Умарбеков Ульмас Рахимбекович

Клад у семи вершин

Ульмас Умарбеков

Клад у семи вершин

Странный приснился старику сон — будто находится он в своем саду, яблони к реке сбегают — а на том берегу покойница-жена, Зейнаб, но молодая еще совсем, девушка будто, платье белое на ней — руки к нему протянула, навстречу идет. Старик позвал ее, она бросилась в воду, будто реку переплыть хочет. Что она делает, ведь не умеет плавать, утонет! — испугался старик и тоже в реку кинулся — спасать надо жену. Плывет, а жены нету, не видать ее. Вылез он на берег, — а она тут как тут, в платье белом и в ичигах — подарке его на день рождения в тот год, когда возрастом она равна стала пророку Мухаммеду — шестьдесят два ей исполнилось. Стоит жена, смеется и говорит ему:

— Где же одежда моя? В комнате Турсуна осталась, наверное… Поищи пойди…

Тут проснулся старый Назир и долго думал, что же означает странный этот сон. Обычно он снов не видел, а если видел — забывал сразу, и уж во всяком случае не тревожили они его душу. Старуха же вообще никогда не снилась, — может, только когда молодым был, но это время уже забылось.

Старик думал так долго, что заломило в висках. Тогда он решил, что хорошо бы снова заснуть, — может, старуха придет опять и договорит, что хотела, — но сон не шел к нему больше. Звенело в ушах, и повторялись все старухины слова. «Что ж означают они? — мучился старик. — Пять недель минуло, как годовщину смерти ее справили, если сегодня понедельник, ровно, значит, пять недель… И все это время, год с лишком, ни разу не пришла старуха во сне… Может, к себе зовет? Непохоже, нет, — о другом говорила, что-то о комнате сына, Турсуна…»

Решив, что ему уж не уснуть больше сегодня, старик поднялся, накинул на плечи видавший виды чапан и вышел во двор.

Рано, очень рано еще было — свежее, умытое утреннее солнце путалось еще в ветвях яблонь, не могло вырваться и взлететь на небо. Ко двору старика примыкал колхозный сад, — сам выходил, вырастил, сам и сторожил его в последнее время. На дворе было еще прохладно, и в утренней свежести слышался ему запах поздних огурцов. Старик подошел к арыку, присел у воды на корточки. Он любил этот арык, пересекавший его двор, любил утром, зачерпнув пригоршней, пить прохладу родной земли. И если ночевал не дома и не пробовал утром воду своего арыка, целый день неспокоен бывал, словно потерял что-то… Так повелось у него еще с детства. Старуха знала эту его привычку, но насмешничать не позволяла себе, а внучка Зулейха и не видала никогда этого, потому что старик вставал ранешенько, вместе с солнышком, а внучка спала по-девичьи сладко и долго.

Умывшись, старик по привычке пошел к своему перепелу — поговорить с ним. Перепел сидел в клетке, а клетка привязана к стволу яблони. И самого перепела, и клетку, украшенную бахромой, подарил старику друг, чайханщик Саксанбай.

Старик заглянул в клетку, спросил:

— Что примолк, серый? Голос потерял?

Перепел будто ждал слов человека, встрепенулся, повертел головкой, глянул на солнце, на старика — и подал свежий и сильный голос.

— Вот так-то, серый! — довольно улыбнулся старик. — Так и надо петь.

Он заслушался: и утреннее солнце, и свежесть, и песня перепела вернули ему спокойствие, — сон, мучивший его своей недосказанностью, отодвинулся и забылся. Старик пошел на кухню, поставил самовар и все это время улыбался.

Во двор вышла внучка, Зулейха.

— Хорошо поет как!

— Разбудил тебя?

— Нет, сама проснулась… И не устает, смотри-ка…

— Саксанбай не подарил бы плохого. Друг все же. Но если б ты послушала его собственного перепела! Голос сильный, чистый — сильней, чем у нашего.

— Куда уж сильней, и так оглохнуть можно!

Старик засмеялся:

— Перепел — не наседка. Петь — так чтоб слышно было! Ну что — будем завтракать? Я уж и самовар поставил.

— Зачем же, дедушка, я бы и сама управилась…

Девушка ушла в дом собирать на стол, а старик сидел на тахте у самого арыка, следил за бегом воды, и в ушах его, заглушая песню перепела, снова зазвучал голос жены. Он погрустнел, во время завтрака не говорил с внучкой, но, когда она убирала со стола, спросил вдруг:

— Пойдешь сегодня в школу?

Зулейха после смерти бабушки не поехала учиться в Ташкент, как собиралась, а осталась с дедом, не бросила его одного. В институте она училась на заочном отделении, а здесь, в кишлаке, работала в школьной библиотеке.

— Что-нибудь нужно сделать, да, дедушка?

Зулейха видела, что старик печален, сидит и смотрит в одну точку, и она рада была угодить ему.

— Давай-ка приберем бабушкину комнату.

— Для чего, дедушка? Ведь не живем там.

Старик не знал, что ответить, рассказывать же о сне не хотел, боясь показаться вздорным. Он знал, что внучка не верит в сны, да и сам, как всегда думал, не верил тоже. И все-таки что-то подталкивало его изнутри сегодня, — может быть, голос старухи разбередил Душу.

— Воздух там спертый, проветрить надо, — нашелся наконец старик и сам обрадовался собственной догадливости. — Понадобится она нам, эта комната.

— Зачем понадобится? — Зулейха широко раскрыла глаза и почему-то покраснела. — Хорошо, дедушка, я быстро уберу, сейчас и начну.

— Я помогу тебе. Не ходи туда одна.

Зулейха удивилась еще больше, но возражать не стала. А старик все еще слышал голос жены, — но не говорить же было об этом внучке.

Через несколько минут Зулейха поднялась на веранду, повязав голову платком и одевшись для уборки, а старик уже открывал комнату жены.

Комната была большая и светлая, с окном в сад. Здесь старая Зейнаб провела последний год жизни.

Когда-то Назир и его жена приготовили эту комнату для сына, поступившего в геологоразведочный. Совсем взрослым стал их мальчик, студентом стал, столько бумаг, учебников, карт у него, — конечно, ему нужна была комната отдельная, только его комната. Но недолго прожил здесь сын их Турсун — два раза приезжал на каникулы, а на третье лето началась война. Он ушел уже на фронт, когда родилась Зулейха, дочка его. Она родилась, а мать не выжила, скончалась от родов, и тетушка Зейнаб сама вынянчила внучку.

И вот — две весны уж минуло — старая Зейнаб собирала клубнику, и вдруг закружилась у нее голова, плохо ей сделалось. Назир бросился помочь, уложил жену на тахту. Очнувшись, она вошла в эту комнату, комнату сына, и больше уж не выходила из нее. Старик понимал теперь так, что, чувствуя близкую смерть, жена его, Зейнаб, хотела побыть среди вещей, оставшихся от их мальчика, пожить в тех стенах, что помнили его… Когда ей становилось лучше, она подходила к окну, опиралась о подоконник высохшими руками и долго смотрела во двор. Прямо перед окном цвели розы — белые, нежно-розовые, пурпурные, они открывали солнцу свою нежную прелесть и боязливо вздрагивали под свежим ветерком. За кустами роз серебром звенел арык, а еще дальше, до самого забора, тянулись грядки клубники. За забором начинался яблоневый сад — весной он вскипал бледно-розовой пеной, и лепестки яблоневого цвета душистым снегом засыпали двор Зейнаб. А в углу двора, у забора, росли четыре сливы, ее любимые сливы. Она начинала обрывать их ягоды еще зелеными и ела — и так, пока плоды не поспевали, а полностью созревшие сливы шли на варенье.

— С чего начнем, дедушка? — спросила Зулейха, оглядывая комнату. Раз уж старый Назир пришел сюда, он, наверное, лучше знает, как распорядиться и что делать.

Назир молчал. Он давно не был здесь, а сейчас знакомые стены, знакомые вещи с новой силой пробудили в нем воспоминания. Вот расписной сундучок с двумя замками, он привез его из Ташкента и подарил жене, когда она родила Турсуна. Вот стол сына. А эти камни на подоконнике — их Турсун привозил из геологических экспедиций. В проеме между окнами — большой сундук, на нем одеяла, подушки. Здесь спала Зейнаб. Под ногами — вытертый ковер, закрывает только часть пола, на всю комнату не хватило.

— Проветрим на солнышке, да, дедушка? — спросила Зулейха, указывая на постель на сундуке.

— Я сейчас вынесу…

— Не беспокойтесь, мне не тяжело! — Зулейха собрала одеяла и вышла.

Старик поднял крышку большого сундука — его, видно, давно не открывали, и Назир даже покашлял маленько, хлебнув неосторожно затхлого, застоявшегося воздуха.

Сундук был пуст, лишь в углу лежал какой-то сверток. На кашель деда прибежала со двора Зулейха, старик показал ей на сверток, и девушка достала и раскрыла его. Там был мужской костюм.

— Смотрите, новый! — удивилась Зулейха и встряхнула, расправила пиджак. — Вот, ярлычок даже сохранился.

«Для сына, видно, покупала. Давно, знать, лежит. А мне и невдомек…» — подумал старик, вслух же сказал:

— Повесь на солнышко, пусть проветрится. Моль-то не съела?

— Нет, дедушка. Крепкий костюм…

«Если б ты знала, сколько он пролежал в сундуке, — думал старик. — Да, крепкий костюм, крепче человека оказался, хозяина пережил и хозяйку тоже. А теперь и меня, видно, переживет…»

Он опустил крышку сундука, свернул на полу ковер, поднял, понес во двор. Когда вернулся, внучка стояла у окна и внимательно что-то разглядывала — какую-то вещь держала в руках.

— Что ты еще нашла, милая?

— Браслет, смотрите! — обрадованно показала внучка. — В сундучке маленьком лежал, и серьги там такие же! Это серебро, да, дедушка? Смотрите, как блестит!

— Да, настоящее серебро.

— А чье это, дедушка?

— Это твоей бабушки украшения, — объяснил старик. — А я давно не видел, думал, потерялись где… Много лет не надевала она их, с тех пор, поди, как ты родилась, — добавил он задумчиво. Не говорить же ему было: «После смерти твоей матери», — не мог он так сказать, внучке всю радость испортить. — Браслет и серьги эти — работы Халпаранга, лучшего ювелира ташкентского. Сам ему заказывал. Нравятся?

— Очень нравятся, дедушка! — Зулейха приняла из рук старика браслет, надела. — А мне идет, а?

— Очень идет, как тебе может не идти? Возьми и носи — в память о бабушке.

