Матросы

ОБ АВТОРЕ

Аркадий Алексеевич Первенцев хорошо известен читателям. Его первое литературное произведение «Кочубей», посвященное героике гражданской войны, вышло в свет в 1937 году и получило широкое признание как в нашей стране, так и за рубежом.

Вслед за «Кочубеем» А. Первенцев пишет большой роман «Над Кубанью», а в первые месяцы войны на сцене театра Советской Армии осуществляется постановка его пьесы «Крылатое племя». В этом первом спектакле о войне с немецким фашизмом отражаются события на фронте и работа заводского коллектива, оснащающего авиацию новыми серийными истребителями.

В Великую Отечественную войну писатель работает по заданиям Главного Политуправления в действующей армии и Военно-Морском Флоте и одновременно — специальным корреспондентом «Известий». Он выступает с очерками, публицистическими статьями и рассказами в газетах и журналах. За это время им созданы два крупных эпических произведения — романы «Испытание» и «Огненная земля», а после войны — роман «Честь смолоду».

А. Первенцев также автор пьес «Южный узел», «Младший партнер», киносценариев «Кочубей», «Третий удар», «Герои Шипки».

В сборниках его рассказов «Шестнадцатая весна», «Люди одного экипажа», «Девушка с Тамани», «Гвардейские высоты» преобладает военно-патриотическая тема.

Наряду с книгами путевых очерков о поездках в зарубежные страны А. Первенцев, капитан первого ранга запаса, выпускает книгу «Выход в океан» — о походе с военными моряками, в котором участвует он сам на борту крейсера «Михаил Кутузов».

Новый большой роман Аркадия Первенцева «Матросы» — многоплановое произведение, над которым автор работал с 1952 года. Действие романа развертывается в наши дни в городе-герое Севастополе, на боевых кораблях Черноморского флота, в одном из кубанских колхозов. Это роман о формировании высокого сознания, чувства личной и коллективной ответственности у советских воинов за порученное дело — охрану морских рубежей страны, о борьбе за боевое совершенствование флота, о верной дружбе и настоящей любви, о трудовом героизме советских людей, их радостях и тревогах. Колоритных, запоминающихся читателю героев книги — военных моряков, рабочих, восстанавливающих Севастополь, строящих корабли, кубанских колхозников, — показанных автором взволнованно и страстно, одухотворяет великое и благородное чувство любви к своей социалистической Родине.

Роман «Матросы» рассчитан на широкий круг читателей.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Месяц тому назад матросы взорвали руины, расчистили площадку, а сегодня лучшая бригада елецких каменщиков Ивана Хариохина заканчивала третий этаж жилого дома по улице Ленина. В бригаде не только елецкие. Есть там два молодых парня из Херсона, демобилизованные саперы, и коренной севастополец, известный каменщик Гаврила Иванович Чумаков. Ему бы самому верховодить, да годы не те — пошел шестьдесят четвертый. Правда, Гаврила Иванович не терпел пустых разговоров о своем возрасте.

— Если бы я в куклы играл, тогда извольте, называйте меня стариком, — обычно говорил Чумаков. — Ну а если этот самый старик не хуже молодого ворочает? Ворон триста лет живет, а никто этому не удивляется.

Кумачовые полотнища призывали равняться на бригаду Хариохина. Что же, там настоящие мастера собрались. Прежде чем приехать в Севастополь, поколесили по стране, по самым ударным стройкам: восстанавливали Ростов-на-Дону, Воронеж.

В бригаде Ивана Хариохина работал его старший брат, человек иного склада. Невзрачный, болезненный, вечно дымивший дешевой кременчугской махрой, он старательно вырезал из газет и наклеивал в альбом все, что писалось о бригаде.

— Не иначе скоро за мемуары возьмется, — посмеивался над ним Иван, хотя порой его самого тянуло перелистать альбом, вспомнить былое, полюбоваться на фотографии.

Жарко. Камень будто из печи вынули. А пойди прокали увесистый блок «инкермана» — так называли камень, добытый в инкерманских штольнях. Солнце обугливало бугры, сжигало травы, немощно продравшиеся весной из нуммулитовых скал, и, казалось, превращало бирюзовые воды бухты в кипяток. В начале мая небо ненадолго затянуло тощей хмарой, покропило. Но вот уже июнь, а хотя бы одна-разъединая тучка прикочевала сюда.

— Ваня, проверь-ка стенку, — посоветовал Гаврила Иванович, перегнувшись и нацеливаясь опытным прищуренным глазом. — Вроде повело.

Хариохин опустил шпагатный отвес, верный, хотя и древнейший инструмент, и еще раз удивился точному глазу Чумакова.

— Есть немножко, выправим…

На веслах уходили в море барказы. Ползли, как мухи по зеркалу. Хариохин знал многих ватажков. Не иначе пошли сыпать сети на султанку — она уже появилась на рынке. Позавидовал рыбакам бригадир — им в море привольней. Смахнул ладонью пот и, не долго думая, стянул присосавшуюся к телу сатиновую рубашку — пусть просохнет. Тело у Хариохина мало тронуто загаром, мускулистое, по спине родинки, грудь широкая, плотная, как слиток; осколок только ковырнул ее, вырвал кусок мяса чуть ниже левого соска.

Подручная, его жена Аннушка, тоже передохнула, поправила косынку тыльной стороной ладошки, улыбнулась серыми лукавыми глазами.

— Притулиться бы к тебе, Ванечка, а?

— Притулись, — ласково ответил Хариохин.

— Солнышко-то не берет твою кожу. — Аннушка прикоснулась к спине мужа. — А ты говоришь, оно камни в пыль превращает.

— Меня даже пуля не взяла, бронебойный осколок, — довольный близостью жены, сказал Хариохин и сбросил старую пилотку — последний предмет вещевого хозяйства бывшего пулеметчика. — Смастери-ка мне, Анка, наполеоновку. Возьми ту газету.

— Сию минуту, Ванечка, — Аннушка блеснула белыми, словно промытая галька, зубами. — Надень, а то вчера скорая отвезла в больницу крыльщика: помнишь его, ярославский, на «о» разговаривал? Солнечный удар. Мог с крыши свалиться… Готова наполеоновка!

Аннушка нежно отстранила руку мужа, забрызганную раствором, и, приподнявшись на носки, не надела, а легко опустила бумажную треуголку на его пламенно-рыжие кудри, тронутые ранней проседью.

— Спасибо, Аннушка!

Под стать Ивану Хариохину, человеку зрелой мужской красоты, эта ядреная елецкая бабенка! Поглядишь на нее — не налюбуешься: локти смуглые, с ямочками, и такие же приманки на яблочных щеках; одна улыбка чего стоит; грудь высокая, бедра крутые, в поясе тонкая. Вот стоит в спецовке, рабочая женщина, без маникюров и завитушек, а богаче любой, самой распрекрасной. Матросы идут — обернутся все до одного. Только зря прихорашиваются, поправляют на голове круглые шапочки. Не оправдаются их надежды. И за это ее спокойствие, за женскую неподкупную гордость ценил свою ненаглядную Аннушку Хариохин.

Мелькали кельмы — оружие каменщиков. Посапывая и причмокивая, ложились рядами шершавые инкерманы. Вот тут будет знатная спаленка. Окна на море, корабли на виду. Разве только помешает база подплава. Ишь как гудит: где-то внизу заряжает аккумуляторы подводная лодка. Там, где сейчас скрипят заляпанные серым раствором помости и чавкают сапоги, поставят кровати, кто-то ляжет на них, натянет одеяло до самого подбородка, вытянется…

Хариохину даже спать захотелось от этих мыслей, вовсе не связанных с делом. А ведь и самому мечталось бросить скитаться по баракам, прочно осесть на месте, купить пружинную кровать, славянский шкаф с длинным зеркалом…

— Гаврила Иванович, когда из своей развалки выкарабкаешься? — спросил Хариохин Чумакова, продолжая работать в прежнем темпе.

— Выберусь, дай время. Не я один.

— Единственное в этом утешение?

— Почему единственное? — Коричневая рука Чумакова по привычке прикоснулась к седеньким, коротко подстриженным усам. — Дочки у меня вырастают.

— Вот для них-то и нужны спаленки.

— Нужны, — согласился Гаврила Иванович. — Придет время — дадут. У меня отличная квартирка была, разбомбили.

Все невольно прислушиваются, хотя никому не в новость и нынешнее и прежнее житье-бытье Чумакова. Все знают о гибели двух сыновей Гаврилы Ивановича, взорвавших танки гранатами. На Мекензиевых высотах побили сыновей, а жену Чумаков потерял под распавшимися от немецкой взрывчатки блоками инкерманов — такими же, какие приходится теперь снова пускать в оборот.

Искрами вспыхнула ребровина кельмы. Чумаков яростно сшибал твердый припай на старом камне, сохранившем на себе следы бушевавших когда-то пожарищ.

Искры отразились в ясных, как зори, глазах Аннушки и словно воспламенили ее.

— Заставить бы их, врагов, хоть один дом построить собственными руками! Вот так, на припеке, заставить их работать день изо дня… Стали бы тогда бомбы швырять?!

Старшего Хариохина не тронули яростные слова Аннушки.

— Все едино будут швырять. Будут, — с тупым убеждением повторил он, — природа у человека такая. Зверь у зверя логово не тронет, птица чужого гнезда не зорит, а человек… Потому — человек хуже зверя, глупей воробья. Ему прикажи — он сам себе уши отрежет…

— Понес какую-то хреновину, брат, — остановил его Иван. — У Анки душа плеснулась, а ты в нее — кипятком с отравой. Да сам-то ты кто? Человек или дождевой червяк, который только со своим хвостом беседует? Оглянись кругом, какой ты город ставишь! Севастополь!

— Разницы никакой не вижу, — буркнул старший брат, заклубив себя дымом махорки. — Мне и тут к наряду лишнего целкача не припишут. Наше дело беспричудливое, обыкновенное, без митингов: вывел стены под кровлю — слезай на другой фундамент.

Херсонские ребята улыбнулись, переглянулись, пожали плечами, Чумаков неодобрительно покачал головой. Аннушка зарделась, ее полные губы уже шевелились, готовясь произнести ответ, и неизвестно, чем бы кончилась эта семейная перепалка, если бы внизу не засигналил грузовик и не послышался веселый окрик Павлика Картинкина:

— Эй, кто на палубе! Трави тали на груз!

Стройка питалась с колес. Автотранспорта не хватало. Каменоломни зашивались. Павлик Картинкин, типичное дитя приморского юга, разукрашенный наколками, как папуас, старательно обслуживал передовую бригаду. Иногда и его незрелое имя попадало на странницы газеты, что возбуждало в Картинкине наивное тщеславие и заставляло без устали и с азартом крутиться на своей старенькой трехтонке.

Раздраженный разговором с братом, Иван Хариохин наклонился, разглядывая паренька в полосатой тельняшке, задравшего вверх голову, чубатую, как у донского казака.

— Маримана из себя разыгрываешь, Картинка! Опять опоздал.

— Не виноват, любимец славы! — ответил Павлик, дурашливо раскланиваясь. — Можете проверить по селектору.

— А кто виноват?

— Общая организация!

Хариохин отмахнулся от пустого разговора.

Снизу слышался звонкий голос Павлика:

— Ценный товарищ, чем вы недовольны? Доложите товарищу Чумакову, пусть внесет предложение протянуть транспортер прямо к штольням. Я не останусь без работы. Меня заберет флот! Здравствуйте, Аннушка! Привет мыслителю! — Картинкин обращался к Гавриле Ивановичу.

После отъезда Картинкина сразу стало тихо. Быстро пошел в ход доставленный им свеженапиленный бледно-лимонный инкерман.

Со стороны константиновской батареи доносились глухие звуки взрывов. Там разделывали на лом скелеты затонувших кораблей. Сверкая медной трубой, прошел к причалам паровой линкоровский катер, его называли «самовар» и всегда любовались им, как старинной гравюрой.

Поглядывая на это музейное суденышко, осколок старого флота, на помостях говорили о технических новшествах, вспоминали ушедших в небытие козаносов, разбирали преимущества башенных кранов и контейнеров, забегали мыслями вперед, представляя себе будущее строительной техники. Зачинщиком подобных бесед неизменно выступал Гаврила Иванович.

— Ты своим беспокойным умом во все проникаешь, Гаврила Иванович, проникаешь, как кислород. Ответь, придет такая пора, когда вместо нашего брата, устающего, потеющего, требующего пищу и питье, можно будет приспособить бездушный автомат?

Хариохин подмигнул Аннушке и ждал ответа с доброй улыбкой, бродившей по его красивому мужественному лицу.

— Со временем можно будет, — подумав, ответил Чумаков. — Пошел же в ход сборный железобетон. Уже на многих стройках не кладут стены, а монтируют.

— И исчезнет слово «строитель»?

— Слово не исчезнет. Монтажник тоже строитель. — Гаврила Иванович выпил из бидона теплой воды, огладил усы.

— Я тоже так думаю, — согласился Хариохин, — «строитель» — самое высокое слово. Без него просто-напросто не обойдешься, его ничем не заменишь. Возьми, к примеру: как скажешь иначе — «строители коммунизма»? Высокое слово!

Застопорилось с подачей раствора. Хариохин очистил весь лоток, стукнул о днище кельмой, выругался.

— Зачем же так, Ваня? — упрекнул его Гаврила Иванович. — Женщины здесь. Сам о высоких словах говорил, и тут же — на́ тебе. Берешь из мусорной кучи слово и цепляешь к нему крылья…

Аннушка засмеялась:

— Покрепче его, Гаврила Иванович. Любит мой Ванечка этаким великим русским языком давать руководящие указания. Он семь научных институтов сложил, а самого его выучить некому. Как сирота.

Чумаков ничего не ответил. Слово «сирота», случайно произнесенное Аннушкой — она уже и забыла о нем, — встревожило не только своим обычным скорбным смыслом. Вспомнились сетования Клавдии, его сестры, пожилой женщины с неудавшейся личной жизнью: «Дети без матери — сироты. Отец пищу несет, а мать гнездышко вьет». Клавдия временами приезжала к брату, хозяйничала, обшивала двух девочек Чумакова — Катюшу и Галочку. Их-то она и называла сиротами. Надоедало — схватывалась с места и месяца на два, на три уезжала в Симферополь, где у нее была комната, и не подавала о себе никаких вестей.

Девочки подрастали. Стало лучше, если иметь в виду домашнее неприхотливое хозяйство. Но хуже, принимая во внимание соблазны города, бурно начинавшего свою послевоенную жизнь. Как чуточку она наладилась, потянулся народ в город с детьми и пожитками. На улицах стало шумней, тесней в магазинах. Вновь заиграли из бульварах оркестры, открылись танцплощадки, забегаловки; в кино на хорошую картину за билетом настоишься. Строители работали на оседлость, заранее планировали участки, квартиры. Поднимались предприятия, а с ними и жилые кварталы. Полностью загрузили черноморские верфи. Бросали якоря новые корабли, прибавлялось в городе офицеров, матросов.

Особенно беспокоили стажеры, курсанты военно-морских училищ. Молодец к молодцу, все с золотыми нашивками, будущие офицеры, приманчивые женихи. Умели они щегольнуть формой, ухаживать за женщинами с ленинградским шиком; тут уж берегись простодушное, щебечущее девичье племя! Следи не следи, а что толку, не замуруешь взрослую девицу в терем, который еще не построен, а из «развалки», что приютилась в овраге за спиной воздвигаемых зданий, разве не потянет девушку в толпу, на улицы, звучащие всплесками смеха и шуршанием подошв? Или на танцевальную площадку, где так заманчиво кружится голова и обыденный мир украшен музыкой, словами обожания, волнением от нечаянных прикосновений?

Какая уж тут «сирота»!

Стрела крана, казалось, целилась в раскаленное солнце. Разморенный мозг старого каменщика не мог справиться с думами.

II

А детям что? Кто из них догадывается о родительских думах? Катюша — думай о ней или не думай — полна сил, желаний и собственных жизненных планов. Она некрасива, если сравнивать ее лицо с классическими чертами, вдохновлявшими ваятелей древнего Ахтиара, Херсонеса — городов с прошумевшей судьбой. Катюша мила земной красотой, молодостью, блеском глаз, бархатом кожи, дыханием свежего рта, крепкими смуглыми ногами. Иному не понравится монгольский разрез ее глаз и нос без горбинки. Но следует сказать сразу, что именно азиатские глаза Катюши, таинственные и лукавые, вздернутый нос и милая улыбка, открывающая белые зубы, и влекли к ней парней. Катюше не приходилось тратить лишних усилий на то, чтобы нравиться. В семнадцать, когда мир еще полон необъяснимых тайн, а море неудержимо зовет, Катюшу привлек своей строгой и деликатной любовью молодой старшина; у него сильные плечи, теплые грубые ладони, застенчивый взгляд и редкая способность ничем не обидеть, охранить. С ним она чувствовала себя надежно и просто. Пожалуй, лучшего и не сыскать, с кем можно пойти в кино, покататься на шлюпке, потанцевать. Он приносил ей цветы.

Наступившая зрелость, советы подруг, собственная наблюдательность побудили Катюшу несколько изменить свои взгляды на этого старшину.

Когда Катюша окончила школу, отец устроил ее в конторе стройучастка. Заработанные ею деньги уходили на картошку, крупу, мясо, иногда на обновки; в сумочке оставались совершеннейшие пустяки. И все же труд заставил ее познать силу денег. В семье постоянно нехватки, комната в «развалке». Отец подвешивал сапоги к потолку, чтобы меньше плесневели. Хоро́м впереди не предвиделось, но квартиру могли дать, так как их дом во время войны разбомбили, а коренным жителям отдавалось предпочтение. Девушка постигала науку видеть перспективу. Поэтому, когда с ней познакомился ленинградский курсант Вадим Соколов, она стала сравнивать своего старшину с курсантом, будущим офицером. Простое, плакатно-привычное лицо Вадима возникало в ее воображении не само по себе, а непременно в сопутствии позументов на его плечах. Золотые нашивки она читала открыто, как паспорт: сколько лет оставалось ему учиться? Возникали наивные расчеты; но пока они не могли заслонить от нее широкого мира, куда властно звала молодость.

Приятно бороться с волной, осиливать плотную соленую воду. Выкрашенный суриком буй похож на детский волчок. Чего ради ограничили им место заплыва? А ведь дальше — сверкающие просторы моря. С ним связана у Катюши жизнь, от него не уйти. Боны будто шлемы богатырей, охраняющих подводные входы. А дальше, в прозрачном мареве — корабли внешнего рейда. Кажется, под их черными днищами струятся миражные реки; таких никогда наяву не увидеть.

А внизу? Катюша набрала в легкие воздуху, нырнула и поплыла под водой с открытыми глазами. Солнце, скалы, корабли остались там, наверху. Здесь бесшумно сопровождает ее пузырчатая зеленоватая влага; она с ней наедине, она может доверить ей любые, самые сокровенные свои мысли…

Но так краток миг этого сладостного одиночества!

Сестра Галочка проплыла еще глубже, стремительная, словно дельфин; синий след прочертила ее резиновая шапочка, мелькнули полные бронзовые икры, потом белые и узкие ступни ног.

Они поднялись на поверхность.

— Ты хотела испытать меня? — Галочка отфыркивалась, смеялась, хлопала ладошками по воде, производя массу ненужных движений. — Думала, я не нырну за тобой? Скажи, ты так думала, Катюша? А вообще запомни: я все для тебя сделаю. Ничего не пожалею. Кто-кто, а я!.. Ты знаешь, как я тебя люблю!

— Знаю, знаю, Галка. Только не тарахти так много, отдышись.

— Мне все нипочем. Хочешь, я донырну вон туда? Ты не шути со мной. Я теперь лучшая пловчиха на «Динамо». Да, да… Меня собираются тренировать на акваплане.

— Акваплан? Это очень опасно.

— Издалека — да… Я тоже боялась. А теперь ничего, водяные лыжи — и все… Подумаешь!

Сестры никогда еще не ссорились; им было нечего делить, их интересы пока не сталкивались.

Они уже вышли из воды.

Катюша просушивала волосы, разделяя пряди пальцами и подставляя их солнцу. Галка сбросила купальник, вытиралась насухо полотенцем, взяв его за края, и ее гибкое, сильное тело впервые предстало во всей юной, целомудренной красе перед глазами старшей сестры.

Галка еще недавно казалась ей подростком, с угловатыми движениями и чисто детской непоседливостью. Она вечно куда-то убегала, записывалась в спортивные кружки, насыщала свою речь новыми терминами и словами, обзаводилась знакомствами на стадионе и в яхт-клубе. И вдруг… да это же взрослая девчина! Как быстро оформилась у нее грудь, которой она нисколько не стыдилась. Какие у нее красивые, стройные ноги, какие покатые плечи!

— Галка, ты скоро? — ласково спросила Катюша.

— Минуточку, Катюша. Вода попала в ухо.

Загорелая от затылка до пяток, прелестная в своей невинной наготе, Галочка быстро нагнулась, выбрала два розовых камешка, отшлифованных энергией воды, приложила один из них к своему маленькому уху и, прыгая на одной ноге, начала пристукивать по нему вторым камешком.

— Ко-то-ко-то, вылей воду на колодо, — приговаривала она прихлебывающим, «девчоночным» голосом, — ко-то-ко-то, вылей воду на колодо!

— Ко-то-ко-то! — хором повторяли девчонки, сверстницы Гали; их здесь собрался целый выводок: разные, крикливые, непоседливые.

— Вылилась! Теплая такая! Девочки! — Галочка натянула на себя рубашку, поправила лямки лифчика. — Катюша, милая, застегни на одну пуговку, что-то туго.

Катюша помогла застегнуть лифчик, по-прежнему любуясь сестрой, — будто впервые открылась ей вся ее прелесть.

Сегодня выходной день, четверг. Давно уже Катюша не ходила с Галиной на Хрусталку. Детство прошло, увлечения Хрусталкой кончились, и романтическое место детских забав поблекло в их глазах. Хрусталка, следует объяснить, — это крохотный заливчик невдалеке от Артиллерийской бухты. Пробираться к ней не так-то легко: пыльные тропки, витые, как штопор, протоптаны в трущобах развалин. Никакого пляжа, в обычном представлении, здесь нет. Берег крутой, гранитные плиты упираются в осклизлые камни. Повыше руины бастиона старой береговой обороны — гнездовья чаек и пристанище редких бакланов и буревестников.

Спускаться приходится по лесенке, наспех связанной из труб. Затонувшие баржи расцвели ржавчиной, словно грибами, — это рядом, в Артиллерийской бухте. И все же Хрусталка жила в ореоле чудес. Слово «Хрусталка» произносилось юнцами с блеском в глазах и сладкими придыханиями. Бывает же такое колдовство!

У молодежи, смотря по тому, в каком районе кто живет, есть свои места для купания. У одних — хуже, у других — лучше. На Северной стороне вам укажут свой пляж, и, конечно, он самый лучший для них. Хрусталка? Над ней посмеются. Жители центра группируются у памятника с орлом и на водной станции «Динамо». А те, кто живет «по курсу Херсонес», привыкли к неприглядной Хрусталке. И не один прославленный ныне моряк в детстве впервые окунул свое тело в живую волну, бегущую в глубину бухты мимо заветной Хрусталки.

Пусть побережье сыро и осклизло, пусть первые шаги по дну неудобны, но потом… Потом, когда неровные камни останутся позади и, почуяв глубину, можно плыть в чистой бирюзовой воде, приносимой течением из открытого моря, когда волна как бы нашептывает рассказы о широких просторах и овевает романтикой моря, как не прильнуть к этой говорливой волне впечатлительным сердцем мальчишки!

Многие девчонки тоже впервые познали здесь сладость общения с морем, которое носит на своей волне их отцов, братьев и будущих любимых…

III

Ловкие гребцы в беретах бесшумно доставили крейсерскую шлюпку к Минной стенке. Петр Архипенко на прощанье прикоснулся ладонью к плечу своего друга, котельного машиниста Карпухина, и первым выпрыгнул на скрипнувшие под его ногами пахучие, промытые соленой водой доски причала.

— Петро в одиночку ушел по увольнительной, — сказал один из матросов Карпухину. — И тебя оттолкнул.

— А что хорошего бродить по бульварам всей черной тучей? — откликнулся Карпухин, крепкий, как причальная тумба, и мазутно запеченный солнцем и пламенем форсунок.

Петр Архипенко, по-видимому, спешил. Об этом нетрудно было догадаться, — кто, как не опаздывающие на свидание влюбленные, то и дело глядят на часы и на ходу проверяют, в порядке ли их одежда. И, поверьте, не играет роли, изысканный ли это франт или всего-навсего моряк-старшина, собственноручно ухоженный и отутюженный.

У входа на Приморский бульвар Архипенко купил десяток ялтинских роз и завернул их в газету. Бойкая перекупщица, безумно щедрая на слова, торопливо отсчитала сдачу и, пожелав успеха молодому кавалеру, продолжала свою торговлю. Матросы и старшины срочной службы не владеют золотыми россыпями, чтобы тратиться на такие пустяки. Но Катюша любила цветы и, как любая женщина, не могла остаться равнодушной к подношению.

Каждый четверг, если крейсер стоял на рейде, Архипенко сходил на берег и отправлялся к Чумаковым. Поступив в контору, Катюша четверг избрала своим выходным. Всю неделю безукоризненно правя свою сигнальную вахту, Петр готовил себя к четвергу. Пусть не обвиняют старшину ревнители флотской службы. Старшине и без упреков приходилось нелегко. Поймите молодого, полного жизненных сил человека, который в течение целой недели живет, окруженный водой и поручнями, выступающими, как решетки, из железных бортов. Ведь даже в открытом море в его ушах звучат оркестры на бульварах, в шелесте волн ему слышится шуршание женских платьев, и хотя газообразный дым труб нисколько не напоминает запах духов или одеколона, моряка и тут не оставляют грезы.

Поймите его. Ведь и вы когда-то были молоды. Архипенко ничем не отличался от таких же, как он, неженатых людей, евших флотский борщ и традиционный компот. Не ищите в нем необычных примет героя, хотя мы подробно расскажем о нем. Больше того, мне не хочется никого огорчать, но нельзя утаивать правду: Архипенко любил сразу двух девушек. Да… Не делайте ужасные глаза, не шипите на него. Бывает такое у молодых людей, прежде чем они сделают окончательный выбор. Не будем гадать, кого молодой человек любит больше, кого меньше. Опять-таки не забывайте, что это в большинстве случаев не зависит от одного человека. Любовь есть взаимное тяготение двух полюсов, если выразиться традиционно. У Петра в станице осталась  л ю б о в ь, назовем ее так. Назовем так Марусю, черноглазую, чуткую, ясную, как зорька. С нею юноша Петр коротал ночи у лиманов, у этих джунглей приазовской Кубани, целовался под лепет камышей, потом возвращался в станицу. Если спросить Петра, чем отличается Маруся от девушки, пленившей его здесь, на берегу Черного моря, ему трудно будет ответить. Они сочетаются в его горячем воображении вместе, как-то сдваиваются, перевоплощаются одна в другую и становятся единой. Одна далеко, другая почти рядом — при помощи оптики Петр не раз безошибочно определял дымок железной трубы чумаковской «развалки». Можно бесконечно искать причины такого раздвоения, обрушить массу упреков, прочитать ему список правил морали и разнести его в пух по многим пунктам этого списка. Не думаю, что мы будем правы. Я не берусь за такую беспощадную расправу, ибо жизнь тяжелее любых скрижалей, письмена ее гораздо сложнее, а природа человека остается неизменной. Сами обстоятельства приведут к истине и разрубят узлы.

Петр шел на свидание, а думал о потраченных на розы деньгах. Он отложил кое-что для матери, заранее заполнил бланк перевода. У матери не густо, хотя младший брат Василий — комбайнер, и скоро начинается жатва. Мать просила на ремонт крыши. Самое ужасное, когда крыша течет. Петру пришлось испытать это в детстве, вскоре после смерти отца. Потом крышу кое-как перекрыли старым железом — Совет отпустил из того, что осталось от разобранного кулацкого дома. Железо кое-где проржавело; нужны латки и краска. Если поразмыслить, понадобится, пожалуй, банка краски. Кремовые ялтинские розы завянут, облетят до тычинок, а банка сурика пригодилась бы матери. Да банкой не обойдешься, на досуге потянет в кино. Катюша обожает ситро. Хорошо еще, что в прошлый четверг пирожное с кремом оказалось неважным. Теперь она будет на полмили обходить кондитерский лоток, эту «прорву для кармана». Но почему так неудержимо тянет к Катюше? Готов мечтать, страдать, бездумно тратить деньги; готов броситься вниз головой хоть с грот-мачты…

Чтобы без конца не приветствовать офицеров — а их много в таком городе, — Петр выбрал окольный путь. Чуточку длиннее, попыльней, зато от греха подальше — меньше патрулей. Ботинки можно обмахнуть суконкой. И некому кричать вдогонку: «Петя, разверни газетку! Ишь ты, черноморский Жерар Филипп!»

Чумаковы жили в Одесском овраге. Их жилье несколько отличалось от обычных развалок, этих птичьих гнезд, притулившихся в руинах разбомбленных зданий. В овраге лепили времянки, крыли их старой жестью; полы — из полуобгорелых досок. Над домиком поднималась развесистая маклюра, разбрасывающая по земле несъедобные плоды, похожие на ежиков. Раздавленный танком виноград постепенно набирался сил, пускал новые побеги. В мудром сплетении лоз, среди широких, резных листьев возникли в конце концов гроздья.

Дым от летней печки поднимался выше маклюры. В овраге яростно скрежетал грузовик. Козы с изумрудными глазами и библейскими бородами брезгливо срывали пыльные лепестки лебеды, продравшейся сквозь каменистую почву.

Все то же: год, другой, третий… Город строился. Сюда пока не подвели шнуры под аммонал, не пришли бульдозеры, кирка и обычная штыковая лопата. Петр остановился, чтобы перевести дух, оглядеться. Латунная бляха светилась как прожектор. Затылок подстрижен корабельным цирюльником, изрядно полинявший воротник хорошо лежит на крепких плечах и еще пахнет утюгом. Кругом знакомые картины. Вон пацанок Гарька в синих трусах валяется пузом вверх. Рядом коза Сильва, любительница конфеток-помадок, — глотает их, как пилюли, не разжевывая. На тонкой ноге пастушонка петля от пенькового шкерта; можно лихо вздремнуть, коза никуда не уйдет. Мелькнуло красное платье в горошек. Катюша. Еще бы! Четверг. Порядок. Старшина улыбнулся и направился к дому.

И вдруг из знакомой калитки, которую смастерили из дюралевого листа «Юнкерса-88», вышли Катюша и с нею два морячка. Нетрудно узнать: курсанты, стажеры. Летом ими хоть пруд пруди в Севастополе. Ленинградцы! Их даже где-то встречал Архипенко. Особенно того, длинного, с фуражечкой набекрень, верткого, как пиявка. «Ишь, жоржики, косохлесты, — раздраженно подумал Архипенко. — А она? Разве лучше?» На часах — издавна освященное ими, Петром и Катюшей, время. «Четверг, во столько-то ноль-ноль, если корабль на бочках и не будет дополнительного сигнала о не могу. Не потому ли она так проворно утаскивает их за собой?»

Петр остановился у края стены, похожей на вершину Ай-Петри. Его не заметили. Курсанты и Катюша ушли. Только издалека, будто из-за тридевяти земель, донесся ее смех.

Что же делать? Повернуться? Это легче всего. Догнать? Упрекать? Те заступиться могут. Драка? Дал бы им в морду, есть чем! Нельзя. Дисциплина. Сознание. Патруль… Четверг… Ноль-ноль… Минуты бежали, и стрелка постепенно отделялась от заветной черточка. «Пойду к старику, узнаю, может быть, случай какой, а не просто гулянка». Архипенко шел, не обращая внимания на пыль, оседавшую на ботинках, на бляхе (пусть она светит, как ей угодно!), на воротнике (подумаешь, штука!)… Цветы жгли ему руки. Бросить их? Нет. Навстречу выбежала Галочка. Цветы мгновенно оказались у нее в руках. Она погрузилась в розы губами, всем лицом. Она заметила, как сильно обижен Петр. «Зачем так поступила Катюша?»

Гаврила Иванович что-то писал куцым огрызком химического карандаша, шепча губами. Усы его шевелились. Увидев вошедшего гостя, снял очки, привстал, поздоровался за руку.

— Хариохины обещали заглянуть. Помидоров достали, султанки. Ты же султанку уважаешь, Петя. Да и то надо заметить — сладкая рыба. Сама во рту тает…

— Папа, полюбуйся, какие розы, — перебила отца Галочка, заметив, с каким железным выражением на лице слушал Петр.

— Я против букетиков, — сказал Гаврила Иванович. — Растет красота, а ее — ножом. В воду поставь, там где-то был у нас глечик…

Петр снял бескозырку, причесался.

— Пишете? Воспоминания участника обороны города-героя?

— Нет. Высчитываю.

— Думками богатеете?

— Планирую, как поскорее город на ноги поднять.

Разговор не клеился. Галочка ушла. Со двора доносился едкий запах поджариваемой рыбы и приглушенный голос тетки Клавдии.

— Поднимать скорее надо, — глухо отозвался Петр. — Строите — как мокрое горит. Потому и жители никак из первобытного существования не вылезут.

— Вроде упрекаешь, Петр. Из попреков собачьей будки не смастеришь. Надо придумывать, как большому делу помочь, как на месте выкрутиться. У нас чуть что — Москва. А почему бы и у себя не поискать?

— На пустом месте сколько не ищи, кроме своей тени, ничего не найдешь.

— Нет, брат, — Гаврила Иванович вытащил из-под стола рулон твердой бумаги, раскатал его. — Видишь.

— Вижу… Гора…

— Узнаешь какая?

— Нет. Гора как гора.

— Инкерман. Разве не похож? Вот тут еще нужно добавить… Петушок там есть. — Чумаков старательно подрисовал карандашом и полюбовался. — Ты знаешь, каков инкерман?

— Камень и камень.

— Золотой инкерманский камень!

— Обычный, по-моему. Известняк? — безучастно спросил Петр, думая совсем о другом. Где они сейчас? Танцуют небось? Тот, чернявый, длинный, здорово выкаблучивает.

— Не просто известняк, а мраморовидный. Пилится, колется, строгается. Инкерман — чудо природы. В руки возьмешь, как живой. Во сне может присниться. Только мало его берем: руками не нахватаешь. Город строили сто с лишним лет, а за какие-нибудь полгода под фундамент его снесли.

— Война. «Поберегись» не говорят… — буркнул Петр. Продолжал думать: «Что же, они вдвоем будут возле нее выкаблучиваться? Коллективно? А нашего брата подкалывают: черной тучей, говорят, ходим. Ну, не могла, предупреди, дождись. Там, где трое, четвертое колесо в самый раз. Знает же старикан все, а мне сушит мозги своим инкерманом. До чего же ушлый мужичок оказался. Ишь как дочку свою покрывает! Знаем, въедливый старик, рационализатор, читали об этом даже. Там-то одно дело, а у меня совсем другое».

Галочка молча накрыла стол, попросив их перейти на скамейку, под виноград. Кремовые розы красовались в украинском глечике, от которого пахло не столько цветами, сколько полузабытой деревенской жизнью, родным домом, мамкиными кувшинами с пенкой на густом топленом молоке, красноватом от перегрева в русской печи, которую истопили кизяками.

— Техникой разрушали, техникой надо и восстанавливать, — твердил свое Чумаков. — А то разбивают бомбами, а строят голыми руками. Машинами надо брать камень, машинами пилить его, рубить, тесать. Если правду сказать, этот камень плохо с водой дружит. Так что же! Не ставь его в фундамент, а ставь вертикально, никогда не поползет, а от времени только сохнет, крепнет… Налей нам, Галька, чайку, пока не остыл.

Чай безвкусный, с дымком, сахар внатруску. Султанка пока сиротливо поджидала гостей. Выпивки не было. А в самый бы раз в таком настроении тяпнуть стаканчик. Петр мучительно морщил лоб, вздыхал.

— Переводи своих в Крым… Виноградники, сады. Видел, какие яблоки в «Приятном свидании»? Взял в руки — лопается от сока, стреляет.

— Засушливо тут. Второй год хлеб неуродил. А виноград, яблоки на Кубани свои. От добра добра не ищут.

— Ну, если не нравится в селе, сюда переезжай.

— На Инкерман? В камень?

— Камень не масло, а хорош.

— Для вас хорош — вы каменщики, а для нас, хлеборобов, камень — неродяга.

— Неродяга? Ишь какое слово к золотому нашему камню приклеил. Ясно, на нем пшеница не растет…

— А мне пусть он даже алмазный, — Петр перебил Чумакова, чего он раньше никогда не решился бы сделать. — Камень есть камень. Инкерман! Слово-то чужое… Вы на Кубани никогда не были, Гаврила Иванович, там же земли — как океан, просторы, хлеба какие, птица… А тут всё консервы. Продукты в жести, кубрики железные, у девчат сердца и то… железные… Нет, Гаврила Иванович, не приманите сюда… Тут и жить негде. Головой в потолок. А у нас дом. Тоже есть железо, только на крыше. Скоро суриком покрасим… Знаете как здорово суриком!..

Многое правильно понял Гаврила Иванович. Не обидел его старшина. Гаврила Иванович сгорбился, помрачнел, покусал седые усики.

— Согласен. Не искать крестьянину счастья в городе. Верно, выше у вас потолки… Ты хоть ничего не спросил, а я все же отвечу. Ушла Катерина с курсантами. Предупреждал ее: четверг, твое увольнение. На меня не серчай, Петр. Девчата как паруса, какой ветер дует, не имеет значения, абы ход дал…

Шумно появились Хариохины с портвейном и пирожками. Аннушка в юбке из дешевой шотландки, в трикотажной яркой кофточке; от ее рук пахло земляничным мылом.

— Извините, задержались, — весело оправдывалась Аннушка.

— Она, она виновата. — Хариохин обнял жену за плечи. — Замечаете перемену?

— Аннушка, вы себе челку сделали? — первой догадалась Галочка.

— Нечайно. — Аннушка нагнулась перед зеркалом. — Научила меня подруга завиваться на вилке. Нагрей, говорит, вилку и крути на нее. Нагрела вилку на примусе, да, видно, перекалила. Как вспыхнули мои волосы! Хорошо, вилку успела выдернуть. Что же делать? Взяла ножницы — и челочку. Ничего? Говорят, теперь мода на челочки?

— Мода не мода, а жди пока отрастут, — сказал Хариохин. — Вот потому и опоздали. Пришлось мне перед ней вот с этим конопатеньким зеркальцем плясать; в бараке-то у нас трюмо нету… Ты чего же, Петр, поднялся? Уходишь, что ли? А по стаканчику?

— Не могу, — отказался Архипенко, хотя самому чертовски хотелось напиться сегодня.

Сумерки окончательно сгустились. Погасла и растворилась в темноте золотая кольчуга — кусок моря, взрябленный ветерком и окрашенный солнцем. Сильнее запахло мокрым бельем, развешанным молчаливой теткой Клавдией во дворе на веревках. Налетела мошкара, крутилась, зудела у лампы, на людей не бросалась — что они ей, если есть яркий свет.

— …Почему Севастополь медленно строят? — говорил Хариохин, видимо отвечая Чумакову. — Продумай. Может, снова войной пахнет? Может, кто-то так рассуждает: зачем строить для фугасок? А то, что нужно, воздвигают и нас не спрашивают. Мы с тобой гражданское строительство, наше дело маленькое.

— Не говори так, Ваня, — умоляла Аннушка. — Другой раз слушаешь тебя, рот раскроешь, ни одного слова наземь не обронила бы. А то хоть уши затыкай. Опять завел про войну. Слезы-то еще не все выплакали, вдов-то сколько кругом, сирот, крыши не понакрывали толком. Сам во сне командуешь, строчишь из пулемета, а проснешься и снова: война, война…

— Не нами она начинается, нами только кончается, — внимательно выслушав жену, ответил Хариохин. — Если хочешь знать мою программу, скажу. Я — строитель. Мое дело поднять Севастополь, как Гаврила Иванович выражается. А Петр должен поднимать флот, тут уж не наша забота.

— Неправильно рассуждаешь, — вмешался Архипенко. — Флот без народа не поднимешь, тяжелая штука. Петру что! Пришел новый корабль, поднимайся на сигнальный мостик и помахивай флажками. А пойди сделай корабль, накорми команду, забункеруй боезапас, накачай мазут в цистерны, изготовь дизели, пушки и разную прочую начинку. Без народа запятой не поставишь на рапорте, так-то…

— Ну, запятые-то поставишь, — сказал Чумаков, — а все остальное, конечно, м и р о м  надо поднимать, артелью. Каждый на своем месте.

Оставшись неохотно, после уговоров, Петр вначале лениво пожевывал султанку, слушал с пятого на десятое, занятый своими мыслями. Чужими казались ему интересы этих беспокойных людей. Приходилось только удивляться: кончили работу, а всё о работе. О челочке только первые пять минут поболтали, а потом снова: инкерман, транспорт, контейнеры, краны… Многое для них не так. Прислушайся, в развалке собрались министры. Вот допусти их к руководству, они бы сделали! Петру и самому приходилось потеть на субботниках. Кому-кому, а морякам горбом доставался Севастополь. Еще не сошли мозоли от носилок и кирки.

Голоса доходили к Петру будто через стенку. Постепенно он вник в смысл беседы, заботы каменщиков словно приблизились к нему. Личная узкая обида уступила место более широким раздумьям.

За столом сидят рабочие люди. Едят что бог послал, а ни разу никого за недостатки не обругали. Живут в бараках, в развалках, а воздвигают города. Чумаков ломает голову над всякими проектами, мог бы поспать, ан нет, готовит предложения, пойдет добиваться, через стенку полезет, въедливый старикан. Ишь, решили поднять Севастополь. Какие же мускулы должны иметь эти люди, какие головы — здравые, необидчивые, хозяйские. Однажды в «полубачный час» тощий, как весло, «распространитель знаний», доставленный из города на корабль, столько наболтал им о нейтронах и протонах, расщеплениях и цепных реакциях — будто в камыши попал, там и заблудился. Нейтроны и протоны вот где — за султанкой, за краюхой серого хлеба. Найди такие изотопы в другой, капиталистической державе — черта с два!

С самого раннего детства Петр с особым чувством уважения относился к рабочим. Люди они удивительные. Всегда стоят стеной, всегда вместе, на хутора и отруба не забиваются. В тридцатых годах в станице поднялось что-то вроде восстания. Били активистов коллективизации. Вначале просто по скулам кулаками, а потом в ход пошли дрючки и вилы, затем повытаскивали из половней и стрех винтовки. Отца тогда и кончили, самосудом, на площади. Мать схватила детишек, своего и сестриного, — и в плавни. Пересидела на камышовой крепи, пока прикатила на машинах дружина с заводов «Кубаноль» и «Саломас», разгромила банду.

В станицу прислали трех рабочих-коммунистов, повернули они здорово, хотя кое для кого и крутовато. Из города шли книги, машины, радио, медный провод, да мало ли чего. Гвоздь и тот — откуда? Все от того же рабочего человека с запахами горнового угля и горячего металла.

Для рабочего все ясно. Одни делают машины, другие строят дома, третьи бурят длинными сверлами землю, качают нефть. Упал ли дождь в мае или не упал, а станки крутятся, чугун идет, конвейер ползет и ползет. На четвертушке фунта сидели, а рук не опускали. Крестьянину выпала другая судьба. Жди от неба, от людей, и не всегда сам себе голова. Сегодня прохарчился, завтра — пятак в кулак, собирай бельишко в чемодан. Куда? В город. Не всякому легко уйти от земли, приращивает она к себе. Глубокий корень и у осота, а что толку? На корабле в надежном плече нет нехватки. Уж если серьезно понимать слово «коллектив», где еще лучше его поймешь? Пехота держится за землю, а моряки друг за друга. Только для корабля нужны характер и привычка. Есть такие ребята, клещами не вытащишь их с флота, ввинтились по самую шляпку. Сутки без соленой влаги не проживут. Кубрик-то, фактически, клетка, а им лучше не надо — люкс. Пусти моряка на паркеты, в просторную квартиру, он в угол койку притащит. Пересчитает все заклепки, компота выпьет тысячи кружек, на сверхсрочной до мичмана тянет и ужасно доволен. Не прельщает Петра мичманка — мечта матроса и старшины. Прицеплен ли козырек к шапочке или нет, какая разница. Земля! Трактор или серый конь, лишь бы на земле. Пшеница как камыш, и кукуруза будто бамбук на Зеленом мысу близ Батуми. С крейсера глядишь, когда мимо идешь, не наглядишься. Дымок кизяка в затишье у кургана. Сазана вытащишь на кусок теста, в руки возьмешь, бьется сильный, упругий — разве сравнить с тощенькой, интеллигентной султанкой или испуганным бычком, в нем одна голова да жабры.

В комнате становилось вязко-душно. Разболелась голова, застучало в висках. Надо уходить. Теперь его не задерживали: служба. Вошла Катюша, увидела Петра, остановилась у порога, сняла берет.

— А я ходила в кино, — нисколько не оправдываясь, сказала она. — Ты давно?

— Давно…

Чувствуя на себе тяжелый взгляд Петра, Катюша полузакрыла глаза, и губы ее дрогнули в натянутой улыбке.

«Чужая, совсем чужая», — подумал Петр.

Он вышел во двор. Темно… Белела калитка из немецкого металла. Шелестела маклюра. Ветерок с моря не давал прохлады.

Петр почувствовал рядом с собой Катюшу, ее тепло, дыхание, тихое шуршание босоножек.

И вот блеснули ее черные калмыковатые глаза.

— Не обижайся, Петя, — выдохнула она и прикоснулась к нему плечом. — Надуться, уйти легче всего. Мне хотелось посоветоваться с тобой, — голос ее стал тревожней и требовательней. — Вернее, объясниться… Ты почему так некрасиво молчишь?

— Я слушаю. Советуйся, объясняйся, — после этих слов у Петра перехватило дыхание. Он глотнул воздух.

— Если откровенно, я, вероятно… плохая, — голос Катюши окреп. — Но я ничего не могу поделать с собой.

— Сколько у него «галочек» на рукаве? — зло спросил Петр.

Галочками называли нашивки курсантов. Каждая галочка обозначала курс.

— Даже не в галочках дело, — Катюша покачала головой. — Вот пришло, Петя, и все. Пришло… У Вадима тоже четыре галочки, а не то… Прости меня, Петя, я обещала Борису не встречаться с тобой…

— Значит, Борис?

— Да. — Катюша уже не пыталась поймать его взгляд. — Борис… Только он… Пусть я поступаю жестоко…

— Нет… Ничего… — выдавил Петр сквозь зубы. — Может быть, все к лучшему.

— Ты думаешь, к лучшему? — Она схватила его руку. — Не отворачивайся от меня, Петя. Ведь мы с тобой друзья. Я же знаю о тебе все. У тебя осталась в станице девушка. Она ждет тебя. Зачем ей делать плохо?

Петр выдернул руку.

— Ее не трогай.

— Хорошо. Извини. — Катюшу не покидала тревога. — Ты должен и меня понять. Я хочу любить… любить… Я полюбила его… Он меня… Он действительно меня полюбил…

У Катюши не хватало слов, чтобы до конца объяснить то, что произошло с ней, какие силы заставили ее пойти на все ради того нового, трепетного, стыдного и одновременно сладостного чувства, которое овладело ею без остатка. Все остальное померкло. Появился новый человек, яркий, властный, совсем не похожий на других.

— Пойдем, я провожу тебя, — сказала Катюша.

— Не надо. Я сам… Прощай.

Катюша не сдвинулась с места.

— До свидания.

Отойдя несколько шагов, Петр столкнулся на тропке с буфетчицей Томой, давней знакомой Чумаковых. Она спешила к ним в гости. Боцманская вдова, энергичная и своевольная, Тома всегда вызывала раздражение у Петра. Вечно она вмешивалась не в свои дела, учиняла допросы: куда ходил, что делал, какие планы в голове? Одни Тому хвалили за ее бескорыстные заботы, везде она поспевала и действительно оказывала помощь. Другие ругали за пронырливость, алчность к сплетням а называли не иначе как продувной бестией и шинкаркой.

— Подожди, Петечка, не убегай, — остановила его Тома и протянула руку, с пальцами, унизанными дешевыми перстнями. — Как у вас по личной линии? Что-то рано торопишься.

— Ничего. Все в порядке, — буркнув Архипенко.

— Нет, нет, кавалер с ленточками, — Тома преградила дорогу Петру. Она почти на полголовы была выше его. — От меня нельзя отделаться трафаретом… — И сразу, не дожидаясь, зашептала: — Тише, чтобы Чумаки не слышали. Советую тебе, скорее решай насчет Катьки. Так или иначе. Курсанты отобьют, без всяких преувеличений…

— Разрешите, Тома, — Петр отстранил ее. — Гадюка вы, Тома.

— Гадюка? — Тома растерялась, может быть, впервые в жизни. — Что? Повтори!

Фланелевка мелькала по косогору.

— Подожди, Петя! Не будешь на сахарный песок задаваться!..

Чертовски не везло в этот четверг старшине Петру Архипенко. На Минной его нетерпеливо поджидал Карпухин. Барказ скользил по темной воде. Быстро приближался крейсер, вырастал на глазах. Стальной остров. Мачты — гигантские деревья. Может быть, только австралийские эвкалипты сравняются с ними. Под их металлическими ветвями жила колония, свыше тысячи молодых парней, тесно связанных узами корабельного братства. Тут все было ясно, только берег приносил им тревоги и невзгоды, реже — радости.

— Женихи из нашего брата непрочные, — заключил котельный машинист Карпухин, внимательно выслушав своего закадычного друга. — Развяжи себя и ей волю дай. Все равно дальше цветочков и падеспаней дело у тебя не шло. Четверги теперь у тебя будут серые, понимаю. Зато спокойные. Поедешь в отпуск — подгадай только, чтобы в Марусины каникулы, — и, уверяю тебя, свой мозговой аккумулятор так подзарядишь, что себя не узнаешь. А Катерина не матросская жена, хотя и из рабочего класса. Отсюда ты ее в колхоз буксиром не затащишь, а самому тебе забиваться сюда и вовсе не резон… На Кубани-то наверняка уже начали жатву?

IV

Да, на Кубани, на обширных, распаханных тракторами степях шла страда. В полуночь молодой любопытный месяц висел над полями. Равнина, ей ни конца ни краю, напоминала заштилевшее ночное море, подернутое алюминиевыми блестками ряби.

Сладко и душно в такую теплую ночь пахнут поля, как бы выстриженные комбайнами; здесь и запах мягкой и пряной соломы, и сухой аромат попавших под ножи чебреца и мяты.

Верещали кузнечики, где-то кричала ночная птица, и слышался шум крыльев утиной стаи.

У костра, разведенного возле комбайна, на обочине, в непринужденных позах расположились три человека.

— Утва потянула. С плеса на зерновую подкормку, — веско определил молодой тракторист Григорий Конко, зашивавший «цаганской» иглой дыру на комбинезоне.

— На нашем загоне не разживутся. Идем по всем рапортичкам без потерь, — буркнул Ефим Кривоцуп, мастер уборки, поседевший возле комбайнов.

— Без потерь-то без потерь, а утка хоть и глазастая, рапортичек не читает, а зерно видит. В жнивье, в бурьяне заметит, склюет…

— Ну, то зерно, потерянное колосом, сам бог птице дал.

— Централку бы!.. Я бы утку… — во-о-о! — Григорий подложил кизяку под черный от копоти чайник. Сгоревший кизяк распался алыми кусками, тронутыми поверху серой пленкой пепла. — Наварили бы мы утиного супа, Ефим Максимович.

Кривоцуп удобно устроился на войлочной полости с подветренной от костра стороны. Курил.

— Об утином супе загадываешь, а ведь знаешь, охота-то до известного срока запрещена, — комбайнер повернулся к девушке, задумчиво глядевшей на вялое пламя. — Ну-ка, Маруся, продолжай агитацию.

Маруся учится в зубоврачебном техникуме, в каникулы комсомол дал ей нагрузку — она агитатор.

Сюда Маруся завернула не просто на огонек. У нее есть довольно важное дело, но сразу она не решается к нему приступить. Она только что побывала у агрегата Василия Архипенко, чтобы показать ему письмо от Петра, обещавшего скоро приехать в отпуск. У Василия не ладилось с комбайном, и это его занимало больше всех новостей. Срывалась ночная работа. «Техничка» МТС не могла срочно приехать, у механика много забот в такую горячую пору.

Вот почему Маруся приехала «агитировать» старейшего комбайнера. У него с Василием нелады. Задача осложнялась, не сразу заявишь о деле.

— Что же вам почитать? — Маруся наклонилась к огню. — Министр иностранных дел Англии выехал из Лондона…

Кривоцуп загасил окурок носком сапога:

— Подумаешь, событие. Мы тоже выехали косить…

— Мы другое дело, — степенно заметил Григорий.

— Про нас тоже писали…

— Не так писали. Между прочим писали…

— Не перебивай, Григорий. То, что ты знаешь, я давно забыл. Пускай агитатор ответит. Вот тот самый английский министр — он читал, что комбайнер Кривоцуп должен скосить и обмолотить тысячу сто гектаров?

— Вероятней всего, не читал, — сказала Маруся, — у каждого свои заботы и свои интересы, кто бы он ни был — министр или комбайнер…

— Интересы! — Кривоцуп отмахнулся от зудевшего комара. — Так ты и читай про наши интересы.

— Может быть, про Индию?

— Вот так всегда: хочешь про Фому, а тебе про Ерему. Скажи, в Индии комбайны есть?

— Комбайны?.. Не знаю, Ефим Максимович.

— И то хорошо, что призналась. Узнаешь, в другой раз расскажешь. А насчет охоты нету в газете?

— Есть о запрете лова рыбы в реках Кубани и Протоке. Насчет же птицы…

— Ладно уж, читай про рыбу. Что птица, что рыба!..

Забурлил чайник. Григорий бросил в кипяток щепотку чая, вынул из мешка хлеб, тарань и лук с жухлыми перьями.

Ефим Максимович слушал важно, лежа на спине, руки под затылок.

— «Для пропуска осетровых рыб на нерест, — читала Маруся, — и охраны на местах нереста устанавливается запрет на всякий лов рыбы: в реке Кубани от устьев Вербеного гирла и Казачьего ерика до Зайцева колена и в реке Протоке от Ачуевского заповедника до хутора Кара-Кубань по реке Протока до Верхних Раздер».

— Высоко запретили, — сказал Кривоцуп, не меняя позы. — Там у меня родичи живут… Куда выше Зайцева колена запретили?

— До Армавира.

— А дальше Армавира какая ловля? Там вода быка с ног свалит. — Кривоцуп никогда рыбной ловлей не увлекался и уважал только тех рыбаков, которые занимались этим делом так же серьезно, как он своим крестьянским трудом. — Совсем, выходит, нельзя ловить. Гуляй, рыба, подальше от ухи!

— Только по тридцать первое августа нельзя. Хотя днем разрешается лов частиковых пород ручными удочками.

— Удошникам разрешается. Они больше бутылки ловят в своих карманах! А перетяжками можно?

— Перетяжками запрещено. Ответственность по статье уголовного кодекса.

— Значит, уголовное дело. Из-за какого-нибудь копеечного пескаря за рублевую решетку? Готово у тебя, Григорий?

— Пожалуйста, все на столе.

Кривоцуп вынул из бокового кармана серебряные часы.

— Осмотр механизмов, заправку и смазку провели с тобой, Гришка, за пятьдесят минут. Какой агрегат выправили! А вот чайник из жести кипятили тридцать минут… Через полчаса придут сменщики, успеем до зорьки вздремнуть. Ну, а зараз давай таранку. Как ее, Маруся, по газете — частик?

— Садись с нами вечерять. — Григорий взял Марусю за полный прохладный локоток, сказал шепотом: — Мы его уговорим.

Григорий был посвящен в цель ее приезда.

— Хорошо, девчина, что ты ночью ездишь газеты читать, — днем-то никто тебя и слушать не будет. Днем косить надо, — сказал Кривоцуп.

— Днем у агитатора другие методы, — с достоинством ответила Маруся.

— Методы? — Кривоцуп усмехнулся. — Бывало, на Кубани ни газет не знали, ни методов, а хлеба гатили — не управлялись греки-ссыпщики принимать и пароходами отправлять из Новороссийска. А теперь газеты, комбайны, агитаторы, методы, а хлеба…

— Выходит, — перебил его Григорий, — работать надо лучше.

— А мы плохо работаем?

— Ефим Максимович, — шутливо взмолился Григорий, — разрешите мне от такого контрика отодвинуться?..

— Отодвигайся хоть на пять саженей, все едино зараза, — Кривоцуп повернулся к Марусе. — У нашего  с о п е р н и к а, случайно, не была на своем лисапеде? У Васьки?

— Заезжала… Я хотела с вами… — обрадованно начала лепетать Маруся.

Кривоцуп, не дослушав ее, выбрал таранку, понюхал жабры, покрытые солонцеватым налетом, помял в руках. Таранка затрещала под его крепкими зубами.

— Я знаю Василия, когда он в пионеры еще поступал, а зараз он со мной вступил в соревнование… Вот тебе и методы. Вступай, кто тебе не велит, раз такой прыткий, но не срами других. Он же меня осрамил…

— Не мог он вас осрамить, Ефим Максимович. Василий к вам хорошо относится, ценит вас, — горячо вступилась Маруся. — Не знаю, когда это могло быть.

— Про комбайны в Индии не знаешь, верю, а про это небось слышала! — Кривоцуп обратился к Григорию, которому, больше чем кому-либо, известны были все печали и радости старого комбайнера: — Помнишь? Я даю обязательство убрать своим «сталинцем» тысячу сто га… а он…

— Вы же запас оставили, — осторожно напомнил Григорий.

— А как же! — запальчиво воскликнул Кривоцуп. — Какой же казак без запаса? Перекрою свою норму, мне почет! А что делает Васька? Пишет в районной газете, потом и в этой, краевой, — он пальцем ткнул в газету, — и дает свое слово. Какое? Убрать тысячу триста! И вызывает-то кого? Меня! На соревнование вызывает…

— И что ему было надо? — хитро спросил Григорий, всегда испытывая тайное удовольствие от раздраженных высказываний Кривоцупа. — И как он посмел против вас, Ефим Максимович? Против кого пошел?

Масло попало в огонь, старик зажегся:

— Кто первым на всем сечевом степу начал работать комбайнером? Кривоцуп!

— Кривоцуп, — поддержал его Григорий.

— Ты пойми, Маруська: я начинал, когда на комбайн, как на стриженого архирея, глядеть ходили. Никто еще тогда не верил в эту технику. Чтобы машина одним заходом и косила, и молотила, и веяла! Чудо! Ясно же, чудо! Тогда твой Васька Архипенко еще голым пузом возился в пылюке. А знаешь, что он сказал на районном слете? Ставлю задачу быть хлагманом!

— Флагманом?

— Да, хлагманом! То есть первым среди всех нас, комбайнеров!

— Комбайнеров в газетах называют степными капитанами, — разъяснил Григорий. — А он, видишь, флагман!

— Флагман степных капитанов, — добавила Маруся. — Неплохо!

— Неплохо? — Кривоцуп повысил голос. — Начитался Петрухиных писем с флота и козыряет. Хлагман! Сопли ему надо научиться вытирать, а потом уж лезть в хлагманы!

— А если оправдает слово? — подзудил Григории, страстно ожидавший, когда Ефим Максимович дойдет до полного накала.

— Не будет! Забью!

— Какая у вас норма? — спросила Маруся.

— Норма двадцать гектаров, а мы делаем тридцать пять. По двадцать часов в сутки. Ночью работаем. Пустили электричество, свет…

— И у Архипенко — то же, — сказал Григорий.

— Зато у него такого зерноуловителя нет, как у нас. А стоило бы ему спросить Кривоцупа, язык не отсох бы…

— Какой же у вас зерноуловитель? — спросила Маруся.

— Моей выдумки. Берем и набиваем на мотовило деревянные планки и к ним ленты с брезента, и все колоски идут на полотно. А у Архипенко? Утву кормить!

Старик увлекся, и теперь его голос громко разносился по ночной степи.

— А соломокопнитель? Какой мы придумали соломокопнитель! Ай-люли! Раз, два — и скирда! И все не с книги, а отсюда, — он постучал пальцем по лбу. — И еще сколько секретов тут есть! А он — хлагман… Петро уже офицер?

— Нет. Старшина второй статьи…

— Видишь! А служит четвертый год.

— Пятый.

— И дослужил только до старшины. А Васька думает в девятнадцать лет назначить самого себя хлагманом… Хлагман, стало быть, адмирал. Чудной парень Васька! В голове еще капустная рассада. Хватит про него. Жирно ему будет. — Кривоцуп посмотрел на часы. — Сменщиков нету. — Ефим Максимович вытер губы, приказал: — Как сменщики подгребут, начинайте — и до той поры, пока та звезда вон над тем курганом не станет… Тогда меня разбудишь…

Сюда доносился отдаленный, привычный рокот комбайна. Над зыбкой поверхностью несжатого массива, лежавшего параллельно главному тракту, бежали световые лучи: на Ростов шли автоколонны.

Ветерок волнами шевелил пшеницу, насыщая воздух крепкими, тягучими запахами.

— У меня к вам дело, Ефим Максимович, — тихо произнесла Маруся, решившись нарушить степной покой.

— Говори.

— Я приехала к вам не только газету читать… — Маруся старалась подыскать нужные слова. — А вы, конечно, устали…

— Да не тяни ты, ей-богу! — Кривоцуп вдруг заподозрил недоброе: — Может, дома что?

— Дома у вас все благополучно. Я приехала от Василия.

— Догадался.

— У Василия не ладится, Ефим Максимович.

— Не ладится — наладят.

— Ничего не получается.

— В МТС. «Техничку» вышлют.

— Обещали завтра к обеду. А комбайн будет стоять.

— Не моя забота.

— Конечно, у каждого человека свои заботы, — волнуясь, продолжала Маруся. — У каждого свое, будь то министр или комбайнер. Но ведь вас двое! Комбайнеров! Не свое поле косите… Он молодой комбайнер…

— Молодой, да прыткий. — Кривоцуп обронил недобрый смешок. — Язык не то что мотовило — всегда лопасти на месте.

— Радости у вас никакой нет от вашего труда, — Маруся взволнованно повысила голос. — Нет радости! Все будет хорошо: и план, и проценты, а похвалы не будет!

— От кого же это?

— От самого себя! — Маруся уже наступала. — Как вам не стыдно! Что же вы чувствуете, Ефим Максимович, когда со своей совестью наедине остаетесь? Не стыдно вам?

— Чего кричишь, а? Гришка, иди к комбайну. Видишь, сменщики едут. Иди, иди…

— Не знаю, какие у вас личные отношения с Василием, а только дело общее. Какой же вы жестокий и нехороший!

Девушка говорила еще что-то, горячо и быстро. Намолчавшись и наробевшись вдоволь, она теперь отводила душу. Сейчас она уже не подыскивала нужные слова, а говорила все, что чувствовала.

Подъехали сменщики. Григорий громко разговаривал с какой-то теткой Еленой. Завели трактор. Пучок электрического света скользнул по пшенице, как по стенке, и перебрался дальше. На звеньевых участках подняли на шестах фонари. Проурчал подошедший для разбункеровки грузовик.

Все налаживалось для продолжения работы.

Можно было отдохнуть старому Кривоцупу. И нечего таиться, годы сказывались, мечтал он об отдыхе.

Но где-то попал в беду молодой паренек, задиристый, а все-таки достойный. И чего раскричалась Маруська? Что он, Кривоцуп, сам не понимает, что надо помогать друг другу?

Ясно представил себе Кривоцуп своего соперника: серенькая курточка с комсомольским значком: похоже, будто сел на пиджачок красненький мотылек. У Васьки узкие плечи, вечно озабоченные глаза и вихрастая мальчишеская голова.

Но руки у него рабочие. Ефим Максимович хорошо запомнил эти руки, когда Василий, склонившись над низким столом, накрытым красным сатином, подписывал обязательство. Это были руки, коричневые от загара, привыкшие уже к металлу, руки с шершавой, задубелой кожей.

Собственная далекая молодость прошла перед глазами Кривоцупа. Васька? Да это же он сам в молодые годы! Сейчас облетели волосы с головы, а тогда тоже торчали густые вихры — гребнем не продерешь. Плечами ныне не похвалишься, но и тогда были узкие, такая уж кость. Вспомнилось старое. Мало кто помогал бескорыстно в чужой беде. Каждый отвечал за себя, другой кому нужен? Даже в темноте заметил Кривоцуп: гневно глядит на него девчина. А ведь, судя по всему, хорошая она, сердечная, не за себя хлопочет. Да она для него не просто агитатор, который прикатил на велосипеде и сейчас укатит дальше, а Маруся, дочка Матрены Кабаковой; ее Кривоцуп знает отлично. Никому не пожелаешь такой жизни, какая сложилась у Матрены. Мужа потеряла на Сапун-горе, сына, мальчишку, на Тройчатом кургане скосили из пулемета германские мотокатчики в стальных касках.

Кривоцуп тронул плечо обидчиво отвернувшейся от него девушки:

— Зараз распоряжусь агрегатом и пойдем.

Через полчаса они шли по полевой дороге. Девушка вела велосипед за руль, стараясь уступить битую, удобную колею комбайнеру, словоохотливому, как многие старые люди.

— Вон как все оборотилось, Маруся, — говорил Кривоцуп, — сумела ты казнить во мне черта. Приехал бы предартели, уважаемый наш Камышев, ни за что не уговорил бы. Директора МТС Кирилла Ивановича я просто-напросто обложил бы дурным словом. Латышев бы подкатил на «газике» — и тому нашел бы что ответить вежливо, не глядя на его партийный чин. А тебе не смог отказать. Ты в душу ко мне заглянула, Маруся. Нашла подход. А найти подход — самое главное. Подходом можно из тигра теленка сделать, уверяю тебя, железо и то, прежде чем на колесо натянуть, разогревают, а человек, хоть и не железный, тоже тепла требует. Сидел я в своем кутке, как в собачьей будке, а ты меня на простор вывела. Колхоз как воинская часть. Сам погибай, а товарища выручай. В старое-то время каждый норовил только себе, а на других гыр-гыр, а теперь… Пошел бы раньше за шесть километров такой, как Кривоцуп, выручать кого-то, а? Не пошел бы…

Старик расчувствовался. Маруся приноровилась к его мелкому разнобойному шагу.

— Скажу по совести только тебе, Маруся. Мог бы я дать обязательство убрать тысячу триста гектаров. И в моих силах, и в моих знаниях столько убрать. А вот не нажал на себя. И перешагнул меня, как гнилую колоду, Василий Архипенко. Объявил на районном слете: уберу, мол, тысячу триста! Вызываю Кривоцупа! Приду к Василию, все ему покажу. К примеру, как у него режущий аппарат отрегулирован? Не затупились ли сегменты ножа? Не погнуты ли пальцы? Как с шатуном? Какой зазор меж нажимными лапками и спинкой ножа? Как установлено мотовило? Мало скосить, надо, брат, скосить без потерь! А для того надо учитывать все.

— Да что же учитывать? Коси и коси!

— Э нет, Маруся. Надо хлеб видеть, на каком его срезе брать, какая влажность. Утром одно, в полудни другое, вечером третье. Чтобы лучше шла подача, равной мерой, надо, к примеру, обшить транспортер подавателя парусом и подвесить вдоль приемной камеры, против хоботка, фартук-отражатель. А сделать его можно из жести. Взять кусок жести и ноженками его выкроить. Чепуха работа, а нужно…

…При свете фонаря у комбайна возились два человека. Невдалеке, на соломе, спали какие-то люди. Худенький, небольшого роста паренек поднялся с земли, вытер лоб прямо ладонью, смущенно поздоровался.

— Что же ты, Василь? — в голосе Кривоцупа не слышалось злорадства.

— Заело, — Василий нахмурился. — Думали, с мотовилом что. Нет — там порядок.

— Битеры проверили в молотильной части?

— Проверили. Тоже порядок. Машина только что из ремонта, сам принимал…

— На себя надеялся, а вот техника-то подкачала, — сказал Кривоцуп.

— И никому до этого нет дела, — ворчливо заметил Василий.

— Как никому? Техника что гарная девушка, возле нее все на цыпочках ходят, любуются, добиваются… Техника тоже ухажеров любит. Я вот никогда ремонтникам не доверяю. Пусть они работают, но я возле них… Тогда я знаю все слабые места в своей машине. Ну-ка, возьми фонарь, посвети.

Кривоцуп легко опустился на колени, потом прилег на стерню и вдруг быстро, словно ящерица, шмыгнул под комбайн.

— Сюда свети, сюда, — распоряжался он оттуда. — Дай-ка мне, флагман, шведский ключ. Да не этот, второй номер. Так… Вот оно что!

Маруся присела на корточки.

— Нашли, что ли?

— Спешишь, Маруся, — вполголоса, занятый делом, ответил Кривоцуп. — Тут тебе не резолюцию общего собрания зачитать, тут техника.

Своей особой, страдной жизнью жили ночные поля. Справа, ближе к речке, вступили в работу еще два комбайна. Заревце передвигалось там, где угадывался массив Кривоцупа: сменщик продолжал работу. На тракте прибавилось грузовиков. Месяц будто зацепился своим рогом за одинокий тополь и торчал над ним. Пахло отсыревшей соломой.

Где-то хозяйски закричал коростель.

Василий не отводил ревнивого взгляда от того места, где звенел ключом и натужно крякал Кривоцуп, куда тянулся желтый луч фонаря.

— Давай-ка сюда, Васька, — позвал Кривоцуп. — Я тебе укажу слабое место. Эти эмтээсники на соплях все мастерят. Под пузо-то машине начальство не заглядывает. Фонарем Маруся пусть посветит.

Безоблачное небо бархатистого цвета постепенно линяло. Курганы и абрикосовая лесозащитка в стороне встающего солнца почернели и резко очертились на фоне побледневшего неба. Прошумела крыльями низко пролетевшая к камышовому плесу сытая утиная стая. Где-то, будто спросонок, пропела нежную призывную песню перепелка. Ей не отозвался самец — тоже небось намаялся за день, спит под пшеничным вальком, смастерив себе ложе.

Комбайнеры закончили ремонт и отдыхали, усевшись на Васькиной одежке — отплававшем срок матросском бушлате, подарке старшего брата.

Маруся давно задула фонарь. Стекло, согревавшее ее озябшие руки, остыло. Хотелось спать. Забраться бы под копну и позоревать. Девушка сладко зевнула. Ей не хотелось уезжать в станицу, не поговорив с Василием по важному делу. Недавно она получила письмо в мятом конверте со штампом Севастополя. На обрывке оберточной бумаги карандашом было выведено всего несколько слов о том, что Петр «гуляет с Катюшей Чумаковой, которая ему не пара». Подписано смело: «Уважающая вас Тамара».

И не выходит теперь из головы это письмо. О чем бы ни думала девушка, выплывают и выстраиваются в зловещий ряд каракули на оберточной бумаге. Каждое слово тысячи раз обернулось и словно опалило мозг. Как поступить? Как вести себя с Петром, приезжающим в отпуск? Может быть, тут оговор или злая шутка. Прибегали к ней подруги Машенька Татарченко и Саня Павленко, вместе учились в школе, никогда не таили одна от другой ни одного секрета. А тут не могла им открыться. Стыдно, обидно. И еще поднималось какое-то новое, злое чувство, его боялась Маруся, не вязалось оно с добротой сердца, с ее любовью к Петру.

К Марусе подошел Василий.

— Забыл поблагодарить, Маруся, спасибо. — Василий подал ей бушлат: — Отдыхай. А мы сейчас опробуем, и примусь за массив. Спасибо тебе, уговорила старика. А то, видишь, ни механика, ни «технички» до сих пор нет как нет.

— Не уговаривала. Сам он… — Маруся строго взглянула на Василия. — Мне нужно с тобой поговорить, Вася.

— Ишь ты, вижу, важное дело? По комсомольской линии? Может, у меня с членскими взносами не в порядке? Хотя ты к ним не имеешь отношения.

— Можно, Вася? — спросила Маруся, пропустив мимо ушей его шутку. — Мне не с кем больше посоветоваться.

Чуткий Василий сразу посерьезнел. Морщинки собрались у переносицы, глаза стали безулыбчивы и остры.

— Хорошо. Опробуем. Могикан уйдет, и тогда побеседуем.

V

С отпускным билетом в кармане Петр сидел в кабине колхозного грузовика, возившего на продажу в город тростниковый мед и синенькие баклажаны.

Водитель, сорокалетний мужчина из бывших зенитчиков, говорливым тенорком рассказывал Петру о переменах в станице за последние два года: где что построили, какие машины купили. Председателем по-прежнему оставался Михаил Тимофеевич Камышев, человек вполне достойный и уважаемый. Среди бригадиров особых перемен тоже не произошло. Парторгом выбрали по рекомендации райкома нового в артели человека — Латышева. «Теперь наш председатель, на что самостоятельный, а без Латыша гвоздя не забьет».

— Откуда Латышев? — спросил Петр. — Из далека?

— Нет, кубанский. Жинка его, говорят, с нашей станицы, вот и притянула. Ты, Петя, в партию-то вступил?

— Вступил. На корабле.

— Это хорошо, Потому-то ты и Латышевым заинтересовался? А я до сих пор беспартийный. И то, заметил, волосы через два на третий поседели. А вступи — и вовсе станешь как лунь. Ждут тебя, Петр. И маманя ждет, и сестренка, и Василий. Телеграмму твою получили, попросили меня — захвати. Некуда, мол, ему идти за попутным транспортом, как только на базар. Удачно твой поезд пришел, Петя, как угадал — на воскресенье. Василий хотел сам встретить, не пустили, готовится в закубанские станицы — помогать уборке. Там такой урожай нахлынул, сами не управляются. А надо сказать, до чего в гору пошел твой братишка! Оседлал-таки комбайн… Яркая техника, я скажу, капризная и до известного периода загадочная, а оседлал! Нашего старого Кривоцупа и того оседлал…

Петр жадно всматривался в открывавшиеся ему виды. Ну до чего же все знакомо, дорого, близко! Никому не чуждо волнующее чувство, овладевающее человеком при встрече с местами, где прошли детство и юность, где чуть ли не каждая былинка несет в себе особое очарование. Вот такие же травы — как не помнить их! — оставляли на босых ногах прохладную росу И желтую пыльцу, и так же чернокрылый жаворонок круто поднимался к небу, изумляя своей тревожной, требовательной трелью.

Невыразимой печалью веет всегда от трогательно близких родных мест, освещенных первыми впечатлениями бытия. Потом открывается перед человеком широчайший и радостный мир, а с годами он становится уже и значительно строже.

Степная балка похожа на узкую бухту, обрамленную золотыми берегами жнивья. Там пасли коней, жгли костры. Колючий татарник в те далекие годы детства доставал своими малиновыми чалмами до макушки и казался могучим растением: не подойти к нему, не сломать. А безымянный курган представлялся высокой горой. А какой живительной прохладой дышала степная река с ее камышами и плесами, откуда дымками поднимались табуны дикой птицы!

Сейчас уже заканчивалась уборка. И сразу брались за зябь. Скирды соломы опахивались тракторами. Кое-где лениво горела стерня.

— У нас хорошо, — похваливал шофер. — Глянь вон на те массивы! То конопля! Как елка стоит! А надо сказать, с дождями было туго. Майского ни одного не легло… Освоили мы виноград. Скоро свой рислинг будет. Договорились шелковичного червяка по тутовникам пустить. Уже есть доход. Отовариваются девчата за червяка крепдешином, а за свеклу — сахаром, ситцами и обувью…

Возле узкой насыпи Запорожской дамбы остановились. Навстречу шли молотильные агрегаты. На полках грызли подсолнухи девчата.

— Куда путь-дорога, красули? — весело спросил водитель.

— А ты не закудыкивай! — ответила девчина, завязанная платком по самые сверкающие молодым озорством глаза.

— Счастливый путь, а все же?

— О, це другое дило, — отозвалась вторая девушка. — В подгорные станицы, за Кубань!

— Зачем в такую даль?

— Знаешь, а спрашиваешь!

— Я-то знаю, да вот морячок не знает.

— Черноморцу похвалимся! Помогать предгорным станицам! Может, спасибо там скажут!

— А может, чарочку поднесут?

— А может, и жениха утащим у предгорных девчат.

Девчата перешучивались, не оставляя без внимания молодого моряка в бескозырке, с золотыми якорями на черных лентах.

Пока происходит задержка у дамбы, можно рассказать о ней.

По казачьим преданиям, Запорожская дамба насыпана через Устьевой лиман руками запорожцев, переселенных на Кубань с Южного Буга.

От Тамани, где произошла основная высадка, запорожцы прошли по некошеной степи до реки Бейсу, что в переводе с языка кочевавших тут ногайцев значит — Главная речка. Бейсу казаки стали называть Бейсугом. Два куреня, связанные давней боевой дружбой, выбрали место для поселения у Бейсу, богатой пресной водой, рыбой, диким прилиманным зверьем и птицей.

Целинные степи с их черноземами — что может быть лучше для пастбищ и земледелия!

Поселились у живописной реки и ее лиманов курени бывших сечевиков, переименованных, за отличие в черноморских походах, в казаков-черноморцев. Они и положили основу кубанскому казачьему войску.

Остальные курени оседали по Приазовью, по верхнему течению Бейсуга, по Кирпилям и Ее, по Сосыке и Челбасам…

Получили эти места название Сечевой степи.

Петр смотрел в ту сторону, где по безлесому взгорку толпились белостенные домики станицы, и думал отнюдь не об истории войска — давным-давно все это быльем поросло. Он думал о том, как встретится со своими родными, не постарела ли мать, увидит ли он сразу Марусю.

Ишь какие глубокие колеи выбили на дамбе! Машина переваливается с оси на ось, скрипит, жалуется. Ну и нерадивые предки, не сумели передать потомкам утрамбованную, гладкую дорогу, а еще хвалитесь своими заслугами, Запорожской исторической дамбой!

Петр простился со своим спутником, взял чемодан и зашагал по улице: смотрел, искал глазами перемены. Вон вместо канавы появился штакет, кое-кто подлатал, а то и перекрыл крыши. А все же станица показалась ему беднее, чем была прежде. В глазах его стояли картины прибрежных крымских и кавказских городов.

Променял бы он их красоту на эту улицу, обсаженную акациями с жесткими и пыльными листьями? На низкий домик, выглянувший жестяной кровлей с белой трубой из-за старых шелковиц — приюта воробьиных стай?

Не мог еще ответить на это самому себе Петр, а хитрить не хотелось. Привыкший к безукоризненному порядку на корабле, старшина с досадой смотрел на неухоженные хатенки с поколупанными боками, на оголенные стропила сараев, на деревья, ободранные спицами колес. Ну что стоит подмазать и побелить хату? Руки не отвалятся. Или добавить пару камышовых снопов на крышу — кругом лиманы, камышовое царство. А тому, кто норовит обязательно зацепить колесами дерево, мало дать в ухо.

Увидев Петра, отделились от штакетной калитки Василий и Гришка Копко. Лузгая семечки, они пошли обычным, неторопливым шагом навстречу ему. Подошли, поздоровались, так, будто вчера расстались. Василий взял чемодан, прикинул на руках вес и понес на плече.

— Мать-то здорова?

— Работает… — уклончиво ответил Василий. — Только с ногами по-прежнему плохо. Писали тебе.

— Не лечится?

— Парит сенной трухой. Попадает ей от Маруськи. Сенная труха — знахарство.

Василий возмужал, хотя в плечах не раздался. Под сатиновой рубахой тельняшка, а кепка смешная, с крохотным козырьком, по особому заказу — под «степного капитана». Такая же кепка на чернявом Гришке.

— Ты что же, всегда таким бирюком глядишь или только со мной? — упрекнул Петр. — Или слава ужалила? Газета, Василий, штука обоюдоострая. Как в песне поется: то вознесет его высоко, то сбросит в бездну без стыда.

— Ладно, чего придираешься! Гляди, наша детвора пыль подняла!

Навстречу с оравой детей бежала Ксюша, худенькая, радостная, стремительная. Сегодня с утра она десятки раз переплетала свои косички, смотрелась искоса в зеркало, чтобы не заметила мать, сама выстирала и выгладила ситцевое платьице с широкими рукавами на резинках, впивавшихся в тело. Зато как празднично и приятно! Ксюша бросилась брату на шею, принялась его целовать, говорить что-то; ничего не поймешь, да и не нужно. Ксюша сразу подняла настроение у Петра, взволновала его и сблизила с домом, с семьей.

— Отпусти, Ксюша, погибаю…

— Еще раз, еще, еще…

— Дай же поздороваться с нашим Тарасом Бульбой.

Обиженный на сестру мальчишка сумрачно подставил щеку, подтянул помочи и, ни слова не говоря, пошел вперед.

— Ишь ты, Тарас, тоже стал занозистый!

— Растет, все понимает, — неопределенно буркнул Василий.

Подошли ко двору. Забор недавно подправлен. Может быть, к приезду поставили свежеоструганные доски, еще не успевшие потемнеть от дождя.

За калиткой, глухо стукнувшей кованой щеколдой, в кустах сирени стояла Маруся. Прошлый приезд девушка первая подбежала и, никого не стесняясь, расцеловала его. Теперь она чего-то выжидала. Петр почувствовал недоброе, совесть-то была нечиста. «Ну, браток, не поддавайся панике», — подбодрил себя Петр и, поправив бескозырку, смастерил на лице наигранное фатоватое выражение равнодушия.

— Чего ты прячешься? — он протянул девушке руку. — Здравствуй, Мария!

Маруся подала руку, вспыхнула и побежала к дому.

— Так нельзя, — упрекнул Василий, — она тебя так ждала, а ты…

— Что же я должен делать? Целоваться, что ли? Погляди, изо всех окошек соседи выглядывают. Кругом люди…

— Кругом люди, а она не человек?..

— Да перестань ты, Васька, — остановил его Копко. — Ты еще междоусобную войну тут откроешь. Человек домой приехал, с дороги, а ты… Иди, Петя, матерь ждет… Девчата всегда будут, а матерь самое главное…

Мать спустилась с крылечка и шла к нему дробными, неуверенными шагами, нисколько не скрывая своего материнского счастья. Сияли ее глаза из-под белого платочка, руки расставлены — приготовилась обнять сына, губы дрожали, слова почему-то не приходили на язык, да и нужны ли они сейчас?

И Петр, увидев мать, забыл о всех остальных, как бы дороги они для него ни были. Мать, мама, вот кому он должен отдать свои чувства первой встречи. Он бросился к ней, в ее руки, и сам себе показался маленьким, робким, нуждающимся в поддержке. Мать снова почувствовала себя необходимой ему, самой сильной в семье, движения ее стали уверенней, глаза глядели светлее и зорче.

VI

А нелегко держаться на людях. Трудно жила со своим большим семейством Софья Алексеевна после гибели мужа в боях за Вену. Не слышала она раньше об этом далеком австрийском городе, а вот пришлось расспрашивать: что за город, где находится, какие там живут люди.

Однополчанин-пластун, с простреленными легкими, почти ничего не мог рассказать о последних днях сержанта Андрея Архипенко. Хрипел, пил теплое молоко, утешал, и только. Зато по-другому вел себя лейтенант, болтливый, как сорока, и румяный, как яблоко на спас, приезжавший в станицу из Ейска. Лейтенант, к сожалению, всю войну прослужил в духовом оркестре и поэтому больше всего рассказывал о том, что на венском кладбище похоронены знаменитые мировые музыканты Штраус, Шуберт, Моцарт, Бетховен… Слушала вдова, слушала, пыталась найти утешение для себя в речах лейтенанта, но так и не нашла. С сухими глазами проводила она за калитку этого лейтенанта, разогретого медовой брагой и чаем с пшеничными пышками.

Проводив гостя, Софья Алексеевна переступила порог негнущимися, будто окаменевшими ногами. Впервые дом показался ей чужим, большим и холодным, как погреб. А в голове, как осенний камыш, шелестели чужие имена: Штраус, Шуберт, Штраус…

Уткнулась в подушку — на ней когда-то спал муж — и впервые выплакалась.

Дети приносили заботы и радости. Тяжело с ними, но и плохо без них. Дети взрослеют, тянутся из дому и редко возвращаются обратно. Неизвестно, как решит Петр. А Василию тоже скоро служить. Если не будет ни того ни другого — какой дом без мужской руки?

Раньше Софья Алексеевна могла заработать детям на хлеб и одежду, на топливо и керосин. А теперь годы не те, здоровье поизносилось, артельные доходы плохие, огородишко квелый, несколько гряд, корову держать не под силу.

Что решит Петр? От него зависело все. Старый приятель мужа, председатель артели Камышев обещал убедить Петра вернуться в станицу, обещал должность бригадира. Может быть, притянет Маруся?

Поговорила мать с Петром, не жаловалась, но ничего не таила. Ушла накрывать стол, оставила в горнице старшего сына одного. Задумался Петр.

Служишь и не знаешь забот. Сыт, обут, одет, другими обучен. А тут хлеб, башмаки были первой необходимостью, за них боролись с суховеями, сорняками, с буранными ветрами… Четыре года военной службы отучили его от домашних забот, а вон сколько лишних морщин наложили они на лицо матери. Вот тебе и цветочки у Приморского бульвара, ялтинские розочки! Правильно упрекала Тома — не строй из себя жениха, кавалер с двумя ленточками. Там харч флотский, с него тянет на танцульки, к распрекрасному полу, а тут жить приходится с трудового дня, а не всегда он важко тянет на десятичных колхозных весах.

Мать не жаловалась, святая женщина. Ей хотелось одного — чтобы Петя вернулся в семью.

— Еще один год остался, мама. Приеду домой. Я понимаю, как вам тут одной…

— А отпустят?

— Закон. Отслужил и волен собой распоряжаться.

— Только б не война. Крыши еще не везде накрыли, слезы не все выплакали…

К вечеру захлопала калитка, собирались гости. Кого мать пригласила, кого Василий. Жатву закончили быстро, можно передохнуть. Первым прихромал сосед Кузьменко, когда-то призовой джигит и гармонист, потерявший на стальном орешке — Миусе — обе ноги. Голова его успела изрядно поседеть, и залоснился ремень разукрашенного перламутром трофейного аккордеона, добытого при освобождении Ростова.

Вслед за ним пришел Михаил Тимофеевич Камышев: был он в каракулевой папахе, в рубахе-«азиатке», подпоясан наборным из черненого серебра поясом. Боролся с годами председатель артели по станичному способу — утром кисляк, вечером печеный гарбуз, в свободную минуту пригарцовывал к полевому манежу ДОСААФа на гнедом белоноздром Подорлике. Не всегда удавалось выдерживать такой режим, и тогда председатель заменял его тремя мисками борща на завтрак, обед и ужин, с соответствующим приварком. Тоже получалось неплохо.

Камышев тепло пожал обе руки старшины и долго, пристально вглядывался в него коричневатыми с золотинкой глазами, горевшими каким-то внутренним огнем. Эти глаза, будто перешедшие со старых икон, молодили и красили Камышева, привлекали к нему.

— Не уходи от земли, Петр, — только и сказал Камышев и прошел в дом.

Бригадира Хорькова Петр знал давно и с удовольствием его встретил, обнял по-дружески.

— Ну и великолепная форма у моряков. — Хорьков заставил Петра дважды повернуться. — Кстати, познакомься: моя жена Тамара.

— Когда же ты успел? — спросил Петр, пожимая поданную лодочкой, негнущуюся и крепкую руку Тамары, женщины редкой, но какой-то холодной красоты.

— Женился, Петька. А как — люди расскажут.

Тамара улыбнулась уголками накрашенных губ и, важно ступая, повела своего мужа.

— Видишь, какую кралю Хорек себе отхватил? Здорово, старшина!

Петра тискал в объятиях Степан Помазун, неисправимый холостяк и отчаянный наездник, побывавший на всех ступенях колхозной иерархической лестницы, от конюха и до члена правления. А ныне работал бригадиром. Вел Степан своеобразную жизнь весельчака и гуляки, но умел и работать, если захочет. Тогда он мог быку рога свернуть.

— Да, Петька, если хочешь доброго совета послушать, не спеши к нашему артельному котлу. Позагорай, насколько шкурки хватит, на своем Черном море. Здесь бескозырку сменишь на картуз, фланелевку с воротничком на телогрейку… — бесовски подмаргивая и покручивая то один, то другой усик, выпаливал Помазун: хотел и еще что-то добавить в таком же роде, но появившийся об руку с женой парторг Латышев помешал ему.

— Ретируюсь, братуха, добеседуем в другом окружении, — сказал Помазун и подхватил за тонкую талию красивенькую, огневую девчину Машеньку Татарченко. Петр знал ее как самую задушевную подругу Маруси.

Латышев с достоинством представился Петру, познакомил со своей женой, по-видимому милейшей и доброй, но стеснительной женщиной.

— Вы извините, — сказал Латышев, — нас-то более или менее официально никто и не приглашал. Михаил Тимофеевич попросил зайти. Надеюсь, вы ничего не будете иметь против, товарищ Архипенко?

— Заходите, заходите, у нас все по-простому, — приветливо приглашал Петр, чувствуя по замысловатому строю фраз и обращению «товарищ», что имеет дело не с рядовым человеком.

Если говорить откровенно, Петра меньше всего интересовали и Хорьков с его супругой, и Помазун, и даже этот пока малоизвестный ему Латышев. Он поджидал Марусю. Что-то все темнили, скрывали от него, отделывались недомолвками, а Василий с первых же минут начал придираться и глядеть на него исподлобья, со значением. Уже заиграл на аккордеоне Кузьменко, и на улицу из раскрытых окон покатились «Дунайские волны». Собирались у двора парубки и девчата, открыли первый тур «пыльного вальса», мимо пронеслась в белом платье курносенькая, как хрюшка, и такая же маленькая и сытенькая Саня Павленко, прошагал бородатый Ефим Кривоцуп с ведерным жбаном браги. А Маруси все не было. Прибежала Ксюша, увлекла брата за собой. Петр присел рядом с Саней Павленко, положил ей на тарелку два помидора и жареного окунька.

Все было так, как всегда в начале гостеванья. Собравшиеся пока тихо вели беседы. Выделялся только зычный голос Ефима Кривоцупа, рассказывавшего о том, как он помог выскочить из большого простоя «Ваське-хлагману».

— Не шуми так, Ефим, — Камышев прикрыл уши, — все едино: хоть головой бейся об стенку, а молодость нас обскачет на любом коне.

— Обскачет, — соглашался Кривоцуп, — только когда? Я хочу, чтобы обскакали меня как можно позже. Понял, председатель?

— Я-то понял, а молодой конь рвется вперед. Ему-то много дорог, а у нас осталась одна.

— Управлять надо, без узды не пускать! — требовал Кривоцуп резким голосом, — он умел загораться даже из-за пустяков.

Латышев наклонился к Петру за спиной соседа.

— Теперь не миновать модного разговора. Раньше, мол, была молодежь, а теперь не та. Мы Деникина, Врангеля разбили, коллективизацию провели, с кулаками грудь с грудью сходились, да и Гитлера фактически руками первого поколения разгромили…

Петр безучастно слушал этого вежливого человека, видел его бледное, тонкое ухо, конец галстука, свисающего из незастегнутого пиджака, точно обозначенный пробор светлых редких волос и такую же белесую бровь, которая как-то странно то поднималась, то опускалась.

Как с ним держаться? Новый человек. Новые люди приходили в станицу и раньше: многих манила Кубань, о которой ходили самые заманчивые слухи. Одни быстро разочаровывались — это те, кого тянула легкая жизнь. А на Кубани работали по-сумасшедшему, тут лежебока или увалень долго не заживется. Другие осваивались, применялись к общему ритму, притирались и крутились, как шестеренки в общем механизме. Проходили годы, и терялось различие в одежде и в языке. Будто всегда жил человек на Кубани, не отличишь его от коренного казака: норовит и сапожата сделать мягкие, и ступать с кавалерийским вывертом, и кубанку носить набекрень, и речь оснащать такими словами, что — черта лысого — признай-ка в нем бывшего белорусского лесовика или калужского репосея! «Заражает Кубань и приобщает», — так, бывало, говорил отец Архипенко, ведший свой род еще от сечевого переяславского куреня, от «таманской высадки», от времен, когда приплыли казаки на дубах к Тамани вместе с полковником Белым, с Котляревским и Чепигой.

Латышев уже в чем-то убеждал Камышева, вынув записную книжку.

— Все по блокнотам, — буркнул Хорьков.

— Не мешает, — сказал щупленький старикашка Павел Степанович Татарченко. — Не всегда памяти доверяй.

— Мне память не нужна. У меня есть грамотная учетчица, у нее все записано.

Камышев внимательно слушал Латышева, отдавая должное его начитанности и умению доказывать цифрами. Спроси Латышева, сколько ферм в Америке, — знает; почем там литр молока — тоже знает; именно Латышев ополчался на тех, кто смеялся над расчетами и не хотел забивать ими голову: не те нынче времена, когда рубль как дышло, куда повернул, туда и вышло. Камышев тянулся к знаниям, читал книги, выписывал журналы и мог до петухов промучиться над той или иной статьей, важной и нужной, но требующей немалого времени для ее усвоения. Он давно убедился в том, что без знаний становится все трудней управлять современным хозяйством, и требовал от бригадиров такого же внимания к наукам и полезной книге.

Наконец появилась Маруся вместе со своей матерью и Василием. «Вот куда, оказывается, уходил Васька, — догадался Петр. — Значит, дело неладно, прослышали про мои севастопольские похождения».

Маруся села в другом конце стола, потупилась и не притронулась к еде. Ее мать издали поклонилась всем и глазами улыбнулась Петру, как бы говоря: «Ничего, все бывает, перемелется — мука будет».

Петр старался ничем не выдавать своего тревожного настроения и подчеркнуто любезно разговаривал со своей случайной соседкой. Молодая воодушевленность и общительность Сани Павленко помогли Петру понемногу овладеть собой. «Ишь ты, какая пухленькая, веселая девчонка, — подумал Петр о соседке, — сколько бы по тебе сохло морячков, пропиши тебя на жительство в Севастополе! Но разве сравнить эту пампушечку с ямочками и родинками с Марусей? И чего она не глядит на меня, и почему такая бледная, будто меловая?»

За столом становилось шумней и бестолковей.

— Латышев! — громко крикнул Хорьков. — Довольно тебе угнетать человечество своим образованием! Я так понимаю — образование показывать не нужно, оно само по себе видно…

Латышев густо покраснел, ответил солидно:

— Есть люди, которые гордятся своей серостью, считают ее социально необходимым признаком зрелости.

— Вот за что люблю нашего Латышева! — воскликнул Помазун. — Уж если он выдаст аванс, то строго на научной базе. Так даст, что перед очами люминация вспыхивает…

— Иллюминация, — поправил Латышев. — Если говоришь незнакомые слова, научись, Степан, произносить их правильно.

— Тебя, Латышев, и рукой не возьмешь, и языком не лизнешь. Упал ты в наш колхоз, как перец в компот.

— Что же мне теперь, в леденец превратиться? Леденец каждому нравится.

Кузьменко вытер губы, кивнул головой хозяйке и заиграл какую-то песенку из кинофильма.

Снова зашумели, застучали стаканами. Камышев пересел к Петру.

— Ты чего-то скучный. Не пьешь, мало ешь, только хлебные шарики катаешь.

— Разве? А я и не заметил, Михаил Тимофеевич.

Тогда Камышев взял из-под пальцев Петра шарик и помял его, искоса приглядываясь к смущенному лицу моряка.

— Ну как, по вкусу тебе станичное общество? Душа не отвергает?

— Люди хорошие, знакомые. — Петр не понимал, куда клонит председатель.

Кузьменко перешел к более понятной «польке-бабочке». Начались танцы. Из палисадника заглядывали любопытные. Танцевали и на улице.

— Тоже наша заслуга, сохранили танцоров, — продолжал Камышев. — Из нашей артели на вербовку никого не подцепишь. Кадры у нас устойчивые, чего нельзя сказать о многих других колхозах. Бегут оттуда люди, особенно молодежь. А к нам тянутся, как верба к воде. А мы тоже не всякого принимаем.

— Может, и меня не примете?.. — Петр наблюдал за тем, как держалась Маруся, по-прежнему избегая его взглядов.

Помазун пытался чем-то рассмешить Машеньку, его нагловатые глаза женолюба бесстыдно упирались в тугую ее грудь. «Как это может Помазун? У него все просто выходит», — думал Петр, невнимательно и раздраженно выслушивая Камышева, с фанатизмом расхваливающего хозяйство колхоза. «А Маруся-то далеко». И не в том дело, что сидит в дальнем конце стола. Подойти к ней — несколько шагов. Многое и не раз пришлось передумать и начистоту переговорить с самим собой. А с Марусей он еще не сказал ни одного путного слова.

Председатель обещал завтра заехать за Петром, показать хозяйство. Но какое значение имеют урожаи зерновых и пропашных, молочно-товарные фермы и конюшни, если вот та девушка уйдет в другую сторону? Пропади они пропадом, латышевские подсчеты, как бы ни были они умны.

Не мог не прочитать эти, ясно написанные на лице Петра мысли такой опытный и зрелый человек, как Михаил Тимофеевич Камышев. Незаметно он шепнул что-то Машеньке, и она, отстранив припавшего к ней Помазуна, подошла к зеркалу, осмотрелась, поправила прическу:

— Товарищи! Я прошу уделить мне минуту внимания!

— Тише, члены коллектива! — рявкнул Помазун. — Слово имеет  о н а… О н а  имеет слово!..

И, повернув голову, отчего огоньками вспыхнули ее серьги, Машенька предложила:

— Товарищи! Давайте попросим Петю сесть рядом с Марусей…

— Машенька, не надо! — взмолилась Маруся.

— Надо! Почему не надо? А мы просим… требуем…

Машенька протиснулась к ней, поцеловала.

— Мне стыдно. Зачем так?

— Иди, иди к ней, — Камышев толкнул Петра, — зачем себя тиранить?

Петр растерянно улыбнулся, поправил пояс, бляху и, ни на кого не глядя, протиснулся к Марусе через гудящую хмельную толпу.

VII

Соскочив с двухрессорной линейки, разукрашенной по крыльям узорами, Помазун прошел в дом к Архипенко.

— Камышев просит прощения. Занят на строительстве. Мне поручил…

— Петя, завези маме завтрак, — попросила Ксюша.

— Будет исполнено, товарищ начальник! — вмешался Помазун, шутливо козырнув Ксюше.

Молодые игривые коньки донесли линейку к животноводческой ферме, где готовились силосные ямы. Четверо мужчин умело (сколько земли пришлось ископать на фронте!) пробивали в твердых глинищах глубокие, в полтора роста, траншеи.

Помазун покричал в ров:

— Хлопцы! Противотанковый?

Кто-то снизу ответил:

— Отсюда ни один «тигр» не выпрыгнет!

Помазун помял в кулаке выброшенную, из траншеи глину, посмотрел Петру в глаза:

— Камышев и ее употребит в дело. Хаты строит, как ласточка, со всякого дерьма. Пошли, проведаем мамашу… Кстати, Петр, освобождай старенькую от гнета. Для нее теперь работа не радость, а мука.

Туго затянутый пояском, ступая с вывертом кривоватыми ногами природного наездника, обутыми в козловые сапоги с низко опущенными голенищами, Помазун зашагал в ту сторону, откуда тянуло дымком. Шумел дизельный моторчик. «Медовое звено» пожилых женщин обрабатывало сорго. Мать перебирала стебли, похожие на бамбук — это и есть сладкий тростник, сорго. Очищенные стебли подавались под пресс. Здесь же в металлических жаровнях вываривали мед.

Петр присел на корточки возле матери, продолжавшей работу. Мелькал нож в ее руках, по щекам струился пот, и она смахивала его ребром ладони. Обрезанные метелки сорго просушивали и обмолачивали тут же, вручную, палками, а жом вываливали из парилок в силосные ямы вместе с сочными бурьянами, взятыми косами на прилиманных целинах и по сырым теклинам балок. Крестьянские заботы — нет им ни конца ни краю — раскрывались Петру теперь в новом свете. Вскоре все эти бесконечные дела станут его собственными делами, и ему придется тянуть их тяжелую цепь, звено за звеном, всегда, всю жизнь.

— Чего задумался, Петя? — участливо спросила мать.

— Ничего, — Петр встряхнулся, зайчиками сверкнули якорьки на ленточках. — Мы поехали дальше. К вечеру вернемся.

— Езжай, езжай, сынок; ты на меня не смотри. Камышев разрешил не выходить, да надо поскорее справиться с медом.

— До свиданья, маманя, — попрощался Помазун, сняв кубанку. — После вчерашней браги хоть пирамидон глотай, по котелку будто молоточки стучат. Прием ты устроила министерский!

— А иди ты, Степа! Не пил же почти ничего. Да и бражка получилась не хмельная. Квасок и квасок, — сказала мать Петра, довольная похвалой.

Путь держали на конеферму, которой заведовал Помазун. Кони постепенно выходили из моды, их вытесняли машины. Нелегко перестраивались казачьи симпатии, трудно расставались казаки с конем, с издавна сложившимися традициями быта. Вот Петра конь уже и не интересовал — он управлял машиной еще до службы, получил свидетельство, а Степана или того же Камышева хлебом не корми, только дан джигитовку, разреши постоять рядом со скакуном, набрать в ноздри терпкий, приятный запах взмокревшей от пота шерсти, провести ладошкой по крупу. Степан расхваливал коней, хотя не бранил и механизацию. Разговора на эту тему хватило ровно на два километра, пока не выбрались на укатанный грейдер; а там перешли к семейным делам.

— Кончишь службу, женись, — советовал Помазун, — невестка в дом — свекрови отдых. Хорошая тебе пара Маруся Кабакова. Она, правда, не бросается в глаза так, чтобы слепило, а приятного у нее бездна: кожа нежная, бархатная, руки в ямочках, а как приехала из города с маникюром, от пальчиков взор не оторвать. Такие ноготочки и поцарапать могут… Еще не имел удовольствия? Что-то вы с ней вчера вроде вновь налаживали дипломатические отношения? То ты к ней, она от тебя, то наоборот. Какого цвета кошка между вами пробежала?

Петр не хотел потакать любопытству своего спутника. Язык у Помазуна незлобивый, но на длину его пожаловаться нельзя. Поэтому, уклонившись от прямого ответа, Петр в свою очередь спросил Степана:

— Другим рекомендуешь, а сам-то почему не женишься?

— Предпочитаю разнообразие, Петя. У меня характер разнохарактерный…

— Такое влепишь, что и сутки не отскоблишь. Ты лучше расскажи обстановку. Почему Камышев сам не заехал? Что, не по рангу, что ли, ему старшина второй статьи?

— Он подался к соседу, председателю артели Никодиму Белявскому. Чего-то опять не поделили соперники. Соревнуемся выше всякого смысла. Они лиман и тот размежевали. Вот тут рак камышевский, а чуть переполз — уже белявский. Скоро плотву клеймить начнут. Под жабры цветную ниточку, мулине… Ты, я вижу, задумался, Петя. На своем стальном утюге от нашей жизни отвык. Сливочное масло у вас дают?

— Дают.

— Вкусное?

— Чего хочешь узнать, спроси. Что ты шарадами со мной объясняешься?

— Камышев-то думает пустить тебя на прорыв, заведовать животноводством. Вот там узнаешь вкус сливочного масла.

— Опять не понимаю.

— Только на моей памяти пятого завфермой под откос пустили буренушки… Ты видел, траншеи бьют хлопцы под силос? Со всего юрта собирают бурьяны, сочиняют винегрет. Сена-то нет почти. Все степи распахали, а сеяные травы лысые. К концу зимовки — караул кричи. А у коровы аппетит дай боже! Сена ей нужно не меньше пуда в сутки, да кило десять комбикормов. А мы ей больше солому предлагаем. Солома-то в меню — продукт грубый и бездушный. Сколько ни загружайся ею, пользы ноль без палочки. Отсюда — падеж. А раз падеж, завфермой подставляй шею. У колхозников коров осталось мало. Кто держит — мучится… Зерновую проблему будто бы решили, задачи флоры, а вот фауну… Откровенно сказать, я-то сам думаю тикать. Не гляди удивленно. После воины свое честно социалистическому земледелию отслужил. Отбыл срок, пора и на свободу. В город уйду. У меня вот эти сапожата последние, а на штаны третий раз леи подшиваю. Твое положение другое. Положение подстегивает тебя вертаться; и мать, и семья еще не встала на ноги. Ладно… давай переменим пластинку. Вижу, затронул твои самые чувствительные струны.

— Да, — согласился Петр, раздумывая над словами Помазуна. — Задал ты мне задачу. Что же, если меня на ферму пошлет, не прохарчу семью?

— На ферме будешь — прохарчишь. На правах бригадира. Рядовому трудно. А вообще-то что же бесцельно говорить — у тебя выхода нет. Ваську призовут, и на твоем иждивении сразу окажутся трое. Не потащишь же их за собой! Куда? Тут хоть хата есть, а в городе по чужим углам наскитаешься.

Кони легко осилили два крутогора, свернули с грейдера и побежали по хорошо накатанной полевой дороге, встряхивая гривами и отсекаясь хвостами от оводов. Татарник кланялся вслед головками в малиновых чалмах, а то стеной стояли конопли, пряные до одурения, или кукуруза с ее сытыми стеблями и зелеными свертками початков.

Помазуна, как видно, не трогали примелькавшиеся виды, бродила на его лице улыбка, в глазах бегали бесовские огоньки. В конце концов можно было позавидовать его характеру: Помазун легко и просто разрешал всякие сомнения, быстро принимал решения. Издалека, прощупывая почву и говоря как бы не о себе, Петр рассказал о случаях, когда человек попадает в двойственное положение и не может сразу сделать выбор. Намекнул на Катюшу, чем заинтересовал догадливого Помазуна.

— Петька, Петька, — пожурил Помазун, — вот ты небось свободно четыре пуда выжимаешь, и холка у тебя хоть сейчас под ярмо, и звание у тебя самое пролетарское, а погляжу я на тебя с другой стороны — кто ты? Тиллигент! Даю слово, т и л л и г е н т… — Помазун дважды исковеркал понравившееся ему слово, почесал в затылке по исконной русской привычке. — Учись у нашего Хорькова волевым качествам. Тот сказал — сделал, как гвоздь вбил. На вид он так себе, вроде калмыцкого двужильного коня, мелкий, гривастый, на крепких ногах, без фокусов. Но сила у него есть, пробовал я с ним тягаться — ну будто схватил в руки стальную поковку. Видать, такие мужики правятся бабам. Видел его жену? Царица! И имя Тамара. У Хорькова поучись, как жениться. Не хотели ее за него отдавать. Из соседней она станицы. Так он выкрал…

— Ну, брось, выкрал! — усомнился Петр, все же заинтересованный. — У нас один травило принцессу увез на тузике…

— Не веришь? Ай, ай, не веришь! Я сам помогал, если хочешь знать. Ты, может, заметил у Хорькова свежий шрам повыше виска?

— Заметил, так что же?

— Попало. В самый раз по черепку.

— Ой… что-то не так.

— Что не так? Точно.

— Да как же это случилось? Только байки мне не трави, обходись без килевой качки в мозговых полушариях.

— Все факты, Петя. А факты — упрямая вещь, как нас учат на политзанятиях. Буду верный абстрактной обстановке…

— Конкретной обстановке, — поправил его Архипенко.

— Пусть так… — Помазун некоторое время собирался с мыслями. Лукавинкой играли его глаза, плечи непроизвольно подергивались.

Копи складно стучали нековаными копытами, волнисто развевались их чисто вымытые гривы.

Вправо тянулась ветрозащитная посадка фруктовых деревьев, пожелтевших с макушек и издали напоминавших хребтовину и хвост притаившейся огромной лисы. Влево, в струйчатом мираже, стояли камыши, и над ними, потрескивая мотором, летел двухкрылый самолетик: за хвостовым оперением он рассеивал дымчатый ядовитый туман, добивающий остатки осенних комариных стойбищ.

Помазун подкрутил усики свободной от вожжей левой рукой.

— Хорьков, ты его характер знаешь, настойчивый, как демон у Михаила Юрьевича Лермонтова. Просто не человек, а какой-то черт с Казбека. Положил он глаз на эту девчину. А, надо сказать, девчата у наших соседей особые, просто отличные, чистые, высокие, фигуристые, без сориночки на физиономии. Ну как хороший хлопковый куст после двух прополок и трех чеканок…

— Да ты короче!

— Короче, Петя, не выйдет. Ты слушай. Так вот, соблазняет ее наш колхозный демон, как ту царицу Тамару, а парубчата загородили ее стеной. Зашаталась она от такого к себе повышенного внимания. Разбежались у нее глаза: показалось ей с непривычки, что больно много женихов. Решил тогда Хорьков добиться ее точного и последнего слова: да — так да, а нет — так почему? Пригласил ее на свидание, на «приграничную» лесопосадку, в жерделы. Пришла, не отказалась. Поговорил с ней, как мог, убедил в своей приверженности и любви. Договорились жениться. А как? Просто, обычным путем — хлеб-соль, рушник, полмитрича — нельзя. Потому не допустят парубки, ревность и, конечно, претензия. Предложил Хорьков подкатить за ней на линейке средь бела дня — и будь здоров! Боится Тамара: «Перекинут ребята линейку до горы всеми четырьмя колесами!» Что же делать? Так вот послушай, Петя, друг, как развивалась операция. Вернулся Хорьков с жерделевой посадки злой, как черт, поделился с нами своими думками. «Как же так, — говорит он, — пролетел я, можно сказать, как стальной снаряд по всей Европе, только на Шпрее зашипел, остыл… был везде победителем, а тут у своих не имею слова?» Ты слушай, Петечка.

— Да я слушаю, — сказал Архипенко, и в самом деле заинтересованный рассказом Помазуна.

— Что бы вы в таком случае у себя на крейсере сработали, не знаю, а мы вот выступили двумя шеренгами за своего товарища. Только спросили его: «Любишь?» — «Люблю!» — отвечает Хорьков. — «Надолго любишь или до третьих петухов?» — «Что вы, хлопцы, ведь я жениться хочу». — «А она?» — «Любит тоже, — говорит, — за язык ее не тянул, сама призналась». — «Ну что ж, — говорим мы, — теперь все правильно. Зацепим ее коллективно — и в загс, только смотри: прямо в загс! И знай, что загс теперь подчиняется милиции». — «Согласен хоть в милицию, не могу жить без нее… Светит она у меня перед глазами, не гаснет…» Ну ты, Петя, видел ее вчера, действительно краля!

— Ты что-то очень уж издалека, где же главное?

— Да что ты спешишь к богу в рай! Кабардинки пускай себе промнутся шагом, ишь как они перекусываются, молодятина! Я хочу тебе рассказать все в подробном освещении. Хроникально! Понятно?

— Понятно, конечно. Давай.

— Так вот мы и решили увезти зазнобушку. Как же сделать? Кони-то теперь обобществленные, а на грузовике неудобно: шумит, гремит. Уговорили председателя, вроде нужно к доктору. Камышев дал нам линейку, а я и еще один наш хлопчик, молодой, сели на своих разъезжих скакунов. Ячменя, конечно, им загодя подбросили от вольного. Сговорился с ней Хорьков, прибыл к нам, докладывает: «Полный порядок!» Ну, раз полный, значит, назад не попятится, верно ведь? Поседлали мы коней, запрягли линейку, бурки прихватили на всякий случай, может, от чужих глаз надо будет ее завернуть, чем бес не шутит. Словом, сделали кавалькаду как надо. И тронулись…

— Ночью?

— А как же, ночью… Ты слушай дальше. Тронулись в порядке, не все вместе, а так: сначала мой напарник на вороном впереди, вроде в боевой походной разведке, потом в ядре — линейка с Хорьковым и еще, конечно, двое, вот с такими плечами, а замковым я…

— В кильватер пристроился?

— Стало быть, так, если по-морскому… И все было нормально, Петя, кроме одного. Видно, язык-то у зазнобушки длинноват. Вчера-то, у вас, она пять часов кряду рот не раскрывала, а тогда, видать, сболтнула по дурости тому, другому. Мы, конечно, наготове, но, сам знаешь, думали: так, больше для блезиру разыгрываем похищение этой самой антикмаре с гвоздикой. А оказалось на практике другое. Вышла она из дому, подошла к линейке, я на коне в тридцати метрах, над проулком стерегу, напарник мой над другим проулком стоит, а возле дома — наших трое. Вижу я, как сейчас. Хотя ночь была темная, хоть глаза выколи, а я вижу… У меня глаз, все говорят, кошачий…

— Черт с тобой, с твоим глазом! Что же ты видишь?

— Ишь разобрало! — Помазун, откинувшись па крыло линейки, залился тоненьким для его густоватого голоса смехом. — Так вот, вижу я, что кто-то, двое, тихо перелазят через забор. Сидели, значит, они в палисаднике — и шасть к линейке. Слышу только: хряск, хряск, да как закричит невеста шальным голосом! Я тоже, по правде сказать, решил все на коня свернуть и развить аллюр два креста, да нет! Чувство есть у нас у каждого, коллективное чувство. Это чувство, как толовая шашка. Дал я плетюгана своему кабардинцу, вынес он меня прямо к линейке. Не знаю, что там за водевиль разыгрался, а шарахнулись от линейки человек пять хлопцев, испужались меня, ясно! Я спрыгнул с седла наземь, гляжу: лежит мой жених и за голову обеими руками держится, что-то хрипит, не пойму что. А зазноба его запихала в рот платок, и слезы, как фасолины, из глаз валятся… Ну, вижу, надо побыстрее тикать! Не вернулись бы парубки. Кричу своим хлопцам: гони! Повернули мы коней и пошли бурей, только пылюка, как от «ЗИСа», позади… Не знаю, Петя, что бы сталось, если бы не моя  н и ц и а т и в а… Когда на свою границу выскочили, за греблю — ты знаешь, где мельница раньше стояла, — остановил я коней, слез, подошел к Хорькову. Он очухался уже, глаза продрал. Присветил я спичкой, вижу: под виском гургуля, шапки нет. Невеста его похищенная вся в слезах, дрожит и все причитает: «Ах ты, мой миленький… мой миленький! Все из-за меня». Ну, думаю, жалеет, значит, любит. Не зря страху натерпелись, все-таки вызволили кралю! Ну, залепили мы жениху его рваные раны, дождались открытия загса и туда… Паспорта в порядке, благородные свидетели налицо, гербовые марки в шкафике, и полный, значит, порядок.

— А как же ее родители?

— Родители были и даве согласны, Петя.

— Так зачем же ее воровали?

— А кавалеры! Ты отвык там, у себя на крейсере. Там у вас куда ни плюнь, все пушки да пулеметы. А для нас каждый кавалер близ твоей девушки — вроде… минной торпеды. Вот зараз ты увидишь нашего Хорькова в труде. Ему, брат, по партийной линии влепили за ночные приключения… Зато героем ходил сколько времени по всей артели.

Помазун привстал на колено и кончиком ременного кнута подсек под пузо левого задиристого конька.

— Ишь выкаблучивается, сосунок!.. А вот и Хорькова бригада.

Подъехали к свежезапаханному полю.

— Участок Машеньки Татарченко, — сообщил Помазун, — работает, как молния. Фигурой вся в изгибе и на деле бритва…

Чернозем лежал жирными сизоватыми окалинами. Земля дышала. Каждый такой погожий день — это сотни тонн просушенного и проветренного до янтарных граней зерна, масличного и грызового подсолнечника, табака, риса, сахарной свеклы…

Стояли щедрые дни в Сечевой степи. Раскинулась вокруг неоглядная равнина! Начало ее взбегало по крутояру Кубани, а края сникали в приазовских лиманах и дальше, на востоке, терялись в таких же равнинах. Куда ни направь свой путь: на Маныч или в Ставропольщину, к Пятигорью или к Сальску — повсюду поля. Далеко-далеко на границах великой равнины стояли горные охранные кряжи Кавказа, в ясные дни сверкали снега и ледники Эльбруса, и протянулись за Кубанью-рекой невысокие, плечистые отроги Главного Кавказского хребта, похожие на вечерние кучевые хмары, преграждающие доступ к Черноморью холодным циклонам.

Как цветастые маки в пыреистом травостое, вкраплены в поле девчата, работающие на уборке сахарной свеклы.

— Давай тут подзадержимся. Девчата тут распрекрасные, — Помазун закрутил вожжи на баранчик линейки, спрыгнул.

— Раньше казали, бог на помочь, а зараз, девушки, як дела?

— Дела идут, контора пишет, — ответила одна из девушек, отвернув платок и показав курносое приятное личико, вымазанное от загара «жировкой».

Подошла Машенька, покачивая бедрами. Огоньками горели ее яркие глаза.

Машенька тряхнула головой, поправив волосы короткой стрижки, и подала руку.

Помазун, уперев кулаки в бока, осматривал девушку с явным удовольствием. Машенька недовольно прижмурилась:

— Ты брось эти штучки!

— Да кралечка же ты, Машенька! Сережки-то какие! А ушки! Эх, вот полюбила бы такая, все бы отдал!

— Придет время, полюблю.

— Меня?

— Чего тебя? Кого-нибудь полюблю… — Обратилась к Петру: — Вы к нам помогать?

— Могу и помочь. Мы хотя на море бураков не сеем, а от крестьянского дела не отвыкли.

— За это можно похвалить. — Машенька строго сдвинула узкие черные брови — на них блеснули бисеринки пота — и посмотрела немного печально на поле, широкое и длинное, густо уставленное бунтами необрезанной сахарной свеклы. К ним еще прикоснутся руки девчат молодежного звена Машеньки Татарченко. Она вынула платочек из-под резинки короткого рукава ситцевого платья, быстро отерла губы. — Вы не отвыкли на море, а нам здесь и отвыкать некогда, от зари и до зари то удобрения вносим, то полем, то молотим, подкармливаем посевы. И так — бесконечно. Я вот на видовой прополке и заболела, простудилась на ветру, схватила воспаление легких…

Помазун по-прежнему разглядывал Машеньку глазами непревзойденного станичного сердцееда.

— Не много ли приходится работать руками? — осторожно спросил Петр.

В голосе Машеньки появился оттенок иронии:

— Насчет замены ручного труда машинами? Так, что ли? — переспросила она.

— Маша, над механизацией не смейся, — сказал Помазун, и смешливые искорки запрыгали в его глазах.

— Ты бы лучше помолчал. Как молчишь, вроде все в порядке, как откроешь рот — сразу теряешь в глазах населения…

— Ишь какая! Напала, словно кобчик на полевую мышь.

— Ладно, отвяжись, мне ответить надо по-серьезному, а ты со своими остротами. Тошно тебя слушать. — И повернулась к Петру. — Вообще, конечно, машин пока маловато. Если говорить для газет, то все нормально. Приезжают фотографы, даже с кинохроники были. Согнали четыре комбайна и принялись их снимать. Красиво. А для понимающих людей — глупо. Никогда комбайны четверками не работают. Комбайнеру отводится массив, с него спрашивают так же, как с трактористов. Если, например, запустить сразу подряд, один за другим, пять тракторов, то попробуй выясни потом, кто хорошо пахал, а кто плохо… А ручного труда много еще. Свеклу руками обрезаем, руками в бунты сносим. Есть свеклокопатель. У нас, правда, выкопал, потому что передовые мы, а у других нет, руками копают еще. Зерно тоже приходится в большинстве руками лопатить, сортировать. Есть один показательный ток в колхозе, механизированный, так он всего не обработает… Да вон сам бригадир жалует. Он все дополнит.

Хорьков шел не торопясь. Под его сапогами потрескивала ботва, каблуки оставляли глубокие вмятины.

— Заманивают, Петр, на колхозную работу? — спросил Хорьков. — Здоров, моряк! Их послушать, так сама персидская княжна захочет на бураки.

— Не угадал.

— Меня, что ли, поругивали?

— Нет. О тебе разговора не было.

— Тоже плохо. Чем меньше разговора, тем меньше славы.

— С тебя славу уже на карборундах надо отчищать, — заметил Помазун и в ответ получил немилостивый погляд бригадира.

— Ручного труда еще много. Массивы ишь какие! — сказал Петр.

Машенька отошла к звену и принялась за работу. Видимо, она не хотела мешать разговору.

Хорьков надавил пальцами погнутое крыло линейки, железо не поддавалось. По запыленному крылу вывел: «Срочно в ремонт».

— У вас, на корабле, пыли-то нет. Три — четыре раза в сутки приборка, а тут ее хоть отбавляй. С земли летит.

— К чему ты так?

— Насчет ручного труда. Можно пять коробов наболтать девчатам о механизмах, и станут они ждать, из-под платочка выглядывать. А наше крестьянское дело особое, это не то что уголь рубать. Там он лежал миллиард лет и столько же еще пролежит, только крепче будет. У нас время все решает. Нам некогда ждать механизмы, работать надо. Руками, плечами, чем хочешь. Вон твоя мамаша с больными ногами форсирует график. Ее не неволили, а она дома не осталась. Значит, коллективное, артельное дело дорого для нее.

— Ты тогда меня неправильно понял. Разреши объясниться?

— Говори.

— Ты прав, когда за коллектив заступаешься.

— Как же! Конечно, прав.

— Но и в коллективе можно работать по-разному.

— Тоже согласен. Дальше прошу.

— Бурлаки баржу тащили по Волге тоже коллективно?

— Не видел их.

— На картинке видел?

— Конечно. Картина художника Репина.

— Петька все ближе к воде, — заметил Помазун. — Здорово, видно, его в море купали.

— Ты, Хорьков, против такого коллектива? — спросил Петр.

— Чтобы бечевкой баржу тащить? Конечно, против!

— И я против. Пришло время, потянули баржи буксирами.

— Ты говоришь о развитии техники вообще или применяясь?

— Только лишь применяясь.

— Я просто внес поправочку, Петя, чтобы тебя не повело в сторону.

— Чтобы с курса не сбился, — сказал заскучавший Помазун, с отвращением относившийся ко всяким политическим спорам, когда и так, по его мнению, все было совершенно ясно.

Кругом расстилались поля, зыбко колебался воздух над недавно распаханным чернопарьем, темневшим вдалеке, близ кургана, похожего на отдыхающего в тени двугорбого верблюда.

Равнина требовала технику. Одними руками, пусть даже такими, как у Машеньки Татарченко, здесь не управиться. Это все равно что вручную крутить коленчатый вал корабля. Почему Машенька должна руками перетирать навоз, ведрами разносить его по загону и, почти не разгибая спины, вырывать сорняки, обрезать свеклу?

— Так вот, Хорьков, я против бурлаков, — Петр говорил душевно, чтобы не обидеть. — Может быть, меня на флоте механизацией избаловали, не знаю… а против. Навалили мы на крестьянскую женщину сто пудов, а сами вот так, как Помазун, ходим сбоку да около с ременной плеточкой.

— Ну, ну, морская душа! Отвык ты от реальной действительности, — возразил ему Помазун. — Плетка — символ казачьего духа. Еще бы черкеску, кинжал, башлык на спину… Поехали-ка, всего внутреннего положения все равно не обговоришь.

— Езжайте, раз дело есть. Только у меня последний вопрос к Петру. Конец-то где?

— А может, не конец, а только начало. — Петр аккуратно расправил полость на линейке.

— Скрытный товарищ, — Хорьков пожал плечами.

— Он нас сегодня торпедирует. — Помазун разобрал вожжи. — Выучили его морским атакам на нашу голову.

Хорьков надвинул на лоб шапку.

— А за своих девчат я не волнуюсь. Наши птахи надежней всяких механизмов.

Подошла Машенька, будто невзначай толкнула Петра и шепнула:

— С Марусей обязательно повстречайтесь. Ждет она…

Так вот где для него главное! А иначе почему так вздрогнуло сердце?

Над свекловичным полем держался особый запах растревоженной земли и привядшей сочной ботвы. Девчата завели песню. Сверкали резаки в их руках.

Все дальше и дальше эти звездочки. Наконец и они погасли вместе с песней, завезенной сюда еще прадедами с «матери-земли» Украины.

Под мягкий перестук колес линейки болтал Помазун:

— Трудно нынче нашему брату стоять у руководства, Петя. Образования не хватает. Видел звено Машкино? Почти все с семилетним, а то и больше. Помню, приехал я к ним и принялся развлекать пустыми побрехеньками, а они как ошарашили меня лекцией про какое-то давнее там армянское царство! А потом дали палочку и говорят: «Извлеки квадратный корень…» Ты слыхал? Квадратный корень!

— Слыхал, конечно. Продолжай.

— Дают, значит, мне палочку и на землю указывают… Я, брат, давай ковырять наш кубанский чернозем лозиной, а он жирный, как масло. Девки верещат надо мной, будто скворчата. Тогда я бросил лозинку: «Что вы придумали, дерзкое племя? Какой тут квадратный корень может быть?» — «Просим, просим! Извлеки!» Я тогда им в ответ на басовой мужской струне: «Раз он тут закопан, дайте лопату, вот тогда я лопатой хоть на пять штыков пройду, хоть до траншейного профиля, и любой корень извлеку! Только, говорю им, вы меня не разыгрывайте, нету на свете квадратного корня». Заливаются они: «А какой корень есть?» Я отвечаю, как и положено: «Всегда, девчата, по агрономии, корень должен быть круглый и с усиками для захвата питательных аммоналов, или, как их, атаминов…».

— Ну, ну… Уморил, Степан!.. — Петр смеялся от всей души.

— Я знаю, над чем ты регочешь, Петро… Я и сам потом над собой похихикал. Но, пойми, думал-то я о природном корне: морковка там аль бурак, вербы корень. А они-то меня про другое пытали.

— Учиться надо, Помазун.

— Ты же знаешь, какая у нас была учеба. То в поле, то в самое ниверситетское время оторвали от лемехов да за другие лемехи: кого за пулемет, кого за «Т-34». У вас, матросов, хорошо: кругом машины, тепло, сухо, каюты и те из металла с окрасочкой. А я, ты знаешь, на пузе прополз с пулеметом больше, чем Колумб прошел на своих кораблях, честное слово! Камышев среднее образование кончает, заочно и очно. Только он же, ты заметил, весь от мыслей разных ссохся, как груша в духовке. Запекли его науки, Петя…

Порывисто подул северо-восточный ветер. Небо быстро затекло облаками.

Съехали в балку и с полчаса катили по русловой сенокосной дороге. Не было ни пыли, ни ветра — затишек.

На гребне балки показалась свежая кирпичная конюшня и незаконченные такие же краснокирпичные постройки зимовника. Сюда выезжали когда-то в ночное. Отличными пыреистыми выпасами славились эти угодья. Горели костры, звенели путами кони, сладко спалось под овчинным кожушком даже в студеные предутренники.

Строгий табунок любопытных кабардинок сгрудился на бугре. Породистый молодняк, холки и спины еще не потерты хомутами и сбруями. Косо распластав крылья, парили над зимовником мелкие степные орланы.

Кони заржали и стремительно вынесли линейку на венец балки. Видимо, знакомы им были эти места и манили водой и кормами. Только возле ворот конюшни осадил Помазун резвую пару. Камышев стоял у конюшни с закатанными рукавами и смотрел в их сторону.

— Поджидает наш мыслитель! Дотошный он руковод! Везде сам.

Камышев холодно кивнул Помазуну:

— Долго же ты добираешься. Пришлось в твое драгоценное отсутствие кое-кого убеждать.

— Вольно же вам, товарищ председатель! — бурчливо возразил Помазун. — Сделали бы все, сдали, и уж тогда, пожалуйте бриться, приезжайте к барабанному бою, к торжественному открытию фермы.

— Любишь ты торжествовать, Помазун. Стойла-то неправильно приказал делать. Да и трамбовку твои не понимают. Пришлось самому показывать…

Сразу было видно, не из рисовки распинается Камышев, не для показного трюка вымазался он по самые уши, ссадил руки до крови. Лошадей Камышев любил и ценил еще с гражданской войны, когда служил в конно-артиллерийском дивизионе. Приворожила его Кубань. Здесь и женился. Один из первых колхозов выбрал председателем Камышева. Доверила ему артель свои земли, скарб, тревоги и скупые радости. Сколько назад ни смотри — всех трудов не перечтешь. Воловья сила и выдержка у русского упрямого человека. Там, где у другого хребет хряснет, у русака только чуток заскрипит и словно обжелезится, приобретет еще большую упругость. Война жестоко расправилась с артельным хозяйством. При отходе в Крым перестреляли гитлеровцы племенных кабардинок, угнанных за Голубую линию. Но не всех успели. Вернулись партизаны на породистых конях, вернулись на пепел, на горе. Неласковый человек в овчинном полушубке, с автоматом дулом книзу, с гранатами у пояса и запалами в нагрудном кармане застал в своей хате штаб наступающей советской дивизии. Генерал наспех ел копченый залом и запивал кисляком. Поснедал с ними Камышев, а потом разыскал жену и детишек, как сумел приласкал их и принялся за работу. Ой, сколько ее привалило! Попробуй восстанови все, приведи в достойный вид разрушенное, когда ни гвоздя, ни доски…

— Люди доверили тебе дело, а ты гарцуешь, — упрекал Камышев Помазуна. — Ты же не с меня жилы тянешь, а с народа. У нас же колхозная касса, а не золотое дно…

Помазун прошел в конюшню.

— Что же вы тут накомандовали, товарищ председатель? Не понимаю ваших идей. Сняли доски с пола и приказали наводить лоск отсталым конно-артиллерийским способом. Трамбовать буфером?

Камышев, ни слова не говоря, взял одну из досок за край, приподнял:

— Ну-ка, потопчись.

— Зачем?

— Потопчись. Вообрази, что ты конь.

— Можно вообразить. — Доска под Помазуном затрещала. — Тонкая, считаете? Вижу, нужна толще. Нет материала, Михаил Тимофеевич.

— Тем более один выход — трамбовать… Удобнее, дешевле и копыту мягче.

— Так. Прошу извинить! А кормушки зачем разорили?

— Высоки для молодняка. Будут тянуться и прогибать спину. Кость-то молодая!

— Так… А если низкие?

— При низкой кормушке у молодняка будет нормально развиваться позвоночник.

— Предположим.

— Не предположим, а так точно.

— Что же мне теперь делать?

— Если не знаешь, надо спрашивать, учиться. А не хочешь учиться, начинай с конюха.

— Конюхом? Нет! На такой червяк Помазун не клюнет. Я лучше в цирк пойду.

— В цирк? — Камышев изумленно развел руками. — Неужто ослышался?

— Не ослышались, Михаил Тимофеевич. Могу сообщить прискорбную новость. Меня уже два раза в цирк приглашали.

— Что же ты там будешь делать? Коням хвосты крутить?

— Джигитом буду. Один раз выступил — и сто семьдесят пять рублей в карман.

— А если в месяц всего два раза выпустят?

— Ну нет! Договор! Не менее десяти сеансов.

У Камышева щелочками сузились глаза, кожа на лице собралась гармошкой.

— А слонов тебя не приглашали дрессировать?

— Я джигит, не дрессировщик, — менее вызывающе ответил Помазун. — Вольтижировка — да… Тоже могу… На мотоцикле могу…

— Тебя там совратят.

— Как?

— Водку научат пить.

— Кто кого, не знаю, — Помазун осклабился.

— Из колхозного быта — в цирк!

— А что цирк? Советское учреждение… Цирк — массам!

— Брось ты придуриваться. Противно слушать! — резко оборвал его Камышев. — Пойдем, Петр, дальше. Всех его фантазий не переслушаешь…

Кирпичная кладка еще пахла цементом. Накрывали волнистым шиферным листом последние звенья кровли. Надвинув на лоб папаху, Камышев водил за собой Архипенко и влюбленно рассказывал ему обо всем. Показывал фундаменты второй конюшни, дома для конюхов, колодец с глубинным насосом.

— Хотел с вами в станицу, а придется ехать на зернохранилище. Надо прекратить термическую обработку посевного зерна… Думал, ветер дождь нагонит, а ветер оказался сухой, загубит материал. При дожде можно мокрое протравливание, а по такому нудному ветру — только сухое.

По дороге схватывалась пыльная вихревка.

— Может, я смотаюсь на зернохранилище? — предложил Помазун, видимо решив идти на мировую. — Все ваши приказания передам.

— Смотаешься? На чем?

— Ясно на чем. На кабардинце. Разом домчит!

Камышев с состраданием посмотрел на мягкие козловые сапоги Степана, на потертые его штаны с желтыми леями, заметил, как нетерпеливо играет он плетью и хищнически-страстно присматривает себе кабардинца у коновязи.

— Урок не пошел на пользу.

— Конфузите, Михаил Тимофеевич?

— Кони-то племенные, матки, а?

— А как же джигитов воспитывать?

— Вот так и воюю с отсталостью! — незлобно сказал Камышев и безнадежно махнул рукой. — Давай линейку! Распорядись.

Камышев присел на корточки, угостил Петра горстью подсолнуха.

— Значит, на следующий год точно ждать тебя, Петька?

— Точно.

— У тебя прежняя специальность? Сигнальщик?

— Да.

— Специальность для нас непригодная. На тот год радиостанцию получаем, узел расширяем, телефонизируемся. Тебе бы радиотехнику изучать. Специалисты не только по зерновым или кенафу нужны… — Председатель пока не проговаривался о своих планах использовать Петра в животноводстве.

«Ладно, — думал Петр, — планируй как хочешь, у меня еще есть флотский год в запасе».

Камышев ставил в пример Василия, хвалил его.

— Надежным человеком стал. Красивый из него механизатор выходит. Может, через годик-другой у нас свой Константин Борин как в опоке отольется.

— Не отольется, Михаил Тимофеевич. На флот хочет Василий.

— На флот? — переспросил удивленно Камышев. — Не знаю… Не уверен…

— Мне еще в Севастополь писал. Хочет райком просить направить его именно на флот. Удерживать не станете?

— Никого силком не держим. Милиционеров со свистками не выставляем, — с достоинством ответил Камышев. — Только, по моему мнению, всегда надо идти одной дорогой. Посвятил себя механизации — не изменяй.

— Мечтает о море.

— Проглядел я его мечту, — Камышев вздохнул.

— А вы что, и мечты регулируете?

— Регулировать не имею права, палочки нет, а направлять мысли по правильному руслу не отказываюсь. Особенно у молодежи. Насчет Василия — новость! Мало ли кто не носит бляху с якорем! А вышло вон что! Жалко. Поехал я, Петр. А тебя Степан доставит на том же транспорте.

Помазун крестообразно помахал плеткой вслед уехавшему председателю.

— Понял, каков он, Петя? Он тебе все мозги высушит. Давит, как пресс, на сознательность. Дисциплину завел, как в пехотной роте, придирается ко всякой пустяковине. Наблюдал комедию? Меня на доске заставил прыгать, племенного жеребца представлять. Да будь ты трижды рыж, фанатик колхозной жизни, утопись ты в ней по самый вершок папахи, а я нарежу отсюда винта при первом удобном случае! Такие, как Камышев, из живых людей могут семислойный бекон делать. У них все впереди, как в евангелии. А вот я для проверки пытаюсь туда допрыгнуть, никак не достану. Может, груз капитализма и пережитков на ногах виснет, не пускает. Хватит. Я уже не свежачок, на сороковой активно потянуло. Меня к людям тянет, а не к таким колдунам, как Михаил Тимофеевич. Тикать от них нужно. И чем скорее, тем лучше…

VIII

Прошло три дня, а Петру еще не удалось толком поговорить с братом. Либо избегал его Василий, либо мешала подготовка «каравана» в помощь закубанским станицам; там не могли справиться с невиданным урожаем колосовых, а уже поспевали подсолнухи и табаки. Василию, похоже, хотелось поскорее уехать, и он явно избегал встречи с братом наедине. Наконец такой случай представился в день последних сборов, когда Василий прибежал за сундучком и бельишком.

— Ксюша, разведи утюг, пройдись по майкам, а то я их сполоснул, сырыми засунул. Ишь как покорежило, — не глядя на старшего брата, попросил Василий. — Налей-ка, прошу, горячей воды, побреюсь.

Да, уже брился недавний пацан. Два года назад у Васьки, пожалуй, и намеков не было на бороду, а сейчас ишь с каким потрескиванием ходит по щекам бритва!

— Подрастаешь.

— Выше вербы? — Василий сидел спиной к брату, возле настольного зеркала, утыканного кругом бумажными цветами. На руке Василия показался неумело наколотый якорь.

— А кожу портишь зря, — сказал Петр, — татуировка теперь — признак отсталости.

— Не думаю. Морская традиция.

— Может, и традиция, но плохая.

— В уставе нет запрета, — буркнул Василий.

— Надулся, вижу.

— Чего мне дуться. Ты не вол, я не лягушка. Некоторые товарищи родинку у другого замечают, а своей бородавки не видят.

— Ой, ой. Про меня, что ли, Вася?

— Про тебя, Петя, — хмуро передразнил его Василий.

— Объясни. Надолго ведь расстанемся.

— Только без обиды?

— Ладно, говори. — Петр в упор смотрел на круто обернувшегося к нему брата. И тот не опускал зеленоватых, неулыбчивых глаз. Соломой торчали на Васькиной голове непричесанные волосы, ресницы, брови выгорели, нос облупился, на тонкой, еще мальчишеской шее пульсировали напряженные жилки. Нелегко давался ему откровенный разговор со старшим братом, тем более по очень деликатному вопросу.

— Решай свои отношения с Марией, — перехваченным голосом выдавил он. — Либо так, либо иначе.

Василий ждал ответа. Чтобы унять дрожь своих рук, он принялся точить на оселке бритву.

— Ты сам это говоришь или она попросила?

— Сам… Вся станица давно уже вас сосватала, ты повод дал…

Петр ничего не ответил, только покачал головой, закурил. Не зная, как расценить это молчание, Василий закончил бритье, уложил сундучок, попрощался со всеми, подал руку брату.

— Я тебя провожу, Вася.

Шагали по пыльной дорожке, подле заборов и канав. Вдали показались крыши машинно-тракторной станции.

— Может, вернешься? — спросил Василий.

— Что ты на меня бирюком смотришь! — Петр озлился.

— Смотрю, как умею.

— Серчаешь?

— Есть и это…

— Все через нее?

— Видишь ли, Петр… Я, может быть, и не прав, но я понимаю жизнь так… Нужно ли говорить?

— Говори.

— По-моему, в жизни надо не только говорить правильные слова, но и… поступать правильно…

— Разочаровался во мне?

— Нет.

— А что?

— Вернее есть слово: удивился.

— Чему же ты удивился?

— Твоему спокойствию. — Василий сбросил тяготившую его стеснительность. — Меня учили в школе, в комсомоле честному поведению. Говорили — бери пример со старших. А какой с тебя взять пример? Сам же виноват, а фасон держишь. Не хочется произносить слов, к которым еще не привык, но одно слово напрашивается… Эгоист ты.

Василий ускорил шаги. Под ногами лежала недавно расчищенная профилированная дорога, рисунчато укатанная тракторными колесами и гусеницами. Левее дымил и шумел лубяной завод, а над элеватором висели птичьи стаи.

Далеко отсюда «развалка» Чумаковых, выкрики «майна — вира» на севастопольских стройках, штабели инкермана и почти такая же горькая пыль. Везде она одинаковая, по всей России.

— Ты пойми меня, — говорил Петр, подлаживая ногу под широкий шаг брата. — Кто-то собирается тикать из станицы, к черту на рога, хоть в цирк, а я должен вернуться. На мне будет семья, а может быть, и три семьи — наша, моя и Марусина. Надо решать, и я решил. А ты обзываешь меня эгоистом. Не стыдно тебе? Ведь у меня тоже сундучок есть с замочком. На плечи, и айда. Если насчет Маруси, то решил я давно, хотя и были у меня заскоки, колебания. Теперь дурь из головы выскочила. Говорю с тобой как со взрослым, щетина уже прет из тебя, бритва трещит. Да не несись ты, как мотоцикл! Марусю мне тоже жалко. Разве не вижу, что какие-то трепачи ее покоя лишили. Женюсь на ней, если она не раздумала. Тоже глаз не кажет уже третьи сутки.

— Только… только… — мучительно подбирая слова, значительно смягчившись, сказал Василий, — не делай ей великого одолжения. Заставишь ее тогда всю жизнь отрабатывать, принижаться возле тебя… И могу тебе сказать откровенно: растет она на наших глазах. Ты этого роста, кажется, не замечаешь, а она теперь уже не прежняя Маруся…

Василий рассказал о случае, когда Маруся выручила его, сама съездила и уговорила Кривоцупа помочь ему справиться с поломкой.

— Жену найти легко. А вот человека…

— Ты так говоришь, будто сам в нее влюбился, — подшутил Петр.

— Может быть… Тебе говоришь душой, а ты смешками отделываешься. Ничего, видно, ты не понял.

Лицо Василия передернулось, и по щекам, очертив побледневшие твердые губы, змейками пробежали морщинки.

— Все понял, и сам высказался. Отдохни-ка. Пот с тебя льет. Пульс, видать, не меньше ста двадцати нагнал. — Петр высвободил дужку сундучка из вспотевших пальцев младшего брата и зашагал вровень с ним, плечи их соприкасались.

— У меня, знаешь, на душе полегчало, — признался Василий.

— Переживал?

— Очень, — Василий смущенно махнул рукой. — Не знаю почему. Или потому, что я привык к ней. Ты ушел на флот… Бывало, забежит, растормошит нас всех, ребят, такая веселая и чистая. Не смеешься надо мной?

— Нет, что ты! Для этого в основном и приехал. Потолкую с ней. А как?

— Намекни ей, отзовется. Ей обиду тяжелее таскать. Мне вот полегчало…

— Спасибо.

Попадались норы-кургашки, заброшенные сусликами, ушедшими подальше от шума машинно-тракторной станции.

Отчетливо выделяясь на фоне неба, шла клином на юг гусиная стая.

Над крыльцом конторы центральной усадьбы висел флаг. Тракторы вытягивали в колонну комбайны и молотилки. К ним подстраивались бестарки, волокуши, тягалка…

— Архипенко! Опаздываете! — издали прокричал человек в длинной рубахе, пятнами пропотевшей на его спине.

— Точно! Кирилл Иванович! — Василий подошел ближе, указал на свои часы. — Вы же сами мне их вручали. Идут по кремлевской башне, товарищ директор.

Директор поздоровался, засунул за ухо химический карандаш, оставив на выстриженном виске черточку.

— Шучу. Флагман никогда не опаздывает!

Возле склада горючего послышались громкие, требовательные голоса:

— Не трогать! Топливо не трогать!

Директор протолкался к атакованному кладовщику, детине в голубой майке, расползшейся по швам на его могучем торсе.

— Что вы, товарищи! Загорелись возле бочек с горючим! Опасно, товарищи! Заправка, как и договорились с краем, на промежуточных базах. Вы же в нефтяные районы едете. Там бензин кони не пьют.

Обоз тронулся ровно в десять часов. Облако пыли поднялось и повисло над всем трактом. Уходили комбайны, завешанные мешками с харчами, велосипедами, баклагами с водой и канистрами.

— До свиданья, Петя. Если что не так сболтнул, извини.

— Все так, Вася, теперь встретимся через год.

На людях не покажешь своих чувств. Братья ткнулись сжатыми губами в щеки друг друга.

— Это, старшина, тоже боевая операция, — сказал директор и вытер пот. — И, как любая боевая операция, требует знаний и хладнокровия. Приглашаю на перекур. Домой я вас на машине отправлю. Ишь какой чистенький! И в отпуску сами стираете?

— Э нет, товарищ директор. Сестренка и мамаша разве разрешат. Начни сам стирать — обида…

Кирилл Иванович взял Петра под руку, и они пошли по узкой аллее туи.

— Объясните мне, пожалуйста, что такое шкафут. Всякая ли палуба шкафут и всякий ли шкафут палуба? И второе, поскольку вы сигнальщик: почему у вас такая старина? При Петре флагами разговаривали — понятно, радио не было. А теперь, когда созрела такая техника, почему флажную сигнализацию не отменят? Отсталость! Поверьте мне, отсталость!.. Мне, как механизатору, тем более все это понятно. Начни-ка я флажками приказания отмахивать полевым бригадам — вот и готов объект для «Крокодила»…

Из кабинета, узкой клетушки с одним окном, видны были вечнозеленые туи и кормушка с воркующими возле нее голубями-дикарями.

— Кабинет у меня плохонький, зато вид — природа и голуби. Раньше я сидел там, где сейчас бухгалтерия. Окна выходили во двор усадьбы. Сидел как на иголках. Технику на моих глазах мордовали. Ужасно! Никогда нервы не отдыхали. А теперь вот еще придумали взаимопомощь. За себя и за других отвечай. Объявился у закубанцев урожай, и табак выдул в полтора человеческих роста. Для них хорошо, а тебе лишняя забота. — Директор предложил папиросу. — Приходится болеть дважды за то самое зелье, которым мы себя травим… — Он чиркнул спичкой и, перегнув изрядно располневшее туловище, поднес огонек к папиросе, зажатой на излом в смуглых пальцах старшины. — Только один градус ниже нуля, и можете заказывать панихиду всем неубранным плантациям. Зрелище страшное! Вчера зеленый лес, коня и всадника не видно, а сегодня, смотришь, беловатая изморозь, почерневшие и сникшие листья, и стебли, как палки.

— Почему же допускают до такого безобразия?

— А руки где? План дают во-о, на сто страниц, а убирать некому. К тому же так повелось, что за табак руководителей меньше ругают, чем за хлеб. Сколько тысяч пудов высокосортных «трапезундов» бросали кошке под хвост! Труды колхозников пропадали. Вот в этом году и маневрируем техникой.

— Себе не в ущерб?

— Государству видней, — уклончиво ответил директор.

— А вы не государство?

Кирилл Иванович загасил в пальцах недокуренную папироску, созвонился с кем-то по телефону, подписал красными чернилами несколько бумажек, принесенных в потрепанной папке главным бухгалтером: сизоватый нос бухгалтера, если верить народным приметам, разоблачал близкое знакомство с добротной виноградной самогонкой.

— Все употребляют ее, грешную, — сказал директор после ухода бухгалтера.. — Только каждый по-своему подводит под выпивку базу. Спрашивал этого служителя двойной итальянской счетной системы: зачем пьешь? Ответил: «Культурно развлекаюсь, товарищ директор». У него база — борьба за культуру. Пойди разубеди его. А деловые качества у этого сизого носа отличнейшие. Недаром говорят, что алкоголю подвержены в большинстве случаев талантливые люди. Утверждение, конечно, парадоксальное, но доля правды есть. Имею в виду, конечно, не каких-нибудь там копеечников-иноземцев, им жадность мешает пить, а наших русских соотечественников.

Петр, не перебивая, слушал, этого не так уж пожилого, но достаточно пожившего человека, и по привычке, чисто старшинской, определял, что за человек сидит перед ним. Попадись к нему на корабль вот такой новичок, он бы знал, что с ним делать, чему учить и от какой дури отучивать. А тут молчи и дышь, будет барыш.

От него, расплывшегося телесами, словоохотливого человека, зависит судьба колхозного урожая, а следовательно, судьба колхозника, стало быть, и его, Петра Архипенко, семьи.

Техника на усадьбе не ухожена, это сразу заметил Петр, привыкший на корабле за полсотни метров замечать чуточку тронутую коррозией задрайку; в кабинете грязно, много мух, стекла давно не мыты.

Спросил, как используется техника. Директор оживился:

— Вы правы, уборочная техника у нас работает позорно мало. Комбайн! Отработал месяц, максимум полтора, а дальше? На прикол. Их моют дожди, засыпает их пыль, и ветер колышет над ними ковыль! — Он подошел к карте европейской части СССР, и его ладони легли на степные районы кубанской Приазовщины и правобережного Задонья. — Здесь раньше созревают колосовые. Мы собираем комбайновые агрегаты, организуем тылы и начинаем. Создается фронт уборки, сплошной режущий аппарат. — Пальцы директора зашевелились, делая стригущие движения. Кисти рук поползли вверх по карте. — Сотни комбайнов движутся фронтом, неважно, в какие районы, в какие области. Только зашелестело своими усиками созревшее зерно — и тут как тут, будьте любезны, подошли самоходные комбайны, сплошной фронт режущих активных аппаратов. Комбайновый парк используется на всю мощность! Представьте себе картину: превосходные наши комбайны кинуты в жаркое дело без существующих ныне территориальных ограничителей… А? Каково?

— Мне думается, Кирилл Иванович, все это хорошо. Только земля ведь не море. Там вышел за боны и пошел каким угодно строем. А вот вы сегодня бегали с накладными в руках. Вы их не подписали, своего горючего в запас не дали, а при общем фронте…

— Рассчитать! Единый государственный план!

— План-то план, а возьмем того же Камышева. Сейчас он колхозников вам дает. Почему? Ваши машины работают на его поле. А когда потребуют у него рабочие руки для Рязанской области, что он тогда запоет? Какую арию?

— Надо ему доказать: выгода государства есть выгода каждого советского человека. Может быть, специальные комбайновые части создать, чтобы полностью использовать технику… Чтобы уборка, страда проходила весело, ну, как… как… «полька-бабочка»!

— «Полька-бабочка»? — Петр с недоумением посмотрел на Кирилла Ивановича. Очень уж странными показались ему эти легковесные слова.

— Вас смущает «полька-бабочка»? Танец такой есть. Популярный. Комсомольцами мы его здорово отплясывали. Берешь это девчинку как бы под крылышко, вот так… и пошло-поехало. Только юбчонки развеваются… Почему вы угрюмо помалкиваете?

— Соображаю, — Петр уклонился от прямого ответа. — Идет, к примеру, эсминец в шторм, любо поглядеть, словно падеспань танцует, боком идет, на сорок градусов креном, волна его лижет, целует, моет. Летит, как птица. А загляните на корабль: все падает, никто не может удержаться в вертикальном положении, леера под руками трещат, в кубриках не знают, где подволок, где палуба. А с берега — «полька-бабочка»!

— Ну, вы, вероятно, меня неправильно поняли. Я не преуменьшаю трудностей, затрат человеческой энергии…

— Я не про то… Машина, конечно, есть машина. А ежели комбайн дойдет до Воронежа и все время будет косить, подшипники не поплавятся? Машина тоже отдых любит…

— Это все надо рассчитать, не так-то легко. А все же я уверен в справедливости своей мысли, — голос Кирилла Ивановича снова зазвучал убежденно. — Ведь посылаем же мы сейчас с Кубани комбайнеров самолетами в Сибирь, в Алтайский край. Сельскохозяйственные десанты! Ведь там какие пространства, ахнете! Засеяно много, а сколько еще не вспахано! Нетронутые земли лежат в благородном молчании еще с диких времен Чингис-хана. Посылают туда десанты. Да ведь это штурмовщина, хотя внешне похоже на разумное использование общегосударственных резервов. В земледелии мы работаем пока еще дрянно. В науке до расщепления атома дошли, а в земледелии никак не справятся с потерями зерна при уборке. Мобилизуем на жатву рабочих, служащих, студентов, посылаем их на поля. Кое-кто еще гордится этим! Столько-то школьников у него работало! Я бы за такие нелепости взрослых людей порол. У вас на флоте все ясно, размеренно. Собирают молодежь, учат ее, помогают овладеть механизмами. У вас на корабле возможен случай, чтобы мудрую машину запороли? Редчайший случай. А у нас это в порядке вещей… — Кирилл Иванович вяло отмахнулся.

В филенку постучался главбух.

— Забредайте на огонек, Архипенко. Машину подать?

— Не надо. Не приучен.

Солнце шло к закату. Крыша элеватора и стекла домов пожарно горели. Две горлинки взлетели из-под куста выгонной бешенюки и вдруг тоже стали золотыми в крапочку. По главному тракту бежали золотистые автомашины.

Задумавшегося Петра нагнал Камышев.

— Проводил Василия?

— Да.

— Директора МТС видел?

— Разговаривал с ним.

— Проектами своими делился?

— Делился… А вы откуда знаете?

— Такой у него характер. Каждого свежего человека своими проектами нашпиговывает. Кабы от его слов ветряки крутились, о, брат, сколько бы они муки намололи! Он ныне занедужил комбайновым фронтом.

— Общегосударственный интерес, как я понял, — сказал Петр.

— Общегосударственный? То-то: сами по норкам сидят, а облаками командуют. У него «технички» в страду не дозовешься, кувалдой действуем, а он пытается за все государство думать.

— А все же его мысль интересная, — снова попробовал возразить Петр.

Камышев остановился, поиграл ленточками старшины, перебирая их пальцами.

— Баловство ума, вот что, моряк. По-моему, уборку необходимо не фронтовать, а разделять, как наши предки делали. И тогда хлеб ели. Косить на свал, а потом валки подбирать и обмолачивать. От потерь избавимся, зерно не просыпем птице небесной, полный вес будет. Скажи это ему, Кириллу-угоднику, — возопит: к старинке, мол, вертаешься, гляди, еще и цеп запросишь. А если точно выразиться, так серп и цеп и есть прообраз моей мысли… А этот фантазер взял и оторвал у нас машины и рабочие руки для добрых внештатных начинаний. Сколько народу погнал и техники!

— Как же так? — возразил Петр. — По-моему, здесь заложен правильный принцип взаимопомощи…

Камышев с сожалением посмотрел на Петра.

— Испортят тебя люди, подобные Кириллу Ивановичу. Силос закладывают, верно, а принципы не закладывают, ими борются. Принципы — оружие!

— Вы к словам придираетесь.

— Придираюсь. — Камышев хрипловато посмеялся и надвинул до самых бровей шапку, ту самую, которой он гордился. Шапку скроил ему старый мастер, в свое время обшивавший казачьи призывы. Поэтому шапка Камышева не была похожа на так называемую шапку-кубанку, это убогое сооружение из курпея, вершкового кричащего сукна и глупых позументов. Такие кастрюльные шапчонки никогда на Кубани и не носили. Кубанки подобного типа пришли в гражданскую войну от чужих щеголей, никакого отношения к казачеству не имевших. А чтобы почтить старину и приблизить себя, путиловского рабочего, к казакам, Камышев всегда шил просторную папаху военного покроя и нарушал только одно правило: вместо черного или белого курпея забивал на шкурки коричневых каракулевых ягнят знаменитых пород, завезенных сюда из среднеазиатских республик.

В конторе правления при настежь раскрытых окнах работали за отдельными столами молодой паренек с шикарной шевелюрой, недавно присланный сюда после окончания техникума, и девушка в шелковой кремовой кофточке, делившая свое внимание между арифмометром и молодым симпатичным бухгалтером.

— Здравствуйте, представители надстройки! — приветствовал их Камышев и тут же прошел в кабинет, где еще пахло масляными красками после недавнего ремонта.

Невдалеке от районного переходящего Знамени, окруженного снопами семенной пшеницы с крупными усатыми колосьями, сидел спиной к двери Латышев и что-то быстро писал.

— Здравствуй, Иван Сергеевич! — Камышев повесил шапку на стойку, причесал остатки волос на голове и со вздохом заметил: — Чем меньше волос, тем чаще требуется расческа. А это кто графин поставил на подоконник?

— Прости, по рассеянности, — извинился Латышев, но с места не сдвинулся.

— Окно недавно крашено, графин холодный — вот и готово пятно. Да этой посуде вообще на окне не место. — Камышев переставил его на стол. — Что пишешь?

— Прорабатываю «Апрельские тезисы».

Камышев фланелевой тряпочкой протер стол, счеты, папку «На подпись».

— В райкоме был?

— Был.

— Зачем вызывали?

— Наверное, сообщили тебе зачем.

— Ничего не говорили.

— Директор МТС нажаловался.

— Чем он недоволен?

— Людей не сразу ему дал для Закубанья. Выступает, мол, Камышев на всех собраниях с ультрапатриотическими речами, а на деле его патриотизм хромает на одну ногу.

Латышев наклонил голову, не то соглашаясь с тем, что говорили в райкоме о Камышеве, не то просто изменяя позу.

— Еще что?

— Я им насчет кукурузы: ломать-то ее придется вручную, а руки у нас забирают, да и подсолнухи еще стоят, как сироты. А они мне насчет базиса и надстройки.

Камышев принялся подписывать бумаги.

— База и надстройка… «Апрельские тезисы».

— Важнейший материал, — Латышев хмурился, не поддаваясь на юмор. — А ты что, против изучения «Апрельских тезисов»?

— Ну и пластырь ты, Латышев, — укорил его Камышев. — Гляди ты еще мне партийное дело присудобишь. Знай наперед, по «Апрельским тезисам» я трехлинейку взял, подсумки с патронами и отправился в путь-поход за нее, за революцию. «О кооперации» тоже помогло. Помнишь, у Ленина: одно дело фантазировать, другое — практически строить социализм, чтобы всякий мелкий крестьянин мог участвовать в построении. Помогла мне и эта книжка… Я заинтересован политграмоту в рост пускать или, того вернее, делать из нее посевной материал отличной всхожести…

— Кто же возражает? — придирчиво спросил Латышев.

— Никто не возражает, а изучать заставляем, как «отче наш». У нас до войны в кружке Осоавиахима пять лет подряд начинали с винтовочного затвора. Пройдем затвор, а тут каникулы… А после каникул опять с затвора начинаем… А началась война, выдали кое-кому осоавиахимовские винтовки, глядим, они без затворов. Вот тебе база и надстройка! Знаешь, с чем их едят?

— Объясню, если хочешь.

— Объяснить мало, а практически… — Камышев зашагал по комнате, на ходу поправляя завернувшиеся половики.

— Секретарь райкома советовал укреплять базу? — спросил Латышев. — Зря же он в теорию не полезет.

— Советовал. Вот я и размышляю. В своем деле я так понимаю базу: земля — это база, а вот зернохранилище или конеферма — надстройка. Не будет базы — земли, — не будет ни зернохранилища, ни конюшни, так как в нашем крестьянском деле все дает земля: из нее растет и конь, и овца-рамбулье, и мельницы, и дом — словом, все надстройки. В том числе и мы с тобой, Латышев. Итак, надо укреплять базу, а укрепим — и надстройки появятся. И человеку легче будет… Как ты думаешь?

— А что секретарь сказал?

— Ну вот. Опять двадцать пять, за рыбу гроши. Что секретарь сказал! А что Маркс сказал?

Камышев почмокал губами, хитровато посмотрел на Петра и переменил тему разговора.

— С утра опять Помазуном занимался, — проговорил он. — Скажу тебе, Латышев, ну и надстройка этот бригадир! Для него стоило бы телесное наказание восстановить в советском быту.

— Что же он натворил?

— Вместо того чтобы с кормами поспешить, вольтижировку организовал. Поругал его — снова обиделся. Видать, репетирует для цирка.

— Стало быть, так, — согласился Латышев.

— Мало его прорабатывали, Иван Сергеевич.

— Трудный человек! Его с одного захода не отшлифуешь.

— Скорее возвращайся, Петр, — сказал Камышев, — люди нужны, а на вольтижировщиках далеко не прогарцуешь. Грозится еще Помазун на мотоцикле вверх ногами проехать. И проедет.

Камышев присел к столу, проверил какие-то документы, пощелкал на счетах, что-то подправил в одной из бумаг, покачал головой.

— Наша Дунечка по-своему арифмометр переучивает. Как прислали этого шевелюристого бухгалтера, так ее точно в кипяток окунули. Вареная ходит… Раньше бухгалтера все лысые, степенные, пожилые бывали, а теперь… женихи. Наш-то директор МТС и Архипенко зацепил, планами своими ему голову забивал. Вот жизнь у человека — завидки берут. Как маятник, между райкомом и крайкомом, туда-сюда.

— Ты не прав, Михаил Тимофеевич, — возразил Латышев. — Дело у него идет. Пашет, сеет, убирает. Что же тебе нужно? Чтобы он еще сабли глотал или огонь из воды высекал?

— Он-то и высекает искру из воды, — продолжал свое Камышев. — Знал я одного ненормального гражданина, так тот все вымеривал и высчитывал, сколько километров до планет. И пришел к такому заключению: ближе всего — Луна. До нее каких-то чепуховых триста тысяч километров. Заверял меня — через двадцать лет на Луне кабачки сажать будем. А сам для двух свиней корм разделить не мог.

— Ну, Кирилла Ивановича нельзя сравнивать с твоим лунным огородником, — сказал Латышев. — Человек он хозяйственный, хотя немного и увлекающийся.

— Дунечка еще может увлекаться. Наврет — над ней есть предартели, поправит. А ему увлекаться не по званию. Объясни, Петр, что он предлагает.

— Вы же знаете, — сказал Петр. — Но если хотите, пожалуйста. Я на Кирилла Ивановича не обижен, на меня он в райком не жаловался, я могу, как я понял…

И он передал мысли и соображения Кирилла Ивановича.

— Переведем на практику планы Кирилла Ивановича, — сказал Латышев. — Он, по-видимому, хочет сломать границы в мозгах колхозников…

Камышев беспокойно шевельнулся:

— Осточертели колхозникам все эти взломщики и ломщики. Чуть что — берут кирку и ну ломать мозги у нашего брата. А у самих в мозгах каша, только каша недоваренная… Котелок-то на плечах холодный…

— В мой огород камень?

— Один запустил,- — буркнул Камышев, — не утерпел.

— Спасибо за откровенность, — на лице Латышева проступили красные пятна, и даже не загоревшая под редкими волосиками бровей кожа покраснела.

«Не совсем прост и добр этот человек, — подумал Петр, пожалевший, что ему пришлось присутствовать при этой сцене. — Видно, у него острое жало. Наступить на него — так жиганет, на метр подпрыгнешь».

Латышев замкнулся, не хотел обострять разговор. Вот такое «посапывание в две дырочки» также не понравилось Петру.

— Что же ты нахохлился? — спросил Камышев. — Обижен?

— Непонятно, чего ты горячишься, Михаил Тимофеевич. — Латышев развел руками. — Тебя распалили в райкоме, так остынь тут, на своем спокойном рабочем стуле.

— Спокойном? — Камышев вновь хотел броситься в атаку, но сдержался. — Может быть, и так. Если подушка под твоей щекой не палит и совесть тебя сукиным сыном не называет, значит, место спокойное… Мне хочется знать, как свежий человек о нас думает. Мы можем себя и на небеса вознести, и на триере пропустить, и в ступке истолочь, а вот как со стороны все это выглядит?

— Не все ли равно, — сказал Латышев, — не понимаю твоего самоедства, Михаил Тимофеевич.

— Ему-то, моряку Петру, не безразлично, кто такой Камышев. Слушает он нас сейчас и думает про себя: можно ли с ним сработаться, с этим чертом сатиновым? Не подкачает ли? Верно ведь, Петр? Ему надо менять своего привычного командира крейсера на другого командира. Он выбор должен сделать…

— Ах вот оно что! — Латышев снисходительно улыбнулся. — Так бы сразу и разъяснил: понял, дескать, какую невесту тебе сватают, Петр? Артель вместе со всеми ее характерными особенностями.

Ничего не ответил Петр. Шутить ему не хотелось, ругаться тоже. Теперь весы перетянули — Камышев оказался потяжелее своего «любимого бригадира, начитанного человека». Кроме того, Камышев одним махом распутал все мысли Петра. Да, для него Камышев не безразличен, присмотреться к нему построже не мешает. Прошлый отпуск весь ушел на гулянки, танцы с гармошками, теперь другое дело. Вряд ли и Камышев попусту тратит на него свое время.

В кабинет без стука протиснулась игривая, складная фигурой и празднично одетая бабенка.

— Прошу простить, товарищи начальники, — кокетливо поправляя волосы под платком, сказала бабенка. — Ждала, ждала, решила без доклада. Свое же, кровное правление. Можно присесть?

Камышев придвинул ей стул.

— Садись, милая. Чем можешь оказать доверие своему кровному правлению?

— Безвозвратной ссудой, Михаил Тимофеевич, — нараспев ответила женщина, покачиваясь на скрипевшем стуле.

— Сколько и какой?

— Муки прошу, деньгами тоже прошу. Заявление у этого вашего молодого, кучерявенького. Может, какие там точки или запятые не на месте поставила… Извините…

— Разберемся, посоветуемся на правлении.

— Спасибо, заранее спасибо. Еще прошу, Михаил Тимофеевич, — затараторила женщина, озорновато поглядывая на Петра, — коней дать или машину на воскресенье.

— Для чего?

— Тоже спрашиваете! — женщина застенчиво засмеялась. — Нужно в город… Женские дела…

— К доктору, что ли, опять?

— Ну зачем вы пытаете, Михаил Тимофеевич? Разные дела-то бывают.

— Коней не будет, — отрезал Камышев.

— Как так не будет?

— Очень просто. Горький опыт! Как воскресенье, так подавай тебе транспорт.

— А зачем он мне в будний день!

— Да доктора в воскресенье не принимают! — в сердцах прикрикнул Камышев. — Ведь врешь, ясное дело врешь.

Женщина сердито поджала губы, обратилась К Петру:

— Вот они нас как привечают.

Петр покрутил в руках бескозырку, делая вид, что внимательно перечитывает надпись на околыше.

Камышев взял бабенку под локоть, приподнял со стула и миролюбиво вывел из кабинета.

— Замечаете, какая непоследовательность? Возмутился, от души возмутился и сразу осадил назад… — Латышев неодобрительно прислушался к затухающему спору за дверями. — У него у самого еще живучи настроения собственника… в колхозном масштабе. Его легко уговорит вот такая взбалмошная бабенка. Конечно, легче всего завоевывать дешевый авторитет, меняя на него интересы государства…

Вернулся смущенный Камышев. Занял место за столом.

— Успокоил? — спросил его Латышев.

— Успокоил.

— Чем? — спросил Латышев.

— Обещал.

— Напрасно.

— Знаю.

— А потакаешь.

— Колхоз — большая крыша. Пришла непогода — есть где спрятаться.

— Она же перекупщица, какая для нее непогода? Ты же знаешь. Ей бы только на базар…

— У всех базар в голове, Латышев, — проговорил Камышев, — так уж испокон веков крестьянский ум устроен. Пока идет перестройка, снисходить нужно.

— Ненормально же это.

— Почему ненормально? Колхозник честно выполняет хлебозаготовки, мясопоставки, масло сдает, яйца, шерсть, о цене не думает.

— А излишки, Михаил Тимофеевич? Базар да базар. Только и слышишь.

— В терны густые заберемся — сами не продеремся. Раз государство колхозные рынки держит, значит, базар нужен. Нет в нем зазора. Наше дело — двигать колхозную жизнь. Сделать всех колхозников зажиточными. Без базара как сделаешь?

— Мы еще продолжим этот разговор.

— Я, милый мой человек, партийной учебы не пропускаю, меня не легко в гололедку расковать. А потом — у меня факты!

— Какие факты?

— Десятое заявление поступило за неделю, бабы на шелководство просятся, на коконы, а кукурузу не хотят рушить.

— И что же?

— Отгадай загадку.

— Ты же сам мудрец, Михаил Тимофеевич.

— Что тут мудрить, все ясней ясного. — Камышев вытащил из папки бумагу и передал ее Архипенко.

— На третейское разбирательство? — Петр улыбнулся.

— Погляди…

Петр узнал почерк Маруси. Чувствуя, что краснеет с затылка, он вслух прочитал бумагу. Матрена Кабакова тоже просила перевести ее с полеводства «на коконы».

— Какой же вывод, Михаил Тимофеевич? — спросил Латышев.

— Не понял разве?

— Понял буквально, — Латышев сам перечитал заявление, поднял на Камышева холодные глаза.

— Каждое заявление колхозников как басня, — пояснил Камышев, — оно коротко, просто и содержит смысл, не выраженный словами… Ты же знаешь, что всех работающих на коконах мы отовариваем на трудодни шелками, точно так же, как за свеклу — сахарным песком и хлопчаткой. Вот у Матрены и созрела мысль: добыть дочке шелковое платье натурой с трудодня. А дочка — невеста! Как ты думаешь, Петр?

— Бьете вы, как из зенитного автомата, — пробурчал тот, не ожидавший такого вопроса.

— Я, милый ты человек, бью по видимой цели, а?

— Пожалуй, по видимой…

— Ты не смущайся, старшина, — ласково заметил Камышев. — У нас свой порядок. Нас в райкоме похвалили за формирование новых семей. Тебя здесь два года не было? Ну вот, за это время сформировали пятьдесят шесть новых семейств. Точно, Латышев?

— С Хорьковым — пятьдесят семь, — поправил Латышев.

— Хорьков сам сформировался, не напоминай! Каких лошадей мне запалил, хищник! — Камышев положил руки на плечи Петру и поглядел на него своими действительно фанатичными глазами. — Каждой новой семье — дом… Мать не бросишь? Хорошо! Чем другим поможем. А я — посаженным отцом… Были мы с твоим отцом дружки-приятели. Верь Камышеву, верь мне, как отцу, худо тебе не сделаю…

Петр и Латышев вышли из правления вместе. Улица с запыленными акациями была безлюдна, лишь изредка показывалась на ней машина или повозка. Где-то в переулке перекликались женщины: казалось, они бранятся.

— Вы куда? — спросил Латышев.

— Туда, в ту сторону, — Петр неопределенно махнул рукой. Ему хотелось повидать сегодня Марусю.

— Мне по пути.

По-прежнему называя Петра на «вы», Латышев спросил, окончательно ли Петр решил вернуться в станицу.

— Окончательно.

— Рассчитываете работать в артели?

— А где же еще?

— Ну, работать можно, где угодно. В райкоме место подберут. — Латышев указал на элеватор: — Можно и туда пойти, директором. Не клят и не мят, а деньги живые.

— Я не думаю о деньгах.

Латышев окинул Петра снисходительным взглядом.

— Не мешает и об этом подумать. Сейчас у вас на военной службе таких вопросов не возникает. А вот как отпустят на свои харчи, задумаетесь.

— Тогда будет видно.

— Я по-дружески. Не обижайтесь. Камышев, как я понял, намечает вас в бригадиры-животноводы. С материальной стороны в лучшем случае в месяц выйдет пятьсот. Если и зерно перевести на рыночную стоимость.

— Мне хватит.

— Смотрите. Самое главное — ясно видеть поставленную перед собой цель. Если видишь цель, пусть даже отдаленную, в конце концов обязательно в яблочко попадешь.

— Если глаз верный.

— Сигнальщик должен иметь верный глаз, не так ли?

— Безусловно.

— Вы, как я слышал, за технику ратуете. Понятно. На кораблях только ее и видишь. Все приказы техника выполняет. Но техника, есть техника, а главное — люди. Вначале, после войны, техники не было, а дело шло. Люди с лопатами в поле выходили, на коровах пахали, руками жали. В сундуках зерно на элеваторы возили: тары не было. Тракторы по винтикам собирали. На утильсырье фактически работали, а темпы набирали… А иной раз и машин нагонишь, а выйдет пустяк.

— Бывает и так, — уклончиво сказал Петр, толком не понимая, с какой целью Латышев завел эту беседу.

— Вы к Кабаковым? — догадался Латышев.

— Думаю зайти.

— Что же, счастливо. От меня им привет.

С юности знакомая улица теперь утратила для Петра свое очарование. Дорога с кривыми колеями по ступку, с высохшими лужами, хатенки саманные или турлучные, под камышом, дворы, почти все разгороженные… Только высокие разноцветные мальвы и яркие кусты желтой гвоздики в палисадниках как-то скрашивали невеселый вид.

В одной из этих хат, в одном из этих дворов жили Кабаковы. Забор еще кое-как сохранился, и то хорошо. В ворота давным-давно не въезжали, да, видимо, и не открывали их, корову выгоняли через калитку. Петр медленно прошел к хате. Его охватили воспоминания, нахлынувшие из недалекого прошлого.

Появись Маруся — и все решилось бы сразу, тут и стены помогли бы. Застигнутая врасплох Матрена Ильинична гостеприимно засуетилась, извинялась, что дочки нет. Таить нечего, материнские чувства обуяли ее, и она не могла, да и не старалась скрыть своей радости от дорогого гостя. Давно уже, не только в мыслях, считала она Петра своим, готовила ему из последних крох невесту.

Петр сидел на знакомой, отмытой до желтизны сосновой лавке и наслаждался отдыхом в этой прохладной чистой комнате с земляным, недавно вымазанным полом, с наведенными на нем глиною узорами. Студеное молоко приятно холодило десны. Пахло свежим хлебом, прикрытым на столе холстинным рушником, и мятой, развешанной пучками в бывшем святом углу; теперь там висели портреты Ленина и Сталина.

— Может быть, сбегать за Марусей? — предложила Матрена Ильинична; она то и дело выскакивала за порог. — Только не знаю точно, где она: или в комсомоле, или у Татарченковых. Обещала к ним… Сбегать?

— Куда вы побежите!.. К Татарченко через всю станицу, а комсомол сейчас в поле, как на фронте. Лучше расскажите, не трудно ли корову держать. Как с кормами?

Женщина присела напротив Петра, распустила концы платка, и невеселые ее глаза заметались в каком-то испуге.

— Опять, что ли, покушаются на наших кормилиц? Кто, Камышев говорил или Латыш?

Немного успокоенная Петром, Матрена Ильинична заговорила:

— Без коровы разве прокормились бы? У меня трое детей. Двое школьников. Им и книжки нужны, и тетрадки, и пальто, и обувь. Много ли я от них наработаю в колхозе? Маруся в техникуме, стипендия есть, а тоже помогать надо; спички нужны, керосин…

Все это Петр уже слышал от своей матери: вечные тревоги и заботы. Какая чепуховина — коробок спичек, а тут и он значил немало. Копейками тут не бросались.

Вдова называла свою корову сберкнижкой, кормилицей и другими именами, а когда разговор касался кормов, — бедолагой и разнесчастной.

— Пасти, Петя, бедолагу негде. Раньше хоть оставляли выгоны, а теперь распахали все, под самые оконные стеклышки. В колхозе что дадут? Солому. Парить ее надо, а топлива нет. На ферме и то коровенки к весне от ветра шатаются, а о наших разнесчастных буренках и не спрашивай…

Со стены на молодого флотского старшину гордо глядели выцветшие усачи в черкесках и при холодном оружии, в заломленных папахах: лихо снимали их фотографы в заранее разработанных излюбленных позах, группами и в одиночку, пластунами и всадниками на красивых конях.

В центре старого потомственного воинства портрет старшего сержанта Советской Армии Федора Свиридовича Кабакова, обтянутый по раме красными и черными лентами; на подушечках, пониже портрета, два ордена Отечественной войны, гвардейский значок с оббитой эмалью и медаль «За оборону Кавказа».

— Если бы его на войне не убили, разве мы бедовали бы… — Спохватилась и не заговорила, а как-то залепетала Матрена Ильинична: — Ничего живем, ничего… Что-то Маруси долго нету. Ты собираешься? Что же передать Марусе?

— Передайте, что заходил… И все…

Матрена Ильинична вывела Петра за ворота, простилась и долго провожала его встревоженными глазами.

На следующий день рано поутру на мотоцикле приехал Помазун. Он привез завернутую в мешковину поперечную пилу, всячески расхваливал ее и уговорил Петра купить.

— На сегодняшний вечер калым, — он поплевал на полученные деньги. — Думаю с Машенькой прокатиться к соседям на хутор. Куплю ей портвейну, а себе — белой пшеничной. Пряников, конечно, консервов. Сегодня решится — або пан, або пропадом пропал. Ты слышал, меня наш атаман от конефермы отставил. Заявил я ему категорический уход — конюхом опять не хочу. Но если Машка даст согласие идти за меня, останусь, себя понасилую, буду по-прежнему подчиняться артельному начальству. Не даст — на мотоцикл и в город. Там я тогда запалю люминацию. За всех своих предков с горя отгуляюсь. Как у тебя с твоей кралечкой?

— Ладно, езжай…

— А может, заехать к ней? Ждешь небось, только виду не показываешь.. Понимаю, Петя, сделаю.

Помазун дал газ и с оглушительным треском пропал в облаке пыли.

Недолго пришлось ждать. Сумел, по-видимому, Степан найти убедительные слова, прибежала Маруся с сияющими, призывными глазами. Ее не нужно было уговаривать, объясняться, она ждала, и наконец наступил ее час. Могло, безусловно могло вернуться прежнее и вознаградить ее за все пережитое. Надо сделать вид, что между ними ничего не произошло, а наступит удобный момент — и он сам избавит ее от всех сомнений. Любому его слову она поверит, не может же он лгать.

Смеясь и болтая, они вместе наточили пилу, напилили дров, сложили их в сарайчик. Пили воду из одной кружки, чтобы угадать мысли друг друга. Возле них вертелась Ксюша, обрадованная примирением, старалась все же не мешать. А вечером они встретились снова и пошли по не раз хоженой дороге к лиману. Хорошо, что Петр снял форму, надел рубашку — таким его полюбила Маруся, и именно таким он был ей желанней, ближе.

Молчали. Наступал момент, когда нельзя говорить первыми пришедшими на ум, ни к чему не обязывающими словами. Наконец-то они подошли к самому краю, когда опасен один лишний шаг.

Издалека доносилась сюда надрывная девичья песня. Может быть, пели девушки, чьих женихов загубила война, — такая слышалась в песне тоска и в то же время призыв. Всплескивалась рыба, обманутая луной, и светлые круги расходились по воде, пока не поглощались камышами и прибрежной осокой.

Маруся встретилась глазами с пытливым, ожидающим взглядом Петра и, больше не раздумывая, протянула ему записку, ту самую, на оберточной бумаге. И когда он взял ее всем кулаком, как ловят мотыльков, девушка зажмурилась. Петр зажег спичку. Письмо было предательски коротким, хватило одной спички.

Отрицать? Нет! Ему не хотелось начинать сразу со лжи. Будь рядом с ним другая девушка, он мог бы решиться на ложь, но Маруся… Признаться? Рассказать все? А как она примет?

— Плохой человек писал… — выдавил Петр сквозь зубы.

— Порви, — Маруся обрадовалась. — Я знала, здесь все неправда… Как меня мучило это письмо!

Петру стало стыдно. Девушка по-своему истолковала его слова. Порвать письмо он не мог. Порвать — значит не до конца быть правдивым с ней, а зачем же обижать ее ложью?

— Ты что? Плачешь? — Петр притянул к себе ее дрожащее неподатливое тело.

— Нет, не плачу… — Маруся встала. — Может быть, все правда? Не жалей меня!

Теперь она уже действительно плакала. Плакала навзрыд. Ее мужества хватило ненадолго. И сразу тело ее стало мягким и покорным. Не жалость, а любовь всколыхнула Петра и заставила его, забыв обо всем, гладить ее плечи, целовать, ощущать на своих губах привкус ее солоноватых слез.

Они снова сели на землю. Поднявшийся месяц осветил берег, камыши и воду, взрябленную походом мелкой рыбешки.

Корневища деревьев, как окаменевшие старческие вены, тянулись по растоптанной земле… Приближалась песня. Русская двухрядка во все меха выбрасывала в станичную ночь назойливые звуки мексиканского мотива.

— Я люблю тебя, Маруся, — искренне, сердечно сказал Петр, — больше всех и навсегда. Поверь мне…

И ей сразу стало легко.

IX

На рассвете с хутора пешком возвращались Помазун и Машенька Татарченко.

— Иди, иди пешочком, Степа. Привык на конях да на мотоцикле, — девушка, полуобняв сразу же повеселевшего Степана, запела звонким и приятным голоском:

Ой ты, Степа, ой ты, Степа,

Выдь до мене на любовь!

Ой ты, Степа…

Помазун попытался использовать удобный момент и обнять покрепче свою подружку.

— Языком болтай, рукам воли не давай. — Машенька ловко вывернулась.

— Да на что же тогда руки созданы? — бормотал Помазун, скрывая за шуткой свое смущение. Машенька быстро пошла вперед.

— Куда ты меня ведешь, Машенька? И твой и мой дом не в той стороне. Вроде не по азимуту.

— Заскочить надо к Марусе. Сгораю от нетерпения.

— Да что у вас на всё планы, чертово вы семя?

— Все по плану, Степочка. Это ты отстаешь.

Она пробежала по улице и, запыхавшись, присела на скамейку, на виду закатной луны, тревожившей девушку своим мертвенным угасанием. Помазун сел рядом. Кто-кто, а он-то отлично знал, как надо обходиться с девушками: в этом деле давно выработал он свою тактику и соответствующие приемы. Прежде всего Помазун доверял своей, как ему казалось, неотразимой внешности и джигитской повадке. Семейных уз Степан боялся как черт ладана. Думали, так и прогарцует казачина вплоть до серебряного темечка, а там — кому он нужен? Разве какой-нибудь разотчаявшейся вдовке или напропалую отгулявшейся жалмерке…

Все же, если разобраться по всей справедливости, Машенька, сама того не сознавая, всерьез присушила Степана. Мерещилась она ему по ночам, пугала его. Отгонял он вставший в непривычном для него свете образ. «Заарканю все едино, — шептал он самому себе, — не улетишь на своих крылышках».

И случилось какое-то колдовство. Чувствовал стесненную робость в присутствии Машеньки Помазун. Вот и сегодня. Как будто все удачно складывалось — и портвейн был прикончен, и белая водочка, и отплясали на хуторе, и прошлись чуть ли не в обнимку, а все же не мог он решиться на серьезное объяснение. Не сходили с языка необходимые в таком случае слова, а если и сходили, то казались они неверными и смешными. «Что с ней говорить? Какой камертон к ней подобрать?»

— Скажи мне, Машенька, — вкрадчиво начал Помазун, — как у тебя с зерновыми?

Девушка, смотревшая на выползавшее из-за угла улицы красномастное стадо немецких полукровок, обернулась, заиграла хитрющими своими глазенками, зажала голову Степана маленькими крепкими ладошками и, глядя в его сразу поглупевшие глаза, задрожала от сдерживаемого смеха:

— Мамочка ж ты моя, Помазунчик! Ты вроде как в книжках про колхозную жизнь. Сидишь с девчиной и ублажаешь ее зерновыми проблемами…

— Сам себя не пойму, — смущенно оправдывался окончательно сконфуженный Помазун. — Видать, давишь ты на меня своим абсолютизмом.

— Степа, тебе не надоело так?

— Как?

— Станичного юмориста из себя разыгрывать. И зачем тебе везде иностранные слова? Своих не хватает?

— Бедно вроде без них, — так и не нашедший равновесия, ответил Помазун.

— Опять шуточки. — Машенька вздохнула. — Ведь с тобой боязно как с нормальным парнем поговорить. Ты как клоун в цирке…

Помазун вздрогнул, почувствовал тайный смысл в ее намеке: «Неужели о цирке уже знают в станице? Еще прилепят прозвище — не отскоблишь».

— Могу без всякой сатиры объясниться. — Помазун поиграл кончиком насечного пояса.

— Говори…

Машенька откинулась спиной на забор, мшистый и теплый в этот прохладный час. Вслушалась — на плесах кричали проснувшиеся гуси.

— Нет ли у тебя желания, Машенька, эвакуироваться от своих полевых забот?

— Куда? — не открывая глаз и не меняя позы, спросила Маша, продумывая, к чему он клонит.

— Ясно куда. В город.

— Нет. Не хочу туда эвакуироваться. Дальше?

— Я бы на твоем месте уехал. У тебя полная семилетка.

— Что я потеряла в городе? Или что там найду?

— Учиться будешь.

— Вроде Маруси? Пломбы ставить? Непривычная. Не люблю.

— В сельхозтехникум можно, не обязательно зубы дергать. Если вы все на зубы пойдете, зубов не хватит у народонаселения.

— Придет время — пойду учиться, а сейчас не хочу.

— Отстанешь.

Машенька близко-близко вгляделась в его лицо.

— Как далеко ни отстану, а от тебя все одно на четыре метра впереди буду.

— Не уважу… Не думай…

— Уважишь, Степа.

— Ты меня еще не знаешь.

— Знаю, раскусила орешек, и зубы целые.

— Ты сама юмористка, Машенька, — мягко сказал Помазун, — с тобой тоже нельзя говорить толково. Если я шутоватый парень, то ты крайне и-диф-фе-рет-ная особа…

— Ой, ой! — девушка всплеснула руками. — Вот на этом слове ты язык сломаешь. Оно у тебя во рту застряло. Выплюнь!

Степан обиженно отодвинулся:

— Знаю, почему остаешься. Честолюбие?

— Есть честолюбивые, а есть просто ленивые. Кто хуже?

— С обоих закуска плохая.

Машенька замолчала.

— Видишь, задумалась. Оснований для возражений — минус.

— Можно с тобой хоть раз без дуриков поговорить?

— Ты меня не обижай. Ведь я тоже не огрех какой-нибудь в едином массиве. Почему ты со мной только хи-хи да ха-ха?

— Тогда слушай… Если хочешь знать, я в городе меньше пользы принесу. Некоторые из станицы в город стремятся за наукой, за образованием, тем прощаю. А вот тех, кто убегает, абы убежать, не могу простить.

— Ты же знаешь причину. Вдвоем мы сейчас, не на собрании. Никто из-за палочек работать не хочет…

— Где наслушался, Степа? У нас палочка тянет.

— У нас, верно, тянет, потому у нас председатель фанатик. А другие артели?

— Ну и что? Тоже убегать стыдно, — строго сказала Машенька. — Вместо того чтобы взяться гуртом, мешочек на плечи, посемафорил на шоссе, прыгнул, как заяц, в грузовик и… куда? На все готовое. В проходную будку: пропустите новые пролетарские кадры!

— Выгодней. Так и делают.

— Выгода сама не придет, ее надо обеспечить. Чем? Своими руками. Если хочешь знать, раз зашел разговор о выгоде, мне в колхозе работать выгодней, чем в другом месте.

— Голословно. Как же так? В городе зарплата. Любви тут нету, гони монету! Месяц прошел — бухгалтерия в конверт.

— Не считал, наверное?

— Что?

— Деньги в конверте. А то бы пел не с того голоса.

— Ты считала? Какой дебет-кредит?

— В нашу пользу. — Машенька притянула Помазуна к себе за рукав рубашки, и он, сладостно ощутив прикосновение ее остреньких ноготков, ожидал от нее чего-то необычного, может быть даже пламенного поцелуя.

— Чудик ты, Степа, — продолжала Машенька. — Не знаю, как у других, а мне выдали уже аванс и дополнительно за урожайность двадцать четыре центнера зерна. По свекле получу сахаром. Получила мануфактуры тридцать метров, трикотаж, мыло… Вот это платьице на поле выросло! А эти полусапожки — на шелковице. Деньгами выдали около двух тысяч, и еще причитается… Что тебе говорить: подумаешь — задаюсь…

— Ишь ты, обоюдоострая какая! — Помазун не мог скрыть своего восхищения. — Такая и муженька прокормит.

— Нет, не стану! Если окажется дармоед, выгоню! Ты со мной говори, как… как… с товарищем. Теперь наша степь не просто Сечевая, а бывшая Сечевая. — Машенька встала и пошла от него.

— Куда же ты?

Остановилась, спросила:

— Чего еще?

— Я… я сегодня пилу продал, чтобы с тобой встретиться. А ты… — бессвязно забормотал Помазун.

— Приходи ко мне, выдашь расписку — оплачу твою пилу. — Девушка вспыхнула. — Не стыдно тебе?

— Пилу, верно, продал, — невразумительно забормотал Помазун, понявший, что совершил оплошность.

— Да! Эх ты, купец! А я думала — джигит. Когда казаки на войну уходили, мы тогда еще детьми были… Мечтали, представляли себе, как воюют наши станичники у Кириченко и Плиева. Закрою, бывало, глаза и вижу: летят верхоконные, знамена — крылья, враги вповалку, а шашки как молнии. Иностранные города падают будто под копытами, те города, какие мы в школе по книжкам учили…

— Так и было. — Помазун гордо схватился за свой усик. — Точно так! Угадала…

— Нет! О тебе, Степа, не угадала, — грустно и задумчиво, будто разговаривая сама с собой, ответила девушка. — Маячишь на своем кабардинце по степи, как будяк нескошенный, или на мотоцикле, как циркач какой. Все работают, на себя не любуются, перед другими не красуются. Возьмем хотя бы нас, девчат. Отгуляем вечерок, а потом полусапожки с ног да босиком в поле, чтобы зорьки побольше прихватить и полусапожки в целости сохранить до другой вечерки. А ты меня честолюбием укоряешь. Вот и не прав ты. — Машенька тряхнула волосами. — Пока, Степан!

Помазун крепко схватил Машеньку за руку:

— Подожди! А если оправдаюсь перед тобой?

— Посмотрим, не загадывай.

— Тогда иди, жестокая ты душа! Толкнула ты меня туда, от чего сама отказываешься. — Помазун, не оглядываясь, зашагал в другую сторону.

Маша посмотрела ему вслед, подавила вздох и побрела домой, чувствуя страшную усталость. Зачем она так безжалостно отчитывала его? Человек он веселый, может быть, с ним лучше будет, чем с другим, правильным и строгим. Не всякое его слово нужно низать на шнур, как табачный лист. Не может же он заставить ее подчиниться своему диковатому нраву! Найдутся и у него силы. Справиться можно, и легко, если человек действительно любит.

— Степа! Степа! — Машенька покричала, но Помазуна и след простыл. Оставшись наедине с собой, она растерянно опустила руки и заплакала.

А через час по дороге, окрашенной бронзовыми тонами рассвета, мчался Помазун на своем мотоцикле. Горючего в бачке хватит до самого города…

X

— Смотался Помазун, и ладно, чего ты его жалеешь, Иван Сергеевич? — в сердцах говорил Камышев. — Помазун в артели, как песок в тесте, только на зубах скрипел. Дурной пример сбег, и ладно. Пускай валит к чертям собачьим куда хочет, в цирк так в цирк. Не буду я его неволить, полный расчет оформим и паспорт…

Латышев барабанил пальцами по стеклу и передергивал плечами, не соглашаясь с председателем артели.

Петр, заставший только конец горячего спора, пристроился в уголке за фикусом и наблюдал оттуда словесный поединок Камышева и парторга. Михаил Тимофеевич своей властью, без правления отстранил Помазуна от конефермы и теперь отказывается «бороться за трудоспособное лицо». Латышев спокойненько подпускал по шпилечке, выщупывая слабые места председателя.

«Этот подкует, — думал Архипенко, — вежливенько, тенорком, не повышая голоса. И, поглядишь, даже без молотка, голой ладошкой. Ну если и шлепнет этой самой ладошкой, то окажется пожестче кувалды. Конечно, такой контроль при Камышеве как воздух нужен, чтобы его в сторону не повело, а если по-здравому разобраться, Камышев не тот конь, которого надо ковать на все четыре, да еще и затрензелевать. Сойдутся когда-нибудь на кругу эти два петуха, поклюют они друг у друга гребешки».

В присутствии Петра Латышев постарался ослабить спор, кое-где поддакнуть, кое-где просто-напросто неопределенно гмыкнуть и на этом закончить до поры до времени. А разгоряченный председатель не мог так вот сразу остыть и ради вежливости заползти в свою ракушку. Он искал поддержки и, надо сказать, нашел ее. Не вдаваясь в подробности спора, Архипенко принял сторону известного ему Камышева, душой стоял за него, отгораживаясь невидимой стенкой от Латышева, пока еще непонятного ему человека.

Незаметно, без стука, как бы вплывая в знакомую бухту без всяких сигналов, кабинет заполняли люди. Пришел агроном Кривошапка, низенького роста пожилой человек с умным, энергичным лицом, на котором жил каждый мускул. У него прострелена нога еще в гражданской, прихрамывает и ловко скрывает хромоту. Хороший человек Кривошапка, недавно в артели, добровольно покинул просторный кабинет в крайзу, окнами выходивший на аллею гледичии.

Войдя за ним, степенно раскланялся Павел Татарченко, отец Машеньки. У него бороденка, какой уже давно не носят на Кубани, разве только духовные лица. Павел Степанович Татарченко старикан въедливый, невыносимый спорщик и оппозиционер в хорошем смысле этого слова. Его называют купоросным критиканом. Сел, пристукнул палкой и расчесал волосы и бороденку алюминиевым гребешочком. Через минуту показалось, что заснул член правления, так густо засопели его ноздри. Но нет, остро укалывали его зрачки, резко вписанные в желтоватые от хронической малярии белки.

Еле протащив свое многопудовое тело, заявился бригадир Овчина. Одежду ему шили по мерке, готового на него не достать — ни пиджака, ни штанов, ни тем более сапог. На голенища, пожалуй, уйдет по целому козлу. Овчина толстел, как боров, и краснел, как бурак в котелке на хорошем огне. Работать умел, но никогда не загружал свою душу треволнениями, придерживаясь всегда среднего курса. Голосовал последним, вслед за большинством, высказывался тоже не сразу. Большая семья и долгий жизненный опыт воспитали в нем эти качества, и неизвестно, кого винить за это.

Молодые ребята Конограй и Кривоцуп — сын комбайнера, заявились вместе, красивые, оживленные, груди как колокола, рубашки расстегнуты, в хромовых сапогах, запыленных желтым цветеньем донника. От ребят пахло соломой, полынью, даже запахами черной, паровой земли, вспаханной стальными лемехами тракторных прицепов.

С удовольствием, будто на своих детей, поглядел на них Камышев, и глаза его засияли радостью.

«Не боится старый дуб молодой поросли, — подумал Петр, — верит в свои силы, крепкий. Вот, значит, с кем придется мне держать бессменную вахту. Хороши, каждый по-своему. Неплох и Хорьков, стальной чертяка, им хоть орудие главного калибра заряжать. И не имеет значения, каким способом он добыл себе подругу жизни: познакомился с ней в фойе Дома культуры, чин по чину, или похитил ее, как абрек».

Петр Архипенко поклонился Хорькову, пожал руку седоусому Никодиму Белявскому, председателю соседнего колхоза, — неделю назад ему предложили слиться с Камышевым. Прекратится дележка плотвы и раков, как подшучивал Помазун, запашут крепкие межники, сдадут в архив вторые гроссбухи и отчетности, закроют номер контокоррента, и добавит Михаил Тимофеевич еще два — три миллиона к общему фонду артели.

Правление обсуждало разные вопросы, объявленные в повестке дня. Дело Помазуна стояло четырнадцатым, и судьба его, безусловно, была предрешена: заступников за него ждать не приходилось, слишком быстро он смотался на своем личном транспорте. Петр решил, что ему тут делать нечего, лучше провести лишние два — три часа последнего вечера отпуска с Марусей. С ней все так удачно наладилось после памятного свидания у лимана.

— Подожди, Петя, — сказал Камышев и постучал о графин карандашом, призывая к порядку Татарченко, сцепившегося с мрачным, как градовая туча, Никодимом Белявским, обиженным и оскорбленным слиянием руководимой им артели. — Хочу заверить тебя в присутствии правления: мы дадим тебе эмтефе имени Четырех павших лейтенантов. Дослуживай по-прежнему честно, езжай на корабль спокойно, передай привет Севастополю. Обороняли и освобождали его некоторые наши колхозники, да и убитые есть, и на Сапун-горе, и на Мекензии. — Камышев сам умилился своим прочувствованным словом, оглядел всех и, встретив понимание, продолжал: — Так и передай морякам от казаков-черноморцев. И на этом точка. Второе — спасибо, что сумел найти себя, Петя. Ты понимаешь, на что намекаю. Спрашивали меня недавно критически в крае: что это ты, Камышев, придумал за фокусы — формировать семьи. Отвечаю — крону яблони и то формируют, а почему же зазорно формировать человеческие семьи? Станешь семейным — потребуются средства. Гарантийных будешь иметь в месяц шестьдесят трудодней, за упитанность отдельно, за то и се… Ну, ей тоже найдем должность в поликлинике…

Латышев наклонился к председателю и что-то шепнул ему, Камышев с недоумением пожал плечами и оборвал свою речь, можно сказать, на полуслове.

— Латышев, что ты его перебил? — Татарченко пристукнул палкой. — Почему так получается у вас, у партейных: как насчет общих проблем разговор — киваете, довольны, а как подходит личная заинтересованность — шептуна пускаете на ухо, замолчи, мол, это не для мировой революции, дырка от бублика.

— Простите, я и не думал… — растерянно произнес Латышев.

Все засмеялись, заседание сразу приняло другой характер. Улыбался Кривошапка, внимательно наблюдая за Петром Архипенко, который обрадовался тому, чту перестал быть центром внимания.

— Сбежал один шалопай, найдутся другие, получше, на его место! — воскликнул Камышев. — Жаль, что в повестке дня засунули дело Помазуна в отсевки, а нужно было его главным вопросом поставить. Не любил он землю, не чувствовал ее. Земля легкого поведения не выносит. Она отомстит. Нищий буду, а от нее не уйду, не покину ее. Не потому, Латышев, что я путиловский пролетарий и мне повезло к чернозему прикантоваться. Нелегко тут у нас, на Кубани, потому на виду. Был я в Ленинграде, иссяк белый хлеб за Нарвской заставой. Ну, видать, всего-навсего перебой в товаропроводящей епархии. Сейчас родичи ко мне с вопросом: на Кубани неурожай? О Кубани и сказок много, и нелепостей. Одним сдается, что тут народ только на гармошках играет и лозу с коня рубает; другим — что тут одни лодыри царя небесного живут, сунул дышло — тарантас вырос; третьи просто не доверяют ни нашим радостям, ни нашим печалям. Чуть что: «А вы бы попробовали в Калуцкой погарцевать на кислоземье и суглинках!»

Пусть уходит с правления старшина Петр Архипенко, поддержим его желание не потерять последний вечер на заседании, а тем более в одиночестве. Ждет его Маруся возле колхозного клуба, вот-вот начнется интересный фильм, спешит к ней Петр Архипенко, не разбирая, где тропка, где застаревшая, ломкая и пыльная лебеда, стреляющая под ногами, как из ружья. Не будем мешать последнему свиданию, поговорим еще о Кубани, продолжив мысли Михаила Тимофеевича Камышева.

Было время, когда хмельно и просторно лежали нетронутые степи, те самые, где кочевали дикие племена, степи, по которым пролетали монгольские орды, откуда безвозвратно ушло скифское степное рыцарство, зоревая отрасль славянского могучего древа.

Запорожская вольница недолго горевала по дедовским приднепровским раздольям. Боевые курени сечевого товарищества встречала не менее яркая природа, нехоженая и неезженая великая равнина, делай с ней что хочешь! Вначале никто не думал о дополнительной силе удобрений, и перегнойные навозы за ненадобностью вываливали в балки — все это богатство не сформуешь в кизяки.

Немереную землю постепенно обратили в паевые казачьи наделы, обошли ее вдоль и поперек деревянными саженями, напоили магарычами. Скупо кормились возле казачьих угодий отхожие крестьяне из Центральной России. Приходили в голодовье, жмурились, крестились, глазам не верили. Возвращались назад, рассказывали легенды. Иные оставались — не сдвинешь, не вернешь, обратно не заманишь куцыми полосками глинистой хилой земли.

Чернозем великой равнины притягивал людей и капиталы, набивал ссыпки тяжелым и крупным, как горох, пшеничным зерном; в лавках — красный товар, на складах кредитных товариществ — аксайские плуги, жатки, паровые молотилки, на биржах — строительный лес. Хищно и стремительно высасывалась земля.

Казачьи семьи и сами себя не щадили, до запала работая на загонах, и полностью черпали доходы от дешевой силы пришедших из «Расеи» батраков.

Почва начинала хиреть. Усталость пришла к земле раньше, чем ожидали. Зерно перестало наливаться прежним янтарным окружием, хуже кустились и развивались озимки, а слабые растения легче побеждались истощающими ветрами Средней Азии и прикаспийских полупустынь с их монотонным погребальным ветровым пением.

В революцию по затравевшим наделам скакали конные сотни, колесили обозы и артиллерия, метались кулацкие банды. Сизые осоты, донники, буркуны, татарник вымахивали в человеческий рост, прикрывая плодовитое племя степного зверья и грызунов; саранча спокойно шла на зимовки в прилиманье. На борьбу за плодородие земли встал коллектив. Трудов и опасностей было немало. Ведь не война. Тут не ударишь в упор картечью из полевой трехдюймовки, не прочешешь пулеметным стальным гребнем. Иного поворачиваешь так, а он норовит обратно. Хоть хуже, да знакомо. Не гони меня прорубаться в тернах — а вдруг там гадюки! Мечты опирались на крепкие опоры. Впервые рабочий не только заинтересовался крестьянином, но стал его помощником и другом. Возникла надежная связь, названная старым русским словом — смычка.

Машины, машины и машины! Только они могли помочь. И машины пришли на поля в своем могуществе, надежные, добротные, разливающие по жилам своим огненную силу бакинской, грозненской и майкопской нефти.

Чтобы сохранить влагу в почвах, следовало пахать и сеять одним махом. Дуй не дуй высасывающий ветер, а мокрина надежно скрыта под взрыхленной землей, семя может набухать, лопаться, ростку легче пробиться на волю.

Правила обработки почвы возникали теперь не из первобытных крестьянских инстинктов и сомнительных примет. Наука пришла и в полевой стан, и в вагончик трактористов, и в крестьянскую хату.

Старались ускорить процесс созревания, аккуратней вынянчить семя. Чтобы поскорее освободить зародыш от кольчужной тяготы оболочки, крестьяне вымачивали семена в теплой воде, запеленывали в мокрое тряпье семена огурцов и тыкв, кукурузы и арбузов, свеклы и кабачков, проращивали картофель. Теперь яровизировались и злаки. Агрономы научили сеять крест-накрест, гнездами и в квадрат. Геометрия посева диктовалась машиной, мерной проволокой, хотя не обходилось и без верного глаза.

Люди, везде нужны были люди, сколько бы ни присылали механизмов. Люди также требовали забот и внимания, не всегда плата за труд была равноценна затраченным силам. Что же, теперь ни для кого не секрет, какие процессы возникали в деревне до пятьдесят третьего года.

Для Петра все впереди, и розы и терны, и победы и поражения. Все, чему подвергается строй, испытывает и боец, стоящий в этом строю.

А пока легко вились ленточки бескозырки, ясно было на сердце, будущее казалось безоблачным.

Невдалеке от станицы глубоко прогнулась в степи балка. Издавна называлась она Прощальной. Здесь семьи и близкие расставались с казаками, уходившими на службу, в лагеря или на войну. На гребне проливали последние слезы, а потом казаки спускались книзу, перескакивали теклину и появлялись на противоположном гребне. Последний привет — и отстукивали дробную музыку кованые копыта. Уносили кони казаков.

До Прощальной балки ехали двумя семьями. Расставаясь с матерью, Петр нагнулся к ее руке, и она поцеловала его в голову. С Марусей обнялись, поцеловались.

На тракте вставали и ложились за пылью курганы, тиной пахли камышовые речки, бежали в своем бесконечном однообразии распаханные массивы. В город приехали рано — рынки еще не отторговались.

На площади густо стояли повозки и автомашины с мукой, арбузами, помидорами, птицей, виноградом. Разноголосо шумела толпа, характерная для южных базаров. Зазывно предлагали кисляк и пирожки. Гул толпы смешивался с шумами рынка, выкриками торговцев, звуками гармошек у походных шашлычных, ржанием коней…

— Внимание, внимание! — кричал чей-то знакомый Петру голос из репродуктора возле брезентового круглого и высокого шатра. — Говорит аттракцион «Круг смелости». Поднимайтесь наверх! Через пять — шесть минут начало сеанса. Мотогонки по вертикальной стене. Самый молодой рекордсмен, артист государственных цирков Степан Помазун! Стоимость билета три рубля! Повторяю…

«Помазун! — сообразил наконец Петр. — Сам себя объявляет. Вот тебе и Помазун!»

Завели пластинку:

Вот солдаты идут

По степи опаленной…

На тротуар выполз на четвереньках инвалид и поднял кверху небритое, худое лицо. У человека не было ног. Вместо них не костыли или тележка, а две дощечки, прикрепленные ремнями к обрубкам. На ладонях тоже дощечки. Руки в коричневых шерстяных носках. Поверх гимнастерки синяя стеганка.

Глаза его смотрели на раструб репродуктора, как на солнце. Он, страдальчески прихватив зубами нижнюю губу, вслушивался в песню об усталых солдатах, идущих в потных гимнастерках. У него синяя стеганка, на ней медали, на нем чистая рубаха — кто-то заботится. По щекам инвалида текли слезы, и он не стеснялся их — солдат, тоже когда-то ходивший по опаленной степи…

«Круг смелости» начался. Где-то внутри палатки, в деревянной бочке, носится Помазун. Трещала, гремела и дымилась бочка вертикального круга. Запахи отработанного бензина проникали сквозь рваную парусину.

Закончился сеанс, и Помазун увидел Петра.

— Здорово, Петя! Вот так аномалия! Гляжу — глазам не верю, думаю — закрутился. Гляжу опять — нет, правда, Петя! Видишь, у меня тоже техника! Город сразу пришел навстречу. Раньше месяц да теперь две недели тренировали — Степа в бочке, как зверь.

Непривычно было видеть Помазуна в таком наряде — в узких кожаных штанах, в куцей курточке.

— Артист государственных цирков. Удивляешься? Комбинация! На конях не справился. Одно дело — в степи на кабардинке, другое дело — на арене. Дрессировать надо, кони не слушают. На мотоцикле хотя и шумней, а выгодней. Кончил отпуск?

— Да.

— Твое дело ясное. Мы свое отслужили.

— Нашел себя на новом поприще? — Петр угостил Помазуна папироской.

— Бочка. Для огурцов самый раз, а человеку тошно.

— Быстро разочаровался.

Помазун присел на корточки.

— Какая-то неувязка получается у меня с сердцем. Раньше не обращал внимания. Покалывало и покалывало. А тут намотаешься за день в бочке, в глазах темнеет. Дам десять сеансов — и уже больной, хоть котлеты с меня лепи. Да еще на грех мотоцикл. Работаю на своем. А я его порядком потрепал еще в станице. Камеры тоже неважнец. А если лопнет камера… смерть! Стенка плохая, шатается, трещит, пыль летит. Рассказывали случай. Был такой отчаянный гонщик. Отказало у него управление, саданулся вниз! Рулем проткнул себе печенку, как пикой. Можно свободно сыграть в ящик на этой стенке, бо не знаешь, когда она вздумает рассыпаться…

Помазун торопливо рассказывал о своей новой жизни и даже не искал сочувствия у Петра. Шильца его усиков опустились книзу, в глазах появилась неуверенность, щеки посерели. С лица успел сойти медноватый степной загар.

— Что же, никто не неволил. На себя маши кулаками.

— Нет. Почему? Ты меня, видно, не так понял. Деньги живые. Отдай, а то… потеряешь.

— Разве только в деньгах дело, Степа?

— Без них человек как свадьба без музыки. Кстати, как твои амуры?

— Сговорились с Марией крепко… — Петр посветлел. — Свадьбу сыграем с музыкой на тот год, после демобилизации. По-старому сказать — обручились.

— Желаю успеха, Петя. Мне пора. Можешь полюбоваться, пропустят без билета. — Помазун поиграл часами с секундомером. — Вернешься, верю. Авансов много надавал и Марусе, и нашему колхозному фанатику. А вот сколько продержишься у сырой мать-землицы — не знаю. Думаю, тоже на асфальт потянет.

— Не потянет.

— Скажешь гоп, когда перескочишь, Петя. Тебя сейчас обхаживали, горы обещали. Это пока к ним в штат не вошел. А хомут натянут, вожжи возьмут — и только уши востри, чтобы не прозевать, когда «но», когда «тпру» скомандуют. Нажевался я этой зажиточной радости, как тухлой колбасы…

— Не туда забрался, Степан, — остановил его Петр, недовольный такими речами. — Твое дело теперь бочка, а из нее много не увидишь. Сектор обозрения, прямо отметим, куцый.

— Может быть, — холодно заметил Помазун. — Прощай, Петя. Желаю тебе наилучшего румба. — Секундомер снова блеснул в его руках. — Как Машенька?

Вопрос был задан как бы невзначай. Степан ждал ответа, потупив глаза и покусывая кончик черного усика.

— Не тянет к ней? — в открытую спросил Петр.

— Тянет, но держусь, — дрогнувшим голосом признался Помазун. — Думал, Петя, в люди выскочить, а видишь, на мотоцикл вскочил. Наездник из Уйль-Веста. Снится мне Машенька, комариная талия, сережки ее, ротик бутончиком. Да если ее приодеть, хоть в кино снимай.

— Приезжали операторы, снимали ее звено.

— Да ну?

— Честное слово. Возвращайся, Степан. Не ищи гривенник на голом месте.

— Стыдно. Проходу не дадут.

— Вначале — да. А потом помилуют. Забудут.

— Это верно. Подумаю. Если написано в моей курикулевите вернуться в станицу — рачки долезешь. А не обозначено — на аэроплане не долетишь. Прощай, Петя! Если откровенно, себе не завидую… Не ищи легкого хлеба и сахарной феи. Один мираж!

Помазун ушел за брезентовую перегородку, и вскоре послышался яростный рев мотоцикла.

Подул ветер. Небо заволокло тучами. По базарной площади закрутилась пыль. Петр поглубже надвинул на голову бескозырку и пошел к трамваю: надо было спешить на вокзал. Впереди снова Севастополь.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Неужели это он, Петр, появился у запотевшего стекла автобуса, увидел ее, звал, бежал рядом с автобусом и, конечно, отстал, так и не сумев раскрыть плотно захлопнутую дверь? Возможно, и он, хотя не все ли теперь равно для нее, Катюши? Прошлое ушло так стремительно, будто провалилось в пропасть, улетело вниз, как камни с крутой скалы на мысе Фиолент. Но там, внизу, яркий бирюзовый залив, чистая вода, обнажающая камни на дне, увитые бледно-синими водорослями. А здесь — мрак, пустота, безысходность…

Неужели Петр? Моряки так похожи друг на друга в своих темно-синих суконных рубахах, в круглых шапочках, надвинутых до середины лба. У них какие-то одинаковые лица, одинаковый медный загар, затылки выстрижены под «полупольку» и одни и те же надписи на бескозырках: «Черноморский флот». Их всегда так много на улицах: не протолкаться, не пересчитать их неизменно предупредительных улыбок и сдержанно-жадных взглядов. Почему-то они казались Катюше всегда одноликими в массе. Стоило тому же Петру отойти от нее, и она сразу теряла его среди таких же, похожих на него, крепких, как поковки, ребят, среди матросов и старшин, наводнявших город в часы увольнений.

Ни на кого не смотреть, забиться поглубже в угол на дерматиновом сиденье переполненного рейсового автобуса. Множество ног, забрызганных песчаной грязцой, потоки дождя по стеклам, изредка перламутровые блики неясного солнца, призывы кондукторши и тяжелое дыхание еле вместившихся людей, уставших после дневной работы.

Да, это Петр. За стеклом мутно и расплывчато. Его ищущий, встревоженный взгляд, твердые губы. Ведь он теперь безразличен ей. Но Катюша даже издалека все же почувствовала его настроение. Таким он бывал, когда что-нибудь не удавалось или огорчало его. Зачем возвращаться к тому, что безвозвратно прошло? Что он теперь для нее, этот угловатый, застенчивый старшина с его наивными представлениями о любви? Любовь он почему-то называл дружбой. Вот так: дружил, дружил, а полюбил ее другой, и она… Далеко теперь от нее нескладные ласки Петра, его цветы в газетке, его странная манера танцевать: боялся к ней прикоснуться… Грустно? Может быть. Пришло новое, непривычное, перевернувшее всю ее прежнюю беззаботную жизнь.

Штормило. А тут еще вторые сутки идет дождь. Море размахивает белыми хвостами, шумит, атакует горловину бухты. Почти все корабли ушли в море. Улицы сразу посерели, когда с них схлынули жизнерадостные и шумные матросские потоки. Ветровой косохлест оборвал последние листья с каштанов. Чайки и те кричали по-другому, будто плакали.

Сойдя на остановке, Катюша быстро спустилась к своему дому. Капли глухо стучали о плиты. Низкое угрюмое небо давило.

В холодной комнате пахло отсыревшей известью. Галочка сидела у окна. Сестры молча поцеловались. Катюша вяло стянула плащ и прилегла на диване. Дождь продолжал стучать по жестяной трубе. Заметив настороженный взгляд сестры, Катюша повернулась лицом к стене. Она плакала беззвучно, давясь слезами. Стыдное девичье горе, жестокое и неумолимое, нарушило все ее привычные связи с окружающим миром, с людьми и осиротило ее — никого рядом, с кем бы можно посоветоваться, кому можно довериться. Катюша стиснула голову ладонями, чтобы не зарыдать, дрожь охватила все ее тело. Не согреться, не успокоиться. Борис Ганецкий далеко, в большом городе. Там много людей, а она одна, одна… Все случилось неожиданно, коварно, некрасиво… Что же делать? Как поступить? Кто поможет и поймет ее?..

Галочка старалась не смотреть на сестру. Она углубилась в работу, поднимала крючком петли чулка — зарабатывала себе на готовальню. С каждым годом перед девочкой раскрывались новые картины жизни и светлыми, и темными своими сторонами. Белокурый локон упал на лоб, щекотал кожу, глаза прищурены — иначе возле тусклого, заплаканного оконца не разглядишь петельку тонкого, почти не осязаемого капрона.

Галочке хотелось угадать мысли сестры, найти способ ее утешить, помочь ей, чтобы она стала прежней, хорошей, понятной. Можно изнывать в догадках, отыскивать и то и другое, находить ответы или забредать в тупик, но младшая сестренка еще не умела касаться того, к чему ей самой было так трудно подойти. Да, она догадывалась о несчастье, могла негодовать и ощупью проникать в какие-то манящие и пугающие тайны, а дальше? Где выход?

Можно убежденно сказать самой себе: Катюша резко изменилась после того, как появились новые знакомые. С Петром было все проще, привычней, ясней. Скрипела в петлях калитка: «Разрешите, не помешал?» Открытый взгляд из-под бескозырки, цветы в смуглой руке, бесхитростные рассказы о веселой, дружной «братве», неторопливые жесты, полные достоинства и мужественной красоты. Можно было вполне примириться и с Вадимом, говорить с ним почти на равных правах, шире видеть благодаря его способности осваивать и объяснять многие явления жизни, ускользавшие от нее или непонятные. Вадим застенчив, и его легко ранить. Он не выносил фальши и потому не мог одержать верх над теми, кто более ловок, жесток и самоуверен. Сомнений не оставалось: все перемены в Катюше связаны прежде всего с Борисом Ганецким. Легко и покорно пошла она за ним. Чем притянул ее к себе Борис, так быстро отбивший ее от других? Почему сестра сделала такой выбор? Галочка стыдилась и пугалась собственных догадок, хотя они и будоражили ее, возбуждали кровь и все же манили и властвовали над нею…

Один чулок можно осторожно опустить в пакетик и приниматься за вторую петлю: «Ишь как угораздило распуститься, до самой щиколотки…».

Можно незаметно наблюдать за сестрой. Она не меняет позы, ноги поджаты, щека на ладони. Ровное дыхание. Может быть, заснула?

Катюша, однако, не спала. Перед ее широко раскрытыми глазами коврик с атласными лебедями. Уплывали смешные, наивные лебеди, унося счастливый девичий задор и безмятежную радость прежнего, простого и ясного счастья. Шум дождя напоминал Хрусталку. Там волны бесконечными рядами обтачивают скалы.

Утробно кричали ревуны у цепных ворот бухты. Где-то в открытом море корабли. Любая непогода им нипочем. Там все подчинено совместной воле и разуму. Не нужно почти ничего додумывать, решать самому. Там действует, как объяснял Кате когда-то Вадим, могучая сила векового опыта, изложенная словами, записанная на бумаге, затверженная в учебных классах.

Но что делать Кате? Где найти правила, которые помогли бы ей справиться со своим горем? Как победить бурю, налетевшую на нее?

Галочка подошла, наклонилась, невнятно прошептала:

— Что с тобой, Катя?

— Галочка, не спрашивай, ты все равно ничего не поймешь…

— Ты уверена? — обиженно спросила Галочка и поучительно добавила: — Общение с людьми облегчает… — Это звучало, как где-то вычитанный афоризм. Глупо такими мертвыми фразами выражать свои чувства. Девочка сумела бы найти и свои слова, если бы не это невыносимо обидное: «Ты все равно ничего не поймешь». — Давай попьем чаю? — Она зажгла свет.

— Галочка, прошу тебя… оставь меня, — мучительно выдавила Катюша; ей не хотелось оскорблять сестру. — Не обращай на меня внимания…

Слова давались тяжело. Голос не повиновался, хрипел. Вот-вот появится отец, вернется тетка. Снова расспросы, это невыносимое участие добрых, близких людей… Нет, теперь далеких… с ними нельзя… не поймут… стыдно.

Резкая грань, беспощадно прочерченная чьей-то мстительной рукой, отделила ее от всего прежнего, оставив одну в мертвенно-пустынном пространстве. Не уйти, не выбраться, немеют ноги. Физическое ощущение одиночества угнетало больше всего. Страх вползал в душу, овладевал телом. Хотелось разрушить безумное колдовство, уйти, бежать.

И она бежала. Выйдя из дому, вяло и обессиленно шагая по улице, Катюша поняла самое страшное — она не могла уйти от самой себя. Чем дольше она оставалась сама с собой, тем было хуже. Эта навязчивая мысль, тупая и безнадежная, даже не напугала ее, а вместе с болью принесла облегчение. Поиски выхода прекратились, круг сузился. Все собралось в одной точке…

Каменные мокрые плиты не ощущались подошвами. Она ничего не видела. Только море, свирепое и ласковое, пугающее и зовущее, откуда все беды и радости, море, родившее тех, кто ему раболепно служит, по ошибке считая себя его властелином.

Северный берег в дождевом тумане. Его не замечала Катюша, хотя с первого дня своей разумной жизни видела берег на той стороне бухты, навсегда запечатлела в памяти его крутые спады, амбразуры старинных фортов, мигающие огни командной скалы, повелевающей самыми могучими кораблями…

Все позади, ненужное, как хлам. Только прибой, клокотавший почти у ее ног, требовал, звал. Вот что избавит от самой себя! Черная точка суженного круга теперь не казалась зловещей и отвратительной. Где-то блеснул огонь. Далеко. Может быть, туда и отнесет ее…

Дождь, пресный как тающий снег, смешивался на ее губах с солеными брызгами. Катюша откинула капюшон, закрыла глаза: что-то вспомнить, с чем-то проститься. Нет. Ни одной, даже смутной картины, не возникло в ее мозгу, а только море, утробный стон ревунов и радостная пляска косматых, голодных чудовищ…

Бездумно, почти теряя сознание, Катюша шагнула вперед. Волны подкатились к ее коленям, обласкали, убежали с призывным шепотом. Нет, не страшно и… безразлично.

И в этот крайний миг полного самоотречения возник грубый, крикливый человек, сразу вернувший ее к жизни, пусть безрадостной, но все-таки жизни.

Аннушка набросилась на Катюшу, оттащила от берега, хотя Катюша упиралась, сопротивлялась, пока бессильно не повисла на крепких руках каменщицы.

— Я тебе сейчас тумаков надаю, — злым, полуплачущим голосом вышептывала Аннушка, еле справляясь с расслабленным телом Катюши. — Становись на ноги… Не придуряйся. Разве это резон?

— Не могу, не могу, — бормотала Катюша, наконец-то приходя в себя.

— Можешь, — упорно твердила Аннушка, почти силком ведя ее на бульвар. — Ладно, посиди на скамейке. Ничего. Мокрая? Не утонешь. — У Аннушки тряслись руки, выбились из-под платка волосы. Светлые мокрые пряди залепили ее тугие щеки, лоб и даже губы.

— Не могу…

— Ишь ты какая нежная, — продолжала Аннушка, справляясь с волосами и застегиваясь. Под ее озябшими красными пальцами стройно выстраивались двумя рядками дешевые бакелитовые пуговицы. Их только и видела сейчас Катюша — точки… точки…

Катюша уткнулась лицом в плечо Аннушки и беззвучно зарыдала, сотрясаясь всем телом.

— Можно… Выплачись, дуреха, — беззлобно, растроганно упрекала Аннушка и сама кривилась, чтобы не поддаться чувствам. — Забежала к вам, а там одна Галька: «Ой, Анночка, предупреди, предупреди». Побежала я правильно, а если бы не угадала? Пошли-ка домой…

Вставали и пропадали громады новостроек и руины. Порывистый ветер постепенно расчищал небо, вытаскивал звезды, показывал их и снова прятал за облаками. Над фортами вырос прожекторный луч, опустился, исчез, как бы проглоченный морем, и снова возник над высотами, будто литыми из стали.

Женщины шли не торопясь.

— Аннушка, тяжело мне, плохо… — Мелкая дрожь продолжала трясти Катюшу.

— Ничего. Горем горе не расколешь… Такая наша бабья доля, — грубовато утешала ее Аннушка. — Не ты первая, не ты последняя. Придумаем что-нибудь… А как он, дери его на лыко? Самостоятельный или дуй ветер? Не крутнет хвостом? Накрой голову. Не лето.

Катюша безвольно подчинялась Аннушке, не выпускавшей теперь ее локтя из своих сильных рук.

— Ишь малодум! Фуражечку на ухо подкинул и пошел… — прежним тоном продолжала Аннушка. — А может, он искренний человек? Бывает так: наделал — не знает, а узнает — исправит. Не какой же там старорежимный офицерик. Ты отцу пока ничего не говори. И я никому, даже Ванечке. А потом обсудим без всякой сырости, придумаем. Кто, милая моя, не спотыкается! Не в море же в таком простом случае топиться…

Аннушка довела Катюшу до самого крылечка, причесала ей волосы своей гребенкой, вытерла глаза и щеки своим платочком.

— Иди домой, поспи, виду не показывай, — посоветовала она, — отец уже вернулся. Я заходить не стану, чтобы никого не всполошить.

— Спасибо, Аннушка, — шептала Катюша. — Видишь, какая я плохая.

— Брось, милая. Плохая? На плохую спросу нету. В том-то и беда, что хорошая. Уж знай по моему опыту, только началось. Такая нам, бабам, доля. Только и гляди в оба!.. Ах ты, снова раскуксилась. Нет дальше твоей печали, все беру на себя. Попала в беду — выручим… Иди, вытри щеки, вот тут смахни. Пудры нет? Жаль. Иди…

II

Не всегда легко брать на себя чужую печаль. Однако Аннушка недаром считала себя женщиной с твердым характером. Если она умела приманить и неизменно удерживать возле себя такого обстоятельного мужчину, каким был ее муж, то в способности ее надо поверить. Вздыхать, ахать и тихонько сплетничать умеет любая бабенка, особых способностей на это не требуется. Помочь, да еще незаметно, не возбуждая никаких подозрений, не кичась своей добротой и отзывчивостью, умело раскинуть умом и добиться успеха — на это нужен характер.

Аннушку, конечно, подмывало поделиться со «своим Ванечкой». Ум хорошо, а два лучше. Но не выдержит Ванечка, бабахнет по-простецки, оглушит Гаврилу Ивановича. Поэтому крепилась Аннушка, как ни трудновато ей хранить такую тайну. Ляжет возле мужа Аннушка, опрокинет голову на правое мускулистое его плечо, почувствует дразнящий запах здорового мужского тела, холодок кожи, дохнет на нее запахами табачного дыма, будто пронзающего ее податливое существо, нет с ним ни сговору, ни сладу. Тут бы вместе с говорливой лаской и нежностями выложить все начистоту, а к тому же любил муженек ублажать себя нескромными разговорами и не раз, упоминая Катюшу, облизывал губы и заговорщически подмигивал женушке… До поры до времени и она не прочь была подзадорить его: «А ты попробуй, поухаживай, все равно такой, как я, не сыщешь, Ванечка».

Теперь перед глазами вставал ночной запененный берег, обреченная поза Катюши, ее непростые слезы и бессильное тело ее, упавшее на руки Аннушки, тяжелое, словно контейнер с инкерманским камнем. Нет, не подвергнет она обсуждению горе Катюши, деликатно и тайно доведет все до конца, поможет. Аннушка начинала гордиться собой, удивляться своим не обнаруженным раньше качествам. Но, вырастая в собственных глазах, она не хотела терять ничего, что поднимало ее над грубым и прямолинейным миром рабочих бараков.

В трудное положение попал не загруженный подобными хитростями разум простой севастопольской каменщицы. Надо было придумать, как поступить, и, главное, выбрать удобное время. Если начать сразу без всякого подхода, можно свалить Гаврилу Ивановича. Года его не берут, а дурная новость хуже обвала.

Бригаду временно перебросили на Корабельную сторону, где застопорились дела с жилыми домами. Стройку форсировали по решению городского исполкома. Леса разукрасили флажками и лозунгами. Подогнали транспорт, обеспечивали материалами. Каменщики и рабочие других профессий зарабатывали даже лучше, чем на магистральной улице Ленина.

А старого Чумакова ничего не радовало. Приходил грустный, уходил к трамвайной остановке невеселый. Думами своими ни с кем не делился, чтобы не вызывать лишних и ненужных разговоров. Чем могли помочь ему его заурядные, такие же, как и он, товарищи? В пивную сводить сумеют, постучат кружками о стол, надымят табаком, отругают заглазно кого нужно и кого не нужно.

Аннушке пришлось проявить гибкость, чтобы разузнать причину такого состояния Гаврилы Ивановича. Оказалось, он по-своему расценил перемены в старшей дочери. Надоело ей ютиться в развалке. Приглядела кого-то, возможно, и сговорилась. А где жить? Мучился отец, прикидывал разные варианты, и все они были пустыми и невыполнимыми. Получали квартиры адмиралы, генералы, полковники, инженеры да рабочие заводов, возводившихся с небывалой поспешностью. Актрисе какой-то дали отдельную двухкомнатную. Строителей обходили, тем более рядовых. Так ведь всегда по-русски: сапожник без сапог.

— Иди проси, Гаврила Иванович, — дьявольски настойчиво требовала Аннушка, сама измученная мучениями старого каменщика. — Мало того, требуй! У тебя же имелась квартира в городе. Бомбу не ты же сбросил на нее. Не по твоему же приказу немцы в Крым пришли. Есть немало случаев, дают площадь в первую очередь тем, кто ее лишился в Великую Отечественную…

Так продолжалось день, два, три… Постепенно поддавался Гаврила Иванович на уговоры, смелел, «проникался мыслью», как говорила Аннушка. Она же сообразила обсудить вопрос на бригаде и вооружить Чумакова ходатайством, хотя и не столь веским для возможных бюрократов, но снабженным крепчайшими корявыми подписями передовых строителей. В бумажке, адресованной в городской Совет, Гаврила Иванович изображался не только как погорелец, а как давний и активный борец за инкерман и инициатор проведенных в жизнь рационализаторских предложений.

— От таких рекомендаций их должен стыд прошибить, — уверяла Аннушка, — они встать навытяжку перед тобой должны.

— Ишь ты, встанут, — ухмылчиво брюзжал старший Хариохин, давно не веривший, как утверждал его брат, «ни в бога, ни в паникадило, ни в хлыстовскую богородицу». — Пустое надумали. Резолюции сочиняете. Только их и ждут. К земле ухо прикладывают… Что вы пожилого мужчину на смех толкаете?

Аннушка вправе была негодовать со всей пылкостью своей непосредственной натуры:

— Да ведь мы кто? Народ. Пускай к земле ухо прикладают! На то она и народная власть. Иди смело, Гаврила Иванович, не слушай нашего мудрого юродивого с цигаркой.

Чумаков хорошо знал председателя горисполкома Ивана Васильевича и все же, чтобы не выделяться среди других, честь по чести записался на прием: в четверг, двадцать четвертым. Ожидая своей очереди, Чумаков разговорился с людьми. Беда у всех одна. В городе можно достать мебель, одежду, продовольствие, а вот жилья не хватало.

В кабинете председателя, куда один за другим заходили посетители, час от часу становилось все шумней.

На Чумакова Иван Васильевич посмотрел уже злыми, воспаленными глазами.

— А ты чего? Мы же с тобой в одном дышле ходили! Оборону держали! Тебе-то, как никому другому, должно быть понятно… Не сразу!.. Жар-птицы нету! Золотых яблок нету…

Гаврила Иванович понимал: не всегда человек кричит со зла, иногда как в котле — пар подкатил под крышку.

Не стал обижаться на председателя и, пока тот упрекал и жаловался, перебирал в уме все доброе о нем.

Вот Иван Васильевич — мальчишка с золотистым чубом. Играл на трубе впереди пионерского отряда, плавал как дельфин, рос быстро, на глазах. Стал комсомольским вожаком, ходил в матросских отцовских шароварах. А потом, как и положено, — призыв. Тральщик, позже подводная лодка. Окатывала и просаливала его штормовая волна, запекало солнце. Потом выбрали депутатом, стал председателем. В оборону появлялся в самых опасных местах. Никогда себя не возносил, дифирамбов терпеть не мог, отмахивался от пустых слов. Севастопольцы любили его: простой, свойский, круто иногда разгневается, зато быстро отойдет.

Припомнились майские штурмовые дни сорок четвертого года. Ни одного дождика. Пылища — ужас! Кирпичные стенки МТС близ шоссе, на окраине Бахчисарая. Иван Васильевич с засученными рукавами режет складным ножом астраханский копченый залом и, мотая чубом, советует не отставать, держаться вместе и на самом пенном гребешке первой штурмовой волны вкатиться в город.

— Войску свое, а нам свое, Гаврила Иванович. За нас Уинстон Черчилль ни одного гвоздя не забьет. Ешь руками, вилок нет… В Севастополе придется начинать все сначала. Там, где кончается бой, начинается стройка.

Цвели тогда яблони в долине Бельбека и Альмы. Над Мекензией вспыхивали разрывы. Стаями тянулись самолеты, отряхивались от бомб и уходили за свежими запасами, чтобы металлом и взрывчаткой выкурить врага из горного пояса укреплений. Дымились Кая-Баш и Сапун-гора…

«Дорогой мой, — думал старик, — Ваня-севастополец… Хороший ты человечина… А тяжело тебе сейчас. Ой, как тебя замордовали дела».

Вспомнил, как ворвались они с председателем на грузовике в Лабораторную балку.

Противник отходил на Херсонес. Город лежал задымленный, истерзанный и до спазм в горле близкий.

Вернулись, вернулись, вернулись!..

Чумаков прикинул в уме и оторопел: все надо было делать сначала.

На разъезженных и раскатанных колесами подъемах гудели машины, шли и шли войска. А на оградительных стенках шоссе лежали советские пехотинцы, убитые в атаке и уже запорошенные тяжелой нуммулитовой пылью.

«Никогда не забывай, — говорил Иван Васильевич, — ежели что будем делать не по совести в нашем Севастополе, погрозят они нам, Гаврила Иванович».

А потом наблюдал Чумаков Ивана Васильевича в тесной комнатке на улице Ленина.

— Надо начинать сыпать сети, ловить султанку, — требовал Иван Васильевич, вглядываясь в отставного старого боцмана, главу рыбаков.

— Шить обувь! Ремонтировать! — это относилось к сапожникам.

— Спасибо за водокачку! — он жал руки слесарей, сохранивших механизмы одной из водокачек.

— Немедленно на Херсонес… Много там побитых коней! Собирайте котлы, берите каустик, начинайте варить мыло. Шкуры — на кожзавод… Дубильные вещества подбросим! Попрошу помочь маршала Толбухина.

Вот почему Гаврила Иванович терпеливо и не обижаясь молчал, выжидал, когда утихнет Иван Васильевич.

— Чего же ты-то молчишь? Не набрасываешься на меня? — Председатель пятерней поправил упавшие на лоб волосы, горько улыбнулся.

— Понимаю тебя, — мягко ответил Гаврила Иванович — Копилось у тебя, копилось и прорвало на своем человеке. Знаешь: выдержит, не выдаст, поймет…

— Чуткая у тебя душа, — благодарно сказал Иван Васильевич, — а вот некоторые не понимают. За шкирку берут, аж пуговки летят. Я таких называю «товарищи вынь-да-положь». Где я возьму квартиры? Вот мой бюджет! — Он перерыл бумаги на столе, нашел одну из них, с цифрами. — Гляди! Полюбуйся!

— А мне ты не показывай. — Чумаков великодушно отмахнулся. — Вижу, арифметики много. Цифры-то как чешуя. Ты вот ответь мне: ежели поскоблить, что там, под ними? Будет уха?

— Кое-что есть, Гаврила Иванович…

Сиреневые вечерние тени вползали и ложились на подобревшее лицо Ивана Васильевича. — Значит, кое-что все же имеется?

— Мало! Растем. Народ подходит. Нужный народ. А средств — туда-сюда и обчелся. Меня уже кое-кто злостным бюрократом обзывает. Наростом. Принимает, мол, только по сорок человек, и только в четверг. Конечно, кому-то дико кажется: сорок человек в четверг! А что толку, если ежедневно сотню буду пропускать? В основном только беседы для спасения души… Жилье дашь — идут жалобы на канализацию, воды мало, свет не подают, не на чем до места работы добираться. Значит, нужно подземную сеть ремонтировать, водоснабжение налаживать, автобусы покупать, о троллейбусной линии вопрос ставить… Проблем много, Чумаков, и каждая проблема не то что орех арахис, надавил зубами — и лопнула кожура… Такие проблемы: нажмешь — и зуб пополам. На исполкоме сидим целыми ночами, синие становимся от табачного дыма, протоколы пишем. Сам знаешь, из протоколов дома не соорудишь. Такая-то наша житуха! А вот еще послушай…

И Иван Васильевич принялся делиться наболевшими своими делами. Не ладилось с поставками продовольствия. Колхозные обозы охотней направлялись в Симферополь. Слабо развивались подсобные хозяйства и еще труднее — личное огородничество: не было близ города удобной земли, а чем дальше участки, тем больше нужно транспорта. Одно цеплялось за другое…

Чумакову казалось, что председатель забрался на какой-то хлипкий высокий помост и никак не может оттуда самостоятельно спуститься. Такое неравное между ними положение не годилось для делового разговора.

Гаврила Иванович старался как бы свести за руку на землю уставшего к вечеру человека. Чумаков сам нуждался в разумном совете.

— Чего ты хочешь? Знаю твои жилищные условия. Тоже на одном энтузиазме долго не поедешь… Угадал?

— Не совсем, Иван Васильевич…

— Дочка-то — невеста, видел, красавица… — Улыбка светло тронула грубые черты его лица. — Была бы площадь, мужа-морячка привела бы, а так где жить молодым? На подлодке?

— На подлодке нельзя, верно.

— А как ревматизм? На непогоду крутит?.. Барометрическое давление измеряешь косточками да хрящами, Гаврила Иванович?

— Еще помнишь про мой ревматизм?

— Как же не помнить! Декабрьский штурм! Фон Манштейн и его триста тысяч головорезов прут на нас, а ты угадывал, быть ли летной погоде… Помню… Времечко пришло и ушло, теперь война как в тумане. А знаешь, Гаврила, грустно становится. Тогда какое ко мне доверие было, ай-ай! Всем я был правильный, ни одного упрека, осуждающего взгляда. А сейчас небось косят меня за углами, как спелый пырей, а?

— Кто косит, кто копны кладет, — уклончиво ответил Чумаков и сразу же приступил к делу. — Я хочу кое-чем поделиться с тобой, Иван Васильевич… Время у тебя осталось?

— Погоди, позвоню члену Военного совета. Просил приехать… Надо решать вопрос с Панорамой, голову надо Тотлебену отливать — ведь оторвало ее снарядом. Стадион тоже нужен. Беда! Крутишься как лошадь на корде.

Пока Чумаков собирался с мыслями, председатель позвонил адмиралу, условился о встрече с ним и попутно выговорил машины флотской автобазы для подвозки бутового камня.

— Слушаю, Гаврила Иванович. — Председатель положил руки на стол, наклонился к собеседнику.

Чумаков вытащил из кармана тетрадку, разгладил ее ладонью, вздохнул, застенчиво пригляделся к собеседнику.

— Работаю, как сам знаешь, на восстановлении, Иван Васильевич, а дело-то плохо. Переваливаемся на куцых ногах, с одышкой… А чтобы скорее город поставить, нужно нам…

И, увлекшийся своими проектами, Гаврила Иванович, не обращая внимания на заскучавшего председателя, принялся подробно излагать ему планы добычи камня, широкого фронта работ…

— Тогда и ты перестанешь сатанеть, — заключил Чумаков свои выкладки.

Председатель пропустил через губы глубочайший вздох.

— Не то? — спросил Чумаков. — Говори, не обижусь.

— Гаврила Иванович, деньги нужны на это. Д е н ь г и. И не из наших двух кошельков, а из государственного кармана. Для таких планов нужно решение правительства. Это сотни миллионов рублей. А так что? Облака вроде и густые, а киселя не наваришь…

— А как же добиться решения?

— Не так просто. Если бы один Севастополь нуждался…

— Все же, как решают там? Кто-то должен доложить?

— Конечно, и мы, и флот по своей линии…

— Докладываете?

— Понемногу. С оглядкой. А больше в своем собственном соку варимся. Еще флотские имеют размах, а мы, гражданские… Да для чего тебе все это нужно?

Чумаков помедлил и тихо сказал:

— Севастополец же я…

Иван Васильевич откинулся в кресле и принялся мечтать вслух о том, какой нужно бы выстроить город, как распланировать, куда выйти с новыми улицами.

— Надо расширяться к Херсонесу. Скажешь, воды там мало, грунт кременистый? Зато просторы какие! А вода и сады вслед человеку придут. Сами не придут — притянем. Когда-то давно шумел Херсонес. Какую торговлю вел, какие виноградники были на древнем Трахейском полуострове! По моему мнению, флотский народ, конечно, должен тут жить, ближе к твоему железному водоплавающему хозяйству, а гражданское строительство надо туда вытягивать. — Председатель медленно встал, прошелся из угла в угол. — Да что выгадывать у пустого закрома? Севастополь в развалках, а мы Херсонес заселяем. Такие уж, видно, все мы, помечтать любим…

— А вот ты меня своими мечтаниями больше убедил, Иван Васильевич, чем докладом о своих заседаниях.

— Вон как! В чем же я тебя убедил, старина?

Приближался момент, когда надо было высказать свои мысли другому, а как еще он их примет?

Иван Васильевич задержал протянутую ему на прощанье руку, сказал:

— Подожди, Гаврила. А не стыдно нам будет? Скажут там: сами не могли решить. — Иван Васильевич присел в кресло и усадил против себя старого товарища по несчастьям. — Ты не знаешь, а нам приходится частенько слышать упреки оттуда. Каждое новое письмо в Москву — подзатыльник местному руководству. Даже если самое высокое начальство письма не читает, кто-то дотошный ведет им учет, нанизывает как бублики на нитку. Как полная вязка набирается — нас по макушке.

— Неужто и вам попадает? — обрадовался Чумаков.

Его просиявшие глаза развеселили председателя.

— А ты думаешь, у нас сахар? Скажу тебе откровенно: кресло современного руководителя начинено динамитом. Никто не знает, когда бикфордов шнур догорит и кто спичку чиркнет… Я принял сегодня двадцать три индивидуальности, и минимум пятнадцать из них уже строчат на меня письма по восходящему принципу. А это, Гаврила Иванович, бублики, связка, бикфордов шнур.

— Бедные вы люди, а мы-то вам завидуем.

— Напрасно. Не завидуйте. — Иван Васильевич взъерошил куцыми пальцами свой некогда изумительно золотистый чуб, ныне подпаленный по вискам и с затылка белыми огоньками. — А тебе помогут. Есть зацепка — ты старожил, разбомбленный. Теперь бы какую-нибудь писульку от тебя выудить, и мой бюрократический нрав будет полностью удовлетворен.

Гаврила Иванович без лишних фраз, чуточку посапывая в усы, извлек из бокового пиджачного кармана сочиненную бригадой бумажку и протянул председателю.

Тот читал ее внимательно, не с пятого на десятое.

— Ты смотри как здорово? — похвалил Иван Васильевич вполне искренне. — Ишь ты, класс гегемон! Умеет! Правильно. Не для тебя, а для меня поддержка на заседании. Впервые такое низовое ходатайство. Никто не вякнет, уверяю. Это, брат, тебе не казенные слова, тут «треугольниками» и печатями не пахнет.

Не ожидал Гаврила Иванович, что так воздействует на председателя простая бумажка, и расчувствовался. Прием затянулся, и за тонкими дверями уже слышались возмущенные голоса остальных из «четверговой сороковки» — так с горьким юмором называли прием по жилищным делам.

Председатель тоже понимал — пора заканчивать беседу. Встал, полуобнял Гаврилу Ивановича.

— Писать пиши, — сказал Иван Васильевич, — только не переходи на личные просьбы. У тебя мысли нужные и помогут нам базироваться в случае чего. И еще уговор: персонально про нас чего-нибудь не накатай… Забудешься в пылу пролетарского гнева. Не к чему… Мы же договорились. Мой голос за тебя…

— Помилую, — пообещал Чумаков с довольной улыбкой и молодцевато удалился, стараясь не замечать полетевших ему вслед упреков заждавшихся сограждан. И тут, как и при последней реплике председателя, Гаврила Иванович снисходил к извечным человеческим слабостям.

Хорошее настроение, солнечный день, сменивший наконец ряд хмурых дней, и свободное время, потраченное Гаврилой Ивановичем с толком, завели его в пивнушку на трамвайном «пятачке». Там бойко торговала известная уже нам буфетчица Тома.

— Как же так, дорогой товарищ? — журила его Тома, наполняя стеклянную кружку жигулевским пивом. — Клавдия сообщает: «Гаврила Иванович теперь Корабелку строит», а я тебя не вижу. Табель-то от Корабелки у меня. Кто туда идет, меня не минет. Разговор есть к вам.

Многозначительно произнесенная последняя фраза насторожила Гаврилу Ивановича — Тома всегда приносила на хвосте недобрые вести.

Нетвердыми от скрытого волнения руками он взял кружку и тарелку с запеченными яйцами.

— Угощайтесь… Яички — на ваш вкус, Гаврила Иванович, соль тоже крупная. Еще остались зубы? Скрипит соль…

Вздорная болтовня буфетчицы заранее раздражала, и старый каменщик, занявшись яйцами и пивом, поругивал себя за то, что завернул к продувной шинкарке; все в ней ему было неприятно: и развязный язык, и противные манеры, и птичьи брови.

Пока времени для откровенностей не выгадывалось: мешали посетители. Заходили разные люди, в большинстве своем мастеровые или старые боцманы, расставшиеся с морем и обрекшие себя на поиски камня, пиломатериалов и шифера для личного строительства. Пили наспех, оставляли копеечные чаевые. Тома брезгливо дном кружки смахивала монеты в денежный ящик.

Обстановку оживил веселый Павлик Картинкин, затормозивший возле заманчивого фанерного храма свой дребезжащий грузовик.

— Симферопольского!

— Нет для тебя симферопольского, — обрезала его Тома. — Получишь, когда заявишься сюда без путевого листа в кармане.

— В горле першит, тетя Тома, — взмолился Павлик.

— Промочи его безалкогольной жидкостью.

Пенная струя хлебного кваса ударила в пол-литровую кружку. Павлик запротестовал. Тома выразительно повела бровями, и молодой водитель, обернувшись, увидел Чумакова.

— Приветствую! — Павлик расшаркался.

— Теперь вижу, почему у тебя все время шины спускают, — Гаврила Иванович сердито зашевелил усами, измазанными яичным желтком.

— Только безалкогольные напитки, — оправдывался Павлик, с отвращением выдув кружку квасу.

Через минуту в раскрытые двери пивной ворвались запахи выхлопных газов, и вдали погас шум бешено укатившего грузовика.

— А ты держишь порядок, — похвалил буфетчицу Чумаков.

— В Севастополе должен быть полный порядок.

— Какие же новости ты мне хотела сообщить, Тома?

— Дело деликатное… Ну, пока людей нет… — Она притворила дверь, подсела поближе и сочувствующим тихим голосом, закатывая глаза, поделилась с Чумаковым своими нарочито туманными предположениями насчет Катюши. Ей не терпелось сказать главное, полностью выложить свои подозрения. Но, видя, как сразу же помрачнел каменщик, она решила ограничиться пока полунамеками и красноречивыми вздохами, а они брали за живое Гаврилу Ивановича покрепче, чем железные слова прямой правды.

— Скучает Катя, изменилась, на танцы не ходит, в кино не ходит. Клавдии ею заниматься некогда, вам — тем более. Какая ей пара Аннушка? И чего это они вдруг задружили?..

Тома влила изрядную порцию отравы в душу каменщика. Не зря всю жизнь он не любил новостей, спокойнее без них жить.

— Что же ты предполагаешь? — Гаврила Иванович отряхнул крошки с колен и, не глядя на Тому, принялся отколупывать присохшие у ногтей кусочки раствора. — Петр, что ли, всему виной?

— Нет.

— А кто же?

— Борис.

— Нет же его, — сердито буркнул Чумаков, — уехал.

— Тем более, раз нет… — Тома вовремя поджала губы.

Чумаков смотрел на нее уже с нескрываемой злостью.

— Задала задачу! Подсунула… Ладно, не разводи догадок, раз сама точно не знаешь.

— Не хотела вас огорчать, Гаврила Иванович. Понадобится помощь — сделаю любое одолжение.

Чумаков негнущимися пальцами нащупал пуговки на рубахе, застегнул их и, тяжело ступая, вышел на улицу.

Домой — вверх по Красному спуску. Здесь строили дорогу, машины не пропускали. Мостили и выше — улицу Ленина. Хорошо. Если разворочено строителями — хорошо. Начали — закончат. Севастополь… В ушах уже не буравил ехидный голосок буфетчицы, а гремел зычный бас Хариохина: «Кому из мастеровых доводилось когда-нибудь строить такой город? Ни одного белого волоска на голове не прибавится, а мы уже кончим, фартуки снимем, глянем — а город стоит! Гордо рабочему человеку? Разве не гордо!»

Белой чайкой сидит над крутым берегом Южной бухты красивое здание Морской библиотеки. Кто первым пришел на субботник, чтобы открыть двери библиотеки? Он — Чумаков! Отсюда приносили книжки его дети. Их уже нет, двух сыновей, моряков… Севастополь потребовал и взял их кровь, их жизни… Старик шел по улице Ленина. Он снял картуз, расстегнул ворот, сердце неудержимо колотилось в груди. А жена? Как не хватало ее подмоги! С ней было надежно: посоветоваться, порадоваться, погоревать… Вместе… Все моментом стало бы на свои места. Нет ее, нет! Тяжелый день седьмого июня сорок второго года, день самого свирепого штурма. Трое суток яростных раскопок и, наконец, подвал, чей-то труп, еще один, еще… она…

Онемели пальцы, снова схватило сердце. Как при удушье. Гаврила Иванович глубоко вдохнул воздух, прислонился к стене.

Гурьба молодежи проходила мимо. Ребята в брезентовых куртках играли на балалайках. Бетонщики! Легко узнать. На Матросском бульваре гремел маршем духовой оркестр. Народ продолжал жить, работать, веселиться. Справедливо? Очевидно. За то, чтобы все было именно вот так, и погибли двенадцатого июня, бросившись на танки, его дети. Политуправление флота в листовке назвало их имена. Листовка сохранилась у отца — в музее искал ее, не нашел. Много было храбрецов. Где-то в скальном грунте укрепленного района зарыли его сыновей. Где, он не знал. Позже Гаврила Иванович читал:

«Пройдет время, и засыплет наш город блиндажи и окопы, и построит новые дома, и поставит на самых лучших местах памятники героям… Снова будет пахнуть виноградом благословенная крымская земля, и над темно-синей водой нашего Черного моря будет теплеть белым камнем город со звонким и героическим именем — Севастополь!»

А вот как продолжать жить после такого горя! Но он жил. Жил ради того, чем жили все окружавшие его люди.

Вечер. Подул ветер с Карантинной бухты. По воде, как по маслу, заскользил эсминец, унося куда-то за скалы свои ходовые огни. Наблюдая за кораблем, Гаврила Иванович вспомнил о Петре. Нет его близ Катюши. Ушел. Все же неспроста каркала Тома. Может, будет и квартира. А счастье? С тяжелыми мыслями возвращался Гаврила Иванович домой.

III

В каюте замполита между книгами в темно-коричневых ледериновых переплетах и конспектами лекций жужжал вентилятор. Тихонько зудели переборки: в трюмных низах усиленно работали турбины. Наглухо задраенный в походе иллюминатор не пропускал ни одного глотка свежего воздуха, и вентиляторные легкие лопасти тщетно старались побороть гнетущую духоту.

Замполит Воронец, бывший донбасский шахтер, с академическим значком над кармашком кителя, давно примирился с неудачным расположением своего корабельного обиталища, привык к шуму, к вечно нагретому полу, ко всем этим зудящим, словно сверло бормашины, ощущениям.

В кресле, втиснутом между переборкой и столиком, сидел старший помощник Михаил Васильевич Ступнин, только что завершивший сложное и муторное дело заправки на ходу быстроходных пожирателей нефти — эсминцев, сопровождавших крейсер. Самое заурядное, непримечательное лицо Ступнина, пожалуй, ничем не привлекало бы, если б не живые, умные глаза. В сравнении с Воронцом, откровенно красивым украинцем с волоокими очами и ярко-пунцовыми губами, Ступнин на первый взгляд проигрывал. Но только на первый взгляд. Стоило чуточку присмотреться и сопоставить их, и перевес немедленно оказывался на стороне Ступнина. Это был типичный  м о р я ч и н а, волевой и опытный, не подсахаренный и не надломленный, морячина, продвигавшийся по служебной лестнице от киля к клотику без резких взлетов и умопомрачительных превращений, участник войны, хотя и не имел геройских звездочек. Ступнин высоко котировался в своей среде, и самые пристрастные и нестойкие товарищи не могли заподозрить его ни в чем дурном или усомниться в его нечестности. Матросы тоже ценили Ступнина и как моряка, и как человека, и не обижались на его требовательность и справедливую строгость.

Вызванный для откровенной беседы, Петр Архипенко не ждал встретить у замполита старшего помощника. Тем не менее присутствие Ступнина нисколько не поколебало намерений и стойкости Петра. Он решил отстаивать свое бесповоротно принятое решение.

— Насколько я понимаю, влечение у вас другое, товарищ Архипенко.

Замполит вздохнул, налил из графина воды и, сделав глоток, следил, не выпуская стакана из руки, как кипуче пузырится газ, постепенно затухая и успокаиваясь. В стакане происходил как бы ускоренный процесс того, что у человека растягивается на десятилетия. Взять хотя бы этого Архипенко. Воронец помнил, как он пришел на борт корабля с группой выпускников учебного отряда. Архипенко горячо принялся за дело, его поощряли и ставили в пример, прочили на сверхсрочную. Ловкий, исполнительный, дисциплинированный матрос стал старшиной. Казалось, его уже ничем не зацепишь и не стянешь с сигнального мостика. А вот пришло время — и все изменилось. Уходит. Заявлены причины, их всегда можно отыскать без особого труда. Мать — вдова, у нее малолетние дети, болезни, и прочее, и прочее.

— Тянет вас, следовательно, берег. — Замполит еще раз отхлебнул из стакана, на переносице сошлись черные, будто подрисованные сажей, густые брови.

— Колхозная земля — не просто берег в нашем морском понимании, товарищ капитан третьего ранга… — Архипенко мельком взглянул на Ступнина, до сих пор не проронившего ни слова.

— А что же? — Воронец насторожился и тоже посмотрел на старшего помощника.

— То же море, только черноземное, — смягчил Петр.

— Так… — Смуглая рука Воронца потянулась к лежавшим на столе папиросам. Ему было ясно, что старшина прочно утвердился в своем решении. — Еще почти год служить, а у вас уже демобилизационные настроения, товарищ старшина.

— У меня нет демобилизационных настроений, товарищ капитан третьего ранга. Я ни в чем не могу упрекнуть себя… — Петр встал, так как давно изучил своего замполита. Стоило в личной беседе появиться званию вместо фамилии, и разговор либо обрывался, либо переходил в область служебно-официальных отношений.

— Садитесь, Архипенко. — Замполит почувствовал неловкость прежде всего перед Ступниным, который всегда умел находить правильный тон в общении с подчиненными. «Не известно, как он расценивает этот фактически неравный поединок». — Всякое правильное стремление, конечно, сдерживать нельзя, надо его развивать, — произнес он с запинкой, будто подыскивая слова. — Но нам хочется, чтобы ваши стремления совпадали с нашими планами. Командование рассчитывало, что вы останетесь на сверхсрочной службе. Люди нужны.

— В колхозе тоже нужны люди.

— Да, конечно. Дело общее, и делается оно сообща во всех уголках страны. Но флоту вы полезны, а будете ли в деревне таким же нужным человеком?

— Думаю, да.

— Почему вы в этом убеждены? В колхозе теперь нужны специальные знания, которых у вас, на мой взгляд, маловато.

— У меня есть желание, товарищ капитан третьего ранга. А знания придут.

— Как же думает использовать вас председатель артели? — осторожно спросил Ступнин.

Архипенко повернулся к нему, ответил:

— Просил изучать радиотехнику…

— Вон даже как! — воскликнул Воронец и зажег спичку. — Видите, Ступнин, этот председатель хочет подготовить кадры за счет флота.

— Но я не думаю заниматься радиотехникой, товарищ капитан третьего ранга, — сдержанно возразил Архипенко, не понимая, зачем замполиту понадобилось упрекнуть неизвестного ему Камышева.

— А чем?

— Возможно, животноводством.

— А еще чем?

— Может быть, полеводством, — еще строже и без улыбки ответил Петр.

Кому теперь неизвестно, что надводные корабли постепенно теряют свое значение, строительство их идет по инерции, и всемогущий атом, расщепленный руками мудрецов, заставляет коренным образом пересматривать прежние, казалось бы, непоколебимые понятия. Будет или не будет поднимать и спускать сигнальные флаги некий Архипенко, что от этого изменится на флоте? Подобные мысли нельзя было выражать откровенно, за них могло влететь по первое число, но не сами ли кавалеристы, к примеру, постепенно отбросили, как хлам, глупые в современной войне пики, а позже окончательно слезли с коней, пересели на моторизованную технику?

— Заметили, Михаил Васильевич? — Воронец развел руками, и брови его разлетелись в стороны, подчинившись появившейся на его круглом лице улыбке. — Расплывчато отвечает — возможно, займусь тем, возможно, этим…

Ступнин подсказал старшине недостающий аргумент:

— Если я не ошибаюсь, товарищ Архипенко, перед призывом вы были шофером в колхозе? Мне помнится, я держал в руках ваше свидетельство. — Архипенко благодарно кивнул и смахнул пот со лба быстрым движением руки. — Так вот и выход. Колхозы механизированные, потребность в кадрах огромная… Вас ждет старенькая мать?

— Да, — выдохнул Петр.

— При матери взрослый брат. Тоже механизатор, — вмешался Воронец, не ожидавший, что его подведет старший помощник, всегда ратовавший за оставление на сверхсрочной лучших старшин.

Архипенко обратился к Ступнину:

— Моего младшего брата тянет на флот, товарищ капитан второго ранга. Вот он, если попадет сюда, прирастет…

— Кто его знает, — возразил Воронец. — Издалека море всегда тянет молодежь. А хлебнет соленой водицы и… Нет, давайте лучше посерьезней потолкуем. Вы, будем думать, нужны в колхозе, но и на флоте необходимы.

— Сигнальщики найдутся, товарищ капитан третьего ранга, — упрямо проговорил Петр.

— Да, — замполит поежился, выключил вентилятор. Послышался шум воды — каюта находилась близко от ватерлинии. — Что же делать? Насильно мил не будешь. Советую продумать еще раз и материально.

— Хочется радости от своего дела…

— Радости? — переспросил Ступнин одобрительно, не требуя никакого ответа. Его умные, глаза с большим любопытством остановились на Архипенко.

— Даже так! — воскликнул Воронец. — А тут для вас нет радости?

Архипенко все больше заинтересовывал Ступнина. Тут не цыкнешь и категорическими формулами не проймешь. Оказывается, всюду бродят мысли, будоражат мозги, и Энгельс свободно прогуливается на полубаке, присаживается к отдыхающим матросам у фитилька и ведет с ними высокие беседы.

— У вас нет радости от вашего труда, — снова пришел на помощь не только Архипенко, но и замполиту Ступнин, подавшись вперед всем своим сильным телом. — Конечно, условимся не ловить друг друга на слове, раз и навсегда установим, что каждому из нас не чуждо понятие патриотизма — мы сознательные, порядочные, ясные люди… Почему же нет радости, Архипенко?

— Не привыкну, — слова вырвались у Петра, как вздох. — Здесь все готовое. Хочу сам, своими руками… Если говорить скучным словом — производить хочу, а не только потреблять. Понимаете меня, товарищ капитан второго ранга?

— Мы оба понимаем вас, — просто ответил Ступнин и откинулся на спинку кресла.

Архипенко встал, руки по швам.

— Ну хорошо… Идите, — разрешил Воронец.

Чуть пригнувшись в дверях, Архипенко вышел в коридор. Тускло горели лампочки. По подволоку, в магистралях и многожильных проводах, казалось, стремительно пульсировала кровь, дающая жизнь могучему организму.

Творцами этой неуемной механической жизни были черные люди, скрытые от посторонних взоров в самой глубине. Там, у форсунок, в грохоте стремительно сгораемого мазута, работали возле котлов машинисты, ярые труженики, безвестные герои, кочегары, о которых не зря сложили самую драматическую морскую песню.

Среди них был никогда не унывающий Карпухин. Архипенко решил подождать его и присел на палубу возле люка, откуда обычно выныривал его давний друг.

Карпухин, сдавая вахту у котельной установки, шутливо инструктировал молодого машиниста:

— Борись за бездымность, браток, за экономию топлива, за бесперебойную работу механизмов. Если по твоему недосмотру выйдет из строя котел, то главные двигатели не смогут работать на заданном режиме. И знаешь, что за этим последует?

— Знаю, — в тон Карпухину и тоже на ухо, чтобы осилить шум, отвечал сменщик.

— Что?

— Корабль потеряет ход.

— И не только. Остановится турбодинамо, оружие и приборы корабля останутся без электропитания, — весело балагурил Карпухин. — Подрегулируй форсунку! Так! Хорошо!

— Тебе, видно, больше не с кем потравить, Карпухин? — прокричал ему машинист — На полубаке народу много. Там потравишь.

— Желаю счастливой вахты!

По сложным и привычным лабиринтам, поднимаясь все выше, Карпухин достиг, наконец, звездного неба.

— Ах, мать честная, — сладко прошептал он, откинувшись на поручни трапа. — Как живут! Райская палубная жизнь!

Он жадно раскрыл рот, и свежий воздух наполнил его емкие, как кузнечные мехи, легкие. Приподнявшись на руках, Карпухин ловко выбросил на палубу ноги, стукнули подковками башмаки.

Продолжая наслаждаться ночной прохладой и запахами моря, прогретого еще летними солнечными лучами, Карпухин приблизился к неподвижно сидевшему Архипенко и примостился возле него.

— Здравствуй, дух! — ласково поприветствовал его Петр.

— Привет махальным!

Обменявшись стереотипными шутливыми любезностями, друзья приступили к главному.

— Говорил? — спросил Карпухин.

— Да.

— Ну как?

— У меня на неделе только одна пятница…

— Значит, решил?

— Чего спрашиваешь? Не знаешь, что ли?

— Решение не чугунный кнехт, можно сдвинуть.

— Я тверд в своих решениях.

— Про Марусю не говорил?

— Нет.

— Правильно. Как начнешь о семейных проблемах, сразу почему-то все принимает гриппозный характер.

— Насчет матери не выдержал, — тихо сказал Архипенко.

— Другое дело. Мать у каждого одна, а вот невест и жен…

— Флотский народ идет на сушу и крепит ее… — продолжал Архипенко какую-то свою мысль.

Карпухин встрепенулся, блеснули его зубы.

— Это ты сам? Или замполит?

— Сам.

— А дальше? В том же духе?

— Что дальше? Нашу братву, традиции, выучку никогда не забуду.

— Только не сердись, если Маруся не по-твоему выстирает или выгладит рубаху. Мы ведь отсюда классными прачками выходим, — пошутил Карпухин, понимая настроение своего друга.

Волны бежали, словно отары белорунных овец в темной степи. Тихо покачивались мачты, чубатые от радиолокационных антенн. Карпухин покуривал из кулака. Пахучий дымок сигареты приятно щекотал ноздри. Хотя дело было решено, Карпухин бесхитростно развивал перспективы флотской жизни. Крейсер скоро поставят в док на ремонт, а половину команды пошлют на верфи.

— На «Истомина» пойдем, классный, говорят, крейсер, нового типа, — продолжал Карпухин.

— Откуда знаешь? — Петр продолжал думать о своем.

— Ребята видели. На верфи.

— На верфи — одно, в море — другое. Да вскоре отойдет мода на надводные корабли.

— А мне все равно. Что надводные, что подводные. Я у котлов всегда в подводном состоянии. Ниже ватерлинии.

— Понятно. А все же… — Архипенко вздохнул, сердце ныло. — Думаю остаток времени использовать на все сто.

— То есть?

— Агротехникой подзаняться, книгами обзавестись по животноводству. И еще кое-что почитать. Сам знаешь, неудобно будет, если я какой-нибудь там сульфат-аммоний с аммоналом спутаю или бобовые злаки с лавровым листом котлового довольствия… Карпухин улыбнулся:

— Конечно подзаймись. Это полезней, чем лежать и заклепки посчитывать… Не люблю сватать, а… Эх, и житуха начинается на Черном море! Одним словом, гранд-флит!

— Гранд-флит — одно, гранд-колхоз — другое.

— Опять свое? Не знаю, как у вас на Кубани, а у нас еще далеко не гранд. Уходит из колхозов молодежь.

— Зря, — буркнул Петр. — Уйти легче всего.

— А куда же деваться? Не везде Кубань. У вас что не так — природа выручит. Земля-то какая! Сам говорил, дышло сунешь — тачанка вырастет.

— Дело разве только в одной земле? Дело в людях. Землю и у нас приходится удобрять. Люди — главное… те, что не норовят утечь из колхоза. Вот хотя бы Помазун, я рассказывал тебе, помнишь? Ему в бочке и то слаще, чем в колхозе.

— Люди, конечно, — самое главное. Все решают люди, — мягко, стараясь не раздражать приятеля, согласился Карпухин. — Потому я и остаюсь на флоте.

— Всякому свое.

Петр впервые понял — отдаляется от него старый друг, раз уж не сошлись их интересы. И ему стало очень грустно.

Карпухин уже поклевывал носом, в усталой полудреме дослушивал фантазии Петра, которые нисколько не трогали его. Ему хотелось полностью насладиться воздухом после тяжелой вахты.

А надышавшись, можно оставить приятеля наедине с его думами и, спустившись в кубрик, забраться на подвесную койку второго ряда, раскинуться насколько возможно в тесной брезентовой люльке и дать законный отдых своему уставшему телу.

Ничто не способно разбудить матроса, ничто, кроме тревоги. Уж тут хоть на полутонах протруби сигнал — подобно шквалу, срывается с коек матросский народ. Расслабленные в духоте подпалубных помещений полуголые люди, спящие в самых разнообразных позах, стонущие, всхрапывающие, бормочущие, в тысячные доли секунды превращаются в энергичных, крепких, как сталь, и быстрокрылых, как птицы, членов боевого экипажа: тревога выметает всех со стремительной, изумляющей силой. Атомный век, пожалуй, на флот пришел раньше, чем на сушу. Матросу гораздо легче и проще примениться к новым режимам боя, усвоить кибернетические законы мгновенной реакции на любую обстановку.

В ту ночь, когда, закончив вахту, спал Карпухин, а Петр предавался своим мыслям, тревога не подняла их. Корабли заканчивали поход и один за другим ложились на инкерманские створы. Повинуясь разрешительным подмигиваниям командной скалы, они скользили между пунктирными линиями боновых заграждений и занимали расписанные штабом места в севастопольских бухтах.

На следующий день, когда корабль покоился на бочках, Петр Архипенко решил выполнить обещание, данное перед отъездом Марусе, и начистоту поговорить со своей бывшей севастопольской зазнобой.

Приближался вечер, а вместе с ним прекраснейший миг увольнения на берег. Какое наслаждение доставляет моряку увольнительный жетон, бездушный, легонький кусочек штампованного металла! Вместе с ним приходит радость предвкушения тех скромных, но всегда приманчивых удовольствий, которые неизменно сулит берег. Пусть неладно пройдет время и, вместо того чтобы потолкаться на улицах или на танцплощадке, судьба занесет моряка на лекцию или плохонькую кинокартину, все же берег есть берег: музыка, ярко освещенные киоски, бульвары с укромными уголками, а там невинные приключения, воспоминания о девичьем локоне, вызвавшем безумную дрожь во всем теле, о дыхании накрашенных или естественных губ, а если еще и поцелуй… Тут бешено может заколотиться молодое сердце и ресницы сами смежатся от душных мыслей, а блаженнейшая улыбка, казалось бы несвойственная суровому комендору или мастеру торпедных атак, пусть не вызывает у вас удивления.

Так было и уже прошло у Петра. Время приносит на гребне своем зрелость, рассудительность, заботы. Это только на флоте тяжелый линейный корабль уступил свое гордое место легкому крейсеру, а крейсер потеснился для быстроходного и юркого эсминца, эсминец же уступил дорогу и почтительно раскланялся пока еще вездесущей и пронырливой подводной лодке. А дальше и она отдаст пальму первенства чему-то более легкому и подвижному. Ведь даже тяжелая артиллерия отступила перед легкой, молниеносной ракетой. А в жизни — чем дальше, тем тяжелее: начинаешь с ракеты, а кончаешь линкором.

Хотя вечерний город приветливо звал своими огнями, отправляться туда не хотелось. Впереди предстояло тягостное, неловкое объяснение. В каком виде предстанет он перед девчиной, которой так много было сказано раньше, столько потрачено на нее времени, дум, желаний…

Грузовой барказ слишком быстро приближался к берегу. Нельзя было осрамиться перед шлюпками с других кораблей, наперегонки мчавшихся к заветной Минной стенке — причалу матросов.

Гребцы в беретах и просторных парусиновых робах без всякой зависти везли своих разодетых и разутюженных товарищей. Сегодня те, завтра — другие. Разом нагнулись, занесли назад весла, нажали с разносом на всю ширину груди, и барказ летит, оставляя за собой лохматину буруна, вспененного килем и семью парами весел. Одно дело — работать на барказе, заводить с него швартовы, якоря, мыть борта; другое — вот так, весело лететь на пружинистых веслах, когда молодая незастойная кровь разносит по всему телу живительную силу.

Крейсер темнел далеко позади. Сливались в сплошную линию сгрудившиеся на борту матросы. Дальше тоже стояли корабли, уцепившиеся за бочки. Низкие башни, толстые стволы, прильнувшие к палубам. Светящаяся рябь разбегающихся струй. И если говорить о звуках, то самый резкий из них сейчас — сигнал «захождения», поданный навстречу бегущему штабному катеру с крючковыми, монументально застывшими на носу и корме. Идет крупное начальство, кто именно — не разберешь. Видны только золотые галуны, белые верхи фуражек.

Сбавили ход. Высокий молодцеватый старшина скомандовал «шабаш». Гребцы разом сняли весла с уключин и почти без стука уложили их к бортам. Барказ мягко коснулся пирса.

Петр первым спрыгнул на причал и, никого не дожидаясь, быстро зашагал к телефонной будке. Пришлось подождать, пока позвали Катюшу. Вяло, без удивления и без радости, она пообещала освободиться после девяти часов и попросила встретить ее.

Побродив по улицам, чтобы скоротать время, Петр не без волнения отправился к условленному месту.

В начале десятого Катюша вышла из дверей ярко освещенной конторы, на ходу повязываясь платком, и торопливо направилась навстречу поджидавшему ее Петру.

— На Приморский идти не стоит, — сказала она, подавая руку в перчатке и не называя его по имени, — там еще много народу. Пойдем туда, вниз…

Молча и отчужденно шли они по улице. Ветер дул в лицо, тугой, непрерывный ветер, рожденный в циклопической лаборатории моря. Катюша наклонилась, плечи ее ссутулились. Походка тоже стала другой. Какие-то явные перемены произошли в ней за сравнительно короткое время, а о причинах этих перемен трудно было догадаться такому неискушенному человеку, как Петр.

«Чего это она отворачивается, хмурится? — размышлял Архипенко. — Сама же приохотила своего бобика. Если начнет мне холку грызть, я тоже не стерплю…»

Невольно перенесясь в прошлое, Петр вспоминал все плохое, что когда-нибудь делала ему эта печально понурившаяся, обиженная девица. Она, безусловно, не ставила его ни во что, подсмеивалась над его привязанностью, не считалась с его самолюбием. Что же, был он слишком молод, зелен, как майский лист. Не мог ответить тем же, робел, потел, мучился. Разве матросу или старшине легко с привередливыми особами женского пола, которые, даже танцуя, прощупывают нашивки на рукаве партнера. Они не только матросов, но и курсантов с одной — двумя нашивками не жалуют. А вот когда четвертая есть нашивка, а то и пятая, тогда и танец идет по-другому. Непреклонно и неумолимо появлялся Борис Ганецкий, с его фанаберией и ультрамодными манерами, возмутившими бесхитростное сердце старшины сигнальной вахты. Такие стиляги — смерть для девчат, тянет их к ним, как мошкару на фонарь. При чем же тут он, Петр Архипенко? Чего она куксится, жмется, разыгрывает из себя пострадавшую?

Грубые мысли недолго будоражили Петра. Все же Катюша не заслуживала подобных упреков, пусть они никогда и не сорвутся с языка. Рабочая девчушка, трудяга-батько, чудесная сестренка, милая, как апрельская зорька. Живут — не позавидуешь. Развалка возле старой маклюры, дикого и странного дерева с плодами, похожими на маленьких ежиков. Были же и чудесные дни, прекрасные минуты встреч, расставаний, и робкие, и горячие поцелуи. Если говорить о службе, то годы на корабле промелькнули, как метеоры, а короткие свидания с Катюшей играли всеми гранями, как самоцветы. Сразу подобрел к своей давней знакомой старшина и в душе поругивал себя за нехорошие мысли.

Обрыв над Южной бухтой. Не очень-то веселое место, во всяком случае не самое интересное. Лунные блики чешуйчато терлись на воде. Мачты эскадренных миноносцев казались сверху выжженным лесом, а подводные лодки напоминали каких-то снулых рыбищ, сиротливо уткнувшихся носами в неприветливую, темную землю. Только ночная смена электросварщиков, орудовавшая в доках, оживляла картину бухты.

— Сядем здесь, — предложила Катюша, — на эту скамейку. На ветру, зато нет никого. — Она говорила прерывистым шепотом, будто боясь, что ее услышит кто-то посторонний.

Со скамьи открывался все тот же ночной пейзаж бухты — эсминцы, корабли, ошвартованные у судоремонтных причалов, один из них, кажется, китобой. Золотистые рыбы по-прежнему играли в воде, и светло-голубые огни электросварки вспыхивали под пулеметную дробь пневматической чеканки.

Всего полчаса назад Петр ясно представлял себе, как произойдет объяснение с той прежней Катюшей, веселой, своенравной и самоуверенной. Той можно было наговорить и три короба в отместку за ее язычок. Эта Катюша обезоруживала, вызывала тревогу и жалость.

Они просидели на скамье далеко за полночь, говорили нескладно и о многом, но Архипенко ни на шаг не приблизился к цели.

Для Катюши многое теперь потеряло прежнюю остроту. И то, что прежде занимало и волновало ее, теперь стало мелким, необязательным, отодвинулось на задний план. Она согласилась на свидание. Возвращаться домой еще тяжелей — надо скрывать горе, выдерживать немые вопросительные взгляды родных. Робость, неловкость Петра не смешили ее, как прежде, а вызывали чувство уважения и благодарности к нему. Она сравнивала этого застенчивого и простодушного моряка с Борисом, разглядывала мужественное лицо Петра, приятный очерк рта, широкие плечи сильного, привыкшего к физическому труду человека. Этот молодой парень был свежим, как дыхание моря, как утренние рассветы в штилевую погоду. Он, казалось, излучал красоту морских просторов, с детства тревожившую ее воображение. И это-то, должно быть, и влекло ее к нему в те недавние дни.

Борис совершенно другой. Если взвесить все хорошие и дурные качества этих двух людей, Петр, вероятно, оказался бы победителем. И все же не только тогда, на первых порах, но и сейчас, после всего происшедшего, Катюша предпочитала Бориса. Она не хотела бороться, не упрекала Бориса. Все произошло в минуту опьянения, под натиском впервые разбуженных чувств, и некого в этом винить…

Прошло время, шаг за шагом познавала она глубину своего горя, и все-таки мысли и желания ее стремились к тому, ненадежному и, может быть, дурному, но теперь близкому, самому близкому ей человеку. Все связано с ним, и все им измерялось. Появись он сейчас, протяни руку, — и она забыла бы все и всех…

Катюша съежилась, отвернулась от ветра. Многое из того, что говорил Петр, не доходило до ее сознания, как шелест листьев, как посвист ветра. Зачем он об этом говорит ей?

Каким надо быть порядочным человеком, чтобы так беречь ее покой! Когда-то, где-то, что-то было сказано, даны обещания. Мало ли что говорится! Смешно и грустно. Кто придает значение словам? Ведь она сама все нарушила. Появился Вадим, пошла с ним, познакомилась с Борисом, оттолкнула Вадима. А Петр развивал перед ней свои планы — вернуться в станицу, к больной матери и еще к кому-то, кого он не решился, а может быть, и не захотел назвать…

«Неужели он до сих пор считает себя связанным со мной? — мучительно думала Катюша. — Да еще и оправдывается…»

У него, как видно, все складывается правильно — путь намечен точно. А она? Идет по краю обрыва, один шаг — ив бездну…

— Не надо, Петя, — Катюша прикоснулась к его руке, — зачем ты оправдываешься? Ничем ты со мной не связан. Кругом виновата я одна.

Петр не отпустил ее руку.

— Что с тобой?

— Ничего. Дурное настроение. Разве ты не привык к моим капризам?

— Ты что-то скрываешь? Что-то случилось?

— Хотя бы, — горько ответила она, — да ведь со мной же! Во мне всегда видели хохотушку, теперь это кажется странным… Надеюсь, ты проводишь меня домой?

Под крутояром монотонно гудела станция — подзаряжали подводную лодку. Зазвенела рында — вахтенный отбивал склянки.

Пробежала запоздавшая парочка.

— Симочка, ты меня не поняла, — убеждающим тенорком ворковал высокий парень в кепке, — если ты не напишешь отцу, я сам напишу…

Жизнь, как она есть, текла и в эту ночь в Севастополе. И вмешаться в это течение сложного и бурливого потока жизни было еще труднее, чем в стихийные процессы природы.

Подошли к Приморскому бульвару. Тускло светились скамьи под бледным огнем фонарей. На кораблях тоже погасили все лишние огни. В стороне послышался требовательный свисток патрульного. Простучали шаги. Петр шел рядом, и уже не находил слов ни для расспросов, ни для утешений.

— Мне ничего от тебя не нужно, Петя, — сказала Катюша на прощание. — Пусть мы никогда больше не встретимся, но, что бы дальше ни случилось, не будем жестоки друг к другу.

— Что, что с тобой? — Петра будто разбудили ее слова, полные тайного горького смысла.

— Ничего. — Катюша на секунду задержала его руку. — Ты попадешь на корабль, там много товарищей. Они начнут расспрашивать тебя… Не говори им обо мне ничего плохого. У тебя тоже тогда легче будет на сердце… Прощай!

Она торопливо ушла, не оглядываясь, потупив голову. Хлопнула калитка.

Ветви маклюры мерно качались. На облитой лунным светом земле шевелились мохнатые черные тени. Катюша остановилась у порога и, прежде чем постучать, перевела дух. На этом месте она впервые подала руку Борису и услышала его вызывающие слова: «Вам не идет зеленый берет». Помимо ее воли, теперь ее преследовали мысли только о нем, и ничто и никто не в силах был избавить ее от них.

IV

— Благодарю вас, Боря, — безучастно произнесла женщина в элегантной модной шляпке, предъявляя билет проводнику мягкого вагона «Красной стрелы». — Нет, нет, в вагон не заходите. Носильщик сам отнесет чемодан. Прощайте, Боря…

Поезд бесшумно тронулся. Поплыли фонари дебаркадера. Молодой человек с палашом остался на перроне, даже не помахав на прощание. Женщина знала почему: неподалеку от курсанта стоял адмирал, провожавший в Москву жену и взрослую дочь.

В двухместном купе пахло лаком, свежим бельем и духами, аромат которых принесла с собой женщина, вошедшая сюда. Через минуту все поглотил грубый запах «беломора», неизменно сопутствующий на территории России каждому заядлому курильщику.

Выкурив папиросу чисто по-мужски и погасив окурок в бронзовой пепельнице, женщина переоделась в пижаму, быстро освободившись от лифчика и других стесняющих отдых атрибутов туалета. Она знала: не занятое в Ленинграде место в «Красной стреле» останется свободным до Москвы. Отказавшись от чая, женщина попросила буфетчицу принести ей рюмку («Только рюмку», — повторила она) армянского коньяка и лимон. Буфетчица привыкла к неприхотливым вкусам пассажиров к посуде, которые всегда довольствовались стопками и стаканами. И потому, переспросив о рюмке, она пошла искать ее в своем хозяйстве. Затем в купе, наливая коньяк, она внимательно изучала довольно интересную и еще молодую даму, щедро расплатившуюся с ней.

— Одна? — выйдя в коридор, спросила буфетчица проводника с мохнатыми бровями и свежевыбритыми отвислыми щеками.

Тот неодобрительно оглядел упитанное тело буфетчицы и, пожевав губами, после паузы нехотя ответил:

— Одна.

— А кто тот, морячок?.. Провожал ее.

— Проходи, молодка. Любопытная ты, вижу.

Женщина слышала через неплотно прикрытую дверь весь этот короткий диалог, улыбнулась уголками неярко накрашенных губ и, позвав проводника, небрежно протянула ему четвертной билет, попросила:

— Постучите в дверь за сорок минут до Москвы.

— Прикажете сдачи?

— За белье. Остальное вам, — небрежно бросила женщина, и больше ни проводник, ни другие немногочисленные пассажиры не видели ее до самой Москвы.

В Москве женщину встречал пожилой предупредительный человек в хорошо сшитом пальто из мягкого английского драпа. Возраст и нездоровый цвет лица этого человека заставляли его носить яркие тона одежды и пользоваться косметикой.

— Здравствуй, Ирина, — он приподнял шляпу и чуточку наклонился, подставляя для поцелуя левую щеку.

— Здравствуй, папа, — сказала Ирина, сделав в слове «папа» ударение на последнем слоге.

Пожилой мужчина отказался от носильщика и сам понес чемодан, сохраняя стройность походки и уверенный шаг.

— Почему ты так торопишься в Севастополь? — спросил он уже в такси.

— Мне надо на работу… папа!

Ирина смотрела через мутное стекло на грязную осеннюю Москву и, видимо, не хотела продолжать разговор в присутствии шофера, повернувшего зеркальце, чтобы лучше видеть лицо женщины.

— Как ты провела время в Ленинграде?

— В общем недурно, — ответила Ирина, — устала. Меня всегда ошеломляют там изумительные творения зодчих и провинциальность людей.

Машина остановилась в одном из бесчисленных московских переулков, возле старого дома с наглухо забитыми парадными и широко открытым черным ходом.

На другой день Ирина отправлялась с Курского вокзала крымским поездом. В обычном четырехместном купе мягкого вагона ее спутниками оказались три морских офицера из Севастополя.

В сравнении с немногословным, сдержанным и предупредительным  п а п а  и его манерами старого интеллигента моряки на первый взгляд значительно проигрывали. Им можно было бы простить и суетливость, и ребячество, если бы они могли компенсировать это молодостью. Юный Ганецкий, азартно таскавший свой черный палаш и склонный к щегольству жаргоном, привлекал ее и волновал своей молодостью. Она не могла любить его даже как мальчика. Для этого он был слишком испорчен и не умел скрывать своей порочности. В пылу откровенности Ганецкий пытался интриговать ее, что было вовсе лишнее, рассказами о своих победах над наивными девицами, не утаивая от нее эротических подробностей.

Такие ранние мужчины впоследствии либо превращаются в покорнейших, бесхарактерных мужей, либо до конца дней своих безудержно порхают с цветка на цветок, пока еще есть силы и порхание их не вызывает брезгливости.

Ирина имела возможность наблюдать, оценивать, сопоставлять.

Что может думать о ней сидящий напротив, тоже у окна, безусловно красивый офицер с еле заметной проседью в темных волосах, с особой, подчеркнутой выправкой, которую он пока без труда сохраняет?

Именно этот офицер — что он может думать? Ирина сразу отделила его от двух его товарищей, шумливая, панибратская возня которых и ему, видимо, не доставляла удовольствия.

Капитан второго ранга Говорков, пузатенький, с пухлыми усиками на такой же пухлой губке, суетливо теребил своего спутника:

— Черкашин! Храните гордое молчание? — В руках Говоркова призывно затрещала свежая колода атласных карт. — Спать еще бог не велит, а время убить надо. Пульку? А?

— Преферанс меня всегда утомляет. Очень нудная и однообразная игра, — сказал Черкашин, — не люблю преферанса.

— Мало ли чего ты не любишь, Паша. — Влажные зубы Говоркова, кругленькие и плотные, как камешки, сверкнули. — Если бы все по любви делалось, пришлось бы нарсуды закрыть.

Говорков смеющимися глазками посмотрел на спутницу и на третьего офицера, засунувшего подбородок в полурасстегнутый ворот кителя.

— Отдыхаешь, Заботин? Сырой ты человек.

— Верно, отдыхаю, — устало буркнул тот. — Тоже пас?

— Пас.

— Ох и народ пошел! — Говорков обратился к женщине: — Извините великодушно, может быть, вы выручите? Ну, хотя бы в «шестьдесят шесть»?

— Придется вас выручить, — согласилась Ирина.

— Вот и отлично. А они пускай себе клюют носами. Разрешите только освободиться от мундира?

Ирина кивнула, отвернулась. В темноте проносились московские окраины, черные дворы фабрик, склады. Черно, неуютно, изнанка столицы. Почему ее повернули к ним, к пассажирам поездов, открыли взорам самое грязное, мусорное, самое не типичное для Москвы?

Ирина задернула шторку окна и в упор встретилась глазами с сидевшим напротив нее Черкашиным. Поединок глаз продолжался недолго. Ирина улыбнулась краешком губ и взяла колоду карт.

«Знаю, что он обо мне думает. Дама, ищущая легких побед, дорожных приключений».

Говорков успел переодеться где-то на верхотуре и теперь, спустившись вниз, тяжело дышал.

— А у тебя, браток, самая натуральная одышка, — сказал Заботин, — слишком сытенький ты кабанчик.

— У меня сытость здорового человека, — обидчиво возразил Говорков, взяв карты у Ирины. — Разрешите, я подготовлю колоду. Играем в «шестьдесят шесть», надо отбросить «кончины», если вы помните.

— Помню, — Ирина улыбнулась.

— Кончины? Это что, русское слово или карточный жаргон? — спросил Черкашин.

Его голос звучал несколько глухо и неестественно. А когда Говорков небрежно ответил: «Наверное, и то, и другое» — Черкашин недовольно поморщился, у него покраснели надбровные дуги. Лицо его стало старше и неприятней.

В «шестьдесят шесть» обычно ходят с самой маленькой. Пиковую девятку Ирины Говорков с какой-то алчностью покрыл тузом.

— Начал зверствовать, — приподняв веки, бормотнул Заботин.

— В карты и батьку не щадят. Одиннадцать очочков есть, соседушка. И разрешите объявить сорок! Вот дама крестей, а вот и король, прошу проверить.

— Так вы можете оставить меня без взяток. — Ирина взяла карту старшим козырем и, как бы невзначай, задержала взгляд на Черкашине, заставив его застегнуть крючки воротника и пройтись пальцами по пуговицам кителя и орденским колодкам, покрытым выпуклыми полосками плексигласа.

— У вас так много орденов, — будто невзначай обронила Ирина и уткнулась в карты.

Говорков играл с наслаждением, не прощал партнеру даже случайных промахов и в конце концов до утомления надоел Ирине. Ее нисколько не интересовал этот шумливый человек: прежде всего она не видела в нем того, что всегда считала главным, она не видела в нем мужчину. В этом понимании слова не был мужчиной и Заботин. Зато им был Черкашин. Безо всякого сомнения, он любил женщин, и это обстоятельство сближало с ним Ирину. Между ними как бы открылась дорожка, и дальнейшее зависело только от того, когда и сколько шагов он и она сделают друг к другу. А этих шагов им уже не избежать.

Говорков пересчитал карты, потрещал ими, спрятал в портфель, заказал чай.

Ирина, как бы заставляя любоваться собой, лениво осмотрела себя в зеркальце, сняла пушинку возле подкрашенных ресниц. Щелкнул замок сумки.

За чаем шутили, говорили ни к чему не обязывающие слова. Присутствие интересной женщины подняло настроение мужчин. Делились своими впечатлениями о Москве, как и все немосквичи, бранили столицу за шум, за толчею, спешку и равнодушие.

— Имейте в виду, я москвичка, — предупредила Ирина.

— Помилуйте, вы же из Ленинграда! — взмолился Говорков, особенно рьяно бранивший столичный ритм жизни.

— В Ленинграде была в командировке, перед отъездом в Севастополь.

— Приятная неожиданность! — воскликнул Говорков. — Выходит, мы все здесь севастопольцы.

Заботин наклонился к уху Черкашина:

— Что это он возле нее выкаблучивается? Пустой номер. Если уж на то пошло, ты действительно ей понравился.

— Не люблю таких разговоров, — сухо перебил его Черкашин и незаметно вытер платком ухо. Ирина благодарно кивнула ему — она все слышала.

— Я впервые еду в Севастополь, — сказала она.

— Плохое выбрали время.

Она посмотрела на Черкашина, приподняла брови:

— Почему? Зима?

— Нет, дело не в зиме. Еще много там развалин.

— А я на строительство и еду.

— Неужели?! — воскликнул Говорков. — Вот не ожидал!

— Ты совсем зарапортовался, — тихо упрекнул его Заботин.

— Я нисколько не обижаюсь, — мягко сказала Ирина, — на незнакомых людей я, к сожалению, не произвожу впечатления делового человека. А ведь я самый рядовой техник-архитектор. В Севастополь меня послали, не я его выбирала. Для меня это святой город. Там разворачивается крупнейшее гражданское строительство.

Задушевный голос Ирины, ее искренность произвели впечатление. Черкашин, вначале настороженно относившийся к незнакомке, проникся к ней доверием.

На одной станции поезд задержался. Говорков и Заботин влезли на верхние полки. В вагоне постепенно установилась тишина. Черкашин и Ирина прогуливались по перрону. В мутной мгле висели фонари. Тишина захолустной станции, сумрак, когда не видишь почти никого и ничего, невольно сближали. Казалось, они двое затерялись на большой и загадочной планете, хотелось говорить тихо, идти рядом, поддерживая друг друга, чувствовать дыхание соседа и вдумываться в тайный смысл самых обычных слов.

Незамужние женщины критического возраста склонны к преувеличению тяжести грозящего им одиночества. Одни из них постепенно успокаиваются, переступив известную возрастную грань, другие лихорадочно продолжают поиски мужа, теперь уже не брезгуя никакими средствами. Полностью торжествуют самка, хищница, неистребимые инстинкты, жажда своего гнезда, где, в отличие от пернатых, продолжение рода имеет не первое значение. Ирину можно было отнести к числу особей второго рода, хотя сама она открыто и не признавалась в своих стремлениях. Ее многие любили, вернее, она нравилась, а еще точнее — возбуждала желания. Она презирала добродетель, считая, что только уродливая женщина волей-неволей встает на ее путь. Она знала себе цену как женщине, притягивающей любопытство, знала силу своих загадочных недомолвок и полунамеков и беспредельно верила в красоту своего тела. Возлюбленные, склонные к мифологическим ассоциациям, называли ее Афродитой или Психеей, неопытные юнцы теряли разум и были готовы на любое самопожертвование ради нее.

Бориса Ганецкого она только воспламенила и уехала, торжествуя еще одну злую победу. Однако время шло, и ей надоедали рабы. Когда-то должна наступить остановка. Нужно найти гавань, тихую, а может быть и бурную. «Пора бросать якоря, Иринка!» — частенько повторяла она, оставаясь наедине с собой и с особым пристрастием рассматривая свое тело, незаметные морщинки или складочки — губительные знаки времени.

Теперь Ирина ехала в неизвестное. С другими она могла хитрить, называть Севастополь святым городом, говорить о нем почтительным полушепотом, еле шевеля чувственными губами, умело оттененными знаменитой несмываемой помадой «киспруф», которую доставал ей папа. В душе она боялась этого города, как и любой провинции, страшилась даже не условий быта или северных зимних ветров, а скуки и тесно связанных с нею сплетен и дрязг. Кому-то примерещилось строить этот легендарный город! Ее не увлекали старомодные романтические иллюзии, не увлекало то, что фантастические, казалось бы, планы превращались в реальность исступленными буднями миллионов. Она слишком любила себя, чтобы мечтать о грядущем всеобщем счастье. Настоящим она дорожила гораздо больше, нежели прошлым и будущим. Постепенно воспитывая себя в таком духе, Ирина созрела как человек цепкий и эгоистический. Она могла хитрить и обманывать сколько угодно, казаться и такой и этакой, впечатлительной и отзывчивой, что-то любить, что-то ненавидеть, но все это наружно, для других, ради выгоды. Внутренне она оставалась всегда одной и той же.

Красный семафор продолжал держать поезд на месте. В шерстяном спортивном свитере Ирине было тепло, она распахнула пальто. Она никогда не носила толстых чулок, предпочитая нейлон, только входивший в моду. Помогая сойти ей по ступенькам, Черкашин несколько дольше задержал взгляд на ее ногах, что не ускользнуло от ее внимания. Итак, охота только начиналась; эта опытная женщина умело прикидывалась дичью. «Надо прежде всего льстить, льстить его самолюбию», — безошибочно угадывала она и действовала в этом направлении.

— Вы очень выгодно отличаетесь от своих товарищей по купе, Павел Григорьевич. И не только от них, — Ирина прикоснулась к его руке теплой ладонью.

— Хорошо это или плохо?

— Не знаю… — Черкашин услышал ее тихий смех. — Шаблоны удобны в технике. В человеке я предпочитаю оригинальность.

Она откинула голову, и ее волосы коснулись щеки Черкашина. Она умело наступала, пока еще сдержанно, не отыскивая в своем арсенале нового оружия. Следует оступиться, покрепче опереться на его руку вот тут, проходя мимо монументального кондуктора, чуточку заторопиться и как бы невзначай прижаться к своему спутнику. Можно помолчать. Восточный мудрец когда-то изрек: «Если ты уверен, что твои слова дороже и значительней твоего молчания, тогда говори». Пока ее не занимали извечные расспросы, предшествующие сближению. Есть ли у него жена, дети, родители? Очевидно, есть; жена и дети — безусловно. Это не имеет значения. Ведь ее не беспокоило прошлое. Черкашин пытался что-то рассказать ей, упомянул имя и отчество своей супруги, и она его мягко остановила:

— Давайте условимся, Павел Григорьевич: сегодня только мы двое, и больше никого. Поймите меня правильно. Мне хочется так…

Она недолго подождала. Черкашин наклонился к ней ближе, коснувшись ее щеки, и как бы выдохнул чужим, сдавленным голосом:

— Мне почему-то кажется, Ирина Григорьевна, что я вас знаю давно, давно…

— Не надо так… Вот и шаблон. О нем я вам напоминала. Так же все говорят…

Он высвободил свою руку, нахмурился.

— Не обижайтесь на меня, — попросила Ирина с прежней теплотой, — ладно? Может быть, мы больше никогда не встретимся. Лучше, если мы добром будем вспоминать друг о друге. Я иногда делаю необдуманные поступки… еще чаще необдуманно говорю…

Они молча дошли до последней платформы с коксом, поверху забрызганным известью.

— Видите, черная поверхность покрыта белым. Возьмите с платформы хотя бы ведро кокса, и хищение будет заметно… — она беззвучно рассмеялась. — Не всякий человек согласился бы на такую процедуру…

— Особенно женщины, — нарочито дерзко добавил он.

— Н е к о т о р ы е, — поправила она его с достоинством и сухо сказала: — Вернемся в вагон. Ну… Помогите же мне… офицер…

Черкашин нагнулся с площадки, взял ее за узкую кисть руки, обтянутую лайковой перчаткой. Прикоснувшись к нему всем телом, она обдала его запахом духов и кожи. В вагоне Ирина задержалась в коридоре. Поезд мягко тронулся. Мимо проплыли железнодорожные высокие фонари.

— У нас мужчины разучились ухаживать за женщинами, — грустно упрекнула Ирина. — Забыты пушкинские времена…

— Не знаю даже, что вам ответить… — Черкашин замялся.

— А вы не отвечайте. Давайте догадываться, о чем думает каждый из нас…

Заботин приподнял голову с подушки, включил свет и, нагнувшись, оглядел купе.

— У Черкашина, видно, на винты намотало… — буркнул он. — Ты спишь, флотоводец?

— Дремлю, — ответил Говорков, в душе отчаянно завидовавший успехам Черкашина у женщин. — Дамочка экзотическая, как водоросли Саргассова моря. Ты заметил, что любая из ее вещей — «мейд ин»?

— Заметил. Я же из боцманов. — Заботин удобнее пристраивал на вагонном лежбище свое сырое и неуклюжее тело сорокалетнего мужчины. — Заглядывая вперед, можно уверенно предсказать: муженек у нее будет «мейд ин Севастополь». Наши марсофлоты сразу идут на такую приманку. Скажи, плохой бабец, а?

— Что есть, то есть, лукавить не стану, Савелий Самсонович. Только не моряцкая она находка. — Говорков приподнялся на локте и воззрился выпуклыми светло-серыми глазами на собеседника. — С такой поштормовать денек-другой, а потом отрабатывай, браток, задний ход.

— С такой ежели поштормуешь, заднее направление не отработаешь. — Заботин вздохнул. — Она, как пиявка, пока кровушки не напьется, не отвалится…

— Может, и преувеличиваешь. Ты в людей, что ли, не веришь?

— Почему же не верю?

— В кого?

— Во всех, в большинство… В Ступнина, к примеру, верю. В Лаврищева верю… В Михайлова верю…

— Ишь куда оборотился! К адмиралам. Попробуй не поверь… — Говорков, видимо, решил разговориться. — У меня вот жена красотой не блещет, зато жена. А эта хороша, каналья, и аппетитна, а не жена! У Пашки жена тоже красотой не блещет, а как подруга жизни — лучшей не отыскать. И детишки у него этакие милые, леденцы…

— Жена у него гостеприимная и честная, — согласился Заботин. — Моряку нужна честная жена.

— Верно. Лишнее в башку не полезет.

— Чтобы никому в голову не пришло подшутить над тобой: «Подвахтенные вниз!»

— Пашке этот возглас не грозит.

— Ему не грозит, — согласился Заботин, — у него супруга надежная, как стальной кнехт…

Вот на таком жаргоне беседовали два солидных офицера, пока их товарищ находился в завидной самовольной отлучке. Надо сказать, что этот особый жаргон моряков вырабатывался не в салонах или береговых ведомствах, а в училищах и на кораблях. Им нередко злоупотребляли, старались щегольнуть с целью отделить себя, грубых морских волков, от аппаратных белорунных овечек. Если вы заметите на форменной фуражке прозеленевшего «краба», или «морскую капусту», как шутливо называют свой герб моряки, не относите это за счет неаккуратности. «Краб» с седоватой прозеленью — верный признак просоленного морячины, так же как поношенный китель и обтрепанные на нем погоны с черными линиями корабельных званий. Чтобы добиться такого вида, приходится немало побродяжить по морям и океанам, хлебнуть забортной тайфунной водицы, излазить низы, потереться у переборок, машин, оптики…

Поезд нагонял упущенное время. Вагоны изрядно бросало на крутых поворотах. Отогнанный сон пока не возвращался к двум сослуживцам на их верхние полки.

— Павел когда-то был Павел, а последнее время начал портиться, — сказал Говорков. — Видел, каков он? Одну звездочку добавили, а гонор вырос на целую «муху».

«Мухой» называлась адмиральская звезда.

— Я-то с ним вплотную не сталкивался, а те, кому приходится, замечают: забурел Пашка, — солидно подтвердил Заботин. — Вот про Ступнина никто же… А и он идет вверх.

— Ступнин? Ступнин — морячина. Его на паркет не затащишь. У него идеал — корабль.

— Рад, что ты так его оцениваешь. Меня подсватывают к нему. Старпомом. Не миновать снова с ним плавать.

— Недурненько бы у вас получилось, давние друзья. Вы — сочетание. Гармония. Гармоническое складывается из некрасивого и красивого, из доброго и злого, из уродливого по форме…

— Брось ты, Говорков, бормочешь не то…

— Шучу, конечно. Ишь заболтались наши спутники. Не пойти ли на розыски?

— Зачем? Взрослые люди…

— Паша всегда ищет покровителей, — строго сказал Говорков. — Найдет покровителя и вцепится в него, как вошь в кожух. А с народом грубит. Его сослуживцы не любят. Если взять Ступнина, у того друзья, а ведь у Павки и друзей-то никогда настоящих не было…

— А мечтает попасть на новый, на «Истомина».

— Слыхал.

— Ему и корабль-то нужен как трамплин, — сказал Заботин, — оттолкнуться от палубы и прыгнуть на высшие курсы. Будь здоров, не кашляй, свежей выпечки адмирал…

— В нашенские времена к адмиралу трамплин трудно подобрать. Разве только упрятать себя под воду, на новую технику. — Говорков тяжело передохнул. — Высоко летают «черные мухи». Надежный мухомор надо на плечи приспособить, чтобы они на наши погоны спустились.

— Кому как. Одному трудно, а другому черти детей качают…

На этом пессимистическом изречении Савелия Самсоновича Заботина закончилась беседа. Каждый теперь думал про свое под убийственно-монотонный перестук бандажных колес. Заботин и не мечтал о «мухе». Пределом его вожделений были три звездочки на двухпросветном погоне. Он любил флот и не гонялся за чином и славой. Такие служаки трудно поднимаются по иерархической лестнице. Их почти никогда не принимают всерьез. Чтобы тебя заметили, нужна как-никак ловкость, внешний вид, умение вовремя предстать пред светлые очи начальства. Сначала должны заметить, а потом отметить. Савелий Самсонович предпочитал строевую морскую службу, находил в ней счастье и тянул лямку добросовестно в любой упряжке. У Говоркова дела складывались получше. Ему, как корабельному штабнику, чаще попадали свежие карты в руки. Приходилось быть на виду, отстаивать с предусмотрительной смелостью свои взгляды, за словом в карман не лезть. В новый атомный век он разумно углублялся в перспективные доктрины и находил мужество не бранить тех, кто предвидел будущее флота не в повторе петровских уставов, а применительно к использованию мощи ракетно-ядерного оружия.

— Как же Павел отчаялся на такую вылазку? — завистливо вымолвил Говорков, решивший покончить с неясными служебными делами и вернуться к реальной действительности.

— А почему же он должен растеряться?

— Осторожный кутенок. Горячего зря не хлебнет! Идут! Спи, Савелий.

Первой вошла Ирина, сняла пальто и, погасив свет, разделась. Притворившийся спящим Говорков наблюдал за ней, и похотливые мысли лезли в его моряцкую, начинающую седеть голову. Уж очень привлекательно пестрым показался ему халат Ирины, а лицо удивительно бело, и на нем выделялись яркими пятнышками ресницы и губы. Когда она разувалась, мелькнули ее колени и икры. У Говоркова тело заныло в сладкой истоме.

Позже вошел Черкашин и молча принялся устраиваться на ночь.

«Хоть бы словечком обмолвились, — мучился любопытный Говорков, — пошептались бы…» Никто не шептался. Тикали часы, как в мастерской часовщика.

Достаточно намаявшийся за суматошный московский день, Говорков заснул с мыслями о чудесном и опасном творении природы, именуемом женщиной.

V

Аннушка наконец-то разыскала Петра и огорошила его бурными и пока еще маловразумительными упреками. Несправедливые обвинения сыпались на бедного старшину. Досталось каждому дружку по сережке; и мужикам без всякой дифференциации, и курсантикам — фуражечкам на чубчике; попало и старшему начальству.

— Ты отпусти меня, дорогой товарищ, — взмолился обескураженный Архипенко, оглядываясь по сторонам с виноватым видом, — я дежурю на катере. Сюда вот-вот большое начальство пожалует. Оно не любит, когда возле нашего брата разные бабенки вьются.

— Не вьюсь я, бесстыдный ты человек, — возмущенно кипела раздосадованная каменщица, — а начальство-то мне и надо. Нужно оно мне до зарезу. Если сейчас какого-нибудь с золотыми погонами не достану, вплавь пойду на флагманский крейсер.

— Зачем тебе флагман? Меньший никто не тянет?

Петр думал отшутиться и даже подморгнул крючковому, чтобы он удалил вежливенько эту несвоевременно взбаламутившуюся бабенку по крутым ступенькам Графской пристани.

Она правильно поняла намерения крючкового, верзилы-парня в наглухо застегнутом бушлате, окропленном бурунно-пенной волной зимнего штормового моря.

— Нет, вы меня отсюда кипятком не вышпарите! Отойди, матрос, пока не поздно. Не стыдно вам с рабочими женщинами воевать? С этой пристани на разгром белых банд уплывал сам герой гражданской войны Мокроусов, а вы, потомки, так вас за ногу…

Аннушка не могла высказать напрямик свои заботы и потому вводила в заблуждение даже такого дружелюбного и, пожалуй, нужного ей человека, как Петр Архипенко. Она твердила одно — подайте ей члена Военного совета Михайлова. Кто-то надоумил ее, что только адмирал Михайлов сумеет дать правильный ход делу, разберется, примет на себя дальнейшую судьбу обманутой и оскорбленной девушки. Так бы и получилось, окажись на месте появившегося на Графской Черкашина популярный среди севастопольцев адмирал Михайлов.

— Смирно-о-о! — скомандовал Архипенко голосом, оглушившим сердобольную Аннушку.

Она успела отпрянуть, пропуская важно проследовавшего на борт Черкашина, а через какую-то минуту темно-вишневый катер взбурлил винтом и, фыркнув, унесся к корабельному строю, оставив за собой глубоко взрезанный килем след.

— Ах вы!.. — возмущенно воскликнула Аннушка. — Не достучишься до вас, не дотолпишься. Дали вам люди шинели и погоны, корабли и лодки, чего вы от них бегаете, чего толкаетесь!

Сегодняшняя неудача нисколько не обескуражила Аннушку. Она утвердилась еще сильнее в своем настойчивом желании пробиться к адмиралу, а там уж она ему задаст жару, выскажется полностью…

А пока она смотрела, как один за другим уходили из бухты корабли; на них шла какая-то неизвестная молодой женщине жизнь, туда ее никогда не допустят. Вот потому так трудно пробиться к морскому начальству.

Строй кораблей в море называется походным ордером. Вот в одном из таких ордеров, занумерованных по соответствующим таблицам, шла эскадра под флагом самого комфлота.

Все соблюдалось точно, сигналили огнями и флагами, реже брались за радиотелефонные бакелитовые трубки, так как считали, что радио рассекречивает корабли. Подводные лодки еще не получили полного признания и передвигались по заданным квадратам как сироты, как некий придаток к надводным кораблям, по-хозяйски подминающим своими стальными днищами экстерриториальные просторы Черного моря.

Второй день держался штиль. Такая погода вполне устраивала молодых матросов, впервые попавших в длительный поход, но зато мешала командованию, желавшему осложнить обстановку.

После четырехдневных маневров с многочисленными изнуряющими тревогами комфлота дал непродолжительный отдых. По-мертвецки валились матросы на трехрядные койки, чтобы набраться сил для встречи с новыми неожиданностями, которых много на любых боевых учениях. А у флагмана адмиралы собрались на небольшой кейф. Тут присутствовал и Черкашин, приглашенный по настоянию командующего соединением крейсеров контр-адмирала Лаврищева, большого любителя стихов, балета и популярных оперных арий. Черкашинский тенор многим был известен; правда, арию Томского из «Пиковой дамы» каждый мог промурлыкать себе под нос без услуг доморощенного певца. Но иногда следует снисходить к прихотям большого начальства.

Командующий флотом слушал арию, сидя в глубоком кресле, в котором утонула его небольшая фигурка. Можно закрыть глаза, поудобней положить руки и сделать вид, что ты полностью погрузился в музыку. Недавно приняв командование флотом, прошлое которого украшали такие гиганты славы, как Ушаков, Сенявин, Нахимов, новый командующий старался не только поддерживать добрые традиции, но и не уронить свое имя, известное черноморцам по недавней войне.

Как к командующему флотом к нему только-только еще привыкали, изучали его, сравнивали с прежним командующим, героем обороны Севастополя, серьезно заболевшим и занимавшим теперь скромное, почти пенсионное место. Нельзя сказать, что новому комфлота легко было завоевать авторитет, так органично приросший к его знаменитому предшественнику.

Черкашин после классических арий перешел на «Застольную офицерскую», аккомпанируя себе на хорошо настроенном «дитриховском» пианино.

— Что он, певец или офицер? — буркнул Михайлов, член Военного совета, которого начинал раздражать не только слащавый голос Черкашина, но и вся обстановка, сложившаяся в салоне.

— Певцу и самому, наверное, приятно. Имейте снисхождение к чужим слабостям, Андрей Андреевич, — не меняя позы и приподнимая веки, ответил комфлота.

Михайлов пожал плечами, допил стакан чаю, встал и поднялся на палубу. У башни главного калибра приютились Лаврищев и Ступнин. Последний участвовал в походе как дублирующий командир крейсера.

— Что же ты, Лаврищев, притащил этого меланхолика, ошвартовал его возле инструмента, а сам теку? — бурчливо пожурил Михайлов.

— Захотелось, товарищ адмирал, покалякать со старым другом.

— Кадры обвораживаешь? Ладно.

Лаврищева недавно перевели с Балтики. Этому молодому и статному адмиралу сопутствовала добрая морская слава, которой он не кичился, держался скромно, предупредительно, постепенно знакомясь с людьми и надежно прибирая к рукам вверенное ему соединение. Совсем недолго служил он на юге, на капризном флоте, как его иногда отрекомендовывали, но уже сумел расположить к себе товарищей по службе.

— О чем же у вас беседа? — пробасил Михайлов.

— О матросе, товарищ адмирал.

Из-под козырька фуражки Михайлову улыбались веселые молодые глаза Лаврищева.

— Чем же он перед вами провинился?

— Совсем наоборот. Ступнин расчувствовался и решил пропеть гимн матросам.

— А вы не подшучивайте над Ступниным, — сказал Михайлов. — Я его понимаю. Разве он вас агитирует? Нам всем нужно помнить и других убеждать, какое сокровище наш матрос. Мы-то знаем эту силу. А на суше мало кому ведом тяжелый матросский труд. Видят ленточки, круглую шапочку, клеш. А возьмите матроса — как он свою личную судьбу решает? Наблюдал не раз. Решает продуманно, без опрометчивости. На корабле характеры вырабатываются стойкие, ножом не уколупнешь… — Повернулся к Ступнину. — Люблю и я, грешник, матросню, Михаил Васильевич. Кстати, зайдите ко мне, когда набеседуетесь, небольшое дельце хочу обсудить.

Ступнин козырнул и проводил глазами члена Военного совета.

— Нельзя безудержно идеализировать морскую братию, — сказал Лаврищев, — матрос тоже человек земной… Я сам был матросом. Шкодил. Зато вспоминаю ребяток в бою. «В огонь! В ледяную воду! Сквозь минное поле!» — «Есть!»

— Скомандовать матросу — еще не самое главное. Подвести его к этой команде — вот основное… — Ступнин проверил крючки на кителе. — Надо идти. Разрешите, товарищ адмирал?

Из полуоткрытых дверей салона доносились звуки пианино, неутомимый Черкашин пел «Сулико».

— Садись-ка, поговорим, — Михайлов усадил Ступнина в обтянутое парусиновым чехлом кресло. — Мы обменялись кое-какими соображениями с командующим, — без обиняков приступил к делу Михайлов. — Могу сообщить: пора тебе переходить на самостоятельность. Корабль надо брать. И не какой-нибудь…

У Ступнина екнуло сердце, но привычка сдерживать свои чувства не изменила ему.

Контр-адмирал хорошо знал характер сидевшего перед ним офицера. Выслуживаться Ступнин не старался, перед начальством не заискивал. Мнения свои выражал в открытую, и посему… вопреки пользе дела отличного офицера держали в черном теле, поощряли Черкашиных, а Ступниных «выявляли» и «выясняли». Когда подбирали командира на «Истомина», опять выплыл почему-то Черкашин. Ждать, пока Ступнин сам, как робкий, но сильный росток пробьет задеревенелую кору, нельзя. Михайлов высказался за Ступнина и потому пригласил его, чтобы не откладывать дела в долгий ящик.

— На «Истомина»? — переспросил Ступнин.

— Вижу, предложение по сердцу?

— Еще бы, «Истомин»!

— Еще строится.

— Знаю.

— Конечно, знаешь. Не цыплят выводим в инкубаторе. — Михайлов испытующе вгляделся в строгое и открытое лицо Ступнина. — Любой брус вначале надо начерно обработать, Михаил Васильевич, а потом набело доводить. Что, если мы пошлем тебя временно исполняющим обязанности?

— На «Истомин» готов котельным машинистом…

— Теперь-то вас в кочегарку не загонишь.

— Говорят, отличный корабль. Новая техника! Хочется руками пощупать…

— Мало пощупать. Надо оседлать, подчинить новую технику, заставить ее служить флоту верой и правдой…

— Готов, товарищ адмирал!

— Отбывать придется не сегодня и не завтра. Вероятно, в начале года. Поставите крейсер на ремонт, спокойно подберете людей — и на верфи! — Михайлов выпил полстакана боржому, проглотил пилюлю. — Представь себе, у меня что-то с желчью. Так не мудрено дотянуть и до хирургического столика.

— А боржом можно?

— Не советовался еще, не знаю. Пью. Помнишь, в оборону о кружке воды мечтали?

Соратники оживились, притекли воспоминания, смыли нынешние сугубо учебные будни. В осаду было туговато не только с харчами, но и с водой. Как и во времена оны, были отрезаны или выведены из строя источники, насосы, пришлось отыскивать старые планы, вынюхивать колодцы, питавшие грунтовой водой защитников крепости в 1854—1855 годах.

Теперь все реже и реже слушают ветеранов. Молодежь скучает и зевает, ждет популярных лекций о быте, о поведении в обществе, о путешествии к планетам, подтягивая пояса к завершающему этапу любого мероприятия — танцам. Поэтому отрадно ветерану найти собеседников в своей среде, снова идти — в воспоминаниях — под шквалами огня, высаживаться на заминированные берега, атаковать коммуникации, изворачиваться при бомбежке «юнкерсов»…

Смуглые щеки адмирала покрылись темным румянцем, глаза воспламенились, плечи, заплывающие мирным жирком, тоже будто распрямились и приобрели прежние гибкие очертания. Шут подери, да ведь и беседа-то какая поучительная! Бродим в море, свободном от мин и вражеских подлодок, на построенных после войны кораблях, учим команды молодежи, никогда не слышавшей посвист бомбы. А там — вернемся в базу, обагренную кровью, но отбитую у неприятеля, слишком глубоко забравшегося в просторы оскорбленной России.

Что же дальше? Не могли соратники ограничить себя вехами недавнего героического прошлого. Вставала перед ними во весь рост ответственность за дальнейшие судьбы государства, доверившего им грозное оружие. Новый технический век со своими умопомрачительными изобретениями требовал приспособления к этому оружию, умения пользоваться им. Заглядывая вперед, они видели роковую обреченность крупных надводных кораблей с их артиллерией, по старинке называемой еще дальнобойной. Где-где, а в Черном море флот чувствовал себя как в мышеловке. Хорошо еще боговать американским авианосцам и линкорам среди океанов, укрываясь от локаторов коралловыми атоллами и готовясь оттуда посылать дьявольскую смесь, сжигающую дары природы и разрушающую биологическую клетку человеческого организма.

Было о чем призадуматься морякам. И все же сошлись они на одном. Как бы то ни было, как бы ни шагала проворная техника, в какие бы дебри ни проникал пытливый человеческий ум, главное все же в человеке. Как он будет себя вести в новых условиях? Как применится и освоит новые открытия? Какую камуфлирующую ткань выработает на своей хитрой шкуре и какие иммунизирующие шарики появятся в его гибчайшем организме? Матрос и офицер останутся на посту, никто их оттуда не сменит, пока лежит среди айсбергов пресловутой холодной войны недружелюбие, подозрительность и коварство. Людей надо учить, воспитывать, готовить к любым испытаниям, выковывать их волю, тренировать мускулы, способность к пониманию дисциплины и коллективному действию. Не все еще обстояло благополучно. Немало показного и отжившего мешало, звенело позолоченными кандалами на пути к совершенствованию.

— Бахвалиться не будем, фасонить — того меньше, — сказал Михайлов, — кортик у бедра и золото на фуражке еще не решают успеха дела. Нужны настоящие моряки. — Михайлов потер переносицу и поглядел на Ступнина из-под руки. — Может быть, именно поэтому у меня есть к тебе один деликатный вопрос. Как флотский народ расценивает Черкашина? В Центральном Комитете, принимая решение о назначении того или иного начальника, обычно спрашивают: «А как к нему относится народ?» Так вот, как относится народ к Черкашину?

— Плохо относится, — убежденно ответил Ступнин. — Почему?

— Потому что он сам плохо относится к народу.

— Да… Понятно! — Михайлов задумался. — Оказывается, для человека маловато внешней импозантности и застольного тенорка. Нам, Михаил Васильевич, нельзя посылать к матросам среднюю, удобообтекаемую фигуру. Время не то…

— Разрешите идти, товарищ адмирал?

— Иди. Хотя подожди-ка маленько. Что за дамочка вертится возле Черкашина?

— Не знаю.

— Конечно, молодец, что не знаешь. Ты у нас примерный семьянин.

— Не скрываю, семью люблю. Семья у меня хорошая.

— Экий ты, Ступнин! А у Черкашина разве плохая семья? Жена, дети. Между тем появилась возле него эта милая дамочка. И тут, брат, вступает в силу не только моя должностная, так сказать, ответственность, а коллективная, партийная. — Михайлов нахмурился. — Нельзя забывать, что живем мы все же в крепости, на большую глубину политой русской кровушкой. Крепость надо держать в полной боевой. И семьи хотелось бы иметь крепкие, как… крепость… У моряков этот вопрос стоит особенно остро. На берегу мало живут. Я уже не раз замечал: если у офицера в семье плохо, то и служба у него не ладится, и в море он как в гостях. У него свой гирорулевой — женушка. Все выглядывает, когда маяк объявится. Спокойствие в личной жизни имеет огромное значение, Ступнин. Не тебе об этом напоминать, конечно… Ну да ладно, с Черкашиным сами, без тебя разберемся. А вот Доценко ты знаешь, Михаил Васильевич?

— Воевали рядом, товарищ адмирал.

— Пойдет с тобой. На «Истомина». По партийной линии…

— Очень хорошо.

— Рад, что не ошиблись. Иди-ка отдыхай.

Куда тут отдыхать! Ступнин вышел на палубу. Ветер заметно крепчал. На верхнем мостике буквально срывает тужурку. Идти трудно. Фуражку в руки, нырнуть в затишек, на другой борт. Тут, конечно, тише. Можно снова натянуть фуражку на голову с разлохматившимися волосами.

По небу плывут тяжелые, недружелюбные облака. Ветер натягивает ванты. Мачты тихо гудят, принимая на свою огромную площадь, загроможденную надстройками, командно-дальномерными постами, антеннами радиосвязи и локации, напор воздушных масс. Барометр снова упал и держится на самом низком регистре. Облака идут и идут, волны постепенно белеют. В темноте особенно блестким и близким кажется вон тот маяк на украинском побережье, хоть бери его на ладошку.

Мимо пробежал штурман:

— Ветер четырнадцать метров в секунду без поправок на ход корабля.

Внизу негромко разговаривали матросы.

— Корабль у него всегда чистый, как игрушка, — слышался чей-то размеренный, солидный басок. — А корабль — это, ребята, такая штука!

— Еще бы, — согласился второй, — на корабле миллион раз швартуешься и каждый раз по-разному. Вот и надо поставить корабль, как я хочу, а не как он хочет.

— Самое главное — первенство завоевать.

— Смотря как завоевать, — прокашлявшись, возразил тот же басок. — Можно брать только на внешний лоск, а личный состав на излом. Ступнин — тот не так.

— А кто на верфи пойдет, долго там? — неуверенно спросил матрос, видимо, молодой.

— Что долго?

— Ждать, пока в строй.

— Смотря какой корабль. Корабль кораблю разница… На другом не один месяц протянешь. Заводские испытания, государственные… Топлива спалишь немало, пока разрешат флаг поднять.

— А у тебя как было?

— Я-то пришел на готовый, с традициями. Когда привезли впервой, смотрел кругом и поражался. Труба! Такая громадина, стоит и дышит, как живая.

— А вот как мичманом стать?

— Ишь чего захотел — мичманом!

— А мичманом хорошо?

— Надо бы лучше. Даже офицеры завидуют мичманам… А ты что, в самом деле хочешь мичманом?

Молодой матрос не ответил. Все засмеялись.

Ступнин пошел к своей каюте и неожиданно встретил Черкашина.

— Неужели до сих пор с адмиралом беседовали?

— Нет, — уклончиво ответил Ступнин.

— Не понимаю, почему Михайлов со мной так сух. Не терплю неясностей с начальством. Живешь тогда словно рядом с вулканом… Если мне дадут «Истомина», пойдешь ко мне в старшие помощники, Михаил?

Развязный тон Черкашина покоробил Ступнина.

— Не знаю, не думал.

— Подожди, куда ты спешишь?

— Пора на боковую…

— Все же, как бы мне узнать, что думает обо мне контр-адмирал? Его «да» или «нет» много значат.

— Не знаю, — Ступнин попрощался.

«Ишь ты, какой официальный, — недружелюбно думал Черкашин, когда Ступнин ушел. — Кому же достанется новый корабль?»

Тучи постепенно гасили звезды. Небо и море теперь сливались. Черкашин старался думать о море как об уготованной ему стихии. Даже с самим собой он хитрил и выкручивался перед кем-то вторым, сидящим в нем, более честным и прямым, чем он сам.

Ночь, слепые горловины, орудия напомнили военные годы.

Тогда оценки возникали из конкретных дел боевой практики. Все проверялось в открытую, зачастую кровью. Молчаливый и неуклюжий, но честный и самоотверженный человек мог выдвинуться скорее, чем болтун и шаркун. Теперь, казалось Черкашину, можно другими путями, более легкими, выйти вперед, лишь бы не прозевать и вовремя сделать несколько кругов перед чьими-то светлыми очами. Можно, но… унизительно. Второй, честный, сидящий в душе, снова укоряюще поднялся во весь рост, и мысленно Черкашин увидел Ступнина. Стоит ли завидовать его независимости и прямолинейной честности? Ему трудней продвигаться, не умеет он срезать острых углов. Но, чем черт не шутит, именно Ступнину может привалить «Истомин». И обязательно ухватится, с головой уйдет в нудную первичную работу. Пусть! Пожалуй, Ступнину не стоит мешать. Пусть тащится на верфи, начиняет корабль, а потом тот же Ступнин отдаст ему первый рапорт как командиру. Выше старпома ему не прыгать.

Прошли, разговаривая между собой, высокий Лаврищев и толстенький усатый Говорков. Говорков дотошно правил свою службу и катился, катился вперед, как колобок, мягко, бесшумно, никого не задевая и никому не мешая. И вот его прочат начальником штаба к Лаврищеву.

На поход Черкашину отвели каюту военного дирижера. Размеры ее определились экономией корабельной площади и скромной должностью. Конечно, не флагманская каюта, а жить можно. Черкашин не торопясь разделся, присел к столику. После черного кофе и певческих волнений в салоне спать не хотелось. На столике лежала раскрытая толстая книга. Место, где говорилось о возвращении Сашки в «Гамбринус» после русско-японской войны, было подчеркнуто.

На что нам ра-азлучаться,

Ах, на что в разлу-уке жить,

Не лучше ль повенчаться,

Любовью дорожить?..

Черкашин знал Куприна только по «Яме», по «Гранатовому браслету» и «Листригонам». «Яму» он прочитал еще в детстве, похитив книгу у недостаточно бдительных родителей, а остальные всегда игнорировал, как не интересные, не возбуждающие его юношеской чувственности. «Гранатовый браслет» и «Листригоны» удалось прочесть тоже случайно, в Балаклаве. Инспектируя часть, он обнаружил затрепанную книжку местного издательства за пазухой фланелевки часового. Извлек ее оттуда, часового наказал за излишнюю приверженность к отечественной словесности, а рассказы Куприна проглотил залпом.

Теперь, перелистывая толстенный том «Избранного», Черкашин удивлялся: «Ишь ты, знаток домов терпимости и греков-рыбаков, сколько ты, однако, накалякал». Постепенно писатель втянул его в изумительный мир южного портового города. И по весьма несложным ассоциациям перед Черкашиным требовательно и призывно возник образ Ирины. Все же затащила она его в непролазные кусты, сумела околдовать, приохотить к себе, заставить постоянно думать о себе. Чрезвычайно ловко и ненадоедливо Ирина заставила его продлить вагонное знакомство, пригласила к себе в комнатку, уставленную безделушками и стариной — дары ее  п а п а́. Перед выходом в море его разыскал разбитной малый и с таинственным видом на лукавом лице сунул розовый конвертик. Этот розовый конвертик (чего только не творят подобные невинные писчебумажные штуки!) был начинен, оказывается, почти что термоядерной смесью. Задала она ему загадку в розовом конверте…

«Гамбринус» прочитан. Потонула последняя строка письма Ирины, вся в многоточиях и вопросительных знаках, которыми излишне злоупотребляла ароматная женщина с тугими, развитыми бедрами и прелестной талией Афродиты.

Записка заставляла вдумываться в каждую фразу, даже в отдельные слова. Такие творения искусных чаровниц следует разбирать, как шифровки.

«…После разлуки с К…, которого я любила, мне стали безразличны все мужчины», — писала она.

«Кто же такой К., с этим многоточием и нервно добавленной запятой? — размышлял Черкашин, насупив брови и почесывая у висков. — На кой ляд мне ее К.? Зачем мне ее предыстории? Может быть, она хочет подчеркнуть свою примерную влюбчивость или предупредить, что она не девушка? Важно ли это? А дальше…»

Черкашин самодовольно улыбнулся и несколько раз перечитал взволновавшие его фразы:

«Ну, а теперь я много думаю о вас. Я не знаю, люблю ли вас, но что-то похожее на это чувство растет во мне».

Вторая часть записки заставляла насторожиться и поежиться, словно под чьим-то пристальным взглядом. Человек не просто, как говорится, констатировал, не только объяснялся в любви, но и требовательно ждал точного ответа, без уверток и недомолвок.

«Я знаю, что это очень плохо… Ведь ничего подобного вы мне сказать не можете. Куда может завести меня это чувство? И, несмотря на то, что я вас все же так мало знаю, я испытываю к вам доверие. Иначе вы никогда бы не читали этих строк…

Скажите, что мне делать? Как выйти из зачарованного круга, который сжимает меня все сильней?»

Рядом с датой стояло:

«12 часов ночи».

Черкашин самодовольно соображал: «Она писала ночью. Какие грезы приходили к ней? Кто возбуждал ее и водил ее рукой? Нет, жив, жив еще курилка! Она не подписалась, но в постскриптуме добавила:

«Я верю, ни одна душа не узнает об этом письме».

— Да-а-а, — вслух протянул Черкашин, — ни одна душа не узнает? В нашем-то городишке? Сама подослала с письмом какого-то малого. Он уже наверняка чешет языком по всем забегаловкам.

За переборками каюты волны вяло лизали броневые борта. Там темнейшая ночь. И на душе не весьма светло. Долго не удавалось заснуть. И виновником бессонницы был не только черный кофе с лимоном, услужливо приготовленный коком, грузином из Самтредиа, обожавшим Черкашина за «Сулико».

«И кто же, все-таки, этот таинственный К.? На кой бес она о нем информирует? Может быть, придется, как говорится, переваливать через его труп? Дудки! Странные существа женщины. Растревожат, раздразнят, думай, что хочешь! Нельзя ли попроще? Так нет. Начинаются антимонии разные, психологии, раскрытие души, тревоги сердца. Раз уж был некто К., что тут выламываться? Плюнуть на нее? Порвать знакомство? Неприлично, да и заманчивая она, бестия. Как налим. Налитая… Афродита? Это что же, богиня или просто гречанка?»

И ни на один миг ему не пришли мысли о семье, о жене, о детях. Заслонила мраморная богиня все действительно живое, надежное, но пресно привычное.

VI

Никто, пожалуй, ревнивей Аннушки не следил теперь за бухтой. С высоты стройки, как с наблюдательного пункта, а после работы — прямо на Графскую. Сюда приставало начальство. Не прозевать бы темно-вишневый катер и приметного черноглазого адмирала. А иначе как к нему проберешься? Возле штаба матросы в бушлатах с винтовками. Только шагнешь к крылечку с колоннами, вежливо: «Гражданочка, не сюда».

Подозрительно приглядывался к своей симпатичной супруге Иван Хариохин. «Неужто отыскала и она какого-нибудь отпрыска морской славы на одной из водоплавающих единиц?»

— Прошу тебя, Ванечка, если уважаешь меня, не задавай мне до поры до времени наводящих вопросов. Чести своей не уроню и любопытство твое в свое время удовлетворю.

— А я што… А я ничего… — обескураженно бормотал прославленный строитель.

Все же Аннушка прозевала. Проскользнул адмирал в особняк с колоннами. Заняли свои места корабли. Живописней стало на рейде. Прикрыли стальные громады неуютные желто-снеговые потеки и окалины Северной стороны.

— Ах, едят их мухи с комарами, это начальство! Неуловимые! Как дым из трубы, — Аннушка оснастила свою речь вескими добавками из лексикона драгоценного супруга.

В тот момент, когда Аннушка продумывала дальнейший план действий, на улице появился известный своей непримиримостью комендант. Не шел, а шествовал полковник Бабушкин. Грудь — вперед, руки в перчатках — назад, на хлястик черной шинели с невиданно сверкающими пуговицами; ослепительные башмаки.

Комендант для удобства обзора шагал по середине улицы, и на его краснощеком лице намертво заморозилось только одно-разъединственное выражение, похожее на параграф устава. Его замечали задолго до появления. Матросский «узун-кулак» — длинное ухо — мгновенно проносил условную весть: «Покрышкин в воздухе». Нужно было обладать особым нюхом, чтобы при таких обстоятельствах обнаружить самому и наказать нарушителей соответствующих параграфов инструкций.

— Эй ты, милый человек! — окликнула его разбитная бабенка, еще не приученная обстоятельствами бытия бояться или заискивать перед кем бы то ни было. — Не спеши, могу попросить слова?

Надо по справедливости отметить демократизм коменданта. Он выслушал Аннушку не перебивая, хотя и сохранял на своем начальственно-строгом лице полную невозмутимость.

— Рекомендую справиться в штабе, — ответил он, козырнув, — не уполномочен разыскивать адмиралов.

Аннушка не позволила ему так легко от себя отделаться, придержала его за борт черной шинели с ясными якорными пуговицами и запальчиво отрезала, на всякий случай повысив голос:

— Нет, подожди, полковник. Я человек рабочий, и у меня делов не меньше твоего. Мне все же адмирал нужен, а не твой красный затылок!

— Я же ответил, — комендант натянул перчатки, приосанился, — не мои функции…

Барказы выбрасывали на улицы истомленную в разлуке с берегом кипучую флотскую молодежь. Сейчас требовался усиленный надзор, а тут неожиданная задержка. Орлиные глаза коменданта уже заметили раскрасневшиеся, отнюдь не от пониженной температуры воздуха, лица матросов, позорно сгрудившихся у киоска с сакраментальной надписью «Пиво — воды»; а вон те два морячка — не слишком ли вольно откинули на затылок свои бескозырки?.. Опять старшина Кирилл Фигурнов с тральщика шествует чуть ли не в обнимку со своим земляком, котельным машинистом Карпухиным. У обоих отменные физиономии каторжников.

Комендант заложил руки за спину, выпрямился так, что его тучнеющая фигура обрела строевую осанку, и двинулся вперед.

— От народа бегишь? — возмущенная Аннушка преградила ему дорогу. — Ты исполни просьбу, а там хоть становись в очередь за трикотажем, мне нет дела…

Неизвестно, чем окончилась бы непредвиденная задержка грозного коменданта. По-всякому можно гадать. Разгневанный невежеством окружающей среды, полковник Бабушкин сумел бы крупно постоять за себя, не появись в этот критический момент приметная машина члена Военного совета.

— Бабушкин! Не требуется ли подмога? — Михайлов открыл дверцу.

Аннушка глазам своим не поверила, увидев близко возле себя того самого человека, который ей был нужен до зарезу.

Расторопный до приторности адъютант с лейтенантскими погонами на узких плечах, мгновенно разведавший обстановку и отлично изучивший характер своего начальника, предпочел точно доложить обстоятельства.

У женщины было то накаленное состояние, когда лучше разобраться, чем проехать мимо. Адмиралу не нужно было долго разъяснять или убеждать его. Недавно в каком-то областном городе просительница, отчаявшись пробиться сквозь рогатки помощников и подхалимов, дождалась машины секретаря обкома, выскочила на мостовую и… пришлось визжать тормозам и дымить баллонам, намертво прижатым к шершавому асфальту. Вручила-таки письмо в собственные руки секретаря, добилась правды.

— Здравствуйте, гражданочка, — весело приветствовал опешившую каменщицу басок адмирала, — разрешите познакомиться…

— Хариохина, — ответила Аннушка, заробевшая от неожиданной ласки и бархатистых глаз представительного мужчины.

— Хариохина? Слышал, слышал такую фамилию. Весьма рад…

— Мне бы с вами поговорить. — Аннушка красноречиво оглядела нависшую над ними толпу зевак.

— Понятно. Если время терпит, завтра прошу ко мне. Вот туда, — адмирал указал на колоннадное здание с балкончиками и лепниной, то самое, куда, казалось, раз и навсегда был заказан вход простому гражданскому населению.

— Установим время, — продолжал адмирал. — Если сумеете, в двадцать один час. В девять вечера. Устраивает?

Аннушка что-то невнятное выдохнула в ответ и крепко пожала сильную руку молодого адмирала.

Во второй половине следующего дня член Военного совета (не обессудьте его) вплотную занимался единственным вопросом — жильем. Просили, требовали, жаловались и офицеры, и сверхсрочники, и моряки-пенсионеры, да и гражданские лица, обращавшиеся к нему как к депутату. Голова трещала от этого, казалось, неизбывного горя-горького. В войну терпели, на то и война. Обживали руины, катакомбы, рыли даже пещеры в обрывах. Терпели. Началась стройка — взгомонились. Новые дома, как внезапно раскрывшиеся цветы, приманили на свои запахи трудолюбивую пчелиную братию.

Кое-кто из руководителей пытался громить «нездоровые настроения», стучать в грудь, выкрикивая слова о патриотизме, о бескорыстной любви к родному городу, к славному флоту. Михайлов утихомиривал ультрапатриотов, советовал им уступить свои квартиры несознательным, раз уж такое дело, и уже из пещер и развалок шуметь о бескорыстии. Куда там, усовестишь их! Сразу хватаются за политические книги и оттуда вытаскивают устраивающие их понятия о разных способностях и разных потребностях…

Им хорошо, помахали цитатами — и делу конец, а как обойтись с просьбами, иногда с подлинным криком души? Каждый новый корабль требовал не только топлива, смазки, боеприпасов, но и жилья. Где жить офицерам, их семьям? Моряки помогали субботниками, флот давал транспорт. Капля, одна капля… Вот и сиди, мозгуй, рассчитывай. По левую руку стопа жалоб и просьб, по правую — жалкие ресурсы, перечисление которых уместилось на одной бумажке.

Только что ушли от Михайлова энтузиасты — командование Учебного отряда — Орлов и Костромин. Строят своими силами, восстанавливают, у них много молодежи, они черту рога выкрутят. Все же зачем пожаловали хозяева «Университета Черноморского флота»? Дай им камень, лес, стекло, кровлю, грузовики. Больше того, заманили к себе лучшие бригады строителей — подкатились к добрейшему Ивану Васильевичу, затронули моряцкие струны в его сердце.

На штурманских часах, установленных в кабинете, часовая стрелка приближалась к двадцати одному. Этот час вместе с фамилией «Хариохина» записан красным карандашом на календарном листке.

«Наверняка опять о жилплощади», — подумал Михайлов, перечитывая фамилию со странными сочетаниями гласных и согласных.

Аннушка не весьма уверенно поднималась по широкой лестнице под невозмутимыми взглядами часовых, на этот раз свободно пропустивших ее. Морячки как на подбор. Под ногами широкая ковровая дорожка — дорогая вещь, на кой шут ее тут стелить? Тишина. Пишут небось, пишут, аж перья пищат, и по телефонам разговаривают. Тоже житуха не веселая. Их бы на стройку, под ветерок, под хлесткий дождик! Ишь какой бледный вьюноша глядит на нее и не мигает. Да не стеклянные ли глаза у него, язви его душу? Ах ты, не узнала! Да ведь это тот самый лейтенантик адмиральский со впалыми щеками. Кормят его, что ли, плохо или кому отдает свой паек?

Адъютант, конечно, не догадывался, о чем думает просительница, медленно, но с уверенностью поднимавшаяся по ступенькам. Он встретил ее приветливо, руки не подал, только козырнул.

— Раздеться бы? — Аннушка расстегнула пуговицы дешевого пальтишка, повидавшего за свою семисезонную службу и вёдро, и непогоду.

— Пальто снимете в приемной, — сказал адъютант и открыл высокую дверь, пропустив Аннушку впереди себя.

Пальто предупредительный адъютант повесил рядом с адмиральским макинтошем.

— Никак, холостые? — добродушно спросила Аннушка адъютанта. — Вон как приплясываете возле женских вещичек…

Сидевший у столика главстаршина с повязкой дежурного фыркнул.

Аннушка сунула платок в рукав пальто и поправила у зеркала густые светлые волосы.

— Куда идти?

— Прошу.

Раскрылась вторая дверь со стеклянной дощечкой и латунными шляпками гвоздей по черному дерматину. И перед Аннушкой предстал тот, к кому она так долго и безуспешно стремилась.

— Здравствуйте! — Радушие адмирала окончательно поразило бесхитростное сердце каменщицы. Кресло под чехлом, белым как снег, чернильница и та какая-то особенная, похожа на глубинные мины, и даже карандаши в снарядной никелированной гильзе. Не выпуская мягкой и теплой руки адмирала, Аннушка смотрела на него широко раскрытыми, милыми глазами.

— Садитесь! Гостьей будете…

— Спасибо, — опамятовавшись, поблагодарила Аннушка и с подчеркнутым достоинством села в кресло.

— Чем могу служить?

— Я не по личному делу, товарищ адмирал. Служите кому служите, а лично мне от вас ничего не нужно. Работы у меня, да и у всей бригады, хватает, платят аккуратно пятого и двадцатого, барак — сухой, топливом и всем прочим обеспечены.

— Замечательно! — воскликнул адмирал. — За последнее время редко приходится принимать таких посетителей. Другие прямо с порога: крыша течет, спим вповалку, топить нечем, с водой мучаемся!

— Этого тоже хватает, — согласилась Аннушка. — Ежели закорневиться в вашем городе, тогда без воды даже тонкой ветки не вырастишь. Мы тут временные, товарищ адмирал. Сами елецкие. Сложим вам город и пойдем дальше, куда трест пошлет. Не в этом дело… — Аннушка для большей задушевности беседы хотела ближе придвинуть кресло, но оно стояло как привинченное. — Вообще, товарищ адмирал, с жильем очень туго. Развалка в городе, землянка в деревне. Разницы нет. По радио передавали: из землянок надо всех вызволить, к нам, к строителям, обращались с призывом… Вы, случаем, Чумаковых не знаете, товарищ адмирал?

Михайлов откинулся в кресле, засмеялся, поднял многозначительно вверх черные густые брови, а указательный палец положил на краешек стола, покрытого прозрачным куском авиационного небьющегося стекла. Казалось, разгадав незамысловатую хитрость этой милой каменщицы, он сам почувствовал облегчение.

— С того бы и начинала, Хариохина. О Чумаковых все знаем!

— Знаете? Неужто все? — Мелкие росинки пота показались у нее на верхней губе. Заглохшие к зиме веснушки от сильного волнения выступили яркими пятнами возле вздернутого носа и на свежих ее щеках, сохранивших еще чисто девичью округлость.

— Знаем. — Михайлов перелистал настольный календарь. — Даже отметил себе для памяти. «Чумаковым- — квартиру». Видите? Черными, вернее, фиолетовыми чернилами на белой бумаге. Знаем — у Чумаковых разбомбило площадь, дети храбро отдали жизни за Родину, жена погибла. Председатель горсовета горой стоит за Чумаковых и меня, как депутата, полностью сагитировал. Так и скажите Гавриле Ивановичу… Позвольте, кажется, я не угадал?

— Вроде так, — мягко подтвердила Аннушка. — Если квартиру выгадаете для них — хорошо. Передам о ваших заботах. Нужно. Живут в развалинах, в балке. Конечно, многим не лучше приходится, а все же Чумаков — особая статья. Ему Севастополь не выгода, не пятое и двадцатое, а вся жизнь. У него тут корни… Только я обращаюсь к вам по другому делу, товарищ адмирал. Насчет старшей дочки Гаврилы Ивановича, Катерины. Слежу я за ней, а могу недоглядеть, товарищ адмирал. Был случай, хотела руки на себя наложить, в бухту головой…

— Что такое с ней случилось? — спросил адмирал. — Кто-нибудь обидел?

— Обидел, товарищ адмирал. Обидел. Угадали вы, — резко ответила Аннушка. — Помогите ей…

— Слушаю вас… Говорите. — Михайлов отмахнулся от заглянувшего в дверь адъютанта: — Пусть подождут! Извинитесь за меня! Продолжайте.

— Так вот, товарищ адмирал…

И по-хорошему, не скрывая ничего, Аннушка рассказала о Катюше.

— Некрасиво поступил, обещал жениться и даже письма не напишет, — заключила она.

Михайлов задумался.

— Любит она его? — спросил он серьезно.

— Любит! В том-то все дело. Не один день я с ней душа в душу проговорила. Если любишь, на все пойдешь. Женщина, как пчелка, на цветок летит, абы роса на нем и запах… И на ядовитый может сесть, ежели приглянется, честное слово…

Михайлов любовался безыскусственной взволнованностью Аннушки и слушал ее не перебивая.

— Охраняю я ее от сплетен. Дурной слух как едкий дым. Отец ничего не знает. Успокаиваем его.

— А тот знает?

— Кто?

— Обманщик.

— Еще нет.

— Так, может быть, он и не обманщик?

— Трудно ответить, товарищ Михайлов. Знаю я подобных субчиков. Так и шныряют, и ищут, где плохо лежит…

Полная добрых надежд, ушла из штаба Аннушка. Обещал адмирал. Такой зря не пообещает.

Михайлов соединился с Ленинградом и попросил к телефону замполита военно-морского училища.

«…Бывает так. Прежде всего — моральные категории. Честь моряка? Безусловно. Каков он человек? Если порядочный, пусть напишет ей, успокоит».

Близко к полуночи Михайлов появился у командующего, нагруженный, как мул. Неотложные жилищные дела. Несколько военных и горкомовцев планировали вместе с командующим строительство фактически нового города.

Один из них, Иван Васильевич, сугубый реалист, отчаянно измученный, забился в глубочайшее кресло, как суслик в норку, и дымил дешевым крепким табачищем.

— Сбегу, — бормотнул Иван Васильевич, увидя приподнятые брови Михайлова, — пойду ватажком в артель. Буду сыпать сети… Клянусь, точная фактическая справка.

— От этого? — Михайлов тяжело ткнул в лиловую папку «Жилищные дела».

— Да! Все полы оборвали мне ваши моряки. Что делать, не знаю.

— Площадь-то входит в строй?

— Как ведро воды в Кара-Кумы.

— Ну, ну, сгущаешь, Иван Васильевич.

— Дело с квартирами и в самом деле серьезное, — сказал командующий. — Следует докладывать правительству, товарищи. Иного выхода нет…

Все придвинулись к столу.

…В четвертом часу ночи месяц, будто отточенный серп, поднялся над темным городом. Три машины отъехали от штаба и поднялись вверх, к развалинам института имени Сеченова.

— Если бы кто-нибудь из всевышних увидел наш город, миллиардов не пожалел бы, — сердито пробурчал Иван Васильевич.

— Не пожалеют, — сказал Михайлов, — разберутся.

Иван Васильевич отмахнулся:

— Если бы только мы одни…

Мощный крепостной прожектор поднялся кверху и, как меч, искрящийся булатной сталью, рассек тяжелую темноту неба, потом опустился и выхватил кусок суши. Мелькнули черные точки амбразур давно заброшенной батареи, похожей сейчас на остатки укреплений древних алано-сарматов. Голубоватые огни заплясали на скелетах погибших кораблей и судов, громоздившихся у низких высот Северной стороны, осветили белую швартовую бочку, скалы, строящиеся здания и руины, купол собора и краны, похожие на опустившихся для отдыха фантастических птиц…

И когда в темноте внезапно возникает луч, глаза невольно обращаются к свету…

VII

Когда-нибудь добрый свидетель рассмотрит и летописно опишет все свершения на Крымском полуострове. Мы видели Крым в дни войны, бродили в запущенных яблоневых садах, где топтались пехотинцы, готовясь к штурму, и полевые кухни варили кондер с лавровым листом. Мы видели в прах поверженную Керчь, рухнувший Севастополь, развалины Ялты, доты «Вюртемберг» на евпаторийских пляжах, где, казалось, навсегда умолк смех детворы и погасло мирное солнце. Выжженные высоты Мекензии и Сапун-горы, опустошенные кварталы Старого Крыма, пепелища Дуванкоя взывали к отмщению и труду. Возмездие свершилось на апокрифической голой степи Херсонеса, и долго еще черноморские волны полировали ожерелье вражеских костей, брошенное в пену прибоев.

Чудо свершалось. Среди всеобщих огромнейших забот находились и время, и деньги, и материалы, чтобы отстроить Керчь и Севастополь, Ялту и Евпаторию, Феодосию и Симферополь. А села будто руки чародеев выпиливали из податливых кусков сказочного камня. Переселенцы поднимали к плодоношению земли древней Таврии, украшали их садами и лозой виноградной.

Впервые слово «Каховка» зазвучало не как напоминание о военном плацдарме, а как указание на источник живой силы — днепровскую воду.

Вскоре шумливо залепетала молоденькая поросль, развернули резные пахучие листья семиньолы и каберне, и там, где недавно горели танки и от кумулятивных снарядов скипалась броня, запестрели косынки девчат возле шпалерных посадок, бражно запахла земля, открытая на траншейную глубину спецплугами.

Севастополь строился в атмосфере здоровых забот, он не был оазисом в иссохшей от зноя пустыне. Города и села вели перекличку и в Крыму, и с местами, далекими от Сиваша и Перекопа.

— Мы теперь под большим контролем, весь земной шар за нами следит, — без особых преувеличений уверял начальник строительного участка, посадив перед собой вызванного им Гаврилу Ивановича. — Масштабы увеличиваются. Скоро никакой рулетки не хватит. Приходится распочковывать бригады, назначать бригадирами лучших, инициативных рабочих. Созрело решение: выдвигаем вас на молодежную бригаду, Гаврила Иванович.

Чумакову льстило выдвижение, льстило внимание начальника. Не каждого он вызывал, не со всяким советовался. Он знал слабые струнки рабочих-строителей, палец им в рот не клал, мог при необходимости дать сдачи шалопаю или крикуну. Весил начальник сто пятьдесят семь килограммов в одном исподнем белье, а взлетал на леса резво, как птица. Из всех одежд предпочитал комбинезон, из обуви — сапоги, головным убором ему служила собственная пышная шевелюра.

Хитрить с таким начальством бесполезно, а поломаться для приличия необходимо.

— Староват я для молодежной бригады, — сказал Чумаков. — Я же обязан идти впереди, а газу не хватает… Если…

— Мозг твой должен их обгонять, а не шкорбуны, — остановил его нетерпеливый начальник — у него было много дел. — Сам же ты изрекал, что старость не помеха. Могу напомнить. Если бы ты в куклы играл, тогда можно назвать тебя стариком. Ворон триста лет живет, и никто не удивляется, и никто стариком его не обзывает, а человеку, если перевалит за… уже старик? Поздравляю, Гаврила Иванович. Надеюсь… — Начальник захватил своей огромнейшей ладонью костлявую руку нового бригадира. — Доверяем тебе молодежь, комсомольцев. Учи, требуй построже, твои предложения торжествуют. Приходит новая машина для резки камня, контейнеры для блоков, башенные краны и прочая техника.

Переход на «ты» означал большое доверие и отличное расположение духа начальника строительного участка. Гаврила Иванович ушел окрыленным и, недолго думая, отобрал из присланных симферопольских ребят тех, кто был способен выдержать схватку даже с прославленным Хариохиным.

— Подъезжают архитекторы, техники и всякого рода специалисты, — довольным голосом говорил Хариохин. — Три — четыре года пролетят как птички, зато сдадим город по приемо-сдаточной. Гляди, буксиры тащат баржи! Евпаторийский ракушечник. Гляди, даже бэдэбэ и ту приспособили.

— Что за «бэдэбэ»? — со скукой в голосе спросила Аннушка.

— Немецкая быстроходно-десантная баржа, женушка. Трофейная. Отвоевалась, возит нам материал из Евпатории.

— Запрягли, значит. — Аннушка наблюдала, как без надрывной помощи буксира плавно идет по вспененным косым волнам низкобортная немецкая посудина, заваленная ноздреватым ракушечником. Это был тяжелый и непривычный для Аннушки камень: руки ссаднишь, спину наломаешь.

Со дня посещения адмирала прошло какое-то время, а новостей из Ленинграда не поступало. Это беспокоило Аннушку и вынуждало почти ежедневно после работы делать порядочный крюк, чтобы встретиться в строительной конторе с Катюшей.

— Ну как? — спрашивала Аннушка. — Эх ты, сердешная. Там-то над ними не капает.

— Может быть, предпринять что-нибудь? — спрашивала Катюша, стесняясь называть кое-какие вещи своими именами.

— Нет, нет, и не думай, — категорически возражала Аннушка. — Первый ребеночек — счастье, здоровье, радость. А начнешь уродовать себя, потом наплачешься…

Невдалеке от их конторы в ударные сроки построили архитектурные мастерские, одноэтажное, барачного типа здание с кирпичными трубами над этернитовой крышей. Сюда собрались служащие, архитекторы, техники, рабочие — отовсюду съехались на ударную стройку. Прыгали через лужи и впаянные в землю обломки зданий молодые люди в штиблетах без калош, женщины в хороших пальто и шубках и сумрачные, в поношенной одежде пожилые люди. «Наверное, счетоводы», — думала Аннушка.

Катюша держалась теперь особняком ото всех, ходила, выбирая глухие тропки, проложенные среди развалин. Не раз ее внимание останавливала изысканно одетая женщина, кокетливая и красивая, выделявшаяся среди всех сотрудников архитектурных мастерских. Это была Ирина.

Не знала Катюша путей, приведших эту женщину в их город. Далека была от мысли как-то объединить ее с предметом своих постоянных дум, с далеким Борисом, так страшно вторгшимся в ее когда-то беспечальную девичью жизнь.

Вот Ирина спрыгнула с автобуса. На ней яркая куртка и модные женские брюки. «Банкующие» возле конторы бетонщики и плотники засвистели, заулюлюкали. Ирина, не обернувшись ни разу, прошла в мастерские.

— Ребята, это же неприлично, — пыталась усовестить их Катюша. — Нельзя же представляться такими дикарями.

— Так она же штаны надела!

— И я надеваю.

— Ты надеваешь ватные, спецовку, а она, фря, ишь в какие вырядилась, — не унимался бетонщик в капелюхе и ватнике, подпоясанном ремнем. — Ты-то ходишь по-другому! Ишь какая цыпочка! Наблюдаю я за тобой и замечаю — на пользу тебе наша разаховая работенка. Полнеешь, круглеешь, ну как огурчик, Катенька!

Парень в капелюхе своими комплиментами доставил Катюше лишние страдания. Она краснела, отмахивалась от настойчивых приглашений «сходить в кино на веселую картину», спешила домой. Ужинала, ложилась лицом к стенке.

Однажды Галочка встретила шедшую к ним Аннушку, требовательно остановила ее.

— Что же вы все молчите? — Галочка захлебнулась от гневных слез. — Если вам Катюша не дорога, то найдутся люди, найдутся…

— Успокойся, Галя, — спокойно прервала ее Аннушка. — Не понимаю, на что ты намекаешь…

— Не надо, не надо. Что вы хитрите! Мне все рассказала Тома…

— Ах она старая сплетница! — не удержалась Аннушка. — Ей бы только сплетни по дворам разносить, людей из колеи выбивать… — Она гладила плечи Галочки и постепенно выпытывала у нее все подробности разговора с Томой. Хитрить теперь не годилось. Вездесущая буфетчица досконально посвятила Галочку во все свои предположения.

— Ладно, узнала, и хорошо. Утри слезы. Ну перестань хныкать! Скажи-ка лучше, отец не знает?

— Нет… Я запретила тете Томе говорить папе, — быстро вытерев слезы, сказала Галочка.

— Ой, так и запретила? Послушает она тебя.

— Я предупредила ее… — в словах Галочки как бы плеснулось негодующее и опасное пламя.

И у Аннушки будто открылись глаза. Совсем другая стояла перед ней девчонка, сильная, с гордым поставом головы.

— Да ты же выросла, — ахнула Аннушка, — девушкой стала…

— Ладно, — строго остановила ее Галочка. — Вы все ходите вокруг да около. А я не могу. Если хотите знать, я уже написала… Вадиму. Он честный. Хороший. Я написала ему все, и он найдет случай и пристыдит…

Тут она не выдержала и разрыдалась.

— Девочка, девочка. — Аннушка вела Галочку к дому. — Перестань, глупая. Такая уж наша женская судьба. Все обойдется. Написала и написала. Письма-то теперь не вернешь. Ящики-то железные. Мешки-то на почте с пломбами. Но каши маслом не испортишь. Решила — и ладно. Одной-то рукой и узла не завяжешь…

VIII

Письмо Галочки до глубины души взволновало Вадима. Ему впервые довелось встретиться с чем-то неожиданным и мерзким. Почему Борис промолчал, утаил от него? Раньше он бретерски похвалялся своими легкими победами над женщинами, смаковал подробности, в чем-то лгал, в чем-то ерничал. О Кате он ни разу не говорил, будто ее и не существовало на свете. Обиженный, задетый за живое и достаточно униженный, чтобы накалить себя для предстоящего объяснения, Вадим шел к условленному месту, на набережную, ко львам Адмиралтейского спуска.

В Ленинграде, как всегда, трудно ложилась зима. Синоптики училища самым подробнейшим образом разъясняли, как и почему это происходит, вводили слушателей в законы циклонов и антициклонов, температурных колебаний, указывали на значение полюсов и теплых океанских течений. Везде установлены точные законы, начертаны карты, рассчитаны формулы и даже предсказания. Человеческие отношения, что бы ни говорилось на этот счет и какие бы лекции ни читались, подчинены, к сожалению, бесконтрольной силе стихии. Как удачно началось его знакомство с Катюшей! Какие перспективы рисовал Вадим в своем юношеском воображении! Монголочка из Севастополя пленила его, сковала, отняла дар речи. И тут возьми и появись речистый Борис, знаток любовных дел, умеющий заворожить самое стойкое женское сердце. И как это ему удается?

Город насупился, намок и вполне отвечал мрачному настроению курсанта. Фонари горели впустую, все равно ни шута не видно. Только пунктирные линии, как точки из азбуки Морзе, обозначались и терялись вдали.

В наглухо застегнутой шинели, в барашковой шапке и шерстяных носках Вадим не чувствовал ни холода, ни сырости. По привычке прикасаясь левой ладонью к плоскому палашу, он неторопливо спустился по гранитным ступеням. Нева, казалось, глубоко дышала, выкатывая могучие воды к Балтике. Уровень за неделю заметно поднялся. Мост стал ниже. В тумане утонули Ростральные колонны — первые маяки петровских шкиперов.

Ленинград поднимался перед Вадимом во всей своей красоте, независимой от дождей или туманов. С таким городом хочется долго оставаться наедине, ощущать его душой и телом, раздумывать. Приятно сознавать преданность большой и сильной Родине именно здесь, в городе Ленина. Во время войны народ встал стеной, не позволил ни захватить его, ни развалить. Не упали дворцы и храмы, мосты и здания, заводы и училища — все, что создавали талантливые руки и ясный ум трудолюбивой, упорной и героической России.

Ганецкий появился незаметно:

— Мечтаете, курсант!

— Так неожиданно… — Вадим вздрогнул.

— Нервы? Рановато для вашего цветущего возраста! Здравствуй, Вадик! Итак, ты мечтал, как всегда.

— Да. Снова проникся романтикой нашего города, — казалось, он утверждал свою точку зрения в давно начатом ими споре.

Они пошли вдоль набережной, по течению реки.

— Почему ты издеваешься над романтикой? — спросил Вадим, еще не зная, как начать объяснение.

— Не надо хитрить, Вадик. Когда ты позвал меня, старшего товарища, у тебя был слишком строгий вид для беспредметного спора о романтике.

— Может быть, этот спор поможет мне подойти к непосредственному делу, — буркнул Вадим.

— Ага, я угадал! Что ж, подождем, не спешу. А на твой вопрос отвечаю: время романтики прошло…

— Ты не прав. Уж кто-кто, а мы по самой своей профессии предназначены для романтики.

— Я люблю смотреть на вещи реально, — сказал Ганецкий. — Мы целиком и полностью вступили в мир грубых материалистических отношений.

Они подошли к закрытой на зиму пристани речных катеров. Туман понемногу расходился. Яснее обрисовывались контуры Исаакиевского собора, зданий бывших сената и синода и памятника Петру.

— Ты начисто отметаешь романтику?

— Лично для себя — да.

— Скучно.

— Романтика, очевидно, до поры до времени сохранится, — немного подумав, заметил Ганецкий, — сохранится для людей экзальтированных… непрактичных… К ним я не принадлежу.

— Разъясни свою мысль.

— Видишь ли, романтика, если ее прямолинейно понимать, может даже повредить общему делу.

— А романтика подвига?

— Ну и что же?.. — Борис не спеша вытащил пачку папирос, закурил. — Подвиг является завершающим моментом целого комплекса материалистических предпосылок…

— Точнее?

— Чтобы совершить подвиг, надо — имея в виду, например, мою узкую специальность корабельного артиллериста — учиться морскому делу и машинной войне. Учиться нудно, утомительно, до головной боли. Надо знать автоматику, систему управления артиллерийским огнем, точно рассчитывать, безусловно доверять скучным и умным неодушевленным приборам, а не собственной романтической интуиции. Надо доверять своему подчиненному, матросу-комендору, фигуре совсем не романтической, иногда травящей на эти точные приборы съеденным флотским борщом и пловом.

Вадим нащупал письмо Галочки в кармане шинели. Может быть, сразу, в упор предъявить ему обвинение? Судя по всему, не стоило заводить этот разговор «на раскачку».

— Милый мой романтик! — невозмутимо продолжал Борис. — Ты не бывал в штормягу в орудийной башне, в стальной клетке, куда запрятаны десятки людей. Добрая половина этих стриженых отроков впервые испытывает качку… И не в том еще дело… Я разовью свою мысль, если ты разрешишь.

— Пожалуйста.

Ганецкий спохватился и подозрительно спросил:

— Все же скажи без обиняков, зачем ты меня позвал?

— Ладно, — Вадим замялся, — развивай свою мысль дальше. Просвещай мою серость…

Ганецкий прищурился, издали вглядываясь в большие гранитные вазы на набережной.

— Вот эти штуки, установленные у невских парапетов, — романтика?

— Не знаю.

— Подумай.

— Романтика труда.

— Нет! — Ганецкий отрицательно покачал головой. — Эти вазы делали по принуждению. Делали их сермяжные, голодные, обозленные люди. Детишки цеплялись за них, просили ржанухи, а они, прихватив желтыми зубами клок бороды, кромсали твердую породу.

— И что же?

— Так и в нашем деле, Вадим. Романтика подчинена повседневной, уныло расписанной уставами работе на борту энского военного корабля. Надо учить людей, проверять их знания, готовить подчиненных к несению корабельных нарядов, проверять технические средства, оружие, противогазы, химкостюмы, изучать биографии, следить за тем, как выглажены штаны и воротнички, интересоваться личными настроениями и содержанием ежедневной травли на полубаке, писать бумажки в корабельную канцелярию… И чего только еще не делать! А ты — подвиг! Подвиг, брат, это стихийный всплеск души.

— Эх… Не понимаешь ты многого… — с досадой возразил Вадим, все же заинтересованный развитием мысли Ганецкого.

— Все отлично понимаю. У нас должна быть не стихия, а спокойное и ровное движение жизни, изученное и расписанное уставами, наставлениями, инструкциями. Военные законы писали люди точные, далеко не романтичные, рассчитавшие все, вплоть до техники отдания воинской чести. Доверь-ка писать уставы романтикам! Анархия начнется.

— Мне кажется, мы говорим об одном, но на разных языках.

— Не думаю. Просто не все еще дошло до тебя. Виновен не ты, а недостаток воспитания. Для всех нас, а для тебя в первую очередь тренировка мозга необходима наряду с тренировкой мышц.

Что, кроме досады, могут вызвать слова, процеженные сквозь зубы, и высокомерный, крайне неприятный тон, который иногда появлялся у Бориса и всегда раздражал его товарищей.

Можно вспомнить жизненную его философию: «Многие люди независимо от своей воли заблуждаются, поэтому я стараюсь уйти из стада и встать на верный путь». У него сложился свой моральный кодекс. Добиться легкой связи с женщиной он считал молодечеством, утверждением престижа мужчины. Прежде чем выбрать, надо узнать. Несчастливые браки — от невежества и ограниченности. Не спеши, оцени, взвесь, подумай! Не женись по первому зову неизвестно на ком, чтобы после, приобретя вкус и опыт, не пришлось тебе заниматься интрижками либо уродовать жизнь и себе, и своей избраннице. Вадим однажды видел с Борисом Ирину. «Эта женщина — самая крупная моя победа! Успех одержал мой интеллект».

Пока женщины занимали Бориса больше всего. Он умел ухаживать и раболепствовать, «сгорать от любви», а после тиранить. И при всем этом в нем мог уживаться товарищ, зачастую бескорыстный и отзывчивый, способный, не раздумывая и не заботясь о выгодах, прийти на помощь не только другу, но и малоизвестному человеку. Как найти верный путь к сердцу такого индивидуума, как оправдать надежды безумно встревоженной Галочки и помочь Катюше? Припоминалась строчка письма:

«Удивительно. Она его любит, любит…»

Вадим собирался с силами. Трудно решалась эта нелегкая задача.

— Вадик, ты что-то слишком подозрительно помалкиваешь. Ненавижу хлюпиков выковки восемнадцатого века! — подшучивал Борис, попыхивая уже второй папироской. — Обожаю наш град в слякотную погоду. Народец шлепает по мокрому асфальту и торопится, ни на что не глядя. Спешат, чтобы скорее уйти от ампирных растреллиевских улиц к своему кривоногому столику с чаем, хлебом и масленкой. Легендарный памятник Петру покрыт потеками, бронза зеленеет. На Исаакии гнездятся вороны и даже не подозревают, какую ценность они марают своим пометом…

— Слушай, Борис, да ты совсем прокис.

— Простокваша тоже полезна. Должен сказать, что я просто-напросто материалист. — Он произнес слово «материалист», нарочито коверкая его: «материялист». — Ради совершения подвига я не стану выскакивать из башни главного калибра во время боя, не стану бегать по палубам и кричать «ура» или карабкаться по вантам на мачту и оттуда стрелять, как корсар, из пистолета. По-моему, самый главный подвиг — не «запросить маму», если стукнет раза два по башке снарядом. Как поступали ленинградские рабочие? Они шли на Нарвскую заставу, на Пулковские высоты, работали под обстрелом в цехах. А те, кто на каждом шагу кричали об ампирах, о песне зодчества, о величии города, бежали в первые дни войны в Среднюю Азию и оттуда ахали и охали. Откровенно сказать, Вадим, меня считают грубоватым и странным человеком, а я боюсь тех, кто разводит романтическую плесень. А из этой плесени пенициллин не сделаешь, уверяю тебя.

Они подошли к памятнику Петру.

— Посмотри на него, — сказал Ганецкий. — Петр никогда не заменял седло звериной шкурой, не скакал охлупью на жеребце и, пожалуй, не носил римских сандалий.

— Его изобразили романтически!

— Когда? Екатерина заставила Фальконе пораскинуть мозгами, когда Петра давно уже не было в живых. Ушло то время, когда Петр резал овечьими ножницами боярские бороды, тесал топором шпангоуты, ковал гвозди для бортового подшива, рубил головы стрельцам, бил по морде своего сына, решившего продать его кровное дело. Петр был материалистом, работягой, еретиком для духовенства, а для бояр — злодеем. Через поколения, оглянувшись на дела Петра, его сделали эдаким бронзовым богом на крылатом коне. Ты чего хмуришься, Вадим? Пожалуй, хватит на сегодня.

— Да, хватит, — сказал Вадим, — хотя я понимаю. У тебя есть верные мысли. Но мне тебя жалко.

— Вот оно что оказалось на поверку, — Ганецкий посвистел. — Ну и ну… Чем обязан жалости?

— Нет у тебя мечты, нет того, что возвышает человека над любым четвероногим. Пес презрительно смотрит на творчество того же Растрелли. Для него дворец — глупо сделанная конура: ее не обогреешь своим телом…

— Насчет пса сказано хорошо. Разреши взять на вооружение. Перед кем-нибудь похвастаюсь. А теперь — ближе к делу. Зачем я тебе понадобился так срочно? Не для того же, чтобы болтать о романтике…

— Да, ты мне нужен для другого. Я хочу поговорить с тобой по-дружески…

— Только имей в виду, что и в дружбе я придерживаюсь практицизма. Дружба — это единение независимых и равных, а не связь одного — жертвующего собой, подчиняющегося, и другого — принимающего эту жертву во имя дружбы.

— Вряд ли ты способен на настоящую дружбу.

— Если ты вздумал чему-то меня учить или в чем-то упрекать, то это лишняя трата слов.

Отсюда можно было видеть только часть мощной Невы, лучше всего открывающейся возле петровского здания Кунсткамеры. Тяжелые облака текли по хмурому небу. Блеснула звезда и скрылась. Великий всадник, властно подняв руку, скакал на жеребце, подмяв сталью подков жирное тело змеи. Всадник в римских сандалиях доверял могуществу морей. Он ночами просиживал над чертежами кораблей, трудился на верфях, пил пиво в голландских тавернах, выуживая у захмелевших бражников тайны новой для России профессии. Он основал этот город, а Екатерина, следуя ему и поняв значение приморского Ахтиара, заложила на другом конце империи крепость Севастополь. Вадим снял шапку. Холодный ветер освежил его голову.

— Борис, — голос его не дрогнул, — поговорим о Кате Чумаковой.

— Давно пора. Нам нужно было объясниться раньше. Хочешь, я облегчу тебе задачу? Согласен? Итак, мотай на ус и не обижайся. Если мне нравится девушка, я не считаюсь ни с кем. Побеждает тот, у кого ярче перья или сильнее бивни.

— Знаю…

— На деле проверено, хочешь сказать? — Ганецкий нехорошо засмеялся.

Вадим сдержался.

— Самое дурное в твоем поступке — я говорю о Катюше — то, что ты ее не любил.

— Нет, этого ты не говори. — Борис задумался. — Если хочешь знать, она мне нравилась, Вадик. В ней есть изюминка. В нее можно втюриться. Ты ведь ничего не знаешь о наших интимных отношениях…

— Знаю! — оборвал его Вадим. Дрожь начала трясти его. — Ты подло обманул девушку… Катюше плохо, Борис…

— Плохо? — Борис передернул плечами. — Дурное настроение, плохое пищеварение? Письмо? Катерина излилась?

— Нет. Я получил письмо от Гали.

— Ого! Рано ты готовишь наживку, тихоня. Хотя из нее получится экземплярчик не хуже старшей сестры. Чем она могла тебя так взволновать?

— Повторяю: мне жаль тебя, Борис. Неужели с тобой нельзя говорить серьезно? — Вадим протянул ему письмо. — На, читай.

Борис подошел к фонарю. На его лице появилось выражение озабоченности. «Неужели дошло? — облегченно подумал Вадим. — Конечно дошло. Как мы иногда бываем несправедливы друг к другу».

— Ты, Вадим, поступил по-товарищески, спасибо, — пробормотал Борис. — Не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Мне, безусловно, готовится неприятность. Из этого письма меня смущает то, что психопатка Аннушка таскалась к адмиралу. Вот тебе и слезы, клятвы! В итоге — треп, заявления, кляузы. Ты извини меня, Вадик. Не сумела уберечься, попалась… Для нее все ясно. Для меня же все гадости впереди.

Река с плеском притиралась к гранитной набережной. Где-то завыли гудки, похожие на сирены противовоздушной обороны. По мостовой прошел матросский патруль.

— Ты никому не показывал письма?

— Нет.

— Хорошо. Еще раз большое спасибо, Вадим. Прошу тебя — и не показывай.

— Смотря по тому, как ты решишь.

— Трудно сказать как. Ты сам должен понимать… Неужели она не могла найти врача? — Ганецкий сердито смял окурок. — Пойдем отсюда! На душе такая муть.

Под ногами потрескивало. Торопливо спешили редкие прохожие. Величественно-холодно поднимались колонны храма. На площади возник другой мертвый всадник, выславший в Сибирь восставшие полки и на казнь пламенных витязей ранней революционной мысли.

— Мне так трудно, Вадим, — продолжал Борис, — а вдруг дойдет до начальства? Скандал! Во что все это может вылиться? Я привез хорошую характеристику со стажировки, подал заявление в партию… Думал прийти на корабль с партийным билетом…

— На корабль надо прийти коммунистом, — сухо сказал Вадим и пошел прочь от Ганецкого.

— Подожди! Куда ты? — Борис нагнал Вадима, остановил его. — Набросал ты в меня… Пришел к тебе как к другу, а ты…

— Зачем упрекать тем, чему сам не веришь? Ты же отвергаешь дружбу…

— Я отвергаю не суровую и честную дружбу, а вашу слюнтяйскую романтику дружбы. — Ганецкий заискивающе попросил: — Только не говори пока никому. Лады? Надо же что-нибудь предпринимать.

— У тебя сохранились какие-то чувства к Катюше? Если есть у тебя эти чувства… ты сумеешь найти выход, и самый верный.

— Конечно, конечно сохранились, — залепетал Борис. — Я даже скучаю по ней. Издалека она так мила. Мне нравятся и ее глаза…

— Я не пойму… Ты издеваешься?

— Серьезно, вполне серьезно… Вы болтаете о дружбе, а вот пришло испытание, и, видимо, мне одному придется…

На другой день Ганецкого вызвали к замполиту училища. «Неужели сподличал Вадим? — размышлял Борис, дожидаясь приема. — Обещал никому не говорить. Ему можно верить. А если он по глупости поделился с кем-нибудь и тот сообщил сюда? Что же тогда делать? Как отвечать?»

Лихорадочно оправив ремень, в каком-то неожиданном для себя смятении Борис перешагнул порог кабинета. Вся предварительная «гимнастика мысли» полетела к черту. К начальству, и именно к нему, он являлся безоружным.

На своем веку замполит повидал немало самых разных людей и постепенно научился разбираться в сложных человеческих характерах. Родители, посылавшие в училище своих сыновей, естественно, доверяли дальнейшее их воспитание офицерам. Замполиту приходилось отвечать за каждого молодого курсанта не только перед начальством, но и перед родителями курсантов, да и свою совесть легко не обойдешь.

Что и доказывать — несравненно спокойней, если течение училищного быта нормально и волны потока не размывают берегов. Каждый курсант, правильно понимающий свои обязанности, помогал такому размеренному движению училищной жизни. Всякий же курсант, выбивавший ее из русла, осложнял задачу воспитания.

Кивком головы замполит ответил на приветствие и, не поднимая век, смотрел на ботинки курсанта, забрызганные по самые шнурки мелкой песчаной грязцой. Недопустимо оплошал на сей раз предусмотрительный Ганецкий.

— Чем вы занимались в Севастополе? — спросил замполит, опустив веки и постукивая пальцем по краешку стола.

— Не знаю, что вы имеете в виду, товарищ капитан первого ранга. — Голос Ганецкого сразу сел.

— Я имею в виду, — замполит раздельно повторил слова курсанта, — ваши похождения.

— Не понимаю, товарищ капитан первого ранга. — Ладонь, прижатая ко шву, шевельнулась, на вспотевшем лице Ганецкого появилась страдальчески-предупредительная улыбка.

— Познакомились, увлекли девушку своей ветвистой речью, плечиками с курсантскими погонами и… обманули.

— Я… я… не обманул ее…

— Обманули! Наобещали с три короба, спохабили, сели в цельнометаллический вагон и…

Замполит не сумел договорить, налил себе стакан воды, выпил. У него тоже есть взрослая дочь. Сколько трудов стоило ее вырастить! И вот попадется на ее пути такой похабник, что ему!

Нервная запальчивость начальника помогла Борису унять, утихомирить собственные возбужденные мысли. Надо было действовать немедленно, не дать возможности усомниться в его честности ни на поту.

— Я любил ее и продолжаю любить, товарищ капитан первого ранга! — чеканно отрапортовал Ганецкий.

Замполит пока еще недоверчиво изучал лицо курсанта, будто застывшее, оскорбленное. Такой поворот дела застал его врасплох.

— Любовь — не порхание бабочки с трепыханием крылышек, а… а… — он не мог подыскать нужных слов. — Вы обещали на ней жениться?

— Да.

— Она вам поверила, решилась на все… — замполит снова воспламенился. — Вы готовитесь носить мундир советского морского офицера. А мундир советского офицера не только дает права, но и налагает обязанности.

— Я знаю это, товарищ капитан первого ранга!

— Надо знать и выполнять. Даю вам срок, — белые пальцы перелистали настольный календарь, — неделю. Если вы примете единственно правильное в вашем положении решение, то можете подать рапорт и получить отпуск на устройство личных дел… В порядке исключения… Если же примете неправильное решение, мы вынуждены будем воспользоваться предоставленными нам правами…

Ганецкий лихорадочно соображал. Нет, так уйти нельзя. Надо отыскать… Что отыскать? Как лучше. А как лучше? Катюша нравилась ему, да, пожалуй, нравится и поныне. Разве она урод или бестолочь? Он вспомнил ее… На Историческом бульваре… Она захотела цветок, выросший в расщелине обрыва. Когда он заколебался, Катюша сказала ему: «Тот плохим испанцем был, кто за любовь свою не жертвовал и жизнью». Это было еще до того, как она отдалась ему. Он достал ей цветок. Живое воображение перенесло Бориса в полузабытый мир ее чувств, наивного и страстного обожания. И к тому же она так хороша, приманчива и нежна. Зачем испытывать время, людей, накапливать мусор кривотолков вокруг своего имени? Если решиться сейчас, он выйдет победителем. Если протянуть неделю, неизвестно еще, как сложатся дела. Согласие сию минуту дороже согласия после недельных поединков с самим собой.

— Мне не нужно долго раздумывать, товарищ капитан первого ранга. — В голосе Ганецкого очень естественно прорвались оскорбленные нотки. — Я дал слово и честно выполню его.

— Да? Вот как? — замполит сразу потеплел и даже растерялся.

— Мне было стыдно… Я не хотел просить разрешения до окончания училища, — Ганецкий шел напролом и извлекал все, что возможно было извлечь из, казалось бы, безвыходного положения. — Разрешите мне жениться на любимой девушке?..

— Отлично. — Старший офицер был растроган и покорен. — Можете быть свободны. Подумаем, как практически все оформить.

Практически все оформлялось как по мановению жезла. Вторично звонил Михайлов. Случай с Катюшей как бы превратился в соревнование отзывчивых сердец. Каждый пытался как можно полнее выказать свое участие. Борис на десять суток уезжал в Севастополь. На вокзале его провожал грустный Вадим.

— Что ты теперь думаешь обо мне? — на прощание спросил Ганецкий.

— Ты искренне любишь ее?

— Любовь не порхание бабочки с трепыханием крылышек. Любовь влечет за собой обязанности. Вначале они бывают прелестны, потом утомительны. Ты либо постепенно привыкаешь к их тяжести, либо они ломают тебе спину.

— Уклончиво.

— А зачем спрашивать чепуху? Я еду жениться, значит, все ясно. Что ты еще спросишь, милый романтик?

— Ведь это серьезный шаг в жизни. — Вадим натянуто улыбнулся. — Раз и навсегда связать себя с другим человеком, заботиться о нем, страдать, любить…

— Забот и страданий любовь приносит в избытке. Ты подумал о том, что теперь мне не миновать службы на Черноморском флоте? Если сам член Военного совета занимается моей особой, я думаю, он будет до конца последовательным.

— Хотя ты и странный человек, желаю тебе удачи.

— Спасибо на добром слове.

Поезд тронулся. Ганецкий помахал из тамбура.

Вадиму стало грустно. Сегодня он потерял что-то очень для него дорогое. Перрон опустел, но Вадим ушел не сразу. Он думал о Катюше, только о ней…

IX

Знакомое севастопольское взгорье. Будто штормовые валы хлынули на берега и застыли в своем величии. Бухты языками влизались в каменный хаос. Красиво, вдохновенно, а Борису скучно и страшновато. Все странно и чуждо. Порыв иссяк в длинной дороге, наступило время раздумий и пересмотра ценностей. В Ленинграде все угрожало. На Бориса ополчились все силы, и он не устоял. Письмо Катюше он сочинял в момент самой большой душевной травмы. Нагородил же в нем! Письма письмами, а встреча встречей. Как она пройдет? Найдет ли он силы побороть себя? Или его дух восстанет, и все полетит в тартарары? Не узнавал себя Борис. Изучал себя в своем новом положении и не верил себе. Быстро укатали сивку крутые горки. Рановато…

Или это в Севастополе холодно, или в душе? На горах угадывались ожерелья снега, не осиленного ветрами. Неизвестные корабли зацепились за бочки. Строго кругом. Такой уж город.

Стоило Борису выйти из вагона и увидеть сияющие искренней радостью и любовью глаза Катюши, как все сомнения рассеялись, нереальности стали ощутимой, осязаемой явью. Все непринужденно и покорно встало на свои места. Худшего, чего опасался Борис, не случилось. Ни упреков, ни слез, ни этого хмурого величия оскорбленной добродетели. Катюша подпрыгивала на месте, заметив его, щеки ее мило разрумянились, и даже сестренка — ишь как похорошела, плутовка! — встретила его чрезвычайно приветливо и родственно, будто ничего не произошло, не писалось послание, не расточались нелестные эпитеты по его адресу. «Каторжник и негодяй» чмокнул Галочку в щеку, потом в другую, от души потряс руку Аннушке.

— Конечно, вы должны меня понять, — с церемонной шутливостью начал Борис. — Появиться сразу и в таком амплуа… Однако, несмотря и тому подобное, как пишется в докладах, я очень рад, товарищи.

— Я же тебе говорила, — Аннушка подтолкнула Катюшу, — это не старорежимный юнкеришка, а наш, плоть от плоти…

Каменщица говорила достаточно тихо, чтобы не давать повода молодому жениху насторожиться или обидеться. Недаром же Аннушка слыла смекалистой женщиной.

— Итак, — Борис взял Катюшу под руку, — направляемся по румбу, к пресловутой маклюре. Вероятно, скучно и стыдно ей стоять раздетой…

— Боря, — предупредила Катюша, — маклюра на месте, но мы там не живем.

— Переселили?

— Да. Мы получили новую квартиру.

— Комнату?

— Квартиру, Боря. Такую же по жилой площади, как до войны.

— Приятный сюрприз. — Борис окончательно обрел равновесие. — Оказывается, справедливость торжествует в полной мере. Как Гаврила Иванович?

— Папа ждет нас. — Катюша шагала рядом с Борисом к автобусной остановке, откровенно счастливая и чуточку восторженная. — Только то… он об этом не знает. Не говори ему ничего…

— Ну безусловно, Катюша. Как ты могла подумать?

Можно примириться и с давкой в автобусе. Все же затиснулись в него. Пусть бегут за окнами унылые улицы, пусть всюду черные руки, запахи извести, сырой овчины и скрип резиновых сапог. Не вечно так будет. Могли же загнать на Курилы, в Совгавань или за Полярный круг. Тоже не малина.

«Пожалуй, так лучше, — успокаивал себя Борис, — жизнь сама спланировала. Не мешай ей. Лети, подчиняясь ее циклоническим силам, несись как обычное физическое тело. Катюша недурна, отзывчива. Черта ль в ней, в холостяцкой юдоли! Женюсь, а свободы у меня никому не отнять. Жена будет вечно признательна и покорна. Недурно получилось и с жильем. Жениховский въезд в прежнюю лачугу отпал. Долой маклюру и козьи тропы!»

Автобус отгромыхал по Большой Морской. Спускались по каменной лестнице, оставив наверху улицу с ее тихим рокотом. Галочка молча обогнала их и скрылась. Аннушка шла позади. Лестница закончилась. Влево поднимался новый дом, а за ним тот самый овраг, где росла маклюра.

— Где-то тут должна быть Хрусталка?

— Да, там, за базаром, — Катюша махнула рукой в темноту.

Они подошли к подъезду.

— Не устал? У тебя чемодан. Но ничего, всего второй этаж. Еще не совсем устроились. Мебели не хватает. Зато три комнаты. Представляешь, в Севастополе три комнаты! Мы так наголодались с жильем. Не нарадуемся. Папа стены щупает, спрашивает: «Катька, не спим?»

Она перевела дух у двери, позвонила. Открыла пронзительно разодетая Тома. В другое время она сумела бы вызвать ядовитые шутки Бориса, но сегодня ему не до смеха. Всю свою короткую жизнь он стихийно опасался встреч с родителями или родными своих знакомых девиц. Всякие попытки затащить его в семью, на квартиру кончались неудачами. Слишком настойчивых Борис немедля отвергал и старался никогда больше с ними не встречаться. И вот покушение удалось, его свобода попрана, наступила пора знакомиться не только с бутончиками, но и с шипами.

В другой обстановке Борис ничего бы не имел против Гаврилы Ивановича. Работяга как работяга, что с него возьмешь? Можно побеседовать с ним о политике, обсудить напечатанную в газете статью, похвалить те или иные мероприятия власти и даже чаю выпить с ванильной сушкой. Но теперь этот старый рабочий — его хозяин, больше того, е г о  о т е ц. От него не уйти, не избавиться. Отныне он его политконтроль, секретарь бюро семейной ячейки, тиран его досуга, молекула, вращающаяся вместе с ним в тесной, разграфленной клетками квартире. Переступив порог, Борис становился рабом всего, что за порогом. Если его что-нибудь возмутит, то возмущение назовут неуживчивостью, скандальным характером, нетактичностью. На него свободно могут пожаловаться в училище, на корабль, комиссарам. Это уже пришлось испытать ему на собственном горбу. Как бы то ни было, отныне Борис прилепился к чужой жизни и хочешь не хочешь обязан к ней приспосабливаться. Разве впервые происходят подобные симбиозы? Не ему первому испытывать судьбу орхидеи.

Но мысли самого Чумакова были скрыты за семью печатями даже от проницательного будущего зятя. Что можно установить, не прибегая к микроисследованиям: папа испытывает неловкость, ему  т е с н о  с неожиданным гостем, претендующим на столь ответственные права в семье; видимо, его настроили заранее. Уж эти квартирные ведьмы! К этой подгруппе Борис без всякого сожаления отнес не только Тому, но и тетку Клавдию, беспримерную труженицу и покладистую женщину. «Она чистюля, — зло определил Борис, раздеваясь, — ишь как осмотрела ботинки. Надо еще раз поскоблить их о половик. Сразу повела к рукомойнику, проследила, как беру мыло, бережно ли обращаюсь со свежим полотенцем. Вытерла мой случайный плевок, поправила небрежно брошенное мной полотенце. Эта доведет до каления одними своими безмолвными замечаниями. Интересно, будет ли она вслух обсуждать цены на рынке, кряхтеть от дороговизны, выпрашивать гроши? Безусловно будет. Скопидомка и мелочница. Ну а Тому я турну отсюда при первом удобном случае… Вот Аннушка как умасливает. Ничего бабец, аппетитна. Сама небось направо и налево, рога-то растут на крепком лбу развеселого Хариохина, а меня вздумала клеймить, подняла кампанию протеста, таскалась к адмиралу на прием, настроила Галку. Девчушка хоть и подросла, но вряд ли что конкретно понимает. Думает, что дети происходят от неудачного поцелуя».

К нему тянулись руки с крепкими, сердечными пожатиями. Тут нелегко хитрить, изворачиваться, тут все начистоту. И Борису стало не по себе.

— Начнем с холодной закуски и сорокаградусной. Женщинам будет кагор, — объявил добродушно Гаврила Иванович. — На клеенку постелите скатерть с узорами. Я же приказывал. Жена моя. Ее руки. Художница. Нет матери…

— Папа, не надо, — попросила Катюша, вытирая слезы.

— Не буду… Горе… Дом, квартиру можно восстановить, а человека никогда не вернешь… никогда. Раньше в бога верили, успокаивала религия: на том свете увидитесь. А теперь никогда.

— Ну ты, Гаврила-мученик, — грубовато остановила его Тома. — Будущий зять на порог, а ты завел панихиду. А если я своего боцмана начну оплакивать? Твоя-то хоть в земле лежит, могила есть, а мой дымом взялся вместе с барказом…

— Утешила, — бранчливо вмешалась Клавдия. — Вечер воспоминаний затеяли. Наливай, Иван. Гаврюшка, тебе граненый или рюмочку?

— Граненый. День-то какой!

Хариохин сблизился плечом с Борисом, передавая ему огненный жар своего крупного, сильного тела. На озорном лице его бродила хорошая улыбка, глаза жизнерадостно читали страницы быстротекущей жизни.

Волосатая крупнопалая рука бережно держала бутылку с драгоценной влагой, умеющей веселить вечно тоскующее сердце русского человека.

От Хариохина исходила какая-то могучая, живительная отрада, веселей проглядывались далекие горизонты, неразрешимые вопросы раскрывались словно по решебнику.

— Ты выпей махом, — рекомендовал он курсанту, поблескивая веселыми глазами, — стакан забутуй для фундамента, и сразу все переменится. У вас же в морской школе сухой закон!

Борис прикладывался к усам Гаврилы Ивановича, к пергаментно сухим губам Клавдии, и только Галочка старательно избегала его взгляда, хмурилась, пила только крем-соду.

— Разреши называть тебя запросто — Боря? — спрашивал Гаврила Иванович.

— А как же иначе? Только так, Гаврила Иванович.

— Тогда меня называй отцом. У тебя-то отец есть?

— Есть.

— И мать?

— Да, они живут в Иркутске.

— Ого, куда забрались. — Гаврила Иванович снова облобызался с Борисом и предложил тост за отсутствующих родителей своего будущего зятя.

— Пусть им икнется, Боря. Не прогадали они. У нас семья честная, город славный. Петька Архипенко, знаешь его, тот сдрейфил. Бывало, говорю: перевози сюда мать, братьев, сестру. Нет. Камень тут, говорит, неродяга. Крыша у них под суриком, потолки высокие… А вот мы тоже добились… Дом пять этажей…

Потом кричали «горько», перешли к разговорам профессиональным, о строительстве.

— С Хариохиным соревнуемся, — похвалился Чумаков. — Увидишь завтра, Боря, на улице Доску почета. Сегодня — тот, завтра — другой. Скажи, Иван, сумеет бригада Чумакова тебя обскакать?

— Сумеет, ясно, — покровительственно соглашался Хариохин. — Ты же активный механизатор. Тебя скоро в академики выберут.

— Мой Ванечка и над академиями работал, складывал их, — вмешалась Аннушка.

— Какая разница, что складывать ему — академию или психбольницу, — вставила не без злой усмешки Тома. — Его дело маленькое, сработал и слез…

— Ты моего Ванюшку явно недооцениваешь, — возразила Аннушка. — Его в президиум выбирают. Сидит рядом с адмиралами. Недавно с самим Михайловым бок о бок сидел на слете. Сидят эти два красавца в президиуме, у всех бабенок по спине мурашки.

— Замолчи, балаболка, — великодушно промолвил Хариохин, улавливавший ласкающие его сердце слова.

— Академики тут ни при чем, — продолжал Гаврила Иванович, — не будем их трогать. Главное, механизмы пошли, Боря. Пришли шестимолотковые компрессоры — это раз, экскаваторы — два, бульдозеры — три, транспортеры, штукатурные машины и те пришли. Добывают и обрабатывают камень тоже машины. А кто требовал? Кто ночи не спал, чертежи делал? Правительство оказало помощь, прислушались…

— Вот и академики помогли, — Борис чувствовал утомление от далеких для него интересов, хмельного возбуждения и галдежа. — Ученые придумывают — рабочие строят.

— А, — наконец-то понял его Чумаков, — тогда так. Тогда достигай в академики, Боря. Мы будем работать, обеспечивать, а ты в академики. Я могу сверхурочно печки класть. Знаешь, какой на печников дефицит? Я могу этими руками такие печки строить! Ты принеси щепочек, сколько войдет в карман, зажги, и тепло двое суток держаться будет…

— Папа, может быть, в другой раз? — попросила Катюша, чутко уловив настроение Бориса. — Сразу с дороги и вникать в твои печки, бульдозеры…

Вместе со своей супругой ввалился главный боцман Сагайдачный, приобщивший к столу свою знаменитую перцовку и маринованный виноград.

— Гаврила! Хвались своими хоромами! Угадал нас всех, старый хрен!

— Угадал, — Чумаков целовал старого друга. — Прошло время завалюхами гордиться. Знакомься, это муж Катерины. С Балтики. Может, на твоем корабле служить будет.

— Не на моем. Я против частной собственности.

— А сам дом построил, — сказал Хариохин.

— По настоянию тещи. Она у меня индивидуалист, — ответил Сагайдачный, — не могу перевоспитать. Хоть хлев, да свой. У нас не хата, а горе. Пол ходит, окошки кривые. На корабле действительно домище! Пригребешь в свою гавань, на гору Матюшенко, ни одного угла красного…

Толстый и круглый, похожий на мину главный боцман легко вошел в бесконечный разговор о Севастополе. Говорили о троллейбусах, о новых трассах и улицах, о цементе и камне. Спорили, кричали, пили, обнимались, наперебой доказывали друг другу, каким станет их любимый город.

«М-да, попал, — думал Борис позже, развалившись на узком диване в столовой, сохранившей запахи табака, спиртных напитков и разгоряченных потных людей. — Хорошо чувствовать себя материалистом, а швырни сюда, в крик и гам, к пьяным поцелуям и зверским похлопываниям по спинам того же романтика Вадима, каким бы голосом запела пташечка? Пожалуй, за пять минут удовольствия под сенью Исторического бульвара можно на весь век остаться калекой».

Чего стоила одна Тома со своими подбритыми бровями и совиным взглядом желтоватых глаз. «На минуточку, Боречка, — попросила она его и провела в соседнюю комнату, где складывали прямо на пол грязные тарелки и отвратительно пахло селедкой, луком и уксусной эссенцией. — Хочу предупредить, Боречка, — с иезуитской фамильярностью говорила она, добираясь своим сверлящим взглядом до каких-то подозрительных, по ее мнению, глубин его души. — Постелят вам сегодня в разных местах. А завтра я договорилась в загсе. Тогда… Кровать уже куплена, никелевая, Боречка, подушки есть с вышивками, пододеяльники, простыни». Бориса невыносимо оскорбляло подобное вмешательство, хотелось наговорить дерзостей, заорать так, как кричал в столовой развязный рыжий богатырь… и не мог. Что-то сковало его язык, заставило молча перенести оскорбительное вмешательство, подчиниться.

«Как же дальше будет? — раздумывал он, лежа с открытыми глазами и чувствуя неприятную тяжесть в желудке после подозрительного винегрета и рыбных консервов в томатном соусе. — Видимо, они берегут старика и всячески задуривают ему голову. Однако что же произойдет в дальнейшем? Ребенок появится гораздо раньше срока. То, что нас не положили вместе, не так уж плохо…» Он брезгливо относился к беременным женщинам. «Хорош женишок, удачный медовый месяц…» — Борис безнадежно вздохнул и перевернулся со спины на правый бок, уткнувшись лицом в глупейшие рукодельные вышивки на спинке сугубо провинциального дивана.

Дальнейшие дни отпуска. Запись в загсе. Обсыпали серебряными гривенниками. На квартире — хмелем. Зачем-то подкидывали подушки. Опять и опять исступленно орали люди в юфтовых сапогах, в суконных пиджаках и неумело завязанных галстуках. Плясали с остервенением изголодавшихся по коллективному веселью, лезли целоваться мокрыми ртами, шлепали по спине, желая привлечь внимание, и поголовно все клялись в любви и верности, называли Бориса молодцом, поздравляли с удачей…

— Ты найди в городе такую хватеру, — въедливо убеждал старший брат Хариохина, выдыхая клубы махорочного ужасного дыма, — ловок ты, паря, ловок! Сварил котелок!

Забегала знакомая Катюши, Татьяна Михайловна, жена известного Ступнина. Она поздравила молодых, подарила ниточку искусственного жемчуга. На третий день пришел начальник конторы и с ним десятник с хитрющими глазами, оттененными ресницами, как у иной распрекрасной девчины.

— Уважили, уважили, — благодарил Гаврила Иванович, со стариковским радушием снимая с них телячьи потертые куртки, — мы и работаем, и гуляем. Проходите, проходите, дорогими гостями будете.

Начальство вынимало из карманов бутылки, делая это заметно, чтобы все видели — пришли поздравить не с пустыми руками. Близкие и родня сумели добросовестно отравить Борису первые дни бракосочетания. И Борис с ужасом убеждался, что Катюше нравится вся эта невыносимая процедура, она, пожалуй, бесконечно могла бы принимать поздравления, «водить журавля», выслушивать хмельные песни и жеманно подставлять губы после дурацких криков «горько».

Борис пробовал поделиться своими интеллигентными мыслями с Галочкой, которая, будто со стороны, с пренебрежительной улыбкой на своем миловидном личике наблюдала за всем происходящим.

Неожиданно он встретил решительный отпор.

— Вы не правы, — дерзко ответила Галочка. — Катюша исстрадалась. Она долго избегала людей. Ни с кем не встречалась. Поделиться ей было не с кем. К тому же она не знает, что вас как-никак обстоятельства заставили приехать. Она думает, что вы сами решили. Она не знает о разговоре с Михайловым, о моем письме… Поэтому ей весело, а мне, мне нисколько…

Всему приходит конец. Квартиру проветрили, вымыли полы скупой севастопольской водицей, и Борис, надев шинель и фуражку, сшитую в Риге по заказу, направился в город.

Зимой Севастополь не такой, как летом, в отличие от той же Ялты, где хребет Яйлы прикрывает побережье от северных циклонов. Высоты заснежены. Даже южные склоны с подтеками. Море резко теряет свою синеву. Улицы неприветливы, скучны. И нигде ни одного праздного человека.

Барказы привозят матросов. Они выстраиваются в колонны и уходят на разборку руин. Даже корабли, казалось, угрюмо нахохлились, опустив клювы орудий. Чайки залетали в город. С ними смешивались чернокрылые вороньи стаи. Везде грузовые машины. Кумачовые флаги поднимались над ударными стройками. Яростно скрежетали камнедробилки, и в прозрачном, будто откованном, студеном воздухе звучали непривычные для военного моряка крики: «Майна!», «Вира!»

С грустью, словно хороня свою молодость, бродил Борис по городу, припоминая улочки и уголки, знакомые по каким-либо игривым приметам. «Вот тут вечером, за колонной музея, я впервые поцеловал свою монголочку. Помню, еще перед глазами маячила эта пушка. Чуть потом об нее не споткнулся. А тут… Недурная она девчонка. Пикантная. Уеду, роды пройдут без меня. Для меня она останется все той же Катенькой, веселой, с хорошей кожей и чистым лицом, с этими милыми косичками и теплыми покатыми плечами. Ведь сходил же с ума по ней Вадим. Да разве только он один? Даже бесхитростные матросские сердца покоряла эта севастопольская чародейка. Погуляю еще. Во сколько она кончает работу? Встречу ее у конторы. Рада будет. Пройду под ручку. Пусть на нее полюбуются…»

Оставим ленинградского курсанта прогуливаться по городу и перенесемся в низкие комнатки архитектурных мастерских, где работает женщина, которой суждено в дальнейшем сыграть драматическую роль в судьбе нескольких людей. В том числе Бориса Ганецкого и Катюши.

В небольшой комнате с горевшими на потолке бестеневыми лампами трудились пять человек. Чертежные столы, плесень на стенах, утомленные серые лица, у людей постарше — очки. В окно смотреть незачем. Из него не увидишь море, небо, а только сильно захламленный двор стройучастка, хаотические горы навезенного и сваленного многотонными грузовиками материала и высокую стенку сгоревшего дома.

Сюда впервые пришла Татьяна Михайловна, жена Ступнина. Ей хотелось возобновить прерванную войной работу. И это не каприз офицерской обеспеченной жены, не мода или принуждение: ее тянуло к работе, к коллективу. Двое детей уже ходили в школу, за ними могла присмотреть мать. Татьяне Михайловне хотелось участвовать в восстановлении города, любимого ею. В этом она не признавалась, чтобы не дать повод к обвинению в банальности. Белокурая флотская дамочка, излишне пополневшая на добрых пайках, — так могли судачить незнакомые или малознакомые люди. Пошла работать, с жиру бесится.

Начальник группы примерно так и думал, заранее предвидя скорое угасание порыва. Уйдет, как только надоест подчиняться, рано вставать, отдавать все силы превратностям службы.

— Разрешите представить вам нового вашего товарища, — бесстрастно произнес начальник группы, сравнительно молодой, активно лысеющий человек, и пробормотал имя и фамилию Ступниной, как нечто необязательное для своих подчиненных. — Они потеснятся. По-моему, вот в этом углу будет удобно. Не так ли?

— Спасибо, — Татьяна Михайловна кивнула, и начальник прошел к своему месту, неловко лавируя между столами.

Сотрудники, издали поздоровавшись с Татьяной Михайловной, углубились в чертежи.

— Сюда можно поставить небольшой стол, подтянуть шнур и приспособить лампу, — вежливо посоветовала женщина с усталыми серыми глазами и попробовала кончик рейсфедера на ногте. — Вам, безусловно, покажется здесь не совсем шикарно после вашей квартиры.

— Вы меня знаете? — Татьяну Михайловну еще не оставляло чувство неловкости.

— Конечно, — женщина протянула руку, — познакомимся еще раз, поближе: Ирина Григорьевна Веселкова. Вы супруга Ступнина. Но вы запомнились мне еще по Одессе, по институту на улице Мечникова.

— Даже? Вы учились со мной в институте?

— Вы были старше. На два курса. Я стараюсь принципиально не обременять себя запоминанием женских лиц, но вас почему-то запомнила. Мы вас звали Колобком.

Татьяна Михайловна покраснела, с улыбкой развела руками:

— Да, да… Меня так называли. Теперь я, вероятно, еще больше оправдываю это прозвище.

Ирина Григорьевна прищурила глаза:

— Поменьше белого хлеба и пирогов… Простите, вас зовет наш грозный руководящий товарищ. Идите к нему. У него, кроме всего прочего, имеется пунктик помешательства: железобетонная дисциплина. Сегодня я отпросилась пораньше. Чувствую себя отвратительно. Бог мой, какие нравоучения мне пришлось от него выслушать!

Начальник группы, продолжая чертить огрызком карандаша, чем показывал и свою занятость, и презрение к празднословию, сухо сказал:

— Сегодня, как мы договорились с начальником, вы свободны. Завтра же прошу познакомиться с материалами, обживайте рабочее место. Типовое проектирование, как вы знаете, указано сверху. Фантазировать, проявлять индивидуальность не придется…

По всей вероятности, начальник мастерских успел полностью проинформировать этого педантичного и сухого человека о своем разговоре с Татьяной Михайловной. Как частенько бывает, многое извратил. Отсюда и упреки в фантазиях, индивидуальности и тому подобное.

— Простите, я не настаивала на самостоятельных проектах, — сдержанно ответила Татьяна Михайловна. К их беседе все внимательно прислушивались. — Типизация удешевляет строительство. Но мне кажется, полностью применить типизацию не всегда возможно… в Севастополе…

На лице инженера появилось скучающее выражение, очки поползли на сморщенный лоб, углы губ опустились книзу. Поправив синие нарукавники, он посмотрел на часы, недовольно проводил глазами лениво уходившую из комнаты Ирину Григорьевну.

— Кстати, напоминаю, мы соревнуемся, и не формально для отчета группкома, для птички. Дел действительно много. Рекомендуется являться на службу без опоздания. Добровольная табельная аккуратность. Не берите пример с некоторых дамочек. — Намек был ясен. — Да… вы не закончили свою мысль.

— Закончила, — вызывающе ответила Татьяна Михайловна. — Разрешите идти?

— Минуточку… Вы прямо по-военному? Или… — инженер всполошился, привстал. Предвидение неприятных осложнений, в случае если «эта пухленькая флотская дамочка» обидится, оказало свое действие на примерного служаку. — Извините, если обмолвился. Конечно, в Севастополе полностью применить типизацию не всегда возможно. Я согласен с вами. Севастополь не Воронеж и не Красноярск. Надо принимать во внимание местные условия, рельеф, сейсмичность района… Севастополь должен иметь свой архитектурный облик… Я вам дам плановое задание, познакомлю с эскизами проектов застройки магистралей, с будущим силуэтом города…

В узком коридорчике Ступнину задержала Ирина, курившая у открытых дверей. Возле конторы, на свеженасыпанной щебенке, топтались и размахивали руками рабочие, судя по одежде, бетонщики. Катюша в чем-то их убеждала, доносился ее возбужденный голос и обрывки фраз. На ней была надета ватная стеганка, на голове голубая косынка.

«Мне придется работать близко от Катюши, — с чувством облегчения подумала Татьяна Михайловна. — Ишь какая она здесь! Совсем другая».

— Вам у нас быстро надоест, — Ирина глубоко затянулась дымом. — К тому же наш групповод — мелочная личность. Цепляется за каждый пустяк. Пока он подпишет проект…

— Я не новичок, — вежливо ответила Татьяна Михайловна, которой не понравилась манера этой женщины держаться с покровительственной снисходительностью.

— Не хватает мужниной зарплаты или надоели дети? — Ирина погасила окурок о стену.

— Ни то ни другое…

— Гражданский порыв? Высокие чувства?

— Возможно, и это, — более сухо ответила Татьяна Михайловна и вышла.

Ее заметила Катюша, подбежала к ней, обняла:

— Татьяна Михайловна, решили, милая?

— Да, решила.

— Вот здорово! Вы даже сами еще не представляете, как хорошо поступили! — Катюша снова припала к ней, свежая, молоденькая, задыхающаяся от своего собственного счастья. — Ну как мой Боря, он вам понравился, Татьяна Михайловна?

— Мне он показался неплохим человеком, Катюша. Все же многое в семейном счастье зависит и от нас… от жен.

— Да, да… Верно, верно, — зашептала Катюша. — А папа говорит мне: «Вот увидишь, дочка, вернется к своему делу Татьяна Михайловна. Строительство как магнит». Мы будем здесь рядом. Я сейчас всего-навсего табельщица. Бываю на стройках. Ругаюсь иногда отчаянно… Строительного рабочего не всегда легко приучить к дисциплине. Но народ они хороший, трудовой…

Татьяне Михайловне вспомнилось: как-то на улице она увидела партию рабочих, осматривавших разрушенный жилой дом. Она спросила басовито окающего десятника, как предполагают они поступить с домом.

Десятник насмешливо обласкал ее бесоватыми глазами:

— Пошуруем да всю изгарь на лопату.

— Коробка может сгодиться?

— Коробку из-под пудры и ту небось, милая, кидают в мусор. А нам рекомендуешь тетешкаться с эдакой оковиной? Иди-ка, гражданочка, по своим делам, а нам дай памяти в своих разобраться.

Теперь эти дела станут и ее делами.

Дома Татьяна Михайловна встретила мужа, грустно вышагивающего из угла в угол. Младший сын Максимка, перемазавшись углем, заканчивал на недавно побеленной стене рисунок пятитрубного корабля с бесчисленным количеством иллюминаторов и пушек.

— Удачно? — спросил Михаил Васильевич.

— Да. Можешь поздравить…

— От всей души…

— Что же ты, не видишь? Максимка стену испортил!

— А не все ли равно, Танечка! Теперь все в твоих могучих руках. Подошлешь маляров, мигом отработают… Отвлекся, не уследил… Как тебя принимали?

Рассказывая все, без утайки, и хорошее и дурное, как было принято в их взаимоотношениях, она упомянула и об Ирине Григорьевне.

— Послушай, да ведь это она «светлая любовь» нашего Черкашина.

— Разве?

— Ты помрачнела, Танюша?

— Задумалась. Что это за тип — так называемая опасная женщина? Если Ирина Григорьевна похожа на нее, то… мне трудно понять, чем же привлекают мужчину такие, как она? Во имя чего муж, отец семейства бросает семью?

Прогулка закончилась для Бориса приятной неожиданностью — он увидел Ирину. И где? В Севастополе! Вот так случай!

— Ирина Григорьевна? Вы? — Ганецкий бросился к ней.

Она отступила на шаг, натянула перчатки и, не поворачивая головы, осмотрелась. Во дворе строительного участка по-прежнему перебранивались бетонщики. Со скрежетом буксовала машина с железобетонными плитами. Молодой шофер-сквернослов лихо прокатывался по деятелям, паскудно следившим за подъездными путями.

— Нет, нет, — строго предупредила Ирина, — мы с вами здесь не знакомы. — И добавила снисходительно: — Севастополь не Ленинград…

— Разрешите проводить вас? У меня такие потрясающие новости, Ирина Григорьевна.

Она нахмурилась и ледяным, чужим голосом сказала:

— Не безумствуйте. Ведь невдалеке ваша молодая супруга, а вы…

— Вы знаете? — Борис сразу погас и беспомощно опустил руки.

— О ваших успехах тараторят все кумушки. До свидания.

— Разрешите… Разрешите мне навестить вас?..

Проходя мимо и обдав его запахом острых духов, она сказала, не поднимая ресниц:

— Не выношу, когда это превращается в привычку. Когда начинаются упреки, ревность…

— Нет, вы не должны так поступать, — догоняя ее, прошептал Борис, — я мечтаю о вас, Ирина. Та ночь наполнила меня…

— Глупо, Борис, глупо. Оставьте для провинциалок… Возвращайтесь… Нас могут заметить. Мне это не нужно. Идите. Или я вас возненавижу…

Борис подчинился, отстал. В нем боролись противоречивые чувства. «Так тебе и надо, мальчишка, мелкий слюнтяй. А она? Подожди, я тебе припомню».

И неожиданно именно эта женщина остро напомнила о его потерянной свободе.

Наступил день отъезда. От вокзала не увидишь моря. Зато его слышно. Беснуется «моряк». Холмы Корабелки кажутся фортами неприступной твердыни.

Ганецким владели смутные чувства растерянности и злости. Все совершается помимо его воли. Он спустился в среду примитивных людей. Они окружили его на прощание. «Иван, принес то, что полагается?» — «Курсант рванет с нами, а как же». — «Какая там закуска, снимай капсюль». Даже Тома явилась. Ну этой-то что нужно?

Возле Галочки ее друзья из спорткружка в распахнутых куртках, похожих на бушлаты. Видны динамовские майки. И это зимой? И ими они горды. Они наперебой стараются услужить Галочке, которая, ничего не скажешь, умеет держаться, откуда что взялось?

— Береги себя, — Катюша шепчет шаблонные слова, сама не понимая, как они мучительно раздражают ее мужа.

Скорее бы, скорей! Наконец-то. Пыхтит паровоз… Стучит тележка с почтой. Почему-то пассажиры спешат, толкаются, нервничают, по привычке ожидая на железнодорожном транспорте всяких неприятностей.

— Прощай, Катя, — Борис целует ее губы, щеки, а потом глаза, и на миг его сердце замирает. Он вскакивает на уплывающую подножку и машет, машет рукой, пока последний раз не сверкнет вода бухты. Поезд шел на Бахчисарай и дальше.

X

Посередине комнаты горела электрическая печка. Круглое рефлекторное пятно струилось кровавыми тонами. Глухо шумело море. Если посмотреть на бухту, даже через мутные, запотевшие стекла можно увидеть синий огонек на мачте дежурного гвардейского крейсера.

Оттуда вот-вот должен явиться Доценко, назначенный на «Истомин», легкий крейсер, достраивающийся в одном из портов. Туда должен сегодня уйти Ступнин на эскадренном миноносце Белебея. Ступнин крепко спал, лицом в подушку, подложив под грудь кисти рук. Одеяло сползло. Безрукавка обнажала крепкие плечевые бицепсы боксера, еще сохранившие на эластичной коже следы летнего загара. Стриженый энергичный затылок. Да, не только подбородок свидетельствует о твердости характера. Вот такие затылки тоже отличают волевых командиров. Внешность командиров вырабатывает и как бы отливает вагранка строевой службы, постоянная выправка, необходимость всегда быть подтянутым, собранным перед глазами подчиненных. Помнит Татьяна Михайловна, дежурившая возле будильника с Мицкевичем в руках, как постепенно превращался паренек Мишка в известного Михаила Васильевича, в прославленного Ступнина, хотя в его просоленный китель не ввинчивали геройских пятиконечных знаков и на погоны не слишком часто прилетала очередная звездочка.

С вечера наладил косо захлестывающий дождь — предвестник континентального ветра, и в устье бухты предупреждающе завывал ревун, привычный и непугающий звук. Ревун помогал мореплавателям, был их надежным другом.

Кто-то уверяет, что жены моряков примирились со своей судьбой. Они якобы привыкли провожать мужей в дальние морские походы. Не верьте! Не принижайте женщин, безропотных и самоотверженных жен моряков. Тяжело им. Немало тревожных, бессонных ночей проводят они, вслушиваясь в завывание бури, вчитываясь каждое утро в строки газет, вылавливая в них признаки ухудшения международного климата. Если поднимаются якоря перед походом в дальние края, а в каком-то уголке беспокойного шара возникает возня, печаль прежде всего набегает на чело безвестных патриоток-морячек. Пусть представит себя любая женщина суши в положении жены или матери человека, нырнувшего в стальной скорлупе субмарины в пучину океана не на день или два, а на длинный ряд недель или месяцев.

И все же беспощадно притягивает море. Нет к нему равнодушия. Полны очарования кочевые просторы. Не могу и я променять на самые яркие сухопутные радости суровое общение с водяной стихией. Никогда не забыть мне высоких валов Атлантики и Бискайи, фиолетовых вод Средиземного моря, теснин Гибралтара, белых скал Дувра, романтики Эгейского архипелага, откуда Гомер вел к Трое галеры Одиссея и Париса; не забыть загадочных скал Дарданелл и Индокитая, Японского и Южно-Китайского морей, теплых течений Мексиканского залива и кокосовых берегов Тихого океана.

Поймем мы и жену морячины Ступнина, так же как и великого поэта, извлекшего из лиры своей трепетные созвучия, посвященные морю:

Все снасти сорваны, шум волн и блеск из туч,

Тревожные свистки, зловещий хрип насосов.

Последний вырвался канат из рук матросов;

Заходит солнце, с ним надежды слабый луч.

Завыл победно вихрь, и черный гений смерти,

Как воин, что на штурм разбитых стен идет,

Направил к кораблю свой шаг по кручам вод,

Нагромоздившихся из мутной крутоверти.

Татьяна Михайловна читала вслух. Ступнин проснулся, перевернулся на спину.

Кто полумертв лежит, кто руки заломил,

Кто, чуя смерть, друзей целует на прощанье,

Кто молится творцу, чтоб смерть он отвратил…

Ступнин весело продолжил:

Один из путников сидит, храня молчанье,

И думает: «Блажен, кто выбился из сил,

Иль дружбою богат, иль верит в состоянье».

— Михаил! — Татьяна Михайловна захлопнула книгу. — Проснулся! Я, вероятно, разбудила?

— О нет! Он подкупил меня слезами умиленья! — Ступнин вскочил, поднял жену на руки. — Так много красоты дарит мне край чужой! Зачем же день и ночь вздыхаю я по той, которую любил в дни молодости милой?

Как и всегда, выпита наспех чашка турецкого кофе, затем нарочито небрежное, шутливое прощание с детьми, с матерью и — быстро вниз. «Прощание продолжалось всего три минуты, — мысленно установил Ступнин, — не избалованы наши семьи. Встреча накоротке. Разлуки длинные, как мили».

Мокрый асфальт, темные дома и голые черные деревья. Ступнина ждал Доценко. Темно-каштановые усы подчеркивали гвардейскую внешность парторга.

— Я очень доволен, Доценко, что вас отпустили гвардейцы, — сказал Ступнин, уже сидя в машине, — только прошу вас, не заставляйте истоминцев отращивать усы.

— Есть, товарищ капитан второго ранга! — Удивительно белые зубы Доценко блеснули.

Машина шла к Южной бухте. Командир эсминца Белебей встречал их на пирсе. У Белебея скуластое лицо и антрацитовые глаза, как сверла.

— Разрешите сниматься, товарищ капитан второго ранга?

— Если все готово, снимайтесь.

— Есть!

Итак, снова в море. Позади Севастополь. Под Сапун-горой вставал ветреный, хмурый рассвет. Вахтенные в дождевиках с поднятыми капюшонами раскачивались на своих местах, как на качелях. Ветер выискивал любую щель, любой предмет и свистел, подвывал, а иногда исполнял какую-то музыкальную руладу. Эсминец был изготовлен по-штормовому. Вдоль верхней палубы протянуты леера — стальные тросы с нацепленными на них петлями, чтобы, передвигаясь по палубе и цепляясь за трос, не пожечь ладони.

Эсминец построили недавно. Отличнейший современный корабль! Крутые волны ему нипочем: кованый нос рассекал их. И не беда, если многотонье воды взлетало выше форштевня и промывало все от полубака до кормы. Все равно нигде не найти воде входа, не проникнуть внутрь. Надежны штормовые задрайки. Крепка бесшовно сваренная сталь.

Ступнин промок на мостике и спустился в каюту. Вестовой предложил чай, белый хлеб и масло. Ступнин отказался. Вчера пришлось долго провозиться в штабе с комплектованием команды, офицеров. Достаточно потерзал его и въедливый Черкашин, ревниво относившийся к назначению Ступнина на «Истомин». Кто-то из штабных доброхотчиков шепнул в коридоре: «Черкашин не оставил надежды заполучить «Истомин». Ты пока временный, доведешь, приведешь, а он может заставить тебя принять его на борт с двумя дудками». Сплетни, домыслы никогда не затрагивали Ступнина, вернее, не волновали его. А все же в мутнеющем сознании последним задержался Черкашин, почему-то с вилкой в руках вместо камертона, поющий арию Томского из «Пиковой дамы». Хватит! Ступнин постарался оградить свои мысли не только от вторжения Черкашина. На мостике возник командир Белебей. Пусть валило корабль, бросало, в каюте чувствуешь себя надежно и уверенно. Можно спать крепко. Другой человек ведет корабль, надежный капитан-лейтенант Белебей, потомок пугачевских повстанцев, офицер с мудрыми и решительными азиатскими глазами. Ох уж эти пронзающие глаза!..

В тесном матросском кубрике спала команда в восемьдесят человек. Их командир — Ступнин. Они шли вместе с ним на корабельные верфи. Спали по двое, на рундуках. Эсминец, известно, не гранд-отель и не какой-нибудь визитный «королевский» крейсер, где приготовлено место гостям. Нелегко втиснуть восемьдесят здоровых мужчин в скромные габариты боевого эсминца. По-братски прижавшись друг к другу, на одном из рундуков похрапывали Карпухин и артиллерист Архангелов, подружившийся с машинистом после «измены» Петра. Эсминец швыряло, как мяч. Воздух, скопившийся в наглухо задраенном кубрике, мог, пожалуй, умертвить свежего человека, но не бывалых матросов, привыкших не только штормовать, но и видеть во сне мирные сухопутные картины.

Утром, позеленевшие за штормовую ночь, друзья сидели на палубе с подветренной стороны, следили за чуточку притихшей волной и вспоминали Архипенко.

— Вернемся на «Истомине», а Петруха наш уже обойдет на барказе вокруг крейсера, дружки покрестят в последний раз из шланга и отдадут навсегда берегу, — грустно описывал Карпухин. — И это бы ничего. Только чует мое сердце, обманется Петруха. Не раз еще почешет затылок, вспомнит родную братву и флотскую житуху…

Архангелов втянул ноздрями холодный воздух, зябко поежился всем своим нескладным длинным телом.

— Не расписывай нашу житуху. Не на шефском вечере. Берег есть берег.

Карпухин продолжал рассуждать:

— Превратности судьбы не в жратве иль получке, а в самом обидном — в расставании…

Эсминец прошел пустынное гирло. На всю видимость мощной оптики простирались равнины, засыпанные снегом. Матросы угрюмо глядели на эти равнины, непривычные после горного Крыма.

— Лотовые, на лот!

Машины уменьшили ход.

Впереди открывался город с каменными домами. По всему побережью виднелись каркасы судов, краны, рыжие борта оснащаемых кораблей, землечерпалки, баржи и доки с их ажурными сплетениями металлических конструкций…

На рейде стояли военные корабли. По фалам пополз флаг.

Люди, напряженно следившие за берегом, наконец признали корабль на свободном плаву с полосато-расписанным первой шпаклевкой бортом, с семью медными на них литерами.

— «Истомин»! — громко прочитал Карпухин.

— «Истомин»! — выдохнули десятки человек и больше уже не сводили глаз со своего корабля.

А там работали подъемные краны. На палубах копошились черные фигурки. Играла электросварка. Еще не все было сделано, еще, пожалуй, только подвозились орудия, автоматические приборы и многое другое, чем оснащается сложное боевое хозяйство, еще не прошли по броне краскопульты и не загорелись медяшки… А все же опытный глаз уже полностью усматривал новый крейсер во всей своей будущей красоте. К нему неудержимо тянуло. Он был их собственный. Ему целиком отдадут они свои силы, знания, опыт и драгоценное время человеческой жизни.

Восемьдесят моряков молчали. Молчал и их командир, уже давно стоявший вместе с Белебеем на мостике эсминца. Как и люди его экипажа, Ступнин не мог проникнуть в будущее, он тоже не знал, что принесет им этот новый корабль — радости или муки…

XI

То было время буйного возрождения города и флота. Казалось, к глубокой ране на живом теле нашего победившего Отечества со всех сторон устремились красные шарики, чтобы быстрее заживить рану.

Делом чести стала проблема восстановления Севастополя. И тут не нужно было доказывать или понукать. В гавани все чаще и чаще выныривали, будто из глубины, клепаные белые бочки, поджидавшие свежеоткованные швартовые цепи молодых кораблей. Как огромные океанские рыбы, приплывали истемна-голубоватые субмарины, клейменные белыми цифрами. Они спокойно проходили боновые заграждения, скользили, скрывались и, казалось, растворялись в глубинах вод.

Вечерами барказы вываливали на улицы шумные потоки сильных молодых людей с блестящими глазами, загорелыми лицами, дышавших здоровыми легкими и как бы насыщавших город своей могучей энергией.

А днями… Те же барказы сгружали матросов в брезентовых робах, в беретах, в грубых башмаках. Они шли в строю с песнями к руинам, им сопутствовали взрывы отнюдь не бомб, а безобидных зарядов аммонала. Боевая взрывчатка помогала там, где не брали стальная кирка и крепкие матросские мышцы. Среди серых брезентовых роб мелькали защитные костюмы саперов Таврического военного округа. Погляди, вон стоит с красным флажком паренек в пилотке: «Прохожий, стой! Рвем мину!»

Рокотали отбойки так громко, что хоть затыкай уши. Уже никого не удивляли шестимолотковые компрессоры с тугими шлангами, нервно подрагивающими от силы сжатого воздуха.

Первое время непривычно будоражили сон вереницы самосвалов с бледно-лимонным инкерманом и евпаторийским ракушечником.

Нетрудно понять, почему зарокотал город, почему приятен для слуха этот гомон работы. За ним угадывались школы и лечебницы, квартиры и магазины, маршевые лестницы, да, лестницы, они ведут вверх, а не спускают людей в подземелья к железным печам и сырым стенам.

Свидетели и участники гигантского труда везде, повсюду.

На Севастополь работали железные дороги и автомагистрали, грузовые суда и буксиры, шхуны и трофейные быстроходно-десантные баржи, когда-то зловещие, камуфлированные суда, перестроенные теперь под безобидную, мирную перевозку гравия, цемента и аккуратно, как рафинад, напиленного камня.

Строители решали труднейшую задачу — в тридцать раз быстрее обычных темпов построить полностью крупный современный город. Не только причалы и жилье, а и училища, детсады, поликлиники, библиотеки, стадионы на земле и воде, рынки, водокачки, плотины!

И этими делами занимались и скромные люди, проектировщики с рейсфедерами и рейсшинами, и те, кто создавал щебеночные, бетонные, деревообделочные заводы, автомобильные и ремонтные базы… Открывались школы, курсы. Возникали палаточные и барачные городки. Все увеличивающееся население требовало культурной жизни, бытовых удобств. Приходилось форсировать строительство кинотеатров, увеличивать завоз книг и газет, расширять сеть столовых, прачечных, сапожных, портняжных мастерских, хлебозаводов, рыбокоптилок.

Вот сюда, в этот мир больших забот, и вошла Татьяна Ступнина.

На нее подозрительно посматривала Ирина, а при удобном случае не прочь была и подшутить:

— Еще один энтузиаст прибавился. Вы скоро будете похожи на бестеневую лампу, как и наш непосредственный начальник.

— Какой же энтузиазм? Я так много пропустила в жизни, бегом не догонишь.

— А мне кошмарно опротивело работать. Каждое утро я чувствую, что во мне просыпается прогульщик. Посудите сами. Надоедливо звонит будильник. Хочется швырнуть его в угол, завернуться с головой в одеяло, поджать ноги калачиком и заснуть, как в детстве, не думая ни о чем. О нет, приходится вставать — в холод, в слякоть, шлепать по грязи… Молодая культурная женщина не должна впрягаться в служебное ярмо. Если только она женщина, конечно, а не чурбан в юбке…

Татьяна Михайловна горячо возражала ей:

— Нет, нет, вы на себя наговариваете. Работа, тем более такая, как у вас, не может опротиветь. Вы просто устали. В Севастополе новичкам и трудно, и невесело.

— Пожалуй, да, невесело, — вяло соглашалась Ирина. — Вы человек, как любят у нас выражаться, творческий. Вам сразу доверили проект, вы уже автор. А я как не окончила наш институт, так, видно, не окончу ничего в этой унылой беспросветной жизни.

Многие знали об увлечении Черкашина. Если Ирину любят, почему у нее такое настроение?

На одном из совещаний выставили генеральный план города, его магистралей, площадей, парков и бульваров.

— Наша задача как можно скорее перенести все это с бумаги в жизнь, воплотить в камне, бетоне и стекле…

Ирина передернула плечами:

— Вы серьезно, Татьяна Михайловна?

— Конечно.

— Странно. Ведь мы же с вами не на трибуне. Мы можем говорить откровенно, как люди.

— Я вполне откровенна. Смотрите, как великолепно это, как красиво! Таким вскоре будет наш город.

— Когда я смотрю на подобные картинки, я всегда маниакально думаю: «А где же в этих высоких проектах выделен уголок для меня? Уголок, в котором я, рядовой гражданин, могу щелкнуть выключателем, повесить пальто, пройти в ванную или прозаическую кухню, так заманчиво выложенную на ватманах метлахской плиткой?»

— Я не могу ткнуть пальцем и точно указать ваш выключатель и вашу вешалку, — сдержанно ответила ей Татьяна Михайловна, — но не сомневаюсь, вы тоже заслужите «свой уголок».

— Уголок? Его я имела. Мне хватало. Мирилась… Теперь же я не одна…

— Вы выписали родных?

— Разве вы не знаете? — удивленно спросила Ирина. — До вас еще не докатилась молва? Ведь я вышла замуж за Черкашина.

— Замуж? Он женат.

— Теперь дважды. — Ирина нехорошо усмехнулась. — Прежняя супруга, конечно, не сразу согласится дать развод. Вы шокированы? Неужели вы и в самом деле такая неопытная и чересчур взыскательная? — В ее голосе послышалось раздражение. Ей, видимо, не терпелось досадить этой женщине. «Все они притворщицы, эти непорочные жирные самки».

Ирина продолжала с нескрываемым озлоблением:

— Однажды девушка-чистюля, безупречной атакой отбившая чужого мужа, цинично заявила: «А что? Пожила она с ним, дай и нам пожить!» — Ирина сознательно шла на обострение. Ей хотелось не только досадить, хотелось мстить, унизить «этих притворщиц, удачно отыскавших мужей». Если бы только возможно, она не шептала бы, а кричала на всех площадях, она дала бы волю давно выношенному гневу. Разве Ирина не знает, как треплют теперь кумушки ее имя, как презирают и ненавидят ее, ворвавшуюся в их гнездо, в их кошмарно-устойчивый быт, скучный и затхлый? — Я тоже хочу жить! У вас счастливо все сложилось. А представьте себя одинокой бобылкой… И если вы не безобразны, если вы способны возбуждать чувственность. Заметили, даже в этой гнилой мастерской ко мне придираются. Меня третируют. За моей спиной не вздымается скала, именуемая мужем. Ко мне имеет право подойти любой офицеришка-пьянчуга, поманить пальцем, предложить знакомство. Видите ли, он меня осчастливил… — Ирина задыхалась от гнева и обиды, щеки ее взялись пятнами, веки дрожали. — Другое дело, если по улице идет жена командира корабля или какого-нибудь весомого чина. У нее на плечах тоже погоны… ее мужа. Ей чуть ли не козыряют, заискивают, расточают любезности… И вот знайте, Татьяна Михайловна, я не хуже их, я тоже хочу быть женой, подругой и не желаю, чтобы случайный прохвост, кому я попалась на глаза, предлагал мне полчаса своего времени и бутылку каберне…

Татьяна Михайловна слушала, наклонив голову, встревоженно вдумывалась в ее жестокие слова. Нелегко приходилось Ирине, пусть даже она в чем-то несправедлива. И много их, таких? Может ли и ее, Татьяну Михайловну, подстеречь такая же опасность, как жену Черкашина? Жена Черкашина была простая, крикливая женщина, везде называвшая своего мужа Пашкой. Не мыслила она остаться с двоими детьми, не думала не гадала потерять своего Пашку. И потеряла… Пришла другая, сумела отбить, поразила, увлекла. Кто же виноват? Не слишком ли переоценила свои силы жена Черкашина, не ждет ли и других, старых, опресневших жен такая же участь?

— Молчите? Представляю себе, какие гадости вы будете распускать за моей спиной, — зло сказала Ирина.

— Вы несправедливо и дурно думаете обо мне, — спокойно возразила Татьяна Михайловна.

— Все вы одинаковые. Одни это делают откровенно, другие замаскированно. К тому же мы обязаны теперь враждовать. Ведь право первенства на «Истомин» оспаривается. Уверяю вас, я не буду гасить в своем муже чувства соперничества. Возможно, я буду подогревать его.

Ирина нервно рассмеялась и ушла.

Больше она не появлялась в мастерской.

На ее место приняли высокую стеснительную девушку. Она носила дешевенький медальон, которым, как видно, дорожила и постоянно ощупывала длинными пальцами, скашивая к груди чудесные глаза — единственное свое богатство.

Текли зимние дни. Татьяна Михайловна как бы насыщалась трудом. В комнате ей выделили лучшее место, и требовательный начальник хвалил ее.

— Раньше я всего-навсего хотел поручить вам привязать к местности типовой проект, — говорил он виновато, — и то не был уверен, справитесь ли. А теперь… — Он переходил к ее работе. — Мне нравится, как вы решили жилую секцию. Тут, конечно, сыграл первую скрипку женский глаз. Экономично по площади, удобно. Комнаты расположены удачно. Много света, воздуха. Предусмотрена сквозная естественная вентиляция…

Сколько разнообразных дел у среднего человека, обычного служащего! Какие сложные обязанности выпадают на долю того, кто стоит не у пульта, а у токарного станка или чертежной доски! Ни одной минуты потерь; шаг за шагом вперед; все решает труд, его вес, перспектива и значение.

Нетрудно сработаться с копировщицей, если она так же верно смотрит на вещи и не рассчитывает на прощение ошибок или небрежностей.

Необходимо наладить контакты с конструкторами, иногда спуская их с неба на грешную землю. Нужны-то не просто стены и крыша, а удобная квартира, куда не проникают шумы; нужно, чтобы сосед не был потенциальным врагом, как в «Острове пингвинов» Анатоля Франса.

Есть смежники. Это тоже надо понять. Будьте вы хотя бы Витрувием зодчества, без них не обойтись. Смежники сочиняют свои прозаические проекты канализации и водопровода, отопления и освещения для того же самого здания, где витал ваш творческий гений. Они могут оснастить ваше здание так, что до седьмого колена будут проклинать вас потомки.

И все же как хорошо! Ты делаешь, ты нужен, от тебя что-то зависит!

По-прежнему Татьяна Михайловна встречалась с Катюшей. Работали-то почти рядом.

— Ну как Боря?

— Пишет, Татьяна Михайловна.

— Не часто? Угадываю по твоему личику…

— Да… У него последний год. Он слишком занят.

— Не упрекаешь его?

— Нет, нет. Я терпеть не могу брюзжащих жен.

— Это хорошо, Катя.

— Только объясните мне, — тут голос Катюши непроизвольно падал, — почему мне так страшно? Вам тоже было страшно, когда…

— Не ты первая, не ты последняя, Катюша, — успокаивала Татьяна Михайловна, без дальнейших объяснений понимая причину ее тревог. — Ребенок — огромное счастье. При чем же тут страхи, Катюша?

XII

Гнетущие страхи все же не покидали Катюшу. История ее замужества не прошла мимо соседей, подруг. Кто жалел, кто осуждал. Молчаливое участие, так же как и открытое презрение, одинаково ранили растревоженное сердце Катюши. Она отдалилась от подруг, не откровенничала с Галочкой, по-прежнему старалась сохранить в тайне от отца свою беременность.

В феврале Катюша случайно встретила Петра и, поборов смущение, первая подала ему руку. Праздновали День Армии и Флота. Они шли по улице, украшенной полотнищами и портретами героев Севастопольской обороны.

— Ты где была? — спросил наконец Петр, чувствуя, как воскресают в нем приглушенные воспоминания.

— В Морской библиотеке. Переписала абонементы моих покойных братьев…

— Зачем?

— Папа просил.

— Скучает. Абонементы целы, а людей нет…

О чем еще говорить? Где найти слова и какие?

Катюша замедлила шаги, тихо спросила, назвав Петра, как и прежде, Петей:

— О нас вспоминал?

— Память у человека — самый вредный агрегат.

Катюша понимающе кивнула, улыбнулась:

— Мы получили квартиру.

— Слышал.

— Я вышла замуж.

— Тоже известно…

Ей хотелось еще сказать что-нибудь нехитрое, ласковое. Только хорошим могла она помянуть Петра. И опять не отыскала нужных слов — так глубоко размежевала их жизнь.

— До свидания, Петя, — проговорила Катюша и мягко добавила, уловив его теплый, участливый взгляд: — Спасибо тебе за все, что было…

Надо было броситься вслед, смирить дурацкий гонор, неладно же с ней. Но она шла слишком быстро и тут же скрылась в праздничной равнодушной толпе.

А тут привязались знакомые старшины, бродившие «черной тучей» в вечных поисках неведомых и прекрасных встреч.

— Петро, думаешь снова у той же стенки ошвартоваться?

— Хватит, ребята.

— Чего там хватит, браток. Вижу, скалистый грунт попался. Сколько на клюзе? — ерничал тот же старшина, отличник подготовки и большой забияка.

— Идите вы, ребята, — мирно попросил Петр, не ввязываясь в шутливый разговор. — Не до вас.

И отправился к Минной, дождался барказа.

Нудно поворачивался теперь к нему берег, а на корабле тоже не весна. Прежние закадычные друзья ушли со Ступниным, новыми обзаводиться уже не к чему. Скорее бы домой, в станицу, к тому, что дорого. Худо там будет или хорошо, пожалуй, не в этом главное. Главное — тепло близких сердец, быть вместе… Мерзлая палуба, сверкает какая-то медяшка, высоко поднимаются трубы и еще выше — мачты. «Пусть хоть до самого неба, а я хочу в хату, к кизячному дыму, без угрызений совести возвращаюсь от железа к соломе…»

Катюша взывала к Татьяне Михайловне:

— Почему я одна на скале? Мне холодно. Внизу подо мной — долина, сады цветут, травы, тепло. Он приносил мне цветы… даже зимой. Борис ни разу, ни одного подарка… Хотя бы единственную гвоздику или ветку мимозы…

Расквашенная оттепелью грязь причудливо застыла и подернулась седым налетом. В контору, спотыкаясь о кочки, шел Иван Хариохин в распахнутом нагольном полушубке. За ним старший брат.

— Пламенный привет адмперсоналу! — издалека выкрикнул Хариохин.

Катюша дрожала всем телом. Ей нелегко далась откровенность. Какие-то неясные предчувствия овладели ею и не давали покоя. Почему таким чужим был Борис? Почему она легко находила искорки понимания и доверия у других, хотя бы у того же Петра? А Борис… Ведь ее нельзя обмануть. И не слова ей нужны. Как часто они служат маскировкой!..

Что говорит ей Татьяна Михайловна? Возможно, она неправильно истолковала ее бред. Не нужен ей Петр, все далеко позади. Для нее более близок теперь даже не Петр, а Вадим. Какое милое письмо он прислал ей, как хорошо поздравил с… выбором мужа.

— Замужество изменяет все. Раньше ты имела право выбирать любого. Теперь ты не имеешь этого права. Замужество привязывает тебя к одному… Ищи в нем все…

— А если нет? — чуть не вскрикнула Катюша. — Если не найти?

— Если ты любишь, то найдешь. Другие постараются расхолаживать тебя, не слушай, не верь им…

Татьяна Михайловна слишком глубоко заглянула в тайники ее души, а их боялась сама Катюша. У нее как-то непривычно захолонуло сердце, будто в предчувствии неизбежной беды, безжалостно надвинувшейся неизвестно откуда. Тихо, еле шевеля побледневшими губами, Катюша прошептала, нет, выдохнула с большим трудом:

— Неужели только так?.. Не верить людям?.. И тогда найти счастье?

— Оно само не приходит, Катюша, — мягко убеждала Татьяна Михайловна. — Счастье создают сами люди. Брак. Что это? Ведь соединяются два чужих человека.

— Чужих? — Катюша вся напряглась, глаза ее расширились, на ее лице можно было прочитать невыносимую муку, словно только сейчас, в самом страшном смысле этого слова, явилось откровение.

— Да, чужих, — повторила Татьяна Михайловна, — кто же будет с этим спорить? Уверяю тебя, только после брака полностью раскрываются характеры, выясняются привычки, складываются отношения. Кто-то кому-то должен уступить, чего-то не заметить, где-то не пощадить своего самолюбия, в чем-то и переубедить себя, найти силы изменить своим привычкам ради спокойствия в браке… Мужчины обычно поступают грубее, мы не должны отвечать им тем же. Женщина обязана быть тоньше, идти на жертвы. Потом все окупится. Когда муж поймет это, он оценит…

— А если не оценит? — мучительно спросила Катюша.

— Бывает и так. Тут все зависит от характера, от качеств человека. Но все же главное — в женщине. Если она захочет, все наладится.

— Все? Не думаю… Не знаю… А если появится другая? Разве тут удержишь? Она тоже женщина и тоже сумеет найти в себе все, о чем вы говорите… Победить ее? Чем? Как? Уступить, не щадить своего самолюбия, переубеждать себя? Ради спокойствия в браке? — Катюша загорелась. Вся ее робость исчезла. Непримиримость, даже злость, вызванная незаслуженной обидой, поднялась в ней: — А вы знаете, что такое ревность?

— Знаю!

— Нет! У вас муж — другой человек. Я уверена, он никогда не давал повода для ревности.

Татьяна Михайловна покачала головой, улыбнулась каким-то своим мыслям.

— Ты ошибаешься, Катюша. Я ревновала. Зачастую глупо, без всяких поводов. Ревность ослепляет. Начинаешь дико жалеть себя, ненавидеть мужа. Все летит к черту, лишаешься способности рассуждать здраво. Если хочешь знать все до конца, я долго повозилась с собой, пока сама себя не обуздала.

— А муж? Он был равнодушен? Он-то помогал вам справляться?

— Да. — Глаза Татьяны Михайловны потеплели. — Михаил оказался чутким ко мне. Он тоже нашел в себе силы разобраться, извинить меня, прийти мне на помощь.

— Вот видите… — в голосе Катюши послышались нотки упрека. — Все зависит от того, какой человек… Но ответьте мне: ведь ревнует только тот, кто любит? Или ревнуют из-за самолюбия, от обиды, от жалости к самой себе?

Татьяна Михайловна ответила не сразу. Слишком далеко, видимо, зашла Катюша, чтобы ее можно было успокоить первыми пришедшими на ум словами.

— Ревность, если сильно любишь, опасна… Смертельно опасна… У нее нет выхода.

— Безвыходна? — Катюша тряхнула волосами. — Вот это-то и плохо. Извините меня, Татьяна Михайловна… Спасибо. Мне пора…

В конторе, как и всегда, толпился люд. У каждого дело, каждый спешил. Грубые внешне, непосредственные и отзывчивые душой люди. К ним, к их шуткам, крепким словцам, бесхитростному поведению Катюша привыкла легко. С детства она среди рабочих, в кругу их интересов, что же тут удивительного? Она могла, если накипало, вступить в яростную перебранку с каким-либо напористым горлопаном, примотавшим на стройку за длинным рублем и требовавшим повышенного внимания к своей особе: отозвался-де на призыв восстановить из руин город-герой.

Она без труда находила ответ на все вопросы, если они возникали в понятной ей обстановке. А вот новое, неясное крайне тревожило ее, и советы той же Татьяны Михайловны жгли ей душу.

«Как же поступить? Как повести себя? Что я должна в себе затоптать, с чем смириться, что сгладить? Ну не умею, не такая, убей меня — не могу».

Катюша словно чужими ушами слышала:

— Это што за фря в хромовых сапожатах?

— Для тебя фря, а для нас товарищ по работе. Отец ее Чумаков. Не слыхал? А что ты слыхал, дурья твоя башка с купоросом!

«Пусть. Такая чепуха. Подумаешь! Зачем разубеждать этого разахового молодца в меховой куртке? — думала Катюша, щелкая на счетах, заглядывая в табели. От цифр рябило в глазах. — Да, я фря, фря, фря… — стучали белые и черные костяшки. — Не такая. Не могу. Пусть не убеждают меня. Пусть меня уважают. Нет, я не фря, не фря…»

В печке сипели, постреливали доски, захоженные ногами, побывавшие в лужах, под снегом. Жалобно попискивали, будто ожив от прикосновения к ним ленивого, но настойчивого огня; он доберется до нутра; попищат, посипят, а потом вспыхнут…

— Екатерина Гавриловна, куда вы унеслись мыслями? Наше вам почтение! Примите литературу! — Молодой табельщик в вельветовой куртке положил на стел кипу бумажек. — Наряды проверены, прошу, Катенька.

Табельщик — участник вечеров самодеятельности. Его называли «наш Смирнов-Сокольский». Парень и куртку носил бархатную, подражая знаменитому актеру. «И опять-таки все это ни к чему».

— Спасибо, — поблагодарила Катюша, — чего встал? Иди, Смирнов-Сокольский!

Старший Хариохин, ссутулившись над столом, наклеивал в альбом вырезки из газет. Альбом именной, с тиснением, затрепанный в путешествиях по ударным стройкам. В него наклеивались заметки, в той или иной мере прославляющие младшего брата.

Никто не догадывался, что в душе старшего брата постепенно вызревал ядовитый плод зависти. Сегодня он обнаружился. В местной газете Ивана пожурили за сдачу темпов и поставили ему в пример молодежную бригаду Чумакова. Писал бойкий рабкор из комсомольцев. Довольно ухмыляясь, старший Хариохин дважды перечитал заметку и с наслаждением, не торопясь, принялся обрабатывать ее длинными ножницами.

Ему бы следовало чуточку повернуться, и он увидел бы младшего брата, появившегося в дверях конторы по вызову самого начальника. Задержавшись возле десятника, Иван Хариохин издали полностью оценил сладострастные манипуляции своего брата. Проклятую заметку-кляксу он мог опознать даже с высоты колокольни.

— Катенька, — обратился старший Хариохин, — ты не запамятовала? Начальник велел принести ему наряды по нашей бригаде, табель.

— Помню. Сейчас отнесу.

— У нас и опоздания были, и уходы… — как бы невзначай проронил старший Хариохин и хихикнул.

Тут-то не мог сдержаться знаменитый бригадир, угрожающе шагнул к брату.

— Какие уходы? — глаза его недобро помутнели. — Ты что, барбоской подкатываешься под начальство?

— Зачем барбоской? Туда просили, к начальству. Я человек неоткладчивый…

— Полно тебе! С черта вырос, а кнутом не бит! Брось и плюнь! Поклеп бригаде, а ты враз руки с подносом.

— В своем деле никто сам себе не судья, — ядовито уколол старший брат. — Газета — орган, как ее бросишь?

— Брось, я тебе говорю! — властно надавив на слово «я», приказал младший Хариохин.

— Отложить могу, а бросить не имею права. Ишь ты, «утратил былую славу». На всякого славолюбца есть самокритика. Это не то, что было раньше.

Хариохин неожиданно для всех схватил брата за ворот шубейки, так что голова его утонула в овчине, и вытолкнул вон из конторы.

— Ишь ты, как соль-самосадка, под ногами скрипит, а во рту пресно.

— Нехорошо, — запальчиво укорила Катюша, — он старший.

Иван добродушно усмехнулся, подморгнул Катюше:

— Своя семья. Хотим силуем, хотим милуем, хотим по шее накладем. Еще маловато ему подсадил коленом. Его, как зачахлую краску, надо на олифе протереть. Ты только представь себе: третий день терзает. Терпя, и камень треснет.

Хариохин смял досадившую ему заметку и бросил в печку.

— Нет Аннушки, — сказала Катюша, — она бы навела порядок.

— А что мне Аннушка! Постовой милиционер, а? — Хариохин попытался прихватить Катюшу под руку. — За меня любая дамочка босыми ногами встанет на сковородку.

— Любая?

В ответ Хариохин только крякнул и, не испытывая дольше терпения Катюши, прошел в комнатенку начальника, громко именуемую кабинетом. Там, к своему удивлению, он увидел председателя городского Совета и претендента на первое место Доски почета Гаврилу Ивановича.

— Сердечный привет, — великодушно раскланявшись, Хариохин попросил разрешения присесть на один из табуретов, изрядно засиженных и захватанных пальцами.

Свежему человеку в этом кабинете многое показалось бы странным. Стол еловый, без бюрократического стекла и чернильных приборов, стены без плакатов, диаграмм и лозунгов; зато куда ни повернись — образцы: лес, цемент, арматура… Ну пусть эти штуки, куда ни шло. А разве это гоже: красуется, как именинник, безупречно смонтированный санузел со всеми деликатными своими атрибутами, с колонкой, ванной и полом, показательно выложенным темно-багряной шашечной плиткой! Возле табурета, скрипевшего под многопудовой персоной самого хозяина, лежали аккуратно напиленные бруски инкермана, завозного ракушечника и строительных материалов еще каких-то сортов.

— Зачем ты себе быт уродуешь? — Иван Васильевич неодобрительно хмыкнул, не скрывая не только удивления, но и известной доли брезгливости ко всем этим чудачествам начальника участка. — Обожаешь ты представляться пещерным троглодитом. Чего ты добиваешься, размачивая камни?

— Испытываю на влагопоглощаемость, — добродушно ответил начальник участка и старательно полил обтесанные камни водой из железной кружки.

— Кустарь-одиночка. Для чего тогда лаборатория? За что им деньги платим?

— Отдал и в лабораторию. Застрянут там на два месяца. — Начальник повернулся к Чумакову. — Однако неважнецки сожительствует с водой твой любимый инкерман. Жадный, губчатый…

— Золотой камень, — возразил Чумаков, — никакой он хулы не боится.

— Ясно, золотой. Сам бы ел, да деньги надо, — соглашался начальник, — не спорю. Никому не опорочить инкерман.

— Без него не было бы и Севастополя, — сказал Иван Васильевич, не без умысла повернувшись к Хариохину.

— Был бы, только зачуханный, — нехотя выдавил прославленный каменщик и потянулся к папиросам начальника в заманчивой красивой коробке. — Ишь какие употребляешь, начальник!

Тот подвинул папиросы, предупредил:

— Только коробка богатая, Иван, а товар в ней обычный.

— Тогда я своих, без обмана. — И Хариохин закурил, не догадываясь еще, зачем его так скоропалительно вызвали, да еще устроили чуть ли не очную ставку с председателем городского Совета.

«Ладно, — думал он, — поживем — увидим. Нам тоже спешить некуда». Он недовольно поморщился, когда Катюша принесла материалы по его бригаде в знакомой лиловой папке, которую начальник, приняв из рук Катюши, положил слева от себя и придавил, локтем.

— В копеечку нам камень обходится, — продолжал начальник, обращаясь к Ивану Васильевичу. — Дерут бешеные деньги. Действительно золотой камешек.

— Будет дешевле, — успокоил Иван Васильевич. — Появилась новая машина, Зирберлейта, удешевила разработку. Киевлянам спасибо, выручили.

— Теперь самый раз полностью механизировать каменоломни, — сказал Чумаков, — только на Зирберлейта жалуются — не оптимальная. Говорят, машина Петрика пооптимальней будет.

Хариохин слышал о новых машинах, завезенных в каменоломни, да и сам чувствовал: материал улучшился, поступал без задержек. Знал примерно об участии в рационализации того же Гаврилы Ивановича. Но дальнейший разговор ему не понравился. Вероятно, в пику ему уж слишком расхваливали Чумакова, выставляли его не по ранжиру на первое место. А тут еще эти распроклятые сведения по бригаде, прижатые локтем начальника. Ведь вызывали-то не зря, не для того, чтобы поклониться ожившим мощам Гаврилы. Но промолчи в таком словоохотливом обществе — еще посчитают виновным, и тогда дело передвижкой на почетной доске не кончится, а только начнется. Перед глазами стояли, как живые, ехидные строки заметки пронырливого корреспондента. Будто все ее только и ждали. На что уж тихоня старший братан, но и тот возликовал.

— Чего вы Гаврилу без удержу расхваливаете, — вмешался Хариохин в беседу. — Что он, сам отважился вопросы ставить, письма писать? В контакте с нами расхрабрился, мозговали вместе. Чего же ты, Гаврила, пыжишься, как индюк на золе? Скажи…

— Верно, — охотно подтвердил Чумаков, — не только мозги людям сушил, подписи собрал всех, кому дорог город…

— Именно. Кому дорог город, — Иван Васильевич искоса из-под разлохмаченного чуба вгляделся в Хариохина.

— Что вы меня гипнотизируете, товарищ председатель? — спросил тот с ухмылкой.

— С меня гипнотизер неважнецкий. Для этого должен быть глаз черный, брови мохнатые, волосы — антрацит. Наши с тобой шевелюры для этой профессии не годятся.

— Мудруете. Нет чтобы прямо выразить свою мысль, а все с вывертом. Левое ухо правой пятерней чешете…

Начальник стройучастка неодобрительно покачал головой:

— Хариохин… Некрасиво… Действительно, много вузов сложил, а грамоте не научился. — И без обиняков, в упор спросил: — Что же ты? Уходить надумал? Заявление подготовил…

Бригадир промолчал, сердито потупился.

Говорить ему не хотелось, опасался. Всякое лыко вплетут в строку. Ишь, стоило ему вгорячах обмолвиться, уже чуть ли не комиссию собрали! Он понимал: бригада потеряла темп, слишком бурно пошло строительство, а с темпами работают энтузиасты; слова этого он терпеть не мог, какое-то странное, безусое слово, чужое и гладкое, как цветное стеклышко.

«Если трепанутся про энтузиазм, встану и уйду», — тяжело подумал Хариохин, сожалея, что нет близко возле него Аннушки: та бы шепнула, подсказала, не раз выскакивали на бугры в одном дышле.

Начинал действовать Иван Васильевич.

— Было трудно — красовался в первачах, стало легче — в шестнадцатую нестроевую? Обнародуем Доску почета, тебя на восьмое место, куры будут смеяться.

— Нашел кур в Севастополе, — буркнул Хариохин.

— На такой экстраординарный случай найдутся.

Услышав еще одно незнакомое, звонко проскакавшее слово, Хариохин дернул бровью.

— Как же? — теперь спрашивал сам начальник.

— Мы елецкие! Нам не привыкать кружева плести. Снимемся — и пошли вязать ногами узорье.

— И далеко?

— На Волгу уйдем. Большая Медведица и та на одном месте не висит.

— Ишь ты какой! Прямо астроном! — воскликнул Иван Васильевич. — Куражишься?

— Днем куражится, ребрится, а к ночи в угол ложится. Как просяной веник, — сказал Чумаков.

Хариохину и самому не хотелось уходить. Здесь его знали, приглашали в президиум на собраниях, выделили недавно отдельную комнату в рабочем городке. Работы хватит надолго, куда идти? Нигде сами не росли и в руки не давались золотые яблоки. Нигде не текли молочные реки в кисельных берегах. Где ни появись, надо становиться на подмости, в руки инструмент, на пояс фартук.

— Вы бы, Иван Васильевич, астрономов меньше вспоминали, — угрюмо сказал Хариохин. — Работал я в Симеизе, в обсерватории, там-то у них полный небесный порядок. А вы вот стройки развели, а простого дела — воды — у вас в обрез. Жители города терпят, а сколько можно? Мы у них отбираем последнюю каплю, и то иной раз на раствор не хватает. С харчами стало плоховато. Народ подгребает шибко, а на базарах картошка и капуста дороже апельсинов.

— Правильно, — согласился Иван Васильевич.

— Чего ж тут правильного? Или: ошибки признали, проголосовали — и снова за свое? Человек состоит из костей, хрящей и ошибок?

— Учтем критику снизу. Могу тебе доложить с условием: разъясняй всем, у кого возникают вопросы. Водоснабжение у нас по дебету выше, чем до войны. Но потребность выросла. Построим водохранилище на реке Черной. Не только городу дадим воду, а даже селам. Создаем две плотины: одну у Инкермана, вторую — у Старых Шулей. С продовольствием тоже выйдем из положения. Своя база будет в скором времени. Правительство отпустило по крупному счету, не жалеет, а вот ты… размагничиваешься. Ты должен гордиться, что здесь работаешь.

— Верно! — Начальник медленно поливал из кружки каменные бруски. — Вот, к примеру, новая Рига. За сколько лет ее построили?

— Не был я в Риге.

— Восемьдесят лет строили новую Ригу. И это считалось самым коротким сроком градостроительства.

— Долговато, — буркнул Хариохин, — не тот, значит, режим.

— Видишь, не тот режим! — вцепился Иван Васильевич. — А ты хочешь возродить не город, а старый режим…

— Ну, ну, председатель. Ты меня еще шпионом мировой буржуазии назовешь!

— Не шпион, а пособник, — выпалил раздосадованный Чумаков. — Раз смотаешься в тяжелое время, их обрадуешь…

— Их обрадую? Чем?

— Если с фронта ушел, как это назовешь?

— Приравнял, Гаврила Иванович! К дезертиру приравнял, так, что ли?

— Так, — бледный от волнения, продолжал Чумаков. — На обороне этого города насмерть люди стояли. Ни один не ушел… Сколько раз тебя убеждать, Хариохин? Перед нами постыдись! Ты уйдешь — не беда, затянется твое место. Но ты других мутишь! За тобой еще кое-кто потянется. Вчера на стройке кричал вслух… А ты думаешь, почему тебя вызвали сюда? Время с тобой теряют?.. Стыдно! Ты же на фронте был. Разве для тебя наше дело не общее? Или на фронте за тобой по следу трибунал ходил?

— Гаврила Иванович, что ты расходился? Себя пощади, — Иван Васильевич усадил Чумакова на стул. — А ты раньше обо всем этом не догадывался, Хариохин?

— Другого не видят, а дался вам исключительно Хариохин! Вчера опять: «Утрачена былая слава». А откуда они знают, что утрачена?..

Расталкивая людей, с жадным любопытством столпившихся у дверей, в кабинет протиснулась Аннушка. Кивнув головой начальнику, она подтянула концы платка и осторожно приблизилась к мужу.

— Что ты, Ванечка, кипишь, как двухтрубный крейсер? — спросила она его мягко.

— Как ты попала сюда? — Хариохин обернулся.

— На своем, на одиннадцатом, — воркующе доложила Аннушка. — От нас еще троллейбуса не проложили… Пойдем-ка, тебе отдых нужен… А вам тоже незачем под него щепки подкладывать.

— Пойдем отсюда, Аннушка, пойдем. Под меня не щепки, а уголья подсыпали, — толком не разобравшись в женином маневре, сказал Хариохин. — Что мы, себе в другом городе хомут не найдем?

Аннушка остановилась, и все ее наигранное благодушие сразу пропало.

— Так… Ванечка. Не ожидала. Ну-ка дай голову пощупаю. — И она, приподнявшись на носки, приложила ладонь к вспотевшему лбу своего мужа. — Горячая, верно. Чего же вы от него хотите, товарищи?

— Ты меня дурачком не выставляй!

— Что? — Аннушка возмущенно прикусила губу. — Мало того, что из себя артельного атамана выгадываешь, так еще перед собственной женой в идолы становишься. Замолчи, Ваня… Замолчи… — Она прикрыла его рот своей ладонью. — Никуда он не торопится. Останется на своем посту, потому у меня много тут дел незаконченных…

— Каких это дел?

— Секретных. Пойдем, пойдем, если он вам больше тут не нужен… — И властью, которой обладает любая умная жена, Аннушка беспрепятственно увела своего мужа.

XIII

Утром по небу неслись длинные, стремительные, как эскадренные миноносцы, облака.

Сегодня в штабе только и говорили, что об «Истомине» и Ступнине. Словно назло Черкашину. Говорили в коридорах, за столами, при перекуре на лестнице — было там такое укромное местечко, именуемое «гашишной клеткой».

«Истомин» лег курсом на Севастополь. Его вел Ступнин. Пока назначение Ступнина почему-то задерживалось, но все прочили корабль только ему.

Одевшись, Черкашин неторопливо спустился из штаба в садик, примыкающий к морю. Возле гранитного парапета, в шинелях, раздуваемых ветром, адмиралы поджидали появление «Истомина».

Море штурмовало устье бухты. Растрепав мохнатые гривы на ребристом железе бонов, волны врывались в бухту нестройными, раздробленными рядами и катились в глубину с хриплым, шелестящим шумом. Флаги, поднятые на кораблях, распластались, до отказа натягивая фалы.

Вдали показался «Истомин». Да, это он! Точно. Минута в минуту. Даже издалека его не спутать ни с одним кораблем, пусть того же класса. Момент впечатляющий — шел новый корабль. Тут заколотится любое, самое черствое сердце.

В уставе нет правил встречи новых кораблей. Пришел бы «иностранец» — пожалуйста, расписано все, вплоть до завершающего салюта; зайди наш корабль в зарубежные порты — то же. А вот о такой радости, как появление своего новорожденного корабля, ни строчки. Обычно, скучно и буднично войдет, даже не войдет, а будто вкрадется новый корабль в бухту, и хорошо еще, если днем, а то — ночью, побурчит винтами, накатит на берег волну и встанет на бочки. Ну словно шаланда с кавунами. Глянут утром — поднимается этакая неизвестная штука, ахнут: «Ребята, да это такой-то!»

А экипаж «такого-то» как старался, как доводил каждую мелочь, как пытался опередить само время, чтобы поскорее вернуться к своим товарищам не с пустыми руками!

В штабе знали: командующий, вопреки букве устава, приказал торжественно встретить корабль. Команды наверх! Флаги расцвечивания. Приготовилась салютная батарея крепости. Севастопольцам не нужно разъяснять, трубить по радио, уговаривать. Они сами отлично понимают все. Бухты перед глазами, ритуал известен. Если выстроились на бортах экипажи, если разукрасились корабли яркими флагами, нужно спешить на улицу, ближе к берегу; если квартира удачно расположена, скорее к окнам, на балконы. Жила, живет и будет жить эта морская крепость заботами, радостями и тревогами флота!

В руках ребятишек — старые бинокли. Висят на стенках в своих порыжевших футлярах немые свидетели многих событий. А приходит время — и снова идет в дело старина. Пусть тяжелая оптика пошатывается в детских ручонках, а польза обнаружится потом, когда затвердеют, возмужают руки молодых севастопольцев. К морю мальчонку приучают движение кораблей, монотонный бой склянок, мигание сигнальных ламп, зрелище шлюпочных гонок, крики мегафонов, запахи сгоревшей в котельной топке нефти, сказочные краски праздничного расцвечивания, когда обильно, в самой необычной цветовой гамме плещутся стайки флажков и там, и здесь, и везде…

На балконе своей квартиры — вся семья Ступнина, только нет Татьяны Михайловны. Старая женщина, жена кронштадтского боцмана, давно, ой как давно связана с морем, знает его радости и беды. Только бы не простудились внуки, надо закутать их — квелое пошло нынче поколение, чуть что — и прихватило. А сын придет, корабль не телега, колесо не соскочит.

Если попытаться отыскать среди множества людей знакомых нам каменщиков, мы найдем их на помостях Корабелки. Оттуда, как с наблюдательного флотского пункта, все торжество как на ладони, можно продолжать кладку и вместе с тем ничего не пропустить.

Хариохину стыдновато за свои недавние причуды. Кепка у него почти на ушах, а то схватит ветер: поверх ватника фартук, на шею выпущен ворот свитера. Бригада старается работать «зверски», ни одного в прогуле, ни одного «сачка». Уйди бригадир — и все пойдет насмарку. Надо его поддерживать не болтовней, а делами.

Аннушка остается верна себе:

— Гляди, Ванечка! Не идет, а летит красавчик, молоденький, свеженький, а спереди как усы, пушистые, размашные.

— Вот, едят тебя мухи с комарами, стихоплет, — ворчит Ванечка и опускает кельму. — Тебе бы литкружок посещать, гляди — вторая Вера Инбер получится. Какие ты там усы разглядела?

— Твердое твое сердце, Ванечка. Ну обрати внимание…

Горячее дыхание обжигало его. Тут, рядом она, близко-близко. Знают же, проклятые бабы, значение могучих киловатт в своем теле, любую бронебойную душу расплавят. Вчера осрамила, потом приласкалась, нынче снова обернула вокруг себя. И ничего, приятно, исчезли обида, досада.

Можно и полуобнять жену, почувствовать под ладошкой крутое бедро, ощутить змеиную талию. Пусть зыркает молодятина — хлопцы из чумаковской бригады, пускай позавидуют, стервецы. Пускай поймут раз и навсегда: не осилить им надолго Хариохина с их мудрым и проворным Гаврилой. Старый хрыч, он и есть старый хрыч.

А ведь и верно — усы. Красиво идет крейсер! Отлично отковали работяги на верфях форштевень! Никакая волна ему нипочем. Будто превращает ее в кипяток и расшвыривает вправо и влево. Кажется, несется огромная рыба, вроде акулы из кино. Голова приподнята над штурмующим морем, а хвостовая часть зарылась в воде. Отлично начали строить новые корабли. Сколько ж он стоит? Полмиллиарда — верняк! Это четыре улицы новых домов! Практический ум бригадира боролся недолго. Да и сердце у него не железное. Подчинилось оно общему севастопольскому порыву. Чего тут мерекать, подсчитывать, сопоставлять. Вон даже Гаврила снял капелюху и машет, и слезы орошают его усы. Ребята, комса — давно ли сам Иван Хариохин ходил в комсомольцах! — тоже развинтили свои нервы. Кричат, машут руками, картузами. Как будто их услышит Ступнин на своем мостике!

Докатываются залпы салюта. Над фортом поднимаются дымки. «Истомин» плавно скользит мимо кладбища кораблей, где их пилят и режут автогеном дни и ночи. «Истомин» отвечает из своих орудий. Хариохин знает калибр. Палят из «соток». Острый слух улавливает звуки приподнятых боевых маршей. Можно догадаться, где стоят оркестры и как стараются трубачи, аж щеки лопаются. Бывший пулеметчик Иван Хариохин растроган, и, хотя из него трудно выжать слезу, все же что-то засветилось в его гордых очах; и Аннушка, это удивительно чуткое существо, благодарно прижимается к мужу. Теперь его отсюда пушкой не вышибешь. Где еще найдешь такую красоту?

На грот-мачте Государственный флаг. Вместе с командой на «Истомине» рабочие завода, инженеры. Им предстоит завершить все доводки и, спустив заводской флаг, отвезти его снова на верфи; а на гафеле «Истомина» взовьется флаг корабля, вырвавшись, словно бело-голубая птица, из смуглых рук сигнальщика.

«Ура» с кораблей, стоявших напротив Михайловской батареи, перекатилось дальше и дальше. Никто не приказывал, а кричали все.

«Истомин» шел к своему месту на рейде, чтобы отработать постановку на бочку. И тут все пройдет безукоризненно. На крейсере такие отменные служаки, что даже черта с рогами и пламенем из ноздрей могут положить на лопатки…

XIV

Несколько общих партий на бильярде и дружеские встречи за бутылкой армянского коньяка разрешали Черкашину вести себя с контр-адмиралом Лаврищевым более или менее откровенно. От него, командира соединения, зависело многое. И Черкашин не мог больше тянуть.

— Пусть ты расценишь это как угодно, но я прошу тебя, Лаврищев, дать мне «Истомин». Ступнин останется… старшим помощником. Потом я уйду в академию, и он примет корабль. Командующий не будет возражать, уверяю тебя… Только нужно быть твердым, Лаврищев.

«Ох ты проворотчик! — удивлялся Лаврищев, не ожидавший такого напора даже от Черкашина. — Что это он на меня так наваливается? Сразу на «ты», сразу  Л а в р и щ е в. Не так еще давно козырял: «Разрешите, товарищ адмирал?», «Могу идти, товарищ адмирал?» А теперь как с Ванькой, запросто обращается…»

Лаврищев перебирал в памяти все: гнетущую скуку города, тоску одиночества в отдельной пустой квартире (жена оставалась в Ленинграде, там доучивались дети), предупредительно-вежливые звонки Черкашина, а особенно его новой супруги, их приглашения на чашку кофе и «пулечку», поездки в Ялту, на Орлиный залет, и даже в какую-то таинственную чайную ночного Бахчисарая, где рекой лилось вино, а чебуреки… изумительные подавали чебуреки! «Может быть, все подстраивалось к этому финалу, вот к этому сраму, к игре уже открытыми картами, к циничному разговору в флагманской каюте «Истомина». Позорно. Нелепо. Стыдно. Ступнин месяцами оснащал корабль, не до «пулечки» ему было и не до чебуреков. Он сработался с офицерами, с командой, и нате вам… Черкашин! Ладно, я тебя сейчас огорошу. Ты меня не стесняешься, я тоже не буду тебя щадить».

— Так… — выслушав прямую отповедь Лаврищева, сквозь зубы процедил Черкашин. — Член Военного совета считает невозможным разрешить командовать кораблем человеку, за спиной которого будут шушукаться. Человек, легкомысленно разрешающий семейные вопросы, так же поступит и на службе. Нужно предварительно потрогать струны, проверить, не звучит ли какая-нибудь фальшиво?.. За Ступнина горой встанет народ, те же матросы, а за Черкашина — начальство?.. Где же оно, это начальство?

Лаврищев не ответил сразу, сосредоточился. Откровенность Черкашина становилась похожа на развязность. Ему не хотелось быть сообщником человека, который завтра может войти к нему в подчинение.

«Действительно ли он оскорблен или ловко играет свою роль? «Затмение» Черкашина касалось только личной его жизни, не вписанной в рамки уставов. По уставу бы легче: заложить бумажкой страничку, вызвать и указать перстом — бросил жену, двоих детей».

Если ближе придвинуться к иллюминатору, то можно увидеть освещенный полуденным крымским солнцем берег, колоннаду Графской и спускающуюся к морю античную лестницу. На Графской в сорок четвертом поднимал флаг освобождения неизвестный матрос с автоматом. Тогда Черкашин командовал эсминцем, вторым уже по счету, первый его эсминец потопили «юнкерсы», этот человек с трагически опущенными плечами и скорбными складками, резко очертившими рот, чуть не погиб тогда. В бахчисарайской чайной его узнал бывший матрос, инвалид, и долго рыдал на плече своего командира. Черкашин поцеловал руку матроса. Ему, Лаврищеву, хотелось, бы отметить на своем пути такую же вот случайную встречу, осознать в себе человечность, мужество, быть таким же искренним, каким показался ему тогда Черкашин. Может быть, Черкашина нужно предупредить, избавить от худшего, позаботиться о его дальнейшей судьбе? Лаврищев мягко высказал ему точку зрения старших начальников, стараясь не называть фамилий и отделываясь полунамеками.

— Морально-этические категории? — Черкашин покривил побледневшие губы, глаза его потемнели от сдерживаемого гнева. Тихо и внятно он спросил: — А подвергать притеснению по службе из-за ханжества — это не противоречит моральным нормам? А если я ее люблю… люблю!.. Меня пытаются убедить, что я ее слишком мало знаю… Слышал и это, Лаврищев. Но не подло ли, полюбив женщину, шарить в ее прошлом? Я беру ее такой, какая она есть, и обязан требовать от нее честной жизни в настоящем и будущем… А что было позади… Может быть, там бездна? Может быть, я сам боюсь туда заглянуть. Зачем же заставлять это делать ее?

— А вы загляните, Черкашин, — мучительно выдавил из себя Лаврищев. — И себя, и других избавите от кривотолков. Вам же все равно придется заполнять на нее анкету. Один из наших общих начальников сказал: мы живем в крепости, и нам не безразлично, кто входит в ее гарнизон…

В штормовую погоду, когда большинство кораблей укрывалось в бухтах, а в море бродили только новые эсминцы и подводные лодки, сколачивавшие молодые команды, Черкашин выехал на южный берег полуострова.

В Ялте, невдалеке от дворца эмира бухарского, было местечко, куда можно прикатить в субботний день и остаться на воскресенье в одном из адмиральских люксов.

Ирина полудремала возле его плеча. От нее пахло мехами и какими-то новыми духами, присланными недавно отцом из Москвы. В темноте угадывались приметные огни Балаклавы, ее высот, там разрабатывали карьеры замечательных минеральных флюсов. Ранее безжизненные холмы осветились. Город, воспетый Гомером, мифические Сцилла и Харибда всегда вызывали в душе Черкашина чувство зловещего очарования, неясного страха. Теперь это чувство усилилось и помимо его воли слилось с образом этой вот женщины. Она чутка, и ее не провести. Еще в Севастополе она уловила что-то новое в его поведении, и это ее насторожило. Вопросов не задавала, а насторожилась.

Беседа в каюте адмирала не могла пройти бесследно для Черкашина. Его «настроили» на подозрительность, и он не мог отделаться от этого позорного чувства. В самом деле — кто она, что она? Вспомнился поход на флагмане, «Избранное» Куприна, письмо Ирины, где так много было волнующих намеков и тонкой лести. Тогда только начиналось. Теперь он знал о ней не больше, чем после первого их знакомства. С тех пор прошло всего несколько месяцев. А казалось, было так давно. Многое пошло кувырком. Рушились связи с семьей, все образовывалось по-новому, хотя ничего хорошего это новое не принесло. Утомительно, страшно, нервно. И не выкарабкаться…

В старой семье он был хозяином, желанным и необходимым. В новой семье… Хотя какая же семья? «О детях и не думай, Павел, — сразу же заявила Ирина, — я не хочу добровольно надевать на себя кандалы. Дети, удовлетворяя эгоистические чувства родителей, сами в конце концов становятся эгоистами».

Поднимались по извилистому шоссе в темных горах. Под фарами вспыхивал мокрый подлесок, скалы, деревья.

Ирина превосходила его в силе воли, хотя иногда поддавалась ему. Так хитрят женщины, они это умеют… Впрочем, прежняя его жена хитрить не умела. Шестнадцать лет назад она была мила, застенчива, молилась на него. Чудесная фигурка. Пляж. Поти. Корабли бросили якоря на рейде, офицеры, как и положено, сошли на берег. На черном песке потийского пляжа, с его бурьянами и мелководьем, и возникла, как из пены морской, та женщина, которую он полюбил и которая одного за другим родила ему детей, опустилась в домашних заботах. Когда приглашал ее с собой, отказывалась: «Надо постирать, погладить… Иди, Павлушенька, иди один…» Ее губы пахли щами. Она перестала следить за собой: ведь все устроено, вошло в русло. Куда исчезло милое кокетство, наивность? Интересы ее сузились до границ скромного флотского ателье, изготовления наливок и пирогов с капустой. Жена должна поддерживать дух мужа, его страсть, уметь блеснуть… И вот — Ирина. Умеет блеснуть, ничего не скажешь. Но нельзя переходить меру, затмевать других жен, в этом таится самая страшная провинциальная опасность. Ирина слишком ретиво поставила себя в центре внимания, нарушила скромный, деловой и приличный порядок, установившийся в городе с давних времен. Это не могло пройти безнаказанным. Ее опасались, ее сторонились, начинали ненавидеть…

Возле железных кованых ворот их встретил дежурный врач — молодой и предупредительный офицер. Шурша галькой, они спустились к старинному особняку, окруженному кипарисами. Заранее приготовленный ужин и вино подала пожилая женщина с мягким украинским говором и ревматическими ногами.

— А здесь недурно, — сказала Ирина, когда они остались вдвоем, — в стиле безвозвратно погибшей империи, смешанном с…

— Преклонением перед Западом, — добавил Черкашин.

— Что же, Запад не так уж плохо поработал в свое время на нас, на Россию.

— Ты так думаешь?

— А ты?

— В меня Запад всадил две пули и пять осколков.

— Почему ты так раздражен? — Ирина любовалась собой в зеркало. — Никогда не переноси в семью служебные неприятности, мой милый.

— Не называй меня так пошло! — еле сдерживая себя, попросил Черкашин. — «Мой милый», «Котик», «Лисанька»! Ужас! Кошмар!

— Я тебя не понимаю, — лениво возразила Ирина, — когда-то тебя волновали подобные эпитеты… Перенеси чемодан в спальню, я хочу переодеться…

За ужином на ее лице держалось капризное и пренебрежительное выражение, старившее ее и отчуждавшее.

— Вина выпьем у камина, Павел.

Она закурила. Черкашин сидел в кресле и смотрел на огонь, разгоравшийся в камине, сложенном из нарочито грубо отесанных гранитных глыб. Казалось, камень кое-где сохранил следы кирки. Пол перед камином — такие же грубые плиты, а поверх брошен ковер яркого восточного орнамента.

Полоса отполированной меди с шестигранниками литых заклепок как бы скрепляла куски гранита. В камине горели поленья кипариса. Бронзовые бра на стенах освещали копии картин знаменитых мастеров.

— Невероятно плохие копии. Ни к черту не годятся. Хочешь спорить? — убеждала она, пренебрежительно выпуская дымки в сторону картин. — Рамы, Павел, отличные, где-то добыли интенданты. А полотна! Убогость. И какой это идиот вешает картины на стене отвесно?

Можно молчать, расстегнуть китель, уйти подбородком в теплый ворот и постепенно собираться с мыслями. Перед глазами Черкашина темно-красные мокасины Ирины на толстой подошве, обтянутой по ранту золотистой кожей. Такие же ремешки переплели ступни. «А это лучше плохих копий? Сколько энергии ухлопано, чтобы добыть эти «горные креольские мокасины» в комиссионках Москвы! Там же, из-под стекла саркофага-прилавка, Ирина выудила пояс, усыпанный красными стекляшками, и еще какие-то побрякушки… «Я как цыганка, я люблю такие вещи: клипсы, серьги, перстни с большущими камнями…»

Синие брюки, короткая курточка под цвет башмаков, шелковая кофточка. Сигаретка в руке. Улыбка, по-змеиному кривившая ее губы. Чужая, все же чужая. Раньше было свое, хоть и простятина, а свое. Хозяином себя чувствовал. А тут как в плену. Серебряный браслет, массивный, кованый, с рожами на нем, похожими на маску Мельпомены.

Ирина умоляла его купить браслет у какого-то пришедшего в гостиницу гражданина, бессовестно уверявшего, что браслет привезен чьим-то прадедом чуть ли не из Венесуэлы или Перу.

«Может быть, этот браслет отрублен вместе с кистью какого-нибудь инка», — шептала Ирина. И она заставила его раскошелиться на дешевую дрянь, всученную предприимчивым спекулянтом.

Как глупо, невыносимо глупо и стыдно! Ведь все это его очаровывало, пленяло и опутывало, лишало обычного чувства юмора, когда-то свойственного ему. Он и сам превращался в какую-то побрякушку…

На Ирину он променял друзей, семью, спокойствие.

Зачесанные с боков волосы открывали небольшие, будто вылепленные из воска, уши Ирины. В руке с браслетом она держала бокал с красным вином, в другой — погасшую сигаретку. У Ирины породистое тонкое лицо, тронутое легкой желтизной, серые настороженные глаза. «Сколько все же тебе лет? — старался угадать Черкашин. — Даже об этом я у нее не спросил». Он придирчиво отмечал ничтожнейшие морщинки на ее коже, лапчатки у глаз, складки на шее. «Ей, вероятно, не меньше сорока».

Сорокалетняя женщина. Это больше, чем так называемый бальзаковский возраст. С сорокалетними не шутят, и они не дадут себя в обиду. Если в сорок не устроена судьба, нет семьи, мужа, положения, нужно совершить последний прыжок, и… она совершила… И нашла мужа. Больше не станет рисковать. Двух мнений быть не может.

Однако, трезво представляя себе сложившуюся обстановку, находя в себе мужество для такого самоубийственного анализа, Черкашин все же не мог победить своей расслабленности и безволия. Он не мог отречься от Ирины, чувствовал, что любовь к ней сильнее, чем жалость или снисхождение. Она сумела заставить его полюбить ее, чем-то накрепко привязала к себе. Раньше она была одна, теперь их стало двое.

— Я готова тебя выслушать, Павел. Поездка, как я догадалась, задумана неспроста.

Тягостно собираясь с мыслями, он потупил глаза, искоса наблюдая за тем, как она ставит на камин недопитый бокал и подносит яркий уголек к погасшей сигарете. Тяжелые каменные щипцы подрагивали в ее руке, ей не удалось сразу раскурить сигарету.

— Я слушаю, — снова прозвучал ее голос.

Она окуталась дымом.

— Ты меня извини, но и постарайся понять… — с трудом начал Черкашин. Брови его изломались, на лице появилось жесткое, отчужденное выражение. — Возможно, все это глупости и вздор… однако… Мы живем в крепости, мы военные люди… Это обязывает. Я ведь толком ничего не знаю о тебе. Меня спрашивают, а я отделываюсь тем, что принимаю позу оскорбленного человека. Ты кому-то пишешь письма. Кому? Я не знаю… Кто твои родные? Где они? Если хочешь знать, меня уже спросили об этом. Раньше в анкетах значилась она… моя жена. Теперь я живу с тобой… — Он расстегнул пуговицы кителя, вытащил из внутреннего кармана какие-то глянцевитые бумаги.

— Не надо мне все это объяснять. Когда в любовь замешиваются какие-то бумажки, в душе не остается места для радости. Изволь. Я расскажу. Только потом не жалей. Иногда лучше жить в тумане… — Ирина вдохнула воздух и сделала длинную паузу. — Родилась я в большом, красивом приморском городе… Не хочу заискивать перед тобой, но очень много воспоминаний у меня связано с морем… Что может быть прекрасней величавой картины моря!

— Ты только не издевайся, — сухо попросил Черкашин.

— Прости. Вероятно, нервы. — И продолжала проще, с той же скорбной улыбкой; видимо, она припоминала дорогие ей картины. — Особенно любила я море осенью. Купание прекращается. Пляжи пустеют. На берегу раскиданы рыбачьи сети, неводы с запутавшейся в них тиной. Острый и соленый их запах вызывал у меня представление об утопленниках. Часто я допоздна засиживалась у моря. Темнота окутывает берег и все окружающее. Только издали прорезает темноту резкий свет маяка, и на рейде поблескивают разноцветными огнями корабли…

Ирина сложила руки ладонь к ладони и сжала их между коленей. Черкашин сидел в прежней позе, глубоко уйдя в кресло.

— Первое мое воспоминание детства, самое яркое, связано с приездом тетушки. Вредная была старушка, сухонькая, ядовитая. Меня потом полотенцем била за то, что я подсунула ей под простыню ежа… Впрочем, все это ненужный мусор воспоминаний. С тетушкой приехала девочка. Помню, она глядела из окна и удивлялась: люди и лошади у нас точно такие же, как и в Конотопе.

— А отец?

— Отец? Хорошо. — Ирина хрустнула пальцами, прикусила нижнюю губу, встряхнулась. Ее глаза смотрели на Черкашина в упор. — Мой отец служил в какой-то экспортной фирме, часто выезжая в Турцию, если не ошибаюсь, и в Италию… В Грецию. Зарабатывал хорошо. Перед первой мировой войной он приехал из Константинополя…

— Отец жив? — требовательно перебил ее Черкашин.

Плечи ее вздрогнули. Она удержала себя от резкости:

— Разреши мне, если тебе не трудно, связно закончить. Ты натолкнул меня на воспоминания. И я хочу вспомнить… все. У меня в памяти осталось одно чепуховое, как тебе, вероятно, покажется, событие. В день рождения — мне минуло пять лет — отец подарил мне большую, почти с меня ростом, куклу. Кукла открывала и закрывала глаза и говорила «папа» и «мама». Какая это была милая кукла, Павел! Меня не считали красивым ребенком. Я была худой, угловатой, дикой девчонкой. Подружки меня не раз колотили… Мне казалось, что и отец меня не любит. И я ему отвечала тем же, боялась его, хотя отец никогда не тронул меня и пальцем. Я сама не ласкалась и старалась избегать его ласк… — Ирина задумалась. — Только много лет спустя, уже подростком, поняла… я была несправедлива к отцу.

Посвистывал дождевой ветер. Черные лапы кипарисов мягко стучались в окно. Тонкая струйка потекла из-под балконной двери по скользкому паркету. Ирина наблюдала за этим черным гибким червячком.

— Нас было трое детей, я — самая старшая. Революцию и гражданскую войну мы, даже будучи детьми, очень хорошо почувствовали. Все перевернулось. Когда я читаю книги об этом времени, я завидую тем, кто умел видеть праздник в кровопролитии и изуверстве. Не помню точно, в двадцать пятом или двадцать шестом году, отец снова выехал за границу, в Турцию. По-моему, тогда там был Кемаль. Мы посылали в Турцию товары, машины. Года два отец провел там. Письма его были нежны, чувствовалось, что он тоскует от разлуки с нами. Читая его письма, я незаметно для себя стала отвечать ему такими же письмами. Когда отец вернулся, я думала, что умру от счастья… Куда девалась моя боязнь! Отец очень гордился мною, и отношения у нас сложились самые товарищеские. Многие, глядя на нас, удивлялись такой перемене. Мама была счастлива. Потом отец говорил мне, что любил меня больше всех детей, но моя отчужденность заставляла его страдать. А я удивлялась, как могла не любить такого чудного, доброго отца, исполняющего вес мои желания и даже капризы.

Воспоминания Ирины невольно вернули и Черкашина в мир незабываемого детства. Перед ним встали живые, почти осязаемые картины родного Подмосковья, снежная горка у замерзшей речки, березы в зимнем кружеве снега, иволги, доверчиво прилетавшие к их дому и клевавшие корки ржаного хлеба, испеченного матерью.

— Тебя интересует мое прошлое. Что ж, слушай, — продолжала Ирина. — Потом мы переехали в Москву, Мне понравились милиционеры в белых перчатках, леса, окружающие Москву. Какая-нибудь рощица в Лосиноостровской представлялась мне дремучей, непроходимой чащей… Последующая моя жизнь протекала так же, как и у всех молодых девушек. Много гуляла, читала, посещала театры и… увлекалась. Ты извини, я еще выпью.

Она подложила в камин поленьев, долила в бокал вина и выпила не отрываясь.

За окнами по-прежнему шумел ветер.

— Итак, дальше. Всю правду, как требуешь ты. Впрочем, только тогда человечество скажет первую правду, когда поставит памятник лжи… У нас случилось горе. Для меня самое большое, неизбывное горе. Умерла мать. Мне хотелось тоже умереть. Но пришла… любовь. Павел, ради бога не обижайся на меня, но я никогда, никогда не сумею так полюбить. Никогда… Хотя это был человек почти на двадцать лет старше меня… — Она продолжала с каким-то упоением: — Он сумел заставить себя полюбить. Нелегко в его возрасте влюбить в себя такую девушку, какой была я. У меня выработался до отвращения противный склад ума. Я могла разговаривать с порядочным человеком, а в это время думать: какой свежести у него белье, и не заштопаны ли носки, и не грязные ли у него уши? Но не в этом дело. Я принадлежала этому человеку. И никогда не жалела о совершенном мной чудовищном поступке. Есть мужчины, которые склонны считать жертвой свою бесценную персону, а есть другие… Он был редким исключением, великолепным одиночкой.

— Одиночкой? — переспросил Черкашин. — Тогда за чем же дело встало? Почему он не женился на тебе?

— К сожалению, он был женат. Любил жену, обожал свою дочку.

Да, Ирина однажды сказала: «Не унижай свою жену, Павел. Не издевайся над ней. Если ты ее бросил, это не значит, что ты должен втаптывать ее в грязь. Мне не нужно этой жертвы; несчастье другого человека может в конце концов обратиться против того, кто его принес. Мне лучше сознавать, что ты, любя ее по-прежнему, меня полюбил гораздо больше. Тут уж виновата она сама, и никто другой».

И все же он спросил сдавленным голосом:

— Тебя не смущало то, что он любил свою жену?

— Нет! — вызывающе ответила Ирина. — Ты знаешь мои принципы. Жаль, ты всегда невнимательно выслушивал меня. Тот человек уделял мне много бережного и чуткого внимания. Несмотря на наши вполне реальные отношения, я всегда чувствовала себя прежней, той же девушкой. А ведь другой может сразу состарить девушку на двадцать лет, не прикоснувшись к ней. Я знала: он не бросит ради меня свою семью. И любила его…

В Черкашине заговорило оскорбленное мужское самолюбие:

— Он играл тобой! Подло играл! И ты заставляла его притворяться.

— Ты не прав! Не суди по себе о других, — резко ответила Ирина.

Черкашин встал, сжал руки и, чувствуя, как онемели суставы пальцев, раздельно проговорил:

— Я не мог делиться и хитрить. Ты мне поставила условие: бросить семью. Если бы не ты, я сейчас шел бы на крейсере под Государственным флагом, меня встречали бы салютом, как Ступнина…

— Не хитри с самим собой, Павел, — так же безжалостно сказала Ирина. — Бог мой! Я отняла у тебя крейсер! Крейсерами награждаются только праведники или закоренелые холостяки? Тебя угнетает связь со мной? Давай разойдемся, Павел. Я могу ради тебя принести любую жертву.

— Нет! Не можешь! Ради того ты могла бы, ради меня — нет! Расписываешь передо мной какого-то старого подлеца…

Глаза Ирины зажглись неприкрытой ненавистью и презрением:

— Ты безобразен в гневе. Не смей его оскорблять. Ты еще всего не знаешь… Ты не дослушал. Может быть, ты изменишь свое мнение и возьмешь свои слова обратно.

— Никогда!

— Так знай. Он, и только он, не обходил нашу зачумленную семью. А ты вытащил старые анкеты. Подумаешь, ему из-за меня не дают крейсер! Такие, как ты, ради своей выгоды отрекаются от родителей, не только от друзей… — Ирина спохватилась, бросилась к нему, опустилась перед ним на ковер. — Я устала, Павел. Пойми. Смертельно устала. Не думай, что мне легко носить этот груз…

Черкашин оттолкнул ее и выскочил на балкон. В комнату ворвался ветер. Из камина метнулось пламя. Ирина прикурила от головешки, ощутив сладкий дымок кипариса. Раздувая ноздри, сделала несколько глубоких затяжек. Снаружи щелкнул ключ. Она приблизилась к двери, прислонилась лбом к стеклу.

— Возвращайся… или пусти меня!

Он не отвечал. Тогда Ирина наотмашь ударила кулаком по стеклу. Осколки со звоном брызнули на пол. Черкашин вбежал в комнату и крикнул ей что-то злое, оскорбительное.

Ирина обернула руку салфеткой:

— Садись. Не кричи. Ты же боишься сплетен. Прикрой дверь. Тебе тяжело? Возможно. Мне не легче… Страшно так жить, Павел. — Она пригладила его волосы. — Страшно жить, вечно чего-то бояться. Чувствовать себя без вины виноватой. Тебе, вероятно, трудно понять меня не по этим бумажкам, а по-человечески. Признаюсь, меня в конце концов научили жить по холодному расчету, не доверять сердцу, педантично контролировать свои чувства. Скажу больше. Мне пришлось утаить при отъезде в Севастополь, кто и что мой отец. В противном случае мне, русскому человеку, запретили бы въезд в этот город, работать в нем, приносить пользу.

В ее словах нельзя было заподозрить притворства. Черкашин не мог прийти к какому-нибудь решению, не мог всего осмыслить. В его голове был хаос.

Ирина развернула салфетку:

— Небольшие порезы. Буду хвалиться, что и в меня Запад всадил столько-то осколков. Раз, два, три, четыре…

— Перестань…

— Я хочу закончить свою исповедь.

— Не надо.

— Нет, надо. Теперь для меня.

— Ты жестокая.

— Ты тоже не мягкий… Ты трудный человек. Тебе зря кажется, что ты такой яблочный пирожок с поверхностным пригаром. — Ирина опустилась на ковер, скрестив по-восточному ноги. — В своих письмах к тебе я упоминала о моей первой любви. Помнишь, буква «К»? — Она погладила яркий ворс ковра. — Я его изредка встречала. Он, безусловно, постарел. Естественно. Говорил мне, что моя любовь делала его гордым и молодым…

Часы с латунным маятником отбили три удара.

— А где твой отец?

— В Москве… — после паузы ответила Ирина.

— Почему же ты не познакомила меня с ним?

— Ты с ним знаком… И ты ему понравился…

— Не издевайся надо мной.

— Я познакомила. По его просьбе.

— Кто же он?

Ирина указала на браслет.

— Понимаешь теперь, почему я не представила тебе его? Следовало ли волновать тебя, любимого мною человека?.. Ты хотел знать всю правду обо мне. Узнал ее. Ну тебе стало легче? Я щадила тебя, Павел. А как теперь поступить, пока не знаю. Если позволишь, я обдумаю. Разрушать из-за меня свою карьеру, может быть, и в самом деле нелепо, — Ирина приложила к своим губам его руку. — Одно имей в виду: ты можешь поступить со мной как тебе угодно… как лучше для тебя… Только о принятом тобой решении предупреди меня заранее. Обещаешь?

XV

«Что же теперь делать? Как поступить?» — мучительно соображал Черкашин, преувеличивая размеры грозившей ему опасности. Доложить? Но пока она не является его официальной женой. Зачем он должен заполнять анкеты? Но его, Черкашина, имя сейчас у всех на языке. Попадешь в разряд нечистых, попробуй потом отмойся. Поделиться с кем-нибудь из друзей, посоветоваться? По совести говоря, и друзей-то настоящих не осталось: Как-то сами собой отпали, отдалились. Говорят, с кем-то стал груб, с кем-то заносчив. Пренебрегает теми, кто отстал от него на служебной лестнице, тянется к адмиралам… Кто же самый близкий, кто поймет? Кто знает все, что знает он? Самым близким человеком оставалась Ирина.

Он жил в ее комнатке, в общей квартире. Сюда провели телефон. Сама по себе эта крохотная комнатушка с тахтой вместо кровати оскорбляла Черкашина, привыкшего к другим масштабам. Обстановка давила его, глумилась над ним. Стены оклеены ядовитыми по цвету обоями. В коридоре висят чьи-то старые велосипеды и корыта. Сама Ирина презирала домашние обязанности И либо «чистила перышки», либо отсыпалась напропалую. К тому же еще эта глупейшая привычка окружать себя ненужными вещами, всяким старьем, вызывающим в нем глухое раздражение. Стол. Казалось бы, накрой его чистой скатертью, поставь цветы — и хватит… Но нет, зачем же, скажем, на мохнатом коне Богдан Хмельницкий, подняв гетманскую булаву, зачем красуются захватанные пальцами, бог весть когда вырезанные из слоновой кости «Амур и Психея». Отвращение вызывает дракон Чинь-фу с выпученными глазами и шелестящим хвостом, тем более, что сама же Ирина уверяет, будто этот змеевидный дракон, сделанный из корня вишни, приносит, по китайским поверьям, в дом несчастья.

Безделушки, кочевавшие вместе с Ириной, громоздились между книгами, на столиках и тумбочках. Вазочки французского фарфора, датские псы, статуэтки и блюдечки, склеенные синдетиконом… Вот бронзовые часы времен Директории. Редчайшие, как уверяет Ирина. Видите ли, вместо маятника-дельфина подвешен донской казак с пикой. Ирина скупала бисерные вышивки, фарфор и старинное стекло.

В дополнение ко всему бисерные вышивки, великолепные собиратели пыли, и еще какая-то посуда, ни притрагиваться к ней нельзя, ни пускать в дело.

Иногда хотелось взять палку и переколотить всю эту антикварную рухлядь, а потом веником-голиком вымести мусор к чертовой бабушке. Неужели это — мир новых ощущений, привороживший его?

В таком настроении, вскоре по возвращении с Южного берега, лежал Черкашин на тахте. Он закончил праведные дневные труды в штабе и ел сочинский чернослив. Жена у окна починяла бисерную вышивку, нанизывала горошинки на нитку. У Черкашина поламывало поясницу: приближался приступ радикулита, посещавшего его не столько при простуде, сколько в связи с нервными перегрузками.

Часы времен Директории тикали, напоминая постукивание вязальными спицами, равнодушно покачивался донской казак с пикой. Запыленный боярский графин стоял на подоконнике, рядом с хилым растением, похожим на чеснок. Ирина называла его папирусом. Там же тарелка с ломтиками потерявшей янтарный цвет семги, масленка из бакелита, стеклянная банка со сметаной, подернутой плесенью, и кастрюля с вчерашним супом, с забытым в ней алюминиевым половником.

Зазвонил телефон. Густой голос Ступнина приглашал приехать в гости, на корабль. Оказывается, сегодня день рождения Михаила — стукнуло ни много ни мало, а крепких сорок два. Еще по звездочке на погоны добавили.

Чем-то почти забытым и свежим повеяло на закисшего Черкашина. Крейсер, рейд, веселая корабельная офицерня, прибауточки и шуточки.

— Буду, Михаил. Спасибо, дружище.

Ирина обернулась:

— Где это ты будешь? Какого нашел дружища?

— Ступнин. День рождения… — Черкашин уже одевался, сонную одурь будто рукой сняло.

— И я с тобой.

— Нельзя. Корабль же…

— А если я тоже уйду?

— Пожалуйста, — весело согласился Черкашин. — Найди-ка мне чистый платок, Ирина. Ей-богу, в этом хаосе никак не разобраться.

— Хаосе? — Ирина помогла ему собраться и больше не проронила ни слова.

Глухое раздражение, закипавшее в Черкашине, быстро рассеялось, когда катер, присланный Ступниным, игриво понесся по волнам, и вскоре заветные дудки, молодя кровь, выпустили трель «Захождения» с борта «Истомина».

«Вот это дело, — радостно думал Черкашин, — и далеко от времен разнесчастной Директории». Он птицей взлетел по трапу, забыв на этот миг о своем радикулите.

— Поздравляю от души. Извини, без подарка, Михаил, — пожимая руку Ступнину, говорил Черкашин самым приятнейшим голосом. — Подарок за мной. Хотел тебе захватить «Амура и Психею», но вовремя вспомнил, что у Психеи непропорционально развиты ноги… Длина ног, как ты знаешь, должна равняться длине туловища…

— Ах, брось ты травить, Пашка. — Ступнин полуобнял боевого друга, обрадованный его настроением и довольный тем, что пригласил его, оторвав от мрачных дум. — Пойдем в кают-компанию… Старьем мы становимся, Павел. Давно ли курсантили в Ленинграде, и вот… пошло наступление на пятый десяток.

В кают-компании близость берега угадывалась по излишне раскрасневшимся лицам, повышенным голосам, по более вольным жестам. К тому же те, кто не сумели заранее проявить оперативность, приглашались к шкафчику в каюте старпома, где, вопреки корабельному сухому закону, ради такого случая разрешалось пропустить за здоровье командира серебряную чарку с надписью, выгравированной по пузатенькому боку:

«Ты меня веселишь, и я тебя не забываю».

На столе спиртного — ни-ни-ни, хоть пройди прожекторным лучом. Под столом… Хотя найдется ли крохобор и законник, охотник выискивать запретные плоды в такой торжественный день — день рождения командира!

Кают-компания, как и определено в уставе, являлась местом тесного общения офицеров, культурным центром воспитания

«в духе передовых идей советской военной науки, способствующей выработке единых взглядов на вопросы ведения морского боя, боевой и политической подготовки и организации службы».

Кроме высоких задач, определенных Корабельным уставом, в кают-компании по тому же уставу офицеры просто-напросто «принимали пищу».

Первым лицом в кают-компании был старший помощник. Без него не начинали трапезы, больше того, не имели права войти в кают-компанию. Его ожидали в салоне, где стоял бронзовый бюст адмирала Истомина, в штормовую погоду накрепко привязываемый пеньковыми канатами. Точно в положенное время старпом появлялся в салоне и, разрешив занимать места, проходил в кают-компанию первым. Старший помощник Савелий Самсонович Заботин слыл рьяным и честным служакой-морячиной, вперед не забегал, в хвосте не скулил, умел мудро посторониться, если нужно — пропустить. «Адмирала не дадут, а на каторгу сведут», — подшучивал добродушнейший Савелий Самсонович в ответ на укоры в мягкотелости. Под каторгой, как можно догадаться, он подразумевал не кандалы и тачку в свинцовых рудниках, а возможные и близкие, т у т о ш н и е  служебные неприятности.

Увидев Черкашина чуть ли не в обнимку с командиром, Савелий Самсонович даже не крякнул, но знатоки могли догадаться о взрыве его чувств по усиленной пульсации височной жилки и по тому, как покраснело его сытое, не поддающееся загару лицо.

— Прошу, прошу, Павел Григорьевич, — приглашал Заботин, привставая с кожаного, наглухо принайтовленного пристенного диванчика. — Рядышком со мной приглашаю. Нет, нет, это место командира, видите — уже хвостик селедки обгрызанный. Что это вы за поясницу держитесь? Радикулит обострился? Мы им займемся, а пока приступайте. Ничего, пейте, я, как первенствующий, исполняю в данном случае роль Иисуса, превращаю воду в вино.

Теперь можно было включиться в общую тональность. Привычная с юности обстановка подняла настроение Черкашина. Слава богу, ни одной бабы, строгое мужское братство. Офицеры, инженеры и техники судостроительного завода — ведь «Истомин» не закончил еще государственных испытаний, — видимо, успели сблизиться при доводке корабля и теперь называли друг друга по именам, вспоминали какие-то курьезы, заразительно хохотали…

— Вон в том углу наши севастопольские строители, — объяснял Заботин. — Пригласили их не без злого умысла. Обмозговываем собственное строительство. Квартир-то у офицеров в основном чертма. Надо соображать, как выйти из положения. Татьяна Михайловна сейчас тесно связана с геркулесами стройки. Надоумила. Обсудили в салоне возле Истомина. Слушал нас, головой кивал. Теперь дело за конкретностью, Павел Григорьевич. Матросы с удовольствием отработают «святые часы». Материал привезем с Украины, из Керчи, да и тут пошуруем, в Инкермане. Такие бригадиры, как Хариохин, Чумаков, Расторгуев, Коломяка — видишь, сидят с артиллеристами, — уже вникли в наш стратегический план и, уверяю тебя, помогут лучше и скорей любого бобика из министерства.

Черкашин увидел здесь не только знаменитых бригадиров, он заметил главное, что никогда не минет опытного глаза: в кают-компании держалась атмосфера подлинной, а не наигранной дружбы. Офицерам весело, радостно служить, несмотря на требовательность Ступнина. Если командир не по душе, этого не скроешь, будут заискивать, вскакивать, теребить пуговицы кителей и крючки воротников, краснеть или бледнеть, хмуриться или сдержанно раздражаться… Военные отвечают перед трибуналом за вылетевшее неудачное слово, но мысли ему не подсудны. Можно глухо завидовать Ступнину, но соперничать с ним трудно.

— Страдаете от своей нудной хворобы? — Заботин наклонился к Черкашину, тесня его своим жарким сытым телом. — Радикулит надо лечить хреном. Только хреном.

— Сколько людей, столько советов. — Черкашин поежился. Из открытых иллюминаторов дымчатыми потоками стремился холодный воздух.

— Ничего не поделаете, — понимая беспокойство Черкашина, сказал старпом. — Прикажи задраить — снова откроют… Молодежь… Значит, надо достать хрену…

— Сколько?

— Не тонну же! Два корешка. На базар привозят. Почистить кочерыжки и — на терку. — Пальцы старпома сделали несколько трущих движений. — Потом в бутылку и залить чекушкой.

— Чекушкой?

— Ну да, чекушкой водки. Четвертушка. Два бывших мерзавчика. А к чему больше? Больше не надо. Зачем добро переводить?.. Только чекушку.

Заботин прочитал записку, подписанную Доценко и Воронцом. Они спрашивали, когда вручать имениннику подарки.

— Куда они торопятся к богу в рай! — старпом сунул записку в карман кителя и выразительно поиграл серебряной цепочкой часов. — Итак, залили чекушку, закупорили и поставили снадобье на три дня в тепло. Через три дня, когда настоится, возьмите пачку сухой горчицы, разотрите ее на этом составе и — в бутылку, взболтайте…

— Ну, очевидно, это снадобье надо пить? — Черкашин решил ускорить наглядное составление рецепта, так как Доценко недовольно и озабоченно совещался с замполитом.

— Вы на них не обращайте внимания. У них психология, а у меня биология. Подарки не убегут с корабля, сами понимаете. Пусть молодежь покрепче похарчится. Заметили — пирожки понесли, назревает еще кулебяка…

Вестовые ловко скользили у столов. Помощник кока, розовощекий плясун, всегдашний участник вечеров самодеятельности, поторапливал вестовых.

— Внутрь ни в коем случае! — продолжал Заботин. — Адская смесь. Дай нильскому крокодилу — сдохнет… Только растирать! Три ночи подряд растирать это самое место. У вас же есть кому растирать?

— Неужели три ночи подряд? — Черкашин уклонился от прямого ответа, боясь, что невинный разговор перейдет на более болезненную для него тему.

— Только подряд! Цикл! — указательный палец взлетел вверх. — На ночь растереться, завязать теплым. Попросите у жены старый шерстяной платок. Хотите, я подарю? Есть у меня такой платок, купил когда-то случайно у грузинки, в Дарьяльском ущелье. И как рукой волшебника — все снимет! У нас, моряков, да еще у летчиков эта болезнь как присяга. В молодости еще ничего, выкаблучиваешься, а как перевалило за… за… И благодаря такому несложному лечению, благодаря хрену, чекушке, сарептской горчице и жениному шерстяному платку болезнь изгоняется. Болезнь уходит, а человек остается…

— Попробую обязательно, — пообещал Черкашин, довольный тем, что изложение рецепта пришло к концу.

Повинуясь сигналу первенствующего, прекратился стук ножей и вилок. Сразу иссяк рокочущий поток оживленного говора.

Заботин поднялся, оправил китель, по привычке прощупал крючки воротника и, как на клавишах, проиграл пальцами по сияющим пуговицам.

— Товарищи! У нас — новорожденный. Ему исполнилось сегодня сорок два. Забудем о столь почтенном возрасте, хотя ни одного дня, месяца и года виновник торжества не потратил даром, а только с наибольшей пользой для нашего флота, и поздравим с этой знаменательной датой нашего дорогого Михаила Васильевича!..

Как ни старался Савелий Самсонович скрыть за полушутливой речью свои чувства, это ему не удалось. Под громкие аплодисменты он обнял своего старого друга.

У входа в кают-компанию что-то готовилось. Сидевший с Михаилом Васильевичем инженер-турбинист пробрался к группе рабочих и моряков, принесших какой-то объемистый подарок, пока скрытый под парусиновым чехлом.

— Сейчас слово кораблестроителям и экипажу, — объявил Доценко.

— Нет, нет, — пухлая рука Заботина остановила двинувшуюся было вперед делегацию. — Пусть они побудут с нами, а я с разрешения общества позволю себе выразить чувства накаляканными мною стихами…

Смущенно пошмыгивая носом, Заботин полез в карман, достал листок бумаги, развернул его и, подальше отставив от себя по причине дальнозоркости, принялся читать:

Когда нас море Черное качало

В Крыму, у Ялты, в год сороковой,

То было дружбы первое начало

В канун годины грозной, роковой.

С тех пор прошли мы — вместе, в одиночку —

Сто тысяч миль под громом и огнем,

Пока что смерть давала нам отсрочку,

Спасибо ей, старухе, и на том.

А может, все иначе с нами было,

И среди моря темного крови,

Старуха-смерть пред дружбой отступила,

Как некогда пред силою любви.

Ступнин не мог не поддаться доброму и волнующему чувству, наблюдая за человеком, с которым ему бок с бок пришлось провести всю войну. Да, только в сороковом, отдыхая в Ялте, он ближе познакомился с Савелием Самсоновичем. Беззаботные, молодые и дружные, они загорали на солнце, плавали, снимались у армянской церкви и возле львов алупкинского дворца, дегустировали вина в прохладных подвалах гостеприимной Массандры. А через год — война.

«Душа ты человек, — тепло думал Ступнин, — а иногда приходится пошуметь на тебя, заботливейшего старпома Заботина, притопнуть ногой. Зато ты ни разу не вспыхнул, не затаил обиды».

Савелий Самсонович читал уже наизусть:

Пусть нашей дружбе не гореть, не таять,

В воде студеной камнем не тонуть,

Пусть наша дружба, как звезда, сверкает

И нас двоих ведет в далекий путь.

И что бы нас в дороге ни встречало,

Огонь и дым иль долгий свист свинца,

Так хорошо, что в дружбе есть начало,

Но в сто раз лучше — нету в ней конца.

«Ну что будет делать именинник? — Черкашину хотелось чему-то научиться у Ступнина, открыть секрет его умения общаться с людьми, формулу молекулярного сцепления с подчиненными, которая никогда не давалась ему в руки. — Старпом есть старпом. Стихи есть стихи. Для взрослых дядей — смешно. Почему же так взволнованно стучит в ладони молодежь, почему даже у тебя, Павел, встал комок в горле, а ведь друзья давно назвали тебя сигарой под целлофаном? На вид красиво, а закурил — кашель и вонючий дым. Ступнин обнимает, целует Савелия. Молодежь окружила их. К ним тянутся руки лейтенантов и капитан-лейтенантов. Никто из них не видел войны, не тонул, не валялся в госпиталях. Это молодняк! Без шрамов и трагедий! Они влюблены в Ступнина. Нет, его не свалить! В чем же секрет его поведения?»

Праздник — да, именно праздник — продолжался.

Макет «Истомина», отработанный добровольными модельщиками до мельчайших деталей, преподносили несколько человек: трое рабочих судостроительного завода, инженер в очках, двое матросов. Возглавлял делегацию Апресян, заместитель командира дивизиона движения, длинный сутулый офицер с желтыми белками глаз. У Апресяна, этого потомка народов, населявших древнее царство Урарту, бешено пульсировала горячая кровь, и его разлохмаченная, гортанная речь не хуже стихов старшего помощника зажгла сердце.

— Спасибо, друзья, большое вам спасибо, — голос у Ступнина сорвался, да и не нужны были слова.

На корабле есть еще и вторая кают-компания — для старшин. Ее возглавляет главный боцман. На «Истомине» боцманскую службу правил Сагайдачный, морячина, какого поискать, великолепно знавший все сложное хозяйство — от киля до клотика. Сагайдачный прошел всю войну, от первого колокола громкого боя до салюта победы. Именно Сагайдачный давал Черкашину поручительство при вступлении его в партию.

Пришедший приглашать к старшинам, Сагайдачный официально откозырял Черкашину и пошел следом за Ступниным.

— Как дела, Сагайдачный?

— Живем помаленьку, товарищ капитан первого ранга, — ответил он Черкашину и посторонился, чтобы пропустить его в горловину люка.

— Квартирой обзавелся?

— Построил халупу на горе Матюшенко, — сообщил он сухо и сказал Ступнину: — Мы тоже приготовили скромный подарок, товарищ капитан первого ранга.

В старшинской кают-компании пришлось отведать свежей традиционной кулебяки, ответить на шумные поздравления. К Ступнину подсели рабочие, знатоки кораблестроения, и сразу же открыли дискуссию о флоте.

— Нам что, — горячо говорил один из них. — Скажут переходить на танкеры или подводные лодки — перейдем. Наряд везде выпишут. Только ответьте нам на вопрос: почему это замахиваются на корабли? Понимаю — ракеты; только в ракетах десант не пошлешь, боеприпасы и харчи не подвезешь. Раз существует море, нужны морские корабли, мы так понимаем, а как вы?

— Хлопцы, что вы меня спрашиваете? Мне доверили крейсер, топить мы его не собираемся, сделали вы его крепко и, надеюсь, надолго. Если понадобится кое-какую мебель переставить, разве откажетесь? Я сам люблю больше аккордеон с кнопками, чем рояль с клавишами, — отшучивался Ступнин, чтобы не затевать лишних споров. — Есть у вас гармошка? Научу песенке, еще кронштадтской.

Принесли аккордеон. Ступнин попробовал лады и, аккомпанируя себе, тихо запел песню балтийских моряков о погибших в первые годы революции трех эсминцах.

Их было три,

один, другой и третий,

И шли они в кильватер

без огней,

Лишь волком выл в снастях

разгульный ветер,

А ночь была

из всех ночей темней.

Мы шли на вест,

несли врагам гостинцы,

Но враг не спал,

подстерегая нас,

И вот взорвались в море

три эсминца…

На минах хитроумных англичан.

Здесь, в Севастополе, среди моряков, песня звучала по-особенному. Она трогала самые чувствительные струны сердца.

Ступнин к тому же хорошо пел.

Взорвались все,

один, другой и третий.

Столбы огня

и человечий гам,

Их разносил по морю

буйный ветер,

И волны в страхе

жались к берегам.

После паузы Ступнин уже не в таком тревожном, а в доверительном тоне продолжал:

Смотри, годок,

ты видишь этот локоть…

«Что это? Притворяется, бравирует своей пресловутой близостью к подчиненным? Зачем пригласил меня? Продемонстрировать, преподать урок, унизить? Ведь и я пел тогда в салоне флагмана, голос мой не хуже, но почему так кисло принимали мои арии? А тут — неподдельный восторг от песенки о трех эсминцах? Где же люди прячут ящичек, в котором могут при добрых условиях обнаружиться и доверие, и любовь, и преданность? И у всякого ли есть такой ящичек? Я никогда не был так близок к подчиненным. Улыбался им, пожимал руки, спрашивал о здоровье родных, а в ответ получал «нет», «да», «так точно», «не могу знать».

Старшины, могучие, как швартовные палы, дрожали от радости, вручая своему командиру сотенную коробку папирос с русскими богатырями на крышке, восседающими на длинногривых конях.

Славянской вязью надпись:

«Хоть и вредно для здоровья, но курите на здоровье».

— У кого же такой замечательный почерк? — спрашивает Ступнин.

— Подойди-ка сюда, Карпухин, — зовет главный боцман. У него поблескивают золотые зубы, а смуглое лицо — в сверкающей улыбке.

Старшина Карпухин смущен, млеет от гордости и бормочет что-то себе под нос.

— Карпухин! — восклицает Сагайдачный. — Известный оформитель стенных газет и мастер карикатурного жанра!

Ступнин пожимает руку известного мастера художественных дел, и тот рад без памяти.

— Спасибо, товарищ Карпухин! Такую надпись хоть в музей отправляй.

— Писал я, а сочиняли все вместе, товарищ капитан первого ранга.

— А эти якоря на руке сам сочинял? — Ступнин задерживает руку старшины с тушевыми наколками.

— Еще на «Свирепом», — Карпухин высвободил руку: командир не любил татуированных. «Еще заставит рукав отвернуть, вот там-то есть чем полюбоваться».

— На «Свирепом»? Да ты ветеран, Карпухин! Помню, принимал я вас, «свирепых». А потом? «Рокоссовец». Так?

— Совершенно точно, товарищ капитан первого ранга!

Ступнин обошел кубрики. И для матросов нашлись у него сердечные слова. Пора домой. Его ждала семья: приехали Лаврищев, Говорков, друзья.

— Ты со мной, Павел?

— Только до пирса. А там разреши и мне домой.

— Хорошо, — согласился Ступнин и, вероятно, сознательно не задал двусмысленного вопроса о его, черкашинском, доме.

У трапа провожали Заботин и Доценко.

— За меня остаетесь, Савелий Самсонович.

— Есть!

На катере заливало. Стояли в кормовой части, близ горловины моторного отсека, откуда доходили знакомые запахи и посапывание дизелька. Быстро приближался берег.

— Редко с семьей вижусь, — сказал Ступнин. — Возвращаюсь, бывало, с похода, смотрю — вся семья на балконе. «Папа, — читаю по губам дочурки, — домой, домой, вкусное приготовили». Разведу руками, прижмурюсь И шепчу ей в ответ: «Нельзя. Папу не пускают». Скривится доченька, и читаю по ее гримасам: «Эх ты, отец, как же тебя, такого большого, не пускают? Кто?» А ты видел кто? Разве от такого народа оторвешься? У меня семья хорошая, жена сейчас снова пошла на работу, дочка в музыкальную ходит, сынишки… Ребят надо бы поругать иногда, даже всыпать им ременной закуски. А вернешься — облепят: «Папа, папочка, папуля». Слезы на глаза навертываются. Возьмешь их, расцелуешь… Знают, отец ругать не станет… До свидания, Павел. Благодарю за внимание. Команде тоже было приятно, никого кроме тебя от штаба не было. Ты как бы представлял наикрупнейшее начальство…

Опять! И эти горькие слова были сказаны без умысла, по простоте.

XVI

Пока Черкашин рассказывал, стремясь как можно сильней ранить себя, а через себя и ее, женщину, принесшую ему так много несчастий, Ирина не выпускала из рук Чу-финя. Потрескивание вишневого дракона, как бы оживавшего в ее руках, не могло не раздражать Черкашина; она безошибочно отмечала каждую мелочь. Психологические тонкости переживаний не трогали ее. Подумаешь, обычная корабельная вечеринка, складчинка разнесчастная — был бы повод. Подарки, объятия, слезы, стихи, застольные песни среди скучающей матросни. Чему тут умиляться, завидовать, и зачем отказываться от борьбы? Если муж потеряет стимул, предоставит себя размеренному движению жизни, все пропало. Не видать ему ни корабля, ни адмиральских курсов, будет трубить до пенсии с покорностью и равнодушием жвачного животного. Чу-финь нагрелся в ладонях Ирины, и потрескивание дерева звучало все явственней.

— Брось ты эту гадость! — вспылил Черкашин.

Она вгляделась в него, не моргая, ни один мускул не дрогнул на ее лице, и спокойно посоветовала:

— Ты должен серьезно полечиться. У тебя неважно с желчью.

— Да, я должен полечиться… Заснуть и долго не просыпаться, а проснувшись…

Она не дослушала его, сознательно перебила:

— Хочешь, я поговорю с адмиралом? Нам следует поехать в Евпаторию, а лучше всего в Саки.

Чу-финь молчал, притаился, наблюдал. Ирина, встав на стул, поправила портьеру, спрыгнула и сунула в туфельки босые ноги с яркими пятнышками лака на ногтях.

— Как ты осунулся, Павел. У тебя катастрофически седеют виски. Лучше их подстричь, милый. Машинкой. Вот так, вот так, — ее пальцы шевелились в его волосах. Потом он ощутил ее поцелуй на шее.

Со двора долетали приглушенные голоса детей, а через стену — голос знаменитого московского тенора, прославлявший вечно юную Матильду.

Зажурчал телефонный звонок. Ирина взяла трубку брезгливо растопыренными пальцами, в ее голосе появились многообещающие, скрытно сексуальные интонации, к которым она прибегала в разговорах с интересующими ее мужчинами.

Потом положила трубку на рычажки аппарата.

— Павел, — сказала Ирина. — Он так любезен. Подавай рапорт, и мы едем в Саки. Зимой там очаровательно, снежно, напомнит тебе Подмосковье. Кстати, в Саки не будет утомительных знакомых. Мы будем жить в отдельном домике, а не в санатории. Я предусмотрела все. Нам снимут комнату. Только подай рапорт…

Она не требовала ответа, знала — другого решения, кроме принятого ею, быть не может. Слово «рапорт» она произносила, подражая морякам, с ударением на букве «о».

Незавидная, казалось бы, доля выпала Петру Архипенко в последние месяцы службы. Кубань — край сплошной механизации — ждала и от флота подготовленных кадров. Памятная беседа о радости труда в каюте замполита практически обернулась в конце концов работой на флотской автобазе. Сыграла роль анкета и соответствующий пункт о профессии. Вначале Петру казалось, что эта работа придумана в наказание злопамятными нестроевиками. Но постепенно он понял: сигнальная вахта могла обойтись и без него, а прибывшие в город машины требовали опытных рук. Пришлось покрутить баранку на «ЗИСе» и самосвале, поскрежетать надежной техникой в балках, вытаскивая сверхплановые кубы инкермана; а теперь начальник автохозяйства, бывший заместитель директора МТС в Ставрополье, устраивал земляку легковые рейсы с целью ближайшего ознакомления с Крымом. Проинформированный Петром Камышев разразился длинным посланием — хоть на торжественном собрании оглашай его. За своей и Латышева подписью председатель колхоза приветствовал будущего демобилизованного воина, крепко овладевающего крайне необходимой для передового колхоза профессией,

«требующей постоянного усовершенствования в связи с бурным ростом разнообразной техники, внедряемой в социалистическое земледелие».

И вот «газик»-вездеход при штурвальном старшине второй статьи Архипенко резво, бежит среди горбатых и пустынных степей Северокрымья. Позади о чем-то шепчутся молодожены, как назвал их начальник, выписывая путевой лист; ветер уносит обрывки фраз, словно конфетные бумажки, а степь наводит на сердце моряка полное уныние.

— Нельзя ли ехать осторожнее, товарищ старшина? — требовательно просит женщина, о которой старшины наслышаны еще больше, чем адмиралы.

Осторожнее так осторожнее. Можно не торопиться, если вы не спешите. Мерзлые колеи, конечно, у кого угодно вытрясут селезенки, тем более на «козле», как иронически именуется «газик», или «Иван-Виллис». У Петра при таких дальних маршрутах вполне хватало времени для раздумий. Вот что такое военная служба! Бери под козырек, имени почти не существует, только погоны — и посему любая вихробойка, вроде той, что сидит позади, может обращаться с ним вот так, как эта. Вообще-то флот, ясно, штука недурная. Попаришься на флотской службе, как в вагранке, — и все несуразное в тебе выгорит, необходимое тебе добавят, закалят характер, испробуют на прессе и молоте, проверят на жаропрочность и морозоустойчивость. Словом, отличная мастерская.

— Старшина, когда же мы доедем? — слышится из-за спины в самую неудачную минуту: попали на обледенелый мостик, узкий, как журавлиный нос, и скользкий, как обмылок на морозе.

Проехали благополучно, а из глубины фанерного возка раздалось порицание самого начальства:

— Надо отвечать, когда вас спрашивают, товарищ старшина.

Хорошо хотя бы то, что назвал товарищем. Петр промолчал и только невольно сравнил Михаила Ступнина с Павлом Черкашиным. Тот чего бы не порассказал в дороге, пошутил, расспросил бы о жизни и мечтах, назвал бы по имени-отчеству, а то по-отцовски — Петей, сменил бы за рулем, дав передохнуть водителю!

— Саки, — сообщил Петр не оборачиваясь.

После степи с ее однообразным зимним пейзажем даже неказистый городок показался благодатным оазисом. Они подъехали к домику, добротно крытому татарской черепицей. Пожилая высокая женщина в вязаной кофте, с орденом «Материнская слава», встретила приезжих, извинилась:

— Поздно сообщили, не успели еще печи нагреться. Вначале чуточку померзнете. Заходите. В вашей комнате и телефон поставили. Линию подвели.

Низкие просторные комнаты. Тепло. Ирина быстро разделась, потерла щеки возле зеркальца, утыканного искусственными цветами.

— Ты как решил с машиной, Павел?

— Не знаю. Может быть, подписать ему путевой, пусть возвращается восвояси?

— А здесь найдем? Пожалуй, лучше оставить. Мне будет нужна машина.

— Тебе? Зачем?

— Пусть это останется моей маленькой тайной, — нехотя ответила Ирина. — Да… обстановка примитивная.

— Нет Богдана Хмельницкого и Психеи, — подтрунил Черкашин.

— Дались они тебе, милый, — лениво протянула Ирина и распустила волосы. — У хозяйки, ты заметил, этот самый, как его, значок за многодетство. Не будут ли младенцы беспокоить?

— Не нравится здесь, можно перейти в санаторий.

— Чтобы дать пищу сплетницам, можно перейти. Послушай, Павел, может быть, тебе лучше попроситься на другой флот? Ну хотя бы на Тихий океан. Нас там никто не знает. Мы приедем законной семейной парой. Прекратятся сплетни. Появятся новые знакомые. От твоей семьи будем за тысячи километров…

— У меня дети. Де-ти. Я люблю их. Ты же не хочешь иметь детей. У меня уже тот возраст, когда хорошо понимаешь, что такое дети…

Ирина передернула плечами и молча принялась разбирать чемодан. Вытаскивала платья и развешивала их где попало.

В низеньких оконцах мутнел дневной свет.

Бесшумно вошедшая хозяйка повернула выключатель. Ирина вздрогнула от неожиданности:

— Я очень прошу, дорогая хозяюшка… Давайте условимся: когда вам нужно войти к нам, постучите…

В комнате постепенно теплело, но Черкашина знобило, и он не мог согреться. Поужинав куском холодного мяса, он первым забрался в постель.

Архипенко поставил машину в сарай и устроился в небольшой клетушке, примыкавшей к кухне. Ему удалось, как он и мечтал, поесть борща.

Дети хозяйки давно разлетелись из-под ее крыши. Петр рассказал женщине о своем решении вернуться к матери, успокоить ее старость, жениться на любимой девчине и зажить возле земли. Хозяйка сразу прониклась к Петру сочувствием.

Он уснул довольный, сытый, разомлевший в тепле. Самодельная перина и железная кровать с набалдашником напомнили ему родной дом. А скромный ночлег в Саки казался ему после кубрика верхом блаженства.

XVII

Как и положено по рангу, Архипенко вскочил со своего мягкого ложа раньше всех, помог хозяйке натаскать воды из колодца, растопить печи донбасским антрацитом. Зато ему достались первые лепешки, испеченные в духовке и сдобренные густой домашней сметаной.

— Я еще не знаю, мамаша, на каких правах буду тут санаторничать, — заранее предупредил Петр, — кто будет харчить, где… С собой я захватил только полсотни.

— Ну ничего, Петя, — сказала хозяйка. Ей нравился услужливый и симпатичный постоялец, напомнивший ей одного из сыновей, который третий год служил на подводной лодке на Тихом океане.

— Правильно ваш сын угадал, — утешал ее Архипенко. — Подводный флот теперь все больше и больше будет входить в моду. Тихо под водой, спокойно, вполне безопасно…

— А если воздуха не хватит?

— Поднимается лодка, и люди дышат.

— Случаи бывают с подводными лодками… Смотрела кино: задыхались люди, подняться не могли.

— В кино актеры же снимаются. Они преувеличивают. Страх нагоняют. Не выдам вам военной тайны, если скажу: у нас на флоте ни одной аварии не произошло с подводными лодками.

— Так в Черном море вода теплее.

— Какое же значение имеет для лодки температура воды? Лодка может подо льдом идти, и ей нипочем.

— Разве? — женщина благодарно улыбалась. — Кушай, Петя, кушай еще. Дай я тебе чаю налью. Бери варенье, Петя.

Начальство еще спало. «Иван-Виллис» переночевал в сарае хорошо. Радиатор, залитый антифризом, свободно перенес тринадцатиградусный мороз, отмеченный наружным термометром.

Петр натянул на себя теплый полушубок, старшинскую ушанку, подпоясался ремнем с латунной бляхой и вышел на прогулку.

Городишко не особенно серьезный, это еще вчера сумел определить опытный глаз сигнальщика. Их квартира находилась почти на окраине. Может быть, в центре что и есть? Все же Петр повернул к степи. Морозный ветерок пощипывал щеки, хватал за нос. На выгоне позванивали обледенелые, подернутые инеем бурьяны. Криво лежала разукрашенная застывшими колеями вчерашняя дорога на Сарабуз. Вдалеке поднималась какая-то гора с плоской вершиной. Или это облако? Неужели это плоская и длинная вершина Чатыр-Дага? Растительность бедная, обычная. Не видно кипарисов. У дворов акации и тополя, и сквозь их голые ветви, как сквозь сеть, белеют домики. Ничего интересного, не на чем взгляда остановить. Весной тут, вероятно, сильно расцветет степь. Однажды, возвращаясь из отпуска, Петр поразился обилию маков и еще каких-то цветов, украшавших плоские степи, бежавшие за окнами вагона. Но зима есть зима, омертвила все, и точка.

На часах около семи. Петр повернул к городу и, пройдя несколько кварталов, неожиданно увидел море и корабль. Нетрудно было определить по отличнейшей контурной проекции класс корабля — крейсер. Какой? Уже много однотипных крейсеров вступило в строй. А этот? Недаром Архипенко считался лучшим старшиной сигнальной вахты. Красный флаг! Государственный флаг мог быть только у одного крейсера — у «Истомина». На горизонте шел «Истомин», и не знал тот же Карпухин, орудующий у гудящих топок, что на берегу, затерявшийся, как песчинка в океане, стоит его бесславно низведенный друг, водитель «Ивана-Виллиса» Петька Архипенко.

Вскоре Петр раскусил капитана первого ранга Черкашина. Вначале он крайне равнодушно ответил на бравое и четкое приветствие Архипенко. Но стоило ему доложить об «Истомине», как Черкашин изменился в лице и рассердился не на шутку:

— Я советую вам, старшина, перед тем как сказать, хотя бы немного подумать.

— Я думал и видел, товарищ капитан первого ранга! — с достоинством ответил Архипенко, не понимая причин, которые заставили этого офицера так плохо держать себя с ним. Петр заметил возбуждение Черкашина, тоже пока непонятное, какую-то встревоженность и решил помочь ему.

— Хотите, я подвезу вас поближе к морю. Отсюда не разглядеть, товарищ капитан первого ранга.

— Да, конечно, прошу…

Архипенко затормозил почти у самого моря и глазами указал направление, где почти у самой кромки горизонта в дымных испарениях моря шел курсом на Евпаторию двухтрубный «Истомин» с его приметными линиями, с характерной посадкой на корму.

— Поехали в Евпаторию, — нервно приказал Черкашин, — скорее.

Петр круто, как на турели пулемета, развернулся и поехал по бесформенно закованной морозом грунтовке. Только за городом дорога исправилась, сблизившись с песчаным плоским берегом. Море парило, будто его подогревали снизу. С тоскливыми криками летали оставшиеся зимовать в лиманах дикие утки. У берега стоял покрытый ледяной коркой разбитый тральщик, некогда боевой корабль. Приближалась Евпатория. На сером небе обозначились темные контуры домов.

— Вы слишком медленно едете.

— Машину заносит, — ответил Петр. — Поспешишь, людей насмешишь.

Это могло показаться дерзостью, и Архипенко ждал взрыва. Но Черкашин смолчал. Въехали в город. Машина шаталась и подпрыгивала на мерзлых колдобинах.

— Куда ехать, товарищ капитан первого ранга?

— Ах да… Что же ты не спросил раньше? — И он назвал улицу и номер дома отдыха военных летчиков. Это было недалеко.

По сигналу машины на крыльце появился человек в кожаном реглане и меховых унтах.

— Ступнин? Эй, морской бродяга, вылезай! Ждем! — Летчик направился к машине, мягко и неуклюже ступая по сухому снегу подшитыми войлоком подошвами. — Черкашин? Какими ветрами? А мы ждем Михаила. По радио с ним снеслись через старшего морского начальника. Обещал, что будет. Заходи, Павел. Ты знаешь, мы день рождения Ступнина еще не отмечали. А ты, парень, подгребай вон туда, в затишек. Машину поставишь, заходи в те двери, откуда пар. Там похарчат. Пошли, Черкашин!

В комнате поджидали Ступнина человек десять авиаторов, знакомых и незнакомых Черкашину.

— Отдыхаем! Выполняем заповедь Конституции. Садись за молочный кисель, Павел.

Все было здесь просто, радушно, весело, а Черкашин никак не мог попасть в общий тон. Рыжий летчик, подполковник в морском кителе, увешанном орденами, рассказывал об известных летчиках Василии Лобозове, Дегтяреве, Либермане. Кто-то вспомнил Полозова, назвал его Сашей, Петра Попка, Морковкина, Корзунова, Губрия… Имена знакомые, славные; одни погибли, другие живы. Говорили наперебой, горячо, вспоминали бои на Черном море, эпизоды почти неправдоподобные.

— Так вот, Вася Лобозов погиб по глупому случаю. Возвращался из Адлера. За мандаринами летал. И захватила его муть…

— А Дегтярев! Старый воздушный волк, на бомбежки с грелкой летал. С Либерманом погиб в одной машине. В учебном полете.

Кто-то перебил:

— Сержантов Ищенко и Валкижирьянца тоже притрусили скупой землицей в крымском городке Саки.

Летчик, встречавший Черкашина, сказал ему:

— У ветеранов так заведено: как собрались, начинаются катафалочные воспоминания. Живых хвалить неудобно, расхваливают мертвых.

— Вот возьмем, ребята, того же Лобозова, — не унимался рыжий подполковник. — Чего он только не пережил! Формировался в Испании. Летал туда стрелком-радистом с Остряковым. Оба живы вернулись. Ничего не могла с ними хунта сделать. В Финляндии Лобозов дрался, на Черном. И — глупая штука — свалился с мандаринами. А Остряков? Случайная бомба накрыла такого героя! Какая-то галиматья, несправедливость, жертва случайности…

— А может, и неосторожности, беспечности? — спокойно возразил пожилой полковник, закусывая соленым огурцом, который он выудил двумя пальцами из стеклянной банки.

— Вчера завернул я в Саки, в парк, — не ответив на реплику полковника, продолжал подполковник и покачал головой. — Ветер, снег, оградочка. Лежат наши хлопцы… Снял шапку, вспомнил все наши приключения с Васей, а потом поднял голову и вижу: над деревьями два сокола. Честное слово, не вру… Два сокола! Я засвистел, а они — крылья на изломе под ветром, не уходят… не уходят…

И все задумались по-хорошему, чисто, с проясненными доброй печалью глазами.

— Ступнин приехал!

— Наконец-то, чудовище!

Его вышли встречать. Вернулись шумной, мгновенно повеселевшей гурьбой. В гомоне голосов рокотал густой, спокойный говорок командира «Истомина». Ступнина ждали, ему искренне обрадовались. В комнату заглядывали шоферы.

— Павел, а ты какими судьбами здесь?

— Приехал подлечиться в Саки, вижу — «Истомин». Сердце и тоска привели, Михаил.

— Раздевайся, — требовали летчики, — удели нам внимание, корсар!

Черкашина без всякого умысла оттиснули в сторону, и все обратились к Ступнину с несколько бравурными, но неподдельными по искренности проявлениями чувств.

— Молодец, внял зову. — Полковник в унтах полуобнял Ступнина и прикоснулся щекой к его щеке. — «Нас мало осталось, но верные мы, хоть шпаги ржавеют в ножнах».

Холодно попрощавшись, Черкашин надел шинель и вышел. Архипенко круто тронул машину.

«Вот вам и безупречный, — зло подумал Черкашин. — Организует у себя на корабле чествование собственной личности, бросает якоря, чтобы покуролесить с дружками…»

От ядовитых мыслей, как известно, легче не бывает.

— Орлы собрались там, товарищ капитан первого ранга! — сказал Архипенко. — Ребята подсчитали — шестьдесят три боевых у них… Две звездочки! Меня товарищ Ступнин узнал, вопросы задал.

— Когда это он успел? — недовольно буркнул Черкашин.

— Мы же его у крыльца встретили. Раньше полковника. Со всеми поздоровался…

Машину занесло на гололедке.

Черкашин оборвал разговорившегося водителя:

— Лучше за дорогой следите, товарищ старшина.

Доехали до города, не обмолвившись ни единым словом. Над оголенными деревьями, шелестящими стручками, в парке, где были погребены пилоты-моряки, в полную мощь ревел репродуктор «Цыганочкой».

«Нет, что ни сверши, хоть головой в печку сунься, все равно тебя затмят «Цыганочка», банка с огурцами, бессмертные пол-литра». Раздраженные, несправедливые мысли преследовали Черкашина до самого дома, крытого татарской черепицей.

Его поджидала медицинская сестра из санатория с запиской от главврача, приглашающего на прием.

— Вы могли бы оставить записку и не затруднять себя, — сказал Черкашин.

— Военный санаторий. Я не имела права отдавать никому постороннему, — вспыхнув ярким чудесным румянцем, ответила девушка.

— Здесь же была моя жена.

— Я не знала. Меня послали к вам…

Девушка ушла гордо, оскорбленная и крайне независимая.

Ирина читала в кровати, накрывшись клетчатым пледом. Розовая пижама невыгодно оттеняла бледное, вымытое перед сном лицо. Несколько окурков в пепельнице и дым столбом свидетельствовали, что она не выходила на прогулку.

— Читаю Данилевского. О том, как Петр посылал в Париж волонтеров-недорослей для «доброхотного И с принуждением изучения солдатского артикула, компаса, метания бомб, морского хождения и рисования мачтапов и карт». А ты зачеркиваешь влияние Запада. Неблагодарные мы люди, русские… Где ты был?

— В Евпатории.

— Ой-ой, несет от тебя.

— Видел Ступнина.

— Интересно, одного или со своей Танечкой?

— «Истомин» бросил якоря на внешнем рейде. Какая там Танечка!

— А погода позволяет встать на якоря?

— Свежо, но, очевидно, не на пределе. Ступнин встал на якоря и съехал на берег.

Ирина отложила книгу, потянулась.

— Переоденься, а потом расскажешь. Дорогу не замело?

— Нет, — Черкашин надел пижаму. — И гололедицы нет?

— Заносит понемногу, но ехать можно.

Ирина нащупала меховые туфли, сунула в них ноги, сбросила плед, поежилась, сведя худые лопатки, и вышла. Вскоре из кухни послышались голоса, пробилось слово «Симферополь», хлопнула наружная дверь, заурчал мотор. Кажется, она куда-то послала Петра. «Вероятно, в аптеку. Женщины вечно штурмуют аптеки».

Черкашин решил подождать возвращения машины и проехать в санаторий, поскольку главный врач принимает в нем такое трогательное участие.

Лежа на кровати с заложенными на затылок руками, можно наблюдать за Ириной. Она сидит к нему спиной, у зеркала, трет щеки ладонями. Краска на лицо не возвращается. Приходится взять румяна. Тонкий слой какой-то парижской косметики возвращает коже ее естественный цвет. О нет, конечно, не естественный! Вот девушка из санатория может похвалиться природной свежестью. Розовая, яркая, здоровая. Такую бы жену! К чертям собачьим все флакончики и баночки, склянки и тюбики! Ему бы полнотелую хохотушку, блондинку, с тугими щеками, с нежной без всяких пупырышек кожей, молодую женщину, которой не нужны растирания и массажи, пемза и побрякушки, откованные перуанскими древними кустарями.

— Ты куда послала старшину?

— Разве тебе не все равно, Павлик? — Ирина не изменила позы у зеркала, любуясь собой, только по-мужски сложила на груди руки.

— Мне нужно в санаторий.

— Подождут.

— Все же имею я право узнать, куда ты отправила военнослужащего? — полушутливо переспросил Черкашин.

— В Симферополь.

— В Симферополь? — Черкашин привстал. — Это еще что за фокусы?

Она присела на краешек кровати, поправила халат, чтобы прикрыть острые коленки — не во вкусе мужа.

— Разреши мне сделать тебе, Павел, сюрприз!

— Ненавижу сюрпризы. Даже слово это — «сюрприз» — вызывает у меня тошноту…

Ирина уставилась на него мгновенно заледеневшими глазами.

— Тогда я скажу точней. Я решила исполнить одно твое желание.

— Какое?

— Узнаешь после.

Буран заметно усиливался. По степи неслись растерзанные бурьяны и поднятый яростной низовкой слежалый снег с сугробистых заструг. Как в Сечевой степи на Кубани. Ветру полная воля; лесных посадок нет, плоско, как в калмыцкой полупустыне. В одиночестве над черной баранкой руля можно сполна отдаться своим думам. Сладким представлялся Петру родной дом, теплый, добротный, под шестифунтовым железом, крытым стойким суриком. Рубль и тот к месту. В станице морской бушлат имеет крупное значение, звание старшины окружено уважением и почетом. Маруся! Поглядела бы на нее эта черкашинская любовница, от зависти еще больше пожелтела бы. Щечки у Маруси как яблочки, ресницы будто бабочки, фигурка ладная, мурашки бегут по спине при одном воспоминании. В колхозе старшину сажают в президиум, а тут это слово звучит как что-то низкое. На корабле другое дело, там старшина, матрос — сила, главное звено, «двигатель». А на сухопутье, да еще в лакейской сущности, на дрянном легковике — ноль без палочки. На грузовой шофер — представитель многочисленного рабочего класса, на легковой — официант с салфеткой. Особенно когда попадешь в услужение офицерской любовнице. Послала в эдакую вьюгу за каким-то пожилым человеком с воротником камчатского бобра. Что это за зверь, бобер с полуострова Камчатка? Пришлось кивнуть — узнаю, мол, раз уж не имеется у пассажира более выразительных примет. В общем, Петя Архипенко, поскорее завершай свой последний рейс с живым грузом и возвращайся к настоящему делу, на самосвал. На нем куется гордость и сознание своего человеческого достоинства, а тут что? Ищи камчатского бобра…

На поверку задача оказалась не такой уж трудной. Бобер сам пошел на охотника. Действительно, с поезда, опоздавшего на два часа сорок минут, сошел пожилой человек с неласковыми глазами и прямой походкой, в пальто с пышным воротником, похожим на мех цигейки. Руки не подал, буркнул свое имя и отчество и, не поблагодарив озябшего водителя, забрался на заднее сиденье. Рядом с собой он поставил чемодан и кожаную сумку.

Поехали в Саки. Ветер усилился до штормового. Кое-где свалились телефонные столбы, завивалась и распевала порванная проволока. Человек, сидевший сзади, будто умер. Петр не любил угрюмых людей, считал их подозрительными. Честному язык не страшен.

В городе ни души. Гудело и тарахтело железо: где-то ветром срывало крышу. Даже доски заборов скрипели. На пронзительный сигнал машины вышел во двор сам капитан первого ранга. Резко захлопнулась дверь. Черкашин подошел к машине, наклонился, помог достать чемодан и повел гостя в дом. Почему-то они не поздоровались.

— Какие будут дальнейшие указания? — спросил Петр, приоткрывая тугую, на пружине, наружную дверь.

Черкашин будто впервые его заметил, остановился, пропуская гостя, и спросил, до крика повысив голос:

— Кто тебе разрешил раскатывать туда-сюда?

У Архипенко был достаточный опыт общения с разным начальством, и он сразу же уяснил, что таким тоном говорят только бессильные. Любые оправдания здесь будут отнесены в разряд пререканий. Самое лучшее — на время поглупеть.

— Виноват, товарищ капитан первого ранга! — рука в шерстяной варежке взлетела к барашковому треуху.

— Как ты смел, черт тебя… — Черкашин понял свою оплошность и сразу обмяк. — Иди, отдыхай. Привез — и хорошо. Понадобилось срочно съездить в санаторий, а ты… Другой раз докладывай.

— Есть, другой раз докладывать!

Приезжий стоял спиной к печке и, склонив лысую голову, с полузакрытыми глазами слушал Ирину. При появлении Черкашина Ирина умолкла, а гость, видимо обладавший недюжинной выдержкой, сделал несколько шагов к Черкашину и, не сгибая спины, протянул ему руку:

— Я давно не видел дочь, Павел Григорьевич. Веселков. Григорий Олегович.

Буран порвал провода, электричество не горело. При свете керосиновой лампы Веселков пытливо всматривался в Черкашина сквозь стекла очков, неприятно увеличивавших его глаза.

— Вы не должны бранить ее за эту невинную проделку, — продолжал он, — мне очень хотелось увидеть Ирину. А вы знаете, въезд в Севастополь связан с известными формальностями…

— Не хватало еще, чтобы меня в чем-нибудь подозревали, — сказала Ирина.

Первая встреча с отцом Ирины не предвещала в дальнейшем ничего хорошего. Как держаться с ним? Можно ли выбросить из памяти ялтинскую ночь или мерзкую сделку в гостинице столицы с браслетом инков? Тогда он толком и не рассмотрел старика. Этот человек мог теперь предъявить к нему известные права. Глухо стучало сердце, ломило поясницу, боль отдавалась в левой икре. Но разве сейчас до «чекушек» и «кочерыжек» Савелия Самсоновича! Ирина и ее отец нетерпеливо ждали, что Черкашин скажет. Ему не отделаться междометиями.

Выручила хозяйка, позвавшая его из-за дверей. После выговора она демонстративно в комнату не входила.

Оказывается, Черкашина ждал водитель, этот молодой упрямый старшина, безнадежно развращенный панибратским обращением своего бывшего командира, пресловутого Ступнина.

— Что вам еще надо? — еле сдерживаясь, спросил Черкашин и пожалел о своей резкости, заметив враждебный, более того, презрительный взгляд Архипенко.

— Надо подписать путевку, товарищ капитан первого ранга. — Он протянул бумажку. — Я был в гараже, замерили бак, нужно указать, куда ездил.

Черкашин растерянно теребил путевой лист:

— Евпаторийский рейс?

— Евпатория отмечена… Симферополь.

— Понятно, — Черкашин не глядя подписался в двух местах, вернул бумажку. — В другой раз будешь ездить только туда, куда я посылаю.

Петр неторопливо свернул бумажку вчетверо:

— Мне было приказано от вашего имени, товарищ капитан первого ранга.

— Идите, отдыхайте!

Черкашин вернулся в комнату.

— Напрасно ты вступил с ним в лишние препирательства. Было похоже, что ты чувствуешь себя перед ним виноватым, — сказала Ирина поучительно.

— Ты слышала?

— Еще бы.

Вмешался Григорий Олегович:

— Это я виноват. Надо было мне догадаться и дать ему на чай. Тогда он не пришел бы оформлять бумаги. Помню… — Григорий Олегович, не торопясь и плавно жестикулируя, привел несколько случаев из своей практики, подтверждающих могучую силу подачек. Говорил он гладко, продумывая заранее даже самые безобидные фразы, иногда прикасался к подбородку ладонью. Уловить выражение его глаз, деформированных стеклами очков, было невозможно. Курил он много, одну сигарету за другой, глубоко затягивался и покашливал. Судя по его прерывистому дыханию, он страдал астмой.

— Ирина поделилась со мной вашими планами, Павел Григорьевич…

— Чем же именно? — Черкашину не хотелось называть его не только отцом, что было бы глупо, но даже по имени и отчеству.

— Вам, как я понял, предстоит назначение. Вы направляетесь на новый корабль…

— И что же? — Черкашин инстинктивно сжался.

— Лично я — поклонник надежной старины, — непринужденно продолжал гость, — но в некоторых случаях предпочитаю новые вещи…

— А я предпочитаю не вмешивать посторонних в свои служебные дела.

Ни одним движением, ни одной гримасой не выдал отец Ирины своей оскорбленности. Несомненно, он обладал сильной волей и умел себя держать.

А Ирина заметно волновалась. Еще бы! Сегодня она сводила двух совершенно разных людей, а атмосфера первого знакомства была так накалена.

Григорий Олегович мастерски справился с зловещей заминкой. Его голос не дрогнул, дикция по-прежнему отчетлива:

— Бог насмешки и злословия Мом издевался и насмехался над богом огня Гефесом, сотворившим человека, за то, что в груди человека не устроено дверцы… Мом считал, что если бы такая дверца была, то, открывая ее, можно было бы узнавать, чего хочет человек, что он замышляет, лжет или говорит правду… — Григорий Олегович взглядом подбодрил Ирину. — Так вот, Павел Григорьевич, жалко, что Гефес оказался таким непредусмотрительным творцом. Будь у меня в груди окошечко, вы могли бы заглянуть в мое сердце и поверили бы в самые искренние и благожелательные мои к вам чувства.

Вмешалась Ирина.

— Я рассказала отцу о невыносимой обстановке, Павел, сложившейся вокруг нас. О моральной пытке. Жить под перекрестным огнем кумушек, под ненавидящими взглядами твоих сослуживцев… Мне думалось, тебе лучше попроситься на другой флот. Но он… отец не советует.

— Почему? — Черкашин опустил глаза.

Григорий Олегович только чуть-чуть пошевелил пальцами, блеснули два перстня: один платиновый, другой с бриллиантом.

— Нездоровое любопытство к вам скоро утихнет. Появятся другие объекты, другие события, — тщательно продумывая и взвешивая слова, отвечал Григорий Олегович. — А на другом флоте ваша история явится свежей новостью, и все начнется сначала.

— Павел, — умоляюще попросила Ирина, — давайте успокоимся, обдумаем, найдем лучший выход. Если тебе не хочется уезжать, останемся. В штабе так в штабе, на корабле так на корабле. Может быть, есть смысл перейти на пээл, сейчас на них мода…

— Что такое «пээл»? — спросил Григорий Олегович.

— Подводные лодки, — разъяснила Ирина. — Теперь крутой крен в сторону развития подводного флота…

Черкашин не дал ей закончить, вспылил:

— Перестань! Это отвратительно! Или ты издеваешься над тем, что мне свято, или превращаешься в чеховскую душечку! Выбрось из своего арсенала святые слова! Слышишь? Не твое дело! Я могу многое снести, могу угождать тебе, но олухом не стану…

Он схватил в руки кухлянку и выскочил из комнаты. Подождав, пока хлопнет наружная дверь, Ирина сказала:

— Вот видишь, какое мне попалось сокровище! Неуч, кривляка, ничтожество… Изволь лебезить перед ним, восторгаться… — Ирина широкими шагами прошлась из угла в угол. — Вот так и живем. — Она нервно покусала губы. — А кто-то завидует… сплетничает… А я по-прежнему одинока, одна… одна…

Ирина уткнулась в стенку, плечи ее вздрогнули.

Григорий Олегович оглянулся, приблизился к ней.

— Нельзя падать духом. Нужно временно чем-то поступиться. Многое уляжется. Я приеду к вам…

Она судорожно всхлипнула.

— Вообще жизнь нелегкая штука. — Григорий Олегович прикоснулся к ее волосам. — Не только нам трудно… Успокойся, девочка…

…Ну, как будто ничего особенного не случилось. Свозил офицера в Саки, прикатил обратно в Севастополь без всяких происшествий. Путевка в порядке, бензин в норме, разрешен даже суточный отдых. Можно попариться в бане, настегать тело веником, попросить приятеля потереть спину, чтобы горела, как ошпаренная. Если уж на то пошло, можно отправиться в кино, полюбоваться девицами, щебечущими и на экране, и в погруженном в темноту зале. Но почему, несмотря на полное благополучие, тревожится сердце, ворошатся какие-то глупые мысли? Петр пытался разобраться в своем состоянии, разложить все факты по полочкам, отыскать причины… Ясно одно: не по его характеру работать «легковиком», открывать дверцы, бегать за папиросами, выслушивать упреки и понукания. Хорошо бы от старшего начальника, от офицера — на то и служба, терпи, матрос, адмиралом будешь. А то — от супруги. Стоило ему поколебаться, везти ли обратно в Симферополь этого московского старикана, — и готово. Дамочка взбеленилась, и Черкашин разгневался, накричал. За всю дорогу до Симферополя старик по-прежнему не проронил ни слова, а когда приехали, заставил тащить чемодан к поезду и попытался сунуть Петру в карман шинели четвертной. Пришлось вступить в пререкания, силком вернуть чаевые. До самой столицы Черноморского флота Петр придумывал обидчику самые пакостные казни.

И не только это удивило Петра. Вскоре после возвращения в город, после двух ездок в Балаклаву и Ялту, его вызвал к себе в конторку начальник автобазы, земляк, из Ставрополья, и попросил дать письменное объяснение по поводу рейса в Саки.

— Зачем? — спросил Петр с недоумением.

— Чтобы все было в порядке, — уклончиво ответил начальник автобазы, смотря куда-то вбок и избегая взгляда старшины.

— Путевой лист подписан от и до… — пробовал отговориться Петр, учуя недоброе в таком любопытстве. Прежде всего неприятности касались Черкашина, а его, исполнителя, только косвенно. Но все же осторожность подсказывала спустить это дело под горку на тормозах. — Видите ли, товарищ начальник, если вас интересуют немаршрутные поездки в Симферополь, так и тут есть оправдание. Машина была полностью предоставлена в распоряжение капитана первого ранга…

Начальник автобазы остановил Петра красноречивейшим взмахом руки и движением своих выразительных бровей.

— Никто ни в чем не сомневается, товарищ старшина. Твоя честь тем более не затрагивается. Только прошу, не задерживай, надо мной тоже есть начальство. Напиши все обстоятельства. Могу дать позывные: какого-то ты человека привозил в Саки.

— Из Москвы приезжал. Старикан с чемоданом… Думаете, чаевые? Я же его так отбрил за невежество в отношении флотских правил…

— Знаем, знаем. Вот напиши про этого пассажира. Подошьют к рейсовому отчету, и лады… Понятно? Давай, давай, ты же писарь неплохой, старшина.

Увез рапорт начальник, и все как в воду кануло. Видимо, и в самом деле какой-то отъявленный бюрократ обожал подкалывать бумажки. Все же после этого случая Петр твердо решил уйти с непривычной работы, ущемлявшей его достоинство.

— Разрешите мне снова перейти на грузовую технику, — попросил Петр начальника автобазы. — Дайте мне что угодно, какой хотите трухлявый автомобиль, хоть бочки от кваса возить из Дома офицеров, хоть строительный мусор…

Не стал допытываться начальник автобазы, деликатно не полез в душу. Может быть, и сам догадался. И вновь крепкие руки Архипенко легли на будто из чугуна литую баранку самосвала. Вздохнул полной грудью старшина, мгновенно вернулось к нему прежнее настроение. А тут еще присватали его к ударной сверхплановой стройке, начатой эскадрой по почину истоминцев.

Теперь самосвал возил не цемент-портланд для новых фортов, не боевые припасы и орудийные стволы, а камень и песок, рамы и двери для будущих жилых домов. Казалось Петру, что, строя дома, он строит свою собственную жизнь, приблизилась она к нему раньше срока, населила его голову реальными мечтами. Скоро, скоро застучат колеса пассажирского поезда, пахнёт в ноздри сухопутным дымком паровоза, покатятся вагоны по Таврии, Украине, Донщине и достигнут Краснодарского края. А там чемодан в руку — и прямым ходом к своим акациям, к выкрашенной суриком крыше; из трубы поднимается дымок, знакомый с детства, и будто пропитан он запахами пышек и куриной лапши. Эх, и превосходные же это штуки, изделия материнских рук!

Короче комариного носа показалась суровая, не по климату, зима. Наступила весна. Сечевая степь давно уже пахала и сеяла, а тут — море и свой извечно устоявшийся быт. Уходили сиреневые корабли в сверкающие ворота бухты, мимо сторожевых утесов, снижались усталые чайки на опустевшие швартовые бочки, доглатывали там рыбешек или куски выловленного хлеба.

Тянуло Петра к Минной стенке, куда приходили барказы с кораблей. На пирсе Минной звонче стучали ладони друзей при встрече, ласковей светились глаза, веселей представлялся мир.

— Ничего, Петр, не волнуйся, — успокаивал Карпухин своего приятеля, — флот не только на воде. Без берега флот — отрезанный ломоть. Попробуй не подвези мазут или пресную воду для моего хозяйства, что окажется на поверку? Водоплавающая бесполезная шкатулка, не боевой корабль…

— Тянет все же, черт забери, туда, к вам, Карпухин. И до чего же страшная отрава в этой соленой воде! Ночами снится сигнальный мостик, флаги и наша функциональная газетка «Зоркий глаз», в которой ты соблаговолил помещать некоторые свои карикатуры. Ведут ли сигнальщики на вашем «Истомине» свою газету? Не замечал? Даже туда не поднимаешься? Эх ты, изменник флагу! Как держит корабль Сагайдачный?

Помнил Петр, как с весной всегда зорче становился боцманский наметанный глаз. Стоило только взойти солнцу и отыграть ритуал, связанный с подъемом флага, как требовательными трелями рассыпались боцманские дудки. Тут небрежными взмахами кисти не отделаться — солнце изобличит любые погрешности. Надо скоблить, пемзовать, шпаклевать на совесть. Незначительная прозелень у медяшек люков видна как под лупой. Просыхала набухшая за зиму наружная древесина, трескалась, темнела, требовала стеклышка и наждачной бумаги. Некрашеные детали шлюпочного хозяйства доводились до светло-кремоватых оттенков. Заменялись поизносившиеся от зимней штормовой нагрузки тросы, блоки, снасти, критическим оком проверялись краны, стрелы, перетряхивалась и просушивалась парусина, прибирались с особой тщательностью каюты и кубрики, проветривались и подкрашивались.

В сторону отошли эти заботы, руки исполняли другую работенку, а мысли возвращались на корабль, где прошли трудные и яркие годы службы.

— Сегодня боевое задание… — так ежедневно начинал старший над этой, казалось бы, обычной шоферней; но обойдись без нее, без шоферни, без этой многорукой, всевластной силы.

«Боевое задание» — это строить дома, подвозить материалы. На помощь себе город требовал матросов. Десятки тысяч строителей, сотни лязгающих, гудящих, режущих и сверлящих механизмов все же с трудом управлялись в сроки. С барказов сгружались ребята в парусиновых робах и таких же штанах, с запасом рукавиц, инструментов и харчей. Могучая и дружная моряцкая сила совершала чудеса.

Матросы охотно отправлялись на помощь строителям. И не потому, что берег есть берег, можно перекинуться словами с зазнобушкой, да и охота почувствовать под ногами твердую землю. А тут еще с Южного берега навезли первых, недавно распустившихся роз. В корзинах продавщиц смешались пряные запахи мимоз (их ветви будто усыпаны ароматной желтой пудрой) и запахи белых, розовых и кремовых роз. «Ать-два, ать-два!» Матросы подчинялись команде, а грудь распирало от этих весенних чудесных запахов. Лица просветлялись. Грубые башмаки стучали по асфальту: «ать-два», «правой, левой», колыхались плечи с кирками и лопатами, вились ленточки бескозырок; свежим напоминанием моря, весны, молодости, сплоченного корабельного братства казались стиранные-перестиранные матросские воротники.

На расчищенных террасах лязгали и пыхтели экскаваторы с их перекрещенными, как андреевский стяг, линиями выносных механизмов. Гусеничные бульдозеры, будто похрюкивая, подгоняли стальными плоскими рылами мусор к экскаваторным ковшам. Автокран цеплял контейнеры с блоками, переправлял их на верх террасы. Там проложат рельсы для башенных кранов.

И все же в помощь машинам требовался человек: разбирать стены, очищать камни от старой накипи растворов, закладывать их в контейнеры, разгружать. Не везде справлялся и бульдозер. Кое-где поскрипит, поскрипит, поерзает широким лемехом — и назад. Там нужны были кайло и обычная совковая лопата.

Колонны остановились. Прорабы здоровались с лейтенантами и веселыми голосами отдавали распоряжения.

Без особого труда Петр и на этот раз добился участка, где работали «истоминцы». Тут, в балке, ютились когда-то Чумаковы. Как не глянуть, чувствуя стеснение в сердце? Как не воскресить в памяти картины недавнего прошлого, хотя теперь уже кажется, что до него тысяча миль?

Вот тут были развалины. Когда-то они торчали, как огромные зубья с выщербленными краями, а дальше — напоминали петушиный гребешок; вон там, в оконных проемах, виднелись рухнувшие перекрытия, по форме похожие на барказ. Теперь все изменилось. Просторней раскинулись горизонты. Лебеды не увидишь. Тропку съели бульдозеры. Возле уцелевшей маклюры трещала и скрипела камнедробилка, над ковшом поднимался дымок известковой пыли.

Отделению истоминцев достался урок — доломать спекшийся от пожарища прифундаментный слой. Карпухин натянул рукавицы и принялся кромсать стену. Дубовая тяжелая ручка помогала до конца использовать стальной клюв кирки. Только изредка, при косом, неверном взмахе пучком вылетали искры. Резко отдавало в плечо. Позади хрустела, жевала камнедробилка.

Архипенко спустился сверху, с улицы, уставленной башенными кранами с ажурными стрелами. Поздоровались кивком головы. Пока друзья разговаривали, умостившись в затишке, киркой яростно стучал неизвестный Архипенко машинист-турбинист, накоротке представленный Карпухиным.

— Скоро домой, Петр. Осталось у тебя что-нибудь от той самой радости увольнения? — осторожно и не по-карпухински серьезно спросил его приятель.

— Нелегко ответить. Предстоят большие труды в станице… Какие-то там все невзгоды. То буран пройдет, то суховей припожалует. Пишут мне: опять с кормами плохо… Шут его знает, почему это наша колхозная корова такая прожорливая оказалась. Вечно ей не то что сена, соломы не хватает. Раньше, бывало, выкаблучивалась веснами, ошалело вытанцовывала на зеленке, а теперь, пишут, за хвост ее приглашают выйти на весеннее пастбище. Есть и такие, что не поднимаются, важничают. А чуть упустил, глядишь, ноги вытянет, бери ножик, сдирай шкуру для краснодарского кожзавода…

Вздыбленная, развороченная матросами балка, казалось, кипела у их ног, текла к морю, где в сверкании солнца играли волны, похожие на каких-то бесенят с рожками и хвостиками. Вот так же резвились в море бесенята и в давным-давно исчезнувшие времена, так встречали они галеры генуэзцев и всадников Золотой орды, воинов Владимира, пришедших под стены Херсонеса-Таврического, и пышный кортеж Екатерины. А балка, где недавно в разваленной хатке жили Чумаковы, может быть, служила приютом спешившейся коннице киевского князя, и там, где ныне взмывают столбы бурого аммоналового дыма, горели костры верхоконных латников. Тут совсем недавно рушились и умирали дома, чтобы воскреснуть под руками всемогущего человека. Этот бессмертный человек сумел еще раз возродить крепость, заложенную не кем иным, как самим Александром Суворовым.

Фронтально развернулись работы. Расчищали площадки, закладывали фундаменты целой серии зданий. На смену кирке и лому, экскаваторному ковшу и бульдозеру приходил труд кладчиков камня, бетонщиков, арматурщиков, штукатуров. Мраморовидный известняк Инкермана был податлив в руках опытных строителей: из него вырезали самые сложные архитектурные детали для украшения фасадов. Техника, сочетаясь с умением человека, помогала строить и прочнее, и быстрее, и дешевле.

Вверху энергично поворачивался башенный кран бригады Чумакова, и в будке мелькали то круглое личико, то коленка, то локоток румяной, как яблочко, стропальщицы. Вот контейнер с камнями сменила зачаленная тросами бетонная плита и, как гигантская удочка, стрела понесла добычу к коробке здания, где сверкали кельмы.

— Задумал — уходи, не возвращайся, — сурово советовал Карпухин, по-своему понимая молчаливую озабоченность друга, — флот без тебя не утонет, а деревня ой как нуждается в людях!.. И чего тянет тебя сюда, в эту балку?

Петр молчал, покусывал сухую травинку. На сердце щемило. Увидит ли он когда-нибудь Севастополь, с которым так трудно расставаться? Приснится ли ему в тревожном сне вот эта самая маклюра с плодами-ежиками, или красный буек Хрусталки, или черные глазницы амбразур старинного форта, или остовы загубленных войной кораблей?

Чайки крикливо приветствовали свою птичью бездумную весну и улетали к морю, изумляя человека своими перламутровыми перьями.

Что же с этим поделаешь, если повсюду рассеянные примеры связались в неразрывную цепь в твоем сердце! Маклюра стоит, а развалка исчезла, на ее месте гремит камнедробилка. А где калитка из куска дюраля «Юнкерса-88»? Обретет ли счастье Катюша после того, как в последний раз прошла она мимо алюминиевого гофрированного листа к порогу своего нового дома?

Петр думал о беспощадном движении времени. Бывают счастливые дни — задержать бы их, остановить. А время идет и идет, стучит часовой механизм, отлетают листочки календаря с отметками движения планет, восходов и заходов… Стучит стрелка, идет по кругу, ничем ее не остановишь. И прошедшая минута любого часа, любого дня никогда больше не повторится, как ни мани, как ни зови ее обратно… Поэтому, хочешь не хочешь, надо идти вперед и никто не разрешит задерживаться на достигнутых рубежах. Плохо тебе или хорошо, а иди вперед, в неизвестность, именуемую  б у д у щ и м.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

Через Ростов и Украину Василия Архипенко везли к Перекопу. На пути к Сивашу романтические воспоминания о двух войнах переплетались с мечтами о морских просторах. Севастополь! Шуточки… Новобранцы давно оборвали козырьки кепчонок. Походка вразвалку, штормовая. Вагонные приступки — это уже будто трап. Зашмыганный пол — палуба.

В Синельникове встретил мелкий дождик. Хорошо бы надеть зюйдвестку. Ладно. Перетерпим. Обойдемся пока колхозным брезентовиком, или, как его называют на Кубани, винцератом.

Девушки-ремонтницы с треском раскусывали яблоки, плутовато подмигивали, затягивая промазученными кушаками свои тонкие талии.

— Куда, хлопцы? Мабуть, на Каховку? Вербованные?

Что им ответить, недогадливым? Василий указал на свою изуродованную кепку — жест абсолютно непонятный для простодушных представительниц прекрасного пола.

— Ишь, не отвечает, чокнутый! Небось аванс отхватил?.. Пока! Дывись, шоб тебя жареный петух за мякоть не клюнул!

Мимо бежали мокрые поля, телеграфные столбы с натянутыми проводами, унизанными мелкой перелетной птицей.

Вагоны старые, классные, без кипятильников и зеркальных стекол. И за то спасибо — могли в телячьи затолкать.

Ребята друг другу пока чужие. Ни одного земляка, все дальние. Флот разослал капитан-лейтенантов собирать этих ребят по военкоматам от Кавказского хребта и Терека до устья Волги и Черных земель. Сейчас ребята приглядываются, знакомятся, будто ненароком. Одни крайне непринужденные, им на весь мир наплевать, другие — степенные и сосредоточенные, третьи — услужливые не в меру, словоохотливые, по всякому пустяку могут затеять дискуссию на целый перегон.

Рядом с Василием по-хозяйски устроился Костя Одновалов. Выбрит, опрятен. Сапоги на нем с голенищами, прихваченными у подколенного сгиба ремешками с медными пряжками. Под темно-синей сатиновой рубахой угадываются сильные грудные мышцы. Руки крепкие, с широким запястьем и тяжеловесной кистью. Взгляд спокойный и доверчивый. Ему наверняка все ясно впереди. Движения размеренные, разговор неторопливый, сон крепкий.

Знакомство состоялось вскоре после Ростова.

— Откуда ты?

— С Каспия, — ответил Одновалов Василию, — из рыболовецкого колхоза. Рыбак.

— Значит, тебе к морю не привыкать?

— У нас море из окна видно. На берегу жили. А ты?

— Комбайнер. С Кубани.

— С Кубани? Кубань — место!

— А у вас?

— Природа неважная. Пески, камыши, чакан, ерики. И по всей суше — степь.

— У нас тоже степь.

— Сравнил нашу и свою! У нас степь только весной расцветает, зеленеет, а потом — сиво. А на Кубани степи только по названию. Распаханные?

— Конечно.

— Чего же равнять? Какая же она степь! Смотри, Украину тоже степью называют, а земли — что масло. А нашей степью можно картошку подсаливать.

— Ты сколько закончил?

— Восемь классов. Все. Рыба не ждет. Рыбачить подался. А ты?

— Недалеко от тебя ушел.

— На флоте образование — первое дело. Если на комиссии задачку не решишь, в пехоту.

— Все же в морскую.

— Какая разница? Пехота есть пехота… Комбайнером крепко зарабатывал?

— Приходилось.

— Родные есть?

— А как же! Отца нет, на фронте убит. Мать осталась. Брат со службы вернулся. Еще братишка и сестренка.

— Молодая?

— Шестнадцати.

— У меня родители живы, — сказал Одновалов, — отец бакенщиком на канале.

— На каком?

— На небольшом канале. Ты о нем не слыхал. В газетах не пишут — мал. Канал прорыт в Каспийск, по-старому — Лагань. Кроме меня, в семье еще пять человек. Семья не так уж велика, но рыбы много съедаем. Право слово, корзинами.

К разговору стал прислушиваться Столяров, парень с женственным лицом. Держался он особняком — не то по гордости, не то по застенчивости.

Одновалов сразу же развязал сумку с харчами, угостил всех. Расправились быстро. Вытряхнул сумку, пошутил:

— Сегодня мое, а завтра — каждый свое.

Столяров тоже попробовал предложить товарищам домашнюю снедь. И — странное дело! — никто ничего не взял из завернутых в бумажечки и салфеточки продуктов. Столяров сказал: «Кушайте», и это слово было неприятно так же, как завернутые в салфеточки пирожки и курятина.

Говорили о флоте под мерный перестук колес.

— Выше канлодки я не видел военного корабля, — заявил Одновалов, — только на картинке или в кино… Какая у рыбаков снасть? Самая небольшая посудина, кулас…

— Может быть, кунгас? — вежливо переспросил Столяров.

— У нас называют кулас, не знаю, как где. — Одновалов даже не поглядел на Столярова. — Побольше — бударка, четыре весла, парус. Еще побольше — реюшка. В реюшке можно жить. А еще побольше — подчалок, уже два паруса. Большая посуда. На подчалке целая бригада. Может ходить по всему морю. А самое большое — рыбница. На ней не рыбачат, а только принимают улов. Рыбница ходит по рыбакам, набивает трюмы. Там, в трюмах, рыбу и солят, а потом сдают на завод. Ну есть, кроме рыбницы, шаланды, плаврыбзаводы — широкие, двух- и трехэтажные… Еще имеются стойки: те все лето стоят с основными неводами в море.

— А какая рыба? — спросил Василий.

— Самая разная. Сазан, судак, окунь, осетр, севрюга, белорыбица, мелочь — тарань, селедка. Хватит?

Одновалов залез на верхнюю полку. Василий последовал его примеру и скоро заснул.

…Из плещущих волн поднялась броневая стена, куда ни протяни руку только мокрая, осклизлая броня, заклепки и волны. Корабль мчится, а он — у бортовой стали. Его качает и колотит, и всюду заклепки, заклепки…

Василий проснулся. Вспотевшие пальцы ощущали круглые головки шурупов на полированном дереве полки. Вагон бросало из стороны в сторону. На стеклах кипел дождь.

Из другого отделения тянуло табаком.

— …В Майне я родился, — слышался чей-то голос, — там все — Матвеевы. Оттуда перебрались на станцию Юдино, семилетку кончил. Куда дальше? В железнодорожное училище. Заканчиваю. Почетная грамота на стенке. Специальность — слесарь-автоматчик, по автотормозам. Потом направляют учиться на мастера в Казань, в техшколу и — на производство. Пришло время, приказ расклеили. Обязан подержать винтовку вместо гаечного ключа. Матери плачут, девушки…

Шепот. Хохот.

Одновалов сладко спал, подложив ладонь под щеку. Василий подумал: «Верный бы оказался друг — тогда и служба легче…»

Туман. Мутно в окошках, как ни три их кепчонкой.

— Появился уже героический или нет?

— Не видно ничего.

— Вроде море.

— Какое там море? Туман.

Люди толклись возле своих пожитков. Состав тормозил на крутизне. Из открытой двери влетал сырой воздух с запахами кузнечного дыма.

В проходе, с мешком за спиной, Одновалов допивал из горлышка лимонад.

Перронные лампы желтели во мгле. Вспыхивали карманные фонарики, и тогда возникали люди в бушлатах.

В тамбуре кто-то командовал хрипло, спросонок:

— Не забивать проход! Так! По одному!

Духовой оркестр встретил маршем.

— Держись, Василий, — сказал Одновалов, — на новом месте основное — не споткнуться.

Полковник в армейской шинели принимал рапорт сопровождавшего призывников капитан-лейтенанта. Под глазом полковника будто капнули смолой — родинка. Ладошка капитан-лейтенанта — у фуражки, заломленной на затылок. Трубы перешли на «Раскинулось море широко».

— Ах, дьявол! Натянуло туману, — сказал полковник, выслушав рапорт, — и молодых не разглядишь.

— Лозунги хорошие вывесили, — сказал второй моряк, — Кипарисовых веток привезли с Южного берега — и на́ тебе… Такая наша участь… Шишкарев, подстраивайте, начнем!

Старшина зычно отдал команду, подхваченную по всему перрону. На лице полковника скрестились лучи фонариков, и он, жмурясь от света, произнес речь, неожиданно дошедшую до сердца утомленной длинной дорогой молодежи, — была она краткая и задушевная.

— Поздравляю вас с прибытием на службу в столицу Черноморского флота!..

Фонарики погасли.

Тронулись с вокзала куда-то в гору.

Головной моряк с красным фонарем на палке тенором завел «Летят перелетные птицы». Песню недружно подхватили в колонне.

По правую сторону кривой и узкой улочки поднимались каменные стены. Слева — обрыв, ниже — мутные точки огней. Снова стена, сырые камни.

Не нужен мне берег турецкий,

Чужая земля не нужна…

Песню допели. Вторая не возникла.

Подъем окончился у железных ворот. Скрип щебня прекратился. Караульный с автоматом на груди засвистел, ворота раскрылись. Снова подъем по булыжнику, к зданию, сложенному из крупных пиленых камней, — казарма, похожая на бастион.

Внутри пахло керосином и хлоркой. Шаркая подошвами, люди втягивались в казарму, к самому дальнему углу, где заспанный, недовольный старшина бросал матрацы до тех пор, пока куча их не растаяла.

— Остальные до побудки как-нибудь перебьетесь, — старшина отряхнул руки. — Ишь сколько вас подвалило. Лагун у дверей! Гальюн по коридору!

Пока не многие знали, что это за штуки.

Легли на трехъярусные нары молчком, тесно. Кто на матрацы, кто на голые доски.

— А подушки? — спросил Столяров.

— Сейчас. Подожди, — буркнул Одновалов и, свернувшись калачом, захрапел.

— Попить бы, — сказал Столяров.

— Мне самому зверски пить хочется, — отозвался Василий. — Сейчас узнаю.

Он обнаружил лагун с теплой водой, пахнувшей жестью. Забравшись на нары, сказал:

— Лагун у дверей.

— Лагун? — переспросил Столяров.

— Бачок. Понял?

— Ясно. А уборная где?

— Не уборная, а гальюн.

— Гальюн так гальюн. Где же он? Как старшина сказал: направо или налево?

— Поищи сам, Столяров. Ты еще попросишь Василия ширинку тебе застегнуть, — упрекнул его Матвеев, до этого не вмешивавшийся в беседу.

— Грубо. Не по-товарищески…

— Ишь ты какой!

II

Утром будили свистки. Уборка матрацев заняла полминуты. Повинуясь трелям дудки, пошли умываться. Потом их построили и отвели в столовую. Первая смена встретила разноголосым шумом.

Экипаж — или, как его шутливо называли, флотский вокзал — хлебал суп из алюминиевых мисок. Миска как миска, большая, много вмещает. Рисовый суп неплох.

Солнце осветило здания учебного отряда, южную часть города и узкую полосу бухты.

Людской поток, влившийся вчера через шлюзовые ворота, растекался ручейками по экипажу, этому фильтрующему резервуару флота. Стригли, мыли, переодевали, переобували.

— Тю, замори тебя бес! — Одновалов столкнулся с Василием. — Сразу и не узнал.

— Костя? Тебя тоже не узнать. — Василий огладил свою стриженую наголо голову, с которой исчез чубчик, еще утром так симпатично выглядывавший из-под кепки.

Хорошо сидела новая форма на Матвееве. Фланелевка свободно легла на широкие плечи, пояс ловко охватил узкую талию, штаны тоже сидели отлично. Клеш — мечта, и чем шире, тем лучше.

— Удивительный миг превращения, товарищи, — говорил Столяров, — только бескозырки без ленточек.

— Ленточку получишь после присяги. — Василий благодаря наставлениям брата больше других знал флотские порядки.

— Ленточки — романтика. Не правда ли, Василий?

Третий день в экипаже.

— Ну-ка, товарищ Одновалов, пройдитесь еще раз, — попросил корабельный офицер, надоевший доктору своими придирками.

У Одновалова осторожная, валкая походка, сильно прижимает ступни к земле. Такая походка выработалась на шаткой палубе рыбачьего судна.

— Плоскостопие.

— Чепуха, — доктор снял очки. — Конечно, для «Лебединого озера» он не подходит, а на корабле сумеет отплясывать чечетку.

— Доктор, он припадает то на одну, то на другую ногу.

Одновалов босыми ногами становится на мокрую тряпку и делает несколько шагов.

— Видите, никакого плоскостопия, — голос у доктора недовольно вибрирует, — можете сами убедиться — пятка, прогиб, плюсна, предплюсна…

— Может быть, в береговую? — равнодушно спрашивает артиллерийский офицер с красивыми и сонными восточными глазами.

В медицинской подкомиссии проверяли состав крови, сердце, глаза, носоглотку, просвечивали рентгеном. Искушенные знатоки своего дела выискивали спортсменов, музыкантов, журналистов, певцов, танцоров, художников, актеров, поваров, портных, радистов…

Учитель с майорскими погонами диктовал:

— «Раненого Авдеева снесли в госпиталь, помещавшийся в небольшом, крытом тесом доме, на выезде из крепости, положили в общую палату на одну из пустых коек. В палате было четверо больных: один — метавшийся в жару тифозный, другой — бледный, с синевой под глазами, лихорадочный, дожидавшийся пароксизма и непрестанно зевавший, а еще два раненных в набеге три недели тому назад…»

Столяров споткнулся на первом же слове. Как писать «раненого»: с одним «н» или с двумя? Вспомнив грамматику, написал верно. Пароксизм? Заглянул через плечо к соседу. Склонив набок стриженую голову, Одновалов уверенно выводил: «дожидавшийся пароксизма». Так же написал и Столяров.

Другая книга, потолще, заставила майора вдохновенно жестикулировать указательным пальцем:

— «Черноморцы и красноармейцы героического гарнизона сделали все возможное и дважды сверх возможного, чтобы победу немцев превратить в их поражение, чтобы не немецкая, но русская слава загремела по миру.

Храбр не тот, кто очертя голову кидается на смерть, а тот, кто терпелив к смерти, кто ей говорит спокойно: «А ну, безносая, посторонись, мне еще некогда…» Таков русский солдат: он знает свой долг, а об остальном, важном и неважном, подумает на досуге, а привяжется тоска — пошутит и, идя на смерть, наденет чистую рубашку».

После контрольной по математике оставалось преодолеть еще один барьер — политическую подкомиссию.

Меченный черной родинкой полковник расспросил Василия о семье, о брате-сигнальщике, поинтересовался, как тот устроился после демобилизации, задал еще несколько вопросов, удививших члена подкомиссии подполковника Сухиничева, недавно переведенного из Москвы в политуправление.

«Въедливый человек, — подумал Сухиничев, — только время напрасно сжигает. Нужно ему это?»

Голова Сухиничева полностью занята собственными делами: надо вызывать семью, надоело жить всухомятку, квартиры нет. Переводили — обещали. Задача такая: дотянуть два годика до полной пенсии — и в отставку. Служебные успехи уже не прельщали его, давно изверился он в сомнительных лаврах карьеры. Флот поджимают, теребят, наперед лезет молодежь, обученная термоядерным манипуляциям и ракетной стратегии. А ему бы квартирку…

Ушел какой-то Архипенко, появился какой-то Столяров, а дальше появится Иванов или Петров. Годы, десятилетия, и все одно и то же. Когда-то волновался, тоже расспрашивал, а теперь… И до чего же въедливые! Будто не все равно, как написал: пароксизм или пароскизм; нужна им эта диктовка, листочки, захватанные потными руками! Их голышом гоняли по комиссиям, а вы им забиваете мозги расспросами, выуживаете никому не нужные факты, ишь как ошалели ребята, подыскивая ответы.

Еще много стриженых. Из коридора доносится сдержанный шмелиный гул. В окошке кусок чистого неба, а ниже — крыша камбуза. Вороны на крыше никак не разделят похищенные со свалки отбросы. Кричат, злятся, по-своему негодуют.

Сухиничев доволен, завтра — воскресенье. Черкашин приглашал проехаться на пикник, в Омегу. Начальник Дома офицеров флота Роман Романыч Тополь организует вылазку. Сухиничев прежде всего успел оценить прелести севастопольских массовых мероприятий, скрашивающих жизнь и флотскую службу. Скучнейшая Омега, бухта с хаотически разбросанными камнями и ершистым подтравком, будто выбитым копытами, превращается благодаря Тополю в оазис с музыкой, буфетом и обществом, непринужденно отдыхающим на лоне природы.

Не кто иной, а все тот же Тополь устроил поездку к скалам Орлиного залета, а потом — смотреть восход солнца с вершины Ай-Петри. А перед самым восходом закатил шашлыки. Какие! Мангал с древесными углями, шампуры, этакие плоские шпаги, и на них тесно, по-братски, сидят куски замаринованного в уксусе свежего бараньего мяса с перцем, с репчатым луком. Запах углей смешивается с запахом бараньего жира. Соль — на огонь. Поваренная соль и бараний жир вступают в какой-то сложный контакт, стремятся кверху, к шкворчащему мясу, обволакивают его…

Еще один Иванов, еще один Петров, стриженые, молодые, потные. Им все нипочем. А ты сиди тут и глотай слюнки, вспоминая шашлыки на Ай-Петри. Да разве полезет в горло завтрак из кусочка селедки и яйца всмятку? «На двадцать три вызвал к междугородному жену. Спросит: как? Опять ничем не смогу утешить…»

III

Роман Романыч Тополь — стойкий абориген Севастополя, сумевший пережить на своем культпосту нескольких командующих.

С изумительной энергией Роман Романыч извлекал пользу из каждого проблеска солнца, даже в неверные, неустойчивые дни октября лучше любых синоптиков он умел предвидеть погоду и в соответствии с этим строил планы.

Воскресенье обрадовало щедрыми потоками света, ринувшимися из-за Сапун-горы на влажные от росы крыши. На грузовиках, уставленных корзинами с виноградом — даром Золотой балки, распевали комсомолки-виноградари. Вслед за ними спускались из Балаклавы в утренний город машины, набитые офицерами, их женами и детьми. Ведь Роман Романыч обзвонил не только самое старшее начальство, но, оставаясь верным демократизму, не погнушался спуститься и вниз списка, дойти до однопросветных погон. По опыту он знал, что именно из этой, пока неприметной, молодежи вырастают будущие флотоводцы, тем более в условиях нынешней эры подводно-ракетно-ядерных комбинаций.

Сам Роман Романыч уже давно укатил на дребезжащем автотарантасе в облаках херсонесской едучей пыли к бухте, куда потянулись машины с палатками и сетками для волейбола и баскетбола, с корзинами лимонада и бутербродов, с оркестрами и оборудованием шахматного, мото- и велоклубов… Звуковещательная машина, катившая по шоссе, уже в дороге прочищала легкие, изрыгая через мощный раструб каскадно-гремящие магнитофонные напевы.

Отдадим должное трогательной заботе и предприимчивости начальника Дома офицеров. Он рассуждал так: в этот воскресный день — долой все докучные мысли, к черту их, необходимо зарядиться на всю неделю бодростью и, если хотите, признательностью к обычно неприступным старшим начальникам. У бухты Омеги раскрывалась их человечная сущность, они швыряли палки в городошные сооружения, прыгали за мячом или оттанцовывали вприсядку украинский гопак.

Старый каменщик Гаврила Иванович Чумаков также удостоился чести быть приглашенным лично Романом Романычем. Тополь знал семью Чумаковых и всегда подчеркивал это свое незаурядное знакомство с коренными севастопольцами даже перед высоким начальством.

— Да, да, обязательно, Гаврила Иванович, — с украинским мягким акцентом бархатным голосом просил Тополь. — Иван Васильевич тоже будет, а как же! Катерину прихватывайте. Довольно ей ходить в затворницах. Ребенок? Теперь его можно оставить на Клавдию. Пускает уже внучонок бульбы на ваше плечо, Гаврила Иванович? Значит, полный порядок.

Борис обещал прибыть с корабля в воскресенье, после подъема флага.

В субботу Катюша сбегала в парикмахерскую. Знакомые расспрашивали ее о сыне. Радостная, подобревшая ко всем, вернулась она домой.

Воскресное утро с его солнцем только укрепило настроение вчерашнего дня. Сын еще спал. Чуть вздрагивали его ресницы от света. Катюша задернула штору, тихонько улыбаясь самой себе, вышла из комнаты. Осторожно, чтобы не испортить прическу, натянула резиновую шапочку и, приняв душ, почувствовала себя так хорошо, что захотелось петь, кружиться.

— Ты сегодня какая-то особенная, — сказала Галочка, любуясь сестрой.

— Особенная, особенная… — напевала Катюша. — Галочка! Минуточку! Ты плохо следишь за собой. Дай-ка гребень.

Катюша расчесала ей волосы, заплела в косы.

— У тебя чу́дные волосы. Смотри, на солнце они отливают золотом. Ты знаешь об этом?

— Может, и не знала бы, да все говорят.

— Неужели все?

— Все, кто со мной встречается.

— Да, я и забыла, ты стала спортивной знаменитостью, Галка.

— Ну, до этого еще далеко. А стараюсь.

Галочка приохотилась к парусному спорту, прыгала с вышки, ходила на скутерах и водных лыжах.

— Вы поезжайте на Омегу, — щебетала Галочка, — а я — чуточку позже. Должна забежать к тренеру.

— Задержишься, как всегда. А ведь сам Роман Романыч приглашал.

— Ах, ах, тем более. Как же не приехать! Роман Романыч милый, чистенький, предупредительный и, если внимательней присмотреться, красивый.

— Красивый? Не сказала бы. Как мужчина он никогда не производил на меня впечатления.

— А ты знаешь, его жена похожа на тебя, Катюша.

— Разве?

— Особенно глазами.

— Да, у нас с ней есть что-то общее.

— И фигурой тоже. Когда ты была девушкой, сходство не было так заметно, но теперь… вы как сестры.

— Зато ты на меня никак уж не похожа.

Галочка, напевая, подошла к зеркалу и, поворачиваясь перед ним, с милой гримасой рассматривала себя.

Голоса разбудили ребенка. Он открыл глаза, потянулся под одеялом всем своим полненьким тельцем и, как бывает со здоровыми, спокойными детьми, лежал тихо, довольный тем, что можно начинать новый день.

— Витюшка проснулся! — Галочка ринулась к нему, принялась тискать.

Ребенок улыбался и только попискивал, хотя уже мог по-своему изъясняться в этом новом, открывшемся для него мире.

— Не задуши, Галина.

— Я его воспитываю, он у меня будет закаленным мужчиной. — Она подбросила племянника.

— Ой, упустишь!

— Не упущу. Правда, Витюшка?

В комнату заглянул Гаврила Иванович. Ребенок перекочевал на руки деда и снова — к Галочке…

Борис Ганецкий явился с корабля вовремя, как и обещал. Поцеловал жену. Задержал взгляд на ее платье:

— Ты решила ехать в этом архалуке?

Катюша вспыхнула:

— Нет. Я надену платье из креп-жоржета.

— Полосатое, что ли?

— Да.

— Только не поднимай высоко пояс… — «Надулась? Попробуем по-другому». — Покажи прическу, Катюша! Очень мило. Теперь лапки… О, я люблю именно такой лак.

Мир легко был восстановлен.

Борис в душе похвалил себя и прошел в комнату, расстегивая китель.

— Сегодня прямо летний день. Где-то идет снег, а у нас полная возможность отправиться к морю и даже выкупаться.

Пока жена переодевается за платяным шкафом, можно устроиться на диване, заложить ногу за ногу, закурить.

— Катюша, ты извини, я не хочу оспаривать твой вкус, но у нас в доме…

Катюша вышла из-за шкафа, зажав в зубах поясок. Скосив глаза, она застегивала на платье мелкие кнопки.

— К чему эти вышивки, Катенька? — продолжал Борис. — На стенах, на комоде, на цветочных горшках и даже на диване. К валикам нельзя голову прислонить. Десятки подушек на диване, и все с вышивками. Сидеть невозможно, боишься измять… Ты что, рассердилась или обиделась?

— Я просто не понимаю… Вместо того чтобы, приехав домой, посидеть спокойно, поиграть с сыном… ты издеваешься. И в какой уже раз… — Губы ее дрожали от обиды. — Так было у нас при маме. Мы делаем все, как было при ней: вышиваем, убираем комнаты, покупаем провинциальные фикусы и китайские розы. И мой отец хочет, чтобы все было так, как при маме. Моя мать была простая женщина…

— Прости, я не хотел тебя обидеть, Катя. Неужели нельзя пошутить, высказать свою точку зрения… Я думаю так, ты — иначе. Объясни. Может быть, я соглашусь. Между нами не должно быть недоговоренности…

Дальнейшее объяснение продолжалось в автобусе, по пути к Омеге:

— …Если я во всем буду потакать тебе, я могу стать неискренним, уйду в себя, перестану доверять твоему такту. Очевидно, я плохо воспитан, у меня дурные вкусы, но что ж делать? Я не выношу рукоделия, особенно вышивки. Мне нравится европейская простота, легкая мебель, воздух в квартире, а не фикусы.

Музыканты играли у моря, невдалеке от грузовика, где орудовала пивными кружками и насосом пестро разодетая Тома.

Радушный Тополь высаживал женщин на пожелтевшую, затоптанную траву:

— Заждались? Добре, добре. Платья шикарные, дамочки еще лучше. Катюша, прошу ручку! У вас на прическе букашка. Вот тут. — Снял ее. — Теперь добре… Гаврила Иванович! Городки привезли. Бачите? Все ваши поручения исполнены. Прошу!

— Сегодня отдыхаем, Роман Романыч, — Чумаков подбил ладошкой коротко подстриженные усы, — а завтра…

— Завтра есть завтра, — остановил его Тополь. — Завтра продолжается битва с бригадой Хариохина.

— Знаешь и это, Роман Романыч? Ну, ты у нас кудесник!

— Ваша деятельность на виду, Гаврила Иванович. Раз в неделю можете увидеть Тополя возле Доски соревнований и почета. Эй, эй, приятель! — Тополь остановил грузовик. — Давай черносмородиновую, лимонад! Пять ящиков, не забудь! Что? Ресторан знает? А Тополь наблюдает и изучает. Полный вперед! Прошу извинить, Гаврила Иванович. Я на Омеге как главный боцман на корабле, только дудки не хватает! Итак, продолжим… Улицы Льва Толстого и Ивана Голубца под переселенцев застраивать будут?..

Тополь потащил Чумакова к городкам, взвесил на ладошках несколько палок и «самые верные, битковые» вручил каменщику.

В море вяло ползли два тральщика. Силуэтами на светлой голубизне неба застыли корабли охраны внешнего рейда. Несколько яхт выстраивались для гонок. Орал в мегафон главный боцман яхт-клуба. Скалистое побережье мыса зигзагами уходило вдаль.

Борис пошел с Катюшей к берегу.

Оркестр играл вальс Штрауса. Кружились несколько пар. Возле легковых машин завтракали семьи старших офицеров. В воде кувыркались гимнасты в плавках, очевидно, из флотской лейтенантской молодежи.

Борис помахал кому-то фуражкой. Кому же?

Недалеко от берега, чуточку избоченясь, по щиколотку в воде стояла Ирина в светлом купальном костюме с молниями и кармашком, из которого торчал пунцовый платочек.

— Боря?! Идите сюда, Боря!

— Извини, Катя, — Борис развел руками, снял фуражку, — одну минутку! Ты понимаешь, когда служишь, приходится лавировать…

Борис чувствовал, что говорит нелепости, но язык ему не повиновался: эта рука, зовущая его, пунцовый платочек, как сигнальный флажок…

Черкашин сидел на коврике возле машины, повернувшись к нему спиной, зато Ступнин видел, все видел. Необходимо козырнуть. Командир корабля ответил кивком и посмотрел ему вслед.

Ирина подала руку, упрекнула:

— Боря, вы оставили жену одну? Немедленно возвращайтесь с ней. Нет, нет… Я хочу с ней познакомиться.

Вот и выход из неприятного положения. Теперь можно будет встречаться семьями. Рассеются подозрения, улягутся сплетни. И Ступнин тут. Как-никак одно дело встречаться с командиром на корабле, а другое — за бутылкой пивка. Здесь может иметь значение остроумный тост, удачно ввернутое словечко.

Радужные мечты лейтенанта вскоре разлетелись в прах.

— Идти к этой кривляке? — Катюша не могла даже на одну минуту представить себя в такой унизительной роли. — Идти после того, как ты сломя голову понесся к ней?

— Катя, неприлично, — умолял Борис.

— Что? Эта женщина нагло… да, да… нагло отняла у семьи мужа и отца… А ты учишь меня приличиям!

— Пойми, мне неудобно. Что она может подумать?

— Тебе безразлично, что могу подумать я. Тебя волнует, что эта ломаная дамочка может подумать о тебе. Не стыдно? Увидел ее, бросился к ней. Все уже обращают внимание.

— Да… Ты заставляешь своим… глупым поведением обращать на себя внимание.

— Глупым? Можешь идти куда тебе угодно.

Ирина махала им платочком, показывала на море.

— Она такая простая, культурная женщина. К ней многие несправедливы. Глупая зависть, наушничество… Ей так тяжело…

— Иди, утешь ее.

Катюша, не оглядываясь, быстро пошла к Томе.

В море, плывя рядом с Борисом, Ирина сказала:

— Не огорчайте жену из-за меня, Боря. Вспышки слепой ревности у нас, у женщин, непроизвольны, а потом… У любящей женщины ненадолго хватает запала.

Они не меньше получаса плавали вдали от купальщиков. Вернулись утомленные. Ирина скользила на мшистых донных камнях, и ее приходилось поддерживать.

— Нельзя так, нельзя, товарищ лейтенант, — скороговоркой упрекал поджидавший их Тополь. — Катюша домой решила ехать.

— У вас у самого жена есть, Роман Романыч? — раздраженно спросил его Борис Ганецкий.

— Есть. Вы же хорошо это знаете. Расчудесная женщина. Но я вот о чем: есть приказ, чтобы никаких инцидентов на Омеге. Понятно? А то политуправление запретит, и все…

Весь во власти обаяния чужой красивой женщины, Борис Ганецкий с оскорбленным видом опустился на траву неподалеку от Катюши. Сидевшая возле нее Тома вызывающе оглядела его, напудрила щеки розовой пуховкой.

— Что было, то прошло, — сказала Тома с чувством собственного превосходства.

— Мне оправдываться не в чем… — буркнул Борис.

— Вот вы и не правы, Боречка. — Тома по-птичьи округлила глаза. — Семья обязывает… Когда вы были один, Боря, еще понятно — могли порхать. А когда женились, завели ребеночка — надо по-другому… Катюша девушкой имела право встречаться с тем, с другим. За ней, как вам известно, ухаживали. Она красивенькая, умненькая, не при дороге лопух. Кавалеры были. А теперь она — пример для всех… Семья обязывает, Боря.

Борис вспылил:

— Какое вам дело до моей семьи?

— Знакомая мне семья, — на худом лице Томы появилась краска обиды. — Мы, севастопольцы, все как родные…

— Не надо, Тома, — попросила Катюша.

Тома завелась, и теперь ее не могли остановить никакие силы:

— Я мать Катюши знала лучше, чем вас. Хоронила ее… Братьев знала Катюшиных. Вы вот с галантереей на рукавах и на фуражке ходите и только представляетесь моряком, а они были моряки подлинные.

— Я не позволю!

— А чем ты выше меня, что не позволишь? — запальчиво спросила Тома. — Я за Севастополь заступаюсь… У нас лодыря редко встретишь. Трудовой город, весь в могилах…

— При чем тут ваша высокая мораль? Не понимаю.

— Как при чем? Надо понимать, где ты живешь. У нас не встретишь на улице какого-нибудь чернявого с усиками, вертлявого, руки в брюки, идет посвистывает. Не тот стиль. Все на виду — стыдно. Мы каждый камень закладываем в свой город, как другой кладет рубль в сберкассу. Что ты губой крутишь, Боря?

— А вы что на меня напали? Еще вредителем изобразите…

— Вредитель не только тот, кто порох под завод подкладывает.

— Ну вот, я же говорил.

— Вы пример с товарища Черкашина не берите, — неожиданно ввернула Тома, — он попал на кукан, туда ему и дорога. Разве это дело — жену бросил, детей? А что его жена — хуже этой была? Такая, я скажу, дамочка полненькая, представительная, одеваться умеет, вкус есть. Купальники, правда, у нее без якорей и без молний, как у этой, а всем другим ничем не хуже. А вот такая приехала в город, намутила, навертела…

Ганецкий не знал, как избавиться от взбалмошной буфетчицы, нападавшей на него с яростью тигрицы. Нужно немедленно погасить этот спор. Уступить ей, что ли?..

— Тома, — сказал он самым смиренным голосом, — я хочу вас заверить, что все это не имеет никакого отношения ко мне…

Тома придвинулась ближе, силком притянула его за рукав и так, чтобы Катюша не услышала, выдохнула ему в ухо заносчиво, угрожающе:

— Кобелируешь. С корабля — к ней. Катюша-то пока не знает, а если узнает…

Тома отодвинулась. У Бориса горело ухо.

Гулянье подходило к концу. Люди, разгоряченные вином, лезли в прохладную воду. Показалась яхта. Под парусами подошла к берегу, но не пристала. С борта прыгнула Галочка, поплыла.

— Галка, сюда! — крикнула ей обрадованная Катюша.

— Есть!

Вскоре Галочка уже сидела возле сестры, распустила по плечам мокрые волосы, теребила их, подставляя золотисто вспыхивающие пряди солнцу и ветерку.

— Ты чем-то огорчена, Катюша? — Галочка метнула на Бориса синеватыми глазами.

— Заметно?

— От меня не скроешь. Я же знаю тебя, Катюша. Люблю тебя. — Пальцы Галочки легко пробежали по волосам. — Смотри, почти просохли… У тебя сегодня воинственный вид, Катюша. Что? Наконец-то сбрасываешь цепи рабства?

— Где ты набралась таких слов?

— Катюшенька, милая, да ведь я десятилетку заканчиваю. Я уже взрослый товарищ! С паспортом…

IV

Третья рота…

Пусть вначале все непривычно: и койки в три этажа, и пахнущие керосином ксилолитовые полы, и теснота, и особая строгость казарменных стен, сложенных еще в те времена, когда зарождался Черноморский флот. А все же нет лучше третьей роты! И для Василия Архипенко, и для любого паренька из третьей роты. Потому что третья рота стала их новым домом, здесь они получат первые знания, и отсюда раскроются перед ними ворота к морю.

Никогда не забыть родной роты, одной из боевых частиц «сорокатрубного фрегата» на Корабелке!

Широкие низкие двери вели в холодный каменный тамбур с толстыми стенами, отдающими запахом отсыревшей известки. Потом вторые двери, дневальный с повязкой на руке, и глазам открывался кубрик третьей роты. Направо умывальники-ногомойки, прачечная с лагунами — цементными бассейнами. Туда ведут двери с толстыми пружинами. Прямо от входа — канцелярия, где господствуют строевой старшина Шишкарев и писарь роты. Там хранятся бумаги роты, уставы и наставления, пишутся суточные ведомости, по которым можно узнать совершенно точно, сколько людей в строю, в нарядах, на гауптвахте, больных в лазарете, освобожденных от занятий, сколько винтовок, автоматов, пулеметов, противотанковых ружей, минометов…

На стене канцелярии ящик, на гвоздиках висят личные знаки — кусочки металла с выбитыми на них буквами и цифрами.

Пока эти знаки не согреты руками увольняемых в город. Молодой состав третьей роты получит такое право после окончания строевого цикла, после присяги.

В кубрике койки с табличками, трехъярусным строем, заправленные шерстяными одеялами с простынной выпушкой и тощей матросской подушкой, набитой ячменной соломой.

Ленинская комната отгорожена от спальни ружейными пирамидами. В ней проводятся беседы и лекции, комсомольские собрания, там же люди отдыхают.

«Нужно, чтобы вас закусило на флоте», — так сказал член Военного совета, блестя пронзительными, насмешливыми черными глазами.

Молодые матросы, широко раскрыв глаза, смотрели на адмирала. Они о нем уже читали. Он оборонял Севастополь. Еще в колхозе Василий знал его, хотя адмирал Михайлов не был старым морским волком и его воле непосредственно не подчинялись боевые корабли.

— Мы должны разжечь в вас интерес к технике, которая вам будет доверена, — говорил Михайлов, — привить любовь и желание изучать ее. Матрос есть главный двигатель на военном корабле, как говорил Нахимов, а мы только пружины, которые действуют на этот двигатель. Вот кого — матросов — мы должны возвышать, учить, возбуждать в них смелость и геройство! У вас все впереди! Вы — смена! Черное море тяжелое, его надо крепко держать в руках!

Над входом в кубрик — расписанный кумач:

«…Неустанно готовить и совершенствовать кадры моряков, полностью освоить опыт Отечественной войны, еще выше поднять морскую культуру, дисциплину, организованность в своих рядах».

На плацу, на квадратных каменных плитах, отшлифованных ногами не одного поколения черноморских моряков, на той площади, где когда-то выступали адмиралы Лазарев и Нахимов, куда приезжал Калинин, выстроены молодые, жаждущие слова моряки.

Командиру отряда трудно было выступать. Ему вспоминалась собственная молодость. Он увидел самого себя — молодого паренька, смотревшего на окружающий мир пламенными глазами. И сейчас ему хотелось, чтобы его слова упали в хороню распаханную почву, подготовленную не ими, морскими офицерами, а теми, кто прислал на флот этих молодых людей.

— Здесь, в отряде, вам привьют навыки, знания, само понятие, что такое служба на флоте. Здесь обнаружатся пробелы в вашем образовании, и мы должны найти способы заполнить их. Матрос — большой специалист. Ему приходится обслуживать сложные механизмы. Наш выпускник не имеет права быть балластом. Надо, чтобы на корабле сказали: «Ай да учебный отряд, прислала нам нужного человека!»

По переливчато-резкому звуку дудки кубрик третьей роты оживал в шесть утра, на серовато-сиреневом рассвете.

В восемь на мачте поднимали флаг. Нельзя терять ни одной минуты драгоценного времени.

В отряде приучали к корабельной службе. На корабле не терпят толчеи. Моряки отвечают за состояние каждого квадратного сантиметра борта, трапов, надстроек, труб, мачт, шлюпок, переборок, горловин, иллюминаторов, механизмов…

Чтобы привыкнуть, надо найти в себе силу воли для беспрекословного подчинения. И прежде всего — старшине. В нем заключено все. Он твой генерал и адмирал, философ и учитель, наставник и судья.

Хороший старшина достался третьей роте. Отличный спортсмен. Безукоризненно опрятен. Казалось, он только что окунулся в море, как птица, стряхнул соленые брызги со своей гладкой, навсегда прокаленной солнечными лучами кожи и взлетел к ним, к третьей роте, на высоту.

Дисциплина… Василий привык к дисциплине еще на прежней работе. Сложный комбайн научил его внимательно и с уважением относиться к технике и понимать ее значение.

Шишкарев построил роту. Выкрикнул заключительную команду: «Шагом — марш!» Рота маршировала вдоль крутых обрывов, ниспадающих к бухте.

Севастополь!.. Молодежь пожирала глазами город и серые высоты, будто самой природой приспособленные для артиллерийских бастионов.

В учебных классах, под такими же каменными сводами, как и в кубрике, готовили радистов и минеров, торпедистов и комендоров, дальномерщиков и машинистов, электриков и мотористов, гидроакустиков и рулевых…

С Лазаревского плаца всюду, куда ни кинь взгляд, видны корабли. Швартовые цепи тянутся к бочкам, по палубам ходят матросы…

В субботу, после обеда, в третьей роте выполняли одну из самых неприглядных и нудных обязанностей — стирали белье. На это кропотливое, издревле женское дело отводилось строго обозначенное время — полтора часа. У моряка какой гардероб? Пара бязевых простынок, наволочка без всяких узоров, кальсоны, тельняшка, воротник, носки, полотенце. Для хорошей прачки, может быть, и пустяки, но для неопытных мужских рук — дело далеко не простое. Не раз, чтобы не отстать от товарищей, стряхнешь крупнозернистый пот, из горстки прихлебнешь водицы.

Каждый стирал только свое. Простыни выжимали вдвоем, так сильно, что хлопчатка скрипела. Прополоскав белье, выносили его на леера — канаты с вплетенными в них небольшими шкертиками, заменявшими прищепки. Леера растягивали за глухой стеной учебного корпуса.

Стирка — это, конечно, не отважные походы Магеллана или Васко да Гама. Не всем она по нраву. А что делать? Терпи. С непривычки пыхтели, мучились, а кое-кто и стыдился.

— Если ты постираешь свое бельишко, Столяров, солнце не погаснет, — говорил Матвеев.

Столяров брезгливо намылил белье, повозил его туда-сюда по гофрированной доске, окунул в лагун, выжал и, одним из первых справившись с уроком, отправился к леерам.

— Столяров! — крикнул вслед ему Матвеев. — За такую стирку прачку компотом не угощали.

— Ничего.

— Все едино старшина вернет его назад, — предсказал старательный Одновалов.

Шишкарев, возвращаясь в роту, увидел, что Столяров неумело возится со шкертиками. Старшина решил помочь и обычным твердым шагом подошел к матросу.

— Дайте-ка, Столяров. Со шкертиком надо обращаться так. — И вдруг его наметанный глаз остановился на белье. — Матрос столько дел умеет делать, а почему? — как можно мягче спросил старшина.

Столяров уже понял, к чему клонится дело, и покорно развернул скрученные жгутом кальсоны.

— Матрос умеет делать хорошо потому, что он все делает своими руками, — отчеканил Шишкарев. — А что вы сделали своими руками? Поглядите, как надо работать!

И он указал на леера второй роты, на которых покачивалось чуть тронутое морозцем снеговитое белье. Одна возле другой висели нательные рубахи, тельняшки, поддуваемые ветерком, парусно похлопывали простыни. Это исключительно мужское белье в понимании старшины не имело ничего общего с какой-нибудь дребеденью, выбрасываемой на просушку городскими прачечными. Там встретишь все: и женские атрибуты, и детские штучки, и одежду хилых старцев.

Столяров нехотя посмотрел на то, чем старшина любовался, и оскорбленно молчал.

— Вы окунули в воду, выжали — и на леер! Приказываю достирать!

— Есть, достирать, товарищ старшина!

— Хорошо, что осознаете. — Шишкарев передернул плечами, поежился, посмотрел на оловянное низкое небо. Снизу доносился глуховатый шум прибоя. Завтрашний воскресный день старшина хотел «на все сто» посвятить тренировке на шлюпках.

— Идите, — приказал он, — я проверю.

Столяров понуро возвратился в прачечную, а Шишкарев пошел заказывать на завтра барказы.

— Хотел сам от себя спрятаться, не вышло? — укорил Матвеев и ладошкой согнал капли пота со своей волосатой широкой груди.

— Вернулся в исходное положение. — Одновалов указал на мыльный лагун. Оттуда все товарищи уже перекочевывали к цементному бассейну с чистой водой.

Столяров взял кусок мыла и неумело принялся за работу. Когда вернулся старшина, он еще мучился с рубахой.

Шишкарев несколько минут наблюдал за ним. Парень, как видно, никогда и близко не стоял возле корыта. Тут песня другая — надо помочь, показать.

— Посторонитесь.

Старшина неторопливо, как бы нарочито, приковывал к себе внимание, засучил рукава суконной фланелевки, обнажив крепкие мышцы от запястья к локтевому сгибу. Каждым своим размеренным движением он будто говорил: вот как следует выполнять это дело, одно из сотен дел, возложенных на матроса.

Нательная рубаха квасилась в зеленовато-бурой жидкости, с хриплым побулькиванием уходившей в донное отверстие. Шишкарев нагнулся к бассейну, опустил руку, как бы проверяя температуру воды, потом окунул рубаху в горячую воду, выбросил на доску так ловко, что она послушно распласталась на гофрированной жести, и мгновенно покрыл рубаху тонким слоем мыла. Она вскоре заскрипела в его руках, покрытых пузырчатой мыльной пеной.

— Показом, а не рассказом, — одобрил Матвеев.

Действуя по этому извечному принципу младшего командира, желающего заслужить доверие подчиненных, Шишкарев вытрепал бязевую ткань исподней рубашки, прополоскал ее, выжал и встряхнул — хоть обходись без утюга, дай только просохнуть.

— Вот так держать! — он отдал Столярову рубаху. Вымыл руки, опустил рукава, надел часы.

После отбоя Столяров, занимавший второй ярус трехкоечного агрегата, перегнулся, чтобы видеть Василия, лежавшего под ним на нижней койке.

— Унизительное происшествие, — пожаловался он шепотом.

Василий ответил не сразу, его мысли были далеко. Завтра отдых. Все настраивало на мирный лад. Не хотелось спорить. Да и вообще не хотелось говорить.

— Спишь, что ли?

— Нет, — ответил Василий.

— Шишкарев пытался меня унизить…

— А старшину унижать можно?

— Каким же это образом? Интересно.

— Ты же его заставил твою рубаху выстирать.

— Он сам себя заставил.

— Тошно было на тебя смотреть. Весь ты какой-то развинченный…

— Да… Товарищеское сочувствие!

Синие лампочки чуть освещали портреты Ушакова и Нахимова.

Отсюда рукой подать до Малахова кургана, до развалин Корниловского бастиона, где пал Нахимов. Здесь ближе история; она звала русское сердце Василия, настраивала на возвышенный лад.

Мысли побежали дальше, в станицу. Там уже снег. Мать вытащила посыпанные табачной пылью валенки. У Ксюши и Тараса пальцы в чернилах. Ранцы набиты книгами. В правлении колхоза отщелкивают на счетах гектары и центнеры, и Петр привыкает к земле.

Адмиралы в парадных, усыпанных крестами и звездами мундирах строго смотрят из своих рам на третью роту, не подозревая, как нудно свистит ветер в степи, у курганов «Два брата», где мать, еле переступая больными ногами, бредет с мешком, набитым подсолнуховыми стеблями. «Мама, дай помогу». — «Надорвешься, сынок, надорвешься». — «Зачем ты их собираешь, мама?» — «Топка, Василек…» Щуплый парнишка тащится следом по степи. «Два брата» уже не заслоняют от ветра. «Вырастешь — поможешь, а сейчас иди, Василек. Что же ты расстегнул кожушок?» Милые, до горечи родные картины прожитых тяжелых лет будоражат, может быть, не одного Василия. Бредят, выкрикивают, тяжело дышат утомленные ребята. Нет, не доводилось им бежать на врага развернутым строем, не слышали они посвиста пикировщиков, не бросались под танки. Изредка появлялись на побывку прокаленные в боях отцы, прижимали их к груди и снова отправлялись в походы, откуда многие не вернулись. Дети славных воинов метались на железных койках, а поутру, в полусумраке, под музыку дудок с сумасшедшей быстротой включались в ритм нового дня…

V

Открытая любым ветрам, Сечевая степь раньше всей Кубани принимала зиму. Как потянет студеным с северо-востока, задымятся сизые хмары со стороны Азовского моря и Дона, так и прощай теплая, духовитая осень!

С вечера дул ветер, да и днем не утих. Ждали снегопада, но высоко идущие над степью облака еще скупились. Первый мороз усыпил землю. Застыли борозды зяби, только вчера источавшие пьяные запахи чернозема. Неразбитые боронами комья так и останутся лежать до самой весны, если только не расколет их стужа и не размельчат бураны. Размятая осенней беспутицей, гужевая дорога замерла во всем своем хаотическом естестве. Казалось, из какой-то невидимой глазу доменной печи черной извилистой лентой вылился чугун и застыл вместе со шлаковой накипью. Иней упал только там, где вода боролась с морозом, — в теклинах мокрых балок и близ лиманов. Плесы застеклило первым ледком, и в них, как в зеркала, любовались и не могли налюбоваться собой камыши с мохнатыми, воскового цвета метелками, тронутыми сединой.

Петр Архипенко и Иван Сергеевич Латышев возвращались из дальней поездки на «газике»-вездеходе.

Кончилась для Петра флотская служба — началась колхозная жизнь. Даже не окатили его на прощание из крейсерских брандспойтов, когда уходил он в долгосрочный отпуск. С ребятами из автобазы выпили в забегаловке пивка, и уже на ходу поезда бросили в вагон чемоданчик, забытый в пылу прощания. Василий — в Севастополе, призвали; дома — Петр; возвращение в родное село отгуляли вскоре же по приезде. Все шло само собой, по какому-то заранее определенному плану.

Куцый «газик» подбрасывало, кидало в стороны. Латышев, казалось, не доверял шоферским способностям Петра:

— Баллоны, что ли, туго накачаны?

— Зима пришла, Иван Сергеевич. Машина еще не привыкла к новому паркету. Не бойся, не перекину. Мне тоже неохота свои кости ломать, как-никак теперь я заведующий эмтэфе, животноводческий бригадир. Не хочу волновать своих буренок.

— Нашим буренкам не привыкать. Не ты первый, не ты последний, — неулыбчиво отвечал Латышев. — Кабы они по всем своим завам поминки справляли, доить бы их некогда было. Ну, держись, опять канава! Как противотанковый ров… Ух ты!..

Осматривали в соседнем районе стогометатель и автомобильный опылитель. Их придумали доморощенные мудрецы, въедливые рационализаторы артелей и совхозов. По крупицам собирался опыт, предложения и пожелания, сидели, размышляли, добивались и, пожалуйста, можете теперь пощупать, испытать.

Всякая новая машина притягивала Петра к себе будто магнитом, и он не мог понять равнодушия Латышева, который, осматривая новую технику, ни разу рук из карманов не вынул. А уезжая, простился с людьми свысока, будто сделал им одолжение. В пути тоже в молчанку играет, а если и выдавит слово, то с кислой, замороженной улыбочкой. Кто его разберет! Может, человеку надоели до чертиков вечные заботы, разговоры, рационализации, хочется остаться наедине с самим собой, со своими думами. Ему-то, Петру, все в охотку, пока еще все форсунки поставлены на пламя. А дальше как? Не выгорит ли у него топливо, надолго ли хватит пара в котлах?.. Так, размышляя на манер кочегара Карпухина, Архипенко сопоставлял факты новой своей жизни, изучал, старался отыскать золотую середину между многочисленными «за» и «против». Ему не хотелось поддаваться первому впечатлению и настраивать себя против Латышева. Но и очаровываться им вряд ли стоит, не лежит душа к этому все еще не до конца ясному человеку.

Латышев невразумительно мычал, оценивая понравившийся Петру стогометатель. Пришлось отыскивать аргументы:

— Стоги класть, насколько я помню, — адская работа. Мужчины еще туда-сюда, а женщины? Жара, пот, труха за воротом, глаза — прижмуривай не прижмуривай — никаким манером не предохранишь. Держак у вил как стеклянный, на ладошки не наплюешься. А мозоли набивали какие! Кованая рука… кованая, Иван Сергеевич.

— Так-то оно так, я не спорю, но у них еще не все продумано. — Латышев не смотрел в глаза, но искоса наблюдал за горячившимся спутником. — Стогометатель, что же, ну, элеваторного типа. Верно? Что это? Скажем попросту — транспортер. Штука нехитрая, неуклюжая, не всегда к стогу подберешься. А наверху все равно кому-то придется ладони мозолями подковывать, принимать, раскладывать, утаптывать. Тележка у стогометателя громоздкая, да и мотор нужен. Ты пойди поищи моторы. Днем с огнем не найдешь.

— Важно придумать, испытать, проверить, а потом — на завод. От нас до Ростовского «Сельмаша» рукой подать. Серию там запустить. Не своими же силами кустарничать…

— Пока еще покидаем надежными инструментами — вилами. Не подведут прадедовские. — Латышев повернулся к Петру всем телом, улыбнулся углами рта и выше приподнял курпейный воротник, чтобы предохранить себя от бокового ветра, неудержимо гнавшего по застекленной степи хрусткие шары бездомного перекати-поля. — Ты, Петя, не разбрасывайся, — нравоучительно продолжал Латышев. — Приглядывайся к порученному тебе участку. Твой кандидатский стаж будем исчислять не по календарю, а по активной работе. Придется тебе вплотную взяться за МТФ. Сам недоешь, а скотину накорми, сам недопей, а ее напои. Чтобы падежи — минус, надои — плюс и еще плюс. За доходами надо следить…

Что отвечать на поучительные речи освобожденного (как называли после укрупнения артелей) секретаря партийной организации колхоза? Эти же мысли и его мучили неотступно. Петр ежился в своем подбитом рыбьим мехом моряцком бушлате. Побыстрее бы добежать до теплого домашнего кутка, где ждут его веселая, приветливая молодая жена и мать, бесконечно довольная ею возвращением под отчую кровлю.

Эшелоны мохнатых туч двигались над панцирно-закованной степью. Ветер рвал последние листья с вербовников и тополевых левад, играл ими в затишных закоулках близ лимана, то поднимая с шелестящим лепетом вверх, то бросая на глинище.

Вот и долгожданная дамба — как бы парадные ворота станицы со стороны Краснодарского тракта. Проскочишь дамбу, низину, возьмешь пригорок, а там уже — улицы. В ноздрях — запах самоварного дымка, во рту — вкус пресных пышек, смазанных сметаной. Веселей запели шины, теплей стало спине и груди.

Несколько женщин, закутанных темными полушалками, оглядываясь и торопясь, жали камыш резаками — обломками некогда грозных казачьих клинков — и грузили снопы на тележки.

На глаз, без всякой оптики, легко определить: неспроста спешили бабочки управиться поскорей. Камыша в лиманах — сила, косить его не перекосить, а вот наложен штрафной запрет на это стихийное творение природы. Пусть все пропадет пропадом или сгорит от случайной искры, но каждая камышинка где-то весомо поставлена на учет, ей отведено место в «дебитно-кредитных» скрижалях, и вырубить ее оттуда так же трудно, как человеку библейских времен восстать против заповедей, переданных Моисею на горе Синай.

Среди женщин Петр с огорчением увидел горемычную вдову, ныне собственную тещу Матрену Кабакову. Лучше всего сделать вид, что не заметил, пусть она увязывает снопы на тележке, заканчивает свою дерзкую вылазку, а ему, зятьку, следует поднажать подошвой на педаль — увеличить скорость. И стоит ли считаться с тем, что Латышев схватился за ручки, едва «газик» козлом запрыгал по кочкам?

— Против остановки, вижу, возражаешь? А надо бы пожурить, — упрекнул Латышев.

— Сколько они его накосят! Одна капля из бездонного озера.

Латышев спрятал руки в наружные карманы пальто. Казалось, он сразу озяб, хотя высокий камыш, стеной стоявший с той и другой стороны, потушил ветер, и стало теплее.

— Так рассуждать нельзя.

— Зима подошла, — сжатым голосом ответил Петр.

— Зима не оправдание.

— Может быть, кому-то хату надо покрыть или коровник. Камыш зря пропадает, а у людей крыши не будет…

Латышев не без любопытства посмотрел па Петра из-под воротника:

— Понимаю тебя.

— Ты меня понимаешь, а я тебя нет. Объясни.

— Выступают на сцену личные мотивы. Одна из браконьерш — теща твоя!

— Разве? — Архипенко прокашлялся. — Я и не заметил. Больше за дорогой слежу. Наш козлик капризный, чуть что — брыкнет и перекинется.

За дамбой дорога еще около километра тянулась по низине, покрытой озерцами и небольшими кулигами камыша, потом некруто поднималась к окраине станицы. Только въехав на улицу, Петр возобновил разговор:

— Вот ты, Иван Сергеевич, назвал женщин браконьершами. Трудно с этим согласиться: тоже мне, браконьеры!

— Можно заменить другим, русским словом, смысл-то не изменится. Пусть будут нарушители.

— Дело не в слове.

— В чем же?

Латышев отвернул воротник, мускулы его усталого лица пришли в движение. Запульсировала жилка у виска. Он почувствовал протест и насторожился.

— Теща мне жаловалась, — ответил Петр, осторожно объезжая грузовик с размонтированным скатом, — зима подходит, а крыша худая. У нее, сам знаешь, дети. А я отмахнулся, потому что по горло занят: электродойка, транспортирующие устройства…

— После поговорим, — мягко остановил его Латышев, — ветер слова перехватывает. Еще ангину схватишь. Ежели не возражаешь, заедем ко мне. Ты же у меня еще ни разу не был.

— Не приглашал. А к начальству только по вызову ходят.

— Ладно издеваться, Петр. — Латышев все же был польщен. — Мы с тобой в одной упряжке. Вся и разница, что один в корень, другие — в пристяжку. Мне ведь у вас пришлось с фундамента начинать. Вернулся из армии гол как сокол. Помню, старший брат навестил, в Грузию ехал — пришлось шинель продать, чтобы принять его… А вот и моя землянка.

— Ну что же, поглядим твою землянку, — Петр притормозил машину возле окрашенного в синий цвет штакетного забора, за которым нежно белели стволики голых яблонь и слив.

— Заезжай во двор, — Латышев открыл ворота на хорошо смазанных петлях.

Баллоны проскрипели по гравийной подсыпке с ракушками, природном даре недалеких азовских пляжей, и Петр медленными шагами, не без удивления осматриваясь по сторонам, вошел в дом вслед за хозяином.

Все содержалось в чистоте, радовавшей моряцкий глаз гостя; и в то же время в душе накапливался какой-то шлак: уж больно назойливо, чуть ли не взахлеб выхвалялся хозяин своим достатком.

Вот он погладил ковер яркой расцветки, наброшенный на двухспальную кровать, и лицо его просветлело:

— Машинная работа, а с иранцами соперничает. Вот тебе и механизация. Не дышит, а жизнь украшает.

— Дом-то свой, что ли? — полюбопытствовал Петр, разглядывая филенки дверей и оконные переплеты.

— Что ты! Какой же дурак без нужды гроши гробит. Коммунальное имущество. Бывший кулацкий.

— Неплохой дом.

— Жить можно. Обещали продать по балансовой… Эй, жинка, где ты там?.. Цена дому теперь тысячи две, две с половиной максимум. Потому и сад развел, штакетник поставил вокруг усадьбы… Нам чаю! — приказал он жене, тихой женщине с грустными глазами, незаметно появившейся в комнате. Молча кивнув, она удалилась и вскоре вернулась с коричневым чайником и посудой на медном подносе.

— Поджидала тебя, Ваня. Похолодало. Думаю, озябнешь, согрела кипятку.

— Забота, — похвалился хозяин и тщательно расчесал свои волоски, давно потерявшие густоту. — Как говорится, взаимная семейная ответственность. Я за ней, она за мной. — Посмотрелся в настенное зеркало, потрогал макушку. — «Редеет облаков летучая гряда». И касторкой мажу, и сливочным маслом. Не помогает. Как после градобоя или суховея…

— Придется перепахать и просом пересеять, — пошутил Петр.

— Поживешь дольше со своей молодой женушкой, поглядим, какая на твоем массиве останется растительность.

— А у вас температура африканская. — Петр уклонился от надоевших разговоров вокруг его женитьбы. — Чем топите?

Хозяйка почему-то с опаской посмотрела на мужа и промолчала, хотя вопрос был обращен к ней.

— Угольком, — в голосе Латышева слышалась гордость. — Пришлось печи под антрацит переделывать, а то бы порвало. Лубяную костру не уважаю. Мусорно, горит, как порох, а результат — ноль.

— Можно, Иван, я пойду по хозяйству? — спросила жена. — У вас свои дела, а у меня свои.

Латышев разрешительно махнул рукой:

— Иди, ладно. Не умеешь ты сочетать свои интересы с интересами мужа. Наверняка у Петра иной распорядок в доме. Жена с образованием, самого тоже на флоте подковали. На любой лед толкни такую пару — не поскользнутся.

Жена ушла неслышными шагами. Латышев снял пиджак, сапоги, всунул ноги в мягкие кожаные чувяки и стал разливать чай:

— Продолжим беседу.

— Мозговой котелок вроде успел остыть. — Петр, не глядя на него, грел озябшие пальцы о фарфоровую крутобокую чашку. — Не знаю, с чего продолжать.

— Продолжай с камыша. — Латышев отхлебнул чай, улыбнулся. — Такая у нашего женатого брата забота. Взял жену-милашку, а в придачу целый синклит родичей. И теща среди них самая главная, можно сказать, с адмиральскими погонами…

Петру показался неуместным легкий тон, взятый Латышевым, и он, не отвечая на его улыбки, строго остановил его:

— Не надо так… Моя теща из рядового состава. С тремя детьми осталась. Простая женщина. Мужа отдала Родине. Сержантские дети, как тебе известно, туго подпоясаны, пышки у них на сухой сковородке.

Латышев с большим вниманием вгляделся в гостя и тоже посерьезнел. Силен парень. Глаза колючие, недоверчивые, шея — хоть под хорошее ярмо, любой буккер потянет. На коже следы меднистого загара, а стриженной под бокс голове будто на роду писано носить круглую матросскую шапочку. Видел Латышев матросов в бою под Таганрогом. Удивительные люди. Будто их на особых станах прокатывали, фрезами-кудесницами вытачивали. Не похожи матросы на все остальное человеческое племя. Запомнилась картина: залегли спешенные казаки под шквальным пулеметным огнем, головы не поднять; в сером небе рассыпалась ракета — на самом конце своего длинного и тонкого воздушного следа, похожего на удилище. Атака! Не стронуть с места, будто влитого в сугробную опоку, расслабленного тела. И вдруг: «Полундра!» Поднялся батальон морской пехоты. Красиво скинули овчинные ненавистные полушубки, каски долой, бескозырки из карманов… Темные бушлаты, ленты змеями. Не остановить, не испугать. Усыпали матросы иссиня-снежную равнину…

Вздохнул Латышев, насупился. Эх, далеки те денечки! Кто тогда о разнесчастном камыше думал, будь он трижды рыжий! А теперь все тащи в копилку. По винтику, по кирпичику, по рублику — все в республику. Слушал, как бывший морячина, рассказывая о семейных делах, винится: не помогал теще, закрутился на отстающей ферме. А Мария, жена, не настаивала, щадила молодого супруга.

— Не оправдывайся, Петя, — сердечно проговорил Латышев, — все мы такие, не ты один. Понимаю: приходила теща к тебе, намекала, а ты мимо ушей пропустил. Случается. Или не так я тебя понял?

— Не совсем точно. — Глаза Петра вонзились в лицо ссутулившегося над чашкой Латышева. — Что мне перед тобой оправдываться? Тоже мне, трибунал! Я хочу сказать, что обошелся я с ней как с тещей, а надо было увидеть человека.

— Верно. Ты должен был прислушаться. Для тебя она — мать твоей Маруси, а не какая-нибудь посторонняя теща из клубного водевиля.

Петр упрямо продолжал:

— Она просила меня вопрос о камыше поставить на правлении…

— Запоздали мы. Верно. Занялись укрупнением, масштабами, а насущные нужды позабыли, — охотно согласился Латышев. — Только цифры на арифмометрах выщелкиваем. А это штука бездушная, металл…

Ветер высвистывал какие-то арии в плохо закрепленной ставне. Послышался гул проехавшего по улице грузовика. Надоедливо татакал двигатель на лубяном заводе. Стекла в окошках подернулись искусными узорами, хоть переводи их на пяльцы. Настороженность к хозяину (молва причисляла его к разряду себялюбцев, черствых людей) понемногу оставляла Петра. Не всегда молва справедлива. Хотелось откровенно поделиться с ним своими мыслями, посоветоваться в домашней обстановке. Ведь как-никак, а после возвращения в станицу пришлось столкнуться с разными людьми, разбираться во многих нуждах. Латышев, не перебивая, слушал о тяжелых условиях работы на ферме, о незаконченном общежитии, которое окрестили севастопольскими руинами, о низкой оплате даже таких передовых доярок, как Анечка Тумак, перешедшая из полеводства на ферму.

— Всего мы с тобой не вырешим, — сказал Латышев, все же что-то записав в книжечку. — А своей теще объясни популярно: как бы там ни было, а камыш является собственностью государства. Распоряжаться им имеет право только станичный Совет. Разъясняю как депутат местного Совета.

— Тем более. Крыша-то не только у моей тещи течет. Прошлись бы вы по дворам, выяснили, помогли. Общеколхозные заботы на виду, а вот нужды людей плохо изучаем. Мне, как свежему человеку, туго приходится. У нас на флоте по-другому…

— Петя, мой совет: флотский аршин спрячь. Что же ты путаешь божий дар с яичницей? Вот я воевал. Разве задумывался я тогда над перловой крупой или свиной тушенкой? Есть по раскладке — давай! Нет — тряси интенданта за грудки. А сейчас мы сами уполномочены… — Латышев солидно подчеркнул последнее слово, — Перловку мы даем. А чтобы ее дать, нужна база. Наш председатель артели, Михаил Тимофеевич Камышев, над такими словами, как «база» и «надстройка», подхихикивает. А зря. Главное для нас — создать производственную базу… — Голос Латышева потерял прежнюю задушевность.

Петр вздохнул, потупился и, достав из кармана мятую пачку папирос, закурил.

— Я не против твоих слов, — Петр остановил дальнейшие разглагольствования Латышева, — в политической грамоте хоть с трудом, но разбираюсь. Но главное-то — человек. База создается для человека. Или человек — привесок базы?

— Человека нельзя забывать, конечно, а идти у него на поводу тоже… — Латышев придвинул к себе тарелку с холодной свининой, предложил гостю, отрезал себе изрядный кусок. — Возьмем хотя бы тот же камыш. Ведь в основном его метят в печку. А это же строительный материал. Варвары! Или опять не согласен?

— Не могу называть варварами наших тружениц-женщин. Всяких у них забот по самое горло, а тут еще топливо режет. Дров-то в степи нет. Приходит зима — хоть караул кричи. Все равно никто не услышит. У тебя вот антрацит, а не у всякого он… Моя мамаша, к примеру, с поля идет, на спине тащит вязанку стеблей и бурьяна. На мамашу поглядишь — обидно становится, стыдно… Где уголь достать?

— Уголь отпускают только учреждениям, школам, и то внатруску. С топливом, конечно, трудновато. А что прикажешь делать? — Латышев недовольно поежился. Закончив еду, отодвинул от себя тарелку, принялся стругать спичку для зубочистки и скучающе посмотрел на часы: — Над всем думаем, старшина. А тещу предупреди. Чтобы на тебя пальцем не тыкали. Пойдем-ка, покажу квартиру.

По-иному раскрывался Латышев, похваляясь своим достатком, прочно налаженным бытом. И глаза у него стали ярче гореть, и слов он находил больше, причем слова были собственные, не официальные — яркие, сочные.

— Если хочешь знать мою точку зрения, Петр, — сказал Латышев в заключение, — надо подтягивать массу примерно до такого вот уровня, как у меня. Дурные мысли выкинь из башки, прислушивайся к старшим. Советовал я тебе пойти на элеватор — не согласился, вернулся в артель. Похвально! Только не поддавайся субъективным настроениям, Петр. В бутылке горлышко узкое. И лишь глупцы пытаются в бутылку влезть. А ты ведь умница…

VI

У Маруси тугие щеки, хотелось их мять, целовать. И казалось Петру, пахли эти упругие щеки яблоками. Глаза у Маруси искрились счастьем, которое так красит каждого человека, — счастьем взаимной любви.

За столом ждал ужин и бутылка светлого вина со странным названием «Хасил-лот».

— Выпьем под кабачки, Маруся. — Петр чокнулся и потянулся губами к ее щекам. — За твое здоровье.

— Спасибо, Петя.

В доме постепенно установилась тишина. Затихли бубнящие голоса школьников, занимавших комнатенку ушедшего на флот Василия. Мать тоже спала. Только сверчок никак не мог угомониться, ну и характер, будет свиристеть, конечно, и при мировом коммунизме.

— Ты меня никогда не ругала, Маруся, а следовало бы. Я у тебя недогадливый. Будто кнехт на пирсе. Покуда швартовы не заведешь, пользы не принесу. Мамашу-то мы твою совсем забыли. Заикнулась она осенью о худой крыше, пропустил мимо ушей. Васька уходил — напоминал.

Рассказал Петр о сегодняшнем случае в степи, о разговоре в хате Латышева и без утайки поделился с женой своими сомнениями.

— Мы вовремя не помогли и заставили мамашу впрягаться в тележку, — закончил он с досадой на самого себя.

— У тебя и так много забот, Петя, — благодарно сказала Маруся, — неудобно тебя моими родными обременять.

— Э, нет, Мария, ты не права. Твои родные — мои родные. Латышев, по моему тайному убеждению, не очень светлая личность, а сегодня правильно меня носом ткнул. Для тебя, говорит, она мать твоей Маруси, а не какая-нибудь теща из клубного водевиля…

— Так и сказал?

— Да.

— Так почему же ты его ругаешь?

— За другое. Объяснил же… Когда я на тебе не был женат, твоей матери помогали. А потом ее мне передоверили. Сам Камышев так и определил. Теперь, мол, ты, Петр, над ней крыша, а не колхоз. А я, как дикий камень у водоплеска, жду, пока меня днищем царапнут.

— Помогаем же ей понемногу. Мешок муки, помнишь, послали, деньгами двести.

— Вот именно: понемногу. Дело-то не только в деньгах или мешке размола, дело в личном участии. Можно не дать, а человеку радость сделать, можно дать — и смертно обидеть.

— Корова у матери погибла…

Дело было так: пастух гнал в бурьянах стадо, и корова свалилась в заброшенный, без сруба колхозный колодец.

— Камышев же обещал оплатить корову. Получила мать деньги?

— Нет.

— Как нет?

— Отказали.

— Почему же ты мне ничего не сказала?

— Не стала беспокоить. Мама просила ничего тебе не говорить. Она в суд подала.

— Был суд?

— Был. Постановили с пастуха взять. Пастухом у нас Гвоздь. Что с него возьмешь? У него только батог и дудочка. Да и стыдно…

— При чем здесь пастух? Что у него, радиолокация? Колхоз виноват. Раз сняли сруб, надо было колодец засыпать. Поговорю с Камышевым…

Петр закурил и зашагал по комнате. На стенах — фотографии. Все больше морские. С них смотрели на него товарищи, улыбались. А Карпухин вроде подмигивал.

Маруся набросила на плечи теплый платок, притихла.

— Я схожу к маме… Зачем она так делает? Тебя подводит.

— Не надо. Она-то при чем? Это вот я становлюсь сухарем давней выпечки… Мыслим в масштабе миллионных доходов, на машинках цифры выбиваем, а человек живет близ нас, и мы… Заметил я сегодня в Латышеве эдакую, Маруся, нехорошую струнку… И когда ему эту струнку на балалайку натянули? Когда о себе говорит, светится, как надраенная медяшка. А заговоришь с ним о людях, обвиснет, как парусина, заскучает. Когда я приезжал в отпуск, он другим был. А к твоей матери я завтра сам добегу. Навестить ее надо. Промашку дал насчет крыши… Чего ты смеешься? Промашка? Ну, это слово точное, по всем кодам правильное, не выдерешь. Да не смейся ты надо мной, медицина!

Проговорили почти до первых петухов. Заснули под завывание начавшегося еще с вечера северного ветра. Петру снилось море, скользкие палубы, волны высотой в мачту, скрип антенн локаторов — и все локаторы с уродливыми человеческими лицами, перекошенные, злые. По палубе несло Василия, был он в одной тельняшке, а руки и губы синие. Рядом же — штормовой леер. Не знает, салажонок несчастный. «Держись за леер! — кричит Петр. — Цепляйся за леер!»

Маруся разбудила мужа, посовестила его за испуг. Петр оправдывался, еще не понимая, где он и кто с ним.

— Бывают же дурные сны, Маруся! Извини. Спасибо, что разбудила. Радио уже забормотало… Пора на ферму. Что-то ветродвигатель отказал. Просил Гришку Копко, обещал наладить.

Ферма уже издали манила своими, будто промытыми после мокрой приборки, черепичными крышами, выбеленными стенами, обведенными голубым военно-морским ободком окошками и продушинами. Словно корабельная мачта, поднимался ветровой двигатель с крыльчаткой и ажурным стволом, выкрашенным шаровой краской — ее раздобыли у рыбаков азовской механизированной артели.

Плохо пока с общежитиями — саман тянул, как фитиль, грунтовую воду, и девчата жаловались на сырость. Начатое два года назад кирпичное здание так и не закончили, фундаменты зарастали бурьяном.

«Сознание советского человека высокое, — нравоучительно доказывал Латышев, — наш человек войну вынес и тут вытерпит. Надо только держать дух в мобилизационной готовности».

Копко охотно поехал на ферму, где работали девчата — одна краше другой. Ради женской ласки он мог свершить и не такие подвиги. Подумаешь, наладить ветровой двигатель! Гриша заранее знал все его больные места и безошибочно решал несложную техническую задачу, вызывая восхищение молодых доярок. Ветер Григорию Копко нипочем. Дубленый полушубок предохранял его гибкое тело от любой непогоды. Меховая капелюха пока не требовалась, хотя уши и прихватывало морозцем. Что может сравниться с «капитанкой», небрежно брошенной на смоляные волосы, будто завитые способом «перманент»!

Копко помахал кнутиком и, наблюдая за полетом кобчика, выслеживающего с высоты поднебесья простодушного мышонка последнего осеннего помета, завидовал Василию. Он получил от него письмо с военным штемпелем.

— У Василия — красота! Все заботы на плечах начальства. Служи, слушайся, учись.

— У тебя-то какие особенные заботы, Гриша? — спросил не без умысла Петр Архипенко, наблюдая за неподвижным лицом тракториста.

— Заработки к зиме упали. Хотел костюм купить — не вышло.

— Летом не заработал?

— На сено отдал… мамаше. Коровенку-то и летом приходится подкармливать. По ту сторону станицы есть еще вшивенький выпас, по эспарцету, а возле нас посеянных пастбищ нет. Оставили такой выгон, что буркой его накроешь. Недалеко от лимана. Так и на этом пятачке завод разостлал коноплю. Пасли неделю на стерне. Запахали. Листья мамаша собирала. Вот и отдал свой задуманный бостоновый на изжов корове. И опять-таки не хватит до весны…

— Если закидываешь удочку на получение корма, то неудачно, — охладил его Петр. — В колхозе сбалансировали даже просяную солому, даже сухие будылья.

— Знаю. На моего червяка даже глупая красноперка не клюнет… Западет тебе на ум, и то хорошо. Может быть, доведется на правлении поддержать эти мои частнособственнические инстинкты.

Копко подстегнул каурого конька, недобросовестно справлявшего свои обязанности в паре с усердным чулкастым конем, уже покрытым в паху и под шлеей клочьями пены.

— У тебя горчичка на губе, Гриша. Из чьей песни последние слова?

Копко скупо улыбнулся:

— Латышев. Кукарекнуть никому не дает освобожденный секретарь!

— Заочно критиковать — что воду сечь.

Гриша подавил вздох. То ли он считал, что демобилизованный флотский старшина туговат на соображение, то ли раскаивался в напрасно затеянном разговоре. И промямлил нехотя:

— Так… А ведь от тебя дела ждут, Петр.

— Кто?

— Артельные. Изучают, как ты себя поведешь. Тебе дали ферму. А на ней, как бабочки на огне лампы, пять заведующих сгорели. В твое флотское отсутствие и сгорели…

— Бездельничали небось?

— Нет. Бегали, суетились, рубахи на них не просыхали. А сгорели. Ферма-то образцовая, вблизи станицы. Сюда всяк завертывает: и начальство, и делегации. Коровы красностепные, свиньи белокрупные, двадцать тысяч сухопутной и водоплавающей птицы. Комбинат! А корму давай и давай — и сено, и зернофураж, и силос. Да не просто, а научно. Чтобы обеспечить такое население, мало одной суматохи. Глядишь, свинья поросят подавила, теленок замерз, корова сдохла, на птицу мор напал. За все бригадир отвечает. Головой! А голова-то у него одна. И как осторожно ни расхаживай по вверенному тебе участку, все едино на какой-нибудь пенек наскочишь. Ты с внешним видом фермы справился. Не ферма у тебя, а теплоход. Все заметили. Но, кроме внешнего, еще и внутренний вид есть. Тебе бы сейчас на ферме сидеть и глаз никуда не казать. А тебя разъездным хлопотуном сделали, гоняют туда и сюда. День на ферме тебя нет, другой нет. Вскоре не то что коровы, но и доярки и свинарки от тебя шарахаться будут. И еще совет: к людям присматривайся. Есть и трудно живут, кое-кто, бывает, и в соломенную подушку всплакнет. По ранжиру не выстраивай, Петя: «По количеству процентов, рассчитайсь!»

— Спасибо, Григорий, учту, — поблагодарил Петр.

Всю неделю он не отлучался. Самое главное — плохо с кормами. Обязательства взяли высокие, в районной газете похвалили за них и поместили портрет Петра Архипенко — «борца за мир, сменившего меч на орало». Заметка вызвала у Петра много сомнений. Он обратился к председателю артели Камышеву с исповедью:

— Может быть, зря меня поставили на ферму? Шоферил бы я по-прежнему, вернее бы дело было. Ведь я эту самую говядину, жиры и свинину пять лет изучал только в расфасованном виде.

Камышев давным-давно утратил веру в мудрость печатного слова, особенно когда дело касалось принятия обязательств.

— У меня подобных вырезок, считай, на полкило больше, чем у твоего севастопольского бригадира Хариохина. Меня не только в газетах хвалили, а и в кино снимали. Пожалуй, только один Игорь Ильинский может со мной соревноваться. А ничего, выдержал. И битье выдержал, и славу. Краевое депутатство выдерживаю… Я-то сюда из Питера на буфере приехал. Тоже вначале угнетал себя сверх всякой меры, видел непроходимые дебри, хоть с топором прорубайся. Бывало, тебя пытают, на какую глубину пахать, а ты вроде не слышишь, берешь ключ и начинаешь гайку какую-нибудь подкручивать на буккере. Ключ-то был привычней для меня, для рабочего, чем глубина вспашки. А потом постепенно освоился, научился. Самое главное — вышка. Смотри сверху так, чтобы охватить и вообще, и частности. А в отношении тонкостей, этому научишься постепенно. Есть у тебя зоотехник, советуйся с ним, приучай его к ферме, а не к станичным киносеансам. Имей в виду, корова разговаривать не умеет, а иногда так боднет, что и заведующего через крышу перекинет. Не один на животноводстве голову себе сломал, нелегкое это дело, центральную задачу решать. Сам не сумеешь, сигнализируй. Вот вся твоя флотская специальность в самый раз!

— Если так, набираю сигнал «Веди».

— Что он означает, Петя?

— Курс ведет к опасности.

— Вон как… Точнее расшифруй свое «Веди».

— С кормами, говорю, туговато. Как бы нас всех вместе корова не боднула.

Камышев согласно кивнул головой:

— Ты опять за свое. Известно, подкузьмили нас иждивенцы после вторичного укрупнения. Как расковыряли все их скирдочки, оглянулись: баланс-то на тонкой проволоке висит. Пока отпускай норму, а потом примем меры. Живем-то в своем собственном государстве. Разрешат — на стороне закупим. Сахарные заводы строят, куда им жом девать? Гляди на все с вышки, сигнальщик! Дела семейные у тебя хороши. И хотя ты говорил, что самое главное — корма для животных, я все же с тобой не могу согласиться. Главное — это семейная жизнь. Семья есть — и все будет. И у тебя будет, и у государства. А в противном случае фокстрот и выпивка, неряшливость тела и распад души. — Камышев вдумчиво всматривался в молодое выразительное лицо старшины и угадывал в нем тайну красоты. — Проведай тещу. Знаю я ее, трудящаяся женщина, умница. Молодой еще знал. Проверь, как у нее с экономикой… — О корове промолчал. — Камыш косила без талона. Камыш — чепуха, а треску много.

— Латышев растрезвонил?

— Нельзя так о Латышеве. Ты партиец. Зря глумить секретаря — раскол…

И такая непримиримая убежденность засветилась в его глазах, что Петру ничего не оставалось, как откозырять председателю и немедля направить свои стопы к теще. Она встретила зятя хлопотливо-радушно.

Петр обошел хату, примерился ко всему метким хозяйским оком, скинул черную шинельку, забрался на крышу и принялся заделывать прорехи тем самым злосчастным камышом.

Поработав часа четыре и промерзнув до костей, Петр понял по запаху дыма, валившего из трубы, что теща зря времени не теряла.

Направился в хату с чувством сознания хорошо выполненного долга.

— Теперь, мамаша, твоя крыша, пожалуй, атомный взрыв выдержит.

Матрена Ильинична благодарила зятя, просила за стол, на котором рядом с соленой капустой и помидорами красовался гусь-десятифунтовик с румяными боками. Гусятина пришлась по вкусу. Вскоре на тарелке выросла горка костей.

— Кажется, похарчевался отлично. А вы живете ничего себе. Гусак и тот как добрый порося. Прямо скажу, адмиральский у него был вид, хоть становись перед ним «смирно».

— Спасибо за внимание. Понравился гусь, и слава богу. Захвати гусятины с собой, Петя.

— А что, пожалуй… — согласился Петр, закуривая сигарету. — Пусть и Маруся отведает… У меня на прощание еще один к вам щепетильный вопрос. Как там с коровой? — спросил Петр, посерьезнев.

Матрена Ильинична успокоила заботливого зятя: судебное дело пошло на пересмотр, обещали взыскать за потерю не с пастуха, а с правления колхоза.

Все, оказывается, двигалось без скрипу, своим чередом, и, шагая домой с теплой гусятиной под мышкой, Петр находился в наилучшем настроении.

— Наша мамаша, чувствуется, живет вполне положительно, — заявил Петр, вернувшись домой. — Такого гуся в мою честь зажарила! Вот, полюбуйся на остаточек. Каков?..

VII

Отстал старшина от колхозной жизни. Никак не сообразит, почему иногда хмурятся члены артели, а то ненароком и шуганут трехэтажно и красочно.

Удравший на мотоцикле Помазун погоды не делал. Шут с ним. Вернется так вернется, а приладится на стороне — не велика потеря.

Хлеб теперь был у каждого. Кто хотел — сам пек, а нет — иди в ларек, пожалуйста. Мясо приходилось рассчитывать — нельзя снижать поголовье. В большом почете оказались в колхозе свиньи. Лиманы позволили развести уток. В соседнем районе особенно активно занялись утками десятиклассники. А секретарь райкома за инициативу в разведении водоплавающей птицы отхватил звездочку Героя Труда.

Народ ретиво взялся за коллективные дела. Кубанцы не только умеют — они любят работать. Горы свернет кубанский земледелец, только считайся с его достоинством, советуйся, а если потребуешь лишнее, объясни толком, не тащи молчком.

Примерно так и намекнул бригадир Хорьков в одной беседе, но Машенька Татарченко отшутилась: «Много нам нужно? Сыты, одеты, обуты, клуб есть, кино, танцы, материал в магазин завозят. Обращаются с нами вежливо, по Конституции, и претензий никаких не имеем».

Ну, Машенька оптимистка. Пока своей семьи не нажила, действительно, много ли ей нужно? А другие? А вообще дела в артели? Ведь как-никак Хорьков теперь член правления и должен во всем разобраться.

— Что отражает зеркало предприятия? — Правленческий бухгалтер, курчавый паренек, всегда отвечал пылкой признательностью тем, кто старался проникнуть в сухую, казалось бы, цифирь и найти в ней живой источник. — Петр Андреевич! Правильно! Нельзя проходить мимо учета. Вырисовывается перспектива. Год не закончен, а доходы в сравнении с прошлым годом подняты вдвое…

До чего же его мудро учили в шумном краевом центре: сумели влюбить молодого паренька в такую скучнейшую науку — бухгалтерию. Бухгалтер так сыпал цифрами — просто рябило в глазах: тут и доходы, и урожайность, и неделимые фонды.

— Полюбуйтесь!

Таблицы-плакаты были выполнены с шиком. Какие яркие сочетания цветов! Какие коровы! Если даже и замычат, не удивишься. Пшеница в клейменых мешках без куколя, сурепки или семян повилики; зажми такую пшеницу в кулак — и она выльется из твоей руки. Стеной стояли южная конопля и канатник, кенаф и кукуруза.

Вспомнилось Петру, как оформлял плакаты и боевые листки Карпухин. Хотелось поскорее в кубрик, ноги едва держали, блаженством представлялась навесная койка, а поглядишь на карпухинскую живопись, прочтешь текст, прекрасными словами рассказывающий о твоих нудных делах, — стоишь как вкопанный, глазам не верится: неужто все это возникло из твоего, казалось бы, беспросветного труда?..

— Глядите, Петр Андреевич! Сногсшибательные цифры!

Действительно, сколько добывается на ферме молока и шерсти! Словно корабельные насосы, эти электродоилки. А обычная овца-рамбулье, очищенная от репьев и дерьма, превращалась в сказочную золоторунную.

Итоги подводились под унылую песню северного ветра, свободно летевшего через пустынные воды Азовского моря на Сечевую степь. Закованные бесснежным морозом зяби лежали, как черные волны, по всей необозримой равнине, расчерченной прямыми линиями защитных посадок, начисто отряхнувших листья.

В правлении топили мелким штыбом, завезенным на баржах с той, углекопной, стороны Азовского моря. Бухгалтер выщелкивал отчеты невдалеке от печки, куда член ревизионной комиссии Павел Татарченко совком подбрасывал дрянной уголек.

Камышев зябко ежился в своей меховой безрукавке, добытой в партизанском налете возле промысла Кура-Цеце. С неделю его мучил кашель — простыл во время поездки на пленум. Там-то и решили: «перераспределить» и просили «тряхнуть мошной» передовые артели. Не сходился дебет с кредитом по краю. Первоначальные наметки по артели, объявленные во всеуслышание, пришлось перещелкивать на арифмометре.

Вопрос, решавшийся на заседании, касался абсолютно всех, даже дедов, успевших уйти на припечки от ранних холодов. Решения ждали в домах и на полевых станах, на фермах и в ремонтных мастерских. Во двор правления, засыпанный желтой ракушкой, стекались люди, забредали, будто ненароком, оставались здесь, топтались кучками, поскрипывая ракушкой. Всем не протиснуться «на итоги», площадь кабинета ограничена. Ждали… Раздайся сейчас в трубе репродуктора, навешенного на телефонный столб, густой московский баритон, объявляющий вес трудодня, и то, пожалуй, никто бы не удивился. Самое важное совершалось здесь, под железной крышей правления, из побеленной кирпичной трубы которого опускался прижатый ветром курной кузнечный дым.

В это время бухгалтер-энтузиаст, заранее старательно выбрив скудную растительность на свежих щеках и надев чистую рубашку и цветной галстук, играл цифрами. У него даже десятичные дроби звенели, как стихи.

— Ну-ка, милый, повтори еще разочек, — мягко останавливал его Камышев и сладостно осмысливал звонкую цифру.

Диаграммы, бередившие его наивное сердце, появлялись на стене, как говорится, по ходу доклада.

— Артель, товарищи, не шарада, — внушал он, — все должно быть ясно. Никаких загадок, головоломок и ребусов не полагается… Продолжайте…

— Потому и просим огласить последнюю заповедь, — съехидничал Павел Степанович Татарченко, по-прежнему сидевший возле печки.

Последней заповедью с его легкой руки называли расчеты с колхозниками. Так и получилось: заработки вытекали из всего остального, и о них говорили напоследок.

Собрание притихло, когда юный бухгалтер скороговоркой подбивал итоги земледельческого года и докладывал всем интересующие цифры.

— Вот и получилась шарада, — сказал Никодим Белявский, бывший председатель одной из слившихся артелей, ходивший всегда с видом оскорбленного властелина.

Взялись за кисеты с саморучно нарезанным самсуном и задымили, нарушая выписанные на стенке запреты.

Как и в прошлом году, загаданный после майских дождей заработок почти наполовину выжигался ставропольским суховеем, прошедшим полосой через восточные районы.

— С вышки надо глядеть, — произнес Камышев мутным голосом, — нам порекомендовали…

Гармошка на его коричневом лбу разошлась, он кивнул на парторга, призывая его на помощь.

— Что ж, наметки в общем реальные, — охотно поддержал Латышев, — придется вывезти зернопродукты дополнительно, убедить колхозников обеспечить хлебозакупки…

Снимались гирьки с весов, все доводилось до заранее кем-то определенной нормы. Перечить нельзя — дисциплина. Доводы малоубедительные, а глядеть с вышки не всякому дано. Прощались молча, покряхтывали, расходились угрюмо.

Петр Архипенко думал: «Тут бы порадоваться к концу урожайного года, погулять с гармошками, отыграть десяток-другой хмельных свадеб, чтобы дым коромыслом. Ан нет, иди на угрюмую расправу к рядовым членам артели, становись на вышку, и хорошо, если балаболка у тебя подвязана, к примеру, как у Латышева. А что расскажешь суконным языком?»

После заседания помещение обычно проветривалось, невзирая ни на какую погоду. Открывались окна, двери, и сквозняки промывали все уголки, выдувая смрад табачища и другие нечистые запахи.

Оставшись в правлении вдвоем с глуховатой и проворной уборщицей Феклуньей, Камышев неожиданно разглядел, что у валика стародавнего дивана привалился Архипенко.

— Задремал, парень?

— Вахта была ответственная, не задремлешь. Решил задержаться… — И Архипенко машинально потянулся к карману за папироской.

— Э нет, Петруха, — Камышев сложил на груди руки, кивнул на дверь. — Больше ни одного клубка дыма. Кардинально проветриваем.

— Вижу и чувствую. — Архипенко покорно спрятал папироску. — Обещаю: не нарушу твоего староверского закона. Только провентилируй заодно и мой верхний кубрик, объясни мне, серому человеку, что это за испытания на и дифферент и крен колхозного трудодня? Я сам на пальцах рассчитал все свои ходовые качества до любого магазина, а снялся с якорей — горючего нету. Ну, мне еще можно терпеть, я как-никак заведующий, бригадир, а масса? Бойцы сражались за урожай, за надои, не жалеючи себя, а потом…

— Могу объяснить вторично, — выслушав мудреный заход Петра, откликнулся Камышев. — По кругу не получается. В прошлом году по четыре кило сняли. Нашу математику нетрудно понять. Если откинем краевые масштабы и возьмем районные. Район, конечно, по территории не Датское королевство, а все же просторный. Одни колхозы работали хорошо, другие посредственно, третьи хуже. А первую заповедь — зерно сдать — надо выполнить! План заранее задан. Выводят сдачу из среднего арифметического…

— От такой арифметики в конце концов руки опустятся.

— А мы обязаны не опускать их, — хмуро заявил Камышев. — Тебе известны документы? Первое дело: укреплять и развивать общественное хозяйство, главную силу, и на этом фундаменте выращивать колхозную продукцию и повышать благосостояние. Надо все государство обозревать.

— Если колхозник, работая лучше, будет получать больше, какой же государству убыток?

Камышев покрутил каракулевую шапку, надел невытертой стороной наперед, позвонил уборщице:

— Очень попрошу тебя, Феклунья. Помоешь пол без скобления, а потом потрешь легонько керосином. Ишь как зашкорбали.

Видимо, разговор с председателем не прошел бесследно. Перед собранием, где ставился вопрос об увеличении неделимого фонда и постройке школы и лечебницы за счет этого фонда, Латышев вызвал к себе Архипенко и поручил ему внести на собрании предложение.

— Поручение партийное, Архипенко. Найдутся бузотеры, чтобы завалить, особенно есть у нас такая Пелагея, ярая спорщица и задира… Пойдет в атаку — выступишь. Бюро находит нужным увеличить неделимый фонд, довести его до двадцати пяти процентов, чтобы сразу не форсировать до тридцати.

Собрание проходило в колхозном клубе. Народу набилось много. Пришлось вынести лавки. Всем места не хватило. Стояли. Прения затянулись. С потолка уже начали падать капли сгущенного пара вперемешку с известкой.

Но в атаку пошла не вдовка Пелагея, а колхозники с хутора Приютного, наполовину опустевшего еще в период колхозных неурядиц и когда-то славившегося племенными жеребцами и баптистами. Хутор оказался в колхозе после укрупнения, до него еще руки не доходили. Как всегда, нашлись распоясавшиеся, поднявшие шум и гвалт вокруг неделимого фонда. Архипенко неожиданно для Латышева показал себя кремнем, дрался ярко и красиво. Бушлат и тельняшка, видневшаяся из-под суконной матросской рубахи, производили впечатление не меньшее, чем его слова. Старшина с черноморского крейсера не только открыл почин в решениях по неделимому фонду. Он потребовал поставить на голосование замену потрепанного занавеса из мешковины на шелковый, из китайского материала, и оборудовать в клубе центральное отопление.

Хуторяне требовали сахар и сапоги сорок пятого размера, а моряк проводил в жизнь китайский занавес и калориферы. Народ гудел непонятно отчего, руки подняли в большинстве, записали — единогласно. Хуторяне протискались через толпу, сели на телеги и уехали в ночь, будто провалились в ней.

«Ты ловко развалил этих баптистов», — похваливал Латышев Петра после собрания, когда члены правления за кулисами заливали воспаленные спорами глотки мутной водой из стеклянного графина, непременного спутника всех треволнений.

Выйдя из клуба, Петр неожиданно с глубокой тоской почувствовал свое одиночество. Кроме Латышева, никто его не хвалил, никто не пожимал руки, не удивлялся его речистости и азарту. Люди расступались молчком, вроде советовали: иди, мол, не задерживайся.

В чем дело? Уйти проще всего. Отшагай милю — и дома, а там горячий чайник под махровым полотенцем, рыба, помидоры, возможно, и лафитник пшеничной.

Однако в настроениях людей не все ладно, и самый жирный судак, провяленный под степным солнцем, встанет поперек горла костью, если… не выяснить причин явного отчуждения колхозников.

Долго ждать не пришлось. От фонаря, где вечно толпится народ, сейчас доносились нарочито повышенные голоса. Нетрудно было догадаться, верховодила на этом кулуарном собрании вдовка Пелагея, о которой предупреждал Латышев.

— На занавеску шелк, а мы в ситцевых юбках, да и на тех — колючки!

— Какая тебе разница, Пелагея? Пусть шелк, — подзадоривали ее.

— Понятно какая! От наших же трудовых дней на занавеску отколют.

— Небось Камышев-фанатик старается?

— Матрос старается, а не Камышев. Ему-то что! Член правления. Вершитель. Кабы его конюхом засунули аль дояром, а то сразу — в завы. Конечно! Чего ему не джигитовать!

Мужчина в валенках и калошах, искривший цигаркой, подзадорил Пелагею:

— Паровое отопление в клуб тоже он надоумил.

— Ишь какой швидкий оказался. Привык на своем пароходе к теплу и тут заводит.

«Миля» до дома показалась невыносимо длинной. Хоть бы никто по пути не встретился! Кажется, удалось дотопать наедине со своими мыслями, хотя ничего утешительного в них не было. Замороченный, потускневший, Петр нехотя справился с ужином, налился чаем. Не меньше часа лежал он с открытыми глазами возле мирно почивавшей жены, не ведавшей пока, какое тяжелое потрясение он испытал.

В ушах колокольно вызванивали недвусмысленные намеки по его адресу. «Вершитель» забылся в тяжелом сне, вскинулся рано и глухим рассветом добрался до фермы вместе с Копко на его мотоцикле.

— Теперь с общежитием подождут, — пророчествовал Копко.

— Не понимаю… Намечено.

— Школу затеяли, лечебницу. Кирпича не напасешься.

— Будет и лечебница, и общежитие, — буркнул Петр.

Коровы неохотно ели грубые корма, мычали, и на доске учета появились выведенные мелом малоутешительные цифры. Доярки допытывались: «Петр Андреевич, когда халаты будут? Поглядите на тряпки такие, не стыдно? Мы же не настаиваем на китайском шелке, хотя бы миткаль».

Злой, Архипенко заехал к Латышеву. Втемяшилось ему в голову: это Латышев нарочно поссорил его с колхозниками. Выпустил его, словно кумулятивный снаряд но толстой броне, а потом, использовав, на гильзу даже не глянул.

В таком настроении лучше всего избегать встреч с парторгом. Что бы ты ни отстаивал, ни доказывал, все равно будешь не прав. А начнешь заноситься — сразу пришьют обвинение в нескромности. Станешь доказывать свое — обвинят в индивидуализме.

Архипенко не умел притворяться и сразу все выложил начистоту.

Латышев вел себя сдержанно. Ни разу не прервав горячие наскоки, добросовестно вслушивался и охотился на навозных мух, лениво зудевших у нагретых солнышком оконных стекол. В качестве истребительного оружия ему безотказно служила деревянная чесалка для спины, привезенная в подарок знакомым пилотом, летавшим на реактивном самолете в Китай с делегацией.

Чесалка в бледнокожей руке Латышева постукивала с каким-то презрением к посетителю. Мухи падали на подоконник. Виден был недавно подстриженный затылок парторга, желобок худой шеи и родинка, темневшая сквозь реденькие волосы. Равнодушие Латышева и эта его война с мухами взвинчивали Петра. Последние упреки он выкрикивал уже с ненавистью к этому затылку, к желобку на шее, к вялой руке и ко всей его выжидательно-настороженной фигуре.

Наконец чесалка легла на стол, который был покрыт листом небьющегося сталинита, снятого с «раскулаченной» автомашины.

Руки парторга угомонились, а глаза затянуло мутной, недоброй поволокой.

— Так… Надеюсь, ты кончил? — голос Латышева стал хрустким, как молодой ледок на плесе лимана. — Если все твои доводы иссякли и тебе больше нечем похвалиться, советую поменьше прислушиваться к отсталым настроениям и не плестись за ними в хвосте. Слышал, когда-то в партии заводилось такое гнилье, как хвостизм, обывательщина? За теткой Пелагеей в коммунизм не идти; она заведет, только не туда… Ты выступал крепко, выполнил с честью партийное поручение, а потом что? Как говорил один мужик у Льва Толстого — скурвился?

Латышев, довольный своей тирадой, прошелся по комнате, заложив руки за спину.

— Трудно, оказывается, с вами разговаривать, Иван Сергеевич. — Петр перешел на «вы». — Поучаете…

— Поучаю? — краска поднялась из-под ворота и залила шею, щеки, вспыхнули надбровья. — А вы чего от меня ждали, товарищ Архипенко?

— Бросьте вы этот тон, товарищ Латышев! — Петр не на шутку вскипел. — Я вам не Камышев. Я не боюсь раскола из-за правды…

— Что, что? — глаза Латышева сузились в щелочки, губы нехорошо скривились. — Не советую подобным образом начинать свою биографию… Видите, в том углу притаилась муха? Пусть у меня нет желания ее… того… А начнет летать, зудеть над ухом, мешать, раздражать, так придется…

— Стало быть, не зудеть? — Петр встал.

Латышев не ответил на этот запальчивый вопрос, благоразумно сдержался.

— Следует тебя, Архипенко, подучить законам укрепления и развития общественного хозяйства — главной силы колхозов. Тогда ты лучше поймешь. Масштабы колхозного движения не просто масштабы топографической карты, а нечто большее, живое, многогранное, пульсирующее. — Латышев близко подошел к возбужденному Архипенко, подтолкнул его в бок плечом. — Ишь как тебя Пелагея задела! Не думал, что ты такой рухлый, Петр! Сила-то у тебя какая, мускулы! Слиток! Давай условимся: вношу тебя в список курсантов агротехнических курсов. Походишь на курсы, аттестуют, и тогда равноправно доругаемся. А вообще запомни: никто не станет ершей глотать хвостом вперед… Полуди свой котелок, Петя, понятно?

Последние слова, казалось, разрушали все предыдущие слова, явно направленные на примирение. Скользко вел себя Латышев. «Если я ерш, то ты налим, — думал Петр. — Хватит с тобой откровенничать. У тебя, как у севастопольского коменданта: прав не прав, все едино — гауптвахта. Откозыряю пока, там видно будет. Может быть, и вправду надо свой котелок полудить?»

VIII

В Севастополе выдались погожие дни. В другие широты откочевала облачность. Бухты играли жемчужно-алмазными россыпями, будто перекатывали на длинных ладонях волн драгоценные камни.

Наступил день принятия военной присяги.

Накануне выдали ленточки, заставили приладить к околышам бескозырок. Новенькие, с золотыми тиснениями, они, обвораживая, шуршали в руках, потом красиво опустились с затылка.

Дерзкое и сообразительное племя мальчишек стрижами взвилось на холм, облепило ограду.

— Присяга! Новенькие!

— Гляди, оркестр подошел! Адмиралы!

В это, более чем праздничное, утро Шишкарев сиял, как медный половник у хорошего кока, замучивал взводы. Зато третья рота лихо перестроилась на Лазаревском плацу. Похвалил член Военного совета Михайлов, прибывший на черной автомашине с другими чинами штаба.

На каждые пятьдесят человек — стол. На них — хризантемы и гортензии, издалека привезенные на суровые холмы Севастополя. Гортензии напомнили Михайлову первые спокойные дни на Кавказе после оставления Севастополя. Сердце ныло от тоски — хоть доставай из кобуры пистолет, свой верный спутник. Севастополь сдан! А гортензии цвели по склонам, махровыми шапками покрывали развалины старинных башен. Вздрагивали подземные казематы Севастополя — стучали бомбы сотен «юнкерсов». Кровь, страдания. Взрывались блокгаузы вместе с защитниками, гибли отважнейшие, красивые, умные люди, гибла молодежь флота. Матросы бросались под танки, палили до последнего патрона, ходили в штыковую… И все же Севастополь пал.

А вокруг буйное царство нетронутой природы. Будто огромные ежи, поднимались драцены, журчали ключи. Козы с библейской мудростью смотрели на мятущихся людей своими изумрудными глазами, и непривычно громко пели птицы. Ведь ни одной не осталось там, на высотах Мекензии, Кая-Баша, на Инкермане, Сапун-горе. Ящерицы и те исчезли. Только мухи и слепни вились над кровью да прилетел однажды ошалелый ворон, испуганный в небесах автоматной очередью.

Все это вызвали в памяти Михайлова гортензии — срезанные, неживые, в украинских глечиках.

Что-то надоедливо говорит Черкашин. «Шипр» и бриолин. Щеки выбриты до голубизны. Пуговицы разбрасывают зайчики. Глаза твердые, жестокие и в то же время заискивающие.

— …В моем рапорте, товарищ адмирал, подчеркнута главная мысль.

— Мы побеседуем с вами после, — недовольный басок адмирала не предвещает ничего доброго.

Прозвучали команды. Молодые моряки подходили к столу. То звонко, то сдержанно-глухо давали клятву.

Подошел черед Василия. В руке — винтовка, в другой — текст присяги.

— Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооруженных Сил…

Приводил к присяге капитан-лейтенант с кортиком у бедра, в крахмальной сорочке с модным воротником. Ботинки с суженными носками. Капитан-лейтенант тоже молод, возбужден, и ему ничего не говорят гортензии, подкрашенные розоватыми отблесками солнца, поднявшегося из-за Сапун-горы.

— …клянусь добросовестно изучать военное дело… до последнего дыхания быть преданным своему Народу… всегда готов… выступить па защиту моей Родины… клянусь защищать ее… не щадя своей крови и самой жизни…

Слова присяги долетали отовсюду:

— …Если же я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся.

Наклониться над столом, обмакнуть перышко обычной ученической ручки в чернильницу и разборчиво, без завитушек подписаться. Ленточки пощекотали уши, вернулись за спину, но дыхание улеглось лишь после того, как Василий встал в шеренгу.

Всюду звенели голоса. Процедура принимала более деловой характер. Поторапливали, поглядывали на часы и на начальство: там уже проверяли микрофоны. Туда же перебежали фоторепортеры. Начальник откашлялся возле микрофона, и его кашель облетел площадь. После этого начальник начал говорить, не отрывая глаз от бумажки.

Над его речью скопом покорпели многие, стараясь вытравить все живое. Чем больше они трудились, тем сильнее язык тускнел и серел, как чугун, ярким потоком вылившийся из летка и попавший в одинаковые, проверенные по чертежам изложницы. И странное дело: молодые люди, к которым сейчас была обращена эта речь, хорошо воспринимали ее точную логичность. Именно этот язык настраивал их на торжественный лад, завершая процедуру принятия присяги.

Латунные, ярко начищенные трубы пророкотали гимн. Разлетелись отрывистые команды, готовя к торжественному маршу. Эти команды, знамя на древке, выделяющийся среди других голос фанфар и барабанная дробь неожиданно вернули мысли Василия к пионерской поре. Как близко поют горны недалекого детства. Ленточки! Мечты и томительное ожидание стольких лет стали былью.

Черная машина медленно спускалась по разбитой дороге мимо каменной стены, клетчато расчерченной пазами цементной кладки. Михайлов смотрел на эту стену, и Черкашину, сидевшему рядом, ничего не оставалось, как только молчать, созерцая задумавшегося адмирала и закрученную канитель на его фуражке.

По асфальту поехали быстрее. Наклонившись вперед всем корпусом, адмирал завинтил внутреннее стекло. Догадливый адъютант, занимавший переднее сиденье рядом с шофером, старшиной первой статьи, отвернул длинное зеркальце.

— Ну как, Черкашин, дела? — пророкотал адмирал, прижмуривая свои цыганские глаза.

Черкашин смутился:

— Ничего, товарищ адмирал.

— Новая супруга не угнетает еще?

— Все нормально, товарищ адмирал. — Черкашин не мог подыскать слов, попасть адмиралу в тон.

— Вы просили Ивана Васильевича прописать ее отца… Звонил мне великомученик Иван… Я сказал ему: у нас возражений нет. А как ты смотришь?

Черкашин краснел под напористым, пытливым взглядом адмирала.

— Я?.. Спасибо, товарищ адмирал.

А сам подстегивал себя: «Назови, назови его по имени и отчеству. Раньше-то называл. Завяжи духовную связь». Но язык все же не поворачивался, и, видимо, не зря.

Оставив уже разрешенный вопрос с пропиской богоданного папаши Ирины Григорьевны, Михайлов взялся за Черкашина с другой стороны. Его интересовал рапорт Черкашина. Сначала адмирал будто и похвалил за интуицию, а затем упрекнул за нелогичность самостоятельных выводов:

— Теряете чувство меры. Довлеет субъективное. Никогда не доверяйте личным эмоциям.

— Я могу взять рапорт обратно, — глухо выдавил Черкашин.

— Написанное пером не вырубишь топором, Павел Григорьевич. Я бы на твоем месте воздержался от подобной писанины. Но раз написал — наше дело разобраться… Я поговорю с командующим. Может быть, вы еще проверите? Факты, факты, Черкашин. Вы пытаетесь заглушить дерзкую, смелую мысль. Проблемы может ставить только самое высокое начальство, так вы говорите? Ну не буквально, конечно, а если отбросить весь гарнир вашего рапорта? Офицер — исполнитель? Ему не положено глядеть вперед, беспокоиться, размышлять над доктринами? Вы ратуете за слепого исполнителя. А кто-то дерзает видеть в советском офицере творца… Нет, нет, прошу извинить, вы не так писали, но я отбрасываю гарнир, добираюсь до самого бифштекса. Дали паруса — ходи под парусами, перевели на пар — шуруй котельную топку! Вот, к примеру, я слышал от Мишки Ступнина: Черное море в термоядерной схватке — западня. Что же теперь, четвертовать его? Или почесать по расейской привычке затылок, поискать отгадок в затылке? Тебе где выходить? Живешь-то у кого?

«Снова удар, почти нокаут, и опять вместо «вы» — «ты». Пойди пойми хитрого беса!»

Черкашин свернул на Приморский, остановился у парапета.

Эсминец прошел боновые заграждения. По белому номеру Черкашин узнал его. Эсминец чем-то напоминал удалого Белебея, с фуражечкой набочок, с чубчиком, с легким дымком неизменной белебеевской трубки.

И город жил. Как всегда, строились дома, асфальтировались улицы, краснели полотнища за дощатыми выгородками. В небе реактивные истребители выписывали затейливые круги.

А Черкашину трудно в его заново обживаемом мирке. Адмирал спрашивал о квартире неспроста. Ирина настойчиво добивалась ордера, и они в конце концов въехали в дом, выстроенный по проекту Ступниной. Веселей не стало в двухкомнатной клетке, куда приехал и отец Ирины. Старые товарищи избегали Черкашина. Бреши заделывала Ирина с помощью Бориса Ганецкого, который служил на «Истомине» и привозил в дом не обремененных предрассудками молодых офицеров.

Павлу не легко, но и Ирине тоже. «А ты думаешь, — вспомнил ее слова, — легко жить под присмотром десятков людей? Мне поневоле приходится держаться особняком. У меня нет подруг. Женской дружбе я давно не доверяю. Мужчины же в сравнении с тобой — мелкие, нечистоплотные…»

Он брел домой. Прошла морская пехота с оркестром. По этой же улице когда-то уходила в бой 25-я Чапаевская дивизия, оборонявшая город.

Ирина у трельяжа обливала лицо бархатным кремом.

— Тебя в отряде не похарчили? — она бравировала матросской терминологией.

— Нет.

— Есть яйца всмятку и, если хочешь, сосиски.

— Сосисок не хочу.

— Добро. Сосиски задробили! В ту комнату нельзя. Григорию Олеговичу что-то нездоровится. Он решил отдохнуть.

Она наблюдала за ним в зеркало.

— Крем жжет. Вероятно, переложили нашатыря. Крем должен быть липким, чуть сладким. Тогда лучше садится пудра. У тебя неприятности? — Она махала у щек веером.

— Да.

— Серьезные?

— Нехороший разговор с Михайловым.

— Он ж тебе относится необъективно. Его кто-то настраивает… Что же он?

Ирина сосредоточенно слушала рассказ о том, что говорилось в адмиральской машине, и продолжала заниматься своим делом. Большим пушком напудрила лицо, шею, открытую часть груди. Затем ваткой подрумянила щеки, подбородок, веки и мочки ушей.

— Ты закончил! У меня что-то пожелтело лицо. А может быть, они правы, Павел? Новая война — новые песни. Я слышала, флот будут… А как подлодки?

«Душечка, типичная чеховская душечка, — с мутной злобой думал Черкашин. — Очень ее интересуют подводные лодки! Повторяет, как попугай».

Ножичком с костяной ручкой Ирина надломила ресницы верхнего века и принялась подкрашивать их щеточкой с тушью.

— Может быть, прекратишь? Противно смотреть.

Опустив веки, Ирина отложила щеточку и невозмутимо принялась за другое. Он успел изучить все эти бесконечно повторявшиеся движения. Сейчас она возьмет заостренную спичку. Да, она взяла ее. Затем начнет вертеть ее в тон же коробочке с тушью. Теперь она чуточку наклонится к зеркалу и заостренной спичкой, вымазанной тушью, будет производить абсолютно непонятные на мужской взгляд манипуляции. Она подведет уголки глаз у переносицы, отчего глаза якобы кажутся больше; а затем от глаз к вискам — две линии… Упрямо она будет выполнять этот ритуал.

— Займись чем-нибудь, Павлик. Ведь я тебе не мешаю.

— Ты уродуешь себя.

— Вряд ли. Хочу быть интересной. Имей в виду — нет такой женщины, которая не старалась бы казаться интересней, чем она есть… Ты не волнуйся, мы еще обдумаем, как поступить. — Она примирительно прикоснулась щекой к его руке. — Не следует поддаваться панике. Надо стараться все превратить в пустяки.

— И разговор с адмиралом?

— Если он тебе советует, значит, сам слаб, не уверен. — Ирина поцеловала Черкашина в дрогнувшие сухие губы. И, повинуясь своему упрямому убеждению, добавила: — Запомни: у адмиралов тоже есть враги.

Вечером как ни в чем не бывало играли в покер у Ирины Григорьевны. Пили армянский коньяк. Большим знатоком коньячно-шампанской смеси оказался все тот же Ганецкий.

Можно по-всякому относиться к отцу Ирины, Григорию Олеговичу, ненавидеть его астму и презирать не слишком светлое, судя по намекам, прошлое, но он тоже понимал толк в коктейлях, и молодые офицеры, забредавшие на огонек, всегда находили в его лице достойного собутыльника.

Иной мир открывался в другом доме — у Чумаковых. Пресно, скучно до зевоты. После покера в Борисе Ганецком нередко боролись два побуждения: идти домой и окунуться в архипровинциальный быт или вернуться на корабль, под соленый душ, под холостяцкое одеяло. Там не нужно хитрить, оправдываться, врать, подленько заискивать перед патриархом семьи, который снова и снова заставит выслушивать рационализаторские прожекты, не нужно стараться попасть в тон взбалмошной Галочки, почему-то явно презиравшей его.

— Ты куда, Борис?

— Куда же еще? Надо отметиться. Пока!

— А я еще завалюсь в Дом офицеров на кончину спектакля. Может, попадутся девчонки.

— Счастливчик.

После этого выразительного диалога под сенью голых каштанов, в тусклом свете матовых шаров, два лейтенанта расходились в разные стороны. Один, навеселе, в предчувствии возможных побед, — к Дому офицеров, второй — домой, «отмечаться».

Раньше семейный уют, как бы Борис ни иронизировал над ним, все же существовал и грел. Казалось, так будет всегда — как свет и воздух. А получилось по-другому. Чем-то надо заполнить пустоту. В семье определялись другие интересы. Не пришел Борис. Что же делать? Со стола снята скатерть, стучит швейная машинка. Выкройки, ножницы, мелки. На полу обрезки. Татьяна Михайловна с булавками в губах наживляет на Катюше платье. При появлении мужа Катя не делает ни одного лишнего движения, говорит, не меняя позы:

— Мы тебя уже не ждали. — И продолжается примерка.

Скрепить сердце, предупредительно поздороваться, назвать дамочку с булавками в губах очаровательной половиной отца-командира.

— Вы не можете себе представить, как его любят матросы, офицеры, решительно все…

— А почему я не могу себе представить?.. Повернитесь, Катенька… Так… Не увеличить ли нам пройму?

Катюша повернулась, подняла руки:

— Витя спит, не разбуди его. Лучше к нему не заходи.

Равнодушно. Без упреков. Чужой. Татьяна Михайловна заспешила домой, попросила не провожать. Чай противный, теплый, пахнет содой — экономичный метод заварки тетки Клавдии. Галочка получила письмо от Василия — брата Петра, содержание официальное, странное:

«Серьезная занятость в учебе не позволяет мне отдавать время активной переписке или тем более встречам».

— Воображаешь? — Галочка передергивает плечами. — Всякий за честь считает показаться со мной. А этот незнакомый товарищ…

— Очень ты строго, Галочка… — Катюша говорит дружелюбно.

Совсем недавно и она была такой: девичья беспредельная жажда власти над мужчинами, все поголовно влюблены, захочу — и будут у моих ног. Ерунда. Обычно выходит по-другому. А все же хотелось бы вернуться в прошлое, окунуться, как в воды Хрусталки. Несправедливо короток девичий век.

Зачем муж врет? Ведь он был у той. Пахнет вином и, конечно, духами. Французские, одна капелька на платок — и запах держится полгода.

Эта женщина врывается в чужую жизнь, расшвыривает семьи, торжествует. С ней не справиться. Соперничать с такими невозможно.

В отсутствие мужа легче. За работой — тем более.

Как и всех людей слабой воли, Катюшу больше устраивала неопределенность. Муж уйдет рано — к подъему флага. Неделя тяжелых мыслей наедине с собой. Страшно…

IX

В этом городе жили и другие люди. Они жили и другими интересами. Ведь не все воины Наполеона, погибавшие на поле битвы под его орлами, были лично знакомы с властелином, так же как не все солдаты Суворова, утверждавшие славу российского оружия, разделяли походный котелок каши со своим полководцем. Но судьбы полководца и солдат зависели друг от друга — судьба подчиненного в большей мере, чем подчиняющего, ибо у последнего в руках право жизни и смерти.

Как всегда, по свисткам мгновенно просыпалась, строилась, шагала третья рота. Молодые люди еще полностью не сознавали того, что они учатся ремеслу войны на грани двух эпох техники истребления и защиты — как ни называй, все равно от этого легче не станет.

Артиллерии отводилось почти все время в учебных классах. И не просто артиллерии, а корабельной, то есть службе, которая подчиняла себе все остальные службы па стальном плавучем островке — военном корабле. Пусть на смену орудиям придут реактивные установки, ракеты или какой-нибудь еще неоткрытый вид оружия — все же людей, стоящих возле них, наверное, всегда будут называть комендорами.

Посвежевший ветер трепал полы шинелей, пытался сорвать черные круглые шапочки. Зажаты в зубах ленточки, шаг уверенный, твердый, в глазах забота — поскорей научиться, поскорей на корабли!

«Главным наступательным и оборонительным оружием военного корабля является артиллерия. Все остальные виды вооружения имеют вспомогательное значение».

А шлюпка? Оказывается, это древнее сооружение для передвижений по воде сохранило чуть ли не то же значение, как и во времена первых мореплавателем! — финикиян. Во всяком случае, так думал Шишкарев, заприметив в Василии Архипенко страсть к гребле.

Начертив шлюпку в разрезе, Василий добивался того, чтобы механически запомнить все названия примерно так же, как он помнил детали комбайна. Обычный брус, покрывающий верхние концы шпангоутов вокруг всей шлюпки, назывался планширем. Слово «планширь» связывалось с различными командами при управлении. Продольный же брус, соединяющий днищевые части шпангоутов, именовался странным словом — кильсон; гнезду, куда вставляется мачта, присвоено было легкомысленное слово — степс; тонкий брусок, предохранявший наружные борта шлюпки, назывался нежно — буртик, зато брошенный под ноги щиток внушительно именовался рыбиной. Шлюпочный якорь — дрек, веревка — шкерт, бочонок — анкерок.

В парусном вооружении еще более головоломные названия. Мачта с ее деталями была зашифрована словами топ, шпор, бугель с обухом, вантина, штерт, вантпутенс, шкив для фала, бугель для гика, тросовый талреп, а при парусе укоренились такие названия, как ликтрос, шкаторины, шкотовый, галсовый и бензельный углы, люверсы, банты, кренгельсы, слаблини, риф-сезни…

Для Шишкарева, простого русского парня, все эти слова, да и не только эти, а и сотни других морских терминов звучали как сладостная музыка. Он годами привыкал к этим мудреным названиям и произносил их с наслаждением.

Шишкарев мог целиком положиться на Одновалова, ходившего на веслах и под парусами так же свободно, как по земле. Рожденный у моря, он не удивлялся ему, и оно не прельщало его никакими сказками. Он знал и хорошее и плохое об этой однообразной массе соленой воды.

У Одновалова широкие плечи, оттопыренные губы и хитрющие глаза в глубоких орбитах. Одно из его достоинств — разумная неторопливость. Когда на Одновалова нажимали и заставляли принимать быстрые решения, он мог ошибиться.

— Подумай, подумай, Костя, — обычно подшучивал Матвеев, — ты у нас аксиома.

Не обижаясь, Одновалов складывал большие губы, скажем прямо, даже не бутончиком, а пышной розой, изображая глубокомысленное раздумье, и постепенно приходил к точному решению. У него можно было поучиться сохранять запасы жизненных сил и нервы, не тратить их по пустякам, а только на дело. Многое, трудное для других, давалось ему легко, и, конечно, он все выполнял согласно своему характеру с продуманной медлительностью и не без юмора.

Людей, подобных Столярову, Одновалов не осуждал, относился к чужим слабостям снисходительно. Больше всего он верил в целительную силу времени да в младших командиров, умеющих «выкатать дурь» из самого, казалось бы, неисправимого матроса.

Столяров ценил способность Одновалова погружаться в самую гущу нового материала, но не тонуть в нем, а с устойчивой добросовестностью осваивать знания, выбирая их постепенно, как выбирают сети — аккуратно и точно, все к месту и ничего не перепутав. Могучее действие корабельной артиллерии заставляло Одновалова относиться к различного рода пушкам и установкам с уважением. Он знал, что орудия и реактивные установки появились в результате будничной работы инженеров, техников и рабочих, к которым он питал благодарную признательность. Он не восторгался, не ахал, а Добросовестно изучал механизмы «до винта-шплинта». Вместительный и ничем лишним не загруженный ум поглощал много. Проникая в законы управления огнем и маневром, Одновалов особенно любил занятия по радиолокации, понимал меру ответственности всей команды и уважал самые различные специальности. Черное море, бедное рыбой и птицей, разве сравнишь с Каспием, с его табунами перелетной птицы, с кремовыми и алыми цветами лотоса в дельте, с зарослями чилима и сальвинии. Пальмы, бамбуки, салиниты, чай не росли в Севастополе, а субтропиков Одновалов еще не видел.

Кубрик… Чего там не наговорят в час досуга! Рассказы о штормах, о гибели рыбаков вместе с дельфиньими сетями и белужьими крючьями перемежались легендами о вечных скитальцах, о трупах моряков, по воле течений идущих на определенной глубине с колосниками на ногах.

Больше всех Василий привязался к Матвееву и как бы равнялся по нему. Матвеев знал себе цену. И фигура его была как бы откована, и голова вскинута, и в глазах особый, металлический блеск, и движения уверенные. Таких безумно любят девчата и вздыхают по ним, закрыв глаза и подрагивающими губами вышептывая их имена. Поглядите, как Матвеев работает веслом, как «дает солнце» на турнике, как входит в любое дело, осваивает его! Только прищурит глаза, закусит зубами нижнюю губу и повторит вслед за старшиной любой прием. Матвеев приучил Василия ежедневно подтягиваться на турнике по шестнадцать раз, делать «мост», спортивную зарядку с нагрузкой, окатываться холодной водой. Он играл на мандолине, нежном и робком инструменте, пел, танцевал. Его так же, как и Василия, тянуло в город, на улицы, в толпу, всегда приманчивую для общительной молодежи, еще не знающей о тех радостях и разочарованиях, какие сулит им жизнь.

Разные люди жили в этом городе. И нигде так тесно, как в крепости, не переплетались их судьбы.

X

Когда предлагают «полудить котелок», следует над этим задуматься. Может быть, Латышев иносказательно советует обзавестись таким же штакетником, как у него, навесить замок на ворота, похвалиться ковром и голубыми ставнями?

В кутке жить спокойней, нет слов. А чему учили на флоте, чему учит партия? Хотя и беспокойная это должность — быть честным человеком на земле, а все же по плечу. Не хотелось Петру забираться в скорлупу, лежать, как ракушка на мелководном пригреве, и поглядывать на мир из надежного панциря. Да и надежный ли он? Долежишься — наступит ногой первый прохожий, только чвякнешь.

Как же так получается — выступил за интересы партии, а колхозники отвернулись? А может быть, нельзя ставить знак равенства между парторгом и партией, нельзя поддаваться Латышеву? Конечно, самое наипростое решение: запастись фактами и — в райком. Если не прав — поправят, если прав… Вспомнился резкий, пугающий голос Пелагеи и тех, кто ей поддакивал. Да и на ферме, после собрания… Даже острозубые молодые доярки прятали от него глаза, будто стыдились говорить начистоту.

И вот однажды встретил Архипенко подругу жены Машеньку Татарченко. Давненько не забегала она в их хату, к подруге. Зашла в правление за талонами на костру.

— Машенька, сто лет, сто зим!

— Здравствуй, Петя! — девушка кокетливо развязала платок. — Ты домой? Пойдем вместе. Не возражаешь?

— Мечтаю.

— Смотри не перемечтайся. Я беспощадная.

— Знаю. Степку до бочки довела. Сняла с него гнет?

Машенька передернула плечами, задумалась. Видимо, не так-то легко вспоминала она о лихом своем ухажере.

— Пишет длинно. Прежде чем читать, беру словарь иностранных слов. Иначе не разберешь. Будто из Парижа пишет… Пока не налепит всякого про абсолютизм и якобинцев, руки от письма не оторвет…

Приятно слушать Машеньку, ее говорок с картавинкой. Щеки ее, зарумяненные морозцем, свежи, губы алы, глаза прямо-таки светятся — можно залюбоваться. А тут еще подвитый по моде локон упал на ее чистый высокий лоб.

— Чего пялишься, Петя? Жене докажу. — Машенька ударила его варежкой по плечу. — Пойдем домой вместе.

Они пошли, держась пообочь разъезженной морозно-окаменевшей грунтовки. Справа, метрах в ста, стоит длинный сарай под черепицей — мастерские. К ним выкладывали тракторный въезд из дубового кругляка, сшивали его скобами. Из-под топоров, тесавших бревна, вылетала белая щепа. Татакал двигатель электростанции. Возле дверей машинного отделения Ефим Кривоцуп вытирал паклей черные руки и смотрел на них. На открытом воздухе стояли купленные в МТС комбайны. Возле выделявшегося свежей корабельной окраской и новой конструкцией стогометателя собрались любители техники, изучали машину. На сеялках лежали камышовые снопы с заледеневшими метелками; места в сараях для них пока не хватало.

За шиферными крышами «Заготзерна» виднелась в расплывчатых тонах тополевая аллея, насаженная еще при атаманах. Машенька ловко выбирала тропку, ни разу не ошибившись и не споткнувшись о мерзлые кочки. Даже в зимней нескладной одежде фигурка девушки не проигрывала — четко выделялись ее бедра и грудь. Вся она такая веселая, ясная, довольная жизнью, собой. Ничто, казалось, еще не печалило ее, не выводило из себя надолго. И нечего греха таить, позавидовал ей старшина, и полегчало на сердце от этой его хорошей зависти.

К тому же умело и просто повела себя с ним Машенька, не жеманничала, не придуривалась, как иногда случается со станичными девчатами; она первая просунула руку ему под локоть (сам, мол, недогадливый), преднамеренно сбавила шаг.

— Можно с тобой по душам говорить, Петя? — Девушка прихлопнула ладошкой разлетавшуюся у коленок юбку.

— Ну еще бы… спрашиваешь!

— Ты знаешь, мы с Марусей подруги, — издалека начала Машенька. — Когда ты служил, мы не одну ночку с ней проговорили. Каждый человек любит душу отвести. А ты в молчанку играешь. Придешь, похлебаешь, папироску в зубы, газету проштудируешь — и на боковую. Маруся не из таких — «подавай-прими». Кто как не хорошая жена лучше других тебя поймет, посоветует, плохое рассеет?

— Что ты мне даешь характеристику на мою супругу? Кто-кто, а я изучил ее, понимаю даже междометия. А насчет молчанки, пожалуй, ты права. Только если Маруся тебе жаловалась, то по незнанию. Иногда язык не поворачивается заговорить, зачем ее поджигать своим пожаром… Ей тоже покой нужен.

Машенька кивнула головой:

— Вот, вот. Я тоже об этом самом… Не старайся пережечь все внутри себя — сгореть можешь. Если человеку одному центнер поднять не под силу, он зовет на помощь другого, верно? А душевный груз — самый тяжкий. Не надрывайся один.

— Знаю.

Машенька глубоко вздохнула, собралась с мыслями.

— Ты, по всему видно, Марусю жалеешь. А она многое от чужих слышит. Для некоторых ты просто бузотер…

— Как так?

— Чего стал? Так люди говорят. Капнуть легко, а ты поди потом отмывайся, отпаривай. Затеял мороку с кормами. У каждого это самое больное место. Коровы-то у многих пооставались. Замечаешь, все притихли, прибочились к сторонке, ждут. Ждут твоей смелости. Только советую: хочешь людям помочь, не губи затею одними разговорами. У нас привыкли: слов говорят много, а как до дела — в бузину.

Машенька отняла руку, шла свободно.

— Ты теперь на виду. Раскусывают тебя, как фундук: пустой или с ядрышком?

— Еще съедят с помощью некоторых товарищей, — хмуро отшутился Петр.

— Не окажись таким кислым, чтобы на тебя плюнули, и не будь таким сладким, чтобы от тебя стошнило.

— Не сама придумала.

— Хвалиться не могу. Секретарь райкома сказал. Слушала его на совещании передовиков.

— А как новый секретарь?

— По-моему, неплох. С виду плоский, а толковый… Говорит мало, а все ясно. Без тезисов.

— Чего же он сам за дело не принимается?

— Изучает, может быть. И на нас надеется.

— На массы, что ли, ориентируется? На их инициативу? — с горечью спросил Петр.

— Разве плохо?

— Линию надо сверху вести ясную, тогда массы ринутся. А если массам самим линию прокладывать, ничего не выйдет. Разбредется народ, каждый по своей линии.

— Ты не прав, Петя,- — возразила Машенька. — Линия одна есть, партийная. С нее не свернешь, и нет необходимости.

— Линия-то эта чьим-то рукам доверена?

— Про Латышева?

— Да.

— А может, ты не прав в отношении к нему.

— Ты думаешь?

— Представим себе, что ты не прав.

— Тогда я ничего не понимаю.

— Кое-что понимаешь, и правильно понимаешь, Петя. А делаешь не всегда серьезно.

— Докажи, — буркнул он, — голословно все можно утверждать.

— Латышева, как я понимаю, партия поставила. Она и решит, если он плох. А ты самолично лепишь ему характеристику… Вот как, Петечка, если говорить серьезно.

Они шли по станице, но с полей несло сухим, как манная крупа, снегом. Ни одного человека на улице.

Машенька ткнула его кулачком в бок:

— Замерзаешь?

— Наблюдаю улицу. Ни одного существа.

— Без людей стынешь?

— Хоть бы тетку Пелагею полицезреть…

— А-а… — многозначительно протянула Машенька. — Вот что тебя гнетет, старшина. Слышала я ее рассуждения позавчера в потребиловке, шифон брала. Что же, ты должен и ее понять, и остальных. Неделимый фонд — больной вопрос. Это не просто из одной графы в другую переписать. Из своего кармана фактически надо выложить: нате, мол, на школу, на занавески, на паровое отопление. А тут еще в этом году не только выплату скостили, а еще и неделимый подняли… Не зря тебя Латышев с предложением выпустил, догадливый. Недаром на полные собрания сочинений подписывается.

— Я его тоже уконтрю. Подожду случая. Коварства его не прощу… — с суровой запальчивостью пообещал Петр. Машенька могла понять его слова превратно, и потому следовало разъяснить свою позицию. А то ишь насупилась, что-то про себя соображает. — Фактически все правильно. Партийное поручение есть партийное поручение. Я одного не могу простить: почему он не ввел меня в курс дела, в настроения колхозников, тогда бы я выискал в своем арсенале более достойные слова, не выскочил бы на трибуну, как звонарь, лишь бы в колокола ударить.

Девушка внимательно выслушала длинные оправдания Петра и ответила не сразу. Они перешли улицу и остановились возле акаций, помахивавших черными ветвями.

— И все-таки больше на народ надейся, Петя. Если ты один на один пойдешь, что получится? На кулачки. Будут смотреть люди, как на петухов: кто кого? Один только спортивный интерес. А когда вы сообща, по-партийному, с верных позиций пойдете, вот тогда одолеет не Петечка, а народ, партия.

— Ишь ты какая умница!

— В общем, не горюй и на одного себя не надейся. Так же, как на крейсере. В заунывные только не переходи. Надоели нытики. Веселей гляди, раз правду за собой чуешь. А пока прощай, Петечка, а то, уже видишь, к окнам «блины» поприлипали. Еще нас с тобой засватают.

— Поддержишь, Машенька, в случае чего?

— Моя поддержка как камышинка. Народ поддержит. Доверяй людям, Петя, с Марусей советуйся, и тебе будет легче.

— Спасибо, — тепло поблагодарил Петр, — ишь ты какая, девочка!

— Какая там я? Самая обыкновенная! А тебе советую — не обходи райком.

— А много все же придается значения этому учреждению, — сказал Петр. — А ведь там тоже обычные люди. Как ни мотайся замполит или парторг, а все же успех решается на боевых постах… Не гляди на меня с таким удивлением, передовой активист. Ты комсомолка, я коммунист. Не хочу плохого говорить о среднем партийном звене. Они работают как проклятые, крутятся белками в колесе. И вот именно поэтому и мелькает у них все перед глазами. Покажется им на один миг Петр Архипенко, поглядят на него и забудут. Сколько нас, таких гавриков! Если чего натворишь — тогда дело другое, попридержат внимание на тебе, займутся. А если, как шестеренка, вертишься… Работает коробка скоростей — и ладно. На кой шут в нее лишний раз заглядывать!..

Внимательно выслушав Петра, Машенька взглянула в его похолодевшие глаза и сказала, прикоснувшись к его руке теплыми пальцами:

— А я повторяю: не обходи райком, Петя. Это штаб. На себе убедилась. Я же член райкома комсомола, знаешь?

— Не знал.

— Недавно выбрали.

Машенька попрощалась, закуталась в платок по глаза и побежала, мелькая полненькими икрами, ладно прихваченными халявками кожаных сапожков с высокими каблуками.

XI

До нынешнего, Кислова, в районе секретарил бедовый, доступный человек с очень не подходящей для него фамилией — Безутешный.

Ему пришлось расчищать запущенное хозяйство, налаживать расшатанное доверие колхозников. Безутешный «отмывал души» и достиг успехов.

Этого золотисто-рыжеватого мужчину, проворного и смекалистого, видели на фермах и в поле, на рыбалке и на свадьбах, где ему безбоязненно подносили первую чарку.

Свежий ветер, подувший после сентябрьского Пленума в пятьдесят третьем году, наполнял паруса корабля. Безутешный был одним из той энергичной команды, которая взялась провести корабль с очищенным от присосавшихся моллюсков килем через любые водовороты и рифы.

При Безутешном выстроили детский дом для сирот павших воинов, ссыпки и магазины, школу-интернат, подняли урожаи, распахали заброшенные земли. Простое, казалось бы, дело — внешний вид станиц, только с умом приложи руки, а плюнули в свое время на красоту быта. Больше того, норовили вылить из помойного ведра обязательно возле Дома культуры. Легко надоумить украсить станицу, а где в безлесном районе достать тесу хотя бы на забор? Завезли штакетник из Горяче-Ключевского района, безобидно порекомендовали женщинам навести на хаты былой лоск, не скупиться на мел и известку. Нужно — пожалуйста, получайте в потребиловке. Если трудности с транспортом — помогут. Поименовали улицы, построили тепловую электростанцию.

Нередко можно было увидеть, как первый секретарь снует по дворам, и тогда уж берегись — терпеть не мог мусора, захламленности. Бурьянники выпололи по всем улицам, тротуары вымостили битым кирпичом и шлаком, обновили мосты. На усадьбах сажали не только арбузы и лук, а и яблони, и жердели, в палисадниках — не только мальвы, а и сирень, розы. Сам Безутешный развел домашнюю птицу, вплоть до индюшек и ставших уже экзотикой в здешних местах цесарок.

«Безутешный, ты что, частный сектор благословляешь?» — подшучивали над ним товарищи в кулуарах краевых пленумов и совещаний.

«Хлопцы, марксисты, а как же с продолжением потомства? У нас добровольное решение — каждый индивидуальник обязан принести сотню яиц в инкубатор. Как только заполощутся утка и гусь в лиманах, крылом к крылу, на кой бес тому индивидуальнику персональные селезни?»

Жена Безутешного, верткая, живописная бабенка из бывших звеньевых, не только отлично солила помидоры и заквашивала капусту, но и взялась за кукурузу — в поле и на собраниях, за что ее немедленно нарекли полпредом товарища Хрущева.

Любо было смотреть на брызжущее здоровьем приветливое лицо Безутешного. Если он ехал по токам, его уже издали узнавали и зазывали молодайки. Для каждой у него находилось слово, шутка-прибаутка. Стоило полюбоваться им, когда, спрыгнув с повозки, подходил к вороху, запускал в него руку по локоть и мял в кулаке зерно. Сверкая белыми зубами на загорелом, моложавом лице, Безутешный не высыпал, а выливал ядреное зерно из своего кулака.

Коммунистам стало гораздо легче работать, проводить партийную линию — обнаружились весомые результаты, и многие колхозники, как говорится, «закрутили вуса до самого черта», а бабы озорней стали блестеть очами.

«Ось дывись на него, — искренне удивлялись казаки, — тэж стуло, а ось куда повернуло».

Безутешный редко выступал с заранее написанными речами, и все же всякое его слово было заранее продумано. Если он хвалил, так не просто за красивые глаза, а если бранил, то ни у кого не возникало обиды или тайного недовольства. На собраниях требовал критики, не сбивал репликами, не грубил, щадил человеческое достоинство.

Люди горевали по своему веселому, неутомимому секретарю, когда он понадобился партии на другом участке. Провожали Безутешного гуртом до Прощальной балки. На гребне, где были затеяны посадки катальпы и гледичии, простились с ним как с братом и другом. И вспоминали позже только добром.

Безутешного сменил товарищ Кислов, прибывший из табачно-лесного района Закубанья. Пренебрежение этого высокого и скелетисто-худощавого человека к собственному быту сразу же насторожило домовитых казаков, любивших окунуться в ядреное земное бытие. О Кислове пошли самые противоречивые толки. Одни, чаще всего интеллигенты, хвалили секретаря; другие недоуменно пожимали плечами, сравнивая его с Безутешным; третьи, сторонясь его и толком в нем не разобравшись, пустили слух: «Сухарь, зуб сломаешь; говори — не поймет, а поймет — забодает». Черт его знает, откуда берутся такие слухи? Кто их сочиняет?

Станица начала терять внешнюю нарядность. Появились рецидивисты — бурьяны, куриная слепота, лебеда, бешенюка. Янтарное зерно стало заурядным хлебозаготовительным продуктом такой-то кондиции, как положено по равнодушному элеваторному прибору Пурке. В читальнях, клубах наряду с афишами, анонсирующими новые фильмы, закрасовались плакаты — розовые свиньи и кукуруза. Что ж, это неплохо, прямой доход. А вот каков ты сам, товарищ Кислов, человек в коричневом костюме?

Знали: у Кислова три дочери-студентки, им приходится помогать, отказывая себе в самом насущном.

Когда один из работников коммунхоза, опытный райисполкомовский делец, задумал отремонтировать квартиру секретаря, тот тихо спросил:

— А как у вас с ремонтом жилфонда?

— Прорыв, — откровенно ответил делец, набивший руку на беспринципном угодничестве. — Но для вас и материалы отыщем, и дырочку пробуравим в смете.

— В таком случае не обременяйте себя, — сказал Кислов. — Никогда еще я не ходил с буравчиком под мышкой.

— Что вы? Сделаем под лачок, вы даже знать ничего не будете!

— Нет, — жестко отказался секретарь, и делец, судорожно помяв кепчонку, ушел в недоумении.

На запыленном грузовике приехали жена секретаря, его мать, вдовая свояченица и самая младшая дочка — семиклассница, робкая и застенчивая, стыдившаяся, казалось, каждого движения своего нескладного угловатого тельца.

Все эти подробности, может быть, и не столь важны, но, прежде чем решиться идти к секретарю райкома, старшина сигнальной вахты Петр Архипенко внимательно осмотрелся со своего нового мостика.

И все же встретиться с Кисловым ему пришлось случайно, на агрокурсах, куда порекомендовал ему записаться Латышев.

Агрокурсы проводились местными силами в здании средней школы, в третью учебную смену. Сидели за партами, низенькими и тесными, закапанными фиолетовыми чернилами и изрезанными перочинными ножами. Рядом с Петром обосновался Хорьков, снятый с бригадиров при вторичном укрупнении артели.

— Ты, Петро, крутишься, как новый подшипник, — многозначительно изрек Хорьков.

Архипенко насторожился:

— А ты?

— Плавиться начинаю… Как тебе здесь после флотского раздолья?

— Так же, как и тебе после армии, — уклончиво ответил Петр. Он не рассчитывал извлечь из бесед с обиженным Хорьковым какую-либо для себя пользу.

— Понятно, — протянул Хорьков, — пока еще все сладко кажется?

— Как сказать. Другой раз и полынок пожуешь.

— Ну, ну, расскажи…

Петру не хотелось идти навстречу нездоровому любопытству Хорькова, предпочитавшего наблюдать за всем со стороны. Было похоже, что подчас он радуется отдельным неудачам артели. Молодая жена тянула его в свою станицу к родителям, и только перспектива играть роль приймака останавливала его. Поэтому Хорьков склонялся к переходу в совхоз, к прославленному своей предприимчивостью директору Талалаю.

Хорьков рассеянно слушал Петра, рисуя подсолнечники и зайцев с неимоверно длинными ушами. А когда Петр высказался, огорошил его своим ледяным равнодушием:

— Больно долго качались вы, моряки, на волнах, потому вас все и волнует.

— По-твоему, нам и думать не о чем?

— А начальство на что? Поступит сверху директива, и пойдет все не по твоим докукам, а по ней. — Он придвинулся плечом к плечу Петра и спросил тихо, чтобы не слышали сидевшие позади них Кривоцуп и Овчина: — Говорят, ты столкнулся с Латышевым?

— Мало ли чего говорят. Всех не переслушаешь.

— Угу… Понятно. Не знаю, кто у вас трут, кто кресало, а прикурить не удастся…

Закончив такой малопонятной фразой, Хорьков обиженно замолчал. К тому же начался урок…

Вот тебе и секретарь райкома! Кто же болтал об его замкнутости, молчаливости? Оказалось, он и в самом деле агроном, да еще и специалист по комплексной механизации. Говорит страстно, увлекательно и в то же время сурово. Кое-где нет-нет и проскользнут черты биографии: «Когда мы шли с боями по Украине, крестьяне пахали вслед за нами», «В госпитале я слышал одну сказку о царе-великане… народ стал этим царем», «В Тимирязевке нас учили агротехнике, а человек, обрабатывавший землю, подразумевался в нижнем ряду, после сульфат-аммония или зернового комбайна».

Кислое продолжал говорить, и все мелкое отодвигалось, вставало главное. Может быть, ему самому так страстно хотелось увидеть возвышенное, праздничное за тяжелыми буднями. В чем результаты перенесенных страданий? Люди гибли за то будущее, которое они угадывали, лежа в мерзлых окопах и в горячих степях гражданской войны, стоя у могил под белогвардейскими пулями, идя в атаки на укрепленные полосы немецких фашистов.

Коммунизм добывается нелегко. Будут тяжелые перевалы. Будут у людей взаимные недовольства, подозрения. «Тебе хорошо, так ты думаешь, и всем хорошо?» Ситцевая юбка и шелковый занавес — как не вспомнить ядовитую вдовку? Но что значат такие упреки в сравнении с подвигом, который совершали эти же люди в ситцевых юбках, чиненых чоботах, в ватных спецовках — новых латах новых рыцарей, воюющих за огромнейшее и, может быть, очень близкое всеобщее счастье?

После занятий Петр вышел на порожек, в его разгоряченное лицо пахнул свежий воздух. Петр поднял воротник шинели. Прямо над улицей, выходившей в степь, мигала, как далекий огонек полевого стана, большая звезда.

Затем вышел Хорьков, постоял на приступках, засунул за пазуху клеенчатую общую тетрадь и зашагал в правление, где, судя по еще освещенным окнам, заканчивал деловые сутки беспокойный председатель артели.

Кислов показался последним, отдышался на воле и пошел вместе с Архипенко. Оказалось, им по пути. Петр говорил сбивчиво и неуклюже, прибегая к напыщенным фразам, даже упомянул сияющие вершины коммунизма.

Вначале беседа не клеилась, но потом Петр осмелел и стал разрушать самим же им созданные из высокопарных словец здания. Надо поближе к жизни. А жизнь-то какая? То да не то, там огрех, там клякса — корове не подкинул охапку — мычит, недокормленную свиноматку грызут поросята, она мчится в степь прочь от своих детенышей; топлива нет, а один здесь человек хвалится антрацитом: с ним начнешь о том, что кричит в душе, а он мух бьет… Кто он? Не так важно, есть такие. А в газетах читаешь: сияющие вершины… Где же они, эти сияющие вершины?

— Поймите, Петр Андреевич, — мягко сказал Кислов, — мы не альпинисты, Сияющие вершины? Сиять может только лед, снежный уплотненный фирн. Какой уж там коммунизм, на ледяных вершинах!

— Зато красиво.

— Вероятно, так думают составители альпинистских маршрутов, — сказал Кислов тихо. — Красота бывает понятная, близкая, а бывает непонятная, далекая, чужая красота. Путь к коммунизму, ей-ей, очень обыден и практичен… И к социализму путь был не очень-то казист, если по внешности судить. Я мальчишкой захватил гражданскую войну. Бывало, поглядишь на красную кавалерию, на нечесаные чубы, на вшивые кожухи, на стриженые конские хвосты и гривы и думаешь: «Да неужто с таким вот воинством и на такое святое дело?» Какой-нибудь бывший ямщик-почтарь с громовым голосом и соответствующей такому гласу бытовой лексикой сидит себе в ревкоме, а перед ним два нагана на бывшем атаманском столе. Как гаркнет во всю глотку такой вот новоявленный Иван Креститель на перепуганного казачмана — тот и попятится, бедняга, к двери. А ведь этот бывший забулдыга-почтарь сам воскрес вместе с революцией и решил всех воскресить, как умел. Ну уж, конечно, в выражениях в начальной стадии не стеснялись… Почтарь-то тоже шел к социализму и других вел. Тогда безобразен казался, неприятен, а теперь оглянешься на прошлое и видишь: этот почтарь, председатель ревкома, понимал революцию глубже и верней какого-нибудь интеллигента, закончившего курс трех высших учебных заведений… Если мы сейчас перехитрим засуху, обманем суховей, не будем бояться ливней в неположенное время, то удвоим, утроим урожаи! Вот тебе и путь в коммунизм. Тащит женщина на поле ведерко куриного помета, ступает красными ногами по колючкам, шмурыгает носом — казалось бы, грязное, грубое дело. А ведь она, эта крестьянка с ведерком куриного помета, уверенно идет вперед, а та, изнеженная, что в Сочи третий месяц подряд в море бултыхается, ей-ей, пятится назад… Ладно бы уж не мешала… Я вам не надоел?

— Что вы, товарищ Кислов!.. Я слушаю.

Они шли по улице на ту звездочку, что горела над выгоном, словно костер полевого табора.

— На пути к коммунизму немало препятствий, — продолжал Кислов задумчиво. — Послушаешь иного докладчика, столько наворочает вздору о каком-то сияющем царстве — смешно. Да разве коммунизм религия или бесплотный символ? Нам не к чему придумывать своего распятого бога или отлетевшего к аллаху пророка. Хотели мира — вот вам мир! Мечтали о земле — возьмите, но будьте ее хозяевами. Мешал вам капиталист — долой его, возьмите промышленность и недра в свои руки, работайте не хуже, а во сто раз лучше, чем прежде, поскольку на себя же работаете, на свою державу.

Петр почувствовал в словах Кислова что-то сходное с прямолинейными утверждениями Латышева, и в ушах вновь возник шепот Пелагеи.

— Почему вы говорите: вам мир, вам земля? — спросил он. — Как будто вы стоите в стороне. А вы не в стороне. Если же ко мне относится это «вам земля», то ответьте мне: я для земли или она для меня?

Кислов пристальней вгляделся в озябшее лицо Петра, и глаза его улыбчиво сощурились.

— Да, земля для вас, — ответил он, — и для нас. В этом тоже реальность, а не символ. Коммунизм не царство небесное, а социализм не что-то вроде ожидальни. Вот, мол, раскроются золотые двери — пожалуйте в хрустальный дворец. Все гораздо проще, повторяю. Подготовим зимой технику, начнем сев пораньше и дружно уберем вовремя и без потерь…

— Отвесим как следует на трудодень?

— Понимаю… Вступает, как говорится, в строй забота о человеке. Да и еще раз да. Благо человека прежде всего! Не благо коровы, свиньи, коня как самоцель, а человека. А то мы всем интересуемся: анализом воды и чистотой кормушек, толстые книги сочиняем о качестве кормов, а доярка стоит рядом и смотрит на нас с осуждением. Почему, мол, не спрашиваете, как я живу, что ем, на чем сплю?.. У вас-то на корабле котлы проверяют, пробу снимают?

— Обязательно! По службе спрашивают строго, зато и о матросе беспокоятся, — поспешил с ответом Петр.

Кислов щелкнул крышкой часов, подул на озябшие пальцы.

— Я свой дом давно прошел. Надо поворачивать обратно. О, батенька, время-то позднее!

— Прошу ко мне в гости, на минутку. Свой дом прошли, зато до моего добрались.

Сквозь ставни пробивался свет — ждут. Если спуститься с заоблачных высот на землю, хорошо. В хате тепло. Семья. Зайдет ли первый секретарь или не зайдет, все равно в доме хорошо. Мнется секретарь. Настаивать не стоит. Одолжений не надо.

Но через несколько минут Архипенко уже раскаивался в своих подозрениях. Скромно, с какой-то особой бережностью к чужому покою, зашел этот худой сутуловатый человек не просто в дом, к нему, а в его семью. Стало теплей в его присутствии. Быстро успокоилась застигнутая врасплох Маруся, недолго суматошилась мать, хотя гость и не пытался понравиться или заранее приготовленными шуточками показать, какой он простой и доступный. Снаружи не доносилось летних шумов молотьбы, движения машин и конных обозов. И только с однотонным, привычным стуком работала электростанция.

Прикрыв уши ладошками, учила уроки Ксюша. Косички ее свесились на книжку.

Зная капризы станичной электрификации, особенно перед полуночью, Петр приготовил керосиновую лампу. Действительно, вскоре лампочка мигнула последний раз и погасла. Керосиновую лампу зажгли.

— Ничего. У нас потухла — мы на керосин перешли, — сказал Петр. — А на ферме, когда идет электрическая дойка, додаиваем вручную. Коровы нервничают… Прикупили племенных — они без света не едят. Нагрубишь им — молока не получишь… Что же вы, товарищ Кислов, просили чаю, а сами бастуете? Маруся, подлей-ка горячего.

Петр не воспользовался случаем, чтобы высказать свои сомнения о Латышеве, и это обрадовало Марусю.

— Молодец ты, Петя, — похвалила она его, когда гость ушел. — Неделикатно вышло бы…

— Ишь ты какая! Может, потому Машка Татарченко на тебя и ориентирует? Учить меня деликатностям вздумали? — Петр обнял Марусю, поцеловал. — Все боишься, что я полундру устрою? О Латышеве в другой раз побеседуем, нынче было не к месту. Ведь мы с товарищем Кисловым после агрокурсов о коммунизме беседовали. При чем же тут Латышев? А все же Кислов обещал взять меня с собой на хутор Приютный. Проверить, почему они на меня пуще тетки Пелагеи обиделись…

XII

В Приютный ехали прилиманной равниной. Перемежались лесопосадки, фермы, скирды.

Хутор стоял на северной кромке районного юрта. Он издавна был населен казаками, любившими погулять и победокурить на ярмарках в в кабаках. Растянулся Приютный вдоль камышеватой речушки.

Сюда любили заглядывать за карасями и на утиную тягу. Иногда отсюда тайком привозили убитых лебедей, и не для чучел в школьные уголки родной природы, а для приготовления чахохбили, подправленного луком и перцем. Кислов припомнил данные райкомовского инструктора о Приютном. С удивлением установил, что, кроме лебедей, уток да еще карасей, ничего путного у него в голове не осталось.

А из Приютного больше, чем из других мест, ушло народу в совхоз и в города. Почему? Вот тут-то Кислову не нужны были обследования. Не мог ответить и вернувшийся с флота старшина, сейчас сидевший позади него в бушлате и каракулевой шапке. Зато Кислов сам себе мог ответить:

«Сбивали людей с толку. Забывали, что уж с чем, с чем, а с арифметикой и землей крестьянин знаком. Ты ему: труд — потребность, наслаждение, а он в уме или с карандашом заранее все рассчитывает, разумно прикинет — есть ли выгода. Мы же с кондачка, огулом, по интуиции, по вешним всходам. Сдай столько-то. Сдает. Опять подрассчитает. Мы ему встречный. Колхозник не знает, что у него уродит в будущем, сам-то будет ли сыт, а ему — давай авансы. Какой же он хозяин? Руки по швам! Но теперь время другое. А было так…»

Внутренний голос, однако, подсказывал, что остатки старого изжиты не полностью. Кислов с горечью думал об этом. Цены увеличили, в планы колхозов меньше лезем, хотя нередко и советуем, фактически вмешиваемся. Вот заставили в прошлом году налечь на бураки, думали закончить строительство сахарного завода, а не закончили. Бураки возили-возили и все же много погноили в буртах. Старшина откровенно признался в своих сомнениях. Если разобраться, он за стабильность. Стабильность взаимоотношений земледельческой артели и государства, стабильность планов, стабильность трудодня — всегда, ежедневно, в начале года так же, как и в конце. Ленинский тезис о материальной заинтересованности крестьянина. Не раз подтверждены эти же принципы Никитой Сергеевичем. Только не всегда их придерживаемся. Иногда сами нашляпим, напортачим, а выручать зовем колхозника. Чуть что — руку в колхозную кассу, на колхозный контокоррент… Лучше стало? Еще бы! Небо и земля. Но требователен стал человек некогда обнищавшей страны, человек сегодняшнего дня: может быть, бессознательно, но он требует справедливую дань за косточки отцов и предков, белеющие в балках и бурьянах. Человек привыкает к хорошему быстро. Почувствовав себя хозяином, он ни за что не простит отношения к себе как к безгласному батраку. Окаянная должность секретарская: рассчитывай все, не только миллионные цифры, но и чувства, доискивайся, определяй, двигайся вперед наверняка, а не на ощупь…

Из-за косогора показались первые хаты. Над их соломенными крышами поднимался дом под железом.

— Баптистская молельня, — сообщил водитель, — сюда съезжаются со всех сторон.

Возле молитвенного собрания — скамьи и клумбы с мокрыми стеблями прошлогодней гвоздики. Дальше, ниже к реке, — разгороженные подворья.

Кислов вместе с Архипенко вылез из машины. Мигом сбежались ребятишки, опасливо остановились поодаль. Один осмелел, куцыми шажками подвинулся ближе:

— Артисты?

— Артисты, те в шляпах, — сказал Кислов, — а мы видишь в чем? Часто к вам артисты приезжают?

— Обещали. Неделю назад сказали в станице — приедут на Приютный артисты.

С поля, низко согнувшись, шла женщина с бурьяном на спине. Кое-где из труб поднимались дымки. Подошел мужчина в нагольной залоснившейся дубленке, представился, подтолкнув пальцем кроличий треух на голове.

— Пустовато на хуторе, ей-ей, пустовато. — Кислов поздоровался за руку. — Где же люди?

Мужчина переступил с ноги на ногу, заскрипели валенки, подшитые автомобильной резиной.

— Раскочевались. Еще с коллективизации. А кто и попозже.

— Когда «попозже»?

— После укрупнения. География тут подходящая. Туда, — он махнул рукой, — совхоз, сюда — лови судака и севрюгу, а туда — Ростов-на-Дону. Оторвали нас от своей земли. Писали заявления, заезжали уполномоченные.

— Как это «оторвали от земли»? — переспросил Кислов, придвинувшись ближе к хуторянину.

— Как? Очень просто. Необдуманно. Бывало, раньше работаешь в поле. Дождик. Вернулись. Пересидели в хатах, отдохнули. Солнце выглянуло — опять в поле. Гляди и еще каких полдня прихватили. А теперь иди на работу за десять километров, а то и поболе. Загонят туда-а-а, за бугры. У баб детвора. Пищат, как галчата в гнездах. Сварить им надо? Уход нужен? Артель разгрохали до двадцать тыщ гектаров. Целое государство. Порядок нужен. Раньше выбирали мы председателем Никодима Белявского посчитать лет двадцать подряд. Заезжал к нам, хотя и на конях тогда ездили. А теперь автомобили — и не дождешься…

— А Камышев хуже? — спросил Кислов.

Собеседник почувствовал недоброе и перешел на хитроватый сказ, частенько выручавший русского мужичка в непредвиденных случайностях:

— По слухам-то и на жар-птице золотые перья, а кто ее видел? Вот у меня валенки-растоптухи, а есть бурки на ранту… говорят, носют. Зато эти близко, на моих ногах, а те… Теперь всех нас объехать месяца не хватит… А вы кто такие будете? Матроса-то мы знаем, а вот вы?

— Секретарь райкома партии.

— Тогда что же вам разъяснять? — колхозник прикоснулся двумя пальцами к треуху. — С вашей колокольни все видно, где ни займись огонь, сразу в колокола вдарите. — И, как бы исправляя свою ошибку, торопливо заговорил: — Вообще-то жизнь ничего. Человеку всегда хорошего мало. На трудодни получили и овочами, и хруктой, и зерном. Нам бы вот газетов прислали, книжек, кино. А в остальном… Прошу простить за задержку, идти надо. Баба уже руки отмахала, зовет…

И он, не оглядываясь, попер напрямик по свирепо затрещавшему бурьяну.

Издали, от хаты, кричала ему жена:

— Митро! Митро! Спытай про рафинад!

Кислов сел в машину:

— Давай-ка в совхоз!

На кочковатом проселке трясло. Хутор остался позади. За черной вздыбленной тракторами зябью лежало поле озими.

Кислов завинтил окошко, поежился. Человек в кроличьем треухе, в валенках, скрипевших резиной, не выходил из головы.

На горизонте поднимались облака, похожие на фантастических птиц. По долине речушки, поблескивающей заводями, извилисто крутилась рыжая камышовая крепь. Сзади, казалось, подремывал Архипенко, а в самом деле он прикидывал в уме: почему не задержался секретарь в Приютном, а ограничился случайной беседой?

Выбравшись на прикатанный до глянца совхозный тракт, подрезанный по бокам грейдерами, водитель продолжил незаконченный разговор:

— Прошлый раз возил я сюда нашего любителя охоты и рыбной ловли, — он назвал фамилию инструктора райкома. — Так он, чуть что, сразу фотографировать. Его «ФЭДа» боятся хуже автомата. Думают, представит снимок в милицию — и откуковалась богова кукушечка…

— Ей-ей, вы чепуху мелете, — буркнул Кислов, перейдя с водителем на «вы», что являлось верным признаком раздражения. — Кто теперь думает так? Кому может угрожать милиция? Ворам только…

Шофер пропустил эти слова мимо ушей. Избалованный добрым к себе отношением, он держался с «хозяином» на равной ноге.

— А помните, товарищ Архипенко, как в прошлом году фотографировали Камышева? — водитель фыркнул.

— Сколько раз его фотографировали, не запомнишь, — буркнул Петр.

— Когда на колени встал?

— А-а, — Петр улыбнулся, — еще бы не помнить! После этого бедняга Михаил Тимофеевич месяца два ходил будто в воду опущенный.

— Что же произошло с Камышевым? — Кислов поморщился, не понимая веселого настроения своих спутников.

— Расскажу, дело-то прошлое. — Водитель откинулся на сиденье, сбавил скорость. — Приехал в прошлом году эдакий юлистый фотограф от газеты. Аппаратов у него штуки три, лампы всякие, как на витрине. Снимать просто не может, норовит с птичьего полета, с крыши, с телеграфного столба, щелкает, как орешки грызет. Нужно было ему в основном хлеба снять, передовиков, как я понял. А остальные снимки про запас, может, журнальчик какой запросит, может, еще куда… Нужно снимать хлеба, а зерновыми в прошлом году хвалиться не приходилось. Редко — по пояс, а яровые — по колено. Так и эдак примеривался фотограф, а потом мудрейшим образом вышел из положения: поставил Камышева в пшеницу на колени, и получилась пшеница в человеческий рост…

— Ей-ей, вы придумываете.

— Придумываю? — водитель хохотал до кашля. — Честное слово, правда. Товарищ Архипенко не даст сбрехать. И урожай-то, видать, определили по тому фото.

Кислов нахмурился, болезненное выражение появилось на его худом лице с плоскими щеками, тронутыми, как изморозью, седоватой щетиной. До самого совхоза он не проронил ни одного слова. Когда машина побежала по асфальту усадьбы, Кислов обернулся и так, чтобы его слышал только Архипенко, с горечью сказал:

— Это же не смех, а горе…

В дурном настроении приехал Кислов в совхоз. Их встретил Талалай — в бекеше, отороченной серым курпеем, и в такой же шапке.

— Экий ты гайдамак, — сказал Кислов, сморщившись от железного рукопожатия директора совхоза. — Нет-нет, мы ненадолго.

— Гастролеры, — журил Талалай, бесовски поигрывая восточными глазами. — Ненадолго в передовое предприятие?.. Жена ждет. Светлое вино «Мысхако» ждет. Баранина с луком ждет.

— Ждет? — Кислов удивился. Он чувствовал свое бессилие перед бараниной с луком и легким вином.

— Жена-то моя на радиоточке. Позывные «Суховей»! — весело воскликнул Талалай. — Мимо моего второго отделения проезжали, ну оттуда дежурный и проинформировал. Мы в Сечевой степи живем. От предков унаследовали отличную сторожевую связь.

— Ну если уж дело коснулось предков, придется принимать приглашение, — согласился Кислов. — А то обвинят меня, иногороднего, в нарушении старинных казачьих традиций. Пошли! Ведите нас к жареной баранине.

Архипенко впервые попал в совхоз и теперь с интересом рассматривал одноэтажные домики с палисадниками и заборчиками, участки городской планировки без куриного помета и навозных куч. Сарайчики и те окрашены, а домодельных клуней и в помине нет.

— Почему сельсовету в кирпиче отказал? — спросил Кислов, узнав о том, что кирпичный завод совхоза работает без перебоев.

— Хотели получить бесплатно. Не могу… Есть расчетный счет — прошу. Материалы можем на своем транспорте доставить. Цена по таксе.

Жена Талалая встретила гостей у накрытого стола.

— Ребята уже пообедали? — спросил Талалай жену.

— Пообедали.

— Три сорванца у меня. Будущие ударники полей. Мальчишки. Она сама всех воспитала. Ни нянек, ни работниц принципиально не держим.

— Не кичись, эксплуататор, — остановила его жена. — Открой-ка лучше вино.

Талалай откупорил бутылку «Мысхако». На стене фотография — «Память Московского Краснознаменного военного училища связи». Хорошенькая стройная девушка в гимнастерке, в пилотке, коротко острижена. Это хозяйка дома. Теперь пополнела немного, отрастила косы.

Кислов чокнулся со всеми бокалом, выпил до дна. Слушал словоохотливого хозяина. О нем говорили: «Опять вылезает на первый план, не сидится ему, не лежится! Такой бы термометр подальше от нас. Чуть что, начинают нам мерять температуру товарищем Талалаем».

После Приютного чувство горечи не проходило. Не помогли красивые виды совхоза, порядок «талалаевский». «Что же, мастак! А я-то тут при чем? Есть я или меня нет — все равно Талалай работал, работает и будет работать. Больше того, я мешал ему. То транспорт от него требовал, то кирпич и черепицу, то комбайны, когда перезревали колхозные хлеба».

— Рабочей силой мы обеспечены по самое некуда. — Талалай провел пальцем по горлу. — Даю людям заработать… Зимой? А что зимой? Полевики прессуют камыш для стеноблоков, обжигают черепицу, да мало ли чего еще в хозяйстве!.. Каждому — жилье. Семейным — комнаты, молодежи — общежитие. Кто хочет свой домик, не обвиняем в индивидуализме. Помогаем по-земному, сугубо конкретно. Если он построится, куда его отсюда потянет? Да и зачем? Зарабатывают у меня по способности, получают по потребности…

— Подошли к коммунизму, — Архипенко многозначительно взглянул на Кислова.

Тот ел баранину, и, надо сказать, с аппетитом.

— На последнем бюро прибеднялся, — упрекнул он. — Клянчил цементу, даже шиферу, а у самого черепичный.

— Товарищ Кислов, я не прибеднялся! — воскликнул Талалай. — Есть заботы от бедности, а есть заботы от богатства.

«Вот этот не заунывный, — думал Архипенко, не отставая за едой от своего старшего спутника, — оптимист. Возможно, и в самом деле таков, а может, прикидывается. Ему что? Касса государственная. Дебет-кредит в ажуре. Не хватает чего — дадут. Совхоз! Равносилен заводу или крейсеру. Без горючего не оставят, и зарплата в синем конверте».

— На людях у него все легко, — сказала жена, — а вы спросите, когда у нас свет гаснет. Иногда до утра сидит планирует, рассчитывает.

— Как же не планировать? — Талалай разгрызал молодые бараньи косточки. — Урожайность поднимай, пуд зерна удешевляй, запчасти доставай, технику сохраняй, народ оберегай. Видишь, сколько «ай» да «яй»? Культурный быт разве только лозунг? Нет. Если у меня нужный человек уйдет, ночь не сплю: как же это я проглядел? — Талалай придвинулся поближе к Кислову: — Дали вы мне тысячу гектаров залоги, мало! Мне бы еще земли тысяч десять… Я бы разве такое кадило раздул!

— Где же столько земли найти?

— Прирезать окружающие массивы, — в черных, быстрых глазах Талалая вспыхнули алчные огоньки.

— Как же так? Ей-ей, не понимаю, — сказал Кислов. — Другие от земли открещиваются, а ты просишь? Чего же ты с ней делать будешь? Кредитов сразу потребуешь, машин?

Кислов принялся размешивать сахар в стакане чаю, будто бы сосредоточенно разглядывая, как суматошно носятся встревоженные чаинки.

Талалай встал, засунул руки в карманы галифе.

— Кредиты? Да. Чтобы обернуться. А машины — нет! С этой же техникой освою еще десять тысяч гектаров!

— Чудеса, ей-ей чудеса. — Кислов, не скрывая одобрения и заинтересованности, рассматривал директора совхоза. — Следовательно, из одной механической силы сумеете две выжать?

— Умеючи! — Талалай поднял указательный палец, повторил: — Только умеючи! — Он откинул волосы, упавшие на лоб, и зашагал от окна к окну, твердо ставя ногу, будто испытывая прочность половиц. — Мы обожрались техникой. Мы поразительно безжалостны к машинам. Ломаем их, ремонтируем из рук вон плохо, кувалдой, храпим безобразно. Я был в Ейске, на станкостроительном, экскурсировал после курорта. Там все оборудование под красочку, любо посмотреть, чистота, цветы; гайки ржавой нигде не увидишь. А тоже был хаос. Взялись и сделали, товарищ Кислов. Рабочие теперь морду побьют за брошенный на пол окурок! Коэффициент использования машин в нашем земледелии ничтожен. Комбайн работает десять дней, я потом его раскулачивают, сдирают с него шины для грузотранспорта. Вот Архипенко догадался использовать стогометатели как краны на постройке общежития. Ему деликатно хвоста накрутили. — Архипенко кивнул головой, смущенно закурил от неожиданной похвалы такого резкого человека. — Мы научились выжимать сто потов с грузовиков, даем им жизни. Товарищ Кислов, но и грузовики-то наши наполовину разутые. В каждой артели, совхозе рядками, без баллонов стоят живые покойники. Пусть тут низы ни при чем. А все же кто должен это понимать, черт его задери! На кой шут выпускать машину, зная, что через полгода она станет на колодки? Индюшачьи гнезда монтируют в кузовах! Это независящие обстоятельства? Так, что ли, товарищ Кислов! А зависящие? Сколько их, бестолковых или просто-напросто негодных хозяйчиков? Был у нас известный Кирилл Иванович, директор МТС, не знаю, помните ли его, знамена получал, а технику гноил, сукин сын. Поглядел я на него, как он кавун ел. Аккуратно. Перочинный ножичек в чехольчике. Поел, вытер насухо, спрятал. С виду чистотел. Ему принадлежит идея использования комбайнов массами. Правда, не прошла идея… А как он комбайны, гнездовые сеялки хранил? Убить его мало. Когда начал продавать колхозам, одно списание. Планы, мол, выполнял, и ладно. А как выполнял?.. Не жалуюсь, не фискалю, не гляди на меня так укоризненно, женушка, все кипит во мне против подобных деятелей отечественного земледелия, через крышку пар бьет, не унять. Таких бы в лиманы, головой в тину, так нет, существуют, голосуют, клянутся бородой Маркса. Понимаете меня, товарищ Кислов?

— Понял, понял, — Кислов пододвинул стакан охолонувшего чая к хозяину дома, тепло сказал ему: — Наблюдаю за вами, как вы волнуетесь. Искренне переживаете. Значит, верите, если волнуетесь, если не равнодушны… Долго еще проживете, уверяю вас, ей-ей… А теперь попрощаемся с вами. Спасибо за угощение и за разговор. Придется еще кое-кого проведать. — Кислов обернулся к Петру, крутившему в руках шапку: — Поедем к сверкающим вершинам…

Последняя фраза явно предназначалась только Петру.

И Кислов поехал к тем, на кого намекал Талалай, а те знали наперед: если начальство жалует со стороны талалаевского тракта — жди разноса. Так получилось и сейчас. «Что его, осы пожигали? — спрашивали деятели, не узнававшие своего секретаря, всегда такого деликатного. — Хотя понятно. Опять подсыпал песку в тавотницы «творец распрекрасной совхозной жизни Талалай».

Петр с интересом, как когда-то к своим командирам, приглядывался к первому секретарю в его непосредственной деятельности. Прежде жизнь работников такого масштаба казалась ему безоблачной. А сейчас посули золотые горы — руками и ногами отмахнулся бы от предложения занять в секретарском кабинете кресло перед Т-образным столом, покрытым багряными сукнами.

Осведомленность Кислова поражала. В голове он держал цифр куда больше, чем кучерявый правленческий бухгалтер. Притом цифры пылкие, строгие, мстительные, равнодушные — всякие цифры, избави от них боже!

Пытались схитрить, подсунуть дело с лицевой стороны, указать на лучшее, а худшее прикрыть обманом и культурненьким обхождением. Кое-где удавалось, а в общем нет. Секретарь знал предмет не только вширь, но и в глубину.

Больше того, ему известно было тяжелое положение с кормами и замешательство колхозников в связи с увеличением неделимого фонда. Хуторяне с Приютного не были исключением.

— Выходит, товарищ Архипенко, что колхозник фактически должен добровольно снизить себе… зарплату. Какое же он должен иметь при этом сознание? Более высокое, нежели у рабочего или интеллигента. А замахнитесь-ка на их зарплату, а? Ей-ей, я еще не уверен, что хуторяне с их телегами — самые отсталые. Вы предложили шелковый занавес, а у той же Пелагеи, может быть, лишних башмаков нет, и у ее дочки — тоже. В школу не в чем пойти. Надо их понимать, этих так называемых крикунов…

«Ишь ты какой понятливый, — искренне удивился Архипенко. — А кто-то уверял — сухарь. Сказать бы ему о волоките с коровой… Что подумает? Опять теща выплывает, как дурной мираж. Будто все решено было с коровой, и опять отказывают. Ладно, разберемся сами. Не буду забивать голову такому человеку».

Через два дня состоялся расширенный пленум райкома. После бурного заседания, проходившего в колхозном клубе с двумя перерывами на перекур и разминку, люди разъезжались возбужденные и по-хорошему встревоженные.

— Нельзя так, Латышев, нельзя! — сказал Камышев парторгу. — Проморгали мы многое. И Приютный проморгали. Когда это было, чтобы из нашего колхоза народ уходил? Даже суховеи, бураны не могли сломить народ. А после войны? Лопатами землю копали, на коровах в сундуках заготовки вывозили — и никто не бежал.

— Выходит, я виноват? — огрызнулся тот. — Старшина накляузничал, а я виноват…

— Не наговаривай на старшину, Иван Сергеевич. Он свежий человек, только и делов. А мы давно принюхались. Ведем себя с людьми по-барски… — Камышев мучительно подыскивал слова, и это давалось ему с трудом. — Объясни колхознику по-человечески, и он тройной план выполнит, последний гарбуз отдаст из-под койки, а мы… — Он говорил «мы», чтобы не обидеть парторга.

— Что «мы»? — жестко спросил Латышев.

— Поссорились с друзьями. С членами артели.

— Кислов тут подзагнул. Подошел узко. Панибратствовать нельзя. Государство — штука жесткая… — И продолжал в том же духе, не видя в раздражении, как у председателя артели перехватило дыхание.

Только под конец Камышев сумел глухо вымолвить:

— Не ссорь крестьян с государством. Не за это мы дрались, Иван Сергеевич…

— А может, по-махновски поделить города и все имущество? — с каким-то озлобленным надрывом выкрикнул Латышев. — Будто я контрик какой или телеграфный столб. Ты вот не знаешь, как быть с артельными коровами — кормов нет, а в душе, поди, потакаешь Архипенко: как бы обеспечить кормами индивидуальников.

— Не потакаю, а раздумываю… Сердце болит, признаюсь.

— Собирай правление, это лучше всего. Чтобы нас в бонапартизме не обвиняли. Там решим. Подготовь весь ворох заявлений… Кстати, опять выплыла на свет эта история с разнесчастной кабаковской коровой. Как с ней решать?

— Правление и решит, — уклончиво ответил Камышев, несколько испугавшийся напора парторга.

XIII

У Латышева теперь был кабинет с краснодарской мебелью и телефон.

На двери, под стеклышком, тушью —

«Освобожденный секретарь парторганизации Ив. Латышев».

Слово «освобожденный» особенно нравилось парторгу. А колхозники говорили так: «Пойди к освобожденному». — «Ну чего я к нему пойду, у него своих дел целый массив». — «А от наших дел, ты считаешь, он освобожденный?» Посмеются в гуртке и постучатся к председателю артели.

У Латышева с утра испортилось настроение. На базаре, куда жена понесла индюшек на продажу, появился Кислов — делал самоличный обход: беседовал, интересовался ценами, кто и почему продает.

После завтрака отрыгивалось квашеной капустой и подгоревшим молоком. Латышев потер виски, открыл форточку и, повернувшись, увидел входящую к нему Матрену Кабакову. На лице ее было испуганное выражение.

— Я стучала, вы не ответили…

Латышев пригласил ее присесть, обошелся с ней ласково и привел женщину в умиление.

— Не беспокойся, Матрена Ильинична. Сегодня назначено правление, и все по делу о твоей корове будет завершено.

— Спасибо, Иван Сергеевич. Дети у меня, учить их надо, а корова пропала. Колодезь-то колхозный…

— Ладно… Не волнуйся. Детей учить надо обязательно. Здоровы они?

— Здоровы, Только с обужей плохо. Но я ничего. От мужа сапоги остались, перешью для старшенького… Значит, приходить на правление?

— Приходи, если есть время.

Фигурные диаграммы рассказывали о помощи колхоза фронту. Казак в белой черкеске, похожий на известный конный портрет художника Китайка. Цифра «428» обозначала число воевавших членов артели. Над другими цифрами были нарисованы грузовики, повозки, лошади, мешки с зерном, груды овощей, бидоны с молоком, тюки с шерстью, корзины с яйцами, быки, птица… Колхоз дал фронту свыше семисот тысяч пудов зерна, пятьдесят тысяч пудов овощей, двенадцать автомашин, пятьдесят подвод, двести семьдесят верховых лошадей…

В этой комнате обычно дожидались колхозники, подавшие те или иные заявления правлению. Сегодня их было немного, человек двенадцать. Матрена Ильинична тоже пришла, уверенная в хорошем исходе своего дела.

В кабинете собрались члены правления. У Камышева болела голова, и он перед оглашением повестки дня незаметно проглотил две таблетки цитрамона.

Латышев подбросил председателю бумажку. Каллиграфически выведенные буковки, когда-то пленявшие доброе сердце Михаила Тимофеевича, гласили:

«Советую первым провернуть недомыслие Петрухи».

При чтении этой записки на высоком лбу Камышева сбежались морщины. Конечно, вопрос о кормах самый важный, но при чем тут «недомыслие»? Может быть, Латышев хочет осудить Архипенко за то, что он хлопочет о кормах для личного скота колхозников?

Петр говорил, не видя перед собой никого, кроме казака в белой черкеске на вороном скакуне. Перед глазами упрямо закрутилась цифра «428». Этот казак неожиданно помог ему ладно построить свою речь. Архипенко и начал с фронтового казака, говорил о задачах избранного людьми правления, об угрожающем положении с кормами, о колхозниках, вынужденных продавать своих коров.

И вдруг Латышев:

— Пусть продают, так скорее придем к коммунизму.

Камышев пробежал пальцами по беленьким пуговкам кавказской рубахи, потянулся к звонку, но нажать на кнопку не осмелился.

— Вы, Архипенко, начали не с того края, — уточнил свою реплику Латышев. — Дешевый авторитет хотите завоевать в конце вашего выступления? Как у нас в общественном секторе? Мы вам поручили этот участок и извольте доложить, только без красивых слов.

Легко свалить человека на землю. Сбитый с толку, Петр обратился к своим запискам, а пальцы плохо слушались. Бумажки упали на пол. Но он и без написанного знал: не дотянуть до молодой правы. Надо передать часть грубых кормов колхозникам, а для ферм закупить калорийные.

— У нас еще не перевелись фантазеры, — заметил Латышев. — Трудно им разобраться в самой простой экономике. Закупить? Где? Может быть, в Дании или Голландии?

— Я имею в виду свекловичный жом. Его продают на сахарных заводах. По своей цене. Мы рассчитали: тонна свекловичного жома при правильном скармливании может дать…

Латышев снова перебил Петра:

— Сколько вы купите жома? Две — три машины? Зачем занимать время изложением ваших экспериментов?

— Мы уже договорились, созванивались. — Петр глядел на Латышева с неприязнью. — Нам могут продать вагонов тридцать свекловичного жома. Поэтому мы думаем…

— Кто это «мы»?

— Михаил Тимофеевич дал согласие…

— Не думаю. Опять фантазии. Как, Михаил Тимофеевич, что скажете насчет тридцати вагонов жома?

— Надо закупить, — твердо заявил Камышев, — деньги у нас на текущем счету есть, и немалые, чего их мариновать? А если подохнет скотина, кому от этого польза? Еще я договорился с потребкооперацией, она жмыхи обещает…

Послышались одобрительные возгласы. Из соседней комнаты приоткрылась дверь. Несколько вдов тесно стояли у входа и слушали с жадным любопытством.

— Закройте дверь, — приказал Латышев.

— Что тебе, дует? — выкрикнула какая-то бабенка. — Грипп боишься получить?

Никодим Белявский глянул на развязную бабенку, неодобрительно покрутил ус.

— Вот и поднимай общественное животноводство, — Латышев попытался найти в нем сочувствие.

— Надо поднимать удои, а не коров за хвосты, — буркнул Белявский.

Никодим Белявский был закоренелым казачиной, презирающим тех, кто легко расстался со старыми атрибутами казачьего быта. В то же время он был одним из первых организаторов колхоза и яростно соревновался с пришлым — городовиком Камышевым. Стройный, красивый, черноусый, в черкеске касторового сукна, в серой папахе — таким можно было видеть Никодима в первые годы коллективизации. Тачанка с наброшенным на сиденье курдистанским ковром, запряженная бешеными жеребцами, вихрем носилась по степным дорогам. Куда до него невзрачному конному артиллеристу путиловцу Камышеву! Белявский думал легко заткнуть его за пояс, посмеяться над ним. Но не тут-то было. Камышев не поддался. Белявский вначале рвал и метал, а потом вступил в длительное соперничество, иначе не назовешь обостренное соревнование между этими двумя соседями.

Не таким стал теперь Белявский — голова поседела, усы опустились книзу, губы сложились в недовольную, презрительную гримасу, великолепные бекеши пообносились, смушки на шапках поистерлись. Поставив свою подпись под последним документом, Никодим ушел из правления и долго не появлялся на народе, хотя его назначили бригадиром-полеводом, а в дальнейшем прочили в председатели станичного Совета. Белявский внешне смирился со своим новым положением, хотя держался особняком, больше помалкивал, иногда только не выдерживал, поднимал голос, а потом снова замыкался. Тогда на его мужественном, характерном лице хоть читай без букв: «Походил я колхозным атаманом свои четверть века, теперь побачим, как у вас получится».

Латышев старался подлаживаться к старому могикану, рассчитывал, в случае если кто тявкнет, воспользоваться его поддержкой. Сегодня такой случай, пожалуй, и произошел.

— Правильно, — сказал Латышев в ответ на неясную фразу Белявского. — Сами будем корма отдавать, а свой скот за хвосты поднимать.

— Кому отдаем корма? — недовольно переспросил Белявский. — Небось не в Голландию и не в Данию, а своим членам артели.

— Ясно. У каждого члена правления по корове, — не выдержав, ядовито возразил Латышев.

— Тогда постановить, чтобы членам правления кормов не отпускать, — предложил Камышев.

— А почему не давать членам правления? — запротестовал Татарченко. — Что же я, хуже других? Я время теряю на таких вот всенощных бдениях, а мне отказать!

В комнате стало шумней. Члены правления, избранные маломощными артелями, поддержали предложения Архипенко и Татарченко.

Выражение досады и растерянности исчезло с лица Латышева. Жесткие складки побежали от губ, зрачки расширились. Он резко отодвинул от себя стул, встал и попросил слова.

— Минуту внимания! — громко выкрикнул он. — Я вижу, что товарищ Архипенко, вольно или невольно, сумел развязать нездоровые собственнические инстинкты…

Сразу затихло. Только слышно было, как ноет ветер за окошками. Латышев расстегнул ворот, потянулся к графину. Камышев налил ему воды, пододвинул стакан.

— Миленьким легко сделаться, товарищи, — продолжал Латышев, — дешевкой завоевать авторитет можно и без высшего образования, не кончая курсов. Возьмем такой пример. Брось клич: опустошай энскую кассу! Сколько рук потянется… А вот сложить в кассу денежку за денежкой — дело другое. Объяви завтра: разбирай корма, и все бросятся, даже ныне хворые, растащут! А накопить, по-хозяйски блюсти общественное достояние — дело другое. Иногда так и получается: одни десятками лет создавали неделимые фонды, вывершивали колхозные стога, горбом вытягивали каждую общественную копейку, клали ее в Госбанк на текущий счет артели, а другие появились с ленточками на фураженции — и давай рвать зубами общественный каравай…

Латышев умел покорить людей, заставить их поверить ему. Дальше он говорил спокойней, как бы подчеркивая полную свою правоту. Он уже не горячился, не нападал на Петра, а как бы обнажал его своими доводами и заставлял верить, что все дело обстоит именно так, как говорит Латышев, а не по-другому. Прежде всего он обратился к высшим целям большой государственной политики, которую якобы недопонимает Архипенко. Латышев великодушно оценивал его как человека, «ошибающегося из-за незнания основных законов диалектики и смутно представляющего себе, что такое гармоническое сочетание личных и общественных интересов, достигаемое в борьбе против антигосударственных, частнособственнических тенденций».

Если бы он ругал и поносил Петра, нашлись бы защитники, а тут никто не мог решиться на спор. Под такие речи не подкопаешься.

— Видите ли, товарищи, — с фальшивой ласковостью говорил Латышев, — нельзя строго относиться к товарищу Архипенко. Он долгое время служил на флоте, на всем готовеньком, получал хлеб, сливочное масло, шерстяные вещи, красивые воротники, да и зарплату получал. И ему могло, естественно, показаться, что такой же порядок следует вводить везде, на всем континенте. — Латышев вздохнул с притворным соболезнованием. — Нам надо разъяснить товарищу Архипенко, строго с него спросить…

— Не надо ничего мне разъяснять, товарищ Латышев, — грубовато проговорил Архипенко, — не утруждайте себя.

— Слышали? — Латышев остановился, отпил глоток воды. — Можно продолжать или…

— Продолжай, Иван Сергеевич, — сказал Камышев.

— Мне казалось, что на флоте приучают к дисциплине, — теперь Латышев не щадил Архипенко. — Я думал, он ошибается по несознанию, а он упорствует. Поэтому, товарищи, я вынужден говорить по-другому. Для нас опасны выступления людей, подобных Петру Архипенко. Ведь он не рядовой колхозник. Он уже руководитель. Его точка зрения может внести разлад в наши отношения с членами артели. Вы помните, как он предлагал отказаться от авансирования, требовал увеличить выдачи на трудодень?..

Латышев неумолимо продолжал свою атаку. Если сегодня удастся сломить, завтра будет как шелковый. Закончив свою речь, Латышев допил стакан воды и потребовал немедленно покончить с «семейной идиллией», разобрав «надоевшее всем сутяжничество вдовы Кабаковой».

Матрена Ильинична все слышала через тонкие двери и не верила своим ушам. Дело оборачивалось совсем не так, как она предполагала. Нетвердыми шагами она переступила порог, поклонилась и только после вторичного приглашения присела на скамейку у самых дверей. В комнате было душно. Матрена Ильинична положила на колени свои бумажки, развязала и сняла платок и только тогда осмотрелась и сумела различить людей, каждого в отдельности. От Латышева она отвернулась. Его розовая кожа покраснела и на щеках, и на стриженом затылке. Сердобольно смотревшему на нее Татарченко вдова поклонилась отдельно, сурово поглядела на Камышева, заметила Никодима Белявского, когда-то тесно дружившего с ее мужем, но ничего не сказала ему своим взглядом.

У окошка, невдалеке от зятя, сидел Хорьков в армейской гимнастерке с расстегнутым воротом. Темная щетинка еще больше смуглила его цыгановатое лицо. Были еще многие, кого Матрена Кабакова знала по фамилии, по их значению в колхозе, но хлеба-соли с ними не водила.

— Поступило заявление от члена артели Матрены Ильиничны Кабаковой, — невнятно доложил Камышев.

На сердце у него будто кошки скребли. Стыдно поглядеть на Петра. «Вот небось костит меня в душе. И поделом». Латышев умел не только все прибирать к своим рукам, он и советчиком был неплохим. Работал крепко. Нужно — и до петухов будет сидеть. Объехать? Объездит. Доходы артели повышались. Скоро на счетах косточек не хватит. Об артели писали книжки, приезжали стремительные, как молнии, кинооператоры. Колхозный клуб снимали вдоль и поперек. Бухгалтеру приходилось скрепя сердце, входя в сделку со своей молодой совестью, выводить в графе расходов не одного порося или индейку, а яиц и сметаны и того больше.

Год на год не приходился. Иногда все обстояло благополучно. Играли свадьбы в звонкие осенние дни. Колхозники засыпали хаты зерном по оконца. Накатывали во дворы кавуны и отливающие латунью тыквы. На крышах золотисто сохли кукурузные початки. Завозно было на маслобойках и мельницах. Вкусно пахло олией — подсолнечным и горчичным маслом. Пышки и пирожки воздушно вздувались на сковородках. Вербовщики не могли соблазнить в отход ни одного человека, какие бы золотые горы ни сулили.

А стоило пошалить погоде, и уже по-другому перестукивали счеты. «Что? — хрипела телефонная трубка. — Рассчитали по восемь? Не дадим. Проголосуйте сверхплановую! Вы вышли, а на остальных наплевать?»

Положение изменилось. Люди уходили в приусадьбы, что-то хмуро выгадывали. Чаще сыпались заявления: отпустите в город, в совхоз. А в этом году недобрали и зерна, и корма по всему району. Обрывали листья, косили молодой камыш. А ежели дойдут до небывалого позора, полезут с вилами на крыши за соломой-старюкой, пропитанной пылью, потраченной дождями и снегом?.. Становилось жарко. Хоть пуговки расстегивай.

Вот Кабакова. Раньше поговорил бы с ней ладком, успокоил бы, провел на правлении телку — и глядишь, довольна вдова, веселей посматривают на свою артель и остальные колхозники: в беде, мол, не оставят. Так было, пока не влез Латышев.

— Я прошу правление отдать мое заявление обратно, — глухо попросила Матрена Ильинична. — Раз нельзя и я не вправе, зачем же? Перенесу на своих плечах. Привычные мы.

— Нет, нет, Матрена Ильинична, — подчеркнуто ласково сказал Латышев, — мы должны выслушать вас, побеспокоиться, отнестись со всем уважением… Я же с вами беседовал.

Матрена посмотрела на него крайне отчужденным взглядом.

— Расскажи просьбу, Матрена Ильинична, — мягко попросил Камышев.

— Там все написано.

— Следует огласить заявление, — предложил Латышев, — дело заслуживает внимания.

Камышев надел очки.

— Я прочитаю, что ли? — И, получив разрешительный кивок Латышева, поднял к глазам бумагу: — «Находясь на пастбище, моя корова не возвратилась, так как упала в колодец, находящийся в степи открытым, без сруба, в бурьянах. Труп коровы был найден пастухом Кондратом Гвоздем».

Матрена Ильинична вслушивалась в каждое слово, вновь переживала свое горе.

— «Пошла я в правление, — читал Камышев, — отказали возместить мне корову. Иди, мол, по линии. Пошла по линии, к судье, и стала ему рассказывать за корову. Что мне делать, корова моя пропала, упала в колодец. Ну, судья дал совет: пишите заявление и подавайте на колхоз, вам корову вернет колхоз. В этом деле виноват колхоз».

— Видите, какая незрелость, колхоз для нее нечто чужое, — сказал Латышев. — Она себя еще не нашла в колхозе.

— Нашла, товарищ Латышев. Вы новый у нас человек. Тогда других спросите. За колхоз мой муж голову положил на Сапун-горе, под Севастополем.

— А трудодней маловато, — весело заявил Латышев.

— Больная, дети, выбилась из сил, думаю…

— Надо дело заканчивать, Ильинична, погодя выскажешься, — остановил ее Камышев. — «Потом от судьи пошла я к районному прокурору, спросила еще и прокурора, что мне делать. Прокурор сказал: «Подавайте на пастуха. Пастух ее пас, пастух пускай и отвечает». И закрутили меня. Я тогда взяла и подала в суд на пастуха. Нескоро вышел суд. Разбирали мое заявление на суду и сказали, что пастух не виноват, потому что корова в колодец упала. И вы, гражданка Кабакова, подавайте в суд на колхоз. Я сразу пришла домой, села и написала через моих детей заявление на колхоз, как мне сказал судья, и отнесла и отдала судье в руки. Судья сказал: ожидайте суда. Я ждала-ждала, уж много времени прошло, а суда нет. Я взяла и пошла к судье. Он сказал, что числа 22-го будет суд. Я ожидала-ожидала, нет суда и долго не было. Я опять ждала и не дождалась и опять пошла к судье…»

— Ну что тут читать, — сказал Татарченко и покусал бороденку, прихватив ее в кулак, — роман какой-то…

— Надо так надо, — остановил его Камышев и перевернул страничку. — «Судья сказал мне, что выедет на место и будет других судить и во всем разберется. Выезжали, других судили, а мое заявление не разобрали, и не было мне повестки. Судья сказал мне: «Мы поспешили выехать и забыли взять ваше заявление, ну ничего, вот мы еще выедем судить и разберем ваше заявление». Я ждала-ждала и решила, что его и не будет, суда, они внимание не обращают как на женщин… — Камышев покачал головой, неодобрительно причмокнул. — Но все же судья сказал, суд будет, ожидайте. И так откладал с числа на число. Я еще пошла к судье и стала ему говорить: «Сколько раз я к вам буду ходить, мне уж стыдно к вам ходить». Я ему стала говорить, если суда не будет, то давайте документы, что я вам давала заявление. Я заявление не взяла, и наконец был суд. Разобрали мое дело и присудили взыскать за корову с пастуха Гвоздя. А что у пастуха — одни портки. Сказала судье, а он мне — дело ваше. Я тогда пошла к председателю. — В этом месте Камышев покряхтел. — Стала я говорить, что мне делать? Помогите мне, Михаил Тимофеевич, в моем деле, вы же всегда говорите, колхоз — крыша. «Что ты хочешь?» — спросил меня председатель…» — Камышев прервал чтение и пытался объяснить, как было дело, своими словами. Зашумели. Потребовали читать по заявлению. — «Я просила у него хотя бы телку, только стельную, а он мне оказал, что у нас нет такого права, чтобы давать. А я ему говорю, а что же я буду делать, ее никогда не наживу. Я ведь в этом деле не виновата, а виноват колхозный колодец, что она могла упасть в него. Она-то нигде не шаталась, а была в стаде. Председатель мне ничего не сказал ясно. Я при том и осталась… Я живу в нужде. Дети босы и раздеты, им надо ходить в школу, а не во что их ни обуть, ни одеть, а также не всегда есть чем накормить. Я же хочу их выучить, чтобы с них люди были. А прокормить телку могу — осталось нетронуто сено, почти два воза». Тут дальше просьба все та же, товарищи.

Камышев стащил очки с носа. Как живой упрек сидела перед ним Матрена Кабакова. «Отдать бы ей свою телку, только бы не этот позор в передовой артели».

Латышев выступил первым:

— Надо уважать суд; пастух не усмотрел, он и отвечает. Можно сочувствовать, но расплачиваться всему коллективу за оплошность пастуха никто не позволит. Раз дело пошло по инстанции, так оно и должно идти до конца. Вот видите, Матрена Ильинична, как обстоят дела. Вы были у меня, решили подождать правления… Помочь вам следует. Для этого имеется касса взаимопомощи…

— Была я в кассе, — тихо сказала женщина, — пятьдесят дали, а время прошло, и требуют вернуть… Не нужны вы мне, не нужны… — Она встала, плечи ее тряслись; отстранила подскочившего к ней Петра. — Не хочу на твою шею. У тебя своя семья. На корову много надо… Я свое прошу, свое! Загубили корову, а теперь издеваетесь…

— Вот тебе и штука, — Латышев поморщился. — Поступаешь по закону — упреки…

Петр вывел тещу из кабинета, вернулся с перекошенным лицом:

— Пришла она сюда на слезы… И не стыдно вам, товарищ освобожденный секретарь?

Латышев выдержал паузу; ни один мускул не дрогнул на его окаменевшем лице. Только губы побелели. С улицы отчетливо донеслась гармошка.

— Мы не за анархизм, — трудно выдавил Латышев. — Не расшатать вам, товарищ Архипенко, коллективную точку зрения.

Тихо раздевшись, чтобы не потревожить жену, Петр примостился на краю кровати, осторожно потянул на себя одеяло. Маруся не спала.

— Как? — спросила шепотом.

— Расшатываю государство. Представитель анархии…

Маруся поднялась на локте, и выжидательно поглядела на него встревоженными, округлившимися темными-темными глазами.

Петр лежал, закинув руки за голову и глядя на потрескавшийся змейками потолок.

— Оказывается, нельзя вступаться за людей, — тяжело выдавил он. — Жить надо похрапывая, как свинья в закуте…

Петр проворочался вплоть до глухой зимней зари, когда петухи кричат, словно по обязанности, и, откукарекав урок, снова затихают на своих насестах.

Петр думал: «Что же на поверку? Хотел добра — отхлестали. А завтра?»

Вольно было на корабле. Почитаешь уставы, освоишь специальность, отстоишь вахту. Чуть заскучаешь — всегда возле тебя ребята и политработники. Камышев-то раньше весь светился, а теперь другой, будто тень сдвоилась. Латышев пригрозил, жди лиха… С Хорьковым, Машенькой хорошо поболтать, а коснись дела — и…

Слишком свежо и близко все это было, чтобы разглядеть и хорошенько разобраться.

На другой день поглядел Петр на фотокарточки, на своих флотских друзей, и написал Карпухину, ничего не утаивая.

«А чтобы ты не думал, что я травлю по-пустому, прилагаю копии документов, полюбуйся сам, никого в это дело не вовлекай, а привяжи издалека свою заботу к моему новому бессменному вахтенному посту…».

XIV

«Истомин», король морей, как прозвали его матросы, четвертые сутки бродяжил с «чистыми трубами». Бездымности достичь трудно. Если заглянуть поглубже, под броневые палубы и ниже ватерлинии, в самый ад, там можно увидеть Карпухина, сверхсрочного старшину. Могучая сила передавалась гребным винтам от турбокотельных установок. Классный специалист Карпухин умело управлял котлами. Давление, температура, уровень воды, давление воздуха и газов, качество сжигания топлива, солесодержание измерялись и контролировались приборами. Он относился к ним как хозяин, и одного взгляда его хмуро-пронзительных глаз было вполне достаточно, чтобы определить обстановку в сложнейшем хозяйстве.

А вот не везде ты хозяин. Нет еще прибора на такие дела, о которых пишет Петя Архипенко. Письмо Карпухин получил с очередной почтой, доставленной на корабль малым связным вертолетом.

По морю катил нордовый белогорбец. Снасти такелажа посвистывали. Как резиновые чучела, подплясывали на волнах бакланы.

Корабль шел у туманно встающих на горизонте гор Кавказа навстречу северо-восточному ветру. Волны взлетали почти до впередсмотрящих и обходили борта с каким-то стеклянным шелестом. Сменившись, Карпухин прочитал письмо на свежем воздухе и несколько минут буравил глазами бунтующее холодное море.

— Ты что-то сразу заледенел, Карпухин, — сказал мичман Татарчук, старшина огневой команды.

— Петро Архипенко температуру снизил.

— Дай почитать, — попросил Татарчук, знавший ушедшего с корабля сигнальщика.

Карпухин подумал, не лучше ли спрятать письмо на дно рундука или, еще того лучше, не спалить ли его в топке. Но все же решился и отдал.

Несколько минут безбровое лицо старого служаки выражало самое напряженное внимание. Содержание письма, безусловно, заинтересовало мичмана, но от комментариев он воздержался.

— По всему видно, артель не поставила Петьку на мертвые якоря, — заключил Карпухин. — Я же ему советовал: подумай, прежде чем списываться, не пори горячку. Цветочки за пазухой носил! Землю обожал! Я вот как узнал ее, эту землю… Нет… Засунь меня головой в топку, а не вернусь. Кто ее не знает — тянется…

— Не забирайся выше клотика, — строго остановил его Татарчук. — Хлеб-то с какой земли? А говядина?

Карпухин вспылил:

— Заслужил я и хлеб, и мясо! Ты хотя ленинградец, а в блокаде не был, ремни на лапшу не крошил, а я картошку весной выкапывал, неубранную, жрал ее сырьем. А в той картошке крахмал один, и то кислый. Желуди в ступке толок… На трудодень пятак в кулак получали… Письма я читал, никому не показывал, прочту и — в топку.

— Так то было, чего вспоминаешь? — рассудительно проговорил Татарчук и мягко притронулся к руке Карпухина, испещренной наколками. — Партия сама объявила полундру и раскорчевала. Если разобраться, все дело во вдове. Может, помочь ей коллективно, а? Лады?

— А как?

— Поручи мне, Карпухин.

Карпухин молча кивнул, еще не предвидя, что сделает Татарчук, зная одно: Петра надо успокоить и кого-то там, вон за теми горами, может быть, поправить. Вопрос перекочевал на полубак — мудрое матросское вече. И событие, внешне непримечательное, неожиданно оказалось в центре внимания. С полубаком, как известно, не шутят. Если уж там возьмутся за что-нибудь — держись! Даже в студеную пору матросы покидают осточертевшие клетки кубриков и тянутся к полубаку. Тут бешеная курилка и «травля». Сидя на корточках, или прямо на палубе тесно друг возле друга, занавешенные крепчайшим табачным дымом, матросы разберутся во всем не спеша, на равных правах, с полнейшей коллегиальной заинтересованностью. Тут не финтят, тут стараются проникнуть в глубину и вырабатывают коллективную точку зрения. А особенно жарко могут запылать страсти, если вопрос задевает всех за живое и «банкует» какой-нибудь опытный «травило».

Дело вдовы вызвало самое горячее сочувствие. Еще бы! Ее муж штурмовал Сиваш, Сапун-гору, освобождал Севастополь — заслуги, кровные для черноморцев. Судьба вдовы в какой-то мере переплелась с судьбой их товарища.

На полубаке предложили складчину. Начались сборы.

О складчине узнал Ганецкий. Выстроив команду после отбоя по одной из учебных тревог, он вызвал из строя Татарчука. Тот сделал положенные два шага, повернулся кругом и замер.

В руках Ганецкий держал подписной лист. Команда уже успела собрать двести семьдесят три рубля.

— Поборы, товарищ мичман? — спросил Ганецкий, давно «подбиравший ключи» к старшине огневой команды. — Объясните смысл. Лотерея?

Татарчук молчал. Не мигаючи смотрел в прищуренные глаза командира.

— Вы распустили личный состав, товарищ мичман! Судя по всему, назрела пора переходить вам на посев репы в Килен-балке.

Репу Татарчук действительно любил. На крошечной усадьбе в районе Килен-балки, этой тихой пристани старых боцманов, мичманов и отставников, Татарчук развел огородишко в несколько грядок возле своего, похожего на улей, щитового домика. Недавно по душам побеседовал мичман с командиром, поделился своими заботами-мечтами и вот — нате, вытащил на народ!

— Я вас не понимаю, товарищ лейтенант, — еле разжимая челюсти, произнес Татарчук.

— Не понимаете? Отлично! Вольно! Разойдись!

В это время старший помощник Савелий Самсонович Заботин направлялся на мостик. Он не выносил крикливых команд.

— Вызвать ко мне на восемнадцать тридцать лейтенанта Ганецкого, — приказал Заботин и пошел наверх.

Команда «Разойдись» не сразу рассыпала строй. Комендоры еще несколько секунд оставались на месте, и только после повторной команды строй дрогнул и распался.

Татарчук после ухода командира смущенно потирал ладони и прятал от подчиненных свое недоумение и обиду. К чему привязался он с Килен-балкой и репой! Теперь команда будет втихомолку посмеиваться, да и правы они будут.

Замочный Рассевахин, коммунист, бывший мотовилихинский пушкарь, подошел к Татарчуку и голосом, срывающимся от сдерживаемого волнения, сказал:

— Мы вас ценим, товарищ мичман… Извинения прошу… За всех… Если что не так, выправим. Только скажите, товарищ мичман.

— Зачем вы так? — Татарчук скривился от внутренней боли и чувства признательности.

— Вы напрасно стараетесь затащить меня в психологические дебри, товарищ лейтенант, — напустился на Ганецкого Заботин. — Письма, настроения, подписные листы не по моей епархии…

Ганецкий встал, руки по швам.

— Так, товарищ лейтенант… Договорились?

— Разрешите обратиться, товарищ капитан второго ранга?

— Давайте, давайте… Что у вас еще?

— Прошу прощения, — с холодной почтительностью начал Ганецкий, — но мне почему-то кажется, что параграф «д» девяносто пятой статьи Корабельного устава обязывает старшего помощника быть в курсе всех вопросов, касающихся как боевой, так и политической подготовки корабля.

Савелий Самсонович понимал, что он сам нередко давал повод к вольному обращению с ним младших офицеров. Благоразумие взяло в нем верх — он пообещал Ганецкому разобраться. Но, замотавшись, забыл о своем обещании. И всего через сутки на утреннем докладе командир корабля Ступнин неожиданно спросил его: поет ли вторая башня?

— Не совсем понимаю. Башня не солистами государственной оперы укомплектована…

— Хорошо, пусть не поют, а почему смеха не слышно? Раньше, бывало, сам веселеешь, наблюдая с мостика за ребятами…

— Можно ошибиться, Михаил Васильевич, — хитро ответил Заботин. — У меня, на заре печальной юности, была одна зазнобушка. Бывало, придет на свидание, ну просто мумия. Не то что смеха, улыбки у нее никогда не мог обнаружить. Карабкаюсь я однажды по улице, темно, и вдруг слышу хохот, безудержный, будто кого-то щекочут. Остановился, прислушался. Она!.. С подругами… И конечно, мое имя склоняют и так и этак… — Савелий Самсонович прикусил язык: командир хмурился, слушал рассеянно. — Так и здесь. Вторая башня вечно перед вашими глазами. Мы же, на ходовом мостике, у матросов как бельмо на глазу. От созерцания наших вытянутых физиономий разве только какого-нибудь комика потянет на смех. Да и то на полубаке.

О полубаке Заботин напомнил неспроста, и теперь ждал, что хитрость командира выплывет наружу.

Ступнин прошелся по каюте пять — шесть шагов туда и обратно, выпил стакан воды с пузырьками газа. Гудели компрессоры. Через иллюминатор, как на пленке фотоленты, были видны снасти такелажа, темное небо и кусок взбугренного некрасивого моря.

— Помнишь, — Ступнин тепло назвал старпома на «ты», — однажды на рейде, при погрузке мяса, матросы упустили за борт говяжью ляжку?

— Да, помню! — обрадованно воскликнул Заботин. — Тебе пришлось выплачивать начет.

— Дело не в начете. Дело в том, что ты забыл про этот случай, когда выслушивал офицера Ганецкого. Ты ведь мимо ушей пропустил его слова.

Старпом наконец понял все и сокрушенно признался:

— Замотался. Подписной лист на покупку какой-то коровы. На полубаке началось… Татарчук — честнейший человек. Кристалл… — Заботин обеспокоенно завздыхал, машинально хлопнул несколько раз крышкой карманных часов. — Верно, упоминалась какая-то женщина, корова, какие-то корма. И к чему нам все это? Крейсер «Истомин»!

— Вы что, ничего не поняли?

— Понял, понял, как не понять, товарищ капитан первого ранга. Что же, теперь мне превращаться в радиолокатор, принимать на свой экран любую пульсацию?..

Лицо Ступнина стало строгим, взгляд дальним. Слова его звучали глухо:

— Какое-нибудь письмо о волоките с пенсией может вывести из равновесия целую артиллерийскую систему. Снаряды лететь будут, а вот в цель не попадут. Потому что люди станут думать о другом. А каждый снаряд по стоимости равен годовой пенсии.

Гористая гряда отчетливо вырисовывалась на ближнем горизонте. Расстояние сглаживало обрывы и ущелья, леса сливались в темные пятна с проседью от снега; в некоторых местах эти пятна прорезывались более светлыми тонами осыпей. Перепаханное ветром море слева смешивалось с потемневшим небом, справа упиралось в берега Крымского полуострова.

Время приближалось к 18.30, к разводу суточного наряда. Мичман Татарчук, заступающий дежурным по низам, проверял наряженных в корабельное дежурство.

На верхней палубе стоял Карпухин. Его ноздри жадно вдыхали соленый воздух.

Оркестр заиграл «Встречный марш». Послышался отчетливый голос Татарчука, рапортовавшего дежурному, и, слушая этот голос, котельный машинист рассуждал сам с собой, иногда впадая в противоречия: «Подписной зря отменили. Пожертвования — не метод исправления ошибок. То-то вдова засохла бы, ежели бы получила переводец от энской части. На селе рубль тянет».

Скомандовали караулу. Ветер чисто донес команду: «Автомат — на грудь» и резкие звуки марша.

Скоро Инкерманские створы. Севастополь.

Командир корабля подошел к Карпухину незаметно, поздоровался за руку.

— Карпухин, я приказал отменить подписной лист. Я слышал, что вы считаете мое решение правильным…

Глаза Карпухина встретились с глазами командира, и каждый прочитал в глазах другого самое главное — взаимное доверие.

— Да, товарищ капитан первого ранга. Только что я говорил с котельным машинистом… Карпухиным. Я сказал ему, что пожертвование — не метод исправления ошибок…

Ступнин кивнул. Сплюснутые с боков трубы дышали утробным жаром трюмных отсеков. Сигналил эсминец, ныряя в волнах, как огромная, неутомимая птица.

Карпухин ждал.

— Надо ответить этому… Карпухину, — посоветовал Ступнин очень душевно, — что Архипенко ждет ответа от него… от вас. Напишите Архипенко: флот учит не только обязанностям на корабле, но и правильному поведению на суше…

XV

Будто надломили Матрену Ильиничну — никак не могла прийти в себя, хоть и пыталась избавиться от плохих мыслей. А они разве улетят? Гудят, будто рой, не приткнувшийся еще к месту. Возьмется Матрена Ильинична за какое-нибудь дело, задумается, просидит на лавке две — три минуты, а кажется — прошла вечность. Увидит в руках недомытую миску, встрепенется.

Бывало, орудуя рогачами в печи, Матрена Ильинична воинственно заявляла забегавшим к ней соседкам: «Я свое возьму!»

Теперь решение вынесено, надежд никаких. Сгори хата, и то горя меньше — вдове нанесли тяжелую сердечную рану.

В семье все как и прежде. Дети ходили в школу, скрипели перьями у лампы, играли со своими сверстниками. Но и они изменились — больше не упоминали имени отца, не хвалились им, как бывало прежде, и на ордена под портретом глядели недоверчиво. Крепкие, смуглые, эти лобастые и вихрастые пареньки знали цену краюшке хлеба и глечику молока. Они-то и писали под диктовку жалобы и по-мальчишески стойко верили в успех справедливого и ясного дела. Ведь отец их — боевой сержант 3-й разведроты 77-й стрелковой Симферопольской Краснознаменной ордена Суворова дивизии имени Серго Орджоникидзе. У него благодарности Верховного Главнокомандования за отличные прорывы глубоко эшелонированной обороны в озерных дефиле на южном побережье Сиваша, а также у Симферополя, на Сапун-горе, в Севастополе, что отмечено в приказах 11 и 14 апреля и 10 мая 1944 года.

«Слава вам, богатырям Сиваша, Симферополя, Сапун-горы и Севастополя!» — так заканчивал приказ командир дивизии полковник Родионов.

Дети почти наизусть изучили благодарности и справки начальника штаба о награждении старшего сержанта Федора Свиридовича Кабакова орденом Красной Звезды, орденами Славы III и II степени и орденом Отечественной войны.

Сохранилась еще ветхая бумажка, заверенная станичниками — бывшими красными партизанами, о том, что их мать

«подвергалась репрессиям со стороны белых, ее пороли плетями и нанесли 250 ударов, после чего ей пришлось очень долгое время быть больной».

Отец ушел в отряд 2 февраля в восемнадцатом и дрался с белыми гадами до 1920 года. Хату они спалили, скотину изъяли…

Кое-кто забыл обо всем этом. С железной последовательностью наседали текущие дела. Некогда оглянуться, пораздумать, освежить память…

Хотя нет, далеко не все. Не говоря уже о своих, помогали и чужие. Однажды, в воскресенье, возле хаты затормозила трехтонка с большим скирдом хрусткой костры; выпрыгнувшая из кабинки Машенька Татарченко притопнула ногой, отдала честь и вручила топливо как подарок имениннице. Она и Гришка Копко мгновенно перетаскали костру в сарайчик, выпили по кружке воды и были таковы — спешили, чтобы не растрогаться от благодарностей взволнованной женщины.

Лучом солнца сквозь хмару появлялась Ксюша то с деньгами, зажатыми в кулачке («Маруся просила передать»), то с оклунком муки или кульком сахарного песку.

«Ты, Матрена, тереби своих, — советовали кумушки, — хай принимают на свое иждивение». — «Что вы, у них свои заботы, семья, недавно поженились, какие у них капиталы? Не хочу я сидеть на их спине. Мне бы коровенку — и все. Я бы еще им давала и молока, и сметаны». — «Эх, милая, ныне линия сдавать индивидуалок общественному сектору. И сектор тебе будет привозить каждое утро молоко под пломбой, кефир и сметану». — «Откуда же наберутся столько на всех-то нас? Уж месяц ни литра в ларьке». — «Корова такое животное, ежели она не поснедает, и ты не пообедаешь».

Казалось бы, этакие шутейные побрехеньки (послушай одним ухом, выпусти в другое), но они еще глубже ранили восприимчивую душу Матрены Ильиничны: куда ни кинь, все свое, смеяться нельзя, а выхода не находилось. Вот почему раскалывалась голова и непроизвольно текли слезы.

Велосипедист-почтальон, губастый Пашка Козлик, на самом крайнем механизированном аллюре доставил письмо.

— Марку, разрешите, оторву, — попросил он. — Закоренелый я филателист, а тут Иван Владимирович Мичурин изображен, и почти полностью штемпель — Севастополь.

Неизвестный человек называл ее «дорогая наша Матрена Ильинична», вникал в ее переживания и рассказывал, как обсудили ее положение матросы.

«Петя надоумил», — догадалась Матрена Ильинична и, повязав платок, а сверху накинув полушалок, заторопилась поделиться с ним радостью.

Зятя дома она не застала, его поджидал не кто иной, как веселый Помазун, примчавшийся из города по новому шоссе на мотоцикле. Его красно-желтоватый конь, загнанный в коридор, стоял, прислоненный рукояткой к стенке, и, казалось, вдыхал запахи чебреца, мяты и укропа, развешанных на гвоздиках и шпагатинах.

Помазун беседовал с хозяйкой дома, тщетно пытаясь уговорить Софью Андреевну выпить хотя бы один стакашек кубанской перцовки, которую он привез с собой.

Кожаные штаны, башмаки со шнурками и замшевая куртка невыгодно отличали бывшего бригадира от здешних мужчин, а хмельной язык и вольные выражения настраивали против него степенных пожилых женщин.

— Матрена Ильинична, какое сальдо в вашу пользу? — Помазун крепко тискал ее руки, дышал перцовкой в самое лицо и своими расспросами невольно воскрешал надежды Матрены Ильиничны, с которыми она только-только рассталась без всякого сожаления.

Ей хотелось поговорить с Софьей Андреевной, письмо было зажато в платочке, а человек с посеребренными висками и твердыми насмешливыми губами наседал с рюмкой в руке, обливая ее платье, и говорил каким-то странным, чужим языком:

— Жду Петьку и обязательно дождусь, а нет — разыщу его на своем скакуне. Хочу глянуть в его очи. Предвидел я все курикулевите, старушки! — тараторил Помазун. — Объяснял ему. Не верил… Хочу достать его, живого или мертвого. Небось понял весь дебет-кредит. Нет! Покручусь я еще сезон в своей цирковой бочке… Латышева я знаю. Он тихо всадит гвоздик по самую шляпку от имени залпа «Авроры». Всадит, зачешет политприческу, послюнит карандашик и в свою снайперскую книжечку впишет еще одного покойника; вбил, мол, еще один по шляпку в чужую индивидуальность… Что же вы гребуете перцовкой? Новинка! Поглядите, какой стручок засунули на спирто-водочном на самое донышко… Да где же Петро, мамаша?

Архипенко объезжал дальние кутки колхоза в поисках кормов.

Держалась зимняя малоснежная погода при небе цвета морской волны и ярком солнце. За вожжами сидел Хорьков в овчинной дубленке, а рядом бригадир-полевод Конограй, красавец и песенник.

Чуть запорошенные снегом озимки привядали от морозов. Вдали над океаном глыбистой черноземной зяби черной стенкой стояла кукуруза. Поездке предшествовали внушения Латышева: «Ты не делайся похожим на тупой ножик, Архипенко. Может, и надоест об тебя ломать карандаши. Я должен на тебя опираться, а ты из-под локтя выскальзываешь. Шумишь о кормах. Хорошо. Вот тебе задание — проверь кормовую базу. Укрупнили артель, везде по степи, по хуторам разбросаны скирды, скирдочки. Может, их уже растащили?.. Советую: проветривай мозги, вентилируй их, осваивай действительность не только в узких рамках своей МТФ. Потом на правлении доложишь, а перед этим на бюро посоветуемся… Хорьков ходит в обиженных, руки в брюки и глядит на всех, как воробей из-под соломенной стрехи. Возьми его с собой. Вот так-то, Петро!»

Латышев говорил спокойно и веско. Тон доброжелательный, теплый, покоряющий. А может, Петр несправедлив к Латышеву? У него за спиной война, не отсиживался и не отбрыкивался. Под Москвой дрался. Называл же его раньше Камышев милым и надежным бригадиром. Он умел бросать людей на задание, призывал к энтузиазму… Так-то так, а почему сам внутренне оставался равнодушным? Холодно вникал в людские сомнения, радости и печали, хотя немало раскидывал вокруг пылких слов об отношении к человеку… Зато у него твердая, рука, умеет властно направлять и управлять энергией людей.

— Кормовая база, — бурчал Хорьков, — увеличивай поголовье! Побольше рогов и хвостов! Кому? «Заготживсырью»?

— Помолчи ты, скептик! — останавливал его Конограй.

Возле заброшенного саманника полевого стана возвышалась потемневшая скирда сена. Свернули на полевую дорогу, заскрипевшую мерзлым, нетронутым снегом. Из-за обдерганной скирды вылез старик в тулупе и с дробовиком, узнал приезжих, попросил закурить.

— Отавное, по стерне косили, — доложил старик, — под дождями вылежало. Бурьян остался, а мелкосенье раструсили за граблями…

— Охотников на него мало? — спросил Петр, обмерив скирду глазами.

— Идут как перепела на просо. Особенно хуторяне донимают.

— Пугалка-то у тебя есть, папаша? Шестнадцатый калибр, ижевка?

— Пугал дробью, отогнал. Кормов-то у людей нету. Все былки по загонам собрали. Небось скотина уже все зубы об них изломала. Все равно что оглоблю жевать.

Петр присел в затишке, прислонился спиной к сену. От скирды пахло детством. Бывало, забирались в такие прикладки в студеные осенние ночи, когда сторожили коней или яловник, и пахло до сладкого одурения размельченным чебрецом, шалфеем и мятой; пусть першило в горле, кололо попавшее на тело дикое семя, зато сохранялись ароматы лета, косовицы, росистых рассветов.

Старик осторожно попыхивал, чтобы не рассеивать искры, и равнодушно говорил о том, что по тракту гонят много скота, нечем содержать. А с базара, известное дело, молочную и ту обушком…

— Продержаться бы надо, а чем? Народу пора к севу готовиться, семена чистить, а настроение… То ли с коровенкой прощаться, то ли тянуться из последней кишки. Нельзя ли помочь?

— Откуда взять? — Петр не менял позы, только полузакрыл глаза. — Сами солому запариваем.

— Заставляют меня дробовиком людей пугать. Злодеем сделали!

Хорьков ехидно ухмылялся, покуривал, а Конограй почти не слушал беседы: был он молод, сыт, удачлив, его недавно выдвинули, и он мудро старался не вылезать из рамок доверенного ему бригадного хозяйства.

— Все проценты, проценты, а к человеку спиной, — продолжал старик. — Мне дали табаку — закурил, пришлют буханку — сыт, а вообче? Кто отвечает, чтобы вообче?

Над полями бесшумно, как тени, летали галки, немного их, одна — две. Стаями начнут собираться чуть попозже, к теплу.

— Шумливый попался дедуган, — сказал Хорьков, когда поехали дальше. — Даже бороденка трясется. Продумай его претензии, Петя.

— А ты?

— Мое дело сторона. Я на таком же положении, как тот дедок, — рядовой. А ты сейчас в офицерском составе.

Хорьков уткнулся небритым подбородком в воротник и суженными глазами равнодушно смотрел на поля.

— Ты, Конограй, все помалкиваешь?

Конограй метнул плутоватым взглядом:

— Мы прислушиваемся, уму-разуму набираемся.

— Далеко пойдешь с таким характером, — неодобрительно заметил Петр. — Моя хата с краю, ничего не знаю?

— Личную точку зрения не брошу под ноги коллективу. Зачем же массам спотыкаться?

— Верная линия, — сказал Хорьков. — Прежде всего забота о коллективе. Он за тобой, а ты от него, чтобы не вскочило лишней кочки…

— Любишь ты входить в подробности, — незлобиво ответил Конограй. — Придет время — выскажемся, а пока чего зря стучать в пустую коробку! Давайте лучше, хлопцы, заспиваем! — И затянул песню.

Конограй пел голосисто, как поет молодежь на улицах в ночные часы жировки. Эта песня недавно пришла в станицу с Дона.

А казаки коней поседлали,

До свиданья Марусе сказали.

До свиданья, милая Маруся,

А я к тебе больше не вернуся,

А вернуся, на другой женюся…

— Моя Маруся терпеть не может эту песню, — сказал Петр.

Хорьков оживился:

— Вспоминает твои севастопольские амуры?

— Отстань. Не гони коней. Человек семафорит. Давай подвезем.

Чернявый мужчина, в стеганке и добрых сапогах, на ходу вскочил на линейку, поздоровался со всеми за руку.

— Откуда идешь?

— Хуторской, с Приютного, товарищ Архипенко.

— Знаешь меня?

— А как же, с одной артели.

— Не видал тебя нигде…

— Да разве теперь увидишь? Какое хозяйство разухали! Я объединенный. Наш хутор в стороне.

— А куда идешь?

— В совхоз. Наниматься. Им руки нужны, объявляли.

— Выгода есть против колхоза? — спросил Хорьков.

— Не из-за выгоды иду, — человек поежился. — Вроде и не дует, а добирает до костей, зябко.

— Ишь ты, не из-за выгоды, — упрекнул его Хорьков. — Все небось на бумажке рассчитал.

— Жалованье платят, квартира…

— Свой дом бросишь?

— Зачем? Найдется кому жить.

— Жену оставишь?

— На кого же ее оставишь? На чужого дядю? Надо по Энгельсу, семьей. Заберу ее с собой. Она тоже будет нужна в совхозе. Пусть не полтысячи, а свои триста всегда возьмет.

— Вот оно как, — Петр внимательней присмотрелся к новому спутнику. — Все просто. Колхоз бросил, узелок на палочку — и пошел в совхоз.

— Да какая разница? Только в первых трех буквах. Я ж не в Парагвай уезжаю. Всего за двадцать километров от дому.

— Сколько ты трудодней выработал? — спросил Петр, недовольный развязным тоном случайного попутчика.

— Триста пятьдесят.

— Ого! — Конограй подтолкнул Хорькова. — Я предполагал — летит по ветру листок с отрывного календаря, а он, гляди, сколько нагатил!

— Сколько получил? — не совсем доверяя, спросил Петр.

— Пожалуйста. Зерна больше тонны, деньгами четыреста, по мелочи — арбузов, помидоров, рису… Сами знаете. Работоспособных у нас трое. А в совхозе обещают пятьсот в месяц. Стало быть, шесть тысяч в год. Над крышей не капает, на небо не глядишь, засуха или суховей — все едино в контору, и по ведомости. Не клят, не мят, получай за восьмичасовой рабочий день.

— Счетовод! — воскликнул Конограй. — Тебе бы да в твою сумку арифмометр положить.

— Мог бы по базарам с ним ходить, как слепец с бандурой, людей совращать, — сказал Петр.

Хуторянин броско повернулся к Петру, и шутоватое выражение сразу сошло с его лица.

— Рыба и та ищет, где глубже… Принимаете за перелетную птицу? А мне, думаете, простое это дело — со своего места тикать? Я виноват? Нет. Не на мне позор, товарищи. Я выложу… Продумал. Когда наши колхозы были мелкими, и хозяйство мелко велось. А теперь наша артель на две тысячи гектаров, больше совхоза тянет. Надо перестраиваться по совхозу.

— Не совсем доходит, — буркнул Петр, хотя и заинтересовался.

— Дойти само не может, надо довести до сознания. Совхоз двадцать пять лет существует. Научился вести хозяйство на крупном массиве. Надо перенять опыт… — После дельных слов хуторянин опять принялся за свое: — В совхозе зарплата, дома для рабочих строят, машины покупают, хозрасчет: государству — зерно, своим рабочим — твердые гроши.

— Насколько я тебя понял, ты предлагаешь и в колхозе такой же порядок завести, как в совхозе? — спросил Петр.

Близко у дороги показались высокие, крытые черепицей машинные сараи.

— А что же? Чем мы хуже остального народонаселения? — Хуторянин погасил окурок о крыло линейки, на ходу спрыгнул.

И, уже провожая их, прокричал, весело помахивая палкой с подвешенным на ней узелком:

— Колхозники станут рабочими! Ликвидируем разницу! А какую, сам понимаешь, бригадир. Народ кочевать не будет!..

— Размышляет, — сказал Хорьков одобрительно, — решил вопрос — и веселый. Шесть тысяч в год, не клят и не мят. А мне и больше положат…

Ходили слухи и о Хорькове, что он подумывает перейти в совхоз. Но не знали его товарищи по поездке, что завтра же Хорьков возьмет узелок, документы и уйдет к Талалаю, который давно его соблазнял.

XVI

Ну и утро выдалось для Матрены Ильиничны! Умотал в город на своем цветном мотоцикле Помазун, посеяв на прощание горькие семена. Только не взошли они, потоптали их ногами. Второе заседание правления не походило на первое. Хвалили Матрену Ильиничну за все хорошее, за неуклонную веру в правду, читали письмо Карпухина от имени матросов (он и Петру написал неплохо, видно, умный и честный человек), хвалили старшего сержанта Федора Кабакова и обязали вдову павшего воина выслать документы и карточки в Севастопольский музей. Положат, мол, эти реликвии рядом с подзорной трубой и фуражкой Нахимова.

Не потому ли выдалось такое погожее утро? Сама природа радовалась Матрене Ильиничне. Походка у нее стала бодрей. Конечно, молодеть в ее годы поздно, но все же не погасить света в ее глазах, раз уж он так ярко вспыхнул. Все было, как в предвесенние дни, когда сойдут снега, отмякнут жнивья и старюка, а под ними проглянет робкая зелень отзимовавших мышаев и степных кавунчиков. Только недолго им жить. Нагрянут плуги и лущильники, и снова все будет черно и паровито. Очищенная от сорняков равнина запросит полезное семя, поскольку раздели ее догола, а неодетой земле так же стыдно, как и человеку.

Матрена Ильинична шибким шагом шла вдоль ветрозащитной посадки к животноводческой ферме. Фундук, осенью начисто сбросивший свои листья, стоял веселый, взъерошенный, ежисто растопырив густые кустистые ветки. У его тонких ножек лежала золотистая прель прошлогоднего листопада.

Шелестела и попискивала юркая трясогузка, провожая женщину круглыми точечками смышленых любопытных глаз. Вон паутина зацепилась за ветку и прозрачно светится, как молодая первая нить шелковичного червя, обвившаяся вокруг тутового прутика.

Все складывалось удачно. Будет и корова, и корм. Обещали ячменную сбойну, ее можно мельчить и запаривать, а если еще раздобыть чувал отрубей… Зорькой потрудилась Матрена Ильинична вместе с детьми, приготовила стойло, вычистила сарай. Стены нужно обмазать, но это потом, когда оттает глина в приречном карьере.

«Вот так нужно жить, — гордо думала Матрена Ильинична, довольная своим поведением, — надо проявлять характер, настойчивость. Не назойничала зятю, дочке, старалась обойтись своими силами. И обошлась».

На ее ногах мужнины сапоги, в руках веревка, тоже когда-то сплетенная мужем из конопляного волокна.

«Ишь ты, фундук, обманули тебя, наливаться стал, — думала Матрена Ильинична, стараясь уйти от мыслей о муже, — чего доброго, и цвет дашь, а тут мороз ударит».

На ферме ее встретил скотник Макар. У него были задымленные табаком усы и бороденка и немигающие глаза, окруженные множеством морщинок, счету им нет. В тридцатых годах антонов огонь отнял у Макара левую ногу, пожеванную косилкой. С годами он освоился с деревяшкой и даже, помогая бычатнику, выводил на прогулку мордатых бугаев.

— С хорошим днем, Макар!

— Нам все равно. Когда борода сивая, никаким лучом ее не почернишь.

Макар вгляделся в смеющиеся, а все же старушечьи глаза, когда-то озорные, сразившие в упор такого бесстрашного наездника, каким был в ту пору Федор Кабаков.

— Пойдем-ка, Макарушка, будь советником моей радости, вместе подберем телушку согласно решению.

— Как же. Твои события скоро в последних известиях по радио будут передавать. Сапоги-то на тебе мужнины?

— Да, — Матрена Ильинична выставила ногу, пошутила: — Недомерки, жмут чуток.

— Хром?

— Голенища хромовые, а переда — юфта. В Ростове, помню, набор и поднаряд брали, в сороковом. А шил Кузьменко…

— Ты бы мне их уступила, размер, вижу, мой, — попросил Макар, — а за деньги не хочешь, сменяемся, я тебе за один правый три левых дам.

— Хватит тебе. Старичишка, а все шуткуешь. Пойдем, — Матрена Ильинична подтолкнула его. — Не понимаешь разве — память. Приду домой, сапоги спрячу. Ну, какую ты мне посоветуешь? Хочу красномастную. Камышев сказал — могу сама выбрать.

Из станицы на грузовиках приехали комсомольцы достраивать кирпичное здание общежития. Комсомольцы окружили молоденького техника-строителя и что-то требовали от него крикливыми голосами.

И крику было много, и суматохи, а может, и милой юной бестолковщины. Матрена Ильинична смотрела и улыбалась, вспоминая свою молодость. А ведь была молодость и у нее. И так, мнится, недавно. Казалось, только вчера плясала Матрена Ильинична на улицах под гармошку, ходила на девичники и вечерницы. Да, вчера, только вчера приезжал к ней на окраину, к шелеванному, с почерневшими, замшелыми досками забору Федор Кабаков на своем фронтовом кауром коньке, спрыгивал по-джигитски с седла и, подкрутив усик, приваливался пропахшей соленым мужским потом гимнастеркой к калитке. И смотрел, только смотрел на молодую девчину, а ее сердце закипало от этого настойчивого взгляда, будто на пылком огне суржаной соломы…

На стройке общежития верховодил комсомольцами Гришка Копко. Пусть у него движения какие-то нескладные, и руки машут, будто крылья ветряка, и пронзительней, чем у других, голос, а все же мил парень. И Анечка Тумак держится невдалеке от него. Приложить руку ко лбу — и можно ясно разглядеть Анечку, хотя она в такой же, как и у всех, «присяге» — солдатской телогрейке, в резиновых сапогах и почти по самые очи-незабудки завязана шерстяным материнским платком.

Анечка и Гриша шли к Матрене Ильиничне, схватившись за руки и озорно раскачивая ими.

— Матрена Ильинична, привет!

Поздоровались и глядели неостывшими, молодыми глазами, в которых столько добра и жизни.

— За телушкой, Ильинична?

— Да, Анечка. Не знаю только, какую.

— Телку подготовили хорошую, — успокоила ее Анечка, — от хорошего племени, от Хвастуньи. А покрывал ее Алмаз, отличный метис-симментал. Хвастунья красномастной степной породы. Ваша телушка, кличка ее Марафетчица, приняла от матери окраску шерсти, а от Алмаза постав головы, холку…

Судя по убеждающей скороговорке Анечки, можно было предположить самое худшее. Однако телка, приведенная Макаром, понравилась Матрене Ильиничне. Телушка ткнулась холодным квадратным носом в ее руки, и лизнула ладонь шершавым языком, обдав почти забытым коровьим теплом и запахом молока и жвачки.

— Ишь, сразу признала, — сказала Анечка, — хороший знак.

— Марфуша, на тебе, — Матрена Ильинична вытащила из-за кацавейки заранее припасенную краюшку и, не обронив ни крошки на землю, скормила хлеб.

— Хорошая Марафетчица, — похвалила телку Анечка с видом знатока.

— Марфуша она, Марфуша, — поправила Матрена Ильинична, — кто-то злой придумал поганую кличку.

— Помазун придумал. — Макар скрутил цигарку из узкой полоски газеты и набил самосадом. — Сам скормил телке дерьмовую конфетку, а потом назвал ее обидно — Марафетчицей.

Макар не преминул высказать еще кое-какие свои соображения о Помазуне. Хотя не упрекал его, но и не хвалил. Кратковременный приезд бывшего бригадира обсуждался по станице: такой яркий мотоцикл появился здесь впервые, а желтые ботинки по колено, как вспомнили, носил в двадцатом году некий яростно-неумолимый комиссар продотряда. Его забыли в лицо, помнили только стек и ботинки.

— Мне пора на ферму, Мотря, — старик встрепенулся. — Петруха ваш требовательный, ввел корабельные порядки. С ведерком краски так и бродит по всем закоулкам. Чистоту навел, ничего не скажешь. Механизация полная. Электродоильные агрегаты (Макар со смаком произнес столь значительные слова) добыл личной поездкой у самого председателя совнархоза. Видишь, какие крыши, будто мытые. Вон та, соломенная, над саманным общежитием, скоро пойдет на подстилку, доканчивают новое здание. Титаны, говорят, будут. Это, если не знаешь, кипятильники такие. Стогометатель приспособил вместо крана. Им раствор подают заливать потолки. На ферме радио, больше того — радиосвязь. Позывные «Сладкий морс». Если чего потребуется, сообщайся с нами по радио. — Закончив свою информацию, Макар спрятал окурок в спичечную коробку. — Давай-ка свою веревку. На нашей поведешь.

— Моя получше. — Матрена Ильинична заколебалась.

— Ладно тебе, Мотря, — ласково упрекнул ее старый скотник, — какую красавицу отштурмовала, а за никудышней бечевкой стонешь.

Пришлось отдать веревку, хотя и с сожалением. Начни доказывать Макару, что веревка дорога как память, еще обсмеет. Пусть. Зато рядом статная телушка, с рогами, будто выточенными из прозрачного камня, с теплым дыханием и такими живыми, понимающими глазами, будто взывают они к новой хозяйке: веди, веди меня, хозяюшка, знаю, получу у тебя вдоволь и пойла и корма, сама недоешь, а меня накормишь, сама недоспишь, а меня лишний раз не потревожишь.

С гордостью повела домой стельную телушку вдова старшего сержанта, павшего на Сапун-горе, будто и она выиграла решительную битву. Радостно встретят телушку дети, не меньше матери перестрадавшие от равнодушия руководителей, вернее, от непонимания ими мелких, но великих забот простого человека. Не один раз сыновья-школьники перемазывали себе пальцы химическими чернилами не в поисках решения задачек, а в поисках самой наипростейшей в жизни правды.

В последний раз оглянулась Матрена Ильинична на ферму. Над свежими стропилами, желтыми, как воск, копошились, будто вырезанные из черного картона, фигуры комсомольцев, пришедших на субботник: кто из них Гриша, кто Анечка Тумак, трудно догадаться. Они помогали Петру, помогали колхозу, так же как и себе.

Издалека донеслось густое мычание бугая. Неслышно, как во сне, завертелась крыльчатка ветродвигателя.

Красными податливыми ветвями растопырилась жерделевая посадка, принимавшая на себя потоки утреннего солнца; бледные прутья дикой маслины тянулись к этому бездымному пожару ошалело-радостных красок. Сверкали спицы велосипедных колес: бригада кровельщиков и плотников спешила на подмогу.

— Привет героям неделимого фонда! — возгласил обогнавший их на мотоцикле «Пенза» Конограй, прозоревавший в теплой постели побудку и отставший от своих комсомольцев.

— Привет, Матрена Ильинична!

На полосе бурьяна-старюки Конограй притормозил. В нос ударила бензогарь.

— Спужал, Конограй, мою Марфушу, — пожурила его Матрена Ильинична.

— Получили? Отлично! — Конограй сиял, словно медный таз, когда его начистят перед вишневой варенье-варкой, и тут же, не переводя дыхания, пересказал уже известные всем подробности вторичного заседания правления.

Никому не ведомый доселе Карпухин неожиданно оказался героем дня, и вместе с ним Петр Архипенко, «насевший на Латышева, как кобчик на мышь».

— Как выступил! Дал прямо в лоб!. — восхищался Конограй. — Поплыл против течения и одолел стремнину, честное слово! Ну и молодец! Смел, смел!..

Высокий, сильный парень — тужурка трещит по швам — показался сейчас Матрене Ильиничне маленьким и плюгавым. Почему он так удивляется смелости Петра? Да и перед кем храбрится?

— А что, если бы тебя Сапун-гору заставили брать? — вполголоса, не желая обидеть, спросила она.

— Сапун-гору?

— Да.

— Сапун-гору брать легче, Ильинична.

— Легче?

— Безусловно.

— Почему? — более строго спросила Матрена Ильинична, пытливо, с умудренностью старости всматриваясь в дебелое лицо молодого бригадира.

— Там аль ляжешь под горой, аль станешь герой, а тут… — Конограй взялся за дужки мотоцикла, — извините, спешу. Комсомольская дисциплина требует…

— Только по дисциплине действуешь? А если сам по себе?

— Сам по себе? Сам человек разбалуется, Ильинична. Ваш-то муж тоже согласно дисциплине голову сложил.

— Нет, — резко оборвала она бригадира, — он в революцию добровольно пошел, в эту войну — тоже. За себя шел, за свою землю, а не за дисциплину. Петр тоже, если бы по дисциплине, пришептывал бы в кулак, а то, сам говоришь, вопреки пошел, смело…

Конограй потупился под прямым и жестким взглядом старухи.

— Петру что? У него и закалка жаропрочная, да и положение другое… Если что не так — ленточки за спину, прощайте, дорогие товарищи, хочу жить по-иному, пойду к другому. На корабле всегда ему будут рады.

— Корабли по земле не плавают, — строго поправила его Матрена Ильинична, — зачем его так представляешь? Из родной станицы кто побежит? Разве только нищий или бесстыдный.

— Нате, Ильинична, бейте меня по потылице, — смущенно отшутился Конограй, — матери-то у меня давно нет. Может быть, я в первый раз такие верные слова слышу…

Матрена Ильинична двинулась дальше, ореховым прутиком подгоняя телушку.

Уже в станице встретила ее словоохотливая бабенка, жена элеваторного сторожа. Сияя румяными щеками, она показала пустую кошелку:

— Разобрали яички в два счета. И не торговались. Учительша подошла, потом другая, бухгалтер с рика. — Соседка оглянулась и не сказала, а выдохнула: — Сама секретарша Кислова два десятка взяла. Своих-то курей у них нету. Бывало, от Безутешной не поживишься, та сама продавала и яйца, и индюшек.

— С чего же это такой базар сегодня? Вроде пасха еще далече.

— Мяса не вывезли, Ильинишна, вот почему. — Соседка попросила подержать кошелку, пересчитала деньги. — Серников куплю, гасу и, может, выгадаю на пластинку…

— Какую такую пластинку?

— «Ревела буря, дождь шумел». Мой дюже любит эту пластинку. Под нее Чапай погиб, а отец моего мужа у Чапая служил…

— Почему же мяса нет на базаре? Сколько было, завались.

— Не знаешь почему? Корма везут. Жом. Вагонами. Твой зять постарался, вопреки… Молодец парень, сказано — старшина!

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

I

Не всякий знает, как неожиданно и коварно приходит любовь с ее радостями и страданиями, от которых никто и никогда еще не желал избавиться. Таков прекрасный удел человечества.

Пришла любовь и к пареньку в круглой черной шапочке с ленточками: Василий Архипенко полюбил.

Мы уже знакомы со старшиной Шишкаревым с Корабельной стороны. Без него никак не обойдешься, пока новенькие черноморцы служат не на борту, а на суше. Неподготовленному матросу нечего делать на военном корабле.

В один из весенних дней, когда на Кубани Петр Архипенко с натужной тоской ждал зеленки для эмтээфовских коров, рубил и запаривал солому, сдабривая ее жомом сахарного бурака, Шишкарев в Севастополе во всю силу своего старшинского гения обучал вверенных ему питомцев шлюпочному делу. Он надеялся сколотить призовую команду.

Требовательный к самому себе, Василий старался как только мог. Грести так уж грести! Вынос, гребок, потом нужно проследить за бурунками от удачно занесенного весла. И снова те же движения, сосредоточенные, энергичные, при напряжении всех мускулов, всего существа. Ладони будто подковывались мозолями. Хорошо! Такие закаленные длани выдержат ожоги поручней, с любой скоростью выберут трос, безукоризненно подадут снаряд в металлический зев каморы.

Севастополь начинал послезимние разминки, тренировки. Закаленные спортсмены не боялись студеных ожогов воды. Под мегафоны скользили яхты на косых, невытрепанных парусах, украшенных яркими знаками обществ, носились, будто стрижи, скутера. Издалека рокотали трубы духовика, впервые прочистившего медные глотки на открытом воздухе, на бульваре, где каштаны брызнули почками.

Город пока не манит. Не изведали пока его власти стриженые ребята в парусиновых робах. Старшина Шишкарев — вот центр вселенной; секундомер в его кулаке — вот солнце; стрельчато-узкий вельбот, скользивший по синей дороге, — вот средоточие их маленького, но не мелкого мира.

И вдруг все разладилось. Чье-то весло зарылось а воду, лязгнули уключины, кто-то налетел на чью-то спину, и погасло солнце в бронзовой руке старшины. Вопреки всем правилам с дерзкой лихостью мчался наперерез динамовский скутер, рассекая воду акульим носом. Да черт с ним, с этим хулиганом, если бы… Если бы позади него на тончайших, почти невидимых глазу расчалках буксирного троса не возникло видение, будто поднявшись из жемчужно-рассыпчатой пены. Стоя на лыжах, стремительно летела над морем девушка, она вытянула руки и чуточку согнула стройные сильные ноги, попиравшие, казалось Василию, не только стихию, но и все корабли, от тральщиков до крейсеров.

Девушка скрылась из глаз так же стремительно, как и появилась. Вздыхая, ребята разбирали весла и снова входили в ритм гребков и выносов.

— Спортсменка что надо! Девуля-малинка! — сказал Шишкарев и добавил: — Это Чумакова…

Кубрик. Низкие своды, брюзглый свет единственной лампочки, закованной в сетку. Отрадные звуки трубы — отбой. Железная койка с плоским матрацем, набитым пшеничной соломой, одеяльце, пропахшее дезсмесью, подушка — в ней шепчет, шуршит колхозная северокрымская солома: «Галочка… Чумакова… Малинка…» Последнее слово старшины необходимо отбросить с полным презрением. Нахимов всматривается со стены сердито, весь закованный в латы нагрудных крестов. Что делать? Вот так неожиданно и непоправимо возникла любовь. А еще уверяют, что не может она овладеть человеком с первого взгляда. Ах вы чудаки, провидцы-начетчики!.. Так вот она какая, Галочка Чумакова!

Дни учебы тянутся бесконечно. Увольнений нет. Вместо жетона — камбуз: бачки, миски — в кипяток; алюминиевые ложки — на проволоку; изволь чистить мелкую скользкую картошку.

Еще неделя. После обеда, в тринадцать часов, помытые, побритые, отутюженные счастливчики построены в кубрике. Сегодняшний день ничем не должен напоминать все остальные дни.

— Ремень подтяните, Одновалов. Отлично!

Стройный Бараускас. Дальше — Марван Куранбаев. На широких плечах этого сына степей ладно сидит суконная рубаха, ремень охватывает узкую талию, бляха блестит, как набор праздничной уздечки. Только с бритвой нелады — порезался Марван, и на его шее проступили красные пятна.

— Опять безопасной? — спрашивает Шишкарев, выкрадывая драгоценные минуты увольнения.

— Так точно, товарищ старшина!

— Точно, да не точно! Надо отпаривать горячим компрессом.

— Есть, товарищ старшина! — Марван благодарно ест его угольными глазами.

А Шишкарев не унимается:

— В прошлое увольнение товарищ Одновалов приветствовал так… — Шишкарев показал, как это делал Одновалов. — Махание. Отгоняете комара… А нужно как? Матвеев! Покажите, как должен приветствовать натуральный моряк.

И одобрительно наблюдает за Матвеевым, шикарно отдающим честь.

Наконец-то в ладони металлический жетон с выбитыми на нем номерами. Жетон дает право на двенадцать часов пребывания в городе. Железные ворота позади. Толпа. Скорее окунуться в нее. Девушки Корабельной подгадывают выйти к той минуте, когда с горы побегут ребята с морскими воротниками на плечах.

— Вам куда, девушки?

— А вам не все равно?

— Разрешите помочь?

— Не стоит затрудняться, мы сами.

— Проходите вперед… Ваня, посторонись.

— Костя, уступи очередь.

Неделя, а то и месяц учебы, нарядов, работ вытеснены новыми впечатлениями, сразу их не вместить, не осмыслить.

В троллейбусе тесно. Матвеев стоит рядом.

— Посидеть бы в семейном уюте, — мечтает он, — может, у кого мандолина найдется…

Солнце омывает стены, террасы и колонны зданий. Сбегают вниз широкие лестницы. Везде новые дома, сверкающие не успевшим потемнеть камнем, и везде следы строителей, оставленные их землеройками, тракторами, кранами.

Дом внизу, чуть под горкой. Второй этаж. Двери с алюминиевой дощечкой.

— Чумаков? — Матвеев удивленно и одобрительно оглядывает своего скромного друга. — Та самая?

Отвечать некогда. За дверью зашаркали туфли, и нужно точно отрекомендоваться вышедшей женщине с красными руками и в синем фартуке.

— Я брат Петра, Василий. Петр писал вам…

— А-а… — строгий голос тетки Клавдии смягчился. — Галина рассказывала. Она в аптеку побежала. Отец приболел. — Клавдия впустила гостей. — Шапки кладите на сундучок. Вешалку не занимайте. Вчера попросил Гаврила Иванович кефали, достала… К нам гости, Гаврюша, — сказала она, пропустив парней в комнату, где на постели, лицом к окошку, лежал Гаврила Иванович.

— Почудилось, мои… Похожи… — пробормотал он, поворачиваясь и обласкивая глазами молодых моряков. — Садитесь, ребята.

Клавдия взяла со стола пустой пузырек с хвостатой бумажкой, прикрученной к горлышку, и прошла мимо моряков, обдав их запахом лекарства.

— Снимите с того стула куртку, — Гаврила Иванович через силу приподнялся на локте. — Значит, ты Василий? Петруха чуточку потемней тебя будет.

Василий сидел молча, сложив на коленях руки.

— На комбайне крутился?

— Да.

— А ты?

— Рабочий. Металлист, — просто ответил Матвеев.

— Оторвали вас от дела, хлопчики. Севастополь — город жадный. Флот, как насос, выкачивает отовсюду крепкую, умную молодежь. Служить трудно. К голове и руки нужны…

— Правильно, — подтвердил Матвеев, — голова — барин, руки — работяги.

Василий почти не слышал, что говорилось в этой ее комнате. Здесь все противоречило созданному им живому образу свежести, красоты и молодости. Запахи лекарств и старого лежачего больного, ветхое ватное одеяло, желтая сорочка с матерчатыми завязками…

На стенах, оклеенных обоями, — карточки, и они вернули Василия в мир прежних ощущений. Вот Галочка с пионерским галстуком, а рядом смеется сестра. Их нетрудно узнать по глазам. Школьницы в передниках. Галочка в третьем ряду, с бантиками в волосах; вот она теперешняя, на вышке, перед прыжком в воду; и она же среди моряков, с цветами в руках, на блузе — буква «Д».

— Петр у земли? — спросил Гаврила Иванович и, не дождавшись ответа, сказал: — К земле и хотел. Я ему, бывало, начну хвалить наш инкерман, а он: «Камень не родит — хочу землю мягкую». Мягкая землица?

— Кирпич потолочь, и тот мягким станет, — строго сказал Василий.

— Верно. Только не каждый кирпич сунешь в ступку. Петр ладно со своей живет?

— Хорошо живут.

— Правильный человек, себя не выставляет. В нашем роду тоже хорошо жили… А вот Катерине пока не удается… Не пойму почему. Не лег камешек к ряду… Не лег… Зять, конечно, образованный, офицер как-никак… — Больной пытался устроиться поудобнее. Матвеев приподнял его, поправил подушки. — Ишь ты, умеешь, — похвалил Гаврила Иванович, — ладони у тебя легкие.

— Это вы для меня легкий. Отощали. Раньше, конечно, весили побольше.

— Отощал… Ничего. Лишь бы кости были целы.

Больной сварливо отказался от принесенного Клавдией супа, и тогда вмешался Василий:

— Зря вы тарелку отставили, Гаврила Иванович. Бывало, в поле навернем кулеша с салом! И так всю неделю. А потом станешь на десятичные весы, смотришь — набежало полкило живого веса.

— Хорошо в поле, на Кубани?

Худое лицо Василия оживилось:

— Хорошо. Встанешь утречком, зарядку сделаешь, а уже дымком пахнет, кулеш доходит в котле. Хлеба еще росистые, будто водой омытые, комбайнировать пока нельзя, значит, — снедать. За ночь выстынешь, лежим-то враскидку, в маечках. А от кулеша сразу спине теплее. Крутом — неписаная красота. Зоревые краски ложатся, с золотом перемешанные, все сверкает. Из-за пшеницы солнце, как живое, поднимается, кажется, ежели бы не роса, спалило бы зерновые…

В комнату доносились приглушенные шумы улицы и голоса играющих детей.

— Такие и мои были… Скосили их… Чудится, где-то они тут, живые. Озорничали, рубли на кино выпрашивали, росли… Ушли на обвод. В одной части служили. Морская пехота. Такая и форма… — Гаврила Иванович долго нашаривал запропастившийся платок. — Дома подымаем, а людей… Нет таких мостовых кранов…

За полуоткрытой дверью мелькнула  о н а. Да, о н а… Голоса на кухне, ее шаги — и Галочка в комнате.

— Вася? Наконец-то, — она прищурилась (так делала и старшая сестра), подала руку. Не приподымая больного, поправила под ним матрац, переложила подушки. — Папочка, микстура не сладкая, а пить придется…

— Давай хоть полынь. Лишь бы на поправку.

С милой непринужденностью девушка дала лекарство.

— Я знаю корабельный порядок. Обедали в двенадцать. Еще не проголодались. Выпьем чаю.

В столовой она сказала:

— Я приготовлю чай, а потом, Вася, вы мне все расскажете о Пете, о своих… Имейте в виду — я страшно любопытная…

…И наступили счастливые и самые несчастные дни первой любви. Галочка держалась ровно, по-дружески. Другие обращались с ней просто. Тренер кричал, не глядя: «Чумакова, сюда!» Молодец с бицепсами, распиравшими фуфайку, пытался ее обнять, а она выскользнула, показала язык и потом как ни в чем не бывало хохотала с подружками под тентом, грызла орехи.

Однажды, когда сгустились сумерки, зажглись звезды, когда бухта расцветилась огнями и с холма редута уже нельзя было отличить моря от неба, Василий ближе придвинулся к Галочке и протянул руку за ее спину.

— Мы уже условились, Вася! — остановила его Галочка. — Это вам не идет. — Она тихо прикоснулась ладонью к его руке. — Не старайтесь быть таким, как все. Мне приятно бывать с вами потому, что вы не похожи на других.

Она называла его только на «вы». И он так же. Любовь иногда кажется со стороны неуклюжей, если не заглядывать в самую глубину невысказанной нежности и робких желаний. У нее, у такой любви, свои достоинства и свои ошибки. Галочка чувствовала свою власть над Василием, гордилась этим и с молодым любопытством и жестокостью ждала и изучала.

Они вместе любовались морем, купались на Хрусталке. Галочка вспоминала свои первые заплывы, недавние впечатления детства и юности.

— Тот же буек. Те же скалы. И даже чайка та же. Может быть, только чуточку постарела…

В день рождения Галиной матери молодые люди вдвоем сходили на кладбище, обложили дерном могилу, выпололи бурьян. И опять — на Хрусталку. Ели сухие бублики, пили морс, болтали, сидя на камнях.

— У вас нет наколок? — спросила Галочка. — Какой же вы моряк без татуировки?

— А вы любите… наколки?

— Очень, — она смотрела на него с любопытством.

Они вернулись поздно. Зажглись матовые фонари на аллее каштанов. Каменная лестница круто опускалась к их дому. По краям лежали большие каменные шары — излишества, а красиво. В соседнем кино кончился сеанс. Шумно вытекала из дверей толпа.

Они сбежали на несколько ступенек, остановились.

— Почему вы дрожите? — Галочка заглянула Василию в глаза, прижалась. Так можно простоять вечность, не шелохнувшись, если бы только не перехватывало дыхание и не мешало бешеное биение сердца.

— Какой вы хороший, Вася, — она быстро поцеловала его.

Через минуту, пошатываясь, Василий шел по улице. Догнавший его патруль замедлил шаги. Старшина наклонил голову к самому его плечу.

— Лучше не принюхивайтесь, товарищ старшина, — посоветовал Василий светлым голосом.

— Понятно, — старшина подтолкнул его в бок, — втюрился. Бывает. Только крой пошибче, твое время на ноле.

II

Последнее утро в отряде. Двери кубрика — настежь. Выпускники третьей роты должны навсегда уйти отсюда. Возле баталерки пахнет слежавшимся бельем, дустом.

— На корабле будет полегче, — говорит Шишкарев, — но санатории ищи на земле, на море их нет…

Слышится дудка. Вчера были речи, приказ, сегодня все по-будничному. Впереди колонны деловито шагали сопровождавшие офицеры. С песней «Москва — Пекин» подошли к причалу Минной. От кораблей отваливали барказы — за ними, за матросами. А ведь еще совсем недавно они, молодые парни, в тумане поднимались к экипажу…

— Не подводите экипаж!- — крикнул Шишкарев.

И Матвеев помахал ему с барказа бескозыркой.

На носу стоял Бараускас, человек ледяной выдержки, — плечи развернуты, губы сжаты, белое лицо бесстрастно.

Барказ обошел флагмана. Открылся «Истомин», стали видны его орудия, матросы. На «Истомине» ждали не только комендоров или электриков, машинистов или рулевых, а новых товарищей и — кто его знает! — может быть, и боевых друзей.

На крейсере раньше срока справились с предобеденной приборкой и приготовились попраздничней принять пополнение, чтобы сразу тронуть отзывчивые на ласку молодые сердца.

В кубриках заранее распределены койки, везде полотнища «Добро пожаловать», доска героев украшена свежим венком, на столах — букеты.

На камбузе в котлах, подогреваемых потоками пара, готовили флотский борщ и рагу из барашка. Открыли бочонки с благоухающей специями керченской сельдью на закуску.

Как и обычно, перед подъемом флага командир принял от старшего помощника суточную ведомость. С завтрашнего дня в графе «Матросы» цифра увеличится.

— Молодых сразу не пугайте. Детишки они еще, если разобраться, — мягко посоветовал Ступнин старпому. — Кстати, прекрасные достали цветы, спасибо, Савелий Самсонович. Сколько вы за них заплатили? — Он полез в карман.

— Не затрудняйте себя, Михаил Васильевич. По традиции устроили. Матросы.

— Сколько заплатили? — строго переспросил Ступнин.

— Триста девяносто шесть…

— Получите! Четыре рубля сдачи.

— Ну как же так? Что вы, миллионер Дюпон? Тогда уж мы сами…

— Четыре рубля сдачи, товарищ капитан второго ранга.

— Есть, товарищ капитан первого ранга.

— Матросский рубль тяжелый. — Ступнин спрятал сдачу. — А мы на него то заем обрушиваем, то складчину, и пошло-поехало. Матросу хочется и мороженым полакомиться, и в кино девушку сводить.

— Меньше денег, меньше дебоширить будут, — буркнул Заботин.

— Ну и неисправимый вы! Успели забыть про складчину на корову?..

Барказы подошли к трапу. От корабля, создания рук и разума, вытеснившего многие тысячи тонн воды по древнему закону Архимеда, исходили колдовские запахи военного флота и то ли водорослей, то ли рыбы. Встревоженные и смущенные, поднимались молодые ребята по трапу левого борта — там не встречают с дудками, по этому трапу поднимаются матросы, доставляются мука, вермишель, капуста…

С палубы видны берег, колонны и львы Графской пристани, паруса яхт. Зазвенело «Смирно!», и вслед за поверкой и поздравлениями старпома строй распустили. Горнист проиграл «бачковую» — сигнал на обед.

Под тентом столы, на них ломти хлеба, селедка, посреди столов цветы.

После обеда разводили по кубрикам, определяли места. Архангелов сопровождал Архипенко, Матвеева, Одновалова, приписанных ко второй башне. Ловко проскальзывая в узкие горловины и увлекая за собой ребят, он задержался перед люком с откинутой дверью и куском кумача со словами «Добро пожаловать», стукнул подковками.

Дневальный, бывший пушкарь с Мотовилихи, отложив в сторону книжку, повел молодых между трехъярусными койками, расположенными под сенью окрашенного подволока; подволок был пересечен магистральными трубами и кабелями. Здесь рассчитан каждый квадратный сантиметр. Дневальный указал на койки и ушел.

— Верхняя койка занимается старослужащим, — объяснил Архангелов, — на нее ничего не кладут, на ней спокойно. Нижняя — рундук, днем на нем сидят, зимой харчатся. На среднюю складывается постель с нижней койки. Таким образом, верхняя койка — признак роста, и до нее надо дотянуться! Занимайте рундук. Форменки придется снять. Сегодня объявлено рабочее платье… В четырнадцать ноль-ноль — в башню.

Сосредоточенно принялись разбирать и укладывать вещи в рундук, по-братски поделенный на три части.

Василий сложил в свой отсек фланелевки, белые брюки, белье, носки, полотенца… Переоделся в парусину, приятно холодившую тело.

Матвеев сказал:

— Осмысливаю твой характер, Василий. Пылкий. Ты видел, как солома горит?

— Небось из сельскохозяйственной артели, не из киоска.

— Так вот, Вася. Стоит скирда. Сколько в ней силы! Сколько можно обедов сварить, ежели класть ее в печь охапками, понемногу. А можно и так: чиркнул спичкой — и занялась. Через энное количество минут — пепел.

— Я еще скирда или уже пепел?

— Покуда скирда.

— Не гореть, по-твоему?

— Гореть надо с пользой. Глядишь, и людям подольше можно будет возле тебя греться. Немудрячие вещички уложил, а весь мокрый, запыхался. — Матвеев пересел к нему поближе. — Ты возле нее себя губишь. Она щебечет, а ты как химический лед: дымишь, таешь…

— Нравится она мне…

— Скрыть трудно. Первая заноза всегда больнее…

— Любовь, а не заноза.

— Мешает это тебе?

— Определить не могу.

— Подожди. Время сработает точно…

Неважно. Будь что будет. Закинув руки за затылок, Василий ложится и глядит во все глаза на парусиновое брюхо верхней койки. Не один год придется созерцать это провисшее брюхо. Чему-то радуется запыхавшийся Столяров. Бормочет, вытирая ладонью влажные красные глаза-щелочки. Зачем его расхолаживает Матвеев, если Столярову приятно? Начальник клуба попросил его помочь выпустить матросскую радиогазету. Всякому свое. Любит парнишка толкаться возле клуба, читальни, редакции, и надо его понять, поддержать его пыл. А Матвеев издевается: возле газеты, дескать, легче тереться, чем работать внизу, в стеллажном отсеке, на перегрузке тяжелых снарядов.

Философские раздумья нарушает ввалившийся в кубрик старшина огневой команды Татарчук. Куда ему до Шишкарева! Въедливый, дотошный и, вероятно, скучный, как плохие тезисы. Теперь он их хозяин, без него шага не ступить, пальцем не двинуть. А их место — башня, колпак из брони, куда дисциплина загоняет свыше пятидесяти мыслящих, сознательных индивидуумов, читавших Шекспира и Толстого, знающих обычаи царства Урарту и почем фунт лиха. Внутри башни еще один властелин — командир. Волею судьбы им оказался Борис Ганецкий.

Наметанное око старшины Татарчука клейко перещупывает новичков. Своим скрипучим голоском он рассказывает, как вести себя при боевой тревоге. Если спишь — вскакивай, одежду, обувь — в руки и мчись как ветер. Вниз, по трапам, только на руках, скольжением, вверх — как пуля.

Татарчук не преминул тут же проверить способности новичков, заставив их бежать к башне. Расстояние недалекое, но не всякому первый урок дался легко.

Командир башни Ганецкий презирал длинные речи. После рапорта старшины он пренебрежительно заявил:

— Обязанности матроса вы должны знать. Я требую точного исполнения службы. Меньше любоваться дельфинами! Усвойте — корабль боевая единица, а не водоплавающий университет. Все!

Когда новенькие не очень-то проворно вскарабкались по скобтрапам и запутались с расчехлением приборов и надульников, Ганецкий приказал:

— Погонять их до третьего пота, мичман! Сами потом скажут спасибо.

Уже без командира проворачивали вручную механизмы, чистили, смазывали, хотя механизмы и до этого были в безукоризненном состоянии.

Эх, Татарчук! Далеко тебе до Шишкарева. А все-таки чем-то силен этот сухонький и маленький человек в застиранном кителе и порыжевших штанах, помаргивающий реденькими ресницами. На его безбровом личике с мягкой кожей, помятой густыми морщинками, все время держалось приветливое, отеческое выражение. За казенными поучениями, привычно слетавшими с языка, как убедительны жесты его рук с искривленными пальцами! А до чего скучно он дважды повторяет свои указания, подкрепляя их обязательным «так»! И можно поражаться, наблюдая за тем, как он выводит на дудке разнообразнейшие звуки, от короткого открытого до долгого с вибрацией и наконец завершает их трелью, которой мог бы позавидовать даже скворец, талантливый имитатор птичьих голосов.

Можно было удивляться всему этому или скучать, но смеяться нельзя. Татарчук принадлежал к тому прозаическому, на первый взгляд, типу старослужащих моряков, которые честно и бестрепетно отдают все свои силы на благо родного флота. Такие люди и воевали неприметно. Нужно было — шли на подвиг, как на рядовую работу, не видя за ним отдаленных сияний славы. В десант так в десант! На минное поле? Что же, раз приказано, иду первым… Каждая награда доставалась ему без шума — «заметили — отметили». Без флота нет у Татарчука жизни. Убери его с корабля, и рухнет, обмякнет, обнаружатся ревматизмы и всякие там болезни. Поэтому-то он больше всего страшился момента, когда будет дана последняя команда: «Не нужен!» Но пока мичман Татарчук был нужен…

III

В полночь «Истомин» снялся с бочек. Утро застало его в безбрежном море.

В восемь объявили тревогу. Топот ног и свист поручней мгновенно погасли. Чавкнула броневая дверь, и сразу запотела масляная краска на металле.

Освещенные тусклым светом, с мертвенно-бледными лицами, тесно, каждый на своем месте, сидели или стояли командиры орудий, замочные, наводчики, досыльщики зарядов, визирщики, наводчики дальномерщики…

Центр — боевая рубка. Оттуда, через центральный пост, расходятся лучевые нити командирской воли. Центральный пост связан с боевыми постами, башнями главных калибров, батареями вспомогательной артиллерии.

Люди центрального поста, запрятанные в подводную часть, по приборам выполняют приказы. Приборы, если они исправны, а для этого к ним приставлены люди, не ослабляют своего внимания, им неведомо чувство страха, неуверенности. Надо доверять приборам, но и уметь управлять ими.

Спиной к Архангелову, сидевшему в левом углу, возле прибора вертикальной наводки, примостился на таком же круглом, обтянутом кожей сиденье электрик, управляющий прибором башенной автоматической стрельбы.

Справа от вертикального наводчика, на станине, отшлифованной многими предыдущими дублерами, определили место Василию. За его спиной высилась казенная часть орудия, матово блестевшая стальными гранями.

Возле приборов и телефонов, скрытый аппаратурой «баса», сидел командир башни.

Невдалеке от визирщика огневой команды стояли командир орудия, замочный и досыльщик зарядов, подаваемых из погребов.

Матвеев и Одновалов дублировали у других орудий; Бараускаса послали вниз, в рабочее отделение башни, а под ним, в перегрузочном, трудился Марван. В самой глубине элеватора, в снарядном отделении, — еще один из новичков, Ибрагим Галей.

Казенная часть орудия круто приподнялась, чавкнул замок. Послышался гудящий шум элеватора, включилась новая сила подъемных механизмов…

Скорострельное орудие как бы выкачивало из погребов снаряды. Они поднимались снизу, похожие на выскобленные свиные туши, их хватал лапами автомат прибойника, волочил по лотку и бросал в пасть каморы. Глоток, чавканье, пасть закрывалась. И снова туша снаряда, и снова жадное зево каморы.

Подрагивали и передвигались стрелки, принимавшие задачу центрального поста, срабатывал автомат, орудие переходило на «огонь».

Могучая энергия взрывчатки выбрасывала снаряд из ствола, открывался затвор, едко пахло раскаленным металлом.

— Ревун!

— Залп!..

Шумели, стучали механизмы элеватора, выбрасывая из чрева трюмов снаряды. Корабль прибавил ход и перешел на маневр. Проклятая морская болезнь! Так вот она какая! Мало того что тянет изнутри, а еще такое ощущение, будто тебя подшвырнуло на верхушку дерева и ну раскачивать. Попробуй удержись на его ненадежных ветвях.

— Ревун!

— Залп!..

Стук и шарканье механизмов, чавкающие и посапывающие пасти орудий, винтовая нарезка затвора, странно напоминающая карусель, густые требовательные звуки ревуна… И всюду — шумное дыхание людей. Они с номерами у карманов парусиновых роб, с мокрыми лицами, выпученными глазами и застывшими, как маски, оскалами ртов…

Смесь запахов вспотевшей одежды, нагревшейся обуви, камор, казалось, проникала не только в легкие, но и в желудок, в кровь… Тошнота у горла. Во рту сухо. В башне не полагалось воды: анкерок убирали по боевой тревоге.

— Воды бы… — простонал Василий.

— Трави сюда! — Архангелов стащил с головы берет.

— Развезло новичков! — командир крейсера черкал карандашом по отчетным картам.

Старший помощник без вдохновения следил за слишком нервными красными птичками, вылетающими на бумагу из-под пальцев командира. Заметил:

— И не таких желторотых птенцов выворачивает наизнанку.

Стреляли не совсем удачно, на середнячка. Буксирный катер со щитом, громоздким сооружением из дерева и парусины, закрутила штормовая, его свалило набок. Были и пропуски при стрельбе.

Савелий Самсонович Заботин обиженно покряхтывал, выслушивая не весьма убедительные упреки. Думал с усмешкой: «Всегда и всюду единственный козел отпущения — безвинно страдающий старший помощник».

— Доценко докладывал, что лейтенант Ганецкий распекал малыша. Верно? — спросил Ступнин.

— Если сообщил Доценко, значит, верно, — суховато ответил Заботин.

— Почему вы так скептически произнесли фамилию парторга?

— Нянчится со всеми… Флот, Михаил Васильевич, вырастал на дисциплине. — Старпом сжал кулак и уставился на него красноречивым взглядом. — А мы теперь каждому — хризантему в петличку.

— Разве?

— Да.

— Удивительно, Савелий Самсонович. Я знаю вас как исключительного добряка, любимца матросов, если хотите — лирика. И если матросу сказать, как вы сейчас сжали кулак…

— Зачем же беспокоить матросов? — улыбка зайчиком проскользнула по смущенному лицу Заботина. — Я сжал кулак аллегорически и сказал, что флот вырастал так в прошлом. А теперь он растет… — бесхитростный старпом запутался, отмахнулся.

— А Доценко?

— Лучшего секретаря партийной организации не сыщешь. — Заботин подыскивал слова. — Сам из матросов, проходил службу и на марсе, и со скребком у днища… Слишком он проникновенный, Михаил Васильевич. Во-первых, ввел на корабле никому не нужные имя-отчество. Ведь почти каждого матроса, всякого сопляка величает по имени-отчеству.

— В служебное время?

— В служебное время не замечал. Вообще…

— Плохо? — Ступнин с любопытством наблюдал за старшим помощником.

— Нам-то ни времени, ни памяти на это не хватит, если мы каждого индивидуума начнем так величать. Рядовой хитер. Силу любит… Правда, у Доценко другая функция. Партийный организатор. Все равно ограничители не поставишь. У матросов лотовый промер один для всех глубин… Последнее время со всеми личными невзгодами матросы к нему зачастили.

— Худо?

— Конечно.

— Согласен. — Ступнин прошелся по каюте. — Безусловно худо. Если матросы идут с личными нуждами только к секретарю партийной организации, значит, командиры где-то не так краюху отрезали. Ко мне, впрочем, еще ходят.

— И ко мне, — неуверенно промолвил Заботин.

— Находите время принимать?

— Откровенно, не всегда. Разве выгадаешь? Крутишься, как сатана на бечевке. А вообще матрос больше идет со своими нуждами к политработникам. К нам только в крайнем случае.

— Если ко мне перестанут обращаться матросы, я это приму как самое большое наказание.

Заботин не всегда понимал командира и, откровенно говоря, порой сомневался в его искренности. Ему казалось: не подлавливает ли он, не подсмеивается ли? С ним всегда нужно держать ухо востро.

Выручила трансляция, активно заработавшая после короткого перерыва. Передавали местонахождение, курс, число пройденных миль. После информации скрупулезно точного старшего штурмана Шульца сетью овладел сочный голос диктора дневного выпуска матросской радиогазеты:

— Включаем вторую башню. Действия личного состава этого передового боевого поста доведены до автоматизма. Наш микрофон установлен в башне. Вы слышите, как командир орудия дает команду. Матрос Денисов, репетуя команду, загружает снаряд, поступивший из элеватора…

— Почему из второй башни? — спросил Ступнин. — У них были пропуски при стрельбе?

— Газетчики проявляют собственную инициативу.

Тот же скандирующий мягкий баритон патетически продолжал:

— Вы слышите шум, это пришел снаряд из элеватора. Вы слышите лязг замка. Замок автоматически закрывается. Третье орудие заряжено! Из центрального поста поступает приказ на стрельбу. Денисов ставит на «товсь!». Много сил было положено, немало труда с молодыми, чтобы добиться такого тесного сплочения коллектива башни номер два. Старослужащие были кровно заинтересованы в том, чтобы приучить молодых. Давали указания, советы, оказывали большую помощь.

— Что же, у них хорошие традиции. — Заботин несколько успокоился. — А сегодняшняя стрельба… Из репродуктора неслось:

— Старательные, трудолюбивые, дисциплинированные комендоры второй башни воспитаны под руководством своего командира молодого офицера Ганецкого, выученика прославленного военно-морского училища…

— Узнайте, кто это придумал, — приказал Ступнин. — До разбора. Мы приказ готовим.

Диктор продолжал:

— Слышались команды: «Орудие зарядить!» — «Есть, орудие зарядить!» Лязгал металл… Действовал боевой пост номер… башни главного калибра.

— Это вы подписали сегодняшний выпуск матросской радиогазеты, товарищ Воронец? — раздраженно спрашивал Ступнин по телефону. — Подписали? И передачу из второй башни подписали! Отличный репортаж? Да, отличный… Ничего… Минуточку, кто диктор? Столяров? Прошу, зайдите ко мне…

Можно не оглашать разговора, происшедшего один на один между командиром и его заместителем по политической части. Милейший Воронец вышел из каюты в достаточно растрепанном настроении. Он должен был принять меры, ибо на вечерней поверке в приказе, прочитанном вахтенным офицером, неудовлетворительно оценивалась стрельба по щиту. Ганецкому объявлялось замечание.

В открытом море во время качки человек чувствует себя неловко. Василий падал куда-то вниз вместе с гюйсштоком и вместе с ним поднимался из волн. Туда же, в бездну, то опускались, то поднимались узкие тропки палубных досок, выскобленных почище материнского стола перед замесом пшеничного теста. В разных местах отлеживались новички, измученные мутной силой морской болезни. Происшествие в башне пошатнуло у Василия веру в собственные силы.

Орудия вспомогательной артиллерии отрабатывали стрельбу по конусу, плывущему по аквамариновому небу на невидимом тросе за двухмоторным бомбардировщиком.

«Тах-тах-тах». «Взги-взги-взги». Летели снаряды, распарывая воздух, и пачкали небо коричневато-грязными мазками. Стучали о медную обшивку палубы выброшенные гильзы. Ветерок доносил запахи выгоревших гильз.

Горнист весело разнес долгожданные звуки «бачковой»: «Бери ложку, бери бак, если нету, беги так».

Василий наотрез отказался от обеда:

— Не могу есть. Чувствую: съем хотя бы глоток — и пойду травить по новой…

Товарищи принялись стучать ложками, а Василий лежал. «Что бы получилось, если бы весь экипаж состоял из таких? — самокритично рассуждал молодой комендор. — Хорошо, что не все такие». Выстраивались строки будущего бодрого письма: «Тут качка, жара, температура достигает шестидесяти градусов, но матросы несут свою вахту в глубинах боевого корабля, который длиной… как в нашей станице от почты до базара… Покоряя штормы, моряки всегда выходят победителями и выполняют задачи…»

Карпухин, проходя, задержался возле Василия, присел на корточки:

— Забежал тебя успокоить. Виноват твой вестибулярный аппарат. Море потреплет и отпустит, другими займется. В качку не думай о морской болезни, она и не прицепится. Петра тоже вначале травило. Как у него там?

— Неприятности вышли. Вам-то писал?

Карпухин помялся:

— Никогда не умел он срезать острые углы. Да и жестковатое у него шарнирное устройство…

— Не знаю. А с парторгом нечего царапаться.

— С парторгом можно и не поладить, а вот с партией — дело другое, — изрек Карпухин после длинной паузы. — Парторги бывают разные — и рыжие, и черные, и красивые, и отвратные, а партия единая… Сказал слепой — побачим. Худо ему будет, возьмем на флот.

— Не пойдет.

Карпухин прилег в тени на спину, вытянул ноги и раскинул руки.

— На корабле была однажды полундра… — сказал он, не меняя блаженной позы, и рассказал о письме Петра с неизвестными Василию подробностями. Возвращенный к заботам надолго, казалось, оставленной земли, Василий думал и смотрел на море, на волны, похожие на овечьи отары, бегущие к своим кошарам.

Мимо прошел Ганецкий с нарукавной повязкой и пистолетом у бедра. Из-под козырька фуражки с ультрамодными острыми краями колюче поглядывали черные глаза.

Он проверил впередсмотрящих и возвратился подчеркнуто деловой походкой, неестественно выпрямив спину. Шел он по вызову в неуютный партийный кабинет, куда сносят в походе наглядные пособия, учебные карты, диаграммы, плакаты. На диванах — завернутые в простыни и скатерти стеклянные плафоны, колпаки канделябров и прочие шикарные штуки, которые разлетаются вдребезги при стрельбе главного калибра. Вот и приходится нянчиться с фасонным стеклом и «незлым, тихим словом» поминать конструкторов, путающих боевой корабль с клубом или станцией подземной железной дороги.

— Чем могу быть полезен? — спросил Ганецкий у поджидавшего его Доценко и без приглашения уселся в кресле.

Доценко выключил вентилятор.

— Вы… недовольны наложенным на вас взысканием? Оспариваете?

— Оспаривающий приказ нарушает основные принципы службы, дисциплину, и в этом случае… — Ганецкий заметно нервничал. — Не знаю, кто подслушивал меня… Но если говорить начистоту… Почему я должен расплачиваться за политработников? Передачу заранее подготовили. Материал утверждался заместителем по политической части. И я, пешка, лейтенант Ганецкий, пострадал из-за общего трафарета.

— Какого трафарета?

— Ну вы понимаете меня, товарищ Доценко.

— Не совсем.

— Зачем снова вызывать меня на вспышку? Я и без того как магний. — Ганецкий взял со стола лезвие безопасной бритвы — ею Доценко очинял карандаши — и принялся ломать его на мелкие кусочки. — Если говорить откровенно, все готовится заранее. Резолюция — заранее, обязательства — заранее. Рассуждают так: времени, мол, не будет, поэтому надо заранее. Согласен. Иногда нужно… И вот заранее приготовлен номер матросской радиогазеты, репортаж из моей башни…

— Из башни номер два, — поправил его Доценко.

— Прошу извинить, — съязвил Ганецкий, — допустил бонапартизм.

— Зачем обостряете?

— Нервничаю. — Он залпом выпил стакан газировки.

Доценко отобрал у Ганецкого обломки лезвия:

— Даже пальцы порезали. А мне орудие труда изломали. Перестали нервничать?

— Возможно, — Ганецкий вздохнул раз, другой, потер виски.

— Разрешите продолжать?

— Как у нас всегда получается, товарищ Доценко, — со стоном вырвалось у Ганецкого. — Неестественно. Натянуто. Сухо… Я же пришел в партийную организацию. Я должен чувствовать себя здесь свободным… Даже если я ошибусь, не так скажу, меня должны понять, убедить. А вы… вы сами подбираете сухие слова и меня заставляете подбирать. Нельзя так! Партия воспитывает? Или укладывает людей в какой-то ящик, ну как сухари, что ли? — Ганецкий, как бы опомнившись, виновато засуетился. — Извините. От нервов. Конечно, раз прошляпил, надо признаваться.

— По необходимости?

— Если вы хотите обязательно уточнить, пожалуйста: по сознанию… Нам, кажется, все-таки трудно сегодня разговаривать.

— Так… — Доценко погладил усы, передернул плечами. — Если вы это находите, давайте отложим.

— Вы только не поймите меня превратно. Меня всегда понимают… шиворот-навыворот. Я получил взыскание по линии службы и постараюсь дальнейшей работой оправдать доверие…

— Сами против шаблонов, а повторяете заученные фразы.

— Вероятно, вошло в плоть и в кровь… Я говорю вполне искрение. Мне казалось, что коллектив башни работал напряженно и честно… На меня жалуются, что я по-своему понимаю обязанности командира. Я не заискивал перед подчиненными, не спрашивал, как у них живут папа-мама, почему у товарища эн или эн-эн печаль в карих глазах…

— Понимаю, на кого вы намекаете. Да, я люблю своих сослуживцев… — голос Доценко дрогнул, изломался. — Хотя дело и не во мне одном. На военном корабле условия отличаются, ну, предположим, от условий работы на заводе. Но и на корабле людей надо сплотить, чтобы выполнить то или иное дело. Когда люди духовно сплочены, верят командиру, партии, тогда можно двигать не только гребными винтами, а даже горами. Формальной дисциплины мало. Я помню один случай… в войну. Вы, конечно, знаете, что такое якорь мотора — преобразователя большого руля? И вот перед выходом в море эта штука отказала. Боевое задание — и один только мотор. Невозможно. А вдруг и этот, последний, сдаст! Попробуй переложи рули такой махины, как крейсер, вручную. Да еще если на тебя налетят сверху. А задание было ответственное. На несколько дней в ремонт не встанешь. Тогда за все платили кровью. Как найти выход? Если бы все подчинялось только голой дисциплине и уставам — разговор короткий. База. Требование. Разносная книга. А если самим мастерить, во сколько уляжемся? Дело, мол, сроки укажет. Были у меня отличные ребята — электрики. Скажу откровенно, и тогда я называл их частенько по имени и отчеству, знал, кто и откуда, у кого хату сожгли фашисты, у кого сестру угнали, не гнушался выяснить, почему у парня печаль в карих глазах…

— Вы злопамятны, товарищ старший лейтенант, — заискивающе промямлил Ганецкий.

— Итак, — будто не слыша его, продолжал Доценко, — собрал я своих ребят. Как поступить? Один из них сообразил: «Есть на берегу запасной электромотор, товарищ главстаршина, можно оттуда взять якорь». Нашли мотор. Принялись разбирать его. Ночь. Затемнение. Ни одного огонька. Закончили все за два часа. Притащили на борт запасной якорь и точно в срок вышли в море. На ходу установили якорь на место и собрали мотор-преобразователь. А ведь по инструкциям ремонт можно было сделать только в производственных условиях. Откажись я, и никто бы не наказал. По уставу все нормально, а за устав плати кровью. Видите, если коллектив сплоченный не только одними уставами, многое можно сделать. Вспоминаю я, как трудились тогда ребята, товарищ Ганецкий. Не за страх, а за совесть. Видите шрамы? — Он протянул руки и положил их на стол. — Вот тут с мясом вырвало. Видно, где-то прижал неаккуратно. До кости снесло. Ничего, обошлось, отделался шрамами. А выполнение задания было связано с тысячами человеческих жизней. Казенная дисциплина, конечно, лошадка реальная, но иногда брыкается. Уставы даны в помощь нам, но не как… протезы… Не забывайте закон матроса: я преданно люблю своего командира, верю ему и пойду за него в огонь и в воду, потому что он внушил мне любовь к себе и доверие.

— У меня не вызывает возражения этот закон, — сказал Ганецкий, — только лично я не умею либеральничать.

— Экий вы, — Доценко тяжко вздохнул. — Руднев, по-вашему, был либерал?

— Какой Руднев?

— Командир «Варяга».

— Его называли либералом…

— Кто?

— Люди того времени.

— Кто они?

— Царские прислужники.

— Ладно, — Доценко начинал испытывать отвращение к лейтенанту. — Человеческое отношение к матросу раньше называли либерализмом, а тех, кто бил матросу морду, шкур всяких ставили в пример. А на поверку что вышло? Руднев сумел поднять людей, выйти в бой с превосходящими силами, нанести врагу урон и почетно выйти из боя, не сдав корабля. И мы помним «Варяга», поем песни о нем, фильмы снимаем. Но ведь в том же году была и Цусима. Какие героические корабли вы помните по Цусимскому бою? О ком сложены песни?..

— Я согласен с вами, товарищ Доценко.

— Согласны, а на практике? Татарчук честный и преданный служака. А вы над ним подшучиваете. Масса его любит и в обиду не даст, товарищ лейтенант.

Ганецкий раздраженно сжал побелевшие губы:

— Дался вам Татарчук. Ему давно пора на пенсию.

— Это ваше последнее слово?

— Нет, что вы! — Ганецкий примирительно притронулся к руке Доценко, и тот ее отодвинул.

— Надеюсь, мы не зря с вами говорили?

— О нет! — Ганецкий встал, оправил китель. — Обещаю… По мере своих сил…

IV

«Истомин» бросил якоря в бухте Приюта. Эту бухту еще ни разу не обходили вниманием корабли, крейсировавшие у Кавказского побережья. Сигнальщики подняли флаги «Купаться». Моряки, утомленные многодневным походом, с радостью прочитали сигнал боцмана Сагайдачного. Приказано было спустить шлюпки. Каждый купальщик оставил на палубе одежду и обувь: если кто-то не вернется, это сразу можно будет обнаружить.

Дежурный отрапортовал командиру. Как на подбор, стояли ребята, будто свитые из стальных тросов. Море манило. Каждый предвкушал освежающий трепет волны, заранее ощущал соленый вкус на губах.

Инструктор физподготовки, прыгун и пловец, шел за Ступниным, почти не прикасаясь к палубе пятками. На его отлично натренированном теле играли эластичные мускулы. Однако в присутствии командира, одетого в белоснежную форму, инструктор чувствовал себя неловко в своих красных сатиновых плавках.

Штурвальный, подающий большие надежды боксер, тренировался перед флотскими соревнованиями. Командир и сам не раз натягивал перчатки и бился на ринге юта с этим парнишкой с низким лбом, широкой грудью и могучим затылком.

— Что такое? — Ступнин остановился и показал на грудь матроса, расписанную орлами и обнаженными девицами.

— Татуировка, товарищ капитан первого ранга, — ответил инструктор. — Приходят служить с наколками…

— Не было у него наколок… А мы-то надеялись: завоюет призовое место. Как же его выпускать на люди с такими каторжными знаками? Кто сделал?

Штурвальный молчал, упрямо сцепив челюсти. Ступнин не стал добиваться от него ответа и пошел дальше. И еще не раз видел он следы тайной работы какого-то неуловимого татуировщика.

Архангелов, притаившийся за могучей фигурой Одновалова, неожиданно для себя громко чихнул. Ступнин обернулся. На торсе наводчика, классного специалиста, мелькнула свежая татуировка непостижимой по убогости фантазии.

— И вы, товарищ Архангелов? — А тому хоть сквозь палубу провалиться. — Соблазнили наконец? Экспонат для Миклухи-Маклая. Повернитесь! Кто же это наплодил на вашей спине обезьян и полинезийцев? Если у вас когда-нибудь среди потомства будут этнографы, им не придется искать дикарей в дальних странах… А ведь вы умный человек, Архангелов.

Старпом, вызванный по трансляции, захватил с собой бумаги для доклада — не знал, что командир раздражен появлением среди команды татуированных.

— Кто портит людей?

Человек, отвечающий за все, от турбин и лагун до выпечки хлеба и слаженности артбашен, только беспомощно развел пухлыми руками. Ведь все было хорошо. Ан нет, появился новый ловкач. Самого старпома в моряцкой юности расписали с таким вдохновением, что неприлично снять безрукавку. Тогда наколки считались шиком. Теперь времена другие. На корабле — целый стенд книжечек, посвященных тому, как стать культурным, в какой руке держать вилку, в какой нож. Наколки на человеческой коже — это дикий обычай, позорный пережиток. Командир невнимательно слушал сбивчивую речь старпома.

Через иллюминатор виднелся берег, а ближе к нему — подводные лодки, усеянные матросами, как чайками.

— Необходимо найти этого татуировщика, — продолжал свое Ступнин. — Изловить!

— Есть, изловить! — Из-под козырька у старпома выкатилось несколько крупных капель пота.

Начальническая медь в голосе Ступнина исчезла, он просто, по-дружески разъяснил:

— Такая позорная вещь на новейшем корабле. Нехорошо, Савелий Самсонович.

— Конечно. Эдакую мерзость сработали на Архангелове!

— И вы думаете, Архангелов знал, что́ ему накалывают?

— Рисунок предварительно утверждается… а потом…

— Простите, — перебил Ступнин. — Чтобы больше ни одной жертвы.

— Постараемся. Разыщем. Не иголка же в стоге сена! Живая личность.

Замполит Воронец только что закончил пробу, и от него пахло бараньим пловом; через шелковый китель просвечивало сильное волосатое тело.

Когда он подошел, Ступнин спросил:

— А как вы воспринимаете это зло, дорогой заместитель по политической части?

— Что я могу сделать? Негодовать? Сколько могу — негодую. Придешь в кубрик, заметят: «Вы негодуете, а адмирал, командующий эскадрой, тоже того…»

— Что «того»?

— Расписан по самое горлышко, — Воронец забулькал смехом. — Купался я с ним. И даже я ахнул.

— Адмирал был рядовым матросом, когда его расписывали. Так и отвечайте.

— Они тоже рядовые матросы. К тому же в уставах пока не запрещено, в инструкциях не записано. Моральный фактор? Конечно, следует искоренить… Разрешите идти?

А в это время ничего не подозревавший Карпухин извлек из тайной захоронки нехитрые принадлежности и отправился в один из трюмных отсеков: там котельный машинист чувствовал себя хозяином.

Гадкая это штука — исколоть свое тело, но редко у кого из моряков хватает мужества избежать соблазна. Если на тебе нет навечно пронзивших кожу синеватых рисунков, чем ты отличаешься от других? Кто ты? Сними форму — и кто угадает в тебе просоленного матрогона?

Если Карпухин решился продемонстрировать свое мастерство на братишке закадычного друга, значит, он считал это дело правильным, а разубедить его пока никто не сумел. В одном из самых глухих ходов сообщения поджидал человек, по коже которого сегодня должна пройтись рука великого мастера. Нужно было притаиться, присесть на корточки и поглядывать вправо и влево железного туннеля, нагретого, как сковородка, близко расположенными котлами и ритмично сотрясаемого работающей и на стоянке турбиной. Воздух поступал плохо, и потому мысль текла вяло. Мастер запаздывал. Еще можно было послать все к черту и, вырвавшись на свежачок, успеть окунуть разваренное тело в прохладную соленую воду.

«Считаю до ста… Если не придет, тогда вира помалу», — окончательно решил расслабленный молодой комендор.

На счете «двадцать три» послышались осторожные шаги, и лампочка, ввинченная в подволок, осветила широкие плечи и хорошо развитую грудную клетку Карпухина, привычно справлявшуюся с недостатком кислорода. Карпухин поздоровался кивком головы и приказал:

— Ложись!

— Куда?

— На палубу. Куда же? — с мрачной безапелляционностью проговорил Карпухин. — Животом ложись. Начнем со спины. Робу сними, тельняшку.

Архипенко окончательно смирился перед лицом такого делового подхода. Все совершенно просто, никаких излишних переживаний. Таинственность обстановки побеждала. Только бы скорее!

— Не пори, Вася, горячку, не на конке скачешь, — ласково буркнул Карпухин, приготовляясь к делу, в то время как Василий натужно примащивался голой грудью и животом на горячем железе.

Рисунок, предварительно показанный Василию, изображал картину баталиста, скопированную Карпухиным в Музее Черноморского флота. Это был один из эпизодов обороны, с Нахимовым, комендорами, заряжавшими пушку, с пороховым дымом и взорвавшейся бомбой, поразившей усатого артиллериста в застегнутом бушлате.

На спину, насухо протертую тряпочкой, Карпухин наложил копировальную бумагу, а поверх — эскиз. Глубокомысленно посапывая широкими ноздрями, он карандашом, вызывающим щекотку, перевел рисунок и спрятал бумаги за пазуху.

— Отдохни.

Можно расслабить напряженное тело, повернуться на бок и вобрать в легкие нестерпимо жаркий воздух.

«Художник» готовился к дальнейшей операции. Разбавленная молоком тушь в крышке коробочки из-под сапожного крема покрывала донышко лишь настолько, чтобы можно было окунать концы иголок, вделанных в пробки прямыми или узорными рядками. Долгий опыт подсказал Карпухину новинку — кое-какие детали рисунка накалывать секциями. Искусству портить человеческую кожу его обучил на тральщике ныне демобилизованный Кирилл Фигурнов, рулевой с эсминца «Свирепый». Этот моряк дрался на море и на суше, закалился в лобовых атаках и, увешанный орденами, произвел неизгладимое впечатление на молодого колхозного парня Карпухина. А там, на тральщике, всем хотелось быть похожими на самых прославленных мореплавателей. Командир одобрял буйные позывы матросских сердец. И можно сказать, почти вся история великой войны за Отечество отразилась на обнаженных телах экипажа: гибель кораблей и транспортов, десанты на Мысхако, Эльтиген, в Николаев, подвиги тральщиков, торпедных катеров и даже доставка боеприпасов из глубокого тыла…

Так Карпухин постиг мудрую науку накалывания. Сейчас ему понадобилось не менее часа, чтобы на спине Василия возникли брустверы бастиона и характерный картуз прославленного адмирала.

— Работенка ответственная, — пробормотал Карпухин, любуясь произведением своих жилистых рук. — Потерпи, Вася, зато потом… Только уговор: объявят купаться — не ходи… Сегодня уже были неприятности…

Упершись подбородком в горячее железо и тяжело дыша, Василий крепился изо всех сил. Но жара не успокаивалась, да и свободное время близилось к концу.

— Оставим… После… — простонал Василий.

— Ладно, — согласился Карпухин, — кожа у тебя нежная. Опухом пошла. Центральная задача в основном решена, а остальное сработаем после, где-нибудь на шкафуте. А грудь? Ты бы что хотел, Вася, на груди? «Могилу моряка» или «Гибель «Беспощадного»?

— Мне все равно, — Василий осторожно натягивал тельняшку.

— Спина получится на большой с присыпкой. На старости лет будет тебе кусок хлеба: можешь показывать себя как передвижную художественную выставку.

Выдавив улыбку на сразу исхудавшем лице, Василий взглядом поблагодарил своего мучителя.

— Разбегаться будем порознь, — предупредил Карпухин, — сначала я, а потом ты. Петьке ничего не пиши про наколки, слышишь? Письмо — документ, попадет в руки кому не надо.

Пообещав свято хранить тайну, Василий благополучно выбрался из лабиринтов, ужом проскользнул в горловину кубрика и лег на койку. Ноги не держали его, и все тело будто наливалось горячим свинцом, в висках стучало.

Воронец появился в каюте командира с неопровержимыми уликами в руках.

— Открыли! Случайно. Поглядите-ка! — он протянул командиру наброски. Смелый карандаш повторял в какой-то мере татуировку, обнаруженную на спине Архангелова. — Просматривал материал стенной газеты… Гляжу — иллюстрации к статье Апресяна. Он разоблачал козни империалистов в Африке и других колониальных странах.

— Способный человек, — Ступнин с сожалением покачал головой. — Кто?

— Старшина второй статьи Карпухин.

— Точно, Карпухин. Вот и доверяй человеку. — Ступнин ткнул пальцем в рисунок. — Мои кадры. Я же его с собой таскал на верфи, отличал его, а он… Очень прошу вас, «живописца» ко мне!

В это время ничего не подозревавший Карпухин сидел на кранце. Пожмуриваясь, он изучал, будто маслом выписанный, пейзаж соснового берега и не заметил подошедшего к нему вплотную главного боцмана.

— Командир требует к себе, старшина второй статьи!

Отчужденный голос Сагайдачного не предвещал никакого добра.

— Разрешите привести себя в порядок, товарищ мичман?

— Не разрешаю… — прохрипел боцман. — Шагом м-а-арш!

Выбросить, вытряхнуть всю дрянь из карманов и из-за пазухи? Но боцман зорко следил за ним, скользя пятернями по поручням.

И вот Карпухин переступил порог каюты справедливого и любимого командира и замер перед ним. Мало сказать — руки по швам. Вытянулся до хруста в позвоночнике, до онемения ступней. Все могло бы разрешиться по-доброму, если бы не главный боцман.

— Вот он, вредитель! — провозгласил Сагайдачный. Он недолюбливал самолюбивого, с нелегким характером котельного машиниста.

На овальном мозаичном столе — рисунок к статье; все ясно…

Командир и подчиненный стояли друг против друга и молчали. По намертво сжатым губам и потемневшим глазам котельного машиниста можно было понять, что он приготовился к сопротивлению. Надо убедить, а как?

— Не ожидал от тебя, Карпухин, — мягко начал Ступнин. — Помнишь, как ты выступал на юте перед походом? Обещал быть примером для молодых моряков. Говорил красиво. Они смотрели на тебя как на образец дисциплины, порядка. Полностью доверяли тебе…

Старшина тяжело вздохнул, разжал губы, но молчал.

— И вместо всего этого ты начал портить матросов, — голос командира стал суше, строже. — Выкладывай-ка свои препараты!

— Товарищ капитан первого ранга… — Карпухин собрался с силами, — у меня нет препаратов…

— Нет? — Стакан воды, глоток. — Раздевайтесь! Снимайте робу!

Можно изловчиться и зажать «препараты», если действовать аккуратно. Но зоркий командир разгадал эту немудрую хитрость.

— Встряхните!

— Есть!

Бумаги выскользнули на пол.

— Так! Поднимите. Положите сюда, — палец указал на мозаичный столик, где лежали рисунки тропической лагуны.

— Снимите тельняшку!

Старшина покорно стянул тельняшку. Насмешливым глазам командира открылась живопись знаменитого Кирилла Фигурнова — на груди Карпухина дымил в лучах восходящего солнца двухтрубный корабль. Женщины с пышными прическами расположились на бицепсах, тронутых летним шелушением кожи. Змеи обвивали руки до самых запястий, а кисти рук клеймили верпы — якоря, сердца, пробитые стрелами. Чайка несла в клюве письмо какой-то Нюсе. На правой руке, на внутренней ее стороне, не поддававшейся загару, индеец в кожаных штанах натягивал тетиву лука, целя стрелой в подмышку.

Ступнин приказал Карпухину повернуться кругом.

На спине был изображен тральщик, окаймленный изречением:

«Мина есть тайная торпеда врагу».

— Вот, Карпухин, я и выучил всю твою грамоту. Переменить бы книжицу, а нет, приросла навечно. Всю жизнь читай только одно: «Мина есть тайная торпеда врагу». Смешно. Уныло. Понял? Уныло. Тоску наводишь! Сам как беглый каторжник, и других калечишь. Выкладывай инструменты!

Карпухин вспомнил купание в бухте Пицунда. Командир разделся; на его крепком, прекрасно развитом теле, будто живые, играли мускулы; ни следа татуировки на коже.

Карпухин вытащил из карманов пробки, тушь, баночки и положил их на стол.

— Какая пакость! Аптека чернокнижника. Одевайся! Будешь продолжать, Карпухин?

— Нет, товарищ капитан первого ранга.

— Напуган или осознал?

— Осознал…

— Верить или подождать?

— Прошу верить, товарищ капитан первого ранга.

— Ведь за такие дела списать мало… — Неподдельный испуг промелькнул в глазах старшины. — Итак, трое суток гауптвахты.

— Есть, трое суток гауптвахты, товарищ капитан первого ранга. Разрешите идти?

— Идите, товарищ Карпухин!

Многое передумал котельный машинист, пока добрался до кубрика второй башни, где на рундучной койке корчилась от боли последняя жертва его искусства.

— Надо в лазарет, Васька, — сказал Карпухин, осмотрев его спину. — Воспаление. Кожа поднялась подушкой. Видать, помкока молоко подсунул прокисшее, бандюга.

— Нельзя в лазарет. Тебе попадет. Начнут допытываться…

— Уже попало. Отделался легко — трое суток «губы». Зато на сердце камень. Обещал бате… никогда!

Василий спустил ноги с рундука, притянул к себе Карпухина, охнул яростно:

— Спина-то не закончена! А тут, — указал на грудь, — на полдороге…

— Верно. Нет полной композиции. — Карпухин слегка отстранился. — Раз спину не отскоблить, на этом замрем, Вася.

— Современности не будет, — обескураженно бормотал Василий, — ты же сам говорил: на спине история, на груди современность…

Грустная улыбка раздвинула мясистые губы Карпухина:

— Мало ли чего. Пойдешь в библиотеку, найдешь там про современность, а эта грамота — чего она стоит? Иди-ка в лазарет, а то еще огневая разольется по всему телу. Тремя сутками тогда мне не отделаться.

V

Гауптвахта… Не ищите в ней романтики, нарушители воинских правил. Кончилось время, когда на «губе» отдыхали, болтали и резались в морского козла. Звенят ключи на кольце, как в романах Дюма, визжат кованые двери. Вооруженный часовой ведет Карпухина в длинный, глухой коридор с нумерованными камерами. Проштрафившийся кочегар входит в камеру, нисколько не располагающую к безмятежному кейфу. Решетка окна опущена — закрывает подоконник. Ни одного табурета или банки. Койки вагонного типа примкнуты к стенам и перехвачены цепью. Цепь отомкнут только к ночи. Ни матрацев, ни подушек. Забудьте о корабельном комфорте. Самый скромный кубрик в сравнении с гарнизонной гауптвахтой покажется вам царским чертогом.

Голый по пояс человек, как и положено арестанту, свирепо шагал по камере, сцепив за спиной кисти рук и поигрывая мускулами изумительно развитого, сплошь татуированного тела. «Ать, два, три, четыре, — считал он, — ать, два!»

Уже неприязненно разглядывал старый мастер накожную роспись этого парня, невежественно выполненную рукой дилетанта.

— Морская пехота?

— Безусловно! — гордо ответил парень, расставив ноги. — Как догадался?

— Паспорт налицо. Попадешь к врагу, пытать не станут.

— Пусть друзья гордятся, враги трепещут!

— При виде твоей полосатой шкуры?

— Ты задираешь?

— Нет, браток, — миролюбиво ответил Карпухин, — регистрирую факт. Чудаки еще не перевелись ни на Черном море, ни во всем белом свете.

Парень угрожающе напряг свои мощные мышцы. Упрямые, звероватые глаза недобро блеснули.

— Задирать морскую пехоту опасно…

— Я сам покрыт такой же заразой. Но ведь морпехота знаменита традициями, а не спингазетами… — Карпухин хорошо помнил разговор в командирской каюте. — За что тебя сюда?

— Нырнул без разрешения. Десять суток!

— Звать? Ответил не сразу:

— Федя.

— Федя ты, Федя… Дали не потому, что нырнул, а за то, что без увольнительного поплавал вволю. Так?

— Точно.

— Мало тебе дали. В войну за самоволку к гранитной стенке ставили, а когда падал, не поддерживали.

— Вижу, ты братской крови жаждешь… Знаем таких!

Морской пехотинец явно рвался в драку. А Карпухин глядел на него мирно и великодушно. Ему казалось, что он смотрит через какую-то волшебную линзу и видит себя прежнего. Раньше он так же петушился бы. А если б ему надерзили…

— Хватит, — посоветовал он, хорошо зная, что ни один разумный человек не отважится вступить с ним в неравную драку. — Тебе что, вертишься, как холостой тигр в клетке, а я только-только ходовую отстоял у котлов.

— Ты за что? — смягчаясь, спросил Федя. — Куют новую, голубую мораль?

— Дурень… Молод еще трепаться. За нарушение приказа командира. Я татуировщик.

— А-а-а… — уважительно протянул морской пехотинец и шлепнул ладонью о ладонь. — Раньше была лафа. А нынче гнетут за наколки. На флот семимильно шагает высшее образование. Традиции и аромат — за борт!

— Да помолчи же, Федя, — Карпухин присел на корточки и впервые почувствовал страшную усталость, — не там ты традиции и аромат ищешь. Если для таких, как ты, герои традиции отрабатывали, тогда потеряли они свое время зря.

— Подождем до следующей войны, — с прежним азартом произнес Федя, — и мы совершим!

Он снова зашагал по камере, молодой, сильный, с тонкой поясницей и мощной мускулатурой. «Ать, два, три… ать, два, три…»

Поужинав куском хлеба и кружкой жидкого чая, Карпухин еле дождался, когда отомкнут койку. Завалившись на голые доски, он сразу заснул и проспал до утренней побудки.

После завтрака Карпухин вместе с Федей трамбовал вагонными буферами внутренний двор и таскал мусор, а после голодного обеда, потрудившись еще часа четыре, неожиданно «поступил в личное распоряжение коменданта». Огород коменданта нуждался в поливке.

— Я четвертый раз справляю эту повинность, — сообщил Федя. — Не нахвалится полковник. Говорит: «Молодцы, ребята! Для вас разминка, а для живой природы реальная польза!»

— Действительно, польза. Хоть крестьянское дело вспомнишь…

Без конвойного, не торопясь, они дошли до подворья коменданта, занимавшего им же самим восстановленную половину каменного дома. Фасадом этот дом выходил на невзрачную гористую улочку, до которой еще не добрались строители.

Вторая половина дома имела вид печальный: обгорелые окна, заплетенные проволокой, выщербленные осколками стены, надпись на цоколе:

«Мин нет. Нагорный».

Полковник отказывался от новой квартиры, осваивал разбитый особняк, обзаводился хозяйством.

В высокой стене из ракушечника красовались новые ворота с калиткой. Федя постучал в нее булыжником. Вскоре загремела цепь. Калитку распахнула яркая женщина в ситцевом халате, открывавшем ее полные ноги выше колен, и в голубой чалме на рыжеватых волосах.

— Ну, ну, не жмись, — сверкая чудесными зубами, женщина оттолкнула плечом мгновенно разомлевшего Федю.

— Здравствуй, Симочка, — Федя шутовато раскланялся, а она нагнулась поднять упавшую шпильку.

Заметив взгляд Карпухина, Серафима не торопясь запахнула халат на груди.

Еще не ведая, что в этот миг бесповоротно решается его судьба, Карпухин тихо спросил Федю:

— Жена?

— Нет, что ты! У них живет.

Вызывающе покачивая бедрами, Серафима направилась к дому. Отлично сознавала вдовушка Сима власть своей здоровой дерзкой красоты.

Карпухин снял свою бескозырку, тряхнул волосами, густыми, как осенняя брица; все, все забыл он в эту минуту: и превратности последних дней, и гауптвахту. Душное желание затопило его. Как в полусне, следил он за смуглыми ногами с полными икрами, покрытыми персиковым пушком. Сима прошла вверх по плитам, забрызганным соляром или тавотом, мимо банок с бензином, мимо баллонов и пещеры-курятника, из которого остро пахло птичьим пометом. Внезапно и невольно в его душе поднялось глухое чувство протеста. Понятно, кабель с лампой может пригодиться, но зачем преют здесь спасательные круги с вышелушенной пробковой начинкой, кому нужны обломки весел и ржавые поручни трапов? Сколько раз Карпухину приходилось трепетать перед всевидящим комендантским оком, когда пальцы сами собой лихорадочно перещупывают ремень, рубаху, поправляют фуражку… Пушинку и ту заметит, пылинку на обуви. А тут…

Пегая лошадь лениво переминалась в оглоблях водовозной бочки. На крыше ворковали голуби. Федя прицепил к телеге ведра. Из дома вышла Серафима.

— Что же вы время проводите? — Голос у нее густой и сильный. — Ждете, что полковник на «опеле» пособлять начнет? Сегодня вам две ездки.

Лошадь легко взяла под горку; застучал булыжник под нековаными копытами. Переулок. Потом шумная улица — ее пересекли напрямик под светофором. И наконец по какому-то крутому одичавшему спуску добрались до бухты. Лошадь покорно вошла в воду и остановилась, когда легкая волна забулькала у нее под пузом. Федя взял ведро, зачерпнул морской воды и вылил в бочку на глазах ошеломленного спутника.

— Вредитель. Что ты надумал? Овощи загубишь.

— Комендант совершает недостойные поступки, а мы отвечаем гордым сопротивлением духовных сил… От его частных овощей Госплан процент не поднимает. Купайся, Карпухин!

Вернуться к стене из ракушечника, прозвенеть цепком калитки, одним махом стянуть китель и заняться «оппелем» и огородом… Что может быть выше этого блаженства?

Завистники преувеличивали значение полковничьего огорода в общем пищевом балансе страны, но значение его для самого хозяина явно недооценивали.

На небольшой террасе, обведенной с трех сторон оградой из камня, протянулись на кремнистой почве десять высоких и узких грядок. Две дуплистые абрикосины, свидетельницы отгремевших сражений, затеняли огород шатровыми своими кронами и наряду с мелкими и кислыми плодами доставляли немало хлопот. То мороз, то общий недород, а в прошлом году отягченные плодами ветви безжалостно обобрали мальчишки. Вызванная по «полундре» ищейка с поразительной быстротой навела двух сотрудников уголовного розыска на свежий след неопытных «преступников», и те уже навсегда потеряли охоту к чужим абрикосам.

Солнце еще припекало. Коменданту пришлось надеть трофейную шляпу, когда-то принадлежавшую павшему на чужбине горноальпийскому стрелку. Мойка автомобиля заняла не менее часа, зато и блестел же он! Полюбовавшись на свое детище, предмет гордости и самоуважения, полковник поманил пальцем, вымазанным в машинном масле, рыженькую девочку, сидевшую на приступках с рябеньким котом на коленях, выудил из кармана штанов размякшую карамельку и угостил девочку, присев перед ней на корточки и пощелкав языком.

— Матерь, — прокричал он, наблюдая, как девчонка справляется с конфеткой, — накрывай на стол! Я погляжу огород, посыплю голубям.

Из окна послышался ответный голос. Выскочившая на крылечко красавица в халате вытерла нос рыжей девчонке, поправила на ее макушке бантик и громко сказала:

— Не возражаете — вареники, полковник? Пиво будете?

— Давай, Сима. Попробую осилить и то, и другое! — откликнулся в ответ полковник, разбрасывая голубям корм. После этого он направился на огород. Его глазам открылась непонятная картина. Овощи будто захворали: листья подвяли, обвисли. Стебли яблочных томатов держались только на мочалках, подвязанных к аккуратно выструганным колышкам. Бабушкин присел, расставив ноги и умостив на колени животик, и пощупал землю. Палец без труда входил в не просохшую еще после вчерашней поливки почву. Зная из популярных брошюр о пользе рыхления, полковник старательно взбодрил землю сначала тяпкой, а потом руками.

Как меняется человек в домашней обстановке! Где же всем известный комендант, подтянутый и бодрый? Кто поверит, что этот пожилой человек, осторожно ступающий безжизненно белыми босыми ногами, жирный и сырой, с безволосой грудью и отвисшим брюхом — гроза тысяч (да, да, не меньше) сильных молодых мужчин! Именно к нему относится предостерегающий крик: «Покрышкин в воздухе!» Черные трусики не закрывали пупка; синие, набрякшие вены, словно черви, ползли под бледной дряблой кожей; зато лицо выражало такое удовлетворение, такую тихую и светлую радость, что не хотелось замечать ни этих подагрических ног, ни бледной кожи. Человек наконец-то дорвался до природы и, освободившись от пут условностей, стал ближе к самому себе.

Гостей перед питием и закуской полковник Бабушкин обязательно водил на огород. Надо было ахать и восхищаться. После сбивчивой лекции о растительных витаминах, засовывал в рот пальцы и свистом поднимал вертунов, затем показывал «опель», курятник и только после этого обряда приглашал к столу.

«Меня после отставки хватит не больше чем на год, — любил повторять Бабушкин. — Это мой конец. Почувствовать себя ненужным человеком, стоять в очереди за морожеными судаками — выше моих сил. Боюсь отставки».

Так говорил он и деятельно готовился к отставке.

Потрудившись до боли в пояснице и по-прежнему мучительно раздираемый сомнениями, Бабушкин решился посмотреть, что делается у соседа, с которым он поссорился после случая с абрикосами. Теперь поверх ограды протянулась немецкая колючая проволока, на нее и птица-то не садилась; в цементный раствор были впаяны битые бутылки.

«Что-то у него творится? Организовать серьезную поливку ему не под силу. Вот у кого, вероятно, Кара-Кумы», — размышлял Бабушкин.

Кое-как, по расщелинам, взобрался он на стену и осторожно, чтобы не порезаться о стекло, привалился на шершавый ракушечник. Роскошные грядки с пышной листвой и плодами предстали его взору. Желтели звездочки помидорных цветов, петрушка, салат, тюльпанные лепестки кабачков… А перец, обожаемый перец! Какое наслаждение притронуться к его изумрудным бокам, чуть-чуть нажать и услышать сочный хруст. Изумительное творение природы! Ешь его в чистом виде, а если хочешь — фаршируй. Комендант сполз со стены и мрачно пошел на зов супруги, стараясь не глядеть на свои жалкие грядки.

В это время, освеженные купанием и отдыхом, друзья по несчастью доставили бочку к воротам.

— Здравствуйте, сизые орлы! — не скрывая яда в голосе, приветствовал их полковник и поманил к себе Федю. Тот, погасив в кулаке папиросу, подчеркнуто твердо шагнул вперед; полусогнутый палец и прищуренный левый глаз коменданта были ему хорошо и зловеще известны.

— Слушаю, товарищ полковник!

— Почему задержались?

— Сбруя плохая. Без дуги…

— Давай скорей воду, разгильдяи, сохнет растительность! — перебил его Бабушкин. — Плохо поливаете.

— Поливаем на глубину штыка, товарищ полковник!

— Значит, надо на два штыка.

Бабушкин, забыв о варениках, сам взялся за лейку и зычно вытребовал на помощь рыжеволосую Симку. Свежая, веселая, ласковая, она все делала ловко, будто шутя. Ведро в ее руках так и летало.

«Ну что ж, порядок. Хочешь, пожалуйста, невзначай столкнусь с тобой локтями и, принимая ведро, подольше задержусь рукой у дужки. Прикосновения обжигают, экий ты смешной и неуклюжий… Что же!» — Не скрываясь, Серафима как бы дразнила старшину.

— Надо сверху поливать, — бубнил полковник, повторяя цитаты из популярных брошюр, — если листья в пыли, они теряют способность поглощать пищу из атмосферы.

Бочка опорожнена. Последние два ведра Карпухин нес, не замечая ничего и никого, кроме Серафимы.

— Последние? Стой, старшина! — потребовал комендант. — Я тоже живой организм и должен очистить свои поры. Окати меня, милый, запотел.

— Не простудить бы…

— Ишь ты, заботливый! Сам небось рад коменданта в ложке воды утопить, а тут, поди-ка, у тебя целое ведро. Чего глаза выкатил? Давай! Давай на спину, старшина!

Карпухин осторожно плеснул на лопатки коменданта.

— Лей с головы! Окатывай! Лейкой! Федор, чего стоишь?

Федя успел шепнуть:

— Только на голову не лей.

— Лей на голову! Чего шептуна затеял? Я все слышу. Давай!

Играющая в лучах солнца соленая влага дождила из лейки. Федя благоразумно отступил к воротам, предчувствуя возмездие, которое было не за горами.

— Откуда брали?! — вымолвил полковник голосом, не предвещавшим добра. Губы его чмокали, а уши и затылок наливались кровью.

— Из… из колонки, — пробормотал Карпухин.

— Откуда? — Комендант выпрямился, откинув со лба мокрые волосы, потер зазябшую грудь. — Фамилия?

— Карпухин.

— Откуда?

— С Воронежской.

— С какого корабля? — выкрикнул комендант.

— С «Истомина».

— А… Вот оно что. — Лицо его побагровело. — Мертвая ты душа. — И он заорал: — Вон!..

VI

Дикий этот случай был для коменданта самым сильным за последние годы огорчением. Бессовестное поведение «двух арестантов» поколебало его доверие к самому себе, многие годы он воспитывал в себе чувство беспрекословной власти над людьми. Сами того не ведая, два моряка ранили его в самое чувствительное место. Бабушкин не мог наказать виновных. Это было невыгодно. Если история попадется кому-нибудь на язычок… Всю неделю комендант не совершал личных обходов, передоверив их помощнику.

И все же он не сумел удержаться, проговорился Черкашину. Откинувшись в кресле, Черкашин хохотал так, что у него потекли слезы.

— Смешного мало, Павел. — Бабушкин понял свою оплошность, напыжился. — Рад, конечно, доставить удовольствие и помочь твоему пищеварению, но, повторяю, смешного мало…

— Прости меня, в самом деле смеяться тут нечему. — Черкашин приложил платочек к глазам. — Вот тебе яркий пример деятельности Ступнина. Дикарей выращивает!

Черкашин решил воспользоваться подходящим моментом, чтобы настроить «проходимого к начальству» человека.

— Нет, подожди, — остановил его Бабушкин, — не пересаливай. Ты, брат, огулом не обвиняй Михаила. Тут я тебе не соратник. Из-за каждого там какого-то баклажана или перца я не стану чернить своего боевого товарища…

— Понятно. — Черкашин передернул плечами. — У нас так заведено: если уж кого поднимают, то ему все прощается, а если начнут топтать, то — в порошок. И в результате получаются либо безгрешные ангелы, либо вымазанные в золу и деготь черти с рогами. Если твой случай огласить, разве порядочные люди не возмутятся до глубины души? — В голосе Черкашина зазвучали фальшивые нотки. — Теперь я припоминаю кое-что, что в свое время пропустил мимо ушей… Офицер с «Истомина» рассказывал. Ступнин вызвал к себе в каюту этого самого микроцефала Карпухина, стащил с него одеяние, сам разоблачился до трусов и принялся доказывать свои убеждения кулаками…

— Брехня! — Бабушкин пристукнул ладонью по столу. — Не стыдно тебе сплетни повторять? Разве ты не знаешь Михаила? Кулаками? У него есть другие средства убеждения. От него, случается, уйдешь как побитый, это верно, но он никогда и пальцем не тронет.

— За сколько купил, за столько и продаю. Хотя уверен, что товар без фальши.

— Кто это тебе набрехал? Сам небось придумал.

— Сам? Фамилия офицера Ганецкий. Хочешь, сведу тебя с ним?

Бабушкин со вздохом отмахнулся и залпом выпил граненый стакан боржому.

— Знаю я твоего информатора. На той неделе забагрили мои орлята этого офицерика. На Историческом бульваре. Разъяснять подробности не буду, знаешь, о чем речь… Пришлось подумать и отпустить… А вообще…

— Шарада. — В уме Черкашина пронеслись давние подозрения, он гнал их от себя. — Почему к нему снизошли?

Бабушкин уклонился от прямого ответа:

— Не хотелось компрометировать его спутницу. — Комендант торопливо попрощался и ушел.

Самые разумные доводы бессильны победить отвратительную, как тошнота, смертельно-душную ревность, если это чувство возникает в душе подозрительного, мстительного и неуравновешенного человека. Как только комендант ушел (слишком прозрачны его намеки), Черкашин почувствовал себя способным на самое худшее. Но этой решимости хватило не надолго. Ему стало страшно при одной мысли о разрыве. Бросить ей в лицо обвинения? А дальше что? Она сумеет ответить. И не станет заискивать или юлить. Вдвоем с ее богоданным папашей, который живет теперь у них, они горы могут своротить. В сущности, что случилось? Какой-то ультрастарательный идиот из патруля, нашпигованный инструкциями, бросил на нее тень. Исторический бульвар с легкой руки блюстителей нравственности почему-то постоянно ассоциируется с местом свиданий и распущенностью. Чепуха! Комендант из-за плохо начищенного ботинка готов оторвать голову, что удивительного в том, что он сочинил целую историю из донесения патруля?

«Я не могу бросить ее, — упрямо твердил себе Черкашин, — не могу. Еще раз стать посмешищем? Полезут с соболезнованиями, объявятся кумушки, начиненные гнилыми сплетнями, тупые товарищи и начнут сочувствовать… Дескать, падший ангел наконец-то вернулся… Бесчисленные бумаги, и все с грифами, под личную расписку. Скорее сдать их, кое-какие — в сейф. И — домой. Настроение, конечно, не ахти. Выпить бы рислинга в киоске близ штаба».

Этот киоск иронически окрестили «Морским сборником». Внутри фанерного храма толпятся офицеры (каждый из них почему-то стесняется соседей, объясняет, что его загнала сюда жажда); собираются здесь рабочие и строители, завершившие дневной урок. Эти вытаскивают из карманов бутылки и с жесткой уверенностью в своем железном здоровье хлещут адскую смесь портвейна с водкой.

— Хариохин, может, еще строим?

— Не, хватит, ребята!

— Хорошо, тогда сдвоим, Иван?

— Не, ребята, Анютка меня лопатой по спине. Не любит гари.

— Петька, идешь третьим?

Рабочие совсем не забулдыги, нет, они восстановители героического города. Ишь какие мощные руки! Ими созданы кварталы чудесных домов. Эти рабочие помогли и ему, Черкашину, обзавестись новым гнездом. Наспех пропустив два стаканчика, Черкашин протиснулся между потными, горячими телами и отправился домой.

В легком халате, надушенная, Ирина прижалась к нему, поцеловала в шею, в уши.

— Павлик, от папы телеграмма. — Она приложила его руку к своей щеке. — Папа благополучно заканчивает в Москве свои дела и скоро вернется.

Она показала Черкашину телеграмму.

— Почему снова до востребования?

— Чтобы не попала в чужие руки. Нас часто нет дома, Распишется кто-нибудь, примет, а потом забудет…

В телеграмме, как и всегда, никаких поцелуев, ни приветов. Все по-деловому, точно, сухо. Григорий Олегович Веселков жил у них уже около года, и пока нельзя ни в чем было его упрекнуть. К зятю он относился предупредительно, никогда не поднимал спорных вопросов, тем более политических или служебных, и не вмешивался в их супружескую жизнь. Ему без труда удалось устроиться на работу в фотоателье. Он зарекомендовал себя с самой лучшей стороны и сумел привлечь хорошую клиентуру. Из-за астмы юг ему противопоказан. «Ради близости к дочери я могу пренебречь своим здоровьем», — говорил Григорий Олегович и старался не докучать зятю кашлем. Утром он сам варил кофе по-турецки, иногда зажигал угольный мангал и тогда вместо фарфоровых чашечек пускал в ход медные ковшики с длинными ручками, назывались они «дзежие».

— Ты чем-то расстроен, Павел. — Ирина снова коснулась губами мочки его уха. — Скажи мне чем? Тебе будет легче…

— Ко мне заходил Бабушкин, — через силу выдавил Черкашин и отстранился.

В комнату доносились крики детей и шум уличного движения.

— Интересно, чем он мог тебя расстроить? — Ее рука потянулась к сигаретам. Синий дымок заколыхался в воздухе, пополз к окну.

— Ты продолжаешь встречаться с Ганецким?

— Ах вот оно что! — протянула Ирина. — Да, Павел, продолжаю. Ты ревнуешь? Мне приятно слышать…

— Ревновать к мальчишке бессмысленно. Но быть олухом…

— Точнее.

— Вспомни Исторический бульвар.

Ирина вздохнула:

— Периферия, кажется, сведет меня с ума. Да, это было. Мальчишка повязался пионерским галстуком, смешил меня до упаду. Появились блюстители. Одет не по форме, пьян! Придирки. Я вынуждена была назваться, чтобы его отпустили. Так информировал тебя старый пройдоха?

— Не смей так отзываться о наших офицерах!

— Ах, брось ты манерничать! — Ирина разорвала телеграмму на мелкие кусочки. — Ты сам о них так же думаешь…

Швырнула бумажные клочки на пол, ушла обиженная. «И в самом деле, все раздули из пустяков, — окончательно решил Черкашин. — Парень пошутил, придрались. Любовники ведут себя по-другому. Верный гидальго, как называет его Ирина, даже полезен: умеет ее развлечь и стал как-то необходим в доме. Без него будет пусто…»

А пустоты Черкашин боялся больше всего. Особенно после визитов к прежней семье, после встречи с детьми, их расспросов и отчужденной ласки.

Комната заполнялась сумерками. В ванне шумели краны. Снять китель, надеть пижаму. Надо жить легче. Пока Ирина принимает ванну, можно рассчитать деньги после получки. Алименты, квартирная плата, членские взносы, питание… Купить ботинки старшему: «Папа, мне нужны ботинки…» Выстраивался столбик проклятых цифр. Зачеркивал, стирал резинкой, дописывал. Можно занять у Григория Олеговича. У тестя всегда водились деньжата, не раз выручал без отдачи. Так что же получается?

Ирина, по-видимому, не догадывалась о семейных займах. Во всяком случае, вела она себя в материальном отношении безукоризненно. Никогда не жаловалась, есть деньги — хорошо, а нет — что поделаешь? Не требовала отчета, а ведь «первая» мелко тиранила — приходилось постыдно врать, чтобы зажать сотнягу. Ирина презирала семейные сцены, взаимные упреки, казалось бы неизбежные в повседневном быту. Это достоинство, и его необходимо ценить. Мелочность претила Ирине, она умела казаться бескорыстной. Тратила деньги легко, и гораздо больше, чем он давал ей из зарплаты. Возможно, у нее были свои сбережения или ей помогал отец. Входить в подробности Черкашину не хотелось, это было не в его интересах.

Однажды Ирина сшила себе чудесное платье. В его создании участвовали и московские и местные портнихи. Ей хотелось мстить завистницам. В Доме офицеров с разрешения Михайлова и под личным руководством Тополя устраивалась вечеринка в складчину, плясали, чокались, состязались в тостах. Платье произвело большое впечатление. Французский креп-сатин, лифчик без бретелек и прочие новинки в области дамского туалета были тут же оценены молодыми корабельными жуирами. Один из них, приятель Ганецкого, увивался возле Ирины с бокалом красного «Мукузани» в руке, пока не плеснул ей на подол. Сердобольные дамы ахнули, потянулись с солонками. А она (Черкашин, вспоминая этот эпизод, обводил карандашом угнетавшую его цифру алиментов)… она выхватила бокал из рук растерявшегося юнца, отпила глоток, а остатки вина выплеснула себе на платье. Офицеры стучали в ладоши, ну а дамы поджали губы и, надо думать, еще больше возненавидели эту «выскочку».

Понемногу дурные мысли улетучивались, уступая место чувству раскаяния и благодарности.

Записная книжка спрятана. Задернута штора на окне.

— Ирина! — Черкашин приоткрыл дверь в ванную, откуда пахнуло на него теплыми парными запахами мыла и чистого женского тела. — Я, конечно, опять не прав…

Из ванной донесся ее совершенно спокойный голос:

— Подожди, голубчик. Я еще моюсь…

VII

Карпухин не мигая смотрел в одну точку — на свои рабочие ботинки, зашнурованные кожаными ремешками.

— Что хотите делайте со мной, товарищ капитан первого ранга, — не поднимая глаз, заключил кочегар свою несложную правдивую повесть. — Признался потому, что комендант не принял мер. Ждал, ждал и решился…

Подняв голову, он встретил понимание в острых коричневатых глазах командира.

— Ладно… Подумаю, Карпухин. Можешь быть свободным.

На листке голубоватой бумаги Ступнин написал:

«У меня большая победа. Если матрос сам признается в проступке, значит, он крепко верит в справедливость своего командира…»

Каждая фраза выписана тщательно, здесь и там разбросаны виньетки, а Карпухин думал, что это командир берет на карандаш его покаянную сбивчивую речь.

Дневник «Корабельные раздумья» хранился в отдельном ящике стола. Ступнин нашарил ключ между книгами, щелкнул замочком. В это время зазвонил телефон. Чей-то официальный голос (фамилию он не расслышал) «объявил комиссию». По сердцу царапнуло. Комиссия не из ряда вон выходящее событие. Сколько их приезжает! Только сегодня не к месту: идет подготовка к учениям, у всех между лопатками не просыхает, а тут — комиссия.

— Хороший признак! — успокоил его Савелий Самсонович Заботин. — Если зачастят комиссии, значит, идем в передовые.

Играли «захождение» штабному катеру. Прижимая к боку ярко-желтый на молниях портфель, Черкашин быстро поднялся на борт, обменялся приветствиями с встречающими.

— Разрешите приступить?

— Все к вашим услугам, — сказал Ступнин.

— Нас кто-то должен сопровождать…

— Мой старший помощник в вашем распоряжении.

Черкашин подкинул руку к козырьку. Пригласив прибывших с ним двух членов комиссии, он двинулся, сопутствуемый старпомом, в каюту, обычно занимаемую начальником штаба соединения.

Комиссия не имела формальных прав инспекторского опроса, а все же Черкашин вежливо, стараясь всячески расположить к себе Савелия Самсоновича, попросил книгу жалоб.

— Пожалуйста, товарищи, у нас особых секретов от своих нет.

Принесенная адъютантом шнуровая книга перешла в чертовски изящные пальцы Черкашина.

«Что он, маникюр делает, бродяга? — размышлял Заботин, по самые плечи уйдя в мягчайшее кресло, любимое гнездо начальника штаба Говоркова в минуты недолгого отдыха. — А виски выстригает, поседели они у тебя, голубчика. На моих глазах подцепила тогда тебя на крючок купейная дамочка. От таких не то что поседеешь — полысеешь. Трудно нашему брату морячине швартоваться у такого пирса, не те кормовые, не те носовые».

— Как же так? Живете в безвоздушном пространстве? — приподнимая черные брови и морща лоб, спросил Черкашин. — Ни одна жалоба не была подана на предыдущем инспекторском осмотре.

— Не жалуются посторонним. Обходимся домашними средствами.

Черкашина, по-видимому, не устраивал оптимизм старпома. В желтом портфеле обнаружились какие-то записки; они дали повод потребовать для выяснения истины не кого иного, а Карпухина.

— Сейчас распоряжусь, вызовут. — Заботин решил предупредить командира. — Вы беседуйте, а мне разрешите кое-какие дела по службе справить.

Черкашину не понравились насупленные глаза вошедшего старшины Карпухина, его упрямый затылок, стриженный почти наголо, как у боксера. Даже в плечах, чуточку опущенных, и во всей его коренастой бычьей фигуре было что-то недружелюбное.

Первые же вопросы, хотя будто и мимоходом заданные, сразу насторожили чуткого к подвохам котельного машиниста.

— Раздеться меня заставляли. Верно. Так нужно было. А боксом со мной не занимались. К чему бы? Абсолютная ложь, товарищ капитан первого ранга!. — И Карпухин рассказал подробности, горой встав за своего командира, так как чувствовал, что именно ему в первую очередь угрожает опасность.

Вернувшийся через полчаса Савелий Самсонович уже не застал Карпухина. Члены комиссии копались в журнале чрезвычайных происшествий и в книге арестованных. Заботин сиял фуражку, подставив красную щеку под самую крыльчатку вентилятора.

— Ну, каковы успехи?

— Что-то слишком мало происшествий и арестов. Общий процент по флоту встревожил нас, а у вас — идиллия.

Савелий Самсонович, заложив ногу за ногу, сунул в рот карамельку и, посасывая ее, слушал, как хорошо известный ему Пашка Черкашин метал молнии против распущенности, недисциплинированности, якобы усилившихся среди рядового и офицерского состава.

— Послушай, Павел Григорьевич, извини меня, а мы, хошь не хошь, поднимать процент не станем. Что является причиной проступков? В основном дурные примеры командиров… — Тут Заботин приостановился, чтобы не переложить перцу. — Наш батя — хороший пример. Справедлив. Не груб. Уважает личное достоинство подчиненных. Помнишь, как сказал Хрущев об уважении к солдату? Ступнин никогда не унижает личное достоинство, хотя и строг по справедливости.

Похвалы командиру «Истомина» вызывали глухое раздражение в Черкашине. Все словно сговорились ставить его в пример при всяком удобном и неудобном случае. Черкашин прервал Заботина:

— Даже это вы считаете примерным поведением командира? — он ткнул пальцем в журнал.

— А… Опять Карпухин! Ну проштрафились… Верно.

— Не перегнули?

Заботин отошел от вентилятора, посерьезнел:

— Каким образом перегнули?

— Зачислили какую-то татуировку в чрезвычайные происшествия. Непонятна даже логика. Может быть, разъяснишь? — Черкашин с трудом себя сдерживал.

Члены комиссии ушли проверять расход боеприпасов и топлива и теперь, оставшись наедине с Заботиным, можно было вызвать его на откровенность.

— Все записано правильно, — не сдавался Заботин. — Карпухин нарушил приказ. Командир запретил наколки. Нарушение приказа.

— Надо разобраться. Громких фраз придумать можно сколько угодно. Важна не форма, — недовольно буркнул Черкашин. — Мне хотелось бы побеседовать с так называемыми «жертвами», с… Архангеловым и Архипенко… Извини меня за придирчивость, Савелий Самсонович…

— Что ж, пожалуйста, Павел Григорьевич. Ваше дело такое. Вызовем «жертвы»…

В это время Василий Архипенко, напевая «Катюшу», старательно чистил планширь — верхнюю накладку на борту — закрепленного за ним гребного барказа. Стальной, хорошо наточенный скребок весело брал потемневшую древесину. Одновалов шел следом с наждачной бумагой и стеклышком, одобрительно наблюдая за спорыми движениями крепких рук Василия.

Планширь надо было отшлифовать так, чтобы не снимать глубокого слоя и не задирать дерево. Одновалова никогда не приучали следить за внешним видом рыбачьей посудины. Теперь он мог убедиться на деле, что они варварски обращались на Каспии со своими куласами. В первый же отпуск он пожурит своих учителей, привьет рыбакам военно-морскую культуру.

— После такой отделки, Вася, пускай хоть сам министр нас инспектирует…

Вышедший из-за надстройки Архангелов передал Василию вызов и предупредил:

— Не робей, Вася. Я уже там попарился. Интересовались нашими картинками. Тебя, видать, за тем же вызывают. По-глупому не темни, но помни: кроме личного самочувствия, существует еще честь корабля.

— Дело-то закончилось. — Василий привел себя в порядок.

— У нас кончилось, а где-то вертится.

В каюте, обычно нагреваемой котельными агрегатами, было жарко и во время стоянки. Комиссия, трудясь над грудами бумаг, выпила четыре графина квасу. У лысого худого капитана второго ранга на кителе проступил пот, а офицер все черкал и черкал карандашом, лопатки его шевелились.

Заботин, наблюдая за подвижными лопатками штабного офицера, размышлял о зряшно убиваемом в канцеляриях времени, о драматическом бессмертии буквоедов. «Возвели в этот ранг Павлушку (ведь пробы на нем уже негде ставить), и он выискивает, поучает, придирается, разгадывает «секрет дисциплинарной политики»: три человека нарушили приказ, а наказан только один. Почему? Чтобы снизить процент, козырнуть своей сознательностью?»

Твердо стиснув побледневшие губы и прижав ко швам ладони, стоит комендор Архипенко. Нелегко ему дается выдержка. На шее пульсирует голубенькая жилка. Вот такие ребятки мужают на корабле, раздаются в плечах, наливаются силой их бицепсы, и одновременно выковывается в ребятах матросский характер. Через два — три года их не узнать. Будто отлили их в особых опоках. Только вначале надо относиться бережней, не изломать, не переиграть на струнках молодых сердец.

Савелий Самсонович недовольно покряхтывал, вслушиваясь в казуистические вопросы вышколенного и хитрого Пашки Черкашина. Ну прямо крапивное семя!

— Итак, вас не наказали, товарищ Архипенко. И вам не было стыдно перед товарищами? А ведь и вы нарушили приказание командира, тайком сообща с Карпухиным совершили проступок…

В мыслях Василия проверились все события последних дней, начиная с купания на Хрусталке и коварных советов Галочки до отправки Карпухина на гауптвахту. Инструкции «дядьки» не пригодились, все события относились только к нему, Василию, и не затрагивали чести корабля.

— Да, мне было стыдно, товарищ капитан первого ранга.

— Вот видите, — Черкашин обратился к офицерам, и главным образом к приглашенному сюда двадцатишестилетнему командиру боевой части Непальчеву. — Может показаться, что совершен акт гуманности, — повернулся к Заботину, — что не унизили личное достоинство матроса. А с точки зрения самого этого матроса, исходя из его психологии, именно такая ваша гуманность принижает чувство его достоинства, наносит ему вред…

Василий напряженно вслушивался в сложные комбинации фраз, пытаясь догадаться, куда клонит председатель комиссии, знакомый ему по рассказам старшего брата.

Когда рассуждает начальство, положено молчать.

Но вот долгожданный момент наступает: Василию дозволено идти. Чертовски хорошо на открытой палубе! Беседа в каюте продолжалась. Черкашин спросил Непальчева:

— Вы служите на крупном надводном корабле, артиллерист. Не оскорбляет ли вас атака подводников и авиации против надводного флота?

Непальчев не такой стреляный волк, как тот же Савелий Самсонович. Все же он не торопился с ответом.

— Ваш вопрос, извините меня, носит, я бы сказал… казуистический оттенок…

Черкашин послал к подволочному плафону густой клуб дыма.

— Какая же тут казуистика? И в последнюю войну крупные корабли кисли в Поти, в Батуме, отстаивались в аппендиксах. Что же будет в наш век?

Савелий Самсонович разрешил себе вмешаться:

— Непальчев в войну под стол пешком ходил. Почему мы мало действовали? Сам знаешь, Черкашин, авиации не хватало — раз, боялись рисковать — два. Потеряй корабль — нас на горячую сковородку! Когда твой эсминец утопили, сколько времени ты выкарабкивался? Не из соленой купели, а из паутины следователей. «Тюлькин флот»? Снимаю перед ним фуражку, дрался он героически. И когда нужно было, давал духу! Вспомни Севастополь, Феодосию, Одессу не забудь. Гвардейские флаги не зря же дают!

— Воспоминания, Савелий. Для молодежи неинтересно.

— Не могу согласиться: не воспоминания, а традиции…

— Традиции — это почти воспоминания, мемуары, — небрежно возразил Черкашин. — Вы-то как думаете, Непальчев?

— Мне вновь придется не согласиться с вами, — ни один мускул не дрогнул на лице Непальчева. — Традиции используются для настоящего и обращаются к будущему. На них воспитывают. Флот совершенствуется, но традиции не забываются. Рассуждая по-вашему, танкисты должны свысока глядеть на подвиги Первой Конной.

Член комиссии, капитан второго ранга, нетерпеливо поглядывал на часы, а второй — офицер того же звании, кругленький, как арбуз, и красный, как помидор, — с поразительной тщательностью поглощал печенье «Пети-фур», принесенное на голубой тарелке вестовым Кукиным.

— Не признаю… Споров не признаю… — пробормотал он с набитым печеньем ртом, обращаясь больше к Заботину. — Есть приказ главкома, высказывания партийных руководителей, руководящие статьи… Чего тут ершиться! Торпедировала нас субмарина. Надо взять ей под козырь и спустить флаг.

Задетый за живое невозмутимыми возражениями Непальчева, Черкашин начинал нервничать. Ему хотелось выудить кое-что полезное для своего акта (расписать бы он сумел), а высокомерный мальчишка не поддавался.

— Я ведь тоже ветеран, конечно, не Буденный, но вынужден признать факт: коней постепенно сдают на колбасу. Из крейсера, к сожалению, колбасы не закрутишь. Теперь, как вам известно, можно вот на такой пигалице, — он показал на кончик ногтя, — водрузить установку и с нее садить очень издалека не только по кораблям, но и по базам. А ты с пушчонкой. Погоняйся-ка за ней!

— Вы правы и не правы, — внимательно выслушав Черкашина, сказал Непальчев. — Пигалица остается все же пигалицей. Сверхъестественная сила нового оружия все же не самое главное. Вспомните доктрину Дуэ: «Авиация — это все». А что показала практика? «Танки вперед!» — вопил Гудериан, а лег наш солдат на живот с бутылкой в руке — и нет танка. Все же ботинок пехотинца должен ступить на землю, иначе она не завоевана. Пока существуют моря и океаны, без флота не обойтись. Десанты, горючее, консервы, лазареты на ракетах не пошлешь. Кнопочная война — выдумка фантазеров. Кнопкой можно начать, а кончать придется дубинкой…

Член комиссии, успешно справившийся с печеньем, поддакнул:

— Верно. Кнопкой можно начать, а кончать придется дубинкой… Что же, харчиться здесь будем, старпом, или нужно обременять семью?

Черкашин недружелюбно взглянул на него. Завязавшийся разговор интересовал его теперь с другой стороны. Перед ним сидел человек, предназначенный сменить его, другого, третьего — вот тех самых ветеранов, о которых сейчас говорили. А таких, как Непальчев, подавляющее большинство на флоте. У них ни орденов, ни медалей. Глаза их ясны, они не видели пламени пожарищ, нервы в порядке, мозг — также. Если разразится война, они ответят. А ты, ветеран, как ни прыгай, как ни маскируй седину, уже и сейчас в кильватере. Вот три члена комиссии. Для них пели дудки, крючковой держал стойку «смирно». А если разобраться, один с гастритом, половина кишок вырезана, второй обречен на ожирение тела и ума, третий… Самобичевание вызывало в Черкашине тоску. А двадцатишестилетний продолжал спокойным и твердым голосом:

— При любых условиях, при любом противнике, как бы он ни был хитроумен, мы не подпустим его к своим берегам и базам, не пустим в свои воды никого! Есть угрожаемые коммуникации… Мы выйдем на них… Будем бить врага на дальних подступах, а не на Малаховом кургане или у Сапун-горы! Мы должны доверять наземным войскам, авиации, пигалицам, как вы их называете… сделать легкие крейсеры типа «Истомин» недосягаемыми и опасными. Дайте нам установки для ракетных снарядов, и мы научим комендоров отлично пользоваться ими. Я плавал на разных кораблях и на подлодке. Каждый из видов имеет свои достоинства и свои недостатки. Если они действуют совместно, дополняя друг друга, то рождается непобедимость флота…

Усиленней завибрировали переборки: под палубой заработали молчавшие до этого низы. И знакомый шум корабельных машин, угадываемое чутьем гудение форсунок тоской сжали сердце Черкашина. «Где же Михаил?» Черкашин разыскал Ступнина в низах. Сидя на корточках, Ступнин и Апресян (оба в комбинезонах) о чем-то спорили и чертили угольками на фанерке. Оказывается, вместе с командиром БЧ-5 они выжимали лишние узлы хода.

— Удивляемся, Михаил!

— Чему, Павел? — Ступнин, закусив согнутый палец, раздумывал над схемой.

— Большой механизм твой корабль, а без трений.

— Трения есть, на то он и механизм. Поломок нет.

После ужина комиссию проводили с «двумя дудками».

VIII

От нее пахло «Гарлен-митцуки» и табаком. Красное вино из Магарача не пьянило ее. Никогда еще Борис Ганецкий не видел ее такой возбужденной и встревоженной. Казалось, Ирина чего-то ждала, прислушивалась, вскакивала с низкой оттоманки, подходила к дверям, возвращалась к нему, к сигарете и бокалу вина. Только она могла вызвать его к себе в такое неподходящее для свидания время. Черкашин был на борту «Истомина». Но он мог в любую минуту появиться. «Трус, трус, — капризно издевалась над ним Ирина, — все мужчины трусы, а мальчишки больше всего…»

Нетрудно было догадаться: Ирина делает усилия, чтобы, успокоить себя. Только перед уходом Ганецкого, когда она привела себя в порядок и не разрешила на прощание поцеловать себя в накрашенные губы, выяснилось: в Москве отцу угрожали какие-то загадочные неприятности.

— Вы не представляете себе, Боря, как мне трудно. — Ирина положила руки ему на плечи. — Никто не знает, как мне трудно. Никто… Что вы скажете дома? Как будете врать?

— Я прямо на корабль.

— Вы же отпрашивались домой?

— Да.

— Могут проверить.

— Зачем вы, Ирина? — Борис решительно высвободился из ее рук, натянул фуражку. — Вам это доставляет удовольствие?

— Нет. Мне тоже нелегко жить двойственной, больше того, тройственной жизнью. Обманывать трудно. Дайте мне спички.

При тусклом свете зажженной спички в тесной прихожей ее лицо казалось чужим, далеким и старым.

— У вас дрожат пальцы. — Ирина взяла у него спичку, прикурила. — Измена, любая измена всегда была и остается самым страшным проступком. Идите. Повторяю: без приглашения никогда сюда не являйтесь. Когда вы мне понадобитесь, я сама вас вызову.

В небольшом городе трудно хранить тайны. И все же надо быть осторожным: незаметней прошмыгнуть к Минной, попасть на барказ. По улице шел с кошелкой Гаврила Иванович. Борис притаился за стволом каштана. Старик не заметил его. В кошелке рыба: пошла султанка.

Ясно представил себе: султанка кипит на сковородке в собственном соку, стучат чайные чашки, Витька раньше всех получает свою порцию, старается есть самостоятельно, вымазался по глаза и доволен. «Папа где?» — спрашивают ребенка. — «Папа служит на клейсере». — «Ты любишь папу?» — «Очень». Несмотря ни на что, ребенку прививают очередную дозу уважения к отцу. Таков принцип рабочей семьи. Борис бичует себя. Но вот барказ наполнился, стукнули уключины, матросы разобрали весла.

Живая вода плещется у низких бортов. Нагулявшиеся вволю матросы полны веселья. Кое у кого на белых рубахах следы помады. Девчонки танцуют и прикасаются губами к рубахам — поди отучи их от этого озорства. Встретился катер. На корме Черкашин. Лучше всего, если он не заметит, нужно только нагнуться, поправить шнурки. Волны от катера расходятся тремя бугристыми линиями, толкаются в левый борт барказа. Впереди возникает угрюмая громада корабля.

После ужина Катюша помурлыкала песенку возле кроватки сына и, когда он уснул, осторожно вышла на кухню.

Из столовой доносились голоса:

— Ты готовься в институт, Галина. Подруга ходила с книжками, а почему перестала? Вдвоем сподручней.

— Видишь ли, папа… Пожалуй, мне надо искать работу.

— Учение тоже работа. Катерина не пошла, замуж поторопилась… А что вышло? Учись, пока я жив. Буду, между прочим, печки мастерить. Доход. А как же!

Катюша прильнула к окну.

«В твоем характере появилась раздражительность, — слышался ей голос Бориса, — ты стала излишне подозрительной. Это не украшает женщину и угнетает мужчину».

Она не хотела рвать тонкие нити доверия, старалась найти ему оправдание. Может быть, виной ее мнительность? Объясни, а не отнекивайся, не хитри!

Не у кого попросить совета. Стыдно. Сразу глаза загораются любопытством: «А ну-ка расскажи, расскажи…» В конце концов одни бесполезные советы или утешения. С отцом не поговоришь откровенно. Так уж повелось с детства. В свое время помогла Аннушка, и для нее Катюша сохраняла видимость своего счастья.

Где он сейчас? Его же видели в городе. Он шел домой. Катюша накинула на плечи платок, зажала в пальцах его концы и так, со скрещенными у подбородка руками, побрела по улице в потоке людей. Морская фуражка. Может быть, он? Нет. Равнодушно шагал чужой человек. Снова белая фуражка, и опять не он… Как много чужих людей даже в этом городе, где она родилась и выросла. Может быть, пришлые люди? Возможно. Везде новые дома. Она принимала участие в их стройке. Сколько дней и ночей! Сколько раз под дождем и снегом в задубелом ватнике она поднималась по проходам туда, где сейчас крыши, а под ними светятся окна, движутся тени! Легче создавать уют для других, трудней — для себя. Никто не спросит ее, как ей живется в этом мире, широком и большом. А для нее он узкий и глухой, как расщелина в гранитной скале.

Полумесяц, будто забредший с мусульманского Востока, светил над бледными дворцами с их колоннами и лоджиями, с ориентальными орнаментами. С моря наступала прохлада. Каштаны плыли в дрожащем лунном свете.

И там, в заливе, — не спутать ни с чем — черный силуэт «Истомина».

«Зачем, зачем все так сложилось? — растерянно думала Катюша. — Почему именно я должна терпеть такую муку?»

Машинально завернула к Ступниным. Недавно приехал Михаил Васильевич, собрались родственники. Сестра Татьяны Михайловны полна восторженной и беспокойной любви к своему первому ребенку, поминутно выбегает в детскую. У них все как надо, но собственное счастье глухо к чужому горю.

Катюша сдержанно похвалила детей, посмотрела новорожденного. Молодая мать нагнулась к кроватке, поправила одеяльце. Эти люди и не подозревали, как много они имеют. Они пользовались счастьем не задумываясь, как пользуются воздухом и солнцем.

«Все-таки люди всегда заняты только самими собой», — маниакально повторяла Катюша, бредя к Графской. Она не осуждала их. Она страдала от собственного одиночества.

Из репродукторов, как звонкие шары, выкатывались слова: «Он вас топчет под собой, бьет своим копытом…» Полумесяц купал каштаны в своем свете, топил их, а железные трубы орали: «Конь несет меня стрелой, а куда — не знаю».

Хотелось рыдать, кричать. Бесстрастно шагали матросские патрули. Холодные, мрачные, темнели в заливе стальные гиганты. Словно выжженный лес, поднимались на них мачты. Бледная колоннада Графской казалась загадочным входом в какое-то прибежище стали, погруженной в черную пучину.

А ведь мог же появиться оттуда, с корабля, свежий, сильный, застенчивый парень с цветами в загорелой руке! Возле него всегда было так надежно, он никогда не обидит. А рассталась с Петром — не жалела, так и должно было случиться.

Обнаженная память воскресила образ другого человека. Милое доброе лицо Вадима. Танцплощадка. Первый падекатр, неловкий, несмелый. А потом Борис. Зеленый берет… «Он вам не идет, Катенька…» Раздражение и любопытство. Жажда испытать что-то невыносимо привлекающее и страшное, когда все вдруг смешивается, я сияет, и меркнет, и летит в бездну… Почему Борис? Какие нелепые законы управляют случаем? Человеку дана всего-навсего одна жизнь. С кем он свяжет ее? Счастливо или трагично? Неосознанный порыв, темный инстинкт в одно мгновение, вслепую решают самую сложную задачу. Один отвергнут, второй забыт, третий избран. Почему? Кто он, избранный? Более дерзкий, более опытный, менее порядочный или самый достойный?

Потом? Что будет потом? Кто задумывается над этим? Расчетливость приходит с годами, когда уже не манят соблазны.

«Я думаю, хочу думать о Вадиме, — твердила себе Катюша, — только о нем». Первый падекатр в колодце танцплощадки на Матросском бульваре. Озадаченный Петр. Курсант с нашивками попросил разрешения пригласить на танец, и пришлось согласиться.

Вернувшийся образ Вадима неожиданно успокоил ее. Можно замедлить шаги, опустить платок, вздохнуть поглубже, оглянуться. Город наслаждался колдовской южной ночью. Люди, всюду люди. Не такие уж они плохие и равнодушные. Нужно стать ближе к ним, яснее для них. Воспоминания взволновали Катюшу, подняли ее упавший дух.

Дома она поцеловала спящего сына, улыбнулась и легла в постель.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

I

К Севастополю нельзя быть равнодушным. На все смотришь широко раскрытыми глазами, с немым восхищением, невольно переполняющим русское сердце. Тут все по-иному, нежели в других городах, все неповторимое — севастопольское. Здесь и земля-то пахнет по-другому, и природа не та, и горы не похожи ни на какие другие горы. Пусть они голые, выщербленные, каменистые, пусть кустарники на них растут почему-то пучками, словно мертвая трава лежит на маскировочных сетях, а все снова и снова замирает и сладко трепещет твое сердце, открываясь навстречу ему — Севастополю.

От пыли першит в горле. Эта серая нуммулитовая пыль, поднятая прикочевавшим из северо-крымских равнин ветром, рождает в палящий зной сказочные миражи, будто приплывшие вместе со своими призрачными минаретами и тополями из недалекого таинственного Босфора. Но тут же поднимаются к небу простые, реальные обелиски, выпиленные из камня руками бойцов Отдельной Приморской армии в память спасения и свободы Родины и этого славного города. И никуда не уйти от его властного обаяния.

А щедрый дар природы — Северная бухта — гавань, удобная для военных кораблей, грозно прижавших к палубам стальные стволы и поднявших на бортах свои крепостные флаги — гюйсы! Сердце наполняется горячей любовью и признательностью к этому городу. Неужели есть человек, который не видел твоих улиц, твоих домов из бледно-лимонного инкерманского камня, твоих холмов, освященных нержавеющей кровью, твоих живописных заливов и черных скал на выходе к морю?

Возбужденный нахлынувшими на него мыслями, Вадим не мог сдержать своего волнения при встрече с местами, знакомыми ему до боли.

Из Москвы его провожали родные и близкие. Отец, до сих пор не оставивший своей многолетней вахты у мартеновской печи, подозрительно долго всматривался повлажневшими глазами в клеймо кортика, якобы заинтересованный именем завода, отковавшего сталь.

Мать в эти минуты, как и все матери на свете, сосредоточила свое внимание на нехитрых пожитках сына. Ох уж эта незаметная дырочка на носке, полуоторванная пуговица!.. Скорее вдеть нитку в иголку и, пришивая, искоса поглядывать еще и еще раз на родное лицо сына. Молодость, ей все нипочем! «Мама, мама, ну чего ты грустишь? Я еду служить в Севастополь».

Ни мать, ни отец никогда не бывали в Севастополе. Разве им понять чувства, обуревавшие Вадима, если они не видели город? Ему страстно хотелось убедить их в своем счастье — все свершилось так, как он хотел, и высшая логика людей, управляющих его судьбой, полностью совпала с его желаниями.

«Я еду туда служить». Ему представлялось: сам город требовательно звал его к себе. Город славы, его бастионы и форты, флот, охраняющий южные рубежи, отныне должны стать частью доверенного ему Отечества. Вадим — один из наследников героизма, доблести, славы, заключенных в самом начертании слова «Севастополь».

«Может быть, пращур мой ходил с Владимиром воевать Херсонес-Таврический, — думал Вадим, склонный к романтике, — а может, кто-нибудь из них был прикован к галере Тохтамыша и звенел цепями, опуская буковые весла в Черное море. А может, кто-то из прадедов наших насмерть стоял на Малаховом кургане с кованным в Туле штыком?»

И наряду с такими высокими мыслями приходили и другие, обыденные, но тоже волнующие. Тут жила Катюша: думать о ней, хотя и безнадежно, себе не запретишь.

Ночью, в скором, ему снились корабли на чугунной воде, будто подкрашенной пламенем мартенов. Корабли стреляли, но ни одного человека не видно на них. А проснувшись, Вадим увидел в окне оранжевую луну над Гнилым морем перешейка, трясины Сиваша, откуда поднимались крученые туманы, словно видения воинов Фрунзе и Толбухина.

Слева по шоссе показался новый поселок. Красивые дома прижались к скалистым высотам, источающим горячее дыхание перегретого солнцем пластинчатого камня.

Машина не спеша объезжает лагуну и поднимается по Красному спуску. Отсюда видны пещерные зевы каменоломен и возле них штабеля напиленного, как рафинад, знаменитого инкерманского камня. В белесой пыли по дну балки идут грузовики и копошатся люди, добытчики строительного материала, из него быстро, как Феникс из пепла, возник новый город.

Вадима будит голос Доценко:

— Скажите, лейтенант, старикана, которого ссадили у Дуванкоя, вы хотя бы чуточку знаете?

— Пожалуй, меньше вашего. Ехал с ним из Москвы в одном поезде, немного поговорили на вокзале в ожидании машины. Потом вы случайно подъехали, забрали нас с собой.

— Неприятно, — Доценко поморщился, будто от зубной боли. — Черкашину опять забота. Старикан-то — отец его новой зазнобы. Отличными нас фоторепродукциями снабжал к праздникам…

Высокий строй мыслей был разрушен. Старший лейтенант Доценко, парторг с «Истомина», угостил Вадима караимскими пирожками, будто знал, что желудок молодого лейтенанта пуст.

Уже позади свыше восьмидесяти километров исторического пути — через Бахчисарай и штурмовые высоты, через поля дозревающей пшеницы с лиловыми квадратами шалфея и темно-голубыми — лаванды. Позади журчание Альмы с ее попахивающей снегом водой и кобчики в далекой выси безоблачного неба.

В Севастополе, поднявшись на улицу Ленина, машина остановилась. Доценко пожал Вадиму руку, приятно улыбнулся, сверкнул зубами из-под темных каштановых усов.

— Желаю вам хорошей службы, товарищ Соколов.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант, — поблагодарил Вадим своего отзывчивого спутника. — Если не ошибаюсь, отдел офицерских кадров там?

— Совершенно верно, товарищ лейтенант. Начальнику передайте от меня привет. Он тоже из матросов…

В отделе офицерских кадров молодого выпускника принял разомлевший от жары и собственного веса добродушный капитан второго ранга с лысой головой, выбритой до арбузного блеска, и мясистыми губами, алыми, как помидор.

— Посылаю к самому жадному на молодежь, к Ступнину. — Начальник отдела кадров добавил на бумаге еще одну завитушку к своей длинной фамилии. — Доценко поблагодарите за привет. Встретите его на «Истомине». Без парторга вам, как кандидату в члены партии, естественно, не обойтись, товарищ лейтенант. — Он приблизил глаза к часам на своей мохнатой вспотевшей руке. — Барказ отойдет от Минной стенки через полчаса. Успеете, если попадете на троллейбус… Поспешите…

Вадим не опоздал.

На борту крейсера молодого лейтенанта встретил вахтенный офицер с тонкими усиками и смуглым узким лицом. Выслушав четко представившегося ему нового офицера, вахтенный уже с открытым любопытством оглядел его а, что-то черкнув в своем блокноте, направил к дежурному по кораблю капитан-лейтенанту Апресяну.

В рубке дежурного Апресян гортанно клокотал в телефонную трубку. Это был плоскогрудый, сутулый офицер с желтыми белками глаз. Продолжая разговаривать, он жестом потребовал документы, развернул их одной рукой на коленке.

— Минуту, — сказал он в трубку. — Лейтенант Соколов уже на борту. Совершенно точно! Есть, товарищ капитан первого ранга!

Вероятно, на корабль позвонил начальник отдела офицерских кадров. «Ишь какие оперативные», — подумал Вадим и приободрился. Внимание старшего начальства всегда отражается на самочувствии подчиненного.

— Командир корабля просит вас к себе. — Апресян приложил руку к козырьку своей белой фуражки. — Сначала явитесь к нему, а потом уже к командиру бэче, товарищ лейтенант!

Рассыльный в белой-белой форменке с вылинявшим воротником стремительно повел лейтенанта по корабельным лабиринтам. Вадим старался поспеть за ловким парнем, скользившим, словно вьюн, по палубам и трапам.

На корабле пахло просыхающей после недавней приборки морской водой, подогретой солнышком, краской и канатами: неистребимый запах флота, сохранившийся со времен парусников даже на стальных современных гигантах. По пути встречались матросы, уступавшие дорогу, офицеры, бесцеремонно оглядывавшие новичка, от носовой батареи слышался стук костяшек домино, а там, на берегу, в ярком мареве безоблачного дня будто плыл похожий на огромный белый корабль все тот же изумительный Севастополь.

Вадим пытался разобраться в своих первых впечатлениях, но постепенно все в голове спуталось, сердце билось все сильней; хотелось поспеть за рассыльным, не осрамиться, споткнувшись на скользком трапе…

Заглянем пока в каюту командира крейсера «Истомин» капитана первого ранга Ступнина. Он устроился на диване на своем любимом местечке — там образовалась даже небольшая вмятина — и просматривал недавно полученную литературу по 6-му американскому флоту, назойливо бродившему по Средиземному морю; затем он прочитал переводы некоторых статей, опубликованных в заграничной прессе. Удивительно неспокойные соседи, флоты блока НАТО, заставляли наших моряков задумываться над характером грядущих испытаний.

Вода занимает больше двух третей нашей планеты. На моря и океаны, судя по материалам, иностранные военные мыслители обращали настойчивое внимание. Они считали, что самой практичной подвижной базой для наступательных боевых средств явится некая база, передвигающаяся по воде. Надводный корабль, подводная лодка, гидропланы сумеют запускать управляемые снаряды, быстро менять места, внезапно появляться на просторах, окрашенных на глобусе в голубые тона. Военно-морские силы обеспечивают в первую очередь стратегические потребности. Именно эти силы обладают подвижностью, неуязвимостью и способностью отвлечь внимание противника на море и тем предохранить от ударов густонаселенные районы суши. Оттуда, с броневых палуб, грозятся термоядерной летучей смертью. Ударные плацдармные силы будущего атомного нападения рассматриваются ими как оперативные группы кораблей, передвигающихся с большой скоростью при всех условиях погоды. Что же это за оперативная группа? Солидно! Три авианосца, семь крейсеров с установками для запуска управляемых снарядов, два быстроходных судна снабжения, самолеты со сверхзвуковой скоростью, подводные лодки с атомным оружием. Каждая такая группа рассредоточена на поверхности океана на площади, равной площади штата Мэн. На триста миль нельзя безнаказанно приблизиться к этому заколдованному кругу. Вот так планируются будущие атаки, планируются точно, зловеще-предусмотрительно. Им надо противопоставить нашу организацию, наш флот, нашу боевую технику, обученных, сильных и духом и телом людей.

Ступнин отодвинул в сторону кипу бумаг, пока еще только бумаг. Но эти затеи могут в любой момент обернуться атомным пламенем и неисчислимыми жертвами. Глубоко вздохнув, Ступнин взял томик Джека Лондона и открыл на странице, заложенной ниточкой мулине. Это был рассказ «Кусок мяса».

И те бумаги, которые Ступнин отложил, и эта книга, которую он взял в руки, написаны гражданами одной и той же страны, людьми одной и той же национальности, а какая пропасть между ними! С одной стороны, чудовищные извращения маниакальных садистов, с другой — замечательный взлет разума, тонкий гуманизм, вызывающий на глубокие, человечные раздумья. Ступнин с наслаждением погрузился в чтение любимого автора.

К нему, командиру боевого корабля, вот-вот должен явиться молодой человек, возможно, тот, который в конце концов сменит его, Ступнина. Этому человеку будет дано право управлять кораблями, решать задачи обороны, анализировать противостоящие силы, отвечать за судьбы Родины с ее давней историей, начиная от скифского всадника на мохнатом степном скакуне и кончая покорителями космического простора Вселенной.

…Рассыльный привел Вадима к месту и молча исчез. Итак, стоит переступить полоску металла с двенадцатью головками заклепок, лежащую у твоих ног, и начнется новый этап жизни. Еще сегодня поутру можно было лежать у Альмы, наблюдать за полетом птиц, принадлежать самому себе. От поступков Вадима могло быть хорошо или плохо только ему самому. Теперь все по-другому. Останутся и Альма, и небо, и парящие птицы, и свобода — принадлежать придется не только себе и отвечать не только за себя… Незамысловатые вольности ученика остались позади, впереди ответственность учителя; он начальник и отвечает всем, что у него есть. Может быть, ответит и жизнью, но не бесцельно, а с пользой для других, которые надеются на него и доверяют ему.

Главное в большом, добровольно избранном пути начиналось сейчас, за этой легкой дверью, которую красил неизвестный ему маляр верфи. Что же, и перед маляром верфи должен отвечать он, лейтенант Соколов, с замиранием сердца остановившийся сейчас у каюты своего будущего командира.

Ступнин… Вадим немало слышал о нем, видел его в дни стажерской практики, пытался и сам походить на этого волевого, крепкого, кинжально откованного человека.

Вадим еще раз оглядел себя, смахнул пыль с ботинок (бархотку он всегда носил при себе) и только после этого осторожно стукнул в филенку двери. Донесся густой, приятно-басовитого тембра голос: разрешалось войти. Переступив порог и увидев вставшего ему навстречу командира, Вадим отрапортовал:

— Товарищ капитан первого ранга, лейтенант Соколов! Представляюсь по случаю получения назначения на корабль!

Говоря уставные слова, столько раз произносимые до него «по случаю» назначения на должность или ухода с нее, «по случаю» убытия и возвращения из командировки и отпусков, Вадим почувствовал их странный для его душевного состояния смысл. Почему «по случаю»? Ведь он с детства мечтал о море и не случайно попал в военно-морское училище (он же хотел!), не случайно приехал сюда обученный, по-прежнему влюбленный в море… Почему же «по случаю»?

На бумагах об американском флоте лежала книга о неравной борьбе Старости с Юностью. Ниточка мулине шевелилась под ветерком, проникавшим в иллюминатор. Командир легкого крейсера «Истомин» даже мельком не просмотрел протянутые ему документы. Разве дело в бумажках! Пусть они пока полежат на книге, потрясающе раскрывшей власть времени над таким железным человеком, каким был боксер Том Кинг.

Молодой офицер с крепкими плечами и тугими мышцами, с курносым, почти плакатным лицом северного россиянина, с жаркими веснушками, рассыпанными по щекам и шее, совершенно не понимал силы своей молодости. Ему ли волноваться и трепетать?

И как перед состарившимся боксером Томом Кингом, перед Ступниным предстал образ

«сияющей Юности, ликующей, непобедимой; Юности, обладающей гибкими мышцами и шелковистой кожей, здоровыми, не знающими усталости легкими и сердцем; Юности, которая смеется над теми, кто бережет силы. Да, Юность — это Возмездие! Она уничтожит стариков, не думая о том, что, делая это, уничтожает самое себя. Ее артерии расширяются, суставы на пальцах расплющиваются, и приходит час, когда наступающая на нее Юность, в свою очередь, уничтожает ее. Ибо Юность всегда юна. Только поколения стареют…»

— Вам двадцать два, товарищ лейтенант? — спросил Ступнин.

— Исполнилось в апреле, товарищ капитан первого ранга.

— В следующем апреле вам исполнится двадцать три, а в следующем уже двадцать четыре…

Вадим физически ощутил, как сразу прилип к его телу крепко накрахмаленный китель. Под нижними веками выскочили мелкие росинки, дрогнули ресницы.

— Что с вами, лейтенант? — Ступнин ободрил офицера приветливой улыбкой. — Я хотел подчеркнуть ваши преимущества и напомнить о том, что молодость быстро проходит. Надеяться на нее, только на нее — опасно. Я затребовал вас по рекомендации Доценко…

— Но он так мало знает меня… — вырвалось у Вадима.

— Достаточно, чтобы поверить в вас. Надеюсь, вы не подведете нашего боевого парторга?

Ступнин вызвал по телефону старшего штурмана Шульца и, положив трубку, сказал:

— Вы, товарищ Соколов, будете работать с Евгением Федоровичем Шульцем. Это отличный офицер, но у него уже обнаружился крупный недостаток… Том Кинг постарел, и ему скоро трудно будет оставаться в строю. Понятно?

Вадим растерянно кивнул головой. В каюту вошел старший штурман и остановился в одном шаге от входа.

— Евгений Федорович, — Ступнин подал ему документы Вадима, — прибыло юное пополнение… Прошу требовать по строгости, поощрять по заслугам.

Шульц опустил книзу уголки тонких бескровных губ и, указав глазами Вадиму на дверь, вышел из каюты первым. Так же молча, сохраняя безукоризненную выправку даже в узких и низких коридорах, старший штурман довел молодого офицера до небольшой каюты правого борта; близко — рукой достать — плескалось море, и через иллюминатор доносился методичный плеск воды.

— Пока займете мою, — сказал Шульц, — потом вам определят по расписанию. К походу отовсюду съезжается начальство, теснимся.

— А как же вы, товарищ капитан второго ранга?

— Я буду в штурманской. В походе обычно предпочитаю диван в рубке. Изредка буду вам мешать… Тут кое-какие мои бумаги. — Шульц немигаючи прочитал документы Вадима, вернул их. — Ужин, как и везде, по-якорному, в восемнадцать.

Когда Шульц ушел, Вадим снял китель, осмотрелся. На крохотном столике — и локтей не раздвинешь — стопки книг и синие папки с бумагами. Узкие металлические шкафы с замками окрашены в ярко-желтый цвет, койка накрыта ковром, на высокой тумбе закреплен контрольный хронометр. Что еще? Крючки с повешенными на них скобами-захватами для карт и… в клеенчатой кобуре игрушечный пистолетик.

Кроме этого игрушечного пистолета, все было обычно и знакомо. Так коротали девять десятых своей жизни офицеры флота. Ни на воде, ни на суше не имеют они комфортабельных квартир, рады комнатке и узкой каюте. Не рассчитывал и Вадим Соколов заработать золотые горы.

Он умылся, освежил подворотничок и обратил внимание еще на один аксессуар каютного убранства: на переборке висела в рамке под стеклом семейная фотография. В прямо сидевшем человеке нетрудно было узнать Шульца, его ледяные глаза, узкие губы и острые плечи. Женщина в соломенной шляпе, рядом с ним, была под стать мужу, сухопара, с ожерельем на сухой шее, с выдающимися ключицами. Возле матери, с игрушечным пистолетом в руке, стоял мальчик лет шести, стриженый, в коротких штанах и башмаках с ушками. Вряд ли в этой стереотипной фотографии можно было отыскать что-либо примечательное, если бы рядом с ней не находился, по-видимому увеличенный с «достоверки» портрет лейтенанта, окаймленный траурной лентой. Лейтенант прямо и строго смотрел своими хмурыми глазами, похожими на глаза Шульца; военно-морская форма сидела на нем так же аккуратно, как на сегодняшнем Шульце, а орден Красного Знамени на кителе свидетельствовал о примерном поведении молодого Шульца на войне.

Грустно стало на сердце. Первая невольная неприязнь к хозяину каюты исчезла, и хотелось чем-то хорошим отплатить этому малоразговорчивому, внешне сухому человеку. «И я, именно я должен его заменить, готовиться к тому, чтобы занять его место, — с отвращением к самому себе думал Вадим. — А мне так приятно было слушать слова командира корабля о намечаемой преемственности! И не стыдно ли, не противно ли?»

Снова вошел Евгений Федорович Шульц — взять необходимые ему бумаги.

Ему трудно было разобраться в причинах ненаигранного, искреннего волнения молодого офицера. И только позже, когда его точный рассудок нащупал истину в потоке горячих и бессвязных слов, Шульц догадался, в чем дело.

Кому из молодых офицеров не памятно тревожное, неуравновешенное состояние духа при первом появлении в той или иной части! Ведь здесь ты остаешься навсегда (о далеком будущем не думаешь), здесь все — твои родные, близкие, друзья, здесь ты обретешь гармонию чувств, испытаешь волнения первых шагов…

Любой новичок, впервые переступающий порог своей трудовой деятельности, испытывает примерно то же самое, но только примерно. Корабль слишком замкнут, чтобы его сравнивать с заводом, конторой или каким-нибудь другим учреждением. На корабле нужно как можно скорее привыкнуть к новой обстановке, подчинить себя совершенно новому обиходу и отдаться безраздельно общим интересам. Корабль подчинен законам рейда, и все твое существование вписано в окружность бортовой кромки. Это необходимо. И вот новые привычки прививаются, жизнь входит в свою колею.

Вступление в корабельное братство оформляется через кают-компанию. Где же найти более удобное место, чтобы представить всем офицерам их нового товарища?

Отправляясь на обед, офицеры задерживались в салоне. Там они поджидали приглашения первенствующего. Из салона доносились гул голосов, звуки пианино. Если поглядеть поверх голов в раскрытые двери, даже издали можно увидеть бронзовый лоб Истомина, занимающего почетное место среди офицеров подшефного ему корабля.

Шульц задержался у входа. Его легким недоставало воздуха.

— Подождем старшего помощника, — сказал он Вадиму.

Разомлевший от жары Савелий Самсонович Заботин не заставил себя долго ждать.

— Евгений Федорович, звездочет, — издали зашумел Заботин, — какая же в конце концов температура солнца? — Он быстро подошел, снял фуражку, помахал ею у лица. — Произведите обсервацию. Если при шести тысячах градусов далекого солнца мы превращаемся в тесто, тогда что же будет с нашими нежными телами при миллионе градусов близкого атомного взрыва?

— Ничего не будет, — безулыбчиво ответил Шульц, — температуру в миллион градусов вы даже не почувствуете.

— Превращусь в сухой порошок?

— Вот именно… — подтвердил Шульц.

— Вы еще способны шутить, милейший. Люблю оптимистов! — Заботин надел фуражку, чтобы выслушать рапорт представившегося ему молодого офицера.

— Ну что же, отлично, лейтенант Соколов, — Заботин протянул ему руку. — Поздравляю. Пойдемте!

Он вошел вместе с Вадимом в кают-компанию, определил ему место по табелю, представил офицерам.

Словно в тумане, расплывались лица сидевших за столами, и откуда-то издалека слышался голос старшего помощника: «К нам на корабль прибыл на должность… лейтенант… Прошу оказать ему помощь в освоении корабля и приобретении знаний… Прошу любить и жаловать…»

Пришлось подниматься, растерянно краснеть под перекрестными взглядами десятков людей, старавшихся получше рассмотреть нового товарища, а при случае скуки ради безобидно сострить на его счет.

Между столами бесшумно заскользили вестовые с закатанными рукавами, в белых колпаках и с деревянными разносками в руках.

В центре кают-компании, как бы пронзая ее насквозь, проходил выкрашенный под дуб бербет орудийной башни. По этой самой полой штуке стремятся вверх боевые припасы, питающие башню, гудят элеваторы, у стеллажей обливаются потом люди, подающие снаряды. Бербет окружали наглухо принайтовленные столы, и за одним из них, спиной к бербету, восседал первенствующий, имея поближе к себе командиров боевых частей, замполита Воронца, парторга Доценко, поглядывавшего на Вадима с улыбкой. Эта улыбка поддерживала в какой-то мере смущенного юнца. Рядом с Вадимом, тесня его жарким телом тяжелого атлета, сидел старший лейтенант с румяными щеками и около него — темпераментный кавказец с волосатыми руками и кипенно-белыми зубами; кавказец мгновенно уничтожил скудную закуску и принялся за традиционный флотский борщ. Его звали Сулейманом, а старшего лейтенанта Куличком. «Сулейман» и «Куличок» — эти слова молоточками выстукивали в голове Вадима. Он не слышал произносимых ими фраз, незлобных шуточек по его адресу. Молоточки стучали: «Су-лей-ман! Ку-ли-чок!»

«Ничего, — успокаивал себя Вадим, — я привыкну, и вы ко мне привыкнете. Все вы были такими же… Каждому пришлось пройти через это. Су-лей-ман! Ку-ли-чок!..»

Кто-то сзади подкрался к Вадиму, стиснул его локти. «Этого еще недоставало!» Лицо Вадима залилось краской. От неожиданности он не знал, как повести себя, чтобы избежать насмешек. «Может быть, держаться спокойней, ничем не возмущаться, веселей отвечать на шутки?»

— Вероятно, не угадаю, — пробормотал он, не пытаясь освободиться или обидеться.

— Угадаешь, Вадим! Не кто… — И Ганецкий, именно он, а не кто другой, обнял его со спины и прикоснулся щекой к его вьющимся волосам.

— Борис! — Вадим действительно обрадовался, глаза его благодарно засветились, смущение быстро прошло, и он полностью овладел собой.

Ганецкий появился как нельзя кстати. Каков бы он ни был, но сейчас — самый близкий ему товарищ.

— Ты расположился в каюте старшего штурмана, Вадик? Забегу вскоре после обеда. Сейчас ухожу…

После обеда Вадим старательно отутюжился, почистил пуговицы. Ганецкий пришел усталый, недовольный.

— Извини меня, задержался. — Он сбросил китель, ополоснул лицо у умывальника, залпом осушил стакан газировки. — Пришлось лично проследить за увольнением моих комендоров. На «Истомине» в почете рьяные службисты… Корабль выходит на первое место.

— Приятно служить на таком корабле, — сказал Вадим.

— Конечно. Не только чуприны — рубахи мокрые. Батя жмет, — на лице Бориса появилось кислое выражение, — предполагается приезд начальства. Постараемся… Вот и снова скрестились наши пути. И ты сбросил курсантский палаш. Оружие на бедре стало короче, но глаз твой пронзает неведомые дали… — Ганецкий закурил. — Рассказывай, что в Ленинграде? Как себя чувствуют, помнишь, те?.. С которыми мы познакомились на открытии в Петергофе?

— О ком ты говоришь?

— Ты по-прежнему недотрога, Вадик. Пора, пора, трубят рога, псари в охотничьих уборах!

Вадиму не хотелось разрушать строгий порядок своих мыслей, связанных с вступлением его на корабль.

— Знаешь, Борис, я как-то не склонен к легкомысленной беседе. Пойми, первый день. Какие у вас порядки? Расскажи мне. На каждом корабле свои особенности…

— Э, брось, милый, — перебил его Ганецкий, — все придет само собой. А с моих слов тебе все покажется слишком черным.

— Ты остался прежним?

— К счастью. Я пессимист по натуре. Думающие люди никогда не бывают оптимистами. Люди, быстро и полностью удовлетворяющие свои духовные и материальные запросы, обычно чрезвычайно ограниченны…

— Не надо, Борис, — снова попросил Вадим, — не прикидывайся более дурным, чем ты есть на самом деле.

— Хорошо. — Борис растянулся на койке, заложил руки за голову. — Кстати, ты мне понадобишься, Вадик. У меня не совсем ладно с Катюшей. Третью неделю молчанка. Ревнивая стала кошмарно.

— Вероятно, не без оснований?

— Разве ты меня не знаешь? Конечно. Для меня женщины — все. Таков уж мой несносный характер. Я алкоголик в этой области. Не могу с собой совладать. Знаю, это плохо, некрасиво, ненужно, пошло. И не могу… — Борис вскочил, взъерошил волосы, зажмурился. — Ты помнишь Ирину Григорьевну? Ту, я тебе рассказывал… «Астория»… Шехерезада… Помнишь?

— Да. Она здесь?

— Представь себе, Вадик, здесь. Живет в этом самом городе. Не удивляйся. Безопасна. Отбила у какой-то толстой дурехи мужа. Офицер, прогрессирующий, со смекалкой. Есть такой Черкашин…

— Черкашин?

— Ты его знаешь?

— Я его не знаю. Но сегодня у Дуванкоя задержали отца этой самой Ирины Григорьевны…

Ганецкий растерялся:

— Не путаешь? Его фамилия Веселков.

— Да. Веселков.

— Как же это могло произойти? Чушь! — Ганецкий требовал подробностей.

Пришлось восстановить картину поездки из Симферополя, полет хищников на вершине, глоток воды из реки и, наконец, наряд из морпехоты — молодцы в сухопутной форме с автоматами сняли с машины пожилого человека, не обнаружившего при этом ни возмущения, ни испуга. Позже, тронувшись дальше, они увидели встречную машину, спешившую к Дуванкою. Фуражки? Нетрудно догадаться, к какому ведомству принадлежали офицеры.

— Ты меня извини, — Ганецкий заторопился, надел китель, — мне нужно еще проверить кое-что к завтрашним занятиям…

Вряд ли Вадим мог догадаться, что ровно через час запыхавшийся Ганецкий уже оказался у дверей неприветливо встретившей его женщины.

— Без предупреждения? Я же говорила…

— Не решился позвонить вам с корабля, — Борис оглянулся, — прошу, извините меня…

Ирина почувствовала недоброе.

— Заходите. Ну что вы мнетесь! — голос ее задрожал. Движения рук, всего тела сразу же изменились. Только закрыв дверь, она чуточку отошла, прислонилась спиной к двери и жестко потребовала: — Говорите же. В чем дело?

— Григорий Олегович дома?

— Нет… Скоро должен быть. Поезд приходит утром. В Симферополе не всегда можно достать машину.

— Тогда я обязан…

— Не тяните. Что вы мямлите?

— Григория Олеговича… задержали… на капепе…

Ирина вздрогнула, но тут же взяла себя в руки, выпрямилась.

— Бывают всякие ошибки.

— Не сомневаюсь. Безусловно ошибка. Узнав, я решил… счел своим долгом… Мало ли что…

— Не оправдывайтесь. Спасибо… Боря. Как вы сумели уйти с корабля? — в голосе ее звучала тревога.

— Отпросился под предлогом… заболела жена.

— Я очень вам благодарна. Идите, идите…

На улице Ганецкий осторожно огляделся. Противная дрожь овладела его телом. Или потянуло прохладой с моря? Спина похолодела. Почему постовой так на него посмотрел? «Может быть, за домом уже следят?» Во рту появилась противная горечь. Скорее отсюда. И самое главное, принять независимый вид. Фуражку немного набок. Пусть милиционер озирает его спину. Выправку. Так! Постепенно он удаляется от грозившей ему опасности. Отец Ирины никогда не внушал ему особых симпатий. Хоть он и не вызывал подозрений, все же что-то в Ганецком протестовало против этого деликатного, мшистого человека. Да, да, именно мшистого. Кора покрыта мохом. Дерево с опавшей листвой и голыми ветками…

На корабль — нельзя. Отпросился домой. А если дотошные следопыты станут проверять? Завернуть домой! А как схитрить? Чем объяснить неожиданное просветление? Мозг деятельно подсказал выход: приехал Вадим. Лучшего не придумать! Все правильно. Примирение обеспечено. Ганецкий уверенней зашагал по улице, не предполагая, какие неожиданности несет ему будущее.

Улицы постепенно закипали толпой. Вспыхивали фонари. Щебечущие девушки скользили в поисках своего девичьего скромного счастья. Где-то уже требовательно взывали трубы, и казалось, до слуха доносится знакомое шуршание подошв на танцплощадке. Драматизм положения постепенно ослабевал, трезвый анализ сменял возбуждение, позволяя Ганецкому успокоить и победить самого себя…

II

— Ты должен немедленно, сию же минуту быть дома, Павел, — не своим голосом потребовала Ирина и, не объясняя причин, положила трубку.

Черкашин бегом взбежал по лестнице.

— Большое несчастье, Павел. — Ирина глухо зарыдала.

Он провел ее в спальню, придерживая за плечи, усадил в кресло. В зеркалах трельяжа отражалось ее лицо с размазанными ресницами.

— За что? Когда? — Черкашин пробормотал вопросы, почти не соображая, для чего он их задавал.

Ирина вытерла щеки, бросила платок на трельяж.

— Не трясись… Его задержали, и только. Я уже звонила туда.

— И только?.. Я ручался за него… Ему дали пропуск сюда, потому что я…

Ирина прервала его:

— К чему все это? Разве теперь не все равно? Упреки мне! Но я и так наказана. В беду попал мой отец… — И потвердевшим голосом сказала: — Ты должен выручить отца.

— Не могу.

— Ты должен.

— Не могу. Я всегда чувствовал, что он темный человек!

Ирина выпрямилась:

— Темный? А ты светлый?

Она решительно прошагала по комнате, задержалась у окна, что-то соображая. В соседней квартире мяукала кошка. Сверху доходили кошмарные звуки — упорно разучивали один и тот же фортепьянный урок.

— Тогда разреши мне обратиться в милицию, в уголовный розыск и куда там еще надо… требовать, убеждать… Сейчас ты можешь только навредить. — Ирина неожиданно смягчилась и прикоснулась к его лбу холодной щекой. — Не думай, что мне безразличны твои интересы. Не будем только в такое время безжалостны друг к другу…

Она откинула голову. Завитые локоны открыли ее маленькие, словно вылепленные из воска, уши с глубокими точками проколов на розоватых мочках. Тронутые желтизной наплывы на ее шее расправились, зато обнаружились резкие окружия морщин, перехватившие шею.

— Ничего, — она будто отряхнулась от каких-то ненужных мыслей, — надо продолжать жить… Я не могу представить себе отца в тюрьме. Он нездоров, у него свои привычки, ему нужна диета. А потом — моральное потрясение… Я должна хлопотать. Ты разрешил мне? Не правда ли?

Черкашин безвольно махнул рукой.

— Я пойду. Самое главное, нельзя допустить обыска.

— Обыска?

— Конечно. — Ее ресницы судорожно поползли кверху, она больше не должна была плакать. — А обыск… все вверх дном. Надо спешить, пока не поздно.

Ирина долго не возвращалась. Черкашин молча ходил по комнатам, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не видеть вещей, обступивших его. Позвонили. Наконец-то пришла… Нервы были напряжены до предела. Черкашин распахнул дверь, отшатнулся.

Перед ним, во всем белом, подтянутый, стройный, с прищуренными в улыбке глазами, стоял Ступнин.

— Ты вроде ошалел, Павел?

— Неожиданно… Поневоле ошалеешь… — пробормотал Черкашин. — Заходи.

Ступнин неторопливо прошел в столовую.

— Не ждал меня? — спросил он очень просто.

— Мог ждать кого угодно, только не тебя, — Черкашин силился улыбнуться, но глаза его оставались холодны и настороженны.

— Разреши присесть?

— Пожалуйста, садись, конечно.

— Спасибо. — Ступнин опустился на стул. — Ее нет?

— Нет. Ушла по делам.

— Тем лучше.

Способность оценивать людей сразу, по внешним и неуловимым для других признакам, была сильно развита у Ступнина. «Да, не повезло Павлу, — подумал он. — Оказывается, и ему бывает тяжело».

— Зажечь свет?

— Как хочешь.

Черкашин, сделав несколько безвольных и шатких шагов, повернул выключатель, присел к столу, опустил глаза.

— По всему заметно, Павел, ты уже все знаешь?

— Предположим…

— Вот потому я и приехал к тебе, — сказал Ступнин.

Черкашин, не поднимая глаз, кивнул головой. Надбровницы у него покраснели и, казалось, припухли. Щеки посерели.

— Ты, Павел, не должен удивляться моей осведомленности и… подозрительной оперативности, — почти не разжимая губ и не меняя положения тела, продолжал Ступнин. — Доценко, возвращаясь из Симферополя, прихватил твоего… тестя и, как можно догадаться, оказался случайным свидетелем… инцидента. Назовем это пока так.

— Свидетелем, вот как! — гримаса дернула щеку Черкашина, глаза почти с ненавистью вонзились в смуглое лицо Ступнина, приготовившегося к отпору. — А может быть, твой Доценко был и участником?

Ступнин подумал, видимо нарочито затягивая паузу.

— Не за этим я пришел к тебе, — сдержанно сказал он, — не объяснять, не злорадствовать, не унижать тебя и… не унижаться самому.

— Значит, для того чтобы показать свое благородство, подчеркнуть лишний раз превосходные ступнинские качества характера?

— Не надо так, — попросил Ступнин. — Я знал, что ты по-своему и неверно воспримешь мой приход, а вот пересилил себя. И тебе сегодня можно многое простить, любую запальчивость.

— Жалеешь?

— Жалею? — Ступнин ответил не сразу. — Вероятно, другое чувство. Жалеют жалких, а ты какой-то… ощетинившийся…

— Волк, что ли?

— Может быть, еж. Почему обязательно волк?

— И дальше?

— Дальше… — Ступнин расстегнул верхний крючок воротника. — Хотел идти к тебе Сагайдачный, я не позволил.

— Почему?

— Боялся, обидишь его… Хотя он ручался за тебя, когда тебя принимали в партию. Забыл?

— Нет. Если бы он пришел, я, может быть, ему в ноги поклонился бы, а ты? А к чему ты? — Черкашин вскочил, выкрикнул еще какие-то упреки.

— Садись, вздорный ты человек, — губы Ступнина сомкнулись и побелели. — Я твой товарищ по флоту, по войне и не хочу, чтобы тебя откромсали, как ломоть с плесенью…

— От пирога?

— Напрасно ерепенишься. В том твоя ошибка, что ты считаешь флот пирогом. Проголодался, откусил… А флот-то вот и отомстил. С ним нельзя так обращаться.

— Теперь ты можешь поучать меня… Ты на коне.

— Оставь. Неужели тебе не скучно дурака валять? — Ступнин потянулся через стол, запустил пальцы в волосы Черкашина. — Драть тебя некому.

— Что же делать, Михаил? — неожиданно искренне и с каким-то надрывом спросил Черкашин.

— Иди к командованию… Фрондерствовать сейчас вредно, да просто и не к чему…

— Хорошо, — пробормотал Черкашин. — До чего стыдно! Невыносимо, хоть в петлю…

— Последнее не для нас с тобой. Веревки еще такие не свили. А стыдно, это ничего…

— Я никогда, Михаил, не доверял твоей порядочности. Мне казалось, это у тебя своего рода прием…

Ступнин мучительно вздохнул, не перебил.

— Я так думал, откровенно говорю, — продолжал не без усилия Черкашин. — Мне казалось, что я более открыт, более ясен, меня легко просветить любым рентгеном. Мне казалось, что ты хитрее меня, изворотливее…

— Не надо, Павел. Наши силы сейчас неравны. Я могу воспользоваться этим и… тоже обидеть тебя. А вообще так не бывает. Тебе кажется, что можно всего добиться какими-то окольными путями… Да, на время можно. Но в конце концов тебя все же разгадают. У партии мощные дальномеры…

— Ладно, извини меня. А то ты уже насупился. Спасибо, что пришел…

Ступнин сосредоточенно молчал, слушал сбивчивые полупризнания Черкашина, пытался отсеять все лишнее, затрудняющее, уяснить главное — потерянный передним человек или нет. Пока он не мог ответить себе уверенно на этот вопрос. Это озадачивало его и вызывало чувство глухой досады. И сейчас Павел хитрил, старался казаться искренним, а поди разберись в нем поглубже. Почему он ничего не говорит о человеке, жившем у него, в чем-то заподозренном… Почему? Может быть, он не знает того, что теперь стало известно ограниченному кругу лиц? Ведь человек, задержанный на капепе, жил по чужим документам. Знал ли об этом Черкашин? Вероятно, не знал. А вдруг? Если он сам не признается, нельзя с ним откровенничать. Ступнин собрался уходить.

— На прощание вот что могу сказать, Павел. Пришел я к тебе не потому, что я такой добренький или решил подипломатничать с тобой. Нет, не поэтому… Нам доверено беречь один из важнейших городов Родины. Беречь море. Разберись, Павел, во всем. Сам разберись. Ты когда-то дрался вместе с нами, не приведи бог нам обороняться от тебя…

После ухода Ступнина Черкашин зарядил ручку и принялся писать рапорт. Не получалось. Выходило либо слезливо, либо неискренне.

Ирина застала мужа в накуренной, забросанной изорванными бумажками комнате. Она погасила свет, открыла окно настежь.

— Я была в трех местах, Павел.

— Что же?

— Обещали разобраться…

— Все же его не отпускают?

— Нет.

— Как это стыдно и страшно, — простонал Черкашин.

— Надо быть собранным, — жестко сказала Ирина. — Нельзя распускаться.

— Приходил Ступнин.

— Да? — она зябко поежилась. — И что же? Посоветовал отречься?

— Может быть!

— А если человек не виноват?

— Зря не задерживают.

— Задерживают! — исступленно выкрикнула Ирина. — Ничего не стоит задержать, предать позору. Может быть, кто-то мстит нам… Мне, тебе!

— Я не могу с этим согласиться. Ты просто бредишь.

— А ты уже готов идти, упасть в ноги, выбираться наверх, наступив на другого человека. Стоило тебе послушать Ступнина — и уже готово… — Ирина давно заметила валявшиеся кругом разорванные бумажки, — готово отречение. Все так просто. А еще кричите о своих глубоких убеждениях! Трусость-то какая! Как не стыдно!..

— Не кричи возле окна. Могут услышать.

— Да. Надо молчать. К нам сейчас прислушиваются. Приходят советчики, которым наплевать на горе, на чувства других. У каждого подсудимого тысячи судей, но ни одного справедливого…

Черкашин вскочил, закрыл окно, задернул штору:

— Прекрати!

Ирина отвернулась к стене, ее плечи и локти как-то странно дергались.

Черкашину стало жалко ее. Что ни говори, а им вдвоем нужно переносить любое горе, и это в том числе. Он неуверенными шагами подошел к ней и, еще не зная, как утешить, протянул руку, прикоснулся к ее мокрой щеке. Значит, она плакала, отвернувшись к стене, уткнувшись в сложенные накрест руки.

— Что я должен сделать?

Ее щека прижалась к его ладони, руку царапнула серьга.

— Ты никуда пока не ходи. Ведь еще ничего не известно. Тебе ничего не сообщил Ступнин?

— Нет.

Она облегченно вздохнула.

— Подожди. Мне обещали… Не делай опрометчивых выводов, Павел. Ты ничего не знаешь, — в голосе ее появилась настойчивая многозначительность. — И ты в самом деле ничего не знаешь…

Черкашин мучительно соображал, опустив плечи, и невольно подчинялся ее советам, а следовательно, ее воле. Спешить не стоит. В самом деле, возможно простое недоразумение, ошибка, и всякая опрометчивость может только навредить. Время покажет, как поступить. Следовательно, необходимо выждать.

Можно было по-разному понять его молчание, но выгоднее всего истолковать по-своему. Так и поспешила сделать Ирина.

— Спасибо, Павел, — она благодарно прижалась губами к его голове.

III

«Нам доверено беречь этот город… Разберись, Павел, во всем. Сам разберись. Ты когда-то дрался вместе с нами, не приведи бог обороняться от тебя…»

Под портретом Нахимова, смотревшего из-под высокого козырька адмиральской фуражки, сменялись матросы и солдаты почетного караула. Кипящий голубоватый свет струился по обрывам Корабельной стороны. Причальную стенку на мысе усеяли матросы, слушавшие трансляцию доклада в честь юбилея прославленного русского адмирала.

Торжественное собрание, как и всегда в летнее время, проводилось на водной станции. На деревянном пирсе — президиум, впереди, на скамьях амфитеатра, — приглашенные, в большинстве моряки.

Черкашин находился впереди, под негаснущей силой прожекторных ламп.

Там, за холмистостью Корабельной, — Малахов курган. Там пролилась кровь адмирала.

«Нам доверено беречь этот город… разберись…»

Если смотреть прямо — синее, быстро темнеющее небо. И море почти таких же тонов. Эти два океана, морской и воздушный, были разделены потерявшими свои очертания берегами, усыпанными огнями училища и еще каких-то зданий, новых зданий, возведенных за эти короткие годы. На чистой спокойной воде застыли корабли, опоясанные линиями круглых люковых огней. В ночном пейзаже бухты была особая мощь.

Можно не слушать, а смотреть и думать. Мысли кружились, уходили, появлялись вновь. И самая главная — кто же наследник всему, кому завещаны эти высоты, бухты, слава России? С кого спросят потомки? От бастионов с окаменевшими мешками щебенки дорога времени вела к недавним дням обороны. Наследники налицо: сотни, тысячи, десятки тысяч молодых и немного постаревших людей, которым доверена эта крепость.

Неужели он не в их железном числе, а где-то обок, ненужный, лишний? Адмирал, круглый, как мина, и чугунно-крепкий, словно кнехт, читал письмо в Кремль, изредка взмахивая очень короткой рукой. Войну адмирал начинал на дряхленьком миноносце так называемого «дивизиона штормовой погоды». Шут их задери, этих странных выдвиженцев. Ну что в нем, в этом матрогоне? Может быть, подходит потому, что панибратствует с подчиненными, лепит ни к селу ни к городу «браток», разыгрывает «батю» и кичится своим кондовым демократизмом? Поручили огласить письмо Центральному Комитету. Как же, преемник самого Нахимова!

Флотский ансамбль высадился с гребных барказов и сразу пустился в пляс, ходуном пошли доски на пирсе. Крутились, выкаблучивались со страшной силой. В глазах круги пошли. Черкашин проглотил пилюлю цитрамона, не запивая, ощущая, как разлилась по горлу противная горечь. Уже не плясали. Ансамбль прославлял Нахимова, которому все было безразлично на своей парусине, подогретой прожекторами. А потом перешли к пятерке моряков, бросившихся у Дуванкоя под немецкие танки. У того самого Дуванкоя, где на глазах Доценко «повязали» благоверного папашу новоявленной женушки. Как не кости Доценко, а теперь — свой, не уйти от него, не сбежать. «Ты когда-то дрался вместе с нами, не приведи бог обороняться от тебя…» — вот чем стегнул его ортодоксальный Ступнин, беспросветный службист и кретин мысли. Черкашин мысленно не скупился на оскорбления Ступнина, переживая вновь и вновь все, что произошло с ним за последнее время. Жарко от прожекторов, от мыслей, от неизвестности, более коварной, нежели пучина моря. Когда-то (когда он дрался вместе с ними) в эту пучину нырнул его эсминец, настигнутый пикировщиками, затребованными Кессельрингом с аэродромов Сицилии сюда, в бассейн роковых событий, развернувшихся у берегов Тавриды.

Ирины рядом нет. А любила раньше сидеть в перворядье, закинув ногу за ногу, демонстрируя колени и мимолетные видения дорогого белья. Кумушки о ней не зря уши всем прожужжали — те самые толстухи, верные жены, которые умели сплачиваться в нерушимую когорту, когда дело касалось их цеха. Белье даже заприметили, «бердикюли» не давали им покоя! Они, эти кумушки, как шашель, способный разрушить, источить самое крепкое древо. Можно представить себе, с какой яростью работают сейчас их языки. Его чураются, хотя предупредительно вежливы, кланяются, обнажая в улыбочке зубы, и обходят сторонкой. А тут еще какую-то сумасшедшую новость обещала сообщить Ирина. У нее вырвалась фраза: «Ты еще не знаешь, кто он».

Завтра надо являться по вызову к члену Военного совета. Зачем? Вероятно, все по тому же поводу… Ишь смеется, весело ему, смуглый, ровный… простой. Оказывается, не так-то легко быть простым и ровным. Ни в каком самоучителе об этом не найдешь, ни на какой лекции не услышишь.

Куда это отчалил Ступнин?

Катер «истоминский». Конечно, идут к крейсеру. Куда же больше? Верно. Не сидится ему на берегу! Черкашин с завистью проводил глазами умчавшийся в глубину бухты катер; ему доставило злорадное удовольствие поймать фальшивые нотки у приезжей киевской певички с оголенными плечами и сытой спиной.

На «Истомине» заканчивался вечер под сводами южного щедрого неба. Слушали доклад, благо позволяла трансляция, а потом отплясывали гопака и чечетку на многострадальной палубе полубака, читали стихи под сенью главного калибра; курсанты «Дзержинки» показывали икарийские игры, обнаружив вполне приличные навыки в акробатике; Карпухин играл на аккордеоне, и широкоскулый Марван, внезапно возникший, подобно тени Чингис-хана, принес на полубак родные песни, загадочные, как древние курганы, и мучительные, как бескрайние просторы степей, теряющихся где-то в глубинах Афганистана или у отрогов Памира.

Василий по-своему слушал песни Марвана. Воображение властно возвращало его к Сечевой степи. Матово-серебристые волны поднимались под светом комбайнов и покорно разбивались у форштевней этих степных кораблей. Далеко-далеко, под низкими крышами полевых таборов, делали люди порученное им дело. А тут, недалеко, где лучи сомкнулись над низкобортной брандвахтой, будто вырезанной из черного картона, на берегу, уменьшенном расстоянием до размеров киноэкрана, находилась «она».

— После того как к богу явился мужчина и заявил с своей муке, — говорил Столяров (у него отточенный, как патефонная иголка, голос), — бог задумался, из чего сотворить женщину, так как весь материал ушел на мужчину. Но отказать не мог и приступил к делу.

«Опять что-нибудь мерзкое, — думал Василий, хорошо изучивший Столярова. — Как можно оскорблять женщину, это чудо природы?»

О н а — там, где кипят лучи, откуда доносится музыка, рождая в душе ослепительные, сказочные образы. Василий встретил ее случайно, хотя искал ее всюду. Тело его жгла беспощадная карпухинская живопись, к счастью скрытая от посторонних взоров матросской рубахой. Будь что будет! Завидев ее возле водной станции (там, откуда сейчас несутся звуки музыки), Василий набрался отваги и проскользнул к ней через толпу купальщиков. Свидание получалось на славу! Она дала ему подержать чемоданчик, поправила мокрые волосы и попросила проводить домой. Все складывалось как нельзя лучше, но взбрело же на ум девчонке потянуть его к Хрусталке! Заставила плавать, нырять и наконец… разве скроешь проклятую «спингазету»? Галочка хохотала до слез, выуживая у него подробности дикой карпухинской пытки. Тот, первый их поцелуй растаял, превратился в зыбкое воспоминание того, что не повторится.

А Столяров тем временем продолжал:

— Итак, бог взял несколько лучей солнца, задумчивую грусть луны, трепет лани, ласковый взгляд серны, красоту лебедя, степенность павлина, благоухание розы, голос соловья, стройность тростника, кротость голубя, сладость меда, нежность пуха, легкость воздуха, свежесть воды…

— Да иди ты! — воскликнул кто-то зачарованно. — Вот дает!

— Не заснешь. Такое травит на ночь!

— Все это бог смешал в кучу. Но чтобы не получилось приторно, бог добавил непостоянство ветра, хитрость лисицы, яд змеи, алчность акулы, трусливость зайца, жестокость тигра, слезоточивость облаков, болтливость сороки и все ужасы стихий. Из сей смеси вышла распрекрасная женщина. Бог вдохнул в нее душу, отдал мужчине и сказал…

— Что сказал?

— Бог сказал: береги ее — повторения не будет…

Вадим, будучи помощником вахтенного офицера, сумел первым отдать рапорт командиру, подвалившему с тихим рокотком дизельного мотора к правому трапу.

В темноте Ступнин увидел встревоженные глаза лейтенанта и, задержав рукопожатие, убедился: появление начальника разволновало юношу. Несколько теплых слов Ступнина помогли лейтенанту прийти в себя и ответить на трафаретные вопросы.

— Я остаюсь на борту. Когда вернется старший лейтенант Доценко, попросите его ко мне.

Ступнин прошел на полубак и вскоре овладел вниманием команды не только по праву старшего начальника. Нет, ни шуточки или прибаутки, на которые охочи некоторые вышестоящие, заставили сгрудиться людей и забыть о восточных премудростях, связанных с появлением на земле женщины. Ступнин отвечал на вопросы тех, кто тайно носил в душе сомнение в боеспособности доверенного ему оружия. Век атомной техники, управляемых снарядов, ракет вторгался с неумолимой быстротой, изменяя понятия, навыки, расшатывая былой опыт, устоявшуюся логику войны на море. Грозное оружие, именуемое главным калибром, стремительно устаревало, превращалось в нечто подобное луку и стреле в эпоху появления огнестрельного оружия. Нахимов громил вражеские фрегаты из гладкоствольных пушек; почти столетие потребовалось, чтобы нарезка ускорила полет снаряда и его дальность; и вот ракетная артиллерия, засеянная мечтами знаменитого калужанина и железными семенами «катюш», начисто сметала с дороги неумолимого прогресса не только орудия, но и носители их — корабли. Попробуй в таких условиях ломки коренных понятий убедить подчиненных людей верить тому, что обесценивалось дождем брошюр, речами специалистов и дилетантов и прежде всего собственным разумом.

Об этом почти не говорили, во всяком случае, вслух; многие предпочитали пока прятать голову в песок и отлеживаться от самума. Все шло по-старому, давно устоявшемуся. Проводили стрельбы и по щитам, и по неподвижно закрепленным целям. Поставят какую-нибудь старенькую посудину на мертвые якоря и долбят ее по графикам, стреляя, как подшучивали на флоте, по хрустальным кубкам.

Со времен парусного флота жили флажные сигналы. Драили пуговицы с очаровательным усердием, также лопатили палубы. Стреляли по поршневым бомберам, таскавшим за собой пресловутую «колбасу». До сих пор для битвы с авиацией пользовались «сотками», что равносильно праще Давида против летящего со сверхзвуковой быстротой Голиафа. Курсантская молодежь до хрипоты спорила в училищах, грезила проектами, мечтала о подлинно современном флоте. Как ни жалко было Вадиму традиционного морского быта, а нередко приходилось и ему вступать в противоречие с самим собой.

Полубак требовал ответа, и на требования приходилось отвечать и Ступнину, и командиру боевой части Непальчеву, ведающему всей артиллерией крейсера.

Вадим ценил людей, обладающих широким кругозором и собственной точкой зрения: такие люди почему-то попадались нечасто. Может быть, что-то из сказанного Ступниным и командиром боевой электромеханической части выходило за пределы… О каких пределах могла идти речь? Ведь интересы и офицеров, и рядовых едины, всем вместе идти в случае чего в бой, побеждать сообща, тонуть тоже не в одиночку.

«Смелые мыслью командиры, — удовлетворенно думал молодой лейтенант, — такие многое двинут вперед, не потратят времени бесцельно».

На борт поднимались вернувшиеся из увольнения с берега, надо встречать их, проследить за подъемом барказов. Вахта есть вахта. Ее необходимо править точно и аккуратно. Однако существовала и та, вторая жизнь, вне корабля, в городе, наполненная яркими воспоминаниями. Как там? Что в семье Чумаковых, в которую вошел дерзкий и властный Борис? Как освоилась со своим новым положением Катюша? Уже прошло несколько дней, а Борис молчит. Нельзя же без него появиться в доме, где он тоже хозяин. Огромные проблемы новой эры тесно сплетались с извечными — назовем их мелкими — заботами. От них, по-видимому, никогда не избавиться человечеству, на какие бы высокие этажи науки ни поднялась въедливая, беспокойная мысль.

— Деятель, ты располагаешь временем, чтобы посетить наконец мой вигвам? — просто, с веселой улыбкой жуира спросил Борис в один из ярких дней, до краев наполнивших светом сизо-голубую лагуну рейдовой бухты.

Встревоженный, неловкий, шагал Вадим рядом с самоуверенным, возможно и самовлюбленным, другом. Умеет же Борис держаться, подать себя, извлечь из флотской одежды все ее броские, элегантные качества! Фуражка у него и та особенная, носит он ее шикарно, китель сидит как влитый, хотя и не обтягивает фигуру, штаны чуть-чуть сужены, и рубчик на них не отдает сизоватой окалиной от прикосновения утюга.

Девчонки оглядываются, перешептываются. А что может сравниться с магическим блеском девичьих манящих глаз? И усики Борис отрастил особенные, ничуть не похожие на кавказские, будто перенес их с портретов российских молодых именитостей в гусарских мундирах.

И в магазине продавщицы бросились не к Вадиму, а к нему, хотя Вадим, а не Борис накупал кучу игрушек для юного отпрыска рода Ганецких-Чумаковых.

— Они подумали, что ты папочка, а я холостяк, — заявил самодовольно Ганецкий. — Откровенно тебе скажу, не по мне кислая семейная радость. Видимо, не отгулялся еще конь вороной.

— Догуливаешь недогуленное? — буркнул Вадим.

— Признаюсь, каюсь. Только благоверной — молчок! Ни одного намека. Ты и представить себе не можешь, во что развивается существо, когда-то лепетавшее тебе слова любви на Историческом бульваре. Выходя замуж, девчонка перерождается. Я сам в этом убедился, Вадик.

Что же в самом деле могло произойти с девушкой, оставившей такой глубокий след во впечатлительном сердце Вадима? Почему так пренебрежительно и равнодушно говорит о ней человек, которому выпало счастье близости с ней, доверия, ответной любви?.. Да и есть ли любовь у них?

Катюша искренне обрадовалась Вадиму. Нет, она не хотела скрывать своего вспыхнувшего чувства. Может быть, властно нахлынули воспоминания тех недавних, но одновременно и страшно далеких дней беззаботной молодости, потерянных раз и навсегда. Она долго не выпускала его руки и глядела на него теми же своими милыми, перестрадавшими, умоляющими о чем-то глазами. Губы ее конвульсивно передернулись, и на смуглых щеках вспыхнул румянец, в тот же миг погасший. Все здесь иное: нет развалки, нет низких потолков, сырости на стенах, не шумит под окошком таинственная маклюра, не слышно петухов в овраге, падающем к морю. Все лучше и все хуже, не то, не то… Она похудела, строже стал очерк ее рта, на лбу углубились морщинки; но шут с ними, она по-прежнему чудесна, она — приморское чудо, монголочка, по-прежнему покаты ее плечи, прекрасна фигурка, и дыхание ее чисто, трепетно; она близко, рядом, уничтожены расстояния, и нет между ними стены, будто не существует человек с усиками и зоркими глазами владыки (ему все доступно, и все у его ног).

Чувство нарастало в Вадиме, душило его, поднимало мужество, вытесняло робость… Катюша поняла это, догадалась. Но ни у него, ни у нее не вырвалось ни слова, способного приподнять завесу над тем, что независимо от их воли свершилось в этот короткий миг первого свидания.

Вот она стоит перед ним, сбросив с себя чуждый ей налет бездумного кокетства, даже вульгарности. За это время она встретилась один на один с жизнью, прошла испытания и… поднялась сама над собой, стала прежней Катюшей. Возможно, она не замечала и не ценила этих изменений, возможно, что-то в ней надломилось. Ей нелегко с Борисом, но знает ли она, почему нелегко?

Из столовой выскочила Галочка, приветливая, ясная, чуточку посторонняя.

— Вадим, поздравляю, здравствуйте! — ее рука быстро выскользнула из его руки. — На меня не обращайте внимания. Растрепанная, знаю. Зубрю, зубрю… Должна поступить в институт! Должна!

Что же произошло? Почему новая квартира из трех комнат изменила все к худшему? Значит, дело не в стенах, не в диванах или пуфиках? Почему вернувшийся с работы Гаврила Иванович не такой, каким его Вадим знал раньше? Болел? Говорят, немного болел. Постарел? Возможно, и это причина. Но почему во всех его движениях пропала былая уверенность, и садится-то он по-иному, будто гадая, попадет ли на стул или ошибется. Почему его меньше трогают интересы строительства и на столе не видно карандаша и бумаги, на которой старик вычерчивал свои планы: дескать, нужно так, а не этак? Неужели причиной всему непринужденно развалившийся на диване зятек, старательно пускающий дым колечками куда-то к желтому грибообразному абажуру? Со стола исчезли скатерть и вышивки, и молчаливая, угрюмая тетка Клавдия расставляет тарелки на розовой клеенке.

Занимается ли судами-пересудами эта простая женщина, трудолюбивая, как лошадь, и заботливая, как квочка? Пусть бы она залилась смехом, рассказывая о жуликах в ателье, постоянно пытающихся ее обмануть, получить лишнее, засунуть в «загашник» обрезки; или о вороватых продавщицах, поставивших своей жизненной целью отравить существование этой добродетельной женщины обвешиваниями и подсовываниями недоброкачественных продуктов. Нет, молчит тетка Клавдия, сует тарелки, гремит ложками и вилками.

— Садитесь, чего же вы разлеглись? — обращается Клавдия к зятю. И тот, бесцеремонно подтягивая штаны и засовывая в них рубаху, бьет ладошкой под донышко традиционного пол-литра и с прибаутками разливает водку по рюмкам.

Купленные Вадимом игрушки сложены живописной кучкой. Мальчишка еще не проснулся. Его нарекли Виктором. Вадим ждет появления существа, которое должно ему что-то разъяснить, дополнить, в чем-то убедить. Ребенок изменил все стороны жизни этой семьи. Он привел сюда нового человека, кого-то огорчал, кому-то, вероятно, мешал. Уезжая из Ленинграда в тот памятный вечер, Борис подчинялся зову более требовательному, чем претензии любых людей, в том числе и старшего начальства, неукоснительно следившего за нравственностью своих подчиненных.

Рассольник обжигал губы. Печенка, приготовленная без сметаны, была приправлена большим количеством умело нажаренного сладкого лука; компот, приготовленный без излишних фантазий, возвращал воображение на борт корабля.

Красивая и небрежная Галочка покинула стол, вспорхнула, как птица от случайной кормушки. Раскрасневшиеся уши Гаврилы Ивановича напоминали о третьей рюмке, пропущенной за здоровье гостя. Пришло время поглядывать на дверь, откуда вот-вот должен был появиться сам высочайший, призванный в конце концов заменить тех, кто его произвел на свет, и всех тех, кто был рожден раньше.

И вот он появился, бесшумно приоткрыв дверь. Он стоял молча, исподлобья наблюдая за всеми. Голые ножки, чуточку вкривь, попирали ковер, пухлые ручонки теребили рубашку, не достигавшую колен. Глаза его, голубые, как васильки, опушенные длинными ресничками, нашли наконец самое главное, заискрились. Не раздумывая над всякими условностями, еще неведомыми его правильному разумению, ребенок направился к игрушкам. И сразу все изменилось, все засияло, были отодвинуты стулья, оживились лица, Катюша расцвела той прелестью материнской заносчивости, перед которой человечество обязано стоять на коленях.

Так вот в ком сосредоточился разум и счастье, вот кто центр всего сущего, от кого расходятся незримые горячие лучи. Вот кто живительный источник, утоляющий жажду! Ребенку безразлично, кто принес игрушки, кому по наущению родителей следует кивнуть, какому чужому дяде пролепетать «спасибо» — слово, еще непонятное ему и неточное, ибо не он, а ему все должны говорить спасибо.

Можно легко добиться внимания ребенка, потакая на первых порах его скромным прихотям. Трехлетний ребенок далеко не собрат тринадцатилетнему комбинатору, когда поблажка выращивает бациллы эгоизма. С трехлетним можно ползать вперегонки, сажать его на спину без боязни взлелеять в дальнейшем зачатки эксплуататора; трехлетний ребенок отдает себя тому, кто им занимается, и тут он может забыть и о родителях. Куда подевалась застенчивость Вадима — он быстро нашел пути к неискушенному, податливому сердечку, и в квартире из трех комнат все сразу изменилось.

— Никогда-то, никогда он не поиграет с ребенком, — беззлобно жаловалась Катюша.

— Нельзя баловать: барчук вырастет из этого деятеля, — снисходительно бормотал Борис, разморенный пищей и выпивкой.

Через полчаса он куда-то исчез, и отсутствие его, вначале вызвавшее тревогу Катюши, вскоре затушевалось. И если незадолго перед этим пустоту заполнил появившийся в дверях спальни ребенок, то теперь Вадим старался изо всех сил, чтобы сюда снова не пришло то, что его ужасало.

— Вы, конечно, не предполагаете, что он отправился к женщине, — прощаясь, сказала Катюша. Губы ее дрогнули, глаза стали строже.

— Не думаю. — И Вадим попробовал выгородить Бориса, стараясь найти убедительные слова, хотя и понимал свою неискренность.

— Нет, вы меня не убедите, Вадим. Невесело, что и говорить. Может быть, я и заслужила… Ушел… Думаете, позвонит? Нет. Наказывает меня… Но сколько времени можно терпеть наказания?

Она сдержалась, хотя ей хотелось рыдать. Вадим взял ее руку, и это молчаливое участие она приняла благодарней, чем слова, и ей стало немного легче.

IV

За игрой в шахматы можно сосредоточиться перед откровенным разговором с Борисом. Пусть жадные пальцы Апресяна сноровисто снимают с доски безвыходно проигранного ферзя, пусть пламенный армянин пользуется промахами своего партнера; когда дело перейдет от шахмат к вопросам достоинства и чести, Вадим Соколов поведет себя по-иному.

Шахматный столик на юте привлекал внимание многих празднично настроенных членов экипажа. Апресян не выносил равнодушия в любом виде спорта и потому, отказавшись от флегматичного противника, с наслаждением сразился с темпераментным Сулейманом. Закавказье скрестило клинки.

А Вадим, безразличный к проигрышу, отошел к срезу борта и, пошире расставив ноги, облокотился о поручни. Он стоял лицом к городу. В это время совершила оверкиль яхта. От ее яркого днища отплыла как ни в чем не бывало Галочка, и тут же была поднята на шлюпку беспокойного боцмана яхт-клуба, яростно ревевшего в мегафон.

Отсюда простым глазом не разглядеть даже такую восходящую звезду спорта, как Галочка. В корабельную оптику ее прежде всех распознали дежурившие наверху сигнальщики.

— Васька, Галина перекинулась! — кричали кому-то из матросов с сигнального мостика.

В бинокль хорошо была видна представительница семьи Чумаковых, ее изумительно стройное тело, вызывающее восхищенный шепот матросов: «Вот так девуля!»

Спуститься в каюту и ждать. Теперь уже в иллюминаторе плещется море, как в линзе телевизора.

Молодой Шульц на фотографии пытливо вглядывался в своего преемника на этой, слишком рано оставленной им, планете и с вершины мудрейшего небытия снисходительно оценивал мелкие земные заботы. Как, при каких обстоятельствах погиб этот юный офицер, какой адмирал награждал его орденом — Октябрьский или Басистый, Владимирский или Горшков?.. Хотя и это не имело теперь для него значения, несутся, плещут волны, замывая оставленные на песке следы.

Ганецкий вошел в каюту и нервно закурил. Рисоваться или скоморошествовать с глазу на глаз с давним приятелем не имело никакого смысла. Усталый, мрачный и чем-то встревоженный, он не был готов к свалившимся на него упрекам. «Романтик» яростно взял его за шиворот. Оказывается, именно он, Борис Ганецкий, погасил дух семьи Чумаковых, убил смех Катюши, ввергнул старого, кипучего человека в состояние какой-то прострации.

— Так… — протянул Борис, с полузакрытыми глазами выслушав сбивчивые упреки, — даже ввергнул активного пролетария в такое пассивное состояние. За это не судят, но перед совестью отвечать надо.

— Если она есть.

— Вероятно, какая-то частица осталась…

— Ты меня извини… Меня жжет…

— Не проси извинения. На твоем месте я, вероятно, поступил бы так же. Мне надо подумать. Частично ты прав… Очевидно, я не способен быть центром добродетельной семейной ячейки. Скажу откровенно: я тоже задумывался над этой немаловажной проблемой. Мне казалось, что Гаврила Иванович останется, как и был, патриархом семьи, а я прилипну сбоку припека и откоротаю годы… А получилось не так.

Искренние нотки в голосе Бориса смягчили Вадима.

— Я не имею права тебя обвинять… Но пойми, мне не безразлична семья Чумаковых…

Борис с любопытством прислушался к его словам, приподнял бровь.

— Послушай, если бы ты не сблизился так скоропалительно с Катюшей, я не позволил бы тебе…

— Об этом следовало бы спросить сначала ее, — Борис почувствовал превосходство над своим судьей. — Женщины — сложные бестии. Если хочешь знать, они обожают и плетку. Да, да, не удивляйся, юноша! Они ценят нахалов. Тоже не удивляйся! Надо уметь их зажечь, а чтобы зажечь валежник, его, как ты знаешь, надо предварительно изломать, размельчить.

— Ты перестарался, — еле выдавил Вадим, не зная, чем парировать неожиданное нападение. — Жесткое у тебя колено… то самое, о которое ты ломал валежник.

— Возможно, — Борис не желал продолжать спор в том же духе, — у меня парадоксальный ум, гипертрофированный, склонный к жесткой метафоре… — Произнеся с удовольствием эти иностранные слова, звучавшие с металлическим треском, Ганецкий погасил сигарету о спичечный коробок и, поднявшись, вытянулся во весь рост. — Замечаешь, мне низко и тесно не только в этой мышеловке имени Шульца, а и вообще… — И неожиданно выпалил: — Я не могу оставить Ирину! К чему ведешь, Вадим? Не имею нравственного права. Она попала в беду. Если не выкрутится — придется расстаться с Черкашиным. Для нее это падение в пропасть. Ты же знаешь, я… жил с ней раньше, чем произошла вся история с Катериной, вся возня с этим возмездием пороку. Или ты считаешь более нравственным стать крысой? Философ, отвечай!

Застигнутый врасплох потоком этих резких признаний, Вадим почувствовал себя безоружным. Все перемешивалось в его мозгу, спутывались понятия достоинства и чести, хотя он хотел быть ярым их защитником; с языка не сходили убедительные аргументы, которыми он запасся: они казались теперь нелепыми и беспомощными.

— Не знаю, — Вадим развел руками, — я не сталкивался ни с чем похожим. Ты хотя и мой ровесник, но гораздо старше меня… Мне безумно жаль Катюшу. Я застал ее снова в развалке. Вот и все. Пока что. Дальше — не знаю. Я буду еще строже к себе… и к тебе. Мне не хотелось бы, чтобы ты принес несчастье… им.

— О каком несчастье ты каркаешь? — прикрикнул Борис. — Из мухи делаешь слона! Бабы обожают разнообразие в семейной жизни. Их питают неурядицы, споры, брань, ревности и все прочее. Они питоны! Им нужны кролики! Откуда я знаю, с каким курсантом зашуршит юбчонкой моя страдалица, когда мы уйдем в поход? Не идеализируй это дьявольское племя! Ирина ведь тоже жена! Чья-то! А?.. Блудит? Еще бы! Все она, дьяволицы, на одну колодку… Я хочу выпить! Погляди, нет ли у Шульца бутылочки. Такие, как он, святоши частенько резервируют запретные плоды в тумбочках. Нет, нет, сам не полезу. Ладно. Спасибо за внимание, как говорится, есть над чем поразмыслить и мне и тебе… — И, уходя, сказал: — Хочешь на берег? Пока нашу посудину будут вытягивать из бухты на внешний рейд, мы можем потоптать сушу. Я устрою. Мне нужно. Может, предохранишь меня от усугубления ошибок.

— Не понимаю.

— Поймешь после… потом. Доценко просил помочь ему доставить утренние газеты, собрать инвентарь. Выполним партийное поручение, а?

— Ты хочешь уйти с корабля на ночь? Перед походом?

— Нет, Вадим. Ранним утром вместе с парторгом мы вернемся на корабль в срок на вельботе.

— Ты все же хочешь повидать ее?

— Да. — Борис волновался. — Я хочу быть до конца честным. Она просила, умоляла, пойми… Нельзя бросить человека в беде.

— А Катюша?

— Ну что ты сравниваешь, Вадим! У Катюши все ясно, устойчиво. Обычные неурядицы. Без них женщине невмоготу, уверяю тебя. Если бы все шло гладко, они сами вырыли бы на своем пути ухабы.

— Все же ты должен зайти домой.

— Обещаю, — нетвердо согласился Борис, зная, что вряд ли ему удастся выполнить обещание.

Ранним ветреным утром Галочка видела, как снимались с бочек корабли и, тяжело раздавливая волны, уходили за боны, где выстраивались на внешнем рейде. Вслед за тяжелым линкором пришел красивый «Истомин», Проплыли подводные лодки. Галочка направилась домой по улицам осиротевшего города.

— «Истомин» ушел, — сказала она сестре.

— Да?

— Не звонил?

— Нет, — потухшим голосом ответила Катюша.

— И черт с ним! — Галочка метнула мгновенно потемневшими глазами. — Не трать на него нервы.

— Не могу…

— Не можешь? Тогда я могу. Он нашел время для той… Поняла?

— Неужели…

— К сожалению. Ну чего ты? Перестань. Еще разревись! Попалось нам золотко… Я бы его…

Когда Галочка прошла в свою комнату, Катерина присела к столу. Тупое чувство безразличия овладело ею. Тетка звала завтракать. С кухни резко доносился ее голос. Тетка громила неведомых кассирш и продавцов, несправедливо отнявших у нее какие-то копейки. Гнев этой простой расчетливой женщины возмущал. «Как будто только в этом заключен смысл всей жизни. Как легко таким людям». Потом в кухне разговор переключился на закройщика ателье. «Взялся перелицевать твои штаны, Гаврила. Два месяца тянет. Распорол. Возьми, говорит, обратно. Как? Прийти в понедельник? Ладно. Пришла… Нет… Ага, ты сделаешь, негодяй, пусть я еще сто понедельников на тебя потрачу. А не сделаешь…»

Катюша выпила чай с бубликом и ушла на работу. Ветер раскачивал верхушки деревьев. В троллейбусе она никак не могла согреться.

— Температуришь, милая? — участливо спросила полная женщина в ситцевой кофте.

— Озябла.

— «Моряк» дует. Зябко.

Оркестр у штаба флота исполнял Государственный гимн. Выстроились матросы.

— Встречают кого-то, — сказал старик в картузе, — почетный караул.

Оркестр замолк. Кто-то здоровался с караулом. Ему покричали. Моряки в черных брюках направились к подъезду штаба, моряки в белом зашагали в другую сторону. Колонны Графской слепили глаза, подрагивали, казалось, хотели тоже тронуться вместе с беленькими фигурками.

Там свои интересы, а у нее, Катюши, свои. Борис ушел к ним, туда, где все просто и понятно, а она осталась одна.

В конторе поджидала бетонщица с забинтованной рукой — пришла оформить больничный лист.

— Аннушку не видела? — спросила ее Катюша.

— Штопает фасад, — бетонщица назвала улицу и дом.

У окна собрались подсобники, их перебрасывали на другой участок. Громко говорили о заработках, костили какого-то десятника, прославляли другого, «хоть требовательного, зато справедливого».

— На наш народ не угодишь, — сказала бетонщица, оглядывая в круглое зеркальце свое симпатичное личико, — я вон на Урале работала, хлеб в карман возьмешь — мерзнет. А здесь курорт.

— И мужчин много, — буркнула заспанная уборщица, лениво протиравшая стекляшку на дверях кабинета начальника.

— Мужчины тут ненадежные, — ответила ей бетонщица, — на бочке натурального мужчину не удержишь. Тут мужчины как лазоревая волна, вроде и манкая, а что в ней? В аккурат одна горькая соль да пена.

Пришел начальник, а за ним густо, как пчелы в роевку, потянулись рабочие с вопросами, просьбами, требованиями. Начальник долго открывал замок плоским ключом, молча исчез в кабинете. Потом вызвал Катюшу, побурчал, что-то перечеркивая в поданных ему бумагах, не глядя на нее, не интересуясь ничем, кроме переписки и своих забот, осадивших его с утра в этой низенькой конторке.

Чувство подавленности, возникшее у Катюши, не заглушалось ни шумом нетерпеливых и грубоватых людей, ни вздорными покрикиваниями чем-то раздраженного начальника, ни понуканиями телефонных звонков, штурмовавших эту невзрачную времянку: в ней было начало кварталов больших домов, отсюда возникал тот самый город, о котором много писали и которым неудержимо восторгались посторонние люди. А эта бетонщица в дешевом штапеле, с пальцами, пожеванными железобетоном, ничем не восторгалась. Ее интересовал бюллетень, сколько по нему заплатят. Так же буднично просто правили свое дело рабочие, курившие тонкие папироски и махру, живущие в тесных бараках под рубероидовыми крышами.

Со двора конторы видны судоремонтные причалы. Тут штабеля сухой штукатурки и пиленых досок, там рыжие зашпаклеванные борта корабля со снятыми орудиями. Закончив ремонт, корабль снова уйдет в море, так же как и вон тот китобой, зачаленный у пирса и обжигаемый огнями электросварки.

Уплывшие эсминцы открыли кулисы берега, где трудился на очистке экипаж самоходной баржи в вылинявших синих робах. Все то же, неумолимо одно и то же. С кем же поделиться страданиями, кто может понять, успокоить, найти слова утешения? «Аннушка. Надо разыскать Аннушку». Катюша повязала косынку, захватила первые попавшиеся под руку бланки нарядов и вышла из конторы. Ни с кем не говорить, никого не замечать, а только искать и найти ее, спокойную, веселую, правильную. Вот она, Аннушка! Еще бы ее не узнать! Вон там она — в голубой юбке, под карнизом четырехэтажного дома, старшая в люльке, груженной кирпичами и корытом с раствором. Иван Хариохин командует спуском: «Кособочит левая, Анна!» Два каменщика крутят лебедку, повинуясь движениям Аннушкиных рук и ее веселому, бархатистому голосу. Хариохин лежит грудью на крыше, ухватившись за край. Он следит, чтобы люлька зависла там, где надо, и тогда уже Аннушка сумеет со своими подручными зашить пробоины от немецких снарядов на фронтоне красивого старого дома.

Все стало на место. Хариохин отодвинулся от края, поднялся в полный рост, прислонился спиной к башенке, закурил. Аннушка принялась зачищать пролом, не обращая никакого внимания на землю и на всех, кто там находится. Вслед за Аннушкой в люльку явятся штукатуры, маляры и так же ловко и смело, как Аннушка, завершат ремонт фасада. Еще один дом украсит город. И возле него вначале поохают, повосхищаются, а потом привыкнут, забудут, каким он был раньше, где зияли на нем дыры, с каким бесстрашием трудилась на высоте елецкая каменщица.

Аннушку не оторвать от работы. Смешно тащить ее вниз, к своим мелким огорчениям. Потом когда-нибудь, а может быть, никогда. Зачем? И не все ли равно?

Подошла, разговаривая с десятником, Татьяна Михайловна.

— Давно подбирались к инвалиду, — сказал десятник, — крепко его искалечили.

— Кто калечил, а мы лечим. Надо проверить ваши расчеты. Где бы присесть?

— Прошу, — десятник тряхнул газетой, застелил камень, из-под ладошки оценивая здание. — Войдет в ансамбль. Наведем глянец. Как, по-вашему, красоту по фасаду молотками?

Красотой называли лепные украшения.

— Кто же осмелится красоту молотками?

Татьяна Михайловна села в тени на камень и стала что-то подсчитывать карандашом в блокноте. Рядом — портфель, дамская сумочка. Чуточку поодаль, на корточках, присел десятник, мужчина внешне не аховый, но гуляка и женолюб, каких поискать. Его озорные глаза с лукавой поволокой остановились на притихшей Катюше и сразу заблестели, словно подожженные изнутри.

— Голубушка, Катерина Гавриловна, сердечное вам уважение!

Десятник великолепно раскланялся, засуетился, подыскивая местечко, но Татьяна Михайловна раньше его заметила, в каком состоянии Катюша, отвела ее в сторону:

— Что с вами? Вы плохо выглядите.

— Ничего, просто устала. — Катюше не захотелось открываться этой занятой, счастливой и безнадежно спокойной женщине.

Татьяна Михайловна умела великодушно выяснять те тайные вещи, которые только подразумевались, угадывались за молчанием, за дыханием.

— Спасибо, Татьяна Михайловна, я прибегала сюда оформить наряды… До свидания.

Катюша заторопилась и натянуто, но решительно отвергла все знаки участия. В памяти Татьяны Михайловны возникли ее прошлые беседы с Катюшей.

А Катюша уходила, по-прежнему наедине со своими мыслями, уходила не оборачиваясь, больше всего боясь равнодушного участия посторонних. Не удалось поговорить с Аннушкой. Высоко над городом, над опустевшей бухтой голубела ее юбка, мелькала яркая лопаточка кельмы в ее руках.

V

Под каштановыми усами Доценко жемчужно светились зубы, а гладко выбритые щеки благоухали «Шипром». А ведь короткая ночь прошла дурно. Мерещилась всякая чертовщина: душил под водой овчарку, мерз на какой-то шхуне, продиравшейся сквозь холодные туманы. Коты, бродившие по крышам в поисках любовных утех, их резкие, призывные крики чудились во сне сигналами кораблей, блуждавших на путях Магеллана.

Газеты грузились на призовой барказ с «Истомина», где среди остальных гребцов находились матросы Архипенко и Матвеев, старательно помогавшие своему командиру Ганецкому распределить тюки так, чтобы их не намочило. Пожалуй, никто, кроме парторга Доценко и старшины команды, не представлял себе, как велика опасность. Волнение усиливалось. Даже у затихшего пирса, в глубине бухты, барказ швыряло к жестко притирало к причалу. Резиновые кранцы и крюки, пущенные в ход, предохраняли борт от ударов. Однако все это пустяки в сравнении с тем, что могло ожидать их в море.

— Ты только не ругай меня, Вадик, — сказал Ганецкий лейтенанту Соколову, — держись веселей. На корабле, в каюте, можешь отдубасить меня, а тут поостерегись, лейтенант! Видишь вон того паренька? Василий Архипенко. Чем знаменит? Брат моего бывшего соперника Петра Архипенко. Помнишь? Еще бы… Служит в моей башне.

Зябко поежившись, Вадим ничего не ответил. Борис вызывал в нем двоякое чувство — недоумения и брезгливости. Каким же нужно быть негодяем, чтобы не зайти перед походом к семье, отказаться от ласки ребенка, а вместо этого бежать к любовнице, женщине, которая старше его по возрасту! И при этом знать, что все немедленно дойдет до жены. Ну если бы человек был влюблен до беспамятства и не владел собой, тогда куда бы ни шло. А он же циник. И Вадима сделал невольным соучастником: три часа заставил ждать себя на бульваре, три битых часа! Дважды пришлось объясняться с патрульными. Потом они бродили по городу, пока небо за Сапун-горой не посветлело. Затем — политуправление, газеты, Доценко, барказ…

Подняли парус и убрали весла. Под парусом легко прошли бухту и за боновыми заграждениями сразу попали в штормовую волну. Парус наполнился до отказа, казалось, готов сорваться с туго натянувшихся шкаторин. Рангоут, желтый как воск, до блеска отполированный заботливыми матросскими руками, принял на себя большую нагрузку и хорошо выдержал испытание: гнулся и играл. Ветер срывал пену с верхушек волн, превращая ее в дождь. Даже грубые парусиновые рубахи матросов промокли, и тут уж ничего не поделаешь, терпи до конца. Что ж говорить о собственноручно выглаженном офицерском летнем кительке! Главное — не показывай виду. Какой же ты морячина, если тебя не просолило и не промочило до самых косточек! Надо попасть на корабль, не перевернуться и не опозориться. Именно этой задаче Вадим подчинил все свои мысли… Значит, вон тот хмурый, узколицый парнишка — брат Петра? Ишь какое совпадение! А как давно все это было: и маклюра, и калитка из дюралевого бока «юнкерса», и прелестная монголочка с крутыми бедрами и нежной, смугловатой кожей.

«Что это лейтенант на меня уставился? — думал в это время Василий. — Или что не так сделал? Вроде веду себя точно…»

Василию не раз приходилось ходить на шлюпках, и на веслах, и под парусами — недаром потратил на молодежь свое старшинское время Шишкарев. Прежние тренировки в учебном отряде как-никак носили спортивный характер. Теперь же барказ «выполнял задание». Лейтенант Ганецкий насупился, как ворон на сухой елке, и бес с ним. А вот парторг Доценко — правильный мужик. Спокоен, весел, что-то покричит, подбодрит, пригнется к планширю, окунет руку в море, усы, что ли, моет?.. Летят прозрачно-хрустальные брызги, похожие на летний слепой дождь. Все правильно и не боязно.

Надо забросить один из тюков на линкор. Барказ стремительно проскочил вдоль его борта, и не кто иной, а сам Доценко, будто выполняя заранее отработанный цирковой номер, на лету, без швартовки перебросил тюк из рук в руки вахтенному матросу, плясавшему вместе с нижней площадкой трапа.

— Лихо парторг сработал! — крикнул Матвеев в самое ухо Василия. — Учись!

Барказ несся теперь к «Истомину», рискованно припав на левый борт. Как часто бывает на Черном море, сильный, но ровный ветер сменился шквалистыми порывами.

Старшине опыта не занимать, ему известны законы безупречного использования ветровой энергии. Только глядеть надо в оба. Переменные галсы требовали безукоризненного управления парусом. Предстояло не только «дочапать», а лихо дойти до места и, мало того, суметь красиво поднять шлюпку на борт.

За поединком призовой команды и шквала следили с кораблей. То там, то здесь ярко вспыхивали линзы оптических приборов.

Барказ вели молодые матросы, и им в этом неравном состязании предстояло либо победить, либо осрамиться. «Истомин» развернулся по ветру мористее остальных кораблей эскадры. Свободная продольная волна неслась вдоль его стального туловища; издалека казалось, что она достигала поручней. Барказ шел под парусом, это значительно увеличивало его скорость и крен. Что же, недурно поглядеть со стороны! Но на парусе не подойдешь под тали. Следует «срубить рангоут» — спустить парус и, завалив мачту, на веслах завершить последний рывок. Матросы умело справились с этим, разобрали весла, крутая, ревущая пенным гребнем волна вынесла шлюпку к темно-серому борту крейсера. Спущенные веревочные штормовые трапы пружинно натянулись под грузом бросившихся на них людей. Все исчислялось молниеносными долями минуты. На барказе никого лишних. Все рассчитано. Ни колебаний, ни замешательства, и никакой интеллигентщины («лезьте вперед, пожалуйста»). На барказе остаются четверо — старшина, баковый, кормовой и крючковой. Двое из них — Матвеев и Архипенко — обязаны вооружить тали, а если сказать проще — поймать опущенные с корабля блоки и завести крюки этих блоков в ушки подъемных цепей носовой и кормовой части барказа. Зацепленная таким способом шлюпка спокойно отрывается от волн и поднимается наверх моторной лебедкой. Процедура в обычных условиях безопасная и несложная, а когда море рвет и мечет, когда ветер относит блоки, перекручивает их, пытается нацелить стальной болванкой обязательно в голову… Ну тогда дело круто меняется. Даже вооружив тали, надо удержать блоки в таком положении, чтобы они не выскользнули и не перекрутились, чтобы не заело всю грузоподъемную систему.

Барказ вынесло на гребень под самые тали, и Василий, несмотря на всю свою собранность, все же промедлил на какой-то миг: руки его схватили воздух, а свистящий блок пронесся на уровне глаз. Надо сказать, в подобных положениях бывали случаи, когда тяжелый блок раскалывал череп человека, как грецкий орех. Василий не думал о том, что могло бы произойти, не отклонись он на каких-то два — три сантиметра от этой адовой штуки. Сейчас опасность не существовала для него, мысли его были заняты совершенно другим — выполнением задачи, первой ответственной задачи под всевидящим оком всей эскадры. Он не слышал, о чем, надрывая легкие и горло, орал в мегафон главный боцман. Нужно было делать свое, а Василий знал, что делать. Матвеев, этот сильный, бесстрашный парень, справился раньше, сумев зацепить крюк блока за кормовой рым. Тем хуже для Архипенко. Барказ повернуло, рвануло вперед, а затем снова швырнуло к бортовой броне, присосав его к ней, как пластырь.

— Давай, Архипенко! — заорал старшина.

Его рев подстегнул Василия. Он напружинил свое мускулистое тело, нацелился и метнулся к блоку. Высокая волна вынесла шлюпку из-под ног, и Василий, схватившись за блок, повис в воздухе.

Через глухую стену его сознания пробивались какие-то крики, металлический зов мегафона, слова сливались или дробились, нелепые, ненужные. И чем скорее избавиться от них, тем лучше. Они ничему не научат его, а только собьют с толку, размагнитят, помешают сосредоточиться. Главное теперь не крики посторонних, не их приказы и советы, а он сам, его воля, его силы, его способности. Нужно прилепить свое тело к этому скользкому, как сазан, куску металла, высвободить одну руку, чтобы успеть оттолкнуться от мрачной стены, уходящей в пучину. Барказ снова встал перпендикулярно к борту, и теперь надо выгадать время, пока та же стихийная сила бросит к нему барказ.

И этот момент наступил. Барказ под ногами. Мускулы сразу ослабли, блок вырвался из рук. Василий, окунувшись с головой, вынырнул между черной стеной и барказом. Инстинкт самосохранения действовал вернее разума. Бросок. Оттолкнуться ногами от упругой воды, руки вперед, к тяжелому борту барказа. И не выпускать из-под пальцев тот самый планширь, который так недавно пришлось ему скрести, доведя до первородной желтизны… Подтянуться на мускулах, как на брусьях в гимнастическом зале, еще раз собрать в комок все свое тело и очутиться в барказе. Но выручить самого себя — этого мало, ничтожно мало. Старшина орудует крюком, чтобы не разбить барказ о борт, что-то кричит ему, Василию. Значит, он верит ему, надеется на него. Зачем же тогда Матвеев, бросив свое место, спешно пробирается от кормы к носу?

Василий нацелился всем телом на приближавшийся к нему блок, проворно, как кошка, бросился на него, притянул к себе и, навалившись грудью, наконец-то завел крюк. Руки в крови, тошнило от горько-соленой воды, которой он наглотался. Опять же не это главное. Надо удержать тали, пока барказ не оторвется…

И вот тросы натянулись, барказ пополз, складно поскрипывали блоки. Онемевшие пальцы перехватывают шкентеля. Палуба… Удивительно хорошо жить на свете, когда под ногами твердая палуба, когда кругом товарищи…

VI

В полночь первыми снялись с якорей новые корабли, узкие, длинные, с мощными двигателями и обтекаемыми коваными наборами форштевней. Не успев родиться, они уже постарели. Человеческий мозг работал активней человеческих рук, придумывая, изобретая новое, отвергая многое изобретенное перед этим, созданное трудами и невосполнимыми потерями драгоценнейшего времени.

Молодые корабли выходили в глубину ставшего тесным бассейна, а следом за ними, устало дыша, поползут ветераны. Все пока подчинялось старым уставам, захиревшим расчетам походных и боевых ордеров, не желающих признавать демонической власти электронных машин, кибернетики, ракет и управляемых снарядов.

Закатное небо пылало вишневыми огнями. Как и всегда, на ют вызывали команду, читали приказ, обещали отлично справиться с задачей, и люди, как свинцовые шарики, рассыпались по своим ячейкам.

Затем каждый оставался наедине с собой и отвечал за свое место, а все сообща давали движение колоссальной массе организованного металла, позволяли поворачивать корабль, стрелять из нарезных стволов на расстояния, когда-то поражавшие воображение.

В одной из ячеек этого огромного улья трудился Вадим. Все береговое осталось за чертой горизонта и покрылось сине-черной пеленой. Даже горы были смазаны безжалостной кистью сумрака. Легендарная Таврида осталась за кормой. Туда катятся белые волны — к скалистым побережьям древнего Херсонеса, к жемчужному ожерелью крымского юга.

В море начиналась действительно трудная вахта. Поэтому молодой штурман и любил море, где забывались земные невзгоды, мелкие неприятности, кончались раздумья, мозг должен был решать иные задачи, и все оставленное на берегу казалось менее значительным. Фигурки как бы уменьшались, встревоженные чувства уравновешивались, стальной остров, оторвавшись от тверди, отбрасывал от своих, точно окаймленных, границ все лишнее и наносное.

Штурманская рубка являлась как бы центром движения, влияла на все, и ни одна из боевых частей корабля не могла считать себя независимой от штурманской службы.

Шульц заранее заставил подробно изучить район предстоящего плавания. На столах появлялись вкусно пахнущие краской карты, и не просто карты, знакомые каждому еще со школьной скамьи, а морские, с таинственным грифом «Секретно» — производное скрупулезных коллективных усилий военных топографов, тружеников гидрографических отрядов и экспедиций.

На таких картах нанесена береговая черта со всеми ее филигранными размывами, указаны маяки и радиомаяки, а также глубины, течения, мели, рифы, фарватеры, предостерегающие знаки, плавучие маяки и вся система ограждений.

Штурман обязан уметь вести корабль в любую погоду, в любом месте наиболее выгодно и безопасно. Штурман помогает командиру в учебном или боевом маневре.

Штурман ведет графическую прокладку истинного направления. Его инструменты — транспортир, параллельная линейка, циркуль, — возможно, и не бывали в оливковых руках искусных мореплавателей-финикиян. Но в наш век они кажутся столь же архаичными, как ствольная артиллерия или поршневой двигатель аэроплана. Все же эти наипростейшие инструменты удобны: они упрощают мореплавание. Морякам помогали Аристотель и александрийский ученый Эратосфен; знаменитый Птолемей и итальянец Флавий Джой, усовершенствовавший компас; Ньютон, доказавший сфероидность земного шара, и ученый Фуко, открывший принцип гирокомпаса; Черникеев — творец вертушечного лага, и Сахаров — создатель эхолота, и, наконец, смело шагнувший в следующий этаж науки Попов, гениально открывший значение радиоволн и научные принципы радиолокации.

Современный корабль оборудован дублирующими автоматическими устройствами, прокладывающими курс и графически отмечающими показания на карте. Работа человеческого мозга проверялась бесстрастными механизмами, более безошибочными и точными. И все же начиная с первого момента движения, когда электромеханический лаг отсчитал 0,3 мили, Вадиму пришлось самому провести прокладку так называемого истинного пеленга, а за его руками, покрытыми светлым пушком, неотрывно следили проходившие практику штурманские стажеры.

В рубку вошли Шульц и один из главных посредников на учении — контр-адмирал в белом кителе. Стажеры посторонились, уступили место, а Вадим, представившись начальству, продолжал расчеты, чувствуя почти у своего затылка жаркое дыхание адмирала… Теперь надо приложить параллельную линейку к внешнему срезу транспортира и, передвигая ею, перенести найденное направление к заданной точке.

Палец адмирала почему-то уперся в Биюк-Ломбад. Что хотел сказать этот белый палец? Через минуту все стало ясно. Адмирал раскрыл тайну своего жеста. Оказывается, он знаток вин и высоко ставил качества биюк-ломбадского портвейна.

Радиотрансляционная сеть, заменившая пресловутые колокола громкого боя, разнесла сигнал учебной боевой тревоги.

— Корабли находятся в зоне непосредственного действия береговой артиллерии, — объявлял кто-то резким, отчетливым голосом.

В рубке закрыли двери, сразу стало душно. Снаружи быстро погас топот матросских ботинок.

— Пропал первый сон, — адмирал поморщился, — придется принимать люминал…

Утром эскадра шла в открытом море. Две ночные тревоги поломали ночь не только адмиралу-посреднику, прежде всего досталось матросам. Ночное возбуждение сменилось на облитых солнцем палубах ленивой истомой и сонной одурью.

Старший штурман пил черный кофе у раскрытой двери рубки. Смакуя каждый глоток собственными руками приготовленного кофе, Шульц по-прежнему с молчаливым вниманием наблюдал за своим помощником, которому, казалось, совершенно нипочем бессонно проведенная ночь. Вадим чувствовал своей спиной направленный на него пытливый взор и невольно краснел, склонившись над широким столом; за ночь, пожалуй, трижды уносили отсюда отработанные карты и заменяли их новыми — по мере движения, создаваемого четырехлопастными винтами.

Вытяжная вентиляция с шумом высасывала из чрева корабля дурной, сгустившийся воздух.

Вторая, носовая башня занимала более выгодное положение в сравнении с другими. Отсюда виден ходовой мостик. Но с другой стороны, не всегда приятно торчать перед глазами начальства и все время держать себя начеку. Позади легкого застекленного мостика насупился узкими глазницами смотровых щелей боевой мостик с обкатанными, как у артиллерийской башни, бронелитыми краями.

Василий Архипенко сидел, прислонившись спиной к башне, и на худом, сосредоточенном лице его нет-нет и появлялась довольная улыбка. Вчерашнее происшествие приятно взбодрило его и заставило сильней уверовать в собственные силы. Служба поворачивалась к нему своей привлекательной стороной, и новый, необычный мир корабля становился как-то проще, веселей.

Рядом товарищи. Внешний их вид другой, нежели на берегу: грубые башмаки с кожаными шнурками и подковами, широкие штаны из парусины и такие же рубахи навыпуск, похожие на мешки для зерна. Тут красоваться некогда и не перед кем. Номера, нашитые на кармашки, тоже говорили о порядке, и не о формальном, а о боевом порядке. Что из того, если у них, у молодых, покамест впереди но́мера значится нуль? Настанет время, они сдадут экзамен, их переведут в штат, и следом как в награду перешьют номера на брезентовой робе, «сотрут нолик».

Береты отличались от бескозырок, в них не пофрантишь, зато они плотно облегают голову, не мешают в работе, не слетают при ветре. Полинявшие воротники, пристегнутые к робам, чисты, выглажены. Гюйсы, как называли их в быту, — паспорт матроса, тут все должно быть «без помарок».

Вместе с молодыми и старослужащие. Они не отказывались отвечать на те или иные вопросы и бескорыстно натаскивали молодых по части сложной моряцкой профессии. Знания впитывались постепенно; там расскажет, там покажет, там подтолкнет. Не смейтесь над словом «дядька», если зайдет разговор о флоте. Дядек в прежнем толковании этого слова, конечно, не встретить днем с огнем, но и у нас на флоте есть дядьки. Не ждите найти у такого дядьки желтопенных усов, медвежьего голоса и серьги в ухе. Это тоже молодые люди, только самые грамотные, способные к педагогической деятельности, направленной на подготовку классных специалистов. Никто из них не шпыняет молодого, не издевается над ним, если что не так сработал. Старый неписаный закон приобщения к морю был рожден отнюдь не характером русского матроса, а иногда невыносимыми условиями флотского существования. Дралась, кромсала тоска и накопившаяся нерастраченная злость. Современные дядьки, обычно партийцы или комсомольцы, — ловкие, предприимчивые и приветливые ребята. Они гордятся доверием, охотно передают свой опыт и личным примером прививают профессиональные навыки, а также умение безропотно переносить лишения и мужественно встречать любую опасность.

Такой дядька, как Архангелов, старательно практиковал Василия на вертикальной наводке и времени даром не терял. Заберется в башню и кудахчет возле своего «племяша», как квочка. Его слова при первом знакомстве: «Со мной МГУ не кончишь, а наводить будешь, как зверь» — не были сказаны на ветер.

Архангелов сидит рядом, пытается поймать глазами кончик своего носа «кавказского построения» и продолжает натаскивать своего будущего преемника.

— Никогда не бойся, Вася, вертикальной наводки, — бубнит он глухим голосом, — много ли в ней премудрости? Пойми раз и навсегда одно: ты на нынешнем военном корабле превращаешься в одну из заклепок. Пусть в мыслящую, но в заклепку.

Конечно, Василию нелегко привыкнуть к мысли, что он, выдающийся комбайнер, превратился в какую-то «мыслящую заклепку». Но, вероятно, это так. Без заклепки разойдутся броневые листы, хлынет вода. Продолжая развивать в уме образные сравнения старшины, Архипенко в конце концов смиряется с уготованной ему столь незначительной ролью на флоте и слушает наставника по-прежнему с добросовестным вниманием.

— Наводчик глубоко запрятан в стальную конуру башни, — продолжает Архангелов, искоса наблюдая, как подтягиваются к нему и Марван, башкир с жадным и поразительно восприимчивым умом, и Матвеев, со снисходительной иронией оценивающий всякого рода поучения, и расчетливо-хладнокровный Одновалов. — И он остался бы наедине с неизвестностью и гибелью, если бы не существовали спасающие его от всяких сюрпризов приборы — радары, автоматика и все прочее, заменяющее глаза, и уши, и даже мозг. Ты, Василий Архипенко, классный водитель степных кораблей, должен снизойти к какой-то плюгавенькой стрелке на приборе, показывающей угол вертикального наведения по данным центрального артпоста, и следить за этой электрической стрелкой, чтобы она совместилась с механической стрелкой положения орудия…

— Скучная работа, — пренебрежительно заметил Матвеев. — Стоило, из-за нее бросать косить пшеницу, добывать зерно…

— Что поделаешь! — Архангелов с любопытством оглядел смуглолицего паренька, к которому испытывал уважение, — военное дело — не веселенькая эстрада. В основном скучно, что и говорить. Зато, теряя одно, приобретаешь другое — характер. Ради выковки характера, Матвеев, все можно простить армии и флоту.

Матвеев согласно кивнул.

«Истомин» шел вторым в кильватерной колонне крейсеров. Корабли растянулись так, что мачты их, от одного крейсера к другому, казались все тоньше и ниже, пока вовсе не исчезли за горизонтом. Как и всегда, эсминцы охраняли походный ордер, резко купаясь в радужном свете моря, пожираемого жарким солнцем.

Сняв фуражку, задумавшись, на мостике стоял Ступнин. Кто его знает, что несет будущее этим некогда мощным красавцам, грозе морей, плавающим островам огня и металла? Эта мысль не переставала сверлить его мозг, хотя Ступнин не имел права задавать даже самому себе подобных вопросов. На мостике — стажеры, будущие командиры достраиваемых крейсеров, капитаны первого ранга с еле заметной проседью в достаточно густых чупринах. Они страстно мечтают принять корабли, их учили, готовили и в дополнение к широким галунам на рукавах привинтили к мундирам академические значки.

А каков радиус поражения ядерной боеголовки? Разве не исчезнет скопище водоплавающих единиц прошлой эры, если в любой части видимого эллипсоида поднимется зловещий гриб? Ну для чего ты, старина Савелий Самсонович, так вырядился, изменил своим старым доспехам, которые ты обычно донашивал в трудовых походах? Зачем тебе свисток, дальномерная призма и многократный бинокль, если тот же управляемый снаряд несется к тебе с неуловимой скоростью и с более хитрыми приборами? Зачем ты, Савелий Самсонович, пытаешься «тянуться» вместе с этими молодцами, привинтившими к тужуркам оксидированные значки с литерами и изящной эмалью! Зачем изменяешь лирическому тембру своего голоса и пытаешься подбавить к нему хрипотцы и меди?

Смутные мысли осаждали Ступнина, и он мучительно искал ответов. И как бы в доказательство этих сомнений на флагмане взлетели флаги: «Держитесь заданной дистанции — десять кабельтовов». От корабля до корабля рукой подать, а сигнализировать нужно флагами, обязательно ими, как под Гангутом или Синопом. Справа на мостике — серый аппарат радиотелефона, отлично выполненный рабочими некоего литерного завода. Нельзя! Радиотелефон, видите ли, выдает, флаги сохраняют секрет. А ночью? Световая морзянка.

— Перепутали? — спросил Ступнин потише, чтобы не услышал стоявший невдалеке контр-адмирал Лаврищев.

— Нисколько, — Заботин недоуменно передернул плечами, сконфузился. Неприятно получить замечание, когда ведешь корабль. — Требовали пять. Я так и держал. Теперь почему-то ругают.

— Точно? Вы не ошиблись?

— Точно! Можно перепроверить…

Лаврищев, улыбнувшись, бросил через плечо:

— Начальство указывает. Нельзя наступать ему на хвостик.

Ступнин ничего не ответил контр-адмиралу. Нагнувшись к латунному раструбу переговорки, приказал ответить флагману. На фалах «Истомина» взвились флаги.

— Дерзите, Михаил Васильевич. Смело, — сказал осторожный Лаврищев.

— Извините меня, товарищ адмирал. Но ведь приказали пять, а потом нас же бранят.

— Да… Но начальство не любит, когда ему перечат.

— Любое начальство я уважаю прежде всего за справедливость.

Все напряженно ждали ответа. Молчали. Прошло три, пять минут. Кверху поползли флаги. Пронесло. Флагман приказал «Истомину» идти в голове, сбавил ход и пропустил крейсер вперед.

— Видите, товарищ адмирал. Мы служим у справедливого начальства, — сказал Ступнин.

Корабли перестраивались для локальных совместных учений, еще не делясь на «красных» и «синих». Проверялась эффективность авиационного прикрытия. В то время как белокурые, стриженные под бокс старшины решали на сфероидных картах боевого информационного поста сложные математические задачи, представитель авиации, майор в сапогах с низкими голенищами и диагоналевых брюках, с очаровательно независимым видом переговаривался с воздухом. Тяжелая трубка радиотелефона принимала и выбрасывала в эфир цифры и абракадабру условных обозначений. Майор с серебряными птичками на погонах имел полное право держаться по-хозяйски. Без него, управляющего небом и скоростями, разломавшими звуковые барьеры, противник может превратить в безобразную мешанину ленивых насекомых, ползающих на экранах локаторов.

Боевая тревога загнала комендоров в башню — добиваться максимального эффекта от трех стальных стволов. В отсеке второго орудия, возле сутулого Татарчука, расположился, отдуваясь и вытирая пот, старший помощник. Конечно, не по возрасту и комплекции забираться ему в железную дыру. Но зря старший помощник не полезет сюда. Что-то там не так, что-то он обязан проверить и доложить. Присутствие старпома ускоряло пульс не только у одного командира башни. Старшина огневой команды Татарчук тоже думал всякое, хотя прошел он «и Крым, и рым, и медные трубы».

Слабо мерцали лампочки. Люди сидели густо, как птицы на телеграфной проволоке. Все учащенно дышали, как и всегда в первые минуты после тревоги. Отполированные части механизмов, поставленных на «товсь», источали загадочный свет, подобно зеркалам в темноте.

О палубу будто били бревнами. Стреляли «сотки». Обычно они отбивали воздушные атаки поршневых бомбардировщиков, таскавших за собой мишени-колбасы. И тут снова возникали тайные противоречия в умах достаточно образованных матросов. Бомберы типа «бостонов» или «дебе» можно сбивать «сотками», а пришедшие к ним на смену реактивные машины надо поражать таким же молниеносным огнем и только на первом галсе, не более чем в сорок пять секунд. Куда там справиться «соткам»! Но эти старомодные штуки продолжали колотить божий свет, как лен на прясле.

Поступило приказание зарядить орудия. Включились рубильники. Открылись замки орудий. Загудели электромоторы, вызвавшие знакомое движение в недрах шахты. Все было так, как при боевых стрельбах, только не подавались снаряды. Работали вертикальная подача, автоматические прибойники, открывались и закрывались затворы. Весь процесс фиксировался немыми свидетелями — автоматическими приборами.

Когда условно отключили электроэнергию, вступили ручные приводы заряжания. Выходили из строя те или иные люди, но огонь продолжался. Был «тяжело ранен» Архангелов, и Василию пришлось заниматься вертикальной наводкой, чувствуя за своей спиной не подбадривающего «дядьку», а покряхтывание перебравшегося к левому орудию старшего помощника командира корабля. Испытание, судя по удовлетворенному покряхтыванию Савелия Самсоновича, прошло успешно.

Перешли на самостоятельное управление, на так называемую стрельбу с «басом». Заботин «вывел из строя» командира и передал управление Татарчуку.

Вот тут-то и сплоховал старый служака. Ошибка в расчете чуть было не привела к аварии. Разворачивая башню для дальнего огня левым бортом, Татарчук поспешил, и орудия проскользнули возле орудий первой башни, только случайно не свернув их. Оплошность серьезная, и пройти мимо нее никак нельзя.

Выслушав старшего помощника, с огорчением доложившего о неприятности, Ступнин недовольно поморщился:

— Попадет Татарчуку на разборе. Как он?

— Переживает.

— Начинайте разбор учения, я подойду.

Когда Ступнин спустился в салон кают-компании, где проводился разбор учения, страсти уже бушевали. Не кто иной, как Ганецкий, решил сделать из этого происшествия «гвоздь разбора». Удастся ли в другой раз найти такой случай? Тут можно сделать превосходные обобщения о порочной, да, да, порочной практике «фетишизирования устаревших кадров», которым давно пора на покой. Татарчук, возможно, и не виноват, вероятно, сказалась физическая усталость, его можно пожалеть по-человечески, но простить нельзя. Молодой лейтенант стремительно атаковал старого ветерана, не щадя его самолюбия, добивая растерявшегося человека, казалось бы, неопровержимыми аргументами. Ступнин думал: «Ладно, совершена ошибка, согласимся — непоправимая: если бы в бою стремительно развернутые орудия прошли на три — пять сантиметров выше, выбило бы из гнезд целую батарею главного калибра. На ошибках надо учить, если необходимо — наказывать, но зачем издеваться, унижать, топтать душу человека? И кто научил подобных молодых людей, еще не нюхавших пороха, такой поразительной жестокости? Попадись ему в руки, он искалечит ради красного словца, а доверь подразделение, наломает дров…» Ступнин знал лейтенанта Ганецкого, может быть, присматривался к нему меньше, чем к другим, — не было особых оснований. Припомнился случай в одном из походов, когда этот лейтенант организовал самовосхваление в радиогазете и получил за это выговор. А язык-то у него здорово подвешен! Умеет болтать. Десяток бы таких болтунов на каждый корабль, и навоевали бы… С подобными субъектами ухо держи востро. Мигом изловит, вывернет наизнанку, шкуру высушит и продаст. Это тот самый эквилибрист, зять Гаврилы Чумакова. Что-то мне о нем рассказывала Татьяна? Выходит, ничего нельзя пропускать мимо ушей. Плохая семья у моряка — плохой моряк. Кажется, слышал это от отца еще в раннем детстве, в Кронштадте. Ну зачем он так дубасит мичмана?

Вспомнились дни войны, скромная фигура Татарчука. Такие делали победу, сами оставаясь в тени. Такие и умирали незаметно. Их внастил сваливали в братские могилы, накрывали шинелями или заваливали соломой, ставили над ними столбики с красной звездочкой, имен не писали, а только то, что подскажет в минуту наивысшей скорби простое русское сердце. Спроси Татарчука о его делах в войну, прикинется, что недослышал.

С этого и начал Ступнин, выступая перед артиллеристами.

Татарчук мял вспотевшие ладони, еще больше сутулился, порывался что-то объяснить. Ему было и совестно, и отрадно. Удалился он твердыми шагами, с окаменевшим лицом. Товарищи не трогали его, пока он не приведет в порядок свои чувства.

Ночь. Из траурной рамки смотрел сын штурмана. Постель на рундуке разобрана. Вадим, склонившись у лампы, заканчивал после вахты отчетную карту. Койка манила. Отяжелевшие пальцы еле тащили карандаш по бумаге. Болела голова. Настольный вентилятор отчаянно боролся с тяжелым воздухом в наглухо завинченной каюте.

Без стука вошел Ганецкий и, уставившись в упор недобрыми глазами, ядовито спросил:

— Не ждал, невинный отрок?

Вадим продолжал писать.

— Нет, — ответил он после паузы.

— Разреши оторвать тебя на несколько минут.

— Я с вахты. Хотел закончить и… поспать.

— Ладно. Надрыхаешься еще, — Ганецкий сел на койку. — Меня Ступнин ненавидит!

Вадим отложил карандаш, повернулся на стуле.

— Ты слишком высоко себя ценишь. Ему ненавидеть тебя? — Вадим улыбнулся. — Что ты в сравнении с нашим командиром?

— Пигмей?

— Не возражаю.

— Спасибо… Как он разложил меня на запчасти за этого плюгавого Татарчука!

— Правильно сделал. — Жесткие складки возникли у губ Вадима.

— Ты на его стороне?

— Безусловно.

— Слишком лаконично. Не желаешь тратить на меня ни слов, ни эмоций? А мне трудно… одному.

Ганецкий наклонился к умывальнику и принялся сосать кран. Вода текла по губам, по руке, тонкой струйкой побежала к шпигату.

— Он задумал меня угробить. Нет! Не дамся… — Борис нехорошо выругался.

Вадим поднялся, сжал кулаки. Что-то новое внезапно отразилось на его мягком, юношеском лице.

— Если ты позволишь себе сказать о нем еще хотя бы одно слово, я… я… ударю тебя!..

Никогда еще Вадим не был таким. Ганецкий отступил, нащупал спиной подрагивающее железо двери.

— Иди доноси! Паршивый… — Ганецкий спиной распахнул дверь и выскочил из каюты.

«Ну и мерзость! — Вадима трясло. В горле сухо. Нагнулся к крану, хлебнул воды, смочил лоб. — Ну и мерзость… А если бы ударил? Драка на корабле…» Со стороны по-прежнему наблюдал за ним офицер с орденом Красного Знамени на груди. Такие ордена давали и в гражданскую, у самого Буденного был такой орден. Вадим вышел в коридор. Выбравшись из этой железной трубы, тускло озаряемой лампочками, упрятанными в сетки, Вадим особенно полно почувствовал открытое море. Снежно шелестели волны, вышептывая какие-то тайны. Лунный след на воде струйчато бежал Куда-то далеко-далеко, может быть, к чугунным цепям Босфора, может быть, к Варне и Бургасу. Дежурные зенитчики прикорнули в своих артиллерийских люльках; персты пушек грозили абсолютно безразличному небу, растерявшему даже мелкие разведывательные отряды облаков.

«Я с ним поступил, может быть, и грубо, но он вывел меня из равновесия. Нельзя вечно гаерничать, плевать на других через губу. Если тебе уж такой командир противен, уходи ко всем чертям с флота! На тебя, хилого потомка, никто не угодит!»

Отвратительное настроение не оставляло Вадима и утром. Ночью поднимали его две тревоги.

— Вы плохо спали? — Шульц обратил внимание на дурной цвет лица своего помощника. — Я обычно прошу дневального открывать двери из коридора, тогда можно дышать.

На теневой стороне мостика адмирал штурманской службы объяснял группе стажеров правила пользования секстантом. Стажеры, адски скучая, слушали тягучие и нудные повторения давно известных истин.

— …Теперь определим координаты, — адмирал переменил положение секстанта и, прижмурясь, уставился в окуляр нижней линзы.

Секстант на фоне вращающихся антенн локаторов отбрасывал воображение чуть ли не к каравеллам Христофора Колумба.

— …Ну и в заключение могу добавить: секстантом нельзя колоть сахар.

Стажеры озорно переглянулись: последняя острота адмирала оттачивалась еще при фараонах.

Матросы отдыхали после ночных учений. Одни спали в самых разнообразных позах, на животах и спинах, прислонившись к какому-либо предмету или подложив под голову береты; другие читали книги; третьи — наиболее азартные последователи морских традиций — «забивали козла».

Шульц, выйдя из рубки, расстегнул крючки тугого накрахмаленного воротника кителя и лицом, губами искал ветер. Пергаментная кожа его щек и лба поражала своей безжизненностью на фоне всего окружающего — яркой и благотворной природы и разбросанных по палубам молодых, загорелых, полных неистребимых сил людей.

Впервые пристальней приглядевшись к Шульцу, внушавшему к себе особенное уважение и почтительность, Вадим только сейчас понял: этот человек не столько болен, сколько чем-то угнетен.

— Мне сон не приносит отдыха. Я, пожалуй, еще больше устаю ото сна, — тихо произнес старший штурман.

Локти их сблизились как бы невзначай и задержались в таком положении.

Небо по-прежнему оставалось чистым, а солнце с увлечением играло волнами, оделяя их всеми радужными искрами своего неистощимого богатства. Хотелось лететь, как Икар, навстречу светилу, нисколько не мысля о его тайном коварстве. Пусть плавится воск на игрушечно-слепленных крыльях, лучше гибель в полете, чем в затхлом углу. Старший штурман не мог догадываться о грезах лейтенанта, понял: тому хорошо.

— Люблю утро, ненавижу закаты, — продолжал Шульц, по-прежнему стараясь глубоко дышать. — Боюсь закатов… В молодости я их любил. Они предвещали физический отдых.

— Вы занимались физическим трудом?

— Да. Мостил шоссе на побережье. На Кавказском…

— А когда учились? — Вадим неожиданно почувствовал тягостную стесненность, от нее не избавиться, но и не уйти отсюда, хотя локти их уже не соприкасались.

— Позже. Меня не сразу приняли. Мой отец был дворянин. Служил у белых. В дивизии имени Дроздовского. Отец был убит во время второго похода Добровольческой армии, о котором вы, конечно, не обязаны знать… Я отца не помню… Мать говорила, что он любил шикарные темляки и кроличье рагу… Вы из рабочей семьи?

— Да. — Вадим вспомнил рассказы отца о гражданской войне.

Бригада московских рабочих уходила громить «белую сволочь».

— Теперь меня путают закаты. Недаром говорят: «Жизнь закатилась». Живет человек, юноша, мечтает, строит будущее, приходит война и… — Шульц строго сжал губы, выпрямился. — И вот я, профессиональный военный, не имея на то права, проклинаю войну. Если бы мне предложили сделать выбор — снова на шоссе и… молотком или снова воевать, я избрал бы первое.

— А если война все же разразится?

— Тогда пусть раньше. Пока живы мы, люди, имеющие опыт… Я не хочу, чтобы бой опять приняла горячая, неопытная молодежь. Они, конечно, храбро выполняют долг, а сколько будет лишних жертв! — Шульц потер побледневшее лицо ладонями, глубоко вздохнул. — Давит. Ум становится все сильней, опытней, а сердце хилеет. Ум ищет ответов. Перед самим собой не отнекаешься…

Он замолчал. Вадим вспомнил вчерашний закат, когда под звуки горнов солнце, которое видели и сказочные герои Гомера, и аргонавты, и воины понтийского царя Митридата, спускалось все ниже. Вот оно вынырнуло из-под облаков. Блестки чешуйчато удлинились, как будто море наполнилось косяком огромных золото-спинных рыб. Потом соприкоснулось с водой и как бы расплавило ее. Словно металл в мартене. На заходившее солнце натекли с двух сторон тучи. Возникла феерическая картина — голова великана в багровом скафандре. Через две — три минуты великан утонул. Облака быстро сбросили с себя краски. Море потемнело. Золотые рыбы с металлическим шумом уходили на дно. Мертвая зыбь несла корабли на зачугуневших гребнях.

VII

Поход в море сильно отличается от сухопутных маршей. В море движение без привалов и остановок. Сутки рвутся на куски тревогами, нарядами, караульной службой. Чтобы избежать сентиментальности, не назовем моряков мучениками, но тружениками — да! Предельные нагрузки поглощают полностью энергию самых выносливых людей, и они валятся на свои рундуки и трехъярусные подвесные койки как убитые. При тусклых лампочках, создающих какую-то пелену мертвенного света, будто на постановке «Жизели», матросы спят, похожие на статуи бронзовых богов, сваленные при спешной погрузке. Иногда боги бредят, кричат — это в порядке вещей и это не может разбудить никого. Только тревога с поразительной тайной воздействия мгновенно поднимает всех на ноги и выметает прочь, как тайфун. Жара, предельный режим машин, полная задрайка, паропроводы, под полной нагрузкой пересекавшие жилые помещения, требуют чудовищной выносливости. Ограничивается потребление пресной воды. Забортная подается только на приборки. Купаться? Душевые? Об этом забудь.

Невыразимое наслаждение услышать посвистывание посвежевшего ветра, заигравшего струнами такелажа. Компрессоры засасывали уже не горячую дрейфовую юшку, а предгрозовой, пресный, как дождь, воздух: он продует, обмоет корабль.

Сплошняком двинулись облака — начался процесс, именуемый натеканием. Широкие и неприятные валы мертвой зыби превращались в мелкую волну с густыми, игривыми завитками. Перископы подлодок и бурунцы, сопутствующие им, выпали из зоны наблюдения. Глаза прочь! Переходи на шумопеленгаторы — не подведут.

На почерневшем небосводе вспыхнула первая молния.

— Только инициатива может развивать эрудицию, — Ганецкий продолжал спор со стажерами, дерзкими юнцами, будоражившими уравновешенный быт корабельного офицерства, — только эрудированные командиры имеют право продвигаться вперед!

— А отдел кадров? — возражал стажер, умный, крикливый кавказец. — Как вы нарушите его арифметику?

— Поправлять арифметику — знакомить с новыми формулами.

— Лейтенант, вы не правы! — орал кавказец.

— Вы возражаете против инициативы?

— Инициатива теперь стала самым популярным словом, как… как пенициллин! Затрепали это слово! Все о ней говорят. Коки добавляют в компот анилин вместо фруктового сока и уверяют, что они проявляют инициативу. Какая инициатива? Все заранее расписано. Через три мили делаем поворот на зюйд-вест, столько-то градусов!

— Ого, ты против планового начала! — упрекнул кто-то третий.

Слева от Шульца, в тесном уголке, — радиометрист. Справа, в ящике под стеклом, — автопрокладчик, повинующийся тем же приборам, которыми пользовался человек, дублирующий автоматику.

Непрерывно крутилась развертка радиолокатора, оставляя на темном экране светящуюся снежно-искристую полоску. Работали гирокомпас, эхолот, лаг, курсограф и другие приборы. Все, казалось, прочно окружено надежной автоматикой, все взято в руки бесстрастно действующими механизмами, не подверженными преждевременной усталости, нервным потрясениям, коварным, отвлекающим мыслям. А все же человек был человек! Отвечал Ганецкий:

— План должен иметь только общие рамки, а детали… Разве противник спросит тебя: «Простите, во сколько прикажете открыть огонь? Ах, вы еще не готовы? Вы еще не снеслись с начальством? Извините. Когда увяжете, позвоните по телефону номер такой-то…»

Ганецкого слушали, внимание всех сосредоточилось на нем. Ничего не скажешь — он умеет привлечь к себе самых разных людей, найти острые темы и эффектно показать смелость своих суждений. Стажеры не только дерзки, но и впечатлительны. Разойдясь, непременно похвалят Ганецкого: «Вот думающий человек», а о нем, молчаливом и исполнительном лейтенанте Соколове, даже и не вспомнят. Мало ли бродит таких теней по кораблю, пойди различи их, все на одну колодку.

Остановив вышедшего из рубки Вадима, Ганецкий сказал:

— Сердишься, Вадик? Извини меня… Пришел к тебе расстроенный, ну чего-то бормотнул невпопад. Не вяжи каждое лыко в строку.

— Хорошо. Не буду.

— Обижаешься?

— Обидно за тебя. Ты мыслящий… но другие тоже не такие уж глупцы, чтобы не понимать твоей снисходительности.

— Завернул крепко. Запомню. На досуге освою… Ну ладно, брось хмуриться. Ведь я люблю тебя, Вадик. Мне даже твоя наивность нравится…

— Спасибо. Облагодетельствовал. Я спешу…

— Подожди, — попросил Ганецкий, — меня беспокоит… что там? Понимаешь?

— Семья?

— И она, конечно, — его смущение не казалось наигранным. — Я оставил Катю в дурном настроении. Но главное и угрожающее — на другом фланге. Я имею в виду Ирину Григорьевну… Ей, может быть, плохо. Ей, а значит, и мне…

— Катя знает о твоих похождениях. Ее, пожалуй, не удивишь.

Молния сверкнула значительно ближе. Похолодало. Впередсмотрящие на носу натянули плащи. Эсминцы глубже зарывались в волны.

Склонившийся над столом старший штурман что-то писал, шевелились худые лопатки под плотно натянутым кителем.

Молодой человек из Иркутска, офицер, управляющий тремя стволами главного калибра, почему-то мечется, не договаривает, чем-то глубоко взволнован и жаждет открыться. Возлюбленный женщины, у которой арестован отец. За что? Если арестован отец возлюбленной Бориса, значит, он не честен. А в чем? Что тревожит искушенного скептика Ганецкого?

— Я не люблю недомолвок, Борис, — голос Вадима изломался, — или ты скажешь то, что хотел мне сказать, или я начну подозревать самое плохое…

Ганецкий оглянулся. Вблизи никого не было. Корабль сурово мчался навстречу грозе. Шевелились антенны локаторов. Форштевень идущего в кильватер крейсера, построенного в том же году и на тех же верфях, могуче рассекал волны, превращая их в пену, долетавшую до стального штока носового флага.

— Хорошо. Я посвящу тебя в секрет, открытый мне в самую последнюю минуту… На берегу… Отец Ирины умер. — Борис наклонился почти к самому уху оторопевшего Вадима. — Давно умер… Человек, который арестован, жил по документам покойника… — Борис дрожал. — Вот… все… Может быть, это уже все на столе следователей… Моя фамилия… Поступит команда на антенну, загребут и…

Он не договорил. Шульц, полуобернувшись и не отрывая локтей от стола, окликнул своего помощника. Вадим ушел, ничего не ответив. Ганецкий, постояв несколько минут на мостике, спустился вниз.

Бухта Приюта. Стеной хвойный лес. Флагман повернул вправо. Эсминцы перестроились и до тех пор не угомонились, пока крейсера не бросили якоря. На горизонте зачастоколили мачты сторожевиков — верной и надежной охраны. Подводные лодки, успевшие раньше проскользнуть в бухту, стояли на рейде, густо усыпанные матросами.

На флагмане поднялись сигналы — разрешалось купаться. И боцманы, нетерпеливо ждавшие этой команды, засвистели в дудки. Теперь под музыку дудок готовилось омовение потных, прокисших тел, встреча с изумрудной лагуной бухты.

Вываливали выстрелы — так называются продольные балки с прикрепленными к ним канатными трапами Спускали шлюпки, ограждавшие место купания. Вниз головой! Набрать воздух в легкие и снова нырять, а потом саженками размять мускулы, погнать застоявшуюся кровь и, насладившись дедовским стилем, перейти на брасс или баттерфляй, заменившие саженки, овеянные сенью андреевского флага.

— Вадим, ты молчишь, — почти умолял Ганецкий.

— Здесь не время и не место.

— Только ты не вздумай кому-нибудь сказать. Слышишь?

Флагман созывал для отчета и «пропесочивания» адмиралов с черными папками под мышкой. К тяжелому кораблю с главкомовским брейд-вымпелом бурливо добирались катера с надраенными медяшками, горевшими, как лампы, с крючковыми, вытянувшимися до хруста в позвоночнике.

На деревянной палубе, неистово промытой, люди, сидевшие в шезлонгах и креслах за боржомом и дымком дорогих сигарет, заранее распределили пироги и пышки, синяки и шишки. При каждом разборе неизменно повторялась анекдотическая история с майором, прослужившим в армии двадцать лет, бравшим на маневрах одну и ту же горку, и все время с ошибками. Адмиралы в шезлонгах готовились отправиться на берег, окунуться, подышать хвоей реликтового леса и потом в одной из заранее намеченных рыбачьих хижин отдать должное жареной скумбрии и чудесному вину, добытому из темного винограда, любимому питию понтийского царя Митридата.

Адмиралы, покинувшие свои подразделения крейсеров, эскадренных миноносцев, сторожевиков и подводных лодок, отчитывались уже не в одиночку. На палубу флагмана съезжались старшие командиры авиационного прикрытия и взаимодействующие начальники сухопутных войск, не менее строгие генералы в отлично сшитой форме; они с известной долей недоумения относились к людям, испокон веков осваивающим одну и ту же черноморскую лужу. За плечами военачальников, как крылья архангелов на фресках древнего храма бухты Приюта, угадывались мощные мобильные силы, способные с колоссальными скоростями преодолевать пустыни, горные цепи, оседлывать непроходимые дефиле, базы и города.

Властно приблизился век коренной ломки стойких, казалось бы, доктрин. Что значили в новых условиях испытания ходовых, маневренных, боевых качеств кораблей? Сколько бы ни лазил по картам даже такой дотошный начальник штаба, как Говорков, какие бы козни ни строил неведомому противнику, времена «Шарнгорстов» и «Гнейзенау» канули в Лету. Вездесущая локация, авиация и поразительное изобретение человеческого гения — ракеты похоронили романтику рейдеров, морских боев, абордажей.

Поэтому сухопутчики с немым изумлением следили за развертыванием прений (назовем их именно так), не понимая, для чего могут понадобиться в будущем маневры на сближение, бой нарезной артиллерии с нарезной артиллерией, кто позволит так долго, как намечается планами, проводить схватку гладиаторов, облаченных в старомодные доспехи и вооруженных мечами и копьями?

Генералы помалкивали, пили боржом, посматривали на часы, первобытным чутьем угадывая, во что выльется сегодня непревзойденное искусство флагманского кока, грузина из Самтредиа, короля яств и безалкогольных коктейлей.

Лаврищев что-то доказывал, извлекая из папки с черными лентами оперативные документы, изысканно подготовленные старательным и мудрым Говорковым.

— Минуточку, — остановил разошедшегося адмирала старший начальник, будто очнувшийся от грез, — вы предлагаете доказать возможность беспрепятственного прорыва надводного корабля отсюда и сюда? — он указал на карте.

— Да… Ночью… Условимся, что прорывается противник, вооруженный урсами.

— Кто будет прорываться?

— «Истомин». Ступнин.

Старший начальник приподнял бровь, кивнул головой.

— Насколько я помню, это он выступал в прошлый раз с критикой так называемых консерваторов?

— Да, — подтвердил Лаврищев, — он считает неверным заранее размеченные точки сближения, неверным самому идти в пасть льву…

Один из авиационных генералов приподнялся в кресле, с любопытством переспросил:

— Что это значит? Ваш морской термин?

— Почему же морской? Лев — животное сухопутное, — попробовал отшутиться старший флотский начальник.

Моряки заулыбались, сухопутчики пожали плечами. Лаврищев попросил разрешения ответить и, получив его, сказал:

— Идти в пасть льву — это значит, будучи кораблем «синих», двигаться на заданных курсах туда, где тебя уготовано утопить. Не считаясь с тем, хуже твой корабль или лучше, современней ли на нем артиллерия и приборы и так далее…

Говорков пожал плечами, потупился и ожидал грома и молний. Осторожный Лаврищев неожиданно выдал тайну горячих бесед и споров, возникавших в смутное время неясностей при переходе по зыбким мосткам в царство новых доктрин термоядерной и ракетной эры; эта эра безжалостно смешала все карты на столе и погасила одним нажатием кнопочного выключателя весь тот яркий и привычный свет, который исходил от вызубренных уставов, инструкций, мыслей полководцев, осаждавших города, покорявших государства, топивших десятками корабли в равных или неравных сражениях.

Вон скромно сидит худой, сильный, как стальная пружина, командир подводников. Пока он трудится как бы на третьей роли, обеспечивая кулисы, чтобы на сцене, может быть в последний раз, играли роль прославленные актеры.

Если некогда дальновидный Гудериан твердо заявил: «Танки, вперед!», то теперь тот будет прав, кто воскликнет: «Субмарины, вперед!» Не сделает ли это тот энергичный и убежденный адмирал подводников, который просит слова? Да, он скажет, скажет так, что многие забудут о хижине с шипящей в собственном соку скумбрией.

…В Лаврищеве Ступнин нашел понимание, а теперь жаждал увидеть, насколько созрело более высокое начальство. Что же, мы подождем. Ослепительно сверкал берег под прямыми лучами солнца. Красные стволы сосен, будто выписанные кистью импрессиониста, стояли как часовые у саркофага чрезвычайно давнего царственного города, затопленного морем. Судьбы древних народов, как бы они ни были трагичны, отступали под натиском мыслей о судьбе своего народа, современников, доверчиво вручивших им, Ступниным, ключи от крепостных ворот и арсеналов.

Застенчивый и предупредительный вестовой Кукин очутился возле него.

— Ты чего, Кукин?

— Чайку приготовил. Яичницу с колбасой…

— Салат из помидоров?

— Помидоров на камбузе нет, Михаил Васильевич.

— Спасибо, Кукин. Искупаюсь, приду.

Ступнин разделся в том месте, где рядками лежала матросская нехитрая одежда. Кое-кто уже одевался, но большинство купальщиков еще барахтались в море. Хорошо подставить солнцу спину, бока, поднять руки.

— Разрешите барказ? — заметив командира, предложил Сагайдачный. — С берега лучше. Благодать.

— Не могу, Сагайдачный. А если вызовут?

По выстрелу бежал Карпухин. Как не узнать испорченную наколками фигуру котельного машиниста! Не прикасаясь руками к лееру, Ступнин тоже побежал по выстрелу, скользнул вслед за Карпухиным по шкентелю и поплыл, не покидая разрешенной зоны.

Искупавшись, Ступнин выпил чаю, съел яичницу и попросил к себе старшего помощника. Из утреннего рапорта обнаружилось, что есть экономия на хлебе в корабельной кассе. Решили на эти деньги закупить для экипажа свежих овощей, а если удастся, и рыбу.

— Любил я с детства морские повести, Савелий Самсонович, — признался Ступнин. — И особенно списки запасов. Сухари и солонина, порох и ружья, живые быки и кокосовые орехи…

— Контора в совхозе закроется, счетов не оформишь, — решительно перебил практичный Савелий Самсонович задушевные воспоминания командира. — Пиратские бриги пополняли запасы без всякого бюрократизма, Михаил Васильевич, а здесь… Разрешите исполнять?

Вскоре дежурный барказ ошвартовался у свайного причала. Василий завел кормовой конец и огляделся. Ну и красота! А тишина! Особенно мила она после корабельных шумов. Будто налитые воском, поднимались стволы у галечного берега. Подошвы скользили по хвойным иглам, а вперемежку с самшитовым подлеском пестрели высокие цветы. Прилечь бы здесь, вытянуться до хруста в костях, прикрыть глаза и забыться. Нельзя. Остается одно: вдыхать легкий аромат щедрой земли, топать по тропке с корзинкой на спине.

— Все же живому человеку привычней ходить по ней, Вася, — сказал Матвеев.

— Имеешь в виду землю?

— Ее.

— Моряки, не изменяйте родной стихии, — сказал Одновалов, не менее других пораженный встречей с такой великолепной землей.

Над крышами поселка, стоявшего посреди большой мандариновой рощи, поднимались широкие и мягкие листья бананов. А там пальмы? Да, это пальмы. Никто из команды барказа не видел их никогда. К пальмам привязаны веревки, на них белье. До чего же привыкают ко всему люди! Белые козы изумрудными глазами провожали из кустов ежевики и грандифлеры медленно бредущих моряков, охваченных одними и теми же чувствами.

— Представь себе, Вася, — сказал Матвеев, — люди в этом раю завидуют нам.

Василий оглянулся и увидел бухту и в ней сиреневые корабли, мачты повыше любой из сосен или пальм. Все наяву, а когда-то в станице это только чудилось, мечта возникала, как в сказке, и улетала в росном рассвете, как жар-птица.

— Они правы, завидуя нам, — ответил Василий, и его друг, поразмыслив, согласно кивнул головой.

VIII

Июль — бешеный по темпам месяц. Июль завершает зерновой цикл. По просторам бывших степей, продолживших сагу о новой Запорожской Сечи, о куренях Головатого, Чепиги, Белого, буйно, как топот копной ватаги, прошла косовица.

Над степями, где когда-то летали пернатые стрелы аланов и готов, где нырял в ковылях низкорослый, мускулистый скиф и зверовым набегом шли волосатые гунны, над этими степями струились потоки электрического света современных комбайнов, доставленных на восьмиосных платформах с недалекого донского завода.

Отличный урожай получили даже с участков, дважды пересеянных после опустошений, нанесенных черной бурей. Крупный, как горох, латунно-золотистый ячмень разбункеровывался из-под комбайнов, и элеваторщики без всяких колебаний открывали ему транспортеры.

Бюро райкома не без учета этих удачных предпосылок порекомендовало колхозу провести открытое партийное собрание накануне дальнейших работ — уборки подсолнуха, ломки кукурузы, копки сахарной свеклы.

«Наши итоги, перспективы и человек», — прочитав будто невзначай подсунутую ему бумажку, Латышев пожал плечами и вернул ее Кислову, густо зачеркнув слово «человек», а союз «и» вписав перед словом «перспективы». Заседание бюро продолжалось. Записка по рукам снова пришла к Латышеву, и Талалай, сидевший рядом с ним, мог искоса осилить самую короткую из нынешних длинных дипломатических посланий ноту:

«Хотелось бы человека оставить. Кислов».

И как бы в развитие своей мысли первый секретарь, поднявшись над столом и постукивая карандашом, заговорил о положении в районе:

— Кое-кто из руководителей за цифрами и сводками забывает о человеке… — Длинный коричневый рукав пиджака трижды поднялся и опустился, а карандаш глухо стукнул о настольное стекло.

Плоские желтоватые щеки Кислова порозовели, глаза заблестели, в искренность его можно было поверить. Латышев мысленно проверял свои поступки, примеривал их к требованиям первого секретаря; все ложилось ловко, от метки и до метки. За цифрами скошенной пшеницы и ячменя ясно вырисовываются люди — старый Кривоцуп с жилистой шеей и нестрижеными висками; молодой Гришка Копко, порядочный бузотер, но смышленый парень, недавно принятый в кандидаты; рассудительный не по возрасту бригадир Конограй; бойкая Машенька Татарченко; беспокойный Петр Архипенко, достаточно взнузданный, чтобы не заламывать коренников… Черное пятно — сбежавший в цирковую бочку Степка Помазун, и черт с ним — семь лет мак не родил, голоду не было; второй дезертир с колхозного фронта — цыганковатый и хмурый Хорьков, перекинувшийся к искусителю Талалаю…

— Выполнение планов поставок, решение хозяйственных практических дел — это еще не все… — Коричневый рукав с четырьмя пуговками мелькал в воздухе. — Чтобы двигаться вперед, надо заглянуть в сердца людей.

«Ишь что надумал первый, — внутренне запротестовал Латышев, продолжая с внешним подобострастием ловить каждое слово. — Наталкивает на психологические раскопки. Ковырни того же Конограя, у него мотоцикл, а он требует «Ижевца» с прицепом. Камыш и солома уже не отвечают повышенным запросам, гони шифер. Центральная водокачка теперь не устраивает, давай колонки, тяни линию до каждой грядки. А те, кто сдали коров, требуют не только молоко, а и творог, и сметану. Детей норовят только в интернат; узнали про бесплатные путевки на курорты, про гемоглобины и известкование сосудов. Маруська Архипенко, помощник дантиста, не успевает залепливать дупла в зубах, кто сроду не слышал о бормашине, безбоязненно лезут под сверло; дали штапель — крутят носы, требуют модные ситцы; калоши перестали носить, подражают городской моде; доярка Анька Тумак, стоило перейти ей из саманной клуни в новое кирпичное общежитие с телевизором и «титаном», даже лифчик надела без лямок. Конечно, за таким разгулом не угонишься, вечно будешь на задворках со своими тезисами».

Столь примитивно понимая суть происходящих изменений, освобожденный секретарь партийной организации колхоза совершенно не подозревал более глубокого смысла требований. Больше того, он даже не предполагал, во что может вылиться открытое собрание коммунистов, запланированное бюро райкома с примелькавшейся повесткой, если исключить необычное дополнение — «и человек».

«В древности таких, как Кислов, называли аскетами. Что хорошего в таком руководителе? Занавески на окна не вешает, и все за ним их поснимали, индюшек не разводит, и многие своих повырезали, ни одной «пробы» еще не принял в свой дом ни с колхозных огородов, ни с молочного и сыроваренного заводов, за кавуны и то платит чистоганом, за ужины с приезжим начальством приказал требовать наличными. При нем рюмки водки нашармака не проглотишь. Развел экономию, вплоть до мелочей. Подкинет машина топлива, и то в путевом распишись, за рейс вычтут из коренной зарплаты. А сам вещает: «и человек». Как же ты вступишь в перспективу и постепенно приучишь себя к практике коммунистического быта, если на подступах к нему будешь следовать древним аскетам? Невежество, товарищ Кислов, извините меня. Примитивизм».

В воскресенье народ тучей собирался на объявленное по трансляции и по сети полевых радиостанций открытое партийное собрание с такой непонятно-заманчивой повесткой дня.

Хуторяне — их, бывало, калачом не заманить — тоже пожаловали в станицу, и не гужевым порядком, а на артельных грузовиках, украшенных ветками и лентами. В потребиловке выбросили сахарный песок и красный товар, завезли внеплановую тарань из приазовских селений, с лотков торговали пирожками, пастилой «Зефир», сигаретами «Памир», крем-содой. Перед клубом молодежь организовала два — три круга, отплясывая под гармошки и скрипки музыкального кружка.

День выдался безоблачный и нежаркий. С недалекого моря дул ветерок, освежавший разгоряченных танцоров и шевеливший сережки белых акаций, окружавших здание клуба.

Празднично одетый Камышев не прошел, а прогарцевал, почти не касаясь земли своими новыми кавказскими сапогами, и высокая каракулевая шапка его, с лихостью надвинутая на лоб, даже не шелохнулась. Эй вы, путиловцы, попробуйте узнайте своего металлиста в этом казаке!

— Петро! — окликнул он Архипенко. — Замечаешь, прямо ярмарка, только фокусников не хватает да Степки Помазуна в бочке.

Подхватив под руку миленькую комсомолочку Марусю, председатель артели вместе с нею и следовавшим в кильватер бывшим старшиной вошел в клуб и направился за кулисы.

— Мы туда не пойдем, — Петр остановил разохотившуюся женушку, — там президиум. Устроимся в партере.

Им уступили место, сдвинулись (клуб уже гудел словно улей), много не только знакомых, а и близких лиц повернулось к молодой паре; им кивали, издали показывали, что пожимают руки, подняв и скрестив их над головами.

— Сближайтесь теснее, — Машенька устроилась рядом, сунула загорелую узкую руку с перстеньком на пальце, поправила кофточку на груди.

— Как, съездила? — спросила Маруся подругу, зная о том, с каким нетерпением готовилось свидание с Помазуном.

— Съездила. — Удачно?

— Не знаю, — Машенька засмеялась, обхватила колени. — Наклонись ко мне. — Зашептала в ухо задушевной подружке: — Договорились на одном условии: Степа вернется сюда. Тянул меня в город, звал в турне, штаны мне подарил темно-синие, польские, шитые красными нитками, носила их в Краснодаре. Аж дух замирал, а носила…

И в это же время Гриша Копко читал Анечке Тумак письмо Василия, где жизнь его изображалась, как на глянцевитой открытке. Слишком крепко пожимая красную грубоватую руку передовой доярки, он заглядывал исподтишка озорным, ненасытным глазом на ее заманчивые прелести, ненадежно скрытые под бюстгальтером и кофточкой, прозрачной, словно стрекозиные крылья.

— Пусти, Гриша, — шептали маленькие губки Анечки, а глаза говорили другое. — Сам же срамил меня когда-то: «Ни днем красоты, ни ночью радости».

В ответ на упреки, произнесенные с задыханием, слышался голос не менее передового тракториста, прерывистый, будто азбука Морзе:

— Дурной был… На, секи голову! Не могу оставаться безразличным. Если отпущу руку — тебя отымут… Завтра Василию сообщу: сел Гришка на мель, не стронуть без буксира…

Сторонкой, раздвигая плечами людей, мимо огнетушителей и якобинского лозунга «Мир хижинам — война дворцам!» прошли за сцену товарищи из бюро райкома во главе с Кисловым, одетым в чесучовый китель с орденскими планками и в черные брюки.

Из-за занавеса выглянули разрисованные теапомадой два участника самодеятельности в ситцевых жупанах, гайдамацких папахах и штанах из алого сатинета. Их узнали, несмотря на маскировку: десятиклассники, с охотой пришедшие на ферму к Архипенко и осквернившие свои потомственные казачьи руки коровьим выменем. Юные дояры не только плясали парного гопака, но с не меньшей отвагой и лихостью, вооруженные призывами комсомола, ломали устаревшие традиции (баба с кнутом v яремной занозы, а казак с фляжкой горилки поверх воза).

На красной табуретке, уступленной пожарником, инвалидом дедом Захаром, сидел Никодим Белявский и по-орлиному оглядывал сверх меры переполненный зал. Он был единственным человеком, явившимся на собрание в бешмете. Хохолок его чуприны флюгерно поворачивался туда и сюда. Гордое великодушие отражалось на выразительном лице некогда славного артельного атамана, свергнутого укрупнением колхозов. Раньше он докладывал с трибуны, без него не обходились краевые пленумы, его вызывали в Москву. Теперь только несколько скоросшивателей хранят документы былой славы и доклад на сельхозвыставке. На каждом из них сам Никодим вывел тушью:

«Выколоть глаз в лесу может только сухая ветка, живая гнется, ласкает».

За спиной Никодима Белявского с надсадной хрипотцой вечно простуженного голоса высказывался Ефим Кривоцуп, тот самый, с кем из-за первенства поцапался Василий Архипенко:

— …Нам бы птицы поболе, утей. Лиманы, раздолье. Птица сама пищу выбирает, червяком не гребует, поедает болотную траву, дикое семя — планктон, одним словом.

«До чего грамотные стали, собаки, — думал с удивлением Никодим. — Планктон им уже нипочем. Понятно. Помазуну тут делать теперь нечего с его зависимостью от иностранного текста».

Собеседник Кривоцупа, ядовитый Павел Степанович Татарченко, развивал свою мысль:

— Не только ути — птица, грач — тоже. Весной еще до черной бури кукурузу повытягал. Клюв у его железный — во-о-о! Из Египта летит, постановлениев не читает, полностью беспартийный, а клюв во-о, железный! Тучей шел, чучела валил. Не запамятовал, Ефим? На Расею пер, перелетом…

А бабский речитатив — на него не хочется поворачивать голову:

— …Люцерной чуть-чуть не загубили поросят. Я ж тоже завлекалась в тысячницы вопреки кормовой базе, наплакалась. Люцерну подсунули гнилую, у поросят понос, а тут Удивительница дала приплод тридцать два сосунка…

Никодим только орлиным хохолком покачал: «Брехунов развелось! У свиньи вдвое меньше сисек, а она: тридцать два приплода!»

Доярка Пелагея, бойко постреливая круглыми глазами, отвечала кому-то из фермерских:

— Ах да что вы мне балакаете? Из армии возвращаются в колхоз? Кто? Тот, кого сразу або бригадиром, або заведующим. Тогда согласна. А бригадиру что? Так не так, а давай свои трудики. А трудики важут пудики.

Кто-кто, но Никодим Белявский терпеть не мог всякого никчемного трепа и упрекал Камышева за то, что у него люди распустили языки, как веревки. Мелкие интересы, копеечная критика заслоняли то великое дело, которому Никодим отдал всю свою жизнь.

Было время, когда Никодим мотался по шляхам на таврической тачанке, в дышле буйствовали вороные жеребчуги, колхозники отхватывали по двенадцать кило на трудодень, задыхались от зерна.

Чуть подальше кто-то зудел недовольно:

— Техника простаивает. Спихнули нам с эмтээс куриные гнезда, на них одних болтов не накуешься. Запасные части хоть из дерьма лепи. В мастерской три станка, рожденные на заре двадцатого века. Им бы мемуары писать, а не гарцевать впереди наступающей армии коммунизма.

«Контрик, определенно контрик, — равнодушно отмечал в уме Никодим, — по замашкам Кульжин, не иначе он. Мало ему фронтовой мины, лопнутых костей и нервного тика, стремится заполучить еще и грыжи полную мотню. Техника на то и неодушевленная материя, чтобы выходить из строя. Энгельса не читал, негодяй».

«И человек» жил повседневными заботами, очень просто и невзыскательно, не дотягиваясь руками до надзвездных миров, не осложняя существование свое той якобы неуемной дерзостью, которую приписывали ему охочие до высокопарящих слов работники чернильного труда.

Если заглянуть за занавес из китайского шелка, то за сказочными драконами и райскими птицами, вытканными такими же простыми, безыскусственными людьми, строящими грядущее счастье, мы увидим готовый к выходу президиум. Его заранее сколотил Латышев, поднаторевший в проведении разного рода мероприятий.

Латышев вписывал в объемистый доклад еще какие-то набежавшие мысли, сверяя их с лихорадочной поспешностью по эталонам книг в коричневых ледериновых переплетах. Эти книги густо утыканы хвостиками закладок.

Столик гримера был мал, и секретарь не замечал в пылу своей умственной деятельности, с каким похвальным подобострастием держал перед ним стопку классиков заведующий клубом, старый пройдоха из бывших гастролеров-гипнотизеров, нашедший наконец тихую, кормовитую заводь в кубанском колхозе.

Стоило парторгу поднять белесые ресницы, а завклубом — тут как тут:

— Струнный оркестр мы выпустим сразу же после завершения прений. Сыграет кантату, Иван Сергеевич. Десятиминутный антракт — и сразу идейное вторжение, Маяковский: «В коммунизм из книжек верят средне, мало ли что можно в книжках намолоть…»

Латышев вздрогнул, хватил воздух белыми губами.

— А за чтецом, активным свинарем-тысячником, выпускаем девчат с переплясом. Монисты в Ростове-на-Дону достали, сапожки под сафьян, икры налитые, лопаются, каждую плясуху булавочкой уколи — фонтаном кровь брызнет.

— Идите вы! — Латышев выхватил книгу из рук завклубом, посеревшего, как оберточная бумага. И, заметив пристально наблюдавшего за ним Кислова, сказал: — Слышали? И такой несет культуру в массы! Святые лозунги на стенах пишет! Сколько я его убеждаю: нельзя теперь объявлять войну дворцам. Разверни любую прессу и везде: построили Дворец культуры, Дворец быта, Дворец книги… Нет, малюет свое… Французская, мол, революция, прародительница залпа «Авроры». Гипнотизер несчастный! Как, товарищ Кислов, можно третий раз позвонить? Я почти готов.

Перед самым началом, после звонка, за кулисы ввалился бригадир дальнего стана Овчина, насквозь пропахший самосадом и лошадиным потом.

— Дончак попался мылкий, прошу извинить, выстоялся при кормушке, давно не седлали. — Повернулся к Латышеву: — Прошу резолюцию, Иван Сергеевич, предварительно пробегу.

Овчина привык своим плотным, сыромятным басом оглашать резолюции и торжественные обязательства. Сегодня его дремучий мозг никак не мог освоить нововведение — резолюции заранее не готовили, ее составят после широкого обмена мнениями.

— Як же так? — Овчина атаковал секретаря райкома. — Пустить на самотек?

— Вы же не знаете, о чем будут говорить на собрании. Ей-ей, неизвестно пока.

— Самотек? — басил Овчина, вытирая пот ладонью и вонзаясь в неразговорчивого и смутно понимаемого им первого секретаря припухшими от ветра или других причин глазами.

— Иди в массы, проводи влияние, — приказал Латышев.

После выборов президиума, подождав, пока все избранные протопают чоботами и проскрипят стульями, Камышев пододвинул к себе микрофон (слушали и на улице — не все поместились), постучал по нему ногтем, проверяя на звук, и объявил оратора по основному докладу повестки дня.

Латышев ожидал аплодисментов; захлопали двое или трое, остальные не поддержали. Стараясь скрыть смущение, покачивая плечами и опустив голову, он пробрался от середины стола к трибуне, оборудованной врезной лампой и гнездами для стакана и графина. Откашлявшись, раскрыл увесистую папку бумаг, трижды перепечатанных на пишущей машинке «Москва».

Была допущена ошибка. Не так взялся за доклад об итогах и перспективах, а тем более о человеке. Жатва прошла без него — уезжал с делегацией алтайцев в край, — на загонах его не видели, а распинается с азартом, будто без него все провалилось бы. Частенько — я да я. Попутно, оторвавшись от тезисов, кому-то надавал по загривку, кого-то изругал несправедливо, дважды осадил резкой репликой поднявших было голос из глубины жаркого зала.

В заключение Латышев и совсем запутался. Принялся потрясать сводкой недовыполненных поставок мяса, молока и яиц, разбередив больное место. В самой середине доклада, говоря об активном творце счастья, об уважении и доверии к нему, погряз в упреках. Его дерзкое высокомерие вызвало негодование.

В президиум поплыли записки, поднялись руки. Отлаявшийся Латышев продрался между коленок на свое центральное место, рядом с Кисловым, и расправил локти, показывая полное пренебрежение к загудевшей толпе.

— Двадцать записалось и еще просятся. — Камышев проследил за пальцами Латышева, брезгливо перебиравшими записки.

— Кроме Матрены Кабаковой, все остальные — неорганизованные, — предупредил секретаря райкома Латышев, — на пятьдесят процентов бузотеры.

— Пусть выскажутся.

— Потонем в стихии.

— Колхозная масса никак не может быть стихией. Открывайте прения, товарищ Камышев. Не раздражайте людей. Кто там первый? Кабакова?

Матрену Ильиничну вызвали за сцену еще на половине доклада, и ей пришлось битый час стоять возле рояля, в углу, где пахло клейстером. Целый час в ушах ее колокольне шумело, а губы вышептывали заданные слова. Когда настало время выступать, она совсем растерялась, ноги плохо повиновались ей, а язык тем более.

— Не надо было матери идти. Себя мучает, — сказал Петр жене.

— Освобожденный надоумил. Из чужого горя хочет себе шубу сшить.

Матрена Ильинична несвязно и очень тихо благодарила членов артели за помощь и участие.

— Расскажи-ка лучше, как тебя гоняли, — выкрикнул кто-то из задних рядов, — а то, гляди, вышла выносить благодарности!

И этот незрелый выкрик вернул женщине самообладание, голос ее окреп, глаза наконец-то увидели лица сидящих.

— Зачем? — спросила она твердо. — Я на своем сердце все пережила. Зачем всех расстраивать?

— Его надо перековать на все четыре, а ты его заслоняешь!

Все догадались, кого имеет в виду неказистый расхлюстанный парень, недавно объявившийся в артели. Про него говорили: «Вот-вот с буфера сорвался», «Не успел онучи завернуть».

— Если крыша течет, разве дом жгут? — Матрена Ильинична сурово всматривалась в многоликую толпу. — Починят крышу и дальше живут.

— Правильно отметила, ей-ей… — Кислов обернулся к Талалаю. — Если крыша течет, дом не жгут… — И когда Матрена Ильинична растерянно поклонилась президиуму и собралась уходить, не зная куда, он задержал ее, усадил рядом с собой. Пустота, возникшая в сердце вдовы, заполнилась хорошим чувством, лицо ее посветлело.

— Сейчас она налепит благодарностей, Михаил Тимофеевич, — шепнул Латышев, — отстранил бы ты ее.

— Пусть лепит, заслужили…

Пообок от трибуны стоял Кульжин, тихий, примерный механизатор. Редко кто слышал от него жалобы, хотя изувеченная правая рука давала знать у штурвала, особенно при регулировке тяжелого приспособления для уборки подсолнуха. Он стеснительно говорил о плохих заработках при ремонте:

— Зерно есть, а одеться, обуться? Наряды выписывают после, когда сделаешь. Не знаешь, за что работаешь.

— Отсталые настроения! — громогласно объявил Овчина. — Тебе, может, еще путевку хочется вокруг Европы?

— Обернулись же к человеку. Повестка такая. Я — человек… — Кульжин хотел еще что-то добавить, но только отмахнулся и неловко, под общий хохот сполз задом со сцены.

— Первый бузотер отчитался. — Латышев зло вымарал его из списка. — Собрание правильно реагирует на отсталые настроения.

Слово предоставили Копко.

Прения как будто входили в проверенное русло. Латышев заметно приободрился. Копко — застрельщик субботников по строительству общежития на ферме. Парень из солидной колхозной семьи, без подвоха, недавно принят кандидатом в члены партии — учись, прислушивайся к старшим товарищам, достойно готовь себя стать в их ряды.

— Гриша, только покороче, — мягко предупредил его Латышев.

— Покороче можно о себе, а я о других…

Ответ на реплику насторожил Латышева, а в притихшем зале уже звонко рвался взбудораженный голос молодого тракториста:

— Как-то больно шибко свергли со сцены Кульжина. А он ценное начал. У нас, если начистоту, что-то все чаще слышно: «Давай, давай». Извиняюсь, товарищ Латышев, стреляю под ваше яблочко, а вот хочу спросить: как тебе это «давай, давай» достается и сколько оно тянет? Об этом сугубый молчок… Мне с моим напарником тоже хочется в коммунизм не на своих двоих войти, а на тракторе. Механизаторы мы… естественно. А у нас под седлом эмтээсовский ископаемый фыркун, «Универсал». Но ископаемый, к примеру, клык мамонта лежит себе и лежит спокойно, а фыркун ремонта требует. Зимой другой месяц по тридцатке выпишут. Я холостой… — Григорий отыскал глазами влекущее личико Анечки Тумак, — пока еще холостой. А как женатым? — Копко вдруг стал строже, ноздри его подрагивали от сдерживаемого возбуждения. — Мой напарник за два года для себя, кроме сапог, купил две рубахи и по мелочи — носки, платочки. Потому что детей четверо. За хибару — тридцать пять, костра — тридцатка тонна. Жена болеет, работать в поле не может. Нужно мыла, спичек, детишкам обувь. Можно бы с грехом пополам — там взял, там не отдал — сколотить деньжат на корову, но вопрос: чем кормить? Земли под окна распахали, выгона нет. Соломы и той не дают…

— Гришка, повторяешься! — крикнул Овчина.

— Корма дали, — сказал Латышев веско, обращаясь к залу, но его не поддержали.

— Дали? — резко переспросил Копко. — Когда я писал заявление в партию, то указал: буду правдивый, честный. Вот и говорю всем честно и правдиво: стоило Архипенко поднять вопрос… чтобы колхозникам перебиться, как вы, товарищ Латышев, взяли кнутик и отстегали Архипенко.

— Время истекло, — Латышев позвонил, и Копко ушел под аплодисменты.

— Развязать собственнические инстинкты пара пустяков, — сказал Латышев Кислову, — пара демагогов — и все. А держать в узде труднее…

— Хоть замундштучивай, — буркнул Камышев. — А то закусят трензеля, разнесут.

— Вместе с тобой, Михаил Тимофеевич. Можешь полюбоваться на следы анархии…

На трибуну без вызова замешкавшегося председателя вместо заранее объявленного Овчины бойко поднималась доярка Пелагея. На колокольчик она меньше всего обращала внимание, да и на президиум также, а сразу обратилась к тем, кто сидел в зале:

— Гриша! Я продолжу. Про это самое «давай, давай». Я поняла так тебя: душевней надо подходить к человеку. Можно не дать и обрадовать, а можно дать свысока, и уйдешь с железной обидой. Петро! Я против тебя виноватая, костила тебя, а ты за всех вступился. Выходит, не зря на море учили ни тучи, ни грома не бояться… Ведь тебе же вину приписали. Иван Сергеевич, поглядите в свой блокнотик. Это Петька Архипенко развязал… «частнособственнические инстинкты». — Она засмеялась всем белозубым сочным ртом. — Правильные слова пошли с твоей легкой руки.

— Демагогия. Законченный контрик. Хоть в банду… — процедил Латышев и нагнулся над бумагами, стараясь не встречаться с пытливым и почему-то недружелюбным взглядом Кислова.

Пелагея продолжала:

— Пасти коров негде! Ставили вопрос: сдавайте! Ну сдали. Толку-то? Козырнули поголовьем, а потом? С умом надо ликвидировать инстинкты. Дать условия.. Дашь, и я сама от коровы откажусь. Она с меня жилы повытягала. Так вы не даете условиев! У меня сад был, курага, груша дюшес и другая фрукта. Отрезали сад пожарной команде. А пожарники запустили в него коней. Зараз бачили, яка курага в том садочку? Одни пеньки, да и те колют топорами. Всякий закон надо с умом проводить. Мы за колхоз под обрезы шли, в камышах от банд гнили, мого батьку наганом постреляли кулаки. А погляжу я на ваш карандашик, товарищ Латышев, пусть знает сам товарищ райком, боюсь я его хуже нагана.

— Безобразие! Разгул! — пророкотал Овчина. — Сгоните ее с трибуны. Чего вы, ее там терпите!

— Как сгоните, товарищ бригадир Овчина? — Пелагея уперлась кулаками в бока. — Я тебя еще самого, толстостенного, пятикорпусным пропашу. Ты вот себе силос заложил в свою яму, все бурячки посбирал, гарбузы с бригадного огорода. Тебе можно изъясняться с человечеством басом, а я чувал хоботьев подобрала гнилых, так ты на меня акт составил, вывалить наземь заставил. Все едино сгнили? Сгнили. Товарищ райком! — Пелагея обратилась к Кислову. — Чули мы, на Приютный вы заезжали, по фермам тоже, в хаты заглядаете, вы знаете, как мы живем. Не потому, что плохо, а вкус поняли, как жить еще лучше. Ведь наш колхоз гремит, фотографы ездют, кино с нас снимают, я, может, вокруг Европы захочу… Чего вы регочете? Це ж перспектива, как я понимаю, или што? Наладили неделимое хозяйство, дайте на полный вкус и делимому жить хозяйству, личному. Поставки выполним и молоком, и мясом, только дайте нам не подачки, а корма.

— Что вы предлагаете? — спросил Кислов.

Пелагея, не запнувшись, ответила:

— Процент установить для личного пользования. Накосили сто пудов, столько-то поделить меж колхозниками. — Она проследила за тем, как записывал ее предложение секретарь райкома, и добавила: — Цены на товары высокие. Мы снизили свою продукцию, а раймаг пусть свою… — Поправила платочек, бросила в зал с озорством: — Про цены не записал. Тенденция не та…

— Товарищи, оратор исчерпал регламент. — В руках Латышева зазвонил колокольчик. — Слово предоставляется товарищу Овчине.

Насупленный, как соломенная стреха после ливня, Овчина прокладывал себе дорогу с явно штурмовыми намерениями по отношению к разошедшейся доярке.

Но намерения Овчины, разобиженного за огласку собранных в собственную силосную яму колхозных гарбузов, раньше других разгадала сама Пелагея и немедленно обрушилась на председателя собрания:

— Ты что же меня слова лишаешь? С этого ешафота меня ссадишь, а я на колокольню влезу. Не хотела тебя срамить, сам вызвался. Ты гордишься, что кадры воспитал, товарищ Латышев. В газетке прочитала твою статейку: «О воспитании кадров колхозных активистов». Приводил в пример Марию Татарченко. А знаете вы, товарищ райком, сколько горя она натерпелась от этого воспитателя? С семилетки пришла в поле, не шмыгнула на камвольно-суконный в Краснодар, не окопалась в техникуме, как другие, а в поле пошла. Какие рекорды ставила Машенька со своим звеном! Отмечал ее Камышев, знаем, а вычеркивал из всех списков Латышев от имени коммунизма. Почему? Потому что, будучи трехлетней «активисткой», оставалась на оккупированной территории. Никому не жаловалась Машенька, веселая ходила, а нелегко было ей. Потом ей орден достался, как Кульжину за штурм Берлина. Сам товарищ Хрущев, на што человек занятый и то для каждого улыбку найдет, руку трудовую пожмет, не брезгует, интересуется. Был он в Кореновке, на МЭТЭФЕ колхоза Калинина за Минным курганом, на Тамани. Рассказывают — отрада. А вот наш освобожденный, не крути нос, Иван Сергеевич, как… как осенний лягун в камыше. Конечно, не съест, лягун-то… Чего вы регочете, колхозники? Што, неверно я говорю? А ладно вам… Говорить не даете…

— Факты? — Латышев приподнялся, ссутулился. — Нельзя голословно оскорблять, пользуясь правом… женщины.

— Факты? Хорошо! — Овчина, стоявший рядом, отпрянул — так сильно взмахнула руками Пелагея. — У меня матерь померла, попросила я ссуду, пятьсот. Камышев разрешил. Пришла получать, дали сто. Кто отменил? Латышев. А кто его полномочил? Партия? Не верю. Партии верю, а ему нет. Сам развел сынков и пасынков в артели. Одним по тысяче дают, другим — сотню, и той жадуют. Надо отметить, товарищи: Латышев, пока не стал освобожденный, и побалакать мог, и пошутковать. А зараз?..

Бригадир Овчина побоялся связываться с Пелагеей, имевшей успех, и, будучи мужиком смекалистым, решил доверить свое дальнейшее преуспевание заранее апробированной бумаге, а не коварной текучке прений. Его протодьяконский голосище донес до всех уголков зала цифры, обозначающие достижения обобществленного колхозного хозяйства, подчеркнул неуклонный рост доходов, а в заключение под шум равнодушной массы выложил обязательства по выращиванию лука, фасоли, огурцов и капусты.

Конечно, Овчина сплошал — проштрафился перед парторгом, возложившим на него задачу «разоблачения вздорной бабенки Пелагеи», как черным по белому значилось на записке, полученной по живой ленте потных рук. Лучше не оборачиваться, спрыгнуть между двумя электролампами рампы и рассосаться в толпе.

— Где же бузотеры? — спросил не без ехидства Кислов. — Что-то я их, ей-ей, не вижу.

— А Овчина кто? — мрачно отшутился Латышев.

«Вот так просто, обыденно свершается великий поход, — думал Кислов, жадно впитывающий не только слова, но и выражения лиц людей, не способных притворяться, — из мелких забот и помыслов кирпич за кирпичом строится светлый город коммунизма. Русские! Какие только мерки не придумывали для измерения ваших усилий, запросов, вашей культуры! Где тот самый счетчик, который сумеет правильно учесть импульсы термоядерных излучений этих непритязательных, даже наивных требований? Как много спрашиваем мы и как зачастую мало даем. Эх ты, секретарь партии, не стыдно? Нет! Положа руку на сердце любому скажу, только не сумею подобрать слов. Язык, почему ты беднее чувств?»

Говорит пожилой человек. Кислов знает его: Кривоцуп. Один из старых комбайнеров. Ему бы пора на покой, а нет, стоит за штурвалом. Весной приходил на прием, как к депутату райсовета, просил шифер для кровли. Кое-как выколотил для него полсотни листов. Потом Кривоцуп потребовал записку на провод-гупер. Кажется, гупер? Козырнул: Советская власть плюс электрификация. Старичина вообще въедливый, критикан, дети полковники. Говорит о потерях на уборке. А хлеба-то ему самому сколько нужно? Фунт в день.

— Надо собирать зерно умно. Всем. Камышеву за всем не усмотреть. Да и не приказчик он! Если при уборке по колено зерно на загоне — порядок? В прошлом году спешили, воевали за знамя. Убрали за двенадцать дён, а потом молотили еще двенадцать. Еще мешают надсмотрщики, товарищ Кислов. Расскажу об одном… — Латышев заерзал на стуле, спёк рака. — Косил я новоукраинку, стогектарку, самоходным. Пошел дождь. Остановил комбайн. Подъезжает начальник…

— Кто? — закричали из зала.

— Сами угадаете. «Коси», — приказывает. «Дождь идет», — отвечаю. «Коси». — «Да я же сам сижу, как суслик, под брезентовым фартуком, а ты «коси». И не стал косить. А вот Кульжин не посмел ослушаться. Налетел на него тот же: «Давай!» Нажал Кульжин, дал двадцать восемь га. Сгнила. Потому — по дождю. Приехали потом другие, более умные, загладили Кульжину чубчик в обратную сторону и уехали. Подсолнух тоже калечили. Беру прошлый год. Помните, какие шляпки были? Надо чаще назад сдавать, примеряться приспособлением Змеевского. А тот же руководящий товарищ — «давай». Как же, рекорд! Знамя надо! Молнии, бюллетени, шум! Ну и пошли мять, ломать подсолнух. Получили семечек — сковородку намазать. А ведь теряем-то зерно свое. Заготовка ничего не теряет. План есть план! Потому и дайте нам право самим, по нашему опыту и смыслу, без дурных советчиков пахать, сеять, косить, молотить. До одного зернышка соберем.

За Кривоцупом выступали еще, собрание накалялось. Парень в клетчатой рубашке, тот самый, что «с буфера сорвался», врезался в прения с места:

— Скажу за себя. Живу я один. За полугодие заработал двести трудодней. Все проел, рубаху, штаны тоже! Рву для общества свою одежду. Работать посылают каждый день, а пятнадцать дней муки не давали. Побираться? Посылают в командировки. За двести километров ездил. За запчастями. Глухой осенью. Застиг в поле дождь. А мне зипуна не дали. Жеребец у меня племенной, встал, не идет в грязи. Продрожал я возле него всю ночь. Жеребца не бросишь? Не бросишь. Вернулся больной, температура. Слег. Приходят, поднимают на работу. Борщ с мясом редко. Не евши хожу. Пришел к Латышеву. «Что ты за цаца, чтобы ходить не по инстанции? Иди по инстанции. Начинай с бригадира». Сколько говорили: рай, а на поверку? Разве это колхоз?

Парень внес замешательство. Никто ему не похлопал даже для приличия. Через какую-то минуту — две все приподнялись, чтобы рассмотреть парня в клетчатой рубахе, загудели возмущенно:

— На борщ с мясом привалил!

— Колхоз не нравится? Ну и укатывай на своем буфере.

— Ишь ты, Адам, в рай захотел. Может, тебе еще Еву?

— Дайте ему по загривку, клеветнику!

— Катись колбаской до самой Кавказской!..

Изощрялись кто как мог. Парень струсил. Пытался ускользнуть, не пустили. Чтобы спасти его от неприятностей — кулаки у всех сильные, — Петр Архипенко пробрался к парню и почти уволок его за собой на трибуну.

— Повтори без нажима, чем ты, браток, недоволен?

— Спасибо, я просто хотел… — залепетал тот, напуганный до дрожания коленок. — Все критикуют, и я…

— Устанавливаем: у тебя нет дополнительных соображений, как я понял, — Петр тихонько отстранил его в сторонку, стал поближе к микрофону и попросил слова.

— Говори, Петро, — помимо председателя, разрешил Камышев, очень обрадованный удачной разрядкой.

— Видишь, парень, — начал Петр, обратившись к виновнику происшествия, — одно дело критиковать с любовью, чтобы исправить, а другое дело — гавкать на все. Ну, продрог ты возле племенного жеребца, и что же? А вот у меня друг есть на крейсере. Карпухин. Он год в год несет вахту у турбокотельного агрегата. Там шестьдесят градусов. Может, к нему сбегаешь погреться? Ты слышал, что женщина сказала? К сожалению, не могу цитировать — теща. А все же повторю: если крыша течет, надо покрыть ее, а не дом жечь. А ты спички вынул, пацан. Иди да больше не шали… — И, не обращая уже внимания на понуро уходящего неудачника, заключил свою короткую речь: — Правда всегда возле нас, только кто-то заслоняет ее, тот или иной… — Глянул на Латышева и этим ограничился. — Сегодня артельно мы сняли эти самые маскировочные сети. Я думаю так: все и за все мы артельно отвечаем. Все хорошее — наше хорошее, плохое — наше плохое. Винить некого. Только надо исправлять. А разве у нас мало хорошего?..

Прения повернулись в другую сторону.

Вспомнили миллионные доходы, шелководство, яблоневый сад, машины, полученные за молоко, шестнадцать грузовиков и «Волгу».

Свинарка с дальней фермы принялась расписывать свиноматку Сольфеджию, давшую доход в пятьсот тысяч рублей, и хряка Монтекриста весом в полтонны.

— Мы семьей выработали тысячу четыреста трудиков, — отчаянно громко выпаливала свинарка, — семь тонн пшеницы, две тонны кавунов, сто пятьдесят кило помидоров, пять с лишним тысяч деньгами! Михаил Тимофеевич, скажи; вру? Не скажу за Латышева, я беспартийная, да он и сам расчешется. А за хлопца скажу: хай сдох бы твой жеребец, коли ты возле его пританцовывал. Надо, хлопец, расторопным быть. На казачьей земле булку ешь… Ты еще напиши фельетон про нашу артель. Ну что? Гордимся своими достижениями! А отними у нас их, что останется? Неполадки везде есть. Кофту шьешь и ту пять раз распорешь, а ты хочешь сразу ковбасу есть? Чего к нам не обратился, парень? Да чтобы тебя наши бабы не обшили, не обстирали, не нагодували? Чего ты нищим прикидываешься и нас всех конфузишь?

Смышленая пожилая свинарка с носом пуговкой и короткими руками, которыми она махала, как ветряк крыльями, тоже повлияла на настроение людей. Все стали веселей, заулыбались. Кислов заметил и эту замечательную передвижку чувств, и на сердце его стало и тепло, и почему-то больно.

— Все переломилось, — Латышев важно откинулся на спинку стула, — отсталые элементы потерпели крах.

Кислов зрачок в зрачок вгляделся в самодовольного Латышева:

— Вы-то тут при чем? Ничего вы не поняли. Запишите и меня в элементы, но скажу: нельзя вам доверять таких людей, ей-ей, нельзя…

IX

И вдали от Кубани эти сутки дались нелегко. Флагман затягивал тревоги иногда на три — четыре часа, «атаковал» авиацией и подлодками.

— Что они, белены объелись? — жаловался Заботин. — Второй день ребята сидят на сухомятке. Сухари и тушенка.

— Ввели ночной рацион, никто ничего не ест, давай им газировку и квас, — поддакивал ему красный и скользкий, как помидор, начальник интендантской службы, большой любитель создавать запасы мороженого мяса, селедок и белых сухарей в запаянных банках.

— Значит, люди охладели к еде…

В это время черноглазый башкир Марван вывалился из башни, как куль с сырой известью, рухнул на палубу и словно прилип к ее раскаленной поверхности.

Старпом и интендант значительно переглянулись и ничего не сказали. Все и так было ясно.

Ночь-то пробуровили без сна. Шли на двух, на трех, на одном винте. Выводили из строя рулевые моторы, генераторы, помпы. Учили справляться с дифферентом и креном, ставили корабль на ровный киль. Тушили условные пожары, работали накладками и бугелями на аварийных трубопроводах. Когда еще там перекантуешься на ракеты, а пока — давай! Ночью дежурили и курсанты, три сотни их проходили практику на корабле — это дружные, выносливые ребята. Половина из них — отличные спортсмены и плясуны. Они дежурили у механизмов, в команде живучести, безотказно помогали штатным матросам. Спали они на подвесных койках. При побудках молниеносно вязали койки, бежали на приборку, отстаивали вахты… Своя комсомольская организация возглавлялась задорным и общительным ленинградским пареньком, беззаветно влюбленным в свой город. Шульц с трогательной нежностью говорил о курсантах, частенько беседовал с ними, всегда находя общие темы и язык. Постепенно многие курсанты бескорыстно привязались к внешне суровому старшему штурману и в свободные минуты толпились у рубки.

— Дети еще, совершеннейшие дети, — радостно говорил Шульц.

Нетрудно было догадаться: молодой человек в траурной рамке больше всех помог этому сближению. Когда один из курсантов разбился, комсорг по неопытности немедленно сообщил об этом Шульцу. Тот спустился в лазарет, пробыл там не менее часа и, вернувшись по очередной тревоге, не смог достоять вахту — схватило сердце. Смертельно побледнев, он принял пилюлю и лег на диван тут же, в штурманской.

Дежурившие по тревоге санитары будто обрадовались случаю отличиться, лихо оттащили старшего штурмана вниз и положили невдалеке от пострадавшего курсанта.

После отбоя Вадима вызвали в лазарет.

— Помогите мне перейти в каюту, — попросил Шульц.

— Может быть, в другое отделение? — Вадим догадался, в чем дело.

— Нет, нет, в каюту. Я не могу…

Курсант бредил. Ему вводили какой-то препарат. Доктор склонился возле него со шприцем. Распространились запахи, обычно сопутствующие ранам. Шульц страдал, ждал. Не выполнить его желание было бы бессердечно. Зато пришлось объясняться с командиром корабля.

— Итак, товарищ Соколов, как мы с вами прошлый раз и предвидели, Том Кинг не только постарел, но и вышел из строя, — Ступнин говорил без улыбки, сдержанно, и этот внутренний подтекст, мгновенно понятый, помог прийти к единственно правильному выводу. — Одним словом, придется вам заменить Евгения Федоровича, — заключил командир и глубоко вздохнул. — Учтите, нам предстоит сложнейший маневр. «Папаганга» должна сломать позвоночник очень устаревшей доктрине. Поздравляю вас, старший штурман «Папаганги»! — Ступнин приподнялся из-за стола, протянул руку. — Простите, старший штурман «Истомина». Еще одна поправка — временно исполняющий обязанности старшего штурмана. У вас отец жив?

— Да, товарищ: капитан первого ранга!

— Представьте его на месте…

Можно не заканчивать фразы. Мысль и так доведена до логического завершения. Старый сталевар, помнивший живого Гужона, и сын офицера-дроздовца подошли к одному и тому же рубежу. Главный механизм — сердце — не выдержал атаки времени.

Надо бережно подойти к Евгению Федоровичу Шульцу: на корабле он отец Вадима. Старший штурман до последнего рейда «Папаганги». А потом? Пусть штаб, отставка… Только не сейчас, а потом. А сейчас — успокоить его, дать надежде восторжествовать, пусть победит вера в будущее.

Шульц дремал на спине, протянув руки поверх одеяла. Он, оказывается, носил тельняшку; пояс был перекинут через спинку стула — старый, традиционный курсантский ремень, которому не изменяет настоящий морячина, до каких бы чинов ни подняла его фортуна.

Заранее предупрежденный дневальный, радиометрист, знал, как себя вести в штурманской каюте в случае полундры. Под руками телефон; двери, как и положено, без запоров; санитары всегда начеку.

— Я немного отдышусь и встану. — Шульц глазами пригласил садиться. — При такой нагрузке и металлу несдобровать. Вы уж там посмотрите…

— Не беспокойтесь, Евгений Федорович. Постарайтесь ни о чем не думать. Все будет в полном порядке.

— Стараться не думать — бесполезно. Мозг, все клетки работают сами по себе, что бы ни случилось.

Пожалуй, ему нелегко доставались слова, и свидание лучше сократить. Неумолчный гул и вибрации, тщетные потуги вентилятора победить спертый воздух намертво завинченной каюты, глухой шум воды, стремительно омывающей стальные борта, — вот что могла предложить в самый тяжелый момент романтическая профессия моряка.

Шульца опрокинуло навзничь под тугие посвисты двух встречных ветров. Ветры настигли и разворошили даже черные секретные папки, и… полетели бумажки. Физика и математика оказались могущественней самых великих флотоводцев и полководцев, дальнобойной артиллерии, убийственней всех ранее изобретенных ядов. Наука! Никогда еще она так беспощадно не обрушивала стены ею же воздвигнутых храмов. Кто-то должен был вырвать из рук природы страшный ящик, начиненный человеческими несчастьями, пресловутый ящик Пандоры. Кто-то свершит этот подвиг. Только не Шульц. Слишком слабы его уставшие мышцы. И он лучше многих знал свою участь и не предавался несбыточным грезам. Ему было вдвойне тяжело. Об этом доверительно и горячечно вышептывали его тонкие синие губы. Но вот в приотворенной дневальным металлической двери его возбужденные глаза заметили спокойного, как судьба, командира корабля.

— Евгений Федорович, что это вы надумали? Не ожидал от такого стойкого могикана… Лежите, лежите… Рапорт мною получен от лейтенанта…

Оставив их наедине, Вадим поднялся в рубку. Бесстрастно работал автопрокладчик. У стола в неизменной штурманской позе склонился адмирал-посредник. Возле него на карте пузырилась бутылка боржома, а за белыми ушами торчали дужки роговых очков. «Секстантом нