Эллина Римовна Наумова

Разлучница

Роман

Часть первая

Разлучница Мотя

Год 1995-й

Эти четверо безусловно были нормальной семьей, в смысле ячейкой общества, ибо никто из них обществу не мешал и не грозил. Милиция, служба труда и занятости, кожно-венерологический, психоневрологический и противотуберкулезный диспансеры, дома престарелых и паперти церквей ничего о них не знали. Коммунальщики не позорили их в списках должников по квартплате, вывешиваемых на всеобщее обозрение в предновогодние дни, соседи числили в культурных людях. А работники сферы услуг даже не пытались им хамить: зачем метать бисер собственной ущербности перед сдержанными и доброжелательными свиньями? И, если вскоре общество в кровь поранится об осколки их маленькой ячейки, виновата перед ним будет лишь годовалая сиамская кошка Мотя. «У нее полное имя Матильда или Матрена?» – спрашивали знакомые, склонные включать животных в свое, а чаще чужое общежитие на равных. Но кличку зверю обеспечила младенческая привычка мотаться по квартире и подкладывать хвост под пятки ее двуногих обитателей в любом месте и во всякое время.

Когда кошка подросла, она полюбила часами спать в тепле, тщательно вылизывать шкурку после разрешенной хозяевам ласки и предупреждать о своем гордом приближении хрипловатым отрывистым мяуканьем. Задатки плебейской суетливости расцвели патрицианским величием. Но переименовывать ее в какую-нибудь Лауру или, что более соответствовало ее происхождению, Принцессу Чу Ю Хсин было уже поздно. Да и зачем людям, которые не стесняются собственных недостатков, лишать себя забавы, окликнув «Мотька», удостоиться в ответ царственного движения породистой, неповторимо красивой головы?

Ася где-то читала, что у сиамских кошек слабый генотип. И Таиланд, боясь вырождения прославивших его неженок, скупает их за доллары по всему миру. Тогда она развлеклась, обдумывая при быльную возможность выдворения Моти на ее историческую родину. Ася была зла на кошку. Потом стала еще злее и решила: «Обойдешься без таиландского рая. Будешь мерзнуть под форточкой, а свежие дары моря видеть только во сне». Но Мотька столь изощренного наказания не испугалась. Во-первых, она никогда не лежала, не сидела и не стояла на сквозняке. Во-вторых, всему выловленному из воды предпочитала сырую говядину.

– Сама разлучницу в дом внесла, – пожаловалась однажды, когда кошка уже «сделала свое черное дело», Ася дочери.

– А женщина всегда собственноручно разбивает семью, – откликнулась Даша.

– Соперниц имеешь в виду?

– Нет, жен. Мам, я просто подтверждаю твое участие в приносе Мотьки.

– Ну, Дарья! – обиделась Ася. – Кто же мог предположить…

– Ну, мамочка, – легко покаялась Даша, – наши с тобой близкие отношения повелись с ношения тобой меня во чреве…

– Замолчи, болтушка, – струсила Ася. – Ты сейчас заведешься на три часа, да еще чаепитие устроишь, а у меня много дел.

– Ладно, забираю раздражающую тебя Мотю и отправляюсь к раздражающей тебя Кире. Она пенсионерка, все выдержит, даже чаепитие со мной.

– Не изводи ее трескотней, – радостно напутствовала Ася.

– Поскольку люди чаще замечают, что на них сердятся, довожу до сведения: я уже дважды НЕ рассердилась на тебя за пренебрежение моей доверительной беседой.

– Дашка, – взмолилась мать, – мы с тобой беседуем тринадцать лет. Я и сама поговорить горазда, но ты…

– Гены, – вздохнула Даша, после чего громко хлопнула дверью в комнату Киры Петровны.

У этих людей существовала проблема последнего, а не первого слова.

Наверное, пора представить тех, кто вот-вот разбредется на все четыре стороны и невесть что вытворит на просторах человеческого общения. К примеру, повадится с расстройства оттаптывать в транспорте чужие ноги, отважится на муже– или женокрадство, примется капризничать в магазинах или скандалить в прачечных. Стоит ли напоминать об опасности для окружающих тринадцатилетней девочки и нервной старухи из неполной семьи? С кого начать? По старшинству, с Киры Петровны? Или, из ставших нынче основными, экономических соображений с кормильца Саши? Или с зачинщицы бунта, Сашиной жены Аси? Или с их дочери Даши, у которой все впереди, включая неприятности?

Нет, все-таки не в деньгах дело. В словах. «В нашем доме стало холодно летом. Но вместо того, чтобы прижаться друг к другу и рассказывать анекдоты, как бывало, каждый укутывается в свой плед и забивается в угол, чтобы там оскорбленно молчать. Что происходит?» Сказала это Кира Петровна, претендуя на мудрое понимание ситуации и богатство лексикона. За неделю до развода Аси и Саши.

– Дашка проболталась, цитата явно из ее выступления, – не поверили в проницательность Киры Петровны муж и жена. Но решились наконец объясниться.

Кира Петровна, рано овдовевшая Сашина тетка, была высокой старухой с туловищем в виде правильного прямоугольника и характером военнослужащего: скажи «Есть» старшему по званию кретину и для поддержания душевного равновесия распеки младшего умника. «Лучше иметь жену проститутку, чем тетку ефрейтора», – выстраданно уверял Саша.

У Киры Петровны были прекрасные густые волосы, которые она подкалывала обломками гребенок. И тешилась своей единственной привлекательной внешней чертой. «Своевольничают, – кокетничала Кира Петровна, поправляя перед зеркалом жесткие, но идеально укладывающиеся безо всякой завивки в любую прическу пряди. – Так, не спросив разрешения, поседели в лучшие годы моей жизни, а потом отказались впитывать даже специальную краску». Когда последняя гребенка сломалась, в продаже этих выпукло-вогнутых расчесок давным-давно не было. И Даша отдала Кире Петровне свой чуть потертый бархатный ободок, расшитый полуоблезлыми бусинами, каждая из которых одним целым боком наивно врала, будто она – жемчужина. Купленную специально для нее новую вещь Кира Петровна от внучатой племянницы не приняла бы ни за что: на подарки, по ее убеждению, надлежало тратить лишь собственноручно заработанные, а не родительские деньги.

– Не наденет, – засомневалась Ася.

Она творчески исполняла приказ Киры Петровны достать гребенку хоть из-под земли, обзванивая знакомых и выясняя, не завалялся ли после умершей старой родственницы сей предмет в тумбочке на даче. Иного места для него Ася придумать не смогла.

– Ты не знаешь Киру, – самоуверенно заявила Даша.

Через пару минут Кира Петровна вышла из своей комнаты, приняла возле Аси позу ожидания комплиментов, дождалась их и скомандовала отбой. Бархатный валик облагородил крупные грубые черты ее угловатого лица и после гребенок смотрелся на ней короной.

Кира Петровна была старшей сестрой Сашиного отца. Мать умерла, когда парень кончал третий курс архитектурного института. И отец неприлично скоро женился на молодой даме с вось милетней дочерью. Через полгода он приехал на поклон к сестре:

– Кира, приюти Сашку, умоляю. Скандалы надоели, он через слово вслух обзывает супругу дурой.

– Умная не пошла бы за такого обалдуя, как ты, – обрадовалась поводу высказать свое не спрошенное вовремя мнение Кира Петровна.

Брат не стал спорить с потенциальной благодетельницей – уж очень хотелось пристроить Сашу, собравшегося в общежитие. Кира Петровна, становившаяся невыносимо бестактной с просителями, кем бы они ни были, отработала программу упреков полностью, отерла с морщинистого чела едкие капли «спутника честных усилий», как называла пот, и разрешила племяннику явиться с вещами. У нее был сын, покинувший дом еще мальчишкой, наделавший глупостей, затем преуспевший и давший Кире Петровне множество поводов для горького вывода: «Матери нужны только нищим сыновьям. Богатые блудные не возвращаются».

Саша не заставил отца себя упрашивать и перебрался к тетке в тот же вечер.

– Торопливо выполнено, – оценила она скорость разборки его небольшой сумки.

– Я порывист, не скрою. Зато ты основательна. Поладим.

– Скажи уж, дожился с мачехой.

– Говорю: дожился.

– Ну, идем ужинать.

Обещание поладить с Кирой Петровной легче было дать, чем исполнить. Вскоре племянник мысленно характеризовал тетку: одинокая путешественница к Северному полюсу – всегда сквозь метель на лыжах с рюкзаком нравоучений за плечами. Жизнеощущение Киры Петровны действительно было зимним. Когда она силилась поведать о чем-то личном, собеседнику чудилось бесконечное повторение слов «мороз», «ледяной встречный ветер» и «колкий снег». Внутренне Кира Петровна не ведала лета, лишь слышала от не очень-то уважаемых ею личностей о его блаженстве. Она была мучима вьюгами собственного рока, ей нужно было выжить назло полуголым купальщикам в прогретой речке удачи.

Как и следовало ожидать от живущего всем назло человека, Кира Петровна сшила себе зипун праведности и мученичества. Правой лыжей ей служило неверие речам любой вдохновенности и красивости, левой – вера в то, что она заслужила глубокое почтение всякого, кто узнает о перенесенных ею страданиях. Кира Петровна претендовала не на любовь, которую презрительно именовала «мечты и словеса», но именно на почтение как нечто более серьезное, действенное и полезное.

Да, она всегда была бедна, маялась с пьющим мужем, тосковала по сыну. Она за сорок лет ни разу не опоздала на работу, не ушла с нее ни на минуту раньше, не взяла ни одного больничного. Она ни с кем никогда не поссорилась, слыла хлебосольной хозяйкой, образцовой чистюлей и скромницей. Но этот потрясающий набор добродетелей скреплялся не радостью, а страхом индивидуалистки перед объединенными в коллектив людьми. Деревенское нищее происхождение, убежденность в том, что неимущие безграмотные людишки – дрянь, а богатые и ученые еще хуже, пережитая война, свойственная большинству баб ее поколения, перебравшихся в город, привычка годами спотыкаться на фразе «я – женщина», казалось, должны были привести ее в этот самый коллектив и сделать его родным, любимым, необходимым. Но ей что-то мешало, отвлекало, блестя на дне сознательно задрапированной серым души. Распознать «светлячка» издали племянник не мог, а лезть себе в душу тетка никому не позволяла. Впрочем, никто и не хотел, включая Сашу. Лишь однажды, подвыпив в студенческой компании, он торжественно признался:

– Тетя Кира, я безмерно уважаю твой потенциал.

– Что ты несешь? – насупилась тогда уже старуха.

– Чудесно сказано! – воодушевился Саша. – Ты намекаешь, что мои выражения нагружены смыслом. Они не порхают бесплотно, нет, их приходится нести, шатаясь…

– Шатаешься-то ты от водки, – перебила его Кира Петровна.

– От шампанского, тетушка, от шампанского, – уточнил Саша.

– А я очень люблю пиво, – вдруг мечтательно проговорилась Кира Петровна. Но мгновенно обрела форму: – Люблю. Но не пью. Знаешь, сколько старух спивается?

– Вернемся к потенциалу, – не пал жертвой мягкой антиалкогольной пропаганды Саша. – Если бы ты поменьше задумывалась, что скажут о тебе люди, не боялась их, ты такого в своей жизни наворотила бы! Ты способна на подвиги, правда?

– Правда, – сказала Кира Петровна. – Я видела, как твои люди изничтожают таких способных. Чем эти способнее, тем те безжалостнее и скорее на расправу.

– Ты про культ личности и репрессии? – вскинулся Саша, которому не давало покоя, что тетка – живой свидетель описываемых в каждой перестроечной газете событий.

Тогда чуть ли не модным стало иметь родственника, пострадавшего от коммунистов. Но Кира Петровна упорно твердила: ничего такого она не знала, а народ Сталина боготворил. «Пуганая, не верит, что болтать уже не опасно», – решил племянник. Только обидно было, что тетка и ему не доверяла. Она твердила: «Я никому не доверяю». Но какой же нормальный человек, а Саша безусловно был таковым, отнесет самого себя к категории «никто»? Оперируя философскими понятиями, Кира Петровна была тем не менее заядлой материалисткой, и ее «приземленность» смущала племянника. Вот и тогда она завела свое:

– Я про жизнь. Кто начальнику слово поперек, кто про заведующую лишнее сослуживице, кто с чужим мужем в кровать, а результат один – сплетни, доносы, сживание со свету, увольнение. И начинай все сызнова.

– Тетя Кира, тетя Кира, может, это особый дар судьбы? Может, это прекрасно – сызнова?

– Тяжело это. Тебе не понять. Только врут, что за одного битого двух небитых дают. Битый по-настоящему ни на что уже не способен.

– Вопросец у меня. Где дают, кто дает и зачем?

– Пошел спать, пьяница.

– С удовольствием, – честно признался Саша.

С тех пор он не заводил с теткой отвлеченных от их нехитрого быта, сводок новостей и прогнозов погоды разговоров. Дома Саша бывал мало. Он рано начал подрабатывать и сообразил не извещать об этом Киру Петровну, но отдавать ей стипендию до последней копейки. Она заметно подобрела, и сосуществовали они дружно.

Саша не догадывался, что в любом случае был обречен на комфортное житье-бытье у тетки. По половому признаку. Кира Петровна родилась и выросла в деревне, где понятия «мужик» и «не надрываться» спаяны в бабском сознании прочнее, чем «мужик» и «любить». Кира Петровна пробедовала войну одна, а потом в городе небольшая зарплата фронтовика мужа всегда оказывалась раза в два больше, чем у нее. Не потому что фронтовик. Потому что мужик. Мужчин Кира Петровна считала отдельным биологическим видом, гораздо более совершенным, чем вид женщин. Как-то она призналась Саше, что желала бы родиться мужиком. Племянник было заподозрил гормональные нелады в теткином организме и взгрустнул по поводу сонма мучеников, не доживших до времен операций изменения пола. Но Кира Петровна сухо отвергла его осторожно-шутливый намек на реальность осуществления мечты:

– Силе вашей я завидую. Эх, мне бы такую силушку, я пахала бы не разгибаясь с рассвета до полуночи.

– Да ты и так не отдыхаешь, – возразил племянник.

– А устаю до смерти. Потом, кухню я ненавижу, уборку. На работе хоть бумажки в аккуратную стопочку сложишь, уже хорошая, почет тебе и уважение. А домашний труд невидный и неблагодарный.

– Но, тетя Кира, так удавиться можно, – потерял способность шутить Саша. – На службе тоска из-за людской готовности сделать пакость, дома – из-за непереносимости возни со сковородкой. И день за днем, год за годом все та же твоя почта с квитанциями и все та же квартира с запахом жареной картошки.

– Прожила же. Каждый так живет.

– Нет, не каждый, – взорвался Саша.

– Ну, разве что лентяи и неряхи, – подумав, допустила Кира Петровна.

Саша, как обычно, не стал развивать тему ни в противном, ни в любезном тетке направлении. Но еще долго нервничал под ее хмурым взглядом. Ему казалось, что, догадайся она о его быстрой утомляемости, нежелании тратиться на бестолковую, нудную деятельность, склонности к истерике при неудачах и неумении отремонтировать утюг, начнет презирать и ненавидеть.

Но однажды утюг все-таки перегорел, кран потек и, по уверениям хозяйки, запахло газом при выключенной плите. Саша продержался дней пять, отказываясь это замечать. Потом пришлось повиниться перед Кирой Петровной в отсутствии качеств мастерового. Кира Петровна старалась скрыть разочарование, но даже паузы между ее скучными словами щедро полнились укором. Саша избрал правильную тактику – не оправдывался. И наконец был пощажен.

– Ладно, что с тебя взять при твоем отце-недотепе. Мой муж всему обучил бы мальчишку. И мне, дуре, предлагал: «Смотри, Кира, вникай, запоминай. Умру я, кто тебе сломанное починит, кто гвоздь вобьет?»

Саше такое отношение дяди к жене показалось, мягко говоря, странным. Он, конечно, верил: женщины добывают уголь, водят поезда и летают в космос. Но, начитавшись популяризаторских выжимок из беспощадной литературы по генетике, он сомневался, женщины ли они. Теперь Кира Петровна засомневалась, мужчина ли он, и Саша приуныл до позднего вечера.

Когда неуемное в ненавистной домашней работе тело тетки все-таки запросило покоя, он с отверткой наперевес бросился на проклятый утюг. После мрачного созерцания нехитрых внутренностей монстра, отказавшегося питаться электрическим током, Саша вынужден был кое-как собрать его.

Утром он сообщил тетке, что мужчина – это не профессия. Затем вызвал по телефону слесаря и газовщика. Оставил для них деньги и бутылку водки. Пока Кира Петровна опоминалась от новых для нее проявлений мужественности, Саша решительно завернул в газету дребезжащий чем-то непривинченным утюг, пообещал показать его крупному специалисту, а по дороге в институт выбросил сверток и купил импортное приспособление для глажки с паром. Вернулся он в надежде, что тетка хоть немного смягчилась, но встречен был ласково, почти подобострастно. Кира Петровна влюбилась в роль имущей хозяйки настолько, что, щедро расплатившись с профессионалами купюрами, остаканив их и выпроводив, первый раз в жизни вздремнула днем. А пробудившись, приготовила Саше блинчики с мясом. После ужина он преподнес ей утюг, которым Кира Петровна и не подумала любоваться или забавляться. Она сосредоточенно выслушала указания племянника, недоверчиво покачала головой и принялась изучать инструкцию по применению. А он был изумлен ее расточительностью. Чтобы эта прижимистая старуха мастерам и денег дала, и водки налила?

Тогда Саша понял, что женщине нельзя давать сразу много денег даже подержать. Ибо она мгновенно роднится с разноцветными бумажками и выпускает потом из рук тяжело и обидчиво, уверенная в том, что именно их ей теперь не хватит для полного счастья, именуемого мужчинами бездарными тратами. То есть тетке-то становиться мотовкой было поздно. Но, если уж она восприняла выданные сверх обычного рубли как чужие, которых не жалко, то что говорить о более молодых, легкомысленных и расточительных. И Саша передумал увеличивать свой ежемесячный взнос «на питание» из приработков, продолжал отдавать лишь стипендию, но стал время от времени баловать тетку деликатесами, мелочами для ванной и кухни, индийским постельным бельем, которое она любила за веселую узорчатость. Он уже не верил Кире Петровне, когда та просила его не покупать ей ничего к праздникам и дням рождения, призывая беречь и копить деньги, «не переводить добро на старуху». Наоборот, Саша старался одарить тетку посолиднее и скоро стал ею обожаем, хотя жили они по-прежнему скромно.

Именно на тонированное терпимостью, порой смахивающей на равнодушие, стекло их идиллических отношений студенту Саше и предстояло как-то взгромоздить гирю сообщения о женитьбе. Но тетка лишь мельком взглянула на сию тяжесть и сдула ее фразой:

– Давно пора. Мне уже самой по хозяйству управляться трудно.

Не слишком уверенный в том, что его избранница знакома с предложенным ей теткой делом, Саша тем не менее был доволен мирным концом переговоров. О том, что, согласившись, Кира Петровна признала его разновидностью мужчины, он догадался позже. Как и о том, что в своем главенстве над его юной женой она не сомневалась.

Ася волею судеб была приговорена оказаться на пару лет моложе Саши, учиться в том же архитектурном институте и обладать рядом достоинств, которых ее будущий муж в себе не обнаруживал, как ни старался. Полагая, что вместе с женой он приобретет в личную собственность, ну, хотя бы в личное пользование на правах долгосрочной аренды привлекавшие его черты характера, Саша боролся за Асю с немалым числом соперников. Причем далеко не всегда это были битвы нахальных юношеских интеллектов. Чаще приходилось, изображая постоянную, как температура здорового живого тела, готовность, откликаться на классический призыв: «Выйдем, разговор есть». И на неопрятной лестничной площадке молча объясняться с себе подобными языком угрожающих жестов. До мордобоя доходило редко, в основном по пьяни, и парни возвращались в компанию действительно с полным ощущением неприятной откровенной беседы.

Ася была очаровательна не в нынешнем смысле терпимого уродства, а в буквальном: чудилось, что она тянет к себе, не касаясь руками, что на тебя тратятся колдовские силы. Не один Саша воображал, будто в полумраке какой-то таинственной старинной комнаты его карта в гадании выпала рядом с ее картой, и неверный пламенный взгляд свечи увидел в этом соседстве нечто… На самом же деле Ася вслушивалась в любой бред юноши и всматривалась в него из любопытства, из причуды изучать жизнь по живым учебникам. А разницу между слушать и вслушиваться, смотреть и всматриваться ощущали все, кроме нее самой.

Еще в Асе сочеталось несочетаемое: какая-то смущающая благовоспитанность с умением лихо послать на три буквы, идеально прямая спина в ресторане с расслабленными, уютными позами за покрытым газетой общежитским столом, модная шляпка на голове в институте с деревенской шалью при выходе в магазин за хлебом. В сущности, она только тем и занималась, что опровергала любые устойчивые представления о себе. Тогда это казалось мудростью не по возрасту, разносторонностью от загадочного раннего опыта. А в действительности было признаком неопытности. Ася одновременно искала и людей, и себя. Эти-то поиски и будоражили воображение однозначно настроенных на секс юнцов. Ася осознавала собственную незаконченность, в которой стиль есть отсутствие стиля, то как комедию, то как трагедию. Периоды самоуверенности и самобичевания накладывались краями, образуя на легком и открытом от природы ее нраве швы растерянности. На каждую хвалебную песнь о себе она отвечала обещанием вскоре разочаровать горластого Орфея, но не всегда выполняла обещания.

Скромность в ней, бесспорно, была, а вот робости и стеснительности не водилось. Ася полагала, что слова «люди» и «жизнь» синонимы. Она стояла на том, что все события, обстоятельства, причины, следствия есть только результат контактов человека с человеком. Что люди равны в способности вольно или невольно, явно или тайно влиять на происходящее с другими. На практике это осуществлялось потрясающе для малообщительного Саши: Ася не боялась должностей, званий и завышенных самооценок, кого угодно. При необходимости что-нибудь выяснить она смело подходила хоть к черту лысому и была с ним вежлива, серьезна и въедлива. Иногда от нее пытались отделаться, грубили в лицо, но Ася снисходительно улыбалась и начинала сначала. Она не суетилась, избегала восторженной или печальной дурашливости и всегда в итоге добивалась своего.

– Ты совсем на них не обижаешься? – содрогался чувствительный к неприязни Саша.

– Немного, я ведь живая и гордая, – безмятежно признавалась Ася. – Но переделать людей мне не под силу, переделать себя я им не позволю из взаимной вредности, так что будем по-спортивному драться каждый за свое, и, если повезет, это может запросто оказаться общим благом.

Такую девочку Саша привел в дом Киры Петровны.

Молодой муж закончил учебу и работал в архитектурном управлении. Жена сдавала зачеты и экзамены, удачно, в длительные летние каникулы, родила Дашу, затем три года беспроблемно трудилась в проектной мастерской. И вдруг зловеще полыхнули синие – цвет дьявольщины – молнии Асиной натуры. Саша удивился тогда, что Кира Петровна ждала этого в готовности номер один, стоя на своих лыжах под зонтом скепсиса. Наверное, она сразу восприняла Асю как чудовищный каприз природы, январскую грозу с ливнем, а предположить наступление весны отказалась бы наотрез.

Дело в том, что с первого дня проживания под одной крышей у Киры Петровны не находилось претензий к Асе. А ужаснее этого для старухи и придумать ничего было нельзя. Кира Петровна, вознамерившаяся учить глупышку уму-разуму, столкнулась с особой, у которой ей самой было бы не грех что-нибудь перенять. Забитая политическим строем и нищетой индивидуалистка наконец-то встретилась с человеком, позволявшим себе индивидуальность. Нет, не просто с человеком, с женщиной! И такую безумную смелость проявила не ее начальница, не опасная наушница и доносчица с почты, не наглая дворовая сплетница со стажем, у которой уже пенсия заработана и квартира есть, но девчонка. Точнее, авантюристка, какие толпами шляются по улицам, кормятся и одеваются на родительские шиши, несут всякий вздор, а потом, наделав глупостей, рыдают на плечах умных старух. И либо, вняв нравоучениям, становятся пугливо-послушными, либо, не вняв, спиваются и идут по рукам. С точки зрения Киры Петровны, Асю ждал, но по нелепой случайности пока не дождался, второй вариант житухи. Впрочем, последнюю надежду приверженица народной мудрости, то есть в данном случае векового цинизма приспособленчества, не теряла никогда и утешала себя нытьем: «Жаль, что меня уже не будет на свете, когда эта девица плохо кончит».

Поначалу Ася Киру Петровну лишь насторожила. Домашние дела она вершила весело и быстро. Самозабвенно любила наводить чистоту, причем обязательно при этом что-то меняла: шторы лентами подвязывала, безделушки переставляла и так далее. По мнению старухи, это было явным отклонением от женской нормы. Где это видано, чтобы крест тащили хохоча и напевая? Готовила Ася по кулинарной книге, постоянно увязая в импровизациях. Кира Петровна, верхом сложности считавшая блинчики с начинкой, не могла уразуметь, зачем расходовать время, силы и лишние деньги на такую ерунду, как пища. Ей, наголодавшейся в детстве, юности, молодости и зрелости, забота о вкусе еды представлялась излишней. Подать бы на стол горячее и вовремя. Правда, уплетала она Асину стряпню за обе свои худые обвислые щеки. Только просить добавки считала ниже человеческого достоинства. Но это еще не все. Ася сервировала стол к каждой трапезе. Кира Петровна уговаривала ее беречь хорошую посуду, высмеивала ножи и бокалы для сока, но только зря напрягала терявшие эластичность голосовые связки.

– Кто вас, горожан, разберет, – плаксиво сказала она однажды.

– Тетушка, вы в городе больше полувека. Неужели до сих пор не привыкли? – изумилась Ася.

– Нет, – разоткровенничалась Кира Петровна. – Я думаю, родился деревенским, и помрешь таким, как ни выпендривайся. А городской и в деревне до смерти чужак.

– Понимаю, – рьяно кивнула начитанная Ася.

– Да что ты можешь понимать про деревню! – рассердилась Кира Петровна, которая Асину понятливость и ненавидела больше всего.

Книги она признавала источником абстрактных знаний, которые требовали истолкований и комментариев поживших гуру. И ненавидела разномастные томики за то, что занимали место в квартире и собирали пыль. Мысли старухи были просты, но сам процесс их возникновения Кира Петровна считала чуть ли не трудом. А то и подвигом. Ася же пользовалась плодами ее трудов с бесстыдной легкостью. Нет, Кира Петровна предпочла бы для Саши молодуху потупее, потяжелее задом, которой надо долго вдалбливать очевидное, тормозя на поворотах неожиданных деталей и закрепляя пройденное многократным повторением. Но Асе мелочи не были нужны. После первой фразы Киры Петровны ей бы только начинать расспрашивать, проникаться, а она, ветреная, уже все поняла. Кира Петровна раздраженно утверждала, что с Асей невозможно разговаривать. Насколько интересны Асе ее беседы, Кира Петровна не задумывалась.

Но надо признаться, жить при реактивной Асе ей стало гораздо спокойнее. Понежившись в безделье, она даже соизволила испугаться, что может опостылеть молодым за ненадобностью, и положила себе за правило мыть посуду. С рождением Даши Кира Петровна вновь обрела хозяйские замашки. Она была добросовестной няней – Асе не пришлось прерывать учебу. Но уж в ворчанье и раздаче приказов Кира Петровна измученную душеньку отвела.

– Все набиваете себе цену? – спросила как-то Ася. – Поверьте, мы и сами очень, очень благодарны вам за помощь.

– Молодежь на благодарность не способна, – плеснула мертвой водицы в неуклюжий, но живой порыв Кира Петровна.

Плеснула и, естественно, потушила. А ведь думала, что керосином балуется.

Как бы там ни было, но домашняя тиранка признавала, что Ася ее не обижает, с хозяйством справляется играючи, что мать она не ленивая, хоть и балует дочку до старухиного ужаса, и с мужем ладит умело, то есть перекуковывает дневную кукушку тетку без натуги. И вообще, если войны, голода и разрухи нет, если Саша зарабатывает много, значит, Ася благоденствует. И без вины виноватая завистница проклинала давний тяжкий год своего рождения и уговаривала саму себя «радоваться обеспеченности хоть на старости лет». Однако не получалось. «Надо научить Аську жить с людьми и больше о ней не беспокоиться», – шептала Кира Петровна, глядя в окно в своей комнате.

Все было так несложно, так проверено собственной морщинистой шкурой и подтверждено примерами страданий отступников от норм порядка, что отказ Аси следовать бесплатным советам оскорбил Киру Петровну до первой в ее жизни истерики. И ладно бы эта идиотка не желала слушать: Кира Петровна дозуделась бы, достучалась, докричалась, добилась внимания. Ладно бы эта перспективная неудачница спорила: Кире Петровне только интереснее стало бы ее усмирять. Но она молча поступала наперекор. Словно задалась целью убедить Киру Петровну в неправоте, уличить во лжи, да просто растоптать высокими каблуками годы кроткого терпения в пыль бестолковых секунд и пустить по ветру новшеств. А Кира Петровна наверняка знала, что человеческая природа неизменна, что скорее кровные братья и сестры впадут в лютую вражду, чем посторонние люди вознесутся к родству. Поменьше знакомств, никаких дружб, ни звука откровений про себя и других, говорить и делать только то, что одобряется большинством, никому не доверять, включая мужа и ребенка, никогда ни на что не жаловаться, не показываться гостям в домашней одежде, не пускать в дом и ближайших родственников, если не прибрано, не присоединяться ни к одной из враждующих сторон, ибо сегодняшний победитель может проиграть завтра, не хвастаться успехами, но и неудачи скрывать… Любой здравомыслящий человек коленопреклоненно благодарил бы Киру Петровну за такую науку. Ведь чужие норовят надоумить, как пропасть окончательно, да еще и смеются над пропащим по их милости. Кира Петровна хотела помочь Асе выжить в жестоком мире. Но что вытворяла эта сумасшедшая!

Если она не была знакома с половиной города, значит, ухитрялась водиться с тремя четвертями его жителей. Если она не разболтала о себе все своим так называемым друзьям, значит, присовокупила и то, чего не было, но, логически рассуждая, могло с дурой случиться. Если она не лезла защищать справедливость в какую-нибудь свару, значит, ее туда уже не пустили ни обиженные, ни обидчики. Люди приходили к ней постоянно, сама она всегда к кому-нибудь спешила и была темой сплетен для каждой пары собеседников, которым надоело хаять погоду. Естественно, ее часто обманывали и предавали. А что с ней еще делать? Она с кем-то воевала, с кем-то мирилась, в стадии выяснения отношений у нее бывало по пять контактов в день. Любой псих мог позвонить ей в час ночи, чтобы сообщить то, о чем сам забудет утром. Всякая шизофреничка храбро заходила в пять утра на чашечку кофе. Да и сама Ася, затосковав в полночь, не раздумывая, отправлялась к соседке потрепаться.

Случалось, Кира Петровна торжествовала, застав ее рыдающим эпицентром очередного скандала, выслушивала бред о вероломстве близкой души и предвкушала скорое гипсование сломанной натуры. Но стоило пригвоздить мокроносую Асю: «Я тебя предупреждала» – и пуститься в воспоминания о распавшейся в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году при подобных обстоятельствах компании, как та начинала брыкаться, объявляя случившееся полезной гимнастикой ума. Она смела употреблять слова «внутренний массаж посредством чередования горя и радости»!

Кира Петровна отказалась оставаться с Дашей, когда Ася отправлялась бесцельно мотаться по улицам. Ася стала брать дочь с собой. Кира Петровна пригрозила пожаловаться Саше. Ася, которая обычно старалась не утомлять мужа эксцентрикой и клоунадой, немедленно отчиталась перед ним в своих последних выходках. О, она умерла бы без того, от чего умерла бы Кира Петровна. Старуха гордилась тем, что ей нечего стыдиться. Ася будто испытывала потребность в стыде, просьбах о прощении, детальном разборе собственного душевного состояния, предшествовавшего какой-нибудь обидной для окружающих проделке. Кира Петровна радовалась, что никогда не была брошена и оклеветана. Ася без отчаяния по этому поводу чахла. Кира Петровна благословляла себя за то, что ни разу не сняла со своей «правды о людях» густой вуали. Ася же оголяла это интимнейшее место характера без колебаний. И разве ее за это любили? Нет, потешались все кому не лень. Ну, если уродилась треплом, так хоть болтай стандартно. Любое печатное слово Ася воспринимала как личный разговор с собой и пересказывала его другим в соответствующих выражениях. А огорошенные собеседники терялись – врет или действительно водит дружбу со знаменитостями.

Но и эта путаница не была Асиным пределом. Умница Иванов или подлец Петров, на которых она ссылалась в споре, мог оказаться фермером с Орловщины, инженером из Воронежа или героем романа полузабытого писателя. Просто Асенька изволила читать, смотреть телевизор, плутать в Интернете и опять же воображать, что познакомилась и побеседовала со всеми упомянутыми и возникшими на экране и мониторе. С иностранными именами и фамилиями творилось что-то невообразимое. Создавалось впечатление, будто Ася объехала полмира, на множестве наречий общаясь с тьмой народа, интересуясь всем подряд. И, получая рецепт торта, «верного» средства от моли или обезболивающего компресса, обязательно нужно было быть готовым к ссылке на какого-нибудь Федю или Фреда, поделившегося с Асей опытом.

– Не путай нас фамилиями, говори от себя, как все. Почерпнула информацию – она твоя, – просили Асю.

– Мне есть о чем сообщить вам от первого лица, – уверяла она в ответ. – А что не мною придумано, то не мое. Вам понравилось бы, припиши я себе ваши слова, особенно остроумные?

Ясно, что для Киры Петровны общение с Асей было пыткой. Недоверчивая, признающая авторитеты современников мастеровых, преуспевших в серьезных делах, к коим искусство не относилось, старуха воспринимала Асины ссылки на беззастенчиво отлынивающих от настоящего труда актеров, литераторов, художников и прочей творческой шушеры, а также на давно умерших и, следовательно, ничего не смыслящих в современных обстоятельствах «человечков» как издевательство. К покойным Кира Петровна вообще относилась странно: смерть она считала разновидностью отвратительного антиобщественного поступка, этаким дезертирством, и совершивших его людей переставала уважать сразу по прочтении некролога.

– По-вашему, и Христос устарел? – кипятилась Ася.

– Да апостолы в толк не могли взять, что Он говорил им в уши, а ты будто умнее их, – парировала Кира Петровна. – Одно знаю: сволочами люди были до Него, сволочами остались на веки вечные. Все под себя гребут.

– То есть большинство выбрасывает руки вперед и гонит воду к себе, меньшинство разводит ее в стороны от себя, но и те и другие плывут, – задумчиво итожила Ася.

– Ну при чем тут плавание? – вопила Кира Петровна. – Ты по-человечески можешь разговаривать?

– В смысле, чисто конкретно? – смеялась Ася.

Старухе было не до смеха. Конечно, они ссорились.

Саша, который рано уходил из дома, поздно возвращался и был заботливо избавлен в выходные от нашествий и набегов гостей непоколебимым Асиным табу, мало знал о развлечениях жены. Только потрясающая непоседливость, отменное здоровье, сосредоточенная быстрота размышлений и действий да еще использование всех видов связи на полную катушку позволяли Асе справляться с хозяйством, растить дочь, работать на полставки и выживать в лавине общения. Но иногда случались накладки. К примеру, муж возвращался из командировки на пару часов раньше. И тогда, сидя в гостиной с певцом, бухгалтером, токарем и учителем, Саша недоуменно вслушивался в обсуждение закономерностей смены человеческих настроений и, презрев дикость темы, вынужден был отметить эрудированность собравшихся. Ему даже неловко становилось, когда токарь цитировал греческих философов. Ну, духи бесплотные, исключившие себя из суеты, отказавшиеся участвовать в карьерной гонке, собрались за его, то есть Киры Петровны, столом. Саша перебарывал в себе зудящее ощущение неполноценности мысленными клятвами выкроить время для книг не только по специальности. Он с опаской смотрел на резвившуюся в беседе Асю и вспоминал чеховского доктора Дымова с симпатией и состраданием. Но неизбежно наступала пора облегчения мук, когда мужчины принимались выяснять, кто, кому, чем и когда может оказаться профессионально полезен, а женщины все чаще шептались про кого-то: «Он был законченным мерзавцем» – и начинали рассеянно улыбаться присутствующим.

– И давно ты хозяйничаешь в полусветском салоне? – полюбопытствовал Саша, проглотив гораздо более точное определение Асиной разношерстной компании.

– Какой там полусвет, – улыбнулась Ася. – Мир, Сашенька, понимаешь, мир! Во всем многообразии! Я отдаю себе отчет в том, что половина из них – проходимцы. Я только ничего не могу с собой поделать. Увлекательно же сравнивать их трезвые рассуждения с хмельными, наблюдать, что они открыто разглядывают, что втихаря, как реагируют друг на друга. Наверное, я скоро насмотрюсь и наслушаюсь, потерпи. Пора исканий.

– Желаю найти что-нибудь полезное, – усмехнулся Саша.

А Кира Петровна, не вынеся этой бредятины, крикнула из кухни:

– Прекрати их угощать, Ася! И завтра же некому будет здесь умничать.

– Грубо, но похоже на правду, – очень тихо сказал Саша.

Мог бы и громче. Но вспомнил, что подрядил токаря выточить кое-какие детали для экспериментальной установки своего приятеля-инженера, договорился с певцом о частных уроках дочке сослуживицы, продиктовал учителю телефон друга, от сына которого сбежал очередной репетитор, и получил у бухгалтера толковую консультацию по налогам.

* * *

Другое столкновение с Асиным образом жизни стало для Саши еще более обескураживающим. Молодая и, надо отдать природе должное, красивая девушка по имени Дина месяц жила с ними на даче. Ася объяснила, что эта милашка – бездомная выпускница композиторского факультета консерватории, что они знакомы уже года три, что у нее спилась кошка и что она талантлива. Саша счел рекомендацию достаточной, признал, что с Асей не соскучишься, только о кошачьем недуге попросил рассказать поподробнее. Оказалось, что Дина подобрала полосатую помоечницу, пожелавшую впоследствии откликаться только на зов «Кисуня», лютой зимой. Все остальные куда-то попрятались, а эта сидела ночью возле мусорного бака и, по уверениям Дины, стучала зубами и дрожала. Девушка приволокла невезучую кошку в общежитие, где сама нелегально проживала на полу у батареи. Тогда по приказу ректора троечники лишались койки и стипендии одновременно, а Дина лишь слегка удовлетворила своим ответом на экзамене преподавателя истории. На кусок хлеба она зарабатывала сбором по скверам, мытьем и сдачей пустых бутылок. Между сбором и мытьем неизбежно проходило некоторое время, за которое Кисуня успевала нализаться остатков спиртного, привычно и ловко опрокинув лапой сосуд и жадно припав к горлышку. Потом она пять минут носилась по комнате и орала, три – царапалась, одну – кусалась и наконец засыпала на сутки сном праведницы. Лишь в течку она отказывалась от пагубной привычки, вероятно не одобряемой котами. Развеселившийся Саша согласился приютить и кошку, заявив, что поощрять ее порок не намерен.

Через неделю Кисуня исчезла с дачи и уже после отъезда Дины была обнаружена у соседа – горчайшего пьяницы. Тот в вычурных матерных выражениях отказался расстаться с хвостатой собутыльницей и единственной подругой по своей одинокой жизни.

– Ты чё, Сань, куда я без нее? Знаешь, как красное лакает! – мотивировал он свое категорическое решение.

Поскольку хозяйка уехала, Саша оставил кошку у соседа, призвав не губить ее печень.

– Меня бы кто пожалел, – взгрустнул алкоголик и поклялся водки в блюдце не наливать, только вина или пива. – Я все понимаю, баба же она, – сказал он.

Дина была хороша уже тем, что не говорила о музыке. Она поддерживала любой разговор, но не заводила своих. Она умела никого собой не тяготить, одухотворенно возилась с Дашей, много бродила одна и запоем читала на чердаке старые издания русских классиков серии «Школьная библиотека». Асю она обожала. Каждое утро Дина меняла букет в спальне хозяев, ходила на цыпочках и объяснялась жестами, когда Ася спала, на прогулках отгоняла от нее собак палкой и комаров веткой. Саша усмехался и терпел, пока однажды на рассвете не застал ее за чисткой Асиных туфель.

– Мадемуазель Дина принадлежит не только к профессиональным, но и к сексуальным меньшинствам? – осведомился он у жены.

– Вряд ли, – не удивилась вопросу Ася. – Я знаю нескольких ее любовников.

– Бисексуалка? Фетишистка? Занимается твоей обувью. А к тебе пристает?

– Конечно же нет, – рассмеялась Ася.

– Тогда оказываемые тебе знаки внимания – это своеобразная плата за кров и стол? – уточнил Саша.

– Ах, вот ты о чем, – перестала морщить высокий лоб Ася. – Дина умеет благодарить словами.

Дальнейшие Асины объяснения муж принял, но не понял, почему духовная близость, христианская любовь и неизбывная детскость должны выражаться таким экстравагантно-услужливым образом.

– Ну, может младшая сестра избавить старшую от каких-то хлопот? – билась с ним Ася. – Дина прекрасно знает, что я в состоянии привести в порядок свои туфли и нарвать ромашек. Она хочет порадовать, приятно удивить. Ей и в голову не приходит играть роль горничной. Да и мне она в этом качестве не видится. Она выражает любовь как умеет. Я забочусь о ней, она – обо мне. Человек делом демонстрирует доброе отношение. Запрещать ей пошло. Ты вслушайся: «Дина, прекрати менять букеты, а то люди думают, будто ты лесбиянка». По-моему, этим людям нужно заняться собой, а не ею.

– Тем не менее со стороны все выглядит… м-м-м… тревожно, – гнул свое упрямый Саша.

– Мы с ней на это все взираем изнутри, – не сдалась Ася. – Если честно, я тоже предпочла бы не защиту от дворняг, а нотную рукопись с посвящением мне, расчудесной. Но, увы, тяну только на то, что получаю.

– Жена, жена, с тобой даже банальной семейной разборкой не потешишься, – упрекнул Саша и отправился купаться.

Постепенно Дину стало покидать умиротворение первых двадцати дней загородной жизни. Она мрачнела, делалась все раздражительнее и грубее. Она перестала ежедневно мыть роскошные светлые волосы, Саше казалось, будто и расчесывать их тоже. Курила много.

– Грусть-тоска ее съедает, – отметил наконец вслух хозяин дачи.

– Да, похоже, долго она у нас не продержится, – согласилась Ася. – Наверное, по роялю соскучилась.

Вечером Дина плакала на крыльце, жаловалась на непонимание и одиночество.

– Скоро ты станешь знаменитой, – отвечала ей Ася, – вокруг тебя будет увиваться множество людей, из которых друзей наберется – замечательно, если двое-трое. Тогда и благословишь сегодняшнюю депрессию. Она по большому счету – покой перед рывком вперед и вверх.

Дина моментально преобразилась.

– Думаешь, у меня получится? – нетерпеливо спросила она.

– Тебе все удастся, – ласково подтвердила Ася.

Дина чмокнула ее в щеку и убежала греть воду для волос.

Даже Сашу, слышавшего разговор, убедил тон жены. Таким не сказки сказывают, а отчитываются о проделанной работе.

– Действительно способная девочка? – поинтересовался он.

– Представления не имею, я мало смыслю в музыке. Но я была у нее в общежитии, видела, что она злит консерваторских отличниц, слышала, как они упрекали ее в неумении сочинять на заданную тему и нежелании ладить с преподавателями. Еще критиковали за амбициозность, – спокойно поведала Ася. – По-моему, это признаки таланта. Бог знает, что из нее получится, хотя иногда я подозреваю, что творческий человек и для Творца – сюрприз.

– А по-моему, это признаки дурного воспитания и нежелания подчиняться дисциплине, – не согласился с женой Саша. – Встречаются и таланты с такими характерами, и бездарности.

Ася улыбнулась и пожала хрупкими плечами.

Веселости Дины хватило ненадолго. И однажды утром Саша обнаружил на кухонном столе записку, адресованную Асе. Удержаться он не смог – прочитал. В конце концов, потратил на близкое соседство со взбалмошной девицей почти весь свой отпуск. Дина нервным почерком сообщала, что влюбилась в Сашу с первого взгляда, клялась, что не выдала себя ни единым вздохом, умоляла о прощении этого святотатства по отношению к Асе, благодарила за лучший в ее скитальческой жизни отдых и просила не поминать лихом.

Тихо подошедшая босая Ася ознакомилась с эпистолой сбежавшей гостьи через плечо мужа. Он резко обернулся и принялся смущенно оправдываться. Но жена нежно тронула губами его горячую загорелую ключицу:

– Милый, не терзайся, она постоянно влюблена в недоступное, чужое. Не верит, не в состоянии поверить, будто существует хоть что-нибудь, предназначенное специально для нее. Ты считаешь пределом мечтаний девушки, два года спавшей на общежитском полу, дачу, летнее безделье и землянику со сливками вволю. А внутри Дины – двигатель, работающий от непонятости, неразделенности, от всего, что начинается с «не». Ей предложили заправиться здоровьем и счастьем, а она залила полный бак печали и теперь сможет еще какое-то время двигаться к своей цели.

В тот свежий июльский час Саша отчетливо понял, что Ася сама себе враг. Назови она Дину неблагодарной тварью, мелкой пакостницей – и он никогда не догадался бы, насколько был увлечен девушкой.

Через полгода от Дины пришло короткое письмо, в котором она расхваливала свою работу «в экспериментальном московском театре» и описывала себя, окрыленную, обновленную, любящую одного знаменитого мужчину и любимую другим, еще более знаменитым. Письмо заканчивалось бодрым сообщением, что ночует она пока в гримерной на сдвинутых стульях. Саша насупился, Ася расхохоталась.

После истории с Диной количество Асиных контактов с людьми заметно уменьшилось, да и качество их изменилось. Приближалась знаменитая зимняя гроза. Уже и предвестники ее появились. Но кто же тогда мог догадаться, что это – предвестники? Теперь Асю окружали типы, ничегошеньки собой не представлявшие, но упорно что-то творившие. Ни одной сколько-нибудь известной фамилии Саша не услышал и счел своим долгом предостеречь жену от бездарей и неудачников. «Это – заразное», – брезгливо сказал он. Ася кивнула и признала, что мэтров никогда в глаза не видела, но хочет выяснить на доступном материале…

– Что?! – сердито спросил муж.

Она непривычно для него задумалась перед ответом. Он даже подсказал, не обратив внимания на тронувшую ее рот и брови гримасу изумления этой торопливостью:

– Причины успеха или неуспеха выясняешь? В дешевую подделку под творческую лабораторию проникаешь? Оригинальничаешь и стараешься отличаться интересами от подруг?

На большее Сашиного воображения не хватило, и он посоветовал жене присмотреться к собственному мужу, не просто одаренному, но уже признанному архитектору, которого перестали будоражить новизной ощущений выставочные дипломы, даже международные.

– Мне надо понять, почему обычные люди не слишком жалуют людей творческих. Почему их считают ненормальными? Почему за пребывание до пенсии в нищей, скажем, инженерной должности общество готово человека жалеть, а, к примеру, малоизвестного артиста презирать?

– Кто вбил тебе в голову такую чушь? Почему ты ни слова не сказала о таланте? – закашлялся Саша. – И зачем, зачем тебе это?

– Не знаю, – призналась Ася, но растерянности в ее голосе не прозвучало.

Кажется, именно после этого разговора странненькая Сашина жена отправилась к приятельнице, адвокату Лике. И встретила там Виолетту. Та представилась живописцем. Ася недавно до полусмерти оскорбила тем же словом определившего себя мужчину, назвав его художником. Поэтому только кивнула, хотя Виолетта явно ждала подобного оскорбления и была настроена ответить на него. Не дождавшись, она взяла себя в руки и обрадовалась новой слушательнице сво его повествования, потому что неудобно было в сотый раз повторять его Лике, а повторить нестерпимо хотелось. По мученическому взгляду приятельницы Ася поняла, что рассказ неудержимо обрастает подробностями, картина пишется на глазах и скоро от натуры в ней останется лишь импульс к вдохновению Виолетты. Поэтому она самоотверженно отпустила хозяйку в кухню и приготовилась отделять зерна от плевел.

Виолетте не было и тридцати, но крайняя худоба, тусклая кожа и вызывающая неухоженность старили ее лет на десять. Зато говорила измученная женщина складно и темными глазами блестела страстно. Год назад в круизе по Волге она познакомилась с пожилой американкой. Старушке нравилось смотреть, как русское дарование этюдничает на палубе, и более тонкого ценителя ее творчества судьба Виолетте еще не подсовывала. Тогда же американка заказала ей картину – ночная набережная, строй фонарей… «Свет всех падает конусами вниз, а одного, среднего, почему-то бьет вверх, в черное небо. И тонкая полосочка заката прощается с дальней кромкой воды», – экс татически прошептала Виолетта. Иностранка взвизгнула от восторга. А Виолетту идея вогнала в транс зыбких видений, и выбралась она из него лишь на родном, надежно заасфальтированном берегу.

Виолетта победно понеслась в Союз художников, где каждого встречного одарила своей радостью и предупредила, что как только на ее имя из Америки, из частной галереи, поступит длинный такой конверт, да будет немедленно ей сообщено, а она пока отправляется неусыпно творить заказанный шедевр. Полотно уже давно сиротствовало в ее тесной квартиренке, потому что в компанию других невостребованностей, в угол за дверью, она его не пускала. А от разбирающейся в настоящей живописи дамы не было ни слуху ни духу. Виолетте сопереживали в официальных кабинетах, дескать, такую славную талантливую девочку обидела дряхлая иноземная грымза, и щедро поили чаем. А ей стыдно было говорить о том, что она отказалась оформлять витрины для двух магазинов, истощила свои небольшие запасы, принялась снова искать халтуру, да ведь на это, бывает, уходит не один месяц. Потом, возможно, заказы прискачут табуном. Особенно если жгучая нужда в них отпадет. Но пока ей отчаянно не везло с работой за деньги. Опять в Виолетте завозились сухие, шершавые, холодные ощущения собственной бездарности и обреченности. Она перестала спать, лишилась аппетита, впрочем, есть ей и так было нечего. Со скомканной бедами душой и прибежала она недавно в Союз. Там какая-то добродетельная секретарша поведала ей, что американка не только отозвалась, но уже подтвердила получение картины одного из пастырей поредевшего стада художников.

– Но откуда он узнал, что ей нужно? – изумилась Виолетта.

– Вы сами всем об этом рассказали, – напомнила женщина.

– А я теперь как?

– Не знаю, как вы, а я вам ничего такого не сообщала, учтите.

– Вы меня не разыгрываете?!

Виолетта недвусмысленно молила, чтобы ее обманули, и обещала прощение. Ибо легче было вынести забывчивость американки, чем вероломство седовласого красавца, угостившего ее на прошлой неделе пустырником и ласково погладившего руку со словами: «Гениальные пальчики». Да, эти пальчики добыли ему доллары и создали повод для самодовольства.

– Клянусь. Какой розыгрыш! Я смотреть не могу, как они над вами месяцами измываются, – тихо произнесла секретарша. И, шумновато сглотнув, добавила: – Извините.

Неделю Виолетта не позволяла своим слезным железам отдыхать. Потом одноклассник порекомендовал ей Лику. Та выслушала клиентку в рабочем кабинете и для дальнейших переговоров пригласила к себе домой. Они уже уточнили последние мелочи, и Виолетта почти успокоилась…

В это время Лика позвала женщин к столу из смежной комнаты. Виолетта поспешила отказаться от обеда. Но хозяйка крикнула:

– Мы с Варюшей уже уселись!

Ася, представления не имея, кто такая Варюша и откуда она взялась, увидела за столом рядом с Ликой бледную невзрачную девочку лет шести.

– Моя дочь, – представила малышку Виолетта. – Мы с ней живем вдвоем.

Ася полагала, что эта сумасшедшая, обеспечивающая собственной доверчивостью вечный празд ник мирского зла, отвечает в жизни только за себя. Но, имея ребенка, не бороться со скверной, быть жертвой мошенника? Немыслимо. Она врезалась в лицо живописца в юбке, которая была вообще-то мятыми старенькими брюками, яростно-неуправляемым взглядом.

– Живем вдвоем душа в душу, – улыбнулась Виолетта, по-своему расценив гримасы Аси.

И, словно маленькое ручное зеркальце, повторила материнскую улыбку дочка. «Диккенсовщина какая-то, – подумала Ася. – Голод, любовь, творчество и душа, черт побери, душа, так полноценно и полноправно участвующая в описании героев, будто она рука, нога или голова».

Щи съели молча. Лика принесла жаркое.

– Картошка с мясом?! – воскликнула Виолетта и решительно встала. Следом за ней неуверенно поднялась со стула Варюша. – Мы не можем вас объедать, это слишком дорого.

У Аси затряслись руки.

– Ладно, девочки, садитесь, – успокоила их Лика. – На сладкое будет пирог с повидлом, шоколадные конфеты, а потом взрослые дамы выпьют коньяку. И все в счет моего будущего гонорара, чтобы вам легче жевалось и глоталось.

Виолетта посмотрела на дочь, согласно кивнула и вновь уселась. Варюша повторила ее движения. «Мать безумна», – решила Ася.

– Она абсолютно нормальна, только очень издергана, – возразила ее приятельница, когда они остались вдвоем. – Понимаешь, это норма – верить людям.

– Что же с ней произошло на самом деле? – с сомнением в голосе спросила Ася.

– Кинули самым обычным образом.

– Ну да, и верить нормально, и кидать обычно. Только я не понимаю: американка заказала конкретную картину конкретному художнику. Ей присылают другую, пусть и на ту же тему. Разве это не требует объяснений?

– Не волнуйся, твоей американке все объяснили в изысканных выражениях. Например, уверили, что Виолетта отказалась выполнять заказ, ушла в запой, переехала на Таймыр или умерла. Потом, имей в виду, даме должна была понравиться и предложенная картина, иначе платить она не стала бы. Кто знает, может, тип из Союза написал лучше, чем удалось бы Виолетте.

– Господи, пусть и лучше. Но ведь это был ее единственный, скорее всего, шанс, чудо, которое раз в жизни материализуется из бреда, из мечты, из снов.

– А она таким шансом поделилась с ближними, – уныло сказала Лика. – И ничего не поделаешь. Эта несчастная толком не запомнила даже фамилии американки. Адреса галереи не спросила, названия ее не записала. В Союзе будут отрицать причастность Виолетты к заказу.

– Так зачем ты-то ее обманываешь? Домой приглашаешь, рану бередишь?

– Я, Асенька, их с дочкой подкармливаю, чтобы не померли с голоду, пока мать не протрезвеет до рутины. Тем временем обязательно подвернется какая-нибудь витрина. И найдется любитель неправильно светящих фонарей. Подобью нувориша вложить деньги, небольшие кстати, в произведение искусства. Он не прогадает – картина действительно прелесть.

– А твой гонорар?

– Сдеру какую-нибудь ерунду. Иначе она, разжившись деньгами, чего доброго, явится платить за обеды по ресторанным ценам. Сама видела, насколько горда. И права в этом миллион раз. Обижают нас другие, а достоинство свое мы теряем сами. Будто без отобранного материального нам и собственное духовное становится без надобности.

– Ты уже ворчишь, – вздохнула Ася. – И ты богата, поэтому я могла бы посмеяться над твоим мудрствованием. Но твоей профессиональной обязанностью является посещение тюрем. Ты такого насмотрелась и наслушалась! Поэтому я торжественно пожму твою руку прямо тут, у входной двери.

– Ась, ты дала Виолетте домашний номер?

– Конечно.

– Жди, позвонит. Вы с ней чем-то похожи.

Приятельницы простились, и Ася целых десять минут недоумевала, хорошо быть похожей на Виолетту или плохо.

Домой она вернулась совсем больной – ей было жалко Варюшу. Реальность доказывала Асе превосходство мерзкого, проклятущего опыта Киры Петровны образом голодного оборвыша, рожденного не по своей воле одержимой бесом творчества, но неизвестно, отмеченной ли талантом матерью. А опыт этот утверждал: Варюша подрастет, оглядится вокруг, наслушается гадостей про свою семью от сытых и нарядных одноклассников, иззавидуется, поразрывается между любовью к Виолетте и тягой к своре ровесников и сделает выбор. Что ждет женщину и девочку, опасно живущих душа в душу, пока младшая не способна к анализу, через десять лет? И этот случай еще не крайность. Пусть избранных мало, но ведь звана же Виолетта. Окончила Суриковское, идей полна голова, американской галеристке понравилась. Но как ей продержаться до следующей удачи? Никакими словами не убедит она дочь в своем праве морить ее голодом. Вот успех, слава, деньги – да, тут слов не надо. И Кира Петровна об этом знает. А Ася знать не желает. Из-за этого и собачатся. Старуха боится, что рано или поздно жена племянника превратится в какую-нибудь Виолетту. Она часто повторяет: «И мы бы абортов не делали, рожали бы, да кормить детей нечем было… И мы бы любимое дело искали, да нищета гнала за куском хлеба себе и детям…» Но Варюшу и Асе жалко. Поделись она впечатлениями с Кирой Петровной, та обязательно ухмыльнется, закатит свои суровые водянистые глаза и приведет к общему знаменателю утонченную художницу и какую-нибудь хамку продавщицу. И ведь существует знаменатель – материнство. Страшно и то, что Кира Петровна не сделает вывода для одной судьбы, а давно его, универсальный, сделала: хватит бабе себя тешить, пусть устраивается работать в ресторан, в столовку, приворовывает, терпит, но ребенку прокорм обеспечит. Только сначала надо бросить эту дрянь – холсты и краски. То, что Виолетта по восемнадцать часов в сутки пашет скудно унавоженное деньгами оформительское поле, дабы набить холодильник консервами впрок и хоть немного побыть наедине со своими холстами и красками, будет объявлено дуростью. И уточнение последует: «Поэтому и надо сначала бросить…»

Ася поняла бы, говори так женщина, продравшаяся через тернии к власти или богатству.

Но Кира Петровна, накормившая, одевшая и воспитавшая сына по собственным канонам, потеряла его. Не случись в ее жизни мягкого Саши, она голодала бы, подобно Виолетте. В конце концов, художница была лет на сорок моложе! Так имеет ли старуха право осуждать? Ей, чтобы повернуть рок к лесу задом, к себе передом, надо было, видите ли, родиться мужчиной! А Виолетта свой пол не хулит. Кира Петровна утверждает, что все всегда делала правильно и хорошо, обвиняя в своей нынешней никчемности людей и мироустройство. Интересно, художница в убогой старости будет клясть давно к тому времени покойного обидчика из Союза? Или к тому времени их наберется сотня, как у Киры Петровны? Будет ненавидеть сам Союз художников? Годы, в которые удосужилась появиться на свет? И чем тогда она отличается от Сашиной тетки?

Ася поняла, что вот-вот заблудится в безответных вопросах. Стоит ли? Кира Петровна и Виолетта случайно повстречались в ее воображении, их нужно быстренько снова развести и из суеверного страха перед неприятными сюрпризами не вспоминать вместе. И вдруг последний вопрос робкой осенней бабочкой опустился на вянущее Асино настроение: «А что станет со мной?» Бабочка сложила крылышки, демонстрируя некрасивые темные их стороны, и замерла, вероятно надолго.

* * *

Но Виолетта, невольно столкнувшая Асю с твердыни покоя в топь беспокойства, сама же ее обратно и втащила. Она позвонила дня через три:

– Ася, мне хотелось бы вас увидеть. Приходите к моей подруге, если вы не против общения со мной. Нет-нет, это удобно. О, замечательно. Я почему-то знала, что вы не откажетесь.

Она продиктовала адрес шикарного дома в центре. Ася удивилась и быстро собралась. Кира Петровна, помнится, безропотно осталась с подросшей Дашей, и Асе было легко, если не весело. Несколько раз она с мужем забредала к его сослуживцу в невероятно просторную квартиру, помнила перечень весьма обеспеченных и высокопоставленных соседей и увлеченно гадала, с кем может дружить Виолетта. Ни в одном из трех подъездов нужного номера она не нашла. И, лишь попытав игравших во дворе детей, была направлена на узкие неудобные ступени, круто стремившиеся ниже уровня асфальта, к растрескавшейся бетонной площадке и облупленной двери, похоже бывшей дворницкой. Звонка не было. Ася постучала и, увидев на пороге Виолетту, перевела дух.

Как же отличалась эта нора от верхних хором. Чей-то великолепный паркетный пол возлежал на неровном потолке полуподвала – над ниточкой длинного мрачного коридора, двумя крохотными комнатушками и еще одной, казавшейся большой лишь по сравнению с первыми. И над кухонькой без окон, где единственный стол поместился между плитой и раковиной явно вымоленным у Бога чудом, а готовящий на этой плите человек обречен был стоять в коридоре. После такого парализующего контраста подруга Виолетты уже ничем не могла поразить Асю. Однако поразила.

Она была очень хрупкой. И светлой всем – кожей, волосами, глазами, одеждой. Ей исполнилось семьдесят пять лет. Ася взглянула на Виолетту уважительно и недоуменно: старенькую светлость можно было считать наставницей или объектом тимуровской помощи, но никак не подругой. Но, представляя хозяйку гостье, Виолетта снова подчеркнула:

– Марта Павловна, художник-график, мой чудесный друг.

Обилие слов мужского рода заставило Асю подумать о Кире Петровне и несколько принужденно заулыбаться. Она протянула Марте Павловне торт, шампанское и цветы. А та воскликнула:

– Не нужно, что вы, это так дорого!

Виолетта посмотрела на Асю укоризненно и расстроилась лицом, но гостье рядом с обеими женщинами вдруг стало так хорошо, как с родными в момент воспоминаний о детских шалостях, и вышвыривать принесенное в форточку, лишь бы они успокоились, она не собиралась.

– У меня сегодня день рождения, – вдохновенно соврала Ася. – Знакомых полон город, а отметить не с кем. Ваше приглашение вывело меня из депрессии.

Замолчав, лгунья ощутила какое-то гнусавое, ноющее недовольство собой: слишком предопределенной, мистической выглядела их сегодняшняя встреча в таком обосновании. Но мимические морщины на лбу художниц доверчиво разгладились, будто натруженные ладони сострадания прошлись по живой коже.

– Бывает, – сказала Марта Павловна самым обычным женским голосом, но Ася и его восприняла как мягкий и чистый. – Грустить вам не запретишь, а вот немного забыться мы поможем, являясь для вас чем-то новеньким и случайным.

– Я бы хотела каждый свой день рождения отмечать с новыми людьми, – воодушевленно подхватила Виолетта. – В этом что-то есть…

– Во всем, даже в компании старых приятелей что-то есть, – улыбнулась Марта Павловна. – Идите в комнату, располагайтесь, я тут похлопочу пару минут.

Они долго-долго разговаривали в тот вечер. Возникшая откуда-то к чаю Варюша уже давно спала в постели Марты Павловны, и остатки торта были припрятаны для нее в облезлый холодильник. Трижды ставили чайник. Хозяйка принесла масло, Виолетта достала из своей сумки батон. Они тонко смазали по кусочку, припорошили сверху чуточкой сахарного песка и привычно ели, запивая несладким чаем. Ася не смогла бы так питаться день за днем много лет подряд. А сохранившей идеальную фигуру Марте, видимо, приходилось. Ася не заснула бы на жестком пружинном диване, не усидела бы на расшатанных венских стульях. В трех комнатах всего-то и мебели скучало: диван, железная кровать, два стола – обеденный и письменный, четыре стула, два табурета и тяжелый, с помутневшим зеркалом платяной шкаф тысяча девятьсот тридцать девятого года выпуска. Не только штор, но и карнизов для них не было. Не было люстр и настольных ламп, ковров, паласов и дорожек. Телевизора не было. Пустота и чистота сожительствовали в этом доме с Мартой Павловной. Но картонные папки с работами от огромных, вызывающих у непосвященных оторопь до маленьких, школьных, подпирали стены, лежали на полу и на подоконниках. Множество книг и альбомов с репродукциями колоннами в половину человеческого роста стояли по углам. Ася видела такое впервые. У нее были молодые неустроенные приятели-художники, но в их пристанищах всегда находилось что-то необычное – огородное пугало в хозяйских обносках, свеча в два обхвата со сложной резьбой, занавески из линялых головных платков, даже покрывало из разномастного нижнего белья. Ася осторожно сказала об этом.

– Я уже давненько так не развлекаюсь, – понятливо закивала Марта Павловна. – А внучки мои грешат подобным образом вовсю. Да ведь к ним молодежь захаживает.

– Внучки? – автоматически озираясь, переспросила Ася, которая почему-то решила, что художница одинока и Виолетта с Варюшей – единственное утешение достойной старости. Гостью по-настоящему разобрало любопытство, и она попросила: – Марта Павловна, представьте, пожалуйста, свою автобиографию неуемной полуночнице.

Похоже, хозяйка не забыла, что обещала помочь гостье забыться. И принялась бесстрастно рассказывать, разрешив бесцеремонно прервать себя, когда надоест.

– Я выполняю вашу волю, Ася, развлекаю собственным былым, чтобы знали, к кому вас однажды занесла судьба в день рождения. Думы опускаю. И если нашим отношениям суждено продолжиться, мы больше не станем возвращаться к моему прошлому. Во-первых, у вас есть свое. Во-вторых, у нас с вами есть настоящее.

«А я испугалась, что вы будете потчевать меня сухарями памятных вам дат и событий постоянно», – чистосердечно ответствовала Ася, правда не вслух.

Марта Павловна родилась в большом уральском селе в семье учительницы и ветеринара. Дяди со стороны матери были священниками, со стороны отца – военными. После такого начала Ася взволновалась и какое-то время была не в состоянии слышать Марту Павловну. Ибо Кира Петровна родилась крестьянкой в соседнем селе всего на четыре месяца позже Марты Павловны. Не будь этого удивительного совпадения, Асе в голову не пришло бы сравнивать старух. Но, настроившись на сопоставление, она уже не могла расслабленно, пропуская половину мимо ушей, внимать хозяйке. Ту, кажется, удивило выражение отчаянной заинтересованности, возникшее вдруг на лице гостьи, но она не изменила тона. А Ася вовсю заработала головой. И, слыша, что мать Марты желала развивать в своих не очень сытых дочерях дарования, отмечала про себя, что мать Киры хотела только накормить своих девочек. И той и другой было трудно – город питала и одевала голодная, босая и голая деревня, хоть земледелием и скотоводством в ней занимайся, хоть учительствуй и ветеринарствуй. Но сестра Марты Павловны отлично играла на рояле и стала врачом – жизнь заставила. А сестра Киры Петровны была самой сообразительной из шестерых детей и осталась в деревне выхаживать телят – времени на учебу не хватило. Замужество Киры Петровны и распределение после окончания заочного педагогического техникума Марты Павловны почти одновременно привело их в чужой, переполненный непонятными деревенским девушкам комплексами город. Марта сразу поступила в художественное училище и принялась упоенно образовываться. Кира, не стесняясь своей «темноты», тоскуя по аду огородничества, устроилась принимать телеграммы на почту. Вообще-то она закончила восьмилетку, а в городе муж через друзей за бутылку выправил ей аттестат вечерней школы. Но она не видела смысла в учении. Война отняла молодых мужей у обеих. Кира ухитрилась выйти замуж вторично и родила мальчика. Марта Павловна осталась вдовой с сыном и связывать себя новым браком не захотела. А может, не смогла. Асе, когда речь шла о состоявшихся жизнях, причины итогов не казались важными. Как бы то ни было, поднимать ребенка Марте Павловне пришлось одной. Она с утра до ночи пропадала в реставрационной мастерской и была вынуждена отказаться от любимой живописи, требующей естественного освещения, и заняться графикой.

– Жалко, – посочувствовала Ася.

– До сих пор жалко, – не стала бодриться художница. – Но в те времена людям и не таким приходилось жертвовать. И знаете, никому не удалось надуть судьбу, снеся в ее ломбард что-то лишнее или ненужное. Нет, она платила хлебом только за последнее и самое ценное.

Марта Павловна осваивала самовыражение посредством графики под тусклой голой лампочкой. Мучилась, плакала, но потом привыкла. Она вновь одержимо училась и преуспела.

– Обидно-то как, – теряла в порыве сострадания остатки такта Ася, которая вовсе не была уверена, что преуспеянием здесь пахнет. Да, оно пахнет икрой, хорошими духами, натуральной кожей и так далее. Но не сообщать же общеизвестного старой нищей труженице – поздно.

– Ничего, – утешила ее Марта Павловна. – Я знала парня, приспособившегося писать при свете материнской лампадки. Он такую оригинальную манеру выработал! Сейчас знаменитый французский художник.

«Ой, а она в курсе, что такое преуспеть», – изумленно подумала Ася.

Сын Марты Павловны стал скульптором, женился, вырастил двух дочерей. Младшую приняли в художественное училище в тот год, когда старшую из него выпустили с красным дипломом. Марта Павловна не поленилась разыскать в одной из папок тощую газетку, которую собственноручно художественно оформляла первая внучка. И продемонстрировала Асе райских птиц на черном бархате – произведение второй – очень мило и доходно.

– Боюсь, они слишком растрачиваются на эти поделки и их продажу. Но девчонкам хочется есть и модно одеваться. И я молчу, – объяснила Марта Павловна.

Девочки жили с родителями в усадьбе-музее, где работала искусствоведом их мать, однако обе так часто ночевали у бабушки, что даже не просились перебраться к ней совсем. Или к здешнему простору еще не привыкли.

– К чему, простите? – усомнилась в остроте собственного слуха Ася.

– К простору, – терпеливо повторила Марта Павловна.

Оказалось, что ей всегда принадлежала лишь одна комната. В двух остальных жила некогда большая семья, которая на глазах соседки непреклонно уменьшалась из-за пристрастия к алкоголю. И если рассматривать алкоголизм как род медленного самоубийства, то они своего добились: год назад умер последний пропойца, как ни странно, самый старший. Квартира осталась за Мартой Павловной – сын хлопотал.

Творила она в мастерской, предоставленной еще в советские времена Союзом художников. Вела пару каких-то семинаров. Летом ездила на велосипеде. Зимой ходила на лыжах. Не так давно ей оперировали правый глаз – катаракта. Наклоняться после выписки из больницы врачи запретили, но она, неуемная в движении и самостоятельная, могла запросто забыться и свести на нет все их старания. Поэтому Марта Павловна соорудила себе шапочку с колокольчиком на лбу, предупреждающим звоном, что она увлеклась уборкой. Художница современно одевалась, удобно обувалась, завивала волосы и не молодилась за скудный счет губной помады и пудры.

Со временем, привыкнув к ней, Ася все-таки долго не могла оправиться от изумления. Она полагала, что беднее Киры Петровны старух не существует. Но Сашина тетка по сравнению с Мартой Павловной оказалась богачкой – ей было что приватизировать. И она, и муж когда-то получили по однокомнатной квартире и, сойдясь, обменяли их на трехкомнатную. Рухлядь, вроде той, что притворялась мебелью у художницы, выбросили еще году в семьдесят пятом. И купили стол, шкаф и стенку темной полировки, которые благодаря аккуратности Киры Петровны до сих пор казались вчера распакованными. У Сашиной тетушки ковры покрывали добротный линолеум в каждой комнате, а самый большой и яркий красовался на стене зала. У нее были телевизор и радиоприемник. Ася знала, что Кира Петровна никогда не съела вкусного, да и просто дарующего сытость куска, годами берегла одну юбку и наловчилась виртуозно латать блузки и белье. За свою жизнь в городе она износила всего две кроличьих шубы и четыре шали. Она ссорилась с мужем за всякую пропитую им копейку и часто бывала бита. Она действительно кошмарно жила. И твердила о своих тяготах и горестях ежедневно. Она пребывала в готовности превозносить героическое деяние покупки «лакированного шифоньера» в любое время дня и ночи. Фантастика, но то, что она выдержала коллективизацию, войну, дважды вдовство и уход сына, подвигом в ее представлении не являлось. В сущности, Кира Петровна занудой не была. Ей просто хотелось услышать в ответ: «Вы – образец для подражания». И безо всякой скромности согласиться. Иногда ее до слез обижала та легкость, с которой «обставлялись» Саша с Асей.

– Не копите ни на что. Значит, и беречь ничего не сумеете, – скрипела не признающая узды достатка старуха.

Поверить в то, что племянник зарабатывает достаточно для себя и семьи, она не могла.

Жестковатая внутренне Ася не пыталась баловать Киру Петровну дифирамбами. Вернее, несколько раз пробовала радовать неуступчивую бабку. Побыв сносной пять минут, та потом неделями придиралась к Асе, уча одному и тому же, приводя в тысячный раз одни и те же осточертевшие примеры. Будто, сказав доброе слово, признав заслуги смирения и терпения, жена племянника разрешила делать с собой что угодно. Ася уже наизусть знала ее историю, у нее зубы ощутимо ныли, когда Кира Петровна заговаривала.

– Давайте сменим тему, – просила Ася. – Ради всего святого, начнем хоть о соседях судачить. Мы с вами в первые полгода знакомства исчерпали воспоминания полностью. Обижайтесь не обижайтесь, но ведь несколько лет прошло, я не могу так больше.

– Не можешь? А о чем ты часами треплешься со своими бабами! – возмущалась Кира Петровна. – Уважить старушку, словечком перекинуться она не желает.

– Я не отказываюсь с вами общаться, – доказывала строптивице Ася. – Я только прошу разнообразить темы наших бесед. Жизнь, между прочим, продолжается. Неужели вы не заметили?

– Для тебя продолжается, – насупилась Кира Петровна. – А я, как на пенсию вышла и овдовела, так будто в колодце утопилась.

– Я не в состоянии вас спасти, – взбесилась Ася. – И перестаньте трясти перед моим носом оружием возраста, это нервирует. Ничего такого особенного с вами не произошло. Были молоды, зрелы, постарели. Да, в мерзкую эпоху. Но все ваши ровесники жили в ней. И со мной это случится, и с Сашей, и с Дашей. К сожалению, вы первая в очереди на избавление от мира. И чем себя подбадриваете? «Бывает, и молодые умирают, а старики живут». Ваши слова. Вы меня до помешательства доведете. Я по вашей милости истерически боюсь старости. Не смерти, а именно старости. Ну не виновата я в том, что родилась позже вас.

– Правильно, сейчас тебе только бы и жить припеваючи. А ты вместо этого…

И вновь из Киры Петровны лились нравоучения. Ее любимым занятием была арифметика. Она азартно подсчитывала пачки кофе и чая, изведенные на гнусную потребу наглых визитеров Аси, умножала на цены и дрожащим голосом сообщала, сколько одежды можно было купить на «сожранные бесстыдниками деньги». Причем винила не их, кто же откажется от халявы, но расточительную хозяйку. Она стонала от жалости к «заезженному Сашеньке».

– Не мешайте ему полноценно жить, он не умеет скопидомничать, – одергивала ее Ася. Затем грубо и прямо спрашивала: – Что вам купить?

– Мне ничего не нужно.

– И я могу поить людей чаем, у меня все есть.

– Ой, не все, ой, не все, – алчно шептала Кира Петровна.

В такие минуты Ася просто убегала от нее. Когда она примеряла обновы, тетка без стука входила в комнату и критиковала их за самобытность. Напоминала, что сама отродясь не отставала от барахолочной моды: «Что люди носили, то и у меня было, хоть год отголодаю, но куплю». Лицо у нее при этом было как у ребенка возле витрины с игрушками – плаксивое, завистливое и грустное. Асе жалко ее становилось до горловых спазмов. Она старалась поскорее сделать вредной старухе подарок, но угодить ей было трудно. Обычно вещи передавались Даше: «Вырастешь, наденешь». Ася сердилась. Кира Петровна тосковала.

– Она мечтает сменить меня на посту получательницы твоих денег, чтобы развернуться, – сказала однажды Ася мужу.

– Только не это! Она нас голодом уморит. Посадит на хлеб и воду, заплатит за квартиру, а остальное отложит на черный день, будто сегодняшний – белый. Я когда-то был на мели и попросил ее выписать пару газет. В долг, разумеется. Ты вообразить не в состоянии, как она орала! Помню, у ребят занял. А она потом эту прессу прочитывала от названия до адреса редакции, – засмеялся Саша.

Ася ничего смешного в Кире Петровне не находила, но признавала Сашино право защищаться от теткиной несносности по-своему. Предположить, что он не защищается, а просто смеется, ей не удалось.

Когда внучки Марты Павловны недовольно морщили носы от ее дознания: «Курили?» и предостережения: «Не вздумайте», Ася улыбалась. Когда старшая на замечание о неуместности темной юбки в тридцатиградусную жару огрызалась: «Не успела светлую погладить», Ася получала удовольствие. Она представляла себе этих своенравных одаренных девушек, отданных на воспитание Кире Петровне. Однажды Асина подруга плакалась своему парню, дескать, родители ее заедают. И получила дельный совет перебраться на неделю-другую к бабушке. Ей гарантировалось досрочное возвращение домой с потребностью покрепче стиснуть маму и папу в благодарных объятиях. Консультант после развода своих родителей был подкинут ими бабке на двадцать лет, он отвечал за данную рекомендацию обрывками нервов.

От разминочной строгости с внучками Марта Павловна быстро переходила к основным упражнениям. Она показывала только что приобретенный набор открыток «Пасхальные яйца», предлагала почитать одновременно Тютчева и какого-то современного поэта, хвалила и тактично критиковала оставленные ей на суд девочками работы, живописала всякие маленькие, часто забавные происшествия в мастерской и на улицах, читала выдержки из писем многочисленных своих друзей, отзывалась о выставках и иллюстрациях, описывала случайных встречных и новых знакомых, обсуждала фасон будущего сарафана младшей модницы, стрижку старшей и жалкие претензии городской зелени либо сугробов на великолепие. Она, в отличие от всегда все помнившей Киры Петровны, могла перезабыть и перепутать самое важное. Поэтому кое-что записывала в блокнот и не стеснялась им пользоваться.

Кира Петровна гуляла на скамейке возле подъезда, неустанно хвастаясь Сашиными успехами перед соседками. Марта Павловна могла и в недальнее село на электричке съездить, чтобы взглянуть на отреставрированную церковь. Причем велосипед складной с собой тащила, дабы махнуть дальше, если захочется. Кира Петровна города толком не знала; Марта Павловна исходила не только старинные его переулки, но и новые районы, которых Сашина тетка в глаза не видела. Кира Петровна ни разу не была в театре, не догадывалась о существовании консерватории, концертных и выставочных залов; Марта Павловна не могла выдержать без этого больше недели.

Кира Петровна добровольно заточила себя в четырех стенах. Если одинокая соседка приглашала ее почаевничать, отказ был суров и краток. «В подруги набивается, – презрительно бросала Кира Петровна недоумевавшей Асе. – Потом ко мне в гости запросится. А нужна она мне, старая сплетница?…» Какой-то восьмидесятилетний чудак, кстати, к Асиному потрясению, не единственный, предложил «Кирусе» руку и сердце вместе со своей жилплощадью. Но был заносчиво отшит. Тогда не привыкший сдаваться седой воин извлек из нежной души призыв к дружбе. «Выпить не на что? Носки постирать некому?» – прямо спросила Кира Петровна. Дед ретировался, бормоча: «Правильная женщина».

Даже юбилей своей почты Кира Петровна проигнорировала. «Нечего мне там делать, никому я не нужна». – «Так зовут же, благодарят за доблестную тридцатилетнюю службу», – совал ей в руки приглашение Саша. «Разоденьтесь и идите. Людей посмотрите, себя покажете», – подлизывалась Ася. «Людей я всех как облупленных знаю. А показывать свою старость не желаю. Не пойду», – отрезала Кира Петровна и сутки плакала в своей комнате.

Марта Павловна помимо отдельных людей водила дружбу с целыми их объединениями. Она откликалась на призывы библиотекарей и всяческих массовиков-затейников из общественных организаций, врачей больниц, в которых приходилось лежать, директоров домов отдыха, в которых доводилось отдыхать. Она рассказывала о живописи, художниках и шедеврах ветеранам и инвалидам, больным и отдыхающим, учащимся школ и изостудий. В этих самых домах отдыха пожилые люди ходили за ней толпами и, тыча пальцами в бумагу, по-детски радовались схожести рисунка и натуры. Марта Павловна умела их заставить не мешать, дожидаться ее в холле и потом играть в узнавание окрестностей с листа.

Зимой она собралась в подмосковный Дом творчества поработать. Даже Асе эта идея показалась экстравагантной.