Зулейха радостно прижала к груди серебряные игрушки и выбежала из комнаты, а старик, улыбаясь, глядел ей вслед. «Как похожа на бабку свою в молодости, — думал он, — та тоже радовалась как ребенок побрякушкам блестящим, а когда отдал ей браслет и серьги эти, так же точно к груди прижала и из комнаты выбежала… Пошли ей аллах жизнь долгую и счастливую, да не постигнет ее судьба матери ее несчастной!..»

Спокойствие пришло в душу старика, он машинально перебирал разные мелкие вещи в сундучке, стоявшем на подоконнике, но ничего принадлежавшего покойной жене найти больше не мог. Попался треугольный талисман красного бархата — он вспомнил, как жена положила его в изголовье маленькой Зулейхе, надеясь, что он убережет ее от дурного глаза. Еще в сундучке были книги и туго скрученный рулон плотной бумаги, перевязанный шпагатом. Старик развернул рулон — увидел надписи какие-то, кривые непонятные линии… Принес очки, вгляделся — и все равно ничего не смог разобрать.

— Зулейха, милая, где ты? — позвал он внучку.

— Иду, дедушка! — откликнулась она и, войдя, еще добавила: — Посмотрите!

Старик обернулся и замер: перед ним стояла молодая его жена Зейнаб, какой девушкой была, какой ее сегодня во сне видел… Да-а, вот уж угадала внучка в бабку родиться! И не замечал за ней, чтоб так красива собой была! Как хороша в белом платьице и туфельках белых, а черная до пояса коса синевой отливает! На запястьях браслеты, серьги сверкают звездочками в нежных ушах, и не разобрать, что блестит ярче — сережки серебряные или черные как ночь глаза.

— Хороша! — не удержался старик. — Совсем как бабушка в молодости!

— А мама? — спросила Зулейха.

У старика кольнуло в сердце.

— И как мама тоже. Мама у тебя тоже красивая была.

«А ведь и правда, — подумал старик, — те же глаза, те же брови, только нос крупноват, как у Турсуна, видна наша порода, у всех в роду были крупные носы».

— Да, красоте твоей матери завидовали все девушки в нашем кишлаке. Помню, отец твой уезжал учиться, гак бабушка ее одну никуда не пускала… — Старик увлекся было рассказом, помахал назидательно рукой и тут обнаружил, что держит еще лист бумаги с непонятными записями, добытый в сундучке. — Посмотри, милая, что это. У тебя глаза получше моих.

Внучка взяла бумагу, вгляделась.

— Не знаю… Линии какие-то, на карту похоже. Если карта — то, наверное, горы…

— Горы, говоришь? Так и написано?

— Что написано — не пойму, дедушка. Слова какие-то непонятные. Но похоже на план. Да, вот рука отца: «План ХЗ», и подпись его: «Турсун Назиров». Что же это может быть, а, дедушка?

— Не знаю… — Старик был удивлен. — Какой такой план мог он оставить?..

— Положить на место? — спросила Зулейха.

— Спрячь уж, от греха подальше, — согласился старик.

Они быстро прибрали в комнате, разложили вещи по местам, и Зулейха отправилась в школу. Старик вышел во двор и стал поливать цветы. Он снова вспоминал давешний сон, вспоминал жену, но уже спокойно. Он так говорил с ней: «Видишь, прибрали мы комнату твою, — ты довольна, Зейнаб? Смотри, как внучка твоя похожа на тебя! Пошли ей аллах счастливую жизнь… Все-таки не одна она, я у нее есть, а я еще в силе, вот и сегодня не устал нисколечко. Отчего мне уставать — быстро устает тот, кто живет без удовольствия, недоволен собой, недоволен жизнью. А ведь мы хорошо жили, жена, правда? Только вот счастье сына увидеть не пришлось, война, будь она проклята, не дала… Не знаю даже я, где могила его…»

Старик стал думать о сыне и опять вспомнил о его бумагах. Захотелось еще взглянуть на них. Он вошел в комнату сына, открыл сундучок, снова развернул бумаги и начал рассматривать.

— Да, это его почерк, Турсуна, — вслух рассуждал он. — Буквы круглые и влево наклонены. Так он и писал, помню. Что ж, может, и нужное записал здесь, да поди узнай, так ли, — двадцать уж лет прошло, и спросить некого. Хотя… — Старик задумался, потом свернул бумаги, взял под мышку и зашагал к чайхане Саксанбая, друга своего, сын которого учился в школе вместе с Турсуном.

* * *

В чайхане никого не было, Саксанбай усадил друга на самое почетное место, поставил перед ним два фарфоровых чайника с зеленым чаем, принес две пиалушки и сам сел рядом.

— Как хорошо сделал, дорогой, что зашел навестить! Теперь твоя забота — отдыхать, годы уже не те, пусть молодые поработают. Сад какой для колхоза вырастил, красота, мимо не пройдешь — залюбуешься!

— Да я отдыхаю достаточно, не устаю, — ответил, улыбаясь, Назир.

— Нет, нет, не говори, не улыбайся, друг, правда, хватит с тебя, давно хотел сказать, да ждал, пока сам решишь, потому молчал… Годовщина уж миновала, успокойся, не гни спину каждый день! Правду говорю, в жизни ты свое уже совершил.

— Да, видно, прав ты, — согласился Назир, — и сам замечаю, в последнее время жару плохо переносить стал…

— Вот-вот… — вставил Саксанбай.

— А ты как, смотрю — молодцом держишься? — в свою очередь начал осведомляться Назир.

— Да что я… — вздохнул Саксанбай. — Спина доняла, шайтан ее забери! Не отпускает теперь ни днем ни ночью, ноет и ноет, проклятая!

— Застудил, что ли? — отхлебнув из пиалы, спросил Назир.

— Да кто ж ее знает? Думаю, старое сказывается, — помнишь, упал я с лошади на козлодрании, тогда так же болела…

— Разве спина помнит столько, а, Саксанбай? Двадцать уж лет минуло!

— Больше! — улыбаясь, поправил чайханщик. — А хорошо тогда было, что за время, так я говорю?

— Да, молодость… Помню, народ собрался из всех кишлаков окрестных. Ты чью лошадь гонял?

— Зачем мне чужая? Мой гнедой чем плох был, скажи? А ты, как помню, председательского жеребца брал?

— Да-а, хороший жеребец был, нрава крутого, председатель его боялся… Здорово я тогда разделал Мели, а?

— Еще бы! — согласился чайханщик, и оба расхохотались, причем Назир раскачивался в смехе, а Саксанбай держался за больную поясницу, не забывал о ней.

— Постой, постой, — сказал чайханщик, отсмеявшись, — ты это про какого Мели говоришь?

— О рябом Мели, что из Кумарыка.

— Из Кумарыка? — Саксанбай поморщил лоб.

— Ну да, помнишь, рябой Мели, он еще сына в Ташкент учиться отправлял. В позапрошлом году хоронили его, рябого Мели…

— Э-э, все вспомнил, все! Ну конечно, ты его тогда здорово разделал! — и Саксанбай снова зашелся смехом так, что даже забыл о больной спине.

— Я козла ногой прижал, крепко держу, а он у меня вырвать хочет, не отстает… — сквозь смех рассказывал Назир. — «Отпусти, — кричу, — добром прошу!» Не отпускает. Ну, я как рвану вперед — он прямо на землю…

— Хорошо, я тогда подоспел, — он хоть и свалился, а козла не выпустил…

— Да, хорошо, конечно. Только как же ты упал, за тобой ведь никого не было?

— Подпруга, верно, ослабла, не помню уже точно. Пыли я тогда наглотался — вот этого не забуду! — У Саксанбая аж слезы выступили на глазах от хохота. — Лежу, пыль глотаю, а сам о козле только и думаю и тебя зову…

— Да, а я тогда не мог вернуться к тебе, гнал прямо к шашлычнику — ему козла бросить…

— Ничего, ничего, мой младший подоспел, поднял меня, с поля на себе вытащил…

— Так ты за собой теперь как следует смотри, — уже всерьез советовал Назир, а Саксанбай, вспомнив про поясницу, снова взялся за нее руками и рассказывал:

— Осенью собираюсь в Чартак, грязью там лечат. В пыли заболел, может, в грязи вылечусь, как думаешь? Слушай, может, и ты соберешься со мной, поищи в себе болезнь подходящую, а?

— Ну когда мне болеть, на кого сад оставлю? Послушай-ка лучше, совета хочу спросить твоего. — Назир положил перед Саксанбаем бумаги своего сына. — Утром убирали мы с внучкой комнату старухи моей да нашли вот — Турсун оставил… Не знаю, как быть, — может, нужное что. Посмотри-ка…

Чайханщик развернул бумаги, повертел в руках, видать, не понял в них ничего — и молча вернул.

— Когда провожали Турсуна в армию, помню, он бумаги свои разобрал, что-то повыбрасывал, учебники да тетради у нас лежат перевязанные, а про эти карты ничего не сказал… — рассуждал вслух Назир. — Но если б ненужные были, не стал бы хранить их, правду я говорю?

— Что ответить тебе, Назир? Не ученый я человек, чайханщик простой, не для моих глаз написаны бумаги эти… Сын мой, сам знаешь, в Афганистане работал, сейчас погостить приехал — так ему бы показать, а нам, старым, ученость сыновей — отрада сердцу, но не пища уму.

— Внучка говорит, там гора наша нарисована.

— Семь вершин, что ли? Тогда на самом деле проверить надо, думаю, нужные бумаги, не пустые.

Саксанбай послал пробегавшего мальчонку позвать сына, и, когда тот пришел, оба старика с надеждой обратились к нему — пусть поглядит, разберется, скажет.

— Я не геолог, — ответил сын чайханщика, посмотрев на бумаги, — но вижу, здесь разрез пласта. Думаю, Турсун обозначил на карте месторождение полезных ископаемых. Как, ходил он к Семи вершинам?

— В последнее свое лето перед армией часто там пропадал и товарищей своих туда водил… — вспомнил Назир.

— Значит, надо вам ехать в Ташкент, показать бумаги эти в геологическом управлении. Начальника их я знаю — попрошу разобраться. Отпуск мой кончается, послезавтра я еду в Ташкент. Хотите — поедем вместе?

На том и порешили.

Сын чайханщика ушел, а старики долго сидели еще, пили чай, молча размышляли о своем. Потом Назир сказал:

— Друг, я не получил еще пенсии…

Но он не успел договорить. Саксанбай протянул ему две красные десятирублевые бумажки.

Домой Назир возвращался повеселевший, будто ждало его впереди что-то очень хорошее. Когда сели с внучкой обедать, объявил ей:

— Послезавтра еду в Ташкент.

— Зачем? — испугалась Зулейха.

