Владимир Величко

Сыщики в белых халатах. Следствие ведет судмедэксперт

Посвящается жене моей Нине Алексеевне

Предисловие

– Доктор, скажите, папу моего убили, да? – спрашивает зашедшая в отделение молодая и заплаканная девушка.

– Кто это вам сказал? – с изумлением спрашивает судмедэксперт.

– Ну у него же кровь на лице была! – И Эксперт объясняет и причину смерти, и происхождение крови.

– Товарищ Эксперт! Мы в десять часов будем дедушку из морга забирать, так вот что бы в это время…

– Простите, но в десять вы не сможете забрать, потому что… – и Эксперт объясняет, что вскрытия уже́ расписаны, и он успеет только в 14 часам. Скандал… Жалобы…

Плачущая женщина с девочкой лет пятнадцати протягивает бумаги. Читаю: «Несовершеннолетняя И. направляется для определения половой неприкосновенности и половой зрелости». Женщина сквозь слезы поясняет: «Ну да, дочь у меня… еще та… не уследила, но поймите, Доктор, как только она стала жить с парнем (парню 23 года), она изменилась в лучшую сторону, она стала женой, она за ум взялась, а если его посадят, то девочка покатится по наклонной…»

– Сынок, – это уже старенькая бабушка пришла, – ты уж сильно-то не режь моего деда, старенький он уже… – И ты объясняешь ей, что деда ее убили и вскрывать будем по полной программе…

Люди, люди, люди… Идут в морг, идут в отделение судмедэкспертизы за советом, идут с просьбами, с жалобами, иногда с благодарностями, а иногда и с угрозами.

– Ты че, баклан? Тебе же сказали, что б не умничал? Сказали? А ты че написал, что его удавили петлей. Мы же тебе сказали, что он повесился сам. Какая тебе разница? Ну, гад, держись…

И так целый день. Люди идут в морг или – так более благозвучно – в отделение судебно-медицинской экспертизы каждый со своим горем, и все выплескивают его на врача. И врач-судмедэксперт становится для одних людей частичкой этого горя или даже символом. А для других – утешителем и гореутолителем:

– Доктор, скажите, а папа сильно мучился, ему очень больно было, когда он, ну… это… умирал?

И какая бы травма у погибшего ни была, ты отвечаешь (ты обязан это сделать!):

– Нет, что вы. Он умер мгновенно и не то что не больно, он даже не понял, что умер…

Ну или примерно как-то так.

И люди благодарят, им хоть чуть-чуть, но становится легче. Потом, со временем, когда боль утраты уляжется, они поймут, что дядя эксперт их просто успокаивал. И тогда сквозь туман слез, застивший глаза, они скажут:

– Спасибо, Доктор!

Посмотри в мое сердце

Глава 1

Эксперт

Минута смеха прибавляет год жизни! Условно!

Народная мудрость

Летом районная больница пустеет. Значительная часть медицинского персонала пребывает в отпусках. Коридоры тоже не ломятся от наплыва посетителей. Населению болеть некогда, ибо день год кормит. Все либо работают, либо отдыхают вдали от стен означенной больницы. Зато осенью! Когда уберется урожай с полей, а дары подсобного огорода окажутся в закромах! Вот тут-то берегись, больница, трепещи, персонал! Ее коридоры становятся подобны автобусам в часы пик. У всех срочно – и одновременно! – обостряются старые болячки и пышно расцветают новые недуги, заработанные в ожесточенных битвах за урожай…

Судебно-медицинский эксперт, как известно, в больнице не работает и деньги получает не «от главного врача», а из Областного Города. Вот только когда он совмещает патологоанатомом в больнице, тогда… Морг-то общий, больничный! И еще: в работе районного судмедэксперта имеется один плюс. Его объемы работы всегда распределены неравномерно. То он неделю, две, а то и три трудится, не разгибая спины. В такие дни на Эксперта валится все: живые граждане на собственных ногах несут побои своих тел – мол, освидетельствуйте. Другие граждане несут на носилках уже мертвые тела, ибо таковыми они стали потому, что не пережили такие же побои и умерли. В эти дни не то что сходить куда-то, но зачастую и чаю испить некогда.

А потом вдруг наступает затишье – в отделении нет никого. Потоки живых и мертвых граждан иссякают, почему так бывает – никому не ведомо. И в такие дни Эксперт, доделав за пару дней неотложные дела, идет к друзьям – врачам районной больницы. И вот когда в летние месяцы она пустеет, в больнице иногда случаются чудеса…

Как-то в жаркий летний день маялись в поликлинике относительным бездельем два доктора – судмедэксперт и психиатр. Уже и чаю попили, и в больничной роще погуляли, а потом занесло их в холодок и располагающую к неторопливой беседе полутьму рентгенкабинета. Там уже совсем было наладился конструктивный диалог о… многом, но тут привезли больного с острым психозом, и психиатр – столь необходимый член широко известного, народного триумвирата выпал из процесса, оставив вдвоем хозяина кабинета и бездельника Эксперта.

– Ну, а здесь как дела обстоят! – раздалось вдруг со стороны двери, и на пороге с ежедневным обходом появился главный врач. Увидев Эксперта, он грозно осведомился:

– Так! А вы, доктор, что здесь делаете? У вас что, в морге совсем пусто? И все дела закончены? И наверное, все истории болезней заполнены?

– Да… тут… это… зашел вот… – зазаикался Эксперт от неожиданности.

– И что, все истории вы вернули в методкабинет, наверное? – продолжал давить на него главный врач. – У вас нет ни одной?

– Да вот снимочек зашел проконсультировать, – слегка оправившись, неосторожно вякнул Эксперт, – сложный случай… перелом вот не найду… к специалисту зашел.

– Ах, снимочек! Это что-то новое! Вы что, сами не видите? Где снимок? – рявкнул он, и рентгенолог быстро вытянул из стопки рентгенограмм первый попавшийся и протянул его Главному. Тот взял его, глянул, и Эксперт увидел, как лицо Главного стало багроветь, буквально на глазах кровью наливаться. Переведя дыхание, он заорал:

– И этот перелом вы не видите? – и сунул снимок с таким переломом бедренной кости, «что первокурсник бы увидел», – подумал Эксперт, а Главный врач, переведя дыхание, холодно-ядовитым голосом сказал:

– Я уже полдня наблюдаю, как вы слоняетесь из кабинета в кабинет! Бездельники! Марш по местам!

Делать нечего. Состроив в меру виноватое лицо, Эксперт подался к двери, но Главный вдруг его остановил:

– Да, кстати, задержитесь на минутку! Вчера я был в Облздравотделе и видел вашего Начальника Бюро. Он просил передать, что вам пришла путевка на учебу. – И, помолчав, грустно продолжил:

– Так что январь, февраль и март вы будете учиться в Столице, а больница без патологоанатома три месяца будет мучиться… Ладно, ступайте! – повелел Главный, и я пошлепал к себе. Новость переваривать!

Однако давайте, в конце концов, вернемся к психотерапии, а проще говоря, к методу лечения, в основе которого лежит слово… или некое действие, оказывающее лечебный эффект на пациента. Такой метод лечения, причем оказавшийся очень эффективным и, главное, эффектным, я наблюдал именно в этот день. Случилось сие в детской поликлинике, куда Эксперта занесла нелегкая обсудить вопрос о предстоящей учебе с доктором, который недавно вернулся из Столицы. Им был детский врач Миша Милевский – здоровенный детина под 190 см ростом и за сотенку килограммов весом. По причине жары халат у него был одет прямо на голое тело, снизу – легонькие, летние брючки, а на ногах – довольно массивные шлепанцы на босу ногу. Халат, естественно, был расстегнут до пупа, а рукава закатаны до ушей. Учитывая повышенную, природную волосатость Мишкиного организма, картинка получалась очень живописной. Ему бы еще в руки здоровенный топор, и получался типичный педиатр… с большой дороги. Когда Эксперт к нему зашел, педиатр… с большой дороги, сидел за столом и что-то писал, умудряясь при этом еще и раскачиваться на задних ножках стула. Стул угрожающе стонал и скрипел, но доктор, демонстрируя высочайшую технику владения этим предметом мебели, умудрялся и качаться и, как было упомянуто выше, писать. Не успел у нас с ним завязаться разговор, как ему привели пациента – маленького сынишку в сопровождении мамы. Эксперт, дабы не мешать плавному течению пытливой врачебной мысли, вышел. И вот не успел он дойти до конца коридора, как грянули совсем неуместные в этих стенах звуки – звон разбитого стекла, грохот падения чего-то тяжелого – вроде как пианино упало с пятого этажа – и истошный, заливистый детский плач. И все это раздавалось со стороны Мишкиного кабинета. Эксперт бросился назад. В дверях кабинета он столкнулся с выбегающей оттуда женщиной. Она буквально вынесла входящего Эксперта назад, в коридор. Это на ее руках заходился истошным плачем маленький ребенок. В самом же кабинете первое, что увидел Эксперт, была изнемогающая от гомерического хохота медсестра – немолодая и полная женщина буквально лежала на кушетке, обессилев от смеха. В ответ на недоуменный взгляд Эксперта она не в силах вымолвить ни слова взвизгивала, стонала, похрюкивала и вялой, беспомощной рукой показала на своего доктора. Эксперт огляделся. Посреди кабинета на боку лежал стол, а рядом – то, что когда-то было стулом. Пол кабинета был усеян осколками стекла, а доктор Миша, красный как рак, ползая на коленях, собирал разлетевшиеся на отдельные листки медицинские карточки. Ну, вы, конечно, поняли, что произошло? Именно! Мишка, расспрашивая маму больного ребенка, по привычке раскачивался на стуле и, естественно, не удержав равновесия, упал назад. При этом он не просто грохнулся, а еще и умудрился завалить на себя стол, а шлепанцем, слетевшим с ноги, – высадить окно у себя за спиной! Представьте себе состояние мамы и ее маленького ребенка в тот момент!

Но главное не это! Дело в том, что мама привела на прием к доброму детскому врачу ребенка с явлениями простуды. Но кроме того, у мальчика был еще и энурез, то есть недержание мочи. Так вот, как это ни удивительно, но с этих пор ребенок выздоровел. Энурез у него исчез навсегда, а Мишку с тех пор стали называть «Врач, лечащий испугом» или просто – «Испуголог». Отец же мальчика после столь удивительного и неожиданного исцеления ребенка много лет подряд в этот знаменательный день приносил Мишке в подарок бутылку отличного и дорогого коньяка. Вот такая психотерапия в чистом виде!

Вот такая история. И, повеселившись от души, смеясь над незадачливым доктором Милевским, мысли о предстоящей учебе в Столице ушли куда-то на второй, а то и третий план. А как же иначе: лето, отпуск, поход на реку, на сплав и борьба с ее порогами, и костры, и комары. Уходя в тот день из больницы, судмедэксперт тихонько напевал:

Кедр сухой скрипит над кручею,

Впереди тайга дремучая,

Рюкзака ремни давят грудь,

Впереди еще долог путь!

(Ю. Бендюков. «Кедр»)

Если бы ему дано было знать, какой впереди путь предстоит. И вовсе не в тайге, а в далеком, далеком городе…

Глава 2

Ангелика

От ликующих, праздно болтающих,

Обагряющих руки в крови

Уведи меня в стан погибающих

За великое дело любви!..

Н. А. Некрасов

Утреннее апрельское солнце припекало совсем по-летнему. Было жарко и пыльно. На посадку в самолет – о, счастье! – нас повели пешком. Я шел медленно, просто плелся, бессильно отстав от общей группы, и постоянно оглядывался туда, где осталась Она – моя Ангелика. Лика стояла в стороне от всех, и я сначала хорошо видел ее лицо и даже слезы на нем. Она стояла, прижав кулачки к груди, и беззвучно плакала… Потом черты ее лица стерлись, остался один силуэт… Но вот мы свернули за стоящий самолет, затем за бензозаправщик, и все провожающие исчезли. Исчезла и она… Исчезла навсегда! Мне безумно хотелось повернуть назад, побежать к ней, но я, едва переставляя ноги, продолжал идти и идти, зачем-то тупо считая про себя шаги. Но вот этот бесконечный путь закончился у трапа самолета, и я поднялся на свою Голгофу. Там, наверху, прежде чем нырнуть в спасительную прохладу самолетного чрева, я оглянулся и каким-то обострившимся – даже не взглядом, а скорее чувством снова на мгновенье увидел ее… Но тут меня нетерпеливо подтолкнули в спину, и я шагнул в салон. Все закончилось… Закончились эти месяцы учебы, закончилась и наша безумная, горячечная, сводящая с ума любовь. Даже не любовь, а какая-то дикая и необузданная страсть. Три месяца учебы слились, съежились в один короткий миг. Как будто ничего и не было. Вот только в груди появился холодный, давящий ком, мешающий дышать, мешающий жить. Я сидел в кресле и, прислонившись щекой к иллюминатору, смотрел на проплывающие под самолетом облака. Щека была мокрой. От холода стекла? От слез? Не знаю, может, от всего сразу. Я сидел и смотрел, а в голове под мерный шум двигателей обреченно билась и металась одна бесконечная, горькая, надрывная мысль:

– Вот и все… я лечу домой… я лечу в пустоту… вот и все, вот и все.

А как же все было просто и легко три месяца назад! С какой радостью и энтузиазмом собирался на учебу в Столицу. Всю осень и начало зимы строил планы о том, что надо посмотреть, куда попасть. Театры, музеи, концерты… Как весело и беспечно праздновали Новый год! Гуляли и веселились безоглядно так, как могут веселиться здоровые, не имеющие проблем молодые, полные сил и энергии люди. Строили планы на лето, среди зимы думали о походах и палатках, кострах и реках, пели песни, которые непременно прозвучат и летом у костра, на берегу таежной реки:

Я расскажу тебе много хорошего

В тихую лунную ночь у костра.

В зеркале озера звездное кружево,

Я подарю тебе вместо венца…

(В. Вихорев)

Все было прекрасно, жизнь нам улыбалась, и мы были бессмертны! И только перед отъездом ехать вдруг расхотелось! Предстоящая учеба вдруг стала портить все настроение. Учеба, казавшаяся столь желанной и необходимой еще осенью, даже перед Новым годом, сейчас навалилась тяжкой ношей на плечи и давила, давила… Ехать, да еще на целых три месяца, почему-то не хотелось… Вот не хотелось и все! Не утешала даже мысль о том, что учиться придется в Столице. О, эти учебы – короткие и длинные, легкие и тяжелые, нужные и бесполезные! О, общежития, эти злачные места длительного, совместного проживания взрослых и семейных людей. Вот тема, не исследованная психологами и толком не описанная очевидцами, а тем более участниками… Сколько же драм протекало под сводами таких общежитий и институтов! Сколько трагедий и поломанных судеб, сколько пусть и мимолетного, но счастья, бывало, сокрыто за этими стенами. Тогда, в январе, в начале своей учебы, я и думать не мог, что и я вскоре окажусь участником такой драмы: сначала безумного счастья нежданной, нерассуждающей любви, а затем – глубокой трагедии разлуки. Трагедии двух взрослых и семейных людей…

Однако начиналось все как всегда. Ничего особенного и ничего необычного. Знакомства с новыми друзьями и кафедрой, преподавателями и суровым комендантом общежития, да и с самим общежитием, ну и, естественно, с пивбарами и винно-водочными магазинами – а куда же без них, родимых! А вот до музеев и театров Столицы дело пока как-то не дошло. Мы не спеша врастали в новую и во многом непривычную жизнь. В общем, это был стандартный набор обязанностей и развлечений всех обучающихся на таких циклах курсантов – по крайней мере на первых порах.

Первые две недели пролетели незаметно. Мы полностью освоились со своим новым бытием. Жизнь вошла в определенные рамки и побежала по давно накатанной колее. Лекции, клиники, библиотеки, а в свободное время – кино, танцы, преферанс и масса других очень нужный занятий.

Однажды, в первых числа февраля, днем мы неторопливо обедали в нашей почти пустой в это время суток столовой. Обедали довольно громко – с пивом, стоящим на столе, и водочкой, спрятанной у кого-то в портфеле. В общем, за столом было весело. Неожиданно в столовую зашли несколько женщин. Кто-то из наших сказал:

– Гляньте, ребята, новенькие курсанты появились! И хорошенькие…

Самуилыч, самый старший из нас – ему уже было солидно за пятьдесят, мельком посмотрев на них, прокомментировал:

– А-а-а, это гинекологи! Новый заезд… Трехмесячный цикл.

Мы, естественно, переключились на вошедших и стали их нахально разглядывать. Все развлечение! Это были четверо женщин, примерно моего возраста, как сначала показалось. Нельзя конечно сказать, что я сразу обратил внимание на Нее. Нет! Я просто увидел, что одна из них все-таки постарше, и почему-то стал разглядывать именно ее. Ничего особенного в этой женщине не было. Невысокая, даже скорее маленькая. Очень строгое, какое-то отстраненное лицо. Его можно было бы назвать привлекательным, если бы общую картину не портила нижняя часть. Подбородок был довольно массивным. Нет, не выступающим, а как бы это сказать – великоватым, что ли? Это было лицо очень волевой и целеустремленной женщины. То же подчеркивали и узкие, плотно сжатые губы. Общую картину несколько скрашивали великолепные, густые желтые волосы, стянутые на затылке в тугой узел. А фигура! Она у нее была великолепна! И это несмотря на то, что ей явно подкатывало под сороковник, а может, и больше. Все это я разглядел в один короткий миг… Общую картину вскоре довершил Сашка Царюк – он бегал в буфет за пивом и столкнулся с ними в дверях, на выходе:

– Видали вон ту, маленькую? – И показал именно на Нее. – Ну и змеюга! Глаза как у удава! Холоднючие, что январская вода! – и торопливо присосался к пивной бутылке.

Самуилыч же, прихлебывая пиво и отдуваясь, индифферентно заметил:

– Да глаза как глаза. Просто она хирург… – и, немного помолчав, добавил: – Видал я такие глаза у баб, которые много и часто оперируют.

– Вильгельм Самуилыч, ты же сам сказал, что они гинекологи? – удивился Володька, мой сосед по комнате.

– Ну и что! Гинекологи разве не оперируют? Да и никакой она не гинеколог! Она хирург, точно хирург! – Самуилыч снова глянул в их сторону, глотнул пивка и продолжил: – Вот когда вы, пацаны, проработаете в медицине – в судебной медицине, я имею в виду – по три десятка лет, сами с полувзгляда каждого человека понимать будете. А кроме того, хирурги в основном кто? – спросил он и сам же ответил: – Мужики! Вот и поселили ее с гинекологами. Ведь гинекологи-то – женщины в основном…

Вскоре эти дамы ушли, а через некоторое время подались отдыхать и мы. Тогда эта женщина особенного впечатления на меня не произвела. О ней я и не думал и не предпринимал попыток познакомиться. Не пытался ничего и разузнать о ней. Вообще, бабником я себя не считал. Никогда меня женщины с чисто «потребительской», так сказать, стороны не интересовали. Никогда не любил броских женщин – тех, которые считались признанными красавицами. Такие женщины всегда мне казались немного ограниченными, какими-то односторонне развитыми, что ли. А может, я просто робел перед ними и, наверное, из-за таких комплексов не мог их правильно оценить и понять. Может, и так! Мне казалось, что такими женщинами надо любоваться, как какими-то совершенными творениями природы и не больше. Хотя в целом с женщинами я всегда легко находил общий язык, мне было просто и легко поддерживать с ними дружеские, не переходящие в нечто большее отношения. Когда-то давно, лет в пятнадцать, я прочитал в одной из книг фразу, крепко запавшую мне в душу и звучавшую примерно так: «Уровень развития того или иного социального общества определяется отношением этого общества к Женщине и ее положением в нем». Поэтому в душе почти подсознательно я всегда считал женщин выше себя, что ли? Сия лирически-романтическая окраска понимания женщин и послужила, вероятно, причиной дальнейшего. А еще мне запали в душу слова Самуилыча о глазах женщин-хирургов, и где-то в глубине души появилось неосознанное желание посмотреть именно в эти глаза, понять, что в них такого есть особенного. Ну вот, такова предыстория к тому, что случилось далее. Знакомство же с ней произошло как-то помимо моей воли и состояло из череды довольно странных случайностей и совпадений. Как будто специально Его Величество случай нас сталкивал то в общежитии, то в городе…

В следующий раз я ее увидел дней через 5–6 в кинозале. К началу сеанса я немного опоздал, поэтому в темноте наугад нашел свободное место и стал смотреть фильм. По окончании я встал, повернулся в проход между рядами и лицом к лицу столкнулся с Ней – прямо глаза в глаза. Народу было много, и нас на какое-то мгновенье плотно прижало друг к другу. Затем я шел за этой женщиной до лифта – благо было по пути – и неотрывно смотрел на нее. В какой-то момент она вдруг резко оглянулась, и наши глаза снова встретились. Вот и вся встреча. Потом мы встретились в городе в воскресный день. И эта встреча была еще более случайной. Мы с Вовкой Зенкиным сели в наш трамвай на конечной остановке, а через пару остановок в вагон зашла Она с подругой, и мы опять оказались рядом. По пути до общаги познакомились – просто невежливо было ехать, а затем и идти молча, зная при этом, что и они, и мы врачи-курсанты из одного общежития. Ее звали Ангелика. Анге́лика Александровна. Да-да! Именно так, с ударением на втором слоге. Ну, а следующая встреча у нас была в лифте, застрявшем между этажами, в котором мы вдвоем провели около часа. Я был слегка подшофе, а посему нагловат. Когда на третьем этаже она вошла в кабину лифта, я неожиданно для себя медленно продекламировал, пристально глядя ей в глаза:

Я гляжу на тебя. Каждый демон во мне

Притаился, глядит.

Каждый демон в тебе сторожит,

Притаясь в грозовой тишине…

И вздымается жадная грудь…

Этих демонов страшных вспугнуть?

Нет! Глаза отвратить, и не сметь, и не сметь

В эту страшную пропасть глядеть!

(А. Блок. «Черная кровь»)

…а потом наклонился, поцеловал ее руку и сказал:

– Я очень хочу смотреть в Ваши глаза и не могу свои отвратить от Ваших!

Честно говоря, я ожидал получить по морде, но она – о чудо! – очень смутилась, покраснела и как-то растерянно улыбнулась. В этот момент я и увидел ее глаза, другие глаза… Они, оказывается, были очень большими, голубыми, какими-то детскими и даже немного беспомощными. Вот эта смущенная улыбка на таком строгом и неприступном лице, ее растерянность подействовали на меня как удар молнии… В лифте, пока мы висели меж этажами, я, не закрывая рта, беспрерывно читал ей своих любимых поэтов Серебряного века. Вино и вдохновение играли во мне… Потом был чай в ее комнате и долгие, долгие – за полночь – разговоры. Мы просто говорили. Говорили обо всем, и нам неожиданно вместе было очень легко. Как будто наше знакомство длилось давным-давно! Когда я уходил, а это было около двух часов ночи, то чувствовал ее нежелание расставаться. Здесь не было какого-то иного подтекста. Просто мы ощутили взаимную симпатию, взаимное влечение людей, оказавшихся близкими по духу и интересам. Мы тогда поняли, что нам просто хочется общаться, нам было интересно друг с другом. Уходя, я все равно не думал о ней как о возможной любовнице. Да я, наверное, этого уже тогда хотел, но мне почему-то было стыдно так думать об Ангелике. Не знаю почему! Может быть, потому, что она была старше меня на девять лет? Или потому, что у нее было двое взрослых детей? Видимо, все сразу… И еще! Я, наверное, как гурман оттягивал нашу неизбежную близость неосознанно и конечно же без какого-то умысла. Просто я увидел в ней то, чего не мог предполагать, – ее душу, оказавшуюся родственной, близкой и – неожиданно! – тонкой и ранимой. И мне просто хотелось быть рядом, быть другом. Я боялся, что интимная близость разрушит это чувство – ее трепетное доверие ко мне и мое нежно-трогательное отношение к ней. Она, находясь рядом, как бы вырвалась из каких-то своих, внутренних тисков, в которые ее загнала и напряженная, изматывающая работа и, наверное, жизнь. Наедине со мной она становилась беспечной, даже легкомысленной девушкой, и я, как ни странно, будучи значительно моложе, становился для нее в такие моменты старшим товарищем. Я не хотел этого разрушать…

Но мы были живыми людьми. То, что должно было случиться, то, в конце концов, и случилось, природу не обманешь! 23 февраля все мужчины нашей жилой секции под предводительством Самуилыча ушли в ресторан, и мы с Ликой остались одни. Немного посидели в ее комнате и потом пошли к нам, понимая, что случится дальше. У нас в секции Лика, прежде чем зайти в комнату, внезапно остановилась, взяла меня за руку и, посмотрев в глаза, тихо спросила:

– Саша, а как я потом буду жить, что потом будет со мной?

Это был ужасный вопрос! Я не знал, что будет с ней, я не знал, что будет с нами, и ничего не смог ей ответить. Нам до этого было просто хорошо вдвоем, и мы не были уверены, что, став близки, сохраним это чувство. Мы оба боялись того, что произойдет, мы оба боялись будущего! Ничего ей я не смог сказать… Мы немного постояли, как бы насмеливаясь, и шагнули в комнату… Дверь захлопнулась, и мир взорвался! Все барьеры рухнули, и мы впились друг в друга, торопливо, неистово, будто спасались от самих себя, будто спешили наверстать упущенное, будто закрывали объятиями друг друга от страшного окружающего, враждебного мира, закрывались от будущего…

Сколько прошло времени, прежде чем наши объятия разжались, я не знаю. Мы в тот момент были единым целым, единым дыханием. Были только мы и пустота вокруг… В себя мы пришли под утро, когда в комнате стало светать. Нам было радостно и легко. Легко потому, что худшего не случилось – мы любили! Вот с этого дня и началось безумие – другого слова для наших отношений и не подберешь. Все окружающее для нас исчезло, стало пустым и не нужным, осталось лишь восхитительное счастье и радость бесконечного взаимного познания…

Все дальнейшее, а это почти два месяца жизни, я не запомнил. Они были заполнены только Ангеликой, и, кроме Нее, ничего в памяти не осталось. Она заслонила собой все – и учебу, и друзей, и все развлечения. Мы редко, но ходили с ней куда-то, смотрели какие-то фильмы, бродили по городу, который я так и не увидел… Ребята как-то мне сказали:

– Знаешь, Сашка, когда вы с Ликой идете вдвоем, Вы не отводите друг от друга глаз ни на секунду… Пусть даже при этом и смотрите в разные стороны! Вот так!

Два месяца! Как это казалось тогда много, как быстро они пролетели! На этом, по сути, можно и закончить рассказ. Дальнейшее в общем-то и так понятно. Описывать подробности наших отношений? К чему это? Ведь так легко при этом перешагнуть грань допустимого! И тогда из лирического рассказа о любви получится пошлость. Описать, передать такое счастье – невозможно. Для этого надо быть таким же счастливым!

Конец, который бывает всему, пришел и учебе – три месяца пролетели. Все экзамены были сданы, документы оформлены, с друзьями – кто еще не уехал – попрощались! До самолета было чуть более двенадцати часов – вся ночь, и ее мы провели вдвоем. У нас заранее было припасено красное вино и ее любимый сыр. Молча выпили. Я стопку, Лика едва пригубила. Потом всю ночь мы просидели в темноте, тесно прижавшись, понимая, что друг другу мы уже не принадлежим, что все кончено! Мы прощались. Я трогал ее волосы, ощупывал лицо, нежно обнимал ее худенькие плечи, осторожно гладил удивительно маленькую и упругую грудь. В душе поднималось что-то, что выше секса, – какое-то ощущение душевно-телесного единения с этой хрупкой женщиной. Я прикасался губами к ее шее, лицу, вдыхал столь знакомый мне аромат кожи, ощущал все ее тепло. Лика сидела с закрытыми глазами, склонив голову мне на плечо. Мы почти не говорили. Уже поздно, часа в два, я осторожно ее раздел, взял на руки и положил в кровать, прикрыв одеялом. Она закрыла глаза и затихла. Спала ли она? Не знаю! Я не спал – просто сидел и смотрел на нее – на столь знакомое и одновременно таинственное лицо, на распущенные волосы, светлой волной стекающие на грудь и плечо… Она была прекрасна и загадочна в полумраке комнаты. И я, изучивший и исцеловавший каждый сантиметр ее милого лица, все никак не мог насмотреться… Когда стало светать, она открыла глаза и тихо сказала:

– Иди ко мне, Сашенька!

Я разделся и прилег рядом. Ангелика обняла меня и как бы про себя прошептала:

– В последний раз… в последний раз…

Она гладила своими маленькими ладошками мое лицо, что-то еще шептала, шептала. Потом обняла за шею и нежно, осторожно стала целовать лицо. Губы ее были сухими и горячими…

Так закончилась эта мучительная и горькая ночь. Ночь невыразимой нежности, ночь горького прощания…

Такси пришло вовремя и быстро домчало нас в аэропорт. Там, зарегистрировав билет, мы стали дожидаться посадки. Народу было мало. Нам не мешали. Ангелика стояла, прильнув ко мне и уткнувшись лицом в грудь, молчала. Молчал и я, осторожно обнимая ее худенькие плечи, поглаживая слегка дрожащей рукой густые и такие знакомые волосы. Говорить не хотелось, да и говорить было не о чем. Все уже было сказано, давно сказано. Наше молчание было понятнее слов – мы все понимали! Понимали всю безнадежность и безысходность наших отношений, понимали с самого начала. Нас бросила в объятия друг другу судьба, она нас и разлучала. Судьба в лице наших детей, судьба в разнице наших лет. Мы все понимали… Все ли? Но почему же мне так плохо, почему еще вчера появилось острое чувство вины перед ней, перед этой маленькой, хрупкой и одновременно сильной женщиной? Почему вдруг у меня в голове все звучат и звучат ее слова, сказанные тогда, в самом начале:

– Саша, а как я потом буду жить, что потом будет со мной?

Тогда я не знал, что ответить… Не было у меня ответа и сейчас…

Вдруг Лика подняла голову, посмотрела мне в глаза и, словно подслушав эти мысли, сказала:

– Не вини себя, Сашенька, и не переживай, мой милый! Ты ни в чем не виноват! И запомни, мой хороший, мой любимый, одно, накрепко запомни – я никогда не пожалею о нашей любви. Никогда! Что бы ни случилось и как бы жизнь ни повернулась. Я была счастлива!

Да, я это знал. Но все равно ответа на вопрос, как нам жить по-одному, вдалеке друг от друга, у меня так и не было…

Она еще что-то говорила, но я больше не понимал слов. Я просто впитывал в себя звук ее голоса, смотрел в огромные, голубые глаза и не мог оторваться – они вновь стали затягивать меня в свой омут. Вдруг она замолчала, отстранилась, как-то судорожно вздохнула, и глаза ее набухли влагой. Слезы сплошным потоком побежали по лицу, закапали с подбородка. Она беззвучно плакала, но продолжала, не отрываясь, все смотреть и смотреть на меня. Сердце мое разрывалось от нежности и горя…

Вдруг над нашими головами грянул безжалостный, жестяной голос-разлучник:

– Граждане пассажиры, начинается посадка пассажиров на рейс номер… следующий по маршруту…

– Все, Саша, это тебя зовут на посадку, это твой самолет! – Она немного помолчала и, с силой стиснув мою руку, сказала: – Вспоминай меня, любимый, вспоминай хоть иногда… Прощай, Сашенька!

Мы еще несколько мучительных и бесконечных секунд смотрели друг на друга… Потом она резко повернулась и ушла…

Вот и все! На этом круг повествования замкнулся. Через несколько минут я выйду на летное поле и начну свой тяжкий и бесконечный путь к трапу самолета… Один, без Нее! Мне было плохо, очень плохо… Апрельское солнце палило нещадно…

Глава 3

Дочь

Смерть и время царят на земле,

Их владыками ты не зови, —

Все, кружась, исчезает во мгле,

Неподвижно лишь солнце любви.

В. Соловьев

Вот, похоже, и закончилась длинная, морозная зима. Зима, накрывшая своим ледяным крылом почти весь март. Только в последние его дни потеплело. В Город пришла долгожданная весна. На асфальте среди талого серого снега появились первые лужи. Возле них азартно и шумно суетились неунывающие воробьи. Я стоял на автобусной остановке, подставив лицо лучам яркого, по-настоящему весеннего солнца, и наслаждался его теплом. Хорошо! Немного постояв, подался домой пешком, благо было и время, и настроение. Время потому, что с работы удалось уйти пораньше, а настроение – потому что пятница, потому что наконец-то весна, солнце. Я шел неторопливо, обходя лужи, уворачиваясь от брызг воды и талого снега, щедро летящих из-под колес шустрых легковушек. На душе было спокойно, легко еще и потому, что выходные предстояло провести с дочерью. Думая о Стасе, я улыбался, вспоминая ее проделки и проказы. И еще я знал, что она очень скучает без меня и откровенно радуется нашим встречам. Так, думая и ни о чем, и обо всем, я дошел до дома. Лифт, как всегда, не работал…

Проходя мимо почтовых ящиков, углядел в своем что-то беленькое. Ага, письмо… Так, от кого же это? А-а-а! Володька Зенкин. Ну да, из Питера… Он же там учится! Разглядывая конверт, мне вдруг стало тревожно и неспокойно. Пока поднимался на свой этаж, от хорошего настроения не осталось и следа. Открыв дверь, прошел в комнату, нетерпеливо вскрыл конверт, и в глазах запрыгали строки:

«Привет старик!.. Питер… военно-медицинская академия… заканчиваю учебу… встретил Ангелику…»

Ангелику!!! Володька ее случайно встретил там, в Питере! Встретил мою Ангелику…

Я бессильно, как подкошенный, рухнул на стул. Сердце бешено замолотило где-то в горле…

Прошлое, ставшее уже таким далеким и забытым, опять властно ворвалось в мое сознание, в мои мысли. Как будто открылись шлюзы, и воспоминания хлынули сплошным, неуправляемым потоком: комната, вино на столе, ее горячие, сухие губы, запах волос, слезы, зал ожидания и тяжкий путь к самолету… В ушах вновь зазвучали ее слова – те, которые преследовали меня все эти годы:

– Саша, а как я потом буду жить, что потом будет со мной?

Долго, долго я неподвижно сидел и вспоминал, вспоминал… Ведь все эти годы я о ней ничего не знал. Ничего! Так мы с Ликой решили еще тогда, в Столице, – не писать и не искать! И вот весточка о Ней – случайная и очень неожиданная! Я молча глядел на листки бумаги, белевшие на столе. Они снова и снова притягивали взор, но я не двигался, не мог их взять в руки и читать дальше. Я боялся встречи с прошлым и одновременно хотел такой встречи… Неистовая буря бушевала в душе. Я продолжал сидеть и почему-то бормотал невесть откуда всплывшие строки:

Прочь бегу, но знаю:

От себя бегу.

Тщетно заклинаю:

Отпустить слугу.

Как в цепях, тоскую,

Силу колдовскую

Сбросить не могу.

(Э. По)

Наконец волнение немого улеглось, и я взялся за письмо. Володька писал, что он был на месячном цикле усовершенствования в Военно-медицинской академии. За два дня до отъезда случайно встретил Ангелику. О ней он мне ничего не написал. Просто сообщил, что Лика для меня оставила письмо. Если мне оно нужно – он его вышлет. Если нет – сожжет, не вскрывая. Так его просила сделать Ангелика.

Боже мой! Мысли мои путались, прыгали с одного на другое: Ангелика, дочь, снова Ангелика… Как все во мне всколыхнули эти воспоминания. В голове то вспыхивала, то пропадала сумасшедшая, жгучая мысль вновь увидеть Ее, еще раз прикоснуться к Ней… Это было нестерпимо!

Весь вечер я бесцельно проболтался по квартире. Все падало из рук, и ничего у меня не получалось. Не получалось даже трезво думать и рассуждать. Слишком сильным было то, что нам пришлось пережить тогда в Столице, и слишком неожиданно это прошлое настигло меня, ворвалось в мою память. Даже мысли о дочери не смогли заставить меня взяться и за уборку, и за приготовление для Стаси чего-нибудь вкусненького. В конце концов, я плюнул на все и лег спать. Сон, однако, не шел: мысли бежали неуправляемой лавиной – настоящая fugo idearum. Долго ворочался в постели, не раз свертывая в жгут простынь. Затем поднялся, раскупорил заделанный на зиму балкон и вышел под ясное, звездное небо. Там я стоял и стоял, пока совсем не замерз, и тихонько, почти шепотом, читал стихи – те, которые когда-то читал Ей…

Утро было ясным. Все комната переполнялась солнцем. Я бодренько вскочил, понимая, что проспал и раскачиваться уже некогда. Гантели и холодный душ оперативно привели в тонус и тело, и душу. Наскоро позавтракав, принялся за дела. Успел налепить столь любимых Стаськой пельменей – они у нас были обязательным номером. Я уже заканчивал уборку, когда позвонила Анна и сказала, что она Анастасию повела на автобус, и просила дочь встретить. Все! После этого исчезли все посторонние мысли. Кое-как растолкал по углам все лишнее и бегом кинулся по лестницам и лужам, боясь опоздать к приезду дочери.

К автобусу я, конечно, успел и встал дожидаться ее там, где и всегда, на лестнице, ведущей к Универмагу. Стася очень любит, когда, встречая ее, я стою в отдалении. Ну, а меня всегда немного забавляло то, как она, выйдя из дверки автобуса, делает вид, будто меня вовсе и не замечает, а идет в мою сторону совершенно случайно. При этом – я издалека хорошо все вижу! – она украдкой стреляет в мою сторону смеющимися глазками, демонстрируя всем своим видом, какая она взрослая и независимая. Это наша всегдашняя, не видимая другими игра, и мы незыблемо соблюдаем ее правила. Не доходя метра три, дочь, как правило, не выдерживает и с визгом кидается мне на шею. Так было и в этот раз…

Ну, а потом мы неторопливо идем домой. Рот у Стасеньки не закрывается. Я за недлинную дорогу успеваю выслушать про все ее «важные» дела. Про класс, учеников, учителей, про оценки, про то, кто и что натворил. Я же иду и любуюсь дочерью, вслушиваюсь в звук ее голоса, воспринимая сами рассказы вполуха. Зачастую она, заметив мой отсутствующий и, наверное, глуповато-счастливый вид, останавливается и возмущенно восклицает:

– Папа, ты меня совсем не слушаешь!

– Что ты, доченька, я все слышу, все помню…

– Ну-ка повтори, о чем я сейчас говорила? – требовательно спрашивает она, и я послушно перечисляю события и имена…

Дома же, едва раздевшись, Стася оглядывает квартиру и, округлив глаза, укоризненно качает головой:

– Ну ты, папа, даешь! Разве можно жить в таком беспорядке? – Или еще нечто подобное.

После этого дочь становится ужасно важной и деловитой. Переодевшись в домашнее, она принимается командовать, указывать и повелевать – наводить порядок. Это называется генеральной уборкой. Она проводится всегда и не зависит от реального положения дел в квартире. Я при этом добросовестно ей помогаю: выношу мусор, снимаю и вешаю шторы и вообще исполняю все ее указания – короче, становлюсь безропотной прислугой. Эта уборка у нас продолжается долго, порой до самого вечера. И неважно, что иной раз такая уборка оканчивается еще большим беспорядком – по крайней мере раньше такое случалось. Мне радостно и легко все это делать вместе с дочерью, видеть ее азарт хозяйки. Я понимаю, что для Стаси это в какой-то мере игра, но все это она делает искренне, с желанием помочь папе. Наконец утомившись, мы закругляемся, и я отправляю Стаську в душ. Пока она плещется в ванной, я накрываю на стол: выставляю заранее припасенные вкусности, варю пельмени и завариваю ее любимый «чай по-таежному». Все, на этом трудовой день заканчивается. Мы ужинаем и отдыхаем. Потом у нас вольный вечер. Это значит, что Стася будет меня донимать всяческими вопросами, фантазиями и играми. Впрочем, иногда она серьезна – делает особо важное домашнее задание. Чаще это бывает литература: либо сочинение, либо заучивание наизусть какого-нибудь большого стихотворения. Тогда мы вместе копаемся в книгах, подбираем материалы, пишем и учим. Как же бывает интересно наблюдать за серьезной Стасей. Вот она хмурит брови, что-то шепчет про себя. Потом, подперев кулачком щеку, надолго задумывается над чем-то… Никто нам в такие вечера не мешает. Телефон не звонит, гости не приходят. Нам с дочкой хорошо и легко…

В такие субботние вечера мы, как правило, засиживаемся допоздна, несмотря на все наказы и запреты ее мамы. Спать дочка отправляется в спальню, на мою кровать. Там она может поспать подольше, а я, не опасаясь ее потревожить, успеваю по утрам сделать множество дел. Впрочем, иногда Стаська, закутавшись в одеяло, прибегает ко мне на диван и усаживается рядышком. Это значит, что у дочери какая-то «серьезная» проблема, требующая обязательного и непременно тайного обсуждения. Так осенью мы решали вопрос, как ей отнестись к однокласснику, который ее постоянно дразнил и дергал за волосы, а потом выяснилось, что он влюблен в Стаську и она не знала, что ей делать. Вот за такие поздние посиделки и обсуждаемые на них «тайны» Стася называла меня своей лучшей подружкой. От этого «титула» сердце мое совсем таяло…

Так было и в этот раз. Я уже улегся на диван, когда вдруг заявилась Стася. Была она необычайно серьезна и даже мрачна. Полутьма делала ее худенькое лицо не по годам взрослым и даже каким-то отстраненно незнакомым.

– Пап, можно тебе задать вопрос? – как-то робко и нерешительно спросила дочь.

– Конечно, доченька, – несколько удивленно ответил я, – задавай твои вопросы, будем в них разбираться.

– Да нет, у меня один вопрос. – Дочь снова помолчала и вдруг, осмелившись, бухнула: – Па, а кто такая Ангелика? – Вот это да! Сон мгновенно улетучился.

– Стася, а разве можно читать чужие письма?

– Нет, папочка, я не читала, чесслово не читала, – дочка в волнении приподнялась на коленки и прижала кулачки к груди. – Просто оно лежало открытым в секретере и я случайно прочла несколько строк, когда вытирала пыль.

– Н-да, поделом мне, – пробурчал я, приподнимаясь. Затем, накинув халат, сел на диване – нечего разбрасывать свою корреспонденцию – грустно усмехнулся я.

– Папа, это та женщина, из-за которой вы с мамой развелись, да?

– Да, – помедлив, ответил я.

– Па, а она кто? Ты ее любишь? А почему она в другом городе живет? Расскажи о ней. – Вопросы дочери полетели один за другим.

Я молча встал, запахнул халат и босиком пошлепал на кухню. Там, собираясь с мыслями, попил водички и вернулся в комнату:

– Стася, я не уверен, что ты об этом должна знать! Сказать коротко – значит ничего не сказать, а рассказывать подробно, – я помолчал и продолжил: – Не сумею рассказать так, чтобы было понятно.

– Па, ну почему, я же большая, мне уже четырнадцать лет…

– Осенью, дочка, будет четырнадцать, осенью, а пока только тринадцать.

– Ну и что, подумаешь!.. Я пойму!

Я опять поднялся, подошел к окну, раздвинул тяжелые шторы и стал смотреть на редкие светящиеся окна в доме напротив.

– Знаешь, доченька, дело даже не в том, поймешь ты или нет! Дело в том, что я и сам, наверное, не понимаю. За все эти годы я и себя-то не смог понять, а тут еще и тебе объяснить… Не смогу, не получится… Да и не готов рассказывать, не могу, Стасенька. Может, потом, позже, когда вырастешь? – спросил я и с надеждой посмотрел на дочь. Стася по-прежнему была напряженной, и ее широко открытые глаза смотрели прямо на меня.

– Папа, ты к ней уедешь, да? – каким-то незнакомым, ломким голосом спросила дочь, и я понял, что именно это главное. А затем на меня обрушилось небо, когда Стася, не дождавшись ответа, жалобно спросила:

– А как же, папа, я потом буду жить без тебя, что потом будет со мной, если ты уедешь?

Это было невозможно, это было необъяснимо, это было страшно, но дочь почти слово в слово повторила вопрос, заданный мне когда-то другой, взрослой женщиной:

– Саша, а как я потом буду жить, что потом будет со мной?

Я, онемев, смотрел на враз повзрослевшую, замершую в напряжении Анастасию и не мог вымолвить ни слова… Затем в душе моей что-то прорвало, и, опустившись на колени, я заплакал, обнимая холодные и худенькие ножки дочери. Стася гладила меня по голове и тоже молчала… Слезы лились и из ее глаз…

Потом, успокоившись, я что-то лихорадочно говорил, утешал, о чем-то рассказывал, что-то обещал – слова не запомнились. Постепенно она успокоилась. Я накрыл ее одеялом, и дочка, уткнувшись лицом в подушку, лишь изредка всхлипывала, глотая остатки слез. Наконец Стася, не выпуская моей руки, затихла. Сон вступил в свои права. Я еще немного посидел рядышком, затем осторожненько перенес ее на кровать…

Ночь была уже в самом разгаре. Окна в соседнем доме были черны. На кухне я, не зажигая света, нашарил в шкафчике початую бутылку водки и хлопнул полный стакан. Потом долго сидел в темноте, ощущая, как спиртное потихоньку вымывает из души страшное внутреннее напряжение. Мыслей не было. Пустота и безнадежность сковали меня.

На утро ни я, ни Стася о вчерашнем не вспоминали. День провели дома. Куда-либо идти не хотелось, не хотелось и отпускать ее домой. Да и дочь ни на шаг от меня не отходила. После обеда, созвонившись с Анной, мы пошли на автобус. Стася была молчаливой и, идя рядом, крепко держалась за руку. Впрочем, она всегда уходила от меня нехотя. И лишь на остановке она вдруг как-то жалобно попросила:

– Папа, позвони маме, а? Попроси, чтобы она меня отпустила к тебе на всю неделю?

Я, сглотнув комок в горле, молча кивнул. Потом дочь, так и не поцеловав меня, села в автобус и уехала. Я знал, что Анна не отпустит Стасю ко мне так надолго. Знала это и Стася…

По пути домой я зашел на почту и отправил Володьке телеграмму: «Срочно высылай письмо». Иначе поступить я не мог! Ровно через неделю, в такую же пятницу, я получил конверт, в котором было первое за все эти годы письмо Ангелики.

Вот оно:

«Здравствуй, Сашенька, здравствуй, мой любимый! Никогда не думала, что когда-нибудь буду тебе писать, но, встретив Владимира, поняла, что это знак, что это судьба, удивительная еще и тем, что с безумных дней в Столице прошло ровно девять лет, и тебе сейчас столько же, сколько мне было тогда. Ну, а мне… даже и думать не хочется… Знаешь, Саша, мне нисколько не стыдно писать тебе о любви через столько лет и в таком возрасте. Я ведь всегда знала, всегда чувствовала, что ты меня любил, что для тебя это была не просто интрижка… Я тогда, в последнюю ночь в нашей комнате, и там, на аэродроме, ясно почувствовала и поняла всю твою боль.

Мне Владимир все рассказал. Так что я все знаю. Как странно, но и у меня произошло то же самое. Я не смогла обманывать мужа. Не смогла и все! И ведь ехала-то домой из Столицы с твердым намерением все забыть! Хотела все похоронить глубоко-глубоко – так, чтобы никто не догадался. Не смогла! Не получилось забыть тебя. И тоже не смогла спрятать нашу любовь… Муж вскоре все понял, а я не стала увиливать – все рассказала. Через год, когда мы официально развелись, он был для меня уже совсем чужим человеком. Сын Ванечка как раз поступил в институт. Ну, а я уехала в Афганистан. Там, в Кабуле, почти два года работала хирургом. Бывала и в рейдах, в горах. Очень много оперировала. Иногда по 18 часов не отходила от операционного стола. Уставала жутко, но это помогало забыться. Потом еще полгода работала в госпитале Ташкента. Демобилизовалась. Уехала далеко от дома, на Север, в другой город. Сын потом переехал ко мне и сейчас работает в нашей клинике. Ну, а дочь… Дочь – моя вечная боль. Она мне так и не простила отца, не смогла понять, а может, не захотела. Непримиримая! Мы с ней не переписываемся и не звоним друг другу. Все, что я знаю о ней, только от Ванечки. Ну что еще написать? Наконец-то обобщила свою работу в Афгане и защитила кандидатскую диссертацию. Сейчас заведую хирургическим отделением в областной больнице.

Вот ведь как сложилась судьба! Всего-то два месяца, а как резко сломали всю нашу жизнь. И жизнь наших близких. Вернее, не сломали, а круто, очень круто изменили. Как я много думала об этом! Как я ругала себя за слабость – там, в Столице. Лишь позже я поняла, что по-другому быть и не могло, коли МЫ встретились. Всего два месяца вместе… Там ведь была не просто постель, там было нечто большее. Я даже не могу подобрать слово для этого – любовь, страсть? Я часто вспоминаю твои слова. Помнишь, я тебе как-то сказала:

– Саша! Ты меня превратил в жадную и ненасытную самку! Да-да – именно в самку – это меня-то! Ту, про которую все друзья и знакомые говорили, что сердце мне заменяет кусок льда! И я, кстати, так сама считала…

Ты тогда немного помолчал и ответил фразой, которая мне запомнилась навсегда:

– Это не я сделал тебя самкой. Просто мы – мужчина и женщина – случайно совпали физиологически. В нас проснулись какие-то древние инстинкты первобытных предков, которым для продолжения рода требовались не слова, а запахи и еще нечто, что словами не объяснишь. Мы им – этим инстинктам – противиться не можем. Это сильнее нас. Все то, что с нами случилось, – редчайшее совпадение. Это только для нас двоих. Только для тебя и только для меня. Больше такого никогда и ни с кем из нас не повторится. Никогда! Сменяй мы хоть сотню партнеров – такого больше не будет. Нам повезло, что встретились именно мы. Нам повезло, что мы испытали такое. Но мы потом за это будем платить всю жизнь!

И ты был прав, мой любимый. Мы уже поплатились многим, но я так и не знаю, расплатились ли мы до конца?

Ну вот, Сашенька, и все. Написала первый раз ТЕБЕ и будто поговорила с тобой. Как хочется сказать еще о многом – о своей жизни, о мыслях. Я всю ночь просидела за этим письмом, хотелось писать, писать, но получалось как-то не так, наверное, потому, что писать не умею. Верю, что ты обязательно прочтешь это письмо. И еще! Раз уж так сложилось, напиши мне, Саша, я буду ждать. Свой домашний адрес писать не хочу. Не хочу принуждать тебя к каким-то поступкам. Ведь адрес – это безмолвное приглашение, ведь так? Пусть выбор будет за тобой. Каким бы он ни был, я восприму его как нечто неизбежное и не подлежащее критике. Писать же мне надо до востребования, на главпочтамт Столицы так, чтобы к 25 июня письмо было там. Я в этот день обязательно(!) там буду и заберу письмо. Обязательно! Ну вот, Саша, опять я проявила слабость, столь нехарактерную для меня. А может, ты, когда прочтешь это письмо, решишь, что вот, мол, старая дура, все туда же, все про то же! Хотя нет, что это я! Ведь знаю же, что ты меня не забыл… Знаю потому, что тогда была любовь… Как же мне хочется увидеть тебя, Сашенька! Хоть одним глазком посмотреть, хоть издалека… Ну, а главное… главное – вот: Сашенька, родной мой, любимый! Через все эти годы, разделившие нас, посмотри в мое сердце – в нем по-прежнему ТЫ!..»

Вот такое письмо… Прочитав его, я впервые, с ужасом увидел и осознал всю глубину своей ошибки, своей нерешительности тогда, девять лет назад. Только сейчас я понял, ЧТО я потерял, мимо КОГО я прошел. Предо мной, во всей своей ужасающей необратимости, открылась вся горечь потери, открылась бездна отчаяния…

Сказать, что письмо меня потрясло, – это ничего не сказать. За внешне спокойным тоном письма я услышал Ее крик о помощи, мольбу о встрече. Я опять увидел Ее тонкую и любящую душу, спрятанную глубоко-глубоко под личиной холодной и властной женщины. Это письмо не только из прошлого, но и из настоящего. Зовущее куда? В будущее? Или, наоборот, убивающее все то, что еще осталось?

– Место встречи изменить нельзя, – почему-то вспомнил я и грустно усмехнулся этим мыслям и тут же замер, ясно осознав: я могу встретиться с Ангеликой! Я могу сделать то, о чем мечтал все эти годы, – увидеть ее, прикоснуться к ней. Это теперь зависит только от меня, только от меня! День и место встречи известно!

Ну, а какова же будет плата за эту встречу? Чем и как нам придется расплатиться на этот раз, что у нас осталось? А может, мы уже расплатились за прошлое? Вдруг вопреки поговорке мы сможем дважды войти в одну реку? Кто даст ответ? Может, моя маленькая Стася или незнакомый мне Ванечка?

Вспомнив дочь, я снова, как наяву, увидел ее широко открытые, горящие тревогой и страхом глаза, услышал так внезапно прозвучавший в полутьме комнаты вопрос:

– А как же, папа, я потом буду жить без тебя, что потом будет со мной?

Это воспоминание окончательно все смешало в голове: голос взрослой и все еще любящей женщины, голос совсем юной девушки, почти девочки, – моей дочери… Смогу ли я посмотреть в самую глубину своего сердца? Что я там увижу, кого я там увижу?

От этой боли, от этой тоскливой раздвоенности я застонал и откинулся на спинку скамейки… Скамейки? Я огляделся… О как! Каким-то образом я очутился в скверике, что соседствовал с моим домом… Сидящие на другом конце этой обширной скамейки ребята подозрительно на меня покосились:

– Ты че, мужик? Плохо, что ли?

– Нет-нет, все нормально, – прошептал я немеющими губами.

– На, хлебни, а то ишь, побелел весь, – сказал один из них и протянул мне бутылку с чем-то красным. Я, поколебавшись, взял ее, сделал глоток, другой… Что-то невесомое и, кажется, очень крепкое прокатилось по пищеводу, но я не ощутил ни вкуса, ни запаха. Поблагодарив, я отдал бутылку и огляделся. Апрельское солнце припекало совсем по-летнему. Было жарко – почти как тогда… По уже сухим дорожкам скверика вовсю бегала и веселилась шумная малышня. Строгие мамы и бабушки с соседних лавочек бдительно взирали на них. Увидев, что соседи занялись магнитофоном, я поднялся и, едва переставляя ноги, побрел к выходу, а в спину мне во всю свою озорную мощь стеганул хриплый и надрывный баритон Поэта:

Все разбилось, поломалось,

Нам осталось только малость,

Только выстрелить в висок…

(В. Высоцкий)

Глава 4

Жестокость

Мы падаем, толпа бессильная,

Бессильно веря в чудеса,

А сверху, как плита могильная,

Слепые давят небеса!

З. Гиппиус

– Уважаемые пассажиры! Наш самолет, рейс… совершил посадку в аэропорту Столицы… командир корабля и экипаж… желают вам…

– Ну вот и прилетели, – вздохнул я про себя, – вот круг и замкнулся, опять замкнулся!

Я еще немного посидел в кресле и одним из последних вышел на трап. По странному совпадению самолет остановился в том же месте, где и девять лет назад. С высоты трапа я непроизвольно вгляделся туда, где в тот день стояла Ангелика, но там конечно же никого не было. Да и с чего бы это? Однако в глубине души появился какой-то холодок. Все-таки теплилась – в чем и себе-то боялся признаться – робкая надежда, что Лика просчитает время прилета и придет туда, где мы расстались. Выругав себя за беспочвенные фантазии и нетерпеливость, я поехал в город. И хотя я всячески утешал себя тем, что приехал в Столицу просто в отпуск, просто отдохнуть, а встреча с Ликой это так, это может быть, а может, и не быть. Но все же, но все же…

День тянулся бесконечно, казалось, конца ему не будет, казалось, что 25 июня так и не наступит… А ведь впереди еще ночь, такая же бесконечная, долгая, долгая… и страшная. Как та, последняя… Только там – безнадежность и тоска разлуки, тут – нетерпеливое ожидание встречи и сомнения, сомнения, сомнения: а не придумал ли я сам себе сладкую сказочку о встрече? Не выдал ли желаемое за действительное? Но, глядя в свою душу, в самую ее глубину, я понимал, что все это не так. Я помнил, как мы расставались, я помнил ее письмо, а в моей голове до сих пор звучали и звучали ее слова, сказанные тогда, девять лет назад: «И запомни, мой хороший, мой любимый, одно, накрепко запомни – я никогда не пожалею о нашей любви. Никогда! Что бы ни случилось и как бы жизнь ни повернулась. Я была счастлива!»

Эти слова, эти воспоминания помогли мне дождаться вечера, скрасили нетерпенье и страх перед долгой, изматывающей нервы и все не кончающейся ночью. На столе гостиничного номера стояла бутылка вина, Ее любимый сыр и две рюмки – все как тогда! Я ходил и ходил по комнате и шептал ее любимые стихи. Блок, Есенин, Ахматова… Они и тогда были с нами, они и сейчас соединяли нас. Они помогали забыться, помогали протянуть ниточку из такого короткого, но счастливого прошлого, в настоящее, в неизвестное настоящее… Но было и еще одно стихотворение, новое, найденное совсем недавно, поразившее меня до глубины души, которое Ангелика конечно же не знала, но звучавшее в моих ушах отныне только ее голосом:

Ночь без света, непроглядная,

Обняла меня за плечи,

И шептала: «Ненаглядная!»,

И вела чудные речи.

Подарила сон-награду,

Сон-несчастье подарила…

И смеялась: «Что, не рада?..

Или я не угодила?»

(Т. Гринкевич. «Ночь»)

Оно было удивительно созвучно и моему состоянию, и моим чувствам, особенно в эту ночь. Однако вопреки звучавшему в нем мотиву мне эта ночь сна так и не подарила. Лишь под самое утро я на часок забылся полусном-полуявью, в котором мелькали неясные образы Ангелики. Ее светлые волосы разлетались под сильными порывами теплого ветра. Лика мне что-то все стремилась сказать, даже прокричать, но ветер относил эти слова в сторону, и только ее улыбка, тихая и немного застенчивая, светилась сквозь мрак ночи и дарила мне надежду…

Утро, с его яркими лучами солнца, бьющими прямо в окна номера, смело все ночные сомнения и страхи, и уже в половине восьмого, бодрый и энергичный, я стоял на ступеньках главпочтамта. С огромным внутренним напряжением и трепетом я вглядывался в лица всех, подходящих к дверям. Вот восемь, половина девятого… Лики все не было. Я, думая, что мог ее не заметить, снова зашел в зал, но и там ее не было. Зал по случаю выходного дня был почти пуст. Немного постояв, я развернулся и снова вышел на улицу.

– Простите, вы Александр? – услышал я сзади голос и оглянулся. Ко мне подходил молодой невысокий мужчина, которого я только что мельком видел еще там, в зале.

– Да, – несколько удивленно ответил я. – Что вы хотели?

– Я сын Ангелики Александровны, Иван.

– Ванечка, – удивился я, оглядываясь, – а где же Лика, она что, не приехала? – Его лицо как-то странно исказилось, казалось, что он закричит… или заплачет, однако, сдержавшись, помолчав пару секунд, он глухо с мукой в голосе ответил:

– Она не приедет, она больше никогда не приедет… ее нет… она умерла…

– Что… как… умерла… я же письмо получил… когда… почему? Что ты говоришь такое… нет! – Я еще что-то говорил, спрашивал, но в груди уже появился и все разрастался ком ужасающего холода и страха и по этому мертвенному холоду я понял, что это – правда, я понял, что Ангелики нет, совсем нет! В ушах, в голове все нарастал и нарастал какой-то звон, шум и сквозь него до меня с трудом доходили слова Ванечки:

– Неделю назад… пьяный водитель… переходила улицу… сбила машина… сразу насмерть… она дни считала, она так хотела вас увидеть… как я вас ненавижу… приехал сказать об этом… Вы отняли у нас маму… будьте вы прокляты!!!

Я повернулся и, чувствуя, что мне не хватает воздуха, на слабеющих ногах пошел к скамейке. Пот градом струился по лицу. Всеми силами я пытался вдохнуть воздух, но не мог… Казалось, грудная клетка заполнила всю улицу, а воздуха все не было и не было… Но вот и скамейка, вот она, рядом… шаг, еще шаг… И вдруг я понял, что не иду, а падаю лицом вперед, прямо на ее край… Я еще успел отвернуть лицо, успел почувствовать вспышку острой боли в виске… Потом все померкло!

* * *

Мир медленно вращался. Все было зыбко и больно. Казалось, какие-то огромные волны меня то поднимают, то опускают. Я попытался пошевелиться, но не смог. Тела не чувствовалось. Вот только жутко болела голова и пульсировала комками взрывной, острой боли.

– Да-да, я же ударился виском, – подумалось мне. Однако вскоре я осознал, что боль – вот странно! – находится не внутри меня, а снаружи. Это было необычно. Как это голова может болеть снаружи? Затем я понял, в чем дело. Просто со всех сторон слышался очень неприятный и болезненный грохот. Было ощущение, что где-то вдали, а может, и рядом, падают и с сухим, громоподобным стуком сталкиваются и крошатся гигантские каменные глыбы. Вот этот стук и отдавался в моей голове мучительной болью. Вдруг, как ни странно, в этом грохоте я стал ощущать нечто осмысленное, даже знакомое. Смех, осенило меня! Конечно же, это смех! Так может смеяться какой-то гигант, великан. Я понял, что он смеялся, глядя именно на меня – беспомощного и ничтожного. Вдруг этот великан как-то понял, что я осознал его присутствие, пророкотал тем же лязгающим, грохочущим, так же трудно воспринимаемым голосом:

– Что, Человечишка, доигрался… игрался… ался… ался.

Этот вопрос грохотал и пульсировал в моей больной голове, то отскакивая от каких-то стенок, то проникая прямо в мозг, мучительно раздирая его. Я попытался спросить, узнать, ответить, но ни слова не смог вымолвить. Язык не повиновался!

– Все сломал, все разрушил, – опять загрохотали сталкивающиеся глыбы. – Теперь твой путь пройден…

Я чудовищным усилием воли все-таки разлепил губы и неповинующимся голосом спросил:

– Ты… х-то?

– Я ТОТ, КТО ЕСТЬ ВСЕГДА!!!

– Нет, нет, кто бы ты ни был, мой путь не пройден, мне нельзя… я не хочу… у меня есть дочь, у меня есть Стася!

– Дочь? – грохочущие глыбы посыпались сплошным, гулким и, как показалось, нервным, злобным и скрежещущим потоком. – А думал ли ты о ней, когда бросил ее?

– Я не бросал ее, не бросал… я не смогу ее бросить!

– Не-е-т!!! – и в этом механическом реве я впервые услышал осуждение, яростное осуждение и гнев! И от этого мне вдруг стало страшно, по-настоящему страшно!

– Ты именно предал ее, – яростно загрохотал голос, – ты предал свою дочь! Ты предал женщину, Богом тебе данную, ты предал женщину, любившую тебя, ты сделал несчастными ее детей! Тебе нет прощенья, тебе придется за все ответить… ветить… ить!!! – Грохот этих гигантских сталкивающихся камней яростно и многократно усилился, слился в сплошной, неразборчивый рев, и я – вдруг это отчетливо понял! – сейчас исчезну, растворюсь навсегда, действительно уйду!

– Нет!!! – напрягаясь изо всех сил, закричал я. – Не хочу, не хочу… не хочу! – И в этом крике, видимо, было столько чувства, столько внутренней силы, столько любви к дочери, что окружающий меня яростный грохот стал уменьшаться, уменьшаться и почти исчез… Наступила тишина, почти полная тишина, перемежаемая редкими, негромкими, совсем слабыми постукиваниями маленьких сталкивающихся камешков… и моим хриплым дыханием! И когда я понял, что слышу свое дыхание, то услышал отдаляющийся, уходящий в сторону грохот, даже не грохот, а слова, сказанные почти обычным голосом:

– Что ж, живи… если сможешь… можешь… жешь… ешь. – Этот уже не страшный голос все истаивал, уходил и возвращался все слабеющим и слабеющим эхом, а взамен в мое сознание стали врываться звуки и запахи окружающего – живого мира!

Прожить две жизни

«Ни солнце, ни смерть нельзя разглядывать в упор».

Ф. Ларошфуко

Эксперт уже полчаса разгуливал по коридору суда и в подробностях изучил все висевшие на стенах плакаты, включая и пути эвакуации людей в случае пожара. Он ждал вызова в зал судебного заседания, куда был приглашен в качестве эксперта с целью «дать разъяснения по некоторым пунктам своего экспертного заключения». Думая об этой экспертизе, он морщился, а его и так-то неважное настроение портилось окончательно.

Тогда, в начале сентября прошлого года, его среди ночи разбудил длинный звонок в дверь.

– Менты обнаглели, ведь отпуск же, – вяло подумал он и, обреченно вздохнув, пошел открывать дверь. Однако не успел он ее толком открыть, как…

– Иваныч, Иваныч! – раздался вскрик, и в дверь ввалился его старый знакомый Сергей Сергеич:

– Антошка… внук… на машине… разбился… они двое погибли, – и заплакал так, как плачут только дети: навзрыд, захлебываясь от нестерпимого горя.

Кое-как успокоившись, он рассказал, что еще утром к его дочери приехали гости – муж с женой и двумя ребятишками. Гостья, как и его дочь, работала в прокуратуре. В обед они сели за стол, и это праздничное застолье плавно перетекло в вечерние посиделки. Когда стемнело, Антон – его 16-летний внук – решил покатать ребятишек на «семерке», машине, оставшейся от покойного отца. Уговорил маму, уговорил гостей и, насажав полную машину ребятишек, повез их кататься по ночному городку. А на одном из перекрестков в них врезалась другая легковушка. В итоге погиб внук Сергеича, погиб сынишка гостей, а остальные четверо получили травмы различной тяжести.

Эксперт, как сумел, его поддержал, напоил чаем, но Сергеич никак не мог успокоиться и постоянно спрашивал:

– Как они могли разрешить ребятишкам поехать?.. Как, взрослые и грамотные… по темноте, в дождик… Как??? Почему???

Эти же вопросы крутились и в голове Эксперта. Такой поступок взрослых, отпустивших детей кататься по темному и дождливому городу одних, непонятен и необъясним. Ну понятно, Антон – балованный мальчик и частенько из матери веревки вил – это всем было известно! – но ведь там и другие взрослые были. Ответа на этот вопрос не было. Уже под утро Сергеич ушел, попросив, чтобы трупы мальчишек вскрыл именно он – Эксперт. А Эксперт, хоть и был в отпуске, отказать ему не смог – старый знакомый…

На следующее утро Эксперту принесли постановление о проведении судебно-медицинской экспертизы. Из него он узнал, что уголовное дело возбуждено и виновником является водитель другой машины – тоже, кстати, «сынок».

После этого Эксперт вызвал санитарку, и они пошли работать – вскрывать двух мальчишек, которые никогда уже не станут мужчинами. По вскрытию никаких трудностей не было. Пока санитарка их приводила в порядок, мыла и одевала, Эксперт напечатал описательные части экспертных заключений. Хоронили внука Сергеича на следующий день, народу было очень много.

А потом случился сюрприз, очень пакостный сюрприз. Когда через пару недель из судебно-химической лаборатории пришли результаты исследований крови и мочи, Эксперт, увидев результат, сильно удивился. В крови Антона обнаружилось более трех промилле этилового спирта, что очень много. Такое количество этанола можно было найти в крови взрослого, пьющего и погибшего, но для шестнадцатилетнего паренька – это многовато, даже не многовато, а просто много. Кстати, у другого погибшего мальчика этанола в крови не было найдено. Эксперт в тот же день позвонил матери Антона (все же она была заместителем прокурора) и, пригласив ее приехать, сообщил об этом. Она очень удивилась и сказала, что такого быть не может. На том и разошлись. После этого отношения Эксперта с Сергеичем и его дочерью испортились совершенно, ибо они через несколько дней во всеуслышание заявили, что Эксперт фальсифицировал результат в угоду, что он продался… что он негодяй и так далее. Для Эксперта это было неожиданно – это если мягко сказать! Это был шок! Он недоумевал, почему, несмотря на долгие годы довольно тесного и дружеского общения, они ни о чем другом не подумали, не спросили, не выслушали! Они сразу же поставили клеймо – продался! Других вариантов даже не рассматривали…

Тут дверь зала судебного заседания открылась и оттуда выглянула секретарь. Эксперт встал и двинулся было к двери.

– Вы – Иванов? – спросила секретарь.

– Нет…

– Иванов! – крикнула она, не удосужив более Эксперта и взглядом. – Свидетель Иванов!!!

С лестничной площадки выскочил паренек и поспешно вошел в зал, а Эксперт, уныло вздохнув, присел на краешек скамейки и задумался: «Так… Это ж сколько лет я знаком с Сергеичем?.. Так… да, пожалуй, года двадцать два. Да, именно столько! Тогда я работал психиатром-наркологом…«Скорая помощь» привезла алкаша с белой горячкой – с белочкой! – как сейчас говорят. Мне удалось и «белочку уговорить», и найти общий язык с больным. Вот им-то и был Сергей Сергеевич. С тех пор у нас наладился хороший контакт. Сергеич мне, как психиатру, доверял абсолютно, строго выполняя все рекомендации. Мы вдвоем сумели справиться с его запоями…»

С тех пор Эксперт стал бывать у них дома. Сначала по необходимости, а потом просто так, в гости. Тогда их дочери – теперешнему заместителю прокурора района – было пятнадцать или шестнадцать лет. А потом у Сергеича запила жена, пройдя классически короткий путь женщины-алкоголички. Впервые в жизни попробовав спиртное в двадцать пять лет, она уже к тридцати пяти спилась и валялась в грязи на улицах Городка. Тогда по просьбе Сергеича он стал и ее лечить. И это тоже ему удалось – пить она бросила, но – увы! – рано умерла! В возрасте сорока четырех лет, прямо во сне – острый инфаркт миокарда. Он же ее и вскрывал, ибо к тому времени ушел из психиатрии и уже восемь лет был Экспертом.

Тут Эксперт вздрогнул от резкого и, как ему показалось, требовательного голоса той же секретарши:

– Свидетель Петров, – чуть брюзгливо пропела она. – Вас просят зайти! – И, с некоторым пренебрежением оглядев сидящих людей, скрылась в зале. «Вот интересно, – подумал Эксперт, – а что ж меня не вызывают? А может, ну их всех на фиг? Некогда мне груши здесь околачивать, повестки не было, я не расписывался, пришел по личной просьбе судьи… А теперь меня же и маринуют в коридоре. Все… уйду… к чертям собачьим… я им что, пацан?» Однако, покипев пару минут, Эксперт решил, что коли пришел, то лучше сейчас отмучиться, чем потом снова тащиться сюда. Приняв это решение, он успокоился, и мысли его снова убежали в прошлое: «Да… то, что случилось с Антоном, эта его трагическая гибель – может и есть его искупление?..»

– Кто из вас Эксперт? – выглянувшая из двери зала, где проходило судебное заседание, секретарь назвала его фамилию. – Вас приглашают пройти в зал.

Эксперт зашел в зал и первое, что он там увидел, – холодно-возмущенное лицо Сергеича и заплаканное, но неприступно-высокомерное – его дочери, матери Антона. Эксперт поздоровался с ними кивком, но они не ответили и даже отвернулись.

После всех формальных вопросов о месте работы, должности, стаже, взятия расписки о том, что Эксперт предупреждается о последствиях за заведомо ложные показания, Судья сказал, что к Эксперту имеются вопросы по некоторым аспектам его заключения, и предоставил слово адвокату со стороны погибшего мальчика Антона:

– Скажите, господин Эксперт, чем вы руководствовались, написав в ответе на, – тут адвокат полистал копию его заключения, – на 12-й вопрос, что в крови трупа мальчика было обнаружено 3,1 промилле этилового спирта?

– Результатом судебно-химического исследования, – ответил Эксперт.

– Позвольте спросить, откуда оно взялось, это исследование?

– Из судебно-химической лаборатории Областного бюро, – недоумевая, ответил Эксперт, ибо не мог понять, куда и к чему клонит господин адвокат.

– А скажите тогда, каким образом объект исследования – кровь из трупа погибшего оказалась в вашей лаборатории, если вы ее туда не направляли?

И только тут Эксперт увидел свой промах: он забыл написать в конце своего заключения, что кровь и моча из трупа направлены на судебно-химическое исследование. От этого Эксперта даже в краску бросило, и у него мелькнула мысль: «Надо же так вляпаться – когда хочешь сделать как лучше, получается только хуже!»

– Ну, вы же понимаете, господин адвокат, что это чисто техническая ошибка, технический брак!

Они с адвокатом препирались несколько минут, после чего тот ходатайствовал перед судом о признании результатов судебно-химического исследования недопустимым доказательством и просил их исключить из заключения.

Судья, выслушав все стороны процесса, удалился для разрешения ходатайства, объявив перерыв на 30 минут.

Эксперт вместе с остальными участниками процесса вышел из зала и, постояв пару минут в коридоре суда, подался на улицу. Остановившись на широком и высоком крыльце, стал разглядывать окружающие дома (суд проходил в другом районе, где он бывал довольно редко). Эксперт стоял и размышлял: почему же люди сначала думают о самом плохом? Почему, несмотря на долгие года знакомства, они заподозрили его, почему решили, что он мог польститься на деньги? И в который уже раз Эксперт попытался ответить на вопрос: а откуда взялись такие цифры этанола в крови? Перепутал пузырьки с кровью? Теоретически такое может быть. А практически – все давно и четко отработано… Да и отпуск был. Он тогда отправлял на исследование кровь всего от трех трупов – двоих мальчишек и «висельника», причем все флакончики были подписаны. Перепутать в такой ситуации – это постараться надо! Тем более что в крови, взятой из трупа повесившегося, этанола было немногим меньше – 2,6 промилле.

В этот момент из дверей вышли Сергеич с дочерью, и на секунду он встретился с ней взглядом. В нем он увидел такую боль и презрение, что ему стало не по себе, и он отвернулся, после чего они разошлись в разные стороны, будто никогда и не знали друг друга.

Никогда не знали… Эксперт пошел в сторону аллеи и там, присев на лавочку, снова вспомнил, как эта девочка закончила школу, как со второго раза поступила на юридический, как они с ее отцом – Сергеичем – ездили к ней в город, вспомнил, как она замуж выходила, как родила одного сына, затем второго. И как старший сын убил младшего…

– Участники заседания, пройдите, пожалуйста, в зал! – раздался громкий голос секретаря с крыльца. – В зал, в зал!

И эксперт пошел на второй этаж, размышляя при этом: «Удовлетворит ходатайство судья или нет? Ведь понятно, что ошибка… А впрочем, какая разница…»

Судья в зал зашел почти одновременно со всеми и, когда все успокоилось, зачитал:

– …выслушав мнения сторон… постановил… признать результат судебно-химического исследования недопустимым доказательством… полученным с нарушением требований закона…

Эксперт молча выслушал решение судьи, внешне никак не среагировав на это, однако в душе у него было пакостно – нечасто его, как последнего разгильдяя, взяв за шиворот, окунали в дерьмо по самую макушку. Огласив это решение, судья объявил перерыв в судебном заседании, после чего Эксперт вышел из зала. А на улице его встретил Сергеич и ехидно поинтересовался:

– Небось денюжки теперь возвращать придется?

Эксперт круто повернулся и взял Сергеича за куртку:

– Слушай, ты, друг… прошлогодний! Неужели ты в самом деле считаешь, что я – я! – за деньги пошел на махинацию? Неужели ты всерьез думаешь, что я смогу так поступить с вами? С теми, с кем не один пуд соли съел? Нет, в самом деле? Вот никогда не говорил, но вы ведь все живете только потому, что я вложил в вас свои умения, знания и опыт. Ведь ты, Сергеич, уже давно бы сдох от водки. Дочь твоя – прокурорша задрипанная – ни за что не поступила бы на юридический! А ты не учел того момента, что если бы я на самом деле решил смахинировать, то никогда так глупо бы не поступил. Ведь только идиот мог «сделать» такую концентрацию алкоголя в крови трупа – 3,1 промилле. Да если бы я это делал, в крови трупа было бы 1,0 промилле и никто бы не подумал, что дело нечисто… э-э-э… да что говорить… – И Эксперт, махнув рукой, повернулся и хотел уйти, но Сергеич, ухватив его за рукав, горестно и тихо сказал:

– Если честно, я так не думаю. Так думает дочь и… ты пойми, пожалуйста, Иваныч, – она сейчас потеряла в жизни все, и ей легче думать, что все вокруг виноваты. Так ей проще, она часть вины на других перекладывает. Она ведь тоже казнит себя за то, что отпустила Антона… А я не могу ее переубеждать… Прости, Иваныч!

– Да ладно… И ты прости, Сергеич, что я про дочь твою так сказал. Это я в запальчивости. Прощай! – и Эксперт, повернувшись, пошел к автобусу. Там, в полупустом салоне, устроившись у окна, он подумал о проклятии – а иначе и не скажешь! – семьи Сергеича.

Все началось (впрочем, может, и продолжилось) лет пять назад, когда Антон, взяв с собой младшего братишку, пошел купаться на пруд. Там они нашли самодельный плотик и поплыли на нем кататься. И на середине пруда плот застрял, зацепившись за корягу. Ребятишки пытались высвободить плот, как-то отцепить его, но у них ничего не вышло. Вскоре младший стал хныкать, что хочет к маме, домой, что он устал. Тогда Антон не придумал ничего лучше, как посадить братика себе на плечи и поплыть к берегу. Никто не знает до сих пор: то ли Антон стал тонуть и сбросил братишку, то ли братик сам испугался, соскользнул с плеч и утонул. Тело нашли через пару часов.

Случай этот прогремел на весь Городок, были пышные (терпеть не могу это слово по отношению к таким событиям) похороны. И там, на кладбище, кто-то из зевак сказал: «Это бабушка внучка забрала».

Эту трагедию особенно сильно переживал отец мальчиков. Однажды Эксперт его встретил на улице, и они очень спокойно поговорили, вроде ни о чем – просто легкий треп. И в какой-то момент он сказал Эксперту:

– Вот знаешь, дядя Саша, я часто слышу голос сына, слышу, как он плачет, слышу, что жалуется мне, слышу, как зовет меня. А я не могу помочь! Никак не могу… Вот разве что… – и тут он умолк, и они разошлись. Эксперт до сих пор не может себя простить за то, что не понял его намерений, а ведь психиатр. Не понял и не попытался вникнуть, не попытался помочь…

А отец мальчика через неделю повесился…

Эксперт, погрузившись в свои воспоминания, вдруг от резкого толчка открыл глаза. Автобус въезжал в их Городок, и тут до него донеслись слова одной из женщин, что сидели спереди от него:

«Это судьба, Аня, и никто не может ее перебороть. Антошка расплатился за себя и свои грехи».

«А может, и за грехи родителей», – подумал Эксперт и вышел из автобуса, благо это была его остановка.

Тот судебный процесс длился еще пару недель. По его итогам виновника аварии приговорили к 4 годам колонии общего режима. А в адрес Бюро судебно-медицинской экспертизы было вынесено частное определение, в котором суд обращал внимание руководства о нарушениях в проведении судебно-медицинских экспертиз отдельно взятым Экспертом…

В соответствии с определением суда Начальник Бюро «выписал» дисциплинарное взыскание Эксперту, выразившееся в матерной характеристике методов его работы.

О чем еще сказать? А, вот: проклятие – если оно, конечно, было – с той семьи снято. Дочь Сергеича через пару лет вышла замуж и вскоре родила… двух сыновей-погодков. Сейчас им уже 4 и 5 лет. По слухам, они живут хорошо и дружно – насколько это возможно после пережитого. Вот так! Не каждому человеку удается прожить две жизни! Эксперт же с Сергеичем и его дочерью с тех пор не встречался. Если случается мельком увидеться на улице – вежливо здороваются, и не более того.

Да, и еще об этом злосчастном этиловом спирте. Как позже выяснилось, старшая сестра виновника аварии, ну, того, что к четырем годам приговорили, училась в то время в медицинском институте и подрабатывала уборщицей в… судебно-химическом отделении бюро судмедэкспертизы. Имеет ли этот факт отношение к случившемуся – Эксперт не знал. Да и никто «разборок» по этому случаю не производил.

Блаженная

Косы растрепаны, страшная, белая,

Бегает, бегает, резвая, смелая,

Темная ночь молчаливо пугается,

Шалями тучек луна закрывается.

Ветер-певун с завываньем кликуш

Мчится в лесную дремучую глушь…

С. Есенин

– Дежурный по РОВД, капитан… ах, это опять вы, гражданочка? Мы же вам сказали… да… нет… да… ищем и как найдем… да хоть самому Михаилу Сергеичу!.. Хоть Горбачеву, говорю, жалуйтесь! – сказал капитан и бросил трубку на аппарат.

– Ну забодала тетка – по три раза на дню звонит! – раздраженно сказал капитан.

– Это та, у которой муж потерялся? – спросил помощник у дежурного.

– Да сбежал он от нее, сбежал, а не потерялся! – раздраженно бросил дежурный и глянул на часы. – Всего-то 6 утра. Еще с часок смело могли бы покемарить, – сладко зевнул дежурный, – если б не эта… гражданочка.

– А когда он исчез?

– Да уже, – капитан полистал календарь, – три недели как заявление подали. Аккурат на майские праздники.

– И что? Глухо?

– Да вроде так. Глухо. Мы все морги в близлежащих больничках прошерстили и никого похожего так и не нашли. Будем ждать. Авось и проявится. Ладно, подай мне вон тот журнал. Дежурство сдавать будем…

* * *

Девушка вышла на крыльцо и, прикрыв ладонью глаза от яркого, послеполуденного майского солнышка, осмотрелась. Их дом стоял на небольшой возвышенности и вся деревня – Заливное Облужье – лежала перед ней как на ладони. А еще бездонное, голубое небо без единого облачка, а еще яркая зелень тайги, что начиналась за их огородом… И все это ее мир, мир, в котором она родилась и выросла. Она очень любила вот так стоять и смотреть на дома, на деревья. И даже зимний завьюженный день не мешал ей постоять пару минуток и смотреть на мерцающие огоньки домиков ее родной деревни. Всегда эта картина знакомого с детства родного села наполняла ее душу миром и спокойствием, ей становилось легко и свободно. Всегда, но не сейчас, потому что… Девушка постояла еще минутку и, как-то обреченно вздохнув, махнула рукой, вернулась в дом, но уже через минутку вышла, держа в руке небольшую сумочку.

– Куда собралась, племяшка? – с улыбкой спросил вошедший во двор мужчина.

– Да… к подружке сбегаю… я ненадолго, дядя!

– Ну беги-беги, озорница, – добродушно ответил тот, – а мать когда придет?

– Мама? Да к восьми часам будет. Магазин закроет и придет.

– Это че, значит, баню уже сейчас затопить надо… – то ли спросил, то ли вслух подумал дядя.

– Так уже почти шесть часов, а если тебе чего надо, сходи к ней, это ж рядом, – ответила девушка. – Я побежала? – И исчезла за хлопнувшей калиткой.

Дядя присел на крыльцо и, достав папироску, закурил, глядя поверх заборчика на домики их деревни.

Девушки не было долго. Дядя уже и чаю попил в одиночестве, и баню затопил, и только тогда она вернулась. Была она бледной и какой-то погасшей.

– Что с тобой, племяшка?

Она молча прошла мимо дяди, бросив на ходу:

– Что-то неможется мне, дядь. Простыла видать… пойду прилягу.

– Давай-давай, ложись, доченька. Тебе соку березового принести? – но девушка, отрицательно мотнув головой, ушла в дом.

Вскоре пришла с работы мать и, увидев большущую кучу наколотых дров, всплеснула руками:

– Ты что, братишка, делаешь, опять ведь поясница отвалится?

– Ниче… банька вылечит, – чуть задыхаясь, ответил тот, смахивая со лба капли пота.

– А Танька где?

– Дык дома. Лежит… – отрывисто проговорил брат, с хаканьем обрушил топор на очередную чурку, и та послушно развалилась на две одинаковые части. – Простыла, говорит, давеча бледненькая пришла от подруги. Не трогай ее, Катерина, пусть отлежится.

* * *

Дежурный подошел к окну, постоял немного, глядя на улицу, и, взяв журнал сдачи дежурств, сел за стол, намереваясь проверить правильность записей, но тут снова раздался звонок. Капитан, поморщившись, снял трубку:

– Дежурный по РОВД, капитан… так, так… где… Хорошо… хорошо… выезжаем! – брякнул трубку на аппарат.

– Труп в Заливном Облужье. Правда, не понял где. Ты, – сказал он помощнику, – дуй в гараж, водилу поднимай… оперативника, а я Прокурору и Экспертам звоню.

– А может, это и есть тот пропавший? Ну что тетка звонила? Он же ведь оттуда, из Заливного?

– Не знаю! Может, и тот. Я толком ничего не понял, где труп и кто труп. Понял лишь, что у сельсовета нас будут ждать. Все, хватит лясы точить – шагом марш! – рявкнул дежурный помощнику, и тот колобком выкатился во двор, к гаражам.

Минут через десять он вернулся и, запыхавшись, доложил:

– Машина у входа, товарищ капитан. За кем сначала едем?

– Значит, так, – задумчиво ответил тот, – я еду с криминалистом и оперативником в Облужье…

– …А как же остальные?

– Остальные подъедут на прокурорской машине чуток попозже. Прокурор только к девяти из Города приедет.

Эксперт уже минут тридцать топтался на улице, поджидая прокурора, и когда, наконец, показалась его машина, он облегченно вздохнул. Он терпеть не мог ждать, просто не умел этого делать.

«Уж лучше догонять», – подумал Эксперт, открывая дверку новенькой прокурорской «шестерки» и усаживаясь рядом с прокурором.

– Вы хоть что-то знаете про обстоятельства? А то я заехал в дежурку, а там только сержант, помощник дежурного, и ни черта не знает.

– У меня тоже, Викентий Олегович, никакой информации нет. Знаю, что в Облужье, знаю, что ехать надо к сельсовету, вот и все.

– Ну, значит, поехали, – сказал прокурор, лихо разворачивая свою новенькую машину.

До деревни они докатились за двадцать минут – благо асфальт был совсем свежий, не разбитый.

– Хоть боком катись! – довольным голосом оценил дорогу прокурор, когда показались первые домики. На въезде в деревню из проулка к ним чуть ли не под колеса кинулся паренек и замахал руками:

– Сюда, сюда, дяденьки! Там Танька живет… то есть жила!

Они посадили парнишку в машину и через пяток минут подъехали к добротному дому на взгорке. У ворот дома уже собралась небольшая кучка зевак. Женщины плакали, а мужики хмуро курили.

– Так, – сурово сказал Прокурор, вылезая из машины, – где участковый, где дежурный?

– А их и не было, – ответил кто-то из толпы, – мы звонили в милицию, а нам сказали, что они уже уехали.

– Ну я им устрою! Уехали они, – буркнул прокурор, – пошли, Кирилл Петрович, – сказал он Эксперту, – и они двинулись в дом.

Там их провели в угловую маленькую комнатенку, где и лежала на кровати молодая женщина. Эксперт надел перчатки и, осмотрев труп, продиктовал результаты наружного осмотра. Прокурор все записал и спросил:

– От чего же она умерла?

Эксперт пожал плечами:

– Повреждений на трупе не видно, и что явилось причиной смерти – определит только вскрытие. Но в таком возрасте люди, как правило, просто так не умирают. Это либо болезнь, либо…

– Да-да, Доктор, – сказал крупный и немолодой мужчина, стоящий у самых дверей, – она вчера пришла домой вся бледная, бледная, явно нездоровая и сказала, что простыла и что ей неможется. Вот как тогда легла…

– А во сколько это было?

– Ну, – задумчиво протянул тот, – часов в шесть, может, чуток попозже. Уже вечером она вставала, много пила воды. А утром-то и обнаружили, что Танька… ну… того… неживая уже.

Закончив осмотр, тело вынесли на улицу и погрузили в машину – это кто-то из мужиков расстарался, организовал транспорт, а сами поехали в сельсовет. Однако там была только какая-то полусонная бабулька, которая ничего толком пояснить не смогла.

– Ну и где же наши доблестные милиционэры? – хмуро спросил Викентий Олегович. – Неужели где-то водку кушают?

– Да ну, – ответил Эксперт, – не может такого быть. Вернее, может, – поправился он, – но только после осмотра трупа, когда дело сделано, перед тем как ехать назад, а так…

– Да сам знаю, – пробурчал Прокурор, – и что? Поехали домой?

– Да, – ответил Эксперт – поех… – И в это время из-за угла с ревом вынырнул мотоцикл, а сидящий на нем водитель громко засигналил.

Подкатив, он резко затормозил, чуть не упав при этом, и заглушив двигатель, крикнул:

– Это вы будете Прокурор?

– Да, а что случилось?

– Так дядя Леша… то есть товарищ лейтенант…

– …это участковый здешний – лейтенант Усольцев, – поспешно сказал Эксперт.

– …ага, он с товарищем капитаном уже два часа вас ждут. Вот меня послали.

– Где ждут? – недоуменно спросил Викентий. – Зачем ждут?

– Ну вы даете, дяденьки! Они же возле мертвяка сидят в лесу…

– Какого мертвяка? Мы же его осмотрели уже…

– Постойте, – встрял Эксперт, – давай по порядку все рассказывай.

И мальчишка рассказал, что в тайге, в пяти километрах от деревни, у подножия Марьиного Камня нашли труп пропавшего три недели назад дядьки.

– Говорят, что убитый! – радостно сообщил парнишка.

– Нам этого только для полного счастья не хватало, – пробурчал Прокурор, выруливая на дорогу. Мальчишка, обогнав их, поехал спереди.

До места добирались недолго – что такое эти километры для «жигуленка»? Правда, дорога оставляла желать лучшего, но доехали. А вот потом пришлось в пехоту перейти. И если Эксперт был одет соответствующим для тайги образом, то Прокурор в своем мундире выглядел, как бы это сказать… в общем, ему приходилось не сладко. Тайга была, конечно, не настоящая и скорее не тайга, а так, сосновый бор, правда, с хорошим подлеском. Но все равно, ведомые мальчишкой, они добирались до места минут тридцать, не меньше, и если бы не два трупа – один спереди, другой позади, вернее, если бы не мысли о них, то вообще все было бы здорово! Вскоре они вышли на полянку и на ней узрели незабываемую картинку.

Под самой скалой сидели два милиционера: лейтенант и капитан, а в сторонке, закрытый с головой плащом, лежал кто-то третий и довольно громко похрапывал. Рядом на куске материи стояли две бутылки с мутной полупрозрачной жидкостью, лежали куски сала и початая булка хлеба, в которую был воткнут здоровенный штык-нож. Оба сотрудника были уже весьма хороши. Капитан в одной майке и форменных брюках громким голосом покрикивал на лейтенанта:

– Ты, летеха, пиши быстрее, не задерживай… ик…

– Да я, товарищ капитан, и так пишу, вот: «Волосы светлые короткие, лицо зеленое, губы…»

– Ага, дальше зубы, – и капитан концом шариковой ручки, которую держал в руке, раздвинув зеленые и раздутые губы трупа, сказал:

– Зубы… зубы… раз, два… – и, вытащив конец ручки изо рта трупа, он в задумчивости стал покусывать ручку с того же конца.

– Ну ты, капитан, молодец, – начал было Эксперт, но тот и сам, увидев Прокурора, вскочил:

– Товарищ Прокурор, оперативно-следственная группа проводит осмотр трупа… а что вы так долго ехали?

– Так мы с Экспертом один труп уже осмотрели, при этом и водку не пили, – улыбаясь, ответил Прокурор, – и ручку из гнилого рта, как некоторые, не облизывали.

– Какую ручку? – вскинулся капитан, недоуменно глядя то на кончик ручки, то на труп… и тут до него дошло!

Боже мой! Я такого рвотного рефлекса еще не видел никогда. Когда фонтан иссяк, капитан сдавленным голосом просипел:

– Самогонки плесните… – и, получив просимое, залпом хватанул содержимое стакана.

Немного отдышавшись, капитан с укоризной сказал:

– Ну вы и садист, товарищ Прокурор. Нет чтобы промолчать… Ведь столько самогона зазря пропало? Где теперь его взять? – и подолом майки вытер свое потное лицо.

– Значит, так, – отплевавшись, начал рассказ капитан, – труп обнаружил сегодня около шести утра любитель березового сока. Труп лежал в расщелине у самого подножия камня, весь гнилой. Вот… а в груди у трупа кол воткнут.

Эксперт встрепенулся и стал надевать перчатки – все-таки такой вид убийства он еще не видел, да и не слышал… разве что в сказках про нечисть, где ее осиновым колом приканчивали. Подойдя к телу, он осмотрел его. Да-а-а! Труп был неузнаваем из-за гнилостных процессов.

– А откуда вы узнали, что это именно тот мужчина, что пропал три недели назад? – спросил Эксперт.

– Так одежда совпадает… почти, – вздохнул капитан.

– А карманы смотрели? – спросил Эксперт капитана, на что тот промычал нечто невнятное и отвернулся.

В ходе осмотра – продолжающегося осмотра! – все-таки нашли какое-то удостоверение, а вот проткнувшая тело палка отношения к причине смерти, скорее всего, не имела, а была упавшим с высоты отломком дерева – неделю назад здесь приличная буря пролетела.

– И от чего он тогда умер? – в конце осмотра спросил Прокурор.

– Вскрытие покажет, – ответил Эксперт.

– Оригинальный и глубокомысленный ответ, – вздохнул Викентий, – а вскрывать без следователя не начинайте, хорошо?

Так закончился выезд на место происшествия, а с ним, по сути, и субботний день. Домой они приехали уже часов в семь вечера.

* * *

На следующее утро, в воскресенье, Эксперту позвонил Прокурор и извиняющимся тоном произнес:

– Догадываетесь, Кирилл Петрович, зачем звоню?

– Не дурак, догадываюсь: женщину вскрывать, поди?

– Да, вы правы. Случай не простой, время против нас работает, так что очень вас попрошу…

– А напрасно просите, Викентий Олегович. Пока вы деликатно ждали 9 утра, чтобы вежливо попросить, меня уже в 7 утра облаяли без всякой деликатности с требованием немедленно вскрыть убитого.

– А, это, наверное, женщина, у которой муж…

– Она самая! Причем по телефону эта гражданка так громко «деликатничала», что соседи проснулись. Я уже собираюсь и через 5 минут выхожу, – сказал Эксперт и положил трубку.

Со следователем прокуратуры они подъехали к моргу одновременно. Санитарка была уже на месте и к приходу доктора все приготовила. Эксперт переоделся, дал халаты следователю и приехавшему с ним оперативному работнику и пошел работать. Исследование женского трупа дало неожиданный результат – ее брюшная полость была полна крови. При дальнейшем осмотре Эксперт обнаружил перфорацию стенки матки и, подозвав следователя, сказал:

– Вот, случай по вашему профилю. Перфорация стенки матки. Бывает при производстве внебольничных, а на вашем языке – криминальных абортов. Так что, товарищ прокурорский работник, фас! Ищите злодейку!

– А знаете, мы подозревали это… Оперативники кое-что вчера нарыли. Есть в Облужье одна зловредная старушонка, Ведьмой кличут, – сказал следователь и пошел звонить шефу.

Второе вскрытие было гораздо сложнее ввиду специфического состояния трупа, причем, замечу в скобках, Следователь улизнул из морга под благовидным предлогом поиска подпольной абортятницы – как он выразился. Во втором случае твердо установили, что «осиновый» кол упал уже в мертвое тело, то есть причиной смерти не являлся. Мужчина умер от инфаркта миокарда со сквозным разрывом стенки сердца и кровотечением в полость сердечной сорочки. Это все было неплохо видно даже на таком трупе.

Размываясь после двух воскресных вскрытий, Эксперт философски размышлял о превратностях судьбы и о том, как она порой насмехается над нами, человеками. В одном случае никаких подозрений на насильственную смерть не было, а нате вам – явный криминал. Зато второй труп, казалось, на 100 % криминальный, а на самом деле – банальный инфаркт. Вот уж воистину: судьба играет человеком!

На следующее утро, когда Эксперт пришел на работу, позвонил Прокурор:

– Доктор, я вас приглашаю присутствовать на допросе гражданки, подозреваемой в производстве незаконного аборта. Подходите к 10 утра, хорошо?

– Конечно, подойду, – ответил Эксперт и пошел пить чай, ибо в морге «посетителей» не было, а имеющиеся «хвосты» еще подождут, ничего с ними не сделается.

* * *

В прокуратуре, куда Эксперт прибыл точно в назначенное время, они еще раз попили чай, и Прокурор сказал, что бабушку привезут с минуты на минуту. Бабушка старенькая совсем, ей уже за девяносто, и поэтому решили пока просто побеседовать, составить мнение о ней:

– А то, не дай бог, помрет еще прямо в кабинете, – сказал Прокурор.

Еще он рассказал, что эта бабушка – знахарка, лечит людей и к ней идут чаще и охотнее, чем к фельдшеру.

– Раньше-то она была замечена в подпольных абортах? – спросил Эксперт.

– Вроде да, но давненько, лет 30 назад, – задумчиво ответил Прокурор.

В этот момент раздался стук, и в кабинет вошел Опер:

– Товарищ Прокурор, подозреваемая доставлена!.. – Позади оперативника появилась Женщина и, легко отстранив его, прошла в кабинет. Мы во все глаза уставились на нее. Это была высокая, прямая и строго одетая Женщина. Ее волевое лицо было покрыто сеточкой густых, но меленьких морщинок.

– Позвольте узнать, с какой стати я – подозреваемая? В чем подозреваемая? – хорошо поставленным и каким-то гулким голосом спросила она.

– Простите, а вы, собственно, кто? – с несколько растерянным видом спросил Прокурор.

– Да она это, она! – торопливо проговорил Оперативник. – Подозре… то есть… ну… эта… которая – при этом вид у него был и измученный, и одновременно радостный, какой бывает у человека, освободившегося от тяжкой ноши.

Женщина прошла к столу Прокурора и протянула паспорт. Прокурор полистал его и с недоверием спросил:

– Вам 96 лет?

Эксперт тоже встрепенулся и оглядел эту женщину: «Лет 75, не больше… врет… паспорт липовый…» Но тут все мысли у Эксперта кончились, так как она, повернувшись к нему, сказала:

– Ничего я не вру, и паспорт мой, и мне действительно 96 лет.

– Простите, я просто подумал, – растерянно ответил Эксперт. – А откуда вы, собственно, знаете, о чем я подумал?

– Милок! Да ты посмотри на себя в зеркало. На твоей роже все эти мысли написаны вот такими буквами, – и она пальцами показала размер этих самых букв.

– А теперь к делу! Мне некогда с вами лясы точить, и обо всем я сама расскажу. Девочка пришла ко мне еще неделю назад и стала просить сделать аборт. Я отказала, потому что лет 30 этого не делала, а кроме того, девочке вообще нельзя его было делать. На ней прямо было написано, что это плохо кончится – жаль, не послушалась меня. У девочки был любимый паренек, и они хотели пожениться. Но еще в марте над ней надругался гопник один, приезжий. Они с женой всего полгода как поселились в Облужье и поэтому наших нравов не знали, как не знали и того, что с девочками у нас так не поступают и что Блаженная такого накажет по-своему. Ну так вот после насилия девочка забеременела. Я ей и так и эдак внушала, что аборт ей делать нельзя, но она не послушалась и пошла к Иванихе. Вот та и погубила ее.

При этих словах Прокурор встрепенулся:

– Позвольте узнать фамилию этой, как вы сказали, Иванихи? И как фамилия насильника? Девочка ведь вам сказала, кто он?

– Сказала! Но вам его не достать.

– Вот уж позвольте нам самим решать, кого мы можем достать, а кого нет, – оскорбленно-ядовито промолвил Прокурор.

– Да достать-то его вы сможете. Хоть сейчас сможете. А вот наказать – нет! Не в ваших силах это.

– Прекратите! – почти крикнул всегда сдержанный и корректный Викентий. – И найдем, и накажем!

– Значит, хотите его найти и наказать? – усмехнувшись, спросила Женщина (как-то бабушкой ее назвать – язык не поворачивался). – Вот он знает, – ткнула пальцем в сторону Эксперта, – где его найти.

– Я? Знаю? Найти? – растерянно пробормотал тот.

– Да, вы! Он лежит у вас в морге на полу холодильника на носилках. Он и есть насильник. И его уже наказала Блаженная.

Прокурор, к этому моменту вроде бы успокоившийся, снова вспылил:

– Какая хозяйка, какие носилки? Что вы, гражданочка, несете?

– Вы хотите сказать, что насильник – это тот, кого мы нашли в один день с погибшей девочкой? Тот, уже сгнивший? – уточнил Эксперт.

– Да, это он снасильничал девочку.

– А доказательства? Какие доказательства есть для такого утверждения? – резко спросил Прокурор.

Женщина, ни слова не говоря, достала из-за пазухи конверт и протянула его Прокурору.

– Что это?

– Письмо. Девочка сама его написала, перед тем как уйти от меня, и просила, если что с ней… если она умрет, передать его вам. Там она указала и фамилию насильника, и описала, как и где это было.

Прокурор вытащил листок из конверта и мельком глянул на него.

– Мы все проверим. Обязательно почерка сличим и…

– Сличайте. Опознавайте. А меня, уж будьте такими добренькими, отвезите домой.

Прокурор, подумав секунду, вызвал своего шофера и приказал «отвезти гражданочку, куда она укажет». Сказав это, он, спохватившись, спросил у Женщины:

– А данные на… Иваниху…

– Да она нам их уже дала, – улыбаясь, ответил опер. – Мы сейчас брать ее едем. Товарищ следователь оформляет бумаги на обыск… Никуда она не денется.

Женщина, не сказав больше ни слова, повернулась и вышла из кабинета. И пока она шла к двери – тяжко, мелкими шажками, стало понятно, что паспорт, говоря о ее возрасте, не обманывал.

И только когда она вышла, Эксперт растерянно спросил Прокурора:

– А кто такая эта Блаженная? Что ж мы ее не спросили-то?

– Да наплела она нам, а мы и уши развесили. Врет про эту Блаженную. Ведьма и есть ведьма! – смачно сказал Прокурор. И едва прозвучали эти слова, как дверь широко распахнулась и стоящая в проеме двери Женщина сказала, пристально глядя Эксперту в глаза:

– Ведьма – значит ведать! Знать! – и со стуком закрыла дверь.

Кстати, я был твердо уверен, что, говоря эти слова, она смотрела в глаза именно мне, просто гипнотизировала. Но оказывается, то же самое утверждал и Прокурор: «Она так мне в глаза посмотрела, что я чуть сознание не потерял». Но ведь одновременно в глаза двоим она же не могла смотреть? Ведьма! Как ни крути, ведьма!

* * *

На работу я добрался пешком – почему-то пройтись захотелось. Да и голова побаливала. На работе так никого и не было. Тот редкий случай, когда можно дурака повалять без ущерба для дела. И вот когда мы пили чай, я, глядя на санитарку, вдруг вспомнил:

– Слушайте, тетя Нина, вы же родом из Заливного Облужья?

– Да, оттуда, – и, хитро глянув на меня, спросила: – Что, Кирилл Петрович, вас Блаженная заинтересовала?

– А вы откуда…

– Да уж знаю. И расскажу. Если бы не спросил – не стала бы говорить. Сейчас мало кто знает об этом. Разве что такие же старухи, как я…

– Ну уж и старушка нашлась, – вежливо не согласился Эксперт.

– Ну уж если тебе 65 лет и ты трижды бабушка, то кто же ты тогда, если не старушка? – хохотнула санитарка и продолжила: – В общем, так: та, с кем вы в прокуратуре беседовали сегодня, – Петровых Анна Ивановна. Ей действительно 96 лет. Она всю жизнь прожила одна – и она самая настоящая Колдунья, или, вернее, Ведьма. Она не любит, когда ее колдуньей кличут.

– Добрая? Обычно добрых волшебницами зовут, а Колдуньи, вернее Ведьма это…

– Начитался! Ведьма она и есть Ведьма. Ни добрая, ни злая, – санитарка помолчала, задумчиво глядя в окно, и начала рассказ:

– Началась эта история еще в прошлом веке. Годах этак в 1870—1875-х. Тогда в Облужье появилась девушка, очень красивая, но тронутая – Блаженная. Никто не знал, откуда она пришла к ним. Просто пришла и осталась. Добрая, ласковая, но не от мира сего. Была она, Петрович, открытая для всех. Люди на нее детей оставляли без опаски. Жила где придется и одевалась в то, что люди подадут. Бывало, придет к кому-то в дом и спать ложится. Большим грехом считалось прогнать ее или не накормить. Ее как-то урядник погнал из своего дома – во хмелю был! – так у него и лошади померли, и ноги он поломал, а потом и вообще замерз по пьяни. И собаки ее не трогали – могла к самому злому кобелю подойти, и он к ней ласкаться начинал. Прямо скулил от счастья, когда она его гладила.

И вот когда ей было уже лет сорок, стали люди замечать, что у Блаженной живот на нос полез. И никто не знал, кто ж это такой смелый выискался, подобрался к Блаженной и не побоялся ведь. И вот, когда ей надо было рожать, Блаженная исчезла. Было это в начале лета. Нашли ее около скалы за Облужьем – мертвую! Но, что удивительно, пуза у мертвой не было и куда делся ребеночек – никому неведомо было.

Там ее и похоронили, прямо под скалой. А лет через пять начались чудеса. Был у купчика деревенского сынок – обалдуй обалдуем. И однажды он снасильничал девку. Девка та из бедняков была, и купчик отцу девки дал денег, да это не помогло. Ден через пять сынок купчика темной ночью вдруг собрался и ушел. Три дня его искали и нашли. Лежал он мертвый там же, где та Блаженная умерла. Только сынок разбился – со скалы бросился. С тех пор так и повелось – как кто обидит девку, так с обидчиком какое-то горе случалось. Или разобьется, или хворь какая навалится, или просто мужская сила насовсем уйдет. Вот с тех пор в деревне нашей никто девок не сильничает и не забижает. Это вот такой приезжий придурок, как вчерашний, мог такое в Облужье утворить.

– А при чем здесь эта Ведьма – Анна Ивановна?

– А поговаривают, что она и есть дочка Блаженной. Появилась в Облужье, когда ей было годочков пятнадцать. Она так же пришла одна, и никто не знал откуда. Правда, блаженной она не была, но понимаешь, Петрович, ее все стороной обходили. А она так же могла в любой дом зайти, посидеть у стенки молча, а потом сказать: телку резать вам надобно – помрет скоро. Или скажет хозяйке: езжай к лекарю в город, у тебя кровь пойдет горлом, лечить надо. И всегда сбывалось это. А советы ее всегда добрыми были.

– Да брехня все это, тетя Нина. Брехня!

– Брехня, говоришь? Пошли.

– Куда? – недоуменно спросил Эксперт, но санитарочка поднялась и пошла в секционную, а потом и в холодильник. Остановившись в дверях, она сказала:

– Смотри, – и показала на труп. Эксперт сначала ничего не понял, а потом увидел…

Там, где секционный разрез был зашит, все нитки были разорваны, а гнилые органы грязно-зеленым пузырем лезли из тела.

– При жизни гнилье перло из него и после смерти оно же наружу лезет, – вдруг мелькнула мысль.

– Вот и всегда так! Стоит попасть сюда мужику, который при жизни снасильничал кого, так с его телом обязательно что-то случается. Я уж привыкла. Прихожу на работу и смотрю на тела мужиков. И если кто-то из них в беспорядке, значит, грешен тот насилием.

– И что бывает с ними? – спросил Эксперт, чувствуя, как по спине потекла струйка холодного, прямо колючего пота.

– Что? А то! Иногда труп утром перевернутым окажется, а то и сам со стеллажа упадет. А один раз я вообще труп нашла на улице.

– Ну да! Ври больше, тетя Нина.

– Нет, не вру. Тот, кого на улицу унесло, при жизни пять раз за изнасилования сидел. Хочешь – фамилию его найду, а ты сам про него разузнай в милиции. Это лет десять назад было.

Эксперт задумался. Все-таки это отдавало мистикой, которую он не то чтобы не воспринимал, а в общем-то верил в нее, но как-то отстраненно, не связывая ее с собой. Вроде как мистика отдельно, а он отдельно. Потом Эксперт встрепенулся:

– А почему она Колдунья… вернее Ведьма?

– Чего, милок, не знаю – того не знаю, – ответила тетя Нина и, помолчав, добавила: – Вот не думала, что расскажу кому-нибудь, да уж так сложилось, а ты, Кирилла Петрович, выслушай и решай – Ведьма она, или не Ведьма, – сказала задумчиво санитарка и, помолчав, нерешительно заговорила: – Это еще перед войной было… Мне тогда едва 16 исполнилось. Дурочка была – не приведи господь! Вот и согрешила. Нашелся паренек один, тоже из местных. Нет-нет, он не насиловал, все по любви было. Вот только, когда сказала, что я в положении – он исчез. Уехал. Я неделю проплакала, а потом маме созналась. Она мне и сказала, чтоб я шла к знахарке и если она захочет, то поможет. Ну я и пошла. Встретила она меня сурово, хоть и не ругалась. Как сейчас, картина перед глазами стоит: посадила она меня на лавку и сама уселась рядом. Так сидели с полчаса. А потом она нахмурилась и сказала:

– Ой, девонька, не все с тобой просто. Сегодня останешься у меня, а ночью тебя к Марьиной горе отведу. Там Блаженная и решит – помогать тебе или нет.

Я сначала заробела, но знахарка усмехнулась и сказала:

– Впрочем, не хочешь – иди к себе и забудь меня. – Но я не пошла домой.

– И что? – с жадным интересом спросил Эксперт.

– Ничего. Знахарка… Ведьма то есть, меня почти вплотную к Горе проводила, а дальше я сама чуть ли не на ощупь шла. На скалу наткнулась и, как Ведьма велела, прислонилась к ней и замерла. Так простояла минут десять и вдруг, – при этих словах голос санитарочки дрогнул и на мгновение пресекся. Но она, справившись с волнением, продолжила: – Стою я, значит, у скалы, а она теплая-теплая. Мне от этого стало так спокойно, что все напряжение у меня исчезло. Вдруг в сплошной тьме появилось что-то белое, и мне показалось, что меня кто-то по голове и по животу погладил – ласково и по-доброму. Мой страх совсем исчез. На этом все и кончилось. Блаженная – а это точно она была, вся в белом, – исчезла. Я еще немного постояла и ушла. Больше я там никогда не была. И я с тех пор твердо знаю: туда ходить нельзя! Ну, а когда я вернулась, то Ведьма сказала:

– Я все знаю. Вот тебе травы. Завари их и попей настой три дня. Ребеночек сам и выйдет.

Так все и получилось.

После этого они оба замолчали… А потом санитарка, наклонившись к самому уху Эксперта, шепотом сказала:

– Знаешь, Кирилла Петрович, мне иногда кажется, что Ведьма Анна… – тут тетя Нина пугливо оглянулась и прошептала: – Она и есть – та самая Блаженная! – потом отстранилась и так же тихо закончила: – Так не только я думаю, так все думают в нашей деревне…

Эксперт ничего не успел ответить, так как открылась входная дверь и вошла женщина, жена насильника. Эксперт еще успел подумать: «Ну все, сейчас начнется… ведь труп еще раз зашивать надо. Ох, и криков сейчас будет!» Однако женщина была неузнаваема. Тихо и робко осведомилась, когда тело забирать можно и, получив ответ, она молча сидела и покорно ждала, пока санитарка собирала труп, и лишь иногда испуганно поглядывала на Эксперта.

Вот так закончились те два вроде бы обычных выезда на места происшествий. Да, а Иваниху-абортятницу осудили. Районный суд определил ее на два года в колонию общего режима.

Эксгумация

Ничто не обходится в жизни так дорого, как болезнь и глупость.

Зигмунд Фрейд

На работу Иван Иванович любил приходить рано – минут за тридцать-сорок, а то и за час до начала рабочего дня. Это было самое благодатное время для неотложной работы и наведения порядка в бумагах и собственной голове. Вот и в тот день – он его до конца жизни запомнит! – одновременно с ним к моргу подъехала машина, и сидящий за рулем сержант радостно сказал:

– Вот, работенку вам, товарищ Эксперт, привезли.

– Откуда? – спросил с легкой досадой Эксперт и, взяв листок бумаги у сержанта, пробежал взглядом написанное: – …труп… обнаружен на дороге… соседний район… осмотреть в морге, продиктовать осмотр… описание отдать сержанту… – и, оглянувшись на сержанта и вздохнув, скомандовал: – Снимайте тело, несите в морг! Я сейчас переоденусь и коротенько вам продиктую.

Пока ребята переносили труп на секционный стол, Эксперт переоделся и до восьми часов успел продиктовать осмотр трупа, описать внешние повреждения и переломы костей. Вернувшись по улице в отделение, в коридоре он увидел сидящего на скамеечке для посетителей незнакомого мужчину с очень загорелым лицом. Вежливо кивнув ему, он прошел в кабинет и там превратился в соляной столб, в статую, изображающую человека-идиота: вытаращенные и чуть на лоб не вылезшие глаза, отвисшая нижняя челюсть и даже капелька слюны на подбородке. И причиной этого послужили разительные перемены его рабочего стола! Нет-нет, он не был опрокинут, он не изменил форму. Он изменил содержание: весь был заставлен бутылками разнообразного размера и формы, порой самой причудливой: там были и коньячные, и водочные, и винные. Причем большинство бутылок он видел впервые в жизни. Там же громоздились горы колбас и окороков. Все это окружали консервные баночки – будто домики пригорода, окружавшие небоскребы бутылок – мелькнула дурацкая мысль. Иван Иванович стоял в оцепенении минут пять, пока за спиной не услышал насмешливый голос:

– Что, засранец? Зазнался? Прошел мимо старого друга как мимо пустого места, а увидел стол, сразу замер, облизываясь?

«Засранец… голос с хрипотцой – так мог говорить только…» – подумал Иван Иванович и медленно повернулся. Да, это и был он, его друг детства, он же майор медицинской службы Унгер, без вести пропавший в горах Афганистана в 1981 году.

– Егор… – прошептал Эксперт, всматриваясь в худое и какое-то жестко-незнакомое лицо. И только глаза… глаза были знакомы до боли! Это были глаза Егора, ближайшего друга детства и сокурсника по мединституту.

– Егор… – снова прошептал Иван.

– Иван… – довольно весело крикнул тот, и шагнув навстречу друг другу, они обнялись, крепко обнялись. Так они и стояли, не в силах разжать объятий, и только когда Иван понял, что на глаза накатывает влага, отошел и, украдкой вытерев глаза, глухим голосом сказал:

– А мы думали, что все… нет тебя.

– А я вот он! – и, крутанувшись на одной ноге, добавил: – Живой и здоровый!

Надо ли упоминать о том, что работа в этот день накрылась – как тогда говорили – медным тазиком? Впрочем, их никто особенно-то и не донимал и не мешал. Сначала тяпнули за встречу, затем Иван Иванович пошел на вскрытие – труп из соседнего района оставлять на завтра никак нельзя было. Оставив второго – того, что упал с крыши, на завтра – благо его никто пока не спрашивал, друзья перебазировались домой к Ивану.

И там они просидели весь день и всю ночь и все время говорили, говорили и говорили. Выпито было совсем немного – всего-то бутылка коньяка, да и то не до конца. Ну и немного шампанского… с чешским пивом. Егор рассказал о своей судьбе, об Афгане, рассказал, и как в плен попал, и о том, как в Пакистане жил, и о том, как на Родину вернулся. А еще под гитару пел странные песни на странном языке. И даже перенастроенная им гитара звучала так странно, что у Ивана комок к горлу подкатывал.

Часа в четыре дня позвонила из отделения медсестра и извиняющимся голосом сказала:

– Иван Иваныч, приехали за Петровым и просят отдать тело. Вам надо бы подойти…

– Отдавайте без меня! – пробурчал Эксперт, раздраженный тем, что отвлекают.

– Так он же… – начала было медсестра, но Иваныч рявкнул:

– Я сказал отдать – значит отдать! Обойдетесь без меня. Я Петрова вскрыл, а уж свидетельство о смерти сами напишите, – и, проговорив диагноз, с ехидцей добавил: – Вы, Галочка знатно мою подпись копируете… Ладно, ладно – разрешаю подписать свидетельство о смерти с тем диагнозом, что я вам сказал.

– Ну Иван Иванович, он же… – снова было пискнула медсестра, но тут подогретое винно-коньячными парами терпение Эксперта лопнуло, и он, наорав на девочку, приказал исполнять и положил трубку…

А на следующее утро, оставив Егора дома, он пошел на работу – ведь надо было вскрыть «летуна» – как они называли на своем жаргоне падение с высоты. Зайдя в отделение, он поздоровался и сказал:

– Так, мне некогда, быстренько собираемся и идем вскрывать…

– Но, Иван Иваныч, мы же его вчера вскрыли.

– Как вскрыли? А кого тогда вчера отдали?

– Мы и отдали того… из соседнего района… по которому машина проехала. Петров его фамилия.

– И этот… «летун» тоже Петров? – спросил Эксперт, внутренне холодея от осознания совершенной ошибки. – Что ж вы мне не растолковали о том, во что я не «въехал»?

– Ну, Иваныч, – прогудел санитар, – ты же приказал его отдать, ты так об этом орал по телефону… И, как мы – вернее, Галочка, – ни пытались тебе объяснить ситуацию, – все бесполезно. Ты стоял на своем – отдать и точка!

– И что? – холодея, спросил Эксперт: – Так без вскрытия и отдали?

– Да, отдали! Как вы и приказали. Я, правда, крови набрал… На наличие этанола. На всякий случай.

Вот это был фокус! За долгие годы работы такого еще не случалось! Иван Иваныч протрезвел мгновенно. Потом, успокоившись, принялся просчитывать варианты. После долгих колебаний – звонить в прокуратуру и каяться, или… Иван Иваныч выбрал «или». Перед написанием акта он досконально изучил повреждения, причем не из головы, а сообразуясь с теми обстоятельствами, что он знал, и тем протоколом осмотра, что он сам же и заполнял, – благо он в нем довольно полно описал как видимые повреждения, так и предполагаемые внутренние. Сначала, встав на место машины, что перекатывалась через тело, затем мысленно проследив, как и в какую сторону ломались кости… Потом все это воплотил в описательной части и в конце дал повреждениям экспертную оценку.

В положенное время сдал экспертизу и постарался скорее этот постыдный факт позабыть…

* * *

Геннадий Валентинович пришел на работу в самом мерзком расположении духа. Будучи аккуратистом по натуре, привыкшим к чистоте и ухоженности своей одежды, в то утро он был зол и раздражен до предела. Его ботинки, всегда начищенные и блестевшие так, что зачастую напоминали маленькие зеркала, были в то утро грязны и мокры, как калоши дворника. На воротничке белоснежной рубашки, словно разлапистые тарантулы, прилепились мокрые кусочки глины. Подсохшие брызги грязной воды отчетливо виднелись на брюках и тонкой куртке.

Увидев шефа в таком виде, женщины отделения заохали-заахали и дружно кинулись помогать доктору, но он, рыкнув нечто невнятное, ушел к себе и, не раздеваясь, снял трубку телефона. Накрутив номер, он стал слушать гудки, нетерпеливо притопывая ногой.

– Ну наконец-то! Инна, соедини меня… Как вышел? А когда… а, уже идет?.. дай ему трубочку! – и через полминутки ожидания ядовито сказал в трубку: – Интересно, где ты шляешься?.. Вот так же и твоих гаишников, когда надо, днем с огнем не сыщешь!.. Что-что? Вот тебе номер «ВАЗа», – и доктор продиктовал цифры, – дай команду своим орлам, чтобы через полчаса водила той машинки был у меня!.. Зачем-зачем? А затем! Он, гадюка, похоже, не знает, где тормоза у машины, всего окатил грязью!.. И нечего ржать! – вспылил Геннадий Валентинович, – …Через сколько? Хорошо, через час – у меня!.. Ага, ага, ножонки по самы уши без наркоза ему обрежу… Чтоб давить на газ было нечем! – рявкнул доктор и нервно брякнул трубкой по аппарату.

Потом он снял всю испорченную одежду и надел чистый, накрахмаленный темно-фиолетовый секционный костюм. Когда он сверху надевал халат, санитарочка принесла кофе. Немного подумав, Валентиныч подошел к сейфу и достал початую бутылку коньяка. Отхлебнув из кружки солидный глоток кофе, долил в него приличную порцию коньяка. Потом сел в свое кресло и, пробурчав что-то одобрительное, принялся смаковать горячительный – во всех смыслах! – напиток. Смаковал, правда, недолго! Как всегда неожиданный, а посему противный звонок телефона прервал его успокоившиеся было мысли. Взяв трубку, он услышал голос Прокурора:

– Доктор, сейчас к вам заедет Следователь Фадеев. Вы с ним поедете на проведение эксгумации. – И в трубке раздались короткие гудки.

Швырнул трубку – бедный телефон! Второй раз за утро ему достается, – мельком подумал Эксперт и, коротко ругнувшись, плеснул остаток содержимого кружки в рот. Потянулся было к трубке, но тут после короткого стука в кабинет зашел улыбающийся Следователь прокуратуры Фадеев. И, только увидев Следователя, Геннадий Валентинович осознал произнесенное Прокурором страшное Злое Заклятие – Эксгумация, Exhumatio, Ex Humatio – кому как нравится. Вернее сказать, что ни это слово, ни его смысл никому из экспертов не нравится. Категорически не нравится. Причем здесь не идет речь о второстепенных деталях эстетического, вернее неэстетического, характера. Запахи и внешности того, что извлекают из (Ех) земли (Humus), не играют никакой роли. Любому эксперту эксгумация трупа неприятна по профессиональным мотивам. Она означает ошибку, в лучшем случае, недочет в работе эксперта, а то и прямую халатность, которую и в земле не спрячешь.