– Да я и не хотела, – весело объяснила Марта Павловна. – Сын настоял. Во-первых, говорит, это наверняка последняя бесплатная путевка. Во-вторых, три холодных месяца без хозяйства.

Асе стало неловко. От ее физической помощи Марта Павловна неизменно отказывалась, искренне поблагодарив:

– Спасибо. Но я не хочу ни нарушать собою ваши планы, ни становиться их частью. Я сама справлюсь.

И справлялась. То, что никогда не произносилось вслух, но подразумевалось ее сыном, было таким простым и жестоким, таким естественным и непоправимым – матери надо подкормиться. Ася пыталась приносить Марте Павловне продукты, но та ни куска не взяла. А сама всегда старалась угостить: хоть чаю свежезаваренного, хоть сушку. И все конфеты, соки, фрукты, которые знакомые запихивали в больничные передачи, когда художница серьезно хворала, приносила домой и откладывала до прихода Варюши и подобно ей недокормленных детей.

Из Дома творчества Марта Павловна вернулась счастливой. Даже отчитывалась сумбурно, перескакивая с елок в снегу на богатую библиотеку, с теплой уютной комнаты на снегирей, что было на нее не похоже. Когда рассказ долетел до принимающей работы творцов комиссии, Ася недоверчиво уставилась на Марту Павловну и будто забыла отвести взгляд. Старуха описывала волнение точно таким же, каким помнила его Ася по горячим денечкам студенческих сессий. И похвалы передавала скороговоркой, как скромница отличница. Кира Петровна претендовала только на роль несносно-придирчивого экзаменатора, и Ася привыкла оправдывать это возрастом. А Марта Павловна не тяготилась участью вечно достойно экзаменующейся. Она поведала Асе о разносе знаменитостями молодых графиков, искренне удивляясь, что ее пронесло. И хохотала, повествуя, как напилась с горя непонятая мэтрами молодежь, как явилась к ней в два часа ночи с коллективным стоном: «Марта, скажите правду…»

– И чем кончилось? – вскинулась Ася.

– Ни у меня, ни у членов комиссии их правды нет. Она есть только у них самих. Предложила продолжать искать.

Все называли ее там по имени. И отметила день рождения бесхитростной Марты рукотворными подарками, посвященными ей стихами, песнями и танцами.

– Как мы повеселились вместе! – восклицала Марта Павловна.

Ася попыталась вообразить веселящуюся с юношами и девушками Киру Петровну и признала, что надо обладать буйнопомешанной фантазией для получения хоть скромного результата.

Марту Павловну смущало чужое, неожиданное внимание. Кира Петровна ожидала его всегда, часто требовала и считала заслуженной только хвалу. Асе так и не удалось убедить ее в том, что не стоит настраиваться на благодарность тех, кому ты не служила. Что личное выживание да же в тяжелейшие времена и прием телеграмм на почте за зарплату не есть подвиг в глазах тех, кто не выживал и не принимал. Что даже у уходящего из жизни под восторженные аплодисменты толпы не сложится ни выйти еще разок на поклон, ни тем более сыграть на бис. Хорошо, что последнее замечание Кира Петровна отнесла к презираемым ею наравне с тунеядцами артистам.

А то насупилась бы и привычно буркнула: «Не заносись. Еще неизвестно, кто из нас первой умрет – я или ты».

Сначала Ася осторожно поставила Киру Петровну и Марту Павловну в известность о существовании друг друга. Кира Петровна сразу объявила художницу «непристойной старухой». Марта Павловна расспрашивала о пенсионерке с почты заинтересованно. Ее доброе отношение к Асе распространялось заочно на всех ее родственников и друзей. Тогда Ася впервые задумалась о том, что и Кира Петровна, окрысившись на Марту, которую никогда не видела и судить о которой по нескольким общим фразам не могла, выразила таким образом свою неприязнь к жене племянника. Это было так ново, что даже не слишком обидело.

У двух землячек, ровесниц, разговорись они в поликлиническом коридоре, вероятно, был шанс понравиться друг другу. Во всяком случае, женщины не стали бы ссориться. Их противостояние было создано неуемной фантазией Аси. Догадываясь, что в реальности они склонны к рукопожатию, пусть и не слишком теплому, она, словно взбесившись, сталкивала их лбами. Нет, Ася не опускалась до сплетен и наговоров. Придуманный ею бой старух оставался внутри ее. Следовательно, победить или проиграть предстояло самой Асе.

Она посвящала Киру Петровну в прошлое и настоящее Марты Павловны с садистским упорством. Сашина тетка умела не слушать неуравновешенную Асю, но поначалу обманулась, решив, что та хочет поразвлечь ее байками о нелепой, позорящей старческое достоинство дуре рисовальщице. И в итоге, разумеется, воздать должное положительной, нормальной женщине, пустившей эту самую Асю под свою крышу. Когда Кира Петровна сообразила, на чьей стороне неблагодарная провокаторша, было уже поздно. Потому что к тому времени Марта Павловна стала привычным поводом разругаться с молодой предательницей, помучить ее и полюбоваться, как она выходит из себя, культурной и рассудительной. Да не выходит, а выскакивает безобразным гнусным чертиком, часто в слезах и соплях.

Кира Петровна сама не могла взять в толк, почему у нее возникала потребность завести Асю ключиком четырех слов: «А вот твоя Марта…» И завестись самой. Ася полагала, будто открывает Кире Петровне иной способ бытия – интересный, светлый, радостный. Она доказывала, что возможна старость без зависти и ненависти. Она предлагала наверстать хоть крохотную часть упущенного – пригласить в гости какую-нибудь пожилую даму, выбраться в театр, побродить в парке, впитывая душой красоту, а не кляня фортуну. Ведь позволяло здоровье! Ведь не на автобусе предстояло добираться – машина племянника и он сам в придачу готовы к услугам. Она сердилась на негодование и упрямство, с которым Сашина тетка отказывалась пробовать стареть по-другому.

Киру Петровну в жизни много обижали. Но того, что Ася, даже заклятые враги себе не позволяли. Она бесстыдно предпочла родственнице, единственной тете мужа, чужую бабку и расхваливала ее, не замечая растерянности и ужаса Киры Петровны. Бездуховная Кира Петровна водись с ее ребенком, тупая Кира Петровна слова не скажи – все раздражает, все не то. А она бежит к этой бездельнице Марте и духовно, и умно часами болтает. Естественно, Кира Петровна нашла способ избавления от такой боли. Те, кто считает себя правым всегда и во всем, находят способы. Не слишком уверенные в себе – только новые боли. Объявив Асю и Марту презренными идиотками, вспомнив поговорку про исправление горбатого могилой и освежившись взглядом на фотографию правильного Саши, Кира Петровна запретила себе расстраиваться из-за пустяков. Голод, много голода стерпела, войну перебедовала, людишкам – ябедам, доносчикам, предателям – не поддалась. А сейчас на пенсии не страшны ей ненормальные трепачки. Видела она, как мир таких пригоршнями жевал и выплевывал. Так Ася и Марта Павловна стали для нее ерундой: да пусть не двое, пусть сотня им подобных объединяется по своим дурацким, далеким от жизни интересам. Все равно до уровня мудрости Киры Петровны им не дотянуться. А в том, что столь экстравагантным образом все тянутся именно к ней, Сашина тетка была уверена. Заодно Кира Петровна отныне позволила себе забыть и про положительные качества Аси: энергичность, чистоплотность, умение пахать сутками. И надо сказать, испытала облегчение. Недоразумение, коим она считала наличие в Асе хоть чего-нибудь, достойного уважения нормальных людей, было исправлено.

Если бы Ася знала, что Кира Петровна воспринимает ее восхищение Мартой Павловной как ревизию с обвинением в крупной растрате собственной жизни, наверное, и тогда не прикусила бы язык. Не поняла. Не оправдала. Вот пока с художницей не познакомилась, адвокатствовала. А после – прокурорствовала. Кире Петровне за несколько лет проживания бок о бок почти удалось внушить ей, что все бедные, без связей, бросившие пять лет молодости на растерзание войне, таковы. Но появилась Марта Павловна и словно погрозила зарвавшейся Кире Петровне тонким пальцем: «Не все, сударыня, не все». Кроме того, с Мартой Павловной Асе было легко, а с Кирой Петровной тяжело. Она видела, что вскоре обе начнут стремительно дряхлеть, станут совершенно беспомощными. Но по отношению к Марте Павловне это казалось несправедливым, а по отношению к Кире Петровне – нормальным. Кира же Петровна стояла на своем: ее жизнь прожита не зря. Все, что от нее зависело, она исполнила нечеловеческими усилиями и терпением. Кира Петровна ни за что не согласилась бы поменяться местами со старой художницей, ибо место последней было в сумасшедшем доме. Она обороняла от Аси каждую еще недавно проклинаемую свою секунду, обосновывала необходимость и безошибочность любого своего поступка в тех, прошлых обстоятельствах. Она пересматривала прожитое, как пуховый платок летом. И с удовольствием отмечала, что он цел, молью не трачен и послужит еще зимой, если не ей, то другим. И не стыдно им голову покрыть, между прочим. Но неразумная Ася собиралась его выбросить и напялить драные обноски Марты Павловны, которые Кире Петровне почему-то всегда представлялись панамкой. Добро бы знаменитой была эта Марта, в роскоши купалась и почетными грамотами вытиралась!

Вцепившись друг в друга намертво, Ася с Кирой Петровной валились в ад. Обсудив с теткой цены и недельное меню, Ася бежала к Марте Павловне. Та упоминала общую знакомую:

– Милая девочка, вкус тонкий, а стиль никак не вырабатывается.

– Разве стиль и вкус не одно и то же? – млела Ася.

– Отнюдь. Вкус, Асенька, я определила бы как интуицию, деленную на опыт. А стиль – как опыт, деленный на интуицию…

Или Ася вдруг подобно Кире Петровне заявляла о чем-либо: «Я убеждена». Марта Павловна не перебивала. А потом мягко уточняла:

– Так убеждена или уверена, Асенька? Вы вслушайтесь: убеждена – беда, уверена – вера. Впрочем, я не филолог.

Ну не могла Ася объяснить Кире Петровне свою потребность беседовать не только о жратве и испражнениях, хотя в силу вариабельности и жратвы и испражнений тема эта была неисчерпаемой. Иногда она сопровождала теткины отчеты о цвете и консистенции утреннего стула вежливым торопливым бормотанием: «Что естественно, то не безобразно, Кира Петровна. Только помните, что я не врач». – «Но ты женщина», – возражала та. Ася вздрагивала. Как-то она осторожно завела разговор с Мартой Павловной о дневниках Дали, в частности о записях про все те же фекалии гения.

– Детка, в личных дневниках человек волен писать что ему угодно. А мы вольны обсуждать что нам угодно. Нам угодно говорить именно об этом? – безмятежно улыбнулась художница.

«Как женщины, мы просто обязаны», – еле слышно пробормотала Ася. Мысленно поклялась никогда больше не тратить и секунды на физиологию Киры Петровны, но оказалась клятвопреступницей. Что-то в ней нудило: «Тебе трудно выслушать пару фраз старухи, для которой сходить в туалет – смысл остатка жизни? Трудно, да. Тогда упивайся тем, что совершаешь подвиг».

Не получалось у нее и втолковать Кире Петровне разницу между бережным к чужой беззащитности Мартиным «Асенька» и расточительным теткиным «Эй, ты, Ася»… Билась, билась и заметила горько, что ее, обеспеченную, молодую, благополучную, подобрала однажды нищая, старая, малоизвестная художница Марта. Отогрела, приласкала, накормила.

– Это чем же? – взвилась Кира Петровна.

– Надеждой, тетушка. Надеждой на то, что жизнь не слишком отвратительная штука. А ведь если принять ваше толкование ее, то нужно удавиться без промедления.

– Господи, лишь бы язык почесать! – возмутилась Кира Петровна. – Хоть бы сделали вам, негодяйкам, двенадцатичасовой рабочий день. Да следили, чтобы вы своих холеных спин не разгибали. Да выходные отменили. Начитаются всякой хреновины и несут вздор. Бесполезные вы для людей, вот что.

Ася тогда и спорить не стала. Закрылась в своей спальне и вернулась думами к Марте. Кажется, уже во второе свое посещение стерильного пустого дома художницы Ася перечислила несколько десятков человек, с которыми общалась. Марта Павловна удивилась и попросила коротко каждого охарактеризовать. Ася сделала это и вдруг признала, что многовато получается, что в последнее время она от них устает. Мало того что лет за пять они разделились на группы по одинаковым интересам и манерам поведения, причем строго по признаку достатка. Так еще и оказалось, что их обиды, измены, радости и горести бесконечно повторяются. Будто в каждом развивается своя тенденция и нет никакой возможности сменить ее на другую. Они по-прежнему были необходимы Асе, но как-то иначе, не по шаблонам, изготовленным любопытством в ранней юности. Она запуталась, она пробовала освободиться хотя бы от самых назойливых, явно пытавшихся ее использовать. Все чаще ей мерещилась правота Киры Петровны относительно человеческой природы. Но сил послать тех, кто привык жаловаться на все подряд, не хватало, и уже почти отчаяние селилось в ней. Пожалуй, масштаб и некоторые оттенки знакомой жажды избавления были новы и небезынтересны Асе. Но впервые она не представляла себе, в какие действия это выльется. Ее действия, потому что их реакции были до неприличия прогнозируемы. А они считали такую предсказуемость добродетелью.

Ася боялась смотреть в лицо Марте Павловне, когда выдирала из своего желания предстать перед ней отличной от толпы, любящей всех людей, правду: она вот-вот с этими самыми людьми перессорится – непристойно, грубо, скандально. И потом умрет. А что ей останется после этого? «И Кира Петровна, которая день и ночь твердит, что меня объедает сволочь и что презирает меня за открытость навстречу такой же точно сволочи, восторжествует», – подумала Ася. Ее передернуло. Сколько можно жить назло Кире Петровне? Она решилась и сообщила Марте Павловне, что не видит больше смысла ни в старых, ни в новых знакомствах. Вся ее философия разваливалась – этакое полено наивности под топором времени. В печь его, хорошо просушенное обстоятельствами, пусть себе превращается в золу печального опыта. Вот только греться у этой печурки будет не Ася, а любители посудачить о ее несуразности…

И тут искательница поняла наконец, до чего дожилась с теткой мужа. Во-первых, она и впрямь считала себя ненормальной. Во-вторых, ждала от старой художницы спасения. Но та лишь заботливо долила ей чаю. И понимающе кивнула. Молча.

– Я пойду и сдамся психиатру! – крикнула Ася, забыв о приличиях. – Марта Павловна, я ведь сейчас про себя назвала ваш кивок понимающим только потому, что вы опустили и подняли голову, а не повели ею из стороны в сторону!

– И правильно. Я еще только пытаюсь понять вас, Асенька, – не жалостливо, но деловито сказала Марта Павловна.

И Ася, вмиг успокоившись, продолжила. Да, все события, причины, следствия, судьбы есть результат контактов человека с человеком. Ася расширила эти контакты невообразимо, вложила в них всю себя, рассчитывая на интересную жизнь. И где события? Что изменилось в ее судьбе? Саша зарабатывает деньги, Кира Петровна, помогая по хозяйству, воображает, будто хозяйничает, Дашка растет. И кажется, любые изменения может внести лишь время. Но и его Ася больше не ощущает. И каждый следующий знакомый похож на предыдущего. И Ася похожа на них на всех разом.

В общем, Ася воспользовалась тактичным молчанием Марты Павловны полностью. Впервые в жизни за три часа ее ни разу не перебили. Иногда Ася даже украдкой взглядывала на художницу – не спит ли. Но та слушала напряженно и серьезно. «Как странно, – мелькнуло в Асе, – у Киры Петровны, оказывается, нет выражения глаз, только лица. А у Марты глаза живые». Она опомнилась и попросила:

– Извините меня. Просто мне очень, очень плохо.

Ася думала о том, что Кира Петровна заткнула бы ее сразу торжествующим: «Я тебя предупреждала». Самые близкие люди неизбежно превратили бы ее монолог в диалог, оттягивая внимание, участие, вдохновение на себя. А случись Асе заупрямиться и отказаться переходить на их драгоценные личности, быстро нашли бы повод прекратить разговор. Но слов Марты Павловны Асе пришлось ждать и ждать. Над сказанным ею кто-то мучительно размышлял – с ума сойти! Марта Павловна могла произнести ответную трехчасовую речь. Вряд ли Ася, которая выдохлась и сникла, выдержала бы, но право признавала. Однако старая художница была лаконична:

– Вы искали друга, Асенька. Никто не виноват, что он оказался таким, скажем, громоздким и не слишком уютным. Что не хватает недели, чтобы принять у себя или оббежать самой все его составляющие. Он сложен из черт и черточек полусотни разных людей. На моей памяти еще никто вашим путем не ходил. Либо пытались переделать реального человека, либо придумывали себе идеального, либо начинали дружить только с самим собой. Вы необыкновенно выносливы, детка. И вам пора самовыразиться как-то, делом, извините, заняться. Отдайтесь душой не кому-то, а чему-то и постарайтесь это что-то одухотворить. Влияние людей друг на друга бесспорно. Но каких изменений судьбы вы от них ждете, если не имеете личной цели, личной творческой задачи?

Даже по прошествии нескольких лет Ася благодарно плакала, вспоминая неуверенный глуховатый голос Марты Павловны. А тогда она поторопилась. Ей хотелось немедленно сделать для художницы что-то приятное и полезное, доказать, как ценит она ее совет.

– Марта Павловна, пожалуйста, займитесь со мной графикой, – выпалила Ася. – Только с расценками не скромничайте, ладно?

Художница порыву обрадовалась.

– Вы окончили художественную школу, архитектурный институт, значит, не совсем дилетантка, – одобрила она. – Платы я не назначу, не обижайте меня деньгами. Ко мне в мастерскую захаживал один инженер-физик. Ему было за тридцать. И он хотел стать скульптором. Над ним смеялись. Но он преуспел. Так что шанс всегда есть. Но простите, Асенька, что получится из вас, я не знаю. И потом, – Марта Павловна засмущалась, – еще неизвестно, кому эти занятия нужнее, мне или вам.

Вот тогда Ася и устроила Кире Петровне зимнюю грозу. То есть, заявившись в десять часов вечера, объявила домашним, что бросает работу с намерением стать графиком. Саша бурно ее поддержал. Жена мучилась, рассчитывая чужие проекты; он с институтской поры знал, что она способна на большее, но не в архитектуре. Ее бродяжничество он воспринимал как поединок со скукой. И полагал, что, уделяй он ей время, все было бы замечательно. Конечно, она не станет художницей, поздно. Но хоть увлечется, развеется. Кира Петровна смолчала. Если племянник оправдывает безответственную выходку жены, надо с ним согласиться. Он уже построил роскошную дачу. Он почти готов был купить собственную квартиру. И только мольбы тетки не бросать ее, но и не перевозить из привычных стен, подкрепленные напоминанием о некогда данном ему приюте, держали Сашу рядом. Его ночная кукушка, ни за что не оставившая бы Дашу с чужой нянькой, тоже пока молчала. И вообще, Кире Петровне в голову не приходило спорить с мужчиной, который в месяц на питание выдавал столько, сколько она за десять лет на почте не заработала. С мужчиной, который ездил за границу и в тамошних магазинах не забывал о старой тетке. С мужчиной, который пахал, никогда не напивался допьяна и не бил домашних. А Аська завтра свое получит. Уж ее-то, тунеядку, позор честной семьи, Кира Петровна не пощадит. Для Аси намерения Киры Петровны сюрпризом не были.

Утром, проводив Сашу на работу, Дашу в школу, женщины сошлись в кухне, сели за стол и в молчании выпили кофе. Ася закурила, сознательно добыв огонь для воспламенения горючей смеси, переполнявшей тетку. Взорвалось сразу:

– Не кури при мне! У меня одно здоровье! Совсем распустилась, буржуйка!

– Кондиционер включен. Хочу и курю.

Асе необходимо было поскорее начать, чтобы закончить к возвращению Саши. Кира Петровна мгновенно прекращала любого накала скандал, стоило ей услышать, как племянник открывает своим ключом дверь. Ася поражалась. У старухи сразу высыхали слезы, выравнивалось дыхание и появлялась ласковая улыбка на губах. Хоть за секунду до этого Ася верила ее стону: «Все, до смерти довела меня, паразитка, убийца». Но как только Саша уходил, она стартовала с того места, на котором вчера остановилась.

– Да, ты хочешь курить. Ты хочешь то, хочешь это! Мы-то одно слово знали – «надо». И желания у нас были нехитрые, чистые – поесть, одеться. А вам бы напиться, накуриться, украсть, убить!

– Крадут и убивают, между прочим, тоже, в сущности, из желания поесть и одеться, – проворчала Ася. – И перестаньте, пожалуйста, выкать и мыкать. Не обобщайте. Говорите: «Я знала одно слово – «надо». У меня были такие-то желания. Ты, Ася, хочешь напиться, накуриться, стащить мою пенсию и убить меня в моем собственном доме». Тогда у нас будет предмет разговора.

«Убить иногда действительно сильно хочется, – подумала Ася. И, посмотрев на тетку, решила: – И ей меня тоже».

– Ты меня не учи! – прикрикнула Кира Петровна.

– Но вы же постоянно проделываете это со мной.

– А ты не ровняйся! Я всю жизнь от зари до зари…

– Вот что, – перебила Ася, – давайте прямо перейдем к моему вчерашнему решению.

– Вчерашнему решению? – зло переспросила Кира Петровна. И вдруг спокойно усмехнулась:

– Да порть ты бумагу на здоровье. При Сашкиных деньжищах можно. Считаешь тетку дурой? Я догадываюсь, что ты вообще работать не желаешь. Ты не думаешь, что можно овдоветь в одночасье. Что бросит он тебя, никчемную, скоро. С чем тогда останешься? Тебе на собственный авторитет у людей плевать. Была человеком, а стала домохозяйкой с дипломом. Любая уборщица на государственной службе теперь знатнее тебя. Случись с ней что, есть куда ткнуться за пособием.

Готовая к категорическому «брось», Ася даже не обрадовалась милостыне в виде дозволения портить бумагу.

– Не в домохозяйки рвусь, Кира Петровна. Пока существует дом и семья, я была, есть и буду домохозяйкой. И не развлекаться я решила…

– На тебя ничем не угодишь, – обиделась Кира Петровна.

– Не нужно мне угождать! – взвыла Ася. – Вы понять меня попробуйте.

Кира Петровна, угождавшая, собственно, Саше, который разрешил жене маяться дурью, гипнотически уставилась на Асю:

– Понять тебя легко. С жиру бесишься. Повторяю, останешься без мужа, без специальности, без стажа, без пенсии у дочери на шее – вспомнишь мои слова.

Ася съежилась.

– Кира Петровна, – севшим, из самых глубин гортани извлекаемым голосом сказала она, – мне надоело жить на всякий случай, тем более случай трагический. Вы никогда не выслушивали меня до конца. А я вас никогда ни о чем не просила. Сейчас требую – слушайте. И повнимательнее.

Тетка странно покосилась на крепко схваченный Асей керамический кофейник и торопливо пододвинула свою чашку:

– Ты мне кофейку плесни и говори.

Тон был чуть ли не заискивающим. Асе потребовалось время, чтобы проанализировать эту перемену. В итоге она захохотала:

– Кира Петровна, вы испугались, что я вас этим кофейником…

– Всяко в семьях бывает, – пробурчала старуха.

– Тетя Кира, я пас, – тихо и как-то робко сказала Ася. – Не дай мне бог до такого, до допущения, что родной человек способен тяжелым предметом по башке врезать, а не до нищенства дожить. Да, и Бога, похоже, нет. Прав один мой знакомый врач. «Не морочьте меня, – просит. – Если человек способен в доли секунды отличить грубым физическим ртом крупинку речного песка от крупинки песка сахарного, то почему он нежной душой под чутким божьим руководством десятилетиями не различает добро и зло, правду и ложь».

– Уж я-то различаю, – зловеще уверила Кира Петровна. – Денег и славы на всех не хватает – вот правда. Мне долго внушали, что только захоти – и всего честно добьешься. Да я другое вокруг видела. Таилась, соглашалась, дескать, конечно, всем все пути настежь распахнуты. Тебе первой открылась. Научить хотела, чтобы ты зря не гонялась черт знает за чем, чтобы поменьше мук испытала. И вот как оно получилось, – сильно и горько вздохнула старуха.

– Интересно, почему именно мне? – миролюбиво спросила Ася, которой опять стало жалко Киру Петровну. За всю жизнь сделала единственное жутковатое открытие, а мир в лице жены племянника отказался его признать.

– Потому что ты – сирота, никому не нужная. Тебе сидеть бы тихо и благодарить Бога денно и нощно за то, что Сашу послал. Что ты о себе вообразила? Ты же бессильная, – ответствовала Кира Петровна и порывисто удалилась в свою комнату.

Ася заплакала. Ее родители спящими погибли в горящей даче, когда ей было около года. Малышку взяла к себе бабушка, которая упрямо не умирала до Асиного совершеннолетия, хотя и болела очень. Бедняжка онемела от горя. И за годы, проведенные с ней, Ася слышала только две фразы: «Кушать хочешь? Уроки выучила?» И еще бабушка часто гладила ее по голове.

Ася часок потосковала в слезах, но деятельная натура не позволяла дольше. Она взяла чистую дочкину тетрадку и составила длинный-предлинный перечень своих друзей и приятелей. После математических вычислений столбиком она резко поднялась, шепча:

– Если проводить у каждого не больше десяти минут, за неделю успею.

И успела. Она обошла всех до одного, вычеркивая после визита фамилию или оставляя ее в списке. В результате вымарывания избежали четыре имени. Дело в том, что на сей раз Ася выясняла степень похожести людей на Киру Петровну. Она не вела отвлеченных разговоров, а задавала пару житейских вопросов, почерпнутых из основополагающих высказываний тетки. Пол, возраст, образование, стадия карьеры на ответы влиять могли, должны были, но почему-то не влияли. Споро и решительно кучковались вокруг «правды» Киры Петровны разбогатевшие и обедневшие, семейные и одинокие, хитрые и простодушные, умные и глупые. «Господи, – ошеломленно твердила про себя Ася, – да они же абсолютно одинаковые все. С чего им друг друга бояться? А ведь боятся. И искусство жить видят в нанесении первого удара из-за угла или молниеносной ответной подлости. И лгут, лгут, лгут… И будто вопят постоянно: мне, мне, мне… На кого же я потратила молодость? Кира Петровна под боком была, этого достаточно. Она просто не приучена философствовать. Впрочем, разве ее взгляды – не философия?»

Ася не задумывалась, торопится опять с выводами или нет. Она никогда не боялась ошибаться. Она стыдилась греха, но не стеснялась его. Ей было трудно разобраться в себе, однако, поняв или решив, что поступила дурно, она всегда пребывала в готовности публичного покаяния. Исповедь с глазу на глаз со священником ее не устраивала. «Где напакостила, там и кайся, – часто повторяла упрямица. – Чтобы люди веру в справедливость не теряли». Зная, что про ее извинения неизбежно станет известно множеству лишних людей, что, услышав «прости», обиженный, будто с цепи сорвавшись, примется трезвонить об этом направо и налево, все переврет и наговорит про нее гадостей, Ася все равно удовлетворяла моральные иски. Она понимала людей не хуже Киры Петровны. Но ждала от них не гадостей и не почтения, а новых знаний, ощущений, задач для решения. Потому что отлично помнила смерть своей кроткой бабушки.

Ася была уверена, что та скажет ей что-ни будь мудрое, тайное, выношенное в себе за годы молчания. Что ответит на накопившиеся в совместной жизни вопросы, надоумит, как быть дальше, последней волей благословит на удачу, на радость, на счастье. А она боролась с концом, бредя о собственном, никакого отношения к внучке не имевшем. И, проиграв, застыла с лицом хмурым и отчаянным. Так и отошла, подзывая Асю лишь по крайним своим нуждам. Ася была девочкой доброй, вполне допускавшей, что не до нее было мученице на смертном одре. Спасибо, что не бросила когда-то в детском доме. Но чувство разочарования не покинуло ее до сих пор. Бабушка умерла, а ковер равнодушно лежал на полу. Сколько она ругала внучку, которая норовила провезти по нему раскладушку, вместо того чтобы взять и пронести. Или история с телефоном. Соседи по коммуналке решили поставить его вскладчину, но бабушка отказалась внести совсем маленькую сумму, как Ася ни умоляла. Ну и стало основным их развлечением следить, чтобы девочка средством связи не пользовалась. Труднее всего было втолковать одноклассникам, почему их смачно посылают матом, когда они просят ее к общему телефону. Было немало таких мелочей, оправданных самим бабушкиным существованием, но совершенно бессмысленных без нее.

Казалось бы, и радуйся невоспитанная, незаласканная Асенька урокам Киры Петровны. Ан нет. С Сашиной теткой Ася была равна, как живая с живой. Теперь она точно знала, что с мертвых спроса никакого. И что можно в качестве последнего напутствия остающимся бедовать на этом свете, завещать скатывать на лето единственный ковер. А можно и ничего не сказать: ждать окончания приступа, облегчения, выздоровления до последнего вздоха.

После бабушкиной смерти Ася молилась, чтобы на небе никого не наказывали за причиненное ей зло.

– Господи, все прощаю, никого не надо карать, ничего такого уж страшного мне не сделали, я же понимаю – для меня старались и для себя тоже немножко, это нормально, никто ничем передо мной не провинился. А за то, что кто-то от меня горе вытерпел, надо щедро наградить, я вредная, я могу сильно обидеть и даже не заметить, – бессвязно бормотала боявшаяся спать в пустой комнате Ася.

Кира Петровна этой молитвы не одобрила бы. «Любовь надо делом доказывать. Живых надо беречь», – говаривала она. Но уже ясно было, что под делом она подразумевала мытье полов, а под живыми лишь себя. Поэтому Ася жестко возражала: «С живыми нужно жить».

После своих социологических исследований в стане приятелей Ася купила пять красных гвоздик, обожаемых Кирой Петровной, и бутылку шампанского. Расставила бокалы, конфеты, фрукты и позвала тетку в комнату. У Киры Петровны не дрогнули ни рука, принявшая букет, ни голос, справившийся о празднике.

– Многоуважаемая Кира Петровна, – начала Ася, стараясь не брать дурашливых нот, – позвольте поблагодарить вас за науку.

– Одумалась? – процедила старуха сквозь съемные протезы.

– Да, – твердо сообщила Ася. – И давайте за это выпьем.

Кира Петровна стала пить мелкими глотками. Чинно оценила: «Вкусное» – и обильно влила в себя шампанское.

– Марта Павловна, уверяю вас, никогда не заставила бы меня решиться на такое, – проникновенно продолжила Ася. – Только ваш пример мне помог, дал силы.

– Да что там твоя Марта! Кто ее знает, кто уважает? – победно поддакнула Кира Петровна. – Не бегай к ней больше. И гони всю свою шушеру. У Саши такие друзья важные, есть к кому сходить, есть кого принять. Живите в свое удовольствие. Эх, Ася, мне бы на твое место. Разве я докатилась бы до такого – с нищими сумасшедшими водиться, себя принижать. Я бы ух какая гордая была. Мне бы люди издали кланялись. А я, зная про их завистливость, не расслаблялась бы, не верила.

– Я тоже так считаю, – закивала Ася. – Вы достоинство жены богатого мужа, да еще образованной, да работающей, не уронили бы. Вы вообще дама европейского уровня.

– Деревенская я, – прослезилась Кира Петровна. – Неграмотная почти.

– А в Европе и деревни есть, – поднажала Ася. – Я надеюсь, Кира Петровна, что мы впредь не будем ссориться и расстраивать друг друга. Прямо сейчас выпьем еще немного и покончим с несовпадением взглядов раз и навсегда. Я прошу прощения за все свои выпады против вас, за грубость и хамство. Вы жили в ужасное время, в ужасной стране. Наверное, я не в состоянии понять вас.

– Я родная тетка Саше, а ты постоянно силишься нас с ним разорить и опозорить перед людьми, – не слишком размякла в шампанском черствая Кира Петровна.

Женщины пригубили сладкую колючую жидкость. Старая ждала от молодой красивого эпилога. Ася перевела дух и заговорила:

– Повторяю, Кира Петровна, огромное вам спасибо за то, что я наконец решилась поискать свое место под солнцем. Оно одно на всех. Вы без устали призываете меня последовать вашему примеру. Но вы не можете учить меня обращаться с деньгами, потому что бедны. Потому что живете за счет Саши, так же как я. Вы не можете учить меня воспитывать дочь, потому что собственный сын в вас не нуждается. Вы не можете учить меня делать карьеру, потому что свой трудовой марафон от начала до конца прошли в одной крохотной должности. Вы даже не пробуете осознать, что разумнее было бы посоветовать: «Ася, хочешь счастья – не делай как я. Делай наоборот». Я никогда не произнесла бы этих мордующих ва ше самолюбие слов, не допекай вы меня десять лет. Вы умертвили тысячи моих невосстановимых нервных клеток. Я уже чувствую себя старухой, которой ничего не интересно, ничего не нужно. Которая наперед знает: все всегда везде плохо кончится. Вы презираете людей, боитесь их и заискиваете перед ними. Мне это не подходит. Я такого не выдержу, я сойду с ума. И от ныне буду жить так, как сама хочу. Я, простите, буду уходить и запираться от вас, стоит вам начать измываться надо мной миллионным повторением однажды высказанного. Вы собой убедили меня в том, что следовать вашим рекомендациям смертельно опасно. Я не собираюсь приспосаб ливаться к изменениям, производимым в мире другими людьми. Я тоже хочу действовать. Я хочу прожить собственную, а не вашу жизнь в иных условиях. Понимаете? Кто вам сказал, что нынче ваши рецепты спасительны? Возможно, я проиграю. Я пропаду. Тогда придется признать вашу правоту: мир сволочной и сквозь него не продерешься. Нет, и тогда не признаю. Безропотно пойду мыть полы в подъездах, зная, что я бездарна и никчемна, раз дала себя растоптать. А у вас своя радость – вы себя растоптать не дали. Вы умудрились ни по кому не протопать, честь вам и хвала. Но вы сидели в стороне от дороги. Просто сидели, пока другие двигались.

Ася не смотрела на Киру Петровну – ни садизмом, ни мазохизмом она не болела. Поэтому яростный хриплый вопль тетки испугал ее.

– Дура, – орала Кира Петровна, – доверчивая я дура! Уши развесила!

Она резво выскочила из кресла, но схватилась за поясницу. В боли и ненависти своей она была безобразна и жалка.

– Ничего у тебя не выйдет. Никого из тебя не получится. Америку она открыла – бороться за место под солнцем надо. Молодость и самонадеянность у всех были. И у меня. Да кроме них ничегошеньки своего – ни денег, ни связей, ни возможностей. А Сашка тебя бросит. Дочь тебя, чокнутую, покинет. И будь ты проклята!

Ася недоверчиво смотрела на Киру Петровну.

– Чтоб тебе пусто было! – внятно повторила старуха.

Ангельского нрава Ася в себе никогда не культивировала.

– Значит, сделать ничего не можем, а в силу мерзких слов проклятья верим? Значит, од на правда – ваша, а если не по ней, то провались? Значит, я должна была годами выслушивать гадости из ваших уст… – начала она медленно и тихо. И вдруг завизжала: – Кабаниха! Сволочь!

Женщины застыли друг напротив друга, с горок их щек бодро катились крупные слезы, но какая-то неуверенность чувствовалась в обеих.

– Бог тебя накажет за оскорбление моих седин, – торжественно предрекла Кира Петровна.

– Ему именно так и следует поступить, – серьезно согласилась Ася. – Извините.

Кира Петровна плюнула ей под ноги и ушла. Асе захотелось взять ее за шиворот, приволочь назад и, пусть силой, заставить убрать за собой. Но она вытерла плевок, выбросила тряпку в мусорное ведро, брезгливо вытерла руки и решительно приступила к остаткам шампанского.

Да, в финале они были не слишком убедительны. Ася вспомнила, как в школьном сочинении блестяще доказала, что Кабаниха баба неплохая, деловая и поладить с ней в принципе можно. Дорого бы она дала сейчас за этот таинственный принцип.

А Кире Петровне под гипертонический шумок в ушах чудилось, будто Ася знает про нее нечто дурное. Про сомнения как-то пронюхала, дрянь. Неужели не убереглась, выдала их? Ведь сама Кира Петровна уважала лишь уверенных в себе. Но когда-то и она грешила выбором. До войны подруга звала в техникум поступать, говорила, без образования – никуда. После войны ей предлагали заведовать почтой. А едва она успела во второй раз овдоветь, сватался к ней отставной летчик – трезвый, культурный, обеспеченный. И, прими она хоть одно из этих предложений, может, по-другому ей зажилось бы. А прими все три… Кира Петровна стиснула облаченные в броню нержавейки зубы. Аська кичится тем, что сделала выбор. Она его, видите ли, совершила, героиня задрипанная. Кира Петровна тоже взвешивала, прикидывала, рассчитывала и так и эдак. В техникум не поступала, потому что сын грудной был. Кто бы с ним водился, пока мать зубрит? Подруга вон и училась, и работала, и нянькам платила, чуть не окочурилась с голодухи и усталости. И где она теперь? Неизвестно. На заведование почтой ее звали в сорок седьмом. Хотели ремонт на шею повесить, а вокруг ни гвоздя, ни доски – время страшное. За честь она поблагодарила, а от ответственности отказалась. Вернее, еле отбрыкалась. Тогда какую-то партийную из новеньких заставили. Ох и помаялась она! Потом времена изменились, молодежь институты пооканчивала. А у их героической начальницы только десятилетка и курсы. И сняли за милую душу. Почтальоном до пенсии служила. Ну а замуж Кире Петровне совсем не в охоту было. Обхаживай мужика, подлаживайся, а он все равно главный. Правда, летчик, женившись после поворота от ее ворот на другой вдове, еще долго чем-то крупным руководил. Машину купил, дачу, падчерицу на врача выучил, каждое лето возил семью на юг отдыхать. Зато пять лет умирал от рака, и жена его почернела вся, дежуря в реанимациях. Так что правильно выбирала Кира Петровна. И никакая малахольная Аська не заставит ее усомниться в этом. Кира Петровна жила как все. Чтобы уважали, но не завидовали. И в старости ей повезло с племянником. Другие старухи копейки считают, болеют люто без лекарств, дети их из квартир на улицу гонят. А она барствует себе, и почти все пенсионерки со двора ей завидуют. Но это уже не страшная зависть, ничем ей не грозит. И компания у нее своя – мать начальника ТЭЦ, бабушка коммерсанта и экономка академика. Но последнюю они не очень жалуют, она за них только по собственной воле держится, потому что не родня, а наемная, хоть и двадцать пять лет в приличном доме. Аська, гадюка, хихикает: «Вы для своих сыновей, племянников, внуков точно такая же прислуга». Остолопка. Одно дело, когда тебе приказали прибрать и сготовить, другое, когда сама себе велела. «Я заслужила это, – думала Кира Петровна. – Я ведь могла Сашку на постой не пустить. Тоже выбор был, мой выбор». Старуха немного успокоилась, задремала, и в красках виделась ей постаревшая неудачница Ася, ползущая на коленях вымаливать прощение у молодой, здоровой и красивой Киры Петровны.

Марта Павловна тогда как раз откармливалась в очередном доме отдыха. Но и будь она рядом, Ася не рассказала бы ей о ссоре с Кирой Петровной. Так у них сложилось, ибо сама художница за все время дружбы не издала ни звука жалобы на что-либо или кого-либо. Зато Кира Петровна повадилась поносить Марту Павловну безо всякого повода. Ася отмалчивалась, в споры не вступала. Но порой ей до зуда хотелось выяснить, что двадцать лет заслуженно отдыхавшая на пенсии Кира Петровна может иметь против сутками пропадавшей в мастерской ровесницы. Постепенно все мысленные вопросы тетке Ася стала начинать растерянным: «Как вы смеете?» Она признавала право каждого сметь. Но в случае с Кирой Петровной ее нестерпимо интересовало именно «как».

Тогда же Ася, разделявшая планы Саши купить приличную квартиру, не влезая в долги, подумала, что стоит все-таки поговорить с ним об отделении от тетки. Денег пусть дает сколько хочет. Пусть нанимает ей домработницу. Но да останется Кира Петровна без семьи. Да объяснит дворовым приятельницам свое одиночество. И оценит наконец истинный результат собственной праведной жизни, применит напоследок свою мрачную философию. Тогда распоется она о старческой немощи, тогда попрекнет: Сашу – кровом, Дашку – надзором, Асю – всем на свете. Ася удивилась бы, узнав, что Кира Петровна, предугадывая ее порыв, именно так и собиралась действовать – упрекать, стыдить, клясть. Однако шли дни, избавляться от нее отходчивая Ася не пыталась, и Кира Петровна окопалась на позициях бессильной жертвы неблагодарной осатаневшей молодухи.

А молодухе стало не до нее. Асю захватили городские улицы и пленили новые чувства. Она упивалась громадным числом неизвестных ей людей. Бродить часами, видеть сотни лиц и никого не знать было почти наслаждением. Ася не сразу сообразила, что движется сквозь толпу прямиком к нервному истощению.

Началось все с блекнущей сорокапятилетней блондинки потрясающей красоты. Еще совсем недавно Ася вообразила бы для нее сказочную молодость, переполненную романами, путешествиями, замужествами. А ныне содрогалась, понимая по одежде, походке, взгляду, что была и есть нудная контора, пусть и называется она с некоторых пор офисом, амбициозный, но не слишком удачливый муж, пара трудных детей, скука и ничего больше. Потом Ася заметила, как много людей стараются быть похожими на телекумиров. Они отличались самодовольным, даже слегка заносчивым выражением лиц и неимоверно Асю раздражали. Но настоящим кошмаром стали «обознания». Увидев восемнадцатилетнего юношу или девушку, Ася радостно изумлялась: «Надо же, Володя, откуда он здесь». Или: «Вот здорово, Юлька нарисовалась». Она улыбалась, спешила навстречу, раскрывала объятия. И тут до нее доходило, что Володя и Юлька были фантастически похожи на этих встречных, но десять лет назад. Ася спотыкалась, неуклюже делала вид, будто передумала кидаться на чью-то шею, и, вперившись потерянным взглядом в асфальт, пробегала мимо.

Так она и моталась по тротуарам, не соблазняясь даже витринами. Люди, люди, люди… Век можно прошляться, и никто не обратит на тебя внимания. Господи, кажется, еще вчера Ася способна была пригласить в гости симпатичного человека, с которым просто курила на одной скамейке. А сегодня делала над собой усилие, чтобы попросить зажигалку у женщины своего возраста. Непривычное состояние птицы или дворняги в людской гуще повергло ее в панику. Она вдруг поняла, как в громадном городе можно не завести друзей, не выйти замуж, умереть от тоски. «Стоп, – приказала себе Ася. – Ты не в хроническом состоянии, а в остром приступе одиночества. Тебе мнится, что все люди, кроме тебя, объединены. Следующей стадией будет бзик, что они объединены против тебя. Недавно ты выяснила, что десяток приятелей вполне без тебя обойдутся. Так ищи новых, если нужны. Всматривайся, вслушивайся. Ты раньше умела. Ты притягивала к себе не слишком устроенных, не очень счастливых, не сильно веселых. Но, черт побери, с тобой им становилось легче. Опомнись, милая. За этими улицами леса, поля, луга. Этот город так мал и слаб. Вспомни его с самолетной высоты. Или вспомни, что он вообще для тебя не существует, когда сидишь в четырех стенах и читаешь, к примеру, про Нью-Йорк. Ну же, Ася, сделай усилие. Стареешь ты, что ли?» Ася расхохоталась вслух. И немедленно из ближайшей иномарки высунулась лысоватая мужская голова:

– Оптимистическая девушка, прокатиться не желаете?

– Не желаю, – смеясь, ответила Ася.

И вошла в бар. Дуя на озябшие пальцы, взяла коктейль и приветливо кивнула болтавшей за столиком компании. Ей с готовностью предложили единственный свободный стул. Люди оказались банковскими служащими, отмечавшими повышение зарплаты. Потрепавшись с ними минут десять, Ася отправилась в гардероб за шубой. У выхода ее догнала курносая заплаканная девчушка:

– Простите, можно дойти с вами до метро? Мне так тошно, так тяжко.

– Идем. Только при условии, что реветь в голос не будешь.

Девочка всхлипнула и пообещала:

– Я тихонько.

Ася довезла ее на такси до дому. У подъезда спутница, которой удалось выговориться о своей несчастной любви, уже улыбалась.

Итак, Ася вновь обрела форму. С тем, что отныне придется делать некоторое усилие, чтобы настроить себя на общение, она готова была смириться.

Из архитектурной мастерской Ася уволилась, но побездельничать ей теперь не удавалось неделями. Вернулась Марта Павловна и взялась за нее сурово, без поблажек. Мягкость ее исчезала с появлением в тонкой руке карандаша. Но такт оставался. Изредка в потогонные и красящие скулы румянцем моменты Ася представляла на месте учителя Киру Петровну и утраивала усилия. Она наконец познала благодать увлеченности делом. И увлеченность эта затмила прошлые неприятности на службе, грызню с теткой, охлаждение прежних дружб. Целый год старательная ученица Марты Павловны была счастлива. Ася и не собиралась становиться художницей. Но Марта Павловна ее хвалила, и так заманчиво было не болтаться по лабиринту людских предназначений, а остаться навсегда в облюбованном чистой Мартой месте.

А вот Саша недолго тешил самолюбие жены. Он начал, извиняясь, ссылаясь на усталость, позевывать над ее работами. И однажды не выдержал:

– Слушай, уже нет дома, куда мы вхожи, избавленного от твоей гравюры. Внучка Марты Павловны тиснула в своем журнале пару твоих березок. Единственную действительно удачную вещь Марта протащила на выставку. Но неужели ты не замечаешь, что, описав сложный замысел, на листах выдаешь только елки и сосны? Ася, я понимаю, что сейчас бешу тебя. Однако не вынуждай Марту выносить тебе приговор. Она не слишком оригинальный, но проницательный, острый и по-настоящему профессиональный художник. Не философ, но умна и наблюдательна… Обиделась, Ася? – осекся Саша.

– Нет. Я согласна с тобой. И мне, как девчонка из бара выразилась, тяжко и тошно.

Саша попытался утешить ее радикальным мужским способом, но вынужден был отметить кратковременность эффекта.

И понеслись горести одна за другой. Судьба словно взялась доказывать правоту Киры Петровны последовательно и безжалостно. Никогда Асе столько не врали в недавнем прошлом откровенные знакомые. Они повадились говорить о ком угодно, только не о себе. С ними можно было только сплетничать или обсуждать сериалы. Саша по вечерам явно напрягался и после ужина приникал к компьютеру. Даша хамила напропалую. Кира Петровна открыто издевалась: то суп холодный, то салфетка мятая. И ничегошеньки «не вырисовывалось» в эскизах, хоть смейся над собой, хоть оплакивай себя. Когда Ася запальчиво обещала Кире Петровне стать поломойкой, не состоявшись как художник, она догадывалась, что признавать поражение больно. Теперь она испытывала боль, рвущую душу в клочья, постоянно. «Если я не умру молодой, мне некуда будет деться от медленного старения в этих стенах. Или других, какая разница. Неужели я родилась только затем, чтобы убедиться в собственной бездарности? В никчемности? Бедная Кира остатками зубов цеплялась за не напрасность своей жизни. А я, идиотка, глумилась над скудными подручными средствами, коими она пользовалась, чтобы сделать существование сносным, чтобы разочароваться в мире, но не в себе», – рассуждала вплотную приблизившаяся к депрессии Ася.

От хандры она всегда спасалась в безумствах. И тут, чувствуя, что пропадает, отправилась воскресным утром на птичий рынок и купила сиамского котенка. Безумством в данном случае был принос малютки Кире Петровне, которая ненавидела домашних животных лишь чуть-чуть меньше, чем Асю. Но Ася, признававшая себя «на глазах подлеющей в разочарованиях бабой», сунула еще совсем беленькую кошечку под одеяло отсыпавшемуся Саше. А когда муж дернулся и вскрикнул, нежно поклялась, что царапнула его не лабораторная крыса. Саша покорно вышел к завтраку с орущей зверушкой в руках и сказал, будто она – подарок начальника. И Кира Петровна, оскалившись в сторону Аси, мрачно признала, что можно использовать служебное положение и для распихивания по подчиненным всяких ублюдочных тварей. Дашка скакала как одержимая, орала песни и лезла ко всем целоваться, чем умилила отца до всепрощенчества. Так Мотя обрела дом и хозяев, которым предстояло с ее помощью мучительно обретать себя и терять друг друга.

Ася продолжала брать уроки у Марты Павловны. Они трогательно дружили, но Асиного будущего не обсуждали. Женщины были слишком неравнозначны. Марта шла по осенней тропе сомнений много-много лет. Ася только что ступила на еще яркую палую листву несбыточных надежд. У нее пока была возможность выбраться назад в беззаботное лето, и старая художница не звала ее, не манила даже, не торопила. Просто оборачивала время от времени тревожное лицо, дескать, я здесь, впереди, со мной все в порядке, из-за меня с ног не сбивайся. В такие моменты Ася обижалась на Марту Павловну. Не тянула она на духовную наставницу, способную одним взглядом остановить суетные метания ученицы. Однако тащилась за ней Ася упорно. Позже Марта Павловна скажет ей, что в искусство стадом не ходят. Парами тоже. Что именно неповторимость отличает творческий путь от жизненного. А тогда Ася нервничала в страшном открытии: к созданию своих гравюр Марта Павловна относилась гораздо серьезнее и отчаяннее, чем к созданию ее, Аси. Когда Асиным приятелям становилось по-настоящему муторно и маетно, они забывали свой выпендреж, шли к ней и оказывались искренними, ранимыми, душевными, что ли. И эти моменты единения беззащитных против внутренних мук людей Ася привыкла ценить. Она вообще привыкла к тому, что такие ситуации должны возникать. Марта же, напротив, просила пощады в виде одиночества. Не Ася со всем ее арсеналом сострадания, сочувствия и соучастия была ей нужна, но бумага, карандаш и натура. Однажды они чуть не поссорились.

– Марта Павловна, не прячьтесь от меня, хоть вы не прячьтесь, – взмолилась Ася. – Я очень хочу помочь вам, развеселить вас. Я это умею. Вы не делайте из своих проблем тайны, не стесняйтесь. Меня невозможно обременить. Я – всеобщий носовой платок, мною удобно и приятно вытирать слезы.

– И сморкаться, Асенька? Слезы и, извините, сопли неразлучны. Раньше вы ухитрялись выворачиваться, складываться так, чтобы предоставлять людям чистую сухую сторону.

– А нынче я грязный кусок дешевой ткани, да? Чистых сторон не осталось, и все брезгливо отошли? – глухо спросила Ася.

– Так мы с вами сейчас занимаемся стиркой и глажкой. Но мне в качестве утиральника вы не нужны, не обессудьте.

– Я вам, похоже, ни в каком качестве не нужна.

– Нужны, очень нужны. И я стараюсь помочь вам найти способ самоочищения. Найти, Асенька. А вы будто сердитесь за то, что я вам его не навязываю.

«Но мне всегда что-нибудь или кого-нибудь навязывали», – уже срывалось с Асиного языка. Однако не сорвалось. Марта Павловна подметила главное: Асе не во что было превращать собственные и чужие переживания. «Фея я недоделанная», – вздохнула Ася и отпросилась домой горевать.

Ася задыхалась в этой плохой своей поре, когда вдруг вспомнила проклятие Киры Петровны. И испугалась до колик в животе. Все читанное и слышанное о сглазе и порче, как выяснилось, отложилось в ней. И служило отменным кормом страху за себя. То, что раньше считалось ею лишь рабочим моментом в жизни ее души, теперь представилось мучительством этой самой души чужой злой волей. Ася была вынуждена признать правоту Киры Петровны под пыткой колдовства.

– Нет, нет, нет, – твердила Ася, бегая по спальне и заткнув уши. – Я не стану второй Кирой, Дашка третьей и так далее. Я имею право на собственные ошибки. Это старуха безошибочна, как японский калькулятор в арифметических действиях, которые можно проверить, выполнив на бумажке. Я не собираюсь обеспечивать собой вечное земное существование Киры Петровны. Я на примерах почти всех своих знакомых убедилась, что она и так вечна. Молотком своего нежелания умирать она вколачивала в меня гнусности. Я сопротивлялась. И была ею за это проклята. И сразу все в жизни разладилось. И никакого просвета впереди.

Как Асе нужна была удача. Немедленно. Чтобы судьба, естественно, посредством каких-то людей сказала ее выбору «да». Чтобы рыкнула, провопила, прокричала это «да». Но дни перезрело срывались с веток обстоятельств, и никто их не подбирал. Бессонница и тошнота крепко подружились с Асей. И однажды ночью, впервые после кончины бабушки, она принялась молиться.

– Господи, – взывала Ася, – милый, добрый, справедливый, единственный. Я знаю, что люди материальны, поэтому с ними всякое может случаться: болезни, гибель родных, предательство близких. Нет застрахованных от несчастий. Но, если они будут ниспосланы Тобой, я все приму безропотно. Нет, вру, поропщу, Ты уж прости. Я признаю Твое право распоряжаться моей душой. Твое, но не Киры Петровны. Она не в состоянии навредить мне, потому что я принадлежу со всеми своими потрохами Тебе, а не ей. Самое большое унижение, нет, самая большая низость – поверить в ее безраздельное влияние на мое настоящее и будущее. Ты только не карай ее: она, верно, свихнулась, раз надумала подменять собой Тебя. Она вообразила себя всемогущей, а Ты, получается, у нее на посылках. В общем, Ты делай со мной что хочешь. А ей не давай. Я прощаю ее, честно. Ты же прости нас обеих, обе дуры…

В ночи молельщице виделись кошмары: какие-то печальные блестящие глаза плыли сквозь маслянистую тьму, беременная женщина в старомодном клетчатом сарафане отрешенно смотрела мимо нее, черные крысы с белыми грудками шныряли в старинном комоде со снежно хрустящим постельным бельем. Ася схватила их за глотки, хотела задушить, но то ли пожалела, то ли побрезговала и выкинула за дверь. Она вставала, бродила по квартире, курила, пила кофе. Но ощущение, будто она бродит, курит и пьет во сне, а в реальности все еще душит крыс, было неистребимо. И до рассвета она повторяла вариации своей молитвы. И темень вдруг взорвалась необыкновенно яркими и чистыми красками: густо, сплошь, неостановимо валились откуда-то сверху на Асю игрушки и конфеты, звездочки и шарики… «Еще, еще, еще», – восторженно упрашивала Ася. Но поток постепенно иссяк, и только одна изумрудная хлопушка все падала, падала, падала… Ася спала часа полтора, но встала с кровати такой спокойной и радостной, какой себя уже забыла.

После завтрака позвонила Марта Павловна и предложила Асе заниматься с детьми в центре художественного творчества два раза в неделю. Наверное, самой Марте этот приработок был нужнее. Но Ася впервые не стала рассуждать, а сразу согласилась.

Какое-то время она упивалась воспоминаниями той ночи. Ей очень хотелось кому-нибудь о ней рассказать, но даже Марта Павловна не услышала ни слова. Что-то мешало Асе. И наконец, стоя перед зеркалом, она изрекла:

– Я – трусливое и примитивное создание. Я испугалась слабой, грубой старухи, проклявшей меня от отчаяния. А контакт с Богом мой мозг оформил конфетками, сыплющимися с небес. Мне просто стыдно за себя, вот я и молчу.

Но, признав это, Ася почувствовала необыкновенную легкость.

Тем временем у Саши с Мотей складывались какие-то необыкновенные отношения. Мотя была истеричным котенком. Болела она часто – то рвота, то понос, то запор, то насморк. Саша дрожащими руками впихивал в крохотную пасть четвертинки таблеток и вливал из пипетки суспензии. Мотя царапалась, кусалась, плевалась, исходила пеной и часами отсиживалась по темным углам. Она требовала еды властно и громко. Позволяла себя гладить или не позволяла – по настроению. Но зато в минуты просветленной нежности отдавалась хозяйским рукам без колебаний, доверчиво и заинтересованно. Мурлыкать, как все сиамы, она не умела, но урчала басовито и самозабвенно. И победно таращила раскосые голубые глазищи на проходивших мимо них с Сашей домочадцев. Она провожала и встречала Сашу у порога, неприятным голосом мяукала ему что-то строгое после даже краткой разлуки и отгоняла от него Асю и Дашу недовольным шипением.

Саша мог подолгу стоять перед кошкой на коленях, уговаривая съесть кусочек деликатеса. И преисполнялся неподдельной гордости, когда Мотя соизволяла откушать. Все, что выставлялось в дорогих зоомагазинах для маленьких хищниц, приносилось в дом и неутомимо обсуждалось. Мотя проигнорировала пластмассовый домик – Саша не поленился в тот же вечер съездить за деревянным. Моте не пошел алый ошейник – Саша купил голубой, лиловый и зеленый на выбор.

– Ты в нее влюблен, – шутила Ася.

– Кажется, да, – покаянно и удивленно признавался Саша.

Он понимал, что это глупо, но ничего не мог с собой поделать. Не кошкой он увлекся, но ее натурой. Асина с некоторых пор стала вызывать в нем трепещущее чувство досады. Мотя не анализировала прошлых Сашиных слов и поступков: лишь его состояние в секунду их встречи явственно волновало ее. Мотя ни за что не была ему благодарна. Она без устали давала понять, что он обязан кормить и развлекать ее. Но каждое утро гордячка возникала перед ним, и было видно, насколько важна ей его ласка, подтверждение вчерашнего расположения. Мотя не отказывала себе в потребности и удовольствии пустить в ход когти, когда была чем-то недовольна, хотя исход борьбы с крупными двуногими был предрешен. Она избрала Сашу своим повелителем, чем поработила его. Красавица спала по двадцать часов в сутки, а оставшиеся четыре капризничала и играла с хозяином – смыслом ее кошачьей жизни. Мотя стеснялась неудач. Промахнувшись лапой по мячику, она делала вид, будто вообще не пробовала достать игрушку, и норовила на время исчезнуть с глаз долой. И главное – домашняя избалованная Мотя погибла бы на улице без Сашиной заботы. Вот этим всем она от Аси и отличалась.

Неуемная Ася затеяла участие Моти в открытой выставке кошек.

– Хоть узнаем у специалистов, действительно ли она сиамская.

Беспаспортная Мотя равнодушно продемонстрировала себя именитым судьям и получила два отличных диплома международной кошачьей федерации. «Так не бывает», – ревниво бросила Ася и через полгода снова поволокла свою Золушку на показ. Мотя вернулась домой с двумя титулами кандидатки в чемпионки Европы. Саша был юно пьян и счастлив. «Порода, непобедимая порода», – восхищенно бормотал он. А вот его жена сникла.

– Сносил бы кто-нибудь на выставку меня, – разнылась она. – И подслушивал бы под дверью, за которой творится экспертиза, и подглядывал бы в щелочку ослепшим от волнения глазом, и напился бы за мой успех в хлам. А в случае моего провала плакал бы, материл судей и орал об отсутствии справедливости в мире.

– Зачем? – впервые неприязненно спросил Саша. – Ты ведь в состоянии сама с собой все это проделать.

– О, – насторожилась Ася, – тебе мало моей материальной зависимости. Еще и моральной захотелось.

«Мне просто иногда хочется, чтобы ты перестала умничать. Чем хуже у тебя дела, тем сильнее ты выпендриваешься», – мог бы заявить Саша. Но ответил иначе:

– Не обманывайся и не обманывай. Ты в состоянии заработать столько, сколько тебе нужно. Вон как бойко распродала сухие цветы в рамках и вышивки своих студийцев. Оборудовала помещение, наловчилась сдавать его изучающим английский. Твои питомцы обеспечены не только рисовальными принадлежностями, но даже компьютерами. Ну а морально ты изначально, по-моему, с самого рождения свободна до полной потери связей с реальностью. Ты, Ася, способна обойтись безо всех. Только не без самой себя.

То, что внутри человека одинаково ощущается и в горькие, и в сладкие моменты и именуется душой, вдруг словно оперлось на Асину грудину, вытянулось в струнку и замерло. Ася давно сообразила, что фразы вроде заключительной Сашиной имеют однозначное продолжение: «И все могут обойтись без тебя. Люди взаимосвязаны. Ты рвешь связи, мы привыкаем жить сами по себе».

А Саша терзался банальностью нелюбви к сложному, хорошему, доброму человеку Асе. «Она сочетает норму и извращение, она глубока в чувстве и мелка в проявлении, – рассуждал он. – Она своеобразна, оригинальна даже. И подарила мне разочаровывающее открытие: оригинально и интересно – не синонимы. Если уж эта женщина элементарно наскучила, то, черт возьми, что у меня с другими получится? Не могу же я, в самом деле, на сиамской кошке жениться». Ася действительно была для жаждущего стабильности Саши вычерпанным колодцем. Теперь он утвердился в некогда норовящем вырваться из-под ног мире.

Изредка он порывался отвесить Асе земной поклон за то, что научила пользоваться любыми людьми. Но уже не мог взять в толк, почему сама она совершенно ничего из них не извлекает. Ведь почти все, бывавшие в доме, значились в Сашиной записной книжке. Они были неприхотливы, контактны и полезны. Пока жена изводилась тем, что они не спешат ставить в ее жизни все с ног на голову, муж с ними сотрудничал. Приятели ненормальной Аси трезво выводили его на богатых заказчиков, «по своим» раздобыли чудовищно недорогой дачный участок, помогли найти место под гараж, поддерживали машину в пристойном техническом состоянии… Он тоже делился связями, всего лишь. Чего еще можно требовать от людей? Ну, дорвалась она до Марты. Художница выбила ее из колеи. Так ведь другой не указала. Долго ли Ася будет носиться с детскими поделками? Они ей скоро надоедят, и она снова зарыдает в подушку. Ася не давала Саше расслабиться – воплощенное напоминание о том, что не все достижимо. А он давно заслужил отдых.

Вот Мотя – повесил на стенку ее дипломы, накормил вволю, поговорил ласково, и наслаждайся прикосновениями к холеной блестящей шерсти, дремли блаженно под довольное урчание. Ася же и дома имеет вид голодной неприкаянной девчонки, сколько в нее ни вкладывай, как ни балуй. А учить нечему, все сама знает прекрасно. И умудряется заслонять внешней правильностью свою внутреннюю ошибочность, да так ловко, что иногда кажется идеалом. Один Сашин коллега на корпоративной вечеринке требовал от своей благоверной:

– Ты приглядись к Асе, ты хоть попробуй походить на нее, уже королевой будешь.

– У меня не получится, – вяло отговаривалась та. – Я не могу себе позволить быть настолько свободной.

– Да, это не генами обеспечивается, а чем-то другим, – мечтательно изрек подвыпивший мужик и принялся тискать жену, такую, какая есть.

«Беспризорница она, это ее другое», – молча улыбался польщенный Саша. Но вскоре улыбаться перестал. Потому что, как выяснилось, Ася еще не все глупости сделала.

Однажды она, терзаемая бессонницей, исхаживала невесомыми шагами квартиру. Надвигались дни рождения Марты Павловны, Виолетты и Варюши. Они появились на свет в один месяц, поэтому поздравлять их было принято вместе. Перед событием Ася впадала в растерянность и тупость. Дело в том, что подарком этим нищим и гордым созданиям могли стать еловая ветка с шишками, рисунок, стихотворение, лоскут ткани небывалой окраски, подсвечник со свалки… Что угодно, только не купленные в магазине вещи. Даже Варюша отвергала шоколад и игрушки. Наблюдать муки ребенка, протянувшего худенькую руку за вожделенной Барби и послушно отдернувшего ее под окрик матери, Ася приспособлена не была. И как-то заговорила с Виолеттой о жестокости.

– Ася, не сердись, я знаю, ты одариваешь ее от души. Спасибо тебе и за то, что никогда Дашиной одежды «почти неношеной» не предлагаешь, а то меня другие уже до полусмерти этим довели. Только привыкнуть к дорогим приносам очень легко. А привыкнув, моя девочка уже не способна будет оценить дар доброго слова, не подкрепленный вещами. Сначала любыми, потом дорогими.

Ася хотела возразить, что из ежовых рукавиц Варюша все равно вырвется, но израненная и злая. И тут вспомнила комментарий собственной дочери после ухода одноклассников: «Сизов, позорник, виниловую пластинку приволок. Знает, кстати, что я их не коллекционирую. Гордыня все проклятая. Сказал бы честно, что сейчас на мели, и вообще ничего не дарил». Ася тогда даже не поежилась. А после слов Виолетты ладони закололо.

– Я не могу с тобой полностью согласиться, – все-таки поупиралась она. А потом неожиданно для себя ляпнула: – Я в детстве кричала на бабушку: «Тетя Оля огромного медведя подарила, а ты ластик и карандаш». Каюсь, было. Представляю, каково бедной во всех смыслах бабушке пришлось. Но может, стоит научить дочь с одинаковой радостью принимать все?

– А ты попробуй, – вспыхнула Виолетта.

Рыскать по помойкам в поисках сувениров Асе тем не менее не хотелось. Она поскулила у окна, села и нарисовала Марту Павловну, Виолетту и Варюшу на прогулке. Карандашный набросок, сплошное настроение. Что-то в нем ее удивило. Но вдруг нестерпимо захотелось спать. И лишь утром Ася сообразила – шляпы! И старая, и молодая, и маленькая почему-то были в шляпках разных фасонов. И новизна их обликов выбила из Аси торжествующий вопль.

– Ты чего? – заглянула к матери испуганная Дашка. – Умираешь?

– Кажется, наоборот. Живу, – не согласилась с трактовкой изданных звуков Ася.

Даша вошла, посмотрела рисунок и потребовала:

– Меня не забудь.

– В смысле?

– «Я тоже хочу в белых штанах».

– В штанах?

– Мам, ты сегодня подобна восковой фигуре – совсем как настоящая. Шляпу мне тоже, шляпу!

Неделю Ася кроила, шила, клеила. Она то просила Бога подержать голубиное перо, пока к нему намертво не прилипнет бусина, то требовала черта немедленно избавить ее от обрезков, в которых терялся бисер. В итоге Даша водрузила на голову нечто и попыталась прорваться в этом к двери, в школу. При виде дочери Саша застонал и приказал снять отвратительный убор. Дашка увернулась и сбежала, не чмокнув отца.

– Утренний ритуал нежности нарушен, – объявил Саша. – Теперь можно ждать чего угодно. Ася, это твоих рук дело в буквальном смысле слова.

Домой Даша вернулась с десятью заказами, причем не только от одноклассниц, но и от их мамаш.

– Надеюсь, ты не вздумаешь их выполнять, – предостерегла она Асю. – Во-первых, ты искромсала в доме все, вплоть до моей итальянской комбинации. Она старая, но дорога как память о миге, в который я осознала, что мы разбогатели. Во-вторых, эти дамы без воображения желают точную копию этой шляпы, а я только вкусила неповторимости.

Ася устало поклялась не прикасаться к ножницам. Однако на празднование к Марте Павловне она явилась с папкой, набитой рисунками, на которых шляпы облагораживали не только физиономии, но даже ступни ее знакомых, и с большим свертком. На сей раз поздравления сопровождал радостный визг именинниц. Ася волновалась до боли в затылке. А увидев хмурую длиннолицую Варюшу, видоизмененную светлой шляпкой с блестками в добродушное прелестное дитя, всплакнула.

– Девочки, идите сюда, – позвала Марта Павловна и распахнула шкаф.

Скудные запасы давным-давно обременявшей вешалки одежды ушивались, укорачивались или удлинялись, перепоясывались какими-то шарфиками целый час. Ася создавала подходящие к шляпкам костюмы так увлеченно и споро, будто всю жизнь только этим и занималась.

– На старт, внимание, марш! – хохоча, воскликнула Виолетта.

– Куда вы в таком виде? – жалобно ахнула Ася.

– Не вы, а мы. За шампанским, разумеется.

И ведь пошли. И шлялись по городу до вечера.

– Это успех, это признание, ты гениальна, – трясла Виолетта Асю, когда на них оглядывались, восхищались Варюшей или обращались к Марте Павловне: «Мадам, чего изволите?»

Изволили кутить вскладчину. До дома старой художницы добирались еще веселей: бутылки шипучки и упаковки печенья в руках, гроздь бананов, перекинутая на ленточке через хрупкое плечо девочки, и беззаботный смех повергали встречных в возбуждение и зависть. К ним пытались присоединиться, напрашивались в гости. Получив вежливый отказ, сворачивали к гастроному в надежде найти там похожую радость. И лишь две мрачные личности громко объявили их свихнутыми, но потом одумались, повинились и стрельнули сигарет. Ася со студенчества так не развлекалась. Она уже была готова исповедовать Сашину теорию о том, что с возрастом удовольствие доставляют все более изощренные забавы. Или теорию Киры Петровны об умирании склонности к безрассудству параллельно старению. И была счастлива тем, что муж и тетка ошибались.

Отпраздновав, разложили на столе Асины эскизы и принялись обсуждать. Ася, водя чуть дрожащим пальцем по листам, вслух бредила временами года, мимолетностью жизни, Богом, светом, тенью и снами. Ей внимали, вникали, сами говорили о том же. Засиделись до полуночи. Ася засобиралась домой. Марта Павловна попросила оставить папку:

– Девочки заночуют у меня, так что мы еще полюбуемся.

Ася давно спала в своей постели, а именинницы, уложив Варюшу, напряженно совещались. Утром Ася чистила зубы, а Виолетта звонила сокурснику – театральному художнику. Ася рассказывала Даше о вчерашнем за кофе, а Марта Павловна волокла на другой конец города ее папку. Ася слушала ругань Киры Петровны по поводу повышения цен, а молодой мужчина склонился над ее работами. Долго перебирал. Потом подмигнул Марте Павловне и попросил разрешения примерить ее шляпку. Придирчиво разглядывал себя в зеркале, прежде чем усмехнуться. Ася готовила обед, а мужчина звонил другу модельеру, предлагая скоренько подъехать и почти наверняка решить проблему головных уборов для будущей коллекции. Ася наносила ночной крем на щеки, когда Марта Павловна по телефону сказала, что завтра ее приглашают в дом моделей для обсуждения условий сотрудничества.

Асина навязчивая идея, безумно пестуемая химера материализовалась. Люди все-таки изменили ее судьбу, перевернули жизнь и, что там она еще навыдумывала, сделали. Пора было уточнить: люди, к делу которых она оказалась пригодна. Но вместо этого уточнения в духе Киры Петровны Ася слагала оду. «Милые, родные Марта и Виолетта, – шептала она. – Вам-то я не для дела, вам-то я не для пользы, а просто так. По душевной, что ли, однородности, по неумению и нежеланию жить как Кира Петровна. Мы не хитрим друг с другом, не льстим друг другу, ничего материального друг от друга не ждем, вот и все отношения. Сколько раз я обращалась к людям с просьбами. И никто палец о палец не ударил. Еще и обижали открытым пренебрежением, советами не искать добра от добра, не валять дурочку и наслаждаться тем, что можно купить за деньги Саши. Да и сама я, бывало, в отместку не делала для них того, о чем они смели просить. А вы ни копейки за хлопоты не возьмете и слишком бурной и цветистой благодарности не обрадуетесь. Как Виолетта мои комплиментарные словоизвержения усмиряет? «Горячо, Ася, слишком горячо. Прежде чем пить, остужать придется». А Марта Павловна вчера заклинала не путать внутренний мир с душой. «Душа, – говорила, – образец творчества неземных сил. Внутренний мир есть личное творчество. Чем дальше от образца отойдете, детка, тем ближе к нему окажетесь. Внутри нас нет обстоятельств». И это вместо того, чтобы натаскивать меня на выигрышную манеру общения с модельерами».

Саша устал от потрясений. Сделать профессией изготовление шляп было для него тем же самым, что начать изготовлять колеса.

– Я придумываю шляпы, – пробовала оправдываться жена. – И, скорее всего, ими не ограничусь.

– Перестань, мечтательница. Головной убор и есть головной убор. Колесо оно и есть колесо.

– Дом и есть дом. Однако, проектируя, ты мнишь себя творцом, – не выдержала явной несправедливости Ася.

И подумала: «Ого, я впервые ору на мужа. Так же как нынче выдержки, я с ним и девственности когда-то лишилась. Никакого кайфа, одна надежда на будущее наслаждение». Сашу сравнение шапки с предметом зодчества оскорбило. Ну не было в Асе масштаба, не было.

Кира Петровна, напротив, подобрела. Слова «заказчик» и «оплата» слагались для нее в легко расшифровывающийся наитием орнамент. Займись Ася деланием телег и найдись на них в городе покупатель, тетка благословила бы начинание, не моргнув и не перекрестившись. Не доверяла она ничьим мозгам, только сноровистым рукам. «Модисткой, значит, станешь? – уточнила она. – Родственница моя, Катька, в шестидесятом году шапочки вязала и на базаре продавала. Спекулянткой ее считали. Но, как сейчас помню, денег в матрасе было зашито…»

Даша была кратка, предварив машинальный поцелуй в щеку обращением: «Экзотическая моя мамочка».

Саша гладил Мотю и мысленно разносил Асю. Так заноситься – графика, выставки – и такой мелочью кончить. Так много обещать, так долго пыжиться и так мало добиться. Шляпница. Нет, Мотька умнее. Ее обязаны содержать, потому что она породиста, красива, ласкова и чистоплотна. Она, сытая, не прельстится грязной паршивой мышью. Умей она говорить, растолковала бы Асе, как достойно такое поведение женского пола. Вот Светочка не скрывает презрения к службе и желания быть домашней, ручной киской. Саша первый раз не дернулся, не проверил взглядом по реакции жены вслух или про себя произнес имя Светочки. Впрочем, хоть целуйся он сейчас с ней, Ася ничего не заметила бы, распадаясь на элементарные частицы в лихорадочном своем удовольствии.

Через месяц Ася поуспокоилась и сообщила Даше:

– Отец уже не влюблен. Он уже любит Мотьку.

«Ты такая умная и такая глупая одновременно. Если бы Мотьку», – подумала дочь, которую

Саша недавно не заметил из машины. Но Даша молодую простоволосую шатенку на переднем сиденье разглядела. И неожиданно представила себе, как та надевает шляпку. А отец подскакивает, срывает ее, бросает на землю и начинает топтать ногами, вопя что-то неприличное. «Да, стерва, кроме платочка, ты благодаря маме ничем никогда не покроешься», – фыркнула Даша. И решила, что считать соперницей кошку Асе будет легче.

Еще через месяц Саша предложил разойтись. Перед этим он так долго и вдохновенно разглагольствовал о Мотиных благородных повадках, что Ася поняла – непоправимо. И совсем не в кошке дело. Она заставляла себя играть жертву измены, но не могла. Мужчина открещивался от нее, ей было неуютно и неприятно. Но в голове билась мольба: «Господи, только бы он не передумал меня бросить».

– Когда-то со мной работала то ли лаборанткой, то ли уборщицей, не помню уже, одинокая женщина, – заторопилась с ответным монологом Ася. – Ободранная, тощая, миловидная Роза.

– Ты можешь хоть сейчас не забивать мне голову черт знает чем?! – взвыл пока еще муж.

– Не перебивай. В офисе постоянно был включен приемник. И только из него что-нибудь про любовь раздавалось, Роза бросала дела, присаживалась к столу, подпирала вечно мокрой мозолистой рукой щеку и замирала. Нашим дамам именно в эти минуты она становилась до зарезу нужна – не переносили, гадюки, ее отрешенности. Музыку заглушали визгом: «Роза, немедленно убери эти бумаги… Принеси папки… Роза, я на тебя докладную напишу…» Ну, Роза вздохнет, помедлит секунду, возьмет наугад пачку листов. А тут припев. Бывало, она, рванувшись назад к радио громкость прибавить, спотыкалась и падала. Документы разлетались по отделу. Все смеялись. «Какая тебе любовь с двумя детьми и мужем в зоне, – воспитывала ее при всех начальница. – Ты уже замучилась больничные после абортов таскать». Роза мертвела, ни звука не произносила, иногда всхлипывала. Но под звуки лирической песни опять впадала в транс. Мне ее так жалко всегда было. Поделилась в приступе человеколюбия собственным мнением с коллегами. А они мне: «Себя жалей. У Розки любовник – пьяница. Брюхатит ее, объедает детей, а она, кошка драная, пикники ему устраивает, на электричке катает». И веришь ли, Саша, мне действительно себя жалко стало. Мне захотелось влюбиться. Взаимно, безответно, все равно. Я возжаждала скандалов, ревности, попыток самоубийства от непонимания. Похоже, скоро это станет возможным. Спасибо тебе.

Саша был так раздосадован сговорчивостью жены, что чуть не отменил расставание. «Есть у нее кто-нибудь или нет?» – запоздало гадал он.

– Когда займемся разводом? – настойчиво спросила Ася. Но ждать, пока Саша откроет рот, не стала, вышла из комнаты.

Следующим вечером и занялись. Подозрения родителей были несправедливы. Даша не пробалтывалась Кире Петровне. Старуха подслушивала под дверью, поэтому знала все. Впервые за всю свою жизнь она не смогла реагировать однозначно. После того как Ася бросила ей в глаза: «Вы умрете», эти глаза словно вновь обрели зоркость. Они различали детали прошедшего без следа, невосстановимо разрушенного, давно превращенного в нудные афоризмы. Обиды, предательства, упущенные возможности, потери всплывали из-под потревоженного камня воли с загрязненного дна памяти. Едва ли не каждую ночь снились отец и мать. Кира Петровна восстанавливала их, как археолог, видя пустоты и обломы в местах детских своих горестей. Она пыталась судить родителей и оправдывала тем же, чем и себя, – временами.

Думы теперь забивали голову Киры Петровны очень плотно, что мешало им двигаться, течь, сменяться. Они давили, все болело. Она хотела научить окружающих примером своей жизни. Не получилось из-за Аси. Эта потенциальная самоубийца не соображала, что могла миллион раз согласиться с теткой на словах, но не обрести мира и лада. Кире Петровне нужны были ее дела. И тогда старуха постановила про себя научить молодых достойно умирать – без жалоб и откровений. «На этот пример у меня силы достанет. Ведь и о последнем уходе я знаю, как надо, как от людей не стыдно, – кружила она вокруг неумасливаемого ничем мучителя-вопроса: «Скоро ли?» Развод племянника с женой лишал смысла последний этап ее героического перехода от рождения к смерти. Некого учить. Незачем терпеть. Некому жаловаться. Она поторопила Сашу и Асю с разъяснениями – невмоготу было ждать свершения. Доигралась Аська, допрыгалась. Себя не пощадила. И Кире Петровне старческий покой сломала. Старуха преодолела ярость и подошла к ней, мерзавке, чтобы надоумить: нельзя таких золотых мужиков, как Саша, другим бабам отдавать. И что услышала?

– Если мужчина не хочет бросить женщину, его не прогонишь. Если хочет, не удержишь. Это же ваша наука, Кира Петровна. Вы годами твердили, я зарубила на носу.

– Твердила, чтобы ты подлаживалась к нему. Поделом тебе, дуре.

– Нам всем поделом.

– Ты меня с собой не… – начала Кира Петровна и осеклась.

Асе показалось, что целую секунду глаза старухи не излучали самоуверенности, но вбирали нечто. «А что им вбирать? – тоскливо подумала она. – Уже уходили и не возвращались люди. Уже уходила и не возвращалась она. Просто в старости трудно даются перемены. Просто мне ее опять жаль, а ей меня нет». Ася ошиблась. Изумившим ее взглядом смотрела торжествующая предсказательница. Она часто кричала: «Саша тебя бросит». И вот свершалось. Почему, почему Аська не хватается за полу его пиджака? Еще можно умолить, упросить, тетка будет за нее, идиотку. Что станется с Кирой Петровной? Что? Ох, пора умирать. В возрасте Киры Петровны право на существование имеют только ответы, но не вопросы.

И Кира Петровна, уединившись, призвала Дашу. Аська чужая, неблагодарная. А девочка – кровная родственница, выращенная собственными руками. Она жалеет, она понимает: так богато теперь в доме, так хорошо, а сил нет.

– Помру я, внучка.

– Здесь и сейчас? – преувеличенно разволновалась Даша. – Я уже в панике.

– Нет, вообще, – успокоила ее Кира Петровна. И заплакала: – Дашенька, что меня ждет на том свете? – Она помнила клятву идеально умереть, но не могла совладать с нервами. – Попрекнут меня там: «Кира, Кира, ты все знала, все умела, а других не надоумила». Верно, адом накажут.

Даша не отвернулась. Она засмеялась. И Киру Петровну свалил бы удар, не затараторь девчонка:

– Случится по-другому. Ты будешь робко стоять, трястись от жутких предчувствий и сожалеть о непоправимости всего. И вдруг услышишь красивый ласковый голос: «Кира, бедная Кира, ничего ты не знала и не умела, ибо дано тебе не было. Никому не дано знать и уметь за других. Смотри, вон та чудесная маленькая девочка – твоя бабушка. А тот симпатичный нежный старик – твой сын. Возьмитесь за руки и бегите, резвитесь на синей траве под оранжевыми деревьями на фоне зеленого заката…»

– Почему на синей? – кротко спросила старуха.

– Не знаю, – озадаченно призналась Даша. – Но необычно, прикольно. И чтоб собаки в горошек. И медведи в полосочку.

Кире Петровне вовсе не хотелось обниматься с полосатым медведем. Ей жить хотелось, чтобы уважали и слушались. Но чем-то внучкин бред ее успокоил. Засыпая, она шепотом повторяла: «Кира, бедная Кира…»

Наконец Саша созвал семью. Ася явилась с Мотей. Кошка, спрыгнув на пол, недовольно вылизалась, потом улеглась на Сашины колени и предалась созерцанию кончиков своих усов. Щедрый и великодушный Саша сделал блестящий доклад. Содержание каждой женщине. Квартиры. Заграничный отдых раз в год.

– Вам с мамой хорошей двухкомнатной пока хватит, а после я тебе отдельную куплю, – повернулся он к дочери, беспокоившей его легкомысленным хихиканьем.

Даша поднялась, как перед вызвавшим на уроке преподавателем, затем нахмурилась и села на диван, закинув ногу на ногу.

– Ты, папа, теперь пуганый, да? Сначала убедишься в том, что новой жене ничего, кроме положения твоей жены, не надо. Потом родишь с ней сына, которого хотел вместо меня. И окажешься под каблуком, так что ничего я от тебя не получу.

Саша покраснел.

– Ты, мама, бросишься в роман с каким-нибудь единоверцем и единомышленником, как в кратер вулкана. И сгоришь, будь уверена. Он же задержится на краю, поломает руки, завяжет с алкоголем и наркотой и опишет в бездарном рассказе не столько тебя, сколько почему сам не прыгнул за тобой следом.

Ася побелела.

– А в мои вопросы вникнет Кира. Она насквозь всех видит. Она и на королей моих погадает. И стихи мои, зевая, станет слушать.

– Стихи? – вскинулась Ася.

– Уж не первый год что-то сочиняет, – буркнула Кира Петровна. – Глупость все это, но ей нравится.

– Поясню, – встряла Даша. – Кира духовно от сохи и гордится этим. Но у нас с ней много других точек соприкосновения. До вас дошел смысл? Я остаюсь с Кирой. Я, видите ли, в отличие от вас, организм простейший. Вам некогда изучать меня под микроскопом. А с тетей-бабушкой мы в одной капле воды хаотически вертимся, беспорядочно сталкиваемся и балдеем.

Кира Петровна трясущимися руками тянулась к Даше. Саше и Асе почудилось, что она девочке в горло вцепится.

– Дашенька, я завтра же пойду и завещаю тебе квартиру! – возопила старуха.

Ася поморщилась от безвкусицы происходящего. Сейчас Дашка перестанет чудить и выберет ее, мать.

– Разумеется, – словно мелочь из кармана обронила Даша. – Съездим с папой, я свободна. А вас, родители, я отпускаю на все четыре стороны.

Саша с Асей непроизвольно подвинулись друг к другу. Еще миг – и они обнялись бы. Не исключено, что Даша этого и добивалась. Но Кира Петровна все никак не могла остановиться:

– Дашенька, люди за наследство и чужих стариков терпят, а я ведь тебе своя. Я тебя вынянчила.

– В доску своя. Иначе меня оглушило бы слово «наследство», – сухо сказала Даша.

Саша вызвал дочь в коридор:

– Если ты не желаешь делить кров с матерью, я куплю тебе однокомнатную в приличном доме.

– Трехкомнатную мне с Кирой в придачу, я же сказала! – заорала Даша.

Старуха метнулась в свою комнату. Саша – в кухню. Даша вернулась к матери. Ася погладила густые дочкины волосы:

– Мотьку отдашь, бунтовщица?

– Нет, – старательно изобразила жестокость девочка, – кошки хранят верность стенам, а не презренным хозяевам.

– Сиамские – хозяевам.

– Тогда ни ты, мам, ни я ей не хозяйки.

– Мы еще поговорим наедине, ладно? – попросила Ася.

Даша усмехнулась и не ответила. Вошел Саша.

– Папочка, папа, – жалобно заголосила дочь, – а как же Мотя? Она сдохнет от тоски по тебе.

– Дочечка, за ней уход нужен, – не задумываясь, увещевал отец. – Я занят с рассвета до заката. Мама тоже теперь служит обществу шляпным искусством. Оставь ее себе, только вы с тетушкой способны содержать ее в райских условиях. Она быстро привыкнет. Ей лишь бы кормили и не обижали. Я вам, девочки, кофе сварил. Сейчас принесу.

И он вновь скрылся.

– Я тебя понимаю. Он по натуре предатель, – спокойно обратилась к матери Даша.

– Я сказала бы, что тоже тебя понимаю. Но, мечтая быть глубоко понятой, ты впадаешь в ярость, когда тебя действительно понимают. Но на добром слове спасибо.

Ася пыталась сдержать слезы, да нечем было.

– Мам, не реви, я часто буду к тебе приходить, – обещала Даша.

– И ночевать, – закреплялась на невыгодной, но все-таки позиции Ася.

– И ночевать.

Мать и дочь прижались друг к другу улыбаясь.

А Кира Петровна, усевшись в свое кресло, подумала, что умереть ей не мешало бы сейчас. Она даже дыхание задержала. Потом вздохнула и забеспокоилась, есть ли в холодильнике молоко. Завтра для Даши ужин готовить.

Остальные тоже разбрелись. Ячейка развалилась без треска.

Три человека в доме не способны были соображать плавно. Лишь Ася водила указательным пальцем по контурам своего правильного оконного отражения и шептала: «И чего я носилась со своей исключительностью? Зачем годами твердила как заклинание: «Судьба. Душа. Свобода»? Миллионы людей достигают желаемого, выклянчив или отняв силой и хитростью. Я делала по-другому, но результат-то похож, похож до отвращения. Я добилась своего с чужой помощью. Теперь я останусь одна. Со стандартом поведения начинающей в каком-то деле. Пусть любимом. Пусть талантливо начинающей. Господи, как пусто, как одиноко, как честно. Но ведь не тягостно?» И возник страх. А что, если противопоставление себя Кире Петровне останется самым сильным и волнующим в ее жизни? Ася тряхнула тяжелой головой и погрозила стеклу: «Молода еще мудрствовать».

Беззвездная ночь пытала горожан усталостью и тревогами. Но люди не желали над собой лишней власти. Наподчинявшиеся днем мятежники жгли электричество и пялились в иную реальность на телеэкраны. Восставшие шлялись по улицам, объединившись, если повезло, в преступные группы по борьбе с полезным для всякой нервной системы сном. Но до рассвета продержатся не эти, а бунтари-одиночки. Те, кто не спит по собственной воле, часто оказывающейся собственной виной. Они расплатятся за мало кому понятный героизм бодрствования назло головной болью и нарушением сердечного ритма. Они познают ирреальность солнечного света, испытают легкость шага сквозь него, отстраненность зрения и слуха в нем. И еще чувство превосходства над толпой, безупречно выполнившей обязанность заснуть и проснуться.

В квартире до утра расточительно горел свет. В одной комнате снова и снова просчитывал детали завтрашнего переезда Саша. В другой молилась за племянника и его дочь Кира Петровна. В третьей швыряла тетрадки в рюкзак не выучившая ни одного урока Даша. В кухне курила над чистым листом бумаги Ася. А в прихожей чутко дремала на тумбочке всегда готовая ко всему и на все сиамская кошка Мотя.

Часть вторая

Разлучница тоже любит

Год 2010-й

Даша зверем смотрела на чашку тревожно исходящего паром кофе – ждать, пока остынет, времени не было, а убегать из дому без привычного глотка не хотелось. Она уже решилась обжечь горло, когда жизнь, умелица потакать мелким слабостям и лишать крупных возможностей, заняла обе ее руки. Одновременно зазвонил домашний телефон и рассыпался дробью, сигналящей о приеме эсэмэски, мобильный. Сквозь трубку первого насмешливый девичий голос интересовался:

– Дашья, ты хочес говорить со мне?

Экранчик второго дарил безумной фразой:

«С раннего утра до поздней ночи, срочно».

Набирая «from early morning till late at night, двоечники», она говорила:

– Привет, Софи! Хочу, но не могу, опаздываю на работу. Если ты просто соскучилась, я позвоню вечером по скайпу. Если тебе плохо – по сотовому минут через десять с улицы.

На дисплее высветился смайлик – знак благодарности двенадцатилетних неучей, Дашиных сводных братьев-близнецов, прозябающих на уроке английского в школе. А Софи, десятилетняя сводная сестра из Парижа, на хорошем русском утешила:

– Все нормально. У меня сегодня будет занятие музыкой. Но я по тебе скучаю. До вечера.

Даша отхлебнула кофе – температура как по заказу. «Не надо воображать, будто судьба отвлекла меня просьбами детей, чтобы остудить мой напиток. Иначе я превращусь в эгоистку», – подумала Даша. Скорее это грозило превращением в дуру, но сама мысль была неплохой. Если в миг ее возникновения скромность и украсила девушку, то не явно, а тайно. Явно было уже некуда. У Саши с Асей выросла по-настоящему красивая дочь. Даже в адские подростковые времена, когда человек ощущает себя всемогущим, но безобразным червяком, она признавала, что червячок по меньшей мере симпатичный. Вкус запрещал пользоваться таким даром вульгарно. Ум одобрял диктат вкуса. Способности дружили с умом. Очевидно, что поблажек от завистливого мира такой счастливице было не дождаться. Она на них и не рассчитывала. Но и того, что вокруг столько желающих, улыбаясь в глаза, подставить ножку, не ожидала.

* * *

«Ножку подставить? Скажи, ножик воткнуть, а нет его, зубами глотку перегрызть!» – яростно воскликнула бы Кира Петровна. Но она умерла от рака поджелудочной железы, недолго мучаясь, в тот год, когда Даша окончила школу и поступила в университет. И с тех пор людские безобразия не комментировала. Двумя годами раньше Марту Павловну, катящую на велосипеде, сбил насмерть лихач на «вольво». Его не нашли, а скорее всего не искали. И Кира Петровна еще успела исполниться мрачного удовлетворения: неправильная старуха плохо кончила, а правильная живет себе в тепле-добре. То-то, не позорь седины злосчастного поколения, не гоняй на велике.

После развода Саша женился на молодой прирожденной домохозяйке, с которой изменял Асе. И через девять месяцев стал отцом двух забавных наследников. «Вот разорение, – мрачно бросила Кира Петровна Даше. – Теперь держись, на мне да на тебе будут экономить. Скоро один хлеб придется есть». Но когда племянник на радостях даже немного увеличил ежемесячно выдаваемую сумму, тетка отмякла и стала льстивым голосом интересоваться по телефону здоровьем малышей. Прирожденные домохозяйки, как ни удивительно, способствуют опрощению мужчин. Чем крепче тыл, тем меньше хочется охотиться и воевать. Саша перестал грезить мегаполисами будущего и занялся строительством коттеджей. Не забывал выставлять самые удачные проекты на международные конкурсы – не пропадать же честно заработанному в архитектуре имени. Но делалось это уже со здоровым осознанием того, что он повышает свою стоимость на внутреннем рынке для нуворишей.

«Вот мать-то твоя идиотка, – ворчала Кира Петровна, – могла бы как сыр в масле кататься, если бы держалась за мужа, ухаживала за ним, не таскала в дом проходимцев и не бегала по художницам». И Даша могла поклясться, что не злорадство, а сочувствие было в глуховатом голосе. Все-таки «девок, пришедших на все готовенькое в рай» Кира Петровна не одобряла. Побаивалась, наверное. И оказалась права. Новая жена Саши категорически отказалась пускать Киру Петровну на порог. А едва она умерла и Даше исполнилось восемнадцать, отец, разбогатевший неимоверно, стал давать ей половину прежних денег. Но вторую часть, пока дочь училась в университете, добросовестно привозил втихаря от жены.

Однако жалости к Асе Кире Петровне хватило ненадолго. Саша хорошо обеспечивал тетку, поэтому она довольно легко переварила отраву, скормленную ей родимым государством. Дело привычное. То иди работай, хоть кем, только в коллектив, выступай на профсоюзных собраниях. А дома жена и мать вроде находится по закону, но презираема общественностью, будто жалкая тунеядка. То с ног на голову – лелей семью на мужнины деньги, и все хвалят, все завидуют. Когда Аська работу бросила, старуха предрекала: люди уважать не будут, муж застыдится. Говорила: «Вдруг уйдет от тебя Саша? Ему что, один не останется. А ты кому нужна после тридцати с ребенком? Или, если умрет он первым, когда ты излетняя будешь, дадут тебе половину его пенсии. А если раньше его Господь приберет?» Аську трясло от омерзения: «Да как вы можете такое просчитывать?! И слова какие! Излетняя… Что это значит?» Пенсионного возраста, вот что! Живут так, будто старость не про них! Ладно, повезло хулиганке, изменились времена, не зазорно обходиться без службы. Так она позволила мужу к другой удрать. Пальцем не пошевелила, чтобы удержать. Кира Петровна не успела толком порадоваться Аськиному ничтожеству, как эта бешеная учинила измену Родине. Всех опозорила – Дашу, Сашу. Пусть и бывшая, но жена. На государственном уровне всякие считаются. Будто впервые в стране послабление! Хитрость это, чистка. Выявят всех, кто длинным рублем соблазняется, потом отнимут богатство и начнут под расстрел подводить. А тут в семье предательница. Самой-то отщепенке что? Она за кордоном.

Асе и в голову не приходило мстить стране или бывшему мужу. Просто, соревнуясь, чей дворец больше и круче, одеваться новейшие капиталисты предпочитали за границей. Понять можно. Все, кто мечтал о лаврах российских Версаче, сникли. За первую коллекцию Асе заплатили четверть обещанного после таких унижений и нервотрепки, что здравому человеку с дипломом архитектурного института модельерский хлеб стал бы даром не нужен. Строптивице грозило отвратительное будущее. Она поняла: на шляпах не разбогатеешь. Другие тоже отчаивались. Но то была пора борьбы и веры. Поэтому любыми способами исхитрялись участвовать в европейских показах – в качестве экзотики из нищей России, иллюстрации убожества советской власти, да не все ли равно. Модельер, который доверил Асе головные уборы своей коллекции, тоже подсуетился.

Надо полагать, спонсор вояжа напихал в авторские тряпки какую-нибудь контрабанду, а шляпницу и пару манекенщиц придал творцу для убедительности. Но они вылетели в Париж. Ася в тот свой голодный и свободный год была чудо как хороша – тридцатипятилетняя, изящная, глазастая, одухотворенная. И главное, прихватила все свои эскизы – шляп, одежды, украшений, хотя знать не знала, на кой они ей во Франции. Вероятно, сама себе доказывала, что «право имеет». Москвичей не только объявили гостями Недели высокой моды, но выпустили девочек на подиум на минуту. И десять секунд аплодировали. А вечером пригласили на банкет. Они не поняли, что являются дополнительной наживкой для прессы, и были счастливы до головокружения.

В таком состоянии женщины особенно притягательны. И к Асе начал клеиться мужчина лет пятидесяти – невысокий, некрасивый, тощий, но очень холеный. Заговорил по-английски, она извинилась, мол, у нее с французским лучше. Он возликовал. Позже Ася сообразила, насколько ув лекла его: французы в большинстве своем делают вид, что не понимают вражеского языка, а уж без коммерческой надобности говорить на нем – безумие. Энергичный тип, на российский взгляд Аси, опасно сочетал галантность с развязностью. Она попыталась отделаться от него устно, потом спрятаться в толпе. Но он неизменно ее вылавливал. Наконец мягко взял за руку, не давая скрыться. Рядом немедленно оказался журналист с микрофоном:

– Почему вы преследуете мадам?

– Конкурентов ее уровня одаренности надо знать в лицо, – рассмеялся нахал.

От неожиданности Ася перестала вытягивать свою ладонь из его кулака. Ответ звучал шутливо, но не издевательски.

– И что? – встрепенулся интервьюер.

– О, вы же видите, какой мадам красивый и обаятельный конкурент…

Жак оказался одним из директоров одного из домов моды. Всю ночь они шлялись по Парижу, разговаривали, а когда он полез целоваться, Ася сказала: «Э нет!» Утром она послала на три буквы модельера, который, сжимая виски трясущимися пальцами, орал, что им пора уезжать, а у нее тряпки не собраны. И вообще, куда обе эти проститутки-модели исчезли?

Ася осталась и вскоре вышла за Жака замуж. После медового месяца она уже участвовала в разработке женской коллекции в маленькой, но достаточно самостоятельной для хоть какого-то будущего роли. Через год родила дочь и почти сразу вернулась к плодотворному труду на благо собственных амбиций. Сказка? Нет: французы – ребята пылкие, а наши умные терпеливые женщины на четвертом десятке, пожив год без мужчины, любого окольцуют, кроме соотечественника. Если, конечно, не втюрятся по-настоящему, то есть жертвенно и бескорыстно. Асе снова повезло, она влюбилась в Жака после свадьбы.

Жак был типичным представителем своего рода-племени – эгоист, скареда, раздражительный гурман, капризный любовник, нытик дома и забияка на улице. Но Ася сконцентрировалась на единственной приятной черте галльского нрава. Для русского любимая женщина краше и умнее всех, потому что принадлежит ему. Но он не равнодушен к тому, что о ней говорят. Француз же любит свою даму такой, какая есть, и плевать хотел на чужое мнение. А по поводу прочего… В Жаке был тот же хлам, что и во всех, но хоть упакованный в талант бизнесмена и перевязанный ленточкой «разносторонних культурных интересов». К Жаку Асю попросту влекло телом. И разумом – он был заинтересован в ее карьере, что для художника благодать: твори себе, все продаст. Душой же она любила Бога и Дашу, а потом Бога, Дашу и Софи. Словом, Жаку повезло с женой-иностранкой.

Как ни храбрилась двенадцатилетняя Даша, оставаясь с Кирой Петровной и даруя родителям волю, их поспешные женитьба-замужество и обзаведение детьми ее обидели. Голова разумела – жена папы хочет детей, потому что молода, мама поторопилась родить, потому что не слишком молода. Но кому когда было легче от понимания? Как ни странно, полного внутреннего раздрая в девочке не допустила, сама того не ведая, Кира Петровна. Она объявила, что Даша теперь не нужна ни отцу, ни матери. Что мачеха и отчим никогда близко ее не подпустят к своим семьям, чтобы на деньги не претендовала. Что братья и сестра ей чужие, и лезть к ним нечего. В общем, кроме нее, тоже всеми брошенной, некому о сиротке подумать. Все юное и чистое в Даше восстало против старческого цинизма. Эта мерзость о всеобщей нелюбви и сплошном расчете не имела права быть истиной. И назло «забитой Кире» она приучила себя гордиться современными преуспевающими родителями, с удовольствием общаться с близнецами и Софи, радоваться свободе, о какой ее одноклассники и не мечтали. Далось все ранним взрослением, но оно – нормальная цена за отказ от роли вечной жертвы.

Теперь Даше было двадцать семь, она работала переводчиком в крупной рекламной компании, жила в собственной трехкомнатной квартире, могла на выходные смотаться в Париж к матери. Та бесплатно ее одевала – две вещи в год, зато какие. Отец по-прежнему дарил ей на день рождения одобренную женой дешевку и тайно перечислял на счет деньги. С отчимом и мачехой она была по-современному или, точнее, по-модному дружна, братья и сестра в ней души не чаяли… Но, как обычно, стоило всем примириться с собой, друг другом и Богом, как началась чертовщина. Девушка знать не знала, что каждым своим шагом входит в нее, когда, допив кофе, направлялась к двери. Потом она скажет, что Мотька явно пыталась задержать ее дома хоть на несколько минут. Вдруг их хватило бы, чтобы разминуться с ситуацией. Но ситуация оказалась настырной.

Обуваясь в прихожей, Даша услышала хриплые звуки – лисий лай, а не мяуканье. Мотя появилась в дверном проеме комнаты, упрекая хозяйку. И та покаянно откликнулась:

– Привет, сиама. Я не собиралась от тебя убегать, просто не хотела будить. Все, мне пора. Не скучай.

Кошке исполнилось семнадцать лет. Даша читала, что живут сиамские до двадцати, бывает, чуть дольше. И верила, что ее старушка из тех, для кого это самое чуть – лет пять. Иногда Мотька, по-собачьи чуткая и бдительная, просыпала Дашин уход, иногда – приход, но это было единственным намеком на ее старость. Когда Саша ушел к любовнице, она долго мучилась, голодала и лишь во время его визитов немного оживала. Но вскоре кошачьи ноздри уловили новый запах, исходящий от боготворимого человека. Верная тварь словно догадалась о чем-то. Раз принюхалась, два… На третий Мотя не выбежала ему навстречу. Он недоуменно звал ее ласковым голосом. Бесполезно. Саша снял шапку, закинул ее на полку вешалки, и тут сверху на него рухнул меховой клубок, выпустил когти и впился ими в голову, а потом мягко соскочил на пол и гордо, не оглядываясь, удалился. От неожиданности и боли Саша заорал. Кира Петровна бросилась его спасать. Но нанесенный когтями урон был поразительно мал: антисептиком обработали больше для успокоения совести, чем по необходимости. «Она спала, я грубо задел ее шапкой», – жалко оправдывал кошку Саша. И все вертел головой в поисках обидчицы. Она не показалась на глаза. Она ни разу с тех пор к нему не приблизилась. «Ты что же, гадина, делаешь? – набросилась на Мотьку Кира Петровна, когда племянник ушел. – Ты думаешь, он сам верит, что напугал тебя? Да ты же, сволота, залезла на полку, когда он в дверь позвонил. Я видела! Ты специально! Мстительница недобитая! Возненавидит он нас, кормить перестанет, сама тебя из дому выброшу. Только ради него и терплю!» А девочка потерлась лбом о Мотин бок и прошептала: «Спасибо, за себя, за маму, за меня, так ему!» И стала кошкиной любимицей.

Даша взялась за ручку двери, но Мотя не отстала – подозрительно долго и требовательно терлась о ноги хозяйки. Отпихивать существо, проведшее с тобой почти всю твою сознательную жизнь, – гадко. Но девушка действительно опаздывала на работу. Она наклонилась, приподняла кошку, отставила ее на расстояние вытянутой руки и почти сиганула на лестничную площадку. Теперь Мотя ничем не могла помочь ей смягчить жестокий рок. И отправилась в кухню к своей миске – каждое утро Даша оставляла ей сливки.

Была середина мая, дождливая и ветреная, – черемуха злодействовала. Небу как раз надоело изображать водопад, и Даша, убрав зонтик в сумку, пошлепала по мелким лужицам. Она родилась и выросла в центре, знала все его подворотни и дворами шагала до работы полчаса. Раньше дошла бы вдвое быстрее, но мания перегораживать арки старых уютных проходнушек запирающимися воротами и отделять дома решетками спутала все короткие пути. На углу из-за спины ее обежала молодая женщина, ориентировочно ровесница, в дешевых тертых джинсах и черной акриловой кофточке. Поздоровалась. Даша не успела ее рассмотреть, та пошла рядом, взволнованно спрашивая:

– Простите, что задерживаю, вы ведь Даша?

Дашин ангел-хранитель явно встал не с той ноги, иначе помог бы ей беспрепятственно добраться до офиса. Пришлось самой о себе заботиться:

– Я действительно Даша. Но очень тороплюсь. Если мы что-то можем обсудить на ходу, то есть уже на бегу, присоединяйтесь. Если нет, давайте визитку, я с вами обязательно свяжусь.

Девушка растерялась, вероятно у нее нечасто просили карточки, и отстала. Но упрямо догнала Дашу, подстроилась под ее темп и заговорила скороговоркой:

– Я с вами, я не задержу. Значит, вы точно Даша, дочка тети Аси?

Странно было слышать от взрослого человека это упрощение, допустимое, когда ребенку еще сложно запоминать и произносить отчества. Вдобавок «тетя» звучало насмешкой над изощренно элегантной парижанкой мадам Асей, у которой кончалась мелочь разменянного пятого десятка. Недовольная Даша процедила сквозь зубы:

– Да, маму зовут Ася. Но у нее нет племянниц.

– Что вы, я в родню не набиваюсь, – с достоинством ответила спутница. – Но я все детство так к ней обращалась. И, если честно, не знаю, как ее по батюшке. Она дружила с моей матерью Виолеттой и Мартой Павловной, с художницами. Я Варвара…

– Варюша! – воскликнула Даша и от неожиданности остановилась. – Утонченная прелестная хрупкая девочка! Прозрачный фарфор без изъяна! Век эдак восемнадцатый! Мне очень хотелось, чтобы мама так сказала про меня. Но это она вас описывала.

– Как мило, – довольно кисло улыбнулась Варвара. – А Марта Павловна сравнивала меня с лесным озером.

– Годами про вас слушала, но познакомиться не довелось, – успокоилась Даша.

– Как-то так получилось, – согласилась Варвара, – не от нас с вами зависело. Но лучше поздно, чем никогда.

«Смотря что», – подумала Даша и, извинившись, вновь ускорилась, что не мешало любопытствовать:

– А как же вы меня узнали?

– Меня мама послала к тете Асе. Марта Павловна ведь давно умерла, помочь нам некому. Адрес у нас был. Но вы могли переехать, так что шла я наудачу. У вас лифт между этажами останавливается. Пока я на пролет спускалась, вы выскочили из квартиры и побежали вниз. Я позвонила, никто не открыл. И я понеслась за вами. А где тетя Ася? На работе? Как ее найти?

Когда случилось несчастье с Мартой Павловной, Ася уже обосновалась в Париже. В Москве по домашнему телефону позвонила какая-то женщина, но Кира Петровна отрезала, что «подруга этой художницы здесь больше не живет», и швырнула трубку. Если Варюша пришла искать Асю сюда, значит, о дате похорон сообщал кто-то из родственников, а не Виолетта. Непонятно почему Даше захотелось оправдать Асю.

– Видите ли, мамы не только дома, в стране не было, когда Марта Павловна погибла. Она вернулась, хотела разыскать вашу маму, но у нее-то не было ни адреса вашего, ни телефона. Насколько я помню, связь была односторонней. Она велела немедленно передать ей, если ваша мама вдруг позвонит, и снова уехала во Францию. Давно там живет.

– Да, мать тогда погрузилась в страшную депрессию, ни с кем не общалась. А потом время прошло, стеснялась навязываться…

Даша остановилась возле современного семиэтажного здания:

– Вот здесь я тружусь. Послушайте, вероятно, что-то стряслось с вашей мамой? С вами? Я могу помочь? Вы в состоянии дождаться вечера? У меня ненормированный рабочий день, но я постараюсь сегодня не задерживаться.

– Спасибо, до вечера все терпит, – сказала Варвара. – И давайте на ты, а то непривычно выкать.

– Идет. Вот тебе моя визитка, позвони в семь тридцать, договоримся. Все, пока.

– Спасибо большое! – крикнула ей вслед Варвара, но Даша только нетерпеливо махнула рукой и скрылась за стеклянными дверями.

Показав охраннику пропуск, не дожидаясь лифта, Даша взбежала на третий этаж. Громадное безалаберное рекламное агентство вовсе не было местом, где за опоздания лишали премий или увольняли. Водились там, конечно, мученики дисциплины, исполнявшие технические обязанности. Но людям творческих профессий не возбранялось задерживаться в пробках утром и засиживаться допоздна вечером. Переводчики вообще согласовывали свои визиты только с иностранными консультантами, которым помогали сносно общаться с аборигенами. Для неуемного стремления в офис было только две причины: карьерный зуд и служебный роман.

Что может быть лучше служебного романа? Тщательные сборы, незаметная дорога, восемь– десять часов в одном пространстве с любимым – многообещающий праздник. А как стараешься быть вежливой и компетентной, как легко, честно и долго трудишься! Да еще и спину держишь, и, обедая в кафе, не обжираешься, и губы подкрашивать не забываешь, и курить бегаешь как можно реже. А чего стоят внутренний трепет, когда он, ОН появляется в поле зрения, и наплывы жадной ревности, когда к нему обращается какая-нибудь профурсетка в короткой юбке… Что может быть хуже служебного романа? Вечером усталость будто сидит на плечах и ерзает, дрянь. Дома все раздражает: телевизор, приклеившиеся к нему родители, сытный ужин, книги, музыка – все. Если никого и ничего этого нет, бесит отсутствие. Сон измывается: укутывает собой, как пледом, а только расслабишься в тепле – исчезает. И тебя, беззащитную, мерзнущую даже под одеялом, начинают терзать отчаянные мысли, замордованные желания и искалеченные действительностью надежды.

Даша была влюблена уже почти год. Избранник, можно сказать сослуживец, тоже ее любил. Он был англичанином, хоть и бездетным, но женатым католиком. Угораздило же нарваться на типа, для которого развод – смертный грех.

– Привет! Эдвард не появлялся? – спросила Даша у сидящего за компьютерами разномастного народа.

– О, Дашенька, утро доброе, – первым откликнулся рыжий бородатый фотограф Иванов. – Твоего Эдика еще нет. Зато Гриша уже увел сво его Витю в некое место. Голубые они, что ли?

Шутка была старая, но люди привычно улыбнулись. Все знали, что Гриша – Грегори был подкаблучником, то есть нормальным американским мужем, и отцом трех дочек, на чью учебу зарабатывал в России, пахал как проклятый. А доставшийся ему переводчик Витя бегал за каждой юбкой в немаленьком здании. Или за каждой брючиной, но женской. Укромное же место – гриль-бар, в котором они ежедневно завтракали и болтали. Один взахлеб говорил про детей, другой про баб, и оба были довольны.

Дашу раздражала манера адаптировать иностранные имена, причем обязательно в уменьшительные. Почему бы не называть человека так, как он представился? Но сломить волю соотечественников к такого рода забавам ей не удалось. Консультанты поначалу дергались, когда их непонятно окликали, а потом смирялись, кто равнодушно, как Эдвард, кто весело, как Грегори.

– Тогда я поперевожу сопроводительные тексты к фотографиям, – решила девушка и вытащила из ящика стола ноутбук.

Так она сигналила о своей занятости – трепаться не хотелось. Даша давно сообразила, что трудоголикам главное – быть на посту. Если вычесть из их бдений время на сплетни, интернет-новости, личные звонки и кофе, как раз и останется нормальный рабочий день.

– Как это с порога за ноут? Даже не выпьешь ничего с утра? – резвился Иванов.

Много сделать ей не удалось: явился Эдвард, высокий, стройный, обаятельный шатен с неповторимыми зелено-карими глазами. Даша от радости напряглась до боли. Он превратил ее боль и радость в сплав с новыми, трудно выносимыми качествами. В его присутствии, даже при мысли о нем, не удавалось и вспомнить, чем эти чувства были по отдельности. Без вины виноватый католик. Симпатичный чужой муж. Остроумный лондонец. Горе луковое.

Этот роковой мужчина увидел белый свет на три года позже своей жены и на десять лет раньше Даши. Она затруднилась бы ответить, красив ли он, ухожен ли, модно ли одет. Он был Эдвард – исчерпывающая характеристика. Профессионалы сначала отмечали его чувство юмора и потом, будто нехотя, добавляли, что, конечно, парень в своем деле специалист. А это дорогого стоило во всех смыслах. Обычно каждый консультант объявлялся нашими рекламщиками никчемным дармоедом. Когда кто-нибудь, стремясь уязвить или констатируя факт, тихонько бормотал: «Неплохо вышло, только с вами ведь иностранцы работают», они презрительно отвечали: «Точно, иностранцы, которые засранцы». Люди не рвались учиться. Но не потому, что нечему. Просто гонору было в избытке. И лень, родная его сестренка, присоединялась к высмеиванию чужих знаний и умений. Но Эдвард без усилий располагал к себе, и к нему прислушивались.

Негласно считалось и громогласно выкрикивалось по пьяни, что те, кто нужен у себя, в Россию не едут. Да, фамилии известные, чем-то каждый прославился, но вышли мужики в тираж, поэтому хватаются за шанс заработать любую мелочь где угодно. В наличие на свете энного количества людей онегинского толка, которыми понемногу овладевает охота к перемене мест, верить никто не желал. Разве востребованный специалист будет потакать детской любознательности, теряя в гонораре? На самом деле разные обстоятельства гнали иностранцев из дома в командировки, длящиеся несколько месяцев. Одни не терпели бездействия и заполняли паузы между проектами в своих странах. Вторые искренне полагали: их миссия – нести цивилизацию дикарям в бывшем соцлагере. Иначе не узнают несчастные жертвы коммунистов, что реклама – это искусство. Третьи убирались подальше от жен, когда отношения либо накалялись, либо затухали. Четвертые приезжали из интереса. За свой счет не двинулись бы, но если агентство оплачивает, почему бы и нет. Были и те, у кого неважно пошли дела на родине, но это не означало, что они никогда больше не наладятся. Отработав контрактный срок, многие клялись, что больше они ни ногой в бестолково деловитую, льстиво хамоватую Москву. Но некоторым этот город западал в душу, а из нее ведь уже не вырвешь. Эдвард мотал в России второй полугодовой срок из-за разлада с женой. Он мог бы менять страны – Восточная Европа, даже Африка жаждали опытного руководства, но застрял в Москве из-за великолепной русской девушки. Что делать с их платонической любовью? Эдвард вопросительно взглянул на Дашу, будто та знала ответ.

Переводчица едва не застонала сквозь зубы. Впереди были несчетные секунды бок о бок и визави с любимым англичанином. Пытка старанием не обнаружить своей влюбленности даже неровным дыханием. Ад участия в коллективном веселье, на которое горазды скучающие без приколов рекламщики. Вечером, если Эдвард будет в силах выдержать близость чуть ожившей на незнакомых людях красавицы, ужин в ресторане. Если сил недостанет, придется разбегаться и перекусывать порознь. И уже после полуночи телефон свяжет ее квартиру с его роскошным от щедрот фирмы съемным жильем. И они будут разговаривать почти до рассвета, мучительно и понапрасну возбуждая друг друга житейской, а не эротической откровенностью. Разве это жизнь?

Эдвард кинулся в общение с бурно приветствовавшей его частью российского народа, будто хотел в нем с горя утопиться. Даша стала переводить направо и налево. День сдвинулся с мертвой точки одиночества. И покатился, кажется, под откос. Девушка вспомнила, как их с бабником Витей вызвала шефиня, отвечающая за бытие иностранцев:

– Господа толмачи, завтра прилетают два консультанта – американец Грегори и англичанин Эдвард. Разбирайте как хотите.

– Имя-то какое – Эдвард. Все равно что нашего наречь Козьмой. Пусть Даша им занимается, – небрежно бросил Витя. И сварливо напомнил: – Я пять лет жил в Штатах, мне противен английский акцент.

– Хорошо, хорошо, – закивала Даша. И не удержалась, съязвила: – Не в акценте дело. Языки уже практически разные – английский и американский. Я владею обоими.

– А я не соглашусь, – разозлился парень. – Между прочим…

– Хватит! – прервала его еще очень нестарая бизнес-леди.

Ей нравилось глядеть, как молодежь толкается за место под солнцем. Она наслаждалась, когда девочка изящно уедала мальчика. Правда, на работу брала в основном мальчиков, пусть и изгрызенных конкурентками. Но Даша уже числилась в штате, и дама поощрила ее одобрительной усмешкой.

– Сосредоточьтесь! Вы должны стать своим подопечным мамой, папой, бабушкой и дедушкой в одном лице. Встретить в аэропорту, устроить в квартире, держать связь с водителями, помочь купить продукты, сделать заказ в ресторане, поводить по Москве – ваша обязанность. О выходных договаривайтесь с ними. С любыми просьбами они обращаются сначала к вам, и чем больше вопросов решите сами, тем лучше. Не пускайте их есть в забегаловки, отговаривайте от суши – они потом животами страдают. От гриппа лечите народными средствами. Не раз уже платили дикие деньги нашим врачам, а они и за такие суммы назначают малину, мед и банки. Я к тому, что аптеки тоже на вас. И держите себя в руках, что бы ни случилось. Было дело, консультант у нас забыл переводчика.

– В смысле? – удивился Витя.

– На улице, на окраине. Тот вышел из машины водички себе в киоске купить, а этот подождал минуту и велел шоферу трогать. И уехали. А однажды, еще казино в Москве были легальными, переводчица сопроводила игрока на свою голову. Он не захотел проиграться в блек-джек, и на его «сдаюсь» одна дура сказала по-английски: «Сдавайтесь, сдавайтесь, америкосы, зато русские никогда не сдаются». Английский был плохонький, он толком ничего не понял. Так вторая дура ему дословно качественно перевела. И хихикала при этом. Он закатил истерику по поводу дискриминации. Еще был тут уникум. Сдружился с консультантом, водой не разольешь. Сказал ему, что идет к зубному. Иностранный друг от всей души: «О, я могу тебя проводить. Буду сидеть в коридоре и плакать». Наш: «Плакать будешь?» – «Буду. Я ведь еврей». И с виду нормальный москвич с юдофобским оскалом изумляется: «Так ты еврей, а не американец?» В общем, вам ясно? Никаких проколов.

Для Даши все началось в аэропорту. Девушка немного припозднилась, не успела достать табличку с фамилией иноземца и названием своего агентства, а пассажиры уже шли. Она лихорадочно рылась в сумке, и вдруг напротив остановился приятный длинный мужчина. Не вертел хорошо ошевелюренной головой по сторонам, читая призывы расторопных клерков. Терпеливо стоял, глядя на Дашу, и ждал. Нервировал он ее страшно. Наконец она нашла проклятый листок и с треском развернула на уровне груди.

– Это я! – сказал Эдвард. – Я знал, что именно вы ждете именно меня. Почему-то знал наверняка.

Она подняла голову и обомлела, кажется, на веки вечные. Так пошло ни одно ее увлечение не стартовало. Реальность оказалась неприличнее любой сцены зарождения чувств в мыльной опере. Но что было, то было.

День прошел обычным своим чередом. Вечером Грегори с Эдвардом собрались в бар смотреть футбол, звали и переводчиков. Витя согласился, Даша отказалась, памятуя о Варюше. Та позвонила минута в минуту. Значит, действительно было нужно. Договорились встретиться у выхода из агентства. Когда Даша взглянула на осунувшуюся дочь неудачливой художницы, ей почудилось, что та с крыльца вообще не уходила. Минутой позже она заметила, что девушка сменила черную кофту на синюю. Все-таки отлучалась домой. Настороженность растворилась в легком майском воздухе, не успев превратиться в досаду. Даша не жаловала демонстративно ретивых в ожидании чего бы то ни было.

Девушка сразу попросила называть ее не Варюшей, а Варварой. Детское имя звучало фамильярно. Даша с облегчением согласилась и предложила:

– Идем в кафе.

Варвара заартачилась: дорого, лучше поговорить на скамейке. А потом пусть Даша хоть в ресторан отправляется.

– Лавки мокрые, даже если мы и найдем их в каком-нибудь сквере. А бродить невмоготу. Я утром выпила кофе. Обедать не ходили, потому что собирались рано закончить. Так что мне необходимо поесть. Я тебя приглашаю, и не беспокойся, это меня не обременит.

Даша говорила настолько твердо, что Варвара перестала спорить. В уютное полупустое кафе вошла, расправив плечи. А увидев в меню цены минералки и кофе, вздохнула, дескать, завели меня в сумасшедший дом, придется играть ненормальную и есть за такие деньжищи. Захлопнула папку со словами:

– Мне то же, что и тебе.

Потом с видом жертвы произвола богатых самодуров, которые развлекаются насильственным кормлением граждан, начала изучать потолок.

– Два свежевыжатых грушевых сока, два салата, два рагу, два мороженых с грецким орехом и кленовым сиропом, два кофе, пожалуйста, – заказала Даша матерой официантке, которую странно было видеть среди мальчиков и девочек в униформе. И обратилась к спутнице: – Пойдет?

Варвара кивнула. Работница подноса, начинавшая, вероятно, еще в общепите, показала класс. Она улетела и быстро вернулась с соками и салатами. Пусть не бабочка, а крупная тяжелая птица, но ведь летала, пока остальные семенили по полу. Какой-то клип на горьковскую песнь о буревестнике, и смех и грех.

– Чем я могу помочь тебе, Варвара? – спросила Даша. – Или сначала поедим, а затем к делу?

– Давай одновременно, чтобы не тратить время.

Вскоре приглашающая сторона жалела, что отказалась искать мокрую лавку и сидеть на ней хоть час, хоть два. Лютый голод, дождь и холодный ветер весьма способствовали бы восприятию. В кафе же Варвара уплетала рагу за обе впалых щеки и рассказывала о кошмарах, которые были ее повседневностью. А Даше кусок в горло не лез. Она была не из тех, кто ужинает под телерепортажи о катастрофах с ранеными и погибшими.

По словам Варвары, пока она была школьницей и пока была жива Марта Павловна, Виолетта держалась. Расписывала бани русалками, коттеджи джокондами и венерами. Малевала вывески для забегаловок и «рисовала натюрморты» на их быстро засаливающихся стенах. Деньги случались немалые. Но стоило разбогатеть, как в нее влюблялся художник или поэт, которого приходилось содержать. Кончались бабки, кончалась и любовь. Марта Павловна ходила по не иначе как почкованием размножавшимся галереям, часто натыкалась там на знакомых и пристраивала «настоящие картины» Виолетты. Но они почему-то не продавались. Старушка не раз заставляла унылую подругу выносить свои шедевры и раскладывать на асфальте, сама нахваливала, усевшись рядом на складном стульчике, но и праздношатающиеся нувориши шарахались от них. Зато незатейливые и какие-то милые, специально на продажу с лотка выполненные гравюры Марты покупали. Тогда она вкладывала все деньги в кулачок Варюши и шептала: «Дома положи незаметно маме в кошелек». Тяжелый нрав и клятая жизнь Виолетты сквозили во всяком ее мазке. А новым хозяевам чужих жизней, боявшимся за жизнь собственную, требовалось повесить на стенку что-нибудь светленькое, простенькое, веселенькое.

А потом Марта Павловна погибла. И все, что шло наперекосяк, полетело в тартарары. Исчезли заказы на стенную роспись вилл и кабаков – дизайнерские центры умело потрошили утративших непосредственность дурного, но собственного вкуса господ барыг. Мелкие галерейные лавочки прикрылись. В крупные с улицы стало не пробиться. У Виолетты была еще одна несчастная черта – она не умела просить. Честно заработать хоть мытьем полов – да. Просто же так – никогда. Но судьба издевалась все рьянее, требовать и вытребовать что положено стало невозможно. Еще были знакомые – одноклассники, сокурсники, в том числе и довольно благополучные. А она не обременяла их просьбами до тех пор, пока не убеждала сама себя в своей полной ничтожности. Аутотренинг наоборот, чтобы сказать «помогите, пожалуйста». Откуда ей было знать, что именно ничтожеству никто ничего никогда не даст. Чтобы вымолить помощь, надо притворяться убогим. После школы Варвара пошла в домработницы к соседке и успела получить троечный диплом вечернего педагогического. Виолетта же сломалась окончательно и начала слепнуть. Бесплатную операцию пришлось ждать в очереди год. Зрение ей частично восстановили, но о красках, холсте, кистях и мечтать было бессмысленно. «Я так устала от неудач, доченька, что даже рада этой полуслепоте, – сказала она. – Здоровье не дало преуспеть. Жалко, но хоть не очень стыдно».

– В общем, не сумела мать себя продать во всех смыслах, – итожила Варвара, расправившись с горячим и нервно вертя головой в поисках официантки.

Та затаилась и выжидала, не клюнет ли ее спутница остывшее рагу еще пару раз. Но Даша отодвинула тарелку и сделала знак – подавайте мороженое.

Обнажение сути неудач Варварой ее не убедило. Ну зачем с такой брезгливостью говорить о купле-продаже? Почему всем надо, чтобы настоящий священник и художник умерли с голоду, в бреду славя Бога и Искусство? Виолетта могла бы искренне увлечься каким-нибудь модным течением. Могла истово служить ему, пока не стала бы знаменитой. А там пиши что хочешь, все с руками оторвут. И не позволять обирать себя и дочь алкоголикам и наркоманам тоже во власти женщины. В конце концов, нельзя же влюбляться в любого. Есть нравственная черта, и свалившихся за нее подбирать бессмысленно.

Что знала благополучная Даша про одиноких матерей, грезящих взаимной любовью и рано увядающих от недоедания и тоски? Про живописцев с классическим образованием, зашоренных великими полотнами от будничной мазни? У этого самого образования есть злая сторона. Человек, прошедший по конкурсу в специализированное учебное заведение, талантлив. Он уже выделен из сотен других на вступительных экзаменах. И если вопит: «Я бездарность!» – значит, какая-то из поставленных самому себе задач не решается. Виолетта никогда не сомневалась в собственной одаренности. Верила в то, что хватит сил и дерзать, и терпеть. Такие, когда удача вертит пышным хвостом на стороне, понимают, что мир их не хочет. Им становится противно ему навязываться. Он, разумеется, скоро о них забывает. А окружающие, подобно Даше, думают: «Был ли дар у человека? Говорят, талант рано или поздно пробьет себе дорогу». В подобных случаях Марта Павловна жестко обрывала: «Кто говорит? Все говорят? Значит, точно врут». Но Даша старую художницу не знала. И, усомнившись в избранности Виолетты, поспешила вернуться к насущному:

– Чем я могу тебе помочь? Что твоя мама хотела от моей? Если я в состоянии ее заменить… Если нет, я с ней свяжусь…

– Мне нужна работа, – сказала Варвара, – с зарплатой хоть тысяч двадцать – двадцать пять наличными. Мать днями сидит на балконе, молчит и смотрит в небо. Она не свихнулась, нет. И вполне себя обслуживает. Но иногда ей требуются врачи, медсестры, уколы, таблетки. Все это стоит денег. Веришь, я действую на баб-рекрутеров, как моя мать на любителей цветных настенных календарей. Сколько ни обращалась, больше десяти– пятнадцати тысяч не сулят, и ни разу до собеседования с работодателем не дошло. Проклятые мы, что ли?

– Не надо так! – замахала обеими руками Даша. – Знаешь, кажется, тебе повезло. В наше агентство нужна девушка – отвечать на звонки. И еще бумаги распечатывать. Зарплата очень маленькая – тысяч тридцать пять или сорок, но платят вовремя. Главное, рекламное заведение, перспективы есть. У тебя же гены. И наверняка матушка учила рисовать. Уроки настоящей художницы зачтутся, как диплом…

– А тебя послушают? – откровенно усомнилась Варвара.

– Не факт. Но любую рекомендацию своих учитывают, чтобы совсем чужих не брать. Да, тебе надо к нам попасть. Если быть поактивнее и не тушеваться, можно сменить профиль. Недавно одна девочка уборщицей была, а теперь редактор… Я позвоню человеку, который занимается персоналом.

– Когда?

– Сейчас!

– Поздно уже.

– Ничего, по делам мы друг друга до ночи достаем. Извини…

Даша выбралась из-за столика, отошла и тихо пообщалась с кем-то по мобильнику. Вернулась через пару минут улыбаясь:

– Завтра к десяти утра на собеседование. Скажешь внизу, тебе выпишут пропуск. У меня сложилось впечатление, что ты пока единственный кандидат. Так что вперед! Наконец-то встретишься с работодателем лицом к лицу. И победишь!

Ее уверенность могла окрылить любого пессимиста. Но без двенадцати часов работница с перспективами, буркнув «спасибо», осталась угрюмой и расстроенной. Даша сообразила, что Варюшу к тете Асе гнала нужда, которую на месяц не отложишь. И без обиняков спросила, сколько нужно, чтобы дожить до первой зарплаты. Варвара вспыхнула, недобро исподлобья глянула, но ответила:

– Тысячи три нас с мамой очень выручат.

Даша открыла сумку, вытряхнула кошелек и достала из него все свои деньги:

– Та-ак, вот у меня пять, десять, семнадцать, ага, семнадцать пятьсот. Бери, бери. Да не надо будет мне их отдавать. Варвара, я знаю, что нормальным людям брать тяжело. Но иногда надо. Надо себя заставлять. У меня не последние.

– Зарплата сегодня была?

Переводчица чуть не ляпнула, что всегда носит мелочь, но сдержалась и только отрицательно качнула головой.

– Тогда мне расплатиться за еду? – не унималась Варвара.

– С чего вдруг? Я заплачу карточкой.

Фаянсово прозвучал заключительный аккорд – гордая дочь Виолетты опустила на столик пустую кофейную чашку. Посмотрела на часы. Заерзала. Даша поняла – надо срочно расставаться.

– Торопишься? К маме? Беги, конечно. Извини, если бы удалось сразу поговорить, ты не томилась бы до вечера. Позвонишь мне завтра, скажешь, как дела? Если вдруг что-то сорвется, я у знакомых поспрашиваю насчет работы.

– Спасибо еще раз, большое спасибо. – В голосе Варвары облегчение билось о давным-давно застывшие слезы. – Мне действительно пора маму кормить. Я позвоню. До свидания.

Приблизилась официантка, усиленно делая вид, что не наблюдала за девушками. Но против выучки и воли она хмурилась: электронные чаевые, конечно, лучше, чем никаких, но хуже, чем бумажка. «Да что ж вы все такие недовольные, причем заранее?» – подумала Даша и вынула из внешнего кармашка сумки купюру. Затем расплатилась по счету и вышла на улицу. Кира Петровна приучила ее обязательно носить не в кошельке столько, чтобы хватило добраться до дому, если ограбят. Даша слабо усмехнулась: начинала с копеек на метро, сейчас заначивает на такси. Жизнь удалась? Ощущение было такое, будто она час рыла траншею. Заодно и поужинала.

Слышала бы внучатую племянницу Кира Петровна! Ее наука самосохранения в очередной раз была попрана девчонкой. Ручаться перед начальством за незнакомку – крайняя дурость. А уж выгребать все деньги из кошелька и чуть ли не умолять взять не в долг, но без отдачи – преступление против человечности! Разбалуются людишки, если мучиться не будут. Мало Даше школы, где голодранцы постоянно что-нибудь у нее вымогали? И ведь даже на жалость не давили. Смышленые детки из естественного своего зверства чуяли: обеспеченных ровесников надо держать в изгоях, тогда они охотно за всех платят. В университете уже был выбор. Саша явился к Даше и Кире Петровне обсудить будущее. И нищая пенсионерка жестко сказала: «Тебе все равно взятку давать, а то прокатят нашу Дарью на каком-нибудь сочинении! Тебе все равно ее кормить и одевать, раз стипендия крохотная и нерегулярно выдается! Так отправь дочь сразу на платное отделение, к своим». Племянник-капиталист, выслушав наставления дряхлого порождения совка, вернул глаза со лба и подчинился.

Общаться на курсе Даше было невыносимо скучно. Все стоили друг друга. Бесплатники говорили только о том, как слинять в Америку, предварительно украв миллион долларов. Платники спорили, куда круче деть немереные бабки. И лишь к выпускному курсу сложился приемлемый дружеский круг – люди со всех факультетов, отпрыски нашедших себя в бизнесе интеллигентов. Ася так обрадовалась, услышав об этом, что примчалась из Парижа и с напряженным любопытством выслушала умную беседу молодых людей. А после сказала дочери: «Лет двадцать назад вас ни к одному московскому интеллектуальному кружку и близко не подпустили бы за скудость знаний, узость кругозора и неумение мыслить. Правда, тогда ум оттачивали от нечего делать – не всех грел партбилет, не всем светила карьера и застой в мозгах вел только к алкоголизму в самой… м-м-м… нетворческой его форме. А теперь вы, значит, на Москве самые-самые? Жалко город. Впрочем, в Европе и Америке то же. Гуманитарные профессии не кормят, а на то, что не нужно для заработка, времени не хватает ни у кого». Кира Петровна этого уже не застала.

Но чуть раньше, смертельно больная, долдонила: «Босякам только деньги давай. Но они, твари неблагодарные, считают, что им все должны. Чем больше выложишь, тем сильнее будут ненавидеть. Дружить надо с ровней. И то друзья – первые предатели, потому как много про тебя знают. Сама к высшим не карабкайся, пока не позвали, – спихнут. И к низшим не скатывайся, даже если просить будут, – затопчут. И никогда не забывай правды: богатые – дрянь, а бедные еще дряннее».

Даше и теткины уроки впрок не пошли, и Асина безоглядность с годами в ней потускнела. Помогла Варваре от души, а теперь в этой душе чинно раскланивались смутная досада и неясная грусть. И раздражали именно своей бесформенностью. Почему-то вспомнилось, как Варвара, рассказывая о семейных горестях, задавая вопросы об агентстве, отказываясь от денег, пряча их в карман, благодаря за все, зыркала по сторонам, будто ловила реакцию окружающих на происходящее. А для Даши тогда никого и ничего вокруг не существовало. Нет, не была она по натуре Дедом Морозом, который сначала должен поведать, как трудно добирался до места, потом заставить ребенка отработать подарок стишком или песенкой и уж затем наконец отдать заветную коробку под аплодисменты пьяненьких взрослых. Она посмотрела на свои богато инкрустированные часы. Снова подумала о матери, которая никак не могла взять в толк, почему бриллиантами теперь называют отделочную алмазную крошку. Чтобы польстить массовому потребителю? Ужин с Варварой, оказывается, длился всего сорок минут. И в восемь тридцать Даша, бросив на тумбочку сумку и не переодевшись, надела на Мотю шлейку. Дождь давно кончился, беспокойный ветерок подсушил асфальт. Не было причин лишать старушку выгула.

Кошка смирно, но независимо восседала на руках, пока хозяйка миновала некогда приятный, а ныне и невидимый из-за разномастных машин дворик и перешла неширокую улочку. Тут Мотя узрела юную траву газона и завозилась.

– Не нравится мне, когда ты лакомишься возле проезжей части, – вздохнула Даша, – но будем считать, что эта зелень еще не успела впитать всю городскую мерзость.

Не дожидаясь помощи, Мотя все еще грациозно спрыгнула на мягкую землю. Минуты через две из стеклянных затемненных дверей частной женской консультации напротив показалась брюнетка лет двадцати пяти. Она была тонка, ухоженна, симпатична. Казалось, ясно, зачем вышла на крыльцо. Но вместо того чтобы, как водится, достать сигарету из кармана белого, отделанного голубым кантом халатика и мечтательно затянуться, агрессивно напустилась на Дашу:

– Сколько это будет продолжаться? Я тысячу раз вам говорила, чтобы не пускали сюда животное гадить!

Уличенная нарушительница даже не оторопела, сразу возмутилась:

– Девушка, не лгите, я вас впервые вижу и слышу. И одна в округе гуляю с сиамской кошкой, так что перепутать ни с кем вы меня не могли. Мотя – существо избалованное и весьма пожилое. Она ходит только в свой лоток с наполнителем из вермонтской глины. Кошки вообще не справляют нужду на меже, разделяющей транспорт и пешеходов. Они находят укромные места для интимных дел. Просто она соблазнилась майской травой. Много не съест, не волнуйтесь.

Но мир, вероятно, чувствовал, что Даша сегодня как идиотка помогает ближнему. И всех недовольных жизнью страстно тянуло вызвериться на благодетельницу. Особа в белом не унялась:

– Вот и сажайте вашей принцессе дома зелень!

– Так, прошу, дышите глубже, умерьте пыл и сбавьте тон. Я сажаю ей пшеницу и овес. Но она – животное, ее тянет на природу.

– А я человек, между прочим! И сеяла эту траву, и поливала, и полола не для того, чтобы всякие наполняли ее своим дерьмом.

– Знаете, когда вы вышли в этой униформе, я решила – врач. Или медсестра. Когда начали истерить, подумала – регистратор. Бывает, нервы не выдерживают долгого сидения и искусственной приветливости. Но девушка, ответственная за квадратный метр газона? Кто вы, маска? Санитарка, которой в нагрузку поручили озеленение? – азартно допытывалась разозленная хозяйка оскорбленной Моти.

– А ну вас! – сдавленно крикнула девица, рванула дверь и шагнула в вестибюль, как в пропасть.

Даша подхватила кошку и направилась следом. Выверенный интерьер, охранники, тактично отгороженные ширмой, и выпустившая пар регистратор, успевшая встать за свою стойку.

– Позовите, пожалуйста, главного врача или кто тут у вас начальствует, – сказала Даша.

– Никого нет, поздно уже, – отрезала скандалистка. – Через десять минут закрываемся.

– Так вот почему вы так разошлись! Я подожду. Обычно в дорогих медучреждениях руководители уходят последними.

Видимо, они не только замыкают исход подчиненных, но еще и наблюдают в офисе на мониторе, что творится во вверенном пространстве. Не прошло и минуты, как в дальнем конце широкого коридора распахнулась дверь и к Даше устремился прекрасно одетый улыбчивый мужчина средних лет. А из ближайшего кабинета выплыла роскошная женщина в сопровождении усталого, но чем-то довольного врача и притормозила в откровенной жажде развлечения. Из-за ширмы запоздало показался охранник. Начальственный лик выразил замешательство. Даша улыбнулась и ознакомила собравшихся господ с претензиями, только что высказанными ей во всю ивановскую. Закончила бодро:

– Итак, ваша сотрудница выбегает на крыльцо и пристает к женщинам. Это способ привлечения клиенток? Да, молодых дам с собачками здесь прохаживается немало. А через три дома отсюда есть еще одна консультация. Тоже частная, но оттуда еще ни разу никто не выскакивал со словами «гадить» и «дерьмо».

– Они совсем обнаглели, – включилась зрительница-пациентка. – Неслыханно, бросить рабочее место и обхамить девушку с породистой кошкой. Я со своим тойтерьером шагу ступить не могу без того, чтобы кто-нибудь из прохожих не начал гавкать. А ведь ношу с собой пакетики, демонстрирую всем.

– Да и я ношу на случай, если Мотя сойдет с ума и испачкает улицу, и тоже демонстрирую – вот он, специальный пакет для продуктов жизнедеятельности, всегда при мне, – сказала Даша. – В общем, я требую впредь оградить меня от исте рик этой девушки. Она уже испортила нашу прогулку и напугала кошку.

– И время украла, – пригвоздила собачница. – Все ценят каждую свою секунду и транжирят чужие часы, месяцы, годы!

Это было уже что-то очень личное. Даша дружески кивнула ей.

– Я накажу сотрудницу, – заверил предположительно главврач, спиной закрывая молчавшую регистраторшу.

– Вплоть до увольнения, – мягко подсказала дама, чувствительная к воровству того, что может принести деньги.

– Да хоть убейте ее, – чуть оскалилась Даша, – только чтобы не мешала.

Она развернулась и пошла к выходу, затылком чувствуя ошарашенные взгляды и давление полной тишины. Ее юморок снова не поняли. А всего-то довела до конца перечень возможных мер. Скучные люди. Но, как ни странно, настроение улучшилось, и осадок, тяжеливший душу после посиделок с Варварой, растворился.

Дома она накормила Мотю, устроилась за компьютером и вошла в скайп. Софи отозвалась мгновенно:

– Привет, я уже думала, ты обманула, что подключишься.

– И часто люди обманывают твои чистые ожидания? – засмеялась сестра, любуясь некрасивой – в отца, но исполненной прирожденного обаяния – в него же – маленькой француженкой. Даша неосознанно радовалась тому, что, в отличие от нее самой, девочка не похожа на мать. Безобидная, бесконфликтная, но ревность, ревность…

Они упоенно болтали, когда на экране рядом с живой мордашкой Софи возникло лицо Аси. Уже несколько лет оно выглядело не свежим, а свежеухоженным, однако какое это имело значение.

– Хватит тараторить, дай и мне парой фраз перекинуться, – весело заявила свои права она.

Софи недоуменно подняла брови. Ася проговорила то же по-французски. Десятилетняя тощая дылда чмокнула ее в щеку, послала Даше воздушный поцелуй и куда-то неуклюже унеслась. Мать и дочь рассмеялись.

– Как жизнь, любимая? – спросила Ася.

Они общались часто, но она всегда начинала этим вопросом. «Любимую» Даша воспринимала привычно, а вот уважительное «жизнь» мгновенно выравнивало все ее крены. Девушка не спеша поведала про встречу с Варварой. Ася внимала молча, а затем принялась тереть лоб от левого виска к правому ровными зигзагообразными движениями указательного и среднего пальцев – вверх, вниз, из конца в конец. Увидев это впервые, дочь поразилась странной моторике. И вдруг сообразила, мама автоматически массирует лоб, разглаживая морщины. Спросила, не последняя ли это парижская мода? Ася сама удивилась, нашла жест забавным и неприличным, обещала следить за собой. Но в моменты растерянности продолжала сначала легко, а потом все яростнее выполнять одно и то же омолаживающее упражнение. На сей раз амплитуда растирания свидетельствовала о полном недоумении, что и прорвалось в слове, как только Даша закруглилась:

– Умница, дочка, ты поступила по-человечески. Только если Варюша устроится к вам, не пытайся ее опекать по доброте душевной. Она с детства абсолютно самостоятельна и самодостаточна. Но что-то не то, не так… Никак мысль не уловлю… Какая-то неувязка с прошлым… Чтобы Виолетта послала дочь ко мне? Не дите малое, а женщину под тридцать? Нет, жизнь, конечно, и не такие номера откалывает. Но я не вижу необходимости… Почему именно раздобывать должность? В Москве что, отчаянная безработица? Тебя не уволят?

– Со мной нормально, не волнуйся. Знаешь, я тоже думаю, что Варвара действовала по собственной инициативе. Решила наконец попросить помощи. А про Виолетту соврала, потому что ей-то ты точно не отказала бы. Расчет наивный, но понятный.

– Да, это ближе к правде. Горькая, трагическая судьба. Может, как-нибудь потом тактично предложим деньги на хорошую операцию? А качество любовников и сожителей многое объясняет. Потому что картины Виолетты продавались.

– Как это, мам?

– Да вот так, доченька. Адвокату Лике, которая нас свела, так и не удалось разыскать американку. Но пару картин она своим знакомым расхвалила, и те не подвели. Еще одну Виолетта подарила ей за хлопоты. И одну Лика приобрела для своего офиса за деньги. Ну и три купила я, когда немного освоилась во Франции материально. Через Лику, она сказала, будто парижский бизнесмен ей заказал нечто самобытное. Висят в кабинете Жака, этакая городская серия, он на них в самом деле не надышится. Хотел еще одну, небольшую, но Виолетта исчезла. Переехала, сменила телефонный номер, Лика не смогла на нее выйти. Значит, уже начались проблемы со зрением и ей больно было слышать, что кому-то нужна ее живопись. Как страшно! Но суть в том, что платили мы все не слишком много, конечно… Но и не мало… Честно платили в долларах безвестному профессионалу, держа в голове российские обстоятельства. Ни на цент не обманули.

– Так она знавала не просто лучшие, а шикарные времена? Доллары за картины, доллары же за роспись бань, коттеджей, трактиров. Тогда, кажется, рублями вообще не расплачивались. А за пятьдесят тысяч зеленых можно было трехкомнатную в Москве купить.

– Да, рубли только по полгода не выдавали в качестве зарплаты. Но ты опираешься уже не на свои детские воспоминания, а на миф. В ту пору одни актеры снимались в рекламе, другие клялись сдохнуть с голоду, но не опуститься до нее. Кто-то из певцов пел в кабаках на бандитских гулянках, кто-то – нет. Художники – люди мастеровые, оформительством никогда не брезговали. Но Виолетта артачилась: свободу творчества, раз уж настала, нельзя марать поденщиной. Они свои дела при мне, мятежной дилетантке, не обсуждали. Но как-то краем уха я слышала увещевания Марты Павловны. Сначала она использовала собственный пример: ждала каждый декабрь, чтобы подзаработать изображениями белочек, зайчиков, медвежат, елок и надписей «С Новым годом» во дворцах культуры. Рисовала березки и сарафанных красавиц в деревенских клубах. Подруга по несчастью и искусству не вдохновилась. Мудрая старуха начала говорить о великих художниках. Расписывали же церкви, дворцы и прочая. Тогда это было обычным новоделом. И во все времена заказчик не платил за то, что ему не нравилось. Виолетта гнула свое – не на преступников работали. И Марта ей в сердцах бросила: «Да когда же чем-то, кроме преступления, люди богатели?» Получается, убедила, что «делать красиво» – это не зазорно, когда ребенок на руках. Но видишь ли, дочка, когда по столице мечутся в поисках пропитания толпы голодных в буквальном смысле слова творцов, их дешево ценят. Те, первые… Нет, вторые, советских теневиков уже отстрелили, хозяева жизни устраивали фейерверки из икры и бросали немерено на чай в ресторанах. Но им очень нравилось заставлять сограждан обслуживать себя почти даром. «У меня доктор наук за десять баксов с сыном уроки делает», «А у меня заслуженная артистка за пять окна моет» – обычные тогдашние бытовые фразы. Так что, если Виолетта зарабатывала своей наскальной живописью хотя бы на квартплату, еду и одежду, уже замечательно. И только деньгами за картины она могла бы распорядиться, как многие ее собратья, – купить пару квартир, дачу… Но если ее мужчины обирали…

– Так Варвара мне регулярно лжет? – нахмурилась Даша.

– Не морщи девичье чело! – Ася оторвала указательный палец ото лба собственного и погрозила им дочери через тысячи километров. – Я думаю, она путает, как и ты, тоже маленькая была. Из хорошо организованного сегодня чудится, что за полотна давали копейки, а за украшение первых замков – миллионы. Да, копейки для нуворишей, для богатых европейцев и американцев, только в том валютном эквиваленте, на который здесь кое-что можно было приобрести. Извини, дочка, не могу больше, разбередила душу.

– Ладно, но последний вопрос, умоляю! А Виолетта действительно загубленный революцией и разрухой талант? Или как раз его и не хватило, чтобы выдержать конкуренцию и стать знаменитой?

– Дар есть, бесспорно. Отличная рисовальщица, по-моему. И знатная колористка. Марта Павловна говаривала, что Виолетта с цветом на ты, а он с ней из уважения и благодарности на вы. И наши парижские знатоки возле ее картин останавливаются. Правда, снобам нужно имя, но ведь не проходят мимо. Только мироощущение у Виолетты апокалиптическое. Видишь ли, у всех юных дарований, которые поступают в соответствующие учебные заведения, мэтры спрашивают: «Вы готовы к тому, что, несмотря на способности, на трудолюбие, на жажду известности, все-таки не станете признанными и богатыми? Время – штука конъюнктурная, десяток из сотни будет востребован при жизни, пяток после смерти, а остальных гениев ничего хорошего не ждет. Если сомневаетесь в себе, уходите, пока не поздно». Ни один еще не ушел. Как ни грустно, Виолетта принадлежит к невезучим восьмидесяти пяти. Мне кажется, что ей не хватает гордыни, тщеславия, оголтелого эгоизма.

– Мам, ты что?! – перебила Даша. – Сама минуту назад описала такую запредельную гордость!

– Это не гордость, а щепетильность, защитная реакция. Мое мнение, оно спорно. Но когда человек творит, он полностью себя подавляет и забывает. Чем больше человеческого сможет выключить, тем мощнее действует произведение на нервную систему ценителей. А потом для восстановления равновесия приходится заниматься только собой. Отсюда и ужас перед отвратительными характерами и нулевыми моральными качествами творцов. В этом роде.

– Но как же праведники? Они ведь тоже должны себя подавить и забыть в молитве. Потом возвращаются в реальность – любящие такие.

– И с каждым возвращением в них все крепче ненависть. К дьяволу, грязному миру, собственной телесности. Да бог с ними, маргиналами всех пород. Смысл я донесла?

– Пожалуй. Виолетта была недостаточной дрянью, чтобы прославиться и разбогатеть.

– Не дрянью, а эгоисткой. Можно подумать, что все общественники – ангелы. Но времена изменились. Варюше можно снова предложить картины матери галеристам. Кричал же Чуковский: «В России надо жить долго!» Полотна Виолетты для меня читаются так: я из сил выбилась, из ума выжила, из себя вышла, а вы продолжаете рвать мне душу. По-моему, сейчас это готовы воспринять не только нищие. Заболтались мы?

– Да, да. Но интересно же.

– Пока. Держи меня в курсе Варюшиных успехов.

Над плечом Аси возникло обиженное личико Софи.

– Нечестно так надо мной пренебречь, – упрекнула она.

– Мной пренебрегать! – хором воскликнули Ася и Даша и одновременно нажали на кнопки выхода из скайпа.

Ася устало закрыла глаза. Вопрос своей девочки о талантах и бездарях она поняла правильно: «Могла ли ты преуспеть рядом со мной? Обязательно ли было расставаться?» Уже и время, и жизнь ответили. И, вняв им, Даша перестала верить в свою детскую сказку: ее гениальная мама не уехала во Францию, а вышла замуж за российского олигарха, он открыл в Москве ее Дом моды… Дальше, вероятно, предстояло завоевывать мир. Столько олигархов, сколько пришлось бы разорить на этом, Ася физически не потянула бы. Даша, Даша, взрослая давно, а болит. И боль тем острее, чем ей хуже. А когда хорошо, гордится себе мамой, которая все сделала правильно. Будто Асе не было невыносимо страшно оставлять ребенка. И страну она покидала с горечью, и по языку плакала ночами, читая вслух русские стихи, и о друзьях жалела. Не зная, уживется ли с Жаком, клялась себе вернуться, научившись чему успеет. Потом предлагала Даше ехать к ней. Та отказалась. И правильно. В век скоростных авиаперелетов, Интернета и сотовой связи души любящих терзались вечными терзаниями…

Ее окликнула Софи, плюхнулась к миниатюрной изящной женщине на колени и по-детски обняла за шею.

– О, ты здесь! Привет, – сказала Ася по-французски и подняла веки.

– Тоскуешь по Даше? – спросила младшая дочь на, странно подумать, родном ей французском же.

– Когда ты вырастешь и сбежишь из дома с каким-нибудь глупым мальчишкой, я буду тосковать и по тебе.

– Смотри, не забудь, я проверю!

И этой девочке пальцы в рот лучше было не класть.

– Я рассказывала тебе, как Даша в твоем примерно возрасте ушла в школу в шляпке, которую я за ночь сделала? – улыбнулась Ася.

– Да. А она была лучше моих? – заинтересовалась Софи.

– Конечно нет. Твои из прекрасных натуральных материалов, об украшениях я даже не говорю. А та была из всякой старой всячины. И опыта у меня недоставало. Но моя карьера доказала, что шляпка получилась отличная. Хоть не все это тогда признали.

– А в чем еще Даша уходила?

– Слушай, это тоже целая история. Я жила в России последний год. А твоя сестра, протестуя против развода, не ушла ни со мной, ни со своим папой. Осталась у старой тетушки.

Софи в полном одобрении затрясла головой. Ася только вздохнула и осторожно изложила кое-что из мысленно увиденных сцен. Даша пришла к ней в крохотную однокомнатную с ночевкой, и они перебирали старые фотографии. Одна девочку взволновала: «Раньше тоже принято было обжиматься на людях? Каков смысл? Завидуйте, твари? Или делай как мы?» Мать взглянула и пояснила: «Действительно, забавный снимок. Это в Подмосковье. Еще выбирались с палатками. Не думай о родителях как об извращенцах. Мы не сливаемся в объятиях на виду у всех этих людей, безмятежно жрущих из банок тушенку. Просто танцуем. Магнитофоны на батарейках уже были». – «Объясни, – сердито потребовала дочь. – Кочки, ямки, сучья под ногами. Ты в резиновых сапогах, штормовке, какой-то дурацкой косынке. Нормально вальсировалось?» – «Какой вальс? Так, ритмично топтались, – призналась Ася. – Но нам было хорошо. Кстати, до сих пор рука не поднялась выбросить все эти вещи из разряда х/б и б/у. Лежат вместе с сапогами в рюкзаке на антресолях». – «То есть в таком виде ты была счастлива?» – зачем-то уточнила Даша. Мать подтвердила. А утром дочь явилась к завтраку перед школой в ее тряпках из рюкзака. Даже линялый платок повязала. И на немой вопрос ответила: «Я глубоко несчастна. Вот и подумала, вдруг это от прикида зависит…»

– Как сильно она тебе верила! – заценила бестолковую выходку Софи.

– Да уж, – согласилась Ася. – Мне помогали те, кто не умел не помогать. И мешали те, кто не мог не мешать. Они поступили бы так же с любым человеком, веди он себя как я. А верила именно в меня только Даша.

– Я тоже верю в тебя! – горячо решила младшая.

– Спасибо. Но ты живешь в стране, где правила игры определены с незапамятных времен. Да и мать твоя состоялась. А в России тогда рухнули все ориентиры. И у Даши был единственный – отказавшаяся от профессии архитектора я. Мне выпал не самый удобный и легкий шанс в моем новом деле. Я ничего не знала наверняка. Не имела права ошибиться, но запросто могла…

– А когда Даша к нам прилетит? – закрыла непонятную тему Софи.

– Когда у нее наконец выпадут два полноценных выходных дня. Она очень много работает. Кстати, что приготовила Люси? Жак в Милане, мы с тобой будем ужинать вдвоем. Лично я проголодалась.

Это была обычная болтовня с младшей дочерью о самостоятельной старшей. И уже давно в душе Аси не отзывалось пронзительное изумление: французская девочка впитывает историю девочки русской с любопытством, которое есть не только любовь к знаниям, но и попытка любить то, что узнаешь.

Даша тоже хотела есть: исчезнувший в кафе аппетит нагулялся и вернулся. Но до привычного еженощного звонка Эдварда оставалось всего ничего. И она предпочла душ. Стакан кефира можно выпить и под излияния любимого.

Поначалу его телефонный треп выглядел попыткой обалделого гостя Москвы разузнать как можно больше о городе в целом и агентстве в частности. Он притворялся, что звонит по делу. Но все его проблемы решались утром в считаные минуты в офисе, а не ночью часами в квартире переводчицы. Тогда он стал льстить ее профессионализму. Жаждал узнать, почему слабоватый в английском Витя получает столько же, сколько великолепная Даша. Она терпеливо объясняла: у парня не с иностранным, а с родным беда. Эдвард хохотал. «Я серьезно, – говорила девушка. – У него лексический запас маленький. А если он не знает слова по-русски, то по-английски оно для него не существует. Фразы не умеет строить. Книжек, что ли, не читал в детстве? Смысл понимает, но выразить не может. Нам вдалбливали в университете: не понял иностранца – извинись, задавай наводящие вопросы, пока не уловишь суть. А он загоняется и пропускает половину». Эдвард рассыпался в благодарностях за объяснение и комплиментах опять же лингвистическим способностям Даши. И с первого разговора тембр и интонация его голоса заставляли девушку кожей чувствовать: он к ней неравнодушен. Доходило до смешного.

– Ты потрясла меня, когда вошла в офис, когда сразу села рядом со мной напротив своих, – тепло восхищался Эдвард.

– И что ты ощутил? – замирая, спрашивала она.

– Радость. А то ваши переводчики встанут в дверях, оглядят всех и усаживаются за стол на сторону русских, лицом к иностранцам. Немыслимая бестактность!

– А-а-а, в этом смысле, – невесело улыбалась Даша. – Как тебе вообще переводчики? В других странах?

– Не владеют современным разговорным языком. В лучшем случае так, как они, разговаривали наши родители. Но это – всеобщая болезнь. Только ты – исключение, ты знаешь больше меня! – пылко уверял он. – После того как я два месяца работал в Чехии, в Лондоне меня принимали за идиота. Косились, интересовались здоровьем. Я ничего не понимал. Друзьям надоело вежливо беспокоиться, и они все объяснили. Чтобы недоразумение в виде переводчицы не впадало в прострацию, услышав шесть слов кряду, я говорил с ней короткими элементарными фразами. И настолько привык, что машинально сохранил этот стиль дома. Представляешь, если бы ты вдруг стала общаться с близкими высокоразвитыми людьми трафаретами из букваря?

Он умел смешить. Она – слушать и смеяться.

Эдвард повадился звонить каждую полночь и часа по два-три-четыре изливал душу, будто всю жизнь разжижал ее водкой с пивом в России. Первое время Даша затаив дыхание сопереживала: обвенчался с женщиной старше себя, потому что еще не встречал человека лучше. Не испугался проблем – она то ли не могла, то ли не хотела рожать. Готов был усыновить ребенка, доверив выбор ей. Купил дом. Жена была обременена пожилыми малообеспеченными родителями и четырьмя сестрами. Две еле сводили концы с концами, а двум повезло с мужьями настолько, что они не общались с родственниками. Деньги были только у него, но счет стал общим, ибо зачем католикам страховаться от развода. И как любая нищета, дорвавшись до монет, жена начала безудержно тратиться. Поверенный Эдварда звонил во все европейские столицы, где тот учил и консультировал собратьев рекламщиков, и жаловался на ее мотовство. Любящий муж клялся пресечь разбазаривание своего состояния, но оправдывал жену: у нее никогда не было возможности покупать, пусть оторвется. Она была скромным редактором на хорошем телеканале и божилась, что пик ее карьеры – замужество. Да, приятно являться на вечеринки к собственному начальству в качестве жены более чем успешного продюсера. Но использование его связей для своего возвышения в иерархии она называла бесчестным.

Собственно, на материке Эдвард очутился из-за женитьбы. Он был достаточно богат, чтобы пережить кризис, обсуждая его с подобными себе джентльменами, не без мазохистской сладости умерив расходы и генерируя идеи для лучших времен. Но, став мужем, счел себя не вправе бездельничать. Как ни удивительно, в тощие годы возникло поветрие звать мэтров читать лекции. Или проводить мастер-классы. А в России даже консультировать кое-какие проекты. Все знали, что очередной цивилизованный передел мировой собственности закончится рекламным бумом. Лучший человек на земле, однако, вместо того чтобы похвалить супруга, начал отмечать его возвращения из командировок ворчаньем. Затем истериками. Потом скандалами. Не так уж бескорыстна оказалась дама, договорившись до того, что Эдвард должен на руках нести ее вверх по карьерной лестнице – раз. Исполнять супружеский долг ежедневно, а не звонить из какого-нибудь Мадрида с пожеланием спокойной ночи – два. И выводить в свет во всех новых платьях – три.

Рассказы об этих банальных размолвках казались Даше высшим откровением. И наконец женское сострадание было вознаграждено. Эдвард забыл дома трубку и попросил ее сотовый, чтобы созвониться с Грегори, который где-то болтал с Витей. Неожиданно у него вырвалось:

– Сейчас Грег увидит твой номер, подумает, что это ты, и если скажет: «Привет, дорогая», я убью вас обоих.

– С какой стати? – растерялась Даша.

Ночью бледнолицый Отелло признался ей по телефону в любви. Ему нельзя было разводиться. Немыслимо изменять жене. Невозможно демонстративно симпатизировать переводчице, чтобы не испортить свою и ее репутацию. Даже втайне мечтать о большущем грузовике с обкуренным шофером, который когда-нибудь случайно превратит его во вдовца, было недопустимо. Дашу обдало новизной отношений, как каменку в бане.

Эмоции рванули вверх горячим паром. Так ее еще никогда не любили. Англичанин был страстотерпцем. Его искушал дьявол. Бог проверял чистоту исподнего, усматривая некую связь трусов с душой. И это у рекламщика в двадцать первом веке! Сподобился мужик! О себе она в тот миг как-то не думала. Потом ошарашенно вопросила: «Зачем мне эти муки? Эта сомнительная роль, не поймешь чьего орудия, в войне за душу католика?» Но было уже поздно – жить без Эдварда она не могла. Оставалось твердить себе, что люди чего-то в свое время не расслышали, а на самом деле Бог ни за какую любовь не карает. Но заклинания утешали слабо, потому что верующий явно боролся со своими чувствами к ней и пытался то шутить, то едва ли не оскорблять. Небо и преисподняя бились за искру вечности в мужчине. И обиженную Дашу частенько тянуло подыграть силам света, то есть бросить Эдварда к чертовой матери. Но он вновь смотрел на нее с обожанием, изрекал что-то мудрое, печальное и остроумное, прямо как еврей, и девушка сквозь зубы бормотала концовку сказки: «Растаяла Снегурочка». С ней творилось небывалое – от самой незатейливой и безголосой попсы заходилось сердце. Она зачастила в магазины – тряпки, обувь, косметика. Не собиралась этим краситься и носить, но прекратить не могла. Потому что забывалась, разглядывая и меряя. И минут двадцать после верила в лучшее.

Считая, что при нынешних противозачаточных отрицать секс как естественную часть любви уже не ханжество, а клинический идиотизм, Даша никогда не отдалась бы женатому мужчине. Все-таки любовь – это выбор единственного или единственной. Она не признавала измен. Эдвард мог быть уверен, что до физического его соблазнения русская красавица не опустится. Она лишала его возможности тайно согрешить, покаяться на исповеди и спастись в высшем мире. Склоняла к самому трудному варианту – здесь и сейчас не лгать ей, жене, самому себе и Господу Богу. Правду говорят, нет дьявола человека дьяволее. Это же додуматься надо – устроить ад на земле, предлагая честно разрушить католическую семью. Надо было бежать из России, от этих чокнутых православных. Но он тоже не в состоянии был расстаться с Дашей. Пытка длилась уже около года. Жена наконец утомилась одиноко транжирить деньги и вспомнила про супружеский долг Эдварда, который все рос за время командировок. Родное телевидение приставало к нему напоминанием, что мировой финансовый кризис – давно не повод для вояжей по белу свету. А он все медлил с возвращением, мечтая о чуде, но не надеясь. «Если бы Даша была хоть чуть-чуть поуродливее, я бы справился с собой, – думал влюбленный. – Но отказаться от такой женщины? Когда она свободна? Когда она отвечает взаимностью? Мне никогда не удастся доказать себе, что я совершил героическое деяние, простившись с ней».

Это была не первая злая шутка, которую внешность сыграла с Дашей. Красота жестока. Богатым девушкам в голову не приходит особо ее ценить и тем более выторговывать за нее счастье. У них, что называется, другие комплексы. Например, стойкое подозрение – мальчики любят не их, а родительские деньги. А совершенство, умасленное только дорогущими кремами, но не боготворимое, враждует с неблагодарными тварями. Будто оно по ошибке досталось не тем, кому могло бы стать начальным капиталом, с кем хотело бы пуститься во все тяжкие. И мстит за скуку.

В детстве Даша была гадким утенком. Природа своеобразно творила ее лицо. Год раскрывала глаза, очерчивала по миллиметру, опушала ресницами. Оставалось только приподнять брови, но она взялась за нос. Месяцев шесть увлеченно его лепила и перед последним штрихом – вырезом ноздрей – перекидывалась на губы. Не закончив с ними, вспоминала про брови… В подростковом возрасте она так же формировала тело. Наконец создала облик – ни убавить, ни прибавить. Отец с гордостью украсил дочку бриллиантами. Мать – парижскими тряпками. И то и то на девушке смотрелось обыкновенно, иллюстрируя евангельскую истину, что тело больше одежды. И что же? Мужчины никогда не пытались знакомиться с Дашей не только на улице, но и в модных клубах, и в шикарных ресторанах. На роскошных курортах ей грустно улыбались и проходили мимо. На вернисажах и премьерах изредка опасливо косились вслед. Даже когда она проявляла инициативу, разговаривали поверхностно и удирали торопливо. Никто не думал, что такая девочка может быть одна. Каждый в меру своей испорченности воображал ее мужчину. И все одинаково боялись переходить ему дорогу. Она твердила, что свободна. Лучшие образчики сильного пола отказывались верить: девчонка сбежала в мир за приключениями, ее вот-вот настигнут и назначат виноватым того, кто был несдержан.

И лишь когда сложился близкий университетский круг и ребята могли с чистой совестью поручиться, что Даша не занята, перед своими друзьями, у нее началась женская судьба. Проклятый вопрос «я нужна или папин банковский счет» успел отравить юность. Даша искала противоядие в мужчинах образованных, обеспеченных и одиноких. Первый надышаться на нее не мог года два, второй – год. Оба предлагали руку, сердце и все, что она захочет. Но семейную жизнь мыслили только вне России. Отказ потенциальной жены и матери уезжать поверг обоих в шок, затем вызвал яростные упреки и мольбы, но расставаний не отменил. «Итак, ты родину любишь больше, чем меня!» – крикнул последний жених. Это было бы истерически смешно, но из его глаз текли настоящие слезы. И вот только Даша слегка очухалась и перестала реветь после до сих пор частых звонков обоих бывших любовников из Америки, как возник Эдвард. Фортуна криво усмехнулась, бывает. Но когда оказалось, что близости не случится, даже если девушка переедет в Лондон, мерзкая насильница уже хохотала во все горло.

Даша читала про старинную любовь – мировую литературу знала неплохо. И полагала, что нежнейшие откровеннейшие письма, взгляды, значащие больше слов, мимолетные касания рук в течение недель, месяцев, лет остались в прежних веках. Мужчины и женщины прошлого, конечно, были другими – запуганными, стреноженными байками про первородный грех. А грех этот – тяга к познанию. При чем тут секс? Какой нормальный современный человек выдержит полумертвый темп живых отношений? Звони, пиши, по скайпу общайся, летай самолетами, зарабатывай на себя, чтобы благодетели не диктовали условий. Для любви осталось одно препятствие – люди, те самые избранные существа, которые только и способны любить.

Но вот они с Эдвардом страстно полюбили. А физические контакты запрещены его верой в церковное табу на развод и ее принципом не спать с женатыми. Как ни исходи томным желанием, а глушить его приходится либо другими партнерами, что для любящих немыслимо, либо собственными руками. Даша впервые еле балансировала на грани мастурбации, которую считала непристойной в своем возрасте да при своей-то красоте. Зато, когда Эдвард, забывшись, случайно клал ладонь на ее пальцы в баре, шутливо приобнимал на улице или близко дышал в кино, она ликовала. Оказалось, когда хочешь невыносимо, удовлетворяешься малым. Но надолго ли? Молодой, здоровый, не рожавший организм бунтовал: чего ждать? Ей никогда больше не будет двадцать семь, а бесконтактная любовь хороша после климакса, и то бабы дурят.

Время шло своей неподражаемой походкой: сутки мучительно тянулись, зато недели мелькали. Даша с Эдвардом пробовали ссориться, клялись всего лишь дружить и не помышлять об ином. Но чувство не умирало, и как его изничтожить, ни она, ни он не знали. Хоть вешайся, травись, стреляйся! Только убив себя, можно было с этим покончить. Мелодрама грозила осыпаться шелухой, обнажив сочное кровавое мясо трагедии на самом видном месте. И тогда спасение отменяется – не нарастишь на него кожу, не пересадишь с задницы. «В любви совсем нет юмора, – с ужасом поняла девушка. – Он от разума, а тут голый инстинкт продолжения рода. Его не подавить ни разлукой, ни запретами, ни войной, ни тяжким трудом, ни самоуничижением. Молитва не берет. Разве что попробовать лютый голод? Так, похоже, ни один год придется голодать всем человечеством, чтобы иссяк яростный положительный ответ на призыв: «Размножайтесь». А что церковники могут иметь против? Лучший способ борьбы с эгоизмом – деторождение. Господи, как Эдвард хочет ребенка, боится, но хочет. И я тоже».

Вскоре она незаметно пересекла какую-то границу. Уже и про детей забыла. И ни о каком наслаждении не думала. Просто Эдвард нужен был ей весь с потрохами, неведомо зачем, нужен и все тут. Девушка никогда не замечала у себя маниакальных склонностей. И к интимным парным упражнениям относилась как к виду многочисленных гимнастик, на которые обречен человек. В конце концов, интеллект тоже тренируют. И вот ее накрыло с головой. Разум, где ты? Желание выучить итальянский в этом году, ау! Природа и искусство, существуете ли еще? Друзья, вы живы? «Но ведь сплошь и рядом люди теряют голову, а потом расходятся и мечтают о новом безумии, – твердила она себе. – Неужели все гаснет? Нет. Такой накал не погасишь бытом или карьерой. А те, кто расстался, горели слабее. Тлели. Поэтому остыли. Они сами себя обманывали, а по-настоящему не любили. Точно, любили свою любовь, а не другого человека! Куда им любить, как мы с Эдвардом». Бесконечное повторение этого слова могло вызвать отвращение к обозначаемому им состоянию надолго. Но бедная переводчица упивалась: «В мире полно платонической любви. Я сама так люблю сэра Уинстона Черчилля на его юношеской, конца девятнадцатого века, черно-белой фотографии в гусарском мундире. Мой идеал мужчины навсегда. А Эдвард на него совсем не похож. Но это не повод не влюбиться. Как редко душа поет в унисон с собственным телом при знакомстве с чужим человеком. А уж квартет из двух душ и двух тел – настоящее чудо. Разве не грех пренебрегать им? Господи, почему мне так плохо? И почему «ничего» в миллион раз страшнее этого «плохо»?»

И снова горном звучало в ней: «Бороться! Терпеть и не сдаваться!» Но именно в этот момент Эдвард рассказал, как ездил в Рим. Зашел в собор Святого Петра и вдруг в нем, не слишком привязанном к церковным обрядам, возникло желание исповедаться. Все священники там владеют английским, и не только, препятствий не возникло. Отпустив грехи, исповедник мягко сказал ему: «Преклони колени в одиночестве, сын мой, и подумай, действительно ли ты веришь в Творца нашего, Господа Иисуса Христа». Эдвард исполнил, что велели. И, стоя на коленях, понял – верует. О его ликовании в тот миг говорить излишне.

Даша осознала, что собралась бороться с Богом, и впервые в жизни прошептала: «За что?» Откуда у людей наглая уверенность в том, что праведников терзают каверзы мира, а грешники живут в нем счастливо? Разве не дикая ситуация? Она самозабвенно любила Эдварда, физически его не соблазняла и этим посягала на таинство заключенного на небесах брака, губила свою и его душу. А он совершал духовный подвиг, убивая свою любовь к ней, чтобы быть с ненавистной женой в болезни и здравии, горе и радости, пока смерть их не разлучит. Как хотелось Даше поговорить с ним, забыв о религии. Ей было шесть лет, когда родители вдруг сорвались на неделю в Сочи. Море бескрайнее, сине-зеленое, звучное прибоем море. Все уши прожужжали. Издали оно действительно впечатляло. Но вблизи… Девочка категорически отказалась заходить в воду:

– Она грязная и вонючая! Не синяя и не зеленая! На ней пена серая! И мусор!

Саша попытался отнести дочь купаться на руках, но та стала звучно вопить и отчаянно пинаться. Тогда Ася произнесла, скорее для себя:

– Какой еще может быть юбка, которая соприкасается с землей, изгаженной тысячами людей? Надо учиться и смело заплывать подальше. Там чисто.

Это запомнилось. Чисто там, где нет толпы. Толпа способна и морю запятнать подол. «Давай уплывем с захламленного пляжа, Эдвард. Я женщина, но не отстану, у меня хватит сил добраться до прозрачной воды, – мысленно уговаривала Даша. – А недавно мама говорила, что количество мыслей, в том числе философских, ограничено человеческой природой. Разве что в научных идеях еще конца-края не видно, но там знания постоянно обновляются. Умельцы тасуют вечное, играют друг с другом. Однако колода есть колода. Даже мистические переживания духовидцев очень близки. Правда, боги разные, а приемные или передние, куда вхожи живые аскеты, одинаковы. Что же остается тем, кто не хочет фанатично сосредотачиваться на чем-то одном, любит и ценит Землю? Чувство. Не имеет значения, что и кто его вызовет, но только оно не лжет – ты либо жив, либо нет. У меня очень умная мама, Эдвард. И человек она хороший. И крещеная. Давай ее послушаемся».

На самом деле англичанину не стоило воплощать Асиных теорий, чтобы быть целее мордой лица. Точнее, глазами, которые она рвалась ему выцарапать, если не отстанет от дочери. И слышать, что эта умница про него и всех его родственников до седьмого колена в запале и ярости выкрикивала, для психики – испытание еще то. Когда Даша по телефону поведала матери о новой, окрылявшей еще любви, Ася почувствовала себя мощно рычащей на недругов детеныша волчицей. Но завизжала в трубку, как придавленная дверью собачонка:

– Пощади собственную молодость, не гробь свою жизнь! Ему одиноко и тоскливо в чужой стране. Тебе ли, переводчику, не знать про языковую изоляцию. И вот он нашел влюбленную дурочку, которая не в состоянии послать его подальше, чтобы лечь спать вовремя и хорошо отдохнуть. Он не бесплатно в Москве сидит, пусть терпит вечернюю хандру. Условие работы, куда деваться. В Лондоне оторвется с приятелями. И вообще, пусть молится, сволочь, до рассвета, поклоны бьет, а не морочит девушку…

Она понимала, что говорит чудовищные слова. Ей казалось, что слышен хруст ломаемых звуками ее голоса костей дочери. Почему-то крепла уверенность, что та сейчас швырнет трубку. И Ася торопилась, не выбирая выражений, сказать как можно больше. Пусть обижается, пусть ненавидит, но хоть что-то в голову западет. Остынет, будет в состоянии размышлять, сама найдет в придушенном крике испугавшейся за нее матери здравые аргументы. Как ни удивительно, Даша твердо ответила: паника свидетельствует о том, что Ася о ней беспокоится, но нельзя во всем подозревать опасность для жизни, Эдвард любит, и почему бы ему не развестись, будто мало католиков это делают.

– Мало! – завопила Ася. – Предпочитают жить в гражданском браке, если не уверены в себе или избраннике, а к церковному относятся как к святыне. По трое детей мирно наживают, но венчаться не решаются.

– Развелся же Паваротти, мама.

– Да, но ждал освобождения от брачных уз шесть лет. Где бы католик ни обитал, развод ему разрешают или, подчеркиваю, не разрешают в Риме. Годы проверок, заседаний специальной комиссии и другая канитель. Правда, говорят про «неверное венчание». Это когда жених или невеста скрыли что-то, например тяжелую болезнь, вообще лгали о себе. Или сам обряд проводился с каким-нибудь мелким нарушением. Тогда венчание аннулируется. Но процедура разбора та же – тягучая нервотрепка без гарантий. Плюс ко всему разведенного не венчают, то есть со второй женой, законной с точки зрения государства, он блудит и дети их – ублюдки. Как могут относиться к этому родственники, не запятнавшие католичества такой похабщиной? Ты соображаешь, что и сам отступник, и его вторая семья своего рода изгои? Разочаровываю дальше, внимание. Любовь увядает быстро. Ей нужно много воздуха и безмятежность. А где их взять? И вот вы охладели друг к другу. Представь, в чем он будет считать тебя виноватой – ты лишила его неземного рая. Тут уж друзьями не расстанетесь. Не надо, дочка.

– Эдвард добрый, порядочный, щедрый и талантливый, – уперлась Даша. – Ему тяжело.

– Не-е-ет, милая, это еще не тяжесть. Небо с овчинку ему покажется, когда жена, такая же католичка, как он сам, оставит его голым, босым и бездомным. А он будет пытаться спасти каждый грош. О, там такая братская и сестринская война начнется! Умоляю, одумайся. В России за двадцать лет капитализма научились четко размышлять о зарплате. А они на Западе чуть ли не с рождения озабочены пенсией. Она же, сколько ни вкалывай, небольшая. Что накопишь, пока работаешь, на то и будешь доживать. И Эдвард копил, будь уверена. Англичане, как все европейцы, экономят на еде, спиртном, одежде. Не позволяют себе лишней комнаты в доме, капли горячей воды, литра бензина. Очень не бедные англичане. Если инициатором развода будет он, то отдаст жене все. Ему придется начинать сначала. А это несовместимо с женитьбой на тебе и рождением детей. И будешь ты ему бездетной подругой сколько вытерпишь. Если только он сможет простить тебе то, что сам натворил.

– Я понимаю, что ты мне добра желаешь, но это несправедливо. Ужастик не про Эдварда, – возмутилась наконец Даша.

Ася сообразила, что терпения дочери хватит на несколько минут, и уже почти бессвязно от спешки залопотала:

– Доченька, может, тебе хочется за границу? Поезжай! В Америку? В Европу? Папа даст денег. Я устрою на преотличную работу. Там, где у меня нет связей, у Жака есть. Он с удовольствием подключится. Тут знакомства вместо российских взяток. А уж Эдвардов, Ричардов, Марков, не связанных обязательствами с церковью, – навалом. Сама знаешь, любой будет твоим. И разве мало своих? Что ты зациклилась на самом бесперспективном иностранце? Выискивай у него недостатки, оскорбляйся от каждой мелочи, смейся над ним. Пойми, мы, женщины, не так уж беспомощны, когда влюбляемся. Можем бороться не только за, но и против.

– Я не хочу бороться.

– Слушай, вдруг Эдвард так хорош в виде запретного плода, а? Иногда лучше не срывать, если не разрешают. Пусть себе болтается на ветке. А ты тверди: «Это не мое, это чужое» – и беги подальше от дерева.

– Всякое случается. Но он не яблоко, мам.

– Да тьфу на него, кем бы он ни был! – крикнула Ася. Она начала соображать, знала, что ругать любимого при девушке нельзя – еще сильнее привяжется, но не могла остановиться. – Сколько мучений уже принес, гад. Вот о чем я истово помолюсь, так это о его скорейшем отбытии в Лондон. Да укрепит Господь раба Своего в битве с соблазном, да победит мужик дьявола и окажется пригодным для вечной жизни. Аминь.

Даша прыснула. Ася наконец вспомнила, чем можно отпугнуть ее от Эдварда:

– Как насчет предательского варианта? Он изменяет жене, а ты – принципу не участвовать в мужской измене. Уж падите на равных. Может, там и страдать не по чему, импотент импотентом.

– Мама! С ним ты незнакома, говори что хочешь. Но про меня…

– Вот-вот, дочка, только на это я и уповаю. Держи себя в руках и жди. Любое возбуждение сменяется торможением. Нормальный мозг всегда выбирает легкий и простой путь. Не подстегивай его, и он ни одной нервной клетки зря не сожжет…

С тех пор Даша не заговаривала с матерью о своей любви к Эдварду. На дипломатичные вопросы отвечала уклончиво и кратко, будто ей вдруг стало неловко, что он ею пренебрегает. «Почему я психую? – думала Ася. – Он никогда не решится на глупости. Настрадается, зарядится энергией для своих проектов, творец недоделанный, и уедет. А мы с дочкой поплачем вместе и забудем. Нет, ну что такое, красивая, тоненькая, умная, молодая, обеспеченная, а приходится реветь из-за самовлюбленного извращенца. Приравнял член к душе и мается всласть. Пусть тешит этим странным органом жену. Главная награда впереди – им даруют право и в раю вместе кайфовать, изображая взаимную любовь, чтобы не выгнали». Не будь Ася скромна, она могла бы собой гордиться. Не каждая дама способна возлюбить ближних так, чтобы желать им сказочных перспектив на земле и на небе.

С мая до сентября Даша пробуждалась рано, в какое бы время ни легла. И всегда в отличном настроении. Так действовал на нее летний утренний свет. Однажды в июне она заночевала у по други в комнате с зашторенными окнами. Проспала до часу дня. А в своей спальне даже прозрачный тюль не задергивала. И солнце ценило ее дружелюбное гостеприимство.

На сей раз, стоило девушке взглянуть на мобильный, терзавший ее полночи довольно унылым голосом Эдварда, радость исчезла. Точнее, ощутимо прошла из беспричинно улыбавшихся губ по всему телу вниз к кончикам пальцев ног, а из них, вероятно, в матрас. Даша превратилась в сгусток готовности к худшему – прилету английского друга Эдварда. Парень якобы решил лично взглянуть, каким медом тому в России намазано. И осторожный католик предупредил, что будет видеться с любимой только на работе. Нет, он не вынесет этого. Придется ужинать втроем. Один вечер. Ну, если друг ничего такого не заподозрит – два. Только не подряд. И да зарубит Даша на своем великолепном носу, она – переводчица, ассистент, не более того.

– Это – чистая правда, лицедействовать не надо, – тренькнула птичка из клетки служебных обязанностей таким голоском, что любой на месте Эдварда застыдился бы своего поведения. Отечественный браток раскаялся бы в бездушии, исполнился сентиментальности и хрипло пообещал: «Не дрейфь, вечером, типа, шампусика выпьем, тортик спорем».

Лондонский же денди все переводил на себя:

– Я боюсь, что не смогу скрыть любовь к тебе. Он все поймет и усомнится в моей моральной стойкости.

– Эдвард, немедленно успокойся. Что-что, а скрыть любовь ко мне для тебя не проблема.

Я сама не догадалась бы, что любима, куда уж твоему приятелю.

– Не сердись, Дашенька. Но компрометирующую информацию все вынуждены тщательно скрывать. Знаешь, какой силы это оружие, как часто враги им пользуются?

– Конечно. Теплых мест мало, завистников много. А чем талантливее, образованнее и удачливее человек, тем сильнее искус подловить его на нравственной нечистоплотности. Больше-то не на чем, вот и лютуют.

– Да, да. Я всегда поражаюсь твоему уму.

Терпению поразился бы, перед любовью шляпу снял. Ум ему нравится! Она послала бы любого другого такого зануду, но не этого. Его она понимала, ему сострадала и готова была жертвовать собой.

– Это любому дураку известно. Может, действительно не будем рисковать? Уедет твой друг, тогда снова начнем видеться чаще, – предложила Даша. И ровно спросила: – В какой гостинице он остановится?

– У меня. Зачем тратить громадные деньги, когда я один живу на большой площади со множеством спальных мест.

Этого она и опасалась – звонить он не будет, свободна. Провались пропадом европейская добродетель скромности, оправдывающая банальную жадность. Один не видит смысла разоряться на московской гостинице при наличии дивана в четырехкомнатной квартире, которую фирма сняла другому на Тверской. А Даше из-за такой экономии светит нормальный режим труда и отдыха – восьмичасовой рабочий день, два выходных и вся ночь для сна. Но как не хочется так жить. «Не стоит обманываться», – подумала девушка. Друг летит за счет какого-то телеканала по делу с выгодным предложением. Эдвард нужен родимому Туманному Альбиону. Там готовы раскошелиться. Не шагнет ли он навстречу, не исполнит ли свои обязательства перед москвичами на должном уровне, но в сжатые сроки? О, конечно, ему осталось немного – прочитать десяток лекций и смонтировать ролик. Тут отличные ребята, с ними легко договориться… И Эдвард покинет Россию и Дашу навсегда. Она крупно вздрогнула – примета неврастенички, – и самой противно стало. Долюбилась, колотит уже. Но разве это важно? Наступал то ли переломный момент в отношениях, то ли их агония. В первом случае надлежало быть бодрой и предприимчивой. Во втором – замереть и не тратить силы. От золотой середины толку не предвиделось. Но как угадать нужную крайность, если сам Эдвард еще ничего не решил?

Даша в очередной раз убедилась в том, что душ и кофе помогают от всего, кроме навязчивых мыслей. Стала искать Мотю и обнаружила ее на подоконнике в дальней комнате. Кошка лениво повернула точеную голову и укоризненно зажмурилась, дескать, не мешай принимать солнечные ванны.

– Наслаждайся, – благословила девушка. – А я отправлюсь в агентство кружным путем. Давно не гуляла по нашему району. Сегодня Эдвард явится попозже. Врут, благонравные, и не краснеют. Нашим сказал, что будет готовиться к мастер-классу для них же, а сам поедет встречать друга. Важная шишка, если с ним надо возиться. Обычно иностранцы – люди самостоятельные и напористые. Ладно, сегодня рано вернусь. Пока.

За семнадцать лет своей жизни Мотя слышала немало эмоциональных человеческих выступлений и разбиралась в тоне и тембре. Даше казалось, что говорит она прочувствованно, сквозь плотный ком в горле, но кошка заснула, не услышав ничего нового для себя или опасного для хозяйки. Люди – твари неблагодарные. Вместо того чтобы понять намек мудрого домашнего зверя и расслабиться, девушка обиженно упрекнула:

– И тебе на меня плевать.

«Это тоже не смертельно», – подумала бы Мотя, если бы ей было дано.

Даша шаталась по улицам, исхоженным еще в младенчестве за ручку с Кирой Петровной, и снова злилась при виде все новых и новых чугунных оград во дворах, преграждавших дорогу. Они не давали подступиться к десяткам машин, но оправдывали свое существование пустующими крохотными игровыми площадками. Только на одной такой два мальчика неуверенно кружили возле какого-то сооружения, в чертежах призванного развивать детскую ловкость, но в металле предназначенного увеличивать детский травматизм. Четыре хмурых охранника в темных пиджаках колоннадой стояли немного поодаль. Однако и здесь водитель уже открывал дверцу «мерседеса», чтобы увезти ребятишек в более подходящее место. «В деревню, люди, все в деревню! – мысленно призывала Даша. – Там есть приусадебные участки. А городское личное пространство – ваша квартира, и только она. Все прочее – в общественном пользовании». Девушка считала, что имеет право ворчать. Ей приходилось идти от дома до своего БМВ целых четыреста метров. Машина за деньги отца жила на крытой стоянке, которая была врезана в середину длинного бульвара, разбивая его на две части. Из конца в конец тоже уже не прогуляешься, но ведь прогулка – это не выход старушки в магазин, не бег ребенка в школу, не торопливое движение взрослого в присутственное место.

За недорогим гастрономом, как-то уютно занявшим первый этаж доходного дома начала прошлого века, сохранился дворик из настоящих. Почтенные липы шелестели по весне о своем, о девичьем. Клумбы делали вид, будто тюльпаны и нарциссы распускаются на кустах пионов. В скамейках были целы все доски. Даша уселась и достала из сумки сигарету. Она почти не курила, просто утро из-за Эдварда и его друга выдалось невеселое. А дымить на ходу терпеть не могла. Это пятидесяти-шестидесятилетние тетки до сих пор что-то кому-то доказывали, запаливая «Мальборо», правда, уже не из красной, а из белой пачки – легкие – посреди улицы.

Из задних дверей магазина нескладный парнишка выкатил тележку с горой прохладительных напитков. По виду – старший школьник. Работал, наверное, подсобником часа по три-четыре в день. То ли нужда заставила, то ли мать кассир, чтобы на глазах был, а скорее всего правоохранители обязали, застукав с травкой. Как бы то ни было, колбасу, сыр, масло, икру, даже молочные продукты, у которых послезавтра кончается срок годности, разложили по своим сумкам матерые бабы. А мальчика осчастливили полуторалитровыми баллонами «Буратино» и «Колокольчика» с редким вкраплением маленьких бутылочек колы и банок «спрайта». Компания подростков, гомонившая чуть в стороне, окружила тележку. Вероятно, были приглашены на угощение. Рукопожатия, звучные хлопки по плечам, радостные возгласы. И пир начался. Сначала владелец шипучки веселился наравне со всеми. Но вскоре замолчал и начал присматриваться к халявщикам. Те выбирали колу и «спрайт», которых и так дали мало. Естественное поведение зверенышей, парень был одним из них и вел бы себя точно так же, но тут вдруг осознал – это его лимонад. Не исключено, что дома были младшие брат или сестра, тоже жаждущие не детсадовского «Колокольчика», а чего-то более престижного. Дерзкая ухмылка щедрого хозяина сменилась гримасой раздражения: он нахмурился и стал провожать взглядом каждую емкость. Вскоре в тележке громоздились только большие баллоны, все лучшее было, что называется, на руках. И обращались эти безответственные ручонки с его собственностью так, что Маугли на глазах превращался в человека. Ребята не допивали из откупоренной тары. Отхлебнув разок, они прицельно бросали банку «спрайта» в урну и хохотали при недолете. Или делали пару глотков, ставили колу на асфальт, сдирали крышку со взятой про запас второй бутылочки, прикладывались и тоже отставляли. Минут через десять компания шумно попрощалась с мальчишкой без единого слова благодарности и отвалила. Он, не убрав за друзьями, покатил тележку с остатками лимонада через двор к дому. Лицо было откровенно злое, во взгляде сквозила лютость.

Тот же вид собственницы, с добром которой неподобающе обращались легкомысленные твари, был и у Варвары. Только владела она не тележкой с «Буратино», а всем миром. И наблюдала за людским скотством не на задворках магазина, а из-за огромного полукруглого стола, заставленного средствами связи и множительной техникой, в общем холле агентства.

– Доброе утро! – заторопилась к ней с порога удивленная переводчица. – Ты уже при деле? Отлично!

– Привет. Девица, которую уволили, отказалась сегодня выходить на работу. Богатые все, храбрые, на трудовую книжку, стаж плевать. И я оказалась кстати.

– Видишь, повезло, – обрадовалась Даша.

– А ты разве не к девяти приходишь?

– По договоренности с консультантом. У меня ненормированный день, часто задерживаюсь допоздна.

– Понятно, – кивнула Варвара. – Ладно, трудись, я буду осваиваться.

– Удачи! – пожелала девушка, чувствуя себя доброй феей.

В старом анекдоте одна такая спрашивала, каково заветное желание нищего бродяги. Он отмахнулся: «А иди ты, фея, в задницу». Бедняжке пришлось исполнять. Но Даша таких грубых шуток не знала, поэтому чувство было радостным.

Вскоре явился Эдвард. Приятель был водворен в его квартиру. Проинструктирован на все случаи московской жизни, известные англичанину. После чего категорически отказался выходить на улицу без сопровождения, пообещал не умирать от голода до вечера и завалился спать.

– Как долго он прогостит? – спросила Даша.

– Неделю, – ответил довольный Эдвард. – Но не волнуйся, он быстро адаптируется.

– Я не за него волнуюсь.

– Меня он не стеснит и не обременит.

Только сновавшие мимо люди помешали девушке дать ему по уху. А через минуту она, вдохнув его родной запах и услышав любимый смех, забыла все свои претензии.

Друг и впрямь робел недолго. Уже на третий день ему понадобилось такси, чтобы не скучать в отсутствие Эдварда. Но к назначенному часу машина не появилась, и заказывавшая ее Даша вступила в нудные разборки с женщиной из парка: «Где мотор?» – «Едет». – «Где мотор?» – «Едет»… Наконец доехал. И уже водитель занялся русскоязычным приложением к клиенту: «Где ваш иностранец?» – «Вышел, ждите». – «Где ваш иностранец?» – «Вышел, ждите». – «Как он хоть выглядит?» Переводчица спросила у Эдварда и описала. «Да вот же этот олух, только что мимо меня проскользнул! Что делать?» – спросил шофер. «Попридержать язык в смысле олуха, – рассердилась Даша. – Ну окликните его как-нибудь, догоните, я уже звоню ему». Мужик заторопился и не сразу выключил телефон. Слышно было, как он, чертыхаясь, выбрался из машины и заорал: «Эй! Эй!» Дальше последовали три фразы, ловко составленные исключительно из слов на х, п, м, с, б, ё. Мобильник водилы отключился. «Дашенька, какие тебе, однако, мачо звонят», – хохотнул кто-то из близко сидевших рекламщиков. Она даже не улыбнулась: оператор сообщал, что аппарат абонента, то есть рассеянного приятеля Эдварда, вне зоны действия сети. Таксист связался с ней через полчаса: «Ваш тип скрылся в ресторанчике на углу, мы с метрдотелем его искали, звали, как в воду канул. Все, я уезжаю! Надоело! Хам какой!» – «Это он-то хам? Он вас сорок пять минут ждал! А если бы ему в аэропорт, если бы на самолет опаздывал?» – заступилась за англичанина переводчица. Все иноземцы становились какими-то ущербными на Руси, ей было их жалко. И не ей одной. Все снимаемые агентством квартиры в центре города убирала Мария, женщина лет шестидесяти. Зимой она ходила в старой, но очень качественной норковой шубе, говорила как кандидат филологических наук и наводила чистоту с такой добросовестностью, что жильцам хотелось вознаградить ее лично. Мило смущаясь, она брала конверты раз в одну-две недели и к праздникам у всех, кроме иностранцев. И говорила Даше, которая переводила их мольбы принять благодарность в виде нескольких купюр: «Я не могу, они такие несуразные, мне их жалко».

Эдвард сразу же унесся разыскивать друга, и бесхозная Даша впервые увидела исход штатных сотрудников с насиженных мест. Они будто растворялись в пространстве коридора. Шесть вечера. Так рано из агентства она еще не уходила. На крыльце Варвара разминала в бледных пальцах сигарету. Увидев Дашу, сунула ее обратно в пачку и сказала:

– Ты домой?

– Наверное. Или в химчистку за пуховиком зайду. Но это в ту же сторону.

– Мне к метро. По пути. Слушай, я с первой же зарплаты начну потихоньку отдавать тебе деньги.

Дочь Виолетты разительно изменилась. Четыре дня назад на этом же месте, в этой же одежде стояла Варюша – не от Варвара, а от «варить». Ни в чертах ее довольно породистого лица, ни в худощавой фигуре, ни в походке, ни в речи не было упругости. Даже взгляд, казалось, размазывался еще на собственных щеках и стекал на пол, унижая и зля собеседника. На нее хотелось наорать, встряхнуть, но не ударить. Боже упаси, еще не встретит кулак сопротивления плоти. А теперь она как-то пружинисто собралась. Даша могла бы поклясться, с облика, как с листа, желающий мог бы прочитать, что Варвара коренная москвичка, не чужда богеме и сама себе на уме. С такой можно было говорить без обиняков.

– Мне не нужна двойная отдача. Бог за тебя все сразу отдал невыразимо хорошим чувством. Удалось помочь человеку вовремя. Понимаешь? Не когда мне пришла охота сделать какое-нибудь добро ради своей душевной гигиены, а когда тебе требовалась поддержка. Все, вопрос закрыт.

– Ладно. Но вино и пирожные за мной. К себе не зову, сама понимаешь. В кафе я больше нини – нельзя поощрять такую беспардонную обираловку. Значит, выпьем…

– У меня, – быстро отказалась от подворотни Даша. – Как твоя мама?

– Как всегда. Не спрашивай больше о ней. Ты девочка воспитанная, но ее в глаза не видела. А мне больно.

– Извини, не буду. Тогда как тебе в агентстве?

Варваре нравилось. Она болтала о людях, словно была их одноклассницей, однокурсницей, соседкой по лестничной клетке и даче. Изредка просила собеседницу что-нибудь уточнить, но та лишь мотала головой.

– Скрытничаешь, – постановила Варвара.

– Нет, нет. Просто я, оказывается, ничего про наших не знаю, хоть и проработала с ними три года. И общалась вроде, и на корпоративах бывала, а ничего подобного не слышала. Говоришь, малоизвестный немолодой актеришка бросил Юлю с двумя детьми? Такая стильная женщина, и карьера на взлете… А у Иванова четверо детей от трех жен? Ему всего лет тридцать. Сорок? Чудеса… Лямов купил машину за сто тысяч долларов? В Америке? У него же только один проект. Серьезно? С ней? Ну, для такой любовницы это дешево, явно дарила мальчику средство передвижения, а не роскошь… Надо же, вокруг меня бурлит жизнь, а я ни сном ни духом. Честное слово, друзья расспрашивают, на голубом глазу отвечаю: «Скучнейшая контора».

«Как осведомлен офисный планктон, – думала Даша в веселом изумлении. – Как легко выложил все новенькой». И получила в солнечное сплетение:

– Говорят, в тебя Эдик влюблен до потери пульса. Вроде после первой командировки его не хотели оставлять. Но он слезно упрашивал, кричал, что жить не может без своей переводчицы.

Это было отголоском песни: консультанты нам без надобности, сами с усами, особенно в кризис. Плюс то, с чем Даша сталкивалась всюду и всегда: люди не верили, что с ней можно просто работать, только работать. Все это было бы смешно, если не задаваться вопросом: почему ее причисляют к шлюхам? Зачем ей-то ложиться под каждого, даже если ее хотят?

– Чушь, – отрезала она. – Это его слезно упрашивали не бросать начатое, предложили выгоднейший контракт на второй срок. Еще… Женатый иностранец ни за что не заведет роман на службе, тем более никогда никому о нем даже не прошепчет. А тут кричал! Для них репутация – это все. Потом, он католик, брак венчанный. На блуде – крест.

– А как же они терпят без жен? Гриша старый, многодетный, с ним все ясно. Но Эдик в самом расцвете и только что окольцевался, – поинтересовалась Варвара.

И она уже переиначила имена американца и англичанина, но у Даши больше не было сил на это реагировать. Втолковать бы человеку, как все обстоит на самом деле.

– У них работа и деньги – на первом месте. На втором – поддержание общественных связей, чтобы не ржавели. А супружеские удовольствия в лучшем случае на третьем. Грегори летает в свой Нью-Йорк раз в три месяца примерно на неделю, Эдвард в Лондон раз в месяц на субботу и воскресенье. Если воспылают страстью и прилетят за свой счет вне графика, их сами жены убьют за мотовство.

– И все равно долго. Без релакса не выдержали бы. Проститутки? Секс по телефону?

– Меня это не волнует.

Даша напряглась. Именно последним, в сущности, они с Эдвардом и занимались. Может она поклясться, что он не рукоблудничает под своим одеялом, когда часами говорит ей о любви и выслушивает ее дурацкий лепет? То есть право имеет, но вдруг это единственная цель его ночных звонков? Ей стало не по себе. Хорошо, что они остановились на перекрестке, где надо было расходиться. Напоследок Варвара сообщила:

– В агентстве все удивляются, что ты переводишь всяким козлам, а в менеджеры не лезешь. Расти лень? Деньги лишние?

– К счастью, я могу себе позволить не лезть в менеджеры, – рассмеялась Даша. – У меня своя задача – в совершенстве овладеть английским с помощью носителей языка, таких как Грегори и Эдвард. Языка Шекспира, кстати. Я искренне полагаю, что способствовать взаимопониманию людей разных национальностей – благородное дело. И чтобы его не испохабить, постоянно учусь. Книги читаю в оригинале, фильмы смотрю без русских субтитров, да много еще чем занимаюсь. Слог высокий, извини, но за профессию обидно.

Варвара серьезно взглянула на нее, поприветствовала сжатым кулаком и перешла дорогу. А Даша отправилась вверх по улице. Тревожный аккорд взяли в ней обычные женские сплетни. И никак не удавалось понять, какие именно ноты в нем и сколько их.

Прошла неделя, друг Эдварда уехал, но любимый и любящий консультант заявил Даше, что утомлен и будет отсыпаться.

– К чему это ты? – горько спросила она.

– К тому, что вряд ли смогу разговаривать с тобой по телефону как раньше. Во всяком случае, в ближайшие вечера.

– Эдвард, ты ничего не путаешь? Не вечера, а ночи напролет. Все звонки были твоей инициативой. Я хоть раз тебя побеспокоила вне офиса? Не можешь – не разговаривай. Отдыхай. Я уважаю твои потребности.

– Но мы будем вместе ужинать. Гулять в выходные, хотя бы через один, – подсластил пилюлю англичанин. – Ты не возражаешь?

– С чего вдруг? Ведь мы друзья.

Даша привыкла. Когда Эдвард возвращался из Лондона от жены, встречал в Москве соотечественника или активно общался в социальных сетях с приятелями, он неизменно уменьшал список контактов с ней на один пункт. То несколько воскресений подряд его одолевал какой-нибудь странный недуг, не дававший идти в музей, консерваторию или кино. То желудок подолгу капризничал и требовал домашней сухомятки вместо ресторанной еды. То неожиданная сонливость мешала признаваться по телефону в любви. Разъяснил все случай. Девушка прочитала, что католики часто дают бытовые обеты. Могут отказаться от утреннего кофе, пока не выздоровеет родственник. Не покупать себе обновок, пока не утихнет ураган в какой-нибудь стране. То есть ничего нельзя просить у Бога, даже прощения, без обещания на какой-то срок лишить себя удовольствия. Когда совесть, разбуженная видом порядочных единоверцев, отвешивала Эдварду оплеуху за то, что посмел влюбиться при живой-то жене, Даша становилась его самым мучительным самоограничением. Ей в голову не приходило смеяться над столь трогательными взаимоотношениями человека и абсолюта. Но заставить себя не плакать над ними она не могла.

Май отцветал деревами, впереди было все лето до единого дня. В июле у англичанина заканчивался контракт. Он обещал на что-то решиться. Иногда Даша трусливо думала: «Скорее бы.

Хуже неизвестности ничего нет». Но чаще признавалась себе, что готова терпеть все, лишь бы он был рядом. Похоже, таинственный друг настроил Эдварда на серьезную и прибыльную работу в Лондоне. И тот либо переборщил с обетами, либо сознательно отучал себя от переводчицы. Ужинали они всего пару раз в неделю в присутствии Грегори с Витей. И только одну субботу провели вместе в Третьяковке. Раньше такие издевательства приводили к нервному срыву. Эдвард становился истеричным на работе, много пил в барах, курил, чего никогда не позволял себе в Англии, а ночами открытым текстом грозился развестись, начать с нуля, лишь бы Даша была с ним. Но впервые в нем вместо зреющей и норовящей прорваться боли чувствовалась хроническая обреченность. И девушка боялась издать лишний звук, сделать неловкий жест, чтобы не ускорить разрыв. Если он ждал, что она сама даст ему повод расстаться, то обманывался в ней сильно. Даша умела каменеть, когда обстоятельства решали ее судьбу.

Тем пасмурным, но очень теплым и ароматным вечером Эдвард, который целый день пил только чай и многозначительно намекал на ужин с сюрпризом, драматическим тоном признался, что есть не хочет. Самообладание наконец покинуло несчастное изваяние. Даша молча развернулась и ушла. Ей было не до экстравагантного консультанта. Она испугалась, что отказывается уже не от женской гордости, а от человеческого достоинства. На полпути между агентством и домом был цветочный магазинчик. Из него вышел обычный парень в джинсах, футболке и кроссовках и преградил дорогу. Даша подняла недовольный взгляд с грязного асфальта. У русоволосого приставалы были неправильные, но соразмерные черты. Лицо показалось не знакомым, а известным, будто фотография молодого человека с рождения висела на стенке в ее комнате. «Артист какой-нибудь? – подумала она. – Неужели, угрожая пистолетом, заставит достать блокнот и попросить у него автограф?»

– Вы не должны унывать. Возьмите. Поздравляю вас с нашей первой встречей, – иронично, но не ерничая, сказал он и протянул расстроенной девушке пять крепких свежих роз. Они были, мягко говоря, фантазийной окраски – бледно-розовые, с широкой нежно-зеленой каймой на лепестках.

– Благодарю вас, не стоит, – отказалась она. – Вы кому-то предназначали этот букет, так уж донесите.

– Букет всегда достается тому, кому предназначен. – Он вложил цветы ей в ладонь, мягко сомкнул ее пальцы своими вокруг стеблей, улыбнулся и беззаботно пошел своей дорогой.

Даша часто слышала, что человеком руководят некие силы, заранее предупреждают обо всем. Его же беда в самоуверенности – не ищет знаки, а случайно наткнувшись, не умеет их прочесть. «Большинство крепко задним умом, – думала она. – Но, вероятно, сейчас в моей жизни какой-то судьбоносный момент. И мне, упертой, заинтересованная в себе самой судьба не шифровку прислала. А писанную русским языком, крупными буквами телеграмму: «Скажи Эдварду, что вы должны преодолеть свое желание быть вместе, расстаться, и он по гроб жизни будет за тебя молиться, а то и на тебя. Он уже все решил, безвозвратно собрался в Лондон, так озвучь его решение первой, как свое». Действительно, стоило ей оставить Эдварда, и вменяемый трезвый мужчина подарил розы. А ведь к ней никогда никто на улице не приставал. Что непонятно? Перестань унижаться перед женатым англичанином или мучить католика, разница не принципиальна, и встретишь романтика с цветами. Порывистого, не стесняющегося эмоций, где бы они ни возникли. Ты так устала от рационального эгоиста, ты заслужила.

«Романтика» Даша восприняла как символ, использованный в мистическом послании. И очень удивилась следующим утром по пути на работу. Он, натуральнее не бывает, ждал ее возле того же цветочного полуподвала с тремя алыми розами:

– Здравствуйте. Пожалуйста, возьмите. Не спрашивайте, что я вытворяю. Свое сумасшедшее поведение я, разумеется, объясню, только чуть позже. Не грустите. Спасибо. До свидания.

И опять быстро удалился в давешнем направлении.

В агентство девушка вошла, любуясь роскошными цветами. Эдвард не нарушил обета и не доставал ее ночью по телефону заботливыми вопросами, не обиделась ли она, а если да, то что он, ангел во плоти, сделал не так. Но, увидев розы, сломался. Два вечера они гуляли, взявшись за руки. Ужинали в панорамных ресторанах, вдохновляясь московскими видами. На третий у него снова пропал аппетит. А забывшую обо всех рядом с любимым Дашу встретил на прежнем месте «романтик» с единственной белой розой, но огромной, три таких были просто немыслимы.

– Вот и вы! Добрый вечер. Прошу вас, – обрадовался он, но не засуетился, вручая цветок со сдержанным полупоклоном. – Вы были так печальны, когда мы столкнулись у этой витрины. И я загадал: буду дарить вам все меньше роз, чтобы недостающие словно уносили вашу грусть. Не хмурьтесь, я вас не выслеживал. Наводил справки. Можете спросить у здешней цветочницы, она сказала, что вы ходите мимо каждое буднее утро и, бывает, вечером в начале седьмого. Но по утрам я был занят, поэтому ждал по вечерам. В первый цветок был бордовый, во второй – желтый. Но вы все не шли. Наверное, предпочли белый. Думаю, неприятности ваши кончились. Вы заметно повеселели. Я самозванцем, как мог, спасал вас от депрессии. Скажите, я похож на идиота?

Девушка улыбнулась и отрицательно покачала головой.

– А если вы сочли меня нормальным, то, как таковой, я не могу не представиться, не спросить вашего имени и не пригласить вас на ужин. Какое заведение предпочитаете?

Столь изобретательно с ней еще не знакомились. Убегать от него было неловко, хотя повода для совместной трапезы девушка не видела. Но почему бы не назваться?

– Спасибо за цветы. Я – Даша. Специалист по межкультурным коммуникациям. В просторечии переводчик.

– Влад Гордиенко, предприниматель средней руки. Если мне интересно, предпринимаю с юмором. Если рутина – с толком. Так как насчет ужина? Он может быть и завтраком, и обедом, и полдником в любой день и час, когда вам удобно.

– Я сейчас очень занята на работе.

– Но рано или поздно будете посвободнее. Могу я хоть изредка вам звонить? Вдруг попаду в момент, когда вы элементарно захотите есть?

Она вытащила из сумки визитку:

– Да.

Он тоже протянул ей глянцевую картонку:

– И мои общие данные. Скажу в трубку: «Здравствуйте, Даша, я Влад», а вы меня уже забыли. Будет чем разбудить память.

Они попрощались и разошлись. Даша снова принялась думать об Эдварде.

А он явно закруглялся – каждые два дня читал по лекции. Их признавали блестящими даже самоуверенные гении московской рекламы. Народу являлось много, не только из агентства, и бывало, офисному люду не на что было присесть – все стулья доставались гостям. Сыпались каверзные вопросы, звенели яростные возражения. Девушка переводила часа по три с половиной. Это притом, что синхронисты должны меняться каждые тридцать минут, иначе у них мозги закипают. Ее организм пока выдерживал, но голова болела страшно. И хриплый голос норовил пропасть совсем. Влад как-то позвонил, чтобы напомнить про ужин, но, услышав ее, стал извиняться: «Вы берегите себя. Я подожду». Впервые она радовалась тому, что Эдвард отлынивал от личных контактов: «Мне необходимо тщательно готовиться к выступлению, а тебе отдыхать». Так и жили ради его славы и ее здоровья.

Однажды Варвара поймала Дашу в дверях:

– Мне опять в твою сторону. А тебе в свою?

И, не дожидаясь ответа, зашагала рядом. Переводчице меньше всего хотелось разговаривать, даже слушать было невмоготу. Человеческая речь на любом языке вызывала отвращение. Она рвалась в целебную тишину, о чем и сообщила, надеясь на милосердие.

– Я и не думаю тебе надоедать, – обиделась чувствительная протеже. – Но мы договаривались.

– О чем?

– Не помнишь? Обмыть мою первую зарплату.

– Уже выдали? Поздравляю!

– А тебе что, нет?

– Я не в штате. Нам платят тем числом, которым заключен договор.

– Понятно. А то я чуть не обиделась, думала, ты издеваешься.

– Не надо обижаться, не выяснив, что к чему. Мы люди, спросить, обсудить можем что угодно, – завелась было Даша на любимую тему, но в горле запершило. Еле выговорила: – Разве ты сегодняшний день назначала?

– Нет. Вот и пытаюсь уточнить. Смотри, понедельник, Эдвард был на манеже. Во вторник и среду ты не в форме, еле живая. Следующее представление в четверг. Значит, в пятницу, субботу или воскресенье. У тебя отмечаем, выбирай.

По тону Варвары ясно было, что англичанина она считает отнюдь не дрессировщиком местных тигров, а клоуном. Прониклась общим мнением, не выслушав ни одной лекции. Но спорить Даше не моглось.

– Давай в пятницу после работы. Эдвард теперь по вечерам не задерживается. Прямо из агентства отправимся ко мне. Идет?

– Ладно, – сказала Варвара, – ты можешь не отвечать, если голоса нет. – И заговорила сама, высекая из тротуарной плитки искры нестираемыми металлическими набойками на каблуках своих шпилек. Всего месяц назад она мечтала о зарплате тысяч двадцать. Получила сорок, но настроение у нее было отвратительным. Горячилась: – Угробили страну, мерзавцы, разворовали, опустили честных людей ниже плинтуса. И следят, уроды, чтобы трудящиеся с голоду не подохли, но никаких радостей не видели. А если и подохнут, никто не расстроится. Здравоохранение, образование, культура в развале. Перспективы нулевые: квартира, качественная машина, гараж, дача – это что-то нереальное…

Даша такого давно ни от кого не слышала. Разве что лет десять назад от Киры Петровны, но тетушка, ругаясь, намазывала красную икру на булку с маслом, и внучатая племянница кивала и смеялась. Когда Варвара пошла по третьему кругу, она не выдержала – извините, связки – и натужно, глухо заспорила:

– Знаешь, мы пережили кошмар смены строя. Я читаю про восемнадцатый, девятнадцатый год двадцатого века и реву со шкурным пониманием. Ты вникни, человек родился, к примеру, в тысяча девятисотом году и ухитрился, повезло ему дожить до тысяча девятьсот семидесятого. Что в эти годы вместилось! И не только у россиян. Нет, Варвара, мы не единственные. Я лично благодарна последней революции за свободу. Нашему поколению жаловаться не на что. Люди снимают квартиры, если хотят жить отдельно от семьи. Покупают собственные, пусть не шикарные, но не стоят десятилетия в очереди на государственные пеналы. Меняют работу. Ездят по миру. Это не так дорого, вовсе не обязательно летать бизнес-классом, останавливаться в пятизвездочных отелях и обжираться в ресторанах в центре мировых столиц. И поверь, ничем особенным наше нынешнее существование не отличается от мирового. Законы не работают? Так везде процветают воровство и коррупция до тех пор, пока за неуплату налогов и взяточничество не начинают сажать на двадцать пять лет. Везде торгаши наглеют, пока на них не начинают подавать в суд, драть штрафы и опять же сажать. Я тоже возмущена тем, что у нас творится. И ненавижу культ денег. Но все равно шансов стало гораздо больше, даже если самим их не создавать предательством, клеветой, грабежом и прочими мерзостями. А ты здоровая, молодая, образованная женщина, наверняка талантливая – гены. Разберись, чего хочешь, – и вперед. Я не утверждаю, что все получится. Я не говорю, что будет легко, тепло и светло. Но хоть перестанешь чувствовать себя классовым антагонистом таких же нормальных, молодых и образованных. Все, я умолкаю, иначе завтра надо будет идти к врачу.

– Сказочница, – припечатала Варвара. – Мы с тобой будто в разных странах в разное время жили. То, что тебе свобода, большинству – смерть.

Даша усмехнулась. Страна была одна и время одно. А вот люди…

* * *

Дома она вошла в скайп и обнаружила, что мать давно пытается с ней связаться. Включила видео, сказала:

– Привет, вот и я.

– Что с тобой? – испугалась Ася. – Под глазами синяки на полщеки. И сипишь ужасно.

– Перевожу многочасовые лекции, профессиональная реакция связок.

– Профессионалы как раз умеют их беречь. Так, надо принимать экстренные меры. Коньяк с лимоном исключается. Не вздумай, сопьешься, как рокеры, которые этим горло бодрят. Молоко есть? Грей быстро, клади в него мед и масло и наслаждайся. А все, что мы имеем сказать друг другу, напишем. Я помолчу в знак солидарности.

– Переписываться? – уныло спросила дочь. – Я, когда разговариваю, успеваю чувствовать, а когда пишу – нет.

– Значит, тебе нужны визуальные впечатления для эмоционального напряжения. Дитя научно-технического прогресса, жертва экрана и дисплея. И ведь ты телевизор почти не смотришь, а за компьютером по большей части работаешь. Что же с остальными творится? Вообще на печатное слово не реагируют? Но мужайся. Или ты пьешь молоко на моих глазах, пока не остыло, и стучишь по клавишам, или я отключаюсь.

– Бегу готовить лечебное зелье, – прохрипела Даша и ушла в кухню.

Через пять минут, демонстративно хлебнув из большой керамической чашки и вздрогнув от отвращения, она торопливо начала писать: «Молчу, мамочка, стучу, мамочка».

«Как жизнь, любимая? – ответила Ася. – Жак увез Софи на вечеринку к подруге, так что я в твоем распоряжении».

«Привет им. А дела как сажа бела».

«Вот оно! Разве в устной речи сейчас возможна эта фраза? А на письме отлично смотрится и даже звучит где-то в крови. Излагай по порядку. И, будь добра, начни со своего мучителя Эдварда».

«О, когда появилась Варвара, наши научили его приветствию: «Здорово, нова Варья». И он говорит ей это по десять раз на дню, возвращаясь с перекура на улице. Народ в холле так веселится».

«А она знает английский?»

«Представления не имею. Но в Москве сейчас все его немного знают».

«И ты еще удивляешься проблемам с голосом?! Тебе сигареты противопоказаны!!!» – вскинулась знаками препинания беспомощная в отдалении мать.

«Да я не курю ни активно, ни пассивно, не хожу с ним, сам справляется, – успокоила дочь. – Кстати, о Варваре. Сегодня она заявила мне, что высший и даже средний класс жирует за ее счет».

«Ого! Ей бы быть скромнее. Надо брать ноги в руки и удирать от зависти и жажды чуда к трудам по силам и удовольствиям по средствам. А то не заметит, как жизнь пройдет».

«Да, мамочка. Люди так бугристо живут, но ничего не пытаются сгладить. Будто чем им хуже, тем лучше. Мир переделывать все готовы, а чашку вымыть и обои сменить – единицы».

«Доченька, все это – общие места, да еще и отхожие».

«Вот не общее: в пятницу мы с Варварой будем у меня отмечать праздник ее зарплаты. В кафе ей дорого, к себе не приглашает – стесняется».

«Не заговаривай мне зубы. Как Эдвард с тобой обращается?»

То ли способ общения поколебал твердыню скрытного характера Даши, то ли грядущий отъезд англичанина расшатал ее устойчивую психику, но она написала обо всем. Ему удалось искоренить свою любовь к ней: он не бросает на нее дворняжьи взгляды в офисе, не звонит по ночам, не приглашает в ресторан, отказывается гулять по Москве.

«Бог есть!!! – возликовала Ася. – Вот-вот и с тебя наваждение спадет. Надеюсь, ты не опустишься до выяснения причин его холодности?»

«Опускаться не хочется, мамочка, а выяснить – очень. В конце концов, я из-за него забыла, когда спала больше трех часов в сутки».

«Ты из-за себя не спала. Его дело было предложить ночные бдения, твое – отказаться. Терпи. Разозлись и начинай приглядываться к другим мужчинам».

«Жестко. Но правда. А меня неделю подкарауливал возле цветочного некто Влад. И дарил сначала пять роз, потом три, потом одну в знак постепенного убывания грусти на моем лице».

«Дожили! И в России перевелись мужчины, которые начали бы с двадцати семи роз».

«Почему с двадцати семи?»

«Цифра твоего возраста. Можно со ста двадцати семи. Шучу. Мальчику надо было вложить цветы тебе в руку почти насильно, а для этого пять штук – оптимальное количество. Кто он?»

«Сейчас, погоди, тут где-то его визитка… Ага, Гордиенко Владимир Семенович, гендиректор ЗАО «Оборудование». На вид лет тридцать… Мам! Мама! Мамочка, о чем ты задумалась?»

«О температуре твоего молока. Не подогреть ли? А тебе имя ни о чем не говорит?»

«Владимир теперь тоже Влад? Но это логично. Фамилии раньше не слышала. Корни украинские?»

«Пусть будут корни. А в Воронеже люди с такими фамилиями считают себя малороссами и не любят хохлов».

«При чем тут Воронеж?»

«К слову. Делюсь информацией, которая даже мне, владелице, не нужна. Тебе легче?»

«Да, спасибо. Могу голос подать».

«Не надо. Твоя машина на ходу?»

«Разумеется, я за ней слежу. Приедешь кататься?»

– Не исключено. Оживай, – сказала Ася. – Кажется, тебе все труднее преодолевать искушение заговорить. Посему – до свидания. Люблю.

– Я тоже, – пискнула Даша и обалдела от метаморфоз тембра.

Но народное средство ликвидировало неприятные ощущения в горле, и больная двинула за новой порцией.

Ася же вновь убедилась в том, что она – баба русская. Жак учил: когда обстоятельства изменяются, француженка советуется с мужем, листает ежедневник и только потом действует. А она сначала зашла на сайт «Эр-Франс» и заказала билеты на ближайший рейс в Москву и обратно через три дня. Затем параллельно объяснялась с Жаком по телефону и утрясала дела по электронной почте.

Назавтра она открыла дверь в квартиру дочери своим ключом, огляделась и позвала:

– Мотька! Где ты? Встречай, бездельница! Надеюсь, у вас чистенько?

Когда Даша вернулась из агентства, ее ноздри легко и торжественно поприветствовал аромат жареного мяса, а взгляд ублажила бутылка вина. Ася, устав ждать, заснула на диване в кофейного цвета брючном костюме. С ним приятно гармонировала сиамская кошка, блаженно забывшаяся на ее животе. Девушка сделала все, чтобы повизжать от радости, но не смогла издать ни звука. Мама поняла, как ее старшей одиноко и мерзко. Сказала Жаку и начальству, будто ей позарез надо увидеть хохломскую роспись или еще что-нибудь колоритное для вдохновения, и бросилась поддерживать свое дитя. Теперь все будет хорошо. Даша на цыпочках ушла в другую комнату и там начала тихонько откашливаться – предварять французский ужин горячим молоком было невыносимо.

Утром, как только Даша неохотно утащилась в офис, Ася побросала в сумку фотоаппарат, видеокамеру и диктофон – обычный набор для путешествий художественно одаренной натуры, занятой прикладным искусством. Взяла ключи от машины, доверенность, но отправилась не на стоянку, а на первый этаж к тете Кате. Эта тучная старуха некогда работала в ЖЭКе и, казалось, помнила всех, кто хоть раз за ее жизнь мелькал во дворе.

– Прилетела, стрекоза? – обрадовалась она.

– Да, ненадолго. Спасибо, что за квартирой приглядываете. Так, вот ваш гонорар за полгода. А вот дополнительный заработок. – Ася положила на тумбочку конверт и отдельно пятитысячную купюру. – Мне нужны кое-какие «преданья старины глубокой». И немного гарантированно точных современных сведений. Один адрес явно не по нашему району, другой – не по нашему городу. Добудете?

– Асенька, у меня дочке год до пенсии остался, и она бессменно работает по моей линии, – туманно согласилась заслуженная паспортистка. – Говори, что интересует, и загляни… – Она посмотрела на деньги и твердо, будто уже растолковала дочке, что важнее всего в жизни, назначила: – Загляни после обеда.

Даша понимала, что в ее отсутствие мать не сидит дома – ртутный шарик, а не женщина. Но она в два дня не уложилась и сорвалась в четверг в десять вечера к какой-то приятельнице. Вернулась, правда, быстро, не разберешь, веселая или в истерике.

– Не перенести ли мне Варвару с ее тортом на субботу? – засомневалась Даша. – Я лучше с тобой побуду.

– Так нельзя, доченька. Вы условились, она строила определенные планы на этот вечер, может, отказалась от чего-нибудь. Я свалилась как снег на голову, так почему человек должен терпеть неудобства? Еще решит, что ты сознательно ее унижаешь. Знаешь, гордые люди, получив помощь, иногда норовят возненавидеть благодетеля. У меня есть дела, но под занавес ваших посиделок я успею. Посмотрю хоть на нее, – возразила Ася. – Она в курсе, что я тут?

– Нет. Запретила спрашивать, как поживает ее мама, с чего мне о своей докладывать. А если честно, я боялась, что она сразу запросится к тебе, начнет жаловаться. Мы с тобой сами почти не видимся.

– Вот и не говори, явлюсь сюрпризом, быстрее разойдемся. Действительно, у самих только одна ночь и останется. Знаешь, я соберу вещи завтра, чтобы потом не отвлекаться.

Вещи она собрала за несколько минут и снова колесила по городу весь день пятницы.

– Что у тебя там? Угощение на сто человек? И все в стеклянной таре? – вопрошала Даша, в растерянности стоя над туго набитым баулом в холле агентства.

– Не надейся, для нас только вино и конфеты, – с непривычной беззаботностью отвечала Варвара. – В сумке книги, мне надо сегодня после тебя зайти к одному человеку и вернуть их. Он недалеко живет, удобно получилось.

Этого Даша не терпела. Ее друзья могли нагрянуть в любое время на самый короткий срок по дороге в аэропорт, заскочить перед броском в торговую точку поблизости, в кино, театр, да мало ли. Но когда люди загодя договаривались пообщаться, отменялись все визиты. Элементарная вежливость – не давать понять хозяину, что его дом – перевалочная база. Забегаловка, в которой гудящие ноги вытянул, чайку попил, отдохнул столько, сколько тебе требуется, и ринулся дальше по своим делам, более насущным, чем какой-то разговор с бесполезным хозяином. «Мне не нужны ее сладости, ее вино, ее капризная благодарность на моей территории, – зло размышляла переводчица. – Но Варвара из большинства, которому необходим символический жест, чтобы не чувствовать себя обязанным. А мама не велела переиграть все на субботу: «Вы условились, она строила планы…» Да у нее одна цель была – использовать меня в качестве носильщика. У таких все заодно с чем-то, а сами они всегда против всех».

Варвара еле подняла свою ношу и сразу опустила.

– Давай помогу, – сказала воспитанная в духе помощи ближнему Даша и схватилась за одну из ручек.

Оторвали баул от пола. Он был тяжел даже для двоих.

– Как же ты его сюда приволокла?

– Мир не без добрых людей, – сообщила Варвара, почему-то осуждающе.

Девушки нетвердо ковыляли по улице. Они были разного роста, сумку перекосило, и она била по ногам то одну, то другую. С крыльца цветочного магазина, до которого было еще далековато, в них вгляделся какой-то мужчина и побежал навстречу.

– Здравствуйте! – радостно кричал он, приближаясь. – А я снова хотел лечить вас цветами. И вдруг смотрю и глазам не верю. Да поставьте вы эту тяжесть, ждите меня.

– Варвара, это Влад. Влад, это Варвара, – представила Даша.

– Доктор? – подозрительно спросила та.

– Нет.

– Тогда беритесь с одной стороны, а мы с Дашей с другой. Цветочками лечить каждый может. Лучше займитесь профилактикой какой-нибудь грыжи, варикоза и… что еще бывает от поднятия неподъемностей.

– Я как-нибудь один, – засмеялся Влад и подхватил баул.

Парень был из высоких, худых и жилистых. Взвесив груз в обеих руках, он довольно непринужденно поставил его на плечо и быстро зашагал вперед.

– Молодой человек, вы куда разогнались? – Варваре невозможно было угодить. – Не знаете же, куда нести. Или знаете – к себе?

Даша толкнула ее в бок, мол, не говори ерунды. Влад обернулся:

– Направление до угла верное. А там скажете. Догоняйте.

Легко давшиеся шаги наполнили Дашу блаженством. Мужчина впервые показался чудом природы – идет себе, даже не ссутулился.

– Надо его на чай ненадолго пригласить, – в порыве благодарности прошептала она виновнице всех сегодняшних мучений.

– А он не перебьется? – насмешливо поинтересовалась та.

Это было уже слишком. Даша едва не умерла под тяжестью чужих книг, но Влад шел покупать ей цветы и спас. А теперь Варвара не рекомендует его благодарить.

– Не деньги же ему совать, – рассердилась Даша. – Напою чаем. А когда отдышится и уйдет, займемся твоим вином.

– В принципе и ему можно налить, если человек не злой, – смягчилось злобное существо.

– Думай сама, но я бы обошлась без алкоголя.

– Боишься, повадится?

– Варвара, умерь сарказм.

– Даша, ты шуток не понимаешь?

Она действительно уже ничего не понимала. Но, открыв дверь, пригласила:

– Отдохни немного, Влад.

Он смутился, но вошел.

– Обувь не снимайте, идемте в комнату, посидите там, пока я чашками и тарелками пошуршу, – говорила хозяйка, недоумевая, почему должна шуршать, если Варвара пришла ее благодарить.

Она провела их, усадила в кресла и вдруг увидела, как у гостей синхронно открылись рты. Опасливо повернула голову.

– Добрый вечер. Не напрасно я сюда летела. Не чаяла увидеть и Варюшу, и Володю, но, кажется, повезло с обоими.

В дверном проеме стояла Ася – гладко зачесанные волосы, красные губы, высокий каблук, строгое черное платье, короткая нитка жемчуга на шее – нарочитая классика.

– Мамочка, ты вернулась раньше? – пролепетала Даша, испытывая облегчение гораздо более сильное, чем при избавлении от баула. – Представляешь, у Варвары была неподъемная сумка, а Влад как раз собрался за цветами и любезно…

– Здравствуйте, тетя Ася, – опомнилась наконец дочь Виолетты.

– Рада тебя видеть такой красавицей, девочка. Ты почти не изменилась.

– Вы тоже!

– Ну, у меня «тоже» меньше, а «почти» больше. Как мама?

– Видит очень плохо. В остальном здорова.

– Простите, разве я вас знаю? – напряженно спросил Влад.

– Так и я тебя не знаю. Давай знакомиться, – приветливо улыбнулась Ася. – Я – бывшая жена дяди Саши. – И обратилась к дочери: – Володя твой троюродный брат. Родной внук Киры Петровны. Единственный отпрыск бросившего ее сына Семена. Удивляюсь, почему ты не отреагировала на фамилию Гордиенко.

– Да я представления не имела, какая у Киры фамилия! Может, и слышала в детстве, но забыла. Мексиканский сериал какой-то! – воскликнула Даша.

– Российский, – не согласилась мать. – В мексиканских преобладает роковая страсть к мужчине или женщине, а у нас – к квадратным метрам. И если упрямый Семен на эту жилплощадь не претендует – ему в Воронеже своей хватает, то его сыну в Москве надо где-то жить. Он даже не знал, что Кира Петровна давно умерла. Поговорил с душевными соседями, они ему все рассказали, тебя, дочка, показали. И он начал подкатываться. Это так теперь называется?

– Зачем? – тупо спросила Даша. – Представился бы, объяснился, родственник все-таки.

– Действительно. Володя, а чего ты хотел? Разузнать о владельце, о прописанных здесь людях в роли постороннего воздыхателя? Украсть какие-то документы на квартиру? Жениться на моей дочери, прописаться, а затем при разводе доказывать свое право внука на часть недвижимости? Убить Дашу и явиться обойденным когда-то наследником? Не надо крайностей. Я тебя и так просвещу. Кира Петровна нотариально оформила заявление о том, что сын порвал с ней всяческие отношения, материально не помогал и она не желает видеть наследником ни его, ни внуков, ни правнуков. Бабушка, кстати, представления не имела о твоем существовании. И приложила единственное письмо, которым твой папа ее удостоил. Я читала. Она несколько лет рассылала запросы, искала его, наконец обнаружила в Воронеже и сразу же ему написала. Избави бог любую мать от такого сыновнего ответа. Но это тема деликатная, мы раньше личной трагедии Киры Петровны не касались. И впредь не будем. Далее, задолго до смерти она, будучи в здравом уме и трезвой памяти, продала свою квартиру племяннику, Дашиному отцу. Продала, а не подарила. И была просто прописана в ней до конца жизни.

– Так вы и деньги бабкины прикарманили? – рухнул под гнетом информации Влад.

– Нет. Она их то ли детям-сиротам отдала, то ли на храм пожертвовала. Ее дело.

– Издеваетесь? Я буду судиться!

– Господи, да никто никому ничего не платил, – устало заявила Варвара. – Оформили так, чтобы у нее не было собственности. Вас, законных наследников, обдурили.

– Это – по части юристов, – твердо произнесла Ася. – Володя, к Даше не приближаться, я обрисовала ее отцу ситуацию, меры он примет. И твоему отцу сегодня позвонила. Семен обещал башку тебе открутить за эти фокусы.

– Сволочи! – прошипел Влад.

– Вон отсюда, – просто сказала Ася.

Троюродный брат выбежал из комнаты, и мебель содрогнулась от хлопка входной двери. Хрупкая парижанка, ничем не вооружившись, бдительно обошла территорию. Выкурила в кухне сигарету. И вернулась к притихшим девушкам. Подчеркнуто аккуратно положила на столик между ними цветные фотографии веером. Обе впились в них глазами. Варвара побледнела, Даша покраснела. Шесть снимков за четверг: днем Эдвард курит возле дверей агентства, Варвара выскальзывает на улицу, они оживленно болтают, вечером в обнимку выходят из дорогого кабака, целуются в губы у его дома, он пропускает ее вперед в свой подъезд. Значит, сначала Ася из машины подслушала, как они договаривались о свидании, – дело нехитрое, тротуар узкий. А позже подъехала к ресторану и вела пару до конца.

– Как ты прокомментируешь это, разлучница Варюша? – спросила ничья шпионка.

– С кем я его разлучаю? С Дашей? – взбрыкнула объект слежки.

– При чем тут Даша? – Ася запнулась на миг, но он показался ее дочери вечностью. – Эдвард, насколько я знаю, женат.

– А почему я должна отчитываться о личной, интимной прямо-таки жизни? Кто дал вам право нас фотографировать?

– Лучшая защита – нападение? Не всегда. Я хотела, как когда-то говорили, щелкнуть агентство. Иногда беру пачку снимков с местами, к которым причастна моя дочь. Ее антураж. Тасую, рассматриваю в разной последовательности. А тут – знакомое лицо, англичанин, видела на корпоративном видео, Даша присылала. Нажала на кнопку. Потом вышла ты. Рядом с вами никого не было, и вы так орали про свое счастье, что не услышал бы только глухой. Я не оправдываюсь, потому что на улице могу фотографировать что, кого и сколько угодно. Объясняю. К ресторану и дальше за вами я ехала сознательно. Эти фотографии, девочка, – наглядное пособие для Даши. К уроку на тему «Нельзя ручаться за незнакомых людей». Работа, деловая репутация – это очень, очень серьезно. Она порекомендовала, ничего о тебе толком не выяснив, а ты сразу принялась соблазнять женатого иностранца. Скандал, Варюша. В любой стране мира таких охотниц увольняют. А тем, кто за них, в сущности, поручился, мстят – должностями обходят, зарплату не повышают. Что делать, способствовали, хоть и невольно, подрыву престижа организации. До тебя доходит? Если впредь кто-нибудь откажется способствовать тебе в устройстве на работу, потому что не съел с тобой пуда соли, не говори, что он трус или мерзавец.

– Тетя Ася, я Эдварда не соблазняла, клянусь. Он был инициатором, бегал мимо моего стола как заводной. Я же не виновата, что сижу в общем холле. Как вам втолковать? Я впервые близко увидела приличного холеного мужчину, настоящего лондонца. Он мной откровенно интересовался, и я потеряла голову. Разлучница тоже любит! Почему она всегда хищница, разоряющая чьи-то гнезда? Обещаю, я не подведу вашу дочь. – Голос Варвары дрожал, но не исключено, что от бешенства.

– Конечно не подведешь, – тихо вступила в разговор Даша. – Через две недели у меня заканчивается контракт. И я уйду. Мне надоело, что у нас переводчиков держат за обслугу наравне с шоферами. А при таком отношении и качество соответствующее. Волосы дыбом встают, когда слышишь, что они говорят на всяких переговорах или с экрана. Смысл искажают, пропускают половину. На кинофестивале американец говорил: «Я влюбился в Московское метро». Девица толмачит: «Мне нравится русский борщ». Это нормально?

– Я пойду. До свидания, – мирно сообщила Варвара. – Вы ведь не сделаете так, чтобы меня уволили?

– Урок бизнес-этики выучи, все останется между нами, – пообещала Ася. – Да, еще одно: я навестила Виолетту. Точнее, посетила ее могилу. Два года уже как умерла. У тебя потрясающая мать, Варюша. Помнишь никитинское: «Москва найдет для деревца хоть краешек земли»? Найдет обязательно. Только, чтобы вырасти, ему надо столько других нежных ростков подавить. Естественный отбор. Виолетта хотела быть одинокой сосной. Ничего полезного у других не отнимать, а самой выстоять. Пусть не корабельная, но одна в неожиданном месте. Скажи, ты в самом деле решила, что мы тебе не поможем, если мамы нет в живых?

– А кто я вам? Это маме вы должны, тетя Ася. За все, чего достигли.

– Так ты не помощи просила, но старые долги взыскивала? Марта Павловна и Виолетта показали мои эскизы своему знакомому. Им никто не мешал свои показать. Они дали мне шанс.

Шанс, а не деньги. Возможность, а не лимузин, особняк и принца в мужья. И мои идеи могли запросто не понравиться. Кстати, тот модельер уже десять лет на кладбище. Передозировка. Ни одной коллекции, кроме той, нашей, не создал. А парень был талантливый. Варюша, твоя мать ничего не сделала для меня в ущерб себе или тебе. Ничего своего или твоего не отдала. Тем не менее я ей от всей души благодарна. А ты, похоже, от других благодарности требуешь, но сама на нее не способна. Тяжелый разговор. Но полагаю, теперь мы квиты? У тебя есть такой же шанс в рекламном агентстве, какой был у меня в модельном бизнесе. Трудись.

Варвара непримиримо тряхнула головой и вскоре елозила по паркету баулом. Еще раз за вечер досталось входной двери и косяку. Снова Ася совершила обход квартиры, задвинула засовы, покурила.

– Как она донесет свои книги? – заторможенно спросила Даша.

– Не волнуйся за нее больше. Она сильная. Неподъемный груз можно тащить волоком. Можно разделить на части и перенести в несколько ходок. Или вызвать такси: если везти близко, это ей по карману.

– А не лучше было только мне все это рассказать и показать фотографии?

– Нет. Потому что тогда тебе пришлось бы самой делать то, что сделала я.

– Как ты все узнала?

– С Гордиенко я, кажется, объяснила. Сразу вспомнила фамилию. А здесь пошла к бывшей паспортистке, заплатила. Так через несколько часов у меня оказался воронежский адрес, номер телефона и список всех домочадцев Семена. Плюс координаты тех, кого его ловкий сынок расспрашивал в нашей округе. Последний московский адрес Виолетты оттуда же. Я долго запрещала себе вторгаться в ее частную жизнь, но, раз дочь появилась и сказала про слепоту, решила напрямую предложить деньги на хорошую операцию. Оказалось, лечение ей уже не нужно. С Эдвардом и Варюшей я тоже еще в Париже все поняла. Ваш странный роман, это состязание в благородстве, должен был закончиться по неписаным законам представителей его класса – щемящая нежность во взоре и дорогое ювелирное украшение перед самым отъездом. И вдруг – пустые глаза, десять сигарет за день, хотя они постепенно бросают курить, если скоро на родину, и многократные приветствия девушки на телефоне, что тоже нестандартно. Я поехала без конкретной цели, но звери выскочили на ловца. А потом, услышав, как они договариваются, я не смогла не окончить фотосессию.

– Думаешь, Эдвард рассказал ей о нас с ним?

– У добропорядочных европейцев принято выкладывать новой любимой женщине про всех предшественниц.

– Как он мог, мама? Бога постоянно упоминал.

– Кобель, доченька. Бог сам руками разводит, глядя на них. Переболит. Все к лучшему. Слушай, а Варюша-то нам вина и что там у нее было на закуску не оставила, – улыбнулась Ася. – Давай свое рагу греть, свое «бордо» откупоривать.

– Извини, мамочка, я не хочу. Пойду спать.

Ася поцеловала дочь в макушку. Даша побрела в свою комнату. Ее глаза увлажнились, как только она посмотрела на фотографии. С детства не приходилось усилием воли запрещать слезам литься. Девушка и рта почти не открывала, чтобы не нарушить мимикой тяжкую сосредоточенность на едкой жидкости в глазницах. И лишь одна капля скатилась из внешнего уголка правого глаза и медленно-медленно двинулась вниз. Ощущения раздвоились: вот сползает мокрый шарик, а вот там, где он уже побывал, возникает дорожка из щекотки. Необходимо потереть кожу, но страшно привлечь к слезе внимание. И нет ничего мучительнее. И кажется, даже душе легче, чем щеке. «Пусть так будет, – думала Даша. – Пусть еще хоть несколько минут будет так. Вдруг я успею заснуть. Вдруг я завтра просто не проснусь…»

Ее героическая мать стояла под колким душем и вспоминала Киру Петровну. Сегодня она ей почти не уступила в цинизме. А ведь тетка несла свой человеконенавистнический бред, потому что была необразованная, бедная, зависимая и воевала с другими ущербными, в сущности, за жизнь. «А я богатая, даже временами счастливая и, если бьюсь, то за возможность и дальше быть богатой и счастливой, – думала Ася. – Но, положа руку на сердце, давно отношусь к людям как она. Возраст? Опыт? Когда же я успела стать Кирой Петровной? Ведь до сих пор именно ей и сопротивляюсь?»

Все окна Дашиной квартиры выходили на улицу. Варвара с горем пополам заволокла баул в скудно освещенный единственным фонарем двор. С металлической оградки цветника нетерпеливо поднялся Влад, прижал ее к себе и жадно поцеловал в губы. Она постояла с закрытыми глазами, потом со вздохом наклонилась и открыла сумку. Вынула пакет с бутылкой и конфетами. Парень взял остальное, легко дотащил до мусорного контейнера и вытряхнул в него две кипы одинаковых рекламных газетенок. Молодые люди обнялись и уверенно двинулись к арке на противоположной стороне.

– Откуда взялась эта стерва? Я ее чуть не придушил, – сказал Влад.

– Из Парижа. Устроилась благодаря моей матери, а теперь сравнивает ее с одинокой сосной. Но она сэкономила нам кучу времени. Мне старый импотент Эдвард уже поперек горла. А я ему еще не дала. И все это, чтобы он бросил Дашку и она с тобой была сговорчивей. Теперь выяснилось, что с хатой они подстраховались и можно не трахаться понапрасну.

– Да ладно, и трахнулись бы для пользы дела. Слушай, а тетка просекла вариант с документами. Украсть я их хочу! Как можно свое украсть?! Непруха, так здорово с тяжелой сумкой придумали, чтобы быстрее в доме оказаться. Великий план был, и вот ничего нет.

– Так не бывает, что ничего, – возразила Варвара. – Будем считать, что мы тренировались.

– Я тоже, пока тебя ждал, думал. Мы погорели на том, что настоящие. Реальные. Вот она нас и вычислила. А если заняться кем-то чужим и себе легенды придумать, нас никто никогда не подловит.

– Да. Найдем какую-нибудь богатенькую овцу, только рассусоливать по месяцу не будем. А схема хорошая. Я нейтрализую любого бойфренда, ты охмуряешь ее и добываешь бумажки на очень дорогую хату, подделываем один в один на себя, пока ее нет дома, показываем лоху, продаем и исчезаем. Ты посмотри, сколько вокруг жилья, ресторанов, магазинов, баксов. И все в распоряжении каких-то дебильных подонков. С какой стати? Они хапнули, мы не успели, и нам теперь к ним в рабство идти?

– Варь, а бабы, перед которыми засветились, не подозревают, что мы вместе?

– Нет. Я им такой лапши на уши навешала, они про тебя и не вспомнили. Что Эдвард первый начал меня клеить. Что пусть я разлучница, но из чистой и безумной любви к нему.

Влад усмехнулся и снова притянул ее к себе. Их поза стала вызывающе неприличной для глядящих в окна полуночников.

Да, каждая разлучница любит. Вопрос – кого?

Content

Эллина Римовна Наумова
Разлучница
Роман

Часть первая Разлучница Мотя

Часть вторая Разлучница тоже любит