— Сын Саксанбая возвращается в Ташкент, довезет меня, а там надобно пойти в геологическое управление, показать бумаги Турсуна, — так ученый человек говорит.

Зулейха не противоречила, — знала: если дед настроился на что-нибудь, отговаривать бесполезно.

Вечером, улегшись уже в постель, продолжал Назир, как утром, в мыслях своих говорить с женой:

«Я не устал, Зейнаб, совсем не устал, — видишь, в Ташкент хлопотать поеду. Кто знает, может быть, жизнь нашего мальчика оставит славный след, и будет он длиннее его короткой судьбы… Хорошо, что пришла ты ко мне во сне, подсказала, где искать. Спасибо тебе говорю, а может, и другие скоро спасибо скажут…»

И через день рано утром, когда куры еще спали на своих насестах, а солнце только собиралось возвестить миру о наступлении светлого дня, старый Назир и сын чайханщика Саксанбая устроились на грузовике, везущем в город дыни, и выехали из кишлака.

* * *

В Ташкент они приехали рано, ученый сын Саксанбая оставил Назира возле управления, где не начался еще рабочий день, и пообещал прийти в обеденное время, помочь, если понадобится, и отправить старика домой.

Назир стоял перед управлением с радостным чувством — скоро придут люди и поймут, что за карты нарисовал его Турсун. Ведь ненужных бумаг он бы не оставил… Так думал старик, и на душе его было светло.

Он перешел улицу — там был скверик, пустынный еще, поднявшееся солнце бросало сквозь листву на аллею веселые блики. Женщина везла в коляске младенца, а вдалеке, у цветочного киоска, похожего на сказочный теремок, дворник подметал аллею, и пыль под лучами солнца казалась розовой.

Назир опустился на раскрашенную в разные цвета скамейку и продолжал думать о сыне, — да, если б ненужные бумаги были — не оставил бы их… Но торопился, иначе вспомнил, сказал бы, что сделать с ними, кому отдать, может… Или не докончил дела, думал вернуться и продолжить?

И видел уже старик перед собой не здание управления, а Турсуна, уходящего из кишлака на фронт, последние минуты его в родном доме… Этот тяжелый день старик не любил вспоминать, но и забыть не мог.

Август стоял сорок второго, небо в тот день было чистое, как сегодня, и щедро отдавало солнце людям и земле животворящее свое тепло. Назир был, помнит, в колхозном винограднике и увидел — медленно, с трудом к нему идет женщина. Узнал невестку и сразу разозлился на жену: сама не могла поесть принести, — беременную послала, ведь родить ей скоро!..

Он пошел навстречу невестке и спросил сердито:

— Саму ее, что ли, ноги не носят, — тебя послала!

Но, подойдя, испугался: на невестке лица не было, губы дрожат…

— Повестка Турсуну пришла… — только и сказала она и заплакала.

Назир не ожидал такого, растерян был, ему все казалось, что сын ребенок еще.

Когда вместе вернулись домой, старуха его, Зейнаб, возилась на кухне. Увидела мужа — и тоже всхлипнула.

Турсун был у себя в комнате, разбирал бумаги. Улыбнулся отцу. Назир сел на стул, молча смотрел, как собирается сын. Потом спросил:

— Сегодня?

— Сейчас, отец… У сельсовета. Потом в Ташкент.

— Скоро твой черед пришел… И много вас?..

— Из нашего кишлака — десять человек идет, и еще кумарыковцы присоединятся, сколько их — неизвестно.

Назир не знал, о чем еще спрашивать сына, горько ему было, он мучился, в глазах стояли слезы, и хотелось слушать и слушать веселый, сильный голос Турсуна. Пусть сын говорит, его голос должен жить, остаться в родном доме. Он бы обнял сына, прижал к груди и не отпускал, да тот все еще возился с вещами, увязывал бумаги и учебники и не стоял на месте. Видно, в мыслях своих простился уже с родными стенами и ушел вперед…

И тогда старик, чтобы вернуть сына, сказал первое, что пришло на ум:

— Виноград… виноград в этом году хороший… — Он испугался нелепости своих слов, уж очень не шли они к прощальной минуте, но ему нужно было говорить с сыном. — Знаешь, одну гроздь положишь — и корзина полная…

Турсун понял отца.

— Да, я видел… Как же не уродиться винограду — вы столько ухаживали за ним, времени своего не жалели, отец. Я знаю, что могут ваши руки… Пусть урожай будущего года превзойдет нынешний, а я верю, разобьем к этому времени фашистов, вернусь с победой — еще и вам на винограднике пособить успею!

— Как будем ждать тебя, сынок!.. Возвращайся скорее, обрадуй нас, землю свою обрадуй. Земля тебе все отдаст — и соки свои, и богатства… Только вернись скорее!

Вошла невестка:

— Обед готов… — Подняла заплаканные глаза на мужа, тот оглянулся, посмотрел на отца. Назир понял, встал со стула:

— Пойду матери помогу, потом вас кликну…

На террасе встретил жену — та хотела сама позвать Турсуна к прощальному плову.

— Куда? — остановил ее. — Не мешай, пусть поговорят…

Обедали во дворе, у прохладных струй арыка. И сам Назир, и Зейнаб, и невестка только делали вид, что едят, а когда Турсун вытер после плова руки, мать не удержалась, заплакала, а за ней и невестка.

— Перестаньте! — сердито сказал Назир. — Не один он уходит, все молодые там сейчас. Помолитесь лучше за него. Помни, сынок, ждем тебя к будущему урожаю! Аминь… Ну, встали!

Старик сам поднял рюкзак сына, с которым тот ходил в горы, а теперь уходил еще дальше — представить невозможно было такую даль, — и пошел со двора. Оглянувшись, увидел, что идут за ним вместе с Турсуном и жена и невестка.

— А вы куда собрались?

— Оставайтесь, мама, — попросил Турсун. — И ты останься, — мягко сказал жене.

— Я с тобой пойду, провожу…

— Нельзя тебе далеко ходить, еле на ногах стоишь. Останься с мамой.

— Не ходите дальше! — строго распорядился Назир. — Я сам провожу.

Он вышел на улицу, через несколько минут показались Турсун с матерью, и все трое зашагали по пыльной дороге.

— Провожу хоть до сельсовета, — просительно сказала Зейнаб, заглядывая мужу в лицо.

Старик молча обернулся: невестка стояла у калитки и глядела им вслед. Глаза ее были пустые от горя. Она помахала рукой уходящим, а когда те свернули за угол, без сил опустилась на землю: страшная тяжесть давила на плечи, огромная глыба горя, — будто знала она наперед, что в последний раз видит мужа…

* * *

Площадь перед сельсоветом гудела, как потревоженный улей. Молодые и старые, отцы, жены, матери, дети и в центре — два десятка юношей. Мужчины храбрились, но тут же слышались причитания и стоны женщин, и поднимался над общим гомоном крик: «Сынок мой единственный!» — и опять гудение толпы поглощало отдельные слова.

У Назира тревожно сжалось сердце, он задохнулся и протянул руку — ее встретила рука жены, Зейнаб. Она тихо сказала:

— Я здесь, я не плачу…

Старик вздохнул свободнее.

— Не плачь, стыдно… — попросил он, глотая слезы.

Турсун взял у отца свой рюкзак, сказал: «Сейчас вернусь» — и вошел в сельсовет.

Назир с женой присели у арыка, стали ждать.

Людей на площади становилось все больше, крики, шум, фырканье лошадей напомнили бы воскресный базар в городе, если бы не звучал тут же, не врезался в сердце плач женщин… Назир смотрел в толпу и, хотя собрались здесь его соседи по кишлаку, никого не узнавал…

Командирский бас покрыл шум проводов:

— Освободить дорогу!

Толпа раздалась, образовался коридор, и в него из дверей сельсовета по одному выходили новобранцы.

Шум и крики усилились, опять поднялся надо всем вопль: «Сын мой единственный!», но старик расслышал все же слова Турсуна: проходя мимо, тот сказал:

— Мы идем в город. Оставайтесь, я напишу вам.

— Я пойду тоже! — решил Назир.

— И я! — Зейнаб твердо встретила взгляд мужа.

— Останься! — распорядился Назир.

Турсун задержался, попросил тоже:

— Не ходите, мама! Отец проводит меня. Ведь знаете, жену мою нельзя бросить одну. Побудьте с ней, мама.

— Сыночек мой, сынок!.. — заплакала Зейнаб.

— Хватит! — рассердился Назир. — Перестань, людей постыдись!

— Да я ничего… не плачу, — всхлипывая, отвечала Зейнаб, взяла из рук мужа платочек и вытерла слезы.

— До свиданья, мама, будьте здоровы! — Турсун склонился к ней, поцеловал.

Зейнаб смотрела на сына помутневшими от слез глазами и старалась улыбнуться.

— Иди, родной мой, пусть аллах сохранит тебя… — и не выдержала, расплакалась снова, закрыла глаза платком.

А отец с сыном уже шагали по дороге в город — отставать от других нельзя было.

* * *

К вечеру новобранцы и провожающие их родители пришли на Саперную улицу Ташкента, ту самую, где расходятся веером трамвайные пути. Старик хорошо помнил эти места — казарма здесь сохранилась еще с гражданской, и сам Назир трижды входил в эти ворота, а потом трижды выезжал из них, отправляясь на борьбу с басмачами. А теперь из этих ворот выйдет его сын…

Когда Турсун и его товарищи и провожающие их родные, в том числе Назир, подошли к казарме — они увидели такое стечение народа, перед которым толпа на площади у сельсовета показалась бы небольшой горсткой, арыком рядом с Сырдарьей. Поразило старика спокойствие собравшихся — никто не кричал, не плакал, торжественную тишину нарушали только возгласы какого-то мальчишки: «Кому холодной воды? Холодная вода!»

Отряд новобранцев остановился у железных ворот.

— Все, пришли, отец, — сказал Турсун. — Теперь можете возвращаться.

— Я подожду… — ответил Назир.

Турсун обернулся, глянул на толпу — ясно, все эти люди останутся здесь на ночь, чтобы хоть раз увидеть еще своих уходящих на фронт сыновей, — и грустно покачал головой.

И вот ворота закрылись за ним. Назир почувствовал, что очень устал, — жара, дальняя дорога, боязнь за сына Лишили его сил. Он присел, прислонился спиной к забору.

— Откуда вы? — спросил его старик, отдыхавший по соседству. Назир ответил, а сосед назвал свой кишлак. Назир не слыхал раньше о таком кишлаке, не знал, где он, и ему показалось сейчас, что война привела к воротам казармы людей со всей узбекской земли, со всех четырех сторон света…

Чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, он стал думать о жене, о невестке, но и тут не было ему покоя: невестка вот-вот родить должна, а дома с ней одна Зейнаб. Как там они? Дай аллах, чтобы благополучно разрешилась жена Турсуна, внука ему принесла…

Назир прождал несколько часов, стемнело уже, и тут отворились железные ворота: плотными рядами вышли из них солдаты.

Пронзительный женский крик повис над толпой, отцы и матери, будто птицы, потерявшие птенцов, бросились к строю своих детей. Находя сына, шли рядом, не найдя, стояли, пропуская шеренги, ждали, пока придет их черед броситься в зеленые волны, протянуть руку родному уходящему человеку… Будто лишняя частичка тепла, унесенная с собой, могла уберечь его там, далеко, где не будет заботливой и нежной родительской руки. Волны катились и катились, не останавливаясь, — суровые зеленые волны. Ох, как трудно было найти свою родную каплю в потоке гимнастерок защитного цвета и одинаковых пилоток — будто все они вдруг сделались братьями, эти посуровевшие, скованные уже дисциплиной мальчики.

Из строя неслось:

— Мама, я здесь! Вот я, отец, сюда!

И неестественным и лишним в минуту прощания казался звонкий голос мальчишки, повторявшего свое:

— Вода, холодная вода! Кому воды?

Назир смотрел на лица солдат, и все они казались ему похожими на его Турсуна, все были в эту минуту его сыновьями, но настоящего Турсуна не было среди них, и старик испугался, что так и не увидит его… Он попробовал позвать, крикнуть — не получилось, пересохло в горле. Ему стало страшно: неужели сын так и уйдет, растворится в одинаковых зеленых рядах… Рядом оказался мальчишка — продавец воды, старик спросил пересохшими губами:

— Сколько за кружку?

— Бесплатно, ата, — участливо ответил мальчишка. — Пейте, ата, холодная. — Он подал Назиру кружку. — Вы недавно здесь? Раз цену спросили, недавно, значит. — Показал на толпу провожающих: — Эти люди вчера пришли, а некоторые позавчера. Вы сына провожаете, ата?

— Сына… Турсуном зовут.

— Вы сына вашего завтра увидите, ата, — пока их вымоют, постригут, обмундируют… Уж я знаю.

— Спасибо, сынок, — Назир с повеселевшей душой вернул мальчику кружку. Значит, он не пропустил Турсуна! Порылся в карманах, добыл сушеную сузьму величиной с орех, протянул маленькому водоносу: —На, возьми…

Мальчонка разломил сузьму, половину положил в рот, другую спрятал:

— Сестренке отнесу.

— Чей ты? — Назир с удовольствием смотрел, как мальчик жует сузьму.

— Рахимов я… Папка на фронте фашиста бьет. — Он дожевал сузьму. — Вкусно. Мама раньше тоже делала.

— А теперь?

— Сейчас нет. Корову продали — чем ее кормить? — по-взрослому ответил мальчик.

Назир погладил его по голове, а тот поднял свой чайник и деловито объяснил:

— Пора мне, — все новые люди подходят, тоже пить хотят. Посмотрите, видите зеленую калитку? Это наш дом. Устанете — приходите, мы там ночлег приготовили.

— Спасибо, сынок! — растрогался Назир.

И опять послышался в толпе звонкий голос:

— Вода! Кому холодной воды?

Город засыпал. Продребезжал последний трамвай. Назир все сидел и ждал, хотя понимал уже, что мальчик ему правду сказал — сегодня он сына не увидит. Наконец он поднялся, перешел улицу, отворил зеленую калитку. Перешагивая через спящих во дворе людей, отыскал для себя свободное место, улегся. Но сон не шел. В ушах звучали крики женщин, шум толпы, мерный солдатский топот. И все стояло перед глазами улыбающееся лицо Турсуна.

На рассвете старик поднялся, вышел на улицу.

— Не спится, дедушка? — окликнул его вчерашний мальчишка-водонос.

— А ты что же так рано?

— В очередь за хлебом пора…

Пророкотал первый трамвай, люди висели на подножках, на колбасе — где только можно было. Трамвай дребезжал жалобно, казалось, будто вот-вот развалится, но все же шел.

Из-за железных ворот, со двора казармы послышалась песня, она приближалась под мерный топот солдатских сапог.

Дрогнула, качнулась земля под ногами Назира. Из открывшихся ворот выходили шеренга за шеренгой, вытягивались по улице новые колонны солдат. И опять многоголосая толпа встретила их тревожными криками. Новый день начался.

Назир теперь стоял у самых ворот и хорошо видел каждую шеренгу, жадно искал взглядом сына, но его не было и в этой колонне.

Когда солдаты ушли, Назир растерянно посмотрел на запертые ворота, и тут кто-то тронул его за руку. Обернувшись, он увидел Саксанбая и с ним свою жену, Зейнаб.

Сурово нахмурил брови Назир, Зейнаб опустила голову и прошептала:

— Не беспокойтесь, она хорошо себя чувствует…

— Пусть увидит сына, — попросил и Саксанбай, сжал руку Назира.

— Иди, стань здесь, — неласково распорядился Назир и показал жене место у ворот.

Только под вечер они увидели Турсуна: он первый разглядел в толпе отца, позвал. Назир, усталый и измаявшийся в ожидании, не узнал бы сына в солдатской гимнастерке, в пилотке и наголо остриженного, — столько он видел их за день, стриженых ребят в гимнастерках и пилотках.

Он бросился вместе с женой и Саксанбаем сквозь толпу к колонне, с которой уходил Турсун.

— В Саратов… оттуда напишу! — крикнул Турсун. И, увидев мать, добавил: —Возвращайтесь скорее, как же одну ее оставили!..

Дальше они не слышали и сами ничего сказать не могли — впереди запели, колонна подхватила, и сильные молодые голоса заглушили слова прощания. Так и остались недосказанными родительские напутствия.

Назир с женой шли в толпе за колонной, пока командир, шагавший сбоку, не крикнул:

— Провожающим — остаться!

Все остановились, а колонна солдат уходила с песней, видны уже были только спины, и вот сначала голова, а потом и хвост колонны скрылись за поворотом. Все. Дети ушли, родители остались.

У Назира из головы не шли теперь последние слова сына: «Как же одну ее оставили», — и слышался в них укор.

— Домой, — строго распорядился он. Они втроем миновали лабиринт улочек, вышли из города и в сумерках уже пустились в дальнюю дорогу к родному кишлаку.

«Саратов… — думал Назир. — Сколько ж ехать им, если отправят сегодня? Когда напишет, когда письмо придет? Может, к тому времени отцом станет, радостной вестью обрадуем? Ах, нехорошо — невестку одну бросили, не случилось бы чего…»

Тревога за сына, тревога за невестку, за будущего внука гнала Назира вперед, он торопил жену и Саксанбая, и на рассвете они вошли в кишлак. В доме их горел свет, оттуда выбежала какая-то женщина, Назир узнал соседку. Увидев хозяев, женщина закричала:

— Скорей, скорей, рожает, ваша невестка рожает!

Со стыдом вспоминал потом Назир эту минуту, но тогда не стерпел, сорвался — размахнулся и ударил жену по лицу:

— Кому говорил — смотреть за ней?!

Зейнаб споткнулась, а потом побежала к дому.

Невестка принесла девочку, дала ей жизнь, а сама умерла, не выдержала родов.

На сороковой день после проводов Турсуна, после рождения дочери его Зулейхи и смерти от родов молодой его жены получил Назир письмо. Название города, откуда писал Турсун, было замазано военной цензурой, но Назир продолжал думать, что сын его в Саратове. О себе Турсун рассказывал мало, а больше интересовался жизнью своих домашних, и прежде всего спрашивал о жене. Не знал еще ничего… В конце письма предупреждал: «Через два дня уходим на фронт. Напишу из части, пришлю номер полевой почты. Сами пока не пишите — не найдет меня письмо».

Старики встречали теперь почтальона на улице, ждали весточки от сына, но он не написал больше.

А потом пришло извещение: рядовой Турсун Назиров пропал без вести…

* * *

Часы ударили десять раз. Назир поднялся со скамейки — пора уже было идти в управление. Воспоминания ушли, он снова видел скверик, солнечные блики на аллеях, людей, спешащих по своим делам.

Длинные коридоры управления, множество дверей, люди, сидящие за столами над бумагами либо торопящиеся куда-то с бумагами в руках, — все это напугало старика, он растерялся и не сразу решился спросить, куда ж ему обращаться с планом сына. Наконец он остановил молоденькую девушку, похожую на внучку его, Зулейху, та отвела его в комнату, где было много телефонов и сидела нарядно одетая женщина, а уж эта женщина провела Назира еще дальше, в смежную комнату, — там за столом сидел молодой человек. Увидев старика, он встал, поздоровался и усадил его в кресло у окна.

— Вахид Умарович, он к вам с какими-то бумагами… — начала было женщина, но управляющий не дал ей договорить, а обратился прямо к Назиру:

— Знаю о вас, звонил сосед ваш товарищ Саксанбаев, мы вместе за границей работали. Просил посмотреть ваши карты.

Назир достал из-за пазухи бумаги сына, положил их на стол.

— Турсун мой без вести пропал. Геологом стать хотел, три года занимался, война не дала закончить ученье. Вот, бумаги остались его, говорят, будто ископаемые какие-то обозначены. Может, нужное что…

Управляющий посмотрел планы, спросил:

— Это где-то рядом с Семью вершинами, да?

— Так, сынок, мой Турсун часто туда ходил.

Управляющий нажал кнопку вызова, вошла секретарша.

— Позовите Кадырова, — распорядился он, а старику сказал: —Планы студенческие, небрежные, для себя, видно, составил…

— Недоучился он, — оправдываясь, повторил старик. — Война помешала. Но вы не сомневайтесь, горы от нас близко, километров пять всего, проверить легко будет. Мой Турсун на каникулах все там пропадал…

Открылась дверь, в кабинет вошел человек, за которым посылал управляющий, поздоровался. Тоже молодой, как и начальник, серьезный с виду.

Управляющий показал ему планы:

— Вы ведь занимались Семью вершинами, так? Вот посмотрите, отец принес планы сына, сын в сорок втором пропал без вести. Студент-геолог был. Раз знаете район — вам, как говорится, и карты в руки.

— Гм… больше двадцати лет прошло, значит. Боюсь, мертвое дело — если б и было там что-то стоящее, за такое время само б нашлось…

— Думаю, вам следует внимательно ознакомиться с планом. В любом случае мы ничего не теряем, а если будет нужно — продолжим изыскания.

— Поищите там, детки, у Семи вершин, — попросил Назир. — Сын мой тоже геологом был…

Кадыров посмотрел на старика, покачал головой и взял бумаги.

— Спасибо, сынок! — сказал Назир, голос его дрожал. — Когда узнать мне можно будет? Приеду из кишлака.

— Не беспокойтесь, отец. Если уж займемся, сами к вам приедем! — успокоил Кадыров.

— Спасибо вам, сынки, не обидели меня, старика… Пошли вам аллах долгой жизни! Буду ждать вас.

На улицу Назир вышел повеселевшим — верил, что захотят помочь ему, что найдут важное в планах сына…

* * *

Вернувшись в кишлак, Назир прямо отправился в чайхану к Саксанбаю, рассказал другу о своей поездке, спасибо сказал за помощь сына его ученого.

Саксанбай выслушал, потом ответил задумчиво:

— А знаешь, Назир… Коли найдут этот клад, ты ведь здорово разбогатеешь, поверь моим словам.

Назир рассердился:

— Что говоришь, неразумный! Разве ищу для себя денег? Если найдут то, что Турсун искать думал, — ведь будто с сыном повидаюсь! Вот мое богатство! Неужели не понимаешь? Но сердцем чую, есть он, этот клад… Нашел его Турсун, только из земли вынуть не успел…

— Помоги тебе аллах! — пожелал Саксанбай.

Назир вошел во двор своего дома — и удивительно: все кругом казалось ему обновленным, радостным — и веселый бег воды в арыке, и ухоженные кусты роз, и деревья сада. Давно не чувствовал он себя так легко, давно так хорошо не было у него на душе — с того самого времени, когда жива была еще жена его Зейнаб. А теперь, после разговора с геологами, впервые за прошедший год слышал в себе старик надежду и радость.

Назир подошел к арыку, присел над водой на корточки, зачерпнул пригоршней и жадно начал пить, чувствуя, как освежает его, придает сил животворная влага. Потом отправился навестить перепела, пощелкал пальцем по клетке:

— Ну, серый, спой-ка, да погромче! Во весь голос!

Перепел вытянул шею, широко раскрыл клюв и радостным, победным криком приветствовал хозяина.

Назир поднялся на террасу, заглянул в комнаты — пусто, Зулейха в школе, видать. Сбросил чапан, прилег отдохнуть. Но вздремнуть не удалось — разогнавшиеся мысли не могли остановиться, не давали лежать спокойно. Наконец старик сказал сам себе:

— Давно я там не был, да…

Он поднялся, натянул чапан, вышел во двор.

До Семи вершин было километров пять, но если б отделяло их от кишлака вдесятеро большее расстояние, все равно старик не уснул бы дома.

Он пересек двор и вошел в колхозный сад — так он выгадывал немного, сокращал себе путь. В саду его настроение стало еще лучше — он знал здесь каждое дерево, все было выращено и выпестовано им, его руками, и хотя он уже вышел на пенсию, первым в своем колхозе, все же продолжал заботиться о саде и винограднике.

Сад давно уже сделался и продолжал оставаться главным его занятием. Но теперь к привычным заботам прибавилась еще одна, она перевешивала, была важнее для Назира, чем забота о саде, и называлась она — Семь вершин. Вон они виднеются! «Хорошо, когда забота не одна, когда много их составляют смысл твоей жизни», — довольный, думал Назир.

Старик вышел из сада. Было жарко, на лбу его вы ступил пот, соленые капельки сбегали по морщинам с лба и щек, щипали глаза, попадали на губы. Но стари не остановился, только снял чапан, перебросил его че рез плечо — идти стало чуть легче.

Перед ним поднималась отлого к горам выжженная солнцем степь, одинокая юрта вдалеке казалась похожей на суслика, замершего перед своей норой. Туда лежал его путь.

Когда Назир добрался до юрты, его встретила лаем пастушья овчарка, и на лай вышел из юрты человек Узнал Назира, прикрикнул на собаку:

— Цыц, Джульбарс! Не узнал своего? Салам алей кум, Назир! Заходи, добрый друг, как раз плов по спел.

— Салам, Сафар! Давно тебя не видел!

— Заходи в юрту, друг. Ты прости, что не пришел ^ на годовщину смерти жены твоей, отлучиться не мог.

— Знаю, Сафар, работа у вас тяжелая.

За пловом Назир рассказал другу о бумагах сына ^ своей поездке в Ташкент.

— Хорошо сделал, Назир! — одобрил Сафар. — Даже если не найдут ничего у Семи вершин, сердце успокоишь.

— Правду говоришь, нет хуже, чем жалеть о несделанном.

— Подожди у меня немного, сейчас У тан вернется и я сам отведу тебя к Семи вершинам, вместе посмотрим.

— Разве твои здесь уже?

— И сын, и старуха. Завтра сюда отару перегоним я место приготовил. Неделю здесь простоим, трава у гор хорошая, сочная.

— Ас водой как?

— Плохо с водой. Старый колодец есть, придется его расчистить. А ручей у Семи вершин высох, жалко.

— Трудно вам будет.

— Что поделаешь, нам, пастухам, видать, на роду написано без воды страдать.

В юрту вошел Утан, сын Сафара. Лет двадцати, широкоплечий, крепко сколоченный — видно, бог силой не обидел — и очень похожий на отца.

— Возмужал парень! — похвалил Назир.

— Возмужал, да вот учиться не хочет! Буду, говорит, стада пасти, как ты, отец.

— Как Зулейха поживает? — спросил Утан, стараясь увести разговор от неприятной темы. — Привет ей передайте.

— В институт не пошла, меня, старика, не бросила, дома учится — заочница.

— Без наставника какое ученье? — возразил Сафар. — Не будет старший над душой стоять — чему научишься?

— Сейчас многие так занимаются, — объяснил Утан. — В этом году и я попробую на заочный поступить.

— Кто поверит тебе? — махнул рукой Сафар. — Три года обещаешь, а толку что? Кто за тебя замуж пойдет, за непутевого!

— Авось какая-нибудь да согласится, — ответил с улыбкой Утан и глянул заговорщически на гостя.

«Красивый парень, — подумал Назир. — Как улыбается, а! Зубы ровные, белые, аж сверкают, а на щеках ямочки, что у девушки… Сколько ж ему лет? Кажется, года на два он старше моей Зулейхи».

— Сколько лет тебе? — спросил он вслух.

— Двадцать два, — ответил Утан, и опять улыбка осветила его лицо.

— Пора, пора женить парня, да кто пойдет за него! — продолжал свое Сафар.

— Думаю, найдется, — поддержал юношу Назир. — Смотри, Сафар, как бы не ошибиться тебе… Вдруг придет какая-нибудь ученая-переученая да повиснет у него на шее, — что тогда скажешь?

Утан покраснел.

— Не надо об этом…

— О чем же с тобой еще говорить? — засмеялся Сафар. — Ученого разговора быть не может, раз неученые все, а об овцах — надоело…

— Ну, мне идти пора, — поднялся Утан.

— Погоди-ка, — остановил его Сафар. — Вот что, молодец. Мы с Назиром в горы сейчас поедем, а ты мать предупреди, пусть ужин для нас приготовит…

— Я внучке не сказал, что в горы иду, ждать будет, беспокоиться, — возразил Назир.

— Пусть приготовит! — распорядился Сафар, и Утаи вышел.

Затем старики вдвоем сели на лошадь Утана, и она тихонечко понесла их к Семи вершинам.

Солнце клонилось к закату, но еще жгло. Назир вспотел, устал, размеренные шаги лошади утомляли его.

— Жарко, а? — спросил он Сафара.

— Да, жаркое лето! — Сафар вытер пот с лица подолом чапана. — Скотине плохо, траву выжгло, не степь — пустыня совсем… Слушай-ка, вроде ветром подуло?..

— Да, поднимемся, там прохладно будет.

— А посмотри, Назир, что время делает! И горы стареют. Помнишь, вершины раньше были как кинжалы, а теперь — рушатся помаленьку. А помнишь еще, как боялись все их, этих Семи вершин? Сказки про них рассказывали… Так куда поедем? В ущелье Чабана?

— Давай, это близко.

Они перебрались через русло высохшего ручья, подъехали к ущелью, спешились.

— Да, а вот ущелье не рушится, — сказал Сафар.

Назир не слышал слов друга. Он смотрел на горы, на скалы у входа в ущелье, на порыжевшие камни в русле ручья, на старую чинару, горбатую чинару с пересохшей ветвью… Как знакомо все, и как давно знакомо… Куда торопится время?

Когда-то, молодой и сильный, он ходил тут за отарой и любил смотреть со скалы, как поднимается над степью солнце. Вон с той вершины над ущельем он впервые увидел, как огромен мир в лучах восходящего светила… Сколько лет ушло с той молодой поры… Гора казалась неприступной, люди боялись ее, населяли злыми духами, а он не побоялся, пошел на гору один и добрался до вершины. Наверное, молодой орел чувствует такую свободу, какую познал он, увидев далеко внизу мир в солнечной дымке…

Время, время! Даже горы сгибаешь ты! Старик посмотрел на постаревшие вершины и представил их крепкими и острыми. Да, тогда и Сафар был молод… Он вспомнил Сафара молодым, вспомнил день, когда бились здесь с басмачами и спасли девушек, и среди них — Зейнаб, жену свою будущую.

Назир задумчиво ходил от камня к камню, будто надеялся увидеть то ли свои следы, то ли следы сына… Остановился у чинары. «Как похожа на человека, — подумал, — а ветка сухая — будто ребенок потерянный… Турсун, приходя сюда, наверно, приносил тебе воду, чинара? Конечно, приносил… И я скоро приду, напою тебя водой. Погоди немного, вот приедут геологи из Ташкента искать то, что прячут горы, и я с ними приду, напою твои корни…»

Подошел Сафар, тронул друга за плечо:

— Что задумался?

— Высыхает… — Назир показал на горбатое дерево.

— Сколько ж ей лет? Помнишь, мы стада здесь молодыми парнями пасли, она и тогда была такой, тоже, казалось, высыхала… На камнях растет.

— Она как настоящий человек, — живет там, где трудно… Держится.

— Солнце зашло, — сказал Сафар. — Возвращаться пора. Когда твоих геологов ждать, скоро?

— Думаю, скоро.

— Я неделю еще простою здесь, если придут, моя юрта — твоя юрта.

— Спасибо, друг… — растроганно поблагодарил Назир.

— Где вы пропадали, дедушка? — Зулейха встретила старика во дворе. — Я жду не дождусь вас, и Саксанбай-ата не знает, куда вы пошли…

— В горы ездил, к Семи вершинам. Придут геологи — сам их поведу, место покажу.

— А придут разве?

