пару раз в Лондоне. И даже приходил на Мэйда-Вейл и подходил к подъезду Лори… Но потоптался там и не решился ни зайти, ни поинтересоваться у консьержа, как поживает моя старая знакомая. Я понял, что не хочу узнать о ней что-нибудь трагическое. А она вряд ли простит мне, появись я без предупреждения. И если её болезнь прогрессировала за те годы, пока мы не виделись, если она сильно постарела, не знаю, хотела бы она сама, чтобы я её такую увидел. Да и хочу ли я увидеть её такой?..

Постоял я тогда у знакомой двери и ушёл, решив сохранить её образ в неизменном виде на всю оставшуюся мне жизнь.

16 января

В прошлом году в это время мне не удалось взять тайм-аут для письменных работ. Я вынужден был отправиться в премьерное путешествие с фильмом «Сатисфакция» по всей стране. Фильм не собрал тогда больших касс. Директора многих кинотеатров затолкали его в будние дни на утренние сеансы или, наоборот, поставили на поздние часы. Но всё-таки довольно много людей посмотрели его в кинотеатрах. А мне пришлось потратить на это драгоценное зимнее время, которое обычно уходило на написание новых литературных текстов.

Забавно, что на сегодняшний день фильм посмотрели очень много людей. Ясное дело, что они скачали его из интернета. Многим рекомендовали друзья, которые тоже качали, качали, качали… Фильм людям полюбился. Я постоянно получаю за него всё новые и новые благодарности. Уже и большинство кинематографистов его посмотрели и тоже теперь хвалят и благодарят. Но финансовый результат не позволил нам строить планы на будущие киноработы… А многим людям кажется, что фильм снят уже давно. Люди убеждены, что видели его впервые года три тому назад. Мне приятно. Это говорит о том, что наша картина выглядит не суетно, а так, будто уже давно сделана и давно полюбилась.

Та зимняя поездка и невозможность поработать за письменным столом дают о себе знать. Оказался сбит мой давно сложившийся график. Теперь я с большим трудом восстанавливаю писательские навыки и буквально вгрызаюсь в сложнейший текст нового спектакля. А давно обдуманные, с прописанным планом и требующие только практического написания повести пришлось отложить.

Спектакль, над которым сейчас работаю, занимает все мысли. Он во многом связан с процессом не только воспоминаний, но и обращения к эпохам, о которых я помнить не могу, поскольку в них не жил. Я пытаюсь разглядеть в сегодняшней своей и окружающей меня повседневной жизни признаки ушедших или уходящих времён, то, с чем люди моего поколения по разным причинам не хотят расставаться, и то, что совсем непонятно тем, кто младше нас на пятнадцать-двадцать лет… Я уже не говорю о детях.

Я вдруг отчётливо увидел наше время, как время жуткой диффузии, а проще сказать – путаницы между отголосками, живыми людьми, привычками, традициями и правилами двадцатого века и тем новым и остро современным, что принадлежит веку двадцать первому.

Работая над новым спектаклем, я со всей остротой чувствую, с чем неизбежно и очень скоро мы расстанемся безвозвратно. То, к чему человечество привыкло, с чем прожило столетия и даже тысячелетия, то, с чем мы родились и что воспринимали как незыблемое, в ближайшее время и ещё на нашем веку исчезнет без следа. Но я хочу говорить об этом не трагически, потому что трагедии в этом большой нет… А может, и нет никакой трагедии… А может быть, я ошибаюсь, и это грозит не просто трагедией, а серьёзной бедой. Я не знаю. И совершенно уверен – никто не знает.

Никто не знает, что придёт на смену уходящим традициям, уходящему образу жизни, меняющимся правилам и нормам поведения… Наверное поэтому, отрываясь от основной работы над текстом нового спектакля, мне так хочется заглядывать в давно прочитанные книги, перебирать в памяти большие и малые, но главное – заметные события, вспоминать лица людей, из которых, собственно, и состоит прожитое. Лица людей, которые своим присутствием, своим влиянием на мою жизнь убеждали и убеждают меня в том, что спектакль надо доделать, повести дописать, что всё это не зря…

А в Калининграде наконец-то уже пару дней лежит снег. Город похож на побеленную в один слой стену. Побеленную неровно, да и извёстки было недостаточно, зато стало свежее, а воздух стал прозрачнее. Выглядываешь в окно, и видишь, что зима. И дети рады.

Завтра начну здесь рассказ про какого-нибудь такого человека, который так же, как описанные на этих страницах В. А. и Лори, сильно связывает меня с двадцатым веком. Но то из двадцатого века, с чем расставаться не хочу, вытравливать из себя не стану, даже если кому-то покажусь несовременным и архаичным.

18 января

Вчера была техническая неполадка, и я не смог выполнить обещание и разместить здесь очередной отрывок из своих дневниковых записей. Делаю это сегодня, хотя написано вчера.

Как я уже говорил, последние пару недель мне важно вспоминать лица людей, которые не промелькнули, а были в прожитой жизни существенными событиями. От этих людей остались только записки, бумажки, небольшие подарки, какие-то крошечные осколки от прежних встреч. И вот сегодня я хочу написать о человеке, от которого тоже остался маленький документ. Этот человек – я. Документ датирован первым октября 1995 года.

Моя старшая дочь Наташа родилась в ночь с тридцатого сентября на первое октября, но фактически это случилось первого октября. После полудня я приехал в роддом. В палату к жене и дочери меня не пустили, да я и не надеялся. Тогда сразу в палату не пускали и быстро не выписывали, так было принято. Не знаю, зачем тогда приехал. Просто по-другому не мог. Чувствовал, что нужно что-то делать, действовать, хотя ничего в моей ситуации сделать не мог, потому что к окну жена ещё не могла подойти, а передавать ничего не нужно было. Но я чувствовал потребность быть рядом и действовать, не мог усидеть на месте.

Я явился в роддом, поошивался в коридоре, написал маленькую записку и передал её через ворчливую медсестру. Не помню, как её писал. Волновался тогда и не запомнил, а записка сохранилась.

Написана она на бланке «Коагулаграммы» (бланк анализа крови на свёртываемость). На обороте бланка, на чистой стороне плохой ручкой и неровными, но разборчивыми буквами написано следующее: «Я счастлив! Всем уже позвонил. Мама приедит во вторник (написал с ошибкой, через «и»). Спасибо за дочь!»

Я не знал, что записка сохранилась – вместе с бирками, которые привязывают на ручки и ножки новорождённых. Эта записка лежала среди важнейших семейных реликвий. Детских реликвий. Вместе с первыми срезанными локонами волос, молочными зубами и прочими бесценными экспонатами. И вот на днях она попала мне в руки…

Я увидел себя в тот самый день. Увидел человека, который стал отцом, но ещё этого не осознал. Какую же глупость я написал в этой записке: «Спасибо за дочь!» Каково?! Зачем я это написал? А если б родился сын, я что, не поблагодарил бы?..

Как много можно увидеть в записке! Человека, который волновался и совершенно не знал, что делать. Растерянный человек убеждает себя в своём счастье, которого ещё не понимает. Молодой мужчина, не спавший ночь. Усталый, взволнованный парень, который до утра переживал, а утром долго звонил в родильный дом и не мог дозвониться. И снова звонил, чтобы узнать, что и как. А когда узнал, что всё хорошо и что у него родилась дочь, быстро обзвонил самых близких и стремглав помчался на автобусную остановку, чтобы ехать в роддом. В записке человек, который ещё не держал своего ребёнка на руках и даже его не видел… почему-то взял и написал: «Спасибо за дочь!» Написал фразу, совершенно ему не свойственную. Расхожую фразу. Клише. Фразу, услышанную в каком-нибудь дурацком кино или песне… Написал беспомощными, большими буквами, с ошибкой. Я не помню себя таким, но вижу такого себя в этой записке, на этой бумажке, в этих буквах, в этих двух строчках.

А когда родился сын, я записок не писал. Я написал эсэмэс-сообщение. Мне позвонили ночью, сказали, что началось… А потом – что родился сын. Услышав это, я посидел один, в тишине, минут десять (мы не узнавали пол ребёнка), и написал эсэмэс-сообщение. Помню, что нашёл какие-то другие слова. Всё-таки второй ребёнок – не первый. Я нашёл нужные слова, набрал их кнопочками и отправил.

Это эсэмэс-сообщение, конечно, не сохранилось. И нет того телефона, на который оно пришло. И не сохранился тот, с которого я его отправлял. Нет самих аппаратов. Они во всех смыслах устарели. Давно исчерпан ресурс их аккумуляторов, что-то в них сломалось или они просто потерялись. Не знаю. Нет их, и всё. И слов тех нет…

А записка, написанная существенно раньше, в другом, далёком городе, на тоненьком больничном бланке, – сохранилась. И в ней много такого, что можно увидеть, разглядеть и прочесть.

Но если бы даже эсэмэс-сообщение осталось или запомнилось наизусть… И что? Нет букв, не почерка, нет бумажки! Нет того, что можно подержать в руках…

P. S.Я работаю сейчас над спектаклем, который будет называться «Прощание с бумагой». В очередной раз убеждаюсь в удивительном устройстве жизни. Как только начинаешь над чем-то работать или над чем-то углублённо размышлять, или чем-то без остатка увлекаешься, сразу же мир, окружающие люди, мелкие и большие события – всё начинает тебе помогать, подбрасывать нужный материал и убеждать в том, что ты на правильном пути ( улыбка).

20 января

В конце прошедшего года я совершил странный, кому-то покажется безрассудный, а кому-то – идиотский поступок. Про мотивы этого поступка я хотел бы рассказать, а также поделиться своим отношением к нему. Но начну издалека.

Лет семь тому назад любимый мной режиссёр Константин Худяков, картину «Успех» которого я видел много раз, знаю наизусть и думаю, что про театр никто ничего лучше не снял, не сказал, не написал… Так вот, режиссёр Худяков пригласил меня сняться в его фильме «На Верхней Масловке». Сценарий я прочёл без особого интереса. Мне предлагалось сыграть художника. Роль небольшая, и художник в этом сценарии какой-то… Такой, каким его представляют так называемые обыватели, – этакий человек не от мира сего, в растянутом свитере. Я встретился тогда с Константином Павловичем и отказался. Отказаться по телефону или озвучить свой отказ помощнице я не хотел, потому что имел дело с большим и почитаемым мной мастером. Прощаясь, я пообещал, что в следующей его работе, если он пригласит, непременно приму участие. Но приглашения не последовало.

Когда фильм вышел, я узнал, что главную роль в нём сыграла Алиса Фрейндлих. Это одна из лучших её работ. И пожалел, что отказался.

И вот в конце года, 18 или 19 декабря, точно не помню, мне позвонил Павел Худяков, то есть Павел Константинович, сын Константина Павловича, ныне известный и, можно даже сказать, самый известный наш клипмейкер. Павел – очень приятный, воспитанный и деликатный молодой человек. Он озвучил мне предложение сняться… в новом видеоклипе Тимати!!!

Каково?!

Тимати записал песню вместе с Григорием Лепсом. И Павел сказал, что им необходим для этого видео я, а снимает видео Константин Павлович, и это он хочет меня видеть у себя на съёмочной площадке.

Я стараюсь держать слово, пусть даже данное давно. И я согласился.

Не буду говорить об этой песне. Скажем так: в моей фонотеке нет песен Тимати и вряд ли появятся. Но мне вдруг захотелось пошалить. Так вот взять – и пошалить. Захотелось, чтобы эстетствующие чистоплюи протёрли глаза, не поверив им, когда увидят меня в этом видео. Захотелось дать наконец хоть один действительно существенный повод злопыхателям побрызгать слюной и желчью. А ещё захотелось один день посниматься у большого режиссёра.

К сожалению, в музыкальном видео ни Тимати, ни Григорий Лепс в кадре, как я понял, не появятся. Тогда бы шалость была настоящей ( улыбка). Константин Павлович снимал маленькое четырёхминутное кино в чистом белом пространстве. Я сыграл страдающего мужа, которому жена изменяет с Дмитрием Дюжевым. В этом есть особая ирония. В том, что это именно Дмитрий Дюжев, я усматриваю даже некий зловещий смысл ( улыбка).

Скоро это видео должно появиться на каком-то музыкальном канале. Сам я его не видел, увижу, когда появится. Но получил большое удовольствие. Съёмка проходила в хорошем павильоне, стилист подобрал мне очень правильную хорошую одежду. Весь съёмочный процесс был налажен весьма профессионально. Такой оснащённой, отлаженной и чёткой работы я не видел ни на одной съёмке из тех, в которых участвовал. Мы весь день во время перестановок света и в перерывах беседовали с Константином Павловичем. Давно не получал такого концентрированного удовольствия от беседы. Приезжал Тимати с двумя большими, абсолютно кинематографичными охранниками. Вёл себя очень деликатно, можно даже сказать, застенчиво. Обращался ко мне на «вы» и по имени-отчеству. Был искренне признателен за моё участие. Если бы я не видел его прежних видео и не слышал его песни про Сан-Тропе по французским радио и телевидению, то подумал бы, что это молодой юрист, но только диковинно одетый.

А ещё я согласился, потому что я, чёрт возьми, люблю сниматься в кино, но за последние два года мне практически не поступало предложений. Была пара предложений сняться в сериалах, например, сыграть доктора Ватсона в новом многосерийном фильме, который сейчас находится в процессе съёмок, но хоть предложение и было лестным, оно требовало большого количества времени, и тогда пришлось бы пожертвовать и новым спектаклем, и задуманными книгами, и намеченными гастролями. И если честно, мне не понравился сценарий.

Мне редко делают предложения сниматься в кино. Бытует мнение, что я капризный и постоянно занимаюсь отсебятиной, всё время лезу со своими предложениями и умничаю. Какая же это неправда! Режиссёры, которые меня снимали, а это в основном хорошие режиссёры, большие, подтвердят, что более дисциплинированного артиста не сыскать. Почему? А потому что для меня съёмки в кино – это такая радость! В отличие от работы над книгой или спектаклем, я не несу ответственности за конечный результат. Снимаясь в кино, я выполняю задания режиссёра, который несёт ответственность за всё. Для меня съёмки – это приключение и отдых. А ещё мне нравится выполнять задания, которые мне даёт другой художник, потому что в своей работе я выполняю только собственные задания, и безжалостно требую их исполнения.

Участвуя в съёмках видео, я как бы хотел сказать: «Ребята, посмотрите, ну какой я, к чёрту, капризный? Где я умничаю? Где спесь? Я готов сниматься! Я люблю это дело!» ( Улыбка.)

Вот такое было у меня в конце года приключение. Вот такую я допустил культурную шалость, а кто-то может подумать, что бескультурное хулиганство. В таких случаях принято говорить: «Не судите строго». А я скажу: «Думайте, что хотите». ( Улыбка.)

26 января

Пришлось оторваться и от рукописи и от семьи ради планового лечения голоса. В последнее время пришлось прийти к такой практике – после каждого затяжного гастрольного блока нужно восстанавливать голос.

Раньше всё думал, почему у врачей такие чудовищные каракули. Даже не буквы, а какая-то тайнопись. А потом понял. Когда стал много писать, аккуратный почерк, которым гордился в школе и университете, превратился во что-то совершенно другое. Я сам в своих записях часто не могу отличить букву «и» от буквы «п». Стряпаю ужасное количество ошибок, а когда-то писал аккуратно, чистенько, понятно и без ошибок. Просто, когда много пишешь, рука начинает экономить силы и даже чернила. Видимо, то же случается и с врачами, ведь им приходится ужасно много писать.

Видимо, с голосом такая же история.

Когда слушаю свои записи десятилетней давности, мне даже жалко тот безвозвратно потерянный голос. Ну ничего. Сделаю техобслуживание голоса, и на пару месяцев работы должно хватить. А со следующей недели снова вернусь к более регулярным записям.

31 января

За время, пока лечил голос, ощутил себя на настоящих каникулах. Сам себе сказал, что лечусь и больше ничего другого не делаю. То есть само лечение занимало пару часов в день, остальное время я читал, смотрел кино, сибаритствовал. И если бы рядом плескалось тёплое море, а не шёл снег, было бы полное ощущение, что я отдохнул в санатории.

Но про лечение рассказывать неинтересно, а хочется поделиться свежими впечатлениями от просмотренного кино. Давно не получал сильных впечатлений и давно не возникало неудержимого желания ими поделиться.

На днях посмотрел фильм Сергея Лобана «Шапито-шоу». Если в вашем городе этот фильм идёт в кинотеатре, если вы доверяете моему вкусу и у вас достаточно времени – непременно посмотрите эту картину именно в кинотеатре. И лучше всего смотреть фильм с компанией единомышленников, чтобы потом было с кем обсудить, посмаковать детали, фрагменты, фразы. Правда, нужно быть готовым к тому, что фильм, хоть он и разделён на две части, длится двести семь минут.

Отчаянные ребята те, кто решил устроить прокат этой картине. Не думаю, что у них есть хоть какие-то шансы иметь кассовый успех и пробиться к широкому зрителю. Всё-таки почти четырёхчасовая картина, к тому же разделённая на две части, которые нужно смотреть отдельно… Кроме Петра Мамонова – ни одного известного лица. Странное название. Неопределённый жанр… И всё равно они большие молодцы, что решили свою картину показать в кинотеатрах! Это говорит о том, что людей, которые сняли фильм и занялись его прокатом, интересует прежде всего зритель. Не фестивали, не узкие круги скучных кинолюбителей и критиков. Им важно, чтобы их увидели как можно больше соотечественников и современников. Демонстрируя свою работу на экранах кинотеатров, они берут на себя ответственность и верят как в свою картину, так и, что самое главное, в зрителя, доверяют ему. Это редчайший случай в сегодняшнем контексте, потому что у нас зрителем интересуются только в качестве поставщика денег, а то и вообще плюют на него, делая фильмы в расчёте на малые и большие кинофестивали и некий мифический европейский кинопрокат.

Посмотрите «Шапито-шоу». Это настоящее современное отечественное кино. Этот фильм в самом лучшем смысле – целомудренный. Его запросто можно смотреть с детьми старшего школьного возраста и с пожилыми людьми, которые не потеряли интереса к жизни, но у которых есть вопросы к детям и внукам.

Фильм остроумно и витиевато построен. В нём много случайных или задуманных цитат, много нежного постмодернизма. Постмодернизма не архаичного, вчерашнего, занудного, а свежего, поскольку авторами он словно открывается вновь как откровение. Тем людям, кто привык к жёсткому жанру, что-то покажется в фильме лишним или совершенно непонятным. Однако даже любители сугубо реалистического кино найдут в «Шапито-шоу» и прекрасную, ясную мелодраму, и драму, и почти триллер. А от того, как завязаны и сшиты между собой части и новеллы картины, возникает такое увлечение, что я не смог оторваться и посмотрел все двести семь минут, что называется, на одном дыхании. Хитросплетения историй и устройство фильма удерживают зрительское внимание как хороший, умный детектив.

Но главное в этой картине – герои и диалоги. Персонажи «Шапито-шоу» уже давно не становились героями отечественного кино. Я знаю таких людей, знаю, где они живут, чем занимаются, о чём говорят и чего хотят. Герои этого фильма – одинокие и растерянные люди, которые не хотят быть одинокими. Это люди, ощущающие себя некрасивыми, но в своей борьбе с одиночеством они прекрасны.

В фильме много смешного, но такого, которое делает эпизоды не просто смешными, но ещё и весёлыми. Я давно этого не видел на нашем экране! От того, что делается в наших в бесконечных чудовищных комедиях, в залах возникает смех, но от этого смеха никак не весело. А в «Шапито-шоу» есть жизнерадостность и веселье, которые возникают оттого, что фильм делали люди умные, знающие жизнь, а главное – её любящие.

У каждого героя фильма есть песня и танец. Это странные, смешные, беспомощные, трогательные танцы и песни. Когда-то, ещё в театре «Ложа», я добивался от актёров таких танцев. Я хотел, чтобы не умеющие танцевать люди танцевали, как бабушки в деревнях рисуют наивные картины, то есть рисуют на пределе своих возможностей, добиваясь красоты, уверенные в том, что их картины красивы. Я добивался от танца предела возможностей и хотел, чтобы артисты на сцене танцевали, по их мнению, красивый танец. Это, конечно, получалось очень смешно, но человек танцующий становился беззащитен, открыт и тем самым прекрасен. Я называл это общедоступной хореографией. Именно такие песни и танцы в изобилии присутствуют в фильме «Шапито-шоу». Они фильм украшают, потому что сделаны не банально, с безупречным вкусом и пониманием материала.

Кроме всего прочего это настоящее кино. Современное, непросто сделанное, с изумительными актёрскими работами. Думаю, вы даже не сможете догадаться, кто перед вами, профессиональный актёр или нет, а непрофессиональных актёров в фильме много. В конце концов, это просто интересные истории с понятными и забавными персонажами. И даже немногочисленные мерзавцы в этой картине всё равно вызывают сочувствие и чуть ли не сострадание.

Сходите в кино! Поддержите вниманием и копейкой тех, кто работает честно и для нас, то есть для зрителей. Понятное дело, «Шапито-шоу» и близко не подойдёт к цифрам, которые покажут фильмы типа «Ржевский против Наполеона» или «О чём всё ещё говорят мужчины». У этого фильма нет такого известного лица, как у Сергея Светлакова, чтобы разместить его на афишах (как у фильма «Камень»). Но если у вас будет время, сходите. Даже если вам придётся сидеть почти в пустом зале. Если там кто-то будет кроме вас, вы встретите, скорее всего, хороших людей, а это уже само по себе приятно. И очень хочется, чтобы авторы фильма почувствовали вашу (нашу) поддержку. А кого ещё поддерживать?! ( Улыбка.)

3 февраля

Не разгибаясь сижу над текстом нового спектакля. Работа движется к финалу. А значит, практически каждая строчка уже требует тщательной огранки. Не люблю заканчивать работу над тем, над чем думал больше года и над чем последние месяцы трудился. Не люблю по той причине, что всё, кажется, получилось не так… Перечитываю текст, и он мне видится то слишком длинным, то, наоборот, коротким, то сложным для понимания, то, наоборот, элементарным и банальным. Но он заканчивается.

Вырвался на несколько дней в Киев. Нужно было немножко отключиться от текста. Настолько сложна композиция будущего спектакля и так увлекательны сами детали, с которыми я работаю, что хочется о каждой детали написать отдельное произведение. В этом смысле сложно себя ограничивать. Поэтому вырвался в Киев.

Впервые увидел его заваленным снегом, с огромными сосульками, придавленным непривычным для этого города морозом. Красиво очень! Хоть снег во многих местах, а особенно во дворах, не убран, на дорогах жуткие пробки. Многие люди явно не умеют ездить по такому снегу и в такой мороз… Но Киев, как выясняется, прекрасен в любую погоду.

Попытался прогуляться в ночную стужу по центру и Андреевскому спуску. Не вышло. Одежда была калининградская, не соответствующая холодам. И ботиночки тоненькие. Короткими перебежками пробежался по улице, из одного заведения в другое. Мне захотелось ощутить и вдохнуть в себя описанный Булгаковым киевский холод, который, как отдельный герой, присутствует в его «Белой гвардии» и «Днях Турбиных». Мне этот холод представлялся чем-то выдуманным, я не мог себе представить Киев замерзающим, оцепеневшим… Но вот увидел, что действительно здесь может быть по-настоящему, по-сибирски холодно. Представил себя поручиком Мышлаевским, спешащим на огонёк, с желанием немедленно запрокинуть рюмку-другую. Что я, собственно, и сделал совсем рядом с домом Булгакова, где в эту зимнюю стужу так и виделись тени любимых персонажей.

Единственное, что сильно огорчало в Киеве, – это афиши. И афиши-то всё не киевские, а московские. Едешь по Киеву – и будто ты в Москве. Вот Стас Михайлов, вот Елена Ваенга, ещё не убрали афиши Григория Лепса. На кинотеатрах – «Ржевский против Наполеона», «Квартет И», среди белоснежного киевского благодушия страшно смотрится афиша жуткого (не страшного, а жутко плохого и бессмысленного до жути) фильма «Камень». На театрах – московские антрепризы. Плакаты калькированных и уже опробованных в России телешоу, какие-то соревнования певцов и опять же с лицом нашей Валерии… Почти затерялись среди всего этого маленькие афиши «Океана Эльзы» с симфоническим оркестром.

Создалось впечатление, что стужа пришла откуда-то со стороны нашей столицы. И принесла до боли знакомые лица замучивших нас исполнителей. Тесно этому холоду в сугубо российских пределах… Но если весна гарантированно придёт и уж точно потеплеет, то лица этих артистов, певцов, певиц и музыкантов ещё годы и годы не покинут наши улицы, в отличие от сугробов и сосулек.

А в Калининграде тоже холодно. Солнечно, морозно и непривычно тихо. Топлю печку в кабинете, из дома почти не выхожу. Самая что ни на есть рабочая обстановка. Очень надеюсь, что к тому моменту, когда мне предстоит начало гастролей, морозы отступят и можно будет отправиться в Питер и Краснодарский край в пальто и шляпе.

7 февраля

Закончил работу над текстом нового спектакля, который будет называться «Прощание с бумагой». Не рассчитывал, что так быстро удастся справиться с этой непростой и казавшейся в начале работы абсолютно непредсказуемой темой. Я закончил её поздно вечером и даже не поверил тому, что поставил точку.

У меня всегда есть ощущение, что рассказ, повесть, роман или пьеса заканчиваются сами. Начинаю писать их я, а заканчиваются они сами. И всегда это происходит хоть и ожидаемо, но неожиданно. В пятницу я работал весь день и думал, что буду работать чуть ли не до утра. А текст – раз – и закончился… Я не смог усидеть дома. То, что произошло, было и радостно, и тревожно, и непостижимо… Нашёл по телефону кого-то из друзей и куда-то помчался. В общем, шампанского выпили мы много.

Сейчас разбираю и редактирую рукописные листы. Диктую чистовой вариант. И совсем не могу и не хочу отрываться от этой работы. Ужасно не люблю окончание длительного рабочего процесса, после которого возникает пустота и растерянность, непонимание, к чему приложить нерастраченные силы.

В Калининграде, как во всей Европе да и в большей части России-матушки, стоят морозы. Из печных труб целыми днями идёт дым. В двухэтажных районах города пахнет сажей и стужей. Не люблю морозы в Калининграде. Не идут они этому городу. Не свойственны они ему.

А мне каждый день по нескольку раз звонят журналисты. Из редакций разных каналов зовут в какие-то программы обсуждать предвыборные темы. Интересуются, что я буду делать 4 марта и пошёл бы я на митинги или нет. Что я думаю о человеке по фамилии Навальный. Как я отношусь к тому или иному. Я отвечаю, что никак к нему не отношусь и про многие события не знаю. Мне не верят, полагают, что я чего-то опасаюсь.

Мне даже неловко за полное отсутствие в эти сегодняшние холодные, зимние дни всякого желания оторваться от работы, которую делаю. У меня давно не было возможности вдумчиво и отрешённо погрузиться в интересующую меня тему. Мне хочется в какие-то моменты даже оправдаться: мол, у меня есть и гражданская позиция, и мнение, и я его никогда не скрывал… Но я не могу оторваться от работы, которую за меня никто не сделает. Если бы не было этой работы и если бы я был в Москве, разумеется, пошёл бы туда, где на митинге выступала Улицкая. Но я в Калининграде, я весь в архивных статьях, в высказываниях о бумаге, которые по моей просьбе собирала от многих из вас Ирина Юткина… Я весь в собственных заметках, которые накапливались в течение более чем года, весь в новом спектакле, который выйдет в сентябре. И мне сейчас, в эти февральские морозы, кажется, что сентябрь буквально завтра. И что мне не надо отрываться от своих бумажек.

11 февраля

Вчера закончил окончательную редакцию текста будущего спектакля. Необходимо теперь от него оторваться, отложить, не думать о нём и даже на тему этого спектакля не думать… А это трудно сделать. Полтора месяца круглосуточно жил только этим. Но, благо, надо лететь в Москву… У меня сильное ощущение, будто закончился какой-то глубоководный поход и предстоит выйти из подводной лодки. Погружение было серьёзное. Можно даже сказать, отвык от людей.

Всегда трудно войти в рабочий процесс после шумных, разноцветных, калейдоскопических гастролей и погрузиться в одиночное плавание, во тьму текстов, сложно склеивающихся между собой композиционных частей, в глубины сомнений, где не часто случаются радостные находки, которые почти тут же тускнеют под новыми и новыми слоями сомнений. Но ещё сложнее выходить из всего этого на поверхность…

Однако уже с понедельника ждут приятные события. В понедельник наконец-то, чёрт возьми, состоится презентация чайного сервиза «Кают-компания». (Если кто-то не помнит, это сервиз, мною придуманный и блестяще осуществлённый художниками и мастерами Питерского Императорского фарфорового завода.) Изначально эту презентацию планировали чуть ли не в ноябре, потом в декабре… Но фарфор изобрели давным-давно, в Китае, так что куда уж спешить. Два-три месяца туда или сюда для фарфора чепуха. Хорошо, что счёт пошёл не на года…

После дня рождения опубликую новое эссе про водку. Я написал вторую часть (первая была написана ровно год назад, и её легко найти в интернете). Вторая часть называется «Водка и коллективная память». Если в первой части я рассматривал разные аспекты, но с наибольшим вниманием отнёсся к феномену связи водки с управлением временем, то во второй части занялся исключительно связью водки с памятью, ну и отчасти с беспамятством.

Ещё из приятного… Мне пообещали к концу следующей недели, то есть к моему сорокапятилетию, напечатать новую книгу дневниковых записей, которая будет называться «От жжизни к жизни». Это будет четвёртый сборник, и он получился самым объёмным и, пожалуй, самым драматичным. Предыдущие книги охватывали год записей. В свежей книге будет представлен более долгий период, а главное – этап ухода из активной блогосферы в отказ от интерактивности и обращение к тому, что есть теперь. На страницах этой книжки есть мно-о-о-го того, о чём мне самому было волнительно, а периодически и жутковато вспоминать. Перечитал уже сформированную книжку с огромным интересом. Многому удивился. Что-то хотел бы исправить, в чём-то продолжаю упорствовать. Но у книжки явно есть весьма сложный сюжет и даже довольно лихая фабула.

В Калининграде по-прежнему теплее, чем где-либо. Сегодня днём было солнечно и –4 С. Это много теплее, чем в Краснодаре и Крыму. Недалеко от дома на озере почистили снег и катаются на коньках. На фоне высоких черепичных крыш и огромных корявых деревьев всё это – абсолютно голландская живопись. Об этом я много раз писал, но не устаю повторять.

Калининградцы, конечно, ноют. Они долго стонали по поводу затяжных дождей, теперь им слишком холодно. А я не нарадуюсь. Жаль, что в Москве, куда предстоит ехать, по-прежнему морозно. В моей «подводной лодке» всё-таки уютно и тепло ( улыбка).

Десять дней буду в разъездах и делах. В первый раз в этом году снова выйду на сцену. 20 февраля выступлю в московском Доме актёра с творческим вечером. Игорь Золотовицкий стал его директором. Хочет вдохнуть в старые стены новое, живое содержание. Очень хочу ему в этом помочь, потому что дело хорошее. И планов у него в этой связи много. Да и у меня кое-какие появились. Однако об этом пока рано… Но 20-го почитаю что-нибудь из неопубликованного, расскажу что-нибудь забавное, и даже не удержусь и исполню пару фрагментов из грядущего «Прощания с бумагой».

Вот такие совершенно конкретные и весьма насыщенные дни мне предстоят. Появятся новые впечатления, что-то будет происходить. Снова будет о чём писать, а то в «подводной лодке» мало что происходит за пределами черепной коробки. Не о чем писать в дневник, да и дни друг от друга мало чем отличаются.

Я поднимаюсь из глубин. Дифферент на корму. Всплытие!

15 февраля

Ура! «От жжизни к жизни»: новая книга, ещё тёплая.

27 февраля

Надолго я выронил из рук перо… Да и неудивительно. После длительного, кропотливого и одиночного труда попал в водоворот человеческого общения. Десять дней назад мне исполнилось сорок пять, и если я этому не придал особого значения, то общественность – придала… ( улыбка). Семнадцатого февраля, после опубликования первых поздравлений в СМИ, я понял, что у меня первый в жизни юбилей. К полудню пришлось отключить телефон… Поэтому о том, что меня поздравил президент с супругой, я узнал только на следующий день, когда мне передали правительственную телеграмму. Хотел телеграммой порадовать родителей, но потерял… Жалко. Документ, между прочим!

Очень здорово отпраздновали сам день рождения. Приехали друзья-приятели из разных городов. Такая получилась география! Люди не пожалели времени и сил, добрались из Владивостока, Хабаровска, Кемерово, Краснодара, Нижнего, Калининграда, Алма-Аты… Ну и, конечно же, были Питер и Москва. Я волновался, как всегда. Читал друзьям отрывки из «Прощания с бумагой». Читал с пересохшим от волнения ртом. Друзья друзьями, день рождения днём рождения, но люди-то собрались непростые. Люди насмотренные, наслушанные, да и меня знающие давно… Но к концу чтения я уже был счастлив, чувствуя, что работал зимними ночами не зря.

В этом году Михаил Михайлович Жванецкий присутствовать не смог. Он был в своей родной Одессе с концертом. Но каково же было моё счастье, что он передал мне небольшое видеопоздравление, в котором зачитал написанный специально для меня текст. Мне хотелось бы им похвастаться, но без разрешения не могу и не должен, потому что он адресован мне. Но гордость и радость переполняют – вот уже и похвастался ( улыбка).

Поздравления всё продолжаются. Ещё доходят запоздалые открытки и посылки. Приятно. Люблю подарки.

А сегодня американская киноакадемия вручила «Оскар» фильму «Артист», и я воспринял это как ещё один подарок. Как же мне нравится эта картина!

Великолепная идея, воплощение идеи соответствует масштабу замысла. Все тонко, умно, красиво, детально и филигранно проработано, наполнено глубочайшим пониманием и знанием материала, но главное – любовью к кино. Я испытал какой-то детский восторг во время просмотра.

Конечно же, в детстве я мечтал сыграть в кино. И моя мечта осуществилась. Я снимался в семи картинах, мне посчастливилось работать с большими режиссёрами и операторами. Но, когда я смотрел фильм «Артист», я вновь испытал детскую мечту со всей уверенностью в её несбыточности. Я никогда не сыграю в таком кино, никогда не прикоснусь к такой киносказке…

Сидя в кинозале, я периодически посмеивался над собой, потому что ловил себя на мысли: «Ой, а тут бы я мог лучше сыграть… В этом шёлковом халате я смотрелся бы не хуже. Здесь можно было сделать смешнее… Ради такой роли я точно научился бы бить степ и танцевать».

Если бы посчастливилось получить такую роль, я отдал бы на неё не задумываясь несколько лет жизни. Три года точно! Но этого не случится. Никогда ( этакая печальная улыбка понимания).

Очень советую, пока фильм ещё идёт в кинотеатрах, получить максимальное удовольствие от того, что мы называем КИНО.

Послезавтра полечу на несколько дней в Норвегию, где вышла на норвежском книга «Реки». Возьму с собой старшую дочь. Содержательно проведём время. В мае прошлого года я там был, и страна поразила моё воображение. Так что лечу с радостью.

Чем больше происходит ярких событий, да ещё плотность их чрезвычайна… Чем больше переживаний, впечатлений и удивлений, случившихся за короткий период, тем труднее про них рассказывать. Трудно выделить какие-то особенные и отказаться от других. А рассказывать всё, что произошло и что пережито, ни сил, ни времени не хватит. Просто, поверьте, у меня были две недели, насыщенные счастливыми встречами, поздравлениями, словами, подарками, сюрпризами… И я устал от этого счастья. Быть счастливым без перерыва в течение более десяти дней утомительно… ( улыбка).

Не знаю, что ещё сегодня сказать. Я давно сюда не писал, а после долгого расставания всегда трудно с выбором тем.

Но хочу вас порадовать (в случае, если вам понравится). В прошлом году я написал эссе про водку, которое называлось «Из личного опыта», и подарил своему другу. Он сделал в моей жизни много добра, но он из тех немногих людей, которым очень сложно сделать подарок… Я имею в виду – материальный. В прошлом году я подарил ему эссе про водку, а в этом я написал вторую часть, которую назвал «Водка и коллективная память». Вы можете её почитать и даже послушать.

Водка и коллективная память

…Как уже утверждалось в первой части моей работы, посвященной водке, водка – это напиток, не допускающий одиночного употребления. Одиночное, или одинокое, употребление водки сообщает о человеке, который это делает, что он либо несчастен, либо имеет серьезный душевный изъян, либо совершенно не имеет друзей, либо банально страдает алкоголизмом, либо все перечисленное вместе. Нормальный человек, конечно, может в одиночку выпить другую, третью рюмку водки, но делает он это нечасто, как правило, вечером тяжёлого трудового дня и то только потому, что друзья-товарищи тоже устали и не смогли составить ему компанию. В одиночку приличный человек много водки не выпьет.

Водка самим своим рецептом, цветом, вкусом и особым влиянием на сознание, а также, как мне представляется, даже фактом и историей своего происхождения требует коллективного употребления. Водке нужна компания. Прекрасно можно выпить водки и вдвоем, но лучше втроем, просто по той причине, что вдвоем гораздо быстрее пьянеешь и сильнее напиваешься. А ещё лучше пить водку вчетвером и более. Главное, чтобы люди были близкие, говорили на одном языке и имели схожие взгляды на жизнь. А то разница взглядов на жизнь в процессе коллективного употребления водки может привести к весьма печальным, эксцентричным, стыдным и болезненным последствиям. Правда, надо отдать должное водке, она обладает, помимо прочих, и анестезирующими свойствами.

Однако самая лучшая компания для выпивания водки – это компания людей, имеющих давнее общее прошлое. Проще говоря, компания старых друзей. Но таких друзей, которые выпивают вместе нечасто. Часто выпивающие вместе друзья склонны к упрощению, деромантизации этого процесса. Или же они стараются разнообразить этот процесс, находя для выпивания все новые и новые места, или пытаются разбавить свою компанию женщинами, или используют другие приёмы. То есть они пытаются внести разнообразие в выпивание водки за счёт внешних обстоятельств и факторов. А водке всего этого не нужно. Водке прежде всего необходима компания, только компания и непременное, содержательное общение в процессе её употребления. Так что три-семь давно не видевших друг друга старинных товарищей – это идеальный коллектив для водки как таковой.

Почему? А потому что водка самым удивительным образом связана с человеческой памятью и с процессом воспоминаний. Водка может в нужный момент запустить механизм памяти и позволить добраться до таких сокровенных пластов и залежей былого, до которых в повседневной жизни, без компании друзей и без водки мы и близко не добираемся, полагая, что забыли всё напрочь, не помним деталей своей собственной истории, погрязли в быту, работе и суете. Но выпитая с давними друзьями водка останавливает время, выдёргивает нас из повседневности и с невероятной лёгкостью вскрывает память слой за слоем. Она отправляет нас в прошлое, отключая при этом память о том, что на самом деле сегодня пить никак нельзя, а, наоборот, надо домой, а по дороге непременно нужно купить то-то и то-то, а завтра с утра важная встреча, к которой следует ещё сегодня перед сном тщательно подготовиться и т. д. и т. п. Водка управляет памятью так, как ничто ею не руководит. Но необходима компания!

Компания, в которой все пьют водку, и именно водку. Это важнейшее и непременное условие.

Посудите сами… Собралась компания друзей. На стол ставятся закуски. Селёдочка с лучком и отварной картошечкой, пусть картошечка холодная, пусть чуть посиневшая, но нарезана она рукой старинного друга. Кто-то покромсал колбаски. Нашлись огурчики-помидорчики. Из давеча сваренного супа извлекли кусок телятины и порубили его ломтями. Кто-то из друзей прилетел с Востока – и вот на столе какая-то рыба, которую непременно везут с Востока. Сибирский друг привёз солёных скользких груздей и вяленой оленины. Открыли какие-то консервы. Толстыми, неровными кусками порезан свежий серый хлебушек… Всё это загромождает стол. Все шумят, хохочут. Полный рот слюны у всех. И вот ставятся на стол разнокалиберные рюмки. И вот уже извлекается из холодильника первая бутылка водки. Её, запотевшую, моментально открывают. И вот самый опытный и надёжный друг начинает разливать… И вдруг кто-то в компании говорит: «Ребята, а я выпью виски. Лёд в этом доме найдётся?»

И всё!!! Компания тут же раскалывается. Потому что следом кто-нибудь непременно скажет: «Тогда я, пожалуй, коньячку. У меня с собой есть. Ещё кто-нибудь будет?» А кто-то уже с рюмкой в руке опомнится и промямлит: «Ой, ребята, я вообще-то водку давно уже не пью. Я бы винца… Красного… Ну или белого…»

Дружеская встреча тут же заканчивается, не начавшись. В итоге всем станет ясно, что зря собирались, зря летели и везли рыбу с Востока, зря солили грузди в Сибири, зря поддерживали отношения столько лет. Останется у всех от этой встречи только неприятный осадок. И на следующую уже недостанет желания, сил и вследствие всего этого – времени. Решат собравшиеся друг про друга, что старые друзья зажрались или окуклились в своей повседневности, постарели, стали сильно деловыми, потеряли кураж, забыли былую дружбу, предали идеалы юности, попали под каблук и обабились, слишком заботятся о своём драгоценном здоровье и т. п. Сойдёт на нет старинная дружба. А произойдёт это только потому, что не случится того, ради чего, собственно, и собирались за столом давние товарищи. Не случится общего погружения в воспоминания. Не случится прогулки в былое…

Но если удастся первый дружный и единый тост, и рюмки с водкой будут запрокинуты, и каждый закусит тем, чем счёл нужным… А вскоре, то есть очень вскоре, будут второй и третий тосты… Неизбежно в какой-то момент за дружеским столом прозвучит магический вопрос, а точнее, сакраментальная фраза, произнесённая кем-то одним, но готовая слететь с уст каждого… Неожиданно в застольном шуме возникнет пауза и кто-то скажет: «А помните?..»

И вспоминаются имена и прозвища учителей, даже такие диковинные, как Алевтина Георгиевна или Эльва Филаретовна. Вспомнится одноклассница, в которую в девятом классе были все как по команде влюблены, и возникнет за дружеским столом в очередной раз спор о том, кто с ней был первый, а кто второй… Вспомнится та музыка, которую мы слушали в юности, и наперебой зазвучат имена музыкантов, названия альбомов и песен «Пинк Флойд», «Дип Перпл» и «Куин». Будет выпит тост за упокой души Фредди Меркури. Какое-то мгновение друзья засомневаются, чокаться им по этому поводу или нет. А потом чокнутся, и пойдёт всё дальше.

Без обид и злобы будет говориться: «А ведь ты, сука, меня тогда подвёл, помнишь?» или: «Братцы, помните, а ведь это он нас тогда всех сдал! Мы ещё гадали, кто это сделал… Ну, чё ты рожу отворачиваешь? Так оно и было!» Потом выпьют и обнимутся говоривший и тот, о ком шла речь.

А между сослуживцами вспомнятся имена и фамилии самых злых и лютых прапорщиков и старшин, которых когда-то хотелось убить. Тут же прозвучат их имена, чуть ли не с теплотой и нежностью, и даже будет выпито за их здоровье.

Прошлое возникнет за дружеским столом только в самом тёплом и светлом виде. Тост за тостом границы воспоминаний будут раздвигаться и почти исчезнут. И наступит та радость, которая переполняет людей за столом. И пьяные мужики, исполненные этой радостью, полезут обниматься и пускать пьяные слёзы от открывшейся им картины собственной прожитой жизни. А жизнь эта, как выяснится под водочку, не такая уж серая и заурядная, а совсем наоборот – яркая, большая, и в ней уже так много всего значительного было! И друзья – прекрасные люди! И есть чем гордиться!

И ещё водка даёт возможность хоть ненадолго забыть о финансовом и социальном неравенстве…

Если встретились давние друзья, которых жизнь поразбросала, да ещё у них очень разные жизненные достижения, только водка, вернув их в прошлое, сможет всех снова уравнять и примирить, хотя бы на время. Если же пить виски, коньяки, вина или ароматный ром, все финансово-социальные различия между друзьями только усилятся и обострятся.

Например, если какой-нибудь выбившийся в большие чиновники или в крупные капиталовладельцы бывший троечник в компании пожелает пить принесённый с собой виски или коньяк, то какой-нибудь бывший отличник, а ныне не всегда в меру пьющий зав. отделением горбольницы где-то в Поволжье, непременно скажет: «Ну конечно! Когда-то за гаражами портвейн «три топора» пил и считал за счастье, а теперь с друзьями водки не может выпить! Понима-а-а-аю! Какая теперь водка! Водки ХО не бывает!»

Или давно эмигрировавшему куда-нибудь в Швейцарию старому приятелю, пожелавшему выпить вина, скажет приехавший из Сургута нефтяник: «Да-а-а! Потерял ты совесть на чужбине! На человека перестал быть похож! Забыл, откуда родом? Водочка тебе, значит, не по нутру! Да я вообще с ним пить не буду, ребята! Я этого винища могу какого хочешь купить и сколько хочешь! Понял?! Дело-то не в этом! Ты кого из себя тут корчишь, Серёга?!»

А если все без исключения станут пить водку, то в разгар этого застолья врач из Поволжья или нефтяник из Сургута подумает про своих давних друзей: «Смотри-ка, нормальный мужик из него получился! Простой. Не зажрался. Ничё из себя не строит. Зря я про него плохо думал. Был нормальным пацаном, таким и остался, несмотря ни на что». А чиновник, или крупный финансист, или давно покинувший Родину эмигрант подумает: «Как хорошо, что решился с ними встретиться! Какие славные они! Ни капли зависти в них. Ни пролетарской спеси, ни злобы. Всё-таки старые друзья – это старые друзья. Надо бы чаще встречаться! Хорошо, легко с ними!»

Однако из такой компании, в которой коллективными усилиями и при помощи водки был запущен механизм общих воспоминаний, нельзя уходить, невозможно покидать процесс, когда он в разгаре. Нужно держаться до конца. И тут уж кому на сколько хватит сил. Это совершенно не важно. Главное – держаться до конца! В дружеском кругу не стыдно уснуть рано и за столом. Но можно и не засыпать. Есть те, которым пить уже хватит, но спать они не намерены. Это не страшно. Друзья, те, кто меньше устал или у кого с водкой более тёплые отношения, всегда увидят и поймут, что кто-то дошёл до той точки, после которой он уже не может участвовать в коллективном процессе воспоминаний. Они позаботятся. Они присмотрят. Они не дадут другу ударить в грязь лицом.

Обычно такие дружеские застолья заканчиваются тем, что остаются в сознании два самых стойких друга, и где-нибудь на кухне они ещё долго сидят, периодически обнимаясь и звякая рюмками, и все бормочут тихонько что-то, уходя в такие дебри прошлых лет, что и самим неведомо, куда они забрели.

Так вот, нельзя покидать дружеское застолье, вдруг вспомнив о каких-нибудь нынешних обстоятельствах или некой ответственности. Покидание дружеской компании, в которой водка раскрыла двери прошлого и запустила воспоминания, чревато последствиями. Покинуть-то компанию можно, но запущенный процесс остановить нельзя! Если же кто-то покинул застолье, покинул друзей, недопил, недоговорил, недослушал, недовспоминал до предела своих возможностей, то, оставшись один, он почувствует страшное одиночество. Один на один с воспоминаниями, да ещё пьяный, но не до нужного уровня… Это добром не заканчивается.

И вот, оставшись один, такой отщепенец, да ещё в состоянии взбудораженной и разбуженной памяти о прожитом, вдруг ощутит себя несчастным и брошенным. Что тогда ему делать? Что он почти наверняка сделает? А он начнет извлекать из памяти имена и лица, а из памяти телефона чудом сохранившиеся номера своих «бывших». То есть бывших подруг, знакомых или коллег женского пола, с которыми были или могли быть, но не случились, большие или малые, серьёзные или случайные, романы, приключения или интрижки. И начнёт этот немного недопивший водки, недообнятый друзьями и ими же недослушанный мужчина набирать все эти найденные номера среди ночи. Набирать на удачу. И той, которая всё же поднимет трубку и не скажет ему, что он сошёл с ума, что он мог разбудить мужа и детей, что шёл бы он с такими ночными звонками к чёрту… Той, которая решится его выслушать, он признается в вечной и непроходящей любви, обольёт телефон слезами, сообщит, что он всё-всё помнит и что страшно одинок. При этом он действительно вспомнит пару самых трогательных и нежных эпизодов того романа или приключения. Вспомнит – и сам подивится тому, что, оказывается, не забыл такие подробности.

Одним из удивительных свойств водки в смысле её влияния на память является способность наутро отключить все ночные воспоминания и даже стереть из памяти само ночное застолье.

На следующий день выпитая ночью водка как бы очищает сознание от ненужных подробностей. Ты не можешь вспомнить, почему на тебе чужие ботинки, отчего болит правый бок и откуда в карманах брюк столько бумажек с чьими-то номерами телефонов и совершенно незнакомыми именами. У просыпающихся рядом друзей возникают подобные же вопросы, но по другим поводам. И у всех – только обрывки воспоминаний.

Но, несмотря на ужас в голове и во рту, друзья начинают склеивать и сшивать эти обрывки. Постепенно из этих лоскутков как-то воспроизводится картина прошедшей ночи. Потом коллективными усилиями более-менее восстанавливается хронология событий. Как правило, процесс восстановления картины вчерашней вечеринки становится увлекательнее и забавнее самой вечеринки.

Чаще всего такие воспоминания о прошедшем застолье легко переходят в новое застолье для наиболее стойких и безответственных товарищей. А просто кто-то из старых друзей, пока остальные просыпались, приходили в себя и вспоминали всякую ерунду, уже раньше остальных встал и пошёл за водкой.

Специалисты и профессионалы утверждают, что главным ингредиентом и важнейшей составляющей любой уважающей себя водки является вода. Именно вода отличает одну водку от другой. Разные технологические и рецептурные тонкости и секреты, разумеется, имеют большое значение. Но вода – это самое главное! Так говорят специалисты.

А учёные утверждают, что вода содержит и хранит в себе память всей планеты. Только пока не найден способ извлечь эту информацию из воды, которая помнит не только динозавров, но и хранит непостижимые человеческим сознанием временные пласты.

Возможно, поэтому, если переборщить с водочкой, не остановиться вовремя, не соблюсти меры и не знать свою пропорцию, можно вспомнить такое, чего человеку и вспомнить-то невозможно! Такое, чего не происходило ни с тобой, ни с твоими друзьями! Таких можно узреть динозавров и окунуться в такие мрачные времена, что лучше меру свою знать! Или надо иметь рядом друга, который спасёт. Или, несмотря ни на что, из последних сил добраться до дома, где ждут, где, конечно, будут ругать и стыдить, но где она… Она, родная и единственная, прогонит всех чудищ и динозавров, загонит тени прошлого в тёмные закоулки памяти, вернёт заблудшего своего мужчину в настоящее, из которого надолго отлучаться всё же нельзя.

И короткое замечание напоследок.

Когда знакомишься с некой женщиной, которая тебе понравилась или даже которой ты очарован… И спустя какое-то время возникает ситуация, когда можно ей предложить выпить чего-нибудь алкогольного… И ты хочешь быть галантен. Рекомендуешь шампанское и готов заказать самое лучшее. Или предлагаешь хорошее вино или какой-нибудь коктейль с диковинным названием…

Вот ты всё это предложил, а она поразмыслила да и сказала: «Вы только ничего такого не подумайте, но я предпочитаю выпить водки. Вас это не шокирует?»

Как эта женщина сразу к себе ещё больше располагает! Как усиливается очарование, какой она сразу предстает в твоих глазах цельной, гармоничной, сильной, не фальшивой, не жеманной, а наоборот – настоящей и какой-то родной! Какая теплота нисходит на сердце, какое благодушие и радость!

И хоть вы с этой женщиной едва знакомы и нет никаких общих воспоминаний, но после таких её слов тут же возникает надежда или почти уверенность, что общие воспоминания непременно и скоро возникнут.

Эта околонаучная работа далеко не закрывает тему. Тема обширная, и на следующий год я задумал раскрыть ещё один её аспект. Напишу эссе под названием «Водка и география». Думаю, на несколько лет мне ещё хватит разнообразных пластов водочной тематики, до которых приятно будет добраться мыслью и словом.

28 февраля

День Масленицы выдался в Калининграде в смысле погоды совершенно безумным. Весна боролась с зимой как в плохих фильмах про бокс или армрестлинг. В таких фильмах, как, помните, один боец, или борец, вроде бы добил, или дожал, противника, нанёс ему сокрушительные удары, а тот и не сопротивлялся и получал удар за ударом по физиономии… Но вдруг ни с того ни с сего всё меняется, и избиваемый начинает избивать сам, казалось бы, уже победившего противника. Вот точно так же всё прошедшее воскресенье погода менялась на противоположную совершенно неожиданно. С утра было яркое солнце, причём такое, которое, кажется, так и будет сиять весь день. Люди рванули кто за город, кто к месту массового поедания блинов. Но тут зарядил такой снегопад и такая метель, что не стало видно домов на расстоянии ста пятидесяти метров. Только люди кинулись очищать от снега автомобили и разъезжаться по домам, как тут же выглянуло солнце. И так раз пятнадцать за день. Даже утки, коротающие последние зимние деньки на льду близлежащего озера, были сбиты с толку. Только устраивались поудобнее и прижимались друг к другу, чтобы легче перенести метель-пургу, как тут же выглядывало яркое и очень бодрое солнце. Они радостно взлетали, чтобы покружить над проталинами и размяться, и в этот момент их, как из снежной пушки, накрывало белой шрапнелью. Я и сам раз десять то задёргивал, то отдёргивал шторы.

Такой борьбы одного с другим в нынешней предвыборной кампании, как бы кому чего ни казалось, – нету. Хотя очень многие люди заряжены всем происходящим, тратят нервные клетки, гневаются, спорят, кто-то суетится напоследок… Однако всё уже ясно. А ещё ясно, что это последние вялые и не то что предсказуемые, а предсказанные выборы. Таких больше не будет…

Что-то я устал успокаивать своих друзей и приятелей. Особенно тех, кто живёт в Москве. В провинции как-то спокойнее и солиднее относятся к тому, что происходит и произойдёт. Причём не равнодушнее, а именно солиднее. Я успокаиваю друзей, понимая всю бессмысленность и тщетность сегодняшних их переживаний. Я говорю им приблизительно следующее…

Уже все для себя всё решили. Те, кто решил голосовать, уже знают, за кого будут голосовать. Те, кто решил не ходить на выборы, на выборы не пойдут. Те, кому плевать на эти выборы, уже на них наплевали. Зачем же тратить драгоценные нервные клетки, зачем спорить и гневаться? Зачем накапливать в себе злобу по отношению к тем, кто видит сегодняшнюю ситуацию иначе? С этими выборами жизнь не закончится. Равно как ничего чудесного не начнётся. Надо оторваться от телевизоров, от радио, от интернета, от нервных телефонных разговоров и споров при любом удобном случае. Оторваться и не связывать свою жизнь с чьими-то уже принятыми решениями. Эти решения, конечно, повлияют на жизнь каждого. Но рвать по этому поводу волосы, отчаянно заламывать руки или копить в себе гнев – это последнее дело. Всё уже решено, имеется в виду, решено не за нас, а нами уже всё решено. Даже то, что мы не согласны с этим, – это тоже уже решено…

Лично я намерен интересно и плодотворно жить и ближайшие до выборов дни и последующие за ними годы. И я уверен, что такого постыдного фарса, который происходит сейчас в нашей стране под названием «Выборы Президента», больше не будет. Я не знаю, что произойдёт к следующим выборам, но отчего-то есть уверенность, что уже не будет так стыдно, как сейчас. Почему есть такая уверенность? А потому что я люблю Родину, уважаю своих сограждан и своих современников и гораздо лучше тех, кто творит то самое, что мы ежедневно наблюдаем по телевизору и читаем в газетах, понимаю суть происходящего.

Завтра полечу в Норвегию. Там, как ни странно, теплее. Но через три дня – обратно…

5 марта

Ещё вчера утром был за полярным кругом, потом переночевал дома, а сейчас уже в Питере. В Осло было +12 С. В Киркенесе видел северное сияние, первый раз в жизни. Честно говоря, ожидал большего… Но сам факт меня впечатлил.

10 марта

В данный момент я в Новороссийске, у меня здесь спектакль и здесь холодно. Тепло за последнее время было только в Норвегии. А после холода буквально преследуют. Позавчера выехал из Питера в Москву дневным скоростным поездом… В Питере мёрз. К моему отъезду потеплело до нуля. Ехал почти строго на юг. Приехал в Москву – минус десять. Забавно было наблюдать, как по дороге падает температура. Почти на два градуса каждые сто километров. Вот тебе и юг! Вчера прилетел в Геленджик – минус два.

И там и там одинаковая температура. Но отчего-то за полярным кругом минус два ощущается просто подарком и хочется чуть ли не раздеться, а минус два у Чёрного моря в марте ощущается как обман и подвох, а точнее, как издевательство.

Когда прибыл вчера в Геленджик, застал в гостинице окончание празднеств и удлинённых выходных. Другого слова, кроме как «кошмар», у меня не находится. Я прежде не видел в гостиницах с мировым именем, чтобы рядом с музыкантами, исполняющими произведения на рояле и контрабасе, сидели юнцы и девки в гостиничных халатах на голое тело. А поскольку они не стеснялись своих движений и поз, было видно, что халаты надеты совсем на голое тело. Юноши были явно кавказского происхождения, и им замечаний не делали. А то, что рядом находились дети и много людей, их не смущало.

После полуночи уже другие постояльцы гостиницы, одетые весьма нарядно, по их мнению, но при этом весьма спортивно, поняли, что рояль, стоящий в центре холла, простаивает напрасно. Более двух часов они терзали инструмент, пытаясь не только сыграть «Собачий вальс», но ещё его и станцевать. Замечаний им сделано также не было. А это в лучшей гостинице Геленджика. Местный сервис, а главное – представление отдыхающих о том, что значит «отдыхать нормально», лишило меня всякой надежды на то, что когда-нибудь можно будет с удовольствием ездить на наше Черноморское побережье. Представляю, что здесь творится в сезон…

Четыре дня назад у Михаила Михайловича Жванецкого был день рождения. Даже не буду говорить, сколько ему исполнилось лет. В эти цифры невозможно поверить! У меня был спектакль в Питере, и я не смог лично поздравить любимого автора. Поэтому я, как в стародавние времена, воспользовался бумагой и ручкой и написал Михаилу Михайловичу поздравительное письмо. Считаю возможным показать, что я написал.

Дорогой Михаил Михайлович, поздравляю Вас с днём рождения!

Удивительно, что Вас можно поздравить с этим событием! Удивительно не потому, что у меня есть такая возможность, хотя это и является предметом моей гордости, а потому, что поздравлять Вас с рождением – это странно!

То, что у Вас есть день рождения, это значит, что Вы когда-то, а точнее 6 марта такого-то года родились… Этот факт, в свою очередь, сообщает, что до этого дня Вас не было. Вот что странно, удивительно и невероятно! Этого понять и представить я не могу.

Если честно, то я не помню, чтобы и меня не было. По моим ощущениям, я был всегда. Я, конечно, знаю, что когда-то меня не было и когда-нибудь меня не будет… Это я знаю. Но такое знание мало что даёт.

Но Вы-то были много раньше! То есть Вы были совсем всегда. К тому моменту, когда я более-менее членораздельно произнёс первые слова, Вы уже оказали на русский язык такое влияние, что осваивал я его со своим поколением уже в том виде, в каком Вы нам его предоставили. А это значит, что Вы нам подготовили к освоению не стишок, не рассказ и не повесть, а целый язык с особыми смыслами и порядком слов. Это, конечно же, доказывает, что Вы были всегда.

А вот ещё одно доказательство моего утверждения: у Вас точно нет возраста.

Нет, конечно, какие-то цифры и точные данные в виде цифр есть в Ваших документах, но они не для людей, а для документов.

У Вас никогда не было понятного окружающим возраста. То Вы были слишком молоды, чтобы быть таким умным и так знать жизнь, то вдруг, наоборот, никто уже давным-давно не верит цифрам в Ваших документах, потому что Вы слишком для этих цифр молоды, точны, современны, свободны и у Вас так много любви к жизни, что ни в какие цифры поверить нельзя.

А ещё Вы своим существованием и искусством доказываете, что во Вселенной, кроме нас, никого нет. Мы одни в этом бесконечном космосе. И в этом мире одни.

Ясно же, что Вы очень, ужасно, чрезвычайно земной и совсем без остатка наш. А это значит, нигде, кроме как на Земле, среди нас нет тех форм жизни, которые смогут Вас понять и полюбить. А те формы жизни, которым Вы не нужны и непонятны, – это просто иные формы жизни, которым и мы вместе в Вами не нужны и непонятны (Вы-то понимаете, о чём я).

И надеяться на понимание вроде глупо!

Да вроде никто и не надеется…

Но у Вас как у очень молодого человека так много надежд!!! Даже иллюзий много!!! А у нас заодно с Вами…

И это всё несмотря на непостижимое знание жизни…

То есть Вы были здесь всегда! Но как же хорошо, что Вы живой человек! И именно поэтому Вас можно поздравить с днём рождения!

Хоть это и странно.

Всегда и бесконечно Ваш, Женя Гришковец.

На большее сегодня у меня ни времени, ни возможности нет.

На юге холодно, но весна неизбежна!

21 марта

Всё-таки, я убедился, что не могу писать или диктовать какие-то заметки в процессе гастролей. Раньше мог. Раньше можно было обойтись короткими записочками. Сейчас не вижу в этом смысла. Раньше чувствовал зависимость, боялся потерять внимание к себе и аудиторию. Сейчас опасаюсь только сиюминутности высказывания и его необязательности.

Ох, и трудная у меня была в этот раз гастроль! Такие холода, такие ветра и такая неуместная и несвоевременная погода давно меня не преследовали так долго и неотступно. Весь март зима была со мной, где бы я ни оказался. Посудите сами: 3 марта я – за полярным кругом, на норвежско-российской границе, но со стороны Норвегии. А 18-го приехал в Ставрополь, где горы снега, огромные сосульки и во всех дворах твёрдые сугробы. При этом из Калининграда мне сообщали, что уже расцветают крокусы и скворцы надрываются как сумасшедшие. Позавчера вернулся в Калининград, здесь +2 С, дикий ветер и колючий снегопад. Позвонил в Ставрополь – там +15 С…

Я мёрз везде. Сначала в Геленджике и Новороссийске, стоило оттуда уехать – там потеплело. В Краснодаре были почти мороз и солнце… То есть обманчиво яркие и холодные дни. Как только выехали за околицу в сторону Ростова, тут же краснодарские термометры ударили столбиками вверх. В Ростове не удалось походить без головного убора и шарфа, потому что было чертовски холодно для этих мартовских чисел. Когда добрался до Ставрополя из Ростова, доложили, что температура подскочила на десять градусов и все наслаждаются весной. Теперь мёрзну дома, убеждая себя, что я не виноват ( улыбка).

Как же беззащитен, жалок и уныл наш российский юг в холода! Точнее, тогда, когда наш юг лишен своего главного козыря и преимущества – тепла. Я ощутил это в полной мере в этом своём туре. Когда кругом бушуют морозы, когда на Дальнем Востоке лютуют мощные циклоны и снегопады, когда в районе Магадана корабли затёрты льдами, когда по всей Сибири из-за морозов отменяют занятия в школах, в Москве из-за снегопадов случаются транспортные коллапсы, а в Питере серое небо цепляется за шпили Петропавловки и Адмиралтейства, с Финского залива город штурмуют ветра, а мелкий снег летит под таким углом, что, кажется, может порезать лицо… Краснодарский край, Ставрополье и Ростов обычно показывают сплошные плюсовые температурные результаты. Смотришь сводки погоды и думаешь – живут же люди! Но когда в целом по стране всё как обычно, то есть на Урале днём чуть выше нуля, почерневший снег сочится мутными ручейками, а ночью всё прихватывает морозцем и сосульки тянутся к земле, кажется, прямо на глазах… Когда весна в обычные сроки в полдень наносит более-менее ощутимые удары по зимним накоплениям снега и льда по всей большой стране, а на юге должно уже быть тепло вовсю, но совсем наоборот… Как же печальны южные степные просторы, какими даже не худыми, а тощими кажутся пирамидальные тополя, как тоскливы неухоженные и неприбранные ещё дворы южных приземистых домов… Да! Уже в середине мая всего этого будет не узнать. Весна на юге рванёт резко, неудержимо и обгонит всю остальную огромную страну. Обгонит вспышками сирени, взрывами яблонь и слив, тюльпанами в садах, зелёной дымкой деревьев и по-настоящему тёплыми ветрами. Обгонит короткими юбками, лёгкими тканями и по-летнему расправленными плечами.

Я так хотел чуть-чуть ускорить себе весну и поэтому спланировал мартовские гастроли именно на юг. Ещё раз убедился, насколько нелепо любое планирование в смысле расчётов на погоду… Особенно неприятно то, что в театрах на юге в морозные дни ужасно холодно и неуютно. В Новороссийске люди, которые решили одеться понаряднее, зябли в прохладном зале, в Ростове дамы во время спектакля старались укрыть оголённые плечи. В Ставрополе семьсот зрителей так и не смогли обогреть остывшие стены.

Единственно, где было по-настоящему тепло на сцене и в зале, – это в маленьком Таганроге. Что за чудесный театр в Таганроге! Всё-таки умели строить в стародавние времена. Таких маленьких-больших театров не то что в стране – в мире раз-два – и обчёлся. Театр, в который Чехов бегал, будучи ещё гимназистом, чтобы послушать, мне думается, сомнительного качества музыкальные спектакли, построен со всем изяществом той эпохи. Несмотря на то что в нём меньше четырёхсот мест, балконы, ярусы, колонны создают ощущение по-настоящему большого и значительного театрального пространства. А ещё в этом театре попросту тепло и чисто. В нём приятный коллектив и дружелюбная по отношению к приезжему артисту атмосфера.

Если бы не южная публика, не знаю, как бы я пережил эти гастроли. А южная публика замечательная! Все спектакли задерживались минимум на 15–20 минут, потому что южные люди не могут и, мне даже кажется, не должны приходить вовремя. Они шумны, по-своему нарядны, несколько беспечны (или кажутся таковыми), неохотно отключают мобильные телефоны, зато охотно аплодируют, смеются и дарят море цветов. В Ставрополе меня завалили цветами… Но про Ставрополь и Таганрог я хочу рассказать отдельно, а ещё раньше хочу рассказать про Заполярье и про маленький приграничный городок Киркенес, в котором мне удалось побывать, прежде чем я рванул на юг. У меня есть несколько деньков перед следующими гастролями, и я постараюсь написать то, что задумал.

22 марта

Норвегия. Киркенес.

В начале марта я побывал в таком месте, где больше никогда не побываю. Прилетев в Киркенес, я этого ещё не знал, улетая из него, я это понимал отчётливо. Киркенес – это маленький город на самом северо-востоке Норвегии. Он как бы находится между Россией и Финляндией. До российской границы от центра Киркенеса, то есть от центральной его площади, ехать минут пятнадцать-двадцать. Именно по этой причине Киркенес обладает своеобразием, которое произвело на меня сильное и скорее печальное впечатление.

Попал я туда по приглашению, которое получил от некоего литературного сообщества Норвегии. Я не очень понимал суть мероприятия, на которое меня позвали, а когда оказался на месте, я эту суть понял, но притом окончательно отказался понимать смысл моего участия в мероприятии.

Это была конференция, на которую в основном собрались библиотекари из разных норвежских малых городов, а также несколько библиотекарей из российского приграничья и Мурманска. Ещё были норвежские писатели, как я понимаю, весьма средней величины. Конференция состояла из нескольких семинаров, посвящённых, если я правильно понял, сугубо библиотечным вопросам. Но главной её темой была проблема сохранения саамского языка. В Норвегии живут саамы – небольшая народность, язык которой относится к финно-угорской группе. Зачем я был там нужен? Этот вопрос мучил бы меня всю жизнь, если бы я уже не выбросил его из головы. Однако приняли меня там очень радушно и как почётного гостя.

Прежде чем отправиться в Норвегию и Киркенес, я, конечно, поинтересовался, что же это за город. В интернете вычитал, что в городе проживает 15 тыс. человек, что лететь до него из Осло два часа и что там две основные достопримечательности – пограничный музей и снежная гостиница. Ещё в качестве развлечения можно покататься на снегоходах или собаках. Летел я туда со старшей дочерью Наташей. На снегоходе и на собаках я прежде никогда не катался, поэтому ожидал приятных новых впечатлений.

Меня поразило обилие рейсов из Осло в маленький Киркенес. Я представлял себе, что мы полетим на крошечном самолёте с пропеллерами и с нами вместе полетит несколько рыбаков, охотников, пара пограничников и какой-нибудь бородатый геолог. Так я представлял себе полёт в Заполярье, в затерянный между границами, забытый богом населённый пункт… Каково же было моё удивление, что рейс на Киркенес собрал кучу народа, что летим мы «Боингом-737», что он забит битком, билетов в этом направлении за неделю не достать, и только прямых рейсов из Осло в Киркенес три в день, но можно добраться и с пересадками. Народ летел разношёрстный. Много было сильно пожилых людей из Америки, были британцы, и у кого-то в руках я увидел даже новозеландский паспорт. Явных морских волков и учёных-полярников я не встретил вовсе…

Как узнал позже, многие из этих людей, прилетев в Киркенес к полудню, уже вечером его покинули. Что они делали эти несколько часов и какая туристическая компания их уговорила посетить это место, для меня остаётся загадкой. Но туристического задора в них было много и пенсионерской любознательности хоть отбавляй.

Мы долго заруливали на посадку над белоснежными, неуютными просторами. Невысокие скалы, жиденькие деревья, бесконечное количество озёр и рек подо льдом, фьорды, похожие на реки безо льда. Болтало наш самолёт так, что неугомонные старички весело похохатывали, радуясь дополнительному приключению. Потом нам сказали, нашему рейсу ещё повезло, что его посадили, а за день до этого аэропорт не принимал по причине сильного бокового ветра. Ветер нас встретил очень сильный. Так что о снегоходах и собаках мысли улетели вместе с ветром.

Прилетели мы в полдень, и нас потащили на семинар по проблематике сохранения саамского языка. Выступления были на норвежском и финском. Их любезно переводили финские на норвежский, норвежские на финский. Несколько человек были в неких национальных костюмах. Кто-то нам шепнул, что это саамы и есть. Мы с дочерью посидели минут пятнадцать, но даже из вежливости я больше выдержать не смог…

Зато через некоторое время мне удалось найти местную даму внушительных размеров, которая работала на данную конференцию, видимо, как волонтёр, и уговорить её показать нам достопримечательности… Каково же было наше с Наташей удивление, когда она сказала, что с рождения живёт в Киркенесе, но даже представления о том, где находятся главные достопримечательности, то есть музей и снежная гостиница, не имеет. Мало того, информация о том, что в городе, где она прожила всю жизнь, есть такая гостиница, привела её в изумление и восторг. Напоминаю, в Киркенесе проживает, по данным из интернета, 15 тыс. человек. Хотя, мне показалось, эти данные сильно преувеличены.

Однако нам повезло: с семинара решила сбежать шведская детская писательница, которой проблемы саамского языка тоже показались не самыми важными в её жизни. Если бы не она, мы бы ни за что не нашли снежную гостиницу, а пограничный музей мы и с её помощью не отыскали.

Книги этой писательницы я вряд ли дал бы своим детям. Сначала я подумал, что это странного вида мужчина, но потом пришлось признать, что это ещё более странного вида женщина. Одета она была в мощные сапоги, чёрные, практически эсэсовские галифе и тинейджерскую курточку. На голове – детская шапочка с перьями, а на носу ярко-розовые очки. Она беспрерывно курила самые крепкие сигареты, постоянно похохатывая, покашливая и сплёвывая.

Не буду рассказывать, с каким трудом мы нашли главную достопримечательность города, снежную гостиницу. Никакого указателя на дороге не было, опрос населения давал разнонаправленные результаты. Единственное, что мы поняли сразу, – объект нашего поиска находится за городской чертой. А как вы понимаете, городская черта в городе с населением пятнадцать тысяч человек – вещь условная… Но мы нашли.

Мы оказались единственными посетителями этого странного сооружения. Наверное, в какие-то дни его посещает много людей, но мне непонятно, что же там делать. Во всяком случае, много времени в этом туристическом месте провести трудно. Почему? А холодно. Хотя, как утверждал единственный сотрудник, который работал и проводником, и барменом, да ещё успевал и колоть дрова… Он утверждал, что обычно отель переполнен и отбоя нет. Особенно от американцев. Верится слабо… Как минимум в самом «здании» отеля нет туалетов. Да и воды, если не считать лёд и снег, из которых сделаны стены и всё прочее, тоже нет.

На кроватях в номерах этой снежной гостиницы лежат полотенца – разве что для тех, кто решит растереться снегом, а потом полотенцем. Номеров двадцать пять там точно есть. Есть двуспальные кровати, есть номера с раздельными кроватями, есть маленькие номера на одного человека. В таком номере я сошёл бы с ума, думаю, часа за три-четыре. Но все это довольно красиво.

Интересно, где хозяева гостиницы прячут тела тех, кто решился переночевать в этих чертогах? Больше всего меня порадовала пожарная сигнализация и стоящий во льду огнетушитель. В ответ на моё удивление провожатый сообщил, что коль скоро у них гостиница, то должен быть и весь противопожарный инвентарь…

23 марта

За осмотр выкопанного в снегу отеля с нас взяли по 100 норвежских крон. Уж не помню, много это или мало, но я готов был заплатить и больше, лишь бы поскорее сесть в тёплый автомобиль. Однако шведская писательница проявила гораздо большую любознательность и морозоустойчивость. Она задавала вопросы нашему гиду, а тот охотно и подробно, со всей норвежской обстоятельностью отвечал. В итоге мы не просто замёрзли, а задубели. Благо от этой холодной достопримечательности до автостоянки можно было не идти пешком, а воспользоваться санями. Я прокатил свою дочь на санях.

Такие сани я помню по своему ленинградскому детству. Во многих старорежимных семействах такие хранились, в Ленинграде их называли финскими. В парках зимой можно было увидеть дедушек, катающих внучек, и мужчин, прогуливающих своих дам на таких санях. Хорошая штука. Можно толкать сани перед собой и, разогнавшись, встать на полозья и проехать изрядное расстояние.

Шведская писательница постоянно о чём-то говорила с Наташей, и я даже в какой-то момент заподозрил её в неких двусмысленных желаниях. Однако выяснилось, что детского автора из Швеции интересует Наташин лётный шлем. Она говорила моей дочери, что такой красивой шапки в жизни не видала и ей такая необходима. Видимо, рассчитывала на подарок. Но это был мой отцовский подарок дочери, и писательница шлем не получила. Если бы она была Астрид Линдгрен, мы бы без спроса подарили ей его, потому что как может жить без лётного шлема человек, придумавший Карлсона?

Вернулись мы в гостиницу усталые и замёрзшие, но нас тут же затолкали в большой автобус и повезли невесть куда, заверяя, что нам понравится то, ради чего мы едем. Мы ехали довольно долго между высоченными сугробами по очень хорошо освещённой дороге. Меня поразило, что в забытом богом краю дороги хорошо расчищены и прекрасно освещены даже на безлюдных просторах. В итоге мы приехали к небольшому, красивому, очень скандинавскому зданию, стоящему, казалось бы, среди бескрайних снегов.

Участники конференции вышли из автобуса и выстроились в длинную очередь к этому сооружению. Давно я не стоял в столь медленной и непонятной очереди. Надо было съездить в Норвегию, чтобы вспомнить советские времена и очереди. Понять, почему нам приходится стоять в очереди, было трудно. Мы с Наташей проявили деликатность и, разумеется, оказались в хвосте. Ларчик открывался просто: оказывается, мы приехали в ресторан, в котором верхнюю одежду принимают при входе. Но, поскольку в Норвегии всё происходит замедленно, одежду принимали у каждого долго, номерок выдавать не торопились. Напоминаю: всё это происходило за полярным кругом, поэтому мы с дочерью снова задубели.

В ресторане мы отогрелись, всё там было из светлого, чистого дерева. Писателей, библиотекарей и нас рассадили за два длинных стола и сообщили, что скоро подадут ужин, но перед этим будут речи. Речи были. Норвежский язык довольно благозвучен, но речи были долгие, со смыслом, многие смеялись и даже хлопали. Я стал клевать носом. Но тут вышла дама и прочла какие-то юмористические стихи, от которых все преисполнились радости и веселья, много хохотали, а потом устроили ей овацию, после чего всем присутствующим выдали одинаковую еду. Всё это было очень похоже на вечер в пионерском лагере, но только в таком, где наведён идеальный порядок и все всему рады, поскольку провели в нём последние лет сорок, если судить по среднему возрасту участников.

Еда была вкусная. Быстро пробежали официанты и всем налили по бокалу белого или красного вина. Я этот бокал моментально выпил и попросил ещё. Мне его налили, а когда я его почти осушил, ко мне подошли со счётом. Бесплатно был только первый, второй же бокал очень дешёвого белого вина стоил на понятные деньги двенадцать евро. В Норвегии вообще такие цены на алкоголь. Само же вино было такого качества, что в Краснодаре за эти деньги можно купить три бутылки такого вина.

Потом нам пела местная рыжеволосая певица. Пела старательно, самозабвенно заламывала руки. Одна местная библиотекарь, которая говорила по-русски, сказала мне восхищённым шёпотом: «Она здесь знаменитость! И ещё она художник, дизайнер… А ещё она самка». Последняя фраза заставила мои глаза округлиться, а брови встать дыбом. Библиотекарь увидела моё изумление и повторила: «Да! Саамка, саамка!» Я, успокоившись, выдохнул и продолжил вежливо слушать песнопения.

Следующим утром нам удалось довольно быстро обойти «центр» Киркенеса… Это была и прогулка и шопинг вместе. В Киркенесе есть две улицы с магазинами и торговый центр.

Поскольку город очень быстро закончился, мы зашли в торговый центр. И тут-то встретились с серьёзной особенностью этого маленького городка в отличие, наверное, от всех других городков милой сердцу Норвегии. Как только мы зашли в один из магазинчиков, я услышал в свой адрес на чистом русском языке: «Молодой человек, вам помочь?»

Как выяснилось, в Киркенесе практически в каждом магазине говорят по-русски. Если быть внимательным и смотреть дорожные указатели, многие из них дублированы по-русски. И русских в Киркенесе хватает. Объяснение тому простое – близость границы. Мы видели, как люди ближайшего приграничья приезжают в Киркенес на шопинг… В этом есть что-то тоскливое и отчаянное, что отличает пограничные с Россией города других стран от Киркенеса. Заполярный шопинг – это что-то тупиковое…

В целом Киркенес был бы прекрасной декорацией для американского фильма про маленький, занесённый снегом и отрезанный от коммуникаций городок, в котором либо орудует маньяк, либо правит бал жуткая секта, возглавляемая местным шерифом или судьёй, а любой случайно заглянувший в городок путник обречён. Также в Киркенесе было бы неплохо снимать фильм про захвативших город зомби и оставшихся в живых жителях, которые забаррикадировались в местном супермаркете. Про грабоидов тоже можно было бы снимать в Киркенесе, но вечная мерзлота, боюсь, стала бы для этих тварей непреодолимым препятствием.

На встречу со мной в местную библиотеку пришло человек тридцать.

Библиотека Киркенеса, наверное, самое большое в городе здание, если не считать торгового центра. В неё ходит много местных русских и есть русские библиотекари. Книги Донцовой, Марининой и пр. занимают несколько стеллажей. Есть самые неожиданные книги на русском языке. Классика тоже есть. И читателей, как мне сказали, хватает. В основном женщины, вышедшие замуж за норвежцев… С некоторыми я вечером познакомился.

Свой второй, и последний, вечер в Киркенесе я просидел в ресторанчике гостиницы, который считается лучшим в городе. Ужин представлял собой стандартный гостиничный шведский стол. Как выяснилось, можно было прийти сюда и, даже не проживая в гостинице, иметь общий с постояльцами ужин за относительно скромные деньги. Так и сделали несколько дам, бывших наших гражданок.

Одна меня узнала, обрадовалась и подошла с моей книжкой, переведённой на норвежский, которую можно было получить на конференции. Она попросила автограф, честно признавшись, что на норвежском книгу прочитать не сможет, но непременно прочтёт её как-нибудь по-русски. Ей очень хотелось пообщаться. Она сказала, что приехала в Киркенес уже давно, из Ленинграда. Вышла замуж за «норга», так она сказала про своего мужа, и вот теперь здесь живёт. Сказала, что раньше часто ездила в Питер, пока живы были родители, но последние несколько лет ни разу на родине не была. Она говорила и всё посматривала мне за плечо на вход в гостиницу. И вдруг её лицо передёрнула какая-то брезгливая судорога. Я оглянулся и увидел пожилого мужчину, который, улыбаясь, шёл к нам.

«Ну зачем ты сюда пришёл?! Уходи!» – тут же громко сказала моя собеседница мужчине. А потом продолжила, с той же раздражённой интонацией, но по-норвежски. По этой интонации я понял, что мужчина ей неприятен, он её раздражает и видеть его она не может. Потом она извинилась, отошла с мужем в сторону, о чём-то с ним попрепиралась и вновь вернулась ко мне.

«Вы извините, за мной муж заехал, я поеду домой. Очень приятно было видеть вас в наших краях, – сказала она любезно, пожала мне руку и отошла на два шага. – Ну, чего расселся? Пошли!» – крикнула она своему норгу, который успел усесться на стул.

Позже вечером пришли три милые дамы, говорившие между собой по-русски, и сразу же взяли бутылку белого вина, которую им принесли в ведёрке со льдом. Они явно пришли выпить и поговорить в приятное место, что, собственно, и стали делать. Разговорившись с ними, я узнал, что они работают в торговом центре продавщицами. Мужья у них норги, приехали они давно, а пришли в местный ресторан потому, что это новое приятное место и пойти в общем-то больше некуда. Сказали, что иногда ездят в Мурманск, где можно отвести душу, повеселиться и потанцевать в местных заведениях. И что жизнь в Киркенесе… невесёлая. Одна из дам была родом из Севастополя. Она сказала об этом с такой грустью в глазах, что мне тут же подумалось… Господи! Это же какие должны быть иллюзии по поводу заграницы! Это ж какими козлами должны быть местные мужики, чтобы цветущая красивая женщина из дивного, славного города Севастополя, из прекрасного тёплого Крыма, от нежного Чёрного моря, от зноя и неги, от всего того, за что мы любим Балаклаву и скалистые крымские берега, от тёплых вечеров с жареной барабулькой и молодым крымским вином, от треска цикад и фантастических запахов крымского разнотравья – взяла да и уехала в беспросветную полярную ночь, с ветрами и тёмными, хоть и прекрасными, но жуткими водами фьордов.

Я отчётливо понимаю, что для норвежцев их северные просторы, маленькие, тихие города, где все друг друга знают, ничего не происходит и никто ничего толком не ждёт – это нормально. Это их земля, их камни, их Заполярье и их фьорды. Им хорошо рядом с холодными лососями и треской…

С какой грустью, с какой тоской эти дамы говорили о своей повседневной жизни! Нет, они не жаловались. Они не ругали своих мужей, они даже не без гордости говорили о своих жизненных достижениях и, разумеется, о детях. Но сколько было тоски в голосе и в глазах! В этом чувствовалось понимание некой совершённой ошибки, чего-то непоправимо испорченного и, конечно же, крушение огромных иллюзий…

Улетал я из Киркенеса, прекрасно понимая, что больше никогда здесь не побываю. И в то же время я благодарен бессмысленным обстоятельствам, которые занесли меня на этот край земли.

24 марта

Не хотел в своём дневнике реагировать на повседневные события общественной и политической жизни. Совсем не хотел. Но сегодня испытал ужас и настоящий страх…

Сегодня я увидел выступление по телевизору нашего Патриарха, который осудил какую-то богохульную акцию, про которую я ничего не знал. В глазах и на лице Патриарха я увидел проявление гнева. Того гнева, который не совместим ни с его образом, ни с саном. Я увидел разгневанного человека, от которого мы только и ждём что мудрости, любви и всего того, чего нам в нашей мирской и суетной жизни не хватает. В его голосе звучала сталь и даже приговор. Я ужаснулся.

Очень плотные гастроли не дали мне возможности увидеть или услышать о произошедшем в храме Христа Спасителя в новостях. Никто из моего окружения мне об этом не сказал, никто не обсуждал при мне это событие, так что я узнал о нём только по причине выступления Патриарха. Я тут же полез в интернет и прочёл, что мог, о произошедшем. Какой ужас! Ужас, одно слово.

Выходку, конечно, эти девицы устроили мерзкую. Помимо того, что она глупая, она ещё и отвратительная. Это самое настоящее хулиганство. Хулиганство, которое, если его оставить безнаказанным, совсем безнаказанным, ранит души очень многих верующих, и не только верующих. Лично мои чувства оскорблены. Но… Неужели не понятно, что огромная, мощная, властная, богатая Русская православная церковь не может, не должна так реагировать на глупость, пусть даже она имеет богохульные мотивы.

Помню 1988 год. Я только вернулся со службы, насмотревшись за три года таких ужасов и таких чудовищных проявлений человеческой природы, что с большим трудом вживался в некую мирную жизнь. За лето прийти в себя я не смог. Осенью курс, на который я вернулся, вместо учёбы отправили в колхоз на сбор турнепса. На целый месяц студентов, точнее, студенток, поскольку я учился на филфаке, сняли с занятий и заставили совершать бессмысленную и тяжёлую работу.

Я после службы был освобождён от этого и вскоре вернулся в город. За месяц пребывания в колхозе возле большой деревни около ста девчонок немного одичали. А некоторые, особо лихие и склонные к дикости, одичали сильно. Были, конечно, пьянки с деревенскими, были оргии, брага, поездки с пьяными колхозниками на грузовиках и мотоциклах. Управы на особо одичавших никакой не было, и всё это, конечно, привело к беде. Одна девочка поехала на мотоцикле с каким-то пьяным придурком, который умудрился врезаться в грузовик. В результате девочке под корень ампутировали ногу и она получила тяжёлую травму мозга.

По окончании колхозной эпопеи наш декан собрал общефакультетское собрание, чтобы дать оценку действиям трёх наиболее отличившихся в пьянстве и разврате студенток. Я помню это собрание… Их осуждали все: и преподаватели, и деканат, и руководители тех колхозных работ. Их сильно осуждали и ярко выступали по этому поводу даже сокурсницы. Они правильно их осуждали. Своими действиями девчонки привлекали в студенческий лагерь пьяных парней из деревни. И из-за этого те, которые не намерены были ни пить брагу, ни общаться с деревенскими парнями, ни тем более устраивать разухабистые пикники, очень страдали. Из-за нескольких желающих пьяных сексуальных утех девиц остальные целый месяц жили в страхе, почти без сна и находились в постоянном напряжении. Так что осуждение неуправляемых и эгоистичных девчонок было справедливым.

В итоге собрание подошло к вопросу о наказании. И тогда встал декан и предложил их отчислить из университета за аморальное поведение. Послышались одобрительные голоса. А у меня в тот момент закружилась голова. За три года я насмотрелся, как ломают людей. Как из не знающих жизни юных мальчиков из столичных или просто городских семей, их превращают в пыль, грязь, мерзость…

И вдруг я увидел, как в университетской аудитории группа людей, движимых праведным гневом, может сломать жизнь трём девочкам. Трём дурам, которые мне не нравятся, несимпатичны, неприятны… Но у них есть их собственная неповторимая жизнь, душа, и они не совершили ничего такого, за что им можно эту жизнь сломать…

Я помню, мне удалось сказать тогда речь… Спонтанную, очень эмоциональную и невзвешенную. Но я страшно рад, что моя речь не позволила собранию проголосовать за отчисление тех девчонок… Две девчонки нормально закончили университет, и одна из них очень неплохо училась. И сейчас у них какая-то своя жизнь, которой я не знаю…

Несколько дур вытворили безобразие в православном храме. В главном храме страны. Они не думали, что оскорбят чувства многих и многих искренне верующих людей. Я даже думаю, им не сильно важен Путин, про которого они исполняли свои глупые куплеты. Им нужно было выпендриться, нужно было вести себя по-панковски, они хотели заявить, что для них нет ничего святого… Да в общем-то и не важно, о чём они думали. Они совершили большую, гадкую глупость. Одной двадцать два, другой двадцать три года. Злые, глупые дети. Бездельницы и пижонки. И что?

Откуда взялся у огромной и мощнейшей организации под названием Русская православная церковь такой страх перед этими безумицами? Откуда гнев у мудрых старцев и пастырей?

Мне кажется, если сейчас РПЦ и Патриарх не опомнятся, если будут разжигать гнев и призывать к наказанию, а стало быть, к мести, они совершат историческую ошибку и внесут в общество гораздо больший раскол, чем любые выходки экстремально настроенных придурков и дур. Я боюсь, если этих девчонок осудят, наши внуки прочтут об этом в учебниках истории как об исторической ошибке и прецеденте.

Как Патриарх мог сказать такое? Не понимаю. У меня земля уходит из-под ног! Где христианское милосердие и прощение? Где попытка вразумить заблудших и запутавшихся? Откуда желание осудить, наказать, уничтожить вместо попытки спасти? Почему на этих юных и заблудших сразу поставлено клеймо? Я не хочу таких пастырей! Я их боюсь.

Я не хочу проявлений Средневековья в моей и без того запутавшейся и истерзанной сомнениями и непониманием стране. Мне хочется сказать Патриарху, которого я всегда считал умным человеком и с которым имел радость короткого общения, когда он был митрополитом Смоленским и Калининградским… Мне хочется обратиться к нему со смиренной просьбой не лишать нас надежды на понимание, мудрость, милосердие и прощение. Я не хочу гнева из уст пастыря. Не хочу потерять дорогу к храму, потому что храм сегодня вдруг становится судилищем.

Это же девочки… Посмотрите на них! Протрите глаза! Вымойте лица прохладной водой! Опомнитесь и посмотрите! Это девочки, родившиеся и выросшие в этой стране, в которой человек может дойти и не до такой путаницы в слабых мозгах. Что они сделали? Да, они оскорбили многое и многих. Они посягнули на святые для многих вещи… Но для многих и многих наша Русская православная церковь не является чем-то святым. Очень много поводов РПЦ даёт для того, чтобы усомниться в её святости. А Путин, про которого были исполнены мерзкие куплеты, на святость даже не претендует.

Накажите, осудите, не замалчивайте, объясните всем и каждому, насколько плохо и безнравственно поступили девицы. Если им дорог дьявол, отдайте их дьяволу. Но не обрушивайтесь на них всей мощью государства, будьте мудрее, смелее и сильнее.

Накажите обязательно! Безнаказанным такое нельзя оставлять. Но не карайте, не мстите, не возрождайте инквизицию…

Как-то так мне хотелось бы сказать, но слов не хватает…

Про себя же я понимаю только одно: если этих дур и, возможно, блудниц осудят по максимальной строгости закона, если отправят в тюрьму, мне будет ещё труднее жить в стране, которую я люблю.

4 апреля

Вчера прибыл в Москву, а сегодня лечу в Нижний. Плохая погода по-прежнему преследует. Два дня Киров (хотя мне гораздо больше нравится Вятка) был засыпан свежим снегом. Вчера вылетали – в городе была шикарная метель. Прилетели в Москву, здесь после полудня тоже посыпался снег, и был такой ветер, что, казалось, крыши сметёт с домов. Сегодня с утра яркое солнце, ни ветерка, но надо вылетать. Если в Нижнем будет гадкая погода и снег – я готов принять вину на себя.

Летели вчера в Москву той самой авиакомпанией и точно таким же самолётом, какой позавчера разбился возле Тюмени. Я привык летать и люблю самолёты, но вчера было жутковато садиться на этот борт. За целый день глаза привыкли видеть логотип компании, а также обломки и лохмотья самолёта, братом-близнецом которого нам нужно было подняться в воздух. Летели мы на целых сорок минут дольше расписания, в Москве долго не давали посадку из-за сильных порывов бокового ветра. При посадке нас болтало так, что многие явно произносили про себя молитвы…

А вот в Ижевск из Перми и из Ижевска в Киров мы ехали по земле. Причём по земле в буквальном смысле слова: на изрядном участке дороги в Удмуртии асфальт напрочь отсутствовал. Дороги ужасающие. Города завалены горами тающего днём снега, а ночью снова сверху сыпало, и сугробы пополняли утраченное.

В Ижевске я был первый и единственный раз весной 1989 года. Тогда наш театр «Мимоходъ», который состоял из двух человек, пригласили на юморину в Ижевский медицинский институт. Мы согласились на эту поездку, хотя большая часть нашей программы была совсем не юмористическая. Уж очень хотелось поучаствовать в чём-то весёлом, выехать из Кемерово, увидеть других людей. Та поездка сыграла серьёзную роль в моей жизни. Выступили мы хорошо, несмотря на довольно печальную программу, публика, ожидавшая юмора, нас поддержала. Пантомима тогда была в фаворе. Но главное не это. В той юморине в качестве настоящих звёзд участвовал челябинский театр клоунады «Проспект». Мы познакомились, подружились, они очень высоко оценили нашу технику пантомимы и то усердие и бескомпромиссность, с которыми мы у себя в Кемерово осваивали этот сложный и бесперспективный жанр. Ребята из «Проспекта» дали нам нужные телефоны, адреса, а впоследствии и рекомендации, благодаря которым мы попали на несколько больших фестивалей пантомимы, где у нас сначала был большой успех, а потом, с той же программой, полный провал. Тот успех привёл меня к решению всё-таки заниматься всерьёз искусством, не думая о продолжении филологической деятельности… А провал привёл к распаду нашего маленького театра, который подтолкнул меня к созданию собственного театрика… Вот тебе и юморина в Ижевске!

А ещё в Ижевске в этот раз я встретил людей, с которыми был знаком ещё во время службы на флоте. Один из них служил капитан-лейтенантом на атомной подводной лодке, а другой тоже, можно сказать, служил в посёлке Заветы Ильича – в театре Тихоокеанского флота. Был когда-то такой театр, где при военном руководстве работали и совершенно гражданские люди. Оба они любили играть на гитарах и петь бардовские песни как своего, так и не своего сочинения. На этой почве мы и познакомились. Меня иногда привлекали к концертам художественной самодеятельности, и вот на каком-то мероприятии я познакомился с актёром Михаилом, а потом и с капитан-лейтенантом Маратом.

Я очень благодарен этим людям, они давали мне возможность и радость человеческого общения на темы, которые были для меня жизненно необходимыми. С ними можно было говорить о музыке, поэзии, кино. В частности, Михаил когда-то на своём стареньком магнитофоне поставил мне первую запись «ДДТ». Я не знал об этом коллективе и услышал его тогда в первый раз. Ещё они приглашали меня к себе домой… Михаил жил один, у Марата была семья. Дома у Марата можно было хоть ненадолго почувствовать запах настоящего семейного жилья и вкусить домашней еды. У Миши можно было бесконечно слушать музыку, слушать его песни и, например, есть пряники с молоком…

Кто я был для них? Матросик, каких были тысячи в Заветах Ильича и Совгавани. Как-то же они разглядели во мне ту самую жажду и тот самый голод общения и надежды на что-то человеческое… Удивительно, но оба эти человека были из Ижевска, и вот прошло двадцать пять лет, и мы повстречались. Четверть века! Уму непостижимо.

У них хранятся мои смешные рисунки той поры. Миша мне отдал пожелтевшие бумажки с моими юношескими стихами, которые я приносил ему в надежде, что он сможет сделать из этого песни. Мне даже страшно было брать в руки эти бумажки, видеть эти беспомощные наивные строки. Один стишок написан на куске обоев. Откуда у меня взялся этот листок? С бумагой на корабле было сложновато, но обои-то я откуда взял? Не помню. И я не помню, как и когда, а главное – почему и зачем писал эти строки. Поэт я был никудышный… Правда, тогда я этого не понимал. Я понял это, только вернувшись в университет и познакомившись с настоящей большой поэзией. Большинство своих стихов я уничтожил, но, к несчастью, многие из них помню.

У Михаила сохранилась удивительная фотография. Эта фотография сделана в июне 1988 года, через месяц после позвращения домой. Я послал её на Дальний Восток своему старшему приятелю и актёру и даже забыл, что такая фотография была. Четверть века назад я наслаждался тем, что можно не бриться, и моментально отпустил бороду. На голове кепка, на ногах – какие-то нелепые кроссовки. Помню отчётливо, что и кепка и кроссовки были ярко-красные. Обрезанные джинсы были смелой для того времени одеждой, да и вообще я выглядел диковинно. Я гордо стою рядом с «Нивой», которую папа купил, пока я служил. Это был первый автомобиль в нашей семье, я его ласково называл «жабой», потому что он был ярко-зелёного цвета. Этот автомобиль доставил нам много радости и хлопот. Пока не было гаража, мы постоянно боялись, что его угонят, и по ночам регулярно выглядывали в окно… Но радости было намного больше.

Я так рад был увидеть эту фотографию! На ней абсолютно счастливый человек. Первое лето после службы, свобода, надежда, полная голова, полное сердце иллюзий и самых разнообразных надежд. Надежд на страну, на чудесное её будущее – и абсолютная уверенность в собственных силах.

11 апреля

Сегодня у меня был первый в этом году по-настоящему весенний денёк. То есть сегодня был первый день, когда я нынешней весной не видел снега, а, наоборот, наблюдал распустившиеся крокусы и другие признаки весны.

А всего несколько дней назад я извинялся перед зрителями в Нижнем Новгороде за то, что привёз им плохую погоду. В предыдущей записи я же говорил, что, если в Нижнем с моим приездом погода испортится, я готов взять вину на себя. Я прилетел в Нижний ночью, и через час пошёл снег. К утру снегопад превратился в стихийное бедствие, город замер в чудовищных пробках, а городские власти сообщили, что не могут вывести уборочную технику в полном объёме: средства, выделенные на уборку снега, закончились, потому что снегопадов уже быть просто не должно. Но приехал я, преследуемый всю весну и по всем регионам ненастьем, ветрами и снегами… То есть в Нижнем Новгороде мне не удалось уйти от погони.

Позавчера прибыл в Саранск, тут же пошёл дождь со снегом, а вчера утром вылет из Саранска был задержан на пять часов из-за сильнейшего тумана. Новенький самолёт канадского производства из Москвы в столицу Мордовии вообще не вылетел, и нас отправили на старом-престаром Ан-24, в котором мы уже после посадки на борт долго просидели в ожидании хоть какого-то ветерка и просвета. До Москвы долетели благополучно. В Москве был дождь. Рейс на Калининград также был задержан, но к закату я всё же вернулся домой.

Знаете, опоздание на самолёт – это всегда сильная встряска, адреналин и ощущение досады… В Нижний Новгород мы прилетели ночью, хотя должны были прилететь вечером. На этот вечер была намечена встреча с друзьями, которые давно ждали, а вместо этого…

Я выехал в аэропорт Шереметьево, Терминал D, загодя. Не люблю спешить, не люблю поглядывать на часы и волноваться. Не люблю бежать, вспотевший, по зданию аэропорта, заглядывать в расписание и искать нужную стойку. Терпеть не могу просить людей в очереди, чтобы они пропустили меня как опаздывающего… Я всего этого не люблю и стараюсь избегать и потому выезжаю всегда загодя, и в этот раз было так же.

Но на Ленинградском проспекте, который всегда забит разнообразным транспортом, в том числе и большим количеством грузовиков, нас стукнул сзади другой участник движения. Двигались мы во втором ряду. Движение и так-то было медленным, а тут, из-за нас, явно усложнилось. Поймать в данной ситуации машину было нереально. Мы стояли возле столкнувшихся автомобилей, два водителя и я, и ловили на себе ненавистные взгляды объезжающих нас людей: мол, как вы, дураки, чайники и козлы, смогли на ровном месте создать такую проблему для всех?!

Водитель, который вёз меня, умудрился найти своего коллегу, который был неподалёку, и минут через тридцать он меня подобрал. Надежда успеть ещё теплилась. Через деревни, по обочинам мы мчались в аэропорт. Надежда не умирала до последнего… Потом я бежал, просил людей в очереди меня пропустить, потом просил у другой очереди меня пропустить, потом мчался к дежурному смены…

Я опоздал на две минуты. Регистрацию закрыли две минуты назад, а до вылета было ещё тридцать восемь минут. Но довольный собой и своей должностью молодой мерзавец даже не стал со мной разговаривать. Он просто сказал, что регистрация закрыта, и стал демонстративно разговаривать о какой-то ерунде с подошедшим к нему сотрудником. На мои просьбы он и бровью не повёл, даже не выразил ни сожаления, ни сочувствия. Это же нормально: выразить сочувствие человеку, которому ты не можешь помочь. Нет! Он не хотел мне помогать! Ему было приятно мне нахамить и всячески меня проигнорировать.

Во всех аэропортах Европы, а также и в Домодедово есть стойки для опаздывающих пассажиров. В Шереметьево такой стойки нет… Но это не так важно. Всё, конечно, упирается в людей. Я в тот раз упёрся в этого мерзавца. 4 апреля около 18.30 дежурным по регистрации был молодой и холёный хам, которому, конечно, не место на такой работе. И вообще, наземные службы Шереметьево ужасно огорчают именно хамством, раздражённым и высокомерным отношением к пассажирам… И часто, очень часто можно нарваться на откровенную грубость. Я понимаю, у них непростая работа и среди них есть милые люди, но в целом Шереметьево – аэропорт, которого хочется избегать. При этом те, кто в «Аэрофлоте» работает в небе, то есть занимаются ещё более ответственной и сложной работой, вызывают у меня только симпатию и абсолютное уважение. А на земле…

Знаете, что обиднее всего?! Когда я после разговора с этим отвратительным дежурным поменял билет, заплатил положенный в таком случае штраф, не торопясь зарегистрировался на полночный рейс, так же не торопясь прошёл тщательный досмотр, зашёл в зал ожидания и даже успел заказать чашку кофе, в это время всё ещё звучали призывы к пассажирам рейса, в котором мне отказали, пройти в самолёт. И продолжали звучать даже тогда, когда я допил свой кофе… Прилетел я в Нижний, когда мои друзья уже спали, а через некоторое время город стало заваливать снегом…

Трудная была поездка. Я впервые играл в городе Ижевске, впервые сыграл на профессиональной сцене в Кирове (в Кирове я побывал одиннадцать лет назад, но это было скорее ещё самодеятельное выступление) и также впервые сыграл спектакль в столице Мордовии Саранске. С уверенностью могу сказать, что в это время года не стоит открывать для себя российские города. Нынче я со всей ясностью понял, что нелюбимый месяц в году для меня март. Но нынешний март как-то наполз на апрель… В конце марта многие наши города выглядят больными. Горы чёрного снега, грязные машины, которые никто не хочет мыть, потому что люди не видят смысла наводить чистоту, которая долго не продержится. Голые деревья, оттаивающий мусор, неубранная осенняя листва, пласты замёрзшего и ушедшего под снег собачьего д… Дома какие-то в это время простуженные, окна не помытые, жители этих домов усталые и как бы замершие до наступления настоящей весны.

Да и все, с кем я фотографировался или кто подходил подписать книжку, говорили, мол, приезжайте к нам летом или осенью. Было видно, что люди испытывают личное неудобство за мартовско-апрельскую внешность своих городов.

Завтра на два дня улечу в Копенгаген. Если там случится плохая погода… Я даже не знаю, что и думать.

14 апреля

Только что вернулся из столицы Дании Копенгагена. У меня Нижний Новгород определённым образом наложился на Копенгаген. Получилась причудливая смесь датского с нижегородским.

Нижний Новгород я знаю и люблю давно. С ним связано много личных воспоминаний, сильные творческие впечатления. Нижний был даже какое-то время городом, в котором я хотел жить… И вот в нынешние гастроли мне сообщили, дескать, за время моего отсутствия появилось в Нижнем новое, очень хорошее заведение под названием «Берёзка». В этом заведении приятно, модно, а главное – вкусно. Мне также сказали, что руководство заведения меня ждёт и будет радо принять. Я подумал, что это прекрасный вариант на вечер после спектакля. Действительно, что ж плохого, если весело и вкусно!

После спектакля мои приятели, всего числом четыре человека, и я пришли в означенную «Берёзку» на пешеходную улицу в лучшей части города. Издалека видно, что заведение действительно модное, внутри тоже всё дорого и по-модному. Не буду подробно описывать «Берёзку», она похожа на все загламурленные заведения Москвы, Питера и других городов, которых за последние семь-восемь лет появилось и исчезло бессчётное количество. Эти заведения чаще всего – дорогие игрушки, тешащие самолюбие и реализующие чьё-то представление о самом лучшем в городе ресторане.

Ждали еду мы не просто долго, а очень долго. А то, что в итоге получили, есть было практически невозможно. Мало того, что диковинно, ещё это было как-то… затрудняюсь подобрать слово… очень мудрёно, а главное – глупо.

В меню значился борщ с карасём. Борща хотелось, карась вызывал удивление. Мы поинтересовались, как борщ может быть с карасём? Нам объяснила администратор, что этот борщ замечательный, всем борщам борщ, но только с карасём. Борщ был заказан. А ещё я заказал «оливье», потому что «оливье», он как и борщ, и в Африке «оливье». «Оливье» готовили час. Никакого отношения в привычному нам с детства блюду он не имел. Мне принесли гору листьев салата, среди которых попадались капельки майонеза, отдельные горошинки, кусочки вареной картошки и что-то ещё. Отдельно от всего лежал слегка обжаренный кусок мяса. Я попросил это забрать, так как это не соответствовало заказу. Но борщ с карасём потряс наше воображение!

В большой тарелке в жижице из отварной свёклы не плавали, а лежали три кубика самой варёной свёклы, плавала какая-то зелень, и ещё – обжаренная картошка… Вы понимаете? Картошка в супе была обжарена! То есть она не варилась в этом супе, а была пожарена, а потом брошена в суп. Я такого не то что не ел, я про такое даже не слыхивал. Посреди всей этой дряни в тарелке плавал цельный отварной карась, печальный и жалкий, явно зря отдавший свою жизнь. Если бы он был пожарен в сметане и подан на чёрной сковородке, он порадовал бы кого-то, утолил бы чей-то голод, а тут, в «борще», так и остался нетронутым. Мы заказали три борща, и никто не смог это есть… Потом мы поинтересовались у одного из совладельцев, мол, как можно творить такой кошмар и называть это ещё и борщом? Всё-таки борщ – нечто классическое, так же, как и оливье, имеющее, конечно, свои региональные особенности и авторские детали, но в целом и борщ и оливье – весьма канонические произведения. На такое наше заявление нам было сказано, что для того, чтобы понять вкус этих блюд, нужно родиться в Нижнем Новгороде…

Покинув заведение, все мы, будучи очень разными людьми, плевались и возмущались. Я лично абсолютно уверен, что более глупого и бессмысленного учреждения общественного питания в России нет. Даже какая-нибудь чебуречная на трассе между Ростовом и Краснодаром честнее и приятнее, потому что она ничего из себя не изображает. А уж о том, что в чебуречной всё вкуснее, нечего и говорить.

Весь этот дурацкий пафос и самоуверенность, а главное – жуткая некомпетентность, и создают в разных направлениях нашей российской жизни то, что мы называем смесью французского с нижегородским. Но в «Берёзке» всё это доведено до такого предела, что мне даже показалось, и я своим предположением развеселил моих товарищей по борщу с карасём… Я предположил, что «Берёзка» – не что иное, как результат спора двух циничных приятелей, которые заключили пари, мол, спорим, сделаю заведение, всё там будет плохо, буду кормить людей самой нечеловеческой дрянью и откровенным д… но сделаю это так по-модному, так их обману, такой этому придам пафос, что съедят и нахваливать будут.

На меня «Берёзка» произвела удручающее впечатление. Особенно мне жалко молоденьких девчонок, которые работают там официантками и думают, что работают в хорошем месте. И тех молодых девчонок, которые приходят туда в качестве посетителей и думают, что оказались в хорошем месте.

Некомпетентность, самоуверенность, желание выпендриться, провинциальный апломб и прочее так уродуют и душат нашу жизнь и наши города, так запутывают и без того запутанную жизнь, так усложняют простое и хорошее, что иногда хочется всё это смыть прохладной чистой водой. А ещё хочется кому-то чистой же водой промыть глаза и мозги.

Бедный карасик в мерзком вареве произвёл на меня гнетущее впечатление. В нём сошлись многие весьма символические образы. Он как бы всплыл, несчастный, посреди того, что представляется многим передовой, модной и прекрасной жизнью… А на самом деле он всплыл в пошлом болоте, в котором нет ничего общего с настоящим, весёлым, жизнерадостным и счастливым… Надолго я запомню этого карасика.

Вы же понимаете, что в слове «провинция» для меня ничего плохого нет. Но, как только у кого-то на российских просторах в результате появления денег и каких-то вульгарных представлений о мире появляется желание сделать что-то такое же, как в Париже, Лондоне или Милане, но только ещё лучше, тут-то и возникает то самое, что было когда-то названо смесью французского с нижегородским. То самое, от чего из нашей часто трогательной и милой провинции хочется бежать сломя голову.

А через четыре дня после борща с карасём я оказался в Копенгагене. Вечером по прибытии нас пригласили в ресторан «Noma». Можете набрать название в интернете и почитать про это чудо света. Недавно этот ресторан по версии «Мишлен» был назван лучшим рестораном мира. А повар этого заведения объявлен лучшим в мире поваром. Каково! То есть из «Берёзки» я попал в лучший в мире ресторан!

Но об этом расскажу завтра. Одно могу сказать, предваряя завтрашний рассказ… Шекспир был прав, когда написал: прогнило что-то в Датском королевстве.

15 апреля

Должен сказать, что поездка в Копенгаген из Калининграда даёт ощущение лёгкости перемещения в пространстве. Туда летает небольшой самолёт компании SAS, и полёт занимает минут 48–50. Из-за разницы во времени прилетаешь в Копенгаген минут на десять раньше, чем вылетел из Калининграда. Аэропорт в Калининграде небольшой, дорога к нему отличная, ехать до него от моего дома минут двадцать. То есть я вышел из дома и через два часа десять минут ступил на датскую землю. А в Копенгагене уже всё цветёт…

Тем, кто не был в Копенгагене, рекомендовать поездку в этот город не буду. Кому-то может понравиться, кому-то сильно не понравится. Кто хочет посмотреть красивую архитектуру – в течение одного дня сможет обозреть все красоты этой столицы. В отличие от Стокгольма, в Копенгагене нет величия, он не наполнен дыханием большого количества великих мастеров литературы, театра, живописи и кино, как столица Швеции. Осло по сравнению с Копенгагеном – город маленький, но он удивительно красиво расположен на берегах фьорда, среди невысоких гор, а острова и корабли с катерами и лодочками, вписанные в городской пейзаж, создают неповторимую атмосферу. В Копенгагене всего понемножку: немножко писателей, немножко величия, немножко моря, немножко корабликов. Зато такого количества велосипедов я не видел нигде. Причём велосипедистов там не больше, чем в других европейских городах. Но велосипедов, кажется, больше, чем людей. Довольно странное ощущение, будто велосипеды накапливаются, а люди исчезают.

Любителям нашей телевизионной игры КВН в Копенгагене будет приятно. На корабликах, на многих такси, на некоторых зданиях можно увидеть эти три буквы. Мне сначала было непонятно, что это, а потом я вспомнил, что датчане называют свой город Kobenhavn. Международное сокращение слова Копенгаген – KPG, а местное – КВН. Поэтому весёлым и находчивым будет приятно бродить по Копенгагену и ощущать, что КВН и сюда запустил свои щупальца и метастазы.

Но рассказать я хочу не о красотах и достопримечательностях, а ещё об одном гастрономическом приключении, если не сказать – злоключении.

Зная о том, что я буду в означенные дни в Копенгагене, мой питерский добрый приятель подгадал себе дела в Европе, предложил поужинать в Копенгагене и взялся за выбор и бронирование ресторана. Он с гордостью сообщил, что ему удалось забронировать три места в знаменитом ресторане «Noma». Гордиться было чем, поскольку ресторан «Noma» по версии «Мишлен» и по разным другим версиям неоднократно был объявлен лучшим рестораном мира. А его повар – лучшим поваром мира. Этакий многократный чемпион мира по еде.

Когда я знающим людям сообщал, что буду ужинать в этом ресторане, они говорили, что очень мне завидуют, мол, в Копенгаген если и стоит ехать, то только чтобы побывать в «Noma», и для многих это настоящая мечта. Когда я заказывал в гостинице такси и сказал, куда намерен ехать, консьержка восхищённо округлила глаза, покачала головой и сказала, что это чудесное место и что она тоже хотела бы хоть когда-нибудь там побывать. Таксист спросил, бывали ли мы прежде в «Noma», и, узнав, что никогда не были, поцокал языком и сказал, что, наверное, нас ждёт нечто потрясающее, чего ему никогда в жизни не попробовать.

Ресторан находится в строгом старом здании портового пакгауза. Всё его убранство аскетично и при этом очень дорого. Официантов в нём больше, чем посетителей. Как только мы вошли, на нас напало сразу человек шесть. Нас ждал столик на троих, как мы и забронировали, остальные столы были либо заняты, либо определённо ждали гостей. Все посетители были американцы, странного вида, разного возраста и разной степени сумасшествия. Случайных людей среди них не было. Случайными, как выяснится позже, были только мы.

Едва мы сели, к нам тут же подбежал высокий парень с горящим взором и как проводник в неведомый и чудесный мир сообщил нам, что никакого меню у них нет и быть не может, все в их ресторане едят одно и то же, в продуманной поваром последовательности. Ещё он спросил, голодны ли мы. Мы ответили, что очень. Тогда он радостно разулыбался и сказал, что мы пришли по адресу. Но есть будем то, что дадут, другого у них нет…

Выбора напитков тоже не было. Можно было взять воду или белое вино. Или и то и другое. По поводу вина нам сказали то же самое, что и по поводу еды: нам нальют то, что сочтут нужным. Мы всё это выслушали, переглянулись и кивнули. И началось.

Сначала наш официант пододвинул нам ближе маленькую вазочку с букетиком из каких-то растений. Мы недоумённо уставились на него. А он заявил, что среди этих растений находится хлеб, с которого трапезу следует начинать. Мы не смогли найти хлеб среди этих растений, и тогда он любезно достал из букета три сухие зелёные веточки-палочки и подал нам. Это действительно оказались хлебные твёрдые палочки, обсыпанные пылью из какой-то хвои. Заворожённые, мы съели эту дрянь.

После этого нам принесли сушёный мох. Слово «мох» было нам по-английски непонятно, и официант объяснил, что то, что мы будем сейчас есть, растёт на деревьях у земли с северной стороны. Моха было мало, он сильно крошился, на вкус оказался горьковатым, будто нам дали погрызть высушенных до невозможности опят. Если наберёте в интернете название этого ресторана – там есть фотография мха, это у них фирменное блюдо.

Следом нам притащили нечто вроде кукурузного безвкусного чипса с весьма клейкой, почти резиновой кислой плёнкой, липнущей к зубам. Плёнка эта, скорее всего, сделана из сока каких-то кислющих ягод. К этому «блюду» нам подали белое вино и с гордостью сообщили, что вино датское. Мол, у них есть винодельческое хозяйство, всего пятьдесят гектаров. И вот на этих северных землях они умудряются вырастить виноград и получить из него очень ценное вино. Я удивился этому заявлению и даже спросил: а зачем? Но ответа не получил. До сих пор у меня нет никакого, даже самого скромного предположения, на фига с таким трудом делать ценное и плохое вино, когда можно купить менее ценное, но замечательное – итальянское, испанское, французское… Да хоть грузинское. А датское вино, уж поверьте, это очень дорогое жалкое подобие самого ординарного рислинга.

Но всё-таки и датское вино веселит, особенно на голодный желудок, потому что то, что мы съели, даже лёгким перекусом назвать было нельзя. Нам стало весело. Особенно когда принесли следующее «блюдо», и мы не сразу догадались, что это. Но каждое «блюдо» сопровождал новый официант с восхищённым рассказом о том, что это и как было исполнено. Так вот – это была сердцевина моркови, которую восемь часов томили в печи при температуре 50 градусов. При этом в печи находилось ещё что-то, что сообщило высушенной моркови вкус лыжной мази. Есть это нужно было так: обмакнуть морковку в специальную жидкость и обвалять в чёрном порошке, похожем на землю. Я попробовал и без него и с ним – стало только хуже… Поедая эту дрянь, мы уже очень веселились.

Когда принесли следующее – мы обрадовались. Но радость наша была недолгой. Обрадовались мы потому, что нам принесли большую тарелку с мидиями. Официант дал нам порадоваться, а потом сообщил, что мидий здесь никаких нет, а есть только пустые створки, но среди пустых мы можем найти три маленькие закуски в виде мидий со съедобной раковинкой. Мы нашли их и съели, не поняв, что оказалось в нашем организме и из чего это состоит.

И так продолжалось какое-то время всё в том же духе. Например, с позволения сказать, бутерброды из сухого хлебца, какого-то мусса с сильным рыбным вкусом, а сверху – сухая, истончённая до состояния пергамента куриная кожа.

Поедая это, мы смеялись, пили дорогущую кислятину и веселились. А вокруг то же самое ели американцы, но ели спокойно, без лишних разговоров, с довольно постными и пресыщенными физиономиями. Они ничему не удивлялись. По ним было видно, что они знали, куда пришли, и именно этого и хотели.

Наше веселье резко закончилось, когда нам принесли вот это – три маленькие живые креветки, которые лежали на льду, перебирали лапками и шевелили усиками. Рядом с ними поставили соус, от которого слегка пахло чесноком. Мы подняли глаза на принёсшего блюдо официанта, а он сказал, что нужно взять креветку за усики и острую голову, окунуть в соус и откусить туловище, оставив в пальцах только голову, а то, что креветка живая, придаёт ей особо пикантный вкус. Нам стало не до смеха… Я попросил немедленно унести животных, на что официант заулыбался, мол, некоторые посетители тоже отказываются. Хорошо, что он это сказал. Мы хотя бы узнали, что не все сошли с ума…

Мне приходилось есть креветок живыми во время службы. Мы ловили прекрасных зелёных креветок, которых на Дальнем Востоке называют чилимами, и ели их сырыми, потому что у нас не было возможности их сварить. Ели с хлебом. Просто очень хотелось есть и хотелось чего-то свежего. Но, когда в предельно дорогом и предельно буржуазном месте тебе предлагают съесть живую креветку, по-моему, это скотство и издевательство.

Но креветки вывели нас из некоего транса. Официанты были так заряжены идеологией ресторана и повара, что напоминали американских религиозных проповедников. В них было столько неистовства и убеждённости, что мы невольно, словно в полусне, послушно заталкивали в себя всё то, что нам приносили. Спасибо бедным креветкам, они нас разбудили. Благодаря им мы смогли отказаться от поедания того, что нам принесли следом.

Можно было подумать, что это домашние растения в горшках, но в горшках оказалась не земля, а чёрный порошок, похожий на тот, что остаётся в кофемашинах, а под ним, на дне, – соус, чем-то напоминающий майонез, произведённый кустарным способом где-нибудь в гараже, но из самых дорогих продуктов. Мы попросили это унести туда же, куда унесли креветок. Тогда нам сказали, что от закусок переходим к холодным блюдам.

И нам тут же принесли нечто: в глубокой супной тарелке, на дне, лежала зелёная масса с чем-то беленьким. Тарелка большая, а то, что на дне, – могло поместиться в столовой ложке. Думаю, зелёная масса – это некий мусс из свежей хвои лиственницы с лимонным соком. А беленькое мы идентифицировать не смогли. По консистенции похоже на измельчённую крабовую палочку, но только совершенно с непонятным медицинским вкусом.

А потом принесли три лепестка чего-то практически прозрачного, похожего на пергаментную бумагу. Это нечто было коричневого цвета и прозрачное, как копирка. Нам объяснили, что это мидии, особым образом обработанные и путём долгого битья или давления расплющенные до состояния бумаги.

Тут я попросил официанта остановиться и сказал ему, что мы хотели бы на этом закончить эксперимент. Он поинтересовался, почему, и я ответил, что мы шли в ресторан, а попали в цирк, и этот цирк нам не нравится. У официанта мои слова вызвали изумление, и он куда-то убежал. А через минуту примчался менеджер, который был изумлён, что кто-то собирается отказаться от счастья завершить трапезу в лучшем ресторане мира. Его изумление было столь неподдельным, а растерянность была такая подлинная, что было ясно: он не видел людей, которые бы покидали данное заведение, не испив чашу до дна.

Когда мы уходили, прошу прощения за подробности, я захотел в туалет. Но тут же понял, что в туалет в этом ресторане не пойду. Если в этом месте такое делают с едой, то от туалета можно ждать чего угодно. И твёрдо решил потерпеть.

Всё время, пока мы шли от ресторана, у меня крутились в голове слова профессора Преображенского из «Собачьего сердца»: как можно было из милейшего пса сделать… – ну и далее по тексту.

Каждое блюдо, которое нам подавали, сопровождалось комментарием, что всё сделано из самых лучших, натуральных и исключительно сезонных продуктов… Если извращения, которые были применены к этим продуктам, перевести в некую сексуальную сферу, то за такое дают максимальные сроки заключения!

До чего больным должно быть сознание, до чего должно быть скучно и людям, которые делают такое с едой, и тем, кто даёт за это некое первое место в мире. Что должно было произойти с людьми, которые готовы променять жизнерадостный процесс поедания пищи на кошмарный эксперимент над едой, продуктами и самими собой? Нижегородский борщ с карасём – это отдалённое эхо копенгагенского гастрономического гестапо.

В какой-то момент, когда мы ещё не встали из-за стола, мне казалось, что американцы за соседними столиками вот-вот перестанут разговаривать, повернутся к нам, заулыбаются, а официант подойдёт с букетом цветов и скажет, что это была программа «Розыгрыш», и укажет на скрытую камеру.

Единственное, о чём сильно жалею, – что не догадался взять тех креветок и выпустить их в канал, что находится буквально в двух шагах от ресторана.

Мир сошёл с ума, мир сошёл с ума… – твердил я про себя, шагая по улицам датской столицы. Мне становилось понятнее, почему Ханс Кристиан Андерсен писал такие отчаянно-грустные сказки, от которых дети впадают в уныние и плачут. Я сам плакал. Я не был согласен с такими безнадёжными сказками. Я помню, как рыдала моя дочь, когда услышала финал «Девочки со спичками». Этот ресторан – своего рода безрадостная сказка, в финале которой никто не крикнет: «А король-то голый!»

После посещения ресторана даже знаменитая копенгагенская русалочка воспринимается как результат страшного гастрономического эксперимента.

Но на следующий день я понял, что не всё пропало в этом городе. Я понял, что здесь люди тоже понимают в хорошей еде ( улыбка) и им не чуждо ничто человеческое.

А потом мы зашли на рынок, где продавались мясо, колбасы, сыры и, конечно же, рыба и морепродукты. Мы взяли пластмассовый контейнер с разными паштетами из рыбы, салатами из свежайших креветок, осьминога и мидий, что-то ещё… Взяли белого вина, пластмассовые стаканчики, свежайший, хрустящий хлеб… И всё это с удовольствием и жадностью съели у стоячего столика, посреди рынка.

А потом взяли ещё вина, и возникло сильное ощущение, что зашли мы на рынок в Копенгагене, а вышли – в Париже.

Утром я должен был улететь. Вечером пошёл прогуляться… Почти сразу повстречался с компанией из трёх молодых ребят и двух девушек. Они обрадовались, увидев меня… Они приехали из Москвы по каким-то инженерным вопросам, так как сотрудничают с какой-то датской компанией. У одного из них, Александра, в этот день случился день рождения. Да ещё всё это совпало с Днём космонавтики. Они пытались это дело отметить, но у них не получалось, а тут натолкнулись на меня.

Мы прошли несколько баров, везде выпивали местного аквавита (довольно мягкий напиток сорока градусов, по сути – картофельный самогон с явным вкусом укропа, но штука хорошая). Запивали мы аквавит местным же вкусным пивом и опровергали утверждение, что с соотечественниками за границей встречаться неприятно.

Завтра в путь. И к вечеру завтра буду уже в Уфе, затем Магнитогорск, Челябинск, Екатеринбург… И впервые побываю в городе Кургане. Что там меня ждёт? Какая погода будет в пути? Не знаю! Но уверен, что живых креветок и моркови с лыжной мазью мне на любимом мной Урале не предложат.

1 мая

Очень трудные были уральские гастроли, поэтому хоть и намеревался писать путевые заметки, не получилось. Вернулся вчера домой, а сегодня лечу на несколько дней восстанавливать голос, которого снова совсем не осталось… Однако непременно хочу рассказать об удивительном случае. Для меня случай впечатляющий, хотя кому-то он может показаться ерундой.

Две недели назад прилетел в Уфу, а там +30 С. Я заранее знал, что на Урале стоит аномальная жара, в Челябинской области лесные пожары, но я был уверен, что это ненадолго: обязательно пойдут обычные для этого времени года дожди, будет пасмурно с прояснениями… В общем, я не угадал. Все две недели разъездов меня преследовали жара, сушь и яркое солнце. Точно так же, как в предыдущих гастролях преследовали снег и холод. И второй раз подряд я совсем не угадал с одеждой. В прошлый раз беспрерывно мёрз в тонком пальтеце, а в этот раз – наоборот.

В Магнитогорске было совсем жарко. Никто не мог припомнить такой погоды в эти числа не только из собственного опыта, но и из рассказов старожилов. Люди загорали на берегу под ещё голыми деревьями. +29 С, на водоёме довольно толстый лёд, над головой ясное синее небо, на календаре 18 апреля, в голове непонятно что. Как дикие снегопады в апреле, так и такая жара в том же месяце и в близких широтах – это ненормально! Во всех городах, которые я проехал, во всех театрах было душно и жарко. Кое-где ещё даже не отключили центральное отопление. Пейзаж за окном с ещё не зазеленевшими деревьями казался странным. Голые деревья, казалось бы, не то что ещё не распустились, а будто попросту высохли и не распустятся никогда.

Выезжали из Магнитогорска в Челябинск сильно после обеда. Точнее сказать, в послеобеденное время: пообедать толком не получилось. Мне было много звонков, от которых я не мог оторваться, поэтому пропустил обеденную трапезу… То, что я пропустил еду, – было началом некой цепочки обстоятельств, которые привели к неожиданному событию.

Вместо обеда что-то перехватил и запил чаем. Долго говорил по телефону, потом была ещё одна заминка, потом ещё… Намеревались выехать из Магнитогорска в Челябинск в час, а выехали в три…

Дорога, особенно возле города, неплохая, но машин много, и поэтому двигались мы не быстро. Потом движение замедлилось – ехали в дыму. Горели лесополосы. В первый раз близко видел, как горят огромные сосны (или ели, я в этом не силён). Потом нам удалось разогнаться, и я подумал, что, когда доберёмся до Челябинска, там и поем, совместив обед и ужин. В Челябинске есть несколько заведений, в которых можно очень вкусно поесть. В Магнитогорске, увы, таких заведений нет. Наверное, там вкусно едят по домам…

Только мы разогнались, как на приличной скорости пробили колесо. Колесо поменяли довольно быстро, но всё-таки это не три, не десять и не пятнадцать минут. К тому же было волнительно – шли мы на приличной скорости. В общем, пока водитель менял колесо, я понял, что до Челябинска, не перекусив, не доеду. Организм мне внятно сообщил, что терпеть не хочет.

Я сказал водителю, что было бы неплохо как можно скорее остановиться и перекусить. Он подумал и сообщил, что километров через шестьдесят будет неплохая забегаловка. Я понял, что до неё ехать минут сорок, и поинтересовался, нет ли чего-нибудь поближе. Он сказал, что знает трассу и лучше потерпеть. Но терпеть я был не намерен.

Буквально через пять километров я увидел дорожный указатель «д. Степное», а следом ещё один, что через два километра с левой стороны – столовая. Водителю я тут же сказал, что хочу именно туда. Он возразил, мол, туда точно не стоит, а чуть дальше с правой стороны будет пусть и не очень хорошее, но всё же заведение лучшее, чем то, что я выбрал. Я стоял на своём. Он возражал… В итоге я сказал, что есть ведь буду я, и мы повернули и остановились у приземистого сооружения, на котором было написано «Столовая» и «Магазин». Возле него стояли несколько грузовиков и небольшой автобус.

Я зашёл в столовую, в которой пахло вполне народной едой, но пахло вкусно. Я стал разглядывать в лотках и кастрюлях предлагаемую еду. Для того чтобы что-то спросить, поднял глаза на женщину, что стояла на раздаче, увидел, как пристально она на меня смотрит… Не могу сказать, что пристальные взгляды меня удивляют. Но в деревне Степное, в столовой, я не рассчитывал встретить любителей моих произведений… Женщина же смотрела на меня не просто пристально, а очень пристально. Да и лицо её показалось мне знакомым.

Как только мы встретились глазами, она развернулась и почти убежала в недра кухни. Я постоял, поморгал и спросил у кассирши: «Простите, эту женщину случайно зовут не Нелли?» Та удивлённо ответила: «Да… Неля». – «Так позовите же её!» – тут же попросил я. Но убежавшая уже спешила обратно. Было видно, что она надела свежий халат. Она кинулась ко мне с навернувшимися на глаза слезами и объятиями… Все, кто был при этом, удивлённо на нас уставились, оторвавшись от еды и выбора кушаний.

Эта женщина по имени Нелли когда-то давно, шесть с половиной лет назад, нянчилась в Калининграде с нашим маленьким сыном Сашей. Она была приходящей няней, когда Саше было совсем немного месяцев от роду, и её услуги были необходимы. Она запомнилась нам как весёлый, добрый и с особенным чувством юмора человек. Это была наша самая лучшая няня. Мы знали, что впоследствии она рассталась с мужем и уехала из Калининграда куда-то на Урал, в свои родные места, но куда именно, не имели представления. А Урал, как известно, велик. И страна наша непостижимо огромна.

Мы плакали, не знали, как друг с другом разговаривать, звонили мне домой, радовались… Неля пыталась угостить нас беляшами, которые она как раз в этой столовой готовит, суетилась. Но нужно было ехать дальше, и мы поехали, обменявшись телефонами.

Если бы я пообедал в Магнитогорске, если бы мы выехали вовремя, если бы не дым от лесных пожаров, если бы не пробитое колесо, не моё странное, упрямое желание заехать именно в ту столовую, не увиделись бы мы, не встретились бы никогда. А если ещё просто представить себе размеры страны да вспомнить все мои переезды, данная встреча представляется простым и внятным чудом, которое взяло и случилось, в очередной раз убедив меня в непостижимости жизни.

А представьте, что испытала Нелли!

Это я перемещаюсь, это я могу заехать или остановиться где угодно, а она… Она давно рассталась с мужем, уехала в свою родную деревню, не так давно у неё умерла от тяжёлой болезни старшая дочь. Она работает в маленькой придорожной деревенской столовой. Деревня Степное – крошечный населённый пункт. Трасса между Челябинском и Магнитогорском довольно оживлённая. В этой столовой едят дальнобойщики и пассажиры междугородних автобусов… И тут к ней взял да и зашёл я, человек из её прошлой жизни, из той её части, которая приятна и дорога.

Так что дым, пробитое колесо и пропущенный обед – это всё были звенья цепи обстоятельств, которые вели к нашей встрече. Но встреча была нужна не так мне, как Нелли, чтобы поддержать её в трудной, однообразной и во многом беспросветной жизни. Так что – это не мои, а видимо, какие-то Неллины ангелы так и вели меня к той столовой.

5 мая

То, что я написал про удивительную встречу с бывшей няней нашего сына среди уральских просторов, имело забавные последствия. Но об этом чуть позже…

В Калининграде зацвели каштаны. Какие-то уже совсем зацвели, какие-то буквально на грани. Я наслаждаюсь погодой. В Калининграде стоит такая погода, какая и должна быть в эти майские дни. Днём солнечно, но не жарко, свежо, но не холодно, весна, но не лето. Яблони стоят как белые замершие взрывы. Сливы, вишни и алыча цветут не так мощно, но кружевно и изящно. На подходе сирень. Потом зацветёт жасмин… И придёт пора роз.

А на телевидении пышным цветом в предпраздничные дни распустилась, что называется, развесистая клюква в виде очередных, с позволения сказать, фильмов, которые в последние годы с убийственным упорством испекают к Дню Победы.

Пересмотрел вчера и сегодня несколько старых картин о войне. Я их помню с детства. Помню, как ходил с родителями в кинотеатр на «А зори здесь тихие». Мне было около шести. Эпизод гибели Лизы Бричкиной произвёл на меня такое впечатление, что я с тех пор, сколько бы ни пересматривал картину, либо закрываю глаза и затыкаю уши, либо стараюсь выйти из комнаты, где в телевизоре в чёрно-белом болоте тонет боец Бричкина. Я посмотрел эту сцену только один раз сорок лет назад и запомнил в деталях.

Помню споры по поводу этого фильма. Знакомые моих родителей, родственники и сами родители много о нём говорили. Чем-то восхищались, но находили цитаты из «Белого солнца пустыни» (имелись в виду цветные воспоминания и фантазии героев, похожие на фантазии товарища Сухова). Весьма определённо критиковали излишний пафос и слишком плакатный финал…

Сегодня пересмотрел телевизионный фильм «Обратной дороги нет». Как же я любил этот фильм! Я знал его наизусть. Замечательный актёр Ясулович, который сыграл за свою жизнь много киноролей и прожил огромную театральную жизнь, для меня с самого детства навсегда остался Бертолетом из телефильма «Обратной дороги нет». Я прекрасно помню, как по поводу этого телевизионного военного детектива ворчали взрослые, родственники и знакомые, мол, неправдоподобно, мол, как можно снимать такое развлекательное кино на тему войны, мол, кто этому поверит…

А сколько было снято в те шестидесятые-семидесятые телевизионных, и не только, фильмов о войне, в которых и пафоса больше, и правдоподобия меньше…

Но то, что наснимали за последний десяток лет и продолжают снимать о войне, переходит всякие границы. Точнее, уже давно всякие границы перешло. В фильмах шестидесятых – начала семидесятых ещё снимались артисты, многие из которых воевали или чьё детство и юность были связаны с войной. Многие режиссёры пережили войну в разном качестве… Они, конечно, не могли снимать то и так, как видели и знали… Никто бы не позволил. Но всё равно в Советском Союзе сложилась мощнейшая традиция и уникальный киноязык, которым наши кинематографисты говорили о войне. Никакой замечательный Спилберг с фантастическими технологиями в «Спасении рядового Райана» даже близко не смог передать сути войны и солдатского бытия по сравнению со скромной картиной 1968 года «На войне как на войне».

Не хочу сказать, что к теме войны не стоит прикасаться тем, кто её не видел, не знает. Тарковский и Шепитько не воевали… Я также не хочу отрицать возможности съёмок вполне развлекательных фильмов о войне. Их в советское время было снято достаточно. Я допускаю, что можно делать почти фантастические картины про мифических разведчиков… Я даже не призываю к некоему бережному отношению к военной тематике. Для меня это бережное и благоговейное отношение является естественным. Те же, кто последнее десятилетие штампует сериалы и фильмы о войне, даже не понимают, о чём я теперь говорю. Они уже настрогали такой ворох киномусора, что, кажется, количественно переплюнули вестерны разной категории и качества, созданные за всю историю Голливуда.

На совести кинодеятелей последних десяти лет все эти бесконечные непобедимые диверсанты, обворожительные снайперши, немецкие летающие тарелки, цитадели, белые «тигры», незафиксированные в истории чудесные военные операции, наши разведчики и разведчицы, по сравнению с которыми ниндзя и Копперфильд просто дети, и пр. и пр. и пр. Что тут поделаешь? Государство бросает на этот мусор деньги, равнодушные профи, шарлатаны, кинобездари и подонки эти деньги осваивают…

Поразительно другое. В этом современном военном киномусоре дешёвого патриотического пафоса намного больше, и он так бессовестно и бездарно из этих «кинолент» торчит, что диву даёшься. Такого не позволяли себе даже в самые махровые советские времена. В «Малой земле», якобы принадлежавшей перу Леонида Ильича Брежнева, этого пафоса было в сто раз меньше. А оголтелого и дворового патриотизма, который никакого отношения к подлинному патриотизму не имеет и которым переполнены новейшие фильмы о войне, в советских фильмах, даже в самых бездарных и ходульных, не было, не могло быть. Стыдно было…

Сейчас ничего не стыдно… Мне только интересно: дешёвый патриотизм и пафос – это госзаказ или личное видение военной тематики нынешними режиссёрами? Или всё вместе?

Ох, не знаю! Но во всём этом мерзком кинокалейдоскопе я вижу страшное и вероломное предательство даже не военной темы, даже не памяти о той кровавой войне и Великой Победе, величие которой не подвергается мной никакому сомнению… В новейших фильмах о войне содержится предательство нашей некогда великой кинокультуры и неповторимого военного кинонаследия… И это предательство оплачено не вражескими державами, это не внешняя диверсия… Это предательство оплачено нашим с вами государством на наши же деньги.

Простите! За несколько лет накопилось токсинов. Каждый год высказываюсь на эту тему, но ощущение, что веду бой в полном, глухом окружении.

Хочется закончить сегодняшнюю запись чем-то забавным… Прошлая моя запись и рассказ об удивительной встрече по дороге из Магнитогорска в Челябинск имела продолжение. Так вот, после той записи, через день, в деревню Степное нагрянули журналисты областного челябинского телевидения, и теперь героиня тех событий стала и героиней всей деревни.

Когда Нелли работала у нас, она не раз в шутку говорила: «Снимите меня в кино» – и хохотала. Но в этом её хохоте всегда звучало детское желание попасть на экран. Вот оно и осуществилось…

8 мая

Только я написал о замечательной весенней погоде в Калининграде, как на следующий день она изменилась. Причём резко, решительно… В связи с этим я испытал совершенно естественные, нормальные, но редкие для меня переживания. Редкие, потому что жизнь моя устроена совсем не нормально, я отдаю себе в том отчёт, но остро ощущаю не часто.

Наутро после того, как написал о прекрасной погоде, я проснулся от страшной пушечной грозы. В Калининграде случаются такие грозы. Здесь сильными грозами, ураганами и резкой сменой погоды никого не удивить. Но эта гроза была мощная, пугающая тем, что проходила не стороной, не поблизости, а тем, что стало понятно: мы прямо под ней, точнее, внутри неё… В школе нам объясняли, что чём больше промежуток между вспышкой молнии и громом, тем гроза дальше. Это объясняется разницей между скоростью света и звука. Как на море, когда на большом расстоянии видишь, что пушка на идущем вдали корабле выстрелила, а звук выстрела долетает только через пару секунд. Тем же грозовым утром казалось, что ты сам находишься в орудийном рассчёте той грозы. Удары грома заставляли срабатывать автомобильную сигнализацию, от них дрожали стёкла и даже вздрагивали крыша и стены. Дети посматривали на потолок и прищуривались. Думаю, и многие взрослые исподволь, машинально делали то же самое.

А накануне моя дочь уехала со своим ансамблем выступать на фестиваль фольклорных коллективов. Уехала недалеко, но с ночёвкой. И вот разбудили меня гроза, порывы ветра, сильный косой дождь, да ещё с градом, который с каждым порывом ветра как бы давал звонкую пощёчину окнам… Проснулся – и первая мысль была о дочери, которая где-то, не с нами, под нашей крышей и за нашими стенами. Я остро ощутил её отсутствие в доме. В доме, который хоть и каменный и под крепкой крышей, но кажется таким маленьким и беззащитным… Однако мы в нём все вместе, а её нет…

Такое чувство невозможно испытать в гостинице или где-то в пути. Я ощутил тревогу за всех тех, кого нет рядом… Редкую для меня тревогу, потому что обычно рядом нет как раз меня. Это я где-то далеко, где-то в пути, в какой-то гостинице…

А у нас в саду наконец-то заселился скворечник! Мы всю прошлую весну и часть лета ждали и надеялись, что скворечник облюбуют скворцы. Перевешивали его, модернизировали, читали советы в интернете, опрашивали опытных людей – ничего не помогало. Больше года скворечник пустовал. Так… залетали любопытствующие и тут же улетали… Что их не устраивало? Хорошая жилплощадь в центре города, в исторической его части… Мы никаких требований не выдвигали… Живите да радуйтесь! Никакой ипотеки… Но пустовал скворечник. И вот недавно в нём завелись, по нашему предположению, зяблики: маленькие птички размером чуть меньше воробья, но с красивой терракотовой грудкой, зеленоватым отливом на спинке и белыми чёрточками на крыльях. Рассмотреть их сложно, они вертлявые и пугливые. Но поют. Не соловьи, не скворцы, конечно, но поют. А главное – теперь жильё не пустует.

Сегодня прохладный, но солнечный день. Воздух неподвижен, однако свеж. И от этой неподвижности в нём накапливается тонкий аромат яблонь, которые сейчас на пике своего цветения. Ещё совсем немного – и полетят белые лепестки…

Не хочется уезжать, а завтра утром надо лететь. Не хочется и в то же время хочется… Завтра у меня необычная и приятная (надеюсь, приятная) поездка: направляюсь в Эстонию, в Тарту. Из Тартуского университета поступило приглашение принять участие в традиционном Международном литературном фестивале.

Выступить в Тартуском университете – это для любого человека, не чуждого филологии, всё равно что для чекиста пострелять из маузера Дзержинского (если помните, бытовало такое высказывание). В Тарту вообще приятно побывать. И уж тем более в университете. Я уверен, местные улицы, местный воздух помнят Лотмана и его выдающихся друзей и коллег, а также тех, кто приезжал в эту «провинцию у моря», чтобы Лотмана навестить. А если местный воздух и улицы не помнят тех прекрасных людей, то, имея воображение, можно себе нафантазировать и надумать, что воздух и улицы всё помнят и хранят.

Последний раз я был в Тарту в феврале 1990 года. Мне было 23. Погода была ужасная… Эстония была ещё частью Советского Союза, но уже везде висели эстонские флаги, и эстонский сейм вовсю работал. Во всём ощущалось радостное прощание с империей. Неизбежное прощание. О той неповторимой атмосфере, которая удивительным образом сложилась в маленьком эстонском городке, в маленьком, но старинном университете, о том мощном пульсе научной, философской и в высшей степени гуманистической мысли, который бился в эстонской глубинке, тогда никто не думал… Интересно, как там теперь? И тогда-то всё было аккуратно и чисто. Теперь, наверное, ещё чище и аккуратнее.

А я очень хочу встречи с тем, чем наполнено было моё студенчество. Хочу вновь в неповторимую атмосферу, которая создавалась исключительно общением и встречей с нашими педагогами и великими литературными текстами. Этим была пронизана моя студенческая юность, хоть и проходила она в Сибири, в Кемерово… Филология, литературоведение – это для меня счастливые звуки… Чувствую сильное волнение и предвкушение радости. Для меня это во многом поездка в моё собственное прошлое.

Но это завтра.

А вчера посмотрел немного очередную инаугурацию (на редкость неприятное, неблагозвучное и дурацкое в написании слово) В. В. Путина. Всё было торжественно и вяло. Я пытался понять, на что это похоже. А потом понял. Это было похоже… и даже не то чтобы похоже… Это было начало очередного сиквела. А в каждом, тем более не первом, сиквеле всегда что? Постаревшие персонажи, улучшенные технологии и бессмысленный сюжет. Такие сиквелы скучны и неинтересны, как авторам и персонажам, так и зрителям. Все друг другу уже надоели. Персонажи надоели зрителям, а зрители в ещё большей мере надоели персонажам. Но это продолжается по какой-то странной, уже плохо осознаваемой всеми привычке…

13 мая

Удивительная весна! Три дня назад улетал на север Прибалтики. По сибирским да и общероссийским меркам – недалеко, можно сказать, даже близко. Вернулся вчера вечером, а яблони, которыми любовался перед отъездом, уже сбросили цвет. В Тарту же они только начинают цвет набирать. Но мне опадающими белыми лепестками любоваться некогда, нужно собирать сумку и снова ехать в аэропорт. Завтра уже прибуду в Тюменскую область, посмотрю, в каком состоянии весна там.

Последние три дня я провёл в другом времени. Я, конечно, был в конкретной географической точке, которая называется эстонский город Тарту, но оказался в другом состоянии времени. Хочется сказать банальность, так и тянет на эту банальность… Сказать, мол, побывал в остановившемся времени. Но время там имеет другое свойство. Там время какое-то отдельное. Время, которое мне приятно, но в котором я лично долго пробыть бы не смог.

Тарту мне показался какой-то исчезающей реальностью. Маленький город в маленькой стране. Я бы сказал, крошечный город в крошечной стране. Однако в нём происходит жизнь, которая жителям не кажется крошечной.

Я уехал из Тарту вчера днём, через три часа был в Риге, которая показалась огромной, шумной и ужасно суетливой по сравнению с городком, что находится от неё всего в двухстах пятидесяти километрах. Двести пятьдесят километров – это немного или даже чуть-чуть для меня, который родился в Сибири, завтра полетит в Тюменскую область и меньше чем за неделю проедет больше тысячи километров по нефтеносным просторам. А для тартусца Рига находится аж в двухстах пятидесяти километрах и в другой стране.

Я почувствовал тревогу за этот маленький университетский город. Своими фасадами, своим обликом – это нормальная европейская провинция. Какими-то своими улочками Тарту похож на пригороды Берлина, какими-то – на окраины Стокгольма, на какой-то улочке, если не читать вывески, можно подумать, что ты в Бельгии… Но Тарту ещё похож на ту Европу, которую мы когда-то, двадцать лет назад, для себя открыли и полюбили и которой теперь нет. В Тарту ещё не так сильны явные признаки глобализации. Здесь ещё совсем нет арабов и всего того, что пугает многих на окраинах Парижа. Тарту и земли вокруг этого города похожи на уголок, который обходят стороной общеевропейские течения и процессы (хотя, думаю, жители Тарту с моим высказыванием категорически не согласятся).

И всё то, что я сказал, удивительно по той причине, что город заполнен исключительно молодыми людьми. Во всяком случае, на улицах Тарту всегда в большинстве своём молодые и даже юные люди. Шутка ли, из ста тысяч человек, населяющих город, больше четверти либо учатся в университете, либо в нём преподают. Можно с уверенностью сказать, что университет в Тарту – градообразующее предприятие.

Легко сказать про какой-нибудь швейцарский городок, где большинство людей, которых видишь на улице, очень почтенного возраста, а некоторые просто забыли умереть… Про такой городок легко можно сказать, что в нём время остановилось и общечеловеческие процессы обходят это место стороной… Про Тарту так сказать нельзя. Здесь везде молодёжь. Здесь время не остановилось. Но всё равно те самые процессы обходят этот город стороной. Почему? Да потому, что молодые счастливы и им по барабану ( улыбка). Они, очевидно, интересуются политикой и прочим даже меньше, чем старики. Им здорово друг с другом в крошечном городе в крошечной стране. Именно по этой причине они могут, несмотря на надвигающуюся сессию, до четырёх утра болтаться по пешеходной улице и пить дешёвое пиво…

В Тарту всё очень дёшево. Правда, местные люди считают, что у них дорого, но я не знаю места, где было бы дешевле. И это я говорю не как житель Москвы, а как житель Калининграда, где для москвичей всё очень дёшево. Так вот, в Тарту дёшево для калининградца. К тому же, в отличие от других прибалтийских стран, в Эстонии денежная единица – евро. И в Тарту студент, имеющий в кармане пятнадцать евро, может вполне рассчитывать на то, что не просто выпьет, но и напьется. В Норвегии пятнадцать евро – это одна кружка пива, в Финляндии – две.

Среди недели каждую ночь, даже несмотря на то, что побрызгивал дождик, на пешеходной улице Тарту полно народу, которому дороговато пить в заведениях, да к тому же в заведениях нельзя курить. Они толпятся без всякой музыки, танцев, и счастливы друг с другом. Они без умолку говорят, галдят, поют песни, и им хорошо. Что называется – дёшево и сердито.

Так они и галдели до четырёх утра у меня под окнами гостиницы. Какое-то время я сердился на них, раздражался, думал, мол, как они могут столько пить, когда же они учатся, когда спят? Думал, мы в своё время так не пили, мы учились, мы были другими… А потом честно себе признался, что, если бы была в городе Кемерово такая маленькая пешеходная улочка, с барами на каждом шагу, была бы она красивая и освещённая, была бы такая же погода, не было бы в Кемерово во времена моей юности такого количества крайне жестоких и отмороженных гопников в каракулевых кепках и строгом адидасе, которые непременно на эту улочку пришли бы в большом количестве с внятными намерениями, была бы в кемеровском воздухе атмосфера безопасности и радости, был бы в Кемерово градообразующим предприятием университет, а не Коксохимзавод и не объединение «Азот», я бы тоже до утра ошивался в компании своих сверстников и сверстниц, соплеменников и соплеменниц, и пил бы, и пел бы, и меньше всего уделял бы времени сну… А потом обязательно сдавал бы все экзамены…

То, что я хотел получить от Тарту, я получил в полной мере. Я побывал в тех стенах, походил по тем лестницам, по которым хаживал Лотман. Видел дома, в которых он жил. Прошёлся его дорогами, которые вели к университету. (Лотман сменил несколько мест жительства за время проживания в Тарту.) На двух домах, где он жил, есть мемориальные доски. На одном она на эстонском языке, на другом – на эстонском и английском. Сам Лотман эстонским языком не владел.

Эстонские студенты, которые учатся сейчас в университете, если и знают, что Юрий Лотман был значительной фигурой, то многие не имеют представления, чем он, собственно, занимался. Человек, который озвучил название города Тарту для всего огромного Советского Союза, для сегодняшнего города, для большинства его жителей – это странный памятник возле университетской библиотеки, что состоит из причудливо изогнутых труб, из которых вытекает вода. С определённой точки в этих трубах можно угадать полупрофиль великого мыслителя и даже разглядеть его усы. Правда, для того чтобы угадать этот профиль и усы, нужно помнить Юрия Михайловича, или хотя бы раз его увидеть… Хотя бы фото… Кафедра, на которой работал Лотман, находится в другом месте, а там, где была кафедра, теперь коридор. Русская филология, семиотика и литературоведение занимают в Тартуском университете всё меньше места. Но ещё есть люди, которые учились у Лотмана, слышали его лекции, с ним работали… От этих людей идёт сильная волна особенного содержания. Не буду анализировать это содержание.

Тем же, для кого Лотман и филология не являются и никогда не являлись ничем существенным, но кто когда-то был студентом и учился на врача или инженера, или хотел быть технологом, и кто прожил свою студенческую юность активно и содержательно, очень порекомендую побывать в Тарту. Причём не летом, когда нет студентов, а тогда, когда работа в университете в разгаре. Два-три дня, больше и не нужно, а для кого-то и трёх дней будет много. Вам понравится! До Таллина добраться нетрудно, от Таллина можно доехать на автобусе или, если не жалко, на такси. Это дешевле, чем из центра Москвы до любого из аэропортов. Гостиницы в Тарту есть. Совсем не дорого, если не сказать дёшево. Поесть и выпить можно разнообразно и вкусно. Цена вас не то что приятно удивит, она вас поразит. Но главное – неповторимая атмосфера студенческого города. Вы будете чувствовать себя радостно и безопасно… Эстония – это пока ещё не далёкая заграница. Вы увидите много признаков некогда совместного существования и отголосков Советского Союза в самом хорошем смысле ( улыбка).

В Тарту, в отличие от Таллина, русский язык вам мало поможет. Те, кому меньше тридцати, по-русски не говорят и даже не понимают, а непосредственно русских мало. В Праге, Берлине, Париже и Лондоне вы русскую речь услышите чаще, чем в Тарту. Но наследие Советского Союза в Тарту видно постоянно. Это наследие – короткие юбки, разноцветные и диковинные колготки и чулки, высокие каблуки и в целом более нарядные девушки, чем в той Европе, которая Советским Союзом никогда не была. Тартуские студентки не жили при совесткой власти и не знают русского языка, они никогда не были в России или Украине. Но их мамы или старшие сёстры либо бывали, либо хорошо помнят советские времена. «Стандарты красоты» пока ещё не улетучились и, как выясняется, дух Лотмана оказался гораздо более летучим, чем эти стандарты.

В Тарту много для столь маленького города бомжей и городских сумасшедших, которые либо бомжуют, либо находятся на грани. Все они напоминают тех, кто так и не смог сдать свои хвосты. Они колоритны, кто-то из них может неожиданно что-то продекламировать или вдруг запеть песню из репертуара Фреди Меркури. Их в Тарту больше на душу населения, чем в любом другом известном мне городе. Но, видимо, это нормально. Сумасшедших в городе с градообразующим университетом должно быть больше, чем в городе, где градообразующим является металлургический комбинат.

Если решите съездить в Тарту, не тяните. Общеевропейские процессы в конце концов непременно, и довольно скоро, доберутся и до этого города. От весёлых молодых людей, с которыми мне удалось побеседовать, я услышал безрадостные прогнозы. Они полагают, что в Тарту вскоре все будут говорить на финском или английском языках, что самостоятельную эстонскую культуру не сохранить и что эта крошечная страна как-то растворится…

Мне говорили, из Тарту то, что происходит в России, в Москве, кажется страшным и тревожным. Меня расспрашивали о том, как я понимаю российскую политическую действительность. Я не стал на эту тему говорить, сказав, что считаю неприличным и неуместным говорить об этом за границей. Я слышал их искреннее сочувствие и искреннюю тревогу по поводу происходящего у нас, а сам испытывал ещё большую тревогу в отношении крошечного городка в крошечной стране, который себя крошечным не ощущает.

Особенно сильную тревогу я почувствовал вечером пятницы, когда в гостинице, в которой я жил, высадилось два автобуса финских туристов. В основном это были мужики от тридцати до пятидесяти. Как только высадились, они сразу начали пить. Они пили в фойе гостиницы и на улице, пили какую-то дрянь из банок. Довольно быстро они набрались и разбрелись по городу с видом колонизаторов и хозяев жизни. Так многие финны к Эстонии и относятся. Так что не тяните с поездкой в Тарту… Вам понравится. Там снимали фильм «Соломенная шляпка». Вы сразу узнаете ратушу. Правда, тогда перед ратушей не было памятника, который теперь стоит. Но и памятник вам понравится. Это памятник студентам: парень и девушка целуются под зонтиком. Причём так целуются, как всем нам хотелось целоваться в юности.

24 мая

Вчера исполнилось восемь лет сыну. Впервые подаренные игрушки его порадовали меньше, чем нарядная одежда. Взрослеет человек…

У нас дома заведена такая хитрость… Дети каждый раз ждут подарка, когда я возвращаюсь. Конечно, ждут! Мой отец тоже частенько мотался по командировкам, и я всегда ждал его возвращения. В день возвращения отца я только и делал, что прислушивался. Папа почему-то, возвращаясь из командировки, любил не позвонить, а именно постучать в дверь. Причём стучал не сильно и коротко. Интересно, почему он так делал? Наверное, проверял, насколько сильно его ждут… И всегда прямо на пороге открывал портфель или чемодан и доставал подарки. Я делаю то же самое. Но я уезжаю и отсутствую гораздо чаще и дольше, чем мой отец.

Так вот… Лена покупает мои подарки здесь, в Калининграде. И успевает перед тем как я зайду домой, мне их выдать и вкратце объяснить, что именно и кому я привёз из дальних странствий. Это необходимо, чтобы я не перепутал подарки, чтобы не случилось «детям цветы, а бабе мороженое» и чтобы на вопрос «папа, а что это?» я мог дать уверенный ответ. Так что у нас дома много вещей, которые якобы привезены с Дальнего Востока, Урала или Юга, а на самом деле купленных здесь. Но легенды о том, что они привезены издалека и что это папа откуда-то их тащил, придают подаркам особую ценность, значение и даже вес.

А я на самом деле не умею выбирать детские игрушки. Если их покупаю я, то всегда ошибаюсь, потому что покупаю то, что нравится мне сегодняшнему. То есть что-то технически сложное и чаще всего ломкое. Такой подарок обычно приносит короткую радость, а потом горе и слёзы, потому что он ломается или с ним неинтересно играть. А штуки, которые покупает Лена… Я бы на них никогда в жизни и внимания не обратил. Но именно эти игрушки подолгу остаются в арсенале самых любимых вещей, с которыми даже какое-то время дети спят. Я ни черта в этом не понимаю.

Вот года четыре тому назад Саше был подарен по описанной мной схеме маленький велосипедный шлем в виде головы тираннозавра. Он ходил в нём даже без велосипеда в детский сад, отказывался его снимать в помещениях и спал в нём, несмотря на то, что это было ужасно неудобно.

Вчера день рождения был для Саши не совсем праздником, поскольку среди недели мы не смогли собрать тех, кого хотел видеть он. Пришли несколько наших друзей и его крёстные, то есть взрослые. Мы говорили неинтересные ему тосты, вспоминали неинтересные для него эпизоды его младенческой жизни, ели невкусную и неинтересную ему еду. А ему нужно было быть благовоспитанным, партикулярным и неинтересным для него самого мальчиком. Но завтра придут те, кого он хочет видеть. И завтра будет так, как он хочет и как он видит свой собственный день рождения. Только бы с погодой повезло! Всё-таки Саня целый учебный год учился в школе, первый свой год. Он второй год отучился в музыкальной школе. Мучился за инструментом вечерами, плакал, но отвергал мои провокационные предложения бросить музыкальную школу, если ему не хочется испытывать страдания… У него был непростой год жизни, он точно заслужил праздник. Так что пусть завтра будет хорошая погода.

И мне тоже нужна хорошая погода, потому что с 14 по 20 мая я провёл в Ханты-Мансийском автономном округе, сыграл спектакли в Нижневартовске, Сургуте и Ханты-Мансийске. А там, когда прилетел, ещё не то что не было листвы – даже почки не на всех деревьях набухли. Когда прибыл в Нижневартовск, я увидел на термометре +4 С и, разумеется, понял, что совершенно не угадал с одеждой, и мне, конечно же, тут же сказали, что ещё буквально утром было плюс восемнадцать. 20-го, когда я улетал из Ханты-Мансийска, температура быстро поднималась, и синоптики сулили после полудня двадцать градусов тепла. Не сомневаюсь, что, как только я улетел, а улетел я с сильной задержкой, температура совершила резкий скачок вверх. Москва встретила приятным зноем, и после недели северов Тюменской области одуванчики, седые и жёлтые, вдоль взлётно-посадочной полосы столичного аэропорта Внуково, казались чудесными цветами.

С северов я привёз довольно много весомых впечатлений. Я называю их весомыми, чтобы не называть тяжёлыми. Но об этом я хочу рассказать завтра или сегодня вечером, если получился и если я снова вернусь к этому дневнику, по которому, оказывается, тоже соскучился.

25 мая

Остался последний гастрольный рывок. До пятнадцатого июня будут спектакли и разъезды, а потом – каникулы, которые закончатся репетициями и выпуском нового спектакля. А пока надо ещё чуть больше двух недель поработать.

Не люблю играть спектакли, когда за стенами театра тёплый, а то и знойный вечер. Лето – неправильное время года для театра. Зрители уже в каком-то лёгком, летнем полузабытьи… Многие уже устали и только и ждут отпусков да отдыха.

Мужчины нашей страны встречают тепло часто очень дурной одеждой. Отчего-то наши мужчины воспринимают тепло как время полного расслабления с точки зрения внешнего вида. И даже в театр приходят если не в шортах, то в каких-то весёленьких расцветок брючках, сандалиях, часто на белые носки, ну а рубашкам с короткими рукавами и майкам подивились бы даже на Гавайях.

Наши женщины летом таки остаются женщинами, просто они надевают на себя как можно меньше ткани…

Я очень хотел бы предупредить барышень и дам, которые приобрели билеты в театр на первый ряд, не надевать в вечер просмотра спектакля очень коротких платьев и юбок. Ну а если всё-таки вы пришли в театр в чём-то коротком и сидите в непосредственной близости от сцены, постарайтесь не расслабляться и всегда помнить, что на сцене живые люди, и что они не слепые, и что они на работе… Не мешайте людям трудиться. Артистам нужно помнить текст и выполнять сложную режиссёрскую задачу… Постарайтесь быть, если знаете, что идёте на первый ряд, элегантнее, строже, или хотя бы будьте собранными и не ослабляйте самоконтроль.

Надо сказать, что за те двенадцать лет, что я нахожусь на профессиональной сцене, произошли заметные поведенческие изменения, и они коснулись всех городов без исключения. Зрители стали сильнее опаздывать на спектакли. Сейчас задержка спектакля на пятнадцать минут – дело обычное, а десять лет назад она казалась делом экстраординарным… На юге, конечно, опаздывали и тогда, но теперь на юге опаздывают на большее время.

Люди стали приходить в театр менее нарядными, а то и, очевидно, не делать никакого для себя различия в одежде между повседневной и той, в которой можно пойти вечером на спектакль. Менее дисциплинированно люди относятся к отключению мобильных телефонов. Редко когда спектакли проходят без нескольких звонков. Всё чаще рингтоны у людей – какие-то разухабистые песни. Очень многое перестаёт быть в обществе стыдным. Не стыдно опаздывать и мешать исполнителям и зрителям, не стыдно не переодеться перед спектаклем и прийти в театр в нечистой обуви и несвежей одежде. Не стыдно садануть граммов двести коньячку перед спектаклем, а то и больше чем двести. Не стыдно зайти в зал с пивом.

То, о чём сейчас написал, – этого у меня на спектаклях немного. На мои спектакли идут неслучайные люди. А те случайные, которые ведут себя так, как я описал выше, – немногочисленны. Но и на моих спектаклях их становится всё больше. А летом, когда тепло, те, кто раньше себе чего-то не позволял, вдруг решает позволить. Или те, кто позапрошлым и прошлым летом себе такого не разрешал, вдруг отчего-то взяли и расслабились…

Всё меньше и меньше в нашем обществе того, что называется стыдным. Перестало быть стыдно многое из того, что недавно казалось недопустимым. И этому, конечно же, много объяснений. Зачем стыдиться врать, когда мы ежедневно слышим откровенную демагогию и ложь практически по любому поводу из самых влиятельных и властных ртов (устами их лживые рты я назвать не могу). Не стыдно сквернословить, вести себя грубо, быть неучтивыми, неряшливыми и пренебрежительными, поскольку те люди, которых мы называем публичными, про всякую сдержанность и ответственность забыли так сильно, будто таких понятий-то никогда не было.

Вот вам, кстати, пример разухабистого поведения…

Прибыл недавно первый раз в жизни в Нижневартовск. Город на днях отметил своё сорокалетие. То есть я впервые оказался в городе, который младше меня. Поселили нас в гостинице «Обь», отрекомендовав её как лучшую в городе. Сразу скажу, гостиница нормальная, жить можно: чисто, аккуратно и довольно тихо. Мини-бар в номере меня поразил. Обычно в мини-баре стоят маленькие бутылочки вина, а крепкие напитки – вообще в крошечных флакончиках по 50 граммов. В Нижневартовске же в холодильнике в номере стояли нормальные поллитровые бутылки или даже 0,75, а соки – в литровых упаковках. Действительно! Чё мелочиться-то? Водка, виски, коньяк – всего по большой бутылке. Две бутылки шампанского – то есть полтора литра. Правильно! Где в Нижневартовске ночью всё это искать?! Лучше сразу всего поставить в избытке… Но поразило меня не это.

Я видел все возможные варианты того, как в разных уголках нашей огромной страны люди представляют себе гостиничный комфорт, красоту и роскошь. Но нижневартовская гостиница мне запомнится…

Во всех городах есть либо гостиница, либо ресторан, а то и гостиница и ресторан, руководство которых любит украшать стены фотографиями известных посетителей. Чаще всего это одни и те же люди. Фотографию Александра Маршала или Криса Кельми вы сможете обнаружить чуть ли не в яранге оленеводов. Известные фигуристы или представители «Камеди клаб» тоже добрались до самых отдалённых уголков. Меня обычно в таких местах не узнают. А если я и привлекаю чьё-то внимание, то просто потому, что меня с кем-то путают…

Однако такого собрания фотографий «звёзд», а точнее, такого мощного «иконостаса», как в гостинице «Обь», я не видел нигде.

Нижневартовск и вообще Ханты-Мансийский автономный округ артисты посещают охотно и регулярно. Нефтяное руководство, а также руководители городов стараются радовать своих сотрудников и жителей концертами и выступлениями или просто посещениями известных исполнителей, спортсменов и каких-то таких деятелей, жизнь которых любит освещать телеканал НТВ. (Кстати, на днях слышал такую шутку: «Посмотрел НТВ – переключи за собой». По-моему, смешно!)

Фотографии гостиницы «Обь» отличаются от подобных фотографий в других гостиницах и заведениях всей страны тем, что на них кроме собственно известных персонажей есть некая блондинка. Персонажи разные, а блондинка всё та же. На блондинке всегда роскошные наряды и очень непростые причёски. И самая большая и красивая фотография – это сама блондинка без посторонней помощи.

Я изучил все фотографии. И конечно же, меня интересовали не знакомые лица, а наряды, выражения лица и позы дамы, которая украсила собой большинство представленных фото. Вот она с Шурой, вот она затмила красотой Ларису Долину, вот она с какими-то попами и святостью в глазах, вот она с Серёжей Безруковым, и Серёжа даже без грима, а она в гриме…

Оказалось, что шикарная блондинка – это хозяйка гостиницы «Обь». И мне она не предложила с ней сфотографироваться, хотя дважды прошла мимо довольно близко и даже обдала меня шлейфом мощных духов.

Не скрою, я хотел попросить её сфотографироваться со мной. Не для того, чтобы украсить своей физиономией стену её отеля, а для собственных нужд. Но признаюсь, не решился. Слишком царственна была её осанка, слишком внятно читалась недоступность в каждом её движении.

У Карло Гольдони есть замечательная пьеса «Трактирщица». Жаль, он не побывал в Нижневартовске. Вряд ли его удостоили бы чести иметь возможность сфотографироваться с хозяйкой, но убеждён, он смог бы написать ещё более мощное произведение.

Жителям Нижневартовска я рекомендовал бы под каким-нибудь предлогом заехать в гостиницу «Обь»… Например, в «Оби» можно вкусно поесть. Ресторан очень приличный. Так что у вас есть убедительный повод посетить эту достопримечательность и полюбоваться картинками. Поверьте, ничего подобного вы во всей стране не сыщете. Точнее, подобное есть, но имеет менее выпуклые и внятные формы.

27 мая

В Нижневартовске, помимо описанной мной гостиницы, немало странного. Если ездить по нему ночью, – а Нижневартовск неплохо освещен, – и везти вас будет знающий человек, город покажется вам огромным. Белые девятиэтажки, девятиэтажки… Белые берёзы… А просто вас возили по кругу. И если не читать вывесок, город представится вам бесконечным проспектом в новостройке. Ведь городу всего сорок лет, и отчего-то понятно, что ему отведено прожить максимум столько же.

Странным и непонятным кажется в городском пейзаже Нижневартовска название кафе – «Альфонс Муха». Неожиданно, правда?! Но жители Нижневартовска, видимо, ко всему привыкли и не удивляются диковинному названию. Хотя далеко не многие из них знают имя знаменитого художника Альфонса Марии Мухи, несколько репродукций которого висят на безликих и скучных стенах кафе. И парижский модерн этих картин сильнейшим образом контрастирует с реалиями Нижневартовска.

Мы были в Нижневартовске в понедельник и вторник. Немногочисленные кафе, рестораны и немногие питейные заведения города напрочь пустовали. И только в баре под названием «Бутлегерс» ко мне неожиданно подошёл парень, которому нужно было срочно с кем-нибудь поговорить. Он подсел ко мне, предложил выпить с ним чаю, потому что, как он сказал, ему на сегодня хватит и он может только чай. Он мне и слова не давал вставить, я ему нужен был только в качестве слушателя. Он произвёл впечатление человека, который лет пять не видел людей и лет семь не разговаривал. Он очень быстро и радостно сообщил мне, что последние две недели был в разъездах и побывал аж в Новосибирске, Томске и Омске. От этих городов, особенно от Томска он был в изумлении!

Он сказал, что понял, что надо путешествовать и что мир огромен. Что в Тюмени он иногда бывает, и Тюмень прекрасна, но, оказывается, есть и другие удивительные места. Я думаю, парню лет двадцать восемь – тридцать. Но если бы я видел только его глаза и они были бы не пьяны, я решил бы, что это глаза тринадцати-четырнадцатилетнего человека.

Он с восторгом, который выражал разными интонациями, но с одними и теми же матерными словами, показывал мне на своём телефоне виды Томска: «Вот, гляди, это у них там Дворец юстиции, а это, гляди, у них фонтан, а вот это, гляди, я», – на всех фотографиях, которые он показывал, можно было разглядеть маленькую фигурку, стоящую по стойке «смирно», и он каждый раз радостно указывал, что это он. «А это ихняя набережная. В Тюмени, конечно, набережная лучше, я тебе потом покажу. Но в Томске девчонки красиве е. Они какие-то весёлые, разговаривают. А это у них на набережной Чехов стоит. Какой-то Чехов у них х…й! А вообще город ох… (тут он употребил слово, которое обозначает, что город Томск очень хороший)! Вот тут мы ели. Это Димка, он теперь в Томске живёт. Это он меня позвал. Это ихняя телевышка… В общем, я понял: буду по стране ездить, так много всего интересного в мире!»

Напоследок он признался, что ему моё лицо кого-то напоминает, и на всякий случай со мной сфотографировался. А я понял, что вот такими глазами надо смотреть на наши городки и города. Но где ж их взять? Где отыскать такую незамутнённую призму?

А на следующий день после отъезда из Нижневартовска мы проехали около трёхсот километров по вполне хорошей дороге и оказались в Сургуте.

Лучшей гостиницей города Сургута считается отель «Медвежий угол». Его стены также плотно увешаны портретами артистов, которые в разные годы приезжали порадовать нефтяников за деньги оных. Лица были те же, что и в Нижневартовске, и даже одежды были те же самые. Вот только блондинки не хватало… В этой гостинице тем, кто любит тишину, спокойствие и имеет возможность подольше поспать, останавливаться категорически не рекомендую. Уникальность Сургутского «Медвежьего угла» (думаю, мировая уникальность) и его же исключительность заключается в том, что в этом невысоком здании, предназначенном для проживания и отдыха гостей города, боулинг сделан на верхнем этаже. Представляете?! Грохот от катающихся шаров и двигающихся механизмов слышен практически в любом номере. Жить я там не смог. А поесть в ресторане этого отеля порекомендовал бы. Ничего вкуснее в Сургуте не сыщете.

После беглого взгляда на Сургут может показаться, что основной род занятий людей в городе – это игра в боулинг, бильярд, а после – омовение в банях и саунах. Я нигде в стране не видел такого количества боулингов, бильярдных клубов и бань на душу населения.

Сургут – самый большой город Ханты-Мансийского автономного округа, самый большой и самый старый. Я давно слышал о нём. Со мной на курсе училась студентка из Сургута, которая всегда говорила о своём городе в превосходных степенях и стремилась туда вернуться. Всякий житель Сургута, встреченный на югах, будет вам говорить, как прекрасен город, как они в нём здорово, дружно и богато живут…

Помню первый свой приезд в Сургут. Я решил прогуляться тёплым вечером, но летало столько комаров, что прогулка не доставила большой радости. На следующий вечер комары так же лютовали, и я видел дам, которые выбегали из машин в нарядных платьях и спешили в закрытые помещения, атакованные кровопийцами. Я сказал своему знакомому, что сочувствую местным модницам, которые не могут в тёплое время года покрасоваться в открытых нарядах. А тот мой знакомый, пробитый фанат Севера и подлинный патриот города, пропустил мои слова мимо ушей и радостно сказал мне: «Это всё херня! Ты в июле прилетай. Мошка пойдёт!!!» – и, сказав это, радостно сжал кулак и потряс им, как бы показывая ядрёность и качество мошки.

Лично меня в этот раз Сургут встретил странно. Дело в том, что за месяц до моего приезда, когда больше половины билетов на спектакль были раскуплены, из местного драматического театра, где и должен был проходить спектакль, нам поступил отказ в его проведении. Для моей команды и меня это был настоящий шок. Такого с нами за все двенадцать лет работы не случалось. Билеты были в продаже, между нами ещё пятнадцатого февраля были подписаны документы. Подписывала их директор, которая спустя два месяца вдруг решила нам отказать – по той причине, что в начале мая у них должна состояться премьера спектакля «Мой бедный Марат» по Арбузову.

Наш спектакль был намечен на семнадцатое мая. И никакие наши просьбы и аргументы, мол, билетов уже куплено много, мы можем поставить спектакль очень быстро и быстро его убрать, не возымели результата. Ответ был один: у нас премьера и мы не будем разбирать декорации.

Пьеса «Мой бедный Марат», в которой всего три персонажа, обычно, во всей истории её постановок, не требовала больших и громоздких декораций. Наоборот. В лучших постановках это была лёгкая, условная сценография. Но в Сургуте могло быть иначе. Всякое бывает! Мы даже предложили закрыть занавес, чтобы я играл спектакль на авансцене. Только бы не отменять! Люди же покупали билеты больше чем за два месяца! Люди давно ждали! Да и мы, в отличие от государственного театра, все издержки приняли бы на себя… Нет – и всё! Премьера – и никаких тебе заезжих штучек!

В итоге нам пришлось перенести спектакль на другую площадку, которая не смогла вместить всех желающих. Но каково было моё удивление, когда по приезде в Сургут я ознакомился с репертуаром отказавшего нам театра на май месяц. Я выяснил, что в мае театр был задействован всего неделю. А в то время, когда мне пришлось исполнять спектакль на другой площадке, он вообще пустовал, потому что труппа была на выезде с премьерой, а стало быть, и с декорациями. То есть большой театр с репертуаром и труппой может себе позволить за целый месяц сыграть всего семь спектаклей. А задействовано в большинстве исполненных в этом месяце спектаклей всего три актёра. И при этом отказывать в сцене приезжему коллеге.

К тому же мой спектакль – это не абы какая пошленькая антреприза, не водевиль и не театральное шарлатанство. Спектакль «Дредноуты», который не пустили на сцену Сургутского театра, был в своё время номинирован на национальную премию «Золотая маска», это если сургутскому театру нужны какие-то рекомендации и знаки качества. Но помимо всего прочего в решении руководства драмтеатра ещё видно наплевательское отношение к собственной публике, к элементарной профессиональной этике, к некоему театральному сообществу и сибирскому гостеприимству.

Я изучил репертуар сургутского театра за последние годы. Это многое сообщает о культурной жизни города. Директор театра (не буду её называть), она же главный режиссёр, она же мама ведущего артиста, делает в своём театре всё что хочет. А хочет она ставить сама некие литературно-поэтические композиции, которые, разумеется, никакого отношения к настоящей театральной деятельности не имеют. В репертуаре театра идут пьесы, которые даже в мои юные годы, при советской власти, казались архаичными, или же пьесы современных авторов, не известных никому, кроме руководства сургутского драмтеатра. Ставят эти пьесы какие-то московские хлестаковы или совсем экзотические персонажи типа режиссёра из Египта. Сам репертуар театра и количество спектаклей внятно говорят об отношениях города и театра, которые живут отдельной жизнью. Если бы в городе была театральная публика и театральная общественность, никто не позволил бы местному театру жить как богадельне. А если бы театр интересовался своим зрителем, он постарался бы предложить землякам что-то более вразумительное, чем то, что есть у него на афише.

И полуразрушенный, обветшалый театр с убогой афишей, и изобилие фотографий в фойе сургутской гостиницы «Медвежий угол», а на этих фотографиях – весь набор отечественного шансона и все лица, любимые «Комсомольской правдой» и телепрограммой «Ты не поверишь!», говорят многое, если не всё, о содержании культурной жизни города.

Конечно! Гораздо труднее разбираться с местной культурой и произволом тех, кто ею руководит, труднее наполнять ежедневно жизнь города каким-то содержанием, труднее и неприятнее людям платить действительно достойную зарплату, следить за тем, чтобы продукты в магазинах (а я специально прошёлся по многим) были хорошего качества и не вдвое дороже, чем в целом по стране, чтобы медикаменты были не вдвое-втрое дороже, чем где-либо, чтобы медицина была на уровне или даже выше некоего уровня, поскольку жизнь в северных городах труднее и вреднее для здоровья, чем в не имеющих нефти регионах… Проще привозить на городские и корпоративные праздники разных персонажей из телевизора, проще в качестве игрушки и предмета гордости завести хоккейную команду, проще беспрерывно в людях поддерживать уверенность, что они живут намного лучше, чем где-то ещё…

Прибавьте к холоду северных широт, к яркому, но холодному лету, к бесконечно долгой и тёмной зиме… суровый нрав, неулыбчивость лиц, постоянные предупреждения, которые я слышал: «Аккуратнее, аккуратнее, не говори так громко, ты всё-таки в Нижневартовске», «Нет, дружище, ты лучше туда один без нас не ходи, это всё-таки Сургут», «Знаешь что, ты лучше вообще в Нефтеюганск не езди, там жопа, нечего тебе там делать»… А ещё представьте на улицах Сургута и Нижневартовска, но особенно Сургута, большое количество лихих и недобрых кавказских молодых людей. Они летают по городу на наглухо тонированных автомобилях, и многие гордо демонстрируют номера своих регионов: 05 – Дагестан, 95 – Чечня. Они чувствуют себя на этих северных землях ещё более вольготно, чем на своих южных… Их здесь гораздо больше, чем в целом по стране. Видимо потому, что денег здесь больше, чем в целом в стране. И от них исходит холод куда более лютый, чем от вечной мерзлоты.

Большинство разговоров на тюменских северах начинались местными моими знакомыми бравурно, и почти каждый тост представлял собой лозунг. Но после трёхсот-трёхсотпятидесяти принятых на грудь граммов водки начиналось другое. Начинался рассказ, что всё сложно, что детей здесь учить в высшей школе негде и пришлось отправить подальше. И что к своим пятидесяти на этих северах у всех такое количество стандартных болячек, что и пенсия, и накопления, очевидно, пойдут на лечение, и что не видят они здесь ни черта, и что жизнь как-то раз – и пролетела, как северная пурга, да и зубы… «Я, Женя, пока сюда не приехал, знать не знал, как зубы болят! А сейчас у меня своих-то… осталось… А мне лет-то всего…»

Едешь по этим северным городам – огни… довольно чисто, вечером улицы пустынны… И почему-то совершенно ясно, что эти города ста лет не проживут. Города эти кажутся неким оформлением нефтяных вышек…

Но в людях много жизнестойкости, изобретательности и хитроумия. Люди придумают, как им оправдать собственное существование и проживание в любом месте. Оправдают они себе всё что угодно, потом оправдают себя, да ещё сумеют порадоваться и умудрятся других убедить в том, что жизнь у них – лучше не придумаешь.

Спектакль в Сургуте прошёл прекрасно, в какие-то моменты там стояла особо звенящая тишина.

30 мая

Ужасно не люблю ранние вылеты. Стараюсь делать всё, чтобы полететь куда-то не рано, а лучше днём или вечером. Но иногда приходится вылетать утром – попросту из-за того, что нет дневных или вечерних рейсов. Не люблю утренние вылеты, потому что перед ранним и обязательным подъёмом плохо сплю или не могу уснуть вовсе. Опасаюсь уснуть крепко и проспать, поэтому забываюсь короткими снами и в ужасе несколько раз просыпаюсь, думая, что всё пропало и я безнадежно опоздал.

Вот позавчера вылетал рано и ночь перед вылетом практически не спал. Зато два часа, приблизительно с четырёх до шести утра, слушал соловья. Думаю, я в первый раз так близко и так долго слушал пение этой птицы. И с уверенностью могу сказать, что прежде мне не попадался такой талантливый соловей.

Я не раз слышал соловьёв во время утренней или ночной рыбалки или слышал их пение, которое долетало издалека из тёмного прохладного леса или с другого берега реки. Но это всё были непродолжительные и не очень внятные трели, которые что-то прерывало, или менялся ветер, и с ним улетал звук. А в этот раз соловей выбрал себе место совсем близко, можно сказать, за окном… И утро было безветренное, и никто не посмел его спугнуть или хоть как-то помешать его пению.

Чёрт возьми! Мне совершенно непонятно, какие механизмы, резонаторы, голосовые мышцы производят столь сильные и разнообразные звуки в этом крошечном существе… Начал он своё выступление почти ровно в четыре с какого-то громкого постукивания. Он именно издавал стукающие звуки, будто били по звонкой деревянной коробочке. Он постукивал и, кажется, сомневался, петь ему сегодня или нет. Потом стал посвистывать, сначала коротко, потом длиннее… Потом за пару кварталов от моего дома проехала с сиреной либо карета «скорой помощи», либо пожарная машина. Соловей услышал сирену и почти повторил её, но как-то нежно и красиво. Видимо, сирена подсказала ему некую музыкальную идею, и он начал… Что он творил! Он то шептал, то от невнятного и едва слышного шёпота переходил медленно, но мощно к таким децибелам, что хотелось сделать его чуть потише из опасения, что он разбудит спящих детей. Казалось, его возможности в смысле громкости и силы звука останавливаются его собственным желанием и вкусом, а на самом деле они безграничны.

В его исполнении чувствовалась даже композиция, чувствовалась определённая, только ему одному ведомая и понятная тема.

Я притаился у окна, пытался разглядеть его в ветках дерева: было ясно, что он где-то совсем-совсем близко. Но я его не увидел. А подойти вплотную к стеклу опасался, боялся спугнуть, прервать его выступление.

Пел он долго, в какие-то моменты стал повторяться, и я даже подустал его слушать. То есть всё было как на симфоническом концерте или во время прослушивания оперы. Все арии не могут быть одинаково прекрасны и сильны, и у соловья было несколько вполне проходных фрагментов. Но к финалу он выдал такое, что стало ясно, что вот пошла кода, что все почти два часа его музыки были устремлены к этому финалу… Я не могу даже попробовать описать того, как он закончил утреннее выступление. Но просто поверьте – это было мощно, прекрасно и впечатляюще.

Когда он замолчал, наступила полная тишина. Полнейшая! Во всём пространстве за окном и у меня в доме ничто не звучало: не шумел ветер, не текла в трубах вода, не проезжали автомобили. Абсолютная тишина. И только минуты через две после того как соловей замолчал, а замолчал он так, что было ясно: сегодня он уже не продолжит… Только минуты через две полной тишины где-то каркнула ворона, потом ещё одна, потом на дороге возле дома зачирикали воробьи, закачалось и зашумело дерево, засвистел зяблик, потом включились скворцы и прочая пернатая попса. Они все молчали, пока пел соловей…

Скворцы и зяблики – хорошие певуны, репертуар у них хоть и не очень разнообразный, но всё-таки милый. Скворцы поют много, громко и в пении весьма трудолюбивы. Мне нравится, как поют скворцы. А зяблики поют нежно и трогательно. Но по сравнению с соловьем они все – ремесленники. Соловей – это, конечно, существо другого уровня и порядка, а тот, которого я слышал позавчера, был какой-то выдающийся, гений среди соловьев…

Я совершенно убеждён после этого утреннего концерта, что соловьи поют не просто так, поют они не для того, чтобы охмурить самочку и продолжить род. Они поют для человека. Потому что только человек может получить то впечатление, на которое рассчитана соловьиная музыка. И я уверен, что без слушателя, то есть без человека, соловьи так петь не будут. Вот только мы никогда не сможем узнать, поют соловьи где-нибудь в лесу без человека или не поют. Потому что если мы их слышим, значит, они поют для нас. И в этом смысле даже установленная в лесу звукозаписывающая аппаратура соловья не обманет. Он же будет понимать, что раз записывают, значит, его услышат.

Завтра отправлюсь в Вологодскую губернию. Сначала в Череповец, потом в Вологду. Очень мне нравится Вологодчина. Нравится вологодский выговор… Давно там не был, еду с радостью.

А в Москве полетел пух. Красиво, конечно. Но для аллергиков, а стало быть, и для меня в их числе, в столице какой-то пуховый ад. Странно испытывать ненависть к дереву, но вот испытываю жгучую неодолимую ненависть к тополям. И возникает подозрение, что тополь производит этот пух тоже исключительно для человека.

12 июня

Ночью вернулся в Москву из Тулы. Проехал семь городов. В первый раз у меня получилось столь цельное путешествие по этой части России. Прилетел в Череповец, с которого путешествие началось, но уже на машине, потом были Вологда, Ярославль, Кострома, Иваново, Рязань и Тула. Все города очень разные. Впервые побывал только в Костроме. Город невысокий, скорее приземистый, с маленьким центром и какой-то маленькой своей жизнью на берегу великой реки. Местами очень красивый и настолько же местами запущенный. В тот единственный вечер, который провел в Костроме, видел на улице мало машин, мало людей и почему-то довольно много байкеров, скорее всего, местного разлива, которые радостно нарушали общую тишину рёвом своих недорогих мотоциклов. Они гоняли по городу, радуясь отсутствию оживлённого движения. Некоторых видел по нескольку раз, то есть они нарезали круги. И ещё бросилось в глаза большое количество причудливо тюнингованных отечественных автомобилей. У одного днище было подсвечено зелёным светом. Что это за автомобиль, я не понял, настолько он видоизменен. Может быть, у этих автомобилистов и мотоциклистов была какая-то специальная ночь. Но они странно смотрелись среди знакомых по фильму «Жестокий романс» зданий и улиц.

Очень понравилась публика в Костроме. Было много цветов, были трогательные записки. По всему видно – ждали. И зрителям было важно, что я приехал именно к ним, потому что прежде им приходилось ездить на мои спектакли в Ярославль или Иваново.

Последние дни живу особенной жизнью. Одиннадцать дней назад начал читать дневники Андрея Тарковского «Мартиролог» – так он называл свои тетради. «Мартиролог» переводится как список злоключений или страданий. У меня полное ощущение подлинного диалога с автором этих записок. Такого содержательного и мощного диалога у меня не было лет пятнадцать…

Поразительно, что чтение дневников Тарковского совпало с моими переездами фактически по родным его местам…

Впервые я посмотрел Тарковского, когда мне было тринадцать лет. Это был фильм «Солярис». Потом я видел «Зеркало». Тогда я впервые ощутил такое переживание в связи с искусством, какого прежде даже близко не испытывал. Мне даже снились необычные для меня сны, в которых были незнакомые пейзажи, незнакомое небо и совершенно неведомая река. Когда ехал по Ивановской области, я наконец-то увидел эти пейзажи и это небо воочию… Сибирский, знакомый мне пейзаж, и сибирское небо совсем не такие. Сибирское небо высокое, и если в нем что-то меняется, то меняется стремительно. Сибирский пейзаж, к которому я привык, в тех краях, где я родился, чаще всего однообразен и не очень ярок. А река моего детства тёмная, шевелящаяся, никогда не бывающая безмятежной, а, наоборот, какая-то тревожная. Родные места Тарковского совершенно иные, в них как будто добавили усилители цвета и усилили контраст. В небе в течение дня происходит масса событий, и сменяются всевозможные цвета, которые отражаются в любом водоеме, делая воду бездонной. В моем детском пейзаже никогда не присутствовали прекрасные руины и церкви. В тех местах, где родился Тарковский, этого до сих пор много, а в его детстве руин и церквей было, видимо, ещё больше. Какого непостижимого уровня художник! Как случилось, что я, будучи неспособным хоть сколько-нибудь понять его произведения в том своём нежном возрасте, всё же во снах видел совершенно незнакомый и неизвестный мне пейзаж? Его искусство вошло в мои сны после первого же прикосновения. К тому же, если вспомнить «Солярис», в нем практически нет пейзажей, о которых я только что сказал. Но я увидел их во сне!

Заканчивается сезон, осталось исполнить три спектакля и сыграть последний концерт с «Бигуди». Внятно чувствую завершение какого-то периода. Осенью выйду на сцену уже с премьерой. Понимаю потребность работать и говорить ещё бескомпромисснее, чем прежде, к чему подталкивает острое ощущение того, что происходит в нашей культуре…

В Костроме и Туле не выдержал и разразился тирадами. В Костроме увидел в первом ряду, строго передо мной, молодого человека, который развалился на своём сиденье, как на диване, вытянув вперёд босые ноги в шлепанцах. В Туле парень в шортах и сандалиях на монологе о первой любви вышел из зала, а потом вернулся с едой и стал жевать… Я не выдержал ни в Костроме, ни в Туле. Я сказал, что за те двенадцать лет, которые нахожусь на сцене… За эти двенадцать лет произошли серьёзные изменения. Очень многое перестало быть стыдным. Конечно, один из восьми сотен зрителей может оказаться невоспитанным жлобом, к тому же попавшим на спектакль случайно, но всё же двенадцать лет назад, особенно в провинции, в театре я не видел людей в шлепанцах или шортах. Перестало быть стыдным. И у окружающих к этому пропало нетерпимое отношение…

А Тарковский в своих дневниках отождествлял культуру в обществе и чувство собственного достоинства в человеке, то есть когда общество, страна теряют культуру или отводят ей весьма незначительное место, это приводит к утрате собственного достоинства этого общества, страны, нации, если хотите.

Жду лета. Намерен этим летом много читать и писать. Только бы хватило душевного равновесия, здравого смысла и мудрости…

Над Москвой только что прогрохотала мощная гроза, а теперь вышло вечернее солнце и пора идти на работу, то есть на спектакль.

P. S.В предыдущих записях обещал рассказать о Ханты-Мансийске, но что-то никак не могу найти точных слов. А Ханты-Мансийск – особенный город. Он производит впечатление чего-то ненастоящего. Он настолько аккуратен и на первый взгляд идеален, что производит впечатление детского городка для изучения правил дорожного движения. Ехал по городу, по идеальной дороге, спросил у водителя: «Это у вас университет?» – он сказал: «Нет, это военкомат». В городе на восемьдесят тысяч населения два огромных ледовых дворца. В Ханты-Мансийске всего очень много для такого маленького города. Много музеев, картинных галерей, торговых центров, много нового и блестящего. И даже деревянные бараки, с которых когда-то начинался Ханты-Мансийск, обшиты новым сайдингом.

Жители Ханты-Мансийска – подлинные патриоты своего города. К ним регулярно приезжают всевозможные артисты. У них есть кинофестиваль, хоккейная команда, потрясающая трасса для биатлона…

Но знаете… Я давно убедился, что в городах, где люди часто задают вопрос: «Ну как вам у нас?» – жизнь протекает не так, как может показаться приезжему. Чаще всего там, где люди задают такой вопрос, их собственная жизнь вызывает у них серьёзные сомнения, то есть люди говорят, что живут хорошо и даже лучше, чем в других городах, но сами сильно в том сомневаются. Они всячески убеждают себя, что их город прекрасен, а в других городах подмечают недостатки, неухоженность и бедность. Хвалят свой город, но при этом потаённо сомневаются, что сами живут хорошо… В Ханты-Мансийске вопрос «Как вам у нас?» задают чаще, чем где-либо в стране.

14 июня

Сегодня вечером исполню последний в этом сезоне спектакль. Закрываю сезон «Как я съел собаку». Двенадцатый сезон. Двенадцать лет я на профессиональной сцене. Не могу понять – много это или мало. Когда завершал седьмой сезон, мне казалось, что я работаю уже очень давно. А в конце шестого сезона мне казалось, что моя большая театральная жизнь началась буквально вчера. Сегодня не понимаю… Но другое понимаю отчётливо: итоги подводить пока рано.

В следующий раз на сцену выйду уже с премьерным спектаклем в сентябре. Остатки июня и июль активно отдохну: много посплю, много прочитаю и попишу. К тому же получил невероятно интересное приглашение: семнадцатого июля выйти из Архангельска на научно-исследовательском судне ледокольного типа, дойти до Земли Франца-Иосифа и до Соловецкого архипелага. То есть две недели на борту корабля в высоких широтах. Я в тех широтах никогда не был и счастлив такому неожиданному летнему арктическому приключению. Кто-то ездит из зимы на острова Индийского океана, в лето, а мне удастся из лета вырваться в зиму. Никогда не пробовал.

Август пройдёт в подготовке к спектаклю и в работе над переводом написанного текста в некую театральную форму. Образы уже витают в голове, но они зыбки, таинственны и небесспорны… А главное – в процессе работы нужно попробовать справиться с сомнениями по поводу того, что тема спектакля да и сам спектакль кому-нибудь нужны, кроме меня… А таких сомнений всегда бывает много, особенно перед премьерой очередного спектакля или перед выходом новой книги. Перед премьерой «Дредноутов» этих сомнений было максимальное количество.

А ещё лежат на рабочем столе в Калининграде рукописи двух повестей. И та и другая только начаты. Бедные! Какие-то они брошенные, лишенные внимания. Недолюбленные. А судя по планам, ясно, что до конца года много времени им уже не найдётся.

Завтра последний наш концерт с группой «Бигуди». Правда, группа «Бигуди» – это не кто иной, как Максим Сергеев. Все остальные музыканты – просто исполнители. Чтобы не пугать друг друга страшным словом «последний», мы решили, что после концерта расстанемся на год, а там посмотрим. Но я-то понимаю, что это наш последний концерт. Если что-то и будет ещё совместное, то что-то совсем другое и неведомое.

Мне жаль расставаться с нашим альянсом. Для меня наши концерты и альбомы были большой радостью и кусочком счастливой жизни. В этих концертах была для меня воплощённая, но при этом совершенно несбыточная детская мечта. Я же не мечтал быть писателем или театральным деятелем, в детстве и юности хотел играть рок-н-ролл. Хотел, мечтал об этом, каждую секунду прекрасно понимая, что мечта эта невоплотима… Десять лет мы играли концерты, у нас сложилась своя публика, которая знает наши песни лучше, чем я, у нас вышли четыре альбома и несколько синглов. И что самое невероятное – мой голос звучал на сугубо музыкальных радиостанциях.

Но за последний год предложенные мной темы и тексты для новых песен не нашли отклика и интереса у человека, который создавал музыкальную и звуковую часть нашего альянса. То есть он был и есть главный в нашем коллективе. Максим Сергеев, как я понимаю, ищет, или уже нашёл, какие-то свои смыслы в жизни и творчестве. В том, что он ищет или нашёл, не находится места для наших новых произведений. А если это так, значит, совместное творчество остановилось или закончилось. Если же нет творчества, значит, остаётся только исполнение уже сделанного. Я не могу быть просто исполнителем. Значит, нужно заканчивать. Иначе это будет нечестно ни по отношению к тому, что уже сделано, ни по отношению к самим себе, ни по отношению к тем, кто успел полюбить то, что мы делаем.

Обязательно нужно прекращать работу, если нет развития. Нужно освобождать место. Нужно становиться валентными для новых контактов и совершенно новых идей. Я очень надеюсь, что расставание со мной даст возможность Максиму Сергееву шагнуть, как музыканту и замечательному мелодисту, в какие-то ещё нехоженные им пространства. Ну а я буду надеяться на контакт и альянс с другими музыкантами, которые, возможно, появятся в моей жизни. А может, и не появятся. Узнать это можно, только сыграв завтра последний концерт и расставшись.

Но завтрашний концерт будет заснят, и его можно будет увидеть. Я рад, что этот уникальный для русского музыкального контекста проект сохранится хотя бы как видеодокумент.

20 июня

Неделю сюда не писал. За это время произошло столько событий… Хотя нет, событий произошло немного. Одно! И много мелких приключений…

Событие – это наш последний концерт с «Бигуди». Мы сыграли его 15-го. Теперь до конца сентября я не выйду на сцену. Наступило долгожданное лето, моё собственное.

Во время концерта пытался почувствовать и осознать, что больше у меня этого не будет. Не будет концертных выступлений с группой, не будет этого драйва, не будет оглушительного звука ударных за спиной, не будет мониторов впереди, под ногами, не будет поднятых вверх рук в зале, не будет счастливого измождения к концу концерта, не будет рок-н-ролла… А такого рок-н-ролла, какой был в течение десяти последних лет, – уже не будет. Может, и будет что-нибудь, связанное с музыкой, но такого единения, какое было, уже не получится. Я-то знаю…

Однако во время концерта я не смог почувствовать и осознать, что всё это происходит в последний раз…

Я не мог почувствовать «последнего», когда навсегда уезжал из родного Кемерово. Пытался что-то почувствовать, выезжая в дождливую ночь из города, в котором родился, в котором произошло и случилось всё самое главное и основное… Уезжал навсегда! Ехал по известным, наизусть заученным улицам, территории моей жизни с самого рождения, и ничего особенного почувствовать не смог. Силился, заставлял себя, но не смог! Я знал, что буду сюда возвращаться, но всё это будет не то, потому что я уезжаю житьв другой город. Я понимал, что один важнейший этап жизни заканчивается и начинается другой. Знал! Но не чувствовал.

Когда уходил со службы домой, я пытался почувствовать счастье, ведь то, что я не любил, и то, что меня мучило, заканчивалось навсегда. Радость чувствовал, понимал, что тяжкие три года завершены… Но вот этого «навсегда» не чувствовал совсем… Всё оглядывался, пытался что-то ощутить… Не ощутил.

Вот и в этот раз, уходя с музыкальной сцены, понимая, что ухожу с неё навсегда, этого непостижимого «навсегда» не почувствовал, только пару раз робко оглянулся… Осознание придёт потом.

16-го утром улетел к друзьям в Омск. Почувствовал необходимость оказаться в кругу друзей, которые все заняты вовсе не творчеством и не искусством, которым я нужен с музыкой или без. Просто нужен. Говорили, говорили, говорили. Говорили о многом. Не помню всего. Говорили, даже забыв о футболе. Не посмотрели матч Россия – Греция. То есть не потратили драгоценного времени редкой встречи бездарно. Не отвлеклись на то, что не стоило внимания.

17-го вернулся в Москву, собрал вещи и утром позавчера вылетел к своему семейству в Испанию. Вот в Испании сейчас и нахожусь. За окном поют птицы, покачивают ветками огромные сосны, а за соснами видно и очень хорошо слышно море.

В Испании я впервые. Как-то не довелось прежде побывать в этой большой и столь существенной для мировой культуры стране. Ничего пока не видел. Прилетел ночью в Малагу, добрался до своих, упал и уснул. Спал вчера до трёх часов дня местного времени. Проснулся с шумом в ушах. Этот шум – аплодисменты с последних спектаклей завершённого сезона и грохот последнего концерта. За окном тоже что-то грохотало. Оказалось, возле домика, который мы сняли на месяц, ведутся дорожные работы…

Вчера никуда не торопился. Ближе к вечеру прогулялся вдоль моря да выпил бокал вина в маленьком кафе. Море ещё холодное. Красивое… А разве может быть море некрасивым? Море совсем не такое, как в Италии и Франции, Греции или на островах. Песок крупный, волны большие, ветер постоянный и сильный. На бесконечных пляжах никого. Пляжные кафе пока не работают, их только готовят к наплыву людей… Отовсюду слышны стук молотков, свист дрелей и прочие звуки подготовительной кутерьмы. Но деревья, птицы и цветы – уже давно готовы и прекрасны.

Сегодня проспал до местного полудня. Сильный и весьма свежий морской ветер обманул: лёг полежать на солнышко да тут же чуть не обгорел. Пришлось уйти в тень и прохладу. Пока не могу втянуться в безделье. Понимаю, что отдых наступил, но почувствовать это не могу. По этой причине посмотрел привезённый с собой фильм Андрея Тарковского «Время путешествий».

Боже мой, как этот фильм совпал с моими сегодняшними переживаниями! Я давно хотел его посмотреть, да всё никак не получалось, попросту не мог его найти. Я прочёл о фильме в дневниках Андрея Тарковского, а раньше о нём даже не слышал.

Этот фильм можно назвать документальным, но документален он весьма условно. Просто это особенное произведение искусства, в основном состоящее из вроде бы документального материала – насколько может быть документальным материал, снятый великим художником…

Фильм этот Тарковский снимал в Италии по заказу итальянского телевидения. Что-то он снимал сам, что-то снимал оператор. Фильм состоит из нескольких разговоров Тарковского и Тонино Гуэрра, с которым Тарковский в то время активно и неразрывно сотрудничал. Разговоры эти звучат странно. Гуэрра говорит по-итальянски – Тарковский по-русски. Субтитров или кросс-перевода в фильме нет. Судя по тому, что говорит Тарковский, они говорят о кинематографе и обсуждают выбор натуры для фильма «Ностальгия». Говорят они дома у Тонино в Риме. Это квартира с террасой, уставленной горшками с цветами, и большая комната, заполненная книгами. Всё неряшливо, обшарпанно и в то же время уютно. Совсем не так, как в фильмах Тарковского.

Остальная часть фильма – разные места в Италии, которые показывал Гуэрра Тарковскому, чтобы тот выбрал место для съёмок.

Удивительно видеть эту поездку! Они ездили на двух машинах, что-то смотрели, где-то останавливались, что-то снимали, заходили в церкви, какие-то сады… Беседовали с людьми, которые что-то говорили им по-итальянски. Я этого не понимал, да и не хотел. Я вспоминал своё ожидание выхода фильма, места для съёмок которого они искали.

Я помню, как появилась информация о том, что Тарковский уехал в Италию снимать кино. Он и так-то был небожителем. А тут ещё Италия, съёмки в Италии, «Ностальгия»! Помню, как смотрел этот фильм, и он мне показался и по-прежнему кажется болезненно трудным для восприятия. Не сложным для понимания, не запутанным, а, наоборот, ясным, простым, но болезненно тяжёлым по причине тех переживаний, которые он у меня вызвал и вызывает.

«Ностальгия» была и остаётся таинственным произведением… А тут в фильме «Время путешествий» я увидел Тарковского маленьким, растерянным, в потёртых джинсах или каких-то белых шортиках. Он рассматривал места и здания, которые рекомендовал ему Тонино Гуэрра, и всё время говорил о том, что всё это слишком красиво для того, чтобы снимать в этой красоте кино. Он искал чего-то другого и нашёл то, что искал. В этом фильме есть даже сам момент находки…

«Время путешествий» может показаться сложным и медлительным, как все фильмы Тарковского. На самом деле в нём всё просто. Просто! И даже проще не бывает! Этот фильм упростил для меня «Ностальгию». Упростил в самом лучшем смысле этого слова: он её ко мне приблизил.

Все те места, которые посещал в поисках натуры Тарковский в фильме «Время путешествий», – это какие-то старинные городки и деревни, всегда чуждый русскому глазу итальянский пейзаж и прекрасные, нереальной красоты здания, добела выжженные солнцем. Во «Времени путешествий» всегда жарко, всегда малолюдно или совсем безлюдно… А если и есть люди, то они говорят на непонятном языке и непонятно о чём… Всё прекрасное, древнее и далёкое, если не сказать чужое.

В самом конце фильма, перед самыми титрами яркая цветная итальянская картинка неожиданно замещается чёрно-белой фотографией. Фотография нечёткая, зернистая… На фото зима, снег, мальчик несёт от колодца вёдра. Деревня. Чёрный дощатый забор, чёрные бревенчатые дома. Зима. Родина…

Всё очень просто. Проще невозможно придумать. Проще невозможно выразить любовь. Любовь к Родине, любовь к жизни, которые, как и сама любовь, непостижимы.

Надо было прилететь в Испанию, чтобы именно здесь, с пряным ветром, который дует в окно, с качающимися за этим окном на ветру соснами и пальмами, посмотреть этот фильм… Посмотреть так, будто я получил личное послание, сугубо частное письмо с указанием времени и места прочтения.

23 июня

Пятый день в Испании. Погода одинаково хорошая. Такая хорошая и такая одинаковая, будто где-то выставили температурный режим: днём – плюс тридцать, но с прохладным обдувом, ночью – плюс двадцать три, но без обдува. Да, с вечера до утра ещё включают большое количество птиц.

Пока ничего не видел, точнее, почти ничего. Прогулялся в радиусе двух-трёх километров вокруг временного нашего жилища, да вчера вечером съездили прогуляться по старой Марбелье. Всё нравится, всё радует. Всё такое и не такое, как в других южных европейских странах. Стены белые, оштукатуренные, как на греческих островах, но не такие. Крыши невысокие и черепичные, как во Франции, но другие. И запахи, деревья, цветы вроде бы те же, но не те. А люди точно приятнее, чем в других южных странах. Какие-то эти испанцы уж очень приятные. Я совершенно не заметил в них ни надменности, ни чопорности, ни фиги в кармане, которую частенько можно заподозрить или даже увидеть у французов и итальянцев. В испанцах нет греческой простоватости. Многие греки очень напоминают сочинских шашлычников, испанцы не такие, в них чувствуются подлинные радушие и жизнерадостность. Во всяком случае, только это они внешне и демонстрируют. А что ещё нужно, когда ты на отдыхе?

Здесь всё чужое, далёкое от привычного и родного. Здесь всё иное: от коричнево-рыжей земли до хохлатых птичек, которые свистят среди цветов в диковинных кустах… Здесь всё чужое – поэтому всё радует, всё нравится. Мы здесь ненадолго, поэтому люди приятны, им хочется улыбаться, ими хочется восхищаться.

18 июня, когда подлетал к Малаге, командир корабля объявил по-испански, что испанская команда кого-то обыграла в рамках проходящего чемпионата Европы. Он объявил это по-испански, но я понял. Дело нехитрое. Все испанцы, а их было большинство в самолёте, радостно закричали и зааплодировали. Закричали негромко, аплодировали недолго. Но в этом была настоящая, нефальшивая и непоказная радость. Когда по прилёте ехали из аэропорта к нашему жилищу, встретили две-три машины с испанскими флагами да из окон некоторых домов были вывешены большие флаги. А возле кафе стояли весёлые люди… Никто не орал название своей страны, никто не шатался пьяный, никто не нарушал тишины и не демонстрировал окружающим своей беспредельной любви к футболу и родной державе.

Вчера во многих кафе болели: кто-то болел за немцев, кто-то за греков. Немцы выиграли, греки проиграли. Люди смотрели футбол. Всё было хорошо. Здесь футбол любят, здесь в нём понимают. Испанцы – чемпионы. Они – страна потрясающего футбола и выдающихся футбольных клубов. Футбол является важнейшей составляющей жизни этой страны, и люди здесь умеют жить футболом…

Я далёк от футбола, никогда им особо не интересовался и не считал себя хоть сколько-нибудь знающим эту игру. Но в последнее время я ощущаю футбол какой-то бедой для отдельно взятой территории, то есть для России. Российский футбол – это какая-то не заживающая и не сходящая короста, что-то уродливое, имеющее какое-то безобразное качество именно в России. И если для большинства стран и народов футбол – это праздник и радость, для России футбол – это позор и что-то мучительное, похожее на непроходящую тошноту. Почему же это так?

Так получилось, что я летел в Испанию через Варшаву: иностранными авиакомпаниями лететь намного дешевле, чем нашими (тоже курьёзно и обидно).

Прилетел утром в столицу Польши и провёл в аэропорту больше пяти часов. За день до этого наша сборная бездарно и вяло, то есть в своём обычном стиле, проиграла грекам и вылетела из чемпионата. Так что из Варшавы 18-го утром вылетали остатки наших болельщиков.

Я никогда не стесняюсь и не скрываю своей принадлежности к России. Я не горжусь своим бордовым паспортом, но и не стыжусь его. Нигде и никогда! Но 18-го утром, в Варшаве, мне не хотелось быть обладателем российского паспорта, то есть не хотелось в глазах поляков быть вместе с теми, кто покидал футбольный чемпионат.

Опухшие от беспробудного пьянства, с сорванными хриплыми, но громкими голосами, сутулые, пузатые, с многометровым перегарным выхлопом изо рта – вот общий, за редким исключением, групповой портрет нашего болельщика. Нередко такой болельщик сопровождается весьма помятой блондинкой с треснутым от выпитого и выкуренного без меры в последние дни голосом и в непременном спортивном костюме от Боско с надписью Россия. Что-то стыдное, мерзкое и беспросветное есть в самом облике и повадках этих людей. Я не могу ни примириться, ни согласиться с тем, что это наше. Это точно не моё! Я не такой! Мои друзья, мои коллеги, мои читатели и зрители не такие. Я убеждён в этом. Благо меня никто тогда не узнал. Если бы узнали, мне было бы горько…

Откуда это взялось? Ведь этого не было. Ведь наши болельщики начали выезжать за границу, чтобы поддерживать свою команду. Чуть больше двадцати лет назад появилась такая возможность, но тогда у них на это не было средств. Да и футбол наш был таков, что ничего особенного продемонстрировать не мог. С нашим футболом связаны только какие-то мифы полувековой или в лучшем случае тридцатилетней давности. Откуда взялись такиеболельщики и откуда в них пафос и агрессия? Как опустилась им на глаза та пелена, которая не позволяет увидеть во всей своей реальной неприглядности ни наш футбол, ни самих себя? Почему именно в области футбола всё это выглядит так максимально уродливо, псевдопатриотично и полностью соответствует некой идеологической доктрине нашего государства? Мол, что бы ни происходило, что бы нам ни говорили, каким бы пугалом мы ни выглядели в глазах остального мира – мы всё равно самые сильные, самые особенные и непостижимые. Но главное – лучшие.

Наш футбол удивительным образом взял всё худшее, что можно было взять. То есть взял всё внешнее, не содержательное…

С чем это можно сравнить?.. Ну вот, например, была деревня, а из неё сделали районный центр. И получилось не пойми что: посёлок городского типа. Формально вроде бы город, но не город, деревня, но уже не деревня. Такие населённые пункты вбирают в себя всё худшее от города и деревни. И самое главное – нет никакой идеи развития такого то ли города, то ли деревни.

Наш футбол выглядит как настоящий футбол: футболисты в красивой форме, с красивыми причёсками и стрижками, с модными татуировками, играют в иностранных и отечественных клубах за большие деньги – то есть внешне всё как везде. У нас один за другим меняются иностранные тренеры – общемировая практика. Наши болельщики разрисовывают физиономии триколором, ездят за своей командой, бросают на поле файеры, дерутся – всё как везде.

Одни – наши футболисты – увидели у иностранных футболистов татуировки и сделали себе такие же. Другие – чиновники и специалисты по отечественному футболу – увидели, что можно брать иностранных тренеров, и сделали то же самое. Третьи – наши болельщики – насмотрелись по телевизору на итальянских тиффози и лютых британских фанатов футбола и решили их переплюнуть. Всё сделали, как другие, то есть вторично, провинциально и бессмысленно. Но внешнюю атрибутику соблюли.

Дело осталось за малым – за национальным футболом, за собственно игрой!

Орать, покупать безобразные спортивные костюмы от Боско, демонстрируя всем и каждому принадлежность к России, гораздо проще, чем по-настоящему любить Родину, соблюдать достоинство и в какие-то моменты испытывать стыд не только за свой футбол, но и за самих себя.

10 июля

В субботу вернулись из Испании. И хоть добирались до дома долго, можно сказать, через три страны, возвращение из жары от тени пальм в наши прибалтийские грозы и запахи… Это как перемещение чуть ли не с другой планеты.

Три недели у меня был выключен телефон. Три недели у нас не было телевизора. Такого я себе ни разу прежде не позволял. Удивительное случилось время совершенно в незнакомом месте, про которое я даже не читал ничего и ничего толком не слышал. Никого из знакомых вокруг… Прекрасно! Когда на улочке Марбельи встретил знакомых – даже испугался, что придётся общаться и прервать уединение. Благо они были очень заняты и у них была, в отличие от меня, насыщенная программа.

Совсем не писал в дневник не потому, что сибаритствовал, ленился и наслаждался тем, что может предложить и предлагает Испания. Совсем нет! Можно сказать, что я ничего толком не посетил, ни повидал и ни в чём даже не попытался разобраться. Я понял, что Испания мне нравится… Я бы даже уточнил: я в восторге от Испании. Но не посетил даже самых ближайших достопримечательностей. Я понял сразу, что не хочу спешить: Испания бездонна и с наскока её не взять, даже отдельную её Андалузию быстро и бегло не осмотреть… Поэтому я сразу решил, что буду наслаждаться в неведении и уединении – углублённой работой.

Все дни, проведённые в Испании, я много писал… Это впервые со мной случилось во время летнего заграничного отдыха. Благо в небольшом и очень дешёвом китайском магазине продавались привычные моей руке ручки и бумага.

Что же я писал? Это сложный вопрос, затрудняюсь ответить на него даже самому себе. То, что я писал, не теоретическая работа. Это также нельзя назвать литературой. И это точно не манифест. Проще всего определить мной написанное как письма. Я так и назвал эти записки: «Письма Андрею».

Последние несколько месяцев я углублённо и невероятно чувственно читал и перечитывал то немногое, что было написано Андреем Арсеньевичем Тарковским. Я прочёл его дневники, «Книгу сопоставлений», большое количество интервью и ряд его статей. Кроме его лекций о режиссуре, я прочёл всё, что только можно найти. Очень многое в его дневниках, и особенно в «Книге сопоставлений», я прочёл и ощутил как личное обращение. Причём, обращение не из некоего прошлого, а обращение сегодняшнее, тёплое, можно сказать, горячее.

Оказавшись в Испании, далеко от Родины, я вдруг понял, что у меня накопился целый ряд ответов, ответов лично Андрею Тарковскому. Когда это понял, я тут же сел и стал писать ему первое письмо. Всего на сегодняшний день я написал их семь. Это объём небольшой книжки. Собираюсь продолжить…

О чём эти письма? Что это такое вообще? Сам пока не понимаю. Но, когда пойму, предоставлю всем желающим возможность прочесть эти записи. Записи, которые целиком и полностью посвящены месту искусства в жизни человека и месту искусства в обществе.

Когда я читал Тарковского и писал ему письма… Всё это время я чувствовал, что у меня прежде не было такого мощного и столь необходимого… жизненно необходимого и невероятно своевременного общения.

Да!.. ( Улыбка.) В Испании я, конечно, помимо написания писем, отведал вкуснейшей еды… Все, кто бывал в Испании, говорили, что еда в этой чудесной стране превосходная, обалденная, замечательная… А кто-то употреблял и более сильные слова. Ещё я попил испанского вина, и белого и красного. Раньше мне казалось, что красное испанское вино много лучше белого. Теперь могу сказать, что и белое им удаётся… У них всё и везде очень вкусно.

Я совершенно очарован испанцами. Какие же они достойные, приятные и по-настоящему тёплые люди!

Побывал на фламенко. Нас сводили в дом, где фламенко является семейным делом. Раньше мне казалось, что фламенко уже перестало быть существенной частью живой жизни и перешло в разряд достопримечательностей. Я убедился, что это не так! Мне посчастливилось увидеть и услышать живое и подлинное искусство, которым люди по-настоящему живут и дышат (но об этом я хотел бы рассказать подробнее).

В общем, последние несколько недель я был очень занят. Я был занят уединением, работой, глубоким самопогружением и переживанием большого количества впечатлений.

Моё пребывание с семьёй совсем в незнакомой стране я фотографировал на телефон… Фотографировал мало…

Увидел, как сушится на пальме моя белая рубашка, и понял, что вот это, конечно, и есть мой испанский отдых, – и сфотографировал. Пошёл прогуляться вдоль моря, увидел, как солнце садится за сторожевую башню, – сфотографировал. Сидел на краю бассейна, опустив ноги в воду, смотрел, как этим ногам хорошо, – сфотографировал. Ели дети кукурузу… А что может быть вкуснее летом, чем горячая, сочная, круто посоленная кукуруза? Старший аккуратно объедал початок по кругу, младшая кусала, как могла, а потом они подскочили и куда-то побежали. Кукуруза досталась мне. Доел, конечно. Но сначала сфотографировал. Пошли смотреть финал чемпионата Европы по футболу в заведение, где смотрят футбол испанцы. Увидел девочку, которая пришла с отцом, отец громче всех орал, девочка с гордостью смотрела на отца – сфотографировал девочку. Один из официантов заведения привёл свою семью: маму, жену и сына. Они больше, чем футбол, смотрели на своего сына, мужа, отца и восхищались тем, как он работает. А когда Испания выиграла, он подбежал к ним с фотоаппаратом и захотел их сфотографировать. Он попросил сына поднять флаг, тот это выполнил, а флаг взял да и сполз вниз по проволочному древку – я успел это сфотографировать. Входил в море – сфотографировал море. Дети выскочили из бассейна – и, трясясь, с синими губами, убежали. Я увидел, как быстро высыхают их мокрые следы на раскалённых терракотовых плитках, – сфотографировал. Сидел счастливый в ресторане, мне наливали вина, я любовался видом за окном, жена взяла мой телефон и сфотографировала меня.

Завтра продолжу писать «Письма Андрею» и постараюсь написать о фламенко.

13 июля

Наступила ночь на пятницу 13-го. Утром вылетаю в Ригу, а из Риги через Питер в Архангельск, откуда 17-го выйду на научно-исследовательском судне в высокие широты. Пятница 13-е – отличная дата для начала путешествия.

Про фламенко написать не успел, писал продолжение «Писем Андрею». Кстати, Тарковский очень любил число 13. Он считал его своим и радовался, когда встречал автомобили с номерами, содержащими 13. В дневнике он однажды даже записал, что встретил возле аэропорта, а улетал он по весьма ответственному и важному делу, «Волгу» с номером 1313. Можете себе представить моё удивление, когда, приехав в Испанию, я обнаружил номер домика, который мы сняли на месяц для отдыха. Номер оказался 3113. Как тут не поверить в знаки? Так что отъезд тринадцатого числа я считаю хорошим знаком. Особенно если взять во внимание, что я последние месяцы только и занимаюсь, что некой таинственной беседой с Андреем Арсеньевичем.

Путешествие по северным широтам будет длиться две недели. Разумеется, без мобильной связи. Какой там будет интернет – не знаю. Но, если на борту найдётся человек, которому можно будет диктовать, этот человек захочет помочь мне, и, если будет хоть какой-то интернет, я надеюсь написать сюда дневник этого плавания. Поверьте, для меня этот поход – большое событие. Если возможности писать из морей не будет, дневник, который в любом случае буду вести, я опубликую по возвращении.

17 июля

Экспедиция в национальный парк «Русская Арктика»

Из Архангельска стартовала научная арктическая экспедиция нацпарка «Русская Арктика» и WWF России. На судне «Профессор Молчанов» собрались учёные, эксперты и сторонники WWF, а также писатель Евгений Гришковец.

Экспедиция из 40 человек посетит ключевые и наиболее ценные участки территории национального парка «Русская Арктика», острова архипелага Новая Земля, а также остров Земля Франца-Иосифа.

Среди участников экспедиции – учёные, представители Министерства природных ресурсов и экологии РФ и специалисты и сторонники Всемирного фонда дикой природы (WWF). Финансовую поддержку организации экспедиции оказали члены клуба WWF «Золотая панда» и компания «Coca-Cola». Сторонники Фонда вместе с командой станут полноправными членами экспедиции и примут участие в плановых работах: установке аншлагов, мониторинге, ведении дневника наблюдений и т. д. Кроме того, «Золотые панды» смогут своими глазами увидеть последствия изменения климата в Арктике.

К участникам экспедиции по приглашению компании «Coca-Cola», партнера Арктической программы WWF, присоединится писатель Евгений Гришковец, который будет рассказывать о самых интересных событиях экспедиции в своём популярном блоге, а также на gazeta.ru.

«Для меня приглашение в экспедицию стало неожиданной радостью, я воспринимаю это как удачу и чудо, – говорит Евгений Гришковец. – Мне кажется, я догадываюсь, почему выбрали меня – всё-таки я довольно много писал о флоте и море, у меня многое связано с этой темой – море является очень важной частью жизни. Когда я сообщил в интернете, что иду в высокие широты, огромное количество людей мне позавидовали и написали, что ждут от меня дневников. В течение двух недель я буду вести дневник путешествия в интернете и писать свои впечатления обо всём, что происходит. Я довольно много путешествовал, но высокие широты – совсем другое дело. Я даже представить себе не могу, какое там море, какие волны, какие запахи… Очень хотелось бы увидеть белых медведей, каких-то морских млекопитающих. Но точно не надеюсь увидеть там пингвинов».

Участники экспедиции прослушают курс лекций об Арктике от известных полярников. Директор музея Арктики и Антарктики Виктор Боярский и координатор проектов по сохранению биоразнообразия Арктики WWF Михаил Стишов расскажут об особенностях арктической природы, о трудностях, с которыми ежедневно сталкиваются животные Арктики, и о проблемах, связанных с изменением климата и планами по промышленному освоению.

«У нас в этом проекте две задачи: помочь парку в сборе научных данных, а также дать возможность сторонникам присоединиться к работе экспертов и увидеть своими глазами, куда идут собранные деньги, – говорит Олег Суткайтис, руководитель Баренцевоморского отделения WWF России. – Кроме того, эта экспедиция станет началом масштабной работы по мониторингу атлантического моржа – редкого вида, о котором известно очень мало. В связи с разработкой шельфа судьба моржа вызывает большую озабоченность экологов».

Общественный интерес к экспедиции подогревает и то, что рейс «Профессора Молчанова» национального парка «Русская Арктика» приурочен к объявленному WWF Году Арктики в России и столетию трех Арктических экспедиций: Седова, Русанова и Брусилова.

Русская Арктика. День первый

Первый раз в жизни пишу с борта корабля из открытого моря. Вчера вечером вышли из Архангельска… Чёрт возьми! Как это буднично и просто звучит: «Вышли из Архангельска». И в то же время сколько в этом чудесного, для кого-то несбыточного, а для кого-то – невероятно экзотичного. Мы вышли из Архангельска не на лыжах, не в турпоход с палатками, не на пикник, мы вышли на научно-исследовательском судне «Профессор Молчанов» и направились… если смотреть на карту или глобус, мы направились вверх, то есть на север, в высокие ледовые широты. Широты, которые будоражили воображение тех, кто в своё время читал книгу или смотрел фильм «Два капитана», тех, кто хоть что-нибудь читал об отчаянных и странных покорителях северных морей. Странных потому, что покорять северные моря – странное желание. Так много южных морей, а они рвались на север… Вот и мы в июле вышли из Архангельска и отправились в сторону льдов.

Кто такие мы? Об этом скажу подробнее позже. Всё-таки все мы на борту меньше суток, едва познакомились. За две недели совместного похода мы, конечно же, так или иначе друг друга узнаем. А пока могу сказать только, что если люди решили в июле пойти на корабле на север и приложили к этому разные, но немалые усилия, то они уже точно чем-то объединены. То есть обстановка взаимной симпатии на борту очень внятная.

Сразу скажу, что корабль, на котором мы сейчас идём, – это не круизное судно и не белоснежный теплоход, предназначенный для весёлого морского путешествия. «Профессор Молчанов» построен почти три десятка лет назад в Финляндии как научно-исследовательское судно ледокольного типа. Мне корабль кажется небольшим. 71 метр в длину и около двух тысяч тонн водоизмещение. Корабль, матросом которого служил когда-то я, был почти в два раза длиннее, а тоннаж его был более четырех тысяч. «Профессор Молчанов» где только не побывал! Но ходил он всё время в суровых водах Арктики и Антарктики. Характер судна чувствуется, и характер этот хороший.

Вчера вечером, когда отходили от стенки, я понял, что последний раз от российского берега на корабле с нашим флагом я выходил в море аж в 1987 году.

А наш выход в море был чертовски будничным. Неухоженный порт, кругом руины некогда наполненных значением и смыслом портовых построек, ужасная дорога, которая вела к причалу… Наш корабль долго заправляли соляркой из большой автоцистерны. Ничего торжественного, значительного не происходило. Никто никого не провожал, не обнимался напоследок, никто не махал нам вслед платочком, не было оркестра… Всё было по-деловому, буднично и спокойно. Для того чтобы мы смогли отойти от причала и выйти в Северную Двину, маленький деловой буксир долго убирал мешающий нашему выходу ржавый, весь помятый и ужасно неряшливый сухогруз «Сергий Радонежский». Моряки, члены экипажа «Профессора Молчанова», объясняли нам: «Щас Серёгу уберут, и пойдём». А между собой говорили: «Что-то Серёга совсем плохо выглядит». В том, как они называли «Сергия Радонежского» Серёгой, тоже было что-то повседневное, привычное для тех, кто выводил корабль с нами на борту в знакомые воды. А мы, те, кто выходил на «Профессоре Молчанове» впервые, старались прочувствовать и наполнить впечатлениями сам этот момент, когда швартовые канаты принимаются на борт и корабль медленно отходит от причала.

Выход из Архангельска – это очень красиво! Северная Двина в этом месте столь велика, что рекой её трудно назвать. Да и сам путь из Северной Двины в сторону Белого моря – это путь, который проделали многие и многие настоящие, а то и великие мореходы. Трудно даже представить себе, сколько людей, кораблей и событий видели архангельские берега.

Мы медленно шли вдоль городского берега. Немногочисленные люди, отдыхавшие вечером на берегу, махали нам руками. Мы махали им. Кто-то беспрерывно щёлкал фотоаппаратом, кто-то не отрывался от мобильного телефона, зная, что вот-вот связь прервётся и её до возвращения не будет. Я и сам делал «крайние» звонки и отправлял эсэмэс.

Мы шли медленно, долго и спокойно. Торжественного так ничего и не происходило. Разве что невероятной интенсивности закат, который всё никак не заканчивался. Солнце не хотело уходить за горизонт, состоящий из холодной воды. Солнце напоминало купальщицу, зашедшую по пояс в воду и не решающуюся окунуться полностью. А когда оно всё же село, горизонт ещё долго продолжал быть ярко-красно-оранжевым. Темно и вовсе не становилось. Тут я вспомнил, что мы всё-таки на севере и что сейчас в этих местах темно попросту не бывает. А потом подул сильный северный ветер, и сдул нас с палубы в тёплые недра нашего корабля. Две недели мы будем называть и понимать его нашим.

Вскоре после того как нас сдуло с верхней палубы, небольшой и быстрый катер забрал с нашего борта лоцмана. Мне повезло, я вышел на бак и видел, как лоцман спустился с нашего борта на катер. Катер отвалил, обогнал нас и, совершив эффектный и крутой разворот, пошёл обратно, туда, откуда мы вышли.

В этот момент я наконец ощутил, что последний швартовый отдан и нас с землёй уже ничто не связывает.

Для первого письма с борта этого достаточно. Пока ничего не произошло. Мы медленно, со скоростью 10–11 узлов, идём в нужном направлении. Когда сказал, что пишу из открытого моря, я слукавил. Мы всё ещё не вышли из так называемого горла Белого моря. И если бы не туман, видели бы по правому борту краешек земли. Здешние воды все первые сутки похода на удивление спокойны, хоть ветер и сильный. Те, кто переживает по поводу морской болезни, или те, кто знает, что плохо переносит качку, волнуются и ждут, когда северные широты себя проявят. Я тоже жду волны. Мне интересно, как наш «Профессор» проявит себя, хоть я и не сомневаюсь в его превосходных мореходных качествах… Ждать волны осталось недолго, в час ночи мы должны пройти траверс мыса Канин Нос и выйти в Баренцево море, где спокойно уже не будет.

А пока всё тихо. В иллюминатор светит солнце, пробиваясь сквозь туман. Утром мы постояли совсем близко к острову с приятным для меня названием Сосновец. Постояли на якоре, чтобы с нами провели инструктаж по безопасности. Нам показали спасательные средства, мы посидели в спасательных шлюпках… Но это казалось формальностью – как показ спасательных средств стюардессами в самолётах. Вода под нами была такая гладкая и безмятежная… Чудилось, что она никогда не может превратиться в бурные и опасные воды. Остров Сосновец совсем маленький, на нём стоит маяк и какие-то ветхие строения. Нам сказали, что там живут и работают четыре человека. Но, видимо, живут и работают они там давно, так как этот маленький и живописный остров весь захламлён мятыми бочками и какими-то лоскутами ржавого металла. Однако всё равно это так красиво!

Маленький островок, маяк, холодные северные воды… С островка до нас долетали запахи. Мы собрались у борта и ловили обрывки этих запахов. Рядом стоящий со мной человек, как я уже знал, бывалый и опытный полярник, сказал, что так пахнет тундра. Вот и первое северное впечатление, такого запаха я раньше не нюхал.

А Северный полярный круг мы прошли ещё до обеда.

Русская Арктика. День второй

Идём по Баренцеву морю. Шторм!

Сутки назад, когда писал первое письмо, мы только готовились к выходу в Баренцево море. Большинство находящихся на борту испытывали определённые волнения. Даже те, кто не раз ходил в этих широтах, волновались, поскольку не знали, как себя поведёт наш корабль. Волнения были не напрасны…

Часа в два ночи безмятежное плавание закончилось, а часам к четырём стало ясно, что мы попали в шторм, и шторм настоящий. Закат и восход здесь идут практически подряд. Есть ощущение, что солнце как мяч – бросили в воду с большой высоты, оно ударилось об воду, практически в ней скрылось, но отскочило и полетело вверх. Так что темно, как уже писал в предыдущем письме, здесь не бывает. На удивление тепло. С утра было восемь, сейчас, может, поменьше, но всё равно не холодно.

Шторм создаёт ощущение ужасной непогоды, ощущение разгулявшейся мощной стихии. А «Профессор Молчанов» – большой молодец. Я никак не ожидал от столь маленького судна таких прекрасных мореходных качеств. Если бы кто-нибудь сейчас видел наш корабль с вертолёта, он ужаснулся бы. Думаю, что наше судно как скорлупка. На палубу выходить страшно и не стоит. Волны за бортом огромны и мощны. Когда волна плавно поднимается и сквозь неё можно видеть хоть и совсем не светлое, но всё же небо, ощущается её холод и чистота. Поднимался на мостик, к капитану. Смотрел, как нос корабля разбивают волны в мелкую пыль и брызги. Эти брызги с силой бьют в стёкла капитанского мостика. Зрелище прекрасное и жуткое. Долго пробыть там не смог: чем выше, тем сильнее качает. Спустился вниз, с шестой палубы на третью. Тут полегче.

К завтраку вышло чуть больше половины людей, находящихся на борту. К обеду – едва четверть. Почти все находятся по каютам, и практически никого не видно. Лучше держатся те, кто при деле, занятость и работа спасают.

Я, например, с большим трудом преодолеваю сон. Даже сейчас. А от морской болезни так или иначе страдают все. Не бывает людей, которые бы вообще не реагировали на качку. Кто-то реагирует самым обычным образом, то есть ему плохо, тошнит и прочее. Кто-то, наоборот, испытывает беспрерывный голод и желание чего-нибудь погрызть. Кто-то, как я, спит. Кто-то, наоборот, испытывает возбуждение и нервозность.

Мы идём очень медленно. Идём – это сильно сказано. Как говорят моряки, мы штормуем. Но всё-таки ползём со скоростью три узла всё выше и выше и надеемся ночью укрыться от шторма за Новой Землей. Хотя прогнозы не самые утешительные, поскольку говорят, что там тоже формируется циклон. Однако делать нечего, нужно сохранять спокойствие и ждать. Ждать, что шторм поутихнет, ждать, что дойдём до более спокойных вод, ждать, что станет получше. Такова суть морского похода.

А собственно, чего было ждать от Баренцева моря? Так что впереди штормовая ночь, а завтрашний день сам всё покажет.

Русская Арктика. День третий

К сегодняшнему утру мы миновали шторм и вырвались из циклона, удачно миновав другой циклон. Если посмотреть из космоса, мы выскочили из непогоды в почти круглое отверстие чистого и безоблачного неба. И если часов в семь-восемь утра нас продолжало ещё ощутимо качать, то сейчас (в 17.10 московского времени) мы идём по приятной небольшой волне под невысоким, но сильным солнцем, а ветерок, который нас обдувает, именно что ветерок. На верхней палубе приятно и даже комфортно. +14 °С! Если спрятаться от ветерка за корабельной надстройкой и пригреться на солнце, может даже показаться, что идём мы вовсе не по Баренцеву морю, и по правому борту видна не Новая Земля… А можно подумать, что идём мы по Чёрному морю и вскоре будет Одесса. Вот только ни кораблей, ни яхт, ни признаков человека не видно. Да и птиц, которые пролетают мимо или подлетают к кораблю, очень мало.

Зато на борту царит прекрасное настроение. Вчера после полудня и часов до семи вечера бушевал шторм, который разыгрался до семи баллов. Мало кто выходил из кают. А те, кто выходил, чаще всего делали это очень быстро и по направлению к туалету (гальюну). Коридоры корабля вчера пустовали, если кто и встречался, то коротко здоровался и шёл восвояси. Те, кому приходилось исполнять неотложные обязанности, держались мужественно и даже волевым образом могли изобразить улыбку на зеленоватых лицах. Но две трети тех, кто находится на борту, вчера не вышли ни к обеду, ни к ужину. Сегодня же всё по-другому.

На завтраке было весело, и мы увидели забытые за вчерашний день лица. К обеду вышли практически все. Ели с аппетитом. Проголодались! Звучали бодрые разговоры о том, что, собственно, вчера просто не было настроения или аппетита или хотелось поспать, а морская болезнь… Её и вовсе не бывает!..

Кто-то вспоминал прежние путешествия и говорил: «Помните, а в проливе Дрейка было хуже…» и т. д.

Шторм закончился! Зачем о нём вспоминать? К тому же другой шторм, он не только не исключён, но и весьма вероятен – не хочется об этом думать. Очень хочется радоваться сейчас и немедленно. В этом тоже суть морского путешествия.

Из-за шторма мы выбились из графика и идём с большим опозданием. Но, если на экскурсии по достопримечательностям Швейцарии или Италии кто-то мог бы и сетовать на обстоятельства, в море никому и в голову не придёт сердиться на шторм или циклон.

А у тех, кто вышел в море на «Профессоре Молчанове», задачи и цели разные. Я обещал рассказать о людях, с кем вышел в море. Или, если быть точным, о тех, кто любезно пригласил меня выйти с ними в море.

Про капитана и экипаж пока говорить не буду. Они, по сути, являются неотъемлемой частью корабля. Их почти не видно, что также говорит об их профессионализме. Они все что-то делают, но мы этого не видим, а корабль идёт. Значит, хорошо делают, и лично у меня вопросов к ним не возникает.

Другие люди – это учёные и сотрудники национального парка «Русская Арктика». Это большая группа мужчин и женщин разного возраста.

Национальный парк «Русская Арктика» – дело молодое, ему всего пара лет или чуть более того. Директор этого парка молодой парень по имени Роман, который, очевидно, увлечён этим делом так, как только может быть увлечён молодой и амбициозный человек, который почему-то решил свою жизнь связать с суровыми и во всех смыслах далёкими островами.

В его команде люди, увлечённые каждый своим делом. Один – орнитолог, другой – эколог, третий изучает существ, обитающих на дне арктических морей. А обитают на этом дне какие-то рачки и червячки, которых даже на картинке обычному человеку было бы неприятно рассматривать. Есть среди них специалист по погоде и по наблюдению за погодой из космоса. Все они подлинные профессионалы и специалисты, и все они больны Арктикой. То, как они могут об этом говорить, меня восхищает и радует. Я среди них чувствую веру даже в собственную профессию. Причем сильнее, чем находясь среди уставших от своей работы и пресыщенных вниманием артистов и режиссёров. Здесь, на борту, я понимаю и вновь нахожу веру в жертвенность в труде и в том деле, ради которого человек может и готов потратить жизнь.

Я понимаю про себя, что не смогу, как они, полюбить Арктику, белых медведей, птиц, тюленей и донных обитателей северных морей. Но я точно люблю людей, которые всё это любят. Они – настоящие, чёрт возьми!

Другая группа состоит из представителей и сотрудников Всемирного фонда дикой природы. Это международный фонд, который, как это ясно из названия, занимается охраной дикой природы. Вы наверняка видели логотип и эмблему этого фонда. На эмблеме – панда и три латинские буквы WWF. Этот фонд занимается защитой природы по всему миру, в частности прилагает значительные усилия к защите нашей Арктики.

Меня поразило, что на защиту нашей с вами российской природы в WWF поступает только 20 % отечественных денег, остальные же средства приходят из-за границы.

Если говорить проще, фонд пытается защитить наших бельков, белых медведей, птиц и прочих существ, которыми мы так привыкли гордиться, от наших же зверобоев, загрязнителей природы и браконьеров, то есть равнодушных душегубов. Люди в фонде занимаются просветительской работой, и они же изо всех сил стараются привлекать средства и людей к сотрудничеству и спасению того, что ещё осталось прекрасного на Земле.

Ещё на корабле есть небольшая группа милых людей, чья основная деятельность с дикой природой не связана. Но они весьма скромно жертвуют совсем не скромные деньги из своих личных доходов, будучи убеждёнными любителями природы. Те, кто меньше любит природу, пожертвовал бы средства на что-то другое и уж точно не отправился бы в июле путешествовать на маленьком научно-исследовательском судне, идущем в штормовых широтах к холодным и суровым островам.

Хорошая компания на корабле! Случайных людей – ни одного. Даже повара…

Про поваров – отдельно. Какой еды я ожидал на корабле? Ну, такой, к какой привык во время службы на флоте. Разве что приготовленной из чуть более свежих и качественных продуктов. А тут я не пропускаю ни одной трапезы, даже во время шторма. И даже, хоть мне и стыдно, радуюсь тому, что во время шторма большинство моих сотрапезников пищу употреблять не могут.

Вчера были такие котлеты, каких не в каждом дорогом ресторане удастся отведать. А какой был сегодня сливочный суп! Я, конечно, тут же познакомился с поварами…

Оказалось, Рома и Сергей – повара ресторана гостиницы «Националь» в Москве. Когда-то они сходили на ледоколе в свободное от основной работы время. Случился у них такой летний заработок… И вот эти парни влюбились в Арктику и теперь находят любую возможность сюда попасть.

За совсем скромные деньги, подгадав отпуск на основной работе, отказавшись от тёплых морей и понятного всем отдыха, они выходят в арктические широты. А у них, поверьте, работёнка здесь потяжелее, чем у любого учёного или исследователя. Рома вчера весь день провалялся в каюте, не в силах подняться, а Сергей в то время, когда из-за качки у любого нормального человека от запаха и уж тем более вида еды возникает жесткий рвотный рефлекс, один простоял весь день у плиты и мужественно кормил всех, кто мог и хотел есть. Отличные парни! Причём возможности прохлаждаться, гулять по верхней палубе, любоваться закатами и восходами у них пока не было. И удастся ли им высадиться на Новой Земле или других островах вместе с учёными и немногочисленными, такими как я, пассажирами – неизвестно.

Как же прекрасны увлечённые и влюблённые во что-то люди!

А я пребываю в прекрасном расположении духа. Доволен собой, потому что вчерашний шторм выдержал на хорошо. Всё-таки старые военно-морские навыки – их не пропьёшь ( улыбка). Только к полуночи вчера немного укачался и то, думаю, оттого, что не было собеседника и попытался читать. Боюсь, взял не ту книгу. Других объяснений плохому самочувствию не вижу. Потому что, как только отложил книгу, всё встало на свои места.

Сегодня после вчерашнего шторма навёл в каюте порядок, принял душ… И вот написал очередное письмо.

Сегодняшний и завтрашний день мы будем идти вдоль Новой Земли, так что, если не будет шторма, никаких особых событий не предвидится.

Русская Арктика. День четвёртый

Утро 21 июля встретило нас дождём. Дождём не сильным и, наверное, по местным меркам вполне летним. Уже давно идём вдоль Новой Земли, но северная её часть гораздо более живописна, да и мы движемся ближе к ней. По правому борту с утра видны довольно суровые и притягательные горы и скалы. Вершины их покрыты снегом, да и склоны тоже. Горы немаленькие, в обед прошли мимо вершины, название которой я не запомнил, потому что это аббревиатура из трёх букв и мне её никто не расшифровал, а гора – красивая, полторы тысячи метров. Она такая красивая, что наверняка вызвала или вызывает азарт у любого альпиниста. Но на мой вопрос, побывали ли на ней альпинисты, я получил ответ, что вряд ли, потому что добраться до самой горы гораздо труднее, чем до её вершины.

Сегодня никаких особенных событий не происходило, идём себе и идём. Правда, около полудня и ещё во время дождя по левому борту на расстоянии метров ста пятидесяти был замечен небольшой кит. С мостика об этом объявили, и все бросились на верхнюю палубу так стремительно, как, думаю, не бежали бы к спасательным шлюпкам… Все выбежали с фотоаппаратами и биноклями, но кит всего пару раз мелькнул спинным плавником, да так коротенько, что не все успели его разглядеть. Да и кит был небольшой. Специалисты по форме плавника определили, что это кит Минке, или малый полосатик. Но, спасибо ему, он всех взбудоражил и напомнил о том, что мы идём по водам, в которых можно встретить и гораздо больших обитателей.

Вчера вечером Виктор Боярский, заместитель начальника экспедиции и директор Музея Арктики и Антарктики в Санкт-Петербурге, провел что-то вроде творческого вечера… А человек он примечательный. Этакий шестидесятилетний рыжебородый мужчина с фигурой и телом тридцатилетнего легкоатлета. По утрам он приглашает членов экспедиции на завтрак, делает по громкой связи объявления, желает приятного аппетита перед обедом, и его слова даже во время шторма и повальной морской болезни не звучали издёвкой, а были словами сочувствия и поддержки. Он готов отвечать и рад любым вопросам, он всегда сохраняет благодушное и бодрое настроение, которым с исключительной щедростью делится со всеми и каждым, при этом проделывает неизвестную лично мне работу, не выказывая ни утомления, ни озабоченности.

Он самый опытный полярник на борту. Да, думаю, и в мире найдётся немного полярников с его послужным списком. Остроумный, сильный и очень опытный в смысле специфических человеческих отношений человек. Он, конечно, знает если не всё, то почти всё о том, как надо вести себя в человеческом коллективе на борту корабля или в далёких суровых пространствах.

Вчера он рассказывал о каких-то эпизодах своей рабочей биографии, о своём первом посещении Антарктики. Это с ним случилось аж в 1974 году. Рассказывал много о людях, с которыми работал. А это всё, конечно, полярники, то есть полярные лётчики, капитаны, учёные, исследователи.

О людях Боярский рассказывал охотнее, чем о своих приключениях. Например, о лыжном переходе через Гренландию (это ни много ни мало две с половиной тысячи километров) он рассказал двумя предложениями. Мол, прошли две с половиной тысячи километров на лыжах, и нечего об этом говорить.

Он бессчётное количество раз бывал на Северном и Южном полюсах и исходил на кораблях и облетел все возможные северные и южные земли и острова. Он знает даже маленькие островки архипелагов поимённо и в профиль. Но говорит о своих путешествиях не то чтобы неохотно, а как человек, который не желает хвастаться. По нему видно, он отчётливо понимает, что прожил такую интересную и насыщенную жизнь, что подробные рассказы о ней будут подобны хвастливым рассказам об отдыхе на роскошных курортах. Он понимает, что прожил и проживает жизнь, недоступную большинству людей, точнее – почти никому. По нему видно, что он сознает, что ему очень повезло в жизни. А везением приличный человек хвастать не станет.

И ещё он читал вчера свои стихи. Как сам сказал, он стихами их не считает, просто в многочисленных морских переходах у него была масса времени. Многие его стихи посвящены конкретным людям. Я не стал бы оценивать это поэтическое творчество как поэзию, но в его рифмованных текстах много наблюдательности, внимания и любви к жизни и к тем людям, кому эти тексты посвящены.

Мы в данный момент идём по относительно спокойному морю, поднимаясь всё выше к северной оконечности Новой Земли.

По сегодняшнему плану у нас наконец-то будет остановка и высадка – первое значительное событие нашей экспедиции. К часу ночи мы должны войти и бросить якорь в бухте под названием Русская Гавань. Мы идём к брошенной в 1994 году научной станции, которая называется так же, как бухта.

Конечно мы забросали вопросами учёных, которые работают в здешних широтах. Нас, разумеется, интересует то, что мы увидим. Но конкретного ответа нам никто пока дать не смог, потому что в этой бухте и на этой станции никто из присутствующих на борту не был. Станция брошена почти двадцать лет назад. И с тех пор если там кто и бывал, то не учёные и не исследователи. В российском научном мире никто не знает, что мы увидим через каких-то шесть часов.

Научная цель высадки в этом месте – посмотреть, что осталось от станции, собрать разнообразный биоматериал, посмотреть на состояние местного ледника, ну и ещё какие-то другие неведомые мне и непонятные, сугубо специфические научные задачи.

Мне же воображение рисует… А что мне рисует воображение? А рисует оно типичные картинки из фильмов про полярников, таёжников и про какие-то другие суровые места, в которых измождённые герои находят давно оставленное прежними исследователями жильё или научную станцию. Я прямо-таки вижу холодное заиндевевшее и при этом пыльное помещение с полками, где стоят какие-то склянки и железные банки, в которых ко всеобщей радости сохранились сухие и ещё действующие спички, обнаруживаются чай, соль… Где-то в углу – канистра или жестянка с керосином, зажигается примус, все спасены! В таком домике, на такой станции из какого-то потайного места обязательно извлекается запылённая бутылка виски или бренди. И тогда спасённые и обогретые поминают добрым словом тех, кто когда-то зимовал и жил в забытых стенах этого далёкого и брошенного жилища.

Это мне рисует воображение, уж больно много подобного я видел в кино. А учёные говорят, что, скорее всего, мы увидим печальное зрелище, каковым всегда является осиротевшее жильё и любые руины.

Станция проработала до своего закрытия более пятидесяти лет. Много славных и мужественных людей зимовали и трудились на ней. Теперь там тишина, которую мы очень скоро и совсем ненадолго нарушим…

Кстати, там вполне вероятна встреча с белыми медведями. Поэтому все мы будем разбиты на небольшие группы и с каждой группой будет опытный человек с ружьём.

Только что тот самый Виктор Боярский по громкой связи пригласил всех на ужин. С удовольствием пойду ужинать, аппетит здесь меня не покидает…

Много времени провёл сегодня на верхней палубе и на ветру, от этого аппетит, что называется, нагулялся. Наблюдал очень симпатичных птиц, это короткоклювые кайры. Птицы небольшие, как мне сказали, около килограмма. Больше всего они похожи на маленьких пингвинов, но только летающих. Крылья у кайры такие же, как у пингвинов, только они больше относительно размеров тела. Кайры летают над водой очень быстро и низко. Крылья, как я уже сказал, у них маленькие, и им приходится беспрестанно ими работать. Парить и планировать, как чайки, они не могут. Кайры, очевидно, ужасно трудолюбивы. Они постоянно стремительно рыщут над самой водой и часто ныряют. Как мне сказали специалисты, под водой они плавают как пингвины, то есть гребут крыльями, как летят. При этом нырнуть на пятьдесят метров для них – нормальное дело, они могут нырять и глубже ста. Причём делают это, чтобы изловить одну-единственную рыбку, потому что несколько за одно погружение они изловить не могут, не позволяет форма клюва.

Изловив одну рыбку, кайры летят с ней к птенцам, а потом обратно – такая сложная у них жизнь. В этих широтах жизнь у всех непростая.

Уверен, завтра у меня будут такие впечатления, которыми будет делиться не просто приятно, но и азартно. Нынешней ночью, как уже сказал, нас ждёт первая высадка, потом мы должны дойти до самой северной точки Новой Земли – мыса Желания, где будет ещё одна высадка. Так что, надеюсь, будет о чём рассказать.

Русская Арктика. День пятый

Прошедшей ночью, отстав от намеченного графика на полтора часа, то есть в 2.30, мы бросили якорь в бухте Русской. Ночью назвать это было сложно, так как небо было безоблачным, а солнце стояло довольно высоко над горизонтом. С погодой не то что повезло – сказочно повезло. На солнце термометр показывал до +20 °С. К моменту высадки ветер почти стих и даже незначительное волнение совершенно улеглось.

Но сам подход к якорной стоянке и заход в бухту были чуть ли не волнительнее самой высадки. Все, кто был свободен от корабельных работ и забот, разместились вдоль бортов и во все подручные оптические средства наблюдали приближающийся берег, бухту и место высадки…

В первую очередь, ко всеобщей радости, был замечен на берегу белый медведь. Точнее, он был на небольшом скалистом острове, отделённом тоненьким проливом от основного берега. Вскоре был замечен второй. Они быстро перемещались по острову и, по всей видимости, что-то делали с гнездовьями птиц. На скалах острова я впервые в жизни увидел так называемый птичий базар. Но медведей и птиц, сидящих на скалах, мы рассматривали недолго, потому что, обогнув остров, увидели следы уже человеческой деятельности…

Сначала стали заметны антенны и что-то ещё, возвышающееся из-за скал. Но берег бухты всё не открывался. Вернее, открывался, но медленно и постепенно… И вот мы увидели одну постройку, другую, потом пошли ряды ржавых бочек, потом ещё строения, потом ржавая техника: грузовик, прицеп, пара тракторов. Больше всего меня поразила целая гора кирпичей. Когда-то они были сложены и упакованы, но от времени разрушились и стали похожи на руину, даже не став зданием или сооружением. Рядом были сложены бетонные плиты.

Очевидно, планировалось новое строительство, но людей вывезли, побросав всё как было. То, что мы видели, представляло собой идеальную декорацию для съёмок фильма про внезапную смертельную эпидемию или нашествие инопланетян.

Вскоре нам открылся и вид на ту самую научную станцию, к которой мы шли. Станция представляла собой не отдельный маленький домик полярников, который рисовало моё воображение. Она оказалась довольно большим и также, очевидно, наспех брошенным хозяйством. Возле станции мы увидели длинные деревянные строения, которые ничем другим, кроме казарменных помещений, быть не могли. Два вытянутых одноэтажных здания, обшитых досками, с невысокой двускатной крышей. Казармы! Их ни с чем не спутать, они везде, по всей огромной стране – и на севере, и на Дальнем Востоке, и на отдалённых погранзаставах, – были одинаковые.

Красивейшая бухта, при заходе в которую мы встретили первые айсберги – плавающие куски льда причудливых форм и даже разных цветов. Некоторые были совершенно прозрачные, другие – белоснежные, а третьи – неестественно голубого цвета.

За пляжем бухты, за холмами, вверх и до горизонта взгляду открывался ледник, весь потрескавшийся и грозный. В нём хоть, конечно, и не было никакого движения, но оно в нём ощущалось. Невидимое глазу. Жуткое. Вечное… А по берегу везде были видны безобразные, уродливые, отчаянно неуместные, но всё-таки жалкие и сиротливые следы человеческой деятельности. Большое, даже очень большое, когда-то живое хозяйство.

В этих обломках чувствовались размах и безумие некогда огромной, не считающей ни средств, ни людей державы.

Высадка наша длилась долго, и среди тех руин на берегу, бросив якорь в бухте Русской, мы оказались к четырём утра, когда солнце казалось буквально южным. А вернулись на борт к половине седьмого утра. Добравшись до теперь уже родного борта судна, все попадали спать. А недавно проснулись, услышав объявление, что вскоре подойдём к мысу Желания.

В данный момент мы медленно ползём по спокойному морю вдоль Больших Оранских островов. Вдоль скалистых берегов видны лёжки моржей, а берега чертовски живописны. Экспедиция и экипаж снова готовятся к высадке или хотя бы к тому, чтобы приблизиться к берегам на зодиаках (специальных лодках), поэтому об остальных недосказанных впечатлениях и впечатлениях, ожидающих нас на мысе Желания, расскажу завтра.

Русская Арктика. Шестой день

Сегодня 23 июля, 18.30 по московскому времени. «Профессор Молчанов» уже больше 15 часов идёт от Новой Земли к архипелагу Земля Франца-Иосифа. Люди, работающие в этих широтах, называют архипелаг ЗФИ. Море совсем спокойное. Туман. Неба не видно. Делать абсолютно нечего и наблюдать море из-за тумана невозможно. Видимость, думаю, не более 600–700 метров. Свободные от корабельных работ в основном спят.

Время суток по внутренним ощущениям с показанием часов не совпадает. Сбились внутренние часы. Сбились, потому что всегда светло, потому что проводим много времени в помещениях с электрическим светом, а высадки происходили в ночное время полярного дня.

Продолжу прерванный рассказ о высадке в Русской Гавани.

Поскольку то место, где мы высаживались, хоть и представляло собой красивый берег, но было застроено различными давно брошенными сооружениями, которые к тому же давно никем не посещались, на берег вначале высадилась небольшая группа опытных людей. Все они были вооружены: в любом из помещений мог находиться белый медведь. А белые медведи, как нам было сказано, любят посещать заброшенные и незаброшенные постройки. Ещё те, кто высадился с нашего судна, должны были быстро осмотреть местность и разойтись по холмам и возвышенностям, чтобы определить периметр, по которому впоследствии смогут перемещаться остальные. Когда всё это было сделано, высадились и мы.

Погода, как я писал, стояла просто фантастическая. На борту корабля нас ещё обдувало ветром, в бухте же и тем более на берегу мы от ветра были укрыты, и совершенно не верилось, что мы находимся очень далеко за полярным кругом. Не верилось и в то, что айсберги, плавающие в бухте, – это настоящий лёд, а не пенопласт и что огромный ледник, который начинался буквально в полутора километрах от берега, – настоящий.

Печальны результаты и следы деятельности человека в Арктике. Иначе как тяжёлыми увечьями их назвать нельзя.

К тому же вдвойне обидно понимание, с каким трудом, как мучительно наносились эти раны и увечья… Вот котельная, построенная из кирпича, вот две казармы, пара кирпичных гаражей для какой-то техники, скорее всего, для тракторов, вот два домика, в которых жили и работали учёные. А ещё антенны, ангары, осыпавшиеся полуземляные постройки. Много теперь уже непонятного назначения коммуникаций, труб, проводов. Всё это когда-то было построено! Руками! Каждый кирпичик, каждая палочка, гвоздик… всё! А вначале доставлено по суровому морю.

Медведей, к счастью, ни в одном помещении мы не застали. Один ошивался неподалёку, но те, кто высадились первыми, прогнали его, и он, бедолага, убежал. Так что нам, высадившимся позже, не удалось его посмотреть. Мы разбрелись, и каждый осмотрел то, что ему было интересно.

После штормового перехода приятно было постоять на твёрдой земле, погулять. Кто-то даже пробежался, что на корабле сделать невозможно.

Учёные пошли куда-то целенаправленно, фотографы и те, кто любит снимать, занялись видео– и фотосъёмкой. Сотрудники национального парка «Русская Арктика» стали осматривать, фиксировать и документировать то, что видели, то есть свои владения, в которых прежде ни разу не бывали.

Меня же первым делом потянуло зайти в помещение, которое ничем другим, кроме воинской части, казармы, быть не могло. Вот я туда и направился.

Любое жильё, любое сооружение без человека быстро ветшает и приходит в плачевное состояние. Непонятно, сколько лет простояла эта казарма без людей. Научную станцию закрыли в 1994-м, но воинскую часть, военных, видимо, вывели много раньше. На стенах при входе и в заваленных обломками мебели и каким-то другим хламом коридорах я увидел текст воинской присяги и лозунги. И то и другое ещё времен СССР… Было видно, что в одном помещении стояли кровати, другое помещение – явно сушилка. Ещё одна комната была арсеналом, осталась стойка для автоматов или карабинов и ящики, где, очевидно, держали патроны. Столовая с окном раздачи, офицерские кабинеты, что-то вроде спортивного зала, в котором на стене ещё сохранилось облупившееся изображение олимпийского мишки, некогда нарисованное каким-то матросом. Часть явно принадлежала Военно-морскому флоту.

Когда-то люди несли здесь службу. Ох и тяжёлая это была служба! Кто-то здесь провёл все свои три положенных года, а кто-то из офицеров и мичманов – больше. Когда-то в этих помещениях пахло едой, раздавались голоса. Всё было чисто, работала котельная, а батареи обогревали эти помещения.

Люди, служившие здесь, наверняка по-своему любили своё жильё, понимая, как чертовски далеко они находятся от своих городов и родных мест. Наверняка они гордились местом службы, ощущали или придумывали себе важность той работы и службы, которую несли в этих ужасно трудных для человека местах.

Пусть даже без придуманной важности и без гордости, думаю, они не смогли бы всего этого построить и как-то здесь прожить. Не представляю, как они тут жили и служили. С учёными, что работали по соседству, всё гораздо понятнее. Учёные любят свою работу, они любят и больны Арктикой, для них работа на дальних станциях – это юношеская мечта, романтика и призвание. А каково было тем, кто совершенно случайно, без всякого желания, наоборот, вопреки желанию попал в Арктику, на дальнюю оконечность Новой Земли…

Всех, кто высадился на берег, перед высадкой попросили ничего по возможности не трогать, не перемещать, не брать в качестве сувенира и также по возможности не топтать мхи. Нас попросили ходить по камням, потому что мхи и местная растительность очень нежны, несмотря на то что произрастают в суровейших для любой формы жизни местах. То есть мох, конечно, живуч, но если на него наступить и поранить, твой след зарастёт только через много лет.

Ещё нас предупредили, что, если вдруг на нас начнут пикировать и кричать небольшие белые птицы с длинным раздвоенным хвостом, бояться их не стоит. Птицы называются крачки. Это довольно нежные создания, абсолютно беззащитные, ничего плохого они сделать не могут, максимум – клюнуть в голову, что и попытаются сделать, если мы подойдём близко к их гнёздам. А гнёзда крачек увидеть сложно, они их вьют прямо на земле, во мху.

Орнитолог Мария с почтением говорила о крачках. Она говорила о них, как говорят обычно о мужественных людях, которые, несмотря на свою физическую слабость или небольшой рост, способны на смелые и отчаянные поступки.

Она с восхищением сказала, что крачки, будучи самыми слабыми обитателями здешних мест, отчаянно смело защищают свои гнёзда. А ещё она сообщила, что крачки – самые большие путешественники из всех живых существ на Земле. Эта маленькая птица совершает самый дальний перелёт. Она гнездится и выводит птенцов в Северном Заполярье, а с наступлением северной зимы улетает в Антарктику. Если по прямой, то она пролетает 18 тысяч километров. Но крачки по прямой не летят, их маршруты причудливы и извилисты. Некоторые из них пролетают за один перелёт до 50 тысяч километров. В это очень сложно поверить, глядя на совсем небольшую и такую хрупкую птичку. Крачка удивительна ещё тем, что больше всех в мире проводит времени при солнечном свете, так как в Арктике и Антарктике в её присутствии стоит полярный день и ночную тьму крачка встречает только во время перелётов. Вот такая дивная птица, у которой тоже, как и у описанной мной ранее кайры, очень трудная трудовая жизнь.

С крачкой я познакомился. Всё, что сказала орнитолог Мария, оказалось правдой. Я решил прогуляться в относительном уединении, пошёл вдоль моря между водой и мхами и вдруг услышал над собой отчаянные пронзительные крики. Поднял вверх голову и тут же присел. На меня, раскинув крылья, крича или скорее вереща, налетали две белые птички. Это и были крачки. Я постарался как можно скорее ретироваться, но всё-таки получил клювом в затылок. Довольно ощутимо. Клюв острый. Я, как бы потешно это ни смотрелось со стороны, был рад этому знакомству. Больше к этим мхам я приближаться не стал. У крачек и так жизнь трудная, зачем её усложнять.

Мне удалось полюбоваться полярными маками. Это дивные цветы, маленькие и нежные. Лепестки их жёлтые и почти прозрачные, а высота стебельков 5–7 сантиметров. Растут они как бы крошечными букетиками, маленькими островками красоты среди камней.

Грунтом или почвой поверхность, по которой мы ходили, на которой растут мхи и эти цветы и на которой когда-то люди построили описанное мной брошенное хозяйство, назвать трудно. То, по чему мы ходили, больше похоже на тёмный гравий или щебёнку. Как на этом могут вырасти цветы – совершенно непонятно. Кроме маков там ещё цветёт камнеломка, маленькие беленькие цветочки. Малюсенькие. Камнеломка тоже растёт островками. Как бы я хотел, чтобы у меня на подоконнике, в горшке, дома цвела камнеломка! Чудо как хороши и скромны эти маленькие цветы!

Я нарушил просьбу ничего не брать и с собой ничего не забирать. Среди разбросанных повсюду и уже покрытых многолетней пылью, а то и мхом обломков разного оборудования, осколков посуды, обрывков проводов и прочего я нашёл чистую и блестящую на солнце чернильницу, точнее, флакон из-под чернил. Судя по цвету выцветшей крышки, чернила были в этом флаконе зелёные, потому что крышечка когда-то была зелёной, но выцвела. Такие флаконы я помню из молодости и детства. Сейчас таких уже не делают. Этот флакон блестел на солнце, словно его протёрли от пыли незадолго до нашей высадки. Он был с плотно закрученной крышкой, но наполовину заполнен чистой водой. Я не мог не взять его себе. Больше, честно, ничего не трогал и на мхи старался не наступать.

Но главная находка ждала меня в домике брошенной научной станции. Ждала именно меня, потому что зашедшие до меня туда люди её не обнаружили. Никто не заметил то, что было практически на виду. Удивительно! Но я счастлив, что то, о чём сейчас говорю, ждало именно меня и мне досталось. Наверное, остальные отвлекались на другое. А там было на что отвлечься. Интересно было посмотреть на разбитое, а некогда дорогое и точное оборудование. В спальнях на топчанах остались полосатые матрасы. Над одним из топчанов, на стене, висела, да и сейчас висит вырезка из журнала с фотографией ещё совсем молодой Мадонны. Над другим топчаном кто-то прикрепил портрет актёра Олега Борисова. Ясно, что у проживавших в спальне учёных были очень разные вкусы. На столике в той же спальне я нашёл листок из какого-то журнала со статьёй про фильм «Чужие» и с фотографиями Сигурни Уивер.

Статья про фильм «Чужие» в заброшенной научной станции на краю земли, среди руин и ржавых тракторов, а также каких-то антенн и разбитого оборудования, показалась мне просто мистикой и невероятным совпадением…

Но это была не та находка, о которой я хотел сказать. В одном из помещений, на подоконнике заколоченного досками окна, я увидел бутылку водки. Явно современную и не советских времен. Я глазам своим не поверил, когда обнаружил, что бутылка закрыта и даже запечатана… Ну и, конечно же, она была полна!

Бутылка была покрыта довольно толстым слоем белой пыли. И когда я провёл по ней пальцем, пыль не стёрлась, она как бы присохла к стеклу, окаменела. Бутылка стояла на также покрытом толстым слоем пыли полиэтиленовом пакете. Я взял в руки бутылку и на месте, где она стояла, осталось чистое пятно, то есть поставили её давненько. В пакете я обнаружил конверт и свечу. Вот сейчас передо мной этот конверт. На нём написано: «Для Вас наше Н. З. (думаю, что предполагался «неприкосновенный запас») от «Апостола Андрея», яхты, которая идёт вокруг Н. З. (в данном случае это, очевидно, Новая Земля)». В конверте оказалось короткое письмо следующего содержания: «Яхта «Апостол Андрей». В день захода в Русскую Гавань. С наилучшими пожеланиями. Выпейте за тех, кто в море. 18 авгус та 2010 года».

Бутылка и письмо ожидали нас почти два года. Ясно, что с тех пор в Русской Гавани никого не было. К счастью, у меня с собой в кармане была маленькая плоская бутылка виски. 300 граммов. Если бы у меня с собой этого виски не было, я не посмел бы взять водку. Нельзя что-то брать, ничего не оставляя взамен.

Сейчас на том же самом подоконнике в брошенной станции стоит чистенькая бутылка виски, а под ней письмо. Я написал: «Водку с «Апостола Андрея» приняли на борт «Профессора Молчанова». Оставляем Вам немного нашего тепла. Выпейте за тех, кто в море. 22 июля 2012 года. От всей экспедиции писал Евгений Гришковец».

Вернулся я на корабль абсолютно счастливым. Я чувствовал себя персонажем приключенческого романа. То, что я себе представлял и даже писал в предыдущих записях о том, что здорово было бы найти оставленную прежними путешественниками бутылку виски или бренди… Со мной это и приключилось. А то, что нашлась водка, так это даже лучше!

Пока диктовал это письмо, мы достигли первого острова архипелага ЗФИ. По правому борту показался самый южный из островов. К тому же всех пригласили к ужину, так что о высадке на мысе Желания расскажу позже.

Русская Арктика. День седьмой

Сегодня 24 июля. Мы идём малым ходом где-то внутри архипелага Земля Франца-Иосифа. Внутри архипелага – это значит, что мы идём между многочисленными островами этого удивительного географического явления. Мои записи стали отставать на сутки от событий, которые с нами происходят. Просто последние сутки были очень насыщены впечатлениями. Мы беспрерывно куда-то заходили, что-то осматривали, и всё это делали, уже не понимая времени суток. И только объявление по громкой связи, которое приглашало на завтрак, а не на обед, напоминало о том, что теперь утро, а вовсе не день и не вечер… Но я стараюсь всё запомнить, чтобы не упустить ничего существенного и важного.

Вчера прервал запись в тот момент, когда мы только подходили к ЗФИ, и пообещал рассказать о посещении мыса Желания. Мыс Желания давно позади и, разумеется, позади Новая Земля. Когда я здесь и сейчас говорю «позади», на самом деле я ощущаю, что они где-то внизу, то есть ниже, если смотреть на карту.

К мысу Желания мы прошли мимо группы так называемых Больших Оранских островов, возле одного из которых ненадолго бросили якорь и совершили высадку, чтобы осмотреть лёжку моржей. Оранские острова довольно маленькие, очень живописные и совершенно голые. Они названы так в честь герцога Оранского. Открыты были, если не ошибаюсь, голландцами, ну и, что называется, на здоровье.

Как бы их лучше описать? Это небольшие, на вид песчаного цвета острова, но они не песчаные. Они скалистые и усечённые, то есть они похожи на группу торчащих из воды скал, которые срезаны все на одном уровне одним мощным движением. Они кажутся осколками некогда единого плато с обрывистыми и даже отвесными краями.

У одного из островов склоны всё же были пологими и даже переходили в закруглённый пляж. На этом пляже отчётливо выделялось бурое пятно, которое издалека можно было принять за выход на поверхность какой-то более тёмной, чем остальной пляж, породы. Это и была лёжка моржей.

Когда мы подплывали к острову, от лёжки в нашу сторону направилась небольшая группа этих животных, будто на разведку. А может быть, именно на разведку они и выплыли… Мы огибали место основного скопления моржей, а их передовой отряд выныривал метрах в тридцати от нас. Крупные моржи фыркали и демонстрировали свои клыки и усы довольно близко, недоверчиво на нас глядя.

Приближаясь к острову, впервые за всё путешествие мы почувствовали сильный запах длительной и активной жизнедеятельности. Стало ясно: на острове давно живёт много живых существ. Этот остров – настоящее хозяйство, не брошенное, не оставленное, а наоборот.

А всякое хозяйство и всякая жизнедеятельность имеют сильные запахи. Запахи эти, должен вам сказать, ничего общего с благоуханием или с приятным запахом прибоя не имеют. Моржи и птицы пахнут неприятно, и распространяется запах довольно далеко. Но почему-то эта, назовём вещи своими именами, вонь радовала. Жизнь – настоящая, нетронутая, не изуродованная человеческой волей и человеческими делами – прекрасна. И раз моржи пахнут неприятно, и пусть пахнут, надо только им не мешать. А моржи, уж поверьте мне, прекрасны. Я впервые видел их в естественных условиях… От них невозможно оторвать взгляд и хочется приблизиться к ним вплотную… чего, к сожалению, делать нельзя.

На острове, где мы погостили у моржей, следы человеческого присутствия есть, но они незначительны и даже забавны. В одном месте пляжа валялись круглые буйки и поплавки, видимо, от сетей или других снастей. А среди буйков – хороший футбольный мяч, только чуть-чуть спущенный. Явно откуда-то этот хлам несёт течением именно на этот пляж. Футбольный мяч смотрелся на острове, который если кто и посещает, то не чаще чем раз-два в год, инопланетным предметом. Откуда, с какого корабля и каким ветром его сдуло…

Следы человека там ещё остались в виде деревянных кольев, вбитых в каменистую поверхность острова. Когда их вбили – непонятно. Колья уже обработаны ветром и побелели от времени. Нечасто здесь ночуют люди. А вот следы белых медведей на пляжах и склонах были свежими, но самих медведей, как говорится, и след простыл. Уплыли. Перебрались на другие острова.

К вони моржей довольно быстро можно, что называется, принюхаться и не обращать внимания. А вот сами они классные! Сколько их там было, сказать трудно, может, сотни полторы-две. Они очень плотно лежат друг к другу, и беспрерывно шевелятся, и всё время хрюкают.

Если закрыть глаза, может показаться, что стоишь рядом со свинофермой. Вот только вонь другая, благородная какая-то, что ли.

В лёжке моржи беспрестанно выясняют друг с другом отношения или какие-то отношения пытаются завести. Как они не увечат друг друга своими мощными клыками – неясно… На самом деле они наносят друг другу увечья этими клыками в том случае, если их спугнуть и создать в их толпе панику. Поэтому мы старались не тревожить этих во всех смыслах диковинных животных. А вот белые медведи, как нам рассказали, именно таким способом и добиваются иногда успехов в охоте на моржей. Хотя крупные моржи намного больше самых больших белых медведей. Но раненный и покалеченный в давке морж и уж тем более детёныш может стать добычей белого медведя…

Моржи прекрасны! Огромные, весом многие около тонны, а то и больше… А как они плавают!

Арктика показала нам ещё одних своих обитателей. Думаю, что у моржей жизнь совсем непростая, не намного проще, чем у крачки или кайры, о которых я рассказывал. Но, когда они лежат на пляже, хрюкают или плавают и ныряют в чистейших зеленоватых водах вдоль пляжа, их жизнь кажется вальяжной, безмятежной и очень комфортной.

Моржи показались мне настоящими сибаритами. Очевидно, что они умеют шикарно провести время. Вот только часто ли здесь бывает такая солнечная и приятная погода? Не знаю.

От моржей мы направились наконец к мысу Желания и подошли к нему в то время, когда погода активно портилась. Задул сильный низовой ветер, который поднимал неприятную для высаживающихся на надувных моторных лодках высокую рябь и даже срывал холодную пену с невысоких, но очень частых волн. Высадка прошла довольно быстро и гладко: ветер дул нам в спину и подгонял.

На берегу нас ждали уже привычные глазу в нашей родной Арктике руины и следы давней человеческой деятельности. На мысе Желания научная станция работает давно, поэтому и руин, а также нагромождения брошенного железа и прочего намного больше, чем в Русской Гавани.

И конечно, везде бочки, бочки, бочки. Но на мысе Желания работают люди. В стороне от брошенных построек и вышедшего из употребления научного оборудования и всевозможной техники стоит небольшой новый домик, вокруг которого всё более-менее чисто, прибрано и имеет жилой, упорядоченный вид.

Когда мы подходили к берегу, нам навстречу выехали два диковинных самодвижущихся колёсных аппарата. Ни на какой известный мне автомобиль они не похожи. Один совсем маленький, но очень шустрый, восьмиколёсный, другой – большой и с шестью огромными колёсами. Они ехали к месту нашей высадки между руин, нагромождений искорёженного металла, и казалось, что мы попали внутрь фантастического фильма про мир после глобальной катастрофы или что мы участвуем в какой-то антиутопии. На кабине большого самодвижущегося аппарата было написано «Петрович». Оказывается, это наша отечественная разработка специально для северных широт и для перемещения по тундре.

Какие-то наши кулибины делают таких вот «петровичей» с итальянскими двигателями и многими другими зарубежными деталями. Но нам сказали, что «Петрович» намного лучше канадских и американских аналогов.

На мысе Желания мы пробыли недолго. Учёные поехали на «Петровиче» к какому-то озеру, чтобы взять пробы. Я тоже хотел ехать, но почему-то понял, что мыс Желания и его самую конечную точку мне посетить важнее и интереснее. Точнее, понял, что мне просто необходимо её посетить. А если этого не случится, я всю жизнь потом буду жалеть. Мне говорили, что вполне можно успеть съездить к озеру, а потом вернуться к мысу… Но я пошёл на мыс.

Там есть военные укрепления. Старые. Выкопанные в грунте маленькие блиндажи и что-то вроде небольших окопов, в которых когда-то, в 1942–1943 годах, были установлены крупнокалиберные пулемёты и даже семидесятипятимиллиметровая пушка. Эти укрепления были сделаны после нападения на метеостанцию в августе 1942 года немецкой подводной лодки. Тогда одна из немецких субмарин, сопровождавшая линкор «Шеер», который дошёл до Диксона и даже вступил в бой с его защитниками, но захватить Диксон не смог… Так вот, одна из лодок подошла к метеостанции на мысе Желания в надводном положении и обстреляла станцию из пушки и пулемётов. Немецкие моряки разрушили здание станции и все жилые постройки. Высаживаться немцы не стали, полагая, что, если они кого-то и не убили, то люди без жилья здесь всё равно не выживут. Лодка ушла… а метеорологи не пропали. Главное, что немцы уничтожили не всё оборудование, и наблюдения за погодой можно было продолжить.

Метеорологи не только выжили, но и смогли сделать так, чтобы работа не прервалась, что совершенно необходимо для метеостанции. Наблюдения за погодой должны идти непрерывно, и если они будут прерваны, весь смысл и содержание многолетнего труда будут уничтожены, а ценность данных за многие-многие годы обесценена.

Метеорологи мне объясняли, почему это так, но я всё равно не совсем понял. А они, наверное, сочли меня туповатым, раз я не понимаю таких очевидных вещей.

Короче, на мысе Желания остались эти военные следы и могилы тех, кто погиб в августе 1942-го.

Мыс Желания прекрасен тем, что это самый настоящий мыс: длинный, острый и скалистый. И у него есть такая точка, на которой стоишь и понимаешь, что это самая-самая северная точка Новой Земли… Не вот тот краешек пляжа, не какая-то отмель…

На мысе Желания можно стоять, раскинув руки, и одна зависает над Баренцевым морем, а другая – над Карским… Впереди же видна гряда небольших скал, которая штрих-пунктиром как бы прочерчивает границу между этими двумя морями.

Постоял я на мысе Желания совсем коротко. Стал вспоминать какое-нибудь самое заветное желание, чтобы его загадать, но сосредоточиться не мог, так как ветер задувал настолько сильно, что я попросту боялся упасть с этого мыса в одно из морей.

А потом ветер принёс с нашего корабля громкий и протяжный гудок. Гудок грустный, хрипловатый, чуть-чуть срывающийся. Таков голос нашего «Профессора Молчанова». У всех кораблей неповторимые гудки. У нашего гудок с хриплой трещинкой и какой-то грустный-грустный. Как голос немножко простуженного старого слона.

Длинный гудок с корабля означает приказ всем немедленно возвращаться на борт. «Молчанов» все трубил и трубил. Никакого сомнения не было в том, что нужно спешить. Высадку прервали, очевидно, по причине резко ухудшающейся погоды, и мы поспешили к берегу.

Возвращение на корабль было вполне экстремальным. Ветер бушевал сильный, бритвенно холодный, он забрасывал в лодки верхушки волн. Когда мы подошли к борту, наша лодка довольно основательно нахлебалась воды, и мои сапоги – тоже. Это было внятным напоминанием о том, где мы находимся. Вспомнились вальяжные, греющиеся на солнышке моржи, и пришло понимание, что и у них тут жизнь совсем не простая.

На борт все возвращались притихшие, немножко оглушённые… Одна наша лодка, благо прямо у самого берега и только с одним человеком, по пути перевернулась. Всё обошлось, но те, кто это видел, попритихли, и ужин проходил без особых разговоров.

Со времени описанных мной событий мы достигли архипелага ЗФИ. Ранним утром посетили большую станцию на острове Хейса, там же осмотрели озеро Космическое, побывали на острове Чампа и сейчас подходим к бухте Тихая на острове Гукера, где также будет высадка. Ночью нас ждет ещё одна высадка, но об этом уже завтра.

Сейчас 20 часов 25 минут по московскому времени. Море спокойное, туман. Идём малым ходом.

Русская Арктика. День восьмой

17 часов 10 минут по московскому времени. Идём малым ходом вдоль острова Земля Александры. Вышли из бухты Скворцова, где осмотрели с борта в бинокли гнездовье редчайшей птицы со скромным названием белая чайка. Подойти ближе и высадиться было нельзя: нельзя беспокоить белую чайку, так как она, как всякое редчайшее существо, капризна, нервна и даже истерична, а также нежна и ранима. Все более стойкие и спокойные твари встречаются в мире в гораздо больших количествах, чем нежные и чувствительные.

Возле гнездовий чаек было очень красиво, вдоль берега плавало много мелкого льда и небольших айсбергов. Мы шли буквально через сплошную кашу голубых обломков. Нам объяснили, что, видимо, недавно откололся и упал в воду большой фрагмент ледника. Вот из него вся эта бело-голубая каша и получилась.

Вскоре мы высадим группу учёных, которые останутся на станции на острове Земля Александры для исследований. Потом их подберёт другое судно, на котором они пойдут к другим станциям и островам, чтобы заниматься своей научной деятельностью. В данный момент они собирают вещи, оборудование, необходимые запасы. Что-то сжимается в душе от зрелища пакуемых ими вещей.

Я чувствую даже какую-то зависть к людям, которые останутся в этих местах, к людям, которые для себя многое решили и уж точно не сомневаются в том, что живут интересную жизнь, делают важное и созидательное дело.

С ними очень не хочется расставаться. Когда они покинут борт нашего судна, не к кому будет обращаться с вопросами типа: «А кто это пролетел? А что эта птица ест? А кто ест эту птицу? Скорлупу яиц какой птицы мы тут нашли? А кто это накакал? Чьи это следы?» и т. д. и т. п.

Все дни экспедиции, кроме штормовых будней, учёные находили время и желание рассказывать нам о тех местах, водах, а также обитателях этих мест и вод. А ещё они рассказывали об исследователях, которые первыми начали изучать Арктику. Интересные, очаровательные и очень азартные люди эти полярные учёные. Когда они покинут наш корабль, экспедиция во многом закончится и продолжится путешествие. Но всё-таки, согласитесь, участвовать именно в экспедиции намного приятнее, чем просто в некоем плавании.

Кстати, забыл рассказать: на мысе Желания мы подобрали трёх человек, но один также нас оставил и ушёл на небольшой яхте «Пётр I» в глубь архипелага по каким-то своим научным надобностям. Мне удалось с ним пообщаться. Интересный парень…

Александр – так его зовут – архангелогородец. Его деятельность связана с охраной и отчасти обороной Арктики от всего того, что ей вредит. А вредит ей почти всякая человеческая деятельность. Александр – человек суровый, но остроумный. Высокий, худощавый, костистый парень тридцати лет, с рыжей бородой, за которой он явно следит и регулярно её стрижёт, в отличие от полярников старшего поколения. Ещё он заметно заикается. Александр провёл много времени на мысе Желания, где темы разговоров были исчерпаны задолго до нашего прихода. Так что, попав к нам на борт, он некоторое время просто сидел рядом с кем-нибудь, что-то говорил и с удовольствием слушал. Подсел он и ко мне. Так я узнал, что 19 июля у него родился сын Иван, которого он ещё, конечно же, не видел и увидит в лучшем случае в декабре, а то и в конце зимы. Хотя он не исключает, что сына подержит на руках аж весной…

Мне пришлось прерваться: по громкой связи объявили, что прямо по курсу замечены нарвалы. Я бросился наверх в безрукавке и шлёпанцах на босу ногу. Хорошо, что не потратил ни секунды на одевание – мне удалось увидеть двух нарвалов на расстоянии метров 12–15, не больше. Они изящно ушли в тёмную воду, и больше мы их не увидели.

Нарвал может спокойно находиться под водой 20 минут, а мы и они шли разными курсами… Мне повезло! Нарвал – редчайший и очень осторожный морской зверь…

Только успел написать про нарвалов, как сообщили о том, что на прибрежном льду слева по борту наблюдается белый медведь. Мы снова бросились на палубу – наблюдать медведя. Я по глупости и неопытности не взял с собой на борт бинокль. Когда показывают медведя, просить у кого-то бинокль – это дохлый номер, да и неудобно. Тогда я поднялся на капитанский мостик, где мне предоставили и бинокль и медведя. Корабль шёл совсем малым ходом вдоль кромки льдов. Вскоре был обнаружен ещё один медведь, а потом, уже прямо по курсу, морж… а потом ещё один морж…

Я стал свидетелем обсуждения, которое проходило на мостике. Медведи были замечены на прибрежном льду, так называемом припае. Это, конечно, очень красиво, но мы как раз пришли в то место, где расположена научная станция и самая северная российская погранзастава и где мы должны оставить наших учёных. Так вот, в данный момент красивый лёд с медведями отделяет наш корабль от берега. Через лёд наши надувные зодиаки пройти не могут. И люди по льду пройти не могут, в том числе и из-за медведей. На мостике обсуждались варианты дальнейших действий. Шутки шутками, а планируемая научная деятельность и дальнейшая экспедиция наших учёных могут не осуществиться.

Дискуссию я не дослушал, потому что в голосах участников зазвенели металлические ноты, всех лишних попросили немедленно удалиться, и я немедленно удалился.

Сейчас мы дрейфуем вдоль всё той же кромки льда и не знаем, какое принято решение.

Но наш дрейф и наше неведение о дальнейших планах было скрашено медведями, которые нас здорово развлекли. Медведи оказались молодой медведицей и довольно крупным медвежонком, который, несмотря на запрет своей молодой матери, целенаправленно пошёл к нашему кораблю. Когда он приблизился к нам метров на 30, на борту началось настоящее ликование. Все, у кого были хоть какие-то фотоаппараты, стали беспрерывно ими щёлкать, все видеокамеры включились, и все просто буквально перевесились через борт и леера. А медвежонок не остановился, он подошел ещё ближе, и ещё ближе, и в конце концов приблизился вплотную к кораблю. Нас же в это время как раз притёрло к ледовой кромке. Юный медведь нам продемонстрировал все свои возможности. Он рычал, вставал на задние лапы, царапал борт. Мать наблюдала за этим с почтительного расстояния, нервничала и была явно недовольна и нами, и своим чадом.

А её парень бегал вдоль борта и продолжал собирать восторженные возгласы, охи, ахи и щелчки фотоаппаратов. Я думаю, как минимум треть отснятого материала будет у всех с изображением этого медвежонка.

Самое смешное – это стремительные миграции людей вдоль борта вслед за перемещающимся по льдине медвежонком. Это было очень забавно, в этот момент люди на борту чем-то напоминали мечущихся по клетке животных в зоопарке. Медведь же был свободен и в своей стихии. Жаль, нельзя было снять нас на видеокамеру с его точки зрения. Вскоре капитан дал небольшой ход, и медвежонок даже бросился в воду и поплыл за нами. Благо поплыл недалеко и неблизко от винтов. Потом он вернулся на лёд и ушёл вслед за матерью в сторону берега.

Сейчас мы едва ощутимо ползём вдоль льдов и не знаем, каким образом наших учёных и их оборудование отправят на берег, но объявили ужин, и поэтому как минимум час можно об этом не думать…

Никак не удаётся отправить предыдущее письмо: все средства спутниковой связи задействованы на высадке научной экспедиции. В данный момент высадка практически завершена. «Профессор Молчанов» смог найти брешь в ледовой кромке и подошёл метров на 150 к берегу. Мелких и крупных льдин очень много, но всё же было принято решение высаживаться на берег зодиаком. Погода испортилась, опустилась низкая облачность, сильно похолодало, полетела морось.

Экспедиция и экипаж в огромные сетки загрузили оборудование и лебёдкой опустили эти сетки в крошечный и утлый по сравнению с большими льдинами катерок, который сделал несколько ходок от корабля к острову. Все мы, остающиеся на борту, попрощались с нашими учёными, которые уже во время прощания, судя по всему, мысленно были уже не с нами, а там, в своих делах.

Орнитолог Мария перед самой отправкой взяла у меня автограф для сына ко дню рождения. Я что-то написал, спросил, сколько ему лет, она сказала, что исполняется 26. Я попросил передать ему привет, а она сказала, что с удовольствием привет передаст, когда сможет позвонить ему в сентябре. Вот такая жизнь…

Наше путешествие сейчас проходит по своей самой северной точке. До полюса остаётся около тысячи километров, многие покорители Севера в своё время не смогли дойти даже до того места, где мы сейчас находимся.

Но их, конечно же, тянул полюс – как тех, кто остался сейчас на берегу, тянут белые чайки, про которых так мало известно науке, тянут неизученные ландшафты островов Земли Франца-Иосифа, тянет ледовый покров этого архипелага.

Грустно далось расставание. Лично мне здорово взгрустнулось…

Не хочу сказать, что мы так сдружились за эти дни, что стали одним сплочённым экипажем, что съели пуд соли и пережили шторма. Причину грусти я вижу в другом. Я же понимаю, что больше никогда здесь, откуда в данный момент пишу, здесь, у кромки льдов острова Земли Александры, не окажусь. У меня не будет на это никакой причины, никакого серьёзного повода, не случится оказии. Или потянет в какие-то другие места – для меня притягательных мест много. А люди, которых мы сегодня оставили на острове, люди, которые проведут здесь, на архипелаге, многие недели и месяцы… Для этих людей многих мест нет. Я же вижу, что их не волнует существование на Земле Австралии или Африки, Турции или Италии. Мне любопытно посмотреть на панду или на кенгуру. Я хотел бы оказаться в джунглях, кишащих попугаями и обезьянами. Я наблюдатель. В смысле флоры, фауны, географии и геологии я просто человек с записной книжкой и иногда с фотоаппаратом. А эти люди внятно и давно уже без всяких сомнений связали свою жизнь с полярными птицами, моржами, следами пропавших полярных экспедиций, с мхами и лишайниками. И по ним видно, что они проживают очень содержательную жизнь. У них есть большая непреходящая любовь к Арктике, и, хотя любовь их безответна, это всё же любовь. Такие люди достойны восхищения, почтения, а иногда и зависти.

Сейчас вечер, 23.40 по московскому времени. Заканчивается 25 июля. О вчерашнем дне расскажу завтра. Вчерашний день – один из самых длинных дней в моей жизни.

Забавно, весной или осенью во время затяжных рабочих недель я часто теряю дни. Бывает, что в пятницу не могу вспомнить среду. Какое-нибудь событие вторника помню, то, что вчера был четверг, знаю, а среду вспомнить не могу. Не за что зацепиться воспоминаниями. Пролетела среда незаметно, и не то что ничего не случилось, но даже ничего существенного не было пережито. А иногда бывает, что по всем ощущениям пора пообедать, а на самом деле уже и ужинать поздно. Такие бывают незаметные дни. Но случаются в жизни… Именно случаются!..

Случаются длинные дни, когда по причине интенсивности событий, а главное – яркости и мощи переживаний, которые идут чередой одно сильнее другого, кажется, что утро было очень давно, или даже кажется, что оно было вчера. Вот таким было для нас 24 июля – день нашей встречи и знакомства с Землей Франца-Иосифа.

Скажу просто: Земля Франца-Иосифа – это чудо. Не одно из многочисленных приятных и радостных чудес, которых в мире много, а такое большое, значительное, непростое и даже суровое, но настоящее чудо. Мы вчера посмотрели всего несколько островов, совершили несколько высадок, и ясно, что только едва прикоснулись, одним глазком увидели самый краешек огромного и удивительного феномена под названием архипелаг Земля Франца-Иосифа. Но после того, что мы видели вчера, никогда больше люди, болеющие Арктикой, все эти полярные учёные, полярные лётчики, местные моряки, метеорологи, которые жить не могут без Севера и для которых Земля Франца-Иосифа является жемчужиной Арктики, – никогда больше они не будут казаться мне чудаками, которые любят что-то холодное, странное и некрасивое.

Вчера я многократно убедился, что Арктика прекрасна.

Хорошо, что у меня нет с собой фотоаппарата. Кое-что снимаю на телефон. Я специально не взял с собой хорошую камеру – и правильно сделал. Никакая оптика, никакая самая лучшая аппаратура не сможет передать то, что видит здесь глаз, то, что слышит ухо, и то, что удается вдохнуть. Все фотографии Арктики, которые я видел прежде и которые вижу здесь у тех, кто беспрерывно снимает, – это только иллюстрации, а точнее, памятки для фотографирующего, чтобы было что пересмотреть спустя какое-то время. Я представляю, с какими трудностями столкнутся вернувшиеся из нашего путешествия люди, когда будут показывать свои фотографии друзьям, коллегам и ждать того восторга, какой испытывали сами, когда снимали и видели то, что вчера нам предъявила Арктика.

Я тоже в своих рассказах буду краток, потому что понимаю, что мои словесные возможности ничтожно малы для того, чтобы описать увиденное. Но хотя бы заинтриговать попытаюсь.

Осталось всего десять минут от уходящих суток 25 июля. Наш корабль дал свой хриплый и чуть простуженный гудок, теряя из виду Землю Александры. В каюте, где я сейчас диктую это письмо, тепло, за иллюминатором тяжёлое северное небо. Периодически слышен и чувствуется скрежет. Это «Профессор Молчанов» расталкивает льды.

Русская Арктика. День девятый

26 июля, 14.35 по московскому времени. Идём со скоростью узлов десять. Штиль, но качает довольно прилично. Волны плавные, но не маленькие. Очень плотный туман. Видно метров 40–50 от борта. На борту тишина, все сонные. Свободные от корабельных работ и те, кого не сломил послеобеденный сон, смотрят фильм Данелия «Кин-дза-дза!». Вот закончу это письмо и присоединюсь к просмотру… Обратный путь всегда таков. Особенно когда понимаешь, что этот путь не близкий и ускорить его невозможно.

А позавчера на борту царили совершенно другие настроения. Позавчера был очень ранний подъём. В 6 утра все, кто был в силах, и те, кто был обязан, поднялись и стали готовиться к высадке на остров Хейса. Там находится научная станция и самое северное российское почтовое отделение. На этой станции сейчас работает четыре человека, точнее, до нашего прихода на ней работали четыре человека, теперь их пять. Мы оставили на острове Ваню. Ваня – сотрудник национального парка, и его оставили там для мониторинга. Хоть убейте, не пойму, что это значит в здешних условиях.

Люди, которые живут и работают на этой станции, не видели других людей четыре или пять месяцев. Для них у нас на борту был увесистый и объёмный груз – в основном продукты. Я поинтересовался, что же они едят. Мне сказали, что по большей части это консервы и что-то сушёное. То, что мы привезли, для них было скорее радостью и лакомством: свежая картошечка, немного моркови, соки в пакетах, несколько упаковок газированной минеральной воды, молоко, сладкие йогурты, кексы и пирожные в упаковках, немного фруктов. Всё это напоминало этакий груз для праздника в детском саду. Ещё со станции особо просили привезти ржаного хлеба. Лично мне доверили доставить нашим полярникам пластмассовое ведро с квашеной капустой. Я очень ответственно отнёсся к этому заданию.

Я ожидал, что, когда мы будем высаживаться, нас будут радостно встречать истосковавшиеся по общению и свежим лицам люди. Мне почему-то казалось, что они там, на станции, с вечера вышли к берегу и ждут нашего прихода, нетерпеливо вглядываясь в горизонт. Но на берегу нас никто не ждал.

Когда-то на острове Хейса находилась не просто большая, а огромная станция. Здесь до середины девяностых годов работала обсерватория и было много других научных лабораторий. Станция в лучшие времена могла принять и разместить до 250 человек. И даже на зимовку здесь оставалось более сотни. Когда-то это был почти городок с улицей, фонарями, центром и окраиной. Удивительно и красиво место, на котором люди разместили станцию. Буквально метрах в ста от морского берега находится большое и почти идеально круглое озеро. По той причине, что на станции в основном работали люди, связанные с космосом, то есть работники обсерватории, озеро, которое очень похоже на некий лунный кратер, назвали Космическим. Такую большую станцию разместили здесь именно из-за этого озера. Как ни удивительно звучит, но среди постоянных снегов и льда проблема пресной воды и её стабильное наличие является довольно редким делом. Да это и понятно. Маленькие озерца перемерзают, а попробуй-ка нарубить льда или накрошить айсберг на сто человек. Так что возле этого удивительного озера построили большой лагерь и, конечно же, превратили красивейшее место в чудовищный и на многие сотни метров вокруг жилья обезображенный пейзаж. Зрелище просто кошмарное!

Высаживались мы в сильном тумане, и сначала на берегу удалось разглядеть только большое безобразное здание котельной, а потом из белой пелены стали проступать отчаянно некрасивые деревянные строения некогда жилых домиков. Домики эти с одной стороны были почти до окон засыпаны тяжёлым прошлогодним снегом. На проталинах стояли лужи и блестела чёрная жидкая грязь. Именно грязь! Мокрую девственную землю грязью назвать язык не повернётся, но здесь это была грязь, потому что на ней были видны следы колёс машин, которые проехали тут больше десяти лет назад, и свежая колея от трактора, который, как выяснилось, есть на станции и ещё способен двигаться. Без этих следов на проталинах была бы просто земля. А тут после корабельной чистоты, чистой морской воды и привычного глазу голубоватого льда, не хотелось ступать в грязь, которую намесила техника. От этой техники не то что след простыл, след-то как раз не простыл, следы как раз остались… Только техника сгнила, в труху превратились колёса, которые проехали по здешней земле, но раны, оставленные этими колёсами, до сих пор не заживают и создают ощущение грязи, то есть чего-то отталкивающего, неприятного…

Именно эти следы, эта грязь особенно наглядно и убедительно продемонстрировали мне, как нежна и хрупка Арктика. Я, конечно, ещё в школе слышал от учителя географии о том, что, если проехать по тундре на вездеходе, след не зарастёт многие десятки лет. Вот я и увидел такие следы. Это ужас. Когда-то человек жил и работал в Арктике с размахом.

Туман слегка рассеивался, и мы увидели захламлённую и искорёженную взлётную полосу, частью хлама был стоявший хвостом вверх большой самолёт. А ещё – трактора, ящики, трубы и, конечно, как везде в Арктике, ржавые бочки, в немыслимом количестве. Напоминанием о жизни, которая не окончательно погибла и ещё теплится в этих руинах, был доносившийся издалека собачий лай. Приятно услышать собаку в безлюдных местах. Всё-таки собака – это всегда дом, защита и надежда.

Но нас никто не встречал. Мы долго шли по давно не хоженному снегу между давно брошенными домиками, шли на звуки собачьего лая и гудение дизельного двигателя. В конце концов на снегу появились следы, собачьи и человечьи. Мы увидели новую сферическую антенну, точно такую, какие стоят на кораблях, увидели небольшой явно действующий трактор и длинное одноэтажное модульное строение, состоящее как бы из кубиков. Возле крыльца громоздились горы оледеневшего грязного снега. Эта грязь оказалась чайной заваркой, которую местные обитатели выплёскивали многие месяцы просто с порога. Далеко не ходили.

На пороге нас тоже никто не встречал. Возле двери на станцию, а это была именно станция, мы увидели синюю табличку: «Отделение почтовой связи. Время работы: вторник, среда, четверг, пятница. С 10.00 до 11.00». Мы посмотрели на часы и поняли, что пришли рано.

Мы долго стучались, и нам наконец открыли. На пороге стоял заспанный, нечёсаный человек, у которого даже усы были какие-то неприбранные. Не могу сказать, что он обрадовался. Руководитель нашей экспедиции о чём-то с ним тихонечко поговорил, и он предложил нам войти, предварительно вытерев ноги. Только обо что их вытереть, не сказал.

Я с большим волнением зашёл в настоящую научную полярную станцию. Внутри было очень тепло. Воздух был спёртый, давно не проветренный. Сильно пахло дизельным топливом, и громко гудел работающий генератор. В прихожей стояли бочки, ящики, давно не чищенные кастрюли. Мы прошли дальше, и нам предложили войти в кают-компанию. Так встретивший нас человек назвал довольно просторное и светлое помещение, в которое я не сразу решился шагнуть, потому что там было чисто. Точнее, там было чисто относительно прихожей, крыльца и всего того кошмара, которым теперь является некогда большая научная станция.

Мне в этой кают-компании всё было интересно. Перед входом, у стены, стояла старенькая двухконфорочная плитка, недавно мытая, но залитая каким-то варевом… На плитке – старый эмалированный чайник и большая кастрюля на малом огне, до краёв наполненная чем-то булькающим. Я понюхал. Холодец. У противоположной от плиты стенки стоял стол, усыпанный мукой. Ещё на нём стояла маленькая хлебопечка. В помещении приятно пахло хлебом. Уловив мой взгляд, встретивший нас человек сказал: «Хлеб печём… А что делать». Тут я вспомнил, что у меня в руке ведро с капустой, которое я всё время перекладывал из руки в руку, потому что тонкая ручка резала ладонь. Ничего не говоря, я протянул ведро начальнику станции – а это был именно он – принесённый с корабля гостинец. Сквозь полупрозрачные стенки ведра было видно содержимое. В этот момент встретивший нас человек в первый раз искренне и радостно улыбнулся и сказал: «Вот это дело!» Он быстро забрал у меня из рук капусту и куда-то унёс. Видно было, что он по-настоящему рад.

В кают-компании было два окна. У дальней от дверей стенки стояли книжные полки и малюсенький телевизор. По телевизору шли новости. Какая-то журналистка поздравляла актрису Ирину Мирошниченко с юбилеем. По стенам висели старые чёрно-белые фотографии. На одной – белый медведь, на другой – какой-то строгий человек в кителе 50-х годов и со звездой Героя Советского Союза на груди. И ещё висела икона. Но не в углу, а посреди стены. На полке рядом с книгами стояла маленькая пластмассовая новогодняя ёлочка, украшенная гирляндой и парой игрушек. У стены я увидел диван и несколько старых барабанов от большой ударной установки. Барабаны были очень старые, судя по ржавым креплениям, на них никто не играл лет десять. Видимо, мужикам жалко было их выбросить, вещь-то хорошая.

На книжных полках в два ряда стояли книги и толстые журналы, почти все зачитанные. Целая полка книг из серии «Жизнь замечательных людей»: «Денис Давыдов», «Федотов», «Рублёв», «Спиноза», «Пограничники», «Эдгар По»… Самая толстая и нечитанная книга – «Гёте». Порадовала меня на полярной станции почти замусоленная книжка «Гомер. Одиссея». На столике возле дивана лежал толстый журнал «Поэзия», выпуск 13-й за 1974 год. На подоконнике стоял горшок с каким-то растением, что-то вьющееся. А за окном туман.

На станции мы попросили бумагу и поставили себе на листочках печати самого северного российского почтового отделения. Хотелось послать письмо, точнее – отправить открытки многим друзьям… Представляете, получить открытку с Земли Франца-Иосифа! Я даже сам себе послал бы такую открытку. Интересно, когда бы она дошла. Следующее судно сюда зайдет месяца через три. А ещё забавнее было бы отправить эту открытку и самому её отнести на наш корабль, чтобы потом она дошла до Архангельска и уже оттуда дальше. Но никаких открыток на почте не оказалось и марок тоже. Да и почтовым обязанностям, по-моему, местные сотрудники не обучены. Начальник станции сказал очень просто: «А оно тебе надо?» – и я устыдился своих явно туристических желаний.

Вернулся я на корабль со странным впечатлением. Все мои представления о том, как устроена и как работает полярная станция, как живут полярники и какие они сами, не имели ничего мало-мальски общего с тем, что я увидел на самом деле. Но я не был разочарован. Меня тронуло то, что я увидел. Мне понравились собаки, которые там живут. Здоровенный и очень старый кобель был нам очень рад. Ходил, улыбался, мотал хвостом, поджимал уши от радости. Хромой и весь покусанный. Я спросил, не медведь ли его покусал, мне сказали, что с медведем он встречался не раз, но здесь два кобеля, причем они родные братья, и одна сука. У суки течка, вот братья и дерутся смертным боем. Второй кобель помладше и посильнее, его даже заперли в сарай. Это он покусал старшего брата. Суку нам хотели показать, но она упиралась и категорически не хотела с нами знакомиться. Сука! Ваня, который остался на станции на долгие месяцы, растерянно улыбался, и по нему было видно, что он тоже не совсем так представлял себе место, в котором ему предстоит провести так много времени.

Вернувшись на борт, я стал просматривать в телефоне фотографии, которые сделал на острове Хейса, сидел и тихо посмеивался. Я навсегда расстался с прекрасными представлениями о полярных станциях и полярниках. Исчезли бородатые мужики в песцовых шапках и унтах, исчезли из моих представлений маленькие уютные домики, вокруг которых завывает пурга, а в небе висит северное сияние. Место этих фантазий заняли конкретные и реальные картины странного и непонятного мне бытия реальной станции далекого Заполярья.

Мы отошли от острова, и он быстро скрылся в тумане. Едва он скрылся, как прямо по курсу туман зазолотился солнечным светом, и вскоре мы вырвались из его пелены. Море в один миг стало ярко-синим, небо – отчаянно голубым, и нам открылся вид на остров Чампа. Ни в одном голливудском фильме я не видел таких ярких красок и такой красоты. После абсолютно чёрно-белой картинки на нас обрушились все возможные оттенки синего и голубого. А на скалистых берегах острова Чампа склоны зеленели изумрудным цветом. Я так давно не видел зеленого, что сначала даже этому не поверил. Но о чудесном острове Чампа, а он, уж поверьте, чудесен не только зеленью на склонах, я расскажу позже.

Русская Арктика. День десятый

Остров Чампа! Как его описать? Я понимаю, что это невозможно, но главное – не знаю, с чего начать.

Перед высадкой на Чампе нам сказали, что в том месте, которое мы посетим, есть странное, удивительное и совершенно не изученное явление. Там находятся так называемые сферолиты, которые нигде больше в мире не встречаются. Кто-то из учёных сказал, что подобные сферолиты находили где-то в Австралии, но они там были меньшего размера и не столь многочисленны. Нас много раз предупредили и убедительно попросили: когда будем покидать остров, сферолиты с собой не уносить. А во время пребывания лучше их не трогать, не перемещать, а большие сферолиты не пробовать на прочность.

Что такое сферолиты? Это шары. Шары идеальной формы. Круглые камни… Хотя это не камни. Просто другого слова не знаю. Сферолиты состоят из песка, как бы очень плотно склеенного или спрессованного, но не спаянного… – тоже не знаю как сказать. Да что я могу сказать, если и учёные не знают?!

Эти круглые штуки точно не вулканического происхождения, потому что в противном случае они были бы именно спаяны. А ещё в некоторых сферолитах учёные обнаружили зубы древнейших акул. У нас на борту даже случилась небольшая дискуссия между геологами, у которых были разные и весьма убедительные версии происхождения сферолитов. Но, если есть несколько убедительных версий, значит, вопрос пока не изучен.

Сферолиты были задокументированы недавно, всего в 2001 году. Они, конечно же, были обнаружены ещё прежними экспедициями, но до 2001 года не описывались и не изучались. А обнаружить и увидеть их можно, только когда они не под снегом, то есть всего несколько месяцев в году. Из-за этих шаров остров Чампа является вожделенным местом, чуть ли не Меккой для тех туристов, которые рвутся в Арктику, и пока это место не стало особо охраняемым объектом, много сферолитов порастащили. Большие увозили при помощи вертолетов. Теперь при высадках туристов представители национального парка следят, чтобы никто эти удивительные шары и шарики не воровал. Но они такие здоровские, что я боюсь – многие из тех немногих, кому посчастливилось оказаться на острове Чампа, тайком засунули в карман шарик-другой.

Мне интересно, что почувствовал или подумал человек, который увидел эти шары первым. Это зрелище как космическое, так и мистическое одновременно. Представьте себе в абсолютно безлюдном месте, где никогда не жил и не трудился человек, где нет никаких следов человеческого присутствия, вы вдруг видите большие, со стороны кажущиеся каменными шары. Шары идеальной формы. Большие – это ещё слабо сказано! Первый шар мы увидели ещё с борта корабля, просто подходя к острову. До него было не менее трех – трех с половиной километров. То есть представьте себе остров, пологий склон и совсем небольшую проталину темных земли и камней. Слева сползает в море ледник, справа – скала, отделённая от проталины толстым снежным покровом. Нормальный летний арктический пейзаж… И тут на приличной высоте над морем на проталине вы замечаете какой-то предмет, берёте бинокль, некоторое время присматриваетесь, наводите резкость – и вдруг видите шар! Сначала не верите своим глазам, присматриваетесь ещё… И убеждаетесь, что это действительно шар. А потом до вас доходит, каковы приблизительно размеры этого шара.

Если бы меня не предупредили и не рассказали об этом странном явлении, ничего, кроме присутствия инопланетян или гигантских яиц, в голову бы не пришло.

Когда мы высадились на берег, все зашагали вверх, к этому большому шару. Погода была чудесная. Солнце, ни ветерка. Мы расстегнули теплые куртки. Вода в проливе была зеркально гладкой, даже без мелкой ряби. Вокруг, впереди и вдали, громоздились скалистые берега других островов, островков и просто скал. На горе, что справа от небольшой долины и проталины, высилась скала, а на ней – птичий базар. Под птичьим базаром склон весь изумрудно-зеленый: за многие века жизнедеятельность птиц создала такую плодородную почву, что там даже может расти трава и цветы. Над скалой кружился беспрерывный и очень громкий птичий хоровод, а на выступах скалы рядами сидели птицы, в основном кайры, которые в сидячем положении ещё больше похожи на крошечных пингвинов… Но на всю эту красоту мы не смотрели. Огромный шар, замеченный нами ещё с корабля, притягивал всех.

А по дороге к самому большому шару лежат меньшие, но всё равно огромные. Они словно тянутся к самому большому по возрастающей. Вот один диаметром около метра. Вот чуть побольше, вот ещё больше… Вот диаметром более полутора метров, точнее, примерно моего роста… И вот тот, самый большой, – около трех метров в диаметре. Круглый, шершавый, фантастический. С одной стороны он отколот и утратил свою безупречность. Виктор Боярский говорил, что десять лет назад он стоял ещё целехонький. Скол шара такой удивительной формы, что при определенном ракурсе кажется гигантским черепом, например, живой головы из «Руслана и Людмилы».

Что бы ни говорили геологи, для меня это чудо, и всё тут. Какие бы гипотезы происхождения этих шаров они ни выдвигали, у меня возникает вопрос: почему шары возникли только здесь и больше их нигде нет? Если некий процесс привёл к формированию сферолитов, почему такие же процессы не происходили в других местах? Песка во всем мире полно. Что же ему мешает склеиться в такую форму в других частях мира или на других островах архипелага Земля Франца-Иосифа?

Мы разбрелись по разным местам, рассматривая диковинные камни. В районе большого шара малых сферолитов совсем не осталось, их растащили в бесконтрольные времена, развезли по музеям и коллекциям. Но на близлежащих крутых склонах их целые россыпи. Как странно! Целые россыпи маленьких шариков. Какие-то – размером с бусинку, какие-то – сантиметр-полтора в диаметре. Встречаются и, как бы это сказать, сросшиеся сферолиты, состоящие из двух, а то и трёх слипшихся шаров. Одни песчаные камни напоминают диковинные фигуры, другие – фаллические изваяния. Что это? Почему эти чудеса случились здесь и в единственном экземпляре? Почему на соседних островах этого нет? Почему и на острове эти дивные предметы представлены в таком многообразии форм и количестве лишь на одном склоне? Этого никто не знает.

Нам повезло с погодой. Даже не верилось, что всего пару часов назад, высаживаясь на острове Хейса в сплошном тумане, мы видели ужасные руины научного городка.

Я посидел на скале. Виктор Боярский показал мне своё любимое место, откуда он любит созерцать пролив в случае хорошей погоды, когда бывает на Чампе. Туман, в котором мы бродили по острову Хейса, развеялся и над недавно посещённой нами станцией. Её хорошо было видно в мощный бинокль со скалы, на которую я забрался. Были видны антенна и несколько строений. Даже не верилось, что чудо, в котором мы находились теперь, располагается так близко от кошмара, оставленного человеческим присутствием в Арктике. Здесь же, на Чампе, было чудо совсем другого рода и происхождения.

А потом к месту нашей высадки и стоянки нашего судна подошёл ледокол «Капитан Драницын», похожий на плавучий многоэтажный дом на чёрной подставке корабельного корпуса. По сравнению с нашим «Профессором Молчановым» он казался огромным. Ледокол привёз к шарам группу австрийских туристов. Хорошо, что мы их опередили, нам не хотелось делить с ними наши шары. А мы их уже ощущали нашими! Также мы чувствовали, что имеем на них больше прав, чем какие-то австрийцы, поскольку, хоть сферолиты и необъяснимые фантастические объекты, находятся-то они на российской территории.

Нам повезло ещё и потому, что, как только ледокол стал спускать на воду катера для доставки австрийцев на берег, из-за скалы с птичьим базаром вдруг пошла стена плотного тумана. Я такого никогда в жизни не видел. Туман был плотным, как облако, и надвигался стремительно, так что красот гор и склонов острова Чампа австрийцам увидеть не довелось.

А мы возвращались на свой борт счастливые, переполненные каким-то мистическим чувством прикосновения к необъяснимому. Мы отходили от Чампы, как бы позволив австрийцам немножко полюбоваться нашими чудесами после нас. Откуда-то появилась даже гордость за то, что у нас есть такая сказочная Арктика, а у австрийцев нет. У них есть Альпы, но Альпы по сравнению с тем, что мы видели, казались чем-то банальным и легкодоступным. А как ещё понять то, что австрийцы от своих Альп за большие деньги так и лезут в нашу Арктику? А вместе с ними немцы, французы, англичане и т. д.

Земля Франца-Иосифа – настоящее, неподдельное чудо высочайшей пробы. Чудо, состоящее из фантастической красоты проливов, бухт и по одной версии – из 191-го, а по другой – из 199 островов.

Когда все вернулись на борт, «Молчанов» поднял якорь, и мы двинулись вдоль стены ледника. Вскоре туман остался позади, и мы долго ещё наблюдали с борта ледяную стену, во многих местах неестественно голубого цвета, и водопады, стекавшие с поверхности ледника. Ледник зависал над водой, видны были огромные трещины, которые в наше отсутствие сорвутся, превратившись в айсберги, уронят огромные глыбы льда в тёмно-синие и гладкие воды пролива. Мощное, я вам скажу, зрелище!

Но остров Чампа был не последней точкой высадки. В тот же день нас ждали бухта Тихая и остров Гукера. В Тихой мы должны были посетить легендарную станцию, которую в 1913 году основал Седов, которую строили и развивали знаменитые полярники, а в тридцатые годы ею руководил легендарный Папанин.

Теперь мы движемся в сторону Архангельска. Мы возвращаемся. Вчера весь день и всю ночь, которые ничем не отличались друг от друга, шли в сплошном тумане. Казалось, мы идём в туннеле, такой плотной была пелена по сторонам и сверху.

Вчера вечером читал для всех желающих текст будущего спектакля «Прощание с бумагой». А что ещё было делать на идущем в тумане корабле? Взял его с собой для доработки. В первый раз прочёл людям текст целиком. Приятно было сделать это на борту идущего в высоких широтах судна. Несмотря на сильную качку, все дослушали до конца, потом задавали вопросы. Потом долго-долго, почти до утра, не могли разойтись. Я был тихо счастлив.

Послезавтра День Военно-морского флота. Отмечу его в море. А 30 июля наша экспедиция закончится.

Как только мы достигли самой верхней точки экспедиции, высадили учёных и легли на обратный курс, захотелось поскорее к родным, то есть балтийским, берегам – в Калининград, домой.

Сейчас 20 часов 55 минут по московскому времени, идём довольно быстро. «Профессор Молчанов» и его команда тоже хотят домой. Качает нас ощутимо, баллов пять точно. Над нами тяжёлые, можно сказать, тяжеленные тучи, состоящие из всех оттенков серого, сквозь которые иногда ненадолго проглядывает солнышко.

Русская Арктика. Одиннадцатый день

Обидно, что позавчера запись не дошла до Большой земли. Мы отправляли её несколько раз, но, увы, она в положенное время в дневник не попала. Дело в том, что интернет у нас на борту совсем медленный, работает посредством спутниковой связи и одно текстовое сообщение может уходить в течение получаса. К тому же мы на борту остаёмся в неведении, ушла запись или нет, а главное – достигла ли она адресата и если да, то в какое время. Всё-таки пока коммуникации в Заполярье не совершенны.

Море, которое одиннадцать дней назад швыряло нас из стороны в сторону, сейчас спокойно. Довольно солнечно. Столбик термометра стабильно ползёт вверх. Мы возвращаемся. И есть ощущение, что мы спускаемся с некой высокой горы вниз. Спускаемся, и становится теплее. Вершины мы не достигли, полюс остался на тысячу километров выше той точки, до которой добрались.

Уже никто с борта не всматривается в морскую даль, надеясь рассмотреть дельфина или кита. А когда мы шли по Белому морю, уходя к северу, все только и делали, что взбудораженно всматривались в волны и держали наготове фотоаппараты.

Сегодня, можно сказать, самый скучный день похода. Завтра все начнут собирать вещи, укладываться – а сегодня скука на уровне тоски. Это нормально для морского путешествия, которое подходит к концу. Уже никто не хочет есть, но все едят, никто не хочет спать, но спят… Никогда время не тянется так, как на обратном пути. А морской обратный путь тягуч вдвойне.

Всё не могу закончить рассказ о прекрасном дне 24 июля. Этот день был кульминацией нашей экспедиции. После острова Чампа, где мы насладились зрелищем таинственных сферолитов, криками птиц на птичьем базаре и видом грозной стены сползающего в море ледника, наш курс лег в сторону острова Гукера, в бухту Тихую. После ошеломляющих впечатлений, полученных на острове Чампа, я перекусил и просто рухнул в койку. Предварительно я наглухо зашторил иллюминатор, так что в каюте была полная темнота. Сколько проспал, не помню, но разбудило меня объявление по громкой связи. Я быстренько ополоснулся, оделся и поднялся на верхнюю палубу, чтобы оглядеться вокруг.

Когда вышел на правый борт, я буквально замер с приоткрытым ртом. Я не увидел неба и моря. Я увидел огромную скалу, которая занимала весь вид и мимо которой медленно-медленно полз наш корабль. А ещё я совершенно оглох от птичьего шума. Это «Профессор Молчанов» шёл совсем малым ходом, почти вплотную к скале Рубини. Но то, что это скала Рубини, я узнал чуть позже.

Скала Рубини – это нечто удивительное. Она, как и сферолиты острова Чампа, тоже кажется чем-то рукотворным, шедевром непостижимо гениальной архитектурной идеи, по сравнению с которой шедевры Гауди – просто банальность. Эта скала тоже существует в единственном числе, и ничего похожего на архипелаге больше нет. Есть ли что-то подобное в мире, я не знаю…

Скала Рубини совершенно отвесная и состоит из так называемых базальтовых труб, то есть как бы из огромных, почти чёрных каменных макаронин. Но не полых… В каких-то пучках эти трубы меньшего сечения, в каких-то – большего. Они переплетаются между собой. Где-то линии базальтовых труб идут строго вертикально, где-то – под причудливыми углами. Эта скала больше всего похожа на огромный, непостижимо гигантский орга н, который беспрерывно звучит хором птичьих голосов. Орга н, состоящий из бессчётного числа окаменелых труб. У кромки воды видны срезы этих труб, и они чем-то напоминают великанские пчелиные соты.

Птицы сидят на всей поверхности этого странного каменного сооружения. Они сидят рядами на только им видимых маленьких уступах, а в воздухе происходит постоянная многоголосая карусель. Кажется, что птицы кружат возле скалы, на самом деле одни от неё улетают, а другие в то же самое время возвращаются, и это кружение – только кажущееся. Удивительно, но каждая птица возвращается строго на своё место. Птицы не рыщут возле скалы в поисках свободного местечка, а подлетают уверенно и, очевидно, знают, куда летят. Это представляется невероятным в такой воздушной толчее. И как они могут помнить своё место в этом многоэтажном птичьем общежитии?!

Представляете, спать-спать в темноте, в глубине корабля и каюты, а потом выйти на свет божий и увидеть такое совсем близко, да ещё оглохнуть от крика 50–70 тысяч птиц (приблизительно такое их количество учёные предполагают на этой скале). А ещё представьте себе яркое солнце, внизу совершенно зелёную неподвижную воду и большое количество айсбергов самых причудливых и неожиданных форм. Белых, голубоватых, ярко-голубых, с коричневыми прожилками унесённой с берега почвы, маленьких, средних, огромных – всяких.

Мы прошли вдоль скалы… Все притихли в изумлении. Наш корабль сделал плавный разворот, и мы смогли обозреть бухту Тихую. Так её назвал кто-то из легендарных полярников, возможно, Седов, я точно не помню: за долгое время, которое кто-то из них пробыл на берегах этой бухты, здесь ни разу не было не только шторма, но даже серьёзного волнения. А бухта прекрасна!

Представьте себе с правой стороны скалу Рубини, над которой постоянно вьются птицы и слышен их гул. От скалы бухта уходит затяжной подковообразной дугой. В глубине подковы – ледяной берег, который подымается полого вверх и венчается плавным ледяным куполом, который кто-то когда-то назвал куполом Чюрлёниса: кому-то он напомнил живопись этого литовского классика. А противоположную от скалы часть подковы венчает красивый мыс, на котором мы увидели тянущиеся строго вдоль береговой линии деревянные постройки. После ужасных руин на Новой Земле и острове Хейса эти строения показались даже красивыми.

Как много зависит от человека и от уровня его личности! Станция в бухте Тихой – это арктический Парфенон.

Видно, что её строили люди, не только любящие Арктику, но и её чувствующие и обладающие определённым вкусом. Строения, конечно, ничего особенного собой не представляют. Это деревянные одноэтажные домики, обшитые досками, которые от времени и всего комплекса местных условий, то есть стуж и ветров, снегов и дождей, стали ровного тёмно-серого цвета. Но эти домики построены как-то… Так, как надо! Ровно так, как мы себе представляем жильё человека в Заполярье. А ещё они очень правильно размещены и расставлены. Самолётный ангар, который стоит посреди станции и в самой середине полукруглого мыса, кажется одновременно архитектурным шедевром и чем-то из романов Жюля Верна. Остатки ветряка, то есть ветряной электростанции, похожей на огромный флюгер с гигантским пропеллером, тоже кажутся иллюстрацией к тем же романам.

Я не буду рассказывать историю станции. Всякий желающий может найти её в интернете или библиотеке. Здесь когда-то работал Папанин, эта станция связана с именами Седова и Шмидта. Я только хочу сказать о своём впечатлении…

Эта станция является убедительнейшим примером того, как человек может по-другому существовать в Арктике. Этот лагерь напоминает, что человек может быть благороден и оставить после себя такие же благородные следы. Станция работала с начала тридцатых годов и до середины девяностых. А впервые люди здесь остановились почти век тому назад. Но на ней нет руин, месива из ржавого металла, техники и строительных материалов. На станции Тихая нет израненной земли и обезображенного ландшафта. А ведь здесь когда-то садились самолеты, была маленькая узкоколейка, и корабли сюда приходили много чаще, чем теперь.

Надо отдать должное совсем молодым людям из национального парка «Русская Арктика», которые много потрудились, сделав большую уборку на территории станции. Они стараются законсервировать этот небольшой арктический архитектурный памятник, памятник простой и, кажется, единственно возможной здесь архитектуры.

На станции Тихая три могилы с крестами. Одной почти сто лет. Здесь похоронены люди, которые не смогли в своё время дожить до спасительной весны и, можно сказать, не дождались рассвета в полярной ночи. Но на этой же станции в своё время родились трое детей. Это единственные на свете люди, местом рождения которых указана Земля Франца-Иосифа.

У меня нет никакого объяснения, почему постройки тридцатых годов как были построены, так и стоят. Да, они покосились, да, крыши повело, внутри домиков рухнули и рассыпались печи. Но домики стоят, крыши не провалились, крылечки хоть и шатки, но по ним можно зайти в дома, полы не прогнили. На крылечках видны следы того, как когда-то, лет семьдесят назад, а то и больше, люди сдалбливали с этих ступеней лёд. А дома, котельные, гаражи, построенные много позже, с использованием кирпича и металла, на Новой Земле, которая всё-таки ощутимо южнее, потрескались, крыши их провалились, и стены многих уже просто рухнули…

Станция в бухте Тихой – не руины, не безобразный след человеческой деятельности. Совсем нет! В том, как она построена и устроена, есть даже что-то благородное по отношению к Арктике, которой целиком и полностью посвятили свои жизни те, кто эту станцию когда-то основал и строил. Её, конечно же, нужно сохранить и сберечь. К тому же на ней сохранился автограф Папанина. На бетонном основании одного из строений он собственноручно аккуратно вывел, видимо, палочкой на ещё не застывшем растворе: «Установлено на З. Ф. И., И. Д. Папаниным 4.08.1932». Бетон весь потрескался, но уже 80 лет он хранит эту надпись. Бетон не раскрошился, не превратился в пыль, и даже деревянная опалубка не сгнила. Как это объяснить?! Видимо, только уровнем человека, который это писал.

В бухте Тихой мы встретили две яхты: российскую – «Пётр I» и немецкую – «Luna». Они стояли борт о борт и были как игрушечные рядом с большими айсбергами. Эти яхты вышли из Архангельска на день раньше нас, попали в тот же шторм, что и мы. Даже страшно представить, как эти крохотные посудинки, а главное – люди перенесли семибалльное море. Странно смотрится маленькая одномачтовая яхта на фоне ледника. Ей гораздо больше подошёл бы фон греческих островов или склоны итальянского побережья… Видно, что шторм потрепал яхты и яхтсменов. Но на обеих лодках все были живы и здоровы. Надо отдать должное этим людям, они – настоящие моряки…

В Арктике есть что-то такое притягательное, что год за годом она находит своих людей, людей, которые в неё влюбляются и которые готовы на любом плавсредстве, а то и просто на лыжах, по льду забираться как можно выше, к максимально высоким широтам.

Эх! Сейчас 16.30 по московскому времени, 28 июля. Даже не верится, что где-то кто-то может изнывать от жары, что где-то есть теплый, по-настоящему прогретый июльским солнцем прибой. Не верится, что послезавтра мы увидим дома, машины, включим мобильные телефоны. Как там у Высоцкого: «В суету городов и в потоки машин возвращаемся мы, просто некуда деться».

Понял сегодня, что хочу выпить квасу. Холодного, сладковатого – из бочки на двух колесах. Интересно, чего хотят другие члены экспедиции? Кто-то, наверное, хочет посмотреть новости, кто-то – принять ванну. Про то, что все хотят поскорее обнять своих родных, даже говорить излишне.

Сегодня проснулся в 6 утра, послонялся по кораблю, поднялся на капитанский мостик, поболтал со стоящим на вахте старпомом. Многое вспоминается из юности, а завтра – День Военно-морского флота. Я понимаю, что привык к «Профессору Молчанову» и своей каюте. Будет грустно расставаться. Уже заранее грустно. Хотя впереди ещё полтора суток похода. Завтра напишу крайнее письмо с борта нашего корабля. Написать о чём знаю, что хочу ещё сказать. А потом, уже из дома, постараюсь подвести итог путешествия. Мой собственный, личный. За научные итоги я отвечать не могу, я их не понимаю.

Русская Арктика. Двенадцатый день

Идёт последний, или, как говорят, крайний, день нашего путешествия, экспедиции, похода… С вечера нам обещали на сегодня очень плохую погоду, ветер до 18–20 метров в секунду и шторм. Но ночью, которая сегодня была почти похожа на ночь, то есть какое-то время было даже почти темно, капитан ловко уклонился от шторма и укрылся за Кольским полуостровом, вдоль которого мы сейчас и идём по спокойному морю и при ярком солнце. На палубе тепло. Берег, который всё время виден, зелен и притягателен.

Уже сложно, почти невозможно себе представить, что мы вот так, с кажущейся сейчас лёгкостью (потому что сильный шторм и туманы уже не вспоминаются…) – вот так, с лёгкостью, сходили за восьмидесятую параллель!

Меньше ста лет назад это было вожделенной мечтой для многих исследователей. Люди, которые решались на такое путешествие, шли на смертельный риск, и ой как многим вернуться из высоких широт не удалось. А многие погибли, не достигнув восьмидесятой параллели. Мы побывали на Земле Франца-Иосифа, на самой северной российской земле, и вот возвращаемся. Что за это время произошло в наших городах? Думаю, немного. Повысился или понизился курс доллара, как-то изменились, думаю, незначительно, цены на нефть…

Знаю, что какое-то время не буду себя находить в домашней и городской обстановке. Не буду знать, как рассказать о том, что видел, потому что в двух словах не расскажешь, а большее количество слов в застольной беседе или при встрече с приятелем будет лишним и неуместным. Кому-нибудь покажу при случае фотографии, кто-то вежливо, изображая интерес, покачает головой и поцокает языком. Никому ничего не смогу по-настоящему передать из тех мощных впечатлений. Как смогу я кому-то что-то рассказать, если мне самому не верится, что я побывал там, где зимовали, жили, страдали, умирали и работали целые поколения знаменитых полярников. Я побывал совсем недалеко от того места, где попала в ледовый плен «Святая Анна» с экспедицией Брусилова на борту, та самая экспедиция, которую взял за основу Каверин в «Двух капитанах». Но если герой романа Каверина нашёл пропавшую экспедицию, то «Святая Анна» канула во льдах, и тайна её гибели так и остаётся тайной. Никаких следов, даже самых маленьких, нет и, наверное, уже не будет. А я там побывал. Мог ли я себе представить такое, когда в детстве смотрел фильм, имена и фамилии персонажей которого помню до сих пор?

Завтра к вечеру вернусь домой и в течение нескольких дней соберу оставшиеся недосказанными впечатления, которыми чувствую необходимость поделиться и которыми завершу свой арктический дневник. Есть несколько событий, которые ещё не описал, и несколько людей, о которых не успел рассказать. Хочу это сделать дома. Как бы ни было близко возвращение, как бы быстро ни теплел воздух, как бы ни ослабевало дыхание Арктики – мы ещё на борту, наше судно идёт, и путешествие не закончилось.

А сегодня День Военно-морского флота. С утра надел свежую белую рубашку, которую специально для этого и брал с собой. Вот, собственно, и весь праздник…

А на научной станции на острове Хейса, в кают-компании, висел список праздников, которые полярники, видимо, отмечают. Три листа формата А4, исписанные мелким почерком. Я подсчитал, получилось не менее десяти праздников в месяц. И все такие, которые невозможно не отметить. День пограничника, День рыбака, День спасателя, День геолога, День метеоролога, даже День библиотекаря… Один праздник был подчёркнут синим карандашом, я заинтересовался и прочитал: «День окончательного развала СССР». Что для полярников этот день? Возможно, они его отмечают, как грустный праздник окончания некой большой арктической жизни, день, после которого Арктика во многом затихла и обезлюдела. После этого дня образ полярника померк. Те, кто работал в Арктике, перестали быть героями в понимании новых поколений мальчишек…

Подслушал разговор там же, на острове Хейса. Разговор был о том, что в середине прошлого года на станции ещё был гидролог, но он пошёл по своим делам без ружья и без собаки и его съел медведь. Теперь тот, кто говорил, исполняет помимо прочих и обязанности съеденного. По этой причине он принял решение остаться ещё на зимовку потому, что ему идёт и двойная зарплата. Вот такие арктические будни и праздники.

Не знаю, что ещё сказать сегодня. Хочу потихонечку начать собирать вещи, чтобы освободить каюту. Вечером за ужином открою и разолью всем по капельке водку, что нашёл в Русской Гавани. В письме, которое прилагалось к бутылке, было чётко и ясно написано: «Выпейте за тех, кто в море». Надо успеть это сделать, чтобы этот тост относился и к нам.

Завтра ступим на архангельскую землю и разлетимся, разъедемся по домам, но ещё несколько дней всех будет покачивать. У всех на некоторое время появится та самая морская походочка. А ночью, в постели, покачивать будет сильнее. Но это быстро пройдет. Дня три – максимум четыре.

Сейчас 13.20 по московскому времени. Заканчиваю своё последнее письмо с борта «Профессора Молчанова», однако арктический дневник ещё не закончен. Продолжу его дома, в рабочем кабинете, как настоящий полярный путешественник, вспоминающий высокие широты. Две недели плавания не брился, чтобы вернуться домой этаким Хемингуэем.

1 августа

Продолжаю вести дневник экспедиции. Вчера был трудный день, потому что последний день экспедиции – всё ещё экспедиция. Рано утром прибыли в Архангельск, и нужно было покидать борт «Профессора Молчанова». А в Архангельске стояла жара, влажная, безветренная и пыльная.

Торжественной встречи не было. Нас никто толком не провожал, никто и не встречал. Наверное, для Архангельска это обычное дело. За кем-то из архангелогородских членов экспедиции родственники или друзья заехали на машинах. Мы коротко попрощались, и они разъехались. Экипаж был чем-то занят. На корабле всегда масса дел и занятий. Представители судовладельца ходили с какими-то бумажками, что-то подписывали. Экипаж с нами тоже простился коротко и быстро. Для них это обычное дело, скольких людей они принимали у себя на борту и так же прощались навсегда. Те, кому нужно было отправляться в Москву и Санкт-Петербург, погрузились в автобус и поехали в центр Архангельска, чтобы как-то убить время до авиарейса.

Теперь я понимаю – не в полной мере, но понимаю – ту потерянность, которую испытывают люди, возвращающиеся с гор или из арктико-антарктических экспедиций.

Когда несколько раз возвращался из Африки, я ничего подобного не испытывал. В Африке тоже было немного людей, и мы находились в удивительных и не виданных мной прежде условиях. Но суровыми, при всей экзотике и даже опасностях, те африканские места, которые мне довелось посетить, я назвать не могу. И в Африку я ездил всё-таки за радостью, за удовольствием и даже счастьем. Там я был туристом. А вчера я вернулся из экспедиции – это совсем другое. И хоть я не занимался научной деятельностью, да и не мог ею заниматься, не оставался на далёкой полярной станции, не провёл там зимовку, не был тем, кто обеспечивает в экспедиции безопасность людей во время высадок и исследований… Но всё же я в экспедиции работал. Я вёл её дневник. И значит, не просто так находился среди её членов.

По Архангельску я решил прогуляться, в то время как большинство остались пообедать. В жаркий день я в Архангельске ещё не бывал. Прошёлся по городу, по знакомым уже по прежним приездам местам. Шёл и понимал, что вижу всё совершенно не так, как видел раньше. И не я один так видел. Когда мы ехали по городу на автобусе, все, кто сидел у окон, рассматривали всё, будто видели город в первый раз. Мы рассматривали людей, читали вывески, удивлялись шортам, коротким юбкам и высоким каблукам. Все это было напрочь забыто во время экспедиции, хотя мы пробыли вне городского контекста каких-то тринадцать дней.

Мне кажется, я даже после службы так сильно не удивлялся городской жизни, так мне не бросалось в глаза всё её странное, нелепое устройство. Вся её неприглядность.

Особенно впечатляло то, что людей очень много, никто ни на кого не смотрит и не хочет смотреть. Не надо это людям. На борту во время экспедиции каждый человек был значим. Не все друг другу были симпатичны, не все были друг другу интересны. Были раздражения, неприятные разговоры, были люди, с которыми мы почти не разговаривали. Но все были значимы, ведь нас было немного. Каждый так или иначе имел своё место, значение и влияние. Здесь же люди просто шли по улице, и их было не счесть. Они появлялись в поле зрения и почти моментально из него исчезали.

Я прогулялся по пешеходной улице. В Архангельске есть пешеходная улица, на которой стоят характерные для северной архитектуры конца позапрошлого и начала прошлого веков дома. Дома скромные. Тем и хороши. Как мне сказали, их отчасти перевезли из других мест и тем самым создали некий ансамбль исторической улицы. Какие-то смотрятся получше, какие-то похуже. Но в целом все сделано плохо или, скажем, плоховато, и после прекрасных (особенно не тронутых человеком) арктических пейзажей это было остро видно, прямо бросалось в глаза. До экспедиции я этого так чётко не замечал. И понимаю, что, вернись я из Парижа или Вены, контраст был бы не столь сильным.

После ещё оставшейся в Арктике кристальной чистоты всё видно как через чистейшую и самую точную оптику.

Я увидел, что за то время, пока нас не было, во дворах и вдоль центральных улиц посрубали репьи. Их именно посрубали, а не скосили, потому что репьи были выше человеческого роста. Я не шучу и не преувеличиваю. Перед отъездом я даже фотографировался под репейниками, которые высились выше ёлок прямо возле исторических домов пешеходной улицы.

Вообще таких газонов и клумб, как в Архангельске, вы не увидите ни в одном областном центре страны. Я даже думаю, что какой-нибудь японец или англичанин может подумать, что эти клумбы создавал какой-нибудь известнейший норвежский или датский ландшафтный дизайнер. Так причудливо кочковаты и клочкасты архангельские клумбы даже на его главной пешеходной улице. Англичанин или японец не сможет поверить, что пыльные проплешины, сорняки и жалкие цветочки в центре города – не результат чьего-то необычного и продвинутого дизайнерского решения. Таких репейников японцы сроду не видали, англичанин же решит, что эти мощные, огромные растения – результат долгой и упорной селекции…

После арктических нежных мхов, после крошечных и прекрасных островков цветов камнеломки и арктического мака, которые проросли даже на жутких свалках, оставленных заполярными воинскими частями, и которые даже этим свалкам смогли придать какой-то печально-философский вид, архангельские клумбы и наскоро скошенные газоны, сплошь поросшие не газонной травой, а каким-то бурьяном и сорняком, выглядели немыслимо уродливо.

Я удивлялся, зачем это всё скосили – так стало же ещё хуже! Пни репейников и на разной высоте срубленный сорняк выглядят хуже диких зарослей. К тому же в основном срубленные и скошенные растения так и остались сохнуть на месте. Пусть дикие, но живые зелёные заросли выглядят лучше, чем то, что получилось.

А ещё на единственной пешеходной улице Архангельска среди деревянных домов строго напротив довольно красивого здания строительного техникума построено отвратительное, несуразное и безобразное жилое строение. Оно построено из красного кирпича, вне всяких стилей и традиций, явно со всеми возможными нарушениями не только закона, здравого смысла, но и технологий. По всему фасаду проступили белые разводы соли. Я спросил, кто это построил. Мне спокойно ответили: один депутат. Я спросил, неужели не было возмущений и протестов? Мне сказали, что были, но дом стоит. Построили его недавно… Особенно символично, что он стоит прямо напротив строительного техникума. Мол, смотрите, ребята, и учитесь.

Удивительно после арктической экспедиции смотрятся милиционеры. Ой, в смысле полицейские. В Арктике жизнь регулируется без них. И регулируется мудро, потому что пока ещё человек в Арктике не является главным существом.

Я не хочу сказать, что главным существом там является белый медведь или морж. Нет. Там нет главного и регулирующего существа. Но просто устройство арктического мира пока ещё сильно человеком не нарушено… А милиции вчера в Архангельске было очень много, как-то чрезмерно много! Я не понимал почему. Новости же я давно не смотрел. И только потом узнал, что, оказывается, в Архангельск прибыл наш президент. Он прибыл в Архангельск даже раньше нас. Количество милиции и уничтожение репейников нашли свои объяснения…

Потом видел по телевизору, как Путин обещает навести порядок в Арктике. Так трогательно это всё звучит!.. Кто-то по телевизору сказал, что в российской Арктике находится около четырёхсот тысяч бочек, требующих утилизации. А настоящие специалисты говорят, что их, видимо, около миллиона. И двести тысяч из них с топливом. Эти цифры трудно осознать. В то время как редчайшей и прекрасной арктической белой чайки во всей (и не только нашей) Арктике осталось не более пятнадцати тысяч пар. Но если президент сказал, то, может быть, хотя бы немного техники купят для тех, кто своими руками и без всякой техники наводил относительный порядок в бухте Тихая. Может быть, внимательнее отнесутся к требованиям экологов, на которых чаще всего смотрят как на юродивых. Может быть, переоборудуют несколько станций… Пусть говорит. После того как я там побывал, хочется сказать – его слова бы да Богу в уши.

Президенту бы, как и мне, по Архангельску прогуляться. Может, он бы и поутих с такими сильными заявлениями.

Прогулялся бы он по Архангельску – может быть, увидел бы бассейн «Водник» с осыпающейся, а местами уже осыпавшейся мозаикой на фасаде. Видно, что мозаика была прекрасная – скорее всего, конец шестидесятых годов. Делал, скорее всего, хороший мастер… Осыпается безвозвратно. Зато здание драмтеатра отремонтировали. Но смотришь на него – и хочется спросить: как же могли так изуродовать некогда замечательное и совершенно уникальное конструктивистское здание? Этот шедевр конструктивизма был вписан в ансамбль нескольких конструктивистских зданий. Кто ответит за то, что теперь театр скорее похож на балаган, с явным признаком участия турецко-цыганского вкуса и представления о красоте? Да к тому же с афишей Стаса Михайлова на ограде.

А от Архангельского драмтеатра далеко идти не надо. Вот, прямо на набережной, стоят руины шхуны «Запад». Эта шхуна, пожалуй, единственный значительный экспонат, оставшийся в Архангельске от памяти об освоении Арктики. Шхуна стоит на набережной, похожая на протухшую рыбу, выброшенную на берег. Облупившаяся краска свисает лохмотьями, как чешуя с дохлой рыбы. Шхуна стоит без мачт. Мачты попросту сгнили и отвалились. Глядя на это жалкое зрелище в центре города, может быть, президент поостерегся бы давать значительные обещания по поводу очистки Арктики. Проблемы маленькой несчастной шхуны, которая является государственной собственностью, ничтожны, мизерны, микроскопически малы по сравнению с тем, что находится за полярным кругом.

Прогулялся вчера по набережной. Ко Дню Военно-морского флота и к приезду президента здесь, конечно, многое подчистили и прибрали. Даже в понедельник по набережной прогуливалось много людей. Мамаши с колясками в лёгких сарафанах, нарядные дамы, ребята на велосипедах, парочки. На песчаном пляже под набережной я увидел много загорающих и купающихся людей. Было жарко. Лето. Над рекой, над пляжем, над набережной звучали многие, многие детские голоса и смех. Люди изо всех сил хотят радоваться и жить хорошо.

Когда ехали в аэропорт, через каждые двадцать метров с одной и с другой стороны дороги мы видели людей в форме. Нас пару раз обгоняли с сиренами какие-то кортежи.

Люди в форме по бокам дороги, видимо, должны были создавать ощущение порядка и аккуратности, прикрывая собой жуткий пейзаж, состоящий из каких-то кривых бетонных ограждений, за которыми громоздится невесть что: безобразные киоски, павильоны, шиномонтажные мастерские, автомойки и прочая пригородная неразбериха.

Наш рейс вылетел в Москву с опозданием, потому что президент долго совещался где-то в отдельном здании аэропорта или же, наоборот, никак не приезжал. Но его самолёт стоял под парами, и ещё два самолета тоже были наготове. Он прилетел на трёх самолётах. Поэтому наш рейс задерживали. Но всё же, уже за полночь, я через Москву добрался домой. Экспедиция закончилась.

А всего лишь позавчера… Как давно, кажется, это было! Мы праздновали возвращение. Вечером, зная, что утром вернёмся, мы устроили прощальную вечеринку. Погода позволяла. Затяжной северный закат был прекрасен. Мы двигались строго на юг, и, казалось, теплело поминутно. На корме, на юте, мы устроили барбекю. Повара, те самые, про которых я рассказывал в начале дневника, жарили баранину, какие-то сосиски, а мы пили вино. Дешёвое, из картонных коробок. Но всё это было вкусно и радостно и как-то щемяще, потому что это была прощальная вечеринка. Говорили много тостов. И вдруг повара сказали, что буквально минуту назад видели за кормой плывущую собаку. Все сначала посмеялись, но повара были убеждены, что видели плывущую собаку. Тут стало не до смеха. Собака в море! Надо же спасать!

Мы оглядели горизонт. Никакого корабля, даже судёнышка не было видно. Берег виднелся очень далеко, километрах в двадцати пяти. Никакая собака на таком расстоянии от берега, тем более в таких холодных водах, быть не могла. И если не было видно ни одного корабля, то и за борт упасть она не могла… Но Виктор Боярский, который с собаками прошёл всю Антарктиду и через Северный полюс по льдам от российских берегов до Канады, который вытаскивал собак из ледовых трещин, нырял за ними в полярные воды в полыньи, немедленно потребовал развернуть судно, а всех, имеющих бинокли, наблюдать водную поверхность.

«Молчанов» красиво, плавно совершил полный поворот и эффектно лёг на обратный курс. Это дело небыстрое. С момента обнаружения в воде собаки прошло минут пятнадцать. Почти все, с биноклями и без биноклей, нависли на борта и наблюдали воду. Я побежал на самый верх… И вы не поверите – вскоре послышались крики: видим, видим!

Пальцами указывалось на какую-то невидимую мне точку, и капитан пошёл в нужном направлении. Потом точку потеряли из вида и то кричали: «Видим!», то кричали: «Нет, ошиблись!» Но тут и я увидел с самой верхней точки малюсенькое чёрное пятнышко среди колыхания и блеска мелких волн. Увидел отчётливо.

Женщина, которая тоже поднялась наверх и стояла рядом со мной, также увидела то, что увидел я. Мы завопили, все обрадовались, потому что снизу собаку не было видно. Я взял бинокль и не без труда нашёл чёрную точку, к которой мы все так стремились. И я увидел голову. Увидел явно живое существо, плывущее по волнам. Но для собаки оно как-то странно плыло. То есть периодически была видна только голова, а то существо возвышалось над водой – и были видны покатые плечи. А потом существо нырнуло и скрылось под водой, с небольшим всплеском. Мы закричали, что собака исчезла. Все затихли минуты на две или больше. А потом голова вновь появилась, но на значительном расстоянии от места погружения. Это был тюлень.

Потом мы долго хохотали. Опытные полярники смеялись над собой и над тем, что поверили, что это могла быть собака. Смеялись над тем, что перепутали собаку и тюленя.

Мы хохотали над тем, что наша экспедиция такая экологическая, что чуть было не спасла тюленя из собственной среды обитания. Я сказал, что хорошо, что это была не собака, потому что мы бы тут все передрались из-за того, кому эта собака достанется. Многие сознались, что успели об этом подумать.

Очень смеялся Сергей, доктор-спасатель, который уже успел одеться в гидрокостюм. Этот парень побывал с силами Центроспаса и на Гаити после чудовищного землетрясения, и в Японии после цунами – где только не побывал. Он спасал людей (или, как он сказал, чаще всего находил тела) после самых жутких катастроф, а тут в считаные секунды оделся в гидрокостюм, чтобы спасать из воды тюленя.

Сейчас я дома. 17.35 по московскому времени. За окном во дворе звучат голоса и смех моих детей. На яблонях в саду за моё отсутствие яблоки стали большими, и ветки от тяжести согнулись и обвисли. В городе хорошо. Нежарко. Продолжаю вести дневник экспедиции, но уже не с борта научно-исследовательского судна «Профессор Молчанов», а из своего рабочего кабинета. Есть ещё о чём рассказать.

2 августа

Возможно, кому-то уже надоело читать этот дневник. Я испытываю сейчас приблизительно то же самое, что, наверное, испытывают люди, связавшие свою жизнь с Арктикой, когда стараются рассказать о своей полярной работе и экспедициях как можно короче и только по существу. Они, наверное, чувствуют, как и я сейчас, что-то вроде стеснения, мол, сколько можно говорить о дорогих или просто полюбившихся нам вещах, которые мало кто видел и мало кто увидит. Неудобно говорить о том, что мне явно дороже, чем слушателям или читателям.

Я скоро закончу свой арктический дневник. Но ещё пару записей напишу.

Арктические люди не считают свою работу и жизнь героической, не считают свою работу подвигом, потому что многие из них убеждены, что городская жизнь, жизнь семейная, жизнь, связанная с повседневными рабочими, социальными и житейскими заботами, намного труднее, чем та чудесная жизнь, которой они живут.

Их жизнь связана с Арктикой, Арктика далека и прекрасна.

Сама Арктика отделяет и отдаляет все обычные повседневные заботы, мелочи, людей, коммунальные проблемы и всё прочее устройство жизни в сложившемся современном обществе… Арктика всё это оставляет где-то далеко и внизу, когда человек добирается до высоких её широт. Арктика, как только туда попадаешь, наполняет жизнь конкретными, понятными и жизненно необходимыми задачами, смыслами и тяжёлой работой. А ещё в Арктике собираются только те немногочисленные люди, которые как минимум Арктикой же объединены. Я бы даже сказал, что полярные люди изучают льды (гляциологи), добираются до самых северных гнездовий редких птиц, занимаются метеорологией, гидрологией, ставят перед собой сложновыполнимые задачи по прохождению полярных льдов на лыжах и собачьих упряжках, ищут следы пропавших экспедиций, зимуют в сложнейших условиях – только для того, чтобы как можно больше и дольше быть в Арктике. Чтобы как можно меньше находиться в городах.

Я почти уверен, что если бы белые медведи, моржи, крачки и кайры жили где-то в средней полосе или даже на юге, их защитой и изучением занялись бы какие-то другие люди, не те, кто занимается ими сейчас.

В Арктике при всей сложности и невыносимых для человека условиях есть та ясность и чистота, которые необходимы полюбившим её людям.

Знаете, настоящий полярник, даже нового поколения, никогда не бросит окурок в самом безлюдном месте на каком-нибудь леднике или северном мысе. Это не показуха. Они этого не делают, даже когда никто не видит. Я сам наблюдал, как вернувшийся с берега инспектор национального парка «Русская Арктика» привёз с собой на корабль и вытряхнул в пепельницу окурки из кармана. Он провёл на берегу, у лодки, довольно много времени один, много курил, но все окурки, оказывается, тщательно тушил и складывал в карман. У курящих полярников постарше часто есть с собой малюсенькая пепельница, которую они очищают только на борту или же вытряхивают в тот мусор, который увозят с собой. Полярники, курящие трубки, – уже редкость и скорее дань сложившемуся образу. Хотя с нами был один. Он проработал на острове Врангеля больше двадцати лет. Он один в нашей экспедиции исполнял роль настоящего полярного исследователя. В смысле был внешне таким, каким мы представляем себе человека Севера: большая борода, взъерошенные волосы, очень-очень светлые глаза на смуглом, обветренном лице и постоянная трубка в зубах. Остальные учёные старались бриться, многие были некурящими, а то и вовсе это были женщины. Так вот, Михаил (а именно так зовут того, кто был больше всех похож на полярника) в основном уединялся. Либо в полном одиночестве покуривал и что-то попивал из металлической термокружки на носу судна, либо делал то же самое на корме. Но, когда он начинал рассказывать про остров Врангеля, мне казалось, он знает и помнит всех полярных сов, песцов и чуть ли не леммингов в лицо (точнее, в морду). Про белых медведей с того острова я даже не говорю. Как раз их изучением и подсчётом он и занимался. Как же он да и все его коллеги рассказывают про тех, кого изучают! Редкий психолог или социолог может так рассказывать о людях. Во всяком случае, мне такие психологи и социологи не попадались.

Когда меня пригласили в экспедицию, я разволновался. Признаться, я никогда не мечтал попасть в дальнее Заполярье, просто не представлял себе, как это можно сделать. А попасть туда как турист я не хотел, вообще не хотел оказываться туристом там, где люди занимаются тяжёлым научным трудом. А тут такое предложение! Я заволновался, потому что понимал, что такое случается раз в жизни. И самым волнительным и удивительным было то, что именно в те числа, на которые была назначена экспедиция, у меня было совершенно свободное время. Я сразу же дал своё согласие! Сразу! Я даже (что со мной случается крайне редко, точнее – почти не случается) дал свое согласие, не поставив в известность жену и домашних.

Я догадываюсь, почему пригласили именно меня: какая-то часть того, о чём я писал и пишу, связана с морем и морской службой. Это, наверное, давало приглашавшим надежду на то, что я буду вести себя прилично и не стану обузой. А ещё, надеюсь, от меня они ожидали, что я смогу интересно написать об экспедиции.

То, что я буду вести дневник, не было обязательным условием. И уж тем более никто не требовал от меня, чтобы я писал и вёл его ежедневно, в семибалльный шторм или в дни насыщенных и сложных высадок. Но именно так я понял свою функцию, своё место на корабле и свою обязанность. В экспедиции бездельников быть не должно.

Пребывание любого человека на борту судна, идущего в северные широты, в небезопасный поход, стоит недёшево. Меня спросили, согласен ли я, что моё участие в экспедиции будет оплачивать «Кока-Кола». Могу сказать, что я не без сомнений отнёсся к этому условию. Не потому, что плохо отношусь к этому бренду, просто я стараюсь не участвовать в рекламных мероприятиях, когда не понимаю, для чего это делается в некоем творческом или общественном смысле. Да, о гонораре от «Кока-Колы» речи не шло! Я не получал и не получаю гонорары за то, что пишу в своём дневнике, потому что только это даёт мне возможность писать то, и только то, что я хочу. Но моё пребывание на корабле, то есть каюта, которую мог бы занять кто-то другой, например исследователь или человек, который готов был бы пожертвовать на исследования и охрану арктических животных немалую сумму, – но которую отвели мне; еда; дорогая профессиональная экипировка, которой у меня не было и в помине; а также обеспечение моей безопасности – все это стоило таких денег, на которые мне пришлось бы либо искать спонсоров, либо лишить свою семью и себя самого летнего отдыха у тёплого моря. Но всё же я спросил: «А что делает «Кока-Кола» для Арктики?» Представитель Фонда защиты дикой природы (WWF) сказала, что «Кока-Кола» помогает спасению наших белых медведей. Тогда я задал вопрос: «От чего она спасает наших белых медведей?» – и добавил, что ответ типа: «Она спасает их от жажды или от исчезновения» – меня не устроит.

Вот тогда я узнал о существовании медвежьего патруля, или, как его ещё иногда называют, «Умка-патруля». Медвежьи патрули существуют и работают в основном в северо-восточных регионах страны. То есть там, где контакты человека и белого медведя часты и наиболее возможны.

Медвежий патруль – это, конечно, добровольческое дело. Патрули состоят из местных жителей, причём многие из них – представители коренных северных народов. Я и представить себе не мог, что где-то люди, которые вовсе не являются учёными или экологами, которые не приехали из больших городов с желанием полюбоваться северной экзотикой и на месте позаботиться о мишке на Севере, не экзальтированные персонажи, которым не даёт покоя мультфильм об очаровательном Умке и его маме, поющей дивную песню… – а просто местные жители займутся таким делом.

Медвежьим патрулём занимаются люди, живущие в дальних городках и посёлках; для них северная жизнь и есть повседневность, от которой уходят в высокие широты полярники и учёные. Для жителей Севера и медведь является частью повседневности, причем частью опасной и даже смертельно опасной. Так вот, эти люди и создали патрули, которые проделывают огромную работу по учёту белых медведей. Они стараются не допускать прихода медведей в посёлки, а это значит, им приходится заниматься грязной работой, а именно – переносом свалок, помоек и их утилизацией. Потому что в особо суровые зимы голодные медведи приходят именно к помойкам.

Люди из медвежьих патрулей занимаются простейшей формой просветительской деятельности. Они стараются убедить людей, живущих по соседству с медведями, не сердиться на них и не ненавидеть. А тех, кто, наоборот, приехал полюбоваться и поумиляться медведями, – ни в коем случае не подкармливать этого самого большого и мощного в мире хищника, а также выкинуть из головы всякое желание с ним сфотографироваться или его погладить.

У людей из медвежьих патрулей нет никаких полномочий и мало возможностей. В частности, им сложно, а иногда невозможно, задержать браконьеров. Особенно если браконьеры наделены властью и гораздо более мощной, современной и даже летающей техникой.

Факт браконьерства на Севере, да и вообще в России, сложно доказуем, а добиться наказания для живодёров почти невозможно. Но люди из медвежьих патрулей стараются делать и это, причём в свободное от работы время, потому что такой официально работающей структуры не существует.

Есть только координаторы от WWF, без которых медвежьи патрули не смогли бы развиваться и координированно работать. Я восхищаюсь этими людьми.

Ну представьте, совершенно бесплатно люди, живущие в тяжелейших и суровейших местах, в своё свободное время, часто используя собственную технику и средства передвижения, занимаются изучением и охраной крайне опасного животного, которое не знает, что медвежий инспектор за него, а не против.

Для этих людей хорошая современная экипировка, ружья, фонари, средства связи и уж тем более техника просто необходимы! И я узнал, что при координации WWF «Кока-Кола» купила им снегоходы, приобретает экипировку, горючее, даже недавно оплатила новый двигатель для вездехода. «Кока-Кола» помогает медвежьему патрулю больше остальных, то есть помогает медведям. Не вижу никакой причины крутить по этому поводу носом и отказываться от благодарных слов тем, кто помогает людям, которые хоть что-то делают на местах.

Кстати, полярные учёные и исследователи с большим почтением и даже симпатией говорили о людях из медвежьих патрулей, многие из которых даже к любителям флоры и фауны не отнести. Но почему-то они это делают. Всё-таки Арктика удивительна и непостижима!

Если помните, я в своих северных заметках упоминал об орнитологе Марии, которая изучает белую чайку. В Заполярье её знают практически все. Её прозвище так и звучит: Белая Чайка. Сама она из Санкт-Петербурга, но из-за своей белой чайки перебралась жить в Архангельск. Кстати, меня поразило, что большинство работающих и больных Арктикой – москвичи и питерцы. Или выпускники московских и питерских вузов.

У каждого своя история заболевания Арктикой. Кто-то об этом мечтал с самого детства, прочитав какие-то книжки, кто-то совершенно случайно да и уже не в юном возрасте попал в Арктику и полностью поменял всю свою жизнь, бросив прежние дела, разрушив семьи, не найдя ни в ком из близких и друзей понимания.

Так вот, про Белую Чайку… Если бы вы видели, если бы слышали, как она говорит про эту птицу! А белая чайка на первый взгляд ничем не примечательна. Она и на второй взгляд ничем не примечательна. Будет летать вокруг вас несколько чаек – так вы на белую даже внимания не обратите. Вам скорее понравится моевка или крупная чайка с гордым названием «бургомистр».

Белая чайка – она просто совсем белая, и всё. А для Марии лучше её нет. Она и про поморника интересно и с восторгом рассказывает: мол, поморник – самый виртуозный летун, он мощная и смелая птица и может, поскольку сам как рыболов не очень умел, отбирать добычу у других чаек. Причем делает так, чтобы бедная чайка, например моевка, рыбу, которую честно поймала, отрыгнула. А ловкий поморник успевает при этом не только моевку напугать, но ещё и ловко поймать выбитую из маленькой чайки рыбку на лету. Однако Мария рассказывала об этом так, будто поморник делал этой чайке непристойное предложение, за что та плевала ему добычей в лицо. И как-то чувствовалось, что не уважает она поморника. А вот белая чайка!.. Вот она всем хороша! И ничего лучше не надо!

Мужики, которые работали с Марией, говорили, что она готова за какой-нибудь скорлупкой лезть на скалы, карабкаться по ледникам и вообще не замечает ни пурги, ни туманов. Они говорили, что с ней очень сложно, так как она совершенно в этом смысле неутомима.

И что всех, кто с ней работает, она выматывает своей неуёмной энергией. Но все без исключения говорили о ней с теплотой, нежностью, почтением и гордостью.

А как меня поразил Фёдор, учёный, который занимается полярной историей и археологией! Он из той редкой породы людей, которые могут рассказывать о чём угодно – и оторваться невозможно. Если бы вы слышали, как он рассказывал об истории экспедиций, которые изучали Землю Франца-Иосифа! Он знает все эти экспедиции, знает всех участников, и если есть хоть какие-то сведения об их жёнах, он знает и их имена и фамилии. А уж фамилии и имена у полярных исследователей как на подбор – сложные, заковыристые и сплошь неславянские. Так что Отто Юльевич Шмидт – одно из самых лёгких для запоминания имён.

Фёдор знает все места высадок, где и как были устроены лагеря и зимовки, какого размера были домики, что ели и где брали воду полярники. Он словно прожил жизнь во всех этих лагерях, на всех островах архипелага и знал лично каждого. Когда мы вошли в бухту Тихую и стал виден лагерь Папанина, Фёдор, даже не глядя на виднеющиеся вдалеке домики, стал рассказывать, что и в каком домике располагалось, где и как подходили к берегу суда, откуда люди брали воду. Он рассказывал, где и как была уложена узкоколейка и где по самым главным праздникам те три с небольшим десятка человек, проживавших на станции, устраивали демонстрации и маленькие парады.

Рассказывая это, он вдруг не глядя указал рукой в противоположную сторону и сказал: «Если подплыть к той скале, вокруг которой вьются птицы, вы увидите прикреплённый к отвесной скале трос. Он там до сих пор. А закрепили его ещё в тридцатые годы, чтобы иметь возможность добираться до птичьих гнёзд и брать яйца. В особо голодные зимы полярникам приходилось это делать».

Он подробнейшим и детальнейшим образом рассказал о бухте, станции и скалах. А когда я задал ему вопрос, как часто ему доводится бывать в здешних местах, застенчиво заулыбался: «Вообще-то на Земле Франца-Иосифа я первый раз в жизни. Я здесь не был никогда. Я был в более восточном Заполярье». Увидел изумление в моих глазах и добавил: «Да. Изучал в архивах. Всё только по документам». Если бы вы видели его лицо в тот момент, когда он впервые высаживался на архипелаге и коснулся камней Земли Франца-Иосифа!

А с каким выражением на лице покидала борт Белая Чайка! Она прощалась с нами, но было видно, что она уже не здесь, что она уже вся там, среди скал, птичьего помёта, яичной скорлупы и оглушительного крика птичьего базара.

Люди Арктики – цельные люди. Когда мы вернулись в Архангельск, это стало ещё заметнее.

Сергей, который обеспечивал безопасность и был, так сказать, походным доктором (многие из нас его так и звали – доктор), спустился на берег по трапу. В светлой рубашечке, джинсах, с рюкзачком и зачехлённым ружьём – он стоял, потерянный… А ещё предыдущим вечером готов был в специальном спасательном костюме бросаться за борт, спасать того тюленя, которого мы приняли за собаку. Мы все привыкли видеть его с ружьём, или у румпеля лодочного мотора, или выпрыгивающим из лодки у берега по пояс в ледяную волну. Когда он был рядом, сразу становилось спокойнее, а во время шторма рядом с ним не так укачивало.

Но он сошёл на берег, вышел в город и вынужден был раствориться в городском пейзаже. В этом суть окончания экспедиции.

Завтра напишу завершающее, крайнее (моряки, летчики и полярники не говорят слово «последний»), письмо своего арктического дневника. Даже название ему придумал: «Два креста».

3 августа

В Арктике видел много установленных в разные годы в памятных местах крестов. Кресты все довольно скромные, сделанные чаще всего из того, что можно было найти в том месте, где их установили. На берегах островов Земли Франца Иосифа и на Новой Земле много так называемого топляка. Это брёвна, которые принесло течением издалека, с мест лесосплавов. Брёвна эти серые, гладкие, можно сказать, отшлифованные холодными течениями, ветром, прибоем.

Крест, установленный экспедиции Седова, очень скромный. На нём вырезано латинскими буквами «Экспедиция лейтенанта Седова» и цифры «1913–1914 г.». Рядом с этим крестом стоит крест поменьше на могиле механика экспедиции. На ней только фамилия и дата: «12 марта 1914 г.».

Папанин в 1932 году просто расписался на ещё жидком бетоне небольшой плиты. Он не мог установить крест ни по убеждениям, ни по другим понятным причинам. А плита, на которой он расписался, такая скромная, что её далеко не сразу нашли.

Зато на мысе Желания, на самом видном месте, стоит здоровенный крест. Его видно с любой точки. Сделан этот крест из мощного бруса, и либо его заранее изготовили, либо притащили брус с собой и собрали крест на месте. На этом кресте металлическая табличка, сделанная явно не в арктических условиях, на которой написано: «Этот памятный православный крест установлен совместной экспедицией Охотничье-рыболовного журнала «САФАРИ» и туристической компанией «Сафари и Экспедиции» в честь Российских первопроходцев и исследователей Арктики». Дальше идёт гордый прочерк и написано: «Руководитель экспедиции Хохлов А. Н.». Снова прочерк. «Июль – сентябрь 2009 года».

Слово «САФАРИ» написано большими буквами, а слова «первопроходцы и исследователи», в честь которых поставлен этот рекламный объект, – маленькими.

Журнал, главным редактором которого является г. Хохлов А. Н., – это журнал об охоте и рыбной ловле. В своём журнале этот человек написал пару статей о том, как здорово и интересно охотиться на белых медведей в Арктике (можете поискать и почитать эти его вирши). Я стоял возле креста и не мог поверить глазам. Просто диву давался, неужели для этого человека настолько не существует ничего святого?!

Я постоял возле креста, плюнул в сторону и отошёл. Стал наблюдать. К кресту по одному или группами подходили участники нашей экспедиции, которые прежде на мысе Желания не были. Те, кто там побывал, не подходили. Все читали, плевали в сторону и тоже старались поскорее отойти. А было сильное желание плюнуть прямо на эту табличку. Но плевать на крест?..

Крест мерзостью назвать не могу, но именно этот является памятником человеческой мерзости, бессовестности, наглости, алчности и тщеславию.

Этот памятник – спекуляция на всём. На памяти первопроходцев, многие из которых не вернулись из здешних широт.

Для кого-то и мыс Желания был недосягаемой точкой. Кто-то не дошёл и до него, затерявшись во льдах и канув без вести. Это спекуляция на полярной традиции ставить в памятных местах кресты. Это, в конце концов, спекуляция на том, что на крест не плюнут, крест не уберут, к кресту подойдут и отнесутся к кресту с почтением и даже благоговением. Расчётливый субъект этот Хохлов А. Н.! И судя по всему, он уверен как в себе, так и в том, что все средства хороши. Мне думается, он даже гордится своим поступком.

Я поинтересовался у сотрудников Национального парка, кто такое позволил. Они сказали, что тогда никто никого и не спрашивал…

Хитрость в том, что трудно отказать в желании установить большой и дорогой крест да ещё потратиться на его доставку – в память о первопроходцах Арктики. А когда крест был установлен, ни у кого не поднялась рука его убрать.

Но пусть главный редактор своего журнала знает, что полярные люди и все, кто видел крест, который, конечно же, г. Хохлов установил прежде всего в честь самого себя, вызывает у всех совершенно однозначное раздражение и презрение. И именно лично к г. Хохлову А. Н.

Не буду здесь приводить те слова и названия, которыми наградили и награждают его и его журнал люди, работающие в Арктике.

А есть другой крест, тоже поставленный недавно… Коротко и совсем не подробно расскажу долгую историю этого креста…

Каверин взял за основу истории «Двух капитанов» экспедицию Брусилова на «Святой Анне». В 1912 году шхуна «Святая Анна» вышла из Санкт-Петербурга в Архангельск, откуда потом отправилась в экспедицию с намерением пройти Северным путем до Владивостока.

Про эту экспедицию рассказывать мне не с руки, так как всё, что о ней известно, во всех подробностях есть в книгах, интернете и в работах историков. Экспедиция закончилась трагически. Из 24 человек, вышедших на «Святой Анне» в море, вернулись к родным берегам только двое: штурман Альбанов и матрос Конрад. Их подобрала экспедиция Седова на шхуне «Святой Великомученик Фока».

«Святая Анна» попала в ледовый плен и два года дрейфовала со льдами. У штурмана Альбанова случился конфликт с руководителем экспедиции Брусиловым, и штурман решил идти пешком по льдам к архипелагу Земля Франца-Иосифа. Он хотел достичь базы Джексона на мысе Гранта, о существовании которой они знали. Надеялся найти там продовольствие, крышу и топливо. Альбанов как опытный штурман понимал обречённость «Святой Анны». С ним в пеший поход отправились ещё семь человек. Они четыре месяца шли в ужасающих погодных условиях к мысу Гранта. Люди были истощены, больны. И когда оставалось совсем немного, они решили разделиться на две группы. Четверо поплыли на самодельных лодках, четверо пошли пешком. Одна лодка с двумя моряками во время шторма утонула, во второй находились штурман Альбанов и матрос Конрад. Их-то чудесным образом и обнаружила экспедиция Седова, который, надо сказать, к тому времени уже погиб, а его осиротевшие подчинённые на «Святом Великомученике Фоке» шли к той же базе Джексона в надежде разобрать её на доски, так как на шхуне кончалось топливо.

Всё, что мы знаем и можем узнать об экспедиции «Святой Анны», нам известно из дневников штурмана Альбанова и матроса Конрада. От самой «Святой Анны» не осталось и следа.

Каверин в своём культовом романе «Два капитана» как раз и вдохновлён этой тайной. Ему удалось за многие и многие годы вдохновить ею огромное количество мальчишек. А благодаря фильму по этому роману гениальный актёр Гриценко очень долго был для меня, что называется, «плохим» артистом, потому что он играл плохого человека, погубившего экспедицию. А актёр, сыгравший Сашу Григорьева, – «хорошим». Тайна гибели «Святой Анны», в отличие от истории в романе, так и не раскрыта. И в этом содержится как печаль, так и бесконечная притягательность этой трагической истории.

Я кратко обозначил предысторию. А история креста, о котором хочу рассказать, такова. Несколько нормальных, интересных и любящих Арктику мужчин разного возраста решили найти следы тех четырёх человек из группы штурмана Альбанова, которые пешком пытались пройти к мысу Гранта, но так до него и не дошли, растворившись в полярной вечности.

Место расставания Альбанова с той четвёркой было известно. Задумавшие найти следы исчезнувшей четвёрки решили начать свое исследование с этого места. Они долго готовили и разрабатывали экспедицию. Это заняло у них много времени, сил, которые уходили не только на разработку, но и на поиски денег. В итоге они добрались до означенного места вертолётами, высадились и тщательнейшим образом стали изучать возможные пути движения тех несчастных людей.

Не буду рассказывать о том, чего это стоило, сами ребята не особенно об этом рассказывали. Сначала им удалось найти две гильзы, явно принадлежавшие людям группы Альбанова. Гильзы были образца 1910 года, а в следующий раз в этих местах появилась экспедиция только в 1928-м.

Представляете, что это значит: найти гильзы среди острых, заснеженных или обледенелых камней, чёрт знает где, в районе восьмидесятой параллели. Найти иголку в стоге сена – чепуха по сравнению с той задачей, которую поставили перед собой мои новые знакомые.

Не представляю себе, каким образом ребята смогли не отчаяться, не плюнуть, а продолжать упорные поиски. В итоге они нашли останки одного из четырёх пропавших. На небольшом, узеньком каменистом берегу, между водой и скалами. Они говорят, что ничего более удивительного и радостного с ними в жизни не происходило. А нашли они скелет без головы, с остатками одежды. При помощи металлоискателя им удалось найти серебряную ложку, серебряные карманные часы, корабельный свисток, нож и даже слипшийся и превратившийся в комок, но всё же сохранившийся дневник, который при помощи экспертов частично можно было прочитать. Однако до сих пор непонятно, чьи кости найдены… Был ли этот человек последним остававшимся в живых из той четвёрки или он раньше погиб, а остальные пошли дальше. Этих тайн Арктика пока не открыла.

На том месте, где были обнаружены кости, ребята установили крест. Они сделали его как могли, из самых больших брёвен топляка, которые только смогли отыскать на берегу. И хоть крест не маленький, на фоне скал он кажется сделанным из спичек.

Мы видели его с борта нашего судна в бинокли. Подойти и высадиться было невозможно из-за плохой погоды, да и неподалеку ошивался крупный белый медведь.

Останки человека пока не опознаны: сложно найти ближайших потомков тех четырёх человек, что не дошли до мыса Гранта. Архивных данных по ним не сохранилось, а записи в судовой книге не содержат дат и мест рождения этих людей. Это, конечно, уже следующий этап работы. Если личность этого человека будет установлена, уже родственники решат, что делать с останками. Но ребята готовы по желанию родственников отвезти кости обратно, на место гибели полярника, и захоронить их там. Тогда в Арктике появится ещё одна могила со скромным крестом и именем.

Вот вам история двух крестов, которые стоят на наших северных землях. Давать ещё комментарии по этому поводу мне представляется излишним. Через призму и чистейшую линзу Арктики всё видно. Видно, кто чего стоит.

Завершая свой арктический дневник, должен признать, что заболел Арктикой. Надеюсь, мне хватит сил и здравого смысла оставить эту свою болезнь при себе и не рассказывать об этом всем и каждому при любом удобном случае. Понимаю, что удалось изложить едва ли десятую часть тем и впечатлений, которые до сих пор пульсируют во мне. Но надо жить дальше. Обязательно!

Однако отныне я буду надеяться, ждать, что меня снова позовут в арктические высоты. Новые знакомые обещали взять меня с собой на другие острова и земли, в другие северные моря. Надеюсь, так и случится. Надеюсь, я для них теперь человек не посторонний.

10 августа

Вчера, 9 августа 2012 года, умер Пётр Наумович Фоменко. Я узнал об этом из новостей по телевизору: с этой поистине печальнейшей новости начинались вчера все выпуски новостей. Как была воспринята новость страной? Да, наверное, довольно спокойно. Для огромной страны он как был, так и остался неизвестным героем. Наверняка кто-то, слушая радио в машине и услышав сообщение о том, что умер некий Фоменко, сделал погромче, подумав, что сообщили о смерти Николая Фоменко, который, конечно же, стране известен многократно больше. А потом, когда убедился, что это не тот Фоменко, делал радио тише…

С этим ничего не поделаешь. Люди театра и сугубо театра остаются любимы только теми, кто мог видеть в театре их спектакли. А значит, смерть Петра Наумовича острее всего ощутима в Москве. Ну а за её пределами – немногочисленными счастливчиками, кому удалось побывать в его театре на спектаклях. Все, кто принадлежит театру России, восприняли горестную весть как личную утрату. Но тех, кто делает театр, очень и очень мало. Так что вчера в России произошло большое горе для совсем немногих людей.

По радио, по телевидению вчера всё время звучали фразы: закончилась эпоха, с Фоменко ушла эпоха и тому подобное. Большая ошибка думать, что со смертью Петра Наумовича закончилась некая эпоха. Та эпоха, которую подразумевали говорящие эти фразы журналисты и театроведы, закончилась давно. Этой эпохи давно уже нет. Один человек не может ни отвечать за эпоху, ни воплощать её. Он был просто последним из той эпохи, которая ушла и от которой мы теперь не находим следа в нашей сегодняшней театральной жизни и культуре.

Я хотел бы сказать какие-то слова о Фоменко, адресуя их прежде всего людям, которые не понимают и не знают, кто вчера умер. Хочу сказать простые слова, поскольку не являюсь глубоким знатоком творчества Петра Наумовича. Я с ним даже ни разу не общался. Случилось три-четыре рукопожатия и десяток-другой любезных слов. Но я всё же посмею сказать о нём, поскольку вчера умер человек удивительной судьбы и огромного значения для культуры последних двадцати лет нашей истории.

Последние двадцать с небольшим лет жизни Петра Фоменко – на мой взгляд, беспримерный случай жизни в искусстве. Я не знаю подобной судьбы. Не могу припомнить, чтобы кто-то, проживя большую и полную разнообразных событий, но вполне обычную жизнь в театре или кино или в каком-то другом роде художественной деятельности, вдруг достиг предельных вершин и стал тем, по кому мы сегодня скорбим, после шестидесяти. А Фоменко именно после шестидесяти лет создал свой театр, который назвал мастерской своего имени.

Если смотреть на то, что он делал прежде, что можно сказать? Даже сложно сформулировать… Он делал то, что делали многие. Делал спектакли, телевизионные фильмы, ездил по городам, много ставил. Он был одним из многих режиссёров, которые делают свою работу. Он не был Товстоноговым, Эфросом или Васильевым. Его телевизионные работы имели довольно высокий средний уровень. На этом уровне в то время работали многие. У него был свой почерк. Но это не было мощным стилем. В этом не было внятной заявки на то, что перед нами автор неповторимой театральной идеи. Он был просто одним из многих талантливых людей.

Если вы посмотрите на фотографии Петра Наумовича периода семидесятых-восьмидесятых годов, то и внешне он был вполне обычным человеком. Можно даже сказать, неприметным. На этих фотографиях не видно мощи, притягательности, обаяния и даже некой породы, которая выявилась в нём позднее. Он как будто чего-то ждал. Как будто многие годы набирал и впитывал то, что ему удалось с таким блеском излить в последние два десятка лет жизни.

Сколько помню разговоров о Фоменко, а помню я эти разговоры уже лет пятнадцать, он всегда болел. Мне всегда говорили, что он плохо себя чувствует. Когда я написал свою первую пьесу, многие рекомендовали показать её именно Петру Наумовичу. Правда, тогда же они говорили, что современных пьес он не ставит, что у него другие интересы и он как бы не сегодняшний человек. Я несколько раз пытался с ним встретиться и показать ему пьесу, но он хворал, и встреча не состоялась.

Но сколько бы я его ни видел, а мы с ним часто пересекались на международных фестивалях, он всегда выглядел прекрасно. Я бы сказал, мощно выглядел. Глаза его всегда блестели, а усы, что называется, топорщились. Когда его увидел в первый раз, я был удивлён, потому что раньше видел его только на фотографиях, и довольно давних. Это были фотографии, которые украшают фойе многих театров, где он когда-то ставил спектакли. Невыразительные фотографии. А когда я увидел Фоменко воочию, он показался мне красивым, большим, жизнерадостным и очень мощным человеком. Его прежний фотографический образ совершенно не совпал с ним в жизни. Я ожидал увидеть старомодно одетого немощного старика. Но увидел пожилого человека, полного сил, и одетого современно и как-то не по-здешнему хорошо и гармонично. Он не был элегантен, он просто здорово выглядел.

Когда я первый раз посмотрел спектакль его мастерской, предварительно наслушавшись охов и ахов, разных восторженных возгласов и насмотревшись на экзальтированное заламывание рук по поводу его постановок, по поводу его мастерской, я был удивлён. Я не ожидал такой простоты и ясности. Я не ожидал того, что всё будет так просто и по-человечески. Я не ожидал, что человек может с таким вниманием и радостью заниматься мелочами и не ставить перед собой огромных задач, которые можно решить только мучительным напряжением всех душевных сил.

Когда я увидел его спектакль, я понял, что переживаю по поводу плохого самочувствия и постоянных болезней Петра Наумовича Фоменко. Мне стало ясно, что он последний и больше такого не будет.

Я ощутил тогда Фоменко неким последним представителем исчезающего рода. То есть род закончился, завершился, но есть ещё один его представитель. Он не может дать потомства, потому что он один. Можно говорить о том, что род и эпоха закончились, и можно желать изо всех сил, чтобы последний отпрыск этого рода и эпохи как можно дольше прожил, как можно больше сделал, и нужно спешить его увидеть, прикоснуться к нему, как можно крепче его запомнить, потому что больше такого не будет никогда. Но именно встреча с исчезающим и последним, прикосновение к нему, наблюдение его дают наиболее сильное и трагическое ощущение безвозвратно уходящего. А точнее, ушедшего.

Кто-то назвал Фоменко эмигрантом из семидесятых годов. Это очень верное определение. Он и сам называл себя нафталиновым режиссёром. И не лукавил, когда так себя называл. В чём же тогда его чудо? В чём его неповторимость? Нафталиновых-то режиссёров хоть отбавляй! В каждом областном центре можно найти парочку, причём нафталиновых совсем ещё в молодом возрасте.

А чудо Фоменко в том, что он в свои шестьдесят, будучи уже опытным педагогом, опытным режиссёром, вдруг взял и сделал то, что обычно делают молодые, – сделал свою мастерскую и стал работать только с молодыми людьми. Это уникальный поступок, ему практически нет никакого объяснения, кроме невероятной любви к профессии и к жизни.

Только жизнелюбивый человек в зрелом возрасте не теряет веру в то время, в котором живёт, и в тех молодых людей, которые считают и ощущают это время своей собственностью. Как много мы видим совершенно обратных примеров! Примеров, когда опытные и в свои молодые и зрелые годы люди, создавшие много прекрасных и жизнерадостных произведений, к пожилому возрасту утрачивают способность любить то время, в котором живут, Родину, а вместе с ними и своих молодых современников. Как много мы видим злобных, язвительных и часто алчных стариков, которые получились из тех, кто когда-то делал прекрасные фильмы, делал любимые спектакли.

Самое главное в своей жизни Фоменко сделал в последние двадцать лет. И это само по себе удивительно. А ещё удивительнее то, что он смог быть интересен и притягателен для тех молодых людей, которым посчастливилось стать его учениками. Это прежде всего актёры, которых он учил, а проще говоря, актёрами сделал. Несколько поколений актёров, которые прошли через мастерскую Фоменко, имеют особенное значение для теперешнего русского театра и кино. Они все особенные. В них во всех присутствует редчайшее качество: они несут ответственность за свою мастерскую и за имя свого учителя.

Мне довелось работать в кино с учениками Фоменко. Это разного дарования люди. Однако всех их отличает редкое нынче свойство, особенно в актёрской среде: приличное поведение. Они какие-то очень приличные и воспитанные люди. С ними здорово работать: они любят работу, профессию и тех, с кем работают. В них, как бы это наивно сейчас ни звучало, видна приверженность творчеству и благородное отношение к искусству. И их ответственность и профессионализм исходят именно из этих их свойств.

Осиротел театр, созданный Петром Наумовичем. Осиротел непоправимо. Никто не сможет сохранить то, что вынес из эпохи своей юности и молодости сам Пётр Наумович. В его мастерской ещё долго будут идти поставленные им спектакли, и воспитанных им актёров ещё долго можно будет ощущать молодыми. Но новых не будет. И никто не сможет, как Фоменко, быть последним осколком чего-то исчезнувшего безвозвратно. Те же, кому посчастливилось быть его учениками, его актёрами, всегда будут нести на себе печать и знак прикосновения своего учителя. Они останутся неким братством, некими хранителями, и им вряд ли суждено дождаться режиссёра, с которым они будут так же счастливы, как со своим мастером.

Актёры и ученики Фоменко в его спектаклях всегда красивы. Все! Я видел, как во Франции зрители дожидались после спекталя, чтобы посмотреть на актрис: на сестёр Кутеповых, на Галину Тюнину, на Мадлен Джабраилову… И не узнавали их, когда те выходили на улицу. И актёров не узнавали. Ну разве что Юру Степанова ни с кем невозможно было спутать… Все они на сцене были красивы, потому что счастливый человек всегда красив. Красив и притягателен! А Пётр Наумович давал своим актёрам такое счастье. Счастье осмысленного и прекрасного профессионального существования.

Чем можно такое объяснить? Как он мог с теми несовременными пьесами, которые ставил, быть интересен своим молодым актёрам? Как он находил для них те подробности и неповторимые детали ролей, которые делали его актёров на сцене уникальными и счастливыми? Как ему удалось сделать в столь пожилом возрасте такой молодой и живой театр? Как ему удалось сделать истории, которые он ставил, ещё проще и яснее, чем они были написаны? А всё объясняется одним. Любовью! Любовью к театру, к Родине, к людям и прежде всего – любовью к жизни. Любовь – это единственное объяснение. Других не найти. Да и не надо!

Через его руки прошло много учеников, которые стали режиссёрами. Многие из них известны. Кто-то руководит театрами. В них есть и благородство и несуетность. И в них в каждом есть качество, которое содержит всякая частица мозаичного панно. Но даже если собрать всех вместе режиссёров, которые были учениками Фоменко, того многогранного, многоцветного и непостижимо, жизнерадостно лёгкого целого, каким был сам Фоменко, не получится.

Каждый взял что-то, а он унёс с собой всё.

Мне не приходилось играть на сцене в спектаклях по чьим-то пьесам и в постановках режиссёров. Мне даже предложений таких никогда не делали. Но мечтать я об этом могу! Вот я и мечтал до вчерашнего дня. Я понимал, что мечта несбыточная: я мечтал сыграть в спектакле Петра Наумовича Фоменко с его актёрами. Почему я мечтал об этом? Потому что я тоже хочу быть счастливым. Я хочу быть не одинок. Я хочу прикоснуться к прекрасному, прикоснуться к безвозвратно уходящему. Теперь об этом мечтать невозможно. Он умер. А наличие самой несбыточной мечты гораздо лучше, чем её отсутствие.

Театр прекрасен и ужасен одним и тем же своим свойством: театр нужно и можно видеть только в театре. Никакие видеозаписи не дадут того, что можно получить на живом спектакле. Я не видел ни одного спектакля Эфроса, и для меня он не более чем имя в истории театра, практически такое же, как имя Мейерхольда или Станиславского. Я не видел главных спектаклей Анатолия Васильева. И для меня Анатолия Васильева не существует.

Какое-то время ещё можно будет посмотреть спектакли, поставленные Петром Наумовичем Фоменко. Они будут идти прекрасно, не сомневаюсь. Но осиротевшие актёры уже не будут столь жизнерадостны. И осиротевшие спектакли будут ощущаться зрителями, как некие птицы, которым не долететь до берега. А когда исчезнут эти спектакли, исчезнет и растворится театр, который сделал Пётр Наумович. Такова суть театра. С этим ничего не поделаешь.

Ещё долго его актёры будут нести на себе то неповторимое, что они получили от учителя. Но новых не будет…

Он умер. Неизбежное случилось.

30 августа

Давно не писал здесь. Что называется, не брал в руки дневник. Не хотел. Не хотел определяться с темой высказывания, не хотел комментировать происходящее, никому не хотел ничего о себе сообщать. Хотел побездельничать в полном смысле этого слова. А сегодня 30 августа, и, даже если бы я хотел ещё побездельничать, это уже невозможно. Никто не может мне этого позволить, и прежде всего я сам.

Лето закончилось. Какой кошмар!

Сегодня постригся вместе с сыном. Он сидел на соседнем кресле и молча наблюдал в зеркале, как из летнего, весёлого, загорелого, похудевшего и избегавшегося, а главное – обросшего бездельника превращается в аккуратно стриженного второклассника и ученика музыкальной школы. Печально он смотрел на своё меняющееся отражение. С него обстригали лето и, как с Самсона его волшебная сила, вместе с беззаботно отросшими за лето волосами падали на пол радость и полная безответственность ещё одних безвозвратно ушедших каникул.

Сидя рядом с сыном в парикмахерской, я вдруг ощутил себя школьником. Почувствовал, что надвигающееся первое сентября и меня в полной мере касается. Вдруг всецело осознал, что всё то, что намечал на лето, так сказать, по внеклассной работе, мной не сделано. Всё то, что надо было выучить, не выучено, а то, что надо было прочитать, не прочитано. Когда же я буду всё это делать?! А делать-то придётся! Не хочу.

Мне стало жалко себя, сидящего в парикмахерском кресле. Жалко того себя, который, казалось, совсем недавно, в начале июня, покупал гамак, чтобы летними вечерами покачиваться в нём, а может быть, укрывшись от комаров, даже провести в нём пару особо тёплых сухих ночей… Ни разу не понежился в гамаке. Всё казалось, что успею, а пока неохота, и что лето впереди ещё длинное. Жалко те несколько рубашек, которые я купил на лето, да так и не удосужился надеть. Жалко маску для ныряния, которую купил в конце июня. Купил, потому что она была новая, красивая и такая, что, если бы она у меня была в детстве, я был бы просто царь и бог среди всех пацанов. Съездила эта маска со мной к морю, но так и пролежала в чемодане… Как же стремительно всегда заканчивается лето! Как всё не приходит мудрость и умение прожить каждый день лета так, как мы их проживаем в последние его деньки, стараясь всё в себя впитать, насладиться и осознать суть уходящего.

Последние две недели провёл во Франции… Удивительное вышло лето. До середины июня были гастроли, потом Испания, потом экспедиция в Арктику, а потом – небывало жаркий и знойный юг Франции. И всё равно оно было очень коротким. Лето длинным не бывает! Я имею в виду – лето не бывает длинным для русского человека и для живущего в России. Особенно для тех, кто трудится и имеет детей.

Несколько дней перед возвращением домой уже просто изнывал. Мучился! Отчего же я так мучился среди красоты, роскоши и неги? А мучился я, потому что устал от праздности. Праздность всё-таки ужасно притягательна и так же безобразна до тех пор, пока не погрязнешь в ней и не привыкнешь к её сладкому обволакивающему яду.

Удивительно, почему для китайца везде Китай и, хоть в Хабаровске, хоть в Нью-Йорке, он всегда устроит себе маленький Чайнатаун. Для индуса – везде Индия. Американец везде чувствует себя хозяином, и везде для него есть что-то американское, как минимум кока-кола. Бельгийцы или голландцы, работающие в международных корпорациях по всему миру или путешествующие, кажется, везде чувствуют себя как дома… Почему же для русского человека всё, что за границей, – чужбина?! И слово-то какое точное – «чужбина»!

А такая прелестная чужбина, как юг Франции, только и располагает, что к праздности. Наши соотечественники добились в праздности, если её всё-таки считать некой формой человеческой деятельности, невероятных результатов и успехов. Они бьют все рекорды и устанавливают невероятно высокие планки и уровни.

Они оформили эту праздность на Французской Ривьере в виде прекрасных и огромных домов, в виде фантастической красоты садов, в виде целой флотилии и, я бы даже сказал, могучего флота огромных яхт, целой армии частных самолётов и вертолётов, а также бессчётного количества самых новых и мощных автомобилей. Вечеринки в клубах и самые лучшие рестораны Лазурного Берега каждый вечер всё лето принимают огромное количество жён наших соотечественников, украшенных тысячами карат и тоннами жемчугов и драгоценных металлов. На их руках самые дорогие тикающие изделия швейцарских мастеров. В их самых дорогих сумочках банковские карточки с непостижимыми многозначными цифрами. Их лица малоподвижны от скуки и воздействия пластической хирургии… Рядом с ними в соседних ресторанах, а может, прямо за соседними столиками, обвешанные меньшими украшениями и ещё пока с весёлыми лицами сидят любовницы их мужей. Темы разговоров при этом одинаковы, и все в разной степени несчастны от абсолютного неумения и незнания, что делать со всей этой жизнью. Единственное, что они умеют лучше всего, – это лгать всем и каждому почти каждую секунду. Лгать каждым жестом, каждым словом, каждой интонацией.

А их мужья – это в основном люди, которые даже сами уже не вполне понимают, чем занимаются. Точнее, все они занимаются решением каких-то вопросов, и все эти вопросы связаны исключительно с тем, как сберечь и приумножить то, что есть. Никто из них давно уже не занимается трудом, который можно назвать профессией, делом, созиданием… Только постоянное «решение вопросов», ложь и беспрерывная череда самооправданий.

Юг Франции – это лучшее место и лучшая декорация для того, чтобы чувствовать, что у праздности есть какой-то смысл. Но в этой праздности живут там только наши. Они не хотят и не могут соприкоснуться с подлинной французской жизнью. Они там всё равно как в скафандре. Дорогом, роскошном и невероятно удобном. Они общаются только друг с другом, относятся к французам с недоверием и презрением, а французы платят им той же монетой, несмотря на то что получают огромные доходы и чаевые.

А наши коптят французское небо, тешат себя наивными иллюзиями, обучая своих детей во французских и швейцарских школах, с гордостью говоря, что у их малолетних инфантов уже свободный французский и английский, и полагают, что благодаря этому их детей ждёт другая, более счастливая, а главное – не изуродованная деньгами и праздностью жизнь.

Праздность сладостна. В этой праздности так и тянет купить себе велосипед, оснастить тренажёрный зал, взять инструктора по теннису и тренера по гольфу, непременно захочется на следующее лето купить себе коня, а лучше ещё и пони, чтобы и детей приобщить к конному спорту… А ещё – акваланг, подводное ружьё, хороший катер, а лучше – большую яхту… Потому что на яхте можно иметь все возможные виды водных развлечений. А также ещё летом забронировать себе места на лучших горнолыжных курортах.

Что же в таком случае делать весной и осенью? Ах да – велосипед и конный спорт! Праздность потрясающе разнообразна. И очень скоро выясняется, что для занятия самим собой в году очень мало дней, мир слишком мал, чтобы по нему бесконечно путешествовать, а люди слишком ничтожны, чтобы о них заботиться и вообще о них думать.

Послезавтра первое сентября. Какое счастье! Хватит праздности! Не умею я пока отдыхать. Как там говорил герой пьесы «Пять вечеров»: «…Что-то разболтался я тут с вами…» Так думал и я, возвращаясь из Франции домой. А ещё я был благодарен судьбе, что мне удалось после потрясающей своими впечатлениями и трудностями арктической экспедиции съездить на Лазурный Берег и сильнейшим образом соскучиться по работе, по коллегам, по друзьям и по Родине.

1 сентября

Первое сентября! Дети сходили в школу, у них была только торжественная линейка, но ясно, что вся тяжесть грядущего учебного года на них уже обрушилась. Для старшей начался последний школьный учебный год. Впереди жуть ЕГЭ. А я понимаю, что для меня эта жуть гораздо более страшная, чем для неё. Как подумаю об этом, так где-то под ложечкой холодеет и хочется поскорее отогнать мысль об этом кошмаре, но мысль надолго и далеко отогнать не удаётся. И следующее лето, которого неизбежно начинаешь ждать прямо с первого сентября, теперь ожидается иначе. В этом лете нет пока и не может быть никаких курортных планов, а только планы, связанные с поступлением старшей моей дочери в какое-то учебное заведение. Московское учебное заведение… Со всеми вытекающими мелкими и большими проблемами, страхами и волнениями. А ещё я не могу себе представить, что она покинет наш дом и комната её опустеет. Конечно, эта комната останется её комнатой, она, конечно же, будет приезжать на каникулы, и не только. Но всё это уже будет по-другому, не так… И навсегда.

Летом, в июне, ехал по городу и вдруг увидел большую рекламу, точнее, прочитал надпись большими буквами: ЛЕТО ЗАКАНЧИВАЕТСЯ. Я аж вздрогнул. Не сразу сообразил, с какой целью это написано. Только потом понял, что это реклама магазина, где продаются всевозможные школьные принадлежности. Потом долго про себя костерил и ругал людей, которые придумали и расклеили по всему городу эту рекламу. Понятное дело, что лето начинает заканчиваться прямо с первого июня, но зачем же об этом так жестоко напоминать? Оно и без ваших напоминаний закончится!

А вот уже и закончилось. Сегодня.

Оно и для меня закончилось тем, что дети пошли в школу, тем, что прохладно и пришлось надеть пусть лёгкую, но куртку. И тем, что уже висят в Москве афиши моей грядущей премьеры. На афише написано: ПРЕМЬЕРА! 28, 29, 30 сентября в 21 час. И билеты продаются, а многие билеты уже куплены. То есть эта контрольная работа уже назначена и с неё сбежать нельзя. И симулировать насморк или температуру тоже не прокатит. А значит, надо к ней изо всех сил готовиться. При этом кажется, что ещё вообще ничего не готово. Ощущения точно такие же, как перед надвигающимся годовым диктантом или сочинением.

И всё равно поздравляю всех, для кого Первое сентября – важный и существенный день, кто, несмотря на ещё хорошую погоду в тёплых и курортных местах, несмотря на то, что там начнётся тёплый и чудесный бархатный сезон, вынужден был вернуться в свои города, чтобы отвести чад в школу или торжественно отправить их на первый учебный день уже в качестве студентов. А также поздравляю тех, кому Первого сентября нужно встретить своих учеников или взойти на кафедру перед студентами. Всё-таки прекрасное это дело – иметь детей, которые ходят в школу, или иметь такую профессию, которая постоянно связана с детьми или ещё совсем молодыми людьми, – какой бы трудной и изнурительной ни была бы эта работа.

8 сентября

На прошлой неделе и сегодня посмотрел по телевизору кинополотно Сергея Бондарчука «Война и мир». Сколько раз я видел это кино? Не припомню. Я видел его частями, отдельными сериями, видел серия за серией, ожидая ежевечернего продолжения. И вот снова просмотрел от начала до конца, практически не отрываясь.

Я увидел картину опять иначе, не как прежде. В этот раз я смотрел её дома, на экране современного телевизора, с хорошим звуком. Фильм явно отцифрован, обработан, очищен. На экране не было царапинок и прочих признаков повреждённой киноплёнки. Кино заиграло более яркими и сочными красками. Стало контрастнее и как-то свежее, что ли. Но не это определило новый мой взгляд и новое, так сказать, прочтение картины. Новое понимание и восприятие, конечно же, определилось моим возрастом, моим теперешним видением и пониманием искусства, и в частности искусства кино, а также свежее осмысление увиденного связано с тем временем и ситуацией, которые переживает Родина и мы вместе с ней.

Раньше я не видел, что фильм «Война и мир» Бондарчука так плох. Я даже удивился тому, насколько он плох практически по всем показателям. Особенно плох сценарий. Как же раньше я этого не видел? Наверное, так было потому, что впервые посмотрел его тогда, когда ещё ничего не мог понять и просто любовался картинкой. А потом, когда уже знал роман и мне не доводилось посмотреть фильм целиком, я с почтением к знаменитому фильму, по случаю, урывками просматривал ту или иную серию, а то и её часть. Просматривал так, как мы порой с удовольствием пролистываем знакомую с детства книгу, останавливаясь на наизусть заученных фрагментах, или в очередной раз любуемся иллюстрацией, с которой много связано и которая о многом напоминает.

Нынче же я посмотрел фильм целиком. Я увидел, что, не зная роман, смотреть его невозможно. Ничего нельзя понять, невозможно как-то приладиться и начать сочувствовать героям. Фильм будто состоит из большого количества очень ярких и дорого исполненных плакатов. Так же играют и актёры: излишне крупными мазками, слишком театрально, без полутонов и нюансов. Постоянно звучащий за кадром текст воспринимается как набор хрестоматийных цитат, даваемый зрителям как бы для заучивания, но при этом он необходим для того, чтобы хоть как-то объяснить не читавшим роман людям то, что они видят на экране. Всё в фильме большое, а если не большое, то крупное. Всё прямолинейно, а порой даже грубо. Всё пафосно и в худшем смысле просто, потому что очень упрощено. Фильм являет собой дорогостоящее пособие для тех, кто не смог и не нашёл для себя времени и смысла прочитать великий роман. То есть фильм как бы сообщает, что такой роман есть, этот роман велик, но читать его в общем-то не стоит, потому что он сводится к элементарным и даже банальным истинам, которые в фильме звучат ещё и нагляднее. Фильм Бондарчука, очевидно, даже не ставил перед собой задачу стать искусством. Он вообще непонятно для чего сделан с точки зрения художественной задачи. Он бессмыслен…

Но отчего же я в очередной раз посмотрел его до конца? А потому что я его люблю! Я люблю его всю жизнь.

Работа над фильмом была закончена в 1967 году, то есть мы с фильмом ровесники. Я даже был в самом раннем детстве на этом фильме в кинотеатре и это помню. Его можно было увидеть в кинотеатре в течение довольно долгого времени, и поэтому я помню кинотеатр, большой экран и яркие краски. Позднее, когда мне было около десяти лет от роду, я смотрел фильм на чёрно-белом экране телевизора вместе с замершей у экрана семьёй. Разумеется, мне было скучно, и я ждал только сцен с военными действиями и солдатами. Когда там была война, пусть на небольшом чёрно-белом экране телевизора под названием «Рекорд», я фильмом наслаждался. И уж, конечно, Наташа Ростова и Пьер Безухов были мне неинтересны и скучны. Андрей Балконский всё-таки ходил в военной форме, смотреть на него было приятнее, чем на нелепого толстяка в очках. К тому же я уже тогда видел, что взрослый человек, исполняющий роль этого персонажа, уж слишком старается выглядеть неуклюжим и наивно-беззащитным. Это было неестественно, и мне было неудобно на него смотреть. Я уж не говорю про Наташу Ростову, особенно на её первом балу. А взрослые-то как раз только этими сценами и восхищались…

Я смотрел «Войну и мир» в разные периоды своей жизни. Это могло случиться летом, когда я проводил каникулы у бабушки на юге, и мне было тринадцать или четырнадцать лет… В Доме культуры рыбоконсервного завода каждый день показывали разные фильмы. В том числе «Войну и мир», сразу по две серии. То есть можно было посмотреть две серии по цене одного фильма. За длинный сеанс мы бегали несколько раз за семечками и даже успевали сгонять искупаться и вернуться, чтобы увидеть капитана Тушина в исполнении любимого Трофимова…

Или в воскресенье, когда все разъехались или ещё не вернулись с дачи, я включал телевизор, просто ради фона, одеваясь, намереваясь пойти прогуляться, но никуда не уходил, потому что по телевизору шла «Война и мир», последняя серия. И я уже не мог оторваться. А когда фильм заканчивался, поздно было куда-то идти или все возвращались с дачи и нужно было заносить привезённое в дом…

Я люблю этот фильм, потому что…

Что бы там ни было, я люблю свою жизнь. Люблю свои детство, юность, люблю разные, даже самые непростые её этапы и фрагменты. И эта жизнь прожита в том числе с фильмом «Война и мир». Когда-то я относился к нему как к чему-то взрослому и для взрослых, потом он был чем-то из школьной программы, потом ощущался как отдельная от меня классика, к которой нет смысла иметь критическое или хоть сколько-нибудь живое отношение. В какие-то моменты он был чуть ли не иконой. Потом я про него забыл. А теперь дорос до того, что увидел, насколько фильм далёк от того, что можно назвать искусством. Насколько в нём тенденциозно и тривиально представлены и выведены персонажи и идеи. Но я всё равно его люблю! И выясняется, что я знаю его наизусть и он мне важен и дорог.

А это главнее всего того, что я увидел в этой картине теперь.

Сижу в Калининграде и пытаюсь разобрать текст спектакля «Прощание с бумагой» на смысловые части, упростить очень сложную композицию, которую сам же себе и написал. Работая, часто ругаю автора. От этой работы очень вредно отрываться, вредно для процесса и результата, поэтому редко пишу в этот дневник…

За окном сильный ветер. С веток под ударами ветра падают яблоки, которых нынче очень много. Холодно. Осень.

19 сентября

Совсем не получается открывать дневник. Не знаю, о чём можно и стоит написать. Главное событие, которым наполнена жизнь, – это премьера. Она надвигается, и до неё осталась всего неделя. Семь дней – и нужно будет выйти на сцену… Не припомню, чтобы я так сильно волновался перед предыдущими. Точно так – никогда.

Когда двенадцать лет назад выступал на фестивалях и только иногда на большой сцене, было даже не волнение, а страх. Что это был за страх? Чего я боялся? Сейчас трудно понять. Я спрашивал себя тогда неоднократно: чего же я боюсь? Текст знаю, спектакль хорошо подготовлен, техническая сторона спектакля проста и безотказна…

Мне думается, что я боялся публики. Боялся людей и их непредсказуемых проявлений. Боялся утратить внимание зрителей и остаться неуслышанным. Боялся неадекватного поведения кого-нибудь из присутствующих.

За многие годы этот страх ушёл. Я хорошо знаю людей, которые приходят на мои спектакли, и доверяю им. Я, конечно, не хочу никаких неожиданностей и приключений, но готов к самым разным неадекватным поступкам и проявлениям. Было много неприятнейших ситуаций, с которыми удавалось справиться и завершить спектакль только благодаря общей поддержке зрительного зала… Страх перед выходом на сцену давно преодолён и даже забыт. Но на его место пришло волнение. С ним я пока ничего поделать не могу. Оно очень мешает в работе над спектаклем. Волнение тормозит рабоче-мыслительный процесс и периодически лишает его радости. Волнение препятствует лёгкости подхода к рабочему столу и помогает лени иногда победить и придумать какие-нибудь причины поотлынивать от работы. Волнение всё время подвергает сомнениям целесообразность и смысл задуманного спектакля и его содержание.

В прошедший понедельник впервые видел декорацию: она очень красивая – строгая, элегантная и технически сложная. Когда она была установлена, я вышел на сцену и, прекрасно зная, что всё происходит наяву, ощутил себя в страшном профессиональном артистическом сне. Этот сон у многих театральных актёров повторяется как ночной кошмар. В таком сне ты оказываешься на сцене и не понимаешь, что за спектакль должен исполнять, и не помнишь ни единого слова.

Как бы я хотел иметь доступ к некой кнопке или тумблеру, чтобы отключить к чёртовой матери волнение как таковое. Однако отчётливо понимаю, что это волнение для чего-то необходимо. Вот только для чего? И зачем оно такое сильное?..

В этот раз спектакль во многих смыслах необычный. В нём от прежних останется только то, что на сцене будет тот же исполнитель, что и всегда, и он будет один, как и раньше.

Будущий спектакль я называю «спектакль-сообщение». В нём совсем не будет ярких визуальных сцен, какие есть в «+1», или тщательно воспроизведённых и детально описанных жизненных ситуаций, каких много в «Как я съел собаку» или «ОдноврЕмЕнно»… В нём будет практически простое перечисление того, что уходит, исчезает из нашей повседневной жизни навсегда. Или напоминание о том, что уже исчезло, но мы этого даже не заметили, не обратили внимания, не почувствовали, не осознали.

Не думаю, что новый спектакль даст возможность пришедшим посмеяться… Хотя помню своё удивление во время первого исполнения спектакля «Дредноуты». Как я был удивлён, когда услышал в зале смех, а потом ещё и ещё… Что бы я ни предполагал сейчас, как бы ни представлял себе зрительскую реакцию и атмосферу в зале, только на самом спектакле, только через неделю станет известно, что же у меня в конце концов получилось. Полтора года работы выльются в два часа некоего театрального действа, в котором действия почти не будет, а будет движение смыслов и то, на что я больше всего рассчитываю, надеюсь и чего жду, – движение души каждого зрителя как реакция на сказанное со сцены.

Полтора года я жил замыслом этого спектакля. Работал, писал, уточнял, оттачивал детали… От накопленного к нему материала в текст монолога вошла едва десятая его часть. Мне сейчас спектакль кажется таким крошечным, таким наивным… Но это почти всегда происходит с тем, что называется – почти готовое произведение.

Последние недели я ничего вокруг себя не вижу, а если вижу, то не особенно понимаю. Для меня не происходит никаких новостей. И не должно происходить. Я не могу сейчас ни на что отвлекаться. А то отвлекусь и узнаю, что там-то и тогда-то произошло какое-нибудь страшное злодеяние или случился межгосударственный конфликт, или стряслась техногенная катастрофа, или где-то открылся, прошёл и уже подвёл итоги большой кинофестиваль… Узнаю это и подумаю: какой же я тут ерундой занимаюсь! Над чем я тут ковыряюсь? «Прощание с бумагой» – кому это надо?

Нельзя, чтобы работа, которую нужно завершить, вдруг показалась мелочью и чепухой. Даже если на поверку это так и будет, в процессе завершения работы нужно сомнения гнать. Всё будет ясно после премьеры. То есть через неделю.

Как только пройдёт премьера и придёт хоть какое-то понимание её результатов, я тут же вернусь к этим страницам. А ещё я вернусь к более-менее нормальной человеческой жизни.

5 октября

У спектакля «Прощание с бумагой» на самом деле не один, а два сюжета – общий и частный. Частный легко вычитывается из названия: Гришковец размышляет о том, как электронные носители информации вытесняют бумажные. Общий же не столь очевиден. Автор говорит о времени, о пустоте и о том, что технический прогресс для каждого отдельного человеческого существа – это приближение к небытию, потому что прогресс приходит со временем. А время – это и есть осознание небытия. Поэтому Гришковец начинает рассказ со слов «никогда» и «навсегда» – и они потом откликаются воспоминанием о детском страхе перед чернотой в щели почтового ящика да и той видимой чернотой, что просматривается в финале за шеренгой синхронно открывшихся за спиной Гришковца дверей. Да и смиренный, молчаливый уход героя в конце спектакля несёт в себе что-то большее, чем просто прощание с бумагой.

Подробнее – Роман Должанский в «Коммерсанте».

«Прощание с бумагой» – это не только остроумные (с привычным налётом грусти и ностальгии) размышления Гришковца об уходящем в небытие «гаджете» – бумаге, о его замене более совершенными и практичными устройствами. Нет. Посыл спектакля куда объёмнее. Это не привычное для Гришковца самокопание, выводимое им на универсальный уровень общего воспоминания. Жанр нового моноспектакля можно было бы определить как спектакль-сообщение, привлечение внимания к некой актуальной проблеме.

Подробнее – Ася Иванова в «Вечерней Москве».

Порою этот монолог начинает походить на поэзию: так страстно и любовно актер говорит о книжных корешках и белоснежном листе А4. Чувствуется, что для Гришковца это очень личная и важная тема. Ведь известно, что все свои тексты (кроме постов в ЖЖ, которые потом тоже превращаются в книги) он пишет от руки.

Подробнее – Марина Шимадина в «Известиях».

Спектакль начинается всего с двух слов – «навсегда» и «никогда». А дальше… как только он один умеет – эти два слова становятся кирпичиками, на которых вырастает стройное здание. По нему ведёт гид – Гришковец, – и только он своей филологической экскурсией способен разбередить душу, растрепать нервы, расшевелить мысли.

Интервью Марины Райкиной в «Московском комсомольце».

Когда-то Алексей Левинский сказал мне, что ему интересны не рецензии, а то, о чём думает критик во время спектакля. Можно, я расскажу, о чём думала на новом спектакле Евгения Гришковца «Прощание с бумагой»? Можно, я расскажу, не дожидаясь разрешения?

Евгений Гришковец – это анти-Серебренников. Когда того назначили худруком Театра имени Гоголя, он разразился постом в ФБ: насмехался над тем, что в театре пахнет борщом, а объявление на доске приказов напечатано на пишущей машинке. Всё, что презирает Серебренников, дорого Гришковцу. Во всяком случае, пишмашинке, как живой женщине, посвящено признание в любви.

Подробнее – Марина Тимашева в «Петербургском театральном журнале».

10 октября

Наконец я могу хоть что-то сказать о том, что происходило со мной в последние три недели. Это были самые плотные, самые насыщенные и трудные, но в итоге точно самые счастливые дни в этом году. Мне удалось, или пришлось, сам уже не понимаю, отрепетировать и выпустить спектакль «Прощание с бумагой», а потом сыграть его восемь раз в Москве и Санкт-Петербурге…

Вчера вернулся домой. Но вернулся я из Тбилиси: после премьерных спектаклей в Питере я улетел на три дня в свой любимый город к любимым друзьям… Я сам себе сделал подарок по случаю выхода нового спектакля. Правда, в Тбилиси я не только отдыхал. Точнее, не столько отдыхал, сколько работал. Но что я там делал – об этом я напишу отдельно и завтра.

Теперь о премьере…

23 сентября я прилетел из Калининграда в Москву и сразу поехал в театр. В театре меня ждали уже собранные декорации спектакля, премьера которого была назначена на 27 сентября. За четыре дня, включая день прилёта, мне нужно было обжить декорации, придумать и понять их предназначение, а также освоиться в них, к ним привыкнуть, придумать свет, сделать звуковое оформление и всего-навсего выпустить спектакль.

В течение почти двух дней я даже оставлял за собой некое внутреннее право отказаться от декораций и играть спектакль на голой сцене. Мне никак не удавалось понять, что же за пространство предложила мне художница Лариса Ломакина. Оно мне казалось то слишком конкретным, то, наоборот, чересчур абстрактным, то излишне домашним, то чересчур холодным. Я часами сидел и смотрел на сцену. Потом ходил по ней и постоянно повторял текст. Но текст и художественное пространство не складывались. Мне казалось, что голова в какой-то момент просто взорвётся и ничего не получится. Я не способен был ни с кем разговаривать, кроме как с технической группой спектакля. Я не воспринимал никакую постороннюю информацию… Я даже не помню, совсем не помню, что я ел и ел ли, и не помню, чтобы спал… А потом сам собой и как-то очень легко придумался, родился, появился финал спектакля, для которого декорация была совершенно необходима. Финал, без которого я теперь не вижу самого спектакля и который не мог появиться без декорации. После того как был найден финал, спектакль сложился, сросся и получился словно сам собой.

Теперь я могу уже говорить, что спектакль получился. Наверное, впервые за долгие годы я могу так сказать практически сразу после его выхода.

Я абсолютно не ожидал того, как он будет принят публикой, не рассчитывал на ту реакцию, какую получил на спектакле. До самого последнего дня, до самой последней минуты перед выходом на сцену и даже уже стоя на сцене я ещё нёс в себе огромные сомнения по поводу нужности спектакля кому-нибудь, кроме меня…

Я не помню такой реакции публики со времён первых исполнений «Как я съел собаку» двенадцать с лишним лет назад. Во время тех давних и первых моих выступлений в зале было очень много удивления. Причём удивления с обеих сторон. Я видел, что людям нравится и интересно то, что я делаю на сцене. А поверьте, тогда я был на сцене очень робок и по-настоящему застенчив. К тому же спектакль-то в первоначальном виде шёл чуть больше часа двадцати. Это были какие-то маленькие зарисовки, из которых потом получился спектакль, который вы, возможно, видели. Людям нравились мои первые выступления, и меня это очень сильно удивляло. Думаю, что моё удивление было весьма заметно. А люди удивлялись тому, что видели и слышали… Потом удивление прошло. Прошло также с обеих сторон. Я был уверен, что оно никогда больше не вернётся.

И вот 27 сентября я снова испытал незабываемое, но давно не приходившее чувство удивления. Радостного удивления. Я никак не ожидал столь сильной и открытой реакции на то, что звучало со сцены. Я же говорил о ерунде, о мелочах. Я начал с промокашки… А получил из зала мощную волну радости! Точнее, волну радостного удивления. Люди снова, как двенадцать с лишним лет назад, удивились тому, что услышали.

Я рад и даже счастлив оттого, что ошибся, сомневаясь в том, что тема, которой я так скрупулёзно и долго занимался, будет интересна, а главное – важна людям, с которыми мы вместе живём в одном времени и стране. Восемь вечеров я выходил на сцену и опасался, что удивление и радость первых спектаклей как-то закончится и для зрителей, и для меня. Но, к счастью, ничего не закончилось. Наоборот… В грядущее воскресенье у меня спектакль в Челябинске, а потом два спектакля в Екатеринбурге, затем в Перми. Я уже сейчас с нетерпением жду выхода на сцену.

Ещё месяц назад у меня были серьёзнейшие опасения и сомнения по поводу возможности исполнения этого спектакля в больших залах. А в Челябинске и Перми залы немаленькие. В Екатеринбурге же зал просто огромный, больше тысячи мест. В Питере и Москве залы были скорее камерные… Но я с волнением, а также с не меньшим, если не большим, азартом хочу играть новый спектакль уже в большой аудитории.

В спектакле «Прощание с бумагой» звучит песня в исполнении моей дочери. Во всех предыдущих спектаклях, особенно в «Планете», было использовано много разнообразной музыки. В новом же спектакле звучит только одна старинная народная поморская песня, найденная когда-то в Архангельской губернии. Максим Сергеев написал мне для этого спектакля прекрасную музыку. Я очень долго примерял её и пробовал, но так и не смог с ней совладать. В итоге я понял, что ничего проще и точнее, чем народная песня в бесхитростном, но чистом исполнении, быть не может. Песню эту я услышал уже лет семь тому назад. Наташа давно ходит в школьный фольклорный ансамбль, в который сама же и захотела когда-то пойти. Ей было лет десять, когда она пришла после занятия в ансамбле и спела дома коротенькую песню «Лодочка поморочка», которая меня поразила.

Поразила и жизнерадостностью, и печалью, и любовной мукой, которая, конечно, была непонятна десятилетнему ребёнку. С тех пор я всё время хотел использовать эту песню, но не знал как. Случай представился. Правда, голос уже не детский, но в нём появилось что-то другое… Вот моя дочь и поучаствовала в совместной со мной работе и, я совершенно уверен, не просто украсила спектакль, но придала ему особую чувствительную ноту.

Не буду больше говорить о премьере. Мне хочется её исполнять, а говорить о ней…

Даже не знаю, что и говорить.

Как всегда после выпуска нового спектакля, предыдущие работы сразу начинают казаться не такими интересными и важными. Они неизбежно станут видоизменяться под влиянием нового спектакля. Так было всегда. В декабре наконец-то запишем, а в начале следующего года выпустим видеоверсию «+1». Давненько не приходилось этим заниматься. В работе и видеоверсия нашего последнего концерта с «Бигуди». Анна Матисон завершает работу над монтажом. Я пока ничего не видел, мне ещё ни кусочка, ни минуточки не показывали. И уже устал ждать. Но говорят и обещают, что скоро закончат и результат будет превосходным.

Ко мне в августе обратились с предложением поучаствовать в рекламе. Как вы знаете, я обычно от таких предложений отказываюсь, даже не дослушав. Но на этот раз в обращении содержалась возможность творческого результата. Меня попросили написать текст о том, что такое окно или окна в жизни человека. А тема окон для меня – магистральная. Мне стало интересно. Я написал несколько коротких текстов, из которых в итоге остановились на одном. А потом было снято видео. Текст звучит за кадром. По сути, это реклама окон. Но получилось нечто большее. Просто, когда люди хотят творчества и чего-то нового, получается всегда нечто большее.

Пожалуй, я никогда не работал с художниками-декораторами, которые так здорово и тонко создали бы четыре интерьера для каких-то считаных секунд в кадре. Для этого ролика композитор написал простую, но нежную и точную музыку. Там есть много точных художественных решений. Мне очень нравится то, что получилось. К тому же реклама сделана не для телевидения, она не будет раздражать наш взгляд в городском пейзаже на баннерах. Люди просто захотели сделать красиво, и у них получилось, а я в этом с удовольствием поучаствовал. Текст я написал художественный и такой, какой хотел. А ребята просто снимали кино. Маленькое и удивительное кино.

11 октября

В прошлую субботу из Питера через Москву прилетел в Тбилиси. Полтора года я не был в этом прекрасном городе. В Питере и Москве шёл дождь, а над Тбилиси висели тонкие облака и погода была +25 °С.

Раньше нужно было ждать оформления визы в аэропорту, но недавно грузины в одностороннем порядке отменили для нас визы, и вся процедура прохождения границы была не только быстрой, но даже приятной…

Я не оговорился, именно приятной!

Вышел я из самолёта первым и поспешил по привычке к зоне паспортного контроля, желая как можно скорее его пройти и оказаться в крепких объятиях ожидающих меня друзей. Привыкший к очередям на границе, к длительному и нудному стоянию в этих очередях, я удивился пустынному залу и большому количеству кабинок, на которых без исключения горел зелёный огонёк. То есть можно было подходить к любой. К первой попавшейся я и подошёл. В кабинке сидел здоровый парень с типичной, что называется, грузинской внешностью. Он безмолвно и без эмоций принял мой паспорт, направил мне в лицо видеокамеру, поизучал предоставленный мною документ, поклацал клавишами компьютера, поставил штамп в паспорт… И вдруг совершенно лучезарно разулыбался, сказал с классическим акцентом: «Добро пожаловать в Грузию!» – и прежде чем вернуть паспорт, вручил мне маленькую бутылку красного вина. Такие же получили все прилетевшие со мной неграждане Грузии. Ожидая багаж, мы, летевшие одним самолётом незнакомые между собой люди, улыбались и пили это вино как давние приятели. Как вы понимаете, настроение сразу же улучшилось. И сильно!

Но прилетел я в Грузию не только и даже не столько для того, чтобы выпить вина. Полтора месяца назад ко мне неожиданно обратились… Мне написали из Грузии незнакомые люди о том, что они музыкальный коллектив, или проще сказать группа «Мгзавреби» (ударение на «е»; я не сразу смог выговорить это название). Они сообщили, что знают о том, что я закончил работу с группой «Бигуди», и по этой причине предлагают мне совместно записать одну или две песни. Они написали, что хорошо знакомы с нашими с «Бигуди» работами и представляют себе, как можно сделать что-то новое.

Вы даже не представляете, как я обрадовался! Правда, прежде чем обрадоваться, я спросил у своих грузинских друзей, знают ли они такой коллектив, и заглянул в интернет, чтобы узнать, кто мне написал. Грузинские мои друзья сказали, что хорошо знают группу «Мгзавреби», что группа и её солист Гиги Дедаламазишвили весьма и весьма популярны и даже любимы в Грузии. Сказали, что это не попса, а, наоборот, хорошие музыканты, которых любят как студенты, так и их преподаватели, однако и таксисты делают радио погромче, когда по радио ставят песни «Мгзавреби».

Кстати, «мгзавреби» переводится как «путник».

В расписании группы я увидел киевские гастроли и концерт в Одессе.

Я позвонил в Киев, узнал, что украинские меломаны тоже знают и любят эту грузинскую группу, послушал их песни – и вот тогда обрадовался.

Я ещё раз убедился, что самое счастливое и удачное в жизни происходит как бы само собой, как бы случайно, как бы безо всяких усилий.

Предложение поступило от ребят тогда, когда никто не мог предположить результатов грядущих парламентских выборов в Грузии. А теперь, наверное, никто и не поверит, что мы просто сами решили сделать совместный творческий шаг и что в этом нет никакого государственного участия и намёка на чей-то заказ.

Я помню, как позвонил Ренарсу Кауперсу в Ригу и предложил записать вместе песню. Он попросил музыкальный материал и, прослушав его, сразу же дал согласие. Он ни разу даже не заикнулся о деньгах, не намекнул о том, что его время и работа должны быть оплачены. Он записал с нами две песни, неоднократно с нами выступал, когда была возможность. И я делал то же самое с «Брейнстормом», когда мы совпадали в каких-то географических точках. Ни разу о деньгах речи не было.

Тот поступок Ренарса меня убедил в том, что подлинное творчество не умерло и что, когда есть шанс сделать что-то хорошее, о деньгах нужно думать в самую последнюю очередь. Так что, получив приглашение из Тбилиси, послушав музыку и как-то познакомившись с ребятами из группы «Мгзавреби», я купил билет в Тбилиси на ближайшее возможное число.

За месяц с лишним общения по интернету и телефону мы договорились записать две песни. Гиги прислал мне две мелодии, я в ответ – два текста. Мы с волнением и нетерпением ждали встречи и попытки совместной работы. И вот эта работа сделана…

Я прилетел в Тбилиси в субботу 6 октября. Кто бы мог подумать, что именно 6-го и назавтра, в воскресенье, тбилисцы празднуют День своего любимого города. И я как с корабля на бал после премьеры, волнений и дикой усталости попал в круговерть радости, музыки, самых вкусных запахов вкуснейшей еды и гостеприимства. «Мгзавреби» возвращались с гастролей из Киева только на следующий день, и мне удалось с головой нырнуть в то, чего так ждут и по чему скучают все, кто хоть раз побывал в Тбилиси.

Я не был в Тбилиси, как уже говорил, полтора года. Много за это время здесь сделано! Город расцвёл ещё ярче. Некоторые улицы отреставрированы так, что даже старики не помнят их такими прекрасными. Масштабы и объёмы восстановления и проделанных работ мне не с чем сопоставить. Там, где в прошлом году была парковка и лежал асфальт, теперь струится горная речка, откопано историческое русло и стены набережной XII в. Если бы вы видели, какой появился на берегу Куры дворец юстиции и какой достраивается концертный зал! Это просто чудеса современной архитектуры, по сравнению с которыми банальные высотки Москва-Сити – позавчерашний день, архаизм и старьё.

Общее настроение моих друзей и людей, с которыми я разговаривал, приподнятое. Они рады результатам выборов, хотя уверены, что победа оппозиции должна была быть гораздо более убедительной… Все ждут благополучия и связывают свои надежды с улучшением отношений с Россией. Я не слышал ни одного голоса против. Такое мнение высказывают не только мои ровесники и те, кто меня старше, но и люди существенно меня моложе, те, кто, возможно, и питал какие-то иллюзии, но убедился в том, что иллюзии иллюзиями и остаются…

Музыканты «Мгзавреби» и их лидер Гиги совсем молоды, им по 26 лет, друзья со школьных времён. Они настоящие! Если бы вы видели, как они волновались, ожидая меня в студии, как готовились и как радовались во время записи… Радовались тому, что взрослый человек принял их приглашение, серьёзно подготовился и сам к ним приехал. А главное – они ни капельки и очень по-грузински не скрывали своей радости. А я, в свою очередь, радовался новому творческому альянсу, работе с молодыми и жаждущими творчества людьми, радовался их радости. И если они сомневались, то я сразу не сомневался, что что-то получится.

С Гиги сейчас работать одно удовольствие! Он находится в самом счастливом периоде. Периоде, когда может за ночь написать пару дивных мелодий. Он влюблён, и 20 октября у него свадьба. У него всё получается, и весь мир сейчас повёрнут к нему лучшей своей стороной.

Мы записали песню, которую дней через десять можно будет уже услышать. Эту песню я называю «Послание другу (Запись на автоответчике)». Вторая песня выйдет позднее. Это будет «Рождественская песня», текст которой я написал давно, но так и не смог её ни с кем реализовать.

Вот чем я занимался в Тбилиси пару счастливых и насыщенных дней. Вернулся домой усталый, без голоса…

Жизнь и творчество продолжаются.

12 октября

Недавно наблюдал в Калининграде трогательнейшую сцену… Калининградские бомжи особенные. Многие из них – этакие секонд-хендовые бродяги. Их можно увидеть в твидовых пиджаках с замшевыми накладками на локтях или в некогда шикарных пальто. Многие из них не прочь витиевато порассуждать, процитировать что-нибудь, припомнить, по каким дорожкам бродил по городу Иммануил Кант. Один даже по-приятельски называл старика Иммануила просто – Моня Кант. Так вот…

Увидел я как-то в солнечный денёк в середине сентября трёх таких городских путешественников, которые грелись на осеннем солнце на остановке. Им было скучно, но никаких дел и занятий они себе придумать не могли. Сидели себе и жмурились. Я проехал мимо и как-то зацепился взглядом. А часа через полтора ехал в обратном направлении. Машина ползла очень медленно, пробка была тугая. И я увидел эту троицу уже возле другой остановки, где они внимательно обследовали урну. Один из них что-то в этой урне обнаружил, страшно обрадовался, а вслед за ним обрадовались и двое остальных. Мне стало любопытно, что же они там нашли. Это явно была не пачка сигарет и не бутылка с остатками содержимого. А они… радостно что-то обсудили, даже приобнялись, потом подошли к скамейке и самым уютным образом на ней разместились. Один что-то долго искал в своём, можно сказать, рюкзаке, нашёл то, что искал, к общей радости троицы. Они сели поплотнее и чем-то занялись. На их лицах, изломанных и измятых жизнью, хулиганами, ментами и собутыльниками, чуть ли не сияли улыбки. Я буквально прижался к стеклу, чтобы разглядеть, но машина ползла медленно. Только когда мы поравнялись, мне удалось разглядеть, что нашли эти бродяги. В руках у них был помятый, но довольно чистенький сборник кроссвордов. Я даже услышал, что они обсуждают: «Еврейский удлинённый пиджак», – сказал один. Другой обрадовался и тут же выпалил: «Ё… Так это ж лапсердак!» – и они, счастливые, начали записывать найденной в рюкзаке ручкой слово.

Вот почему я не научусь водить машину. Сидел бы за рулём – ни за что бы не увидел, ни за что бы не разглядел, не прочитал бы надпись, не увидел бы котов или собаку, не дослышал бы чего-нибудь…

Завтра уже улетать. А в Калининграде сегодня был красивый-красивый день! Солнце было такое, что не спасали солнцезащитные очки, ветер – студёный, влажный, но чистый-чистый. Утки крякали на озере, тревожно, взволнованно, будто обсуждали сборы в дорогу. Над домом летят и летят птичьи косяки. Когда жили в другом районе города, такого я не наблюдал. А здесь у них прямо воздушный коридор. Над домом. Мне это очень нравится, хоть и грустно. Но завтра я полечу в другую сторону. Птицы летят на юго-юго-запад, а я полечу строго на восток. Здесь листья едва тронула желтизна. Ещё поздние яблоки не дозрели… А вернусь – осень будет уже полноценная и очевидная. Да и птицы успеют за время моего отсутствия улететь восвояси.

Вчера закончил книжку «Письма к Андрею». Написал вступление и окончательно принял непростое для себя решение, что публиковать её буду. Книжка странная, неожиданно родившаяся. Жанр её мне непонятен. Кому она может понадобиться – тоже большой вопрос. Но всё же я решил её опубликовать. Выйдет она в ноябре. На обложке помимо названия «Письма к Андрею» будет ещё надпись «Записки об искусстве», чтобы какие-нибудь хитрые книгопродавцы даже не попытались предложить её кому-нибудь как рассказы или повесть.

Из Тбилиси Гиги пишет эсэмэски, что увлечённо работает над песнями. Обещает, что через неделю первая будет готова. Очень хочу её скорее послушать.

Вот с такими настроениями собираю дорожную сумку…

21 октября

Во время уральских гастролей сообщать о том, что со мной происходит, у меня не получалось. Все мысли и усилия были направлены на то, чтобы сыграть новый спектакль. Без ложной скромности скажу, что во всех трёх городах премьера прошла прекрасно. Как меня радует реакция людей на некоторые фрагменты и детали нового спектакля! Я говорю со сцены о том, что очень люблю, но мне кажется это настолько моим, настолько несущественным для кого-то другого, и вдруг выясняется, что я был не прав, что я ошибся. Мои мелочи оказываются дороги многим и любимы многими. Радостная ошибка.

Вчера выступил с группой «Брейнсторм». Исполнили «На заре», получил огромное удовольствие от большого зала и большой публики. Соскучился по музыкальным выступлениям, которых в ближайшее время не предвидится. Да и с коллегами, друзьями было важно повстречаться. С коллегами, для которых творчество является важнейшей жизненной задачей. Господи, как это редко сейчас! Почти уникально.

Видел видеоверсию нашего последнего концерта с «Бигуди». Работа ещё не закончена, остались детали, но получается очень круто. По-другому не могу сказать. Не припомню, чтобы видел видеозаписи концертов отечественных групп подобного качества. Обычно у нас к этому относятся весьма и весьма поверхностно, по этому поводу не заморачиваются и не затрачиваются. Надеюсь, что в ноябре концерт смогут увидеть все, кто этого ждёт.

Из Тбилиси пришла черновая версия одной из песен, которую мы записали с группой «Мгзавреби». Завтра они пообещали прислать чистовой вариант. Если так и случится, в среду песня будет представлена слушателям одновременно в Грузии и в России. Мне очень нравится то, что получилось, и я с нетерпением жду возможности показать песню всем-всем-всем.

Скоро спектакль в Москве. Сегодня исполняю «ОдноврЕмЕнно». Давно не играл, опять кажется, что всё позабывал. Волнуюсь.

23 октября

Завтра, 24 октября, одновременно в Грузии и в России мы предъявим слушателям песню, которую записали в Тбилиси группа «Мгзавреби» и я. Хочется поскорее показать сделанную работу и дать старт проекту, который, возможно, будет плодотворен и проживёт интересную жизнь. Песня выйдет в полдень по московскому и тбилисскому времени. Называется она «Сообщение другу (оставленное на автоответчике)».

После остывшего Урала и быстро остывающей Москвы приятно вернуться в тёплый, ещё одетый в зелёно-жёлтую листву Калининград…

26 октября

Вот уже два дня наша песня с группой «Мгзавреби» доступна слушателям. Она пока не зазвучала по радио, и её послушали ещё совсем немного людей. Но мы получаем только самые тёплые, радостные отзывы и отклики. А я и сам понимаю, что получилось хорошо. Точнее, получилось как хотелось…

Когда Гиги прислал мне музыку этой песни, я очень долго не мог зацепиться за неё. Уж очень она отличается от того мелодизма и тех музыкальных решений, которые предлагал Максим Сергеев и «Бигуди», то есть от того, к чему я привык. Я слушал её целыми днями и никак не находил темы… И вот во время подготовки к спектаклю «Прощание с бумагой», в те дни, когда я почти не выходил из театрального центра, ко мне ненадолго забежал мой добрый приятель Лёша, который приехал из Киева. Лёшу любители музыки знают как музыканта и певца «Джанго». И многие помнят его песню «Холодная весна».

С Лёшей мы познакомились в Киеве. Я повстречался с ним, когда он совсем не мог писать новые песни и как-то растерянно смотрел в своё музыкальное будущее. Он сильно сомневался… Лучшее из того, что он написал, на концертах слушали вяло и всё время требовали от него несколько уже давно написанных хитов. Помню, мы просидели у него дома больше суток, и я всё ставил и ставил ему свою любимую музыку, которую он не слышал. У него в это время были идеи начать писать песни на английском языке, а я его отговаривал. Говорил, что это тупиковый путь и он не найдёт отклика в наших странах. Я убеждал его в том, что нужно непременно делать то, что нравится самому, развивать тот мелодизм, который ему наиболее свойствен, а не тот, который от него просят. Но всё равно петь не по-английски, а по-русски или по-украински. Я видел, что Лёше очень нужен этот разговор, и постарался найти для этого максимум времени.

И вот он неожиданно звонит мне в то время, как я репетирую в Москве, сообщает, что прибыл в нашу столицу и хочет встретиться. Я ему предложил приехать прямо в театр, и он вскоре примчался. Он приехал, и я увидел по нему, что ему просто не терпится немедленно показать мне новые песни. В Киеве мы разговаривали больше года назад. Я всё ждал, появятся у него новые песни или нет. И вот они появились. Не думайте, они появились не благодаря тому нашему разговору – они не могли не появиться. Я, может быть, чуть-чуть ускорил их появление… Если бы вы знали, как отличается поэт, музыкант, растерянный и потерявший свою музыку, от того, который вновь свою музыку и поэзию нашёл и наполнен ею. Лёша показал четыре отличные песни из нового альбома. Просто отличные! В них, как во всех его лучших песнях, любовь, дорога, дальние огни… Романтика! Я был счастлив этой встрече. Это всегда большая радость и поддержка, встречать наполненных творчеством людей.

Когда Лёша ушёл и я снова остался один на один с декорацией своего спектакля, репетиция тут же пошла намного лучше и плодотворнее. А потом, во время перерыва, я попросил включить мне в зале на большой громкости музыку, присланную из Тбилиси группой «Мгзавреби». Музыку, которую написали незнакомые мне ещё люди. Я сел один в зале, зазвучала музыка, и я прямо в процессе прослушивания моментально написал слова, которые вы можете слышать в уже готовой песне. Получилось «Сообщение другу».

Я быстро отправил этот текст Гиги. Он какое-то время думал и потом написал письмо о том, что, как ему кажется, музыка, которую он мне послал, – про любовь, а не про дружбу. Он написал, что текст ему очень понравился и у него есть идея другой музыки…

И вот прошла пара недель, я прилетел в Тбилиси, мы встретились, познакомились, пришли в студию, и я всё же попросил поставить именно ту музыку, которую он мне сначала прислал… Я встал к микрофону, зазвучала музыка, я прочёл текст и увидел радостную реакцию моих молодых коллег и новых друзей. Я понял, что мой вариант принят. В такие моменты чувствуешь чудо и радость совместного творчества. Сразу стало ясно, что у нас получится и поработать вместе, и тот результат, которого мы хотим.

Потом мы записали ещё одну песню, на следующий день я улетел из Тбилиси и оставил моих новых друзей и коллег работать над материалом. Я-то что? Придумал слова, проговорил их в микрофон, а вся остальная сложная и тонкая работа достаётся музыкантам. Мне приходится в это время только мучительно ждать, как они соединят сказанное мной с музыкой. То есть как они сделают песню.

И вот первая песня готова. Какие же прекрасные стихи они спели! Гиги сам пишет, как мне сказали (я-то понять не могу), очень хорошие стихи. Но для нашей песни он взял слова известнейшего грузинского поэта Галактиона Табидзе, которые, как он сказал, идеально легли на музыку, будто специально были написаны.

Вспоминаешь ли ты дни в Каролети (село под Тбилиси)

Сияние синих гор и чужого рая?

Остались ли у тебя всё такие же горящие глаза

Или со временем глаза твои остыли?

Мы шли плечом к плечу и ничего не боялись,

А сейчас я не знаю, где ты и в каком краю.

Я рад этой нашей работе. Я испытываю большую радость от творческого диалога, который у нас получается. И это, конечно же, диалог культур, придуманный не мной и молодыми музыкантами группы «Мгзавреби». Этот диалог давний и мощный. Он просто если не прервался, то затих на какое-то время. И мы рады тому, что прилагаем усилия для его полноценного восстановления.

Последнее время смотрю много отечественных фильмов шестидесятых годов. Сейчас по «Культуре» идут прекрасные фильмы из серии «Физики и лирики». Практически в каждом так или иначе фигурирует грузинская тема. Или кто-то из героев улетает в командировку в Грузию, или кто-то передаёт какие-то гостинцы из Грузии, или кто-то произносит грузинский тост, или за столом присутствует грузин, или приезжают молодые коллеги из Тбилиси. В фильме «Лебедев против Лебедева» 1965 года есть целый кусок с молодыми физиками из Грузии и прекрасный монолог о грузинской культуре, который и сейчас бы прозвучал невероятно актуально. А вспомните, как заканчивается фильм «Девять дней одного года»! Куда Митя в записке предлагает пойти? Он пишет, что, если найдутся брюки, можно рвануть в «Арагви». А это был культовый грузинский ресторан в Москве. Да что там говорить! Вспомните герасимовское прекрасное кино «Дочки-матери»! Грузины были везде.

Отголоски Грузии, грузинского были и есть, встречались и встречаются повсеместно. Грузинское всегда присутствовало и присутствует в наших холодильниках и на наших столах. Всякий знает, как звучит грузинский акцент, и практически любой сможет назвать несколько традиционных грузинских имён, даже если у него нет ни одного знакомого грузина. Покупая чурчхелу в Сочи или Крыму, кто-то, может, и не знает, что покупает грузинское лакомство с грузинским названием. Поливая мясо ткемали, кто-то уже и не задумывается, что это тоже грузинское. А хмели-сунели, а тархун! Да что там! Я уже не говорю про любимые песни, любимых персонажей, любимые цитаты из любимых фильмов.

Вот и мы с «Мгзавреби» сделали маленький первый шаг по тому давнему и прекрасному пути, который придуман не нами, но по которому радостно идти.

29 октября

В Калининграде всю неделю происходили погодные скандалы и истерики. То было тепло и благостно – в то время как вокруг кого-то заливало дождями, кого-то засыпало снегом. А потом как даст… После тихого тёплого вечера ночью проснулся от страшного грохота. Мой кабинет находится под крышей. И на эту крышу ночью обрушился крупный град. Потом дождь, потом снова град. А наутро… будто с города сорвали жёлто-красные одежды. Вдруг стали видны соседние дома, а промытое и сбросившее бессчётные тонны града и дождя небо вдруг стало проглядывать сквозь оголённые кроны деревьев. Поздняя осень наступила резко. Ещё вечером была ранняя осень, а потом – раз – и сразу поздняя.

В пятницу весь день поливало как из ведра, гремел мощный гром, потом почти ураганный ветер всё сушил, как студёный фен, а сегодня холодно, безветрено и солнечно. В город прилетели тысячи синиц. Весёлые, шустрые, яркие, какие-то умытые и новенькие. Скоро зима.

2 ноября

Прилетел сегодня утром из Самары в Москву. Вокруг аэропорта и вдоль дороги много подтаявшего снега, а в Самаре сыро, слякотно и всё как бы находится в ожидании первого снегопада. Волга тёмная, тягучая, холодная, и так странно и неуместно выглядел сегодня утром на ней белый пассажирский теплоход, который всё же ассоциируется только с летом и теплом.

Три дня назад летел в Самару через Москву: час сорок до Москвы и полтора часа до Самары. Между рейсами было два с половиной часа. Всё это время почти без перерывов слушал «ДДТ». Давненько такого со мной не случалось. И Шевчука я давно не слушал, да и такого глу бокого музыкального погружения давно не было. Прослушал некоторые песни по нескольку раз. Начал с самых ранних, из незапамятных времён. Все они давно знакомы, а некоторые сами собой заучились наизусть. Но прослушал я их в этот раз не как впервые, но уж точно с какой-то другой стороны.

Впервые «ДДТ» я услышал на службе, в начале 1987 года. К нам попал служить парень из Ленинграда, и у него с собой была кассета любимой музыки. Мы к тому моменту уже прослужили по два года и музыкальных новинок не знали. С той кассеты я впервые услышал голос Жанны Агузаровой и группу «ДДТ». Тот парень тогда сказал, что «ДДТ» расшифровывается как Дуст Для Тараканов. На кассете была только одна песня «ДДТ» – «Мальчики-мажоры». Не могу сказать, что мне она понравилась. Всё-таки до службы я слушал «Аквариум», и для меня «ДДТ» были простоваты, прямолинейны и грубы. Но голос и интонацию я запомнил сразу. В голосе и интонации было что-то врезающееся в память раз и навсегда.

Уже после службы, летом 1988 года, я приехал в Ленинград. Я приехал в этот город для того, чтобы увидеть, насколько изменилась страна и жизнь за то время, пока меня в жизни этой страны не было. В Кемерово разглядеть эти изменения было сложно.

В Ленинграде во всех кинотеатрах шла «Асса», весь город был заклеен листками афиш самых разнообразных концертов, спектаклей, выставок и чёрт-те чего ещё. Приехав, я тут же с кем-то познакомился, меня потащили на концерт какого-то Шевчука в какой-то ДК. Билеты были совсем дешёвые, и народу было страшно много. На сцене стояли два стула и три микрофона. Я подумал, что зря сюда пришёл… А потом зал не заревел, но просто заорал от восторга, потому что на сцену вышел сутулый человек в чёрной застиранной майке, джинсах и с короткой бородкой. Ещё на его лице были большие и толстые, как пепельницы, очки. С ним вышел щупленький скрипач. Человек в очках без лишних разговоров сел на стул, взял гитару и сразу заиграл и запел. Я, конечно же, тотчас узнал голос с той кассеты… Это был очень мощный концерт, возможно, один из мощнейших, которые я когда-либо посещал. Все песни совпадали со мной и моим ощущением страны, времени, жизни. Это было самое сильное событие того лета и, наверное, даже целого года моей жизни после службы.

Я прослушал, пока добирался из Калининграда в Самару, и те песни, которые тогда звучали на концерте, но в исполнении всей группы «ДДТ» и те, которые были написаны после. Можно сказать, посмотрел слайды за четверть века жизни, моей жизни и жизни страны. Все этапы этой жизни зафиксированы в этих песнях. В них и наивное и пьянящее чувство свободы конца восьмидесятых, и надрыв девяностых, и усталость и гнев нулевых. Все три потрясающие песни про осень, «Предчувствие гражданской войны», «Рождённый в СССР» и очень и очень нелюбимые мной песни «Родина» и «Это твоя Родина, сынок».

«ДДТ» никогда не были группой, которая входила в число моих любимых, но, конечно же, я все эти песни слышал и не мог не услышать, живя там, где жил и живу.

Я слушал и слушал. Летел – слушал, сидел, ждал самолёта – слушал… Я поймал себя на том, что не могу остановиться. Не могу остановиться потому, что мне необходимы эти песни, и именно сейчас. Я испытывал большую и глубокую радость оттого, что я их слушаю так, как прежде не слышал. Я вдруг понял, что мне жизненно необходимо убедиться в том, что все эти годы, все эти прошедшие четверть века было и есть что-то настоящее. Подлинное. Не суетное. Не переродившееся и не предавшее какого-то важного своего предназначения и пути. А ещё мне важно, что есть такой поэт и музыкант, который по-настоящему и чрезвычайно сильно пережил и переживает то, о чём пел и поёт. И даже если мне не нравятся какие-то его строки, образы и даже художественный взгляд… И даже если этот взгляд не совпадает с моим… в чём-то не совпадает почти категорически, мне всё же, чёрт возьми, невероятно важно, что Шевчук всегда высказывался в своих песнях серьёзно. Серьёзно! Не отделяя себя от того, о чём поёт, не наблюдая за тем, о чём поёт, с ухмылочкой со стороны, сверху или сбоку.

Слушая его песни, я понял, что мне осточертели беспрерывные ухмылки, ёрничанье и веселье тех, кто последние годы пытается в художественном виде высказаться о происходящем. Я устал от самодовольных рож тех, кто демонстрирует своё глубокое понимание того, как и чем живёт Родина. Они демонстрируют своё это понимание в виде отвратительных по сути литературных текстов, поэтических виршей, так называемых спектаклей, мрачного и бесчеловечного кино. Они демонстрируют только себя и то, что они выше происходящего. И при этом страшно радуются. Радуются, конечно, своей прозорливости, уму и личной своей крутизне. А худшие из них ещё и демонстрируют презрение и безразличие, сытое и самодовольное. Никаким образом иначе как полным безразличием и самодовольством я не могу назвать «творчество» Шнура. Его я сразу вспомнил, слушая Шевчука, как самый яркий пример перерождения, продажности при полном отсутствии ответственности художника-автора за им творимое. А какая была заявка изначально!

Я прослушал много песен по дороге в Самару и всё время чувствовал большую благодарность и какую-то поддержку, слышал убеждённость, твёрдость и подлинное сопереживание всему тому, о чём пел и поёт Шевчук раньше и сейчас. И это мне было необходимо именно теперь, когда той самой убеждённости и переживаний… настоящих переживаний за жизнь Родины, за жизнь своих соотечественников и современников, за своё собственное дело… почти не видно и не слышно.

Хорошее получилось путешествие во времени и пространстве.

17 ноября

Долго не писал. Видимо, период такой. Не получается регулярно писать сюда заметки и впечатления. Было время, когда с наслаждением ждал возможности сесть, сосредоточиться и продиктовать очередную заметку. Теперь другой этап. Всё не находится времени на дневник. Есть мысли и соображения, которые не предназначены для этих страниц.

Вот сегодня, например, много времени провёл в багетной мастерской. Подбирал рамы для картин, которые покупал последние годы в разных городах. Устал, но получил большое удовольствие. Вспомнились мастерские и галереи, в которых я встретился с этими картинами. Именно встретился! Одного взгляда достаточно, чтобы понять: эту картину я хочу, эту картину я готов видеть каждый день, эта картина мне нужна… Потом, после оформления, будет муторное и тяжкое дело – развесить картины. Вот уж воистину сложная задача. А когда выберется место для картины… Важно гвоздём или шурупом не пробить какой-нибудь провод в стене и не устроить замыкание, не лишиться телефонной связи, интернета или телевизионной антенны. Такое случалось. А после этого нужно разбивать стену, соединять провода… Поэзия и проза всегда рядом. Живопись и провода – тоже.

Вчера в культовом, легендарном и любимом клубе «Вагонка» в Калининграде показал желающим видеоверсию нашего последнего концерта с «Бигуди». Запись концерта состоялась 15 июня, и вот спустя пять месяцев готовое видео посмотрели первые зрители, на большом экране и с хорошим звуком. Я боялся, что час пятьдесят люди не станут смотреть концерт на экране. Нет! Смотрели, слушали, не отвлекались… Многие стоя смотрели, даже не отходя в бар и не разговаривая. Аплодировали. Пританцовывали. Я счастлив! Получилось прекрасно! Такого уровня и качества концертного музыкального видео у нас в стране практически никто не делал. Во всяком случае, я не видел. Никто не заморачивался снимать концерт таким количеством камер, с таким светом и с таким изумительным звуком.

Я счастлив, что получился превосходный результат ещё и потому, что чувствовал огромную ответственность перед теми, кто оплатил, а фактически – купил не существующий DVD ещё не снятого концерта… Перед теми, кто, по сути, инвестировал свои деньги в создание видеозаписи. И вот уже буквально дней через десять долгожданный DVD можно будет подержать в руках… Ну и, конечно, посмотреть и послушать.

Много людей работали… Три месяца монтажа, долгое сведение звука. Максим Сергеев даже умудрился что-то перепеть и как-то вписать в концертный звук записанный в студии голос. Это была сложнейшая, филигранная техническая и творческая работа. А результат таков, что я им горжусь – я горжусь тем, что сделали мои друзья и коллеги.

8 декабря мы наконец-то наметили съёмку видеоверсии спектакля «+1». Три с половиной года спектакль существует без видеозаписи. Я даже думал, что не буду её делать. Но способ сбора денег на запись концерта показал свою эффективность и продемонстрировал большое желание многих людей поучаствовать и быть цивилизованными покупателями ( улыбка). Точно таким же способом мы собираем деньги и на DVD «+1». Он уже давно идёт, и можно теперь заплатить за будущий DVD, который выйдет к концу февраля – началу марта. Также можно заплатить за официальное скачивание в хорошем качестве видеоверсии, которую мы снимем 8 декабря.

Снимать будет та же бригада и тот же режиссёр, что делали и прежние видеоверсии моих спектаклей. То есть хорошее качество и узнаваемую стилистику я гарантирую.

А ещё я приглашаю… Точнее, прошу… Если будет время и возможность, а также желание… Приходите 8 декабря в Центр Мейерхольда на Новослободской улице, чтобы принять участие в видеозаписи. Время я ещё уточню. Всей административно-технической команде спектаклей и мне лично очень важно, чтобы вы пришли и побыли зрителями во время видеосъёмки. Это будет самый обычный спектакль, просто, возможно, периодически он будет останавливаться, чтобы исправить техническую ошибку или какую-нибудь мою оплошность. Приходите! Нам нужны ваши честные аплодисменты, смех, внимание… Необходимо понимание, что вы заинтересованы в создании видеоверсии спектакля, который по причине технической сложности и больших декораций не сможет доехать до многих городов нашей огромной страны.

Послезавтра улетаю в Харьков, где стартуют первые продажи книжки «Письма к Андрею». Потом будет презентация в Киеве. Это уже не первый случай, когда я представляю новую книгу читателям Украины раньше, чем в России.

Последние дни занимались утверждением планов на конец зимы, весну и начало лета. Опять не удаётся приехать в города, где очень ждут. Но всё же Иркутск и Красноярск, где я давно не был, в планы вошли. И Тюмень с Омском удалось увязать с логистикой передвижения декораций. Наконец-то в планы попал Петропавловск-Камчатский. А вот Чита и Благовещенск – нет, уж очень велики расстояния. И от этих городов ближайшие крупные города далеко. Но я хочу туда, и я туда доберусь.

Странная эта осень для меня! Уже побывал в московских сугробах, потом улетел в Краснодар, а там было +24 °С! Покрытая летней пылью зелёная листва деревьев, фонтаны, барышни в лёгких тканях, парни в шортах, и я, как дурак, в пальто… Не знаю, как послезавтра одеваться, вылетая в Харьков, какая будет погода в Киеве. А потом Нижний Новгород… Когда приезжаю в Нижний Новгород… всегда случается дикий снегопад (если приезжаю не в сентябре и не в июне). Всегда снег. В прошлый раз прилетел в конце марта – город снегом завалило так, что невозможно было проехать… Проверим в этот раз.

29 ноября

Новгород. Пошёл снег, и шёл два дня. Сейчас улетаю.

5 декабря

Когда прибыл из Нижнего, Москву завалило снегом, в Калининград из Москвы прилетел вместе с первым снегом. Я, конечно, многого на себя не беру, но лёгкое чувство вины ощущаю. Это вина не за снег, а за чрезмерное его количество ( улыбка).

Много было всего за последние две с лишним недели, и по большей части хорошего. Была премьера «Прощания с бумагой» в Харькове и Киеве. Принимали прекрасно! Я только теперь начинаю привыкать к той радости, которую вызывает у публики этот спектакль. Но удивление остаётся. Всё же я совсем не рассчитывал на такую бурную реакцию на столь скромный, а именно так он мной понимается, монолог.

В Харькове повстречался с Андреем Запорожцем. Это замечательный музыкант и певец из дуэта «5ница». Помните их триумфальное появление в самом начале нулевых? В 2000-м или 2001-м нас познакомил в скромной студии продюсер Валера Марьянов. Я уже был весьма известен, и он представил мне двух парней из Харькова: вот, мол, познакомься – это группа «5ница». Один повыше, другой пониже, с гитарами, оба застенчивые. Потом они сели на табуреты, заиграли… запели, а когда перестали играть… Я очнулся не сразу. Через полгода после этой встречи их песня «Я солдат» звучала отовсюду. Их слушали даже те, кто слово «регги» знать не знал и слыхом не слыхивал. Они выпустили тогда поистине исторический альбом, после которого всякое регги на русском языке вторично по отношению к нему.

Мы встретились в Харькове, он рассказал, чем живёт, поставил свою новую музыку, я пригласил его на спектакль. Между нашими встречами чуть больше десяти лет. Десять лет. Кажется, было вчера. А их дуэт ушёл в историю…

Когда был в Киеве, ко мне прилетел из Тбилиси Гиги Дедаламазишвили, душа и лидер группы «Мгзавреби». Он прилетел, чтобы записать ещё одну песню. Вообще-то мы договорились, что в январе я прилечу в Тбилиси, чтобы записать уже наработанный материал, но Гиги не смог удержаться. У него есть замечательная мелодия, и ему так сильно понравился присланный мной текст, что он захотел немедленно записать и сделать песню. Он сказал, что не может ждать до января, что он буквально не может спать.

Как я люблю такие творческие порывы! Это самое лучшее, что может быть. Как важно не растратить этой жажды творчества, не расплескать её и не утолить. Я пока такой же ( улыбка). Главное – чтобы хватило сил быть таким подольше. Записали песню под названием «Я боюсь». Если бы вы могли услышать, как Гиги и его сотоварищи в ней поют! Какая мелодия! Но её вы услышите только через месяц.

А вот «Рождественскую песню» вы сможете услышать уже в понедельник. Вчера я послушал черновик. Так и подмывает показать уже черновик, но надо дожить до понедельника, чтобы все могли это услышать в хорошем качестве.

Я давно, уже три года, хотел сделать рождественско-новогоднюю песню. И слова были, и интонацию я подобрал… Но никак не находилась мелодия, никак не находился человек, в ком бы моя идея отозвалась музыкой, из которой получилась бы песня. И вот наконец-то… Гиги и «Мгзавреби» сделали из моих слов песню, которая, очень надеюсь, кому-то чуть украсит самый светлый и долгожданный праздник Рождества и Новый год.

Вышла книга «Письма к Андрею». Представил её в Киеве, потом в книжном мире «Москва» и на книжной ярмарке. Давно не был на книжной ярмарке – и правильно делал, что не был. Всё-таки это странное зрелище и мероприятие. Очень шумное. А для меня книга именно с шумом никак не сочетается.

Скоро, точнее, уже через неделю полечу в Сибирь-матушку, в свой родной регион. Давно не был в Барнауле, ждут Новосибирск и Томск, а я с волнением жду отчёта перед кемеровской публикой. Сцена родного драматического театра имени Луначарского по-прежнему является самой волнующей и большой.

Осень закончилась. Это была самая насыщенная и плотная осень из всех моих трудовых. Вышла премьера, вышла книга, началась работа над альбомом с группой «Мгзавреби», закончена работа над видеоверсией последнего концерта с «Бигуди» (диск появится уже завтра, но увижу я его только в субботу). Ещё за эту осень кое-что задумано. Но три месяца осени оказались слишком короткими. Теперь зима. Посмотрим, что удастся сделать за три зимних месяца. В марте отчитаюсь.

7 декабря

Завтра очень трудный день. Когда такие дни приближаются, их хочется отодвинуть куда-то подальше или по-детски зажмуриться и дождаться, чтобы этот день сам собою прошёл. Завтра предстоит долгожданное и крайне ответственное дело – запись спектакля «+1» на видео. Хорошо, что я совсем отстранён от технической стороны вопроса, иначе я точно сошёл бы с ума…

Сыграно около ста спектаклей «+1». За три с половиной года жизни спектакль сильно менялся, какие-то куски уходили, какие-то появлялись, а потом исчезали. То, что мне казалось удачным, по прошествии времени начинало казаться ошибочным. В разных городах на разных сценах я пробовал разные интонации, разные фрагменты, но завтра каждая случайность, каждое неверное слово или же, наоборот, что-то заученное останется на видео и ничего изменить будет невозможно. Хочется завтра сыграть самую точную, самую взвешенную и безупречную версию спектакля. А какова она? Что такое безупречность в театре? Я не знаю… А ещё хочется выглядеть как можно лучше, чтобы спустя какие-то годы сказать: чёрт возьми, а ведь я неплохо выглядел в свои сорок пять! В общем, завтра живой спектакль мы попытаемся зафиксировать… Задача не из лёгких.

Собираю вещи в дорогу. Прогноз обещает во время моего пребывания в Сибири тридцати с лишним градусные морозы. Очень не хочу, чтобы этот прогноз сбылся. Хочу прогуляться по Кемерово и Томску, а в минус тридцать будет не до прогулок. К тому же, с тех пор как я уехал из Сибири, больше не ношу обуви с мехом и меховых шапок.

Сегодня нам сообщили, что намеченный на весну спектакль в Петропавловске-Камчатском не состоится. Я так радовался, что наконец-то удастся сыграть в этом славном городе, где давно ждут и куда я сам давно хочу… Я даже успел объявить об этом. Но из Петропавловска сообщили, что их театр 1 мая закрывается на реконструкцию. Значит, в ближайшее время Петропавловска мне не видать. Обидно!

Жителей Петропавловска могу успокоить тем, что мне и в Калининграде не часто удаётся играть. Например, спектакль «Прощание с бумагой», премьера которого состоялась в сентябре в Москве, мои родители и друзья так ещё и не видели. Театр не дают. Надеюсь, получится сыграть его в Калининграде в феврале.

Удивительные люди директора театров. Многие из них, почти все, относятся к госучреждениям, которыми руководят, как в частной лавочке. Например, руководитель Волгоградского драматического театра уже который год либо не пускает, либо заявляет такую аренду, которая подняла бы цены на билеты до уровня цен на выступления «Роллинг стоунз», «Квартета И» или на финальный матч чемпионата мира по футболу.

А для спектаклей «+1» и «Прощание с бумагой» необходим именно театр. В противном случае невозможно установить декорации и добиться нужного освещения.

Правда, чертовски жаль, что не удастся прилететь в Петропавловск. Всегда переживаю победу обстоятельств как личное поражение.

Ой, отвлёкся… Собираю сумку, зная, что в Сибири будут сильные морозы… Но надо так её собрать… С учётом того… Короче, из Сибири я прямиком лечу в Кишинёв, где, надеюсь, будет тепло. Как так ухитриться, чтобы угадать с одеждой?..

Буду долго отсутствовать на здешних страницах. Но через два дня слушайте нашу новую песню с группой «Мгзавреби». У меня просто руки чешутся поскорее её предъявить. А Гиги вчера позвонил и сказал, что никак не может довести вокал до совершенства. Сидит в студии сутками, но к понедельнику обещал успеть. Как же меня радует, что человек может сутками биться над тем, чего я даже не различаю. Человек, живущий и горящий творчеством, всегда прекрасен.

Хорошего, неспешного и несуетного вам вступления в предновогоднюю лихорадку. Желаю вовремя, без напряжения и сомнений, найти и купить подарки всем, кому вы их хотите подарить. Желаю, чтобы на это хватило не только фантазии, но и денег. Причём денег, которых не жалко.

28 декабря

Наконец-то для меня закончился рабочий год! Даже не верится, что до середины февраля не нужно рано вставать, ехать в аэропорт. Не нужно просыпаться в гостинице, смотреть в белый потолок и соображать, в каком же я городе. Я дома!

Чем закончился рабочий год? Мы сняли на видео спектакль «+1», в феврале он будет смонтирован и готов. Давно мы не делали видеоверсий спектаклей, со времён последней записи техника шагнула далеко вперёд. К счастью, в этот раз у меня не будет на голове и лице тоненького микрофончика, как у участника плохого телешоу. Раньше это было необходимо, теперь звук записывался иначе…

Поскольку в спектакле «+1» у меня несколько переодеваний, микрофоны пришлось даже вшивать в костюмы. Но зато удалось добиться превосходного результата в смысле звука и не испортить визуальное впечатление. Всё, что касается технической и внешней стороны съёмки… Всё получилось очень хорошо. У меня есть вопросы только к самому себе… Но это мои собственные вопросы. Исправить или что-то переиграть уже невозможно…

После записи спектакля отправился в родные края… Давно я так сильно и долго не мёрз! А если быть точным, то так долго я не мёрз никогда. Таких продолжительных и стабильных морозов в Сибири не было давно.

То, что ежегодно несколько раз Сибирь-матушку накрывает сильными холодами, никого не удивляет. Наоборот. Удивляет, если этого не случается. Дня на три-четыре прижмёт… Устроит зима детям дополнительные каникулы – и потеплеет градусов до двадцати пяти – двадцати… Но в этот раз было ощущение, что где-то выставили один режим и некий непостижимых размеров холодильник работает чётко и без сбоев. Причём прилетели мы в Барнаул к самому началу морозов, а улетали из Томска практически в их конце. Ни разу не было теплее –33 С. А в Кемерово в ночь перед отъездом термометр показал гордые –48 С.

Мне часто приходится слышать, проживая на берегах Балтийского моря, мол, в Сибири мороз хороший, сухой, и прибалтийские –10 это всё равно, что сибирские –30°… Ни фига! –30°, они и в Африке –30°. Но главное в сибирских морозах – не то, что сильно холодно, а то, что долго холодно. В Прибалтике –10°—15° постоит несколько дней и отпустит, зато потом разговоров на целый год. А в Сибири…

Но вот что поразительно… Мы прилетели в Барнаул в то утро, когда эти тяжёлые морозы только ударили, и было ощущение, что город замер. Машин мало, людей на улицах ещё меньше. Но прошло буквально два дня – и машин на улицах стало прежнее количество, и люди по городу заходили, и на остановках ожидающие транспорт стояли не так нахохлившись… Мороз не стал слабее, наоборот, температура опустилась ещё ниже, и существенно. Просто день-другой – и привыкли, и приспособились, и пошло-поехало… Но день на шестой морозов я сам почувствовал усталость и увидел её в остальных. Всё-таки сильный мороз – тяжёлая и изнурительная ноша. Эта ноша выражается в большом количестве утомительной одежды, в коротких перебежках от машины к подъезду или от автобуса к работе. Это постоянно сдержанное дыхание, потому что полной грудью такой морозный воздух не вдохнуть. В самые холодные дни можно увидеть, как люди, перед тем как выйти из помещения, глубоко вдыхают и бегут к машине как ныряльщики, а выдыхают, уже сев в прогретый автомобиль.

Трудно работать в затяжные холода. Сотрудники театров существуют в таком режиме, будто включили замедленную съёмку. Зрители сильно опаздывают, а зайдя в тёплое помещение почти сразу если не засыпают, то впадают в полудрёму. Все устают дышать спёртым воздухом, потому что проветрить помещение невозможно… Кстати, удивительный эффект: попробуйте себе представить комнату, в которой холодно и при этом душно. Душно и холодно. Не очень сочетается, правда? Но такое случается в сильные, затяжные холода.

Зато как было красиво: солнечно и при этом туманно. Деревья покрылись толстым слоем инея, окна заиндевели, машины тоже блестели тонким слоем блестящей изморози и давали обильные клубы дыма и пара. Красота возникала какая-то чрезмерная, ненужная человеку красота. Красота, на которую и не полюбуешься. Красота, от которой даже жуть возникала… То есть та красота, которую всякий с радостью поменял бы на невзрачность ранней весны с потемневшим тяжёлым снегом, слякотью и низким, пасмурным небом.

Каково же было возвращение домой, когда командир экипажа сообщил, что в Калининграде погода хорошая, лёгкий ветер и температура +6 С…

С какой же благодарностью я вспоминаю цветы, которые люди дарили на спектаклях в Сибири. В Томске и Барнауле я видел в окно гримёрной, как цветы несли в театр, замотав их в целый ворох газет. Нескольких секунд на студёном воздухе было бы достаточно, чтобы розы и тюльпаны моментально получили смертельное обморожение. А цветов было много. И были лилии, и каллы, и даже ирисы. Вот только в родном городе Кемерово не было ни одного букетика. Передали в гримёрную две бутылки коньяку, бутылку виски и три бутылки водки, и то – не прямо на сцену, а в гримёрную. Что ж! Кемерово всегда отличался от Барнаула и Томска и уж тем более от Новосибирска внятной суровостью и практицизмом.

После Сибири на два дня залетел в Кишинёв, который был основательно засыпан снегом. Было холодно, по местным меркам даже очень, –15–17 С. Можете мне не поверить, но в зимние холода и с сугробами, на короткий и поверхностный взгляд, Кишинёв не очень отличается от Томска. Если бы не вывески на иностранном языке, не радио, говорящее то по-русски, то по-молдавски, и не люди, которые также говорят то на одном языке, то на другом, я бы и не понял, что уехал из Сибири. Пятиэтажки, одинаковая предновогодняя иллюминация, одинаковые кожаные куртки и пуховики, одинаковые шубы и пальто… Разве что в Сибири дорогих машин побольше и вместо «Жигулей» и совсем уж старых «опелей» ездят машины с правым рулём, а так всё то же. За снегом, за сугробами и зимними быстрыми сумерками разница и специфика не различимы. Советская градостроительная основа была единой для всех.

Сыграл в Кишинёве в Оперном театре обновлённый спектакль «ОдноврЕмЕнно». Играл с большим удовольствием и азартом, ощущая, что в этом году мне уже на сцену выходить не нужно. Шалил, пробовал новые варианты давно отработанных фрагментов. Было весело… А когда спектакль закончился, силы покинули меня. К утру уже было больно глотать и дышать. Перед вылетом из Кишинёва поехал к врачу. Удивительная штука организм…

Кстати! С уверенностью могу сказать, что, когда холодно, и уж тем более – очень холодно, ногти и волосы растут заметно быстрее. Проверял. А если к тому же много работы и жизнь близка к экстриму, рост ускоряется. Думаю, Чарлз Дарвин нашёл бы объяснение этому наблюдению.

Как же хорошо дома! Ёлку поставили и нарядили без меня. И, хоть это нарушило многолетнюю практику, я малодушно рад тому, что мне не пришлось этим заниматься. И мне кажется, что без меня получилось лучше.

Совсем нет новогоднего ощущения и даже не верится, что каких-то три дня и…

30 декабря

Мой хороший приятель занимается продажей шампанского, он продаёт разное шампанское: самое дорогое и не очень, а также игристые вина из Испании, Италии – то есть всё то, что мы по привычке называем общим словом – шампанское… Он мне рассказал, что продажа шампанского сильнейшим образом связана и зависит от событий, которые происходят в стране. Бывают праздники, на которые шампанского покупается и выпивается сверх всяких прогнозов. А бывают всплески покупки шампанского и без праздников. Случается же и совершенно обратное. Новый год – это, конечно же, самый шампанскоёмкий праздник. Однако год году рознь. Склады, которые буквально год назад опустели задолго до Нового года, и шампанского всем желающим не хватило… – нынче переполнены, но новогоднего спроса на излюбленный напиток не произошло.

Мой друг объяснил мне, что шампанское теснейшим и сильнейшим образом связано с некими общими настроениями, царящими в стране, ведь покупка шампанского всегда соответствует радостным событиям. А если случается беда, несчастье, некое всеобщее горе, покупки падают и почти сходят на нет. Причём экономический кризис не так сильно повлиял на снижение покупок именно шампанского. В кризис в хорошие, погожие дни во время удач наших спортсменов или просто в дни каких-то радостных событий шампанское пили почти как до кризиса. Но стоило случиться авиакатастрофе, теракту или какому-нибудь безобразию, которое воспринималось как большая социально-политическая несправедливость, продажи падали. Но это относится только к шампанскому. Водку пьют и в горе и в радости, причём в горе даже сильнее…

Так вот, мой приятель сказал, что в прошлом году, после тех самых выборов, и нынче, в нашей сегодняшней новогодней атмосфере… продажи шампанского такие низкие, каких не было много лет. А низкие продажи шампанского – это вернейший признак безрадостного состояния общества.

Уходит 2012 год… Последние дни стараюсь многим заранее позвонить и заранее, без суеты, поздравить. Подводим итоги, говорим, что год был неплохой, многое удалось сделать. У большинства приятелей есть и результаты, и достижения, у кого-то – успехи. Говорим, что год был неплохой, и тут же хочется приостановиться и сделать оговорку. И оговорку эту я сформулировал бы так: дела вроде бы неплохи, контекст ужасен.

Контекст таков, что трудно радоваться собственным достижениям и результатам. Наши маленькие достижения и результаты очень быстро проскользнут сквозь сито, и останутся на поверхности 2012 года танцы в храме и судилище… Даже не хочу перечислять, что останется. Всё это сводится к сплошной череде мелких и больших разочарований, в то время, когда и разочаровываться-то, в общем, не в чем.

2012 год останется в истории корейским супершлягером «Ганман стайл». Практически главное мировое культурное событие! Весёлая глупость. Глупость, которую посмотрели и послушали больше миллиарда раз. Но это – глупость, и она может быть весёлой. А то, что происходит у нас, глупостью назвать нельзя. У нас – безумие. Без-умие! Безумие весёлым быть не может.

Я впервые ощущаю строчку Мандельштама «Мы живём, под собою не чуя страны», применимой к себе, к своей жизни и к Родине. Не в том значении, в каком эта строка была написана поэтом в 1933 году. Сейчас у этой строки совсем другой для меня смысл.

«Мы живём, под собою не чуя страны» – как я это ощущаю сейчас… Когда включаю телевизор или беру в руки газеты, я понимаю, что руководство страны и её парламент никаким образом не соотносятся с моим представлением о государственном устройстве, государстве, современном гражданском обществе, законности, справедливости и прочем. Всё, что делает руководство и парламент, моего мнения не отражает, а совсем наоборот. Всё, что они делают, категорически не совпадает с моими представлениями и желаниями. И у меня нет друзей и приятелей, чьи интересы выражало бы наше руководство и парламент. У меня есть знакомые, которые в этом парламенте работают и которые проголосовали за то самое… После чего я не знаю, как с ними общаться…

По телевизору и в кинотеатрах идут фильмы, снятые к Новому году. Я не понимаю, для кого они сняты. Кто это будет смотреть и кому это может понравиться.

По всем каналам идут концерты, а по радиостанциям звучат песни. Эти песни исполняют мои соотечественники. Я не могу это слышать. Под эти песни во всех заведениях общепита и увеселения последние десять дней идёт безумный разгул и какое-то отчаянное веселье. Я не умею так веселиться, мне от этого не весело, и я не понимаю такого способа празднования.

В книжных магазинах я вижу книги наших современных авторов, которые назначены бестселлерами, которые входили в шорт-листы или даже выигрывали литературные премии и рекомендованы целым рядом критиков. Я заглядываю в эти книги, и я не знаю такого русского языка, таких людей, которые фигурируют в этих книгах в качестве персонажей и героев… Я не узнаю в этих книгах мою страну.

Всё, что я перечислил, не имеет ко мне и моей жизни никакого отношения. Я этого не понимаю, и я отказываюсь это понимать…

Практически единственное, что даёт силы и надежду, – это спектакли, театр, зрители. Почти ежевечерняя встреча с большим количеством людей, которые приходят ко мне в театр… Эти встречи дают возможность успокоиться и поверить, что всё не зря и что есть надежда. Только встречи с людьми!

И это всегда встречи с людьми, которые точно так же, как и я, не понимают, не принимают того же самого.

Не представляю себе, как бы ощущал происходящее в стране, если бы ежевечерне не встречался с соотечественниками и современниками. И не просто так встречался, а на территории культуры и искусства.

Лица! Хорошие лица! Ничто так не поддерживает и не убеждает в том, что жизнь… Жизнь достойная возможна и необходима.

Вот поэтому я жду не дождусь как первого января сяду за рабочий стол и начну писать новую книгу. Она уже частично продумана, есть даже наброски. Но надо садиться и писать. Как я люблю это посленовогоднее зимнее затишье и свой рабочий стол…

Но пока 2012 год не закончился. И сейчас все нормальные люди, то есть те, у кого есть друзья, родители, дети, родственники, коллеги… Те, у кого много родных и близких людей (именно таких людей я называю нормальными)… так вот, все такие люди сейчас в суете, беготне, в попытках всё успеть и ничего не забыть… Всем желаю, несмотря на то что всего успеть невозможно и кто-нибудь будет непременно забыт… Всё равно желаю, чтобы праздник получился!

А ещё я очень желаю… Наступает 2013 год. Нам целый год придётся часто писать цифру 13. Кого-то страшит эта цифра, кого-то радует. Радует прежде всего тех, у кого с этой цифрой связано что-то приятное. Например, день рождения…

Желаю, чтобы в 2013-м у вас случилось такое, чтобы этот год зафиксировался не только в памяти, но и в каких-либо документах как что-то приятное. Чтобы у кого-то родился долгожданный первенец или ещё один ребёнок. Чтобы кто-то куда-то поступил, куда хочет, или, наоборот, наконец завершил своё высшее образование или – с успехом – среднее. Чтобы кто-то наконец женился (или вышел замуж). Желаю, чтобы кто-то наконец отдал кредит, а кто-то въехал в долгожданную квартиру, нашёл хорошую работу, бросил опостылевшую службу и увидел новые перспективы. Чтобы вам повысили зарплату или вы наконец смогли повысить зарплату своим сотрудникам. Чтобы кто-то наконец-то выздоровел или хотя бы улучшил здоровье… Желаю самых простых, но долгожданных радостных событий. И пусть они совпадут с цифрой 13. Тогда и отношение к этой цифре изменится.

Желаю, чтобы были поводы и возможности покупать и выпивать шампанское. То есть желаю не только наших маленьких частных радостей, но и чтобы наша бедная Родина хоть иногда была едина в радостном ощущении жизни.

С Новым годом!

2 января

Заканчивается второй день наступившего года. Тихо! За окном тихо, дома тихо. Телефоны молчат. Надеюсь, что и в целом по стране тихо. Хотя за Уралом страна уже спит. А в Калининграде тёмный вечер. Тёмный, потому что совсем нет снега. И не было в новогодние праздники… Странное ощущение… И странное место – Калининград, по-хорошему странное.

В этом году мы не слышали, что сказал президент, как он нас поздравил, и не слышали боя курантов. Пропустили. В нашем часовом поясе программы телевидения не ретранслируются по местному времени, а идут во времени московском. Московские куранты для калининградцев прозвучали в 11 вечера, а перед полуночью жителей Калининградской области поздравил губернатор. А потом прозвенели для нас то ли часы кафедрального собора, то ли часы из кабинета губернатора – этого я не знаю.

Новый год мы встретили дома. В гости никто не заехал, да мы и не особенно ждали. К тем, у кого много разновозрастных детей, в гости заезжают неохотно.

Запустил детям салют и сам порадовался как ребёнок. Какие пиротехнические штуки можно купить нынче в магазине! Прямо у себя со двора можно запустить в небо куда более разнообразные фейерверки, чем те, которые я видел тридцать пять лет назад в Ленинграде с Дворцовой набережной. Удивительное свойство пиротехники: чем больше запускаешь в небо ракет, тем сильнее хочется запускать ещё и ещё. Самому остановиться невозможно. Останавливает только то, что «боеприпасы» закончились. И уже не важно – смотрят дети, не смотрят, наскучило им или нет, боятся или не боятся громких разрывов… Не важно, что любимая собака забилась в самый дальний угол от ужаса… Шипение фитиля, свист взлетающей ракеты и пьянящий запах дыма – вот оно, праздничное настроение и радость. Так что не верьте мужчинам, когда они говорят, что устраивают фейерверк для детей и женщин, всё это они делают для себя. И именно поэтому в новогоднюю ночь кажется, что идёт артподготовка или штурм города неизвестной, но очень мощной армией, а во дворах идут активные уличные бои. Если бы фейерверки нравились исключительно детям и женщинам, для которых якобы они устраиваются, всё было бы многократно скромнее и тише. И уж точно не так продолжительно. В данный момент я диктую эту запись, а где-то за домами, в других кварталах, ещё слышатся отдельные выстрелы и разрывы, будто идёт зачистка уже оккупированного города. А на самом деле достреливаются последние завалявшиеся или ненароком забытые петарды и ракеты.

С новогодней ночью в Калининграде устроили необычный эксперимент. В саму новогоднюю ночь массовые гулянья и празднества в городе отменили. Большой городской фейерверк, концерт и уличное празднество перенесли на вечер 1 января. Решение странное. Но в итоге, по-моему, получилось неплохо. Не было одного короткого и мощного выброса накопившихся сил и здоровья. Вчера на площади было много людей, было весело, не было очень пьяных и не чувствовалось в массах желание разом и быстро начать и закончить праздник. К тому же гулянья вчера происходили не ночью, а вечером, а для детей, в парках, – с утра, так что к ночи город опустел и уснул почти вовремя, то есть в привычное, повседневное время.

А я сел за рабочий стол… Но сложно идёт. Всё-таки писательская работа категорически и даже перпендикулярно отличается от артистическо-гастрольной жизни. К тому же сложно совершить выбор между завершением начатой в прошлом году повести, которая просто вопиёт о завершении, и свежезадуманным сборником рассказов. Свежий замысел всегда гораздо более притягателен и интересен. А ещё в замысле есть пьеса… Времени же на всё про всё только до 14 февраля. Но это те самые вопросы, на которые могу ответить только сам, только в тишине кабинета и только я один.

3 января

Целые сутки в Калининграде и по области всё дождь да дождь. Он то совсем мелкий, моросящий, то усиливается до ливня и колотит по крыше крупными каплями. Как хорошо! Январский дождь – дело хорошее, приятное, успокаивающее и даже усыпляющее. С большим трудом пишу новый рассказ. Называется он «Палец». Решил всё-таки заняться свежим замыслом, а начатую повесть писать параллельно. Начал я её в сентябре 2011 года. Вчера перечитал написанное, погряз в исправлениях… Никогда у меня не было так надолго затянувшихся, нереализованных замыслов. Но отказываться от него не хочу, сам замысел не устарел…

По-прежнему молчат телефоны. Спокойствие. Дождь лишает тревожных желаний, например прокатиться к морю и погулять по набережной Светлогорска или по дюнам. К вечеру, то есть сейчас, начинается ураган. Сильно завывает в трубе, и чугунная дверца печки хлопает и постукивает под эти завывания. Погода, скорее всего, поменяется, похолодает… Да и ладно, январь всё-таки! Снега не мешало бы подбросить. Пусть хоть к нашему Рождеству в городе будет бело, а не зелено на газонах.

Вчера и сегодня смотрел по каналу «Культура» фильмы Чарли Чаплина. Господи! Я даже всю музыку к этим фильмам знаю наизусть! Вчера смотрел «Золотую лихорадку», сегодня – «Цирк». Все хохотали до слёз. Сколько же раз мы видели эти картины, иногда не сначала и до конца, а порой – сначала, но не до конца… Сегодня до истерики и колик хохотал над фрагментом, когда герой должен был вдуть пилюлю в глотку цирковой лошади, но, разумеется, проглотил её сам. Почему я раньше не замечал этого эпизода? Всё-таки шедевры бездонны и бесконечны!

Ещё сегодня – из-за того, что не справился с ленью и никак не мог включиться в работу, – посмотрел французскую картину позапрошлого года «Неприкасаемые», в нашем варианте этот фильм имеет дурацкое название «1+1». Я много слышал про эту комедию, но не хотел её смотреть из-за дурацкого нашего названия и из-за того, что французские комедии последних десяти лет стали уж совсем никуда не годными. После «Амели» было что-то уж вовсе неприличное… Но всё же взял и от нечего делать посмотрел.

Да! В этой картине много предсказуемого и сладкого… Но, чёрт возьми, какие первоклассные актёрские работы! И всё, что касается разговоров и музыки, сама музыка и сцена в опере… – это так остроумно, что я хохотал до слёз, отматывал назад, смотрел и снова хохотал. После просмотра мне захотелось откупорить бутылку вина и продолжить работу.

Завтра непременно хочу пересмотреть американский фильм 2004 года режиссёра Александра Пейна «На обочине». Люблю его смотреть зимой. После этого фильма хочется вкусно поесть и выпить вина. И вообще много чего хочется – хорошего и жизнерадостного.

Почему-то захотелось написать сегодня об этом. Именно в домашних условиях и с дождём за окном почему-то хочется обращаться к дневнику каждый день.

8 января

Ну вот, большая часть праздников отгремела. Вчера и позавчера пироманы запустили в воздух, надеюсь, последние свои арсеналы.

К дневнику не подходил. Активно писал рассказ, а одно другому всё-таки помеха. Рассказ почти готов. Вот только когда его можно прочитать… Отдельно публиковать не хочу, а значит, нужно писать ещё рассказы и формировать книгу. Обычно написание рассказа занимает от пяти до десяти дней, но я успеваю привыкнуть к персонажам и главному герою. С ними жалко расставаться. А вот от героев романов устаю. И наоборот, радуюсь прощанию – главным образом потому, что за время работы над романом появляются другие замыслы, а значит, ждут другие герои. Знакомство же и общение с героем рассказа коротко и волнительно: будто увидел интересного, яркого человека в проёме окна, а потом он задёрнул шторы или выключил свет.

Отсмотрел на днях предварительный монтаж видеозаписи спектакля «+1», замечаний по монтажу очень и очень много, понимаю, что быстро и легко эту работу закончить не удастся. Но сам материал и то, как получилось зафиксировать «картинку» спектакля, даёт определённую надежду на то, что видеоверсия получится совсем не плохой. Я рад! Боялся смотреть запись… но техника и опыт не стоят на месте. Осталось немного подождать, и все тоже смогут в этом убедиться.

К нашему Рождеству Калининград немного посыпало снежком, и в городе стало светло и свежо.

Жаль, в этом году не приходили колядовать дети, как случалось в прошлые годы. Я всегда этому рад и в этом году ждал. Неужели эта традиция и это весёлое детское приключение уйдёт из жизни, как ушла для многих детей дворовая весёлая жизнь, та жизнь, которой мы когда-то жили полной грудью?

Ещё ужасно огорчает эта история с Жераром Депардье. Стыд и позор, других слов не нахожу! Какое же отчаянно-печальное завершение блестящей актёрской судьбы! Как горько наблюдать превращение некогда выдающегося актёра в бессмысленного, неприятного, взбалмошного, жадного толстяка.

Он, конечно, даже близко не понимает того, что сотворил и что вокруг него происходит, когда он оказывается в России. Он не понимает, в какой игре оказался нелепой и глупой куклой.

Я наблюдал его несколько раз в России в разных городах и при разных обстоятельствах. Как быстро из просто весёлого, своенравного и знаменитого мировой славой артиста он превратился на нашей территории в халявщика. Халява, конечно, развращает и соблазняет легко и быстро. Но та халява, которая обрушилась на него… – это халява государственного масштаба.

Я видел, что он в восторге от внимания и подобострастия наших чиновников любого ранга и размера, от наших бизнесменов-купцов с их нелепыми, но щедрыми подарками, застольями, банями и прочим. Какие после этих щедрот могут быть налоги в своей стране? Какие, к чёрту, могут быть суды за вождение мотоцикла в нетрезвом виде, когда тут ему предоставляют частные самолёты и вокруг него пляшут губернаторы, когда его лично ждёт президент огромной страны?

Когда-то Советский Союз приютил многих лидеров или активных членов коммунистических партий разных стран. Луиса Корвалана вообще выменяли… Мировое сообщество нас тогда за это осуждало. А тут мы приглашаем человека, который во всеуслышание говорит, что не хочет платить налоги в своей стране и не является в суд по поводу вождения в нетрезвом виде. Это позор!

И позор в угоду непонятно кому и чему снимать потерявшего всяческую форму, актёрскую и человеческую, французского актёра в роли хоть и тёмной, но знаковой фигуры для русской истории. Кому это нужно? Нам? Нам не нужно! У нас есть Распутин в исполнении гениального Алексея Петренко. Кому ж тогда нужно такое кино? Наверное, самому Депардье в первую очередь. А в Саранске, возле памятника Емельяну Пугачёву, было заявлено, что он ещё и Разина сыграет… Или Пугачёва… А Депардье всё равно кого у нас играть.

Меня порадовало, что в репортаже о прилёте француза в Саранск из Сочи после встречи с президентом и получения российского паспорта… – когда в аэропорту Саранска (видели бы вы этот аэропорт!) у трапа его встречали с хлебом-солью барышни в национальных мордовских костюмах и радостные крепыши от губернской и городской власти, многие из которых могли потягаться с Депардье формами и размером пуза… Тогда в репортаже прозвучали слова, что во всём этом видятся отголоски Гоголя и Салтыкова-Щедрина. Хитрая журналистка сказала их с такой радостной интонацией, что эти слова пропустили в эфир. Эта сцена в новостях получилась очень похожа, точнее, она была как будто вырезана из фильма «Очи чёрные», но только совсем не смешно было её смотреть.

А ещё каким-то образом в тот репортаж проскочило короткое интервью, точнее, реплика женщины из Саранска, которая сказала, что ей не нравится происходящее и что, на её взгляд, стыдно бежать из страны из-за того, чтобы не платить налоги… Господи! Я уже начал радоваться коротким проблескам правды и нормальным человеческим словам в новостных репортажах. Не дай Бог вспомнить навыки чтения между строк!

И конечно же, триумфальное заключение в объятия Жерара Депардье в его сегодняшнем состоянии и по причинам, по которым он к нам явился, говорит о глубочайшем даже не кризисе, а о полном упадке отечественного кинематографа. Об отсутствии гордости и идеи… О забвении самобытности.

Грустно, стыдно и позорно всё это. Как-то сразу идут на ум те времена, когда конюх или кучер из Парижа, а то и просто из Франции, мог учить у нас детей уму-разуму…

Надеюсь, российские паспорта и дорогостоящие почести не будут оказаны всем вышедшим в тираж иностранным любимцам нашей публики, к примеру старушкам из «Бони М», или Крису Норману, Саманте Фокс, Сабрине… Список персонажей большой – но и страна у нас большая, очень большая. Вот только назвать её великой, особенно после таких государственных жестов, язык не поворачивается.

10 января

Рассказ всё не заканчивается. Я бы уже с радостью его закончил, но он не заканчивается. Удивительно! Я часто удивляюсь тому, как некоторые литературные тексты либо сами собой заканчиваются, причём незапланированно, либо наоборот – никак не хотят завершаться, словно обладают волей самостоятельных живых существ. Но сегодня это обязательно произойдёт. Этого требует и композиция рассказа, и время, выделенное на его написание. А оно исчерпано… Забавно! Сам время выделил и сам же его исчерпал.

Как же быстро летит время, когда пишешь! Можно запросто пропустить пару часов, не поняв, на что они ушли. Сидишь, обдумываешь один абзац, потом посмотришь в окно – а там уже стемнело, и давно. Прошло два-три часа, а за это время полторы строчки, и невозможно вспомнить, о чём конкретно думал, хотя думал не прерываясь и интенсивно.

У меня дома есть часы с боем, которые отбивают каждые четверть часа. Когда пишу, кажется, что они звонят не умолкая…

Часы с боем мне подарили друзья из Омска. Часы прекрасные! Большие, настольные, в вытянутом деревянном корпусе и с классическим круглым циферблатом. Сделаны они в тридцатых годах прошлого века в Вене. Друзья купили их где-то в Европе и подарили мне два года назад на день рождения. У часов дивный мелодичный бой. Первую четверть часа они отбивают коротко, половину часа бьют дольше и витиевато, без четверти – в три раза длиннее, чем первые пятнадцать минут, но по-другому. А каждый час отмечают торжественно, довольно долго и потом отбивают количество часов после полудня или после полуночи.

Когда их дарили, друзья продемонстрировали этот бой. Я подумал тогда, что не смогу ужиться с этими часами в одном доме. Я был друзьям искренне благодарен, но сам про себя думал, что встанут эти часы простым украшением и антиквариатом на полку, будут стоять там и помалкивать. Я был уверен, что никогда не усну в доме, где бьют часы. Я слышу, как на значительном отдалении капает вода в раковине на кухне, слышу, как подтекает вода в бачке унитаза… И пока не налажу бачок, намертво не затяну кран или не подложу тряпочку под капли – ни за что не усну. А тут часы с громким боем!

Эти часы долго стояли у меня в Москве, я их не заводил и не знал, как отвезти домой, поскольку вещь ценная и механизм сложный. В конце концов мне объяснили, как следует перевозить такие часы. Их ни в коем случае нельзя сдавать в багаж, нужно снять внутренний маятник и лучше все свободные ёмкости корпуса забить мягкой тканью, чтобы механизм был более-менее зафиксирован. Так я их и привёз в Калининград. Но сразу они нормально работать не стали. Они останавливались, уходили вперёд или отставали. Пришлось отдать их мастеру, который больше месяца их настраивал, потом наблюдал за ними и снова настраивал.

И вот уже пару месяцев они отбивают каждую четверть часа в нашем доме. Когда-то их можно было заводить раз в неделю, но почти за девяносто лет пружина ослабла и завод требуется каждые четыре дня. Мне очень нравится заводить эти часы. Пружины тугие, ключ подаётся с трудом. Две пружины отвечают за бой и одна – за часовой механизм. Когда завожу эти часы, я чувствую себя отцом семейства и солидным человеком. Мне редко удаётся ощущать такое в полной мере. А солидным человеком я чувствую себя только в процессе завода этих часов.

Мы уже второй год живём не в квартире, а в доме. Мы купили этот дом в 2008 году… Это было огромное событие! Такое огромное, что до сих пор оно не осознано и не осмыслено. Процесс покупки дома частично описан в пьесе «Дом». Некоторые диалоги воспроизведены по памяти довольно точно и документально… Дом немецкий, довоенный, 1934 года постройки. То есть приблизительно того же времени, что и венские часы.

Я понимаю, что друзья подарили мне часы крайне вовремя, потому что для любой квартиры они были бы слишком громкими и неуместными.

Сейчас на наш дом падает снег, его много нападало за ночь и за день. Тепло, с крыши активно капает. Ночью чуть-чуть приморозит, и капель утихнет. Но часы будут бить. Я наслаждаюсь, сидя за рабочим столом в своём кабинете, этим отдалённым, прекрасным боем.

Когда слышу этот доносящийся снизу, из гостиной, бой, я радуюсь. Когда засыпаю и слышу его – тоже радуюсь. И утром я ему рад. Просто чаще всего я этот бой уже не замечаю, пропускаю мимо ушей. Привык. И к дому почти привык.

Но бывают радостные мгновения, когда я слышу бой часов, и вдруг остро понимаю… Я взрослый человек, у меня есть дом, в этом доме мои дети, моя семья. У меня возле дома есть дворик, я бы даже сказал садик, в этом саду – мои деревья. Среди них пара хороших яблонь и большая слива. Есть старый довоенный тис, такой же, как во дворе у Штирлица. Я много работал, и заработал на этот дом и на этот сад. Но мне не кажется, что я работал не так много и тяжело, чтобы у меня был такой прекрасный дом. Как же мне повезло!.. В моём доме тепло… Я взрослый. Я сижу в этом доме и пишу книгу. А потом книгу напечатают, и она будет продаваться в магазинах. Книга! Это же удивительно!.. Я взрослый, я пишу книгу, настоящую книгу!

А где-то внизу, в гостиной, в моей… нашей гостиной бьют старинные часы, мои часы. Это удивительно. Это по-настоящему. Как мне повезло!

11 января

Вот и закончились новогодние каникулы. Многие, конечно, себе их продлили до старого Нового года, тем более что нынче он выпал на выходные. Лыжники и те, кто сорвался из зимы в тёплые края, возвращаются какие-то усталые. Звонят. Жалуются. Кто-то как начал в новогоднюю ночь пить, так и не смог остановиться, ни разу не встав на лыжи. Кто-то, наоборот, не пил, но либо потянул сухожилие, либо упал и ушибся, либо простудился на третий день… Вижу, что те, кто решил никуда не ездить, выглядят более отдохнувшими. Забавно… Но с понедельника всем им, отдохнувшим, и не только, придётся выйти на работу. Те, кто был в тёплых краях или среди белоснежных снегов, говорят об этом с меньшим энтузиазмом, чем те, кто вынужденно бездельничал и уже соскучился по работе.

Сегодня по телевизору видел премьер-министра. Лицо красное, но с белыми пятнами вокруг глаз. Пятна явно по форме горнолыжных очков. Молодец. Он до лыж добрался… Наверное.

А рассказ я нынче ночью закончил. Сегодня же сяду за его обработку и редакцию. Люблю первичную обработку текста. Из текста вытряхивается весь мусор и пыль. Не люблю дальнейшую его обработку, особенно корректуру. Но самая первая редакция похожа на то, как хорошим, острым рубанком строгаешь грубую доску, и можно смело строгать. Стружки получаются большие, кудрявые и пахучие. Это потом нужно будет применять гораздо более тонкий инструмент, чтобы не испортить материал.

Начался год, и посыпались предложения и приглашения повстречаться со слушателями каких-то бизнес-школ, семинаров. Просят встретиться с людьми и рассказать им об истории своего успеха, про принципы работы и прочее. Я всегда отказываюсь. Они обижаются. Уговаривают, мол, людям будет интересно, людям это полезно. А я понимаю, что этого делать нельзя. И хоть предлагают значительные деньги, этого делать всё равно нельзя. И даже не потому, что большинство этих бизнес-школ и прочих семинаров – шарлатанские мероприятия, которые к реальному образованию, и повышению квалификации, и углублению профессиональных знаний имеют весьма отдалённое отношение… Просто я понимаю, что мой личный жизненный опыт не может быть никому полезен, я никому не могу дать практического совета. Особенно бизнесменам.

Из такого выступления получится только вечер воспоминаний и игра в вопросы и ответы. Наверное, может получиться небезынтересно и занятно. Однако практической пользы в таком мероприятии быть не может. (Как бы я хотел, чтобы мной сейчас написанное прочли те, кто обращается ко мне с такими предложениями, и перестали бы меня отвлекать от моей основной и вполне осмысленной деятельности и работы.)

А в кино по-прежнему не зовут. Так обидно! Раньше хоть присылали сценарии. Пусть ужасные, нелепые, и такие, на которые соглашаться нельзя, – сейчас и этого нет. Фильмы по тем сценариям, от которых я отказывался, в большинстве своём не сняты, а если сняты, то не дошли до экрана. А так хочется посниматься!

Я соскучился по съёмочной площадке, по всей, кажется, малоуправляемой и тянущей в разные стороны человеческой суете, которая царит на съёмках, но которая моментально преображается при слове «начали». Соскучился по камере и особому состоянию сознания и мыслей, которые ведут и управляют движениями, мимикой, выражением глаз в то время, когда камера работает и ты срастаешься со своим персонажем. Я соскучился по усталости в конце съёмочного дня. Хочу получать задания от режиссёра и, разумеется, получать от него похвалы, если удалось сделать, как он просил. А когда удаётся что-то чуть-чуть добавить и предложить от себя и это принимается… Тогда приходит короткая радость, и ты чувствуешь, что день прожит не зря. Я даже соскучился по еде, которую привозят на съёмочную площадку и которую называют кинокормом… Но нет предложений.

Только недавно прислали один сценарий телевизионного четырёхсерийного фильма, на который я согласился, но не договорились о сроках и условиях. Интересно будет посмотреть, если фильм дойдёт до реализации и показа. Милый сценарий, написанный в традиции советских производственных мелодрам. Правда, вместо секретаря райкома – бизнесмен.

Интересно, почему меня не зовут сниматься? Мне кажется, я просто шикарный артист. Необычный. Дисциплинированный. Всегда всё учу наизусть. И очень люблю это дело. (Ну вот, пожаловался и немножко побрюзжал.)

Пригласили в программу к господам Берману и Жандарёву. Я сразу согласился. Мне правда любопытно, о чём же они хотят у меня спросить. Мне интересно, чем я им интересен. Я никогда с ними не был знаком, ни разу не общался. Так что надеюсь на интересные и сложные вопросы. Насколько я понимаю, они не провокаторы и этим не грешат.

Калининград за двое суток совершенно засыпало снегом. Во дворе стоит полноценная снежная баба, санки пригодились, в городе чисто и светло. Самое время съездить в Светлогорск, послушать шум прикипающих к пляжам волн. Приятно пройтись по променаду, укрываясь зонтиком от крупных хлопьев снега, выпить глинтвейна на этом же променаде, а потом посидеть в старом ресторанчике «Зеештерн», который практически не изменился за то время, пока мы здесь живём. Посидеть там, посмотреть на тёмное море, съесть какую-нибудь рыбу, согреться, чтобы потом снова продрогнуть на обратном пути.

17 января

В воскресенье принял участие в программе «На ночь глядя», собой недоволен: не удалось ответить так, как считаю нужным, и сказать то, что хотел сказать. Не получилось. И обиднее всего – я знал, что хочу сказать, но не смог настоять на собственном высказывании. А ещё недоволен собой из-за того, что не смог уйти, не ответив на вопросы, на которые не хотел отвечать. Отвечал нехотя, а значит, неточно и неумно. Ведущих винить не берусь, они здорово подготовились. Побывали на моих спектаклях в театре или посмотрели их на видео. Знали близко к тексту мои интервью за разные годы. И даже продемонстрировали кадры из двух фильмов, в которых я снимался в эпизодах, но сам этих картин не видел.

По-человечески, и я в этом не сомневаюсь, они настроены были весьма доброжелательно и даже почтительно. В этом я убедился до записи программы, пока мы ждали начала и пили чай. А во время записи доброжелательный тон хоть и не изменился, вопросы были не просто каверзными – но более чем. И заданы они были мастерски, доброжелательным тоном. В таких ситуациях я не знаю, что делать. Я растерялся и несколько раз сказал глупость. Но, повторяю, у меня нет претензий к ведущим, ведь их задача отличалась от моей. Моя задача была попытаться что-то сообщить, прокомментировать свои действия, свои высказывания и отчасти свой образ жизни. А их задача была сделать интересную программу. Для этого они намеренно старались выбить меня из привычной колеи и говорить о том, а главное – так, как я говорить не хотел. Наверное, за этим интересно наблюдать. А стало быть, они добились поставленных задач. Но это их передача, это их территория, и это телевидение. Поэтому у меня все вопросы и претензии только к самому себе.

Да и если отвечать самому себе честно и откровенно, основной причиной моего согласия на участие в программе было тщеславие. Остальные причины несущественны. Всё остальное – мелочи и детали.

Самое неприятное в связи с этим – то, что, вспоминая запись и разговор в студии, я понимал и понимаю, как надо было ответить, что нужно было сказать, как надо было себя вести, на что не нужно было реагировать, и так далее. То есть та самая хорошая «мысля» пришла сразу же «опосля». Но, как известно, после драки кулаками не машут.

И я не жалею. Ещё один полезный урок. Повторяю: все претензии у меня только к самому себе, а они – матёрые журналисты и ведущие.

Наутро после записи программы ехал в машине в аэропорт. Ехали долго, больше двух часов. Незнакомый мне водитель слушал привычное ему радио. Я радио вообще не слушаю и могу его услышать только в автомобиле. Поскольку машину я водить не умею, то либо прошу тех, кто меня везёт, выключить радио вовсе, либо слушаю то, что слушает человек за рулём. Наши вкусы совпадают редко. Поэтому, как правило, езжу я в тишине или беседую.

В этот раз водитель слушал какое-то разговорное радио. В основном говорил мужчина, и иногда вступала женщина. Голос мужчины показался мне знакомым. Водитель сообщил, что это Сергей Доренко. А я его не слышал с тех самых пор, как он исчез с телевидения. И не видел его с тех самых пор. Радио не показывает…

Всю дорогу я не мог оторваться от того, что слышал. Я даже попросил сделать погромче. Через полчаса прослушивания программы у меня сложилось ощущение, что приёмник автомобиля, в котором я ехал, поймало радиопередачу из ада. Если в аду есть радио, я его и слышал. А от этого, согласитесь, сложно оторваться.

Доренко – человек, если, конечно, он ещё человек, поразительный! Всё, что он говорит, это какое-то глубокое и тёмное зло, даже если он говорит и формулирует то, с чем я в принципе могу согласиться. Но сама интонация, сам способ сообщения и высказывания… Он, конечно, является каким-то предельным в своей профессии человеком (повторюсь – если, конечно, он человек). В нём журналистика доходит до своей высшей формы: это когда нет ничего, что могло бы остановить журналиста от высказывания своего мнения. И не важно, выстрадано оно или просто сорвалось с языка.

Два с половиной часа Доренко рассуждал о страшном убийстве в семействе Барановых и говорил о митинге, который был посвящён закону Димы Яковлева. При этом он рассказал, как прекрасно отдыхал на Бали, рассказал о своей машине, припомнил по ходу массу, на его взгляд, забавных эпизодов с участием разных людей, которых он называл не иначе, как придурками и кретинами. Ему нравится слово «кретин», и он очень аппетитно его произносит. К концу моей поездки, то есть к тому моменту, когда я доехал до аэропорта, Сергей Доренко договорился до такого, что я уже ничего не мог понять. Я только понимал, что слышу голос из ада. Только в аду могут быть такие представления о человеческой природе и человеке вообще.

И после того как я вышел из машины, у меня ещё долго гудело в ушах.

Вчера вернулся домой. И думал: зачем я слетал?.. Помню, Иван Дыховичный совсем незадолго до смерти побывал в программе «На ночь глядя». Я знаю и помню, что он остался очень недоволен передачей и своим участием в ней. А я тогда смотрел передачу и не понял, почему он так переживает. Вчера вечером пересмотрел тот самый эфир…

Очень рекомендую, если есть время и возможность – посмотрите. Как Ваня (простите мне это, просто все знакомые так называли его между собой, называли любя и продолжают так называть) в самом конце программы смог высказаться о жизни и смерти! Будучи смертельно больным, он говорил как бессмертный. И то, как он говорил о бесстрашии, о небоязни смерти… Такого я не слышал. Я даже не слышал таких интонаций. Тогда я не прислушался. Тогда многие из нас думали, что он выкарабкался и победил болезнь. А ему оставалось жить какие-то месяцы.

Удивительно, я никогда не любил того, что он делает. Но его преданность искусству меня поражала. Когда я пересматривал этот его эфир, я вспомнил, что часто не доверял его страстным высказываниям. А тут, пересматривая, про себя просил у него прощения за недоверие. Потому что он, конечно, был предан, беззаветно предан искусству, друзьям, жене… Он мужественно и бесстрашно держал удар критики и неприятия его произведений. Как хорошо, что я пересмотрел эту программу, и как жалок по сравнению с его высказываниями и его поведением во многих моментах был я, сидя в той самой студии, на том же стуле, на котором когда-то сидел он.

Думаю об этом.

19 января

Приезжали друзья из Кирова, прилетели на денёк. Я их давно зазывал, но они нашли время только теперь. Всё-таки недоверчиво относятся соотечественники к новым внутрироссийским маршрутам. Ездят в новогодние каникулы по проторенным австрийским или немецким местам… И ведь скучают там, изнывают от скуки… А потом говорят, как чудесно отдохнули, и не готовы признаться, что не хватило фантазии ни на что другое.

А тут прилетели ко мне друзья из Кирова. А я очень люблю удивлять и даже поражать впервые прибывших в Калининград людей. Люблю влюблять в этот благоприобретённый мною город, ландшафт и образ жизни.

А ведь прибыли друзья, когда город непривычно сильно засыпан снегом и холодно. Нет чтобы прилететь пораньше, чтобы прогуляться под тёплым январским дождиком. Ну ничего, мы попили отличного глинтвейна на берегу моря, покатались по городу, а потом по нему же прошлись ночью, от заведения к заведению, потом они с трудом проснулись и улетели восвояси, но зато обязательно вернутся. Для меня это было радостное событие: приятно и радостно делиться тем, что дорого.

Вчера же окончательно закончил редакцию рассказа, теперь он готов. Надо садиться писать другой, но это не просто. Раньше легче давалось, и писал я быстрее. Но сейчас, держа в руках уже готовый рассказ, я понимаю, что и текст стал намного плотнее, и материал твёрже, а стало быть, требуется гораздо более сложная обработка и более тонкий инструмент.

Завтра утром на четыре дня полечу с семейством в Париж. Очень давно обещал детям Диснейленд. Вот и нашёл теперь время между двумя рассказами. Конечно, сейчас в Париже прохладно, зато не будет больших очередей: в Диснейленде можно полдня простоять в очередях к аттракционам.

Там была однажды только старшая дочь, десять лет назад. С тех пор она ждала, а всё не получалось. Двое остальных никогда не были в Диснейленде, у меня всё не находилось времени. Мне и самому там очень нравится. Всё-таки чудесное изобретение и творение рук человеческих. У старшей нынче последние зима и весна детства. Последняя возможность ещё в качестве ребёнка и школьницы с родителями и младшими куда-то съездить. А младшая даже представить себе не может, куда её везут…

Не был в Париже пять лет, со времён последних парижских гастролей. Так это удивительно! Не то, что пять лет не был в Париже – до тридцати четырёх лет я в Париже не был ни разу… Удивительно то, что, кажется, я был там совсем недавно. Ну вот совсем-совсем! Только пальтишко, которое я там купил и которое ощущал новым, заметно пообносилось… Меня это удивляло. Но вот подсчитал, сколько лет не был в Париже, и перестал удивляться.

Очень не хочется отрываться от рабочего стола. Последние годы, и это меня огорчает, с трудом получаю радость от путешествий, от этого и путешествия стали редки и довольно коротки. Меня огорчает то, что я стараюсь меньше путешествовать. Раньше я ждал и предвкушал дальние поездки, а теперь, если я где-то, и не по работе, постоянно пульсирует в голове тревожная мысль: а я бы мог сейчас писать.

Я устаю от этой постоянной мысли в то время, когда мог бы, что называется, расслабиться и отдохнуть. Причём эта мысль не даёт мне покоя, даже когда нет никакой возможности работать. Даже тогда, когда время специально выделено для того, чтобы не работать, когда есть все условия, чтобы не думать о воплощении какого-нибудь замысла. Эта мысль не отпускает, когда и замысла-то серьёзного нет. Меня это огорчает и лишает самых простых радостей… А случаются дни, когда я не могу совладать с ленью, и весь день получается заполнен необязательными телефонными разговорами, едой без аппетита, телевизором без смысла… Вот такие дни я не люблю больше всего.

Но завтра у нас будет первая в этом году совместная вылазка. И я очень надеюсь, что всё пройдёт хорошо, без нервотрёпки и накладок. А ещё удастся хоть немножко насладиться тем, чем Париж славится… Плюс ко всему, надеюсь, сделать всем нарядные и необходимые покупки… Ну и себе что-нибудь куплю… В Париже.

20 января

В 21.30 на ТК «Культура» будет показан творческий вечер, прошедший в феврале 2012 года в ЦД актёра.

Там прозвучали отрывки текста из на тот момент существовавшего только в планах спектакля «Прощание с бумагой» и вторая часть «Эссе о водке» – «Водка и коллективное бессознательное». Говорят, в запись частично вошли и «вопросы-ответы», из которых состояла как минимум половина творческого вечера…

26 января

Думали, что вернёмся позавчера, но пришлось переночевать в Риге. И не просто так… Вообще эта поездка собрала максимальную концентрацию погодных неприятностей.

Летели в Париж через Ригу. Обидно лететь из Калининграда в Париж через Ригу, потому что сначала нужно лететь в противоположном направлении, а потом, по сути, пролетать над Калининградом. Так-то лёту от нас до Парижа час сорок, а из Риги почти на час больше. Но это ерунда… Провели целый день в Риге в ожидании рейса. В Риге было холодно, красиво и совершенно безлюдно. Было аж –17 С! Поспали у друга в гостях. Перед вылетом парижский знакомый сообщил, что в Париже снегопад, да такой, что… И, будучи французом, он не нашёл, как назвать подобный снегопад по-русски. В Париже нас долго продержали в самолёте. И хоть мы прибыли по расписанию, встречающим пришлось долго нас ждать, так как была большая очередь на въезд в аэропорт из-за снега, очередь из самолётов! А на вылет было вообще чёрт знает что, аэропорт был набит людьми до отказа. Не знаю более неудобного и дурацкого аэропорта, чем Шарль де Голль. Потом мы очень долго ждали багаж, который получили весь мокрый и облепленный тающим снегом. Встречающие нам сказали, что из-за снега в Париже не работал общественный транспорт, и большинство такси тоже. В городе вдоль дорог стояли заваленные талым и грязным снегом машины и на тротуарах была снежная каша. Парижу категорически не идёт такое убранство.

Из-за снежной каши, из-за холода Париж был непохож сам на себя. Мы долго добирались до того места, где был наш ночлег и приют. Измотанные и голодные, поспешили найти еду. Было как раз такое время, когда всё забито. Все едят, и в хорошем вкусном месте невозможно найти свободный столик. Мы побродили по нескольким кварталам в районе авеню Монтень, что называется, поцеловали двери нескольких заведений. В какие-то рестораны даже стояли очереди… Мы бы тоже подождали, но дети, особенно младшая, которой ещё нет и трёх, ждать под мокрым снегом была не готова. В итоге мы быстро промокли. Особенно быстро промокла обувь…

В конце концов нам удалось найти ничем не примечательный итальянский ресторанчик, в котором, на наше счастье, был свободный столик: заказавшие его люди не явились, и нас любезно пустили… Ресторанчик был малюсенький. Столиков десять, не больше…

Мы прошли несколько кварталов, ощущая себя совершенно как в Москве, в смысле выше чем по щиколотку, а то и просто глубоко увязая в снежной каше. И вот заходим мы в ресторанчик… – крошечный – и тут же встречаем известного кинокритика Антона Долина с женой и приятелями. Каково?! Мы встречались с Антоном незадолго до премьеры «Сатисфакции», то есть пару лет назад – в Москве, разумеется. Настроение тут же улучшилось. Сразу же огромный мир уменьшился, дорога из Калининграда через Ригу до Парижа, ожидание в самолёте, долгая езда по городу, метание по кварталам – всё это тут же забылось, и показалось, что мы вышли из дома, зашли в привычное место в двух шагах и встретили старого приятеля. К тому же Антон, пожалуй, единственный человек из тех, кто носит титул «критик», которого я всегда рад видеть.

А в понедельник, наутро, нам предстояла поездка в Диснейленд. И уж коль скоро мы прибыли в Париж только ради этого, тут хоть камни с неба – мы должны были ехать в это чудесное место. Мы и поехали. Камней с неба не было, но шёл сильный дождь, от которого неубранный на улицах снег стал непроходимым. Но мы прошли сквозь всё это туда, где детей ждала обещанная нами радость.

В парижском метро я не был давно, лет восемь. В гастрольных или других деловых поездках либо не нужно было пользоваться метро, либо, если и доводилось туда спускаться, то в сопровождении парижан, и мне не было нужды задумываться о способе передвижения в метро. Короче, я забыл, как пользоваться парижской подземкой. К тому же за то время, пока я в ней не был, случилось революционное… В парижском метро теперь нет человеческих касс, только автоматы. Там теперь нет людей, которые продают билеты! Исчезло парижское метро с человеческим лицом. Мы бы, наверное, отправились в Диснейленд на такси или договорились бы с друзьями о машине, но из-за погоды, из-за снега и дождя, в городе ожидался транспортный коллапс, и нам пришлось столкнуться лицом к экрану с автоматом, продающим билеты. Это было испытание. Нам нужно было купить не только взрослый, но и детский билет, к тому же такой билет, который предполагал перемещение не только на метро, но ещё и на пригородном поезде, идущем до нужной станции. А пригородные поезда ходят в Париже на уровень ниже. Короче, задача была не из лёгких. А ещё представьте себе толпы жаждущих приобрести билеты и знающих, как это делать, да ещё спешащих куда-то, узкое пространство парижского метро, сильнейший сквозняк, практически несусветная грязь, и дети, каждую секунду норовящие куда-то улизнуть…

Мы со всем справились и безошибочно добрались до Диснейленда, правда, не без помощи парижан. Вот только тех, кто может что-то подсказать вне привычного им маршрута, найти не просто. И всё же такие нашлись. Сын Саша очень радовался. Он впервые был в метро. И впервые перед тем как в него спуститься, увидел возвышающуюся над домами и уходящую вершиной в снежно-дождливую пелену Эйфелеву башню.

Диснейленд, кто не знает, находится сильно за городом. Там было и холоднее, и снег валил хлопьями. Из всех многочисленных, я бы сказал, бессчётных касс работало всего три. И разумеется, была очередь. Людей хоть и было в десятки раз меньше, чем обычно, но всё же оказалось немало. Из-за погоды были закрыты почти все основные аттракционы. Снега же нападало так много, что перемещаться по улочкам и мостикам парка аттракционов уже было сродни аттракциону. Многие обматывали ноги полиэтиленовыми пакетами. Но никакие меры предосторожности не спасли нашу обувь от очень быстрого и полного промокания.

Странно и совершенно необъяснимо, почему работали открытые карусели, а многие развлечения, находящиеся под крышей или устроенные как закрытые лабиринты, были закрыты. Работники Диснейленда не знали, какие аттракционы открыты, а какие нет. И выяснить это можно было только экспериментальным путём. То есть нужно было идти, утопая в мокром снегу, и узнавать на месте. А это не маленькие расстояния. Утверждения о том, что к двадцатилетию парижского Диснейленда значительно улучшился сервис, а главное – еда в местных забегаловках, – наглая ложь. Если соберётесь в Диснейленд, берите еду с собой. Нигде в мире вы не найдёте столь дорогой и отвратительной дряни, как в Диснейленде. И если у вас не будет с собой ничего, вам придётся её есть и кормить этим своих детей. К тому же вы убьёте на это массу времени. Летом и в каникулы в Диснейленде толпы и очереди, а когда были мы, людей было мало, но в заведениях, где стоит десять-пятнадцать касс, работало не больше одной. Давно мне не приходилось стоять в таких длинных, а главное – медленных очередях, к тому же за такой дрянью, по сравнению с которой «Макдоналдс» – чудо высокой и полезной еды…

За два часа до закрытия парка французы стали закрывать аттракционы и павильоны, запуская при этом людей в парки, где продолжали работать только магазины и кафе. Дети недоумевали, многие плакали… В полшестого, мокрые, замёрзшие, голодные, исходившие всё вдоль и поперёк, но попавшие всего на четыре-пять каруселей и других развлечений, мы двинулись в сторону метро.

Дети всё равно были счастливы и уходить не хотели. Это поразительно… Поэтому им был обещан на следующий день второй поход туда же.

Следующий день был без снега, зато с ливнем. Кое-что работало из того, что было закрыто накануне. Но в целом всё то же самое и так же мокро. Однако мы запаслись едой и напитками. Были куплены герои мультфильмов и прочая бесценная ерунда (бесценная для детей, а для родителей довольно дорогая – в Диснейленде всё совсем не дёшево). Дети опять были счастливы. А у нас всё равно было хорошее настроение, потому что наблюдать счастливых детей – это радость, которую не с чем сравнить.

Оставался ещё один день и вечер в Париже, пасмурный, сухой, невероятно приятный. И хоть Париж был чудовищно замусорен и неубран после снегопадов, нам с трудом удалось просушить после снега обувь и отмыть её после жуткой грязи в метро… Всё равно свежие круассаны, особый запах парижского кофе, сказочно вкусные эклеры и пирожные в кондитерской «Ля Каретт» на Трокадеро, бокал белого вина – чтобы не забывать, что мы во Франции… – вернули нас в Париж, по которому скучаешь и которого ждёшь, намечая поездку в этот город. И вот в этом знаменитом и любимом кафе меня накрыл шум голосов – и музыка этого шума.

Я встретился с несколькими людьми, которые давно в Париже живут, с теми, кто там часто и подолгу бывает. Многие ворчат, что Париж не просто не тот – он совершенно не тот, что был ещё недавно. Что Париж из некогда приятно-пёстрого стал совсем арабско-чёрным, что Париж, особенно зимой, грязен и неуютен и что его метро омерзительно… Я и сам готов был поддержать такие разговоры, особенно после первого нашего дня в Париже…

Но я сидел в «Ля Каретт» и наблюдал, как заходят, почти забегают, в это кафе парижанки. Они забегают, беспрерывно что-то говоря. Садятся, не прекращая ни на секунду беседы, не глядя в меню, быстро заказывают привычное. Перебивая друг друга, едят то, что им принесли, кажется, вовсе не замечая вкуса. Так же быстро пьют вино, воду и кофе… И, не в силах прервать разговор, одеваются и уходят, растворяясь в великом городе. И таких парижанок много, они в каждом кафе, каждый день…

Или три парижанина небольшого роста, хорошо за сорок, с тонкими руками, ногами и обязательно с небольшим пузцом, в мягких вельветовых светло-коричневых или тёмно-зелёных брюках, мягких пиджаках или пальто, с неизменными шарфами и чуть красноватыми, оттого что пришли с холода, носами. Раньше они беспрерывно в кафе курили, но теперь это нельзя. И они покорно не курят, только изредка выходят подымить на улицу. И вот в этой троице обязательно один что-то рассказывает, а двое других слушают, один внимательно, другой – рассеянно. И такие тоже в каждом кафе, каждый день.

В этот раз в Париже удалось только пару раз поужинать и побывать на позднем завтраке в любимом кафе…

И как бы на какое-то время, а может быть, безвозвратно, этот город не терял своё прежнее, неповторимое, странное, сложное и неуловимое выражение, как бы ни изменялось его человеческое наполнение, как бы ни уходило в прошлое что-то, что ещё двадцать лет назад казалось незыблемым, как бы всё громче и плотнее ни звучала не только с окраин, но и уже повсеместно в центре пугающая нас арабская речь…

Всё равно Париж остаётся для многих из нас роскошным и радостным подарком самим себе. Так мы его и ощущаем. Так мы и чувствуем, что мы дарим себе Париж, когда покупаем билеты в этот город, когда бронируем в нём гостиницу, когда намечаем в нём какие-то дела. Париж остаётся Парижем для всего мира. Он по-прежнему очень компактен и при этом бездонен. И пока ещё рубашка, купленная в Париже, доставляет больше радости, чем такая же, но купленная в любом другом месте.

Обратно мы летели непросто. Под конец Париж нам напомнил о себе худшей своей составляющей… Вылетали по расписанию, опять же через Ригу, а стыковка между рейсами в Риге была очень короткая, каждая минута на счету. И мы радовались, что обычно плохо работающий аэропорт Шарль де Голль в этот раз сработал чётко и по расписанию. Но…

Улетели мы с опозданием. Почти на сорок минут. Один французский сотрудник аэропорта забыл принести какую-то документацию. Он пошёл за ней, конечно же, не торопясь и вальяжно, и отсутствовал ни много ни мало сорок минут. А это как раз и было время нашей стыковки. Можете себе представить, как я нервничал и злился. А этот служащий пришёл, допивая чашечку кофе из бумажного стаканчика и улыбаясь вполне вызывающе.

Мы прилетели в Ригу, когда наш самолёт должен был уже взлетать. Но нас всё-таки было пятеро, а самолёт в Калининград летает маленький, да и мы были зарегистрированы уже на этот рейс, поэтому рейс придержали. Друзья позаботились о том, чтобы нас быстро пересадили с самолёта на самолёт. Из-за этого вылет задержался на полчаса. Но мы летели домой.

Мы долетели до Калининграда и стали снижаться. А потом снова набрали высоту. И нам сообщили, что неожиданно в районе аэропорта образовался сильный туман, которого перед вылетом никто не обещал. А лететь нам всего сорок минут. Мы покружили минут тридцать пять над городом, видели знакомые огни, но туман сгустился, и мы полетели обратно в Ригу. Ну а потом такси, гостиница, три часа сна, снова в аэропорт, регистрация, досмотр, ожидание, полёт. Совершенно разбитые и усталые, уже засветло, мы прилетели домой. Те, кто нас ждал вечером в аэропорту, и те, кто знал, что мы вылетели и подлетаем, сказали, что туман налетел минут за десять до нашего прилёта. Не больше чем за десять минут, а до этого аэропорт работал в штатном режиме.

Сразу вспомнился тот француз с бумажкой и чашкой кофе. И целый рейс людей, которым пришлось ночевать по домам либо в гостинице и почти не спать. Отменённые или перенесённые дела, что-то нерешённое… Утром в самолёте было больше свободных мест, чем накануне. Кто-то не полетел.

А в Калининграде сегодня красотища: солнце, –10–12 С, ни ветерка, снег свежий и безупречно чистый, небо нежно-голубое и дым из труб какой-то мясистый, плотный, уходит в небо под углом 45°.

29 января

Вчера посмотрел фильм, который всего один раз видел тридцать пять лет назад… Это английский фильм под названием «Круг чистой воды», его показали по телевизору. Не имеет смысла говорить, по какому каналу, их тогда было два, и большой разницы между ними не было. Никаких анонсов фильма тоже не было, тогда не было анонсов, выходила телевизионная программа на неделю: узенькая полосочка в газете на последней странице, которую чаще всего аккуратно вырезали, и она лежала на телевизоре, придавленная обычно какой-нибудь фарфоровой статуэткой. Наиболее внимательные и любящие телевидение люди ручкой или карандашиком выделяли заинтересовавшие их программы и фильмы. Так планировали себе теленеделю. Подчёркиваний случалось немного. Скучнейшие были передачи, скажу я вам! Не думаю, что кого-то мог сильно привлечь фильм со странным и скучным названием «Круг чистой воды». Мы с мамой посмотрели его случайно. Но, как выяснится в течение многих лет, таких, как мы, было довольно много. Все, кто видел эту картину, а её, как я уже сказал, показывали лишь однажды, запомнили это событие.

Что это за фильм? В первую очередь фильм очень английский. Хотя тогда я этого понимать не мог. Это скромная история одинокого человека, который приобрёл в зоомагазине выдру, уехал с ней в маленькую шотландскую деревню и как-то с ней жил. В конце фильма выдра нелепо и трагически погибает: её убивает крестьянин.

Я смотрел вчера этот фильм без перевода, по-английски. Но самым удивительным образом вспоминал, как это было переведено на русский язык. Я помнил, как звучал по-русски этот фильм тридцать пять лет назад. Запомнились даже какие-то удачные шутки, которые получились именно у наших переводчиков. Запомнились герои… Очень запомнился весь фильм, хоть тогда я его смотрел в чёрно-белом изображении по уже тогда не новому телевизору «Рекорд».

Мало того, вспомнилась сама ситуация и обстановка, в которой мы смотрели с мамой кино. Папа был в очередной командировке. Мы с мамой чем-то занимались, телевизор просто привычно работал, и мне помнится, что саму картину предваряло вступительное слово, причём, кажется, не киноведа, а зоолога или, возможно, ведущего программы «В мире животных» того времени. Этого я точно не помню. Благо переключать телевизор было некуда. И как-то сам собой, может быть, музыкой, может быть, видами Лондона в начале фильма – а вид Лондона на экране телевизора был тогда в диковинку… Но фильм привлёк наше внимание, и мы стали смотреть. Кажется, была весна, не поздний вечер.

У многих людей близкого мне возраста я спрашивал про этот фильм, описывал его и очень многие его вспоминали, если видели. Потому что если кто-то видел его тогда, забыть не мог. Почему? Не понимаю.

Но Боже мой, как же я плакал дня три после просмотра… Видимо, многие тогда пролили слезы…

Я смотрел вчера картину, которую видел один-единственный раз, когда мне не было и одиннадцати. И прошло, шутка ли сказать, тридцать пять лет. Но я даже вспомнил сцену, как герой покупал билет на поезд в кассе вокзала. И ему нужно было купить билет для выдры, которую, как дикое животное, надо было перевозить в коробке или клетке. Выдра у героя была на поводке. И он сказал кассиру, что ему нужен билет на собаку. Тогда кассир протянул герою бланк для заполнения, в котором нужно было указать породу собаки. Герой подумал и сказал… В русском, точнее, в советском переводе он сказал: «Ныряющий терьер». Помню, как я хохотал этой детской шутке. Хохотал до слёз, потому что кассир долго переспрашивал, а герой повторял ему по буквам: «ЭН-Ы-РЯ» – и так далее. По-английски герой говорит, что у него дайвер-терьер. Почему память это сохранила?

Я смотрел фильм и удивлялся своей памяти. Но не её способности запомнить, а её способности выделить что-то и сохранить как дорогое. Фильм ничем не особенный, скромная, трогательная картина о взаимоотношениях человека и животного, таких много. Правда, у нас тогда таких не было. Нам показывали раз в неделю по серии про собаку Лесси, австралийский фильм про кенгуру Скиппи, и мы помним дельфина Флиппера. Эти серии показывали каждую неделю после программы «В мире животных». Мы ждали эти короткие и довольно бессмысленные серии, где мохнатая собака колли, дельфин или кенгуру каждый раз кого-то спасали или кому-то помогали, в целом живя весело и беззаботно.

В фильме же «Круг чистой воды» есть что-то другое. То, чего тогда не доводилось видеть из чёрно-белого телевизора. Моя мама тоже помнит этот фильм. Все, кто его видел, – помнят. Вроде бы что в нём особенного? Разве что другой взгляд на жизнь и на мир. Не больше, но и никак не меньше.

Посмотрел вчера это кино и побывал в своём детстве, в исчезнувшей стране и другой эпохе. Побывал внутри десятилетнего мальчика. И убедился, что память не ошибается в своём выборе.

Завтра лечу в Тбилиси. Лечу, чтобы записать три новые песни с ребятами из «Мгзавреби». Лечу, чтобы после заснеженного Парижа прогуляться по тёплому и жизнерадостному городу. Знаю, что в Тбилиси мне будет радостнее. Жду работы, которая доставляет огромное удовольствие. Но а уж если работа удастся и мы будем понимать, что у нас получилось, мы это отметим… Не знаю другого города в мире, в котором можно что-то отметить так, как в столице Грузии.

У нас с «Мгзавреби» готова ещё одна песня, очень-очень красивая и лирическая, но мы её показывать пока не хотим. Вот запишем новые – тогда покажем.

Наши планы стали более ясными. Велика вероятность, и мы этого очень хотим, чтобы наш альбом был готов к концу апреля. Тогда в мае вы сможете его и приобрести, и послушать. Надеемся, в конце мая, мы сможем дать первые совместные концерты в Москве и Тбилиси.

30 января

Быстро собираю сумку, чтобы ехать в аэропорт. Лечу через Минск в Тбилиси. В Калининграде резко потеплело и зарядил тёплый январский дождь. Он, как кислота, наполовину съел за ночь роскошную снежную бабу, которая простояла недели три. Завтра обещают до +8°, а сейчас +5°. Всё-таки январский дождь мне нравится больше, чем июльский. А в Тбилиси ждёт сухая тёплая погода. Во всяком случае, так обещали. Надеюсь не привезти туда снег, как в Нижний Новгород и Париж… С этими снегопадами, которые начинались, как только я приезжал, почувствовал себя связующим звеном между парижским и нижегородским, как сказано у классика. А ещё в Тбилиси ждут друзья, которые всегда рады, и меня так и подмывает попросить у них прощения за то, что я слишком часто приезжаю. Ждут беседы, ждёт та ни с чем не сравнимая радость, которая в этом городе растворена в воздухе…

3 февраля

Пробыл в Тбилиси не три дня, а двое с половиной суток. Если удалось в общей сложности поспать часов пять, то хорошо. Работа в студии прошла как-то сама собой. Её оказалось немного, и результат, на котором можно остановиться, был достигнут почти моментально. Всё остальное время мы беседовали. Беседовали, беседовали, беседовали.

Случилось очень важное и очень редкое. В процессе бесед, серьёзных и не очень серьёзных разговоров, в процессе воспоминаний и рассказов, в процессе прослушивания музыки и выслушивания долгих витиеватых историй, родилось две новые песни. Гиги и я, мы понимаем, что вне нашего общения эти песни бы не появились. До этого мы работали иначе: Гиги присылал мне музыку, я отвечал ему текстами, или, наоборот, – я посылал текст, а мне присылали музыку. Так же мы работали с «Бигуди». За десять лет песен, которые родились в студии или в разговорах, случилось всего несколько. Всё-таки мы мало общались, встречаясь только в студии и на концертах. Грузины так не могут. А я теперь понимаю, что и мне это ближе. И это совершенно не значит, что я сравниваю то, что мы сделали с «Бигуди», с тем, что делаю сейчас с «Мгзавреби». Просто я теперь вижу очень большую разницу не только музыкального материала, но и жизненных процессов, из которых возникают слова и музыка, или, проще говоря, песни.

Мы в этот раз записали три новые. В течение февраля они должны быть доделаны и сведены. В том, что альбом получится и концерт будет, – я не сомневаюсь. Этому могут помешать только посторонние факторы, не связанные с творчеством или с нашей, теперь уже могу сказать твёрдо, дружбой.

А в Грузии, точнее, в Тбилиси, в этот раз царила грустная и растерянная атмосфера. Люди разного возраста, ума и взглядов растеряны и разочарованы тем, что стало происходить в связи со сменой власти. Впервые город какой-то притихший, замусоренный и настороженный. У большинства мнения совпадают. А мнения такие, что сбываются самые худшие прогнозы.

От Грузии, которую знаю давно и с которой не теряю связи, у меня возникло такое впечатление… Я смог его сформулировать не сразу. Сегодняшняя Грузия очень похожа на автомобиль, который решили реконструировать, и идея этой реконструкции была ясной и выполнимой. В старом, классическом, кузове очень многое заменили современными, прогрессивными, деталями, узлами и механизмами, основательно перебрали двигатель и многое принципиально в нём поменяли. Приблизились к замене внутренней отделки и внешней покраске.

И вот перед нами машина, которая ещё не покрашена, но во многих местах зашлифована, обработана антикоррозийными материалами, где-то ещё не завершены кузовные работы, в двигателе ещё не всё до конца отлажено и не все основные детали установлены, но она уже вот-вот поедет. Она уже в принципе катится… И вдруг работы резко остановили. Выбросили чертежи, документацию, прогнали специалистов, которые понимали, что они хотят сделать.

В Тбилиси и в обществе есть чувство именно такой резкой остановки. Остановлен ряд строек, остановлены многие работы, остановлены процессы.

Но грузины не жалуются. Это им не свойственно. Мне они говорят, что всё в порядке, обсуждают всё только между собой, однако многое чувствуется.

Улетал из Тбилиси, было тепло, градусов десять, и ветерок. Ароматный, пахучий ветер. В Минске валил страшный снег, а в Калининграде сияло солнце. Но я прилетел – и пошёл снег. Этой зимой снегопады преследуют меня. Идут по пятам. Настигают. Только грузины смогли гостеприимно обеспечить тепло.

4 февраля

Удивителен город Тбилиси! Он удивителен невероятной плотностью и количеством людей творческих занятий. Можно назвать их ещё бездельниками, но даже бездельничают они очаровательно.

До знакомства с «Мгзавреби» все мои грузинские друзья были моего возраста или около того. Благодаря им я познакомился с их кругом. Меня всегда поражало, и я об этом не раз говорил, то, что, куда бы мы ни зашли в Тбилиси – в маленькое, явно модное кафе или в самую что ни на есть народную хинкальню (по-нашему, в сущности, пельменную), – мы везде встречали друзей моих друзей. И на мой вопрос, кто это, я слышал: «О-о-о! Это замечательный режиссёр», или «очень хороший писатель», или «прекрасный художник», или «это внук знаменитого скульптора», или «внучка великого актёра». У меня складывалось впечатление, что простых людей там не найти и не встретить…

Теперь я познакомился с «Мгзавреби» и углубился в Тбилиси совсем другого возраста. Гиги 26 лет, и его круг гораздо моложе, чем известный мне. Самое удивительное, что в этом кругу всё то же. Куда бы мы ни зашли – режиссёры, журналисты, писатели, операторы, музыканты, живописцы. Много поэтов. И все внуки, внучки, племянники и дети…

Чаще всего лучше не спрашивать, какой фильм или какую книгу написал тот, кого мы только что встретили. Лучше не ставить друзей в неловкое положение. А то они начинают говорить, что тот, о ком я спросил, ещё три года назад снял отличный короткометражный фильм, а теперь у него сложности, но очень много идей. То же самое с писателями, музыкантами, внуками и племянниками. Замечательно то, что грузины хорошо говорят о своих коллегах и товарищах по цеху.

Приятно гулять по Тбилиси с Гиги и слышать из клубов доносящиеся ремиксы на их песни. Приятно, что подходят совсем молодые люди, и подходят прежде всего к нему, обращаясь ко мне почтительно – исключительно из-за возраста.

Но всё же то, что происходит в нашей культуре, в нашей музыке и кино, молодые грузины знают намного лучше, чем мы знаем о том, что происходит у них в культуре… Они читают, смотрят и слушают то, что делается у нас, и на русском языке. В связи с этим хочу похвастаться… Просто хочу похвастаться!

В лобби-баре гостиницы, в которой остановился, я ожидал встречи, когда ко мне вдруг подошёл высокий, во всех смыслах крупный мужчина и обратился ко мне по-грузински. Я сказал, что я его не понимаю. Тогда он обрадовался и сказал, конечно, с неподражаемым акцентом: «Так я не ошибся! Значит, я вас узнал!..» – и взволнованно объяснил, что минимум пять раз смотрел «Сатисфакцию», дарит этот фильм друзьям и знает его наизусть… Он поверить не мог, что встретил меня в Тбилиси… После чего он решительно снял с руки часы и отдал мне. Все мои попытки вернуть их или отдать ему свои натолкнулись на мощное сопротивление, в котором чувствовалась такая огромная традиция и было так много убеждённости, что мне ничего не удалось. Я был абсолютно растерян, потому что сразу узнал часы и приблизительно предполагал, сколько они стоят… Короче, они остались у меня. А это ни много ни мало «Патек Филипп», модель «Наутилус». Да ещё в новом тонком корпусе. Даже не буду говорить, сколько это стоит… К тому же подаривший эти часы не попросил и не потребовал присоединиться к его компании, выпивать с ним или ещё что-то в этом роде. Он просто скромно и достойно вернулся к своим знакомым… И еще…

Тбилиси – удивительный город! Стоял у входа в гостиницу, опять же ждал… Пунктуальность не входит в число грузинских добродетелей. Грелся на солнышке, понимая, что на следующий день мне возвращаться туда, где так тепло уже не будет… Вдруг ко мне обратился по-английски высокий, крепкий мужик. Попросил зажигалку. У меня оказались спички, которые я взял на память из какого-то кафе. Он поблагодарил, сказал, что грузинские сигареты – не очень, но еда вкусная. Я согласился. Спросил, откуда он. Он сказал, что из Великобритании. Я сказал, что это замечательно. Он спросил меня, откуда я. Я ответил. Он сказал: «Not bad». Спросил, что я здесь делаю, я ответил, что приехал играть музыку. Он спросил – рок-н-ролл? Я подумал – и дал утвердительный ответ.

Но тут подъехала машина, из неё вышли люди с камерами и подошли к моему собеседнику, и только тогда я его узнал. Это был отличный британский актёр Винни Джонс. Из-за чемодана «Луи Витон», который он держал в руке, он показался мне бизнесменом, который приехал окучивать новую грузинскую экономику. Оказалось, он приехал сниматься в рекламе какого-то грузинского банка. Значит, в Грузии кто-то тоже страдает провинциальными комплексами, такими же, как те у нас, кто приглашает рекламировать свои банки или магазины Брюса Виллиса, Депардье и прочих тех, кто никогда этими банками и магазинами не воспользуется. Но ясно, что у Винни Джонса в его чемодане был «Большой куш».

6 февраля

Вчера, 5 февраля, Ира Юткина, мой давний, единственный и любезный директор, а также партнёр и товарищ, с которой я работаю с незапамятных времён, и при её участии делается… всё, что делаю я… Так вот, вчера она родила ещё одного сына. Двухгодовалый Андрей у неё есть, теперь есть ещё и Гриша. Всё произошло по плану, благополучно и весьма успешно. Собственно, как все дела, которые планирует Ира. А планирует она практически всё, в том числе и мои гастроли. Причём мои спектакли в разных городах она также планирует обычно месяцев за девять. Ура-ура! Гордимся, любим и поздравляем! Если помните, у Пушкина было четверо детей: Наташа, Саша, Гриша и Маша. Наташа, Саша и Маша у меня есть в той же последовательности, что и у Пушкина. Гриши сильно не хватало… Теперь есть Григорий Михалыч. Поздравляем Михаила и маленького Андрея Михалыча, у которого закончилось счастливое детство единственного сына в семье.

По телефону с Ирой уже говорили. И она уже даже отчасти руководит рабочим процессом. Есть женщины в русских… столицах!

Но это наш внутриколлективный радостный праздник… Настроение взволнованное и ещё раз взволнованное. А написать я хочу сегодня немного о другом.

Когда был в Тбилиси, у меня состоялся интересный, неожиданный по глубине и содержанию разговор с Гиги Дедаламазишвили, основным автором и лидером группы «Мгзавреби»…

Мы пришли в маленькое кафе, где чудесно играло джазовое трио и пела певица. Контрабас, гитара, фортепиано. В Тбилиси огромное количество потрясающих музыкантов, которые вполне могут подрабатывать в кафе и ресторанах между гастролями или в свободное время… Или просто петь и играть в ресторане. Там это не является зазорным, наоборот. К музыкантам относятся с уважением, почтением, часто подпевают. Никогда не смотрят на них высокомерно, а, наоборот, восхищаются тем, что они поют и играют лучше, чем те, кто пришёл в ресторан. А поют в Грузии очень многие, если не сказать почти все. Во всех домах, в которых я бывал, я видел музыкальные инструменты.

Так вот, музыканты в кафе очень хорошо играли какую-то португальскую музыку, и певица пела, соответственно, по-португальски. Пела что-то похожее на фадо, хотя я плохо в этом разбираюсь. Посетители слушали внимательно и охотно реагировали. Мы тоже заслушались. И тогда Гиги спросил меня: «Женя, вам нравится португальская музыка?» Я ответил, что сейчас, в данный момент и в этом исполнении, нравится, а в целом я с ней не особенно знаком. «А испанская и латиноамериканская?» – спросил Гиги. Я ответил, что у меня к ней приблизительно такое же отношение, как к португальской, я знаю её чуть получше, только, боюсь, не отличу испанскую от латиноамериканской. «А песни какие-то помните?» Я подумал, в первую очередь вспомнился Хулио Иглесиас, потом Рики Мартин, потом возник образ Кармен, и на этом я заступорился. «Вот-вот, – сказал Гиги, – есть испанская, есть португальская, есть греческая, турецкая музыка, – сказал Гиги печально. – А для русских и украинцев есть грузинская музыка. Если сказать кому-то в России – «грузинская музыка» – какой образ возникает: многоголосое пение, что-то красивое, торжественное… Грузинское, в общем. Максимум могут вспомнить песни «Сулико», «Тбилисо» и песню из «Мимино»… А что нужно сделать, чтобы люди запомнили грузинскую песню? Чтобы она была и грузинская, и песня? Чтобы она стала не просто грузинской музыкой…»

Услышав эти слова, я очень обрадовался. Мой молодой коллега, который находится в самом начале творческого пути и у которого уже есть успех и он находится на пороге большого успеха… Он ставит перед собой сложнейшую творческую задачу, которая, возможно, невыполнима или как минимум потребует многолетних и очень серьёзных усилий, помимо таланта и самобытности. Я обрадовался, что Гиги ставит перед собой задачи иного уровня, чем просто написание песни за песней и исполнение концерта за концертом.

Чем ему помочь? Не знаю. Свою творческую задачу он сможет решить только сам. Я же могу ему помочь только дружеской поддержкой, верой в его силы и тем, что в нашей работе я всегда буду рядом.

10 февраля

Сейчас воскресный вечер, и завтра у меня первый в наступившем году по-настоящему рабочий день, я наконец-то сыграю в Калининграде «Прощание с бумагой». Прошло почти полгода с премьеры спектакля в Москве, и наконец мои родители, дети, друзья, соседи и те люди, с кем я живу в одном городе, смогут увидеть то, над чем я так долго работал.

Я уже сыграл спектакль в Москве, Питере, Екатеринбурге, Челябинске, Перми, Самаре, Киеве, Харькове, Барнауле, Новосибирске, в родном Кемерово, в Томске, Нижнем Новгороде, а в некоторых городах сыграл не раз. В Калининграде всё не получалось. Если сказать честно – не давали. Кто-то может не поверить, посмеяться, но это именно так. За многие годы мне не удалось сыграть в Калининграде ни одной премьеры. Ни разу не удалось открыть сезон в городе, где живу. Почему? Это удивительная наша провинциальная история.

Помню, в Кемерово в 1996–1997 годах, когда мой театр «Ложа» объездил все возможные фестивали тогда ещё живого, но быстро умиравшего студийного-театрального движения… Тогда мы активно ездили на международные фестивали, и к нам на премьеры прилетали самые интересующиеся и неленивые критики… В то время мы могли сыграть у себя в городе с аншлагом три-четыре премьерных спектакля, не больше. Зальчик был всего на восемьдесят мест. Наша лучшая работа «Люди в поисках гармонии» была показана публике всего десять раз. Из них трижды – на фестивалях. То есть в Кемерово эту работу посмотрели не более семисот человек, по сути, один полный зал областного драмтеатра.

В Кемерово с гастролями, когда уже ездил по всей стране и когда у меня уже было несколько спектаклей, я приехал ой как не сразу. Руководство театра категорически не хотело предоставлять мне возможность играть на главной сцене родного города. Так что первые спектакли, уже в статусе лауреата «Золотой маски», я сыграл на сцене актового зала университета, который когда-то окончил, – на неподготовленной для спектаклей сцене.

Только тогда, когда кровные связи с городом были разорваны, только тогда, когда странная и непонятная мне ревность у руководства театра прошла, иссякла, заглохла и по каким-то ещё другим причинам, мне дали возможность сыграть в Кемеровском областном драматическом театре имени Луначарского. Никто тогда из труппы театра не подошёл… Так, поздороваться, сказать пару слов.

В Калининградском драмтеатре я никого не знаю, и мне решительно нечего с ними делить. У нас никогда не было ни хороших, ни плохих взаимоотношений, нет и не может быть взаимных обид или хотя бы разногласий. Мы просто берём этот театр в аренду, как любые московские или питерские антрепризы. Но за полгода для меня в драмтеатре не нашлось и дня. Столичные спектакли за это время шли на калининградской сцене, не буду говорить – хорошие они были или плохие. Не знаю. Не важно. Но мне под любыми предлогами отказывали. В это с трудом поверят жители Екатеринбурга, Нижнего Новгорода или Самары, где я играю намного чаще, чем в городе, где живу. Я в Хабаровске играю больше спектаклей, чем в театре, до которого мне полчаса идти пешком. Мне удаётся сыграть в Калининграде, городе, где живу, работаю, где живут мои родители и дети, не более раза в сезон. И это всегда требует каких-то непонятных, нецивилизованных разговоров, экивоков, прогибов. Мне было бы проще вообще не играть в Калининграде, потому что это связано со сложностями, каких у меня в других городах не бывает. Но я хочу быть не виртуальным жителем города, который очень люблю и всячески, как могу, пропагандирую. Мне это важно, чёрт возьми!.. Однако я понимаю, что, переедь я на постоянное место жительства в любой из мной перечисленных городов, там вскоре начнутся те же проблемы, что были у меня в Кемерово и что есть сейчас в Калининграде.

А в пятницу у меня уже состоится спектакль в Москве; потом Питер, Минск, а в марте – Поволжье… В следующий раз за литературу смогу взяться только летом, зимой нынче мало успел сделать. Несколько заметок, около десятка текстов для нашего альбома с «Мгзавреби», рассказ, хоть и большой, но всё же не более, чем рассказ. Успел записать три песни. Вот и всё. Планов было больше. Лень смогла прорваться по многим направлениям и одержать много побед. Оцениваю использование времени в январе и феврале как неэффективное.

На прошлой неделе были сплошные дни рождения. У многих друзей, родственников… В пятницу исполнилось 65 тёще, вчера три года исполнилось Машеньке. Она его пока ещё не ждала. Но вчера ей так понравились подарки, задувание свечек и повышенное внимание, что следующего она будет ждать наверняка. Удивительно, как много знакомых родились в конце января и первую декаду февраля. Вот что значит дети майских праздников. А май, в сущности, уже совсем скоро.

13 февраля

Завтра лечу в Москву. Начинаются рабочие будни… Позавчера сыграл спектакль в Калининграде. На нём были родители, друзья, были губернатор, мэр… Были учителя, которые учат детей. Были люди, с которыми я не знаком, но которые ощущают меня соседом, а я ощущаю соседями их. Во многом спектакль был домашним, а значит, гораздо более волнующим и волнительным. Играть спектакли в залах, где я ни с кем не знаком из публики, намного проще, а с точки зрения происходящего события – намного правильнее.

Идеально, когда читатель не знаком с писателем, а зрители – с исполнителем. Никакие личные качества художника, автора, артиста, личные отношения, человеческие подробности и особенности характера не должны вмешиваться в процесс восприятия… Но они постоянно вмешиваются. Даже в момент подписания автографа уже возникают микроскопические, но отношения, которые неизбежно упрощают и обедняют впечатление от книги, спектакля, кино.

До конца июня буду играть «Прощание с бумагой» в разных городах. Напрощаюсь с бумагой до бессонницы. Но именно этот спектакль сейчас понимаю как самый своевременный и остро сегодняшний и только его хочу исполнять. А с этим спектаклем в процессе его производства произошла интересная, довольно курьёзная история. Удивительным образом был найден спонсор.

Вообще «спонсоры» для меня слово таинственное и мифическое, как драконы или кентавры. За многие годы работы у меня, у нас, у коллектива, с которым работаю, их не было. Когда я слышал о спонсорах или о том, что к кому-то они стоят в очередь, меня удивляло, каким образом они находятся, откуда берутся и кто они вообще такие. То есть то, что многие состоятельные и даже очень состоятельные люди интересуются, а некоторые – любят то, что я делаю, совершенно не означало и не означает, что они хотят чем-то помочь. А проще говоря, дать денег. Не мне! На производственно-технические нужды…

Надо же понимать, что я не принадлежу ни к какому театру, не вхожу в коллектив или структуру. Я не могу рассчитывать, что мой спектакль и декорации к нему будут выполнены в цехах государственного театра, что эти декорации будут там храниться, что получающие зарплату в этом театре люди будут эти декорации устанавливать и разбирать, ремонтировать и беречь. Что мои костюмы будут стирать и гладить люди, получающие за это… некий оклад. Я не могу рассчитывать на большое количество репетиционных дней на сцене театра, в котором мои репетиции внесены в рабочий график. О чём-то можно договориться по дружбе и подешевле. Например, о репетициях перед выпуском спектакля, но это всегда очень скромные возможности.

То есть я готовлю и репетирую весь спектакль в голове. Продумываю и разучиваю переходы, мизансцены, всю композицию просто у себя в голове, а потом за три-четыре дня до премьеры выставляются на сцену декорации, включается свет, и за эти три дня мне нужно перенести спектакль из головы на сцену. При этом у меня нет никакого права всё это отменить, потому что билеты на премьеру проданы.

Люди, которые покупают билеты на премьеру моего спектакля за месяц, даже не знают, что спектакля ещё не существует… Даже в виде написанного текста. Есть только его образ в голове и масса накопленного к нему материала. И декорации тоже в тот момент, когда люди покупают билеты, ещё не сделаны. Их изготовление, монтаж, транспортировка, хранение, ремонт – всё это стоит денег. И это совсем не копейки. Ой, не копейки. И хочется иметь спонсоров, даже исходя из того, что хочется знать, что кому-то нравится то, что ты делаешь настолько, что он готов помочь. Однако дальше предварительных разговоров дело не заходит… А обращаемся-то мы к тем, для кого бюджет наших декораций и премьеры – даже не копейки, а гроши.

И вот удивительное случилось – люди, отнюдь не качающие нефть, не плавящие металл и не продающие сигареты, вдруг отреагировали на само название спектакля «Прощание с бумагой». Отреагировали люди, которым жалко бумагу. И хоть в спектакле говорится не о бережном отношении к бумаге, а сильно о другом, тем не менее совпадение произошло…

А я очень ценю бумагу. У меня абсолютно плюшкинское к ней отношение, которое выработалось тогда, когда у меня не было на бумагу денег. В 1998–1999 годах мне не на что было купить бумагу для работы, а она была необходима, нужно было делать заметки, кое-что записывать, разрабатывать. Тогда я держал в голове спектакль «Как я съел собаку», а потом, в 1999-м, придумывал «ОдноврЕмЕнно». Бумаги не было – не было денег. Мы тогда только приехали в Калининград. И среди вещей, которые приехали из Кемерово контейнером, в одной из коробок с книгами нашлась небольшая стопка бумаги с логотипом чемпионата Европы и мира по хоккею 1973 года. Вот на ней-то я и нарисовал первый эскиз скромной сценографии спектакля и черновик монолога.

Каким образом эта бумага сохранилась, я не мог понять. В 1973 году мне было 6 лет. Мы тогда жили в Ленинграде, отец учился в аспирантуре. Вот он-то и рассказал мне потом, что тогда по случаю раздобыл целую пачку таких листков. Бумага была для того времени очень хорошая, на ней приятно было писать, хотя использовать её можно было только для черновиков… Чемпионат закончился – бумага осталась. Отец сказал, что бережно использовал бумагу, и часть её завалялась, забылась, сохранилась. А выбросить её никто бы не посмел. Из Ленинграда она приехала в Кемерово, пролежала там почти 20 лет и вот пригодилась.

По сравнению с той, которой мы пользуемся сейчас, эта бумага плохая и слишком тонкая, но по тем временам она была шикарная…

Первый вариант полной рукописи «Как я съел собаку» я писал на обороте бумаги, которую мне любезно отдали друзья. Испорченных договоров и разной отчётности накапливалось в их фирме за неделю на несколько повестей и как минимум на один роман. «Записки русского путешественника» и «Зиму» я тоже писал на оборотках. И только в 2000 году, получив премию «Антибукер», смог пойти в магазин и купить себе пачку не самой дешёвой, но далеко не самой дорогой бумаги, которая была там представлена. Я до сих пор покупаю довольно среднюю по цене бумагу и крайне бережно отношусь к каждому листку, редко комкаю и выбрасываю испорченные. За время написания романа «Асфальт» испортил не более полутора десятков. Выбрасываю лист только тогда, когда с самого начала, в первых строках новой страницы далаю слишком много ошибок или вношу много правки.

И каждый раз при этом прошу у испорченного листа прощения.

Я не могу видеть, как в конторах, банках, кассах листы бумаги погибают пачками… Как лист идёт в корзину с двумя-тремя строчками хвостика испорченного договора. Мне страшно смотреть на тающие пачки великолепной бумаги, о какой мы могли только мечтать, а точнее мечтать не могли, потому что такой прекрасной бумаги у нас тогда попросту не было.

Я всегда ощущаю испорченный, погубленный, брошенный лист бумаги как какую-то несложившуюся, несчастную судьбу. Испорченный лист, на котором поставили закорючку или же неправильно заправили в принтер и помяли, мне представляется как несостоявшийся, несчастный, потерянный человек. Как случается, что на одном листе бумаги, из одной и той же пачки, напечатан и подписан судьбоносный договор, на каком-то написано завещание, на другом стихотворение, а какой-то сразу был испорчен и выброшен?.. Не могу отделаться от такого восприятия бумаги и не могу относиться к ней как просто к материалу. Лист бумаги неповторим. Испорченный лист бумаги можно заменить только другим… Только другим листом бумаги. А он другой.

И вот когда мы работали над спектаклем «Прощание с бумагой» и весьма остро нуждались в финансовой поддержке премьеры… Неожиданно возникло предложение о сотрудничестве, которое прилетело из Екатеринбурга.

Это были люди, которые трудятся в совершенно не художественной сфере, но которые много делают в направлении почтительного отношения к бумаге. Они развивают и всячески пропагандируют небумажную документацию и документооборот. Я в этом мало что понимаю, но ясно одно: тем самым они спасают большое количество бумаги от бездарного и скучного использования.

Не знаю, какие у этих людей взаимоотношения с чистым, белоснежным листом хорошей бумаги. Не знаю, писали ли они когда-нибудь стихи, рисовали ли, пишут ли они письма от руки… Но они точно делают хорошее дело. И вот совсем не нефтегазовый гигант, не банк, не лирически настроенный олигарх, а компания СКБ «Контур» из Екатеринбурга, которая занимается весьма сложным и далеко не всем понятным делом, сочла нужным помочь спектаклю под названием «Прощание с бумагой». Благородно, явно взвешенно, осмысленно, тем и ценно.

Ну и напоследок… Какое-то время переписываюсь с молодой женщиной, которая написала мне из колонии. Она осуждена за экономическое преступление. Она написала мне письмо, которое я получил в электронном виде. Из письма я узнал, что она смотрела мои спектакли, читала книги, побывала на автограф-сессии в книжном магазине. А потом её жизнь и жизнь её мужа резко поменялась… Она написала в поисках поддержки и каких-то ориентиров. Я ответил. Следующее письмо от неё пришло очень нескоро, так как технология передачи письма в колонию и обратно непростая. Интернета там у заключённых, разумеется, нет. Письмо пишется от руки, передаётся кому-то во внешний мир, потом оно набирается на компьютере и попадает ко мне по электронной почте. Схема попадания моего письма туда зеркальная.

А на днях мне прислали отсканированное её письмо из колонии. Я увидел почерк и листок бумаги. Жаль, я не мог подержать само письмо в руках. Очень хотелось. Потому что у этого листа была особая история. Сложная, авантюрная и драматичная…

Как и у людей, у листов бумаги судьбы разные. У какого-то листа научная, как у учёного, у какого-то юридическая, у какого-то бизнес-история, у какого-то поэтическая или же прозаическая, а у какого-то – безвестная и безрезультатная. Жалко такие листы. Даже авантюрная история листка бумаги с письмом из мест заключения интереснее и ярче, чем история листочка, брошенного в корзину.

Да, на днях помогал сыну готовиться к внеклассному заданию. Им дали творческое задание нарисовать карту несуществующего места. Они изучали географические карты, вот им и дали такое задание. Нужно было это место придумать и дать название всем его деталям.

Саша придумал остров Вегру. Это значит – весёлый и грустный сразу. Он объяснил мне, чего он хочет, я вспомнил стилистику авторского изображения острова Сокровищ Стивенсона и под Сашиным чётким руководством воплотил его фантазию. Все названия придумал он. Единственное, он забыл дать мне задание, чтобы я подписал название пещеры Призраков. Эту надпись сделал он. Я считаю, что она самая красивая на карте. Во всяком случае, она честно исполнена его рукой. И он сам считает, что он написал красиво.

Этому листу бумаги повезло. Его Саша точно сохранит. И у этого листа романтическая и даже фантастическая судьба. На нём воплотились чудесные детские мальчишеские фантазии.

Ссылки

Эссе «Водка и коллективная память»

часть 1

http://www.youtube.com/watch?v=HQgjGOTpAnc

часть 2

http://www.youtube.com/watch?v=sp0vJuiRrdc

Творческий вечер в Доме актёра ТК «Культура»

http://odnovremenno.com/archives/3518

Гришковец и «Пластика окон». «Видеть жизнь»

http://www.youtube.com/watch?v=Is_0mnoES54

В «Собчак живьём»

часть 1

http://www.youtube.com/watch?v=5QVl8qKb0Y8

часть 2

http://www.youtube.com/watch?v=P5iQZLS-luQ

часть 3

http://www.youtube.com/watch?v=v3wNu05sVCo

В «Белой студии» у Дарьи Спиридоновой

http://tvkultura.ru/video/show/brand_id/20927/video_id/300481

Последний концерт проекта «Гришковец и «Бигуди»

http://planeta.ru/konzert_grishkovets

Пресса о «Прощании с бумагой»

http://odnovremenno.com/archives/3301

Content

Гришковец Евгений Валерьевич Почти рукописная жизнь