– Ну и кого копать собрался? Где я «косяк» упорол? – кисло поинтересовался Эксперт.

– Да ты что, Валентиныч, забыл? Это не твой покойник… Я ж тебе говорил, – несколько растерянно ответил Следователь.

– Ну, конечно! – звонко хлопнул себя ладонью по лбу Эксперт, и лицо его посветлело – эти утренние передряги совсем из колеи выбили!

А дело было вот в чем. Когда он осенью прошлого года был в отпуске, на проселочной дороге его района нашли труп мужчины. Причем милицию об этом оповестил водитель. Он сообщил, что переехал колесами тело лежащего на дороге человека, которого он не заметил. Труп осматривал эксперт Ковалев из соседнего района, он же и производил вскрытие. Ну, а захоронили тело на сельском кладбище по месту проживания.

– Слушай, Фадеич. А по какому поводу эксгумация-то? Кому и что там не ясно? – недоуменно спросил Эксперт. – Заключение-то классное!

– Да всем все ясно. Но дело в том, что есть категория людей – их в простонародье зовут бичами, – которые по жизни толком-то не работают, но пьют все, что горит. Алкаши! Они всегда тише воды ниже травы. И вот, когда у них появляется возможность «качнуть права», они… их качают. Особенно если есть высокопоставленный родственник в Городе, который в обычной жизни их в упор не видит. Ну так вот, погибший именно таким бичом и был, а такие же бичеватые родственники втемяшили себе в голову, что его сбили машиной, а следствие водителя покрывает. Знаешь же их принцип: жил как бич, а вот умереть должен как герой… ну, или как жертва невинная, – и, немного помолчав, Следователь продолжил: – Мы, как ты помнишь, тогда провели проверку показаний на месте и вот…

– Да-да, я помню. Дорога – грунтовка с «поперечными волнами», тело лежало между вершинками таких волн…

– Да, и когда манекен положили в низинку между волнами и поехали на «уазике», то оказалось, что с водительского места тело лежащего человека действительно не видно. Оно пряталось в тени, – пояснил Следователь. – И мы дело прекратили! Тем более при вскрытии трупа были только признаки переезда, а признаков наезда на стоящего или идущего человека не было. Да и этиловый спирт в крови трупа зашкаливал – 3,43 промилле! Так что вполне верится в спящего посреди дороги алкаша. Потом посыпались жалобы во все инстанции, подключился высокопоставленный родственник из Обкома. В конце концов назначили комиссионную экспертизу, которая полностью подтвердила первоначальные выводы.

– Ну так, а сейчас-то что? Ведь подтвердили… или открылись новые обстоятельства?

– Открылись! Новые! Обстоятельства! – злобно отчеканил Следователь. – И это обстоятельство – Генеральный Прокурор СССР. Дело в том, что этот родственник – шишка невеликая, даже не шишка, а так, прыщик обкомовский! Знаешь, Валентиныч, есть такой сорт людей, которые, невзирая на объективную реальность, гнут свою линию до конца. Вот и он, ознакомившись с результатами комиссионки, сказал, что здесь одна шайка-лейка, и накатал письмо аж в генпрокуратуру СССР, описав все наши действия как происки сталинистов, а погибшего описал как ярого демократа и борца за перестройку на селе. Прикинь? Ну а там, особенно не разбираясь, – ба-бах, кулаком по столу – труп эксгумировать и все точки над «i» расставить!

Некоторое время они молчали, попивая кофе, что принесла санитарочка.

– Ну ладно, то, что ты едешь копать, – понятно, а при чем здесь я? Я такие точки расставлять не могу, это не моя компетенция. Ведь кто-то из Области должен приехать?

– Должен! Но не приедет. Труп повезут в Город и там проведут комиссионную экспертизу.

Геннадий Валентинович присвистнул. Чтобы труп, пролежавший восемь месяцев в земле – прикиньте амбре, от него исходящее! – везти за 150 километров в Город… Не хило. Сразу в Генпрокурора верится.

* * *

Начальник Областного Бюро судебно-медицинской экспертизы Александр Андреевич Ермаков был невысок, подвижен и малоразговорчив. Он сидел за своим шикарным столом и буравил малюсенькими глазками нерадивого Эксперта, распекал его так эмоционально, что из приемной поспешили ретироваться самые храбрые посетители. И тут, в момент наибольшего эмоционального всплеска, зазвонил телефон. Стоящий на ковре перед столом Начальника провинившийся Эксперт украдкой вздохнул и, смахнув пот со лба, украдкой глянул на Ермакова. Тот слушал говорившего, и лицо его все сильнее наливалось краской, а маленькие глазки, казалось, вот-вот полыхнут пламенем.

– «Злой», – вдруг вспомнил подпольное прозвище начальника провинившийся Эксперт, – точно Злой. Сейчас кому-то…

– Это черт знает что! – вдруг взвизгнул начальник и с такой силой шваркнул трубкой об аппарат, что из нее выпала мембрана. Сердито посопев, он встал из-за стола.

– Нет, вы представляете? – злобно сказал он недавнему разгильдяю. – Привезли труп из Озерного – ну, вы слышали, наверное, об этой эксгумации! Да вы садитесь, садитесь. – Показал на диван и, дождавшись, пока Эксперт робко устроился на самом краешке, продолжил: – Представляете, доставили гроб, поставили его в «грязную» секционную. Санитары сняли с него крышку, а пришедшие для повторного вскрытия эксперты обнаружили, что труп не вскрыт! Первично не вскрыт! Нет секционных разрезов ни на туловище, ни на голове. Скандал! – сказал Ермаков и встал из-за стола: – Уж от кого не ожидал такого сюрприза, так это от Ковалева! Да-а-а… Дела! Однако сам поеду в морг, посмотрю, – сказал Начальник и пошел к двери. Уже взявшись за ручку, он обернулся к посетителю и сказал: – А вы, милейший, можете идти. Потрудитесь получить выговор – и, чуть подумав, добавил: – Строгий!

– Точно Злой, – подумал подчиненный, покидая на цыпочках кабинет Начальника.

Когда А. А. Ермаков приехал в Областной морг – а это случилось только часа через три, ему доложили, что труп вскрыт и все итоги экспертизы у завморгом Принько. Начальник Бюро поднялся на второй этаж и зашел в кабинет. Не здороваясь, спросил:

– Ну и что делать будем, Владимир Иванович? Как перед прокуратурой выкручиваться будем?

Эксперт Принько выглядел растерянным и каким-то непривычно тихим.

– Да, понимаете, Александр Андреевич… Там все в порядке! В заключении Ковалева все в порядке…

– Ты чего, Петрович, городишь? В каком порядке? Как может быть в порядке, если труп не вскрывался? – взвизгнув на последней фразе, сказал Начальник. – Пьяный, что ли? – подозрительно принюхиваясь к собеседнику, спросил начальник.

– Да в том-то и дело, что Ковалев, не вскрывая труп, описал все повреждения абсолютно верно. Все совпало один в один. Он описал переломы – а мы их нашли. Он описал линии переломов на каждой кости, а мы это подтвердили, он описал отслоение кожи в месте первичного контакта колеса с телом, и это мы наши. Он даже описал признаки повторной травматизации на ребрах и сделал вывод, что после переезда тела машиной человек дышал. Мы и это подтвердили.

Некоторое время Начальник Бюро молчал, расхаживая по кабинету. Затем, резко повернувшись, сказал:

– Значит, что получается? Заведомо ложного заключения ему Прокуроры не пришьют?

– Получается, что нет!

– И остается одно: Эксперт Ковалев нарушил предписанные методики исследования трупа. А это уже совсем другая песня. За это мы накажем его административно… Готовьте заседание методического совета на, – он глянул на календарь, – на следующий вторник. И пригласите на него Ковалева.

* * *

– Товарищи эксперты! – заместитель начальника по оргметодработе откашлялся и продолжил: – Разобрав вынесенную на обсуждение совета проблему, а именно проступок судебно-медицинского эксперта Ковалева И. И., совет решил:

1. Объявить строгий выговор с занесением…

2. На один месяц эксперта Ковалева перевести на одну ставку.

и на этом…

– Минуточку! – с места сказал начальник Бюро. – Методсовет не смог пройти мимо факта отличных теоретических знаний эксперта Ковалева и поэтому совет решил подтвердить ему высшую квалификационную категорию врача-судмедэксперта досрочно. Работу представить не позднее чем через месяц, – и, оглядев собрание, скомандовал: – А теперь все по рабочим местам. Эксперта Ковалева попрошу остаться!

Героин

Наркотики подводят к вратам рая, чтобы закрыть их перед тобою навеки.

Мейсон Кули

Рахматшо медленно брел по пустой улице родного Душанбе, поскольку торопиться ему было и некуда, и незачем. Время близилось к обеду, и ему очень хотелось есть, но денег даже на самую скромную еду не было. В подобных случаях его друг детства Илья говаривал: «В кармане – вошь на аркане». Вспомнив о друге, он улыбнулся и тут же погрустнел. Илья уехал в Россию еще два года назад, и Рахматшо до сих пор и не знал, ни где он, ни что с ним. Рахматшо шел и думал о жизни и о том, почему она такая несправедливая, почему одни всегда преуспевают, а другие, такие как он, всегда в нужде. Он думал об этом часто, но ответа на этот вечный вопрос найти не мог. Вот давно ли он мальчишкой играл в футбол, причем неплохо играл, даже привлекался на тренировки во взрослую команду «Памира». Он вспомнил, что ему прочили большое будущее такие знаменитые футболисты, как Мухсин Мухамадиев, Рашид Рахимов, Андрей Мананников. Но, увы, все вышло по-другому: ни футбола, ни славы! Ничего не сбылось. На тренировке он сломал ногу, и все пошло прахом. Перелом-то залечили, но вот беда – неправильно, поэтому одна нога стала короче другой на четыре сантиметра, а хромые, как известно, в футбол не играют. Правда, поговаривали, что был такой футболист Гарринча, который был хромым, но играл так, что стал чемпионом мира. Но ведь он не Гарринча. Вот и на операцию денег не нашлось. Сейчас футболист, да и вообще футбол, никому не нужен.

Заскрипевшие тормоза автомобиля заставили его отпрыгнуть в сторону и вернули мысли Рахматшо на землю. Из окна притормозившего новенького «Мерседеса» выглянуло довольное лицо его бывшего одноклассника, можно сказать, друга. Впрочем, какой богач будет другом бедняку? Так… знакомый!

– Что, испугался? Запрыгал как молодой барашек! – и Рахим весело рассмеялся. – Брат, ты когда долг вернешь? Ведь клялся, что еще в тот понедельник отдашь. А вот уже второй понедельник миновал, а денег все нет? Гони бабки!

– Рахим, брат, отдам, вот только заработаю и отдам, вот увидишь…

– Э-э-э, нет, так не пойдет! Завтра последний срок. Не отдашь – проценты пойдут. А если еще за десять… а, ладно, за четырнадцать дней все не вернешь, пойдешь на плантации дяди Анзура, понял? Там и отработаешь долг, – и, нажав на педаль газа, умчался.

Рахматшо помрачнел. Плантации дяди Анзура – это гиблое дело, это без возврата. Там придется ишачить по 14 часов в день, всего с двумя выходными в месяц и, чтобы вернуть этот проклятый долг, придется вкалывать не месяц и не два. А матери с сестрой кто помогать будет? Вспомнив о них, парень повернул в проулок и пошел в сторону дома, где его встретила радостная мать. Оказывается, еще утром, едва только он ушел, приезжал ее брат, только что вернувшийся из России. Он привез им немного денег, а мама, пока Рахматшо гулял, успела напечь его любимых лепешек и – вот сюрприз! – на стол поставила еще пиалу с медом. Рахматшо плотно – давно такого не было – пообедал и, поблагодарив мать, прилег. Сломанной ноге требовался отдых.

– Слушай, мама, – буквально через минуту спросил он, – а почему бы и мне не поехать с дядей, ведь он там неплохо зарабатывает. Значит, и я смогу там подзаработать.

– Сынок, дядя Сабир уже пять лет там работает, и работа у него неплохая, он ведь мастер на все руки. А ты даже тяжести не сможешь таскать, нога не даст.

– Ну, мам, поговори с дядей, а? Я научусь.

– Ладно, отдыхай, сынок. Я скоро пойду к ним и поговорю. Может, и правда так будет лучше.

Рахматшо проспал часа три, не меньше, и проснулся от голоса матери:

– Поднимайся, сынок, дядя Сабир пришел. Он согласен тебя взять с собой…

* * *

Судмедэксперт Андрей Юрьевич Суварков блаженствовал. Он вольготно расположился за своим письменным столом и пил кофе, пил неторопливо, пил маленькими глоточками, и никто ему не мешал. Никто не прибегал со срочными экспертизами, не приходили с побоями граждане, и, что самое главное, морг уже пятый день пустовал. Для межрайонного отделения, которое он возглавлял и которое всегда считалось «бойким местом», это было большой редкостью. Они со старшей медсестрой даже поспорили на эту тему… Вспомнив о своей помощнице, он протянул было руку к звонку, но в этот момент она сама зашла в кабинет.

– Ну что, Любовь Григорьевна, – благодушно сказал Андрей Юрьевич, наливая вторую кружку кофе, – сегодня уже пятница, а у нас пусто? Похоже, я спор выигрываю, а? Или есть сомнения?

– Ой, не спешите, доктор. За оставшиеся четыре часа может еще такое случиться… Вот в одну минуту третьего – если, конечно, до этого никого не привезут – я признаю свой проигрыш, а пока… пока наши шансы равны! Даже мои выше, – лучезарно улыбаясь, ответила медсестра.

– Злая вы, Люба, злая! Так и хотите, чтоб кто-то умер!

– Нет, не хочу. Но спор есть спор, и его выиграть я как раз хочу, – и, взяв со стеллажа какой-то журнал, она вышла из кабинета.

– Ой-ой-ой… выше у нее шансы! Как говорится: фигвам, а победа будет нам! – дурашливо просюсюкал доктор, глядя на закрывшуюся дверь.

Сделав еще несколько глотков кофе, он решительно снял трубку телефона и накрутил номер:

– Милиция… ага… вас… а, узнал, Петрович?.. Слушай, дело к тебе на сто тысяч. Если в ближайшие часы кто-нибудь, не дай бог, умрет, сделай так, чтобы тело ко мне привезли только после двух… ну, четырнадцати часов, говорю… да надо… сделаешь? Ну, отлично… хорошо… чистого? Будет тебе чистый… 250?.. Лады… Ну пока, – и, коротко хохотнув, доктор положил трубку.

– Вот вам, вот вам, вот вам! – показывая фигушки в сторону двери, быстро произнес он. – Выиграет она! Как же… – и расслабленно улыбаясь, эксперт взял кружку и мелкими глоточками допил уже остывший кофе. Убрав со стола, он пролистал свежий номер журнала по экспертизе и, отложив его, пошел на улицу. Там немного постоял, подышал не по-майски холодным воздухом и пошел было назад, но послышался звук двигателя, и к отделению подкатил джип с названием «Патриот». Из салона вылез представительный мужчина и сказал:

– Вот он, бездельник! Курит, глазеет на проходящих дамочек…

– …и все уже знают, что в морге безработица, – закончил фразу довольно молодой парень. Это были друзья Андрея – Начальник Розыска и один из Оперов – тот, что занимался борьбой с незаконным оборотом наркотиков.

Андрей хмыкнул:

– Можно подумать, вы уработались? – отшутился Андрей Юрьевич. – Сказывайте, че приперлись.

– Пошли к тебе, – сказал Начальник розыска, – дело есть. – И крыльцо опустело. В кабинете Опера извлекли из сумки пару бутылок коньяка и несколько свертков, пару консервных банок.

– По какому случаю банкет? – осведомился Доктор.

– Да понимаешь, Андрюша, вчера подняли одно тяжелое дело, ну и, конечно, отметили, потом добавили, затем продолжили.

– Короче, нажрались! – хмыкнул Андрей, разглядывая одну из бутылок.

– …А сегодня еле планерку высидели! Вот… затарились и поехали к тебе. А то у нас сейчас чревато. – Опер щелкнул пальцем по горлу, – а в кафе идти светиться… сам понимаешь… – Старший Опер сноровисто открывал бутылку, в то время как другой уже нарезал пластинами что-то аппетитного мясо-сального вида и запаха…

– Стой, не режь, убери газету! Сейчас Люба принесет посуду, – сказал Доктор, снимая трубку телефона: – Любовь Григорьевна, будь другом, принеси из столовой… ну, ты сама знаешь что. Да-да, на троих, только не копайся, пожалуйста, хорошо? – и, положив трубку, спросил у Оперов: – Значит, у вас пить нельзя, в кафе тоже, а в морге, значит, можно? Морг – самое злачное место?

– Ну у тебя, во-первых, удобно, а во-вторых, надежно, не засветишься! – ответил младший, разливая коньяк. – Проверено неоднократно.

Ну, а далее началась та самая пресловутая борьба со спиртообразным врагом, заключающаяся в прямом и конкретном его уничтожении. При этом «борцы» не забывали после каждого залпа на поражение уточнять, скривив лицо от омерзения, какое дерьмо находится именно в этом «пузыре». На полное уничтожение врага в двух бутылках потребовалось около двух часов, после чего «взыграло ретивое», и троица решила, что необходимо уничтожить еще одного врага. После бурного обсуждения классической проблемы – сколько брать и кому бежать, пришли к единому мнению – отправили самого молодого.

Эта борьба с вновь приобретенным врагом закончилась ровно в четырнадцать часов. Доктор, правда, вспомнил, что он выиграл спор и ему причитается халява – бутылка спиртного по выбору. Собутыльники… пардон, товарищи по оружию, решили было еще одного врага уничтожить, но Любовь Григорьевна наотрез отказалась идти за своим проигрышем и сказала:

– Завтра… вернее, в понедельник! Вам, Доктор, на сегодня хватит, – и, вздернув носик, ушла домой, громко хлопнув дверью.

Когда все сотрудники расходились по домам, двое собутыльников слегка заплетающимися языками вели неторопливый разговор о… да они и сами не знали о чем. Третий же, молодой Опер, откинувшись на спинку дивана, чуть слышно похрапывал.

День и вся рабочая неделя закончились. Андрей Юрьевич спор у своей медсестры выиграл.

* * *

После разговора с дядей Рахматшо не шел, а летел по улицам родного города. Его переполняли надежды на лучшую жизнь и не пугала перспектива работать по 10–12 часов – ведь он сможет высылать домой деньги, и мать с сестрой голодать не будут! Да он и сам мог бы за пару лет кое-что скопить. Вечером он позволил себе посидеть с друзьями в чайхане – дядя чуть денег подкинул – и впервые за несколько последних месяцев заплатил за себя. Когда Рахматшо пришел домой – было совсем поздно. Но мама еще не спала – она собирала вещи для поездки.

– Бачажон, сынок, – сказала она, устало опускаясь на скамеечку, – а может, ты не поедешь? Проживем как-нибудь… Знаешь, мне очень тревожно стало. Подумай, бачажон, подумай…

– Ну что ты, мама? – удивленно ответил сын. – Ведь дядя который год работает в России, и ничего, говорит, что на будущее лето машину купит! – и, чуть помолчав, сказал: – Нет, мама, поеду! Не пропадать же здесь с голоду.

Мать, тяжело вздохнув, поднялась со своей скамеечки и сказала:

– Ладно, ты мужчина. Садись, поешь немного.

– Нет, мама, я сыт. Лучше спать пойду.

На следующее утро мать отдала ему сапоги с ботинками и попросила отнести их к башмачнику. Рахматшо быстро собрался и вышел на улицу. Не успел пройти и ста метров, как его догнал «Мерседес», за рулем которого сидел его друг… бывший друг Рахим. Затормозив рядом с Рахматшо, он, опустив стекло и лучезарно улыбаясь, сказал:

– Садись, брат, довезу. Наверное, ни разу на такой машине не ездил, а?

В машине они некоторое время молчали, а потом хозяин делано равнодушным голосом поинтересовался:

– Поговаривают, что ты в Россию на заработки едешь?

– Ну, еду, – настороженно ответил Рахматшо.

– Молодец, настоящий мужчина должен уметь деньги зарабатывать, – и, помолчав, резко бросил: – Но еще мужчина должен уметь долги вовремя отдавать! А вот ты не только не отдаешь, но и сбежать от долгов хочешь! – прошипел Рахим, зло поглядывая на пассажира.

Рахматшо, понурившись, помалкивал, зная, что и оправдываться и обещать что-либо сейчас бесполезно. А Рахим, распаляясь, продолжал:

– Ты мне когда обещал долг вернуть? Ты, наверное, забыл, что с завтрашнего дня проценты начнут капать, а ты, оказывается, сбежать собрался? – И, помолчав, вдруг довольно добродушно спросил: – Куда едешь-то?

– Да подмоску… в Подмосковье, вот. Там с дядей на стройке буду работать и через два-три месяца все отдам.

Рахим, услышав это, аж присвистнул от удивления:

– А ты о процентах забыл? Ты хоть знаешь, сколько к тому времени будешь мне должен? Не знаешь…

Вдруг Рахим свернул к небольшому ресторанчику и остановился:

– Пошли, посидим… да не тушуйся, я угощаю! – и похлопал попутчика по плечу. В ресторанчике Рахим держался как хозяин. С подбежавшим официантом он говорил, едва цедя слова, высокомерно и одновременно грубо. А официант слушал, угодливо склонившись, и, когда Рахим сделал заказ, поцеловал ему руку. В отдельном кабинете, где накрыли столик, Рахим оглядел стоящие яства, сразу подобрел и, улыбнувшись, продолжил:

– Вот смотри, брат, что получается – ты уедешь, другой уедет, третий… Все должники разбегутся, а что нам останется? Самим идти работать на плантации, да? – и, наклонившись поближе в собеседнику, он шепотом спросил: – Ты знаешь, что дядя выращивает, а? Знаешь?

– Ну, знаю, то есть слышал, – шепнул Рахматшо.

– Ага, слышал он. Вот, чтобы ты никому не проболтался о том, что слышал, тебя и отправят работать на эти плантации. Стоит мне позвонить… ну, ты знаешь кому, и ты завтра уже в 6 утра будешь там вкалывать, убирать… хлопок! – жизнерадостно рассмеялся Рахим.

Рахматшо сидел, понурив голову. Вдруг Рахим, наклонившись к нему, прошептал:

– Впрочем, есть выход. Для тебя найдется хорошая работа, за которую ты получишь тысячу… долларов! Как, а? Соглашайся!

Услышав о такой сумме, Рахматшо выпучил глаза – за такие деньги можно хорошо поправить свою жизнь!

– Ну ты догадываешься, с чем связана эта работа, – тихонько спросил Рахим.

Рахматшо, нервно сглотнув слюну, прошептал:

– Догадываюсь!

– Вот молодец, вот и хорошо! Поехали к дяде, он тебе все расскажет, деньги сразу же заплатит – пятьсот… рублей, – и, увидев вытянувшуюся физиономию собеседника, жизнерадостно засмеялся, – американских… ха-ха-ха… американских рублей, глупенький ты, Рахматшо! Вторую половину – по возвращении…

– Стой, брат, я же не давал согласия.

– Ах, не давал? Он не давал! – угрожающе прошипел Рахим. – Но ты узнал много лишнего. Не хочешь денег, поедешь на плантацию… – и, достав телефон, набрал номер:

– Мне заместителя министра… да, его племянник, да… дядя, я тут к тебе с просьбой…

– Не надо! – вскрикнул Рахматшо. – Скажи, что я должен делать!

– Вот и молодец! – широко улыбаясь, сказал Рахим. – А работа простая: ты возьмешь товар и отвезешь его в Россию, в Сибирь. Там у тебя его примут и все! Ты едешь назад и получаешь остальные деньги.

– А вдруг этот… товар… ну найдут?

– Ха, ну ты и наивный, Рахматшо! Пойми, вот сейчас, в данный момент, дяде на тебя наплевать, ты сейчас для него никто. А вот когда ты повезешь груз, ближе, роднее и самое главное дороже, чем ты, для него никого не будет. Подумай сам – выращивают, собирают и производят… продукт десятки и сотни людей, а потом ты один его повезешь. Понимаешь, ты один будешь для нас дороже, чем все те люди, вместе взятые. Ты же знаешь, что моего дядю прозвали Сангак – камень. Это значит – его слово как камень, крепкое и твердое! А насчет того, что найдут товар, – не бойся! Еще не родилась та собака, чтоб его унюхала, еще не создали таких приборов, чтобы его нашли! – высокомерно сказал Рахим. – Пойми, глупышка, доверить такой товар мы можем только проверенному и надежному человеку. А мы тебе верим. Сам подумай… – И, пожевав кусочек мяса, продолжил: – С тобой поедут двое… сопровождающих, вернее, два охранника. Они тебя будут охранять. Один из них – чемпион по боксу. Вы сначала поедете на поезде до… до одного сибирского города. А оттуда на такси. Они знают куда. Видишь, как все просто! – И, помолчав, спросил: – Ну что, допивай чай, и поехали к дяде? Там, брат, все окончательно и решим.

Однако Рахматшо сразу ехать отказался, сославшись на неотложные дела, порученные ему мамой. Договорившись встретиться в обед, они разошлись. Рахим, ухмыльнувшись, проводил его взглядом, и сев в машину, вытащил телефон:

– Дядя, я нашел подходящую «сумку»! Надежную, я думаю… не знаю… может и многоразовую… ага, должен помнить… да… да, ты был тогда секретарем райкома и к нам в школу приезжал… он цветы тебе… ага… маленький такой… да… хорошо, дядя. Да, и еще… он спортсмен, футболист… да… направь с ним… этого… Боксера. Он ему доверять будет – спортсмены оба… да, правильно дядя… – и, засмеявшись каким-то его словам, Рахим сказал: – Но «сумка»-то не будет знать, что у Боксера еще есть прозвище «Живорез». Помнишь, как он у самой первой «сумки» брюхо разрезал и вытащил товар… ну, да, у него товар повредился и он «отъехал»? Боксер тогда заволок «сумку» в туалет на вокзале и вытащил весь товар… Как не помнишь такого?.. А-а-а, да! Ты же сам тогда после операции в больнице лежал. А знаешь, дядя, что самое смешное – когда он ему брюхо резал, «сумка» открыл глаза и, глядя, как у него кишки режут, спрашивает, а что ты там делаешь?.. ха-ха-ха… ты знаешь, что Боксер ответил… нет?.. Он сказал «сумке» – ты не волнуйся, я потом тебя не больно зарежу, ты ж и так под наркозом, спи давай… Да-да… после этого и прозвали. Так что Боксер или себя зарежет, или груз сохранит. Верный человек. – И Рахим, пряча телефон, весело засмеялся.

* * *

Судмедэксперт Андрей Юрьевич Суварков… впрочем, пардон, никакой он в субботу утром был не судмедэксперт, а просто подгулявший и перебравший накануне вечером мужчина, муж, у которого адски трещала голова, а настроение было не просто на нуле, а заметно ниже оного. А еще и дражайшая половина, супруга, жена… У Андрея и раньше возникала мысль, что она в таких случаях всю ночь не спит, пристально гипнотизируя его взглядом, дожидаясь первого дрожания век – как предвестника просыпания, чтобы тут же высказать, какой он… давно пора… совести нет… жизнь испортил… ну и еще десяток очень эмоциональных фраз, характеризующих его предельно низкий моральный и волевой уровень!

Андрей сел на кровати и, слушая краем уха ворчание супруги, доносившееся из кухни, неторопливо оделся.

– Андрей, – донеслось из кухни, – умывайся и завтракать!

Он заколебался – завтрак в горло не полезет, а не идти – чревато. Решив мысленно дилемму, он вздохнул и пошел умываться. Зайдя на кухню, он остолбенел: на столе красовался запотевший графинчик с прозрачной жидкостью, стопка и дымящийся кофе. Он с минуту, не меньше, таращился на натюрморт и потом, сглотнув слюну, вопросительно глянул на жену.

– Я так и знала, что ты забыл! – начала она… Андрей хлопнул себя по лбу: конечно же годовщина знакомства, как он мог забыть… и не просто годовщина, а двадцать пять лет.

В общем, так ожидаемо тусклое утро совсем неожиданно заблистало яркими красками жизни, а дома наладился мир, покой и полное благолепие. И когда раздался телефонный звонок – то был Начальник Розыска, – Андрей никуда не пошел, как собеседник ни уговаривал. К чему? Чтоб завтра проснуться в таком же нездоровье? Потом он вспомнил о споре и стал звонить дежурному санитару – есть ли умершие? И, услышав, что так никто и не поступил, пошел на кухню и тяпнул еще одну рюмашку – пусть люди живут. Впрочем, супруга немного испортила настроение, сказав, что такое длительное безделье непременно прервется и на них навалится все сразу. Андрей легкомысленно отмахнулся, хотя и сам знал это, но все ж не ожидал, что оно закончится так быстро – уже к вечеру. Звонок раздался часов в 9 вечера.

– Доктор, – сказал дежурный по ГУВД, – у нас крупная автодорожка, три трупа, надо выехать!

Андрей Юрьевич хотел было отказаться, но дежурный сразу же сказал, что Прокурор тоже едет.

«Во как!» – положив трубку, подумал он. Прокурор? На автодорожку? Странно? Не иначе какие-то «подводные камни». Как всегда, оперативная группа – в пику своему названию – собиралась совсем не оперативно. За Экспертом заехали часа через полтора. В машине, где был и Прокурор, и Следователь, Андрей Юрьевич поинтересовался, в чем дело и почему товарищ Прокурор решил посетить столь банальное происшествие. Впрочем, ответ ничего не прояснил.

– Да я и сам толком не знаю. Вроде там кто-то еще и с колото-резаными ранами…

«Вот интересно, – подумал Андрей Юрьевич. – Этого только не хватало…» И тут же вспомнил утреннее предсказание супруги. Похоже, она напророчила – навалилось все и сразу! К месту подъехали, когда уже почти стемнело. Там стояла машина ГАИ с мигалками. Подошедший лейтенант ДПС доложил:

– Значит так… автомобиль «Волга», такси, принадлежит частной фирме в Новосибирске…

– Ого! – присвистнул Оперативник. – Почти тысячу километров отмахали! А куда ехали? А водитель, наверное, уснул, дорога-то длинная…

– Может, уснул, – невозмутимо продолжил лейтенант, – но пассажирам от этого не легче. Далее. Пассажиры – три человека и, похоже, жители одной из среднеазиатских республик. Что интересно, документов ни у кого из них нет! Только у водителя. Вот, – и он протянул Прокурору борсетку. – Машина шла на большой скорости, порядка 120 км/час, в результате – съезд с полотна дороги и опрокидывание. Так что имеем три трупа – сам водитель и два пассажира.

– Так в чем тогда прикол? Почему Прокурора… – заинтересованно спросил Андрей Юрьевич.

– Да понимаете, здесь есть одна странность. Первым прибыл на место ДТП участковый инспектор. Он, – пояснил гаишник, – ехал почти следом, минутах в пяти за этой «Волгой». Ну, остановился и увидел, что на поле лежат три тела, причем он сначала не понял – живые они или мертвые… И еще увидел, что над одним из тел стоит на коленях какой-то мужик и режет его ножом. Они оба – и тот, что лежал, и тот, что с ножом, – все были в крови… бр-р-р… да еще стоящий мужик какую-то песню орал, а может, и не песню… но не по-русски! А когда этот мужик увидел, что к нему бежит участковый в форме, подхватился и в лес побежал. Участковый сразу его догонять не стал, – закончил гаишник, – сначала осмотрел лежащих, а вдруг кому помощь надо оказать…

– А сейчас он где? – спросил Прокурор.

– Так, когда убедился, что все мертвые, пошел искать живого.

Уяснив ситуацию и обстоятельства дела, принялись за осмотр тел. Причина смерти сомнений не вызывала – множественные переломы костей и повреждения внутренних органов, правда, у одного имелись резаные раны на животе, но они отношения к причине смерти не имели. Когда заканчивали описание, вернулся участковый – тот, что искал четвертого, – и сообщил, что он нашел его мертвым, с перерезанной шеей. Пока ходили его осматривать, время перевалило на полночь… Домой Андрей Юрьевич добрался только к часу ночи и, слегка перекусив, упал в коечку с твердым намерением спать до упора.

Утром в воскресенье он и спал до этого самого упора, правда, этот упор закончился непозволительно рано, уже в начале девятого. Впрочем, он к этому времени уже и сам проснулся и думал о вчерашнем ДТП, думал о непонятных поступках одного из пассажиров. И почему он себе шею перерезал? Вот в этот момент телефон и зазвонил:

– Доктор, – раздался голос Прокурора, – а не могли ли вы сегодня поработать? У нас все упирается в причины смерти, а также нужны ответы на вопросы: был ли водитель пьян и мог ли тот, кто убежал, сам себе перерезать горло? Нам надо срочно сориентироваться.

Андрей Юрьевич в глубине души был готов к такому обороту дела, поэтому свое согласие он высказал без особого внутреннего сопротивления. Скоренько собравшись, он отправился в отделение. Санитар уже был на месте, постановления о проведении экспертизы – тоже. Созвонившись с Прокурором и узнав, что никого из следователей на вскрытии не будет, приступили к работе. Первым вскрывали того, кто резал лежащего. Это был довольно молодой, крупный и плотный парень, под метр девяносто ростом, с характерным лицом боксера – сломанный нос, уши… У него тяжелых переломов и повреждений не нашли, а причиной смерти действительно явилась резаная рана шеи с повреждением сонной артерии.

Немного отдохнув, они пошли было вскрывать того, которого резали. Им был молодой, невысокий и сухощавый парень, имевший хорошую примету – неправильно сросшийся перелом бедра, вследствие чего одна конечность была короче другой на несколько сантиметров. Исследование много времени не заняло. Причиной смерти парня была черепно-мозговая травма. И вот когда Доктор стал отходить от стола, санитар вдруг показал в окно:

– Юрьич, смотри…

Доктор глянул на улицу и увидел, что рядом со зданием стоят два больших черных джипа. Стекла у машин были темны, и Доктор, глядя на эти черные машины, на их черные, густо тонированные стекла, отчетливо почувствовал исходящую от них угрозу. У него вдруг возник образ двух огромных хищников, приготовившихся к прыжку, поэтому, даже не переодевшись, он прошел к телефону и позвонил в дежурку, попросив прислать наряд. Почему он так сделал, ни тогда, ни впоследствии он объяснить так и не смог – просто позвонил. И пока он звонил, его снова позвал санитар:

– Юрьич, Юрьич, иди скорее сюда!

Доктор прибежал и увидел, что из вскрытого кишечника вывалилась… вывалился продолговатый черный предмет – тонкий цилиндр с закругленными концами. Он недоуменно оглядел его, поскреб ножом. При небольшом усилии черная оболочка – это был материал типа полиэтилена – сползла, и в руках у Доктора оказался стеклянный цилиндрик, внутри которого было что-то белое. Он несильно стукнул по стеклу, и… посыпался белый порошок. Вот тут-то Андрея Юрьевича озарило. Они быстро вскрыли весь кишечник и изъяли сначала 12, потом еще, еще, и в итоге они нашли 48 таких запаянных ампул. Андрей мгновенно все понял: наркотик, скорее всего героин! Сразу стало понятно, зачем стоят джипы! И еще он понял, что сейчас их будут убивать те, которые придут из машин, вот сейчас… В этот момент хлопнула дверь и…

– Андрей Юрьевич, чего звал-то? – благодушно спросил вошедший майор, дежурный по ГУВД.

– Ты, – только и смог вымолвить Андрей и, чуть оправившись от испуга, заорал: – Где наряд? Быстро… звони… смотри – и показал на кучу черных цилиндров на столе, часть из них была припорошена белым порошком, – в них героин, сейчас нас постреляют! – и показал на черные джипы.

Вот тут майора проняло по-настоящему! Он схватился одной рукой за пистолет, другой за рацию и истошно заорал, чтоб срочно… с автоматами… все кто может…

Через несколько минут отделение судмедэкспертизы стало филиалом ОВД – такого скопления людей в милицейской и прокурорской форме ни до, ни после этого Андрей Юрьевич не видел. Впрочем, работали всего двое-трое человек, а остальные… присутствовали. По итогам допросов и других следственных действий составили протокол: при осмотре изъяты обнаруженные судебно-медицинским экспертом… при исследовании трупа… 48 ампул… белый порошок… при изъятии присутствовали… протокол составлен… понятые… мною прочитано… подписи. Когда часа через два вся суета закончилась, Доктора и санитара увезли по домам. Да, а поиски джипов не дали результата. Номера, которые совместными усилиями вспомнили участники, оказались фальшивыми, а план перехвата закончился ничем.

На следующее утро – то был понедельник – судмедэксперт Андрей Юрьевич Суварков сидел за своим столом и в который уже раз думал о таких философских категориях, как случайности и предопределенность. Ведь, положа руку на сердце, они ампулы обнаружили случайно. Ну кто, скажите на милость, вскрывает кишечники у трупов в случаях насильственной смерти, если причина смерти уже ясна. Нет-нет, согласно правилам, они обязаны вскрыть и его. Но… мало ли кто и что обязан. А еще перед его глазами стояли те черные джипы – ведь то, что они не прибегли к силе, – в известной мере случайность! А все вместе взятое – есть предопределенность. Потом его мысли вернулись к более прозаическим и конкретным вещам, ибо пришедшая на работу Любовь Григорьевна выставила на стол пятничный, пятизвездочный проигрыш. А для полной картины, как по заказу, следом за Любой явился и Начальник Розыска.

– Ну и нюх у тебя! – сказал Доктор, пожимая ему руку и одновременно показывая на бутылку коньяка.

От предложения принять по «пять капель» он не отказался. Когда приняли ровно половину бутылки, Доктор сказал:

– Ну колись, Опер. Ведь вижу, что чем-то озабочен…

– Да понимаешь, Андрей, – начал он слегка извиняющимся голосом, – тебе надо пройти детектор лжи…

– Во как? Зачем вдруг?

– Приказали тебя и санитара проверить…

– Ты что, меня первый год знаешь? – затем, подумав, сказал: – А-а-а, наверное, ваше начальство решило, что ампул должно быть 50? А почему тогда нашли всего 48? Где еще две? А не эксперт ли с санитаром поживились? Так? Ведь пропало якобы две ампулы, а их тоже двое… Интеллектуалы, блин!

– Ты сам это сказал, а не я, – с облегчением ответил Опер.

– Не пойду и не буду. Вот из принципа не пойду на…

– Не дури, Андрей, чего тебе стоит? На фига это надо?

– Так и я спрашиваю: на фига? Почему тогда вы меня на детекторе не проверяете после каждой моей экспертизы и не выясняете: а не взял ли я взятку, а не фальсифицировал ли я выводы? А почему бы вам не поставить в моем отделении – да что там в моем, во всех отделениях – детекторы лжи, и проверять хапуг-экспертов на воровство: а не украли ли они трусы с трупа, а не…

– Угомонись, Андрей, остынь. Я все понимаю, но… приказ есть приказ.

– Вот и приказывайте друг другу, а я у вас не работаю и не буду! Не пойду. Иди к себе.

– Напрасно. Мы все равно приказ выполним и найдем способ тебя заставить сделать то, что нам надо.

– Хм… – ухмыльнулся Эксперт, – наркоту подбросите и в присутствии понятых изымете? А потом, под угрозой возбуждения уголовного дела, принудите пройти, да?

– А хотя бы и так!

Доктор поднялся, прошелся по кабинету и сказал:

– Не пойду. Иди ты со своим начальством на… в… и к… А если у тебя хватит совести так поступить со своим другом – я думал, что другом! – я сяду, а когда выйду, тебя зарежу. И это – на полном серьезе. Ты меня знаешь! А теперь пшел вон!

После этого разговора прошло несколько дней, когда по Городку пополз слушок: судмедэксперт Суварков замешан в распространении наркотиков, что у него в кармане нашли героин. Этому слуху ну не то что бы верили, но все-таки… В пользу этого слуха говорило и то, что Эксперт три дня не выходил на работу, и где он был, тоже никто не знал.

Впрочем, все это оказалось пустой болтовней. В субботу вечером судмедэксперт Андрей Юрьевич Суварков сидел за столиком в одном из кафе города и вместе с начальником уголовного розыска пил пиво. Правда, Эксперт был в черных очках, и когда он их на минутку снял, то немногочисленные посетители успели заметить обширный кровоподтек в области глаза.

Ну, а когда его собутыльник Опер пошел в очередной раз за пивом, то кое-кто обратил внимание на его перебинтованное плечо. «Наверное, опасного преступника задерживал», – решили невольные зрители.

Тела погибших в той автокатастрофе так и остались неопознанными – документов ни у кого, кроме водителя, не было, а «пальчики» в картотеке не значились. Никто их не искал, не спрашивал. Пролежали они в холодильнике отделения судмедэкспертизы около двух месяцев, после чего их захоронили за государственный счет, в безвестной могиле, на которой значились только номера, которые быстро выгорели и стали совсем неразличимыми.

* * *

В далеком городе – столице одной из республик бывшего СССР – на самой его окраине в захудалом домишке жила одинокая женщина. Была она еще не стара, но слезы и горе сделали свое дело. Соседи старались ей помочь, но какая помощь бедняку от бедняка – только сочувствие и участие. Все знали, что сын ее пропал больше года назад и о его судьбе никто не знал. Один раз, месяца через два после ее переезда в этот полуразвалившийся домишко, к ней приходил молодой парень. Он принес ей какие-то продукты и дешевенькое вино, которое сам же и выпил. Он пил это вино и плакал. Рассказывал женщине, что дядя его выгнал из дома, что не пускает на порог, что все двери ему теперь закрыты, что машину отобрали за долги, а ведь он, Рахим, еще совсем молодой и ему тоже придется поехать в Россию… на заработки. И еще про какую-то сумку говорил и пояснял, что за сумку его дядя простит, разрешит вернуться. Почему и какую такую сумку он имел в виду, женщина так и не поняла. Наверное, пьян был, вот и болтал невесть что. Потом он ушел, попросив за что-то прощения, и сказал, что если он сумку отвезет, то снова придет к ней и выкупит ее прежний дом. Больше его она никогда не видела.

Вот такой друг

Крыса – комнатная собачка дьявола.

Древнее изречение

Где бы и кем человек ни работал, он всегда в местах своей жизнедеятельности непременно наводит беспорядок. Одни это делают медленнее, другие – быстрее. Есть категория людей, которые живут в вечном бардаке. У таких граждан нормальным явлением считается, например, пребывание носка на письменном столе в течение недели. Но есть маленькая, прямо скажем, мизерная категория граждан, которые все и всегда содержат в идеальном порядке. Но все граждане независимо от означенной выше категории однажды берутся за наведение порядка. Вот и наш коллектив теплым днем поздней осени, придя на работу, решил провести генеральную уборку – перед наступающими зимними-то холодами. Тем более что конкретной работы практически не было. Разве две пришедшие на освидетельствование бабушки – это работа? Это так, разминка. Кстати, зачастую любопытно бывает смотреть на таких побитых гражданок. Вот медрегистратор сидит у окна и смотрит на березки больничной рощицы, ярко отсвечивающие редкими желтыми листочками. Смотрит-смотрит и вдруг говорит:

– Михалыч, к нам клиентка идет… Не идет, а еле-еле телепается!

Я встаю и гляжу в окно. И правда! По дорожке идет гражданка, держа в руке листок бумаги. Но, боже мой, как тяжело она идет. Прихрамывает, держится то за один, то за другой бок и даже из «отсюда» слышны ее охи и ахи.

– Может, на «Скорую» звякнуть? – мелькает мысль. – А то не дай бог…

Вот гражданочка пришла, нажаловалась на злодея мужа (соседа, соседку), которые зверски ее избили: и пинали они ее, и били кулаками сюда и сюда, и туда. А каким голосом это произносится! Тихим, прерывающимся мучительными стонами, непременными вдохами и вскриками при простом и легком прикосновении к поверхности синячка. И жалость тихой тенью вползает в сердце Эксперта, а в голове появляется мысль:

– Какая же сволочь этот муж (сосед, соседка)! Разве ж можно бить женщину? Тем более пожилую женщину.

Но вот гражданочка осмотрена, найдены – всего-то! – два малюсеньких кровоподтека на коже. Вот напечатано заключение, и гражданочка идет назад. Но как она идет! Никакого сравнения с ее приходом к Эксперту! Она идет легкой, танцующей походкой, грациозно, как молодая серна, перепрыгивая через камешки, а следов хромоты как-то не просматривается. Вот какой лечебный эффект оказывает порой простой осмотр побитой гражданочки судебно-медицинским Экспертом – ведь в руках у нее доку́мент, позволяющий прищучить злодея(ку).

Потом пришла действительно побитая бабушка. Правда, шла она, тоже еле-еле переставляя ноги, – и охи, и стоны, и слезы тоже наличествовали. Бабушке уже за семьдесят, и она действительно была пострадавшая: под глазами кровоподтеки такие, что разрез глаз стал выраженным монголоидным. Нос широченный вследствие отека и кровоподтека – благо кости целы. На обоих плечах и туловище еще с десяток кровоподтеков. Ну, тщательно осматриваю бабушку, чтобы не пропустить переломы ребер, например. И в ходе осмотра бабушка говорит, что ее избил сосед, молодой тридцатилетний парень: и пинал он ее, и кулаками бил… И все следы побоев вот они, видны отчетливо. И у меня постепенно нарастает негодование – разве ж можно так избивать старушку? Негодяй! Подонок! Но вот заключение напечатано, отдано бабушке, и она ушла. Мы смотрим ей вслед: идет она тяжело, медленно и по походке видно, что бабульке больно. Минут через десять приходит участковый милиционер, что направлял бабушку на осмотр:

– Михалыч, была такая-то?

– Да, была… Слушай, что за зверюга этот парень? Как же можно так избивать пожилую соседку. Зверь! Вы уж его накажите как следует.

В ответ милиционер вздыхает, то хмурится, то улыбается, а потом говорит:

– Знаешь, бить, конечно, нельзя. Особенно так бить, но я его где-то понимаю. Вот знаешь, она за зиму так довела всех соседей… Ужосссс! Помои она регулярно выливает через забор в огород, и этому парню, и другим соседям. Золу из печи сыпет под ворота, а зола-то горячая, искры… сам понимаешь. А вчера вечером сосед пошел на работу. И вот выходит он из калитки и падает – поскользнулся. Как потом оказалось, бабулька ночью вылила ведро своих фекальных масс прямо ему под ворота… Не одни сутки, видать, собирала. Ну он ей и дал – он ведь не только упал, но и перепачкался в дерьме.

И, слушая такое, поневоле как-то меняешь мнение о бабуле, и возникает мысль: получила за дело, а если б меня такое коснулось…

Вот так прошло утро пятницы, и, попив чайку – переутомились ведь! – решили: а давайте проведем генеральную чистку отделения! А что? На улице тепло, солнечно, повыкинем хлам, наведем порядок. В общем, сказано – сделано. Засучив рукава, взялись: какие-то баночки, ненужные бумаги, тряпки, исписанные тетрадки, паутина в углах архива, грязные носки с компьютера… Ой, это не про нас! У нас он просто в пыли был.

Ну вот, уборка подходит к концу, и я через заднюю дверь иду выносить последнюю порцию мусора. И вдруг совсем рядом с дверью раздался громкий собачий лай в два горла, рычанье и одновременно громкий-громкий, прямо отчаянный писк-визг, непонятно чей. Я шагнул в дверь, и мне навстречу вбегает здоровенная крыса, вся в крови и, кинувшись ко мне, прижимается к ногам. А в двери тем временем ломятся две здоровенные дворняги! Я на автомате наклоняюсь, подхватываю крысу на руки и ору на собак. Те уходят, а я гляжу на крысу – крысу! – что лежит у меня на руке. Вид ее плачевный: обе передние лапы перебиты – согнуты под неестественными углами, на спине широкая рана с откидывающимся лоскутом крысиной шкуры. А животи́на лежит на руке, тяжело дышит и не дергается. Даже глаза не открывает. Видимо, решила, что сейчас ее возьмут за длинный голый и мерзкий хвост и шваркнут об угол! И мне ее стало жалко! Я осторожно положил ее на тумбу и ощупал лапы. Места переломов крыса обозначила тихим писком (слышали бы вы, как заорала медсестра, когда зашла и увидела у меня на руках крысу!). В общем, подумав, я сначала перебинтовал лапки животного, затем отрезал тонкие пластиковые трубочки, разрезал их по длине и вместо гипса надел на передние лапы крысы – зафиксировал места переломов. Правда, перед этим я на ощупь совместил отломки костей.

Что удивительно, но крыса спокойно перенесла все манипуляции, только попискивала и при этом ни разу не открыла глаза. Потом мы с санитаром нашли ей место и устроили палату для больного животного.

– Палату № 6! – покрутив пальцем у виска, сказала медрегистратор. – Совсем чокнулись мужики. Точно больные! Уж лучше бы напились, что ли, вместо того чтобы крыс спасать. Она вам еще все уши отгрызет… А может, и еще чего-нибудь! – и, хихикнув, ушла домой.

Так в нашем морге поселилась крыса. Была она не маленькая, весом около полукилограмма, серая с белой полоской шерсти на шее. А звать мы ее стали просто – Криська.

Домиком ей стал маленький ящичек, в котором мы пропилили вход и поставили его за шкаф. Первые две недели Криська лежала, не выходя, только я иногда поднимал верхнюю крышку и вытаскивал бедолагу для осмотра. Впрочем, и рана, и лапы заживали неплохо. По крайней мере признаков воспаления не было. Что характерно, Криська не сопротивлялась, спокойно давала себя осматривать. Потом она стала из ящичка вылазить и смешно прыгать на задних лапах по полу ко мне навстречу. Но никогда не показывалась, если я заходил не один. А бывало и так: я ее осматриваю, и вдруг кто-то в комнатенку заходит! Так она так смешно юркала мне за спину – прямо как фокусник исчезала. А еще чуть позже Криська стала маленькой и смешной кенгурой – ловко прыгала на задних лапках по всей комнатенке. Примерно через месяц я снял ей фиксирующие трубочки и разбинтовал передние лапки. Но еще до Нового года Криська не ходила, а лишь изредка становилась четвероногой, пробегая пару шагов, а потом снова прыгала на задних лапках.

Расскажу, вернее, поделюсь еще одной страшной тайной отделений судебно-медицинской экспертизы. Эта тайна – мыши. И борьба в ними идет с переменным успехом: и отравы, и дезинфекция – все идет в ход. И все равно нет-нет, а они умудряются погрызть что-нибудь у мертвого человека. Правда, у нас это проходило безболезненно – если так можно сказать по отношению к мертвому человеку! Я имею в виду, что портили они или пальцы, или тела безродных, «бомжей». Так вот, к Новому году Криська твердо встала на четыре лапы и принялась наводить порядок. В последний рабочий день старого года первым на работу пришел, как всегда, санитар дядя Саша и… обнаружил солидную горку мертвых мышей – не менее десятка штук, сложенных кучкой у входной двери. Это было дело рук, вернее лап и зубов, Криськи. После этого она была зачислена на официальную штатную должность дезинфектора морга. За январь она выловила столько мышей, что мы и не подозревали, что их вообще столько могло быть. А кочегары из больничной котельной видели, как по снегу со стороны морга вереницей шла процессия мышей в подвал больницы… или вообще, куда глаза глядят. А Криська стала совсем ручной. Вернее, на руки она шла только ко мне, но при всех сотрудниках она уже, не стесняясь, шмыгала по всем комнатам. И, надо заметить, нигде и ничего не погрызла. К весне наша Криська стала круглой, шкура ее блестела, и даже медрегистратор ее осмеливалась гладить. Когда в марте потеплело, Криська стала проситься на улицу. Ну мы ее отпускали, конечно, и она всегда возвращалась. А потом – пропала. Не было ее с неделю. И вот однажды я пришел на работу, и тут же из под блоков бетона, что лежали перед входом в морг, выскочила Криська. Подбежав ко мне, она встала на задние лапки, и я увидел в ее зубах что-то блестящее. Я протянул руку, но Криська открыла рот и по асфальту запрыгала, закрутилась большая белая монета. Криська убежала, и больше никто и никогда ее не видел.

Монету я поднял и, рассмотрев, сильно удивился (это если мягко сказать)!

Здесь, в центре Сибири, Криська нашла и подарила нам монету в пять копеек Республики Украина, 2005 г. выпуска.

Где она ее нашла? Откуда она взялась? И самое главное: почему и откуда Криська знала, что этот круглый и блестящий предмет имеет ценность для человека? Нет ответа на эти вопросы. Но монета сия до сих пор лежит на столе заведующего отделением судмедэкспертизы.

Ну, а мыши больше никогда в морге не появлялись.

Однажды в Сибири

Добрым словом и пистолетом можно добиться большего, чем только добрым словом.

Аль Капоне

Глава 1

Вот и сердце… большое какое, так, а вес… ого! 560 граммов!.. В полостях свертки… мышца какая дряблая… А что удивляться – это ведь бабушка… ей за 80 уже… Так, где тонкие ножницы… нет, такими коронарные артерии не исследуешь. И, не поднимая головы, спросил у санитара:

– Саша, опять ты забыл положить… Где тонкие ножнички?

Однако санитар не ответил. «Вот глухня!» – подумал Эксперт и, не поднимая головы, рявкнул во всю глотку:

– Ножнички гони, Разгильдяй Иваныч! – и снова ни звука и ни шевеления вокруг. Эксперт поднял голову и никого не увидел. И вообще в секционном зале был только он – Эксперт и распластанный на столе труп. И еще тишина! Не шумела вентиляция, холодильный агрегат тоже не издавал привычно-монотонного и довольно громкого гула.

– Странно… А как это санитар умудрился выйти, а я не заметил?.. Нам же еще голову вскрывать… – подумал Эксперт и, аккуратно положив инструменты на стол, повернулся и пошел из зала. Когда он подошел к двери и взялся за ручку, сзади послышался звук. Нож упал на пол – мелькнула мысль. Повернув голову назад, Эксперт замер пораженный: мертвая бабушка какими-то дергаными движениями поднималась со стола: вот уперлась локтем, вот уже ладонью, свесила одну… другую ногу. Стенки брюшной полости вдоль секционного разреза колыхались, как листки книги, поставленной стоймя. Эксперт хорошо видел позвоночник… Бабуля шевельнулась, и огромные, дряблые груди свесились до бедер. Эксперт замер! Вдруг мертвая бабушка каким-то неравномерным движением подняла руку и провела по волосам, после чего повернула голову и, не открывая глаза, посмотрела на Эксперта. Именно посмотрела – несмотря на закрытые глаза, Эксперт почувствовал этот тяжелый взгляд. Он только в этот момент понял, что так быть не должно, ведь бабушка-то мертвая. А она соскользнула на пол и, опираясь на стол, стояла, покачиваясь, не отводя взгляда от него. Вдруг с громким щелчком открылись набрякшие веки мертвого человека, и Эксперта обдало светом…

– Синий какой!.. Да это же ультрафиолет, – отрешенно подумал он.

А бабушка, как будто услышав его мысли, сделала шаг… другой… и протянула вперед руку, слепо нашаривая того, кто стоял рядом с ней.

– Мать честная! – подумал Эксперт, пятясь, а бабушка продолжала коротенькими шажками идти к нему. Он отчетливо слышал шлепки босых ног по кафельному полу. Стенки вскрытых полостей трупа – трупа! – колыхались при каждом шаге. А Эксперт стоял как завороженный, не в силах сделать и шага прочь от страшной бабули. Вот она протянула к нему руку…

– Миша, Миша… да проснись же ты, проснись! Ты чего так кричишь?

Эксперт, откинув одеяло, сел, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле… Во рту все пересохло, а руки тряслись как… как…

– Приснилась какая-то хрень! Пойду попью… – сиплым и незнакомым голосом сказал он супруге и, шлепая босыми ногами, – как та, мертвая, из сна, – пошел на кухню. Там он припал к банке с холодной водой, что с вечера стояла в холодильнике, чувствуя, как все внутри у него продолжает подрагивать от страха… или от напряжения. Вернувшись назад, он увидел, что дражайшая половина, накрывшись одеялом, мирно посапывает. Он немного полюбовался четырьмя саблями, висящими над кроватью – гордость коллекции! Вспомнил про пистолет в сейфе на работе – какой-то чудик уступил его всего-то за червонец – при реальной цене не менее сотни рубчиков. Потом вздохнув, посмотрел вниз, на кровать:

– Слышь, Маша! Ма-а-а-ша! – потряс он ее за плечо. – Уже почти семь, вставать пора!

– Да не сплю я, не сплю. Разве после твоих воплей уснешь? – и, откинув одеяло, села: – Что снилось-то?

– Да… так. Ерунда! – и коротенько, в трех словах, рассказал сон.

Жена выслушала и, накидывая халат, хмуро сказала:

– Плохой сон, Миша… плохой! – и пошла умываться. Оттуда через полуоткрытую дверь повторила:

– Плохой! Не к добру сон!

– Вот заладила… – с досадой подумал муж и, помахав руками, – вроде как гимнастику изобразил – стал собираться на работу. На ходу проглотив кусочек колбасы и выпив пару глотков кофе, вышел на улицу, где, несмотря на утро, солнышко припекало весьма прилично. Уже на территории больничного комплекса он встретился с патологоанатомом, человеком преклонного возраста, и неожиданно рассказал ему свой сон. Кириллыч, так все звали дедульку, отмахнулся:

– П-а-а-адумаешь, мертвая бабка ему приснилась… Е-р-у-н-д-а все это, коллега! – и, помолчав, задумчиво сказал: – А вот то, что вам приснился упавший на пол нож – это плохо! Жди наплыва покойников в вашу… экспертизу! Примета верная, проверенная… – и, помахав Михаилу сухонькой ручкой, Кириллыч свернул в дверь своего отделения, а Михаил, плюнув с досады, – и тут приметы! – пошел в свое. В отделении его встретила санитарка Анечка – та, которая мыла полы, окна – то есть наводила порядок везде, кроме секционного зала. Глаза ее были на мокром месте. После довольно долгих расспросов она рассказала, что ее мужа посадили за хулиганство, и сейчас он сидит в ИВСе местного РОВД.

– Михал Николаич! Помогите… позвоните… узнайте, может, отпустят.

Делать нечего, Эксперт дозвонился до «дежурки» и, поговорив пяток минут, сказал:

– Значит, так! Сейчас ему дали 15 суток. Потом отпустят и могут возбудить дело по краже. Все будет зависеть от потерпевших, – и отдал санитарке бумажку, – здесь адрес и имя: договаривайтесь, чтоб забрали заявление, – дело-то пустяковое. Ну, в конце концов, деньги посулите, луну там с неба… Если договоритесь – отпустят. Если нет – до пяти лет светит твоему… суженому-посаженному!

Потихоньку в отделение подтянулся весь коллектив. Когда пришла санитарка тетя Нина, Эксперт опять вспомнил свой давешний сон: а откуда появился санитар Саша? Такого отродясь не было. Интересно! В то утро работы – на удивление – не было. Ни мертвых ни живых. Впрочем, через полчасика пришел рентгенолог Толя Брячанинов с очень неоригинальным вопросом:

– Николаич, а у тебя есть хоть капелюшка? – и щелкнул пальцем по горлу.

– Слушай, Толя, если ты вдруг придешь и спросишь… ну, например: «Как твое здоровье?» – так я от удивления, наверное, умру.

– Не выделывайся, а! Если нет, так и скажи, а если есть…

– Да есть-есть, – успокоил его Эксперт и полез в сейф.

– Ого, а это что такое… взаправдашний? Дай подержать!

– На, сначала хватани, а то перестреляешь еще кого-нибудь!

Толя, взяв флакон быстрым и отработанным движением развел спиртягу и одним глотком хватанул содержимое мензурки. Отдышавшись, он взял с полки пистолет:

– «ТТ»? – глянул на Эксперта и подкинул на ладони «пушку». – Точно… тэтэшник! Где взял? – начал было он, но зашла Анна и сказала:

– Так я поехала, Михаил Николаевич… Ой, а это, а это что такое? – и она показала на пистолет в руке Анатолия.

– На дело собираемся, – серьезно сказал Толя. – Банк брать будем. – И, прицелившись в Анну, щелкнул курком.

– Иди, Анечка, и делай, как я сказал, а этого пьяного дяденьку не слушай! – И, отобрав пистолет из рук рентгенолога, спрятал его в сейф. – Если что – звони.

Когда санитарочка вышла, Эксперт сказал:

– Ты, Толя, придурок! Никогда не целься в человека!

– Так ты ж сам сказал, что патронов в нем нет.

– …но ты же знаешь, что и незаряженное ружье раз в жизни стреляет! – возразил Эксперт. – В человека целиться нельзя.

Глава 2

Иван Сидорович вообще спал плохо, а последние три месяца и того хуже, разве что стакан доброго самогона помогал… Да и то ненадолго, а потом снова – близкий потолок, отблески фар редких машин да мысли, мысли, мысли. А еще его мучил возраст – за 50 перевалило, в любой момент может прийти приказ и тю-тю – вот она пенсия. А у него ни детей, ни внуков, ни жены, и вообще никого родных – один на белом свете. А еще работа. Почему-то именно сегодня вспомнились родители. Они всегда говорили, что чужие деньги счастья не принесут… Да где они теперь? И отец, и мать пропали в конце 1944 года. То ли с немцами ушли – они тогда под Львовом жили, – либо их убило шальным снарядом, или наступающие москали захватили и в лагерь угнали. Ему в 1945 году всего-то десять годочков было. А вот брату уже стукнуло пятнадцать. Его москали и арестовали – захватили с автоматом в руках и посадили. А потом, по слухам, угнали в Сибирь. Искать брата он поехал через несколько лет. Но ни в Новосибирске, ни в Красноярске, ни в Иркутске следов его он так и не нашел и тогда… сам поступил на службу в охрану лагерей. Идти-то ему некуда было. За это время он объехал не один десяток лагерей, но даже упоминаний о фамилии брата нигде не нашел. А потом – став опытным опером-кумом! – перевелся в милицию небольшого сибирского городка.

Прозвеневший будильник вернул его в настоящее, и он, кряхтя, медленно поднялся, умылся и, не надевая формы, благо работникам уголовного розыска это разрешалось, пошел в свой РОВД.

Анна в милицию пошла пешком и через десяток минут уже подходила к зданию РОВД. Пока шла, все думала про своего Петьку – ведь хороший он, работящий и ее любит, хоть и стесняется показывать это другим. Вздохнув, она вспомнила, как еще весной он подрался и сломал кому-то нос. Тогда только благодаря Николаичу дело удалось замять, и вот опять… А вдруг Петьку посадят? С такими горестными думами она вошла в здание милиции и после долгих расспросов: к кому, по какому вопросу, ей сказали, что следователя нет, а если хочет, то могут пропустить к работнику уголовного розыска, который в курсе того, что натворил ее муженек. Анна согласилась и прошла на второй этаж. Там немолодой уже мужчина поначалу долго ее пугал тем, что Петьку посадят, что это у него второе правонарушение за короткий промежуток времени, что светит ему лагерь. В общем, долго рисовал ей мрачные перспективы как относительно Петра, так и ее самой. Потом вкрадчиво сказал:

– Впрочем, вы, как я убедился, барышня положительная, и я вам могу помочь. Трое суток ему гарантированы, он их отсидит – уж не обессудьте, а потом на ночь буду выпускать его домой. А когда пройдут пятнадцать суток, я с потерпевшей поговорю, чтобы она заявление забрала.

– Ой, спасибо вам, товарищ майор. Мне и Михал Николаич так же говорил, что потерпевшие должны забрать заявление…

– Вот, кстати, про Михаила Николаевича… вернее не про него одного, а вообще! В общем, вы, гражданочка, нам должны помочь! – перебил ее майор, испытующе глянув в глаза женщины.

– А как же я вам могу помочь? Товарищ…

– Меня Иван Сидорович звать. Фамилия – Жабыко, но ты можешь меня звать дядя Ваня. – И, немного помолчав, продолжил: – Чем помочь, говоришь? А ты иногда рассказывай мне о том, что у вас в морге творится. Кто приходит к Эксперту, о чем говорят, кого ругают?

– Мне что ж, предлагаете стучать на Михал Николаича? – округлив глаза, спросила Анечка, простая душа.

– Ну, во-первых, не стучать, а сообщать! А во-вторых, людей в своих мыслях, Аня, частенько заносит не в ту сторону, а мы, если будем знать о таких мыслях, сможем предупредить плохие поступки. Ведь для этого советская милиция и существует – не дать преступлению совершиться! Ведь так?.. Ну что скажешь, Анна Сергеевна?

– А вы точно Петьку моего отпустите?

– Слово даю! – ответил искуситель. Анечка немного поерзала, повздыхала и, скромно потупив глазки, сказала:

– Ну… в морге часто выпивают врачи, потом еще из гаража приходят пить…

– Ну это я и без тебя знаю! Я тоже там бывал, это все пустяки, хотя…

– Ой, чуть не забыла, товарищ… дядя Ваня… я сегодня видела в сейфе у доктора большой пистолет… Как же он его назвал?.. Не помню.

– Ну да? Так уж прям и пистолет? – и увидев, как она кивнула головой, вытащил из шкафа большущую книгу и, положив на стол перед девушкой, стал листать:

– Как узнаешь…

– Да вот он, дядя Ваня, вот точно такой!

– А ты, дочка, не ошибаешься? – вроде бы как светлея лицом, переспросил майор и, повернув книгу к себе, переспросил: – Точно «ТТ»?

– Ой, правильно… они с Брячениновым так его и называли – «тэтэшник»! Вот!

– Интересно… – задумчиво сказал майор, – интересно!

Потом, встрепенувшись, сказал:

– Все, беги домой, девочка. Часам к восьми вечера жди своего хулигана дома. И чтобы в шесть утра следующего дня он был уже в «дежурке»!

После этого майор несколько минут с задумчивым видом сидел за столом, выбивая пальцами по столу нервную дробь. Затем взял чистый лист бумаги, ручку и, написав с десяток строк, сложил его пополам и спрятал в сейф. Тщательно замкнув его, он прошел по коридору и заглянул в один из кабинетов, где довольно молодой парень орал на сидящего в углу кабинета потрепанного мужичонку:

– Да ты урод, если не признаешься, я тебя… ты у меня…

– Антоша, – укоризненно сказал Иван Сидорович, – вежливее с людьми надо, вежливее… Через десять минут в скверике, на нашем месте жду. Давай, шибче, шибче…

Вскоре к сидящему на скамейке под большущей елью Деду – так звали сослуживцы старого опера – подошел Антон, старший лейтенант розыска.

– Садись, – похлопал по скамейке Дед, – разговор есть! – И, дождавшись, когда тот уселся, сказал:

– Значит, так. Эксперт, как я и ожидал, приобрел пистолет у того барыги из Покровки. Теперь надо точно убедиться, что это именно тот пистоль. А если все ж Барыга продал другой – надобно заменить его и положить нужный «ТТ», тот, что… ну ты понимаешь какой.

– Дальше! Петька твой обнаглел – напился, нахулиганил, и его посадили на пятнадцать суток. С Петькой что-то надо решать. Я его завтра выпущу…

– Как решать, Иван Сидорович?

– А вот так и решать! Или ты что, хочешь, чтоб нам всем лоб зеленкой вымазали? А Петька, сам понимаешь, психует, нервы у него врастопырку. Ведь если нам упадут на хвост опера из КГБ – слышал, что их тоже к этому делу подключили, – то Петька, сука гнойная, расколется до самой жопы. Поэтому нам надо ускорить проведение нашего плана – переключить все внимание на Эксперта и Касторку. У тебя письмо готово?

– Которое намалевано его почерком? – весело спросил Антон.

– Ты не скалься, не скалься, а отвечай как положено.

– Так точно, готово.

– Держи его в надежном месте. Дам сигнал – сделаешь, как уговаривались. А теперь – ноги в руки и дуй в морг. Там точно проверь, что за пушка и… ну, в общем, сам знаешь что делать! Все, свободен!

Оставшись один, Дед снова погрузился в воспоминания. Когда он переводился из ГУИНа в МВД, то в лагерь, где он отрабатывал последние дни, пришла новая партия осужденных и, листая вместе со своим преемником их дела, обратил внимание на осужденного по кличке «Касторка» и сказал:

– Ох и веселуха у вас начнется сейчас! Второй Вор в Законе на зоне? Скучать будет некогда, – и, хохотнув, добавил: – Впрочем, то уже не моя головная боль.

В МВД Иван Сидорович пришел после почти полугодового отпуска, и именно тогда, получив солидные отпускные, он впервые съездил на Батькивщину, на Львовщину. Ехал туда с тяжелым сердцем. Ему почему-то казалось, что земляки его живут в невыносимых условиях, что москали все повывезли оттуда, что люди голодают. Но все было не так, как он себе нафантазировал. Люди ничем не отличались от тех, кто жил в Сибири или Подмосковье (он как-то в санатории там по бесплатной путевке отдыхал). Все были веселы и довольно беззаботны. Украинская мо́ва слышалась на каждом углу. В общем, уехал он оттуда и радостный – живет Ридна Украина и грустный – по той же причине. Оказывается, москали вовсе не брехали о хорошей жизни своих земляков.

После этого он остался навсегда в Сибири. Да и сам стал настоящим сибиряком – неплохо узнал нравы тайги, стал завзятым охотником, даже говорить стал так же как и сибиряки – твердо и резко выговаривая слова. Так Иван Сидорыч дожил до середины 80-х, дожил в полном единении и с собой, и с окружающим миром. А потом началась – не к ночи будет помянута – перестройка, и он понял, что власть коммунистов заканчивается и что дальше будет в стране – никто, и он в том числе, и представить не мог. Но он знал лишь одно – ничего хорошего не будет. Эту нехитрую аксиому он – многоопытный розыскник и немало повидавший человек, знал твердо: коль власть пошатнулась, коль партийная верхушка ослабила вожжи, которыми понукала народ полвека, жди бардак, неразбериху, жди развал. Такое он видел и в лагерях – маленьких и закрытых мирках, когда по той или иной причине «Хозяин» выпускал бразды правления, и тогда начинались склоки и ссоры, доносы и стукачество друг на друга по поводу и без повода. Так же и среди заключенных – стоило откинуться сильному пахану и все! Порядок в Зоне кончался, или, как говорили, Зону держать было некому. В таком случае сразу находилась кучка горлопанов, которым ничего в общем-то не надо было, и в то же время все было не по их нраву, – смутьяны, одним словом.

И тогда Иван Сидорович решил, что единственным спасением в надвигающемся бардаке будут деньги, одни только деньги! И желательно большие деньги, которые надо будет раздобыть любым путем. В те же примерно дни он оказался в Зареченске, соседнем городке. Там они проводили совместное с тамошним РОВД оперативное мероприятие по поиску двух зэков, сбежавших из лагеря. И вот, толкаясь по рынку, он взглядом Опера выцепил лицо, показавшееся ему знакомым. Не теряя его из вида, он прошелся немного за ним и вспомнил – это «Касторка», вор в законе. А такие граждане просто так на рынках время не убивают. Значит, он не просто так. Вот это совпадение его мыслей о наживе любой ценой и абсолютно случайная встреча с вором в законе едва не привели его к провалу. Провалу того дела, которое хотел осуществить и которое даже еще не начинал осуществлять. У него в голове только смутные мысли бродили и не более того.

Так вот, тогда он установил, где Касторка проживает, выяснил, что его фамилия Сидоров, по воспоминаниям ему казалось, что раньше фамилия была другой. И вот под утро он к Касторке и наведался. Подойдя к домику, – от оперков он знал, что законник на месте, – Иван Сидорович постучался, и дверь ему отворили почти тут же, без вопросов.

– Что не спрашиваешь? А вдруг порешить кто тебя задумал? Грехов-то небось вагон и маленькая тележка?

– А чего мне, начальник, бояться? Я твою фотографию срисовал еще вчера и видел, как ты за мной топал. Знал, что рано или поздно придешь. А ментов мне бояться теперь ни к чему. Чист Гриша Сидоров перед законом. Последний срок отмотал и после этого даже зайцем в трамвае не ездил. Вот так-то. А ты чего, мил человек, ко мне приперся, а?

– А не сильно ли ты наглеешь и вольно себя держишь… Гриша Сидоров… а может, не Гриша и не Сидоров? Может… Касторка?

– Может, и Касторка. Только я уже давно не Касторка. Сход воров в законе мне разрешил уйти на покой, и я сейчас на пенсии, выращиваю ягодки и торгую ими – не желаешь, начальник? – и, открыв дверку холодильника, достал большущую миску с клубникой. – Говорят, лучшая в округе. Угощайся.

Иван Сидорович аккуратно взял ягоду – самую большую – сначала надкусил, а потом съел всю. И правда – хороша! Съев несколько ягод, спросил:

– А не впадлу угощать мента?

– Не, начальник. Я в завязке, и мы с вами теперь одинаковые. Вы мне не гражданин Начальник, а я вам не Касторка.

– Ну и хорошо, ну и правильно… А не хочет ли в таком случае товарищ Сидоров помочь товарищу майору провернуть дельце на много-много тысяч рубликов?

Некоторое время они мерялись взглядами – два волка, всю жизнь прожившие за колючей проволокой, только по разные ее стороны. Но эта колючая проволока, несмотря на разницу сторон, делала их взгляды и поступки порой одинаковыми. Или по крайней мере взаимно понимаемыми.

Касторка первым отвел взгляд и сказал, усмехнувшись:

– Рыбку в мутной воде хочешь споймать, а? Время подошло?

– А почему бы и нет? Ты всю жизнь этим занимался, и ничего?

– И дельце, видать, из таких, по сравнению с которым фирма «Рога и Копыта» – детская шалость? Так?

– Какие такие рога? Какие копыта? Ты что плетешь, старый?..

На некоторое время в комнатенке воцарилась тишина, а два собеседника сердито сопели по разные стороны круглого стола.

– Вот мое слово, начальник, – наконец молвил Касторка, – я в завязке! А если бы и был в деле, то и тогда на дело с ментом не пошел бы. И ты это знаешь!

Опер несколько секунд смотрел на Касторку и его издевательскую улыбку, а потом поднялся и, не сказав больше ни слова, вышел на улицу. Почти полная тарелка с красной ягодой сиротливо осталась стоять в центре стола почти не тронутой.

Иван Сидорович по утренним улочкам Зареченска шел в гостиницу в крайне мерзком настроении. Отказ Касторки сильно нарушил его планы. Ему почему-то казалось, что Касторка с удовольствием примет участие в акции – за такие-то деньги. Придя в свой номер, он помылся и решил, что все что ни делается, делается к лучшему, и лег вздремнуть на часок, но сон не шел. Спать мешала мысль о Касторке, вернее, о настоящей фамилии того. Она была навязчивой, не дающей покоя. В конце концов Иван Сидорович Жабыко, майор милиции и начальник уголовного розыска маленького провинциального городка, составил план действия. Утром он сходил в местный отдел и, пройдя к Начальнику РОВД, попросил разрешения воспользоваться одним из телефонов. Разговаривал майор недолго и, положив трубку, ушел из РОВД с очень довольной физиономией. Местные любопытные опера быстро выяснили, что разговаривал майор с неким подполковником из Управления лагерей.

По приезде домой майор вызвал своего подчиненного Антона Гудкова.

– Значит, слушай: в зависимости от той информации, что придет, мы будем осуществлять один из двух планов. Номер один – сберкасса, номер два – автобус, перевозящий деньги. Петьке ничего не говори, используй пока втемную. Вопросы? Нет? Свободен!

Глянув на закрывшуюся за Опером дверь, он усмехнулся: уж в ком-ком, а в нем он были уверен, так как замазан был Антоша по самую маковку. У Сидоровича лежал материал о том, как Антон обирал пьяных в вытрезвителе, майор покрыл и более его серьезный проступок – во время допроса он изнасиловал молодую девушку, и Ивану Сидоровичу стоило немалых усилий замять это дело. И еще! Антон просто был врожденным подлецом, лишенным всяческих моральных устоев. И это для предстоящего дела было хорошо. Но… Но от него все равно избавляться придется. По окончании акции и по той же причине – подлец предаст любого.

А когда еще через три дня пришел пакет из управления лагерей, Иван Сидорович, ознакомившись с содержимым пакета, даже засмеялся. Значит, он не ошибся. И, сложив все бумаги в сейф, он вышел на улицу, за угол, где был сносный телефон-автомат. В будке он цепко огляделся по сторонам и набрал номер:

– Все подтвердилось! И про Ка… хорошо, не буду имена светить… а про Э… еще лучше… Хорошо, на старом месте… завтра обсудим в деталях… Да, понимаю, что всех ложить… да… да. До завтра, Батя!

Положив трубку, зашел в магазинчик и купил молоко, пряники – для обеда и отвода глаз сослуживцев.

Глава 3

Автобус с инкассаторами… Впрочем, какой автобус? Какие инкассаторы? Просто раздолбанный советский «пазик», переваливаясь на ухабах сельско-таежной дороги, то ныряя в колею, то выбираясь из нее, шел в дальний леспромхоз со средней скоростью 30–40 км/час. Сидевшие в салоне – чуть не сказал «инкассаторы»! – нет, отнюдь не инкассаторы, а дядечки весьма сельского вида дружно ржали над очередным анекдотом. Впрочем, временами они, покрикивая на водилу, напоминал тому, что он все ж не дрова везет, а их, облеченных доверием партии и правительства, сотрудников. И они обязаны своевременно доставить зарплату работникам леспромхоза, учителям, фельдшеру, ее помощницам, пенсию пенсионерам и многим другим гражданам. Мешки с четвертью миллиона рублей небрежно валялись в проходе, и временами то один их них, то другой совершали при кренах автобуса длинные экскурсии по проходу, между сиденьями. Когда до реки оставалось километра три, водитель закричал:

– Гляньте, гляньте! – и показал вперед и влево. Там по глубокой колее, между еще не совсем растаявшими сугробами снега, по примыкавшей дороге двигался шестьдесят девятый «газон».

– Вот чудаки на букву «м»! – опять сказал шофер. – Охотнички… мать их! Поехали по тайге, а передний мост не удосужились починить. Вон как их мотает, а передок-то, передок…

И точно, «газик» перед подъемом на полотно главной дороги попробовал разогнаться, резче запрыгав на кочках, чтобы выскочить на относительно ровное место с помощью инерции, но усилий одного заднего моста явно не хватило, и «газон», въехав лишь наполовину, застрял, безуспешно крутя задними колесами и потихоньку скатываясь назад. До «газика» оставалось метров 300, когда из него вылезли двое мужчин и попытались его вытолкать на дорогу. Однако, только вымазавшись грязью, летевшей из-под колес, так и остались ни с чем. Машина скатилась и окончательно встала. Сидевшие в подъехавшем к «газику» автобусе мужики услышали только отборный и многоголосый мат, обращенный к водителю «газика».

И в ответ на какие-то тихие слова водилы, что так и не вылез из-за руля, опять раздался взрыв матерных эмоций.

Подъехавший вплотную автобус остановился, и один из «застрявших», протягивая конец тросика, знаками показал:

– Вытащи, мил человек!

Автобус осторожно объехал немного мешающий ему «газик», и в какой-то момент показалось, что он так и не остановится, поедет дольше. И никто в этот момент не заметил, как у водителя «газика» задеревенело лицо и напряглись скулы. Но автобус остановился, а затем короткими толчками подался назад. Подъехав вплотную, остановился, причем дверки не открылись. Стоящий возле «газика» мужик сам взял свободный конец троса и прицепил его к буксировочному крюку автобуса:

– Трогай, помалу… – и махнул рукой.

Автобус медленно двинулся вперед, и только тросик натянулся, как со звоном стальной струны тут же лопнул. Снова раздалась многоголосая ругань, а затем – просьбы к автобусникам:

– Ну вы че, не мужики, что ли? У вас же должен быть трос? Помогайте…

Через пару минут открылась передняя дверка автобуса, и оттуда вылез мужчина, вынося с собой трос, свернутый в кольцо приличной толщины.

– Ого! – воскликнул один из охотников. – Таким тросом и танк можно дернуть! – и они пошли крепить его к автобусу. Когда человек с тросом скрылся сзади автобуса, идущий рядом мужчина коротко взмахнул рукой: мелькнула сталь, по шее несчастного побежала кровь, и он, захрипев, стал валиться на своего убийцу. В этот же момент спереди загремели выстрелы. Толкнув жертву от себя, под автобус, мужчина с ножом кинулся вперед, к открытой двери. Влетев в салон, он увидел всех инкассаторов в крови, после чего сам, хладнокровно нажимая на курок своего «ТТ», тщательно целясь, прострелил голову каждому из лежащих в автобусе.

– Водила? – запыхавшись, спросил он. В ответ молодой парень сделал руками крест, но мужчина приказал:

– Добавь! – и тотчас раздался сухой и какой-то не страшный хлопок. Тело водителя выгнулось и завалилось сначала на руль, а затем вбок, к дверке, которая, как и боковое стекло, стали красными.

Быстро покидав мешки с добычей в подошедший «ГАЗ-69», они все забрались в салон, и «газик» ходко пошел по дороге, причем все четыре колеса крутились вполне исправно…

Это убийство с ограблением наделало много шума. Были подняты по тревоге сотрудники обоих РОВД – Зареченского и Озерного. Из области прибыли опытные следователи и оперативники. Удалось выяснить, что в показаниях редких свидетелей фигурировал какой-то «ГАЗ-69». Но ни чей он, ни откуда – выяснить не удалось. А учитывая, что таких машин в руках частников было раз-два и обчелся, то и получалась совсем грустная история, на ментовском сленге обзываемая «темнухой». А так как в те времена преступлений такого масштаба и дерзости было совсем мало, то информация о нем докатилась до Столицы. Это позже, в лихие 90-е, такая жестокость стала довольно обыденным делом. И хотя был проведен огромный объем работы, был собран большущий фактический материал, он так и лежал мертвым грузом. Не то что обвиняемых, но и просто подозреваемых за два месяца не нашли. И дело застопорилось.

Глава 4

Приемная начальника областной милиции была просторной. Вдоль стен стояли полукресла, на них, как правило, сидели офицеры, дожидающиеся приема у генерала. Внезапно дверь отворилась, и в приемную вошли еще двое мужчин в штатском.

Подойдя к столу секретаря, один из них представился:

– Полковник Леонов! Доложите генералу, что о встрече было оговорено заранее. Дело не терпит отлагательства.

– Минуточку, – сказал секретарь, бесшумно скрылся за дверью генеральского кабинета и тут же появился обратно: – Проходите. Олег Эдуардович вас ожидает.

Хозяин кабинета, подтянутый и сухощавый генерал милиции, встретил их посреди своего обширного кабинета:

– Ну что, Сергей Валерьевич, – обращаясь к полковнику Леонову, сказал генерал, – никак пришел похвастаться новым званием?

– Увы-увы! Генерал в этом кабинете только вы… и давайте к делу. Прошу! – обращаясь к спутнику, сказал начальник областного КГБ. Неторопливо рассевшись у приставного столика, спутник Леонова из папки, что принес с собой, достал листочки, фотографии и начал рассказ:

– Я – полковник Колокутин Василий Васильевич. Возглавляю один из отделов второго главного управления КГБ СССР. В 1977 году наш отдел – я тогда капитаном был – участвовал в разработке одного американца. Он вроде был при посольстве и сначала не имел дипломатического иммунитета, но в тот период он ни в чем подозрительном замечен и не был. Мы даже не совсем понимали его роль и чем, собственно, он занимался у нас. Вроде значился корреспондентом одной довольно заштатной газетенки, но ни с кем контактов не имел. Ни журналистских, ни других. Мы предположили, что он ждет связь, но это не подтвердилось. Так он нас водил за нос примерно год, и мы уже подумывали спровоцировать его по пустяку и выдворить из страны – уж сильно на него много сил уходило. И когда решение об этом уже было принято, он вдруг вышел на контакт. В Москве подсел к советскому гражданину, и они о чем-то долго говорили.

– И вы тогда не выяснили личность гражданина? Как-то не верится.

– Вот в том-то и дело. Это главная задача – выявить контакт американца и затем установить, кто он такой и, соответственно, просчитать, к чему проявляют интерес «наши заокеанские партнеры», но этот неприметный гражданин ушел от наших сотрудников. Ушел настолько профессионально, что всем стало понятно – это был человек со спецподготовкой и, возможно, «крот» из какой-то нашей спецслужбы.

– И что, ваша служба не засекла, о чем шла речь?

– В том-то и дело, что нет. Кстати, в этом частично и моя вина была… уж позвольте без подробностей. Скажу только, что паника тогда поднялась очень приличная. Весь отдел стоял на ушах неделю, не меньше.

– Представляю… – пробормотал генерал, беря протянутую полковником фотографию.

– Вот, посмотрите – не знакомо вам это лицо?

– Это тот ловкач и есть? – разглядывая фото, спросил генерал. – Нет. Не знаком. – И, посмотрев на оборотную сторону, отложил фотографию и повторил: – Не знаком!

Встав со стула, он подошел к окну. Несколько секунд молча стоял, а потом, повернувшись, спросил Колокутина:

– Ну я так понимаю, сейчас появились подробности, коль полковник из Москвы прилетел в нашу глушь.

– Появились, – ответил Колокутин и достал следующую фотографию.

– А что скажете про этого? – спросил он генерала.

– Этот? – задумчиво переспросил генерал. – Да-да, это же тот… майор, он, кажется, первым нашел в тайге остатки упавшего спутника из серии «Космос». Помните, об этом широко писали-говорили осенью. Кстати, его наградили тогда. Постойте, где первая фотография? – и, вглядываясь в обе, недоуменно спросил: – То есть вы хотите сказать, что этот с американцем, – и генерал помахал первой фоткой, – и этот майор… майор… как его?

– Жабыко. Майор Жабыко из Озерновского РОВД, – ответил полковник Леонов.

– …одно и то же лицо?

– Это не я хочу сказать. Это доказала экспертиза, идентифицировав обе фотографии как изображение одного и того же человека.

– Так, понятно. И как вы намерены действовать? В чем моя помощь будет заключаться?

– Позвольте, Василий Васильевич, мне, – сказал Леонов и, обращаясь к генералу, продолжил: – Мы планируем провести в Озерном и Заречном плановые – якобы плановые – проверки деятельности обоих отделов милиции. Просим в каждое РОВД направить по одному проверяющему от Области – желательно подобрать занудливых, медлительных, но основательных проверяющих. С ними под видом помощников будут работать по 2–3 наших сотрудника – тоже якобы милиционеров, ну и нам нужно все – абсолютно все! – на майора Жабыко. По линии прежней службы мы уже получили все данные. Самое интересное, что Жабыко встречался с американцем перед тем, как перешел на работу в МВД.

– Да, – сказал генерал, – вспомнил! Два месяца назад там произошло ограбление автобуса, перевозящего деньги, и были убиты несколько охранников.

– Да, это и у нас по сводкам проходило. Мы туда направляли своих людей, – ответил начальник областного КГБ. – Правда, по поводу майора мы не работали и информации о нем не собирали.

– Это все – убийство и ограбление – не входит в нашу непосредственную задачу, – продолжил полковник из столицы. – Если вдруг пойдет результат, если что-то нароем, то мы, конечно, вам все передадим, но нас за это начальство не похвалит и не поругает, а кисло намекнет, что не пора ли нам всем отделом в милицию переходить, раз у нас лучше получается бандитов ловить, а не шпионов? Понимаете, в истории с этим американцем была еще одна болевая, так сказать, точка. Когда мы дозиметрами замеряли уровень радиации там, где они сидели, и потом багаж американца, были отчетливые сигналы радиоактивного излучения. То есть мы решили, что тот, с кем встречался американец, передал ему контейнер с образцами руды. Мы замерами установили только факт радиоактивности, а вот откуда образцы руды – выяснить не удалось. Мы, конечно, попытались проверить все места, где она добывалась, но по фотографии «Ловкача» – это оперативное имя того неизвестного – никто не узнал. Ну так вот, когда фото майора напечатали, когда наши эксперты идентифицировали их по фото, то узнали, что «Ловкач», он же неизвестный с американцем, он же майор, нашедший обломки спутника, – одно и то же лицо – в 70-х служил в охране лагеря в Краснокаменске. А что там добывают, вы, товарищ генерал, знаете. Вот так цепочка замкнулась, и нам остается поводить его с месячишко, выявить связи и взять.

Глава 5

Пообедав молоком с пряниками, Иван Сидорович некоторое время сидел, размышляя: «Вот деньги взяты, все вроде тихо, расследование дела зашло в тупик, а вот почему-то спокойствия не было. Ляпа? Антоша? Нет, с ними все будет в порядке. Сначала они уберут Расписного, потом Антон Ляпу, потом он Антона… А потом Батя – меня… – впервые подумал Жабыко. – Батя, Батя… Тьфу, о чем думаю, совсем уж мозги заплел. Ладно, это потом». И, решившись, встал, пошел к начальнику РОВД и прямо с порога бухнул:

– Слышь, Иваныч, помнишь историю с ограблением автобуса с зарплатой в соседнем районе?.. Ну, тогда убили трех человек, похитили почти 200 тысяч рубликов и оружие охранников – две «тэтэшки» и два нагана.

– Ну-ка, ну-ка! Что, подвижка есть? Давай, выкладывай.

– Да, понимаешь, у нашего судмедэксперта в сейфе лежит пистолет «ТТ». Видели минимум два человека…

– Ну, Иван Сидорович, вот ты загнул так загнул? Николаич никогда не свяжется с таким… эксцессом. И ты сам это знаешь. А во-вторых – если бы был замазан… Он что, дурак, держать в сейфе такое оружие? Да что я тебе прописные истины говорю? Ты и сам это знаешь!

– Ну, а вдруг это ниточка? Считаю, что пистолет надобно осмотреть и идентифицировать. Вот только как к нему подобраться? – задумчиво проговорил Сидорович.

– А что тут думать? Садись на «уазик», езжай в морг и спроси у Николаича: откуда дровишки и делов-то?

– Петрович, а давай немного по-другому поступим. Давай в морг отправим опера посмышленнее, например Антона Гудкова. Там он пусть убедится, что этот пистолет не выдумка, а реально существует и, коль он его увидит, – номер посмотрит. И все! Если совпадут – берем Эксперта в разработку. Если разные – то просто выясняем историю оружия и тоже его изымаем.

– Годится! Зови лейтенанта и ставь задачу!

Михаил Николаевич печатал на пишущей машинке очередное заключение и одновременно смаковал чай, только что принесенный санитарочкой. Настроение у Доктора было хорошим – работа спорилась, чай был отличным и, вопреки всем плохим снам, ни мертвые, ни другие неприятности его не донимали. Да и посетителей почти не было. Опохмеленный Бряченинов не в счет. Правда, перед самым обедом забегал Антошка Гудок – опер из розыска. Притащил пару пива, посидели, потрепались, а заодно он попросил посмотреть пистолет. Вроде сначала заинтересовала его эта игрушка. Но когда узнал, что в нем нет бойка и просверлен «казенник», потерял к нему всякий интерес. Он посидел еще пару минут, а потом убежал по своим хлопотным розыскным делам. Эксперт дописывал заключение, когда под окнами отделения снова остановился милицейский «уазик» – то прибыл майор Жабыко, а с ним несколько незнакомых мужчин. Майор, указав на немолодого мужчину в форме советника юстиции, сказал, что это следователь и у него есть вопросы к Михаилу Николаевичу, на которые хотелось бы получить ответы.

– По поводу? – спросил Эксперт. Начальник розыска снова открыл было рот, но следователь прокуратуры сказал:

– Позвольте, дальше я… Дело в том, Михаил Николаевич, что два месяца назад в Загорском районе было совершено нерядовое преступление. Вы, должно быть, слышали о нем?

– Ну еще бы…

– Был ограблен инкассаторский автомобиль, похищены значительные денежные средства в размере почти в четверть миллиона рублей, а также были убиты трое инкассаторов и водитель. Также было похищено их личное оружие. Два пистолета «ТТ» и два револьвера системы «Наган». Один из пистолетов «ТТ» – находится в вашем сейфе. По крайней мере утром там находился.

– Вот Антон-жук: дай посмотреть… дай посмотреть! – пробурчал Эксперт и, подойдя к сейфу, вынул ствол и положил на стол:

– Вот! Изучайте. Он все равно не является боевым оружием. И именно таким он и попал ко мне в руки.

– Михаил Николаевич, – мягко сказал прокурорский следователь, – нам необходимо подробно вас именно по этому поводу допросить: когда, от кого и каким образом ствол оказался у вас. А также нам придется его изъять, чтобы установить, является ли он боевым или не является, и удостовериться, что это именно тот пистолет.

– …а также уточнить, где в момент совершения оного преступления находился вышеозначенный Эксперт? Коль у него еще и пистолет обнаружился? Так? – спросил Эксперт.

– И это тоже, – вздохнув, сказал следователь, – начнем?

– Ну, а куды деваться? Допрашивайте!

– Итак, – сказал следователь, раскладывая на столе бумаги и какие-то папочки. – Где вы находились во время совершения преступления… и кто это может подтвердить?

В тот вечер Михаил Николаевич добрался домой только к семи часам вечера. То есть его общение с «карательным» органом длилось не менее трех часов. Пришел злой и голодный. Увидев его, жена снова заохала:

– Вот! Я ж говорила, что сон твой не к добру. Посмотри на себя в зеркало – лица на тебе нет!

– Да устал я, голоден, работы много…

– А почему весь день возле тебя милицейские машины крутились? – подозрительно спросила жена.

– Не возле меня, – устало ответил супруг, – а возле отделения, которое, как ты, должно быть, знаешь, называется судебно-медицинским. Вот если бы эти машины крутились вокруг пивного ларька…

– Ага, тоже мне загадка! Это значило бы, что те, кто на машинах, с Экспертом целый день пиво жрали! – с чисто женской логикой ответила жена.

Следующий день – вернее, его начало – ничем не отличался от вчерашнего, разве что мертвые вдоль сна Эксперта со вспоротыми животами не стояли. А утро было таким же жарким. Если бы Эксперт еще знал, насколько жарким будет день… На работе его встретила сияющая Анечка и сказала, что, во-первых, Петьку на ночь домой отпустили…

– …небось всю ночь спать не давал? Вон, какие круги-то под глазами, – добродушно сказал Михаил Николаевич. Санитарочка покраснела, потупилась и радостно сказала:

– А еще, потерпевшая – ну, та, которую Петька обматерил, – забрала заявление. Вот! Спасибо вам, Доктор! – звонко крикнула Аня и убежала к себе.

Пройдя в свой кабинет, Доктор обнаружил всего один документ на вскрытие, что было совсем неплохо, а вот специфический запах, доносившийся из холодильника, говорил совсем о другом.

После традиционного утреннего чая Эксперт распорядился:

– Тетя Нина, пошли-ка сразу же работать, а то мне надо пораньше освободиться… Ты переодевайся и начинай… одежду пока с трупа сними, разложи ее…

– Учи, учи… – проворчала санитарочка и пошла готовить секционную к работе. Эксперт мельком глянул на направление: так… Сидоров… 77 лет – приличный возраст! – проживал один… без признаков насильственной смерти… обнаружен примерно через пять суток соседями (понятно, откуда запашок!). Потом Эксперт тоже начал переодеваться:

– Михалниколаич, Михалниколаич! – раздалось из секционной. И Эксперт, за десяток лет изучивший все нюансы голоса санитарки, тут же влетел в секционную.

– Глядите, что у него за ремнем!

Эксперт присмотрелся: под широким брючным ремнем трупа был заткнут пистолет… вернее, револьвер. Эксперт несколько минут рассматривал его, а потом, наказав санитарке, чтоб она его не трогала, позвонил Начальнику Розыска. Через десяток минут морг был полон «людей в штатском». Пока они изымали револьвер, пока составляли документацию, Эксперт продолжал работу. Послойно снял одежду, после чего обнаружился еще один сюрприз: все туловище и руки были густо исписаны татуировками. Они были прекрасно различимы и на фоне подвергшейся общему гниению кожи трупа. Там были и купола церквей, и многое-многое другое.

– Это Законник! – с уверенностью сказал стоящий сзади Опер. – Вор в законе!

– Ты что, Иван? Откуда у нас законники? Нет у нас их лет пятнадцать уже! – сказал следователь. – Да и никто из простых воров-сидельцев никогда не упоминал о таком монстре. – И он кивнул на картинную галерею, лежащую на секционном столе.

– А ведь они не могли не знать, что в округе проживает Пахан. И самое главное, мы об этом не знали! – огорченно проговорил Оперативник.

Вскоре приехал эксперт-криминалист и с помощью специальных методик «откатал пальчики», ибо, как сказал старый Опер дядя Ваня, пальчики такого монстра обязаны быть в картотеке. Одновременно проверили и наган. Естественно, он оказался из той же партии, что и вчерашний ТТ. То есть он тоже был украден у убитых инкассаторов.

– А от чего он помер-то? – задал вопрос только что приехавший следователь. – Ведь не от старости?

– Посмотрите вон туда! – и Эксперт показал на шею трупа. Там отчетливо просматривалось довольно широкое углубление в мягких тканях шеи.

– Неужели задушили? – озадаченно спросил следователь. – Этого нам еще только не хватало.

– Скорее всего, так, – проговорил Эксперт, обнажая область расположения подъязычной кости. – Да… вот… Смотрите, подвижность какая! Да и кровоизлияния в мягких тканях отчетливые. Удавление петлей – странгуляционная асфиксия!

– Что, Иван Сидорыч, подельники деньги не поделили? Убирают лишних? – раздеваясь и размываясь, спросил Эксперт Опера.

– Да, ты знаешь… – задумчиво проговорил тот, – навряд ли. А вообще, пока много тумана. Сплошь непонятки. Убрать законника – а я не сомневаюсь, что это вор в законе – не каждый решится, ибо чревато. Надо дождаться информации по этому, – и Опер ткнул пальцем в труп, – и тогда решать. Вот завтра результаты дактилоскопии узнаем и…

Потом все разъехались, и Эксперт занялся рутинной работой: напечатал описательную часть заключения, принял двоих пострадавших граждан, а дальше…

Дальше, часа в два дня приехал Иван Сидорыч и молча положил перед Экспертом листок бумаги, сказав:

– Это мы нашли при обыске в домике Расписного. Почитай, почитай…

И Михаил Николаевич с изумлением прочел:

– «…Ляпа, ты долго еще будешь вилять и бегать… Ты когда отдашь долю всей братве? Ты не хотел отдавать бабки Эксперту – все кричал, что он только советовал, как и куда стрелять, что невелика заслуга, но ты не отдал деньги и остальной братве. Это крысятничество, на ножи тебя…» – Эксперт поднял глаза и растерянно посмотрел на Опера:

– Ну ты ж все понимаешь, – ответил Эксперт, – фуфло все это…

– Но письмо написано почерком Касторки…

– Мало ли что написано! – перебил его Эксперт. – На сарае тоже иногда такое написано, а на самом деле там дрова лежат!

– А вы знаете, что обнаружен еще труп означенного Ляпы? И именно с огнестрельным ранением. – И, увидев, что Эксперт пытается что-то ответить, мягко сказал:

– Михаил Николаевич, вы уж не посетуйте, но мы вынуждены задержать вас. – И, подойдя к окну, махнул рукой. Тотчас же в комнату вбежали несколько оперативников, и не успел Эксперт и глазом моргнуть, как на его запястьях защелкнулись наручники. Тут же Эксперта вывели на улицу и буквально втолкнули в «обезьянник» милицейского «уазика». Все произошло настолько быстро, что в его памяти остались лишь огромные, наполненные слезами глаза Анечки, что стояла у самой двери.

Глава 6

Экспертное заключение о тяжести телесных повреждений частенько служит основанием для того, чтобы злодей, совершивший правонарушение и причинивший кому-то серьезное повреждение, был водворен в изолятор временного содержания. Потом его отправляют на постоянное пребывание в тюрягу, а по решению суда на много лет могли отправить в те места, где его проживание в течение ряда лет было комфортабельно окружено колючей проволокой. И вот Эксперт, много лет писавший такие заключения, сам перешагнул порог камеры ИВС и, сев на свободное место, затряс головой. «Фантасмагория! Откуда такое письмо? При чем здесь он? Кого-то учил куда-то стрелять? Бред! Кто такой Ляпа? Впрочем… Ляпа… Ляпа, – он задумался. – Если ему не изменяет память, Анька так пару раз называла своего Петьку. Ляпа… Неужели правда убили? А он какое отношение имеет к этому… Расписному?»

Эксперт огляделся. Кроме него в камере было еще два человека – один спал лицом к стенке, а другой сидел за столом и с любопытством смотрел на Эксперта.

– А вас-то за что замели, Михал Николаевич?

– Да ни за что… А вы откуда меня знаете?

– Да вы же написали в заключении, что я тяжкие телесные повреждения причинил, – сказал, усмехнувшись, мужчина и, помолчав, добавил: – Серов я, месяц назад бабушку сбил на перекрестке.

– А-а-а… – вспомнил Эксперт. – А когда суд будет?

– Да вот завтра или послезавтра начнется, – ответил тот.

– И что? Считаете, что мое заключение неправильное?

– Да нет, наверное, правильное. Только вот я ничего не помню, пьяный в дымину был. Вот и все дела.

Тут загрохотали засовы, и в дверях появился прапорщик:

– Окладников! Собирайтесь, на выход, с вещами.

– Да какие у меня вещи? – сказал было Эксперт, но прапорщик рявкнул:

– Руки за спину, лицом к стене…

Вскоре через несколько решеток с замками его вывели во внутренний дворик и посадили в довольно потертую «Волгу». Сидевший рядом с водителем мужчина сказал:

– Я полковник Колокутин, КГБ СССР. И не смотрите так на мои милицейские майорские погоны – вот удостоверение. Вы что-то хотите сказать?

– Да уж! Вам нарисовать, что письмо… этого, Расписного, что удостоверение и пришлепать майорские погоны, как… как…

– Успокойтесь, Михаил Николаевич, просто нам так надо. Надо чтобы кое-кто считал, что вы – один из участников нападения на автобус с деньгами и убийством охранников.

– Я… участник… убийства? – совсем растерялся Эксперт.

– Понимаете, сейчас мы вас увезем, якобы в изолятор КГБ в Город, и посмотрим, кто будет выяснять, куда вас увезли и, самое главное, для чего?

– То есть я меняю шило на мыло – одну камеру на другую?

– Нет, эта машина так и пойдет в Город, а вас в укромном месте пересадят на другую, неприметную машинку и отвезут на явочную квартиру, где вы 2–3 суток побудете вместе с нашими сотрудниками.

– Чтобы не сбежал?

– Чтобы глупостей не натворили!

– А как же жена? Ей же сообщить…

– К сожалению, ваша жена будет знать, что вы находитесь в ИВС. Уж простите нас, но если она будет чересчур спокойна, это возбудит подозрения. Это надо перетерпеть. И еще ваш начальник будет знать реальное положение дел, но на ваше место, по нашей просьбе, отправит коллегу-эксперта – ведь работать кому-то надо?

И у меня к вам еще один вопрос, Михаил Николаевич. У кого вы купили пистолет и точно ли он был уже негодным?

Доктор помолчал и сказал:

– Есть в Покровке один человек, он торгует оружием: сабельки, ножи, огнестрел… Правда, все огнестрельное он продает уже в таком виде, как и я купил, но как мне думается, не брезгует он продавать и боевое оружие. По крайней мере «Марголина», вполне исправного, он мне предлагал. Его адрес я назову, а фамилию нет. Его все по кличке или прозвищу знают – Лудильщик. Если надо, вы его легко найдете…

Привезя Эксперта на квартиру, полковник Колокутин дал короткий инструктаж двум ребятам спортивного вида и, пожелав всем успехов, – каких? – подумал Эксперт, – полковник укатил. Один из ребят тут же спросил, не голоден ли Эксперт. А потом, достав колоду карт, спросил:

– Вы вроде бы заядлый преферансист? Сразимся?

– И это даже знаете? А можно я сначала полежу, вздремну?

– Михал Николаич, вы в пределах этой квартиры можете делать все, что хотите… в пределах разумного. Вон холодильник – если хотите, там и коньячок имеется – можете подкрепиться.

Глава 7

– Товарищи офицеры, тишину соблюдаем, осталось последнее. Как вы все знаете, в нашем и Зареченском Отделах вот уже неделю работает комиссия из УВД, проверяют всю нашу работу, и они будут «копать» еще с неделю, не меньше. Я так полагаю, что эта проверка инициирована в связи с отсутствием результатов по убийству инкассаторов. И по итогам проверки полетят чьи-то головы. Не исключено, что и моя, – сухо сказал начальник РОВД. – Но самое неприятное я, товарищи, приберег напоследок. Сегодня приезжает и с завтрашнего дня начинает работу комиссия по личному составу – а это серьезно. Я, полковник Литвинов, отпахал в милиции без малого 35 лет и в руки такой комиссии ни разу не попадал. Приготовиться всем, но в первую очередь офицерам уголовного розыска.

– А что? Мы хуже всех работаем? – хмуро спросил майор Жабыко.

– Ты же сам все понимаешь, Иван Сидорович… А также участковых будут трясти, дежурные службы – это я точно знаю. Короче, к тому, что завтра начнут… кишки мотать, должны быть все готовы. Но в первую очередь – названные мной отделения.

– А вы, товарищ…

– И я! Только меня будут прессовать в УВД, а не здесь. Все! Свободны! Иван Сидорович, останься! – сказал полковник и, пройдясь по кабинету, сказал: – Ты знаешь, вчера вечером мне звонили из главка и интересовались работой майора Жабыко. В основном интересовались моральным и материальным его положением.

– А семейным не интересовались?

– Брось шутить, майор. Они почему-то именно про тебя спрашивали. Так что учти. В кабинете и сейфе наведи порядок и выкинь, товарищ майор, пустые бутылки, наконец-то. Да, вот еще! В Главке почему-то интересовались твоим отношением к урановой руде.

– К какой, к какой?.. К урановой? – с явным недоумением переспросил майор. – Им что, там делать больше нечего? А про золотишко или там про алмазы они не интересовались? Совсем делать им нечего! – возмутился Жабыко.

– Все, можешь идти.

Иван Сидорович встал и пошел к двери, и в этот момент полковник спросил:

– Да, а где у тебя Гудков? Что-то третий день не видать на работе. Может, запил?

Майор несколько секунд так и стоял лицом к двери, потом, повернувшись, сказал:

– Так он же почти не пьет. Сегодня я его непременно разыщу и…

– Ладно, топай…

Начальник милиции прошел к двери, через которую вышел майор, и, повернув ключ, закрыл ее. Затем, пройдя по тканевой дорожке, отчего-то именуемой ковром, вошел в заднюю комнату для отдыха. Сидевший там мужчина в погонах майора вопросительно глянул на вошедшего:

– По-моему, товарищ… Василий Васильевич, вы ошибаетесь. Реакция на вопрос была абсолютно искренней, никакой игры. А вот вопроса про Гудкова он явно не ожидал, замешкался с ответом… – и, немного помолчав, недоуменно спросил: – Неужели он?

Колокутин тоже поднялся с диванчика и встал рядом, глядя на сплошную зеленую стену за окном:

– Вам бы эти ели срубить, Владимир Иванович! Отличное место для засады. А про Жабыко? Не знаю. Завтра и выясним. Меня гораздо больше беспокоит вопрос руды и американца, а уж потом и… этого Жабыки. Тьфу, ну и фамилия!

Остаток рабочего дня майор Жабыко приводил в порядок сейф и документы и при этом постоянно думал, не прокололись ли они где. Впрочем, Ляпа уже ничего не расскажет, Антоша – тоже. Потом, сидя за столом и рисуя непонятные узоры, майор еще раз прошелся по всем узловым моментам, за что могла бы зацепиться комиссия, но все вроде было в порядке. Уже в самом конце дня к зданию подкатили две черные «Волги» с номерами УВД Области. Из машин вылезли очень хмурые ребята, причем все как на подбор рослые и спортивные – «скорохваты». А среди них была парочка уже немолодых людей с умными и проницательными глазами. И впервые у майора появилось желание… исчезнуть, как Батя. По дороге домой он зашел в телефонную будку и, набрав привычный номер, сказал односложно:

– Номер три. Ни пуха!

Наутро в актовом зале собралось человек двадцать пять личного состава – все хмуро-торжественные и очень молчаливые.

Вскоре стали вызывать. Первый вышедший, когда его окружили любопытствующие коллеги, сказал:

– Вообще какая-то ерунда: сначала, как обычно, доложился. И знаете, какой первый вопрос был? – И тут же сам ответил: – Как звали вашего дедушку? И зачем им это? Единственный относящийся к делу был вопрос: где я был в момент ограбления и как, по вашему мнению, из личного состава РОВД кто-то замешан в ограблении?

– Майор Жабыко! – раздался голос от двери, и Иван Сидорович вошел в кабинет начальника. Там он цепко огляделся, и первое, что его поразило, то, что давешний майор милиции, что уже с неделю болтался по отделу, оказался полковником. Он и задал первый вопрос:

– Скажите, майор, когда, в каком году вы первый раз имели контакт с американцами?

Иван Сидорович ожидал всего – и вопросов об убийстве, и о деньгах, и о Ляпе с Антоном, но…

– Я… с американцами?.. С какими? – с искренним недоумением переспросил он.

– Вот фотография. Узнаете? – протянул тот майору фотографию, на которой Иван Сидорович с изумлением узнал себя и того прибалта, с кем случайно беседовал, когда лечился в санатории.

– Ха, да какой же это американец? Он из Прибалтики откуда-то. Он тогда просто подсел ко мне, мы поговорили минут десять и все, разошлись!

– А какие радиоактивные элементы вы передавали ему?

– И в мыслях не было. Зачем мне кому-то и что-то передавать? Тем более американцу, тем более радиоактивное?

Ответы майора были искренними, и полковник Колокутин видел, что вопросы шли, как говорится, мимо цели. Видел он и то, что если поначалу майор был напряжен как струна, то сейчас он расслабился, и в голосе его появилась нотка самоуверенности и превосходства.

«Не он, – с горечью подумал полковник. – Не он, вот это фокус! А что же за фон в его квартире? Ладно, об этом потом».

– Тогда поясните нам, как вы, майор, осуществили нападение на автобус, где находились деньги и оружие?

Майор побагровел и, казалось, еще минута, и его разорвет, – так налилось кровью его лицо:

– Да как вы смеете?..

– Смею! Ответьте на вопросы, разъясните недоумение, и вы свободны. А вот вопросы, на которые хотелось бы получить ответ:

– Вы знали еще до нападения на автобус, что Сидоров на самом деле – бывший вор в законе по кличке Касторка. Мы выяснили, что вы звонили на место вашей последней службы в исправительной колонии своему знакомому подполковнику Звонову, и он вам дал письменный ответ о боевой биографии Касторки. Вопрос: почему вы знали это и разыгрывали недоумение? Даже на вскрытии Касторки? Только не говорите, что всерьез заподозрили, что Касторка и судмедэксперт Окладников – родственники, хоть настоящая фамилия Касторки – тоже Окладников. И ответ здесь один – вы специально пускали следствие по ложному пути. И последнее, как у сотрудницы морга Анны Ляпиной оказались купюры, которые перевозили в том автобусе?

«Сука Анька, сука Ляпа! Ведь говорил, чтоб не смели», – подумал майор и ответил:

– А что вы меня спрашиваете? У них и спрашивайте!

– Мы у вас, майор, спрашиваем… Откуда у вас дома оказалась пачка купюр из того же автобуса?

– Подкинули…

– Хорошо, подкинули. Но зачем вы, майор, из сил выбиваясь, выясняли, куда и почему перевели судмедэксперта Окладникова?

– Так не чужой человек…

– …ага, особенно после того, как вы его так подставили с Касторкой, тем поддельным письмом. Трогательная забота. Кстати, мы нашли мастера, который писал это письмо, и он показал, что заказывать его приходил ваш подчиненный Гудков.

Вид у майора был неважный. Лицо красное, глаза бегают, руки нервно двигаются и полный разлад в голове: «все… конец… если бы не этот гэбэшник…»

– И последнее: кто такой Батя?

И нервы у майора не выдержали. Он вскочил и бросился к окну, пытаясь прямо сквозь стекло выпрыгнуть со второго этажа. Но раздался негромкий хлопок, и майор, словно споткнувшись, упал на пол, зажимая левое бедро рукой, а между пальцами набухало и сочилось кровавое пятно.

Эпилог

На этом историю про убийство инкассаторов можно было бы и закончить. Судмедэксперт Окладников вышел благополучно на работу и по-прежнему с увлечением занимается своей экспертной деятельностью. Майора Жабыко арестовали, и он, просидев в камере для подследственных полгода, заболел, был переведен в больницу и через пару месяцев там и умер – у него был выявлен рак желудка с метастазами. Как потом рассказал следователь прокуратуры, что вел это дело, болезнь эта приключилась из-за того, что майор носил на груди так называемый мелонг – тибетский амулет. А сделан он был, как потом выяснилось, из камня, содержащего большое количество урана, по сути из урановой руды. Кстати! Его майору подарил бурят, что освободился из колонии. Благодаря майора за хорошее отношение и даря мелонг, снятый со своей шеи, он сказал: «Амулет будет оберегать тебя до тех пор, пока ты не сделаешь людям зла. А как только ты принесешь зло в наш мир – мелонг тебя убьет». Вот и не знаешь, что после таких слов думать? Майор проносил на шее радиоактивный амулет не менее 10 лет, и ничего с ним за эти годы не произошло, но как только сам убил – то есть принес в мир зло – заболел и умер. Хотя здравомыслящие люди объясняют это так: никакой организм не выдержит присутствия радиоактивного элемента на груди. Удивительно даже, как Жабыко смог столько лет проносить его. А с другой стороны, бурят, что передал мелонг майору, был довольно преклонных лет и носил его на груди не менее полувека, и ничего!

О том, кто такой Батя, майор так и не сказал, деньги тоже не нашли. А потом случился 1991 год, и страна, в которой случилась эта история, исчезла с карты мира.

Но то знаменитое ограбление, ставшее первым в цепочке последующих и очень жестоких преступлений, все-таки получило свое продолжение, вернее свое логическое завершение, и случилось это так.

Стояло начало лета 1992 года. Было так же жарко, как и пять лет назад. Эксперт Окладников пришел на работу как всегда рано, но санитар Александр Иванович его опередил – уже гремел инструментами в секционном зале. На вскрытие в этот день было два трупа – дедушка, решивший покончить счеты с жизнью. Надев на шею петельку и шагнув со стула, повис в ней и умер, а также бабушка, умершая от какой-то болячки. Для установления характера этой болячки ее и направили на исследование. И вот, когда начали вскрывать бабушку, санитар вдруг уронил на кафельный пол секционный нож, и тут Эксперт вспомнил свой давний сон: бабушка… вскрытая… поднимается… санитар Александр. В этот момент Эксперт содрогнулся, ибо, посмотрев в лицо бабушки, узнал ту старушку из давнего сна. Точно – именно это лицо ему тогда и привиделось. Стало неприятно, и он – впервые в жизни – испугался. Вдруг мелькнула идиотская мысль, что сейчас бабушка начнет вставать. Но сон не повторился. У бабульки нашли тромбоз легочной артерии, от которого она умерла и спокойненько лежала на секционном столе, никак не реагируя ни на мысли, ни на манипуляции, производимые с ее мертвым телом.

Вторым вскрывали дедушку, которого звали Игнат Ильич Перепичай. Было ему уже хорошо за шестьдесят, и причина смерти была четко видна на шее – странгуляционная борозда от повешения в петле – что не вызывало сомнений. И вот, когда снимали одежду, санитар обнаружил записку, в которой этот дед и написал, что он – старший брат майора Жабыко, что изначально «сидел» под другим именем и случайно с родным братом встретился уже в 1977 году, когда узнал в начальнике оперчасти своего брата. После этого они и приняли решение остаться жить в маленьком сибирском городке. Младший перешел на службу в милицию, а старший вел неприметный образ жизни в том же Городке, причем они тщательно маскировали свои отношения. Ни один человек в городе не знал, что они – братья. Написал, как замыслили и осуществили ограбление автобуса. Еще он написал, как убил Гудкова (кстати, до сих пор числившегося в розыске), и указал, где спрятаны труп и деньги – проклятые и не нужные теперь никому деньги.

Вот и вся история, случившаяся однажды в маленьком сибирском городке.

Клад

Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

Народная мудрость

Глава 1

Утреннее летнее солнце только-только выползло над линией горизонта большущим бледно-желтым полукругом и сквозь утреннюю дымку бросило свои первые, но уже жаркие лучи на сонный сибирский городок. И он стал просыпаться: петухи на разные голоса возвестили, что солнце встало, а петухов, в свою очередь, облаяли собаки… День начался. Чуть погодя из дворов стали степенно выходить разномастные коровы, шустрые бычки и стайки суматошных овечек, и все они вливались в общий, еще редкий поток животных, который там, за окраиной городка, на просторах березовых перелесков, превратится в стадо. Юный пастушок на небольшой лошадке важно ехал сбоку и длинным кнутом управлялся с самыми строптивыми бычками. Чуть позади ехал понурый пастух – мужчина в солидных летах. Тронув поводья, он догнал своего молодого помощника:

– Слышь, Санек, ты собирай стадо, а я сейчас к бабке Верке заскочу…

– Опять брагу будешь просить? А завтра снова…

– Цыц! Много ты понимаешь… Вот доживи сначала до моих лет… Вопчем, я быстро догоню! – и, развернув коняшку, он скрылся в узеньком переулочке.

«И зачем люди пьют эту гадость? – думал мальчишка, подстегивая так и норовивших уйти в самостоятельный «поход» коровушек. – Чтобы потом болеть? Вот вчера по телевизору правильно говорил какой-то профессор, что пьянка сильно вредит людям, мешает работать», – думал мальчишка, зорко оглядывая вверенную ему живность. А живность уже деловито занималась своим делом – щипала травку, и проблемы алкоголизма ее, похоже, совсем не волновали. Паренек огляделся. До домов было с километр, с южной стороны тянулся сплошной березовый лес, правда, редкий. А справа, за небольшим оврагом, стояло строение, которое мальчишке почему-то напоминало дома из фильма про Англию: длинное, приземистое, а торцовые стены его выложены из камня – не из кирпича, а именно из грубого камня. Причем выложены были до самого верха, до конька. А эти торцовые стены соединялись двускатной крышей из тяжелой желтовато-коричневой черепицы. Здание было какое-то странное, говаривали, что построили его еще при царе.

Вскоре показался дед Федор. На лице его светилась довольная улыбка, а висевшая на боку сумка заметно потяжелела.

– Ну что, Санька, – сказал Дед, доставая из сумки трехлитровую банку с бледно-желтой жидкостью, – хлебнешь?

– Знаешь же, что не буду! Да и ты, Деда, лучше не пей. Ведь правильно Горбачев объявил: пьянству – бой. Если ты, деда, и сегодня напьешься, я точно председателю скажу! Надоело, а он тебя… – и тут мальчишка замолк, увидев изменившееся лицо деда. Санька стремительно оглянулся и еще успел увидеть, как черепичная крыша того здания, на которое он смотрел пять минут назад, проваливается внутрь и следом туда же заваливаются боковые стены. И тут же раздался громкий – даже жеребцы прянули! – звук взрыва, а место взрыва накрыло густое облако взметнувшейся пыли, клубами покатившейся в разные стороны.

Эксперт проснулся рано, но долго вылеживался – глупо вставать ни свет ни заря в последний день отпуска. Вот, наконец, стукнула входная дверь – жена ушла на работу, и Эксперт, откинув одеяло, сел, обуреваемый двумя мыслями. Одной, огорчительной – отпуск кончился и другой, радостной, – сегодняшний день, по сложившейся в их семье традиции, принадлежит только ему. В этот день он неприкасаем. Он морально готовится. Он…

Тут раздался длинный, длинный звонок в дверь, прервавший его сладостные мысли.

«Ну я ей сейчас… пару ласковых!» – злобно подумал Эксперт, идя к двери. Открыв, он вместо супруги увидел майора уголовного розыска, и открывшийся было рот Эксперта со щелчком закрылся.

– Ты извини, Петрович… Но у нас труп и, возможно, не один. Прокурор настоятельно…

– Подожди… оденусь, – ответил Эксперт и со вздохом пошел в комнату, думая о столь фантастическом невезенье. В последний день отпуска… на труп… Это ж надо, а?

По дороге майор рассказал, что около пяти часов утра произошел взрыв в здании «царских складов», а вот что там взорвалось – неизвестно, ибо там нечему было взрываться по определению. Милиция приехала одновременно с пожарными, но огня не было – все погасила упавшая крыша. Ну, а когда пожарные стали разбирать завалы, вот тогда-то и обнаружили труп мужчины.

– А что там вообще-то было?

– Сначала – в незапамятные времена – разные склады. А потом они стояли пустые, а с приходом Горбача какие-то шустрые ребятки организовали кооперативное производство войлока и валенок – типа пимокатного цеха.

Вскоре их «уазик» подъехал к тому, что раньше в народе называли «царскими складами». Эксперт увидел две большие торцовые стены пятиугольной формы и поразился меткости народного названия. Эти стены из довольно крупного камня своей пятиугольной формой напоминали именно корону. Почему – Эксперт сказать не мог. Вот корона и все. Когда стали осматривать труп, доложили об обнаружении под завалами упавшей крыши второго трупа. При осмотре признаков минно-взрывной травмы не обнаружилось. И еще: пока осматривали трупы, пока следователи их описывали, везде ощущался явный, довольно сильный запах йода. Оперативники еще интересовались у привезенных из дома рабочих, для чего нужно в производстве войлока и валенок это вещество – йод? Однако все пожимали плечами и отвечали, что йод не применяют. Эксперт уехал на машине с трупами, а следователь и оперативники продолжали работу на месте.

В общем, Эксперт освободился часам в двум дня и вскрывать трупы отказался наотрез:

– Вот завтра выхожу на работу и милости прошу, а сегодня не обессудьте! Я в отпуске…

Наутро прямо к восьми утра пожаловали следователь прокуратуры, парочка оперов и эксперт-криминалист, которые сообщили, что в домике, примыкающем к одной из стен, нашли живого Деда, правда, в тяжелом состоянии – вдавленный перелом костей свода черепа. Его доставили в больницу, нейрохирурги прооперировали, но состояние… очень тяжелое.

Эксперт же при исследовании одного трупа нашел только воздействие тупых твердых предметов, а у другого вообще были выявлены признаки сдавления грудной клетки. То есть он задохнулся от того, что не мог совершать дыхательные движения. А вот осколочных ранений не нашлось. Кстати, оба погибших были в состоянии алкогольного опьянения – цифры этилового спирта в крови зашкаливали.

И перед следствием, среди множества прочих вопросов, встал вопрос: что же там взорвалось? Взрывотехник, что обследовал место взрыва, нашел следы пороха и причиной взрыва, как неохотно сказал мне следователь, назвал совместное действие пороха и паров спирта, ибо йод был спиртовым раствором. Потихоньку экспертные и следственные интересы по «Взрывному делу», как его мы называли между собой, все дальше и дальше расходились. От Эксперта следствию нужны были только заключения, а Эксперта вопросы следствия по этому делу не особо-то и интересовали. Своих дел хватало!

Глава 2

Но вот однажды – это было день на десятый после взрыва – к Эксперту в отделение заявились Следователь и Опер:

– Ну вы, как всегда! – пробурчал Эксперт. – Рабочий день закончился, а они нарисовались! Впрочем, если с «пузырем» – милости прошу! – и Эксперт сделал широкий жест в сторону стола.

– Слушай, – не обращая внимания на слова Эксперта, сказал Следователь. – Мы только что устно побеседовали с этим Дедом, и у нас возникли кое-какие вопросы, но реаниматолог нас выставил. Ты ведь до судебки психиатром работал?

– Ну да, работал, а что?

– Скажи, что такое патологическое опьянение? И есть ли такое вообще?

– Хм! Есть такая патология. Это врожденное свойство организма – человек не может выпить даже капельку спиртного, потому что у него тут же развивается острый алкогольный психоз!

– Типа белой горячки?

– Да, можно сказать и так! Но встречается такая реакция на спиртное очень и очень редко. А что это вы заинтересовались?

Следователь и Опер переглянулись, и Опер сказал:

– Да понимаешь, Дед утверждает, что там, в пимокатном цеху по ночам гнали спирт из йода, и эти самогонщики не уследили за процессом – сами напились – в результате взрыв. Только как из йода спирт гнать? Надо будет химиков…

– Да не надо химиков. Просто в йод засыпается гипосульфит натрия, то бишь закрепитель, затем размешивается, и йод оседает на дне. Затем фильтруют и, пожалуйста – спирт. Вполне употребимая вещь. Только миндалины пощипывает после того, как выпьешь.

– Ты смотри, каким полезным вещам в медицинском институте, оказывается, учат! – с ехидцей сказал Следователь.

– Ага, как же! Учат они. Это мы должны спасибо сказать товарищу Горбачеву с его сухим законом, ибо голь на выдумки хитра. А вот если перегонять такой, послейодный спирт, – продолжил доктор, – думаю, он может и рвануть в самогонном-то аппарате. Легко… А при чем здесь патология?..

– Вот здесь-то основная загадка и кроется, – ответил Следователь. – Дед утверждает, что он вообще не пьет и даже от запаха этого спирта ему становилось плохо. Но там, в палате, когда мы опрашивали деда, была санитарочка, и она, услышав его слова, сказала:

– Ты че, Дед, врешь? Я ведь на той же окраине живу и сто раз видела, как ты в нашем магазине покупаешь водку. Иногда раза три в месяц. И че, ты купишь ее и любуешься на бутылки, да? Или за шиворот льешь? – фыркнула она и вышла из палаты.

– Ну-ну, интересно! И что дедушка ответил?

– А ничего! Дед сначала смутился, а потом ему стало плохо… а может, и притворился, но все равно прибежал врач и нас оттуда с треском выставил. Вот и получается, что дед врет, но… – поднял вверх палец Следователь.

– …но в приемном покое, – перебил его Опер, – нас дожидался участковый и подтвердил, что этого Деда он знает много лет и никогда его не видел пьяным. И никто не видел. Вот мы и думаем: зачем деду врать про патологическое опьянение? Если он покупает и все же пьет водку…

– …или если не врет про… это опьянение, то на фига деду водка? Во задача!

– Да-а-а, – протянул Эксперт, – загадка как раз в стиле Шерлока Холмса.

Они некоторое время сидели и думали о том, что услышали и узнали. Потом Эксперт спросил:

– А можно дилетанту высказаться?

– Валяй… дилетант, – усмехнулся Следователь.

– По моему разумению, вы сейчас уперлись в стену. Если Дед будет молчать, то вам ему нечего предъявить, тем более что он – пострадавший. И поэтому надо сделать две вещи: первая – изучить жизнь деда: откуда он, где его родственники. Как говорится: где родился – где крестился… И вторая – надо бы раскопать данные на это самое здание. В архивах должны быть сведения о том, кто и когда его построил и что в разные годы в нем было. Есть шанс, что найдется нечто о прошлом этой постройки и это Нечто поможет Деда расколоть.

– Да ну? – протянул следователь. – На фига это надо и зачем, собственно, колоть Деда? Возьмем в оборот хозяев цеха, прижмем их слегка, и они лопнут, никуда не денутся.

– А если денутся, тогда что? – ехидно спросил Эксперт. – Вы же их уже допрашивали. А лишние знания не помешают.

И все разошлись в разные стороны.

Весь оставшийся день Эксперта мучили мысли о состоявшемся разговоре, думал о загадке патологического опьянения и в результате спал очень неважно – крутился, вставал пару раз и утром был обруган супругой:

– Не спится? В следующий раз иди на диван – пусть там тебе не спится!

А попозже, когда собирались на работу, спросила о причине «неспанья». Эксперт коротко сказал, что его интересует взорвавшееся здание и всю ночь он и думал, в каких архивах могут храниться сведения о нем.

– И-э-х! – сожалеючи глядя на мужа, сказала супруга. – Нет, чтобы спросить у умного человека.

– Это у которого?

– Да у меня, милый муженек, у меня!

– Ну спрашиваю… и что?

– Что-что? Твой архив находится не далее чем в соседнем подъезде… Ты что, забыл о нашем краеведе Ян Яновиче?

Эксперт с досадой шлепнул себя по лбу! Как он мог забыть? Конечно! Ян Янович! Как же: ровесник века, с 1920 года – то есть более шестидесяти лет живет в нашем городке, и сколько себя Эксперт помнил, этот дедулька собирал сведения по истории города. И Эксперт вместо работы пошел к Калныньшу. От гостеприимного краеведа он сумел вырваться только через два часа и больше ни о чем постороннем не думал, потому что на работе его ждали полтора десятка побитых и разъяренных граждан…

Не разгибаясь, он работал с ними весь день. И только часа в четыре, закончив это нудное дело, он поехал к следователю.

– Ну, – снисходительно улыбнувшись, спросил Эксперт, – как ваши успехи?

– Работаем, – индифферентно ответил Следователь.

– А вот у меня… – начал было Эксперт…

– …да, да, знаю, – рассеянно ответил следователь, – я тоже только что от Калныньша…

– У-у-у – редиска! А я-то хотел обрадовать его!

– Да успокойся! Одно дело делаем, и я был у него после тебя. Так что на твой приоритет не посягаю. Когда я приехал к нему, он сильно удивился. Прикинь – то годами никто не интересуется, то за день двое любопытных. У Яна праздник теперь.

Тут в дверь после короткого стука вошел Участковый. Поздоровавшись, он сказал:

– Я весь день работал по Деду. Опросил местных мальчишек, продавцов магазинов и узнал, что Дед никогда пустые бутылки не сдавал, а пацаны, что постоянно шныряют по округе, нигде брошенных или побитых бутылок не находили. И знаете, что я подумал… – азартно сказал участковый…

– Что под взорвавшимся зданием есть подвал! – рассеянно ответил Следователь. – Об этом сказал мне Калныньш. Вернее, он точно этого не знает, но по слухам…

– Да, он где-то прочитал, что это здание специально строилось с глубоким подвалом для хранения каких-то важных документов.

– Так вы были у Калныньша?

– Не только он, но и я, – добавил Эксперт. И участковый, услышав это, засмеялся и сказал:

– Теперь понятно, почему меня Ян на порог не пустил, и догадываюсь, что он кричал мне вслед на своем языке, – вытирая слезы смеха, проговорил Участковый.

– Ну что, едем искать подвал? – азартно спросил Эксперт.

– А зачем? Что это нам даст? – хмуро сказал Следователь. – Ну найдем мы вход туда, а там гора пустых бутылок и стаи крыс.

– А вдруг там… сокровища спрятаны? – так же азартно проговорил Эксперт. – А Дед поставлен их охранять? Про него что-то есть уже?

– Нет. Пока нет ничего. Поэтому каждый занимается своими прямыми делами и мне, – он выразительно посмотрел на Эксперта, – не мешает.

Глава 3

С того разговора минуло дней десять. Другие заботы, другие интересные случаи увели внимание и интересы Эксперта от «Взрывного дела». Но однажды, проезжая на мотоцикле мимо взорванного склада, он, к своему удивлению, увидел, как Дед что-то делает с окнами – скорее всего, стекла меняет. Выглядел он довольно бодрым, несмотря на белую повязку на голове. Эксперт проехал в лес, постоял, поразмыслил и, развернувшись, поехал в РОВД, зная, что Следователь наверняка в субботу на работе. И не ошибся:

– А что, Деда выписали? Я сейчас проезжал мимо…

– Надеюсь, у тебя хватило ума не лезть к нему с расспросами? – недовольным голосом спросил Следователь.

– Не боись, ментура. То есть к Деду есть какие-то претензии?

– Так какие претензии могут быть к человеку, пострадавшему от рук злодеев? – фальшивым голосом сказал Следователь и тонко улыбнулся.

– А, значит…

– Слушай, запоминай и никому не трепани! – сказал Следователь и пересел поближе к Эксперту:

– Владельцев этого цеха мы раскололи. Доказали, что один из них привозил из города раствор йода в 20 литровых бутылях – у него тетка заведующая аптекой, – а рабочие превращали его в спирт, почти так, как ты и рассказал тогда. Мы доказали незаконное изготовление и торговлю спиртом. Сейчас один сидит, другой гуляет под подпиской о невыезде. А вот дедушка… Дедушка, знаешь, кем был в прошлом? – и, не дождавшись вопроса, сказал: – Подрывником. Вот так! – и Следователь, встав, подошел к окну и повернулся к эксперту:

– Мы его выпустили и прицепили хвосты. За то время, пока он лежал в больнице, обыскали его жилище и никаких компроматов не нашли – никаких. Деда задерживать не за что. К тому же на него не пришли еще все материалы. Вот и отпустили… пока. Да, нашли документы, из которых явствует, что под зданием склада был огромный подвал. Мы его тоже искали – вход искали…

– И ни шиша не нашли, конечно.

– Да, все впустую. Не исключено, что через пару-тройку дней наблюдение за Дедом снимем и взрыв признаем несчастным случаем. Вот так. Надоело уже, – признался Следователь и спросил: – Может, по коньячку?

Однако в этот момент открылась дверь и зашла славненькая дамочка в лейтенантских погонах. Мило улыбнувшись, сказала:

– Вам пакет, товарищ капитан! Это, наверное, то, что вы ждали?

Следователь взял его и, мельком оглядев, посмотрел на эксперта:

– Извини… До понедельника… Работы куча.

Суббота и воскресенье пролетели домашними делами, и лишь когда Эксперт нацелился на боковую, зазвонил телефон.

– Убью! – прорычал он. – Неужели…

– В понедельник, – сказала трубка голосом Следователя, – то есть завтра, примерно в восемь утра за тобой заедет «УАЗ» с водителем. Возьми все, что надо для осмотра трупа. Там, на месте, никаких лишних вопросов. Изображай туповатое равнодушие с легким раздражением. Все понял? А теперь спать.

«Ладно, – залезая под одеяло, подумал Эксперт, – поглядим».

В понедельничное утро работы всегда бывает много, и поездка на мифический труп была совсем некстати. Но не успел собраться весь коллектив, как подкатили «Волга» и «уазик» и – деваться некуда – Эксперт уехал. Вскоре они подъехали к разрушенному цеху, вернее, к одной из уцелевших стен – той, где прилепилось дедово жилище. Из «Волги» вылезли прокурор и два следователя – милицейский и прокурорский, и еще Опер. В «уазике» сидели еще два сержанта. После недолгих разговоров старик открыл дверь, и все вошли в отнюдь не маленькое жилище Деда: коридор, проходная, довольно большая комната и две маленьких, причем одна из них уходила в толщу стены.

– Алексей Пахомович Лаптев? – спросил Следователь.

– Ну так вы же знаете, кто я, чего ж спрашивать?

– Так велит закон! Вот постановление на обыск, – и Следователь протянул ему бумагу.

– И второе: просим добровольно показать место, где покоится убитый вами гражданин Перл. Его вы убили не позднее 23 сентября 1963 года.

– Да вы что? Не знаю никакого такого… Пирла!

– Вот письмо гражданина Перл от 21 сентября, где он пишет, что идет к Лаптеву требовать свою долю. И если он пропадет, то искать его просит в подвале. Вот это письмо, – и Следователь протянул пожелтевшую бумажку. Его только в субботу фельдъегерь из Города доставил.

Эксперт глянул в лицо Деду. Вопреки ожиданиям, старик оставался равнодушным, а глаза – как показалось Эксперту – даже улыбались.

– Значит, хотите клад найти? Как и этот… Как вы его назвали… Перл? Первый раз слышу такую фамилию!

– То есть вы отрицаете…

– Да ничего не отрицаю, все так и было, только я фамилию его не знал.

– Так чего тянем? – спросил Эксперт. – Как говаривал Остап Ибрагимович: пошли в закрома.

– Доктор, – недовольно сказал Прокурор, – я бы попросил вас не вмешиваться и заниматься своими делами… когда они появятся!

– Тогда у меня вопрос! – вдруг сказал Дед. – Если я добровольно покажу, как туда войти и все, что внутри, – мне это зачтется?

– Безусловно! – ответил Прокурор. – Согласно статье…

– Хорошо, пошли.

– И далеко идти? – спросил кто-то.

– Нет, недалеко, в соседнюю комнату. Вход там – показал он на печь и, подойдя к ней, наклонился и надавил рукой на плинтус, обрамлявший печь по полу, оказавшийся металлическим. Когда он с силой надавил на один его конец, то другой – приподнялся, и Дед, ухватив за него, с натугой потянул вверх. Раздался довольно громкий скрип, и вся печь стала медленно приподниматься.

– Система противовесов, – пыхтя, сказал Дед. И, поставив рычаг-плинтус вертикально, сказал:

– Толкайте вон туда, – и рукой показал куда. Два сержанта навалились, и приподнявшаяся над уровнем пола печь легко покатила в сторону, при этом та ее часть, где была труба, не двигалась – то есть печь вращалась вокруг условной оси, проходящей через трубу. Когда печь развернули на 90 градусов, открылся вертикальный и довольно узкий колодец, уходящий в темноту. Все участники стояли вокруг колодца и молчали.

– Ну чего стоим? – ехидно спросил Дед. – Давайте, давайте!

Внезапно Опер стремительно вышел во двор, хлопнул дверкой «уазика» и вернулся в комнату, держа в руке фонарик. Затолкав его в карман, попробовал ногой полукруглую скобу…

– Не боись, не боись. Вниз ровно пять метров лететь… – хохотнул Дедок. Опер потихоньку стал спускаться. Вскоре он исчез в темноте, и тут же вспыхнул яркий свет фонарика.

– Спускайтесь, – гулко проговорил он, – здесь все поместятся.

Потихоньку спустились все, и Эксперт огляделся: они стояли в каменной трубе, причем с одной стороны была видна дверка: низенькая, не более полутора метров высоты. Дед ее просто толкнул, и она бесшумно открылась. Из сплошной темноты пахнуло ощутимым холодом и… страхом: Эксперт почувствовал, как из темноты на них, на него кто-то посмотрел. Посмотрел недовольно и раздраженно. Всем, и это было отчетливо видно по лицам, стало неуютно, и Эксперт отчетливо понял, что туда, в темень никто шагать не хочет.

– Не понравились вы ему, – сказал с усмешкой Дед, – не понравились… не понравились… – и шагнул внутрь, на лестницу, уходящую в глубину еще метров на пять. Тут же загорелись два фонарика, и их лучи – один поярче, другой послабее – забегали по пустоте. Только сверху просматривался полукруглый, кирпичный – кирпичный! – потолок. Перед ними расстилалось большущее помещение и брусчатый пол, а в центре подвала угадывалась некая масса.

– За ним! – сказал Следователь, и все вступили в это подземелье.

– Так, – хрипловатым голосом сказал Прокурор, – показывайте, где труп.

– Так вон он – уже четверть века здесь лежит. – Тут же лучи фонарей скрестились на продолговатом предмете. Это был человек, мертвый человек. Эксперт сначала подумал, что ребенок – уж больно маленьким было тело, но, приглядевшись внимательнее, понял – это тело взрослого человека, но не сгнившее, а мумифицированное.

– Ой, не трогали бы вы его… не понравится это ему… Ой, не понравится.

Прокурор что-то шепнул Следователю и громко сказал:

– Ну, Доктор, приступайте!

– А может, поднимем тело на поверхность. Здесь мало что увидим… – И тут раздался какой-то скрежет, напоминающий хриплый хохот человека, и свет обоих фонарей погас.

– Я ж говорил, что не надо трогать Его! Вот Ему и не понравилось это! – раздался голос Деда, и, как показалось, уже издалека.

– Свет, черт побери, – раздался чей-то голос, – свет зажгите!

Совсем рядом вспыхнул огонек спички и осветил лицо Следователя.

– Фонари не горят, а Деда, похоже, тоже нет. Сбежал. Быстро наверх… вы… двое, – показал он на сержантов, – все вокруг осмотреть!

– Да не надо осматривать, – ответил Опер, – во всех точках, где он может появиться, стоят мои люди. И скорее всего, – если он, конечно, не здесь спрятался – ход проложен в овраг. Пусть себе идет.

– Хорошо, – подумав, ответил Прокурор, – давайте делом заниматься.

Дальше все пошло своим чередом. Пригнали откуда-то передвижную электростанцию, протянули кабель и осветили подземелье. А оно было большим. Ну, а самое главное, никаких особых секретов или чего-то необычного там не хранилось. Там был труп и не менее 200 ящиков с… водкой. Причем с самой разнообразной водкой: и с дореволюционных времен, и начиная с 50-х годов. Там были и «Пьер Смирнофф», «Эристов», «Кеглевич», «Вудку выборову», «Wodka wyborowa», «Кристалл», «Московская особая», «Столичная», «Крепкая», «Русская», «Лимонная»», «Пшеничная», «Посольская», «Сибирская», «Кубанская» и «Юбилейная». И это было все. Больше там ничего не было. Когда вынесли труп – а дело это оказалось нелегким, – Опер, подойдя к ящикам с водкой, вдруг рассмеялся – громко и даже, как Эксперту показалось, истерично:

– А эти-то, дурачки сверху, гнали паршивый суррогат, не ведая, что внизу, под ними, хранятся тысячи бутылок отличнейшего напитка, ра-ри-тет-ного, – по слогам закончил Опер.

Вот, в принципе, так закончилась эта история. Труп мужчины, обнаруженный в подвале, отправили на экспертизу в Областное бюро – все ж нечасто экспертам попадаются мумифицированные трупы, и поэтому решили, что не с районным свиным рылом лезть в исследование таких трупов, а я и не протестовал.

Сбежавшего Деда задержали на пятые сутки, когда вычислили, где он может прятаться. И вот какова его история.

Каких-либо достоверных данных о его детстве и жизни до середины 50-х годов не нашли. Деревня, где он родился, была похоронена на дне Волги при заполнении водохранилища. Известна дата его рождения – 1913 год. Приехал в наш городок на строительство таежной железной дороги, будучи хорошим взрывником, и работал три года, а потом сломал ноги. В то время строители жили в этих «царских складах», которые были переоборудованы под общежитие. Пока он лечился, строители уехали и в здание снова вернули склады, куда он и пошел работать. Почти сразу он стал кладовщиком, и его поселили в квартире у торца склада. Году в 62-м он обнаружил ход в подземелье и там нашел ящики с водкой. В 1963 году его пришел шантажировать некий Перл. Кстати, записку от имени этого Перла написал сам Следователь: он в архивах раскопал дело об исчезновении такого гражданина. Кстати, по этому поводу свидетелем проходил и гражданин Лаптев. Но тогда подозрений он не вызвал. А сейчас Дед рассказал, как завел этого мужика в подвал и ударил гирькой по голове. И там он его лежать и оставил. А Дед с тех пор сошел с ума. Временами – как он говорил – этот мужик приходит к нему и требует принести ему водки. И Дедок время от времени покупал ему бутылку и нес в подземелье, уверяя, что часть водки незакрытых бутылок действительно исчезала.

Когда стали в складах гнать спирт, Дед от запаха спирта стал сильно болеть – у него снова появились галлюцинации. И тогда он склад взорвал, рассчитав, что его стена устоит. Вот только в момент взрыва отлетел кусочек камня и пробил ему голову.

– Это мне отомстил тот, убитый, – хихикая, рассказывал Дед. Деда Лаптева, конечно, направили на психиатрическую экспертизу, которая признала его невменяемым, и поместили на принудительное лечение в Атаманово.

Кстати, куда делась водка из этого склада, я так и не узнал. Но одна бутылка, произведенная в 1914 году, врученная мне Прокурором, до сих пор стоит у нас дома.

* * *

Пастушок на небольшой лошадке важно ехал спереди стада. Чуть позади ехал его дружок, паренек, которому едва исполнилось четырнадцать лет. Тронув поводья, он догнал своего молодого помощника:

– Слышь, Санек, а правда, что дедушка Федор от водки сгорел? – спросил мальчишка своего более старшего друга. – Да?

– Да, в общем, от нее. Только он напился какой-то дряни… метильева спирта вроде. Мучился – страшно. Ну ее, эту водку! – и, шлепнув кобылку, отъехал в сторону и посмотрел на взорванное здание. Там деловито суетились люди, бульдозеры сгребали мусор, а новая крыша ярко блестела в лучах заходящего сентябрьского солнышка.

«Да, – подумал он, – теперь это здание стало похоже на обычный деревенский амбар».

– Смотри, Петя, там вывеску вывешивают. Не видишь, че там написано?

– …так, – приложив ладонь козырьком ко лбу, сказал Петька. – Филиал… ликеро-водочного… а дальше непонятно.

– В общем-то понятно! Опять людей травить будут. Водка сильнее Горбачева, – и, хлестанув коняшку, поехал дальше. Рабочий день подходил к концу.

Братья

Люди могут быть счастливы лишь при условии, что они не считают счастье целью жизни.

Оруэлл

Он открыл глаза и увидел небо, еще темноватое, предрассветное небо, небо без единого облачка. Странно, он не чувствовал ни рук, ни ног. И не просто не чувствовал, он не смог пошевелить даже пальцем руки, да и нога нисколько не сдвинулась с места, когда он попытался шевельнуть стопой. «Их что, нет вообще?» – подумал Он, немного повернул голову, чтобы понять, где он находится, и тут же вспышка острейшей боли погасила и так-то неяркое небо.

Через минуту (а может, через вечность) Он снова открыл глаза и тут же их закрыл от ослепительного луча солнца, клюнувшего его прямо в глаз. Машинально Он попытался прикрыть глаза рукой, но опять рука не шевельнулась, будто ее не было. «А может, их, рук, вообще нет?» – в смятении подумал Он и попытался… вернее, хотел попытаться поднять голову, но вовремя вспомнил о той острейшей боли, что чуть не убила его в прошлый раз, и поэтому он замер. А кстати, где Он? Что с ним? Он попытался вспомнить, но все было пусто, в голове его не было ни единой мысли, было только небо и яркое солнце слева от него. От него? Солнце?

А может, это не солнце? А может, Он… умер??? Ведь у него нет ничего – ни рук, ни ног. Да, но зато есть сумасшедшая боль, и он опасливо заморгал веками. Заморгал! Значит, Он живой. И тут он услышал голос. Обычный человеческий голос:

– Лежит… лежит… живой! – и тут же что-то черное закрыло солнце, и через мгновение это сформировалось в человеческое лицо, и он услышал:

– Сейчас все кончится, – чьи-то руки протиснулись под его спину, и последнее, что он почувствовал в жизни, – нечеловеческую, с ума сводящую боль, возникшую спереди и мгновенно ушедшую в спину. Он еще на долю секунды представил себя ничтожным дождевым червем, которого разорвали… Разорвали? Рыбалка!!! Он же ехал… Но тут в голове вспыхнуло солнце, и оно вспыхнуло последний раз в его жизни и… А может, это ему показалось… Только вслед за этим он почувствовал, как его качает теплая, теплая вода и несет далеко-далеко – в детство?.. И все кончилось.

* * *

Был понедельник. День, когда Эксперт старается на работу не опаздывать именно потому, что понедельник! День, когда работы много. Однако из всяких правил бывают исключения. Вот и в этот день Эксперт опоздал на работу, вернее, задержался по дороге на целых полчаса и, придя в свое отделение, был приятно удивлен: в холодильнике лежал всего один труп, а вот живых граждан, стоящих в очереди на освидетельствование по поводу нанесенных им побоев, не было вовсе. Да к тому же был готов чай, и именно такой, как эксперт и любил: крепкий – на грани с пресловутым чифирем – и мало сладкий. Надев халат и беря свою кружку, спросил:

– Ну, «коллефтифчик», каково понедельничное настроение?

Выслушав вполуха все то, что Эксперт и так знал – а как не знать, когда все работают вместе уже много лет, – Эксперт намекнул санитару, чтобы тот шел готовиться к работе, лаборантку отправил на рабочее место и с медрегистратором пошел оформлять бумажки на вскрытие трупа.

– Так, – сказал он, беря направление на исследование трупа, – что тут у нас? Ага… так, фамилия ничего не говорит… мужчина 34 года… Ночью врезался в асфальтовый каток… смерть на месте… Решается вопрос о возбуждении уголовного дела.

– Охота пуще неволи: в три часа утра подниматься, садиться на мотоцикл, ехать… и в разгильдяйски брошенный рабочими каток врезаться и… ага!.. на тот свет через этот морг, – пробурчал санитар.

– Ты еще здесь? Я тебя куда… – но тут раздался звонок, и Эксперт, взяв трубку, услышал голос следователя прокуратуры:

– Евгений Филиппович, мы возбудили уголовное дело по вчерашней автодорожке, вы уж пока не вскрывайте дедушку. Мы через час, не позже, привезем постановление о производстве экспертизы, хорошо?

– Конечно, везите, я подожду. У меня он всего один. Да, а почему вы погибшего дедушкой зовете? Ему ведь тридцать четыре года, – улыбнулся Эксперт.

– Почему тридцать четыре? – недоуменно спросила Следователь. – Вот паспорт. Погибший родился в 1896 году, Следовательно ему… ему девяносто четыре года.

– Скоко, скоко? – с удивлением переспросил Эксперт.

– Де-вя-нос-то че-ты-ре! – по слогам сказала следователь и положила трубку.

– Ну ничего себе! Дедушка в возрасте девяносто четыре года ездит на рыбалку… разбивается на мотоцикле! Однако!!! – и, достав направление, посмотрел написанное.

– А здесь и вправду не поймешь, как написано – то ли 34, то ли 94. Как курица лапой, – пробурчала медрегистратор.

– Почему курица лапой – следователь на колене! – улыбнулся Эксперт и пошел смотреть на редкую редкость – почти столетнего рыбака-мотоциклиста.

«Да, – подумал Эксперт, разглядывая лежащее на секционном столе тело. – Худой, невысокий, немолодой… но никак не за девяносто лет. Лет шестьдесят на вид, не больше», – и, дав команду санитару снимать одежду, удивленно качая головой, пошел было в свой кабинет, но его позвал санитар:

– Филипыч, посмотри! – и Эксперт, вернувшись в зал, глянул туда, куда указывала санитарская рука в перчатке: на коже чуть левее соска имелась отчетливая веретенообразная рана с ровными краями и прочими признаками ножевого ранения.

– Да что ж это такое? – смятенно думал Эксперт, зондируя рану. – То молодой мужик на глазах превращается в старика, а потом старик, вроде бы разбившийся на мотоцикле, превращается… превращается старик… из травматика в «зарезанного»! Ничего не понимаю! – и пошел звонить следователю.

Однако Следователь был уже на «планерке», пришлось звонить в «дежурку»:

– Слушай, капитан, глянь по журналу, кто и откуда поступал в морг?

Через пяток минут шуршания бумаг в трубке дежурный ответил:

– Филипыч, поступил один дедушка 1896 года рождения. Он погиб при столкновении с асфальтоукладчиком. И погиб, видимо, сразу же. Только обнаружили тело… обнаружили уже часов в восемь утра, так как и он, и его мотоцикл слетели с дороги в траву и их практически не было видно. А почему тебя это интересует?

– Да понимаешь, у меня в морге единственный труп, но он с колото-резаной раной.

– Как с колото-резаной? Откуда? У нас таких данных нет, – озабоченно сказал капитан.

– Вот и я о том же! Так что бери ноги в руки и срочно выдергивай следователя, докладывай руководству и приезжайте разбираться, кто же в морге лежит. Действуй!

А через тридцать минут в отделении судмедэкспертизы было не протолкнуться от милицейско-прокурорских чинов. Каждый из них, посмотрев на рану и покрутив носом, принимался выяснять, кто из них виноват. И где дедушка с мотоцикла, если этот убит ножом. Ну, а если это «мотоциклист» и есть, то почему у него рана очень даже подозрительная и почему следователь, что выезжала осматривать место происшествия, не нашла этой раны? А бедненькая девчушка-следователь в лейтенантском звании стояла в уголочке ни жива ни мертва и молчала.

В конце концов я предложил им – изысканно-вежливо, конечно! – освободить помещение и дать Эксперту возможность провести полноценное исследование трупа и установить, от чего же все-таки умер лежащий на столе человек, а напоследок еще и ляпнул, что рана может и не прижизненная. При этих словах Эксперта на лицах всех начальников засветилась надежда, и они, постояв пару секунд, тихонько и почтительно вышли, при этом начальник милиции мечтательно вздохнул:

– А хорошо бы!

Пока Эксперт проводил исследование, следователь молча стояла рядом и все видела сама. Когда мы почти через час вышли из секционной комнаты, в отделении их дожидались только два следователя, а остальное начальство убыло. Оставшимся Эксперт и объяснил, что у дедушки имело место ножевое ранение сердца с тампонадой перикарда, которое послужило причиной смерти. Также он обрисовал примерные характеристики оружия. Когда следователи окончательно приуныли, Эксперт добавил:

– Но, – сказал он, глубокомысленно подняв палец, – на трупе имеется и перелом шейного отдела позвоночника с полным разрывом спинного мозга, который возник от удара головой об… асфальтоукладчик, например. А вся картина мне представляется примерно такой: дедушка в предутренней темноте въехал в препятствие, вылетел с мотоцикла, ударился темечком о препятствие – травма по типу так называемой «травмы ныряльщика». Это можно утверждать почти со стопроцентной точностью. А вот потом кто-то подошел и нанес удар ножом в грудь, то есть убил. Все.

– И ваша судьба незавидная, – добавил Эксперт, – искать того, кто это сделал – ударил умирающего ножом.

* * *

– …а наша судьба, – вздохнула медрегистратор, – немедленно попить чаю. А то у меня от этого нашествия важных чинов что-то голова разболелась! Тем более что чайник уже закипает. – И мы пошли остудить головы горячим чаем.

– А вот интересно, кому это потребовалось человека в таком почтенном возрасте еще и ножом убивать? – спросила медсестра после принятия первых расслабляющих глотков обжигающего чая.

– Знаешь, мне это тоже, конечно, интересно, но пусть этим занимаются менты и прокуроры, а нам надо печатать заключение… Пока никого нет.

Однако не успела медсестра сесть за пишущую машинку и нажать на клавишу, а Эксперт открыть рот для изречения первой умной мысли, как хлопнула входная дверь и кто-то зашел в отделение. В коридоре к тому времени находился уже освободившийся от работы в секционке санитар.

– Слушаю вас, – важным голосом сказал он.

– Скажите, когда можно нам будет забрать дедушку, ну того, что на мотоцикле разбился?

– А вы кто ему будете? Дочь?

– Да, дочь.

– Однако ваш папа – мастер, в таком-то возрасте на мотоцикле рассекать… – тут Эксперт, решив, что разговор принимает нежелательное направление, вышел из кабинета и пригласил женщину зайти к нему, украдкой показав санитару кулак.

Вошедшая женщина выглядела лет на шестьдесят, не больше. Быстро решив вопросы, которые ее интересовали, Эксперт не удержался и спросил о причине прекрасного здоровья погибшего – все-таки в девяносто четыре года ездить на рыбалку на мотоцикле, да и вид его никак на такой возраст не тянул.

– Наверное, никогда не пил, не курил? – напоследок спросил он.

Дочь погибшего лишь махнула рукой:

– Знаете, доктор, до семидесятилетнего возраста он пил каждый день. Понимаете, он всю жизнь работал сторожем – сутки дежурит, трое отдыхает. А эти трое суток он работал столяром – у него же руки золотые были – мог все сделать: и куклу топориком выстругать, и шикарные резные фигурные рамы для окон. Так вот, не пил он только на дежурстве, а трое суток не просыхал. Минимум бутылку водки или самогона выпивал за день. Знаете, как это бывает? Хватанет полстаканчика и дальше с топориком или рубанком. А что бы напиваться вусмерть – никогда не было. Вот до семидесятилетнего возраста и пил… но и работал. Я его праздношатающимся или валяющимся на диване сроду не видела.

– А что в семьдесят лет случилось?

– Да понимаете, собрались мы отметить его юбилей. Родные, гости… Он встал первый, налил полный стакан водки и сказал: «Я пил много и пил всю жизнь! Вот этот стакан – последний, что я выпью. И сколько мне ни доведется жить – год, пять, десять – я никогда больше ни капли не приму».

– И?..

– И больше никогда не пил, ни капли, даже газировки, то есть почти двадцать пять лет. И никогда не курил. Вот так, доктор, бывает, – сказала она и заплакала.

Эксперт подал ей воды, и она, чуточку отпив, с горечью сказала:

– А тут, так нелепо… я так просила его не гонять на мотоцикле, а он…

– А вы знаете, он умер не от травмы…

Женщина недоуменно подняла голову и вопросительно глянула на врача…

– Нет-нет! Травма имела место быть, но… он умер от того, что получил ножевое ранение в грудь.

Эксперт ожидал всякую реакцию на такое известие: крики, плач, угрозы, но такую – не ожидал.

– Зарезали? Я так и знала, что этим все и кончится. Это Ванька, брат его меньшой. Больше некому! – убежденно и довольно спокойно сказала она.

– А сколько же лет этому… меньшому? – оторопел Эксперт.

– Да через месяц восемьдесят будет.

«Ничего себе, старики-разбойники», – подумал Эксперт и вопросительно глянул на женщину:

– А у вас что, есть доказательства или утверждаете что именно он, потому что больше некому?

– И некому, и есть доказательства, – вставая, сказала она. – Так я пошла? Мы часа в два тело заберем, можно?

– Да-да, конечно! – ответил Эксперт и, когда она вышла, вернулся в кабинет.

– Ну и как тебе такое? – спросил Эксперт медсестру.

– Филипыч, звони лучше следователям, вдруг это правда и дочь что-то знает, а не просто так думает.

Эксперт взялся за телефон и долго не мог никому дозвониться. В конце концов он попал на прокурора и только начал рассказывать ему о младшем брате, как прокурор перебил:

– Да, мы уже в курсе. Этого братца уже везут в отделение, – и, помолчав, вдруг предложил: – А знаете что, Евгений Филиппович, подъезжайте вы тоже. Поприсутствуете как Эксперт при допросе подозреваемого, хорошо? Все, жду в райотделе! – закончил Прокурор, и в трубке запикали короткие гудки.

* * *

Эксперт приехал через пятнадцать минут и нашел Прокурора в кабинете Начальника розыска:

– Филипыч, у нас расклад немного поменялся. Братца везет участковый, они уже на подъезде. Ты сиди и молчи, а на мой вопрос, когда будет готово заключение о причине смерти, скажи неопределенно, что еще причина точно не ясна. Но через месячишко и не раньше – заключение будет готово. Хорошо?

– Хорошо, – только и успел ответить Эксперт, как в дверь постучали и вошел капитан, доложивший, что подозреваемый доставлен, и завел в кабинет старичка, который ничуть не походил на убитого, хоть и был его братом.

– Присаживайтесь, – указал Прокурор на стул и после формальных вопросов спросил: – Скажите, почему вы ударили ножом своего брата?

Старик, опустив голову, пару минут сидел молча, но когда он ее поднял и посмотрел на Прокурора, Эксперт поразился, увидев его глаза! В них плескалась такая ненависть и такая злоба, что Эксперту стало не по себе.

– За что ударил? – не проговорил, а прошипел старик. – Да его тысячу раз надо было ударить! И не мертвого бы, а живого…

– Так, а еще неизвестно – живой он был или мертвый в момент, когда вы нанесли удар, – заметил Прокурор и, повернувшись к Эксперту, спросил: – Евгений Филиппович, когда будет готово?..

– …Не ранее чем через месяц, товарищ Прокурор, – как все анализы сделаем, тогда и будет точно известно, живой он был на тот момент или мертвый.

Старик никак не среагировал на эти слова. Он так же молча поблескивал глубоко сидящими глазами и смотрел то на Прокурора, то на участкового.

– Так что же между вами такого случилось, что вы?..

– Он убил мою жену! Он убил моего ребенка, которого она носила. Я почти полвека ждал, когда он сдохнет, – ведь на пятнадцать лет меня старше – а он все жил и жил, гадюка. А тут такое счастье. Теперь я наконец-то смогу плюнуть на его могилу. Вот и все! Больше я никому ничего не скажу – ни слова. Можете меня сажать…

Разговор длился еще минут десять, и потом старика отпустили, взяв подписку о невыезде. Когда тот ушел, Эксперт задумчиво сказал:

– А вы обратили внимание, что хотя этот братец младше на пятнадцать лет, но по виду они одного возраста, этот даже выглядит постарше. – И все согласились с этим. Впрочем, больше тему братьев развивать не стали, ибо из морга позвонила медсестра и сказала, что Эксперту надо срочно приехать, потому что… В общем, масса работы образовалась.

* * *

Далее жизнь развела интересы Эксперта и следствия в разные стороны, ибо работа требовала времени, и проявлять пустое любопытство было некогда. Эксперт знал лишь, что возбуждено уголовное дело по факту смерти «мотоциклиста», знал, что братец ходит на свободе, что дочь погибшего тоже допрашивали. Примерно через недельку в морг заезжал участковый и на вопрос Эксперта ответил, что дело по тем братьям вырисовывается очень даже интересное. Ну, а еще через недельку в морг поступил труп мужчины весьма преклонных лет, повесившегося накануне у себя дома. В нем Эксперт без труда узнал того деда, что зарезал своего же брата и при допросе которого он присутствовал. В одежде, что была на трупе, он обнаружил записку очень необычного содержания:

«Я думал, что настанет время бесконечного счастья, как только умрет мой брат, самый для ненавистный для меня человек – тот, который убил мою жену и моего ребенка, тот, кто превратил мою жизнь в ад. А сейчас я понял, что хотя умер брат, а проиграл я. Мне больше незачем жить!! Жизнь потеряла смысл. Я сам себя загнал в могилу и поэтому я ухожу: через пять минут надену петлю на шею и шагну с табуретки. Как же все надоело…»

Эксперт сразу же пошел звонить следователю, однако она перенаправила его к Прокурору, ибо он вел это дело. Но секретарь, до которой через полчаса упорных усилий он все же дозвонился, сообщила, что Прокурор в Городе и посему сказала приходить завтра. Утром Прокурор сам позвонил в морг и бодрым голосом предложил подъехать. В прокуратуре Эксперт отдал ему записку, и пока Прокурор читал, Эксперт сказал:

– А все ж «мотоциклист» тоже порядочным негодяем был! И это если мягко сказать. Не находите?

– Не нахожу, Доктор, не нахожу! И вам не советую торопиться с выводами. Дело в том, что я только что из города – вернее, вчера поздно вечером из города, – а всю ночь читал материалы из областного архива, – сказал он и, пройдя к столу, взял папку – по внешнему виду времен Иоанна Грозного, не меньше: края обтрепаны, ветхие завязочки. Когда Прокурор стал перелистывать пожелтевшие листы, Эксперт даже сказал:

– Осторожно, они ж рассыпаться могут!

– Ничего с бумагой не случится, – весело сказал Прокурор и, прихлопнув по папке, сказал: – Здесь история братьев, и началась она в 1941 году… Вернее, – задумчиво поправился он, – с 1896 года!

– С какого? С какого?

– С 1896! Тогда родился старший или первый – как хотите – ребенок в не очень богатой семье сибирских купцов. Всего родилось одиннадцать детей, но выжили самый старший и самый младший. Остальные умерли в младенчестве – как тогда нередко случалось. И вот, поскольку младший был долгожданно живым, его лелеяли и холили – баловали, если по-современному. Во время Гражданской войны старший брат повредил ногу – случайно рядом граната взорвалась, в результате одна нога у него была короче на пять сантиметров. Кстати, – улыбнулся он, – вам двойка, Доктор!

– За что? – вскинулся Эксперт.

– А вы в описании трупа этого не указали! – злорадно ответил Прокурор.

Эксперт развел руками:

– Ну что ж, и на старуху бывает проруха, – сказал ежик, слезая с… – исправим, исправим!

– Ну, пойдем дальше. Оставим в покое 20—30-е годы – там ничего интересного не было. Та развязка, которую мы с вами, Доктор, наблюдали, завязалась в конце июля 1941 года. Уже вовсю гремела Великая Отечественная война. Младшего брата – ему как раз тридцать лет было – мобилизовали, а старший по причине покалеченной ноги призыву не подлежал. Все произошло на покосе. Там убирали и стоговали сено десятка два женщин и детей, а бригадиром был старший брат. С ними работала и жена младшего брата – 22-летняя женщина, и она действительно была беременна. И вот внезапно с ней что-то произошло. Сначала она, бросив вилы, задумчиво ходила по полю с таким видом, будто не знает, где она и кто с ней рядом. Когда одна из женщин ее тронула за плечо, беременная закричала, схватила вилы и ткнула тронувшую ее женщину прямо в живот, затем она стала бегать и наносить удары вилами всем, кто ей подвернулся. Навстречу вышел Старший, так она и ему успела вилами пропороть бок. И он ее просто ударил кулаком по голове. Она упала как подкошенная и через два дня умерла. Неродившийся ребенок, соответственно, тоже погиб. От ударов вил тогда погибли две женщины и ребенок. Особого следствия по этому случаю никто не вел. Так, приехала парочка человек из областного Угро, опросили всех и уехали. А младший брат вскоре был контужен и год пролежал в госпитале. И когда приехал к разбитому корыту, у него все это: и контузия, и потеря жены с ребенком трансформировалось в идею – во всем виноват брат. Так они и прожили все эти годы. Младший всю жизнь мечтал отомстить. Он исписал десятки тетрадей, в которых общим рефреном шла одна мысль – убить и отомстить. А году в 60-м он стал лелеять мысль, что старший скоро умрет и наступит его торжество. Он в своих записях…

– Простите, – перебил его Эксперт, – а они, эти записи, тоже есть?

– Да, мы изъяли сорок три общих тетрадки и около сотни школьных. В них он заносил все свои мысли. Он желал смерти брата и все-таки сам убивать не хотел. Он питался мыслью, как тот сам умрет, – ведь пятнадцать лет разницы – это много. И вот тогда он… Боже мой – чего там только не написано было.

– Так, а что случилось? Почему он изменил планы свои? Почему он его ножом все-таки ткнул?

– Здесь все сложнее. Примерно полгода назад он заболел, и врачи сказали, что жить ему не более года – рак чего-то там. И тогда он, испугавшись, что именно он умрет и тогда уже Старший плюнет на его могилу, решился. Он придумал план, когда увидел, что на выезде из деревни стоит асфальтовый каток. Зная, что не сегодня, так завтра Брат обязательно поедет на рыбалку – он всегда туда ездил, – Младший прокрался во двор и повредил провода, подающие питание на фару мотоцикла. Он все хорошо рассчитал – даже увидев неисправность, Старший все равно поедет, ибо знает дорогу как свои пять пальцев. А там – каток. И шанс на то, что Брат на полной скорости столкнется с катком, был высок. И получится, что это не он его убьет, а тот сам погибнет…

* * *

На улице было по-предрассветному свежо. Младший сидел недалеко от дома Брата и слышал, как тот выкатил мотоцикл, как завел его, как заглушил. Некоторое время были слышны невнятные чертыхания, а потом снова раздался звук двигателя, и Брат поехал. Поехал без света! Часа полтора после этого Младший бегал по дому как зверь в клетке, все выглядывая – когда повезут разбившегося и Ненавистного Брата. Повезут в дом ли, в больницу ли – ему было все равно, потому что его повезут мертвым. Мертвым! Но время шло, а все было тихо. Холодея от мысли, что Брат – счастливчик! – все ж избежал опасности, он не выдержал и пошел туда. В первые минуты он и в самом деле думал, что Брат проскочил, но потом увидел перевернутый мотоцикл, а еще подальше, в траве, – тело Брата. И, только подойдя вплотную, он увидел, что тот жив – жив! – а глаза его открыты и полны слез.

– Лежит… лежит… живой! – сказал он таким голосом, что и сам его не узнал и даже оглянулся по сторонам – нет ли кого рядом. И, тут же вытащив нож, он, ни о чем не думая, вонзил его в грудь Брата, жадно вглядываясь в его лицо, но так ничего и не увидел. Просто оно сначала неузнаваемо исказилось, а потом стало таким умиротворенным и спокойным, что Младшему показалось, лежит его Брат, но совсем маленький, ребенок, наверное, таким он и был в детстве. Посидев так недолго, он спохватился, выдернул нож, размахнулся и, не глядя, с силой кинул его в сторону, в поле, туда, где уже вовсю наливались пшеничные колосья.

«…и она их нашла!»

«Братва, не стреляйте друг в друга».

Из песни Е. Кемеровского

В поездку Папа любил отправляться именно на «Волге» и на все возражения «сподвижников» всегда твердо говорил: «Волга»! Вот и сейчас: Папин водила-виртуоз принялся бурчать, что вот, мол, лето, жара, нет кондиционера, а окна не открыть, взяли бы «Гелендваген», он как раз для дорог именно такой дыры. Папа вскипел:

– Не расплавишься. А привлекать к себе внимание разными там… «вагенами» глупо. Так только фраера типа тебя делают. Сам-то прикинь – въезжаем в городишко, где каждая собака друг друга знает, и не успеваем приехать, а весь городок уже знает, что в родном городке Папа нарисовался. А менты? Да они облизнутся от удовольствия и сразу на «хвост» сядут. А нам это надо? – спросил Папа и сам же ответил: не надо!

Все замолчали. Минут через пятнадцать Папа сказал:

– Вот что… Сверни-ка ты вон к тем кафешкам. Посидим, подумаем, чайку попьем…

– …покалякаем за жизнь нашу грешную! – заржал водила.

Папа недовольно поморщился и продолжил:

– Вот именно, покалякаем! Тормози!

Когда машина остановилась и все вылезли, потягиваясь, один из доселе молчавших быков пробурчал:

– А че стоять-то? Уже, считай, приехали…

– Слушай, ты, умник. Твое дело – морды бить и то, когда я разрешу, а сейчас резко захлопни пасть и двигай вон к тем дальнобойщикам…

– А на фига?

– Попросишь – вежливо попросишь! – у них на пару минут телефон: мол, срочно позвонить надо, а наш… да, сам наври, что с телефоном. И не забудь дать денег! – в спину быку сказал Папа. – А вы – в кафе, закажите похавать чего-нибудь.

Когда через десяток минут Папа зашел в кафе, он был мрачен и на молчаливый вопрос доселе не произнесшего ни слова четвертого участника поездки в сердцах бросил:

– Все то же! Недоступен. Не нравится мне это, ох не нравится! – и, отпив горячего чая, сказал: – Сделаем так: ты, Сергей Иваныч, езжай с водилой по адресу и потихоньку разведай, что там и как. И постарайся разузнать, может он вообще свалил отсюда?

Сергей Иванович – мужчина довольно интеллигентного вида с тонкими чертами лица и цепким колючим взглядом, молча кивнул и повернулся было идти в машину, но Папа, придержав его за локоток, отвел в сторону и сказал:

– Понимаешь, невезуха какая. Пока я на улице говорил по телефону, к соседнему павильончику подкатила легковушка с ментами. И хотя они были по гражданке, но я-то сразу просек… Так вот, морда одного из них мне показалась знакомой. Я чисто на автомате свою харю отвернул, но… – Папа помедлил и продолжил: – По-моему, один из них меня знает. Это Опер. Меня брал восемь лет назад. Правда, я не совсем уверен, но…

– Узнал? – быстро спросил собеседник.

– А кто его знает – быстро все случилось…

– Значит, исходим из того, что узнал, – задумчиво пробормотал Сергей Иванович и продолжил: – Давай, Папа, сделаем так: ты на нашей машине езжай по тракту дальше. Ну типа ты здесь проездом. А мы берем частника – вон их сколько – и едем в твой городишко. Там узнаем все, что надо, созваниваемся и решаем, что дальше делать. Хорошо?

– Согласен, – ответил Папа, и они разошлись.

* * *

Утро началось с противного звона будильника. А другим он и не бывает – ведь этот мерзкий звон достает, выуживает тебя из таких сладких, утренних объятий Морфея, что порой возникает желание шваркнуть этого зануду об пол. Другое дело, когда ты лежишь, бездумно пялишься в темный потолок и ждешь, когда можно встать, ибо рядом посапывает супруга, и незапланированно-ранний подъем бывает чреват критическими оргвыводами. Придушив будильник, Эксперт глянул на экранчик своей мобилы:

– Ого! Оказывается, в половине первого был звонок от Следователя Следственного Комитета! А телефон-то на беззвуке стоял. Наверное, опять какой-то труп образовался?

Впрочем, Эксперт особо не тревожился. Уже давно у них со Следователями был заведен негласный распорядок. Если Эксперт не отвечал на звонок, а случай требовал его непременного присутствия, к Эксперту домой отправляли машину, что означало: надо! В таких случаях Эксперт хватал вещички и бегом прыгал в машину. Другой случай – это просто звонок. И если Эксперт не ответил, то и ладно, не особенно-то Следователю и хотелось видеть на месте происшествия сонную и недовольную морду Эксперта.

– Значит, ничего особенного, – облегченно вздохнул Эксперт, – без меня справились.

Посидев пару минут, он вдруг вспомнил конец вчерашнего рабочего дня и слегка встревожился, что окончательно прогнало остатки сна. А дело было вот в чем: примерно за час до конца рабочего времени привезли труп молодого – чуть за тридцать – мужчины. В направлении Следователя никакой информации о возможной причине смерти не указывалось, а доставивший тело участковый инспектор милиции сказал, что он умер от отравления угарным газом: лежал пьяный, курил, уснул, загорелся матрац, надышался… А может, и просто от пьянки помер! – сказал участковый и ушел. И все бы ничего, но через полчасика заявились весьма шустрые ребятки и стали просить труп не вскрывать. Мол, он мусульманин, и по религиозным уложениям его вскрывать нельзя. Эксперт, как в таких случаях водится, отправил их к Следователю, сказав:

– Вот если Следователь письменное разрешение даст – приходите и забирайте!

Но ребята эти не угомонились и продолжали настаивать на своем, легонько стращали, пробовали деньги совать, и только когда Эксперт стал звонить в «дежурку», они все-таки убрались. Но в следствие об этом эксцессе он все же сообщил.

А вот сейчас, вспоминая тот разговор с нагловатыми парнями, он встревожился:

– Как бы они труп не украли! – и глянул на часы. Было почти семь утра, и, не мешкая, он позвонил в приемный покой больницы, попросив санитарок приемного покоя глянуть на двери морга – не взломаны ли? Однако его быстро успокоили – перезвонили и доложили, что все двери на замках и все спокойно. А раз спокойно, то и Эксперт успокоился. До прихода на работу успокоился.

Еще добираясь до работы, Эксперт гадал, что же там был за случай ночью – Следователь звонил, но машину не прислал. Наверное, висельник? Впрочем, все разъяснилось быстро. В направлении, что Эксперт взял в журнале, было указано, что труп неизвестного мужчины был обнаружен на улице городка – сбила машина, причем машину не нашли, свидетелей тоже. То есть назревало то, что на милицейско-следовательском жаргоне называлось «темнуха», «глухарь». Прочитав направление, Эксперт спросил у санитара:

– Саша, тебе не знаком этот клиент? – и подал ему направление.

– Нет, я еще в холодильник не заходил, – ответил тот. Эксперт, накинув халат, пошел глянуть на труп. А там начались сюрпризы. Он увидел тело вчерашнего парня – ну, того, что привезли в конце рабочего дня. Труп лежал не в холодильнике, а на полу секционного зала и, что совсем интересно, был голым. А одежда разбросана вокруг.

– Сашка! – заорал Эксперт. – Ты вчерашнего парня раздевал?

– И не думал, – как всегда неторопливо появляясь в дверях, ответил санитар.

– А это что? – ткнул пальцем в распростертый на полу труп голого человека.

Когда санитар с таким же недоумением уставился на голое тело, я вспомнил вчерашних «ходоков».

– А помнишь, вчера… – начал было санитар, но я уже бежал звонить Следователю. Однако и следак, и Опера приехали только часа через два и, осмотрев труп, никаких особенностей не обнаружили. Ни голову, ни руки-ноги не отрезали. Пока Эксперт осматривал тело, начальник Городского Розыска стоял молча, с крайне задумчивым видом, что совсем не походило на него, обычно очень говорливого.

– Игнатьич, – окликнул его Следователь, – об чем мысли твои? Поделись…

Опер задумчиво потер рукой свой массивный подбородок и каким-то неуверенным голосом сказал:

– Я, как вы знаете, только что приехал из Города, и перед тем как свернуть с тракта, мы остановились пообедать в нашем кафе.

– …ага, как же, пообедать они собрались! – начал было другой Опер, но Игнатьич, как бы не слыша его, продолжил:

– …и там мельком я увидел одного мужика, лицо которого показалось мне знакомым, только никак не мог вспомнить: где я его видел, когда? И вот только сейчас, когда я увидел мертвого Демидова, вспомнил! Тот мужик с тракта – криминальный авторитет Серый. В миру – Николай Петрович Сероежкин. Я его брал несколько лет тому назад по довольно громкому делу. А с Демидовым они подельники. Серому тогда впаяли пятилетку, а Демидов – погоняло Гильза – получил восьмерик. Вот такие дела.

– Интересно, – задумчиво протянул следователь Байбузян, – но ведь Гильза, то есть Демидов, умер вчера, а этот Серый приехал сегодня? Интересно… – повторил Следователь. – Сейчас поеду и подниму то дело. Не нравятся мне такие совпадения – и, обращаясь к Эксперту, попросил: – Ты уж, Михалыч, посмотри все внимательно. Не пропустить бы чего!

– Я всегда внимательно смотрю! – желчно ответил Эксперт…

– Да, Михалыч, вскрой побыстрее и второго, который с автодорожной травмой. Боюсь, и здесь могут быть сюрпризы, – закончил Опер, и они ушли. Поскольку время уже подкатывало к полудню, Эксперт с сотрудниками, не мешкая, занялись делом. А итогом вскрытия оказалось, что у парня имеет место быть отравление этиловым спиртом, а может, и наркотиками – на локтевом сгибе был найден след от инъекции, причем, по данным оперативных работников, никто «уколов» ему не делал. Ну и еще кое-какие внешние признаки указывали на отравление этими веществами. А вот столь характерных признаков отравления продуктами горения выявлено не было! Даже слабых, еле заметных, и тех не было. О чем и сообщили в дежурную часть ОВД.

А вот исследование второго трупа дало настолько неожиданный результат, что Эксперт позвонил Следователю. Тот прибыл очень быстро и, хмурясь, спросил:

– Ты, Михалыч, без меня, похоже, ничего сделать не можешь! Что опять?

– А то, что господин начальник розыска, похоже, накаркал. Вот смотри: здесь имел место переезд лежащего на дороге тела! Заметьте – переезд, а не наезд на идущего пешехода, причем в момент переезда человек лежал на животе, накатывание колеса произошло справа-налево через грудную клетку. Повреждения в виде скальпированной раны мягких тканей головы, скорее всего, были причинены касательным воздействием выступающих предметов днища кузова: глушителя, заднего моста – и Эксперт продемонстрировал места переломов, кровоизлияний и ран, подтверждающие его устные выводы.

Следователь молча закурил и, сделав несколько затяжек, спросил:

– А почему он валялся на дороге? Пьяный, что ли, сильно или…

– …Или! Вот глянь на органы шеи: здесь – перелом подъязычной кости, здесь хрящей надгортанника и смотри, какие хорошие кровоизлияния.

– Постой, постой! Ты хочешь сказать, что его…

– Вот именно! – согласился Эксперт. – Его сначала задушили, а потом положили на дорогу и проехали через тело, решив, что этого достаточно и что мы купимся на этот примитив.

* * *

Папа с водителем уже добрых полтора часа отдыхали в березовой роще, поставив машину так, чтобы с дороги ее не было видно. Папин вид не располагал к разговорам, но все ж водила – спортивного вида парень – не удержался и спросил:

– Папа, а правда, что тебе Гильза кучу денег задолжал?

– С чего ты взял? – удивился Папа.

– Так все говорят, что чуть ли не миллион «бакинскими».

Папа хмыкнул и, чуть улыбнувшись, спросил:

– Знаешь такую пословицу: «Любопытная Варвара на Зоне петухом стала?» – Потом посерьезнел: – Не бойся, петенькой ты не успеешь стать, потому что тебе сразу же отрежут длинный язык, а потом в бетонных сапогах отправят в речку купаться.

Папа говорил это, улыбаясь, но таким тоном, что водила нервно сглотнул и больше к Папе с вопросами не лез. В этот момент раздался звонок и Папа схватил мобилу:

– Так… так… Точно он? Сами видели? – и, послушав еще с минуту, коротко бросил: – Сейчас будем!

Водитель, выруливая из кустов, выехал на тракт и вопросительно глянул на Папу, но тот ограничился одним словом:

– В Городок.

Докатив до места за десять минут, увидели стоящего у крайнего павильона Сергея Ивановича, и уже в машине он рассказал:

– Гильзу мы нашли, но уже неживого. В морге со вчерашнего дня обосновался твой подельник. Похоже, Папа, нас кто-то опередил. И еще один момент. Ночью задавило машиной некоего Ивана Санькина, а этот Санькин появился у Гильзы сразу после того, как Гильза откинулся. По сути, он и приехал с этим Санькиным.

– Вот так номер! – воскликнул Папа и с досадой шлепнул себя по коленям. – Но ведь это значит, что есть еще некто, знавший о том, что хранил Гильза, и не исключено, что и Гильзу и этого… Санькина убили, предварительно выкачав из них всю информацию. А Гильза-то от чего помер?

– Да менты, похоже, и сами не знают. Видимых повреждений вроде нет. Предполагают, что отравился угарным газом. Поддатый курил в постели, загорелся матрац, надышался…

Папа задумался, а потом сказал:

– Что мы имеем? Мы имеем вариант, что искомое уже уплыло с теми, кто убил Гильзу и Санькина, и тогда нам достался кукиш с маслом! – злобно произнес Папа.

– Сука Гильза – прости меня, господи, – пробормотал он, мелко перекрестился и сказал: – Не выдержал, кому-то дунул в уши. Вот и поплатился. Или кто-то со стороны пронюхал…

– Что делать будем? – спросил Сергей Иванович.

– Искать, землю рыть! – злобно рявкнул Папа. – Я такое никому не спущу. Отмотать столько лет, и все зазря? И вот еще что, надо бы узнать, от чего помер Гильза…

– Узнаем – если труп уже вскрыли…

– Если там работает тот же Эксперт, что и пять лет назад, черта лысого вы узнаете. Идейный!

После неудачного посещения Эксперта, который, как и ожидалось, отправил их подальше, Папа ничуточки не расстроился. В ответ на предложения «воздействовать на Эксперта» Папа благодушно сказал:

– Да узнаем, узнаем, это не самое главное.

– Вот именно, – добавил Начальник Папиной охраны и продолжил: – Вскрывать они сегодня будут, узнаем…

– Все правильно, Иваныч, – сказал Папа и замолк, вглядываясь в приближающийся «Лендкрузер», черный, с мрачными тонированными стеклами. Он остановился в десятке метров от «Волги».

– Папа, для подстраховки, – быстро сказал Сергей Иванович, – у нас есть две машины. В одной – боец с «мухой», а в другой – с винтарем.

– Винтарь-то хоть с глушаком? – с застывшим лицом спросил Папа.

– Спрашиваешь! И с глушаком, и с оптикой! Так что…

Но фраза осталась незаконченной, потому что черное заднее стекло поплыло вниз, и все увидели жирную, улыбающуюся физиономию…

– Мясник, сука, – пробормотал Папа.

Да, это был он: ближайший и самый наглый конкурент Папы в криминальном мире Города. Он был толстоват – да что там толстоват – он просто был жирным. Круглое, с двойным подбородком, лицо и свешивающийся через ремень живот дополняли картину бездельника и обжоры. Но все это была одна видимость. Вкусно и много покушать он действительно любил, но был умен, хитер и очень настойчив в достижении своих целей. Недаром Сергей Иванович, главный телохранитель Папы, всегда Мясника опасался больше всех остальных, вместе взятых.

– Эй, Серый! – широко улыбаясь, крикнул тот. – Ты не это ищешь? – и в открывшееся окно машины он показал небольшой черный чемоданчик.

Некоторое время стояла тишина. Потом Серый разлепил губы и не голосом, а каким-то клекотом ответил:

– Может, и это… Может, и не это…

– А раз ты ищешь, то должен же знать, что внутри этого сейфика?

– Что было внутри того сейфа, который мы взяли восемь лет назад – знал, а что в этом – не знаю.

– А вот я глянул одним глазком, – продолжал Мясник, – и знаешь что… Забирай его себе и делай с ним что хочешь. Мне он не нужен.

– Ага, нашел дурака, – усмехнулся Серый, – открывай. Ну насмешил…

– Боишься – рванет? – усмехнулся Мясник. – Так давай вместе откроем. Но лучше не надо.

– Харе темнить, колись, мясницкая твоя морда!

– Эх, серость ты, серость! А еще Авторитет, – насмешливо протянул Мясник, – ты хоть представляешь, кем сейчас стал тот человек, о ком собрана здесь – и Мясник постучал кончиками пальцев о крышку ящичка, – компра? Это восемь лет назад ни тебе, ни мне он ничего бы не сделал, а сейчас Он тоже ищет. И если узнает, что компра у нас, то нам крышка. Нам не спастись от государственной машины. Не согласен? – пытливо глядя на Серого, спросил Мясник и, помолчав, продолжил: – Мы не можем его уничтожить – Он не поверит. Мы не сможем его спрятать – по той же причине, и в любом случае захрустят наши кости. Ты не согласен? – пытливо глядя на Серого, переспросил Мясник.

Серый долго молчал, а потом спросил:

– Это ты Гильзу хлопнул?

– Я. Вернее, мои люди. Он напился как свинья и не смог ответить на вопросы. Мы вкололи ему какую-то хрень – ну ту, что языки развязывает. Он только успел назвать Санькина и захрипел.

– А Санькин?

– Ну, его пришлось… С ним пришлось поработать – твердым орешком оказался. А самым большим дураком оказался я. Почему, хочешь спросить? А потому, что я знал, что ты идешь по следу чего-то ценного. А когда увидел эти ценности… Короче – давай решать, что делать.

– А у тебя есть предложения, как избавиться…

– Позвольте мне дать совет? – раздался со стороны «Волги» голос Сергея Ивановича, и, открыв дверцу, он вылез из машины.

– Я думал, у тебя помощники получше – не подслушивают… – пробурчал Мясник.

– Что у тебя? – угрюмо спросил Серый, глядя на телохрана.

Сергей Иванович вдохнул, выдохнул и быстро сказал:

– Сейф с документами надо отдать в ФСБ.

* * *

– Кто здесь о примитиве говорит? – входя в дверь морга, весело спросил Игнатьич, проходя к столу. Сопровождавшие его два дюжих бойца патрульно-постовой службы остались у дверей. Устроившись на диване, он потянулся «всеми членами» и довольным голосом сказал:

– Пока вы здесь дурака валяли, я кое-что выяснил: поднял я розыскное дело восьмилетней давности. Вот его суть: один чиновник из Областной администрации захотел положить ценности – примерно на миллион долларов – и какие-то документы в банковскую ячейку. Серый узнал об этом, решил, что негоже миллиону лежать без дела, и организовал налет на машину, что везла ценности. Итог: двое убитых охранников, миллион и документы похищены, машина сгорела дотла. Задержать Серого и Гильзу – третий налетчик погиб – удалось совершенно случайно. Когда их взяли, потерпевшую сторону сильно волновали именно документы, но и Гильза, и Серый упорно твердили, что они не видели никакого сейфа, а брали только дипломат с ценностями. Часть удалось вернуть, а тысяч двести долларчиков так и не нашлись. Так же как и мифические документы.

– Ну, а что у вас? – спросил начальник Розыска и, выслушав о характере и механизме причинения повреждений, сказал: – И точно! Из всех опрошенных потенциальных свидетелей одна бабулька видела большущую черную машину поблизости от того места, где нашли Санькина.

– Как вон та? – спросил Эксперт, показывая в окно, где за моргом, у противоположного края небольшой редкой березовой рощи, стояли черный «Лендкрузер» и «Волга»…

– Опа! Смотри, это же Серый! – возбужденно воскликнул Игнатьич, показывая на двух мужчин, стоявших у дверей черного мастодонта. – А второй…

– Второй, третий… – у вас есть возможность…

– Правильно! – откликнулся Игнатьич. – Надо срочно осмотреть «Лендкрузер», можем кровь найти! – и скомандовал своим «Орлам»: – За мной! – выхватил пистолет, и вместе с пэпээсниками они кинулись к машинам.

* * *

После этих слов Сергея Ивановича повисла тишина. Оба Авторитета в уме обыгрывали последствия.

– А что? Взять левого дурачка и отправить в приемную ФСБ.

– Или банальной почтой отправить…

– Или передать журналистам. Честным журналистам, идейным…

Вот на этом разговор и закончился, потому что подошел ментяра с пушкой, оказавшийся начальником Уголовного Розыска района, и предложил проехать в отдел для проверки. Когда машина трогалась, Мясник успел крикнуть в окно:

– Сделай, как он говорит! – и кивнул на стоящего чуточку в стороне Начальника охраны Серого… – Сдела-а-ай…

Однако ничего из предложенного ни Серый, ни Мясник осуществить не успели. Они вообще больше ничего в жизни сделать не успели. В тот же вечер Серый по пути в Город был убит. Его «Волгу» остановил патруль – липовый, естественно, и в упор из двух автоматов всех, кто был в машине, положили.

Мясник же обосновался в камере местного ОВД по подозрению в убийстве, поскольку на нижней части заднего моста «Лендкрузера» нашли брызги крови и даже пучок волос. Однако под стражей он пробыл всего трое суток, потом пришел парень из команды Мясника и написал явку с повинной. Мясник был освобожден и, радостный, поехал в Город. Но он не доехал ни до ресторана, ни до сауны, ибо на пороге собственного дома очередь из автомата навсегда избавила его от земных забот. Так была предотвращена возможная утечка очень важной информации.

А судьба документов, как и их содержание, осталась совершенно неизвестна широкой публике.

Колье Императрицы

Глава 1

Не осуждай меня, пойми:

Я не хочу тебя обидеть,

Но слишком больно ненавидеть, —

Я не умею жить с людьми.

З. Гиппиус

Сашка бежал по улочкам родной деревни, бежал домой по раскисшему снегу, который еще вчера был полноценно белым и хрустким, а уже сегодня он местами стал водой. Под ногами хлюпало и чавкало, и его ботинки – сапоги-то не догадался надеть – уже промокли насквозь.

– Куда торопишься, Санек? – раздался знакомый голос и громкий, хулиганский посвист в четыре пальца. Саша поморщился и, остановившись, повернулся. На крыльце сельского магазинчика стояли его друзья детства Иван с Васькой.

– Зазнался, Сашок, старых корешей не узнаешь, – по-блатному сплевывая сквозь зубы, процедил Иван, – нехорошо, нехорошо.

Сашка остановился и, глянув на них, с насмешкой сказал:

– Кореша… кореша! А я думал, мы не кореша, а друзья. А то отсидел год и уже весь такой блатной стал, да?

– Ты на кого пасть разеваешь, сявка, – не сказал, а как-то прошепелявил Ванька.

– Я ни на кого не разеваю, и я ничего тебе не должен. Понял? А если хочешь подраться – давай, вот он я, – и, поставив сумку прямо в лужу, сжал кулаки.

Однако те, оглядев невысокую, но плечистую, с крепкими руками фигуру Сашка, решили не связываться:

– Иди, иди – нужен ты нам больно… торопись своей бабке трусы поменять, а то, поди, обоссалась до ушей, – и громко, глумливо засмеялись…

– Да я вас за бабушку, – зло бросил Сашок и, в два прыжка подскочив к Ваньке, с силой толкнул его в грудь, отчего тот упал на спину и, проехав по мокрому снегу метра два, врезался затылком в стену магазина.

– Правильно, Сашок, так их, – сказал вышедший на крыльцо сторож магазина, – совсем эти приблатненные распоясалась. А всего-то, что и умеют, – так это водку на халяву пить да материться, не стесняясь женщин. А ну, брысь отсюда, – прикрикнул сторож, приподнимая метлу с увесистым черенком, – пошли отсель, кому сказал.

Ванька, скривив лицо, оглядел сторожа снизу вверх, презрительно скривил мордочку и, сплюнув прямо на крыльцо, прошипел:

– Хиляем, кореш, отсель. Эти фраера не врубаются, с кем связались. Айда к Калёному, перекинемся в картишки.

– Только не на деньги, – мрачно сказал Васька, – помнишь, как он нас в прошлый раз раздел… Потом месяц на него батрачили.

– Все будет ништяк, братуха! Я здесь один приемчик надыбал, – и, похлопав по плечу Ваську, добавил:

– Теперь Калёный будет перед нами на цырлах бегать, а мы ему указывать, – и они, засмеявшись, свернули в переулок и вихляющейся походкой подались на окраину села, где жил немолодой, имевший не одну «ходку» авторитет местного масштаба Кальной Антон Сергеевич.

Сашка же поднял сумку и собрался было идти дальше, но его остановил сторож:

– Как там баба Варя? Все лежит?

– Лежит. Совсем не поднимается. И кормлю в кровати, и одежду меняю, и мою там же… Ну я пошел? А то бабуля уже заждалась, – и, кивнув деду, быстро пошел домой. А сторож еще долго смотрел в ту сторону, где скрылся мальчишка: «Вот ведь какая долюшка выпала пацану. Десять лет назад погибли родители, и он остался с бабушкой, а ее вот уже год как парализовало. И какой Сашка молодец. Никому не дал ее забрать и даже не жалуется – скрипит и тянет один. Правда, сельсовет помогает…» – и сторож, тяжело вздохнув, передернул плечами, – холодает! – и ушел в помещение.

Уже перед самым домом Сашку снова остановили – вернее, он сам остановился. У калитки на лавочке сидела Ольга, его одноклассница. Их еще с 3-го класса дразнили «жених и невеста». Сашке она очень нравилась, ему даже казалось, что это и есть любовь. Однако предельная занятость – днем работа, а вечерами бабушка, да еще учеба в Райцентре на шофера никак не давали им с Ольгой по вечерам встречаться.

– Сань, – сказала Ольга, – айда вечером в кино? Я достала билеты на японский фильм… Легенда… как его… о Нараме…

– «Легенда о Нараяме»? – уточнил Саша.

– Ага, – радостно ответила девушка, – знаешь, как трудно билеты было достать?

– А во сколько сеанс?

– Так последний, в десять.

– Оленька, да не могу я, ты же знаешь, что в это время мне бабулю надо уложить… Взяла бы на 6 или 7 часов, – начал было Сашка, но Ольга фыркнула:

– Вот еще! Ты бы вообще на утренний сеанс предложил сходить…

– Ну, Оль, ну не сердись! Ты ведь знаешь, что не могу в это время, – повторил он.

– То есть я еще и виновата, – срывающимся голосом спросила девочка, и ее большие глаза наполнились слезами. Ольга отвернулась, хлюпнула носом и вытащила из карманчика курточки две синенькие бумажки:

– Так идешь?

– Оля, ну не могу я…

– Ах, так? Ну и сиди со своей старухой, а я… а я, – и, не закончив фразу, порвала билетики на мелкие кусочки и, гордо вскинув голову, пошла прочь, сказав Сашке напоследок: – Телевизор, Сашок, смотри со своей противной бабкой, а я с Олежкой пойду в кино. Он так звал, так звал…

Настроение у парня испортилось окончательно, и в избу он зашел, громко хлопнув дверью, и тут же:

– Ну сколько раз просить: не хлопай дверью, у меня голова болит.

Голос у бабушки был могучий, зычный в отличие от ее самой – худенькой и маленькой.

– Где ты был так долго? – с обиженными интонациями спросила она.

– Баба, а можно я тебя уложу спать в половине десятого. Мы с Олькой хотели в кино сходить, – и тут же в ответ он выслушал, что она в это же время тоже кино смотрит, что лежа ей из-за глаз смотреть нельзя, что он должен ее посадить, а потом уложить, и нечего с этой вертихвосткой бегать, плохая она, такая она и сякая. Бабушка еще долго ворчала, пока парень не подал ей ужин. И за ужин она его отругала – кашу пересолил, а чай очень горячий и не сладкий. Такое ворчание было делом привычным, и Санек не особо-то и реагировал на него. Постепенно она угомонилась и заснула. Сашка немного посидел у телика – хотел фильма дождаться, но тоже лег – спать сильно хотелось, устал за день.

Утро началось с бабушкиного ворчанья, потом с капризов: и это не так, и то не эдак… Такого Саша не ожидал. Обычно за свои вечерние капризы она утром извинялась, плакала… А вот чтобы и утром продолжалось вечернее – такого еще не бывало. Накормив бабушку, Сашка пошел за хлебом и по дороге ругал себя: «И зачем я бабуле сказал про Ольгу, вот дурак. Ведь месяца три назад она сама мне проговорилась, что боится, что если он женится, то ее выгонят:

– В дом престарелых сдадут, а я, – заплакала она, – хочу умереть здесь… Я этот дом с мужем строила, в нем и умереть хочу».

В магазине жители, собравшиеся в ожидании машины с хлебом, бурно обсуждали съезд народных депутатов и выступление Михаила Сергеевича. Пока очередь двигалась, только об этом и говорили. Большинство очень одобряли Перестройку и то, что затеял Генеральный секретарь. Только сторож магазина, молча стоящий в сторонке, вдруг сказал:

– И чего вы все хвалите его. Вот я, неграмотный человек, прошел и войну, и лагеря, говорю вам так: наломает наш дорогой товарищ Горбачев таких дров, что потом долго аукаться всем будет. Слабый он. Вон Хрущ такой же был – то кукурузу повелел всем сажать, то чуть войну с американцами не развязал. И этот туда же… Перестройка… мать его!

Однако ему договорить не дали – все бурно зашумели:

– Да как ты можешь, дядя Митя, ведь все перемен хотят – он умница и молодец… не то что Брежнев. – В общем, свара разгорелась нешуточная, и Сашок, взяв хлеб, выскользнул на улицу. Ну их всех – своих забот полон рот. На крыльце парень остановился, зажмурившись от неожиданно яркого солнца: утренняя прохлада, пока он стоял в магазине, кончилась и весна снова улыбалась и ему, и всему миру.

С лавочки, что стояла у боковой стенки магазина, на самом солнцепеке, его окликнули. Оглянувшись, он увидел дядю Антона, или Калёного, как звали его некоторые.

– Присядь, Санек, поговорим.

Сашка обрадованно улыбнулся и сел рядышком. Дядя Антон был давним Сашкиным партнером по шахматам. У Сашки был второй взрослый разряд – он его получил еще в школе, в 9-м классе. А у дяди Антона разряда не было, но играл не слабее Саши, никак не слабее.

– Что-то давно не заглядываешь, Санек, наверное, уж и забыл, как фигуры ставить на доску? Помнишь общий счет или уже забыл?

Саша засмеялся и ответил:

– Помню, помню – 72:75… не в мою пользу!

– Ну вот, – удовлетворенно ответил дядя Антон, – как дела-то? – и Саша коротко рассказал ему про бабушку и свои дела.

– Ты вот что… – задумчиво сказал дядя Антон, – приходи все-таки вечерком ко мне, – с часок поиграем, а то не с кем больше. Шпана все в карты норовит обыграть, да где уж им… Придешь?

Сашка подумал, прикидывая в уме, как бабуля очередной уход воспримет, и решительно сказал:

– Приду. Часов в шесть приду, – и, поднявшись со скамейки, поспешил домой.

Дядя Антон проводил его взглядом и, когда он отошел подальше, коротко свистнул. Из-за угла появились Иван с Васькой. Вид у них был понурым и грустным.

– Значится так, фраерки. Часа в три зайдете к Сашке и спросите, идет ли он ко мне или передумал. Если скажет, что идет, удостоверьтесь, что не врет. А если колеблется – уговорить! По-хорошему уговорить – чтобы обязательно пришел.

– Ладно, сделаем, – ответил Иван. И робко спросил: – А зачем?

– Чтобы в шахматы поиграть, – рявкнул Калёный, – вы-то косорукие даже в карты не умеете. Все… брысь отсель! А через час – у меня… оба, – и поднявшись, пошел по улице, а пацаны остались сидеть вдвоем. От их вчерашней наглости и всегдашнего разухабистого вида и следа не осталось.

– И зачем мы вчера пошли играть? – грустно спросил Васька.

И заводила всех их дел Иван ничего на это не ответил.

Глава 2

– Дядя Антон, дядя Антон, – раздался с улицы мальчишеский голос, и во двор, где Калёный сидел со своими должниками, влетел пацан лет двенадцати.

– Ну чего тебе? – хмуро бросил хозяин.

– Дядя Антон, Председатель велел передать, чтобы через час, ровно в двенадцать, вы были у него в кабинете… – мальчишка еще что-то хотел добавить. Но Калёный от этих слов аж передернулся:

– А он не оборзел, твой председатель, а? Может, к нему сразу задом заходить?

– Не, он сказал, что в это время вам будет звонить какой-то… как его… а, вот: будет звонить Рихард… дядя Антон, а это кто? Американец, да?

Калёный же, услышав это имя, сразу увял и даже осунулся. Поднявшись с бревна, он, шаркая ногами, пошел к двери и скрылся в доме.

– А мне-то че председателю сказать? – растерянно спросил мальчуган.

– Так скажи, что будет. Ровно в двенадцать и будет, – ответил Иван, – и мальчишка вышел со двора.

Оставшиеся же, не зная что им делать, минут пятнадцать сидели без дела на бревнах. В дом зайти – так за это Калёный вполне может по уху съездить. Уйти со двора – тоже… может. Но вот открылась дверь дома, и вышел Калёный. Хмуро оглядев пацанов, он сказал:

– Сидеть. Ждать. Никуда не ходить, ни с кем не разговаривать. Как приду – серьезный разговор будет. Уяснили, недотыкомки? – и, увидев их подобострастные кивки, ушел. До Сельсовета было идти-то всего ничего, поэтому Калёный, хоть тащился едва-едва, все равно пришел минут за пятнадцать до назначенного времени. Председатель открыл было рот что-то сказать, но зазвонил телефон.

– Але, – проговорил в трубку Председатель… – да… Кальнов Антон, – переспросил он и, прикрыв трубку рукой, прошипел Кальнову: – Это тебя… тот… ты здесь?

Кальной отчаянно и как-то не солидно, как нашкодивший мальчишка, закивал головой и взял трубку. Откашлявшись, сказал:

– Кальной на проводе, – и помахал председателю ладошкой, как бы говоря, выйди, дай поговорить. И Председатель, согласно покивав головой, вышел, плотно прикрыв дверь.

– Значит, на проводе, – раздался из трубки знакомый насмешливый голос, – это хорошо, что заранее пришел. Значит, уважаешь…

– Рихард, да ты же знаешь, как я…

– А вот об этом не надо. Ты когда должен был мне доставить ту Вещь, а? Уже 10 дней прошли, а воз и ныне там. Почему я должен тебе напоминать, звонить. Договор был? Был. Ты не выполнил его? Не выполнил! Вот тебе мои последние слова – к тебе через три дня приедет мой человек – Гоги, ты его знаешь – и ты отдашь ему Вещь. Деньги – 10 тысяч долларов отдаст тебе тоже Гоги. Ну а если…

– Рихард, мамой клянусь, сегодня же… План разработал… Вещь будет у меня.

– Ну смотри, Калёный, – и, посопев недовольно в трубочку, зловеще спросил: – Ты мое другое погоняло не забыл? Или напомнить?

– Не забыл, – сдавленно ответил Калёный.

– Так вот, Калёный, если в очередной раз проколешься, всю оставшуюся жизнь – а она у тебя недолгой будет – ты будешь завидовать тем евреям, которых мой тезка в газовые камеры отправил в свое время. Усек? – и, не дождавшись ответа Калёного, рявкнул: – Усек, спрашиваю?

– Да, да, все понял. Сделаю, – и положил трубку, чувствуя, как по лицу течет холодный пот, а вся одежда на спине мокрая.

На том конце провода, в областном Городе, человек по кличке Рихард – невысокий, жилистый мужчина в возрасте, положив трубку, спросил у сидевшего на диване человека южного, кавказского вида:

– Что скажешь, Гоги? Калёный сумеет сделать то, что обещал?

– Я думаю, сделает. Никуда не денется. Вообще-то он умно пока ведет себя. Деревушка маленькая, и любая суета там сразу в глаза бросается, – и налив «Боржоми», отпил глоточек и с досадой сказал: – Там все надо неторопливо делать.

– Ой, я сейчас обсмеюсь над тобой, Гоги: грузин – знаток сибирской глубинки.

Однако тот, не обратив внимания на эти подколку, мелкими глотками пил свой любимый «Боржоми» и, опростав стакан, задумчиво сказал:

– Кто бы мог подумать, что «Колье Императрицы» объявится в такой дыре…

– А ты, Гоги, в курсе, кто мне эту вещь заказал?

– Точно не знаю, но догадываюсь.

– Лучше бы тебе не догадываться, потому что если я ему это ожерелье не достану, то… – и не договорив, подозрительно глянул на грузина, подумав про себя: «А ведь ты, кореш, пожалуй, будешь рад, если все пойдет наперекосяк».

Глава 3

Калёный вышел из Сельсовета мрачнее тучи. Он был очень зол. И на себя, за то, что вел себя так же, как и мальчишки, которых он ругает, да и почему-то испугался он, как пацан. Рихард законный, конечно, вор, но так с ним не должен был разговаривать. Он, Калёный, ему ничего не должен. И тут же подумал, что, скорее всего, при разговоре присутствовал еще кто-то – вот Рихард и красовался. И скорее всего, там был Гоги, а он – темный человек, опасный. Так размышляя о ситуации, он успокоился и к дому подошел уже уверенный в себе властный авторитет Калёный. Там, увидев парней, сидящих на бревнах, коротко бросил Ивану:

– В дом! Одно дельце обкашлять надо, а ты, Васек, поглядывай вокруг, и если что… Понял, да?

Зайдя в домишко, Калёный поставил чайник и подмигнул Ивану:

– Заодно и чифирнем!

Дожидаясь, пока закипит чайник, Калёный задумчиво стоял у окна, а Иван скромно сел у двери на лавочку и ждал, что скажет Калёный. Наконец засвистевший чайник известил о готовности, и тогда хозяин, резко повернувшись, сказал:

– Значит, так, Иван… Есть дело, серьезное дело! И если мы его провернем, то сорвем приличное бабло.

Сказав это, он взял с полки книжечку, а из нее – свернутый листок, вырванный, похоже, из какого-то журнала, и протянул его Ивану. Это была фотография массивного изделия – Ванька в них не разбирался совсем! – похожего на здоровенного краба, вытянувшего в стороны желтые клешни. И все было усыпано блестящими камешками. Надпись под фотографией гласила: «Ювелир Царского Двора Карл Эдуард Болен».

– Это колье стоит порядка ста тысяч рубчиков, и на него есть покупатель, – сказал Калёный. – Поэтому будем его брать – от такого куша только дурак откажется. Хранится оно у твоего друга Сашки. Он мне им похвастался еще осенью. Якобы его привез с Гражданской войны дед – украл у какого-то буржуя. Или как тогда говорили – экспроприировал. Там золото и настоящие бриллианты, причем большие. Но все эти блестящие камешки и желтые железки ценны не этим. Это колье, похоже, имеет большую антикварную ценность, потому что изделий этого ювелира – Болена – почти не осталось.

– Так, а че столько времени-то тянули? Тогда же и надо было его брать.

– Дурашка ты, Ванька. Это новые сапоги в магазине можно спереть и на базаре за пузырь толкнуть, а это… Для такого товара покупатель нужен. И не просто покупатель, а Очень Богатый Покупатель, который разбирается во всех этих золотых и бриллиантовых цацках. Вот таких знатоков и зовут антикварами. И сейчас такой антиквар, готовый выложить бешеные деньги, нашелся.

– А че делать-то надо? – нетерпеливо спросил мальчишка. Калёный откашлялся и, разливая чифирь, сказал:

– Делаем так – ты берешь своего другана Ваську и прямо сейчас идешь к Сашке. Ну я вам утром это уже говорил. То есть вы его уговариваете любой ценой: вечером он должен быть у меня и играть в шахматы. В общем, делайте это как хотите: уговаривайте, плачьте, ругайте Калёного, что хотите обещайте – это ваше дело! Но Сашка должен прийти ко мне и сыграть партейку-другую…

– А мы, – робко спросил Ванька.

– А вы, – усмехнувшись, сказал Калёный, – вы дождетесь, когда мы сядем играть, и пойдете к нему в дом. Дорогу через огороды вы знаете. Там вас никто не увидит. В дом пойдешь один. Васька – на стреме. Он не должен знать, что ты возьмешь там, понятно? Ваське скажешь, что там есть деньги, – я тебе дам с тысячу рубчиков – ты ему потом и скажешь, что повезло – тыщу увел. Теперь Сашка будет знать, как бочку катить на серьезных людей.

– Ага, понял, не дурак. А… где я найду эту… это ожерелье?

– Я попозже все обрисую – и где оно лежит и в чем лежит…

– А как же бабушка?

– Бабушка, – усмехнувшись, сказал Калёный, – а что тебе бабушка? Как говаривали в кино: «Бритвой по горлу и в колодец».

– Ты че, дядя Антон! – вскочил со стула Ванька. – Я на мокруху не подписываюсь.

– Дурашка ты. Как же тебе парализованная бабка помешать-то может?

– Ага… Знаешь, какой у нее голосина, – как заорет…

– Значит, так: бабка будет спать – я Сашке посоветовал, чтобы он ей подсунул снотворное и даже пару таблеток дал ему для бабушки. Ну вроде для того, чтобы он без помех мог на пару часиков отлучиться на шахматы. А тебе я дам еще и эфир – тряпочку намочишь и на лицо бабульке положишь – это если вдруг она проснется. А уж эфир-то ее уложит точно – недаром он для наркоза применяется. Только тряпочку потом убрать не забудь. Все ясно?

– Да вроде все! – и помолчав, спросил: – А вот если мы возьмем эту вещь… зачем нам ее отдавать какому-то барыге. Мы че, сами не сможем продать?

– Эх, не бывать тебе, Ванек, авторитетом, думать не умеешь. Ты знаешь, кому мы – вернее я – договорился продать ожерелье?

– Рихарду?

– Да, ему. А он держит «общак». Значит, что? – спросил Калёный и сам же ответил: – Значит, он главный и самый сильный авторитет. Он – один, но он всем распоряжается. Он – Пахан!

– Но ведь и ты не просто дядя Антон. Ты – Калёный, тоже авторитет.

Калёный грустно усмехнулся и ответил:

– Таких «каленых» у него два десятка… И еще. Ты знаешь его кликуху, его погоняло?

– Ну… знаю… Рихард.

– Умница… А знаешь, что у него есть еще одна кликуха?

– Не, не знаю, а какая?

– Гитлер! Сечешь? Такую кличку просто так не дают – безжалостный и жестокий Пахан. С ним лучше не шутить. – А про себя подумал: «Рихарда-Гитлера кинуть можно и даже нужно, но только в одном случае – если найдется поддержка не просто очень богатого человека, но и влиятельного. А такого я сейчас не вижу» – и уже вслух сказал: – Э-э-х, знать бы кому Гитлер решил толкануть ожерелье! Тогда можно было бы и поиграть.

Когда мальчишки ушли «подстраховать» Сашку, Калёный сел перекусить. Потом с кружкой горячего чая он устроился на диванчике «покемарить», но сон не шел, а вместо него пришла мысль. Он впервые осознал, что сейчас его жизнь делает очередной и очень опасный вираж. Причем такой вираж, который может закончиться столкновением с землей… даже под ней на два метра, да в деревянном бушлате. И у Калёного вдруг мелькнула мысль – собрать вещички и мотануть далеко-далеко, где его никто не найдет. Впрочем, эта мысль быстро испарилась – Калёный был человеком решительным, не привыкшим отступать, рискованным, игроком по натуре, а игроки – всегда надеются выиграть. Потом он сел у окна – с этого места обзор открывался отличный – и вспомнил, как все начиналось.

Сашку Калёный опекал с детства – все-таки с его отцом они в школу вместе ходили. Поэтому за Сашкой – конечно, когда не «сидел» – он ненавязчиво приглядывал. Когда бабушку парализовало и ее увезли в больницу, Калёный к Сашке заходил каждый день – поддержать пацана. И вот как-то зашел он к мальчишке поговорить, поиграть в шахматы. Сашка был в хорошем настроении – сказали, что бабушка выживет, – и вдруг, глядя на Калёного, сказал:

– Дядя Антон, а хотите я вам секрет открою?

– Какой такой секрет?

– Ну наш, семейный.

– Нет, Сашок, не хочу. Мне чужих секретов не надо, своих хватает, – вполне серьезно ответил Калёный. Но Сашка, не слушая возражений, метнулся в другую комнату, и – так получилось – Калёный в зеркало видел, куда полез мальчишка. Поневоле видел – так выпало. Судьба! И вот тогда Сашка и принес это ожерелье. Калёный сразу понял, что вещь эта очень, очень дорогая, что и золото и бриллианты, безусловно, настоящие. А потом, подержав его в руках, он вдруг вспомнил своего сокамерника – Ваську Смолина. Тот называл себя антикваром, и поскольку в «крытке» им пришлось почти неделю вдвоем на нарах «отдыхать», Смолин много порассказал про антиквариат. После этого Калёный спецом, конечно, не стал, но общие понятия об антиквариате приобрел. Вот и тогда, держа в руках то ожерелье, он подумал, что если это изделие какого-нибудь известного мастера прошлого, то ему цены вообще не будет.

Сашка тогда же рассказал и про деда, и про Екатеринбург 1918 года, и про то, что это ожерелье самой царицы. Калёный, тогда помнится, еще посмеялся над этими словами:

– Ну как же, как же! Раз оно столько лет хранится, то дед непременно у царицы его… экспроприировал, – смеясь, сказал он, – как же иначе?

Однако Сашка принес тетрадь – обычную, школьную, в которой был записан рассказ деда о том, где и когда он взял это ожерелье.

– Это дедушка, когда помирал, мне все рассказал и велел записать. И не успокоился, пока я этого при нем не сделал. А потом долго-долго читал написанное, положил ее под подушку и велел, когда помрет, хранить тетрадь с ожерельем. А через два дня после этого дед и умер.

Тогда же Сашка поделился планами своими открыть свое дело – кооперативы тогда только стали нарождаться. Калёный, помнится, тогда сказал, что времена наступают смутные, и посоветовал ожерелье спрятать понадежнее и никому о нем не говорить. Время еще не пришло.

После этого прошло примерно полгода, и Калёный по делам оказался в Областном Городе, и судьба – опять судьба! – занесла его к Рихарду-Гитлеру. И там, в ожидании хозяина, он, сидя у стола, рассматривал книги. Их на столе было много, да еще целый шкаф был забит доверху. Калёный еще тогда пошутил, что с каких это пор Рихард книги стал читать, мол, это непохоже на него. А присутствовавший там молодой мужчина в огромных, роговых очках – Очкарик – сказал, что Егор Иваныч (так по паспорту значился Рихард) взялся за самообразование, потому что у него новое дело, правда, не пояснил какое. Только важно сказал, что помогает Рихарду. Вот тогда-то Калёный и увидел фотографию ожерелья и прочитал, что это изделие Карла Эдуарда Болена. Он был одним из самых знаменитых ювелиров при царском дворе в России и один из немногих, имевших право ставить государственный герб Российской империи на свои изделия. Был там нарисован и этот самый герб. А точно такой же Калёный видел на ожерелье, что показал ему Сашка.

Калёный встрепенулся. По улице чуть ли не бегом неслись его посланники.

«Вот идиоты», – подумал он и, впуская пацанов в дом, сердито сказал:

– Вы бы еще кричали на всю округу: дядя Антон, все готово, можно идти на дело. Ну?

– Ха, спрашиваешь! Все будет чин чинарем. Саша точно придет, говорит, сам хочет в шахмотья поиграть, – и, помолчав, Иван добавил: – Правда, бабка че-то там выступала. Опять Саньке нотации читала.

Калёный, выслушав, выпроводил мальчишек, но Ивана попридержал и еще раз уточнил, что надо делать, и – самое главное – рассказал, где оно лежит и как открыть тайник.

Настроение у Калёного было хуже некуда. То, что он собирался ограбить своего чуть ли не сына, давило на него очень сильно и эти остатки совести и сострадания, не растерянные в лагерях и тюрьмах, сильно «конфликтовали» с повадками и манерами старого жулика, для которого «личное – прежде всего». Калёный и проклинал тот момент, когда сел играть с приезжим каталой, и одновременно думал, что если придется с ним схлестнуться вновь, то он непременно его разденет догола. Правда, в тот раз катала его обыграл вчистую и срок, данный на погашение долга, заканчивается через месяц. А долг большой… А ожерелье дорогое…

И тогда после проигрыша он, вспомнив о новом увлечении Рихарда, пошел к нему и рассказал об ожерелье.

Глава 4

Сашка пришел даже раньше намеченного срока на сорок минут, и Калёный забеспокоился – а не лопухнутся ли мальчишки, не проспят ли его ранний уход. Пока расставляли фигуры, Калёный принес варенье и крепкий-крепкий – на грани с чифирем – чай. Когда оба угомонились, Сашка сделал первый ход. Играл он напористо, был очень сосредоточен, и Калёный партию продул вчистую. После разыгранной классической испанской партии Калёный на 16-м ходу потерял качество и мог спокойно сдаваться, ибо и позиционное преимущество белых, которыми руководил Саша, было подавляющим. С таким «треском» Калёный не проигрывал давненько, поэтому вторую партию он начал очень осторожно, однако Сашок неожиданно разыграл агрессивную защиту Алёхина и после долгих мучений Калёный сдал и вторую партию и из-за этого расстроился не меньше, чем тогда, когда продул в Азо тому Катале.

– Ну что, Сашка, третья, решающая? Реванш!

– Давайте, дядя Антон. Только напрасно, я сегодня на подъеме, вам сегодня не выиграть. Мне снова повезет.

– Везет, Сашок, или не везет в картах, а в шахматы… – и в это время раздался громкий и нахальный стук в наружную дверь.

– Кого это леший принес, – пробурчал Калёный и вышел в сени, – кто там?

– Дядя Антон, скорее открой, – буквально закричал с улицы Ванька и, влетев в сени, увидел прижатый к губам палец Калёного и тихонько прошептал: – А бабушка-то мертвая лежит!

– Как мертвая? – вздрогнул Калёный. – Ты что, сука, бабушку…

– Да не я, дядя Антон, не я, мамой клянусь!!! Когда зашел, бабушка лежала не двигаясь. Я подумал, спит, и хотел сразу к тайнику пройти, но стало страшно – вдруг старуха проснется, и я капнул эфира на тряпочку – ну, как вы говорили – и подошел в ней, а там… а там…

– Ну-ну, что там? Что? – нетерпеливо спросил Калёный.

– Я увидел, что морда у нее синяя, а глаза открытые и как стеклянные. Я ее потрогал, а она как каменная… Ну я и дунул оттуда. Дядя Антон, ей-богу, я ее не убивал. Дядя Антон, а что теперь будет?

– Ладно, иди домой и успокойся. На вот, – и он сунул парнишке какие-то деньги, – купи самогона, выпей стакан и ложись спать. Да, тебя никто не видел?

– Нет, никто не видел, – и парень ушел. А Калёный, не уходя в дом, напряженно думал, что и как сказать Сашке? Или не говорить?

– Слушай, Сашок, – сказал он, входя в дом, – партия откладывается. Ко мне приехал из Города мой корефан и срочно просит подойти. Дело у него какое-то ко мне… срочное.

Когда Саша ушел, Калёный задумался: кто, за что и почему убил старушку, которая и так на ладан дышала и главное: как теперь взять ожерелье?

* * *

Участковый Сергей Иванович Гурин задумчиво стоял в бедно обставленной комнатке – той, где закончила свой жизненный путь старенькая и больная старушка. У печи сидел внук и рассказывал о том, как и когда он обнаружил мертвую бабушку. Участковый слушал, напряженно раздумывая, а что же делать? Ему почему-то смерть бабушки не нравилась. Что-то было не так. А что – майор, отслуживший два десятка лет, понять не мог. Вызывать следователя и экспертов? А на что тогда ссылаться? Чем аргументировать? На свое: «Не нравится… что-то подозреваю»? Не пойдет. Такой нагоняй получишь потом, что долго не забудешь.

Вдруг майор встрепенулся:

– Саша, чем, говоришь, она отравилась?

– Так «сонными таблетками» – вон валяются пачечки от снотворного и все пустые. – И, будучи человеком обстоятельным, майор осмотрел комнату, кухню. Возле кровати и вправду нашел пустые упаковки из-под широко распространенного лекарства «Седуксен».

– Хорошее снотворное, – сказал Сергей Иванович, – сам иногда пью на ночь, – и уже решил было дать разрешение обмывать, выдать свидетельство о смерти, но подошел к печи и, машинально открыв дверку, глянул в топку. Там было пусто, даже углей не было, а вот на решетках колосников он увидел… беленькие таблеточки. По внешнему виду точь-в-точь седуксен. Он насчитал 12 таблеток. Позже в золе нашли еще 7.

«А чем же она травилась тогда? И вообще, от чего умерла?» – мрачно подумал участковый и еще раз осмотрел тело. Повреждений на лице и шее не видно, но теперь аргумент хоть и слабенький, был. Рассказ внука не сочетался с действительностью. Значит, надо разбираться. И это будут делать специалисты. И он вызвал следственно-оперативную группу.

Прибывшие через полтора часа следователь и два эксперта – судебно-медицинский и криминалист ничего особого не нашли. Эксперт по фамилии Огурцов – упитанный и флегматичный человек лет сорока, продиктовал результаты осмотра трупа, следователь с криминалистом опросили кого надо, что надо, изъяли и уехали. А майор Гурин направил труп в морг на судебно-медицинское исследование для установления причины смерти.

Пока происходило действие под названием осмотр трупа на месте его обнаружения, Калёный, как волк-одиночка, долго и настороженно нарезал круги вокруг дома, все смотрел – что выносят и что говорят. Сам он туда зайти не мог – менты не поймут, а вот в наручники закатать как неоднократно судимого могут легко. На недельку. А если до братвы слух дойдет, что Калёный сам пришел и добровольно с ментами терки имел, братва может с него и спросить. Когда, наконец, все ушли – это была почти полночь, – он зашел в дом и увидел, как Сашка с радостным и одухотворенным лицом танцует под неслышимую музыку с невидимой партнершей танго. Калёный, вылупив глаза, несколько минут наблюдал, как Сашка кружится в ритме танца. Потом он остановился и, подняв руки вверх, потряс ими в воздухе и ликующе крикнул:

– Свободен! – и повернувшись, увидел стоящего у двери Калёного.

Немая сцена длилась пару минут. Потом Калёный, разлепив губы, спросил:

– Так это ты ее?

Глава 5

Калёный ехал в полупустом трамвае по длинной-длинной улице Города. Ехал на самую окраину. Август выдался холодным, и первые заморозки уже в середине месяца сильно угнали температуру ниже линии минимального комфорта, и Калёный, прикрывшись воротником легонькой курточки, дремал, не боясь проехать мимо своей остановки, ибо она была конечной. Калёный уже почти полгода был на нелегальном положении. Нет-нет, он не милиции боялся, он прятался от своих дружков-братанов, а охоту на него объявил Рихард-Гитлер.

Тогда, в марте, когда Калёный зашел к мальчишке и спросил его о бабушке, малец, глядя ему прямо в глаза, твердо ответил:

– Да вы что, дядя Антон! Как вы могли подумать такое, – и заплакал. Мальчишка это сказал так, что Калёный поверил и не ожидавший такой твердости от мальца-глупыша растерялся, замолчал, а потом с видом идиота тупо спросил:

– А кто же тогда?

– Не знаю. Не я. Наверное, тот, кто хотел найти и украсть ожерелье?

– Ты на кого намекаешь, сопля? – мгновенно рассвирепев, рявкнул Калёный.

– Я ни на кого не намекаю, я просто говорю, – и мальчишка, немного помолчав, продолжил: – Только тот, кто искал и убил бабушку, напрасно это делал. Я его уже продал.

Вот здесь Калёный растерялся по-настоящему:

– Как продал, кому продал? Ожерелье продал? – и почти крикнул: – Ты не мог никому его продать! Эта вещь сильно дорогая, и ты знаешь это! Она стоит столько, что у всей деревни не хватит денег на такое ожерелье.

– Вот, – сказал мальчишка и протянул ему белую карточку, – это визитка того человека. – Калёный взял ее и увидел горящие золотом три буквы, выполненные замысловатой вязью: ВЯС, а внизу номер телефона.

– Как его фамилия? – подозрительно спросил Калёный.

– Не знаю. А звать его Василий Яковлевич.

Калёный несколько минут прокручивал ситуацию в уме, а потом спросил:

– А как же он узнал про ожерелье?

– Не знаю, дядя Антон. Я думаю, это у вас надо спросить, – и, увидев протестующе поднятую руку Калёного, закончил: – Кроме вас, я никому не говорил. Ни одна живая душа в мире не знала об этом. Только вы и я. Я вам его показал в надежде на то, что вы найдете покупателя, а вы не поняли, что мне надо. Я так думаю, что вы, дядя Антон, кому-то сказали про ожерелье, а иначе оттуда бы этот ВЯС узнал о нем. Вы же не ему говорили?

– Не ему, и я даже не знаю, кто такой этот ВЯС, – и Калёный умолк, перебирая в памяти тех, кто мог выложить такие деньги. Однако ничего путного в голову не приходило, и он спросил Сашку:

– А ты за сколько продал вещь?

– Ну, дядя Антон… кто ж такие сведения разглашает? Скажу что – много. Скажу, что не рублями. И еще в этих деньгах мое будущее, и пусть меня до смерти запытают, я их не отдам. А если я их отдам – мне тоже нет смысла жить… Я столько лет, после того как не стало папы с мамой, мечтал, что продам и буду богатым…

На этом тогда разговор и закончился. Калёный, идя домой, снова удивлялся той внутренней твердости, что проявил мальчишка. А он за долгие года «отсидок» прекрасно научился понимать, кто перед ним. Дома Калёный почти не спал. Прокачав ситуацию, он согласился со словами парнишки: он, Калёный, сказал об ожерелье Рихарду, потом тот вызвал Очкарика. Очкарика! Не обязательно, конечно, что это он, но… Но именно он новый человек, и он появился недавно!

И Калёный решил сам разобраться в этом вопросе. Но ясно одно – из дома надо валить. Завтра день на сборы, послезавтра он из Города звонит Рихарду и ложится на дно. А на следующий день арестовали Сашку по подозрению в убийстве. И только тогда Калёный вспомнил своего давнего сокамерника. Того, что так интересно говорил про антиквариат:

– Смолин… ВЯС!!! – и даже дернулся к Сашке выспросить, как выглядел тот покупатель, но было поздно. Сашка для него был недосягаем. Таким образом у Калёного оставался… И тут все посторонние мысли вылетели из головы и вернули его на грешную землю, то есть в холодный вагон трамвая. Калёного заколотило. Он увидел, как в переднюю дверь вошел мужчина и цепко оглядел полупустой трамвай. Вскоре его взгляд остановился на Калёном, и тот всей свой зэковской и не раз продырявленной шкурой понял – это по его душу.

– Вычислили, гады! – он не двинулся с места, только рука сползла к поясу и легла на рукоять ножа. Мужчина неторопливо прошелся по вагону и остановился возле Калёного.

– Гражданин, документики предъявим, – лениво потребовал тот.

«Не мент и не из наших. Спортсмен», – промелькнула мысль.

– А ты, собственно, кто такой, чтоб требовать документы?

Мужчина ничуть не забеспокоился и так же спокойно ответил:

– Не хотите, ну что ж, придется пройти, гражданин.

Калёный встал и, видя, что мужчина взглядом фиксирует его правую руку, скрытую под курткой и державшую рукоять ножа, осторожно потянул нож, и мужчина изготовился перехватить его руку – и в этот же момент Калёный резко выбросил вперед левую руку, и его указательный палец погрузился в глаз противника. Тот издал нечеловеческий крик и согнулся, закрывая лицо ладонями. В этот короткий миг Калёный успел увидеть красную струйку, льющуюся на пол, и, не теряя времени, подскочил к вагоновожатому и рявкнул:

– Тормози!!! Видишь, человеку плохо, – и ткнул рукой назад, – тор-мо-зи, – буквально прошипел Калёный и приставил нож к шее водителя. Тот совсем растерялся и резко затормозил.

– Дверь… дверь открой, – и, увидев, как поползла назад створка двери, выскользнул на темную улицу и, перебежав дорогу, скрылся в скверике. На другой улице он поймал частника и уехал в центр города. И там, выйдя на набережную могучей реки, он осознал, что идти ему некуда: все «малины» наверняка под колпаком у… Гитлера, – усмехнулся своим мыслям Калёный, – и где устроиться на недельку, он не знает. Впрочем, может, и знает. Вернувшись на центральную улицу, он нашел исправный телефон-автомат и набрал номер, после чего долго слушал длинные гудки. Только через час, уже около полуночи трубку взяли:

– Да, – ответил мужской голос.

– Здравия желаю, товарищ майор. Это вас… – но он не закончил фразу…

– Да, я узнал тебя, Антон. Проблемы?

Это был бывший майор уголовного розыска, ныне пенсионер. Нет-нет, они на связи не были, и Калёный ему не «стучал». Просто… Просто во время одного из арестов Калёный понял, что майор – вернее, тогда он был еще старлеем – порядочный человек и не подтасовал факты, чтобы поставить галочку за раскрытие и посадить Калёного. И если бы он так сделал, доказать обратное было бы невозможно. А потом, после очередной отсидки, майор помог ему с работой. Когда Калёный добрался до дома майора, был уже первый час ночи. Майор – Петр Шалунов – встретил его без особых эмоций и сразу предложил ему перекусить, но Калёный отказался. Петр уложил гостя на раскладушку и лег на диван сам и сказал:

– Рассказывай! Все рассказывай.

И Калёный рассказал и о бабушке, и о Сашке, и о том немалом сроке, что ему впаяли, и о Рихарде-Гитлере, и о том, что не понимает, как человек с инициалами ВЯС узнал об этом ожерелье, а также поделился догадкой, кто такой ВЯС, поделился и мыслями про Очкарика, что появился около Рихарда.

Майор, выслушав рассказ Калёного, долго молчал. Потом сел, достал папиросы и закурил. Докурив, он загасил окурок и сказал:

– Я тебе помогу. Мы отследим передвижения Очкарика, узнаем подробности судебно-медицинской экспертизы и еще кое-что.

– А, прости, Петр Петрович, за нескромный вопрос: как ты, пенсионер, будешь это делать?

– Да все очень просто. Дело в том, что я организовал первое в городе частное розыскное агентство, и ты будешь нашим первым клиентом. Вот так! А теперь – баиньки… устал как собака. Да, Антон, – вскоре окликнул он гостя, – не уснул еще? Ты машину водить можешь?

– Спрашиваешь, начальник, – я на лесовозах знаешь сколько…

– Отлично, ну, а не погнушаешься поработать водителем у бывших ментов? – и через минуту последовало короткое:

– Нет!

Глава 6

Калёный еще одну ночь переночевал у майора, а затем он его устроил в махонькой комнатке при «офисе» их агентства. То есть на него ненавязчиво навесили обязанности сторожа, а еще через пару дней и водителя – вручили ключи от старенького, но вполне исправного «жигуленка». Когда Калёному приходилось выезжать в город за рулем, он надевал паричок – благо был не обременен избытком волос, а еще усы и темные очки. Через недельку Шалунов сообщил, что Очкарика отслеживают, но никаких контактов с ВЯС не установлено, да и при изучении биографий выяснили, что они нигде ранее не пересекались. Кстати, подтвердилось, что ВЯС – антиквар Смолин.

Потом майор встретился со следователем, который вел дело по факту смерти бабульки, и тот коротко ознакомил майора с обстоятельствами и смерти и следствия. Здесь скажем в скобках, что и майор и следователь прокуратуры были знакомы смолоду – вместе учились в юридическом техникуме. Основой обвинения, как сказал следователь, стало заключение судебно-медицинского эксперта. Вот как Эксперт рассказывал об этом на суде, куда его вызвали по ходатайству стороны защиты:

– Еще осматривая тело, я обратил внимание на признаки быстро наступившей смерти, что для длительно болеющих престарелых граждан не характерно. Правда, увидев, что на шее нет кровоизлияний, что органы шеи целы, я вроде успокоился. А потом в трахее я нашел маленькое пуховое перо. Оно располагалось глубоко, у бифуркации трахеи, и само попасть туда не могло. Его бабушка вдохнула, вдохнула с силой. А это значит, что или такие перья густо летали по комнате, или… или кто-то закрывал ей рот пуховой подушкой, которая в какой-то момент порвалась и бабушка перышко и вдохнула, причем, возможно, на последнем вздохе. Так что? Это закрытие отверстий рта и носа и как следствие – асфиксия, а соответственно – насильственная смерть.

– Вот после этого сначала устного заявления Эксперта и закрутилась машина следствия. Сначала мы с опергруппой, – сказал следователь, – поехали в деревню и допросили внука. На допросе тот держался хорошо, отвечал уверенно, однако не мог объяснить, как пуховое перо попало в трахею. Провели обыск и нашли несколько идентичных перышек в комнате на полу, а в сарае – разорванную наволочку с остатками перьев. С мальчишки взяли подписку о невыезде. Эксперт же провел весь комплекс исследований: химических – отравляющих веществ не нашли, потом микроскопических – подтвердили признаки асфиксии, и, соответственно, мальчишку арестовали. Эксперт в установленный срок закончил экспертизу и сдал ее следователю, однако его мучили сомнения – а прав ли он? Суд над мальчишкой, молодым 19-летним парнем, длился долго. Сначала по определению суда провели комиссионную экспертизу, но она асфиксию, как причину смерти, подтвердила и дело в принципе было решено. Как посчитал суд, вина внука была доказана. Да, – добавил следователь, – внук своей вины так и не признал. Категорически утверждал, что не виновен. И действительно убедительных мотивов для совершения столь жестокого преступления следствие не нашло.

– И еще один любопытный эпизод случился на том судебном заседании. Когда Эксперт ответил на вопросы защиты и суда, подсудимый попросил разрешения задать вопрос Эксперту, и он был таким:

– Скажите, почему вы меня оговариваете и почему из-за вашей ошибки я должен сидеть? Ведь ваша экспертиза только косвенно установила причину смерти? Ведь она лежала парализованная после инсульта?

Однако судья этот вопрос подсудимого отвел, ответив, что выводы первичной экспертизы практически на 100 % подтвердила и комиссионная экспертиза.

– И знаешь, – говорил следователь майору, – на прокурора, что поддерживал обвинение, произвел сильное впечатление тот тон и та убежденность, прозвучавшая в словах парня, утверждавшего, что он невиновен.

– То есть восемь лет ему дали… – начал было майор.

– Я считаю, что справедливо. А то, что он так уверенно держался на суде, незначительно повлияло на срок – вместо червонца ему дали… то что дали. И кстати, – продолжил рассказ следователь, – Эксперт очень переживал все это дело, и у него проскакивали нотки самобичевания и тогда, после суда он ушел в преотвратном настроении. Кстати, он сразу заявился ко мне, и мы с ним здорово надрались в тот день.

Вот такую информацию привез Шалунов из прокуратуры районного центра, где велось следствие.

Калёный, выслушав это, вдруг встрепенулся:

– А мальчишка сейчас где?

– Да, по-моему, еще здесь, в СИЗО сидит. На зону еще не отправили.

– А ты, Петр Петрович, не мог бы походатайствовать перед хозяином… то есть перед Начальником тюрьмы, чтобы пацана подержали пока в красной? А?

– Боишься, дружки Рихарда его прессовать начнут?

– Именно! И еще – а может, пора мне поговорить со Смолиным. Мы ж знакомы!

– Ты знаешь, Антон, – после некоторого раздумья сказал Петр, – пока не стоит. У меня появилась идея, и, как мне кажется, хорошая идея.

– И какая же? – с любопытством спросил Антон, но майор улыбнулся и сказал, похлопав того по плечу:

– Отдыхай пока!

И Калёный почти трое суток отдыхал, то есть валял дурака. Спал в своей каморке по 12 часов да пару раз ненадолго куда-то возил двоих «частных сыщиков». На третий день к вечеру заявился майор – явно усталый, но довольный и, не откладывая дела в долгий ящик, сказал:

– А давай, товарищ Калёный, проверим твою наблюдательность. Узнаешь ли ты по описанию, кто это такой: высокий, под 180 ростом, светлые коротко стриженные волосы, хороший костюм из темно-темно-синей ткани, галстук в цвет костюма и… очки в толстой роговой оправе.

– Возраст 30–40 лет?

– Да, – ответил майор.

– Ну похож на того рихардовского Очкарика, но это ни о чем не говорит.

– Правильно, не говорит, а вот это описание: грузный, даже тучный, возраст – немного за 50, густые, черные волосы без единого седого волоска, черные и как бы навыкате глаза, густые, шикарные усы и…

– …и маленький, особенно под этакими усами подбородок. Это Гоги! – сказал Калёный и кисло спросил: – Ты, майор, меня бы спросил, и я бы тебе их обрисовал в лучшем виде.

– Не догадываешься, откуда дровишки? – и, увидев, как собеседник отрицательно мотнул головой, рассмеялся: – Так Саша описал тех двоих, что приезжали за ожерельем. Именно Очкарик заходил в дом, «совершал сделку» и вручал ему «свою» визитку. Второй все это время сидел в «Волге», на заднем сиденье и только когда молодой пошел в машину, тот, второй, вылез и, набрав в горсть снега из маленького сугробика, протер им щеки. Тогда Саша и разглядел его. В общем, его «кавказскую национальность» он тоже разглядел неплохо.

Услышав это, Калёный присвистнул:

– Не ожидал… и на Гоги не думал. Это что получается…

– Это получается два варианта. Первый: Рихард устал ждать, пока некто Калёный, виляя хвостом, принесет ему в зубах это ожерелье, и поэтому решил подстраховаться – послал Гоги, и они с Очкариком приехали и купили его.

– Нет, навряд ли, – подумав, ответил Калёный, – они ж не знали, что мальчишка хочет его продать. У меня у самого тогда даже мысли об этом не возникло и – прости, майор, – мы ведь хотели его банально украсть и тому же Рихарду привезти… за определенную плату, разумеется. А была ли у них гарантия, что при их виде мальчишка с радостным визгом полезет за ожерельем и отдаст его? В стиле Рихарда было бы проще послать машину с братками и выбить из парня ожерелье. Так что я думаю, здесь второй вариант…

– Да, я тоже больше за него. Это чисто инициатива Гоги, который таким образом захотел обойти Шефа, так сказать, на повороте и…

– …решил сорвать крупный куш, оставив Рихарда с носом, – закончил мысль майора Калёный, – Гоги давно подсиживает Рихарда, это все знают.

Некоторое время они молчали, думая о сказанном, и наконец Калёный неуверенно спросил:

– И что теперь делать? – однако майор, не слыша вопроса, задумчиво сказал:

– Здесь надо иметь в виду еще один вариант, а именно: поездка Гоги была санкционирована Рихардом, но не к пацану, а к тебе. Но они, забрав у мальчишки ожерелье, сказали Рихарду, что его забрал Калёный и смылся в неизвестном направлении. Этим и объясняется столь масштабная и долгая акция по поиску Калёного, то есть тебя, – закончил майор.

– И что теперь делать? – повторил свой вопрос Калёный.

– Думать. Собирать информацию, а тебе и носа не высовывать отсюда.

Глава 7

Петр Петрович шел в родной РОВД, где трудился два с половиной десятка лет, без особого трепета. Все концы были обрублены, и если бы не дело, он ни за что не пошел бы сюда. Нет-нет, никаких проступков, никаких ссор с сослуживцами… Просто бывшие сотрудники не любили ходить в свое отделение, ибо они пенсионеры, они стали чужими, посторонними для всех, с кем работали, и с ними бывшие коллеги уже не говорили о тонкостях розыска или, к примеру, следствия. Они не просто на пенсию уходили, он были вычеркнуты из касты, в которой жили и работали десятки лет, всю жизнь. А это было непривычно и даже обидно.

«Лишь бы Володька – нынешний начальник розыска был на месте», – думал он, и ему – ура, ура! – повезло. Бывший заместитель был даже не занят и приходу Петра обрадовался искренне. Поздоровавшись, сразу открыл сейф и карандашом, что был в его руке, постучал по некоему стеклянному предмету, вопросительно глянув на бывшего шефа, но тот отрицательно помотал головой и сказал:

– Дело есть, поможешь?

– Что за дело? – усаживаясь за стол, деловито спросил хозяин кабинета.

– Да понимаешь, в Городском следственном изоляторе после суда «чалится» некто Саша Перминов. Мне надо подвести к нему человека с воли…

– Слушаю, Петрович, рассказывай все – сам понимаешь…

Через часок Шалунов вышел из отдела, весело насвистывая, ибо все складывалось по плану. А еще через час он сидел в «жигуленке», стоящем почти за квартал он дома Рихарда, и давал последние инструкции пареньку, курсанту школы милиции, одетому… весьма непрезентабельно.

– Значит, стучишь, говоришь кому и отдаешь письмо охраннику. Если будут задерживать – задерживайся. Записку, мол, передал вот этот дядька, – и Шалунов показал пальцем на сидящего на заднем сиденье Калёнова. Ты его поверхностно опишешь…

– Да чего повторять сто раз. Я все помню… Ну я пошел? – И мальчишка вылез из машины.

Через десяток минут он стучал ногой в калитку частного дома.

– Че надо, – из приоткрытой двери показалась упитанная морда здоровенного амбала.

– Мне хозяину… этому… Рихарду записку попросили передать, – и тут же из калитки вытянулась мощная рука, и в мгновение ока мальчишка оказался во дворе. Один из амбалов выглянул на улицу и внимательно осмотрелся, а другой охлопал карманы и сказал:

– Топай за мной, – и пошел по дорожке в сторону дома.

– Дядя, да мне только передать, – но, получив чувствительный удар в спину от амбала, смирно пошел, куда велели. В доме его еще раз обыскали и привели к Рихарду. Тот внимательно оглядел парня таким взглядом, что по спине холодок пополз.

– Ну что за дело такое ко мне? – неожиданно мягким и каким-то задушевным голосом спросил хозяин.

– Дела у меня нет, есть записка, и если вы Рихард, то вот, – и паренек вытащил свернутый в несколько раз листик бумаги и протянул его хозяину кабинета.

Тот взял ее со словами «Рихард я, Рихард», развернул и стал читать.

Дочитав, он поднял глаза на парня:

– Кто передал? – и помахал листком.

– Мужик, у магазина. Дал чирик за то, что вам отнесу.

– На словах ничего не передавал?

– Не-а, не передавал.

После этого Рихард долго расспрашивал парня и о том, где и с кем он живет, и как выглядел тот мужик, и многое другое. Потом замолк и уставился в окно.

– Так я пойду, дядя?

Рихард пожевал губами и, выглянув в коридор, сказал охраннику:

– Пропусти, пусть валит – и позови мне Андрея.

Через пару минут в комнату зашел невысокий, но очень подтянутый и жилистый мужчина с оголенным торсом.

– Опять гири таскал, – спросил хозяин, – смотри, наживешь грыжу, – хохотнул Рихард и сунул ему листок: – На, прочитай вслух… да накинь что-нибудь, простынешь.

Андрей накинул на себя махровый халат и прочитал:

– «Рихард, я ожерелье не тырил. Когда мы пошли его брать, то там уже было пусто. А пацана я не успел опросить – его повязали мусора. Сейчас он на крытке. Пошли туда человека расспросить парня о том, как выглядел покупатель. Я пробовал, но не получилось. Знаю, что он на «Волге» приезжал и был не один. Добровольно к тебе не приду, потому что ты сначала кишки намотаешь на локоть, потом спрашивать начнешь. Если поймаешь – такая моя невезуха. У меня есть еще кое-что и если смогу подтвердить, то приду сам. А может, ты и сам найдешь того, кто золотую цацку увел, но это не я».

– Ну-у-у, – протянул Рихард, – что скажешь.

Собеседник молча встал и подошел к окну. Постояв, глядя на улицу, он повернулся и сказал:

– Вот смотри, Егор, – если бы я увел эти цацки, я бы, ни минуты не медля, смылся из города, из области и уехал бы куда глаза глядят. И там бы залег на дно, а потом, через годик, не раньше, стал бы осторожно искать того, кому можно продать вещицу. А здесь бы ни за что не остался. А Калёный не дурак, как ты говорил. Вывод: Калёный не брал цацки и в записке пишет правду, – и, сев напротив Рихарда, спросил: – А правда, как вы не догадались поспрошать того мальца. Ведь проще пареной репы было в тюряге поговорить с ним. Или у тебя ходов туда нет? – ехидно спросил Андрей.

– Ходы есть. Как не быть? А почему не поспрошал – Гоги уверил, что Калёный взял, поэтому и не возникло мысли о мальчишке, – и, помолчав, спросил: – То есть ты намекаешь, что здесь не обошлось без нашего южного друга?

– Не намекаю, а прямо говорю. Помнишь, в трамвае нашему быку какой-то ухарь глаз…

– Да, помню. Ты тогда сказал, что если это и вправду Калёный, то Гоги наврал про то, что он в бегах с ожерельем. Но ты, Егор, отмахнулся! И сейчас надо с этим всем делом разбираться всерьез, потому что эта записка – второй звонок. Надо действовать, но тихо, чтобы знали об этом пока ты и я. И кстати, надо бы и Очкастого тихонько потрясти.

– А почему ты уверен, что записка от Калёного, – и прищурившись, глянул на Андрея, – а может, это твоих рук дело. Ты ведь Гоги невзлюбил при первой встрече – вот и валишь на него.

– Ну, во-первых, парень с запиской описал внешность Калёного, а я его в жизни не видел, а во-вторых, – твою в бога мать! – я брат твой и если мне не верить, то как жить-то, а? Уж лучше сразу пулю в лоб.

– Ладно, не кипятись, – Рихард встал из-за стола и долго ходил по комнате, затем взял трубку телефона и накрутил номер: – Афанасий Петрович… Узнал, узнал… как там ваша тюряга поживает?.. Ах, еще стоит?.. ладно, ладно… дело есть – поможешь… Нет, не камеру с комфортом, я как-нибудь в своей старенькой хибаре… Надо поговорить с одним сидельцем… вещь украли… дорогую… а он может знать приметы… ха-ха-ха… Шутник ты Петрович… Свое отсидел… Нет, не я… Андрей, да, да, брат мой младшенький… Ты его знаешь… ага из спецназа… Да, кстати, у меня есть французский коньяк 1950 года… С удовольствием?.. Ну пока, до встречи… тьфу на тебя… лучше в ресторане, – и положил трубку.

– Ну все понял? Сегодня в 16 часов быть у входа с паспортом. Тебя проведут и дадут поговорить с мальцом. Расспросишь обо всем: кто, когда и за сколько. Понятно? Поедешь с охранником и беседовать будешь при нем.

– Чего ж не понять-то? Не доверяешь, значит…

– Нет, доверяю. Но надо избежать соблазнов и неточностей. Сам же говорил про Гоги.

– Да, Егор, а куда ты, кстати, его отправил, где он?

– В Кужебар. Там непонятки с братвой образовались, в общак перестали бабло нести. Он еще пару дней там пробудет. Значит, Очкастый сейчас…

– Очкастый вчера улетел в Москву. Хочет найти какого-то антиквара и привезти его сюда – типа в командировку. У нас же куча вещей из могильников с юга…

– А также он может и ожерелье оценить, – безразличным голосом сказал Андрей.

– Хватит! – хватанул кулаком по столу. – Ты сказал, я услышал! Я проверю, я все тщательно проверю. А ты делай как договорились.

Глава 8

Вечером того же дня, по окончании рабочего времени – хотя какое может быть рабочее время у первого и только что открытого детективного агентства? Короче, в шесть вечера в «офисе» оного агентства собрались все его сотрудники общим числом пять. Среди них были: бывший старлей из уголовного розыска, бывший юрисконсульт, бывший кадровик из УВД и Петр Петрович. Все бывшие и один непонятно кто: шофер не шофер и уголовник не уголовник, короче, просто принятый на временную работу мужик, отзывавшийся на кличку Калёный. Все они по инициативе Шалунова решили отметить первый месяц работы и подвести итоги, которые, надо признаться, были весьма и весьма плачевны, ибо клиенты к ним не шли – не привыкли воспитанные родной коммунистической партией граждане доверять частным формам розыска и сыска. За весь месяц к ним обратилась одна бабушка с просьбой найти своего потерявшегося песика и… и все. А вот на дело Калёного Шалунов возлагал нешуточные надежды. Нет-нет, не деньги – какие могли быть деньги у беглеца, преследуемого всем уголовным миром Города. Шалунов рассчитывал на известность, рассчитывал на то, что они смогут найти и вернуть Родине утерянную драгоценность – «Ожерелье Царицы» и таким образом завоевать известность, а с известностью и работу. Об этом Шалунов договорился с Калёным еще в первый вечер: ожерелье – Государству, безопасность – ему, Калёному. Стол был небогат, да и какое богатство можно было вытрясти из магазинов времен клонящегося к закату 1990 года? Никаких! Впрочем, собравшимся много и не надо было: водочка – вот она родимая, сало – кадровик приволок, огурчики и грибочки – жена Шалунова выделила. Ну хлеб, лук… А что еще надо? Один Калёный даже здесь чувствовал себя нахлебником, ибо был гол как сокол, а в кармане была вошь на аркане. И вот, не успели они разлить и по первой, а вставший Шалунов сказать слово, как в дверь раздался громкий и требовательный звонок.

Открыв дверь, увидели Владимира, нынешнего начальника розыска. Был он хмур и даже мрачен:

– Петрович… срочно… дело есть, – прямо с порога сказал он, – пошли, выйдем. – И, извинившись, они прошли в «кабинет» начальника, роль которого выполняла наспех переоборудованная кухня однокомнатной «хрущевки».

– Что такое, Вова, где пожар?

– Петрович, ну ладно я – зеленый еще начальник розыска, но ты-то, зубр, – начал было Володя, но Шалунов прихлопнул ладонью по столу и спокойно спросил:

– Всегда говори с начала, а не с конца. Сколько учить надо было? Давай, излагай по порядку.

– Я по дневному разговору с тобой. Мы ведь как рассчитывали? – спросил он и сам же ответил: – Рихард сначала пошлет «маляву» в тюрьму тамошнему смотрящему. Тот подберет подходящего урку и, договорившись с кем-нибудь из начальства, отправит его в камеру к Саше, потом назад, потом малява Рихарду. Так, Петрович? Так! – сам же ответил он. – Но случилось не так. Рихард напрямую созвонился с начальником СИЗО Афоней, договорился о встрече, и Афоня – гад этакий! – провел человека Рихарда прямо в комнату для свиданий, куда и привели вашего Сашку.

– И что? – взволнованно вскочил на ноги Петрович.

– К счастью, когда Сашку вели на беседу, в коридоре им встретился опер – тот, с которым я и обговорил детали предстоящей встречи. Так вот, он в последний момент успел Сашку проинструктировать, что и как говорить и не дай бог не проговориться о том, что ты уже был у Саши. Иначе бы все пропало. Рихард очень осторожен.

– Фу, – облегченно вздохнул Петрович. – Значит, реакции Рихарда ждать надо уже завтра. Вы как? Готовы?

– Ну вроде да, готовы. Мы посадили наблюдателей у дома Рихарда, у дома Гоги. Аэропорт и автотрассу из Кужебара отслеживаем.

– Значит, что мы, Володя, имеем? Рихард не мог не воспринять всерьез мысль о том, что именно Гога… или Гоги – как правильно?

– А… сказал бы я как, да вы не любите этого, – усмехнулся Владимир.

– Ладно, продолжим. У Рихарда есть серьезные основания подозревать именно Гогу в кидалове, а значит, Рихард непременно возьмет его в оборот. А кстати, когда он приедет? – спросил Петрович.

– Гога из Кужебара и Очкарик из Москвы прибывают завтра!

– Надо сделать так, чтобы Гога приехал только послезавтра. Звякни в Кужебар в их Розыск и обговори с сыскарями, чтобы они исхитрились и задержали машину с Гогой на ночь. Сам справишься или мне по старой памяти связями тряхнуть?

– Справлюсь! Тогда у Рихарда будет больше времени вдумчиво поспрошать Очкастого.

– Только гляди, как бы он не переборщил да у вас в районе «глухарь» не образовался.

– Все будет «хоккей»! – ответил Владимир. – Кстати, фамилия Очкарика Думбадзе. Иван Георгиевич Думбадзе. Гоге он приходиться двоюродным племянником, и об этом Рихард тоже, кстати, не знает. Так вот он ненавязчиво пригласит Очкастого на посиделки и потолкует с ним. А как толкует Гитлер, всем известно. У Очкастого будет шанс только в том случае, если он сразу сдаст и Гогу, и ожерелье. Иначе… А Гогу – даже если ожерелье будет уже у Рихарда – он все равно не помилует.

Когда объявили посадку самолета из Москвы, группа крепких парней синхронно встала и заняла места там, где будут заходить прилетевшие пассажиры, а Андрей – брат Рихарда – давал последние инструкции старшему «группы захвата»:

– В любом случае все проводить очень ненавязчиво – аккуратно и так, чтобы со стороны не было видно. Если Очкастый приедет один – его прямиком в «Волгу», а там будет кому с ним поговорить. Если с ним прилетит московский ювелир-антиквар, то его отдельно от Очкастого везем и обращаемся очень вежливо. Все, по местам.

Вскоре подкатил аэродромный автобус с пассажирами, и взгляд Андрея легко выхватил из общей толпы человека в крупных роговых очках. Рядом с ним шел довольно пожилой, да что там пожилой, просто старый человек, дедушка. Люди Андрея незаметно проводили их до стоянок такси и там сноровисто подхватили очкастого дельца под локотки, и не успел тот и пикнуть, как влетел в салон мигом подкатившей «Волги». Дедушку – с соблюдением всех приличий – провел к своей машине Андрей, и они, мирно разговаривая о том и о сем, покатили в квартиру Рихарда, что была в центре Города.

А вот в другой машине – белой «Волге» – все было по-другому. Очкастый, он же Иван Думбадзе, оказавшись так неожиданно в машине, которую не вызвал, поначалу примолк, плотно стиснутый с боков внушительными мордоворотами. Однако довольно быстро он пришел в себя:

– Что за беспредел, вы знаете, на кого я работаю… – начал было он и тут же примолк, потому, что сидящий на переднем сиденье мужчина повернулся, и Очкастый увидел лицо Рихарда.

– Ой, Егор Иваныч… а зачем все это, что это значит, – несколько растерянно спросил он.

Рихард ухмыльнулся и сказал:

– Так на кого ты работаешь, говоришь? Что, молчишь? Вот пока едем, подумай, на кого на самом деле ты работаешь. А также подумай о том, какие претензии у меня возникли к тебе – вдруг да догадаешься! – и хохотнув, продолжил: – А также вспомни мое второе погоняло. Помнишь его?

– Ги… ги… гитлер!

– По-о-омнишь! Вот и ладненько.

– Так я… – начал было Очкастый, но Рихард коротко бросил:

– Дайте ему разок, чтобы впредь пасть без разрешения не разевал, – тут же послышался резкий вдох (или выдох) и следом – протяжный стон.

Очкастого привезли в тот дом Рихарда, находящийся в окраинном поселке Города. Из него, кстати говоря, до центра Города было рукой подать. Когда машину загнали во двор, пленника буквально на руках внесли в дом и так толканули в спину, что он мордой пробороздил по полу.

– Поднимите его и на стул посадите. Нельзя же так сразу! А может, он послушный мальчик и дяде Рихарду все расскажет без утайки. Это если вдруг он дуру гнать начнет, тогда можно и… Ну например, сначала почки отстегнуть.

– Что вы, Егор Иванович, от меня…

– Так меня называют только друзья, а предатели зовут Рихард, а иногда Гитлер. Ты знаешь, почему меня Гитлером прозвали?

– Знаю. Вы много… убивали и мучили!

– Вот так все и говорят. А хочешь, я тебе расскажу, как эта кликуха ко мне прилипла? И что на самом деле она означает? Хочешь? Это совсем не страшно. И совсем не то, что думаешь ты, – и, не дожидаясь кивка Очкастого, начал рассказ: – Я родился за два года до войны и когда был маленький, почему-то Гитлера звал не Адольф, а Рихард. Почему? А никто объяснить не может, и я, естественно, не помню. Только мама рассказывала, как я в возрасте три-четыре года ходил по хате и твердил: Рихард-Гитлер, Гитлер-Рихард и так без конца. Со временем эти два имени так ко мне прилипли, что превратились в погоняло вора в законе. Все слышат – Гитлер, Гитлер и думают, что это погоняло дано за крайнюю жестокость мою. Ну а я эти слухи поддерживаю, ибо выгодно.

– А зачем вы это мне рассказали?

– А чтобы ты понял – надо по-честному. Ты все как на духу мне выкладываешь, а я тебя на все четыре стороны отпускаю.

– И мне надо верить вам?

– А какой у тебя выход? Откажешься рассказать мне – спрашивать начнут помощники, и ты им расскажешь, можешь не сомневаться. Вот только твой товарный вид не даст потом возможности тебя… ну дальше все понятно?

И чтобы до конца добить Очкастого, сказал:

– Вас мальчишка описал: и тебя и Гоги. А самое главное, вы дурака сваляли с этой визиткой – ну, где буквы ВЯС. Ну откуда же вам было знать, что деревенский ворюга Калёный сидел в одной камере со Смолиным. Поэтому, когда он ушел в бега, то навестил старого дружка и выяснил, что Смолин никакое ожерелье в деревне Калёного не покупал, свою визитку никому из людей Рихарда не давал.

После этих слов в комнате повисло молчание, которое прервал пленник:

– А правда, что мальчишка убил бабушку?

Рихард усмехнулся и ответил:

– Ну, раз самый гуманный в мире советский суд влепил ему 8… или 9 – черт, не помню точно, – то наверное да, убил. – И без паузы, мягко так сказал: – Жду ровно пять минут. Потом ухожу, и сюда заходят настоящие гитлеры, хоть и маленькие. Все, время пошло.

– Погодите, а что с Гоги станет?

– Не знаю, не решил еще. Вот честно – не решил. Ну…

И Очкастый рассказал, как они ждали, ждали, пока этот урод деревенский привезет ожерелье. Потом Гоги предложил вариант – поехать и самим, втихаря от Рихарда, забрать ожерелье.

– Визитка была ошибкой, она случайно в кармане у меня была, – пояснил Очкарик, – с антиком-то мы общались. А вот Гоги допустил оплошность. Когда я с ожерельем подходил к машине, он, старый дурак, вылез из машины – видите ли, зуб у него заболел и он к морде снег прикладывал. Вот пацан его и засек. Мы, – говорил Очкастый, – с Гоги всю дорогу потом ругались, но он успокоил меня, сказав, что люди приедут и пацана… устранят. Но, к несчастью, то есть к счастью, – поправился он, – мальчишку посадили, вот он и остался живой, а мы погорели…

– Ладно, чадушко, спой теперь про ожерелье. Где оно?

– Как где? У Гоги!

– Но ты знаешь, где он его прячет, где оно?

– Да, знаю. Оно в банке, в личном сейфе Гоги.

Глава 9

Гоги был не в себе! Мало того что за двое суток Кужебар, эта дыра районного масштаба, надоел хуже горькой редьки, а тут еще и приключения – на выезде из Кужебара их неожиданно остановил патруль ГАИ. Сначала проверили документы на машину, потом документы водителя, пассажиров и: «…Всем выйти, ноги шире… все что в карманах…» и при этом из стоявшего невдалеке «уазика» выскочили четверо нехилых лбов. Гоги и троих его спутников «повязали» под предлогом того, что машина в угоне. Как Гоги ни «выступал», ничего не вышло, да еще и получил кулаком в область печени. Отпустили их только утром, часов в одиннадцать. Доехали до Города в этот раз без происшествий и возле дома Рихарда увидели несколько незнакомых машин, но никого постороннего ни в ограде, ни в доме Гоги не увидал. В кабинет Рихарда он вошел как всегда без стука, но за столом вместо хозяина он увидел молодого парня, совсем незнакомого. Он сидел молча, но в глазах его Гоги увидел явную насмешку.

– Эй!.. Ти што здэс дэлаишь, – с удивлением и усилившимся от этого акцентом спросил он, так и оставшись у двери.

– Эй, ти што нэ слишишь: гиде Рихард? – повторил он, уже с беспокойством.

– А нету его, – с усмешкой сказал этот наглец, и тут же Гоги почувствовал, что его затылка коснулось Нечто твердое. Впрочем, наученный богатым опытом, он сразу замер, поняв, что это ствол пистолета…

* * *

На этом, собственно, закончилось участие частного сыщика Шалунова в установлении того, кто же «купил» «Ожерелье Царицы» и у кого оно находилось. Петр Петрович с помощью своих бывших сотрудников освободил Калёного – Антона Сергеевича Кальнова – от подозрений уголовников, и тот мог спокойно возвратиться в свою деревню, не опасаясь мести бывших подельников.

А от дальнейшего расследования Шалунов отошел по просьбе – по настоятельной просьбе! – действующих сотрудников милиции. Капитан Володя так и сказал:

– Петрович, дальнейшее расследование дела мы официально забираем себе, а вас я попрошу больше не касаться его. Хорошо?

Петр Петрович удивился, а, что там, мол, еще расследовать и что искать? Может, жалобу написал бывший владелец ожерелья, а ныне осужденный 19-летний парень? На что капитан сказал:

– Петрович, даю слово, когда все закончится, я сам обо всем вам расскажу: тебе и Калёному. – И добавил, что дело завершится за неделю, а пока – все свободны!

На шестой день Начальник Розыска позвонил Шалунову и пригласил его с Калёным к себе:

– Пропуска заказаны, жду через час.

В кабинете капитан налил им чаю и, заметив, что Калёный весьма сконфужен и явно чувствует себя не в своей тарелке, спросил:

– Что, Антон, непривычно?

– Да, товарищ капитан, угадали. Сколько раз я в таких кабинетах сидел в наручниках, и мне шили дело, а сейчас…

– Ага, – улыбнулся капитан, – это я по просьбе Петровича вас именно сюда пригласил. Вы ведь в этом деле принимали участие на стороне милиции и сейчас находитесь в ее стенах как наш помощник, а побывав в таком амплуа, вам никак невозможно вернуться сюда снова… в наручниках. Так? – улыбаясь, спросил капитан.

– Психологи долбаные, – отвернувшись к стене, сказал Калёный.

– Ну, а теперь за дело, – и капитан, достав папку, начал рассказ: – Вся история с ожерельем началась в 1937 году, – да-да – именно в этом самом, знаменитом. Тогда из Гохрана пропало ожерелье, именуемое как «Ожерелье Царицы». По другим источникам – как «Колье Императрицы»…

– Постойте. Постойте, – воскликнул Калёный, – как в 37-м? Его же привез после Гражданской войны дед мальчишки… привез из Екатеринбурга… там, где царя с семьей расстреляли? При чем здесь 37-й год?

– Антон Сергееич, не перебивайте и все узнаете, хорошо? – сказал с улыбкой капитан и продолжил:

– В те времена в Гохране СССР был полный бардак – массу драгоценностей вывозили за границу для приобретения на деньги, вырученные за продажу драгоценностей, современной сельхозтехники, но какую-то часть предприимчивые и не лишенные «родимых пятен капитализма» сотрудники Гохрана и чекисты присваивали себе. Незаметно, что-то небольшое, не бросающееся в глаза. Учет-то там был налажен из рук вон плохо. Так вот, «Колье Императрицы» – одно из редчайших, сохранившихся ювелирных изделий великого мастера Карла Болена, и поэтому скандал тогда разразился громкий. Началось следствие, и под подозрение попало 3–4 человека, имеющие прямой доступ в любые хранилища и легко – при желании – могущие его украсть. Во втором списке – порядка еще 10 человек – значились люди, имеющие периодический доступ к хранилищам, ну и последний список лиц из почти 30 человек был составлен для очистки совести, ибо они практически не имели доступа к драгоценностям. Они даже в большинство залов и запасников не могли пройти. Вот среди этих тридцати и был дед мальчика – Ян Карлович Вайзен – русифицированный вариант – Васин. В результате расследования ожерелье так и не было найдено. Двое из главных подозреваемых были расстреляны, двоим дали большие срока. Из второго круга – 10 человек – половину посадили на 3–5 лет, остальных выгнали. А вот из тех тридцати – кого-то выгнали, а кого-то отправили служить в отдаленные районы Сибири. Так в 1939 году дед мальчика Саши приехал туда, где они и умерли. Дед в 1977, бабушка – ну вы знаете когда. До смерти Сталина он был участковым милиционером и по сохранившимся сведениям – хорошим участковым.

Теперь перенесемся в 1988 год, когда Рихард решил заняться антиквариатом и по рекомендации Гоги из столицы пригласил… ну пусть он так и остается – Очкарика. Этот Очкастый был неплохим теоретиком. И тут случилось совпадение. Когда Антон пришел и сдал Рихарду сведения о колье, хранящемся у мальца в глухой деревеньке, то Очкастый поехал в Москву – там у него была куча знакомств, – и первое, что он увидел – было «Колье Императрицы»! Понятно, что копия. Но копия, сделанная очень качественно. И тогда, глядя на это украшение, у него возникла мысль, как стать богатым. Очкарик приобретает эту копию – кстати, она сама стоит очень немалых денег, и с ней приехал в Сибирь. Это ожерелье, естественно, он привез с собой. Его он надежно спрятал и никому его не показал. После этого он стал дяде Гоги исподволь внушать мысль, что не мешало бы самим купить ожерелье в деревне, что глупо разбрасываться такими деньгами. Делал он это ненавязчиво, и в конце концов Гоги решил – едем вдвоем, покупаем и все сваливаем на Калёного. Так и сделали. Очкарик зашел, договорился и купил настоящее ожерелье, заплатив за него 25 тысяч долларов. А вот дяде вынес и в машине отдал копию. Настоящее же он себе оставил. Вот такая комбинация.

В итоге начавшихся разборок, толчок которым дали вы, Очкастый сдал Рихарду Гоги, потом Гоги Рихарду – ожерелье. Его, кстати, по нотариально заверенной доверенности из банка забирал уже Рихард.

– А вы-то как об этом узнали? – спросил Петрович. – Ну, о том, что с 1937 года в розыске?

– Да все очень просто. Когда началась возня с этими драгоценностями, мы сделали запрос – на всякий случай – в Центральный архив МВД, и нам ответили, что упомянутое ожерелье в розыске более полувека. А также выслали нам информацию. А еще – помните дедульку из Москвы, которого привез с собой Очкастый? – и, увидев утвердительные кивки слушателей, продолжил:

– Мы побеседовали с этим дедушкой – он оказался профессором. И он-то упомянул о том, что Очкастый в свое время покупал копию ожерелья. Все стало ясно, и мы плотно сели на хвост предприимчивому Очкарику. Вчера он с вещами хотел улететь в Москву, но мы его задержали. В присутствии понятых осмотрели вещи и изъяли у него настоящее ожерелье.

– Так он и Рихарда кинул, и дядю? – с удивлением воскликнул Калёный. – Ну делец! Недолго ему жить осталось…

Эпилог

С того 1990 года прошло восемь лет. Калёный отошел от «уголовщины» и заделался фермером. На паях с другими сельчанами выкупили у распавшегося Совхоза технику и стали работать на земле, но, как и большинство фермеров, довольно быстро прогорели. С год назад Калёный уехал в Город, и вестей о том, где он и что с ним, нет никаких.

Два парня, что играли в карты с Калёным, кончили плохо. Работать они с ним не захотели, да и не умели, и через год Ивана посадили за разбой, причем срок дали приличный, а его друг Васька – пьяный замерз той же осенью. Его долго искали, но тело насквозь промерзшего мальчишки обнаружили только весной, на окраине деревни. Там он всю зиму он и пролежал.

Рихард в криминальных кругах Города к середине 90-х стал первым, главным авторитетом, но однажды утром был обнаружен в своей кровати с пулей в голове. Пистолет, из которого был сделан выстрел, лежал рядом. Все это посчитали самоубийством… Гоги исчез из Города навсегда, и о его судьбе ничего не известно, так же как и о судьбе Очкарика. По слухам, они оба уехали в независимую Грузию, но это всего лишь слухи.

Судмедэксперт Огурцов, что тогда вскрывал труп бабушки, задушенной внуком, почти не изменился – был таким же упитанным и розовощеким крепышом. Казалось, время над ним не властно. Но все эти годы нет-нет, он возвращался мыслями к тому случаю с перышком в трахее и при этом испытывал некоторое неудобство, ибо сомнения – а не ошибся ли он тогда? – периодически его посещали. И то, что комиссионная экспертиза подтвердила его выводы, как-то мало Эксперта успокаивало.

Сомнения, что его посещали: «…ошибка, какой я дурак, парня напрасно посадили…», делали временами его жизнь невыносимой. И вот в тот день начала лета 1997 года он снова вспомнил того парня, думая, где он, освободился? Сидит? Жив ли вообще? Ну, а поскольку работы было в тот день совсем немного, то Огурцов позволил себе чуточку «принять на грудь». И вот тогда-то в дверь и постучали. Вошедшего парня он узнал сразу – это и был тот самый внук, который задушил бабушку и которого он только что вспоминал. Они несколько минут молча смотрели друг на друга. Нет, Эксперт его не опасался, не боялся, просто он был – он только потом это понял – рад тому, что сейчас все разрешиться, что кончатся его сомнения…

– Ну что, Доктор, узнал?

– Узнал, проходи, садись.

– Нет, спасибо. Я свое отсидел. Лучше присяду.

Он снова помолчал и, испытующе глядя Эксперту в лицо, спросил:

– Вспоминал меня?

– Конечно, – ответил спокойно Эксперт.

Они снова помолчали, и только тогда парень, выдохнув, спокойно сказал:

– Успокойся, Доктор. Все было так, как ты и написал. Я на самом деле это сделал. Не мучай свою совесть. Это произошло случайно, хотя никогда об этом не думал и никогда не представлял, что смогу убить свою бабушку. Это произошло как-то нечаянно: она ворчала, ворчала, и я взял подушку, чтобы подложить ей под спину, а вместо этого кинул ее на лицо и плотно прижал. Бабушка всю подушку порвала… Потом затихла. А у меня, видимо, на секунду крыша поехала. Я испугался, а потом накатила радость – свободен!!! И тогда принялся танцевать сам с собой. Тут-то меня и застал Калёный.

Мы тогда поговорили, и он мне сказал так:

– Признание облегчает совесть, но удлиняет срок.

Вот я никогда и никому в этом не признался. Вам – первому говорю.

Они снова помолчали. Потом Эксперт достал из сейфа бутыль со спиртом и налил обоим в мензурки. Они, не чокаясь, выпили и, переведя дыхание, Эксперт спросил:

– Дальше что делать собираешься?

– Не знаю… Не решил. Дом в деревне развалился совсем. Деньги я сохранил… Так что уеду. – Потом он молча встал и, не попрощавшись, ушел.

Больше о нем никто и никогда не слышал.

Будни судмедэксперта…

Настоящие приключения начинаются с поиска не новых пейзажей, а свежих глаз.

Марсель Пруст

Судмедэксперт Дмитрий Огурцов – невысокий, крепенький и одновременно какой-то округлый, своим внешним видом удивительно соответствовал фамилии. Его и звали-то не по имени и не по отчеству, а просто – Огурец. Так звали его все, так звали везде – в больнице, в Бюро, соседи, друзья и только просто знакомые его иногда называли Дмитрий Иваныч. Однажды дошло до того, что в ходе судебного заседания судья сказал секретарю:

– Так! А где Огурец… пригласите судмедэксперта… – и зал, несмотря на накаленную обстановку, взорвался гомерическим хохотом.

А он не обижался, ибо еще в молодые годы понял – лучше не реагировать, иначе совсем задразнят.

Доктор Огурцов был типичным неторопливым флегматиком, но сейчас он заметно нервничал. Все вещи для двухсуточного проживания на природе уже были уложены в багажник старенького «Москвича», а напарника по предстоящей рыбалке все не было.

«Черт… куда же он подевался? – думал Огурец. – Ведь еще ехать пятнадцать километров до деревни, где участкового ментяру – их третьего компаньона – забирать, да потом по весьма хреновой дороге тридцатник пилить… Так и вечер пятницы впустую пройдет…»

В этот момент и подъехал на своем раздолбанном «Урале» его друг и коллега, терапевт по фамилии… Перцев! А с учетом того, что их третий друг-рыбак имел фамилию Капустин, то звали троицу весьма просто – Салат. Салатом их звали и всех вместе и иногда по отдельности: Капустный салат, салат с Перцем, а когда доктор Огурцов бывал с похмелья, то иронично говорили:

– О!.. Огуречный рассол пожаловал…

Доктора, переругиваясь, быстренько поспихали Перцевы вещи в багажник и поехали! Пятничный вечер начался.

– Слушай, Огурец, а что с выборами-то? Пойдем голосовать, или…

– Я не пойду: голосуй… не голосуй, все равно Ельцин победит, – и, подумав пару минут, закончил мысль: – Он власть ни за что не отдаст. Видел, как он на сцене выплясывал. Так шта…

Остальную дорогу до деревни они проехали молча, но дома своего компаньона, участкового милиционера Капустина, не застали. Дома вообще никого не было.

– Вот так и договаривайся с вами, разгильдяями! – с досадой сказал Огурцов. – То ты опоздал на полчаса…

– …на двадцать минут! – оскорбился Перцев.

– А, какая теперь разница? Где мы эту… милицейскую капусту искать будем? Хоть бы эта гадюка в погонах записочку черканула: так, мол, и так, дела, езжайте одни… а то ни привета ни ответа, – спокойно сказал Огурец, – ждем пятнадцать минут и едем. Ну его на фиг!

– Дядя врач! – раздался позади тонкий мальчишечий крик. – Дядя врач, пойдемте скорее, вас папка зовет, срочно!

Друзья переглянулись и, прихватив «маленького капустенка», поехали. Пацан, устроившись на переднем сиденье, с важным видом показывал дорогу. Тряслись они по грунтовке для лесовозов минут десять, и за это время мальчишка ничего путного рассказать не смог. Доктора только смогли уяснить, что там, куда они едут, кто-то умер. Вскоре «Москвич», переваливаясь через груды щепок и древесной коры, медленно подъехал к тупиковой железнодорожной ветке, на территорию базы, где лес с помощью могучих лебедок грузили на платформы. Вокруг громоздились здоровенные, чуть не до неба, штабеля бревен. На одном из свободных участков, между штабелями, стояла полукругом кучка людей, а в центре ее, на земле, раскинув в стороны руки, лежал человек. В его позе было нечто такое, что доктор Огурцов сразу понял – это труп.

– Ну вот, – пробурчал он, вылезая из кабины, – съездили на рыбалку.

– Конечно… свинья везде грязь находит, – надулся Перец. – А вы с Капустой – трупы. Ну вас! – обиженно сказал он и из машины не вышел.

Едва эксперт Огурцов захлопнул дверь машины, из-за штабеля бревен появился хмурый и явно озабоченный капитан Капустин.

– Ну и что тут такое? Другого времени выбрать не мог? Вон Перец даже смотреть на тебя не хочет. Смотри, как харю в сторону завернул… Как бы шея не лопнула! – фальшиво-встревоженным голосом сказал Огурцов. – И что тут у тебя приключилось?

– Да, понимаешь, Димон, сам не пойму. Бригада – шесть человек… все как обычно. Аркашка, вернее Аркадий Мамонов, работал немного в стороне. Потом все собрались перекусить и стали его звать: кричали, свистели… Короче, здесь его и обнаружили, уже неживым.

– Сам смотрел труп?

– Мельком. Вроде повреждений не видать. Я следственно-оперативную группу хотел вызвать, но решили, коль ты сюда едешь, мы сначала вдвоем его осмотрим, уж если ты что находишь – звоним в дежурку.

– А не считаешь, что это…

– Да ладно, законник ты наш. Тебе бы в прокуратуре работать…

В этот момент они подошли к трупу. Это был мужчина лет сорока на вид. При осмотре повреждений одежды не было, зато на шее просматривалось довольное отчетливое вдавление в мягкие ткани, напоминающее странгуляционную борозду – типа той, что бывает от повешения. Вот только была она странноватой – шириной не менее десятка сантиметров, отличалась и некоторыми другими странностями. Доктор Огурцов поднялся с колен и огляделся по сторонам. Висеть здесь было не на чем.

– Слушай, Капустный листик, вызывай следователя и Оперов.

– Думаешь, удавили?

– А как иначе объяснить вот это? – и Эксперт показал на шею. – Видишь? Все, иди, иди.

В результате озадаченный эксперт Огурцов и бездельник Перцев на рыбалку так и не попали, ибо, пока приехала опергруппа, пока все осмотрели и всех опросили – наступил полноценный вечер, посему ехать было уже глупо. Правда, чтобы не портить себе отдых окончательно, они остались переночевать у участкового, который к тому времени отвез тело в морг и присоединился к докторам и самогону, который мастерски – прошу не выдавать! – гнал сам же участковый для друзей и внутреннего – он показал на свой живот – употребления.

Выпив сразу чуть не стакан мутной жидкости, капитан, отдышавшись, сказал:

– Ну что, всех следак опросил, и никто не вызвал даже слабого подозрения. Тем более что оставшиеся в примерный момент смерти Мамонова были все вместе.

– Вот они все вместе и задавили этого бедолагу! – решительно сказал Перец.

– Слушай, а может, это не странгуляция… ну, на шее? – спросил Капустин.

– А что? Предложи версию. – Однако участковый уныло пожал плечами и снова налил всем по чуть-чуть…

– В об-ч-чем… – слегка заплетающимся языком сказал Перец, – вскрытие покажет, правда, Дима?

* * *

На следующее утро они все втроем поехали в Городок. Огурцов и Капустин – в морг, а Перец – домой, отсыпаться. У здания отделения судмедэкспертизы – а проще районного морга – их, как вчера и договаривались, уже ждала следователь РОВД Неделина. Дима обрадовался, что этим делом будет заниматься именно она, ибо была очень контактной, доброжелательной, и они всегда легко находили общий язык. Поздоровавшись, она, принюхиваясь, покрутила носом – видать, почувствовала некое амбре, исходящее от прибывших, но ничего не сказала. Пока переодевались, пока занимались бумажной волокитой, она рассказала, что ночь практически не спала, опросила по факту смерти полтора десятка человек и…

– …и результатов никаких?

– Да, товарищ всезнающий Огурец, никаких. Те, что были тогда на погрузке, твердят слово в слово одно и то же. Не видели, не участвовали, не привлекались.

– А тебе это подозрительным не кажется? Ну, такое единодушие.

– Есть такое чувство, есть… халат мне дашь?

Доктор достал из шкафчика подходящий, помог ей его надеть, и они пошли на вскрытие.

И оно принесло сюрприз. Эксперт и до этого сомневался, что здесь имело место удавление петлей, ибо странгуляция на шее была такой, будто сдавливал шею какой-то великан веревкой толщиной с пожарный шланг. Так вот, при вскрытии шеи был выявлен разрыв межпозвонкового диска и спинного мозга с могучими прижизненными кровоизлияниями. Эта травма, естественно, и явилась причиной смерти. Других повреждений они не нашли. Вот и получилось: странгуляция, или ее подобие, есть, перелом есть, но – висеть не на чем, да и падение на голову с переломом позвоночника – по типу травмы ныряльщика – тоже практически исключалось.

Следователь Неделина была очень озабочена итогами вскрытия, а посему вызвонила сотрудников розыска, и, не успев испить чаю, поехали «трясти» жителей деревни.

– Не может такого быть, чтобы никто ничего не видел! – сказала, выходя из морга, Неделина.

Эксперт Огурцов пожелал удачи и вскоре, взяв что положено для лабораторных исследований, исследование трупа закончил.

* * *

Понедельник начался хорошо. Почему? А потому что морг был пустой. И это было хорошо. Во-первых, пусть люди живут, а во-вторых, затишье в работе позволяет «ликвидировать хвосты», что означало доделать незаконченные экспертизы. Доктор Огурцов еще успел позвонить в Город и посоветоваться, подискутировать со старшими коллегами о пятнично-субботнем случае. Только он положил трубку, открылись двери и не закрывались почти до пятнадцати часов. Будто почуяв, что в морге пусто, повалил на освидетельствование народ – так называемые на сленге экспертов «живые» лица. Среди них были и просто побитые, были трое после автодорожных травм, с кипой медицинских документов, и в обед следователь прокуратуры привела даму, заявившую об изнасиловании. Весь этот поток плотно занял весь день, и подумать о чем-то постороннем времени не было совсем. Где-то под конец дня заявился Перец с недвусмысленными намеками о хранящемся в сейфе Огурцова спирте. Однако никакого желания выпивать у Эксперта не было, и Перчик ушел несолоно хлебавши.

Не успел он уйти, как приехали менты.

– Ой, как хорошо, что ты не ушел! – это были Неделина и Капустин, два милицейских капитана. Оба уставшие и явно без настроения.

– Да-а-а… – протянул Огурцов, – явно успехами не блещете, сразу видно.

– Ты прав, Дмитрий Иваныч! – ответила следователь и устало опустилась на кушетку.

– Вот решили посоветоваться да дух перевести, – продолжила она, а Капустин в это время достал бутылку коньяка. Огурцов поморщился, но делать нечего – принес все остальное.

– Ну рассказывайте, – сказал он, но в это время открылась дверь и снова появился Перчик, уже, похоже, принявший на грудь.

– Ой, каво я вижю… – голосом Евгения Леонова сказал Перцев, – капустно-огуречный салат… недельной давности!

Следователь схватила со стола какую-то папку и запустила ей в шутника:

– Я тебе покажу недельной давности!

– Ой, уж и пошутить нельзя. А не хотите ли ваш салатик поперчить? – недвусмысленно кивая на коньяк, спросил доктор Перцев.

– Слушай, отвали, а! – сказал Капустин, наливая рюмку. – Вот, хватани и топай. Нам надо кое-что обсудить.

Перчик еще немного понадоедал и наконец ушел.

Дождавшись этого, Капустин рассказал:

– Понимаешь, за это время мы так ничего и не накопали. Бьемся уже трое суток, практически не спим – и все впустую. Все твердят одно и то же, как попугаи… были… не видели… не знаем. И как ни опрашивали их, кто только не беседовал с ними – и я, и опера, и Наталья, – никто и на слово не изменил своих показаний.

– А нет ощущения, что они кем-то запуганы или просто подучены?

– Да как нет, конечно, есть. Это многажды судимый Иванов по кличке Длинный, – ответила следователь. – Понятно, что его боятся. А если боятся, значит, покрывают кого-то или что-то. И криминал там присутствует. Расскажи, Петрович! – обратилась она к Капустину.

– Лес! Уходы от налогов, незаконные порубки и продажа леса. Вот и весь криминал. Но этот бизнес давненько прибрал к рукам Большой человек из Города, а Иванов только корчит из себя пахана, которому все должны, а на самом деле…

– А на самом деле он играет роль Держиморды, – улыбнулась Наташа, – удар зубодробительный, удар скуловорот. А кроме этого, мы в тупике еще и потому, что толком не знаем, что это за смерть? То ли это убийство, то ли несчастный случай? И главное, не знаем, каково орудие преступления. Вот и пришли к тебе посоветоваться. Может, твой незамутненный ум идею какую подаст или нужная мысля нагрянет в твою светлую голову… – кокетливо улыбнулась Наталья.

Огурцов встал, подошел к окну и долго смотрел в прилегающую к моргу березовую рощу, где на другом конце мальчишки с азартом играли в волейбол.

– Слушай, Капуста, а ну-ка напрягись и вспомни, от кого ты первым услышал о том, что труп на складе лежит?

– Так от Светки-сторожихи. Она прибежала и сказала об этом.

– Нет, вспомни в деталях, в интонациях! – попросил Огурцов.

Капустин задумался и рассказал:

– Я во дворе складывал все для рыбалки… поглядывал на часы, прикидывая, когда Огурец и Перец подъедут… потом крик женский: «Товарищ капитан, там Аркашка…» Точно! – хлопнул себя по лбу Капустин. – Она крикнула: «Там Аркашку убило!»

– Во! Значит, откуда-то она взяла, что его именно убило, а не просто он мертвый лежит. А ведь в показаниях твердила, что кто-то его обнаружил уже мертвым. Вот и копайте возле нее.

– А что тут накопаешь – доказательств-то никаких. Ее слова против моих и все.

– Капустин, – вскочила с места Наталья, – поехали, есть идея. Спасибо, Доктор, – и они исчезли.

– Спасибо – сильно много, – пробормотал он, закрывая двери отделения. Тяжелый день понедельник закончился. Правда, совсем уже вечером он позвонил домой Капустину и спросил об успехах.

– Да никаких успехов. Светка-сторожиха уехала на неделю в город, а я ложусь спать. Устал, как… – и раздались короткие гудки.

В отличие от Капустина, уснувшего беспробудным сном, эксперт Огурцов в эту ночь долго заснуть не мог. Он и ворочался, скручивая в жгут простыню, вставал и смотрел в окно, пил воду. Потом включил радио и чуточку послушал: «…итак, пятидесятипроцентный рубеж не преодолел ни один из кандидатов… второй тур… Ельцин и Зюганов…» Потом нашел аптечку, выпил полтаблетки чего-то снотворного, но все равно до двух часов так и не заснул.

Его все мучила одна навязчивая мысль: как погиб рабочий со склада? Чем причинены такие повреждения? И еще: где-то в глубине сознания крутилась мысль о том, что с чем-то таким уже он встречался, где-то видел… надо вспомнить… где? И, уже совсем засыпая, он вспомнил!

Утром Огурцов прибежал на работу пораньше и позвонил Неделиной:

– Слушай, Наталья Ивановна, подойди сразу же ко мне – я кое-что вспомнил… да… да… нет… по рабочему… жду! – И положил трубку.

Следователь приехала быстро и прямо с порога потребовала:

– Выкладывай!

– Ты присядь, а я пока чай приготовлю, – и загремел кружками и чайником.

– Я, как ты возможно знаешь, перед поступлением в институт служил в армии… В танковых войсках… механик-водитель. И однажды я видел, как во время буксировки танком застрявшего в грязи грузовика порвался трос и, отлетев в сторону, наткнулся на березку, обмотался вокруг ствола на несколько оборотов, да так плотно, что мы потом с трудом его размотали. А представь себе, что и на лесоскладе порвался какой-то трос… Хотя трос металлический, – задумчиво произнес Эксперт, – он бы такие ссадины, да и раны оставил на шее. Скорее это веревка… И тоже обкрутившаяся вокруг шеи несколько раз. Есть там такая веревка? Вернее – фигурировала в показаниях веревка?

– Да вроде нет, – задумчиво сказала Наталья, – ладно, проверим. Спасибо тебе, доктор Огурцов! – и ушла.

– Да, – подумал Эксперт, – таким многократным обвитием шеи веревкой, причем не просто обвитием, а резким, почти мгновенным, можно объяснить такую необычную странгуляцию. Да и рывок мог быть резким и поэтому произошел разрыв межпозвонкового диска.

После этого разговора наступило затишье, и этот случай отошел на второй план. Работы было много, и другие дела, требующие не меньшего внимания, переключили мысли Эксперта. И лишь когда пришли результаты всех лабораторных исследований и Эксперт сел заканчивать экспертизу, позвонила следователь и сказала:

– Ты на месте? Сейчас буду! – и минут через пятнадцать, когда Огурцов уже допечатывал заключение по Мамонову, приехала. Настроение ее было прекрасным, и она прямо с порога заявила:

– Помнишь тот труп на лесоскладе?

– Конечно, помню. Я вот как раз заключение напечатал и…?

– После того разговора – когда Капустин вспомнил про Светку-сторожиху, что говорила про убитого, – наши оперативники нашли ее в Городе. Нашли, значит, и разговорили…

– Небось запугали да запытали, сатрапы? – перебил ее Эксперт. – Невзирая на наступившую всеобщую демократию?

– Ну это примитивно. Просто они сказали, что ее слова были записаны участковым, и даже показали ей диктофон. Ну девушка и дрогнула.

– А если бы нет, если бы попросила запись послушать? Что тогда?

– Ну тогда и послушала бы… – тонко улыбнулась следователь и продолжила: – Она сказала, что его действительно никто не убивал и никто не видел, как его убило. Труп обнаружил бригадир, когда он на земле лежал и вокруг шеи была намотана толстая веревка. Я подошла, когда они ее разматывали. Ох, и лицо было у мертвого – все синее, набухшее… – вот примерно так она рассказала. Потом мы разговорили и бригадира.

– Так откуда там веревка-то взялась? На лебедке-то трос металлический был.

– Да все очень просто. Одновременно они тащили два бревна: одно по желобу, а другое, которое потоньше, – рядом. Его к первому цепляли и цепляли той веревкой…

– А на фига им это надо было? Ускоряли процесс?

– И-э-э-х, простота. Они так воровали бревна: тащат одно, а на самом деле два. Там целая технология была разработана. Ну это уже неинтересно.

В общем, за смерть уголовной ответственности никто не понесет, по хищениям леса – возбудили уголовное дело, а твоему другу Капустину объявили выговор и лишили квартальной премии.

– Интересно за что?

– А за то, что он прохлопал ушами наличие преступной группы и для того, чтобы это раскрылось, потребовалась смерть человека. Вот так.

Да, а на рыбалку мы все ж съездили, все в том же салатном составе. Вот только Перчик вдруг заделался трезвенником и выпивать отказался наотрез. А вдвоем какая же рыбалка?

Эх, любовь…

Когда к нам дама на кровать

сама сигает в чем придется,

нам не дано предугадать,

во что нам это обойдется.

И. Губерман

Парень стоял у окна и неотрывно смотрел на тропинку, по которой пройдет Она – единственная и желанная женщина. Сумерки за окном прямо на глазах густели, и из синих, осенних, превращались в черные и непроглядные – зимние, и это его очень напрягало: а вдруг он не увидит, как Она идет. Парень в какой-то момент дернулся было выйти и встретить, но вспомнил ее строжайший наказ:

– Не вздумай встречать! Соседи увидят! Нет, нет и нет!

И вот, когда у него стало нарастать смятение – а вдруг не придет? – вдалеке, на грани ночной видимости, что-то мелькнуло, и его сердце застучало так громко, что он испугался, как бы удары этого колокола не выдали его тайну соседям. И он, еще толком не разглядев, кто это, понял – Она! Парень тут же метнулся к входной двери и чуть ее приоткрыл. В узкую щель он отлично видел входную дверь подъезда. Вот сейчас она откроется и…

* * *

Доктор Перцев был разъярен! Он только что шваркнул трубкой по телефонному аппарату так, что чуть не остался и без трубки, и без аппарата. А как не злиться, если в полночь тебе звонит следователь и милым голоском предлагает прибыть в приемный покой больницы для осмотра гражданки, заявившей, что ее изнасиловали. И напрасно он говорил – да что там говорил, орал, как простывший слон с больным хоботом, – что он уже год как не гинеколог, что он теперь терапевт и к той специальности не имеет отношения. А потом, чуть успокоившись, ядовито сказал:

– Милая Натали, как вы должно быть знаете, для манипуляций такого рода у нас есть сугубо узкий специалист – судмедэксперт! Вы разве об этом забыли? – и, не давая ей вставить и слова, ехидным голосом добавил: – Судмедэксперт – это такой врач, который…

– Спасибо, Анатолий Сергеевич, я знаю это, но доктор Огурцов не может поехать. Он спит!

Вот от этой наглости Перчик, не привыкший за словом в карман лазить, на какое-то время потерял дар речи, не в силах вымолвить ни слова, а потом, отдышавшись, сказал:

– Ну, следователь Неделина!.. Значит, так? Значит, покой этого наглого Огурца – для вас святое?.. А Перцева, значит, можно… да я… да ты знаешь, кто…

– Знаю, Толенька… и я тебя люблю! Через полчаса встречаемся, – бархатным голоском пропела Наталья Ивановна и положила трубку. Некоторое время доктор Перцев стоял в одних трусах возле телефона и гнусно, с применением ненормативной лексики, изливал свои чувства бесстрастной луне, что заливала комнату бледным, призрачным светом. Потом, вспомнив поговорку про собаку и луну, он встрепенулся и со словами:

– Ну, Огурец, ты у меня сейчас поспишь, ой, поспишь! – и набрал номер его телефона. Однако, послушав минут пять длинные гудки, он осторожно положил трубку и, тяжко вздохнув, пошел одеваться.

Спустя полчаса доктор Перцев вошел в приемный покой, и первая, кого он увидел, была следователь Неделина. Перцев, демонстративно ее игнорируя, обратился к дежурной медсестре:

– Оленька, где-то тут должна быть следователь? Если есть, спроси у нее, где документ и сама потерпевшая.

– Толя, – укоризненно сказала подошедшая Наталья Ивановна, – ну хватит тебе дурака валять, что ты, как ребенок, право слово. Обиделся за то, что тебя подняли, а Огурцов спокойно спит? Так пойми правильно – он прошлую ночь ездил со следователем линейной прокуратуры на непонятный труп. Они около двадцати часов уехали и только в четыре утра вернулись, а в восемь – он уже был в морге и долго-долго исследовал тот труп, так что… Да еще они четыре километра только в одну сторону шли до трупа… и дороги там нет, так что поимей совесть! – уже без улыбки сказала следователь и добавила: – С меня, понятное дело, причитается!

Перцев, еще хмурясь – сразу-то капитулировать нельзя, – недовольно ответил:

– Понятно, что причитается! Излагай обстоятельства и, кстати… – оглядываясь, спросил доктор, – где потерпевшая?

– А она уже в гинекологии, – быстро ответила Оленька.

– Ну тогда дай халат Наталье Ивановне, а пока мы идем, ты, Натали, расскажи, что произошло?

– Потерпевшая – дама сорока лет. Замужем. Как написала в заявлении, пока муж был в отъезде – он у нее дальнобойщик, – ее изнасиловал сосед. А обстоятельства таковы: она шла с работы, несла тяжелую сумку. Это увидел сосед с первого этажа и помог сумку донести до квартиры. И ничего бы не было, но в квартире почему-то не зажигался свет, и парень предложил свою помощь. Он сначала наладил свет, а затем ударил ее по лицу и повалил на пол, слегка придушив. Ну она и… отъехала. Пришла в себя, когда он ее уже… ну, это самое… Пыталась вырваться, но он не дал, а чтоб не дергалась, еще раз ударил. Потом встал и ушел… Вот и все – это если вкратце.

– Уголовное дело уже возбудили?

– Нет пока. Ждем результатов осмотра дамы. От осмотра все зависит. Что вы нам, доктор, скажете, то и будет, – нарочито льстиво ответила следователь.

– Веришь тому, что дама говорит, или…? – спросил заинтересованно доктор.

– Пока не знаю. Данных маловато.

Они поднялись в гинекологию. У смотрового кабинета Перцев увидел сидящую на кушетке женщину. Она смущенно прикрывала лицо рукой, однако он успел разглядеть обширный кровоподтек под левым глазом.

– Это она? – спросил он у следователя, когда они зашли в ординаторскую.

– Она, горемычная.

Перцев отдал персоналу необходимые распоряжения и стал переодеваться:

– Все как обычно?

– Да, тампоны… повреждения в области половых органов, и мне потом продиктуешь результат осмотра.

– Ладно… а ты присутствовать не будешь, что ли?

– С твоего позволения я здесь посижу, чай приготовлю… а на нее насмотрюсь завтра, когда беседовать буду.

– Ой, не любишь ты женщин! – заметил, выходя из кабинета, Перцев. – Ой, не любишь.

– А чего мне их любить? Для меня это объяснимо, я гетеросексуальна, а вот почему ты женщин не любишь, это вопрос.

Перцев круто развернулся:

– Что ты имеешь в виду? При чем здесь я?

– Как при чем? Если бы любил, из гинекологов не сбежал бы, – улыбнулась следователь. Перцев побагровел:

– Ну, Неделина, ну… погоди! – и, махнув рукой, вышел из ординаторской.

Осмотр, как и предполагал доктор, не занял много времени. Наталья Ивановна только и успела, что вскипятить чайник и засыпать растворимый кофе, как Перцев уже вернулся:

– Тампоны заберешь или…? – беря кружку с кофе, спросил Перцев.

– Или… Сам высуши. Только не забудь передать их Огурцову, ладно?

– Ага, непременно! На блюдечке с золотой каемочкой отнесу.

– Ну хватит, Перчик, излагай!

Перцев, все еще хмурясь, помолчал и, собравшись с мыслями, ответил:

– Повреждений в области половых органов нет. На коже бедер их тоже не просматривается. Тампоны взял. Остальные участки тела не осматривал, а то твоему любимому Огурцу делать будет нечего! – потом, помолчав, продолжил: – Я понимаю этого насильника, якобы насильника!

– В смысле? – прихлебывая кофе, спросила следователь.

– Хороша! Очень хороша, – задумчиво произнес Перцев. – Только вот вопрос? Почему я ее не знаю? Мы ведь где-то ровесники, должен бы знать?

– Так они с мужем недавно, чуть меньше года назад, сюда приехали.

– Слушай, а кто у нас насильник-то?

– Насильник? – задумчиво повторила вопрос следователь. – Насильник у нас парень, который ровно в два раза ее младше.

Перцев присвистнул:

– Мамочку разволокло на молоденького? Да-а-а! Сложно вам будет, господа милицейские, ох и сложно…

– Давай не отвлекаться, а? Диктуй осмотр, а то ведь знаю тебя – сейчас начнешь обсуждать достоинства осмотренной тобой женщины.

Перцев уже открыл рот, чтобы ответить адекватно, но, увидев, как Наталья постучала пальцем по циферблату часов, сказал:

– Пиши: Per vaginum:…

* * *

…он услышал, как стукнула наружная дверь, затем приоткрылась внутренняя и появилась Мария. Увидев стоящего в полураскрытой двери Вадика, Она остановилась и, приложив палец к губам, замерла, прислушиваясь к звукам подъезда. Потом осторожно, стараясь не стукнуть каблуками, поднялась по короткой лесенке и проскользнула в квартиру. Сзади чуть слышно щелкнул замок, но они этого уже не слышали – крепко обнявшись, замерли. Потом он взял ее лицо ладонями и стал целовать ее холодные от осеннего морозца щеки, потом глаза, лоб. А потом встретились их губы. Через минуту (или через час?) объятия любовников разомкнулись, он помог ей снять пальто. Затем, скользнув вниз, расстегнул сапоги и тут же подхватил ее на руки и понес в комнату.

– Вадик, дурной, – засмеялась она, – пусти, глупенький! Мне же в… ну сам знаешь, куда сначала.

А через час Мария поднималась к себе. Она, опустошенная, шла медленно, едва переставляя ноги, а в голове ее вертелась одна горькая мысль: зачем? Зачем она, взрослая и опытная женщина, допустила это? Ведь он мальчик, он ей в сыновья годится. Она вспомнила тот, первый раз, когда парень помог ей поднять до квартиры сумку. Она до сих пор не понимает – почему? Почему она попросила его починить сломавшийся выключатель? Почему, когда она смотрела на то, как работает и как двигается этот высокий и худенький паренек, в ее душе стала подниматься странная и горячая волна чего-то глубинно-первобытного? И это парализовало ее силу воли, смело последние барьеры стыда, убрало способность критично воспринимать происходящее и ему сопротивляться. Она сидела и, как загипнотизированная, смотрела на парня. Ничего с собой не могла поделать. Парень же сначала увлеченно работал, а потом и он что-то почуял: повернул голову и глянул на нее. Их взгляды встретились! И тогда он, не отрывая от нее взгляда, положил инструмент и тихо, как хищник, пошел к ней… И она его не оттолкнула. От первого же его прикосновения Мария просто повалилась на диван. Почему? Она этого не знала. Ведь она не такая. Она никогда такого не делала. Муж был ее единственным мужчиной…

– У-у-у, бесстыжая! – вдруг раздался рядом женский голос. Она вздрогнула, с трудом уходя от сладостных и одновременно горьких воспоминаний и, подняв глаза, увидела соседку – старую вредную грымзу.

– Ни стыда ни совести! – прошипела та и скрылась в своей квартире, громко хлопнув дверью.

Мария пожала плечами, открыла дверь и вошла в квартиру. И только там, сняв пальто, обнаружила, что она без колготок. Не стала их надевать или забыла – она уже не могла этого сказать. А соседка это увидела и поняла! Мария без сил опустилась на низенькую табуретку и прошептала:

– Вот и конец сказке, теперь будет расплата, – и Мария заплакала. Она даже не могла твердо сказать от чего. От страха? Нет. От того, что все кончилось? Тоже нет. Наверное, от всего сразу? Наверное…

* * *

Доктор Огурцов пришел на работу как всегда рано. Он очень любил идти медленно, никуда не торопясь, думая о жизни и о мелочах, ее сопровождающих, и, как было уже неоднократно замечено, как идешь на работу, так и работаешь. Если медленно и неторопливо, то и день складывается равномерно и поступательно. А вот если на работу прибежал «в мыле», нервный, то и день будет таким. В отделении доктор не успел толком оглядеться, как уже позвонила следователь Натали – майор Неделина – и попросила Огурцова ничем себя не загружать, так как через пару минут привезет на освидетельствование потерпевшую. И точно, не прошло и двух часов, как подкатил «уазик», и следователь Наталья зашла в отделение вместе с миловидной женщиной средних лет. Если бы не здоровенный фингал под глазом, ее вообще можно было назвать красавицей. Следователь попросила потерпевшую подождать немного в коридоре и зашла в кабинет.

– Ну, кого привела? И самое главное, что точно через пару минут, как и обещала.

– Прости, Дима, – чуть смущенно ответила следователь, – уж так вышло. Я привезла изнасилование. Я знаю – не любишь, но я и так вчера Перчика вместо тебя напрягла…

При этих словах доктор засмеялся:

– Я знаю! Перец мне утром всю плешь проел, рассказывая про этот случай, и, кстати, сказал, что когда ты ему коньяк поставишь, он мне не нальет. Кстати, и тебе тоже! – И, подойдя к окну, продолжил: – Теперь о деле: мне Перец в общих чертах рассказал, но ты побеседовала с ней подробно. Каково твое мнение?

Следователь поколебалась и сказала:

– Я, Дима, пока промолчу, так как выслушала только одну сторону – женскую. Буквально с минуты на минуту оперативники должны привезти парня – его тоже надо осмотреть на предмет повреждений, а потом, когда опрошу и его, тогда и мнение будет. Мнение, подписанное прокурором.

– То есть подпись будет стоять либо под тем, что уголовное дело возбуждается, или что оно не возбуждается?

– Нет, оно в любом случае возбуждается – или против парня, или против дамочки – за заведомо ложный донос. Приглашаю ее?

Сам осмотр много времени не занял, а вот разговор длился долго, причем следователь большую часть времени сидела молча, не задавая ни одного вопроса. Женщина во время осмотра и разговора держалась весьма уверенно и все четко описала: и как он ударил, и как насиловал. Выслушав это, доктор Огурцов поднялся, прошелся по комнате, встал у окна и сказал:

– А вы ведь неправду говорите, уважаемая!

– Нет! Правду… правду.

– Хотите, я расскажу, как все было? – и, не дожидаясь согласия, сказал: – Вы с Вадимом были любовниками. Муж узнал об этом и вам навесил. Вот вы и оговорили парня, чтобы и себя спасти, и мужа не гневить больше. Так?

Женщина сидела и, опустив голову, молча слушала, а потом заплакала: тихо, жалобно и почти беззвучно.

– Вы понимаете, что против парня мы, скорее всего, дело возбуждать не будем, – впервые вступила в беседу следователь, – против вас есть показания свидетельницы – вашей соседки – о том, как вы шли с голыми ногами. Только не убеждайте меня, что вы так с работы пришли? А еще вон те синяки на вашей шее… Это, между прочим, засосы. Откуда они взялись? Подумайте, ведь против вас возбудим дело.

– И вот еще, – добавил Эксперт, – мне осматривать парня, и если найду у него на спине ссадины и царапины от ваших ноготков, которые вы во время… в экстазе оставили, то вам – крышка!

Женщина некоторое время молчала, а потом, подняв голову, сказала:

– Пусть будет так, как будет. Я сама виновата в этом. Мне нельзя было этого делать. Теперь я за это отвечу. Это моя вина и моя расплата. Но это я говорю только вам, а дальше буду утверждать, что меня изнасиловали. – Она задумалась и тихо спросила: – Вы меня арестуете?

Неделина рассмеялась:

– Идите домой, только никуда не выезжайте и по первому требованию сразу приходите ко мне.

Когда женщина, надев черные очки, ушла, Огурцов, допивая кофе, как-то уж очень индифферентно сказал:

– Нормальная баба… ей бы помочь не мешало: все ж любовь замешана, а не какое-то там сладострастие. Как думаешь?

Но не успела следователь ответить, как заявился очень довольный и даже сияющий Перцев:

– О, недельный огуречный салат? А позвольте его чуток поперчить?

– Позволяем, – ответила Неделина, – а почему трезвый? – И, не дожидаясь ответа, пояснила Огурцову: – Коньяк-то я этому вымогателю еще утром передала, вот и думала, что он уже того…

– Обижаете, мадам! – делано недовольно сказал Перчик. – Во-первых, еще рано было, а во-вторых, – он с видом фокусника сделал некое движение рукой, и из рукава его осеннего пальто в руку выпала бутылка коньяка.

– Опа! Вот он, родимый: «Ведь я же, Зин, не пью один!» – и, победно оглядев собеседников, недоуменно спросил: – А почему стопки не достаем, а?

Мистика мести

Возмездие преследует каждого, но мало кого догоняет месть.

М.-Э. Эшенбах

Глава 1

Он стоял между стволами дерев, почти сливаясь с ними, а белые светлые и просторные одежды, абсолютная неподвижность делали его совершенно незаметным на фоне таких же белых стволов березок. Он стоял, слегка опираясь на массивный посох, пристально глядя туда, где по широкой дороге, обгоняя друг друга, мчались маленькие юркие разноцветные машинки, ползли большущие серые грузовики. Так Он стоял час, другой. Потом его лицо засветилось, а глаза выхватили из потока машин одну, ту, которую Он и ждал. В тот же миг Он выдвинулся из рядов белых стволов вперед – немного, буквально на полметра. И тогда летящая на большой скорости маленькая белая машинка свернула в его сторону и, слетев с дороги, закувыркалась по зеленому придорожному лугу, поднимая облака пыли, а сквозь грохот и скрежет ломающегося металла он услышал протяжный, полный невыносимой боли стон человека. Удовлетворенно кивнув головой, Он отодвинулся назад, под кроны дерев, и снова замер, сливаясь с их белыми стволами…

* * *

Доктор Огурцов посмотрел на часы, вздохнул, потягиваясь, поднялся из-за стола и не торопясь снял халат. День, а с ним и рабочая неделя закончились, пора домой. Он выключил компьютер, спрятал в сейф документы, печати и только тогда спохватился.

– Черт! – сказал он вслух. – А где же Перчик? Он уже с полчаса как должен был подойти, – и, взяв трубку телефона, стал набирать его номер, но тут хлопнула входная дверь и из коридорчика раздался голос доктора Перцева:

– Потеряли поди? – и в кабинет заглянула довольная и улыбающаяся «проперченная морда».

– А ты что, один? – с удивлением спросил он. – А где наш ментяра?

– Понятия не имею, – ответил хозяин кабинета, снимая халат, – если бы ты не пришел, то я бы и о тебе ничего не знал. Мы когда договорились встретиться?

– Ну в четыре, – ответил Перчик, – но у меня уважительная причина, – добавил он и вытащил из кармана довольно увесистый продолговатый предмет, – занят был.

– Что, все-таки купил? – с любопытством спросил Огурцов. – Дай глянуть! – и, взяв в руки, стал разглядывать диковинку: – «Нокия», – прочел он, – это что означает?

– Ну это фирма такая. Они выпускают такие телефоны, – ответил Перцев, ревниво глядя на то, как Огурцов вертит телефон в своих руках.

– Ладно, посмотрел и хватит, – сказал он, выхватывая новомодную игрушку из рук приятеля, – а то сломаешь еще, – и спрятал телефон в карман.

– И на хрена он тебе нужен? – пренебрежительно сказал Огурцов. – Вон бери и звони сколько хочешь, – и ткнул пальцем в стоящий на столе древний аппарат. – Кстати, а что с Капустиным? Не знаешь?

– Наверное, не приехал еще, – ответил Перцев, – задерживается. А ты так и не знаешь, по какому поводу он нас, – и Перец щелкнул пальцем по горлу, – на банкет собирает?

– Так ему же майора кинули, – ответил Огурцов.

– О! А я и не знал, – довольно потирая руки, произнес Перцев, – молодец капит… то есть майор! Давай звони… – начал он и тут же замолк, услышав, что хлопнула входная дверь.

– Уже не надо – он сам нарисовался.

Однако то был не он. Это была следователь Неделина.

– Ой, майор недельной давности нарисовался, – глядя на вошедшую Неделину, ехидно сказал Перцев. Однако та никак не среагировала на затертую шутку и с довольно хмурым видом сказала:

– Доктор, собирайся. У нас труп!

– А у нас мероприятие, – хмуро сказал Перцев.

– Знаю я ваши «мероприятия»! И кстати, тебя это не касается, – озабоченно сказала Наталья Ивановна. – Можешь ехать на свое мероприятие.

– Да мы еще Капустина ждем, – ответил Огурцов, доставая дежурный чемоданчик. – Он где-то задерживается.

Наталья Ивановна на секунду задумалась и сказала:

– Майор Капустин сейчас на месте происшествия ожидает нас…

– Так что там за труп-то? – спросил Огурцов. – И что там Капуста делает? Он же не работает сегодня.

– Ладно, поехали, по дороге расскажу, – и уже через пять минут вся троица тряслась в раздолбанном милицейском «уазике». Устроившись, Наталья рассказала, что новоявленный майор Капустин охраняет место происшествия.

– А чего вдруг майор охраняет? Это вроде не его функция? У вас что, сержантов не хватает?

– Слушай, Перцев! Я же не лезу к тебе в твои лекарства и кардиограммы с идиотскими вопросами! – вспыхнула следователь и, помолчав, нехотя ответила: – Просто он ехал на своем «жигуленке» из города и случайно стал свидетелем автоаварии – возле деревни Марьино, прямо на его глазах легковая машина вдруг пошла вправо, съехала с дороги и несколько раз перевернулась. Когда Капустин подъехал, увидел сильно помятую легковушку, которая лежала вверх колесами, а метрах в десяти – труп водителя. Когда он вылез из машины, то этот, якобы труп, вдруг вскочил и побежал прочь. Добежал до леска и там уже упал окончательно.

– Ну и что здесь такого? – сразу же спросил торопыга Перцев.

– А дело в том, что тот, кто побежал, был без головы! – ответила Наталья Ивановна и передернулась. – Представляю картинку. Даже Капустин, когда звонил, был слегка… взволнован.

– Погоди, что значит – без головы? – опять влез Перчик.

– А то и значит: вместо головы была сплошная кровавая каша! От головы остался набор торчащих костей, выступающий из кровавого пузыря.

– Он, что? Так и ехал? – с туповато-оторопелым видом спросил Перчик.

– Ну ты совсем тормоз! Машина перевернулась, кувыркалась, вот голову ему и раздавило! – ответил Огурцов.

Некоторое время все молчали, обдумывая услышанное, а потом водитель, молодой парень, сказал:

– А вообще, это место около Марьина – нехорошее. Там часто бьются машины. И ведь дорога там ровная – без поворотов и спусков. Казалось бы, езжай прямо – и никаких забот. Вот мне батя рассказывал… – начал было сержант, но Неделина его перебила:

– Ерунда все это. Место как место, и аварий там не больше, чем в других местах.

– Ну не скажите, товарищ майор. Там ведь раньше кладбище было. А когда дорогу спрямляли, то кладбище сровняли и провели дорогу – по могилкам и костям. Вот покойникам это и не нравится.

Некоторое время все молчали, а потом доктор Огурцов сказал:

– А хотите, я расскажу одну историйку? Надо сказать, очень странную!

– Что за история? – деловито спросил Перчик.

– Да про то, как я однажды на этой самой дороге и в этом самом месте чуть не разбился, но меня спас… – начал было Огурцов, но Перчик его перебил:

– Да, ты горазд сказки рассказывать, я знаю! Как выражается ее контингент, – он показал на следователя Неделину, – ро́маны тискать! Такого наврешь… – но Наталья Ивановна его перебила:

– Дмитрий Иванович, говори и не слушай это ядовитое растение, порой смахивающее на некий орган, похожий на… перец.

– Угу, – меланхолично ответил Перцев, – ты об энтом органе, похоже, только и думаешь, а мы в отличие от тебя – о деле. Рассказывай, Дима…

– Это случилось два года назад, – неуверенно и явно смущаясь, начал рассказ Огурцов. – Я тогда только что купил новенькую «девятку», и она после старенького «Москвича» казалась мне верхом комфорта и удобства. Поэтому я и использовал любой повод посидеть за рулем. И вот тогда это со мной и случилось. Не буду долго воду лить, а сразу о главном. Я две ночи подряд почти не спал, а на третью ночь мне пришлось везти в аэропорт одного знакомого: ну так получилось, не мог не поехать. И вот я его отвез – а туда, как вы знаете, 150 км – и назад поехал почти в три часа ночи. Ехал неторопливо, ибо боялся заснуть, а непрекращающийся дождь делал дорогу и поездку по ней очень проблематичными. И вот где-то с половины пути у меня стали появляться глюки.

– В смысле? Галлюцинации, что ли? – заинтересованно переспросил доктор Перцев.

– Нет, скорее иллюзии – и не перебивай, пожалуйста! – и, помолчав чуток, Огурцов продолжил: – Было так: еду, еду и вдруг вижу, что дорога пошла вниз, будто с горы. Причем отчетливо это вижу! А умом-то понимаю, вернее, отчетливо помню, что здесь как раз начинается подъем. Я притормаживаю, почти останавливаюсь, и тогда все приходит в норму, еду дальше. Потом, километров за двадцать до Марьина, я отчетливо увидел, что дорога поворачивает влево! И это ощущение было настолько реальным, что я, отлично знающий, что здесь все наоборот – дорога вправо поворачивает, – почти поверил…

– И что, – с живым интересом спросила Наталья, – повернул?

– Ну, если бы я повернул, то сейчас бы с вами не сидел.

– И как выкрутился? Остановился?

– Нет. Просто впереди появился старик…

– В смысле? Какой старик? – недоуменно спросил Перчик.

– Впереди сгустились клочья тумана, и получилась фигура старика с длинными седыми волосами и большим посохом в руке. Он стоял и смотрел на меня. Я стал тормозить и вдруг понял, что старик-то с двухэтажный дом. И в этот момент он исчез и видимость тут же наладилась – ложный поворот исчез. Вот… – задумчиво сказал Огурцов.

– Ну, а дальше что?

– Дальше? Дальше я подъехал вот к тому месту… И чуть не разбился. Иллюзия, что дорога поворачивает вправо, была настолько сильной, что я стал притормаживать, чтобы повернуть! При этом в голове гнездилась мысль, что надо прямо, прямо, и никак иначе. Но появилось какое-то безразличие. Я уже вроде и поворачивать начал… И тут появился все тот же пастух. Он стоял, опираясь на свой посох, и пристально глядел прямо на меня – я отчетливо это почувствовал! – а потом отвернулся и пошел прямо. Будто по воздуху пошел. Он шел и оглядывался, как бы говоря: «Смелее, смелее, здесь прямо, а не влево». И я медленно поехал. Примерно через километр – это я только потом прикинул, что через километр! – старик внезапно исчез, а я увидел уже пустую и прямую дорогу, по которой благополучно доехал до дома. Вот и вся история, – тихо закончил рассказ Огурцов.

Некоторое время все молчали, переваривая рассказ. Даже вечный скептик Перцев молча смотрел в боковое стекло.

– А вон и Марьино! – прервал тишину водитель. – А вот и гаишники стоят…

– Возле них и останови, – распорядилась Неделина и, посмотрев на Перцева, добавила: – А ты, Толик, будешь поняты́м – не все же на халяву тебе кататься. Так что можешь все смотреть, но ротик – на замочек, понял?

– Па-а-а-думаешь, – пренебрежительно ответил Перчик, – не впервой, поди! А, вот и весь салат в сборе, – добавил он, увидев подходящего Капустина.

– Почему еще капитаном? – оглядывая приятеля, спросил Перцев.

– Не успел нацепить – вон тот помешал, – и он кивнул на покореженную машину.

– Кто такой? – спросила следователь. – Известно?

– Да, понимаешь, Наталья Ивановна, нету нигде документов. Машина новая, без номеров, а в самой машине… мы ее перевернули и поставили на колеса. Спасибо, ребята помогли, – он кивнул на гаишников, которые были заняты какими-то своими делами: что-то измеряли, записывали.

– Ну так что? Ты про документы начал…

– В машине их тоже нет. Там все кровью залито и… мозгами. Осколки черепа валяются. А на трупе – извини! – не смотрел. Уж больно там жуткая картина.

– Ну что стоим, кого ждем? – спросил подошедший Перцев. – Пора за дело, опергруппа «Недельный салат».

– Нет, салат сейчас огуречный, – возразила следователь. – Доктор Огурцов, ваш выход, прошу на сцену! – и уже тихо ему шепнула: – Димочка, ты труп осмотри без меня, ладно? Потом мне продиктуешь. И возьми Перчика с собой – чтоб здесь не мешался.

– А ты что ж?

– Потом расскажу. Так сделаешь? – и, не дожидаясь ответа, шепнула: – Спасибо.

Огурцов поднял свой чемоданчик:

– Веди, майор Сусанин, к трупу.

– Он вот там, – Капустин махнул рукой в сторону березовой рощи. – Ровно 191 метр пробежал – я шагами замерил – и упал, не добежав всего пяток метров до первых деревьев.

Через пару минут они уже подошли к трупу. Он был укрыт какой-то тряпицей, и, когда Огурцов ее снял, то все невольно попятились – даже судмедэксперт Огурцов. Потом он шагнул к лежащему телу и, присев, стал осматривать его. В кармане нашел паспорт, еще какие-то бумаги, передал их Капустину и тут же начал коротко записывать все, что нужно, по трупу. Пока писали, пока пришла машина, чтобы отвезти труп в морг, прошло минут сорок. И только когда пошли назад к дороге, Огурцов спохватился:

– Да, а кто у нас труп-то?

Капустин хлопнул себя по лбу и, достав паспорт, прочитал:

– Иванов Семен Семенович… проживает… проживает… Да он наш земляк!

И только тогда Огурцов остановился:

– Иванов? Который проживает на улице… – и Огурцов назвал улицу. – Правильно?

– Да, правильно? Откуда знаешь? Знакомый, что ли? – заинтересованно спросил Капустин. Но Эксперт, не отвечая, подошел к Неделиной и сказал:

– Это Иванов! Тот самый, помнишь?

Наталья вскинулась:

– Еще бы не помнить, – и после короткого молчания задумчиво добавила: – Расплата настигла… надо же!

– Да кто он такой? – буквально взвыл Капустин.

– Я краем уха слышал про это, – сказал подошедший со стороны гаишной машины и уже что-то нажевывающий доктор Перцев.

Огурцов задумчиво посмотрел на покореженную машину, окинул взглядом окрестности и сказал:

– Да ты, Толя, приехал после интернатуры через год после того случая, а ты, – сказал он Капустину, – перевелся сюда из Города еще через год после Перчика. Потому вы оба ничего и не знаете.

– Так рассказывайте, что тянуть-то?

– Давайте так, – задумчиво ответила следователь, – «УАЗ» с сержантом я отпускаю, а мы поедем на машине новоиспеченного майора. Там и расскажем.

Глава 2

Семен с утра был сильно не в духе. Во-первых, со «вчерашнего» башка просто раскалывалась, а во-вторых, жена, как он ни просил, не налила, курва этакая. А потом он вспомнил, что вчера слегка помял заднее крыло новенького «жигуленка». И это переполнило и так-то невеликую чашу его терпения. Поэтому он встал, подпер палкой дверь комнаты, где в тот момент была жена, и принялся искать. Найти-то он нашел, но когда уже налил, из комнаты выбралась Валька и устроила скандал, пытаясь отобрать налитое. Вот здесь уж Семен не стерпел – на святое замахнулась! – и так ей приложил, что эту дуру назад в комнату унесло. После этого он допил и, собравшись, пошел в гараж. Вид слегка помятого заднего крыла новехонького «жигуленка» ему оптимизма не прибавил, а когда увидел, что и «заначки» нет, вышел из себя окончательно. Поэтому, прыгнув в машину, поехал в больницу, где шоферил на «Скорой помощи».

Там Семен – вот уж не везет, так не везет! – попался на глаза механику, и тот за не сданные в срок путевки прилично его оттянул. На этом полоса невезений для Семена и закончилась. Пользуясь тем, что механика кто-то вызвал на улицу, Семен прибрал к рукам – а не фиг разбрасывать! – новенький масляный фильтр для «жигуленка». И как механик потом ни орал, как ни обыскивал его машину, было уже поздно. Зачем искать то, чего нет? Ведь фильтр в это время спокойно лежал в морге, куда Семен зашел по пустячному поводу и, пользуясь тем, что молодой лопух Огурцов что-то печатал на машинке, сунул фильтр под диван – все равно туда никто не совался. От этой «удачно проведенной операции» настроение Семена заметно улучшилось. Чуть позже, когда механик куда-то уехал, он вернулся, взял фильтр, а еще через полчаса загнал его знакомому – вот и живые деньги! После этого все вокруг стало казаться прекрасным, и даже Валька – хорошей бабой. При мысли о ней у Семена появились игривые мысли, и он уж совсем собрался было поехать ее пожалеть (а заодно и пообедать), но тут встретил своего друга детства – Сашку Лапина…

Сказав это, Наталья замолчала и некоторое время бездумно смотрела на дорогу, а потом, вздохнув, сказала:

– Вот, начала рассказывать, и все это вспомнилось так ярко, будто это вчера было.

– Так, а что случилось-то? Почему так тебя это напрягает? Ведь пятнадцать лет прошло с той поры.

– Ладно, проехали, – ответила она и, снова вздохнув, продолжила: – Этот эпизодик я рассказала для того, чтоб вы поняли, каким был Иванов Семен. То есть он был довольно неприятным типом, имеющим массу мелких пороков: украсть, что плохо лежит, обидеть-ударить женщину, занять и не отдать и тому подобное. Друзей у него не было, и всех людей он подразделял на нужных и не нужных. Если одних он в упор не видел, то вот других… Других, то есть нужных, он облизывал с ног до головы и при любом удобном случае старался угодить.

– А что в этом такого особенного? – с легким недоумением спросил Перцев. – Все примерно так и поступают.

– Так, да не так! – парировала Наталья. – Во-первых, все нормальные люди не делят окружающих на такие категории. Нужный… не нужный – что это такое? – с возмущением спросила Наталья. – Все нормальные люди – вы понимаете, о чем я? – просто делают свое дело. Если же кому-то от кого-то что-то надо, то… тоже делают это не так… Так – противно!

– Давай, Натали, дальше рассказывай, а? Мы прониклись…

– Дальше? Дальше было вот что: Сашка Лапин собирался в тот день идти к своему родственнику отмечать рождение ребенка, и Семен, почуяв возможность дармовой выпивки, быстро напросился с ним, причем пообещал деньги на подарок новоявленному отцу отдать позже – это его тоже характеризует, верно? – спросила Наталья Ивановна. И, не дожидаясь ответа, продолжила: – Вот, вы сами мужики, и у каждого есть дети, и каждый из вас отмечал рождение ребенка, так что примерно представляете, как это происходит в чисто мужской компании.

– Ага, – улыбнувшись, ответил Перчик, – некоторые такую пьянку так и называют: прощанье со свободой!

– Вот, они и прощались. И все бы ничего, но пили много, пили весело и посему «прощанье со свободой» закончилось далеко за полночь. Семен и Лапин поехали в сторону города по этой дороге. Зачем они поехали – так и осталось невыясненным. Сам Семен этого пояснить тоже не смог, ссылаясь на то, что ничего не помнил. Но доехали они только до развилки дороги, что расположена в километре от Марьина, и там, на развилке, машина поехала не влево, не вправо, а прямо и поэтому угодила в опору ЛЭП. Разбитую машину и пострадавших обнаружил местный рыбак, что отправился еще затемно на рыбалку. Мы с опергруппой приехали примерно через час и обнаружили прилично покореженную машину, а на месте водителя находился труп Лапина. Владелец же машины Иванов был живой и сидел в сторонке. На мой вопрос, почему за рулем оказался Лапин, Иванов ответил, что он не знает. По его словам, это произошло примерно так: он, владелец машины, спал на ее заднем сиденье. Пить он больше не хотел, а бросить Лапина и уехать тоже не мог – вот и пошел спать в машину. Потом пришел Лапин и, пользуясь тем, что Иванов спал, тихонько вытащил у него ключ и, сев за руль, поехал. Иванов якобы проснулся минут за десять до аварии и стал требовать, чтобы Лапин не валял дурака и немедленно остановился, но… Но больше ничего не помнил. Пришел в себя у машины, на земле и, осмотревшись, понял, что машина разбита, Лапин мертвый, а он сам как побитый – все болит.

Наталья Ивановна, сказав это, замолчала и затем, обращаясь к Огурцову, предложила:

– Теперь твоя очередь, доктор! Повествуй!

Огурцов в задумчивости потер лоб и продолжил:

– Меня подняли на осмотр места происшествия примерно в два часа ночи, и около трех мы уже были на месте. Следователем в тот раз была молодой лейтенант Наталья Неделина. В общем, картина происшествия была довольно ясной, и особых противоречий мы и при осмотре трупа, и вообще места аварии не выявили. То есть произошел не столь уж редкий случай: пили, напились, сели, поехали, «встречный столб перебегал дорогу», столкновение, труп.

Осмотр и описание мы закончили уже при свете начавшегося дня и поехали домой. Вот тогда-то у нас с Натальей Ивановной и возникли первые сомнения. И они возникли только потому, что по дороге водитель нашего «уазика» сказал:

– Да врет все Семен. Он, конечно, сволочь приличная, и он не дурак выпить, но меру знает всегда. И знает он ее потому, что жадный! И мне мало верится в то, что он напился так, что ничего не помнил. Да он не то что поехать, он даже посидеть за рулем никому не разрешал.

Наталья тогда еще спросила сержанта:

– Ну и что ты хочешь этим сказать?

Сержант, уже немолодой и видавший виды милиционер, помолчал и как-то веско ответил:

– Да все очень просто! За рулем был Иванов, а никакой не Лапин. Когда произошло ДТП и Лапин погиб, то Семен сразу сообразил, что ему светит решетка, и нашел простой и легкий выход: взял труп Лапина и перетащил на свое место. Сам же сделал вид, что тоже травмирован, и притворился, что без сознания. Всего-то и делов.

И в этот момент из-за горизонта появился самый краешек солнышка, и яркие летние лучи его брызнули прямо в глаза. Сержант улыбнулся:

– Вот видите, даже солнце подтвердило мои слова – правду высветило. Значит, так оно и было!

– Вот так у нас впервые возникла мысль, что здесь не все так просто, поэтому когда приехали домой, Наталья Ивановна попросила, чтобы во время вскрытия я прицельно посмотрел и постарался определить, на каком месте – правом или левом – находился в момент столкновения Лапин, и добавила, что утром возьмет рулевое колесо и направит его на биологическое исследование для определения потожировых отложений, ну и проведет комплекс других экспертных исследований.

Некоторое время все молчали, а потом Перцев сказал:

– А я вполне допускаю, что Иванов мог так поступить. Я иногда подрабатываю на «Скорой помощи», и с Семеном мне не раз приходилось ездить. Тоже считаю, что он жучара добрый! Насмотрелся!

– Ладно, это все лирика, – заметил Капустин, – давай, Дима, дальше.

– А что дальше? Дальше все было просто – для меня, имеется в виду. Я провел исследование трупа, во время которого появилась стойкая уверенность, что в момент столкновения машины с препятствием гражданин Лапин находился на правом, то есть пассажирском, сиденье. Все, что нужно, изъял и направил на дополнительные исследования. После получения результатов и консультаций со старшими экспертами дал практически однозначное заключение о том, где сидел Лапин.

– Да, для Огурчика поначалу все было просто и все строилось на чистой профессии и его специальных знаниях. Это позже… – произнесла Наталья и, оборвав предложение, сказала: – Я, получив все данные экспертизы, пошла к прокурору, он подписал материал и возбудили дело. Надо сказать, я уже предполагала, что оно будет хлопотным, потому что еще до возбуждения дела ко мне потянулись ходатаи – просить, увещевать и даже пугать: мол не лезь… зачем и кому это надо… отблагодарим! – со смешком сказала Наталья.

– Что удивительно, но ко мне – пока я делал экспертизу – никто не приходил, никто не просил. А вот когда дело возбудили – тогда пошли. И тоже и с «интересными предложениями», и тоже с угрозами.

– А ты-то что тогда мог сделать? Экспертизу-то уже закончил! Ее же не изменишь.

– Еще как изменишь. И именно на суде, куда непременно вызовут. Вот там и предлагали отвечать неуверенно, путаться, то есть самому посеять сомнения в правильности своего же заключения.

– Для меня это все было в порядке вещей, – сказала Неделина, – я такое противодействие всегда ожидаю. Я только долго не могла понять, откуда дует «встречный ветер» и, что особенно удивительно, довольно сильный. Все началось с жалобы в прокуратуру о том, что следователь преследует корыстный интерес, и с просьбой прокурору отстранить меня от ведения дела. Однако уголовное дело было возбуждено всего-то пару дней назад и именно прокурором. Ну, он вызвал меня, показал жалобу, мы вместе посмеялись, прекрасно понимая, что у меня, как следователя, еще не было времени проявить свой возможный корыстный интерес. И когда я уходила, прокурор мне сказал:

– Ты, Неделина, будь предельно точной и строго нейтральной, каждый шаг взвешивай и чуть что – сразу ко мне. Не нравится мне такое начало…

И он как в воду глядел. Жалобы посыпались одна за другой и во все инстанции. Примерно через десять дней Областная прокуратура прислала распоряжение нашему прокурору тщательно проверить уголовное дело и доложить, причем между строк ясно читалось – дело передать другому следователю. Однако наш прокурор тоже был… не пальцем деланный и ответил, что нет оснований сомневаться в компетенции следователя Неделиной, дело передавать кому-либо еще не имеет смысла.

Наталья Ивановна на пару минут примолкла и со смешком сказала:

– Вот такого контроля Областной прокуратуры я больше никогда не испытывала – таких ходатайств о проверке ведения расследования было целых три. Три!!! А за последующие года – ни одного!

– Ну так ты весь лимит проверок выбрала на том деле. Радуйся! – сказал Перчик.

– Ага, я и радовалась… Особенно в те два месяца так радовалась, так радовалась, что даже писала рапорт на увольнение.

– Да-а-а, – задумчиво протянул Капустин, – тебя можно понять. Это называется – не давать работать. И чем же все закончилось?

– Чем? А тем! Сами догадайтесь? Только ты, товарищ Эксперт, не говори, ладно?

– Молчу, как рыба об лед, – усмехнулся Огурцов. – Ну, ставки принимаются…

Но его перебил Капустин:

– А что тут гадать-то? Какие ставки? Либо оправдали этого… Семена, либо за недоказанностью… Короче, при таких-то обстоятельствах он все равно вышел сухим из воды. Так?

– Да, правильно. А мне влепили дисциплинарное взыскание и лишили квартальной премии. Ну и еще очередное звание на два года задержали.

Тут как раз Капустин остановился у здания РОВД и задал вопрос:

– Ну, а как мое звание? Отмечаем?

– Увы, Капусточка, я не могу, не обижайся – сам понимаешь, дела! А вы уж за меня там… дерябните, ладно? – и, улыбнувшись, упорхнула.

Проводив глазами майора, Капустин спросил:

– Поехали? – и, врубив передачу, тронулся с места.

– Погодите, – с недоумением спросил Перцев, – я не понял, а кем был этот Семен? Почему за него такая волна поднялась?

– А никем он не был, – ответил Огурцов, – обычный шоферюга, а вот мама у него была, мама была… королевой бензоколонки, то есть всю жизнь она проработала на автозаправке и распоряжалась бензином: отсюда и самые широкие связи. Ведь бензин был тогда дефицитом в квадрате.

– Даже водка в то время была дефицитом, а продавцы винно-водочных тоже… королевами были. И еще: председатель Народного суда – ну та, что оправдала Семена, – была ее одноклассницей, – о чем никто не знал. Три года назад был налет на заправку, и мать Семена застрелили. Вот тогда об этом факте и стало известно. И еще мне запомнилось вот что. В связи с этим делом состоялось первое в нашем районе выступление «правозащитников». Они в районной газете даже тиснули статью под таким названием: «50 лет спустя: ужасы 37-го года на пороге!» Вот, пожалуй, и все! – закончил Огурцов и, обращаясь к Капустину, спросил: – Чем угощать будешь, майор?

* * *

Он стоял и смотрел на пыль, что клубилась над перевернутой, искореженной машиной. Затем, шагнув вперед, вскинул вверх руки и замер. И в этот же момент в серых клубах пыли что-то зашевелилось, стало приподниматься и вскоре оформилось в человеческое тело! Только не все, ибо самого важного – головы – у него не было! Вместо нее громоздилась бесформенная, бурая масса с угловатыми, торчащими в разные стороны отломками костей. Секунду постояв, этот… это тело неверными шагами двинулось в его сторону и, не дойдя до дерев пяти метров, остановилось. И тогда вокруг тела, испачканного пылью и грязью, в залитых кровью лохмотьях, которые когда-то были одеждой, стал проявляться зыбкий, будто нарисованный, контур тела человека… существа. А секундой позже над его плечами проявились очертания головы и почти сразу же – лица.

– Узнал? – беззвучно спросил Тот, Кто Был в Белых Одеждах.

Призрачное лицо подошедшего все еще было искажено болью и страхом и, хотя боль уже ушла, страх остался – безграничный и всепоглощающий. Этот страх делал лицо неузнаваемым. Когда наконец это Существо с Призрачным Телом осознало вопрос, лицо его выровнялось и прорезались черты лица того, кто на этом же самом месте убил своего друга!

– Ты?.. Ты… Сашка Лапин??? Ты живой???

– Да, живой… но по-другому живой. Я тебя долгие пятнадцать лет ждал. Теперь все кончено. Я ухожу! Ухожу туда, где будет мое место в этом мире. Закон мести реализован! И это – не мистика!

– Ты уходишь? А я? Сашок, ты же меня не бросишь одного… ведь надо… Помощь… мне…

– Но ты меня бросил!!! Ты не только бросил, ты оболгал, ты остался безнаказанным!!! Теперь я ухожу, а ты будешь Проводником. Долгие и холодные зимы будешь сидеть под деревами – и никто тебя не увидит и не согреет. Ты долгие летние дни будешь мучиться от жары – и никто не утолит твою жажду. Ты будешь подходить к людям, пришедшим в лес, ты будешь говорить с ними, но никто тебя не услышит, никто тебе не улыбнется и никто тебя не освободит. И будет приходить Тот, кто отдает приказы, порой жестокие приказы, и исполнять ты их будешь сотни лет… сотни лет, – почему-то хрипло сказал Тот, Кто Был в Белых Одеждах. Потом он шагнул вперед и, оказавшись совсем рядом с Безголовым, как-то смешно взмахнул руками. От этого движения его Белые Одежды упали к их ногам, прямо в грязь, став тут же серо-пыльными, а местами багровыми.

– Теперь это твое! – сказал Скинувший Одежды и, не сказав больше ни слова, повернулся и медленно пошел прочь, в поле. Его фигура с каждым шагом становилась все меньше и меньше, будто каждый его шаг был метров сто, не меньше. Потом, словно ступив на невидимую лестницу, ведущую вверх, Он стал подниматься туда, где сияло яркое солнце, а небо было ясным и голубым. В какой-то миг контуры его тела вдруг вспыхнули желтым, теплым светом, и Он исчез.

– Навсегда! – прошептал Оставшийся. И тут же одежды, что лежали перед ним на земле, в мгновение ока оказались на нем – только не белые, а серые, кровавые и грязные. Призрачный человек шагнул вперед, под дерева. Безголовое и никому теперь не нужное тело еще секунду постояло, а затем с тяжелым, чмокающим звуком рухнуло на землю, став ничем.

Песня Арисаки

Значит, нету разлук.

Существует громадная встреча.

Значит, кто-то нас вдруг

в темноте обнимает за плечи,

и полны темноты,

и полны темноты и покоя

мы все вместе стоим

над холодной блестящей рекою.

И. Бродский

Глава 1

Пассажирский поезд, перевалив Уральские горы, уже добрых три часа катил среди снежной пустоты, в которой не было ничего – ни людей, ни домов, ни деревьев. Даже горизонт и тот был не виден. Казалось, небо так долго смотрело на стылую, заснеженную землю, что и само стало таким же холодным и белым – совсем неотличимым от снега. Ей вдруг вспомнился певец холода и снегов Верхарн:

Тяжелый снег как саван лег

На все развилины дорог…

Повсюду снег бесплотный, белый

Снег призрачный и омертвелый,

Снег призрачный и неизменный,

Неистово-самозабвенный

В бескрайней пустоте и холоде Вселенной.

Эти строки вспыхивали и вспыхивали в памяти, попадая в ритм стука колес и, слушая этот монотонный стук, ей казалось, что это само время звучит в сознании – стук… снег… стук… снег… И так до бесконечности – стук… снег… стук… снег. Она, откинувшись на стенку купе, все вглядывалась и вглядывалась в бескрайние сибирские просторы. И тогда ей начинало казаться, что поезд стоит на месте и лишь подрагивает на каких-то гигантских весах… и так будет продолжаться бесконечно, и… она никуда и никогда не приедет…

В одном Южном городе жила Девочка. Хотя почему в Южном? Для жителя Мурманска и Москва будет казаться Южным городом, а для смуглокожего обитателя какого-нибудь Сянгана или Дели эта самая Москва – далекий и холодный север. Ладно, пусть будет так: в одном большом научном и промышленном городе жила-была Девочка.

Папа у нее был хирургом, да не простым, а хорошим – ибо работал он в скромной сельской больнице, что находилась рядышком с этим городом. А так как больница была сельская, то врачи там умели делать все! Вот и папа этой Девочки знал и умел все! Он мог и роды принять у женщины, и успокоить буйного больного, и со старенькой бабушкой мог так душевно поговорить, что у той настроение сразу делалось хорошим, сон улучшался, а все болячки забывались. А уж хирургом он был таким, что к нему приезжали оперироваться даже жители большого города! Ведь для папы Девочки образцом врача, хирурга и вообще человека был бессмертный доктор Устименко, который тоже когда-то жил и учился в этом же большом городе!

Мама же у нее была – как ей и положено быть – мамой! Она воспитывала дочь. Воспитывала и очень любила. И папу она любила. Поэтому, когда Девочка выросла и окончила школу, мама с радостью одобрила выбор дочери – стать врачом, вот только, к удивлению домашних, ее влекла не хирургия, не акушерство, ни другие клинические специальности. Ее влекла судебная медицина, она хотела быть судмедэкспертом! И Девочка по окончании экзаменов подала заявление в медицинский институт. Но… провалилась на вступительных экзаменах. Не поступила! Что ж, бывает! Как водится, это стало трагедией, первой трагедией в ее начинающейся жизни. Мама тоже очень переживала. И за Девочку, и за папу! Раскроем секрет. Перед экзаменами мама очень просила папу, чтобы тот посодействовал любимой доченьке в поступлении, ибо многих экзаменаторов он знал лично, а кое с кем вместе учился! Однако папа сказал, что врач должен быть врачом, что это высокое звание он должен выстрадать, заслужить. Что молодой человек должен в медицину войти с гордо поднятой головой, с красного крыльца, а не прокрасться туда через черный ход! Сказал как отрезал! Поэтому «содействовать» поступлению в институт родной дочери отказался.

Папа тоже переживал эту неудачу. Поэтому он сделал все что мог – взял Девочку за руку и отвел ее на кафедру Судебной Медицины, где Профессором был еще его Учитель. Пусть, мол, Девочка годик поработает санитаркой на такой специальной кафедре и сама «понюхает», чем пахнет настоящая, а не выдуманная медицина, пусть поймет, что такое морг, а там будет видно! Так состоялось первое, настоящее знакомство Девочки с будущей профессией. С той медициной, о которой не сильно-то рассказывают в книжках и не показывают в кино. Ей пришлось быть не только кафедральным сотрудником, но и работать в морге, а там ей приходилось видеть такое… И огнестрельные ранения, и тела, через которые перекатились колеса трамвая, и сгоревшие, полуобугленные останки. А уж просто мертвых – тех, кто умер от болезней, они видела каждый день. Самое страшное для Девочки поначалу был запах, исходящий от мертвого тела, но нос – о, великий обманщик нос! – он умел адаптироваться к таким неприятным запахам. То, что казалось мерзким при первых вдохах, почти не замечалось в конце вскрытия трупа. И Девочка работала и работала. Стиснув зубы, упорно познавала изнанку жизни врача-судмедэксперта и все ее не самые привлекательные стороны. И уже к Новому году она поняла, что не ошиблась с выбором профессии, – она по-прежнему хочет стать Экспертом и видения страшных мертвых тел ее не преследовали. У Девочки сложились прекрасные отношения с персоналом и кафедры, и морга – все ценили ее работоспособность и готовность к любой работе: будь то уборка помещений, одевание трупа или отмывание его от крови и грязи или заполнение документации… На врачей же Девочка вообще смотрела снизу вверх, считая их полубогами. А уж Профессор в ее глазах и вовсе был существом высшего порядка. Если и не богом, то явно его заместителем по Судебной Медицине. Он знал и умел все: сам вскрывал особо сложные трупы, консультировал и учил других врачей, выступал на конференциях. И все его слушались. Он для всех был непререкаемым авторитетом.

Однажды вечером Девочка мыла пол в коридоре и услышала доносящийся из кабинета Профессора жаркий и весьма азартный спор. Сначала она не могла понять, кто это так нагло и категорично осмеливается спорить с Самим… Наверное, другой профессор, решила Девочка. Но, подойдя к приоткрытой двери, она с удивлением увидела, что спорит с Профессором совсем молодой врач – один из курсантов, приехавший к ним на учебу издалека. Ее возмущению не было предела: наглец, как он может, как он осмелился перечить Ее Профессору! Выскочка, неуч! Девочка обиделась за Профессора до слез… А когда же Профессор сам вышел из кабинета, она высказала ему свое негодование этим молодым и наглым экспертишкой. Взахлеб что-то говорила, утешала Профессора, что, мол, пусть он не расстраивается, что ЭТОГО – надо гнать взашей и так далее. Профессор послушал ее очень эмоциональный гневный монолог и сказал:

– А пойдем, дочка (он всегда так ее наедине называл), раз такое дело, попьем чайку.

Вот за чаем и произошел тот самый разговор, что окончательно направил ее в медицину и на многое открыл ей глаза.

Сначала Профессор, усевшись в свое кресло и прихлебывая чаек, с легкой усмешкой разглядывал Девочку, а потом спросил:

– Значит, обиделась за старика? Решила, что молодежь загрызает немощного дедульку?

– Да как он смеет, кто он такой… – снова вскинулась Девочка, однако Профессор жестом руки ее прервал:

– Значит, доченька, ты считаешь, что я самый главный и все со мной должны соглашаться?

– Конечно, ведь вы столько сделали… написали… стольких научили…

– Все это так, – отдуваясь, заметил он, – но пойми, доченька, одну самую важную вещь. Самый главный в медицине вовсе не я и не другие профессора-академики. Главные – такие как этот наглый юнец, у которого все-таки есть голова и неплохие руки и который обещает вырасти в хорошего Судебного Медика. Главные – это не мы, профессора, а главные рядовые врачи районных больниц, такие, как, например, твой отец, доченька. Он уже стал очень хорошим хирургом. Главные – те тысячи и тысячи врачей – гинекологов, акушеров, терапевтов, психиатров, судмедэкспертов и несть им числа! Это они многими часами стоят за операционными столами. Это они принимают тысячи и тысячи родов, это они, уставшие, в холод и непогоду идут к пациентам домой, чтобы помочь заболевшим, это они за 100–200 км порой среди ночи и в жуткий сибирский холод едут в составе следственно-оперативной группы, чтобы своими знаниями помочь быстрее найти убийцу. Вот все они – и есть главные врачи. И именно не Главные, а просто главные. Все держится на них. Они спасают людей и возвращают им здоровье. А мы лишь пытаемся этим врачам дать что-то… то, что не позволит им в решающий момент ошибиться, а пациенту – сохранит жизнь.

– Так, Профессор, если бы не было Вас, не было бы и их, правда? Вот вы и есть Главный… – Профессор усмехнулся:

– Знаешь, доченька, есть такая шуточная поговорка: «Кто умеет – тот лечит, а кто не умеет – тот учит!» И хорошо, если тот, кто учит, когда-то сам умел лечить, – задумчиво произнес он.

– Ну уж вы и сказали, Профессор… не умеете… учите… да если б не Вы…

Профессор снова усмехнулся:

– Когда-то и я был таким главным… там, на фронте, и тогда – действительно умел, – потом он снова надолго замолчал, уйдя в воспоминания. Девочка потихоньку убрала посуду со стола, вымыла чашки и собралась уходить, но Профессор остановил ее:

– Ты, доченька, сейчас, может быть, и не поняла то, что я тебе сказал. Может быть, сейчас ты с этим и не согласна, но когда ты станешь врачом, вспомни эти мои слова, помни их всегда – потом пригодится, обязательно пригодится! Все так и есть, как я тебе только что сказал… Все, беги, милая…

Внезапно вагон довольно резко дернулся, заскрежетали тормоза – поезд ощутимо замедлял ход. Девочка вернулась из прошлого и огляделась. За окном по-прежнему была сплошная белесоватая муть – ни строений, ни деревьев не было видно. Лишь ветер гнал и гнал по степи бесконечные, извивающиеся ручейки белого снега. Поезд остановился, и наступила тишина. Впрочем, через пару минут чуть слышно лязгнули вагонные сцепки, и вагон плавно тронулся… Степь снова поползла назад. Мимо вагонного окна проплыла лошадь, запряженная в сани, на которых стоял мужчина в длинном овчинном тулупе, светловолосый, высокий, чем-то неуловимо напомнивший ей того, к кому она ехала…

Да, тот недолгий вечерний разговор с Профессором ей запомнился, запал в душу, и Девочка стала по-другому смотреть на обучавшихся врачей. Разглядывая их, она все пыталась понять: из кого же получится врач и от чего это зависит. Особенно пристально она изучала Спорщика – так мысленно она окрестила того молодого врача. Но рассматривала его уже с уважением и интересом – ведь сам Профессор сказал, что он – Эксперт! А Спорщик, естественно, никакого внимания на Девочку не обращал. Он все рабочее время пропадал то в секционной, то часами смотрел в микроскоп, а иногда с другими экспертами чертили какие-то схемы и, обложившись учебниками, писали конспекты и спорили, спорили, спорили. А ей почему-то хотелось, чтобы он посмотрел на нее, поговорил с ней, обратил на нее внимание.

Но она была очень строгой Девочкой. Девочкой, воспитанной на образах героинь Чехова и Толстого, Бунина и Тургенева. Поэтому ничего лишнего она не то что позволить, но и подумать об этом самом лишнем не могла. Вечерами Девочка подолгу стояла перед зеркалом, разглядывая себя. И многое ей не нравилось – и глаза-то большие, и нос-то великоват. А какая, простите, Девочка в 17 лет будет всецело довольна своей внешностью? Наверное, никакая! Но она-то как раз была красива! Она была объективно красива! Высокая, стройная, гибкая, ломкая в талии, с очень выразительным лицом. Лицом, которые одни называли лицом Мессалины, другие – вообще нарекли ее Джокондой! А роскошные, густые темно-русые волосы, заплетенные в тугую и толстую косу до пояса, огромные и в то же время слегка миндалевидные глаза делали ее красоту необычной, какой-то особой – восточной и таинственной. Нет, нет! Никакой любви у Девочки тогда и не было. Так, может быть, легкая девичья влюбленность, и не более того.

А Ей хотелось расспросить Его – уже состоявшегося врача, – почему он решил стать врачом и почему именно судмедэкспертом. Ей хотелось поговорить и о таинственной стране – Сибири. Ведь он приехал почти оттуда, где некогда работал знаменитый врач Устименко.

Но ничего этого не удалось сделать. Впрочем, один разговор все же состоялся, когда они случайно встретились в центре ее Города, у кафе. Эта встреча и совсем короткий, вежливый разговор ни о чем так и остались единственным совместным воспоминанием. Больше они не встречались и не виделись, ибо вскоре Спорщик закончил обучение, навсегда уехал к себе…

И жизнь у Девочки потекла по-прежнему. Она поступила в институт, с блеском его закончила, прошла интернатуру у своего Профессора, вышла замуж, поработала в районном отделении судмедэкспертизы и пришла на кафедру, где когда-то начинала свою дорогу в медицине. Там же под руководством Профессора она защитила диссертацию. И все эти годы она нет-нет да и вспоминала того врача из далекой Сибири. Вспоминалась его увлеченность делом, вспоминались его руки, внимательные и всегда чуточку ироничные глаза. А по большому счету ей просто вспоминалась юность.

Прошли годы, и наступившая эра Интернета многое изменила в жизни людей и, как оказалось позднее, в ее жизни особенно. Девочка (мы ее, несмотря на прошедшие годы, так и будем называть – Девочка) однажды наткнулась на профильный форум, где общались судебно-медицинские эксперты. Они обсуждали огромное количество экспертных и просто медицинских вопросов, спорили, советовались, консультировали. В частности, в одном из разделов врачи вспоминали, кто, где и с кем учился. Однажды Девочка разглядывала групповую фотографию врачей, стоявших на крыльце того самого корпуса мединститута, где и была кафедра судебной медицины и где училась и она и тот Спорщик. И вот на этой фотографии, среди множества лиц, увидела именно того, о ком так часто вспоминала, – Эксперта из своего далекого прошлого. Поколебавшись, она написала человеку, приславшему эту фотографию, с единственным вопросом:

– А не помнит ли уважаемый коллега вон того доктора, стоящего в третьем ряду вторым слева, а если да, то известно ли ему, где он и какова его судьба? Ну, а если не помнит, не мог бы он разузнать об этом самом враче у кого-то из знакомых?

Через пару дней Девочке пришел ответ:

– А что мне у кого-то узнавать, коль означенный вами индивидуум я и есть!

Девочка не могла поверить такому совпадению, невероятному совпадению! Ведь последний год она довольно часто вспоминала Его: думала, каким он стал, где работает, есть ли семья, дети…

И вот тебе такой сюрприз – на запутанных электронных дорожках Всемирной сети Девочке вновь встретился тот, кого она помнила с юности.

Так у них началась переписка. Потихоньку, сначала ни о чем. О преподавателях, что тогда были в клинике, и о – увы, увы! – покойном Профессоре. Она писала ему о своем Городе, он – о своем. Они оба оказались внутренне одинокими, чрезвычайно одинокими, и письма лились одно за другими. Как-то он ей написал:

«…вдруг я пришел к мысли, что мы оба очень одиноки. Я – несмотря на семью. Ты – несмотря на мужа и любимую работу. Это какое-то внутреннее одиночество. Одиночество души. Знаешь, с годами, наверное, все судебно-медицинские эксперты становятся одиночками – держат дистанцию со всеми, чтоб, не приведи господь, привязанность к кому-либо не повлияла на работу.

И еще мне пришла мысль: нас обоих стали наполнять чувства, и мы бурно, стремительно, зачастую сбивчиво их стараемся донести друг до друга. Пишем, пишем, выхлестывая свои мысли, чувства, душу в этих строках электронных писем. Как это получилось? Почему мы нашли друг друга так необычно? Ведь тогда, в прошлую нашу встречу, мы прошли мимо друг друга. Ты – была молода сильно, а я увлечен работой. А сейчас, когда так судьба нас необычно столкнула, мы, как юные влюбленные, наплевав на все и всех, прижимаемся друг к другу, обнимаемся потому, что нам ни до кого нет дела, ибо мы одни – только ты и только я, а мир вокруг для нас не существует! Вот мы и заразили друг друга любовью. Мы старались донести свои чувства друг другу. Оказалось, нам дано одно чувство на двоих… Но какое это сильное чувство… Оно какое-то особенное, ни на что не похожее, понимаешь?..»

А Девочка, прочитав такое письмо, впервые написала Ему стихи:

Когда-то и где-то – то было давно,

Была не с тобой, ты был с ней все равно.

Меня же ты видел, но просто забыл…

Ты сильным и страстным тогда с нею был!

Другого я милым когда-то звала,

Она же тебя от меня увела…

Мы молоды были, то было давно,

Как в старом и добром советском кино.

(О. Кмит)

Дальше все шло по нарастающей. Чувства разгорались, копились как снежный ком. Любовь – пусть и виртуальная – сначала закружила их в вихре осенних желтых листьев, затем зимние дни и вечера кружили их в ритме падающего снега Сальваторе Адамо и… бесконечные, бесконечные письма друг другу:

– Я знаю, что ты – моя, и мне этого достаточно!

– А мне нет!

– Понимаешь, у меня никогда таких чувств не было. Я ТАКОЙ любви – даже не любви, а страсти, от которой судорогой сводит тело и глаза застилаются пеленой, – никогда не знал! Не подозревал, что такое может быть!

– Я всегда думала, что и раньше любила, а теперь знаю, что любовь – только такая, а то что было это не Любовь! Влюбленности – да! Страсть – да, но не ЛЮБОВЬ!

– Я могу отвлечься, когда что-то делаю. Но не в силах отойти от монитора. Смотрю и читаю, читаю и смотрю, я мучаюсь и схожу с ума…

– Вот и я не могу. На работе я читаю то, что ты пишешь, а дома я это перечитываю, и приходят другие слова, что в рифмы складываются, и я просто с ума схожу от этого! Сегодня две пустячные консультации по гистологии едва провела – и тут же к компьютеру бежать, смотреть, что ты мне прислал.

– Я буду молчать…

– Ты можешь молчать, а когда ты молчишь, меня колотит всю, у меня губы дрожат и слезы текут – сами по себе текут, вот и сейчас текут. Я вижу, просто вижу, как у тебя судорога по лицу идет – вот с этим мне что делать, а? Пиши, немедленно, пиши – говори обо всем, иначе я просто умру!!!

– А что я должен сказать? Что мечусь по квартире из угла в угол, что ничего не могу делать, что все мысли только вокруг тебя крутятся, что твои фото то на мониторе, то на экране телефона постоянно разглядываю, что настроение – минорнее не бывает, что тоска гложет. Это сказать? Но ты ведь и сама это понимаешь. Да-да, я не могу с этим справиться, я не знаю, что делать, мне ужасно плохо и одновременно хорошо. Я не хочу расклеиваться, я не хочу мешать тебе. Я в отпуске, тебе работать надо. Вот и весь сказ. Плохо… без тебя… Девочка! Что ж мы наделали???

Они оба понимали, что многое друг в друге придумали, дорисовали, наделили теми чертами, которые хотели бы видеть. Но они знали, что духовно очень близки. Они это чувствовали интуитивно, почти на грани мистики. Они стали единым целым, просто были разделенными километрами пространства. И настал момент, когда она, написав стихотворение:

Позову тебя как-то в дорогу

И возьму тебя за руку, милый,

Уведу от родного порога

На чуть-чуть, на денечек от силы.

Будет сладкой и страстной дорога,

А потом познакомлю однажды

С нерожденною дочерью нашей,

Назовем ее просто – Наташей.

Назовем ее Стасей иль Нюшей,

Дарьей, Машенькой – только послушай…

Слышишь смех тот заливистый звонкий —

Только так и смеются девчонки…

Сидя где-то на облаке, наша

Над бедою смеется Наташа —

(О. Кмит)

позвонила Ему, села в поезд и поехала через всю огромную страну в далекий сибирский город…

Ей вспомнился опять Верхарн:

Немы леса, моря и этот свод,

И ровный блеск его недвижный и разящий!

Никто не возмутит, никто не пресечет

Владычество снегов, покой Вселенной спящей.

Недвижность мертвая, в провалах снежной тьмы

Зажат безмолвный мир, тисками стали строгой —

И в сердце страх живет пред царствием зимы,

Боязнь огромного и ледяного Бога!

(Перевод О. Кмит)

Девочка сидела и смотрела в бесконечную снежную даль, и тогда ей начинало казаться, что поезд катится по внутренней, замкнутой поверхности огромного и необъятного бело-серого, очень холодного, снежно-ледяного шара… И будет катиться так бесконечно. И значит, она никогда не приедет, никогда не увидит того, о ком она – может и неосознанно – мечтала все эти долгие годы…

Глава 2

Он шел по улице своего городка, занесенного по самые крыши домов снегом, и одна мысль, одни слова крутились и крутились в его голове:

– Она едет… Неужели Она едет ко мне?.. Она едет… – и эти слова, попадая в ритм шагов, чередовались с хрустом снега и создавали незабываемую мелодию – хрумс… едет… хрумс… Она… хрумс… едет – и так шаг за шагом, шаг за шагом, он шел домой, он шел на встречу с ней. А перед этим он побывал на вокзале и с точностью до минуты узнал, что Ее поезд приедет через пятьдесят часов тридцать восемь минут…

Он хорошо помнил ту, немного нескладную, но удивительно живую Девочку из далекого южного города, Девочку, которую видел на той кафедре, Девочку, которая, не страшась, обмывала трупы в морге. Нельзя сказать, что за прошедшие годы он ее часто вспоминал. Нет, отдельно ее не вспоминал! Но всегда, стоило ему подумать о той учебе, о Южном городе, ему почему-то всегда вспоминалась сначала Девочка, ее строгое, немного аскетичное лицо и лишь потом – кафедра, Профессор, друзья. Она за прошедшие годы стала какой-то мысленной визитной карточкой, открывающей доступ в прошлое. Сначала вспоминалось ее лицо, а потом – все остальное. Это было удивительно и немного непонятно. Почему Она запомнилась ему, почему? И только когда случилась эта удивительнейшая и абсолютно случайная встреча на тропинках Интернета, когда он впервые за долгие годы услышал ее голос по телефону (оказалось, что он и его запомнил, а потом сразу узнал), он понял, почему он Ее запомнил: это была память не прошлого, а будущего. Память о будущей встрече. Иного объяснения у него не было.

Он шел, все убыстряя и убыстряя шаги, – так ему хотелось скорее прийти домой и, перечитав письма, погрузиться в Ее любовь. В конце концов, он остановил такси, в салоне которого звучала именно их песня, песня Сальваторе Адамо:

Tombe la neige

Tu ne viendras pas ce soir

Tombe la neige

Et mon coeur s’habille de noir.

И всю дорогу эта мелодия кружила его в ритме падающего снега Сальваторе Адамо, и он вспоминал и вспоминал их бесконечные письма друг другу. Дома он достал заветные листочки со словами, написанные Ее рукой, словами, которые Он и так знал наизусть. Боже мой, как же он ждал Ее писем, как он всегда ждал Ее писем! Это какое-то сумасшествие просто, наваждение – ожидание Ее письма! Это чудо и всегда неожиданность – Ее письмо! И, получая его, он, как старый скряга, бережно и неторопливо, даже несколько лениво, чуть дрожащими пальцами распечатывал конвертик. Затаив дыхание, извлекал из него маленький и, казалось, какой-то ненадежно-невесомый листочек белой бумажки со строчками, написанными Ее рукой. А в письме были слова, которые Она говорила только ему и никому другому. Только ему – тому, кого она любила, любила неистово, любила как никогда, любила, может быть, последней любовью – любовью взрослой Женщины! Читая эти слова, ему казалось, что он умрет, если исчезнет Она. Читая эти письма, он ощущал запах, исходящий от листочка: запах Ее рук, запах ее губ, запах Ее тела. Этот запах, наверное, во многом им придуманный, это тревожное ожидание писем и встреч дарили ему надежду, заставляли жить и думать о Ней, думать о том, что жизнь – прекрасна, коль есть Она…

Затем он встал и включил песню, другую песню другого певца, но так перекликающуюся с его настроением.

И в комнате зазвучал чуть хрипловатый голос Вахтанга Кикабидзе: «…Брожу хмельной… с утра хмельной… но не вино тому виной! Твердят друзья, что сошел с колеи, что я сегодня пьян, а я пьян от любви, от слов ее и взоров, я пьян без вина от улиц, по которым прошла она, я пьян от шторы в квадрате окна…»

Эти слова, эта мелодия всегда так попадали в ритм Ее слов и его чувств, что казалось слова: «…я пьян от любви, я пьян от любви» – были всегда, всю жизнь с ним.

«…Брожу хмельной… с утра хмельной… но не вино тому виной! Твердят друзья, что сошел с колеи, что я сегодня пьян, а я пьян от любви, от слов ее и взоров, я пьян без вина от улиц, по которым прошла она! Я пьян от шторы в квадрате окна…» Боже мой, это было сумасшествие, но какое сладкое сумасшествие – ее письма и эта песня.

И вот когда уже совсем наступила ночь, всю идиллию оборвал громкий телефонный звонок. Отвратительный голос из телефонной трубки окончательно нарушил нежность вечера, все воспоминания о будущем:

– Доктор… убийство… огнестрельное ранение… опергруппа выехала, через 10 минут заедет за вами!

Тоска! Как говорится, не позже и не раньше! Суровая проза жизни вторглась в любовь… А что делать? Судебная медицина и Следствие всегда в таких случаях идут рука об руку…

Ехали недолго, и все было как обычно: следователь с судебно-медицинским экспертом пошли к трупу, а опера сразу разбежались по своим хлопотным розыскным делам. Случай был, в общем, несложный – как для врача, так и для следствия – огнестрельное ранение головы. Входная рана в подбородочной области, винтовка, правда, редкая и необычная – японская «Арисака» 1907 г. выпуска и калибра 7,7 мм… Выстрел с неполным упором… Типичное самоубийство, и ему, как Эксперту с уже немаленьким стажем, особых хлопот не доставило. Следователь и Эксперт довольно быстро все осмотрели, записали, сфотографировали. Следователь – обстановку, он – тело и вдруг совершенно неожиданно тишину комнаты взорвал голос:

«…Брожу хмельной… с утра хмельной… но не вино тому виной! Твердят друзья, что сошел с колеи, что я сегодня пьян, а я пьян от любви, от слов ее и взоров я пьян без вина от улиц, по которым прошла она, я пьян от шторы в квадрате окна…» Ему на мгновение показалось, что его голова не в порядке, что Он сошел с ума! Было даже непонятно, откуда льется песня и каким образом он ее слышит: «…а я пьян от любви, от слов ее и взоров я пьян без вина…» И тут все разъяснилось – из соседней комнаты вышел молоденький, довольно улыбающийся Опер и сказал:

– А я на клаву компа пальцем ткнул… огоньки-то мигали… он и заорал песню! А правда, песенка ничего?

И вот Он, стоя над трупом самоубийцы, сквозь запах гари выстрела и запах крови трупа вновь почувствовал запах Ее волос, рук, запах Ее тела… и, затаив дыхание, слушал и слушал голос Вахтанга Кикабидзе: «…Брожу хмельной… с утра хмельной… но не вино тому виной! Твердят друзья, что сошел с колеи, что я сегодня пьян, а я пьян от любви, от слов ее и взоров, я пьян без вина от улиц, по которым прошла она, я пьян от шторы в квадрате окна…»

А на полу, в луже крови, лежал молодой мужчина, которому ни эта музыка, ни эти слова были уже не интересны, ибо был он уже далеко-далеко, за гранью небытия… Он был уже там, где все совсем иное, нам непонятное и неведомое… И, глядя на лицо трупа, Ему почудилось, что на губах, изуродованных пузырящейся кровью, вдруг появилась жестокая усмешка всезнания. И доктор, не старый еще человек, повидавший за годы работы многое и многих, вдруг содрогнулся… Это невероятное сочетание музыки, голоса и образа любимой, эта усмешка на губах мертвого человека вызвали у него стойкое, прямо физически ощутимое и страшное чувство: сейчас прогремит выстрел – то свою песню вновь споет Арисака – и все исчезнет: песня, ее письма и весь окружающий, прекрасный мир – мир, в котором есть Любовь! И тогда замрет, остановится посреди бесконечной снежной равнины Ее поезд, ибо ехать ей будет уже некуда и незачем. И тогда этот поезд будет бесконечно стоять и стоять посреди вечных снегов, раскачиваясь на гигантских весах-качелях: вверх-вниз, вверх-вниз… Неужели память будущего их обманула?!. Вот сейчас, вот сейчас… Арисака…

Content

Владимир Величко
Сыщики в белых халатах. Следствие ведет судмедэксперт

Предисловие

Посмотри в мое сердце

Глава 1 Эксперт

Глава 2 Ангелика

Глава 3 Дочь

Глава 4 Жестокость

Прожить две жизни

Блаженная

Эксгумация

Героин

Вот такой друг

Однажды в Сибири

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Эпилог

Клад

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Братья

«…и она их нашла!»

Колье Императрицы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог

Будни судмедэксперта…

Эх, любовь…

Мистика мести

Глава 1

Глава 2

Песня Арисаки

Глава 1

Глава 2