— Конечно, начальник в Ташкенте обещал. Сами, говорит, к вам будем… Да, тебе Утан привет передавал… Молодец парень, собой хорош. Поди, девушки заглядываются, а?

Зулейха покраснела и отвернулась.

* * *

Геологи объявились через неделю, и хотя Назир ждал их теперь каждый день, увидев — растерялся. Приехали двое, оба молодые парни. Тут же собрались в горы.

Старший, по имени Сабир, объяснил старику:

— Проверим магнитометром. Будет нам удача, тогда еще приедем. Но, честно говоря, надежды на успех мало.

— И мне не верится, — поддержал его второй геолог. — Хризаколо — и столько лет лежит, никто не нашел!..

— О чем говоришь, сынок, что лежит?

— Хризаколо, отец, металл такой…

— Да ну? — удивился старик. — Это в камнях-то?

Парень улыбнулся:

— Настоящий металл, отец.

— Потому и сомневаемся, — объяснил Сабир. — Это ведь не шутка — хризаколо!

Когда добрались до ущелья Чабана, Назир присел отдохнуть на камень, устав не то от подъема, не то от волнения, а геологи собрались идти дальше.

— Ну, отец, молитесь богу, пусть пошлет нам удачу! — крикнул на прощанье Сабир.

Какое-то время сверху, со склона слышался еще смех геологов, шумели, скатываясь, камешки, потом все замерло — будто ушла отсюда жизнь. Старик прислушался — ничего, ни звука не слыхать. Оглянулся — выжженная степь, обвисшие вянущие листья чинары.

— Хризаколо… — повторил он незнакомое слово. — Металл… Может, если б нашли его в войну, и Турсун вернулся бы?..

Эта мысль не давала покоя старику, даже голова у него заболела, и, чтобы не думать, стал он смотреть в голубое небо. Там плавал орел, парил, распластав широкие крылья.

— Лети высоко, птица, — пожелал старик, — только к земле не бросайся, смерть никакой твари божьей не неси!

Орел послушался — покружил над горой и растаял в синеве.

Время шло, геологов все не было. Похолодало, старик надел чапан. Прислушался еще — не идут ли, но услышал вдруг бубенчики, а потом и песню услыхал тягучую, как ход стада, долгую, как пастушья тропа… Назир узнал по голосу Сафара: перегоняет стадо, на новое место перекочевывает. Да, голос у него не ахти какой, не лучше, чем у Назира, прямо скажем, но поет с душой… Сын есть, радость есть — отчего не петь? В жизни ведь как? Есть о ком заботиться, наполнена жизнь, — значит, живет человек. Не о ком беспокоиться — и радость не в радость. Вернулся бы с войны Турсун, разве не пел бы Назир, не принял с радостью на свои плечи тысячу забот о нем и детях его?..

Да, а что ж геологи все не спускаются? Но, может, оно и лучше: дольше будут искать — вернее найдут? Назир сидел на камне, терпеливо ждал. Он вспомнил, что, когда вышел на пенсию, уставал сидеть без дела, — сам, не привык к этому и других, кто работу не любил, не жаловал. Даже в чайхане сидеть не любил — редко когда вечером заглянет, побудет немного — и домой, там дела есть. А сейчас, видно, сдавать начал, старость свое берет. Вот ведь — сидит ждет, и не устает сидеть. Да и в саду тоже ищет теперь, где тень, и отдохнуть пристраивается, а раньше, бывало, все ходит, смотрит за деревьями, пока внучка в дом не позовет.

Устал он немножко, что и говорить, но это ничего, пройдет, это он без Зейнаб устал… Сила в руках есть еще… Он посмотрел на свои сухие, жилистые руки, на загрубевшие ладони и остался доволен: крепкий он еще, да. А что в боку покалывает — ерунда это. Вон у Саксанбая спина болит, а ничего, молодцом держится.

К ногам старика скатился сверху камень, потом послышался смех, разговоры — все повторилось в обратном порядке: геологи спускались вниз по склону.

Сердце у старика забилось встревоженно, он хотел — и не смог подняться с камня, где сидел.

— Ничего там нет, отец! — весело крикнул издали еще один из парней.

— Что, что? Как — нет?! — растерянно переспросил Назир, чувствуя холод в спине — будто сыпали ему на открытое тело белый мертвый снег.

— Ничего нет… — повторил и старший из геологов, Сабир. — Зря вы, отец, беспокоились, и мы зря приехали.

— Да я сразу не поверил, — продолжал парень помоложе. — Чтоб лежало так просто, рядом — приходи да бери! Ведь были здесь с Кадыровым не раз — уж нашли бы, если б что стоящее… Не беспокойте себя, не теряйте времени, отец, — вам-то что за польза от поисков наших?

Назиру сделалось жарко, кровь бросилась в лицо, он молодо поднялся — словно пружиной его подкинуло. Парни будто впервые увидели его выцветшие стариковские глаза, глубокие морщины на лице — и почувствовали силу, исходившую от этого человека, и еще то, что силу эту надо уважать.

— Польза мне какая? Откуда взял ты это слово? Здесь работал мой сын, здесь его дело недокончено!

— Не обижайтесь на нас, отец, — попросил старший, Сабир. — Но ведь сын ваш мог ошибиться, понимаете? Тогда металл дороже золота был, а он, на фронт уходя, никому не сказал о таком кладе. Значит, сам не уверен был — как думаете?

Назир испугался такого поворота разговора. Он не хотел, чтобы геологи ушли, ничего не найдя, и, поборов горечь и обиду, спросил с надеждой:

— Может, прибор ваш ошибся?

— Что вы, отец! Человеку, придумавшему наш прибор, Ленинскую премию дали!

— С ним мы будто сквозь землю видим! — подхватил второй парень. — Это сын ваш ошибся, ясное дело, так что пошли мы. Какой матч пропустили, да, Сабир? — и все зря!

— Ты камни взял?

— Взял, взял… Ну что, отец, идемте?

Назир сделал несколько шагов вслед за геологами, потом остановился, нагнулся, поднял камень, тот, что скатился к нему сверху и сказал этим о возвращении геологов, сдул с него зачем-то пыль…

— Турсун мой, Турсун, сынок… — то ли сказал, то ли простонал он… Посмотрел вслед геологам — они стояли, спустившись немного, ждали его. Старик помахал им рукой — идите, мол, я еще тут побуду. Парни рассудили, видно, что кишлак рядом и оставить старика одного можно, — помахали ему на прощанье и двинулись дальше.

— Вот и повидался с сыном… — горько сказал себе Назир, вернулся не спеша к тому камню, где ожидал возвращения геологов, сел.

Солнце уже уходило за гору и подкрашивало багровыми своими лучами листья чинары, но с каждой минутой они темнели и темнели. Завели свою вечернюю песню кузнечики, птица неслышно пролетела над головой старика, уселась на ветку чинары и вдруг снялась, захлопала крыльями и скрылась. От пастбища донеслось протяжное блеянье.

Старик не любил теперь это время дня, и особенно не любил встречать закат в дороге или в незнакомом месте. К вечеру люди возвращаются домой, над кишлаком тянутся дымки, хозяйки готовят ужин… В такое время хорошо быть в семье, видеть хлопоты жены, слышать разговор сына, радоваться проказам внуков…

Старик сидел пригорюнившись на камне, думал свои невеселые думы и не видел ничего вокруг, даже руки его, бессильно лежащие на коленях, казались ему чем-то чужим, неживым. Спряталось солнце, начало темнеть, а он все сидел и сидел без движения, словно еще раз потерял единственного своего сына.

Из забытья вывел его дробный стук копыт, кто-то приближался со стороны пастбища. Всадник проехал было мимо, но крик его: «Назир! Где ты, Назир?» — заставил старика подняться, отряхнуть чапан и выйти на открытое место.

Подъехал Сафар.

— Где пропадаешь, Назир? Ищем тебя, Утан — в кишлаке, я — здесь. Садись-ка со мной!

— Ты слышал?..

— Да, сказали твои геологи, проходили мимо и сказали.

— Я очень верил, знаешь, Сафар. Оказывается, металл здесь, слыхал? Турсун, оказывается, оставил план металла…

— А это знаю. Давай садись, поехали!

— Нашелся, слава аллаху! Как перепугал нас всех! — так встретила Назира у юрты жена друга его Сафара. — Обед уже остыл!

Вернулся Утан, с ним пришла Зулейха. Увидев деда, бросилась к нему, обняла, заплакала.

— Не плачь, девочка моя… Не плачь… — тихонько повторял Назир, гладя ее волосы и по-своему понимая ее слезы. — Отец твой не стал бы зря план рисовать. В этот раз не нашли — другие придут, найдут. Правда, Сафар?

И Сафар не мог не ответить:

— Как же не найти, если есть, — куда деваться может?..

* * *

Прошел месяц. Дважды ездил за это время в Ташкент старый Назир и оба раза возвращался ни с чем. И управляющий и Кадыров были в командировке, а с теми геологами, что приезжали уже в кишлак, Назир встречаться не хотел: бумагам сына он доверял больше, чем непонятным приборам равнодушных, как ему показалось, парней.

Поездки Назира, досада, усталость и разочарование, остававшиеся после них, беспокоили друзей старика.

— Скажу тебе откровенно, — начал однажды Саксанбай. — Ты прав по-своему: как не думать о сыне и деле его, — я бы на твоем месте так же беспокоился бы, наверное. Но геологам этим верить надо, что поделаешь, друг. Они ученые ведь, и прибор мудреный носят с собой — сам же мне рассказывал. И если они говорят, что нет ничего у Семи вершин, — действительно, значит, нет. Пойми, у них ведь своя выгода в этом деле: думаешь, они не хотят клад найти? Не мучай ты себя — знаешь, как говорят, на нет и суда нет. Хлопотами и поездками только себя загонишь, но металла в горе от этого не прибавится ведь…

И Зулейха, внучка, ласково уговаривала деда не ездить больше в Ташкент, не утомлять себя.

Старик слушал — и будто соглашался с ними, кивал покорно головой и не возражал. Но в глубине души продолжал верить: раз оставил его Турсун план металла, значит, металл есть. Только постараться отыскать надо. Потихоньку он снова начал готовиться к поездке в город, — может, начальники вернулись уже из командировок? Но получилось иначе.

Однажды утром Назир пил чай в тени у своего арыка. Вдруг послышался шум машины, и появился Утан, а следом за ним вошли во двор еще двое. Старик сразу узнал Кадырова и старшего из тех двух парней, что приезжали с прибором, — Сабира.

— Снова к вам, отец! — Кадыров подошел, протянул старику руку. — Сколько бы еще прособирались, не знаю, да вот ваш родственник все покоя нам не давал, торопил. Пришлось ехать, что поделаешь!

Назир благодарно взглянул на Утана, тот покраснел, пробормотал что-то насчет школы и быстро ушел.

— В тех камнях, что привез Сабир, кое-что есть. Проверим еще раз. Как, поможете нам?

— С вами пойду, хотите — готовить вам буду, воду носить…

— Тогда собирайтесь, поехали. На этот раз дольше здесь пробудем.

— Взять мне кетмень, а, сынок?

Кадыров рассмеялся:

— Не нужен кетмень, отец! Техники у нас достаточно.

Через полчаса машина везла приезжих геологов и с ними Назира в сторону Семи вершин.

Когда разбили палатку, выгрузили оборудование и машина ушла, Кадыров объявил:

— Ну что ж, не будем откладывать. Сейчас и начнем.

Он огляделся, увидел чинару, заметил:

— Смотри-ка, Сабир, листья и кора — темные, будто над огнем держали. — Обернулся к старику: —Скажите, отец, всегда она такая была?

— Помню ее с детства, но темнеть стала, кажется, в последние годы. Стареет, наверное.

— Думаешь, почва?.. — спросил Кадырова Сабир.

— Проверить надо. А камни откуда?

— Сверху. Оползень был, там и взяли.

— Ну, пойдем посмотрим.

Старик встревоженно глянул на гору.

— А мне как… с вами подниматься?

— Нет, отец, вы отдохните пока. Здесь палатка, тень — вам хорошо будет. Плов нам приготовите.

Геологи начали подниматься по склону, Назир остался один.

Неожиданный поворот событий взволновал его, и, когда говорить было уже не с кем, старик продолжал разговаривать вслух сам с собой:

— Не зря, значит, старуха во сне знак подала. Слышишь, Зейнаб, не зря! Видно, большое дело начал наш Турсун — сколько людей затронула его бумага. А как найдут клад нашего мальчика, слышишь, старуха, весь кишлак соберу, товарищей Турсуна, стариков позову — большой той устроим. Все должны знать, какой сын был у садовника Назира!

Потом старика вдруг будто толкнуло — что ж он сидит, дела не делает! Перво-наперво воды надо раздобыть. Ручей пересох уже, но колодец Сафар должен был расчистить. Надо к нему пойти, воды принести от него, да и обрадуется друг, узнав, что опять приехали к Семи вершинам ученые геологи, клад Турсуна ищут.

Взяв в палатке ведро, старик отправился к юрте Сафара.

«А ведь геологов этих Утан привез, — вспомнил он. — Джигитом стал сын Сафара, на Турсуна похож стал. Ах, хорошая пара были бы они с моей Зулейхой! Поговорить, что ли, с Сафаром? Нет, мне начинать не к лицу, пусть он разговор заведет».

Солнце стояло уже высоко, Назиру трудно было идти по жаре, во рту пересохло. А как же Сафар — целый год, считай, на колесах, и за стадом гляди, и воды вечно нет?.. Да здесь-то еще ничего, а вот как откочует к пескам — хоть караул кричи!

Залаяла собака, на лай вышел из юрты Сафар.

— Опять не узнала тебя, Назир. Стареет, что сделаешь! Здравствуй, друг! Утром видел: машина прошла к ущелью, — значит, это ты был…

— Опять геологи пришли, в этот раз надолго, говорят, — объявил с гордостью Назир. — Твой Утан привез, спасибо ему!

— Да ну! — обрадовался Сафар. — Вот зачем, оказывается, он в город ездил. Да не раз!

— Пошли ему аллах всего, что пожелает он! Хорошим джигитом стал сын твой Утан, гордиться можешь им. А я за водой пришел, чай хочу заварить гостям. Есть вода?

— Есть! — Сафар повел друга к колодцу, приговаривая: — Да сбудутся твои мечты, помоги тебе аллах, Назир!

— Верю теперь, что сбудутся!

— Погоди-ка, — доставая из колодца воду, спросил Сафар, — ты что же, в ведре нести воду собираешься? Эй, жена, дай сюда бурдюк!

Принесли бурдюк, налили. Затем Сафар принялся седлать коня:

— Отвезу и воду, и тебя, старого. Сейчас поедем.

— Нет, Сафар, не надо, — покачал головой Назир. — Я долго тут останусь, часто приходить буду. В другой раз отвезешь, сейчас сам хочу дойти. Силу в себе чувствую.

Сафар бросил седло на землю.

— Ладно, Назир. Зайди в юрту, чаю выпей, тогда пойдешь.

Когда Назир вернулся с водой к палатке, геологов еще не было. Он собрал в ущелье хворосту, поставил на огонь чайник. Сейчас он мог, ему казалось, выполнить любую работу, любое дело было сейчас по плечу ему, проворным и молодым чувствовал себя старый Назир. Только бы не ушли геологи, как в первый раз, не вернулись бы только с горы с пустыми руками!

Пламя быстро пожирало хворост, от костерка веяло запахами степи, стада, полыни — приятными для старика запахами родной земли. Назир вытер пот со лба и постарался вспомнить, какие дела еще не сделал он.

Взгляд его скользнул по горбатой чинаре на скале: потемневшие жухлые листья ее сворачивались в трубочку, дерево страдало без воды.

Старик налил из бурдюка в ведерко и пошел поить чинару. Скала, где она росла, была невысокой, бесформенной, источенной ветрами и временем. Как жило здесь дерево, где брало силы выстоять — старик не мог понять. Большая ветвь засохла уже, и все-таки держалось дерево, окутывалось каждой весной зеленым облачком листвы.

Когда Назир с ведром в руках приблизился к ущелью Чабана, увидел наконец геологов — спускались ему навстречу.

— Далеко вы собрались, отец? — спросил Кадыров.

Назир поставил ведро на землю, показал на горбатую чинару:

— Ее напоить хочу.

— Из ведра-то? — удивился Сабир. — Здесь цистерны не хватит.

— И правда, это ведь капля малая, до корней не дойдет, высохнет, — поддержал его Кадыров.

— И за каплю она спасибо скажет, у нее ведь и этого нет… — попробовал объяснить Назир, но Кадыров уже поднял ведро, припал губами к студеной влаге. Назир остановил его: — Осторожнее, сынок! Вода из колодца, в бурдюке нес. Горло заболеть может.

В словах его столько слышно было заботы и нежности к незнакомым почти людям, что Кадыров улыбнулся, молча подошел к старику, обнял его за плечи.

Сабир тоже напился, потом предложил:

— Идемте с нами, отец, каплей дереву не поможете.

Назир улыбнулся и ответил парню стихами Джамбула:

— Помнишь, что акын сказал?

Маленький след дорогу рождает,

Море — из родника вырастает.

— Опасно с вами спорить, отец! — рассмеялся Кадыров.

— Ну, а что у вас?.. — осторожно спросил старик.

— Рано еще говорить. Опять камни несем. Раздробим — видно будет…

* * *

— Жадно ты пьешь, дерево! — говорил Назир, видя, как быстро исчезает вода, вылитая им под корни горбатой чинары. — И тебе трудно, как старику, — лето жаркое выдалось…

Он отломил маленькую веточку, с виду сухую, увидел влагу на изломе и обрадовался:

— Нет, долго еще проживешь, чинара. Раз в десять больше моего отпущен тебе срок, много весен у тебя впереди…

Сказал — и испугался. Что же это он, хоронить себя собрался?

— Нет, чинара, и мне еще пожить надо, — поправился он. — Кто ж на себя заботы мои примет, кто за садом смотреть станет, кто о бумагах Турсуна хлопотать будет, кто внучку Зулейху мою приголубит! Вот пришли люди из города клад Турсуна искать — и сил у меня даже прибавилось, чинара, помолодел будто.

Вернувшись к палатке, Назир увидел, что Кадыров сидит над микроскопом, рассматривает что-то, а Сабир растянулся в тени — отдыхает.

Кадыров помахал старику рукой:

— Идите, отец, садитесь, чаю вместе выпьем! Чай у нас здесь, оказывается, большая роскошь — воды-то нет… Берите сахар.

За чаем Кадыров спросил старика:

— Когда сын ваш на фронт уходил, ничего вам не сказал про бумаги?

— Тогда мы не о бумагах говорили. Сын ведь не думал, что не увидимся больше… Да и жена его, невестка моя, родить должна была. Об этом и говорили.

— Может быть, он матери что-то говорил. Нельзя ли спросить у нее?

— Год прошел, как схоронили ее.

— Простите… — Кадыров смущенно помолчал: потом спросил: — Вы что же, один живете?

— С внучкой.

* * *

Под вечер на лошади Сафара подъехали к палатке Утан и Зулейха, привезли старику и геологам ужин. Кадыров помог Зулейхе спуститься на землю, обратился к Назиру:

— Внучка?

— Она… — Старик улыбнулся и спросил Зулейху: — Как узнала, что здесь я?

— Утан приходил за книгами, сказал. — Девушка порозовела от смущения. — А я плов приготовила.

— Ах, молодец, девочка! И тебе, Утан, спасибо. Нука, гости дорогие, — позвал он геологов, — присаживайтесь, ешьте, пока горячий!

Все вошли в палатку, уселись вокруг миски, где исходил душистым парком привезенный Зулейхой плов.

Геологи ели да похваливали, Назир тоже, лишь Утан почти не притронулся к угощению, только ловил быстрые взгляды девушки, а та нет-нет да посматривала на него.

Когда все поужинали, Назир поднялся. Пора было возвращаться домой.

— Приду к вам утром, — сказал он Кадырову.

— Поспите, отец, подольше, не торопитесь, — посоветовал Кадыров, закуривая. — Мы утром в горы поднимемся.

— Да он же с солнцем встает каждый день! — засмеялась Зулейха.

— А вы опять привезете нам завтра что-нибудь вкусное? — спросил ее Сабир.

— Привезем, — ответил за девушку Утан.

Назир сел вместе с внучкой на лошадь, Утан шагал рядом. Когда отошли от палатки, юноша сказал:

— Оставайтесь у нас ночевать, отец приглашает. Места достаточно.

— Не можем остаться, перепел дома голодный, — ответил, подумав, старик.

— Я покормила его, — вставила Зулейха.

— Что ж, тогда останемся, — согласился старик и улыбнулся.

* * *

— Завидую тебе, — сказал Сафар. — Такая бумага маленькая, а большое дело стронула. А тебе-то — сколько забот новых, а?

— Человек без забот, что без жены. Скучно. А теперь — будто помолодел. Сейчас бы коня горячего да за козлом, — силу в себе слышу.

— Нет нынче таких игр.

— Времени, что ли, меньше у людей стало? А хорошая была игра — козлодрание!

Беседовали, вспоминали и просто молча сидели, думали о своем, до самой ночи. Потом улеглись: женщины — в глубине юрты, мужчины — у входа.

Назир долго не мог заснуть, лежал с открытыми глазами, смотрел на звезды. Вдруг услышал шепот.

— Зулейха, не спишь?

— Нет, — тоже шепотом ответила девушка. — Не спится.

— О чем ты думаешь?

— О многом сразу… Не знаю даже…

— Я тоже. Знаешь, мне сейчас захотелось стать геологом. Уж я бы нашел этот клад! Дедушка твой только об этом и думает…

— Хороший он…

— Знаю. Идем из юрты, а то разбудим их.

— Твоего отца сейчас из пушки не разбудишь — слышишь, сладко как посапывает!

Молодые тихо засмеялись, и Назир тоже улыбнулся в темноте. Ему показалось даже, что звездочки веселее стали подмигивать с ночного неба.

— Посидим здесь… Дальше страшно идти.

— Тебе не холодно? — спросил Утан.

— Нет. Какая светлая луна сегодня!

— А пятна — видишь? Как думаешь, на что они похожи?

— Не знаю.

— Мне кажется, похоже на глобус. Вон — Америка, это — Европа и Азия вместе, а там, маленькое пятнышко, это наш кишлак. Видишь, в пятнышке точка светится? Это — ты.

Зулейха засмеялась серебристым смехом.

— Все-то он знает! А вот почему ущелье у Семи вершин назвали ущельем Чабана? Ну-ка, ответь?

— Расскажи! — попросил Утан.

— Я эту историю от бабушки моей слышала…

Полились тихие слова, Назир ловил их, и ему казалось, что в степи заколыхались чудесные тени, что поплыли над землей волшебные песни, а лунный свет, призрачный и странный, вечно затопляет эти места, соединяя сегодняшнее время с временем далеких и печальных событий.

* * *

«Давным-давно, в незапамятной давности времена, когда правил в этой стране свирепый и жестокий шах, жил здесь, в степи у гор, молодой чабан. Пас свои стада и играл на свирели. Трава склонялась перед волшебными звуками его дудочки, вольный степной ветер пел вместе с ним, ручьи подпевали. Идет чабан перед стадом, играет на свирели, — и радуется, играет и поет вместе с ним родная земля.

Однажды поднялась в степи буря, налетел свирепый ветер, и в вое его и свисте услышал чабан топот копыт, увидел заблудившихся всадников. Ветер гнал их по степи, сорвал шелковую чадру с женщины, закружил…

Чабан поднес к губам свирель, заиграл, и смирился буйный ветер, улетел в горы… Поднял юноша чадру, отнес женщине — и замер. Никогда не видал он подобной красавицы. А юная дочь шаха — это была она — не брала из рук красавца чабана чадру, смотрела на него завороженно: почудилось ей, что солнце спустилось на землю…»

* * *

Старый Назир смотрел на близкие звезды, и мир и покой жили сейчас в душе его. И слышался ему серебристый голос, рассказывал старую быль о красавце чабане и шахской дочери, и это был голос жены его, Зейнаб. Она так напевно, с теми же интонациями, рассказывала когда-то эту грустную историю… Старик прикрыл глаза и слушал, боясь пропустить хотя бы слово.

* * *

«Ускакали всадники, и с ними дочь шаха, но разве можно ускакать от любви? Дочь шаха и молодой чабан не могли жить друг без друга… И белый конь каждый день приносил к пастбищу свою прекрасную всадницу.

Слуги шаха зорко следили за его дочерью. Тогда пастух попросил буйный ветер и пенистый горный поток помочь ему — вырыть ущелье, и в это ущелье у Семи вершин приезжала к чабану его любимая.

Но выследили все же чабана шахские слуги, схватили и по приказу жестокого владыки отрубили ему ноги… Привезли чабана обратно в ущелье и бросили там.

Долго не знала ничего о любимом шахская дочь, не видела его, не слышала его свирели. Но вот прокатился слух о безногом кузнеце, что живет у Семи вершин.

Мечи, выкованные его рукой, славились крепостью, щиты делали воинов неуязвимыми, стремена украшены были искусной резьбой. И повторялся на всех изделиях мастера один мотив: прекрасная всадница на коне и ветер, уносящий ее чадру…

Прошли годы, сложились в века. Давно умер чабан, давно умерла его прекрасная возлюбленная, дочь жестокого шаха. И только буйный ветер поет в горах песню об их несчастной любви да луна, словно белый конь, что приносил к чабану его красавицу, каждую ночь заглядывает в ущелье…»

* * *

— Грустная сказка. И хорошая! — похвалил Утан.

— Плохих сказок, наверное, не складывают. А чабан — как любил, да? Сейчас такого не встретишь уже!

— Это мы еще посмотрим.

— Ты не про себя ли?

— Может, и так. Слушай, значит, он сделался кузнецом и жил в ущелье?

— Да.

— Ведь он откуда-то брал железо, а? Надо рассказать геологам. Чую, не ошибся Турсун, что-то есть здесь. Знаешь, Зулейха, я буду геологом, обязательно! Не веришь?

— Я всегда верю тебе, Утан.

— И тому, что говорил тебе… тоже веришь?

— Верю. Но подожди. Хочу, чтобы дедушка успокоился. Как похоронили бабушку, он все сам не свой. Потом…

— Хорошо я подожду. Но знаешь, что скажу тебе? Найдут клад Турсуна, и это успокоит его душу. И тогда…

— Ш-ш-ш… Не надо говорить…

«Да, не теряются молодые нынче, — подумал Назир и улыбнулся. — Сказочным-то за ними не угнаться, поди! А я, слепец, женить их собирался! Эх, голова садовая! Но, однако, хватит им по ночам беседовать. После свадьбы договорят».

Он покашлял, поднялся и вышел из юрты. Утана не было, одна Зулейха стояла перед ним, опустила в смущении голову.

— С чего бы это ты гулять так поздно вышла, а? — лукаво осведомился старик и поторопил внучку: — Ну, быстро в юрту — и спать! Завтра рано подниму!

Зулейха шмыгнула в юрту, старик поглядел по сторонам — не видать ли Утана, но того не было.

Гм, значит, и в сказке есть о железе у Семи вершин! Люди просто так не скажут ведь… А я не обращал внимания. Молодец Утан!

Старик вернулся в юрту, улегся на прежнем месте и быстро заснул.

Услышав, что дед задышал спокойно и ровно, Зулейха приподнялась, посмотрела — спит ли.

Надо было выйти, позвать Утана, а то он полночи просидит за юртой, храбрец!

Луна освещала лицо старика, кончики его усов серебрились в голубоватом свете: девушке показалось, что это юркие звездочки-смешинки слетели с неба: дед спал и улыбался во сне.

* * *

Утром Назир поднялся, как обычно, с солнцем и отправился к геологам. На следующий день — тоже.

Каждый день теперь он вставал пораньше, шел к палатке геологов и оставался там до заката. Дел у него было не так уж много: принести воды, чай вскипятить… Вызывался еще помочь геологам дробить камни, что приносили они сверху… И не отступало беспокойство, не уходила мысль: «Найдут или нет? Найдут ли?..»

Геологи вставали рано, возвращались к обеду, наскоро ели и опять поднимались в горы. Иногда не спускались, оставались наверху до вечера. За эти дни взяли пробы в пяти местах — но все пока впустую. Старик видел, что геологи нервничают, и старался не досаждать им расспросами.

* * *

Накануне того дня Сабир и Кадыров долго спорили. Старик разобрал лишь несколько слов: Сабир говорил раздраженно: «Еще и сказку дурацкую выдумали!..» Потом позвали Утана, расспрашивали его о чем-то, а утром юноша повел их к каким-то известным ему утесам Семи вершин.

Старик как раз подошел с ведром к горбатой чинаре — и тут вдалеке, там, куда ушли с Утаном геологи, ударил взрыв, раскатился по горам эхом. Покатились сверху, со склона, мелкие камешки. Под ногами старика дрогнула земля, и в лад с ней дрогнуло его заждавшееся сердце.

— Началось! — сказал он с надеждой. — Началось, ты слышишь, сынок? Живо твое дело. Ты рад?..

Он прислонился к шершавому стволу чинары. Сколько продлится это время надежд — еще день, неделю, годы? Когда же Семь вершин отдадут людям свой клад? Старик не знал этого и не желал знать. Он был рад этим минутам, заполняющим его душу беспокойством, и еще гордостью за своего Турсуна, и любовью к матери его Зейнаб, и нежностью к внучке, — все это было свежим, сильным, молодым в его сердце, он жил, и эту жизнь дала ему надежда.

Он глядел в горы, в сторону, откуда донесся взрыв, но ничего не видел — лишь стая потревоженных ласточек покружилась в небе и скрылась… Ему казалось, что утесы Семи вершин рассыпаться должны были от взрыва, но они все так же гордо и важно тянулись к небу.

Тогда старик обратился к чинаре: вылил под ее корни принесенную воду и пожелал ей и себе:

— Подождем еще немного, друг мой горбатый, совсем немного. Все будет хорошо, и тогда закатим мы пир на весь кишлак. И свадьбу внучки моей Зулейхи сыграем! Знаешь, устроим козлодрание. Что стоит один козел, — я десять куплю! Вот здесь и устроим, у Семи вершин, ты все увидишь, — слышишь, дерево? И ты тоже будешь у всех на виду… Вот ты высыхало, а теперь я пою тебя, и тебе сделалось легче держаться за жизнь, правда? Дерево сильно корнями — землей ведь кормишься ты, и чем сильнее корни, тем выше ты и гуще твоя крона. Но человек, послушай, чинара, он тоже как дерево. Крепкие корни — сильный человек. И его кормит земля.

Плохо, когда сохнет дерево, когда сохнет по старости, но вдвое обиднее, когда молодое гибнет… Слышишь меня, дерево? И у людей ведь так. Почему несправедливо устроен мир? Почему не может засохнуть старый, взять себе все горе, болезни, раны молодого? А еще страшней, дерево, когда гибнет росток от твоего же корня. Вот я напоил тебя, и ты бодрее шелестишь листьями, крепче на скале своей держишься… Если б я мог, дерево, я бы выплакал мое горе. Но нет, слезы — удел слабых… Сына этим не воскресишь… А как бы я прижал его к своей груди! И я привел бы его сюда, росток от моего корня! Мы вдвоем нашли бы с ним этот клад у Семи вершин, сразу бы нашли. Но я знаю, дерево, что засох мой росток. Клад ищут другие, и надо подождать, пока найдут. Я подожду, я верю…

Content

Умарбеков Ульмас Рахимбекович Клад у семи вершин

Ульмас Умарбеков Клад у семи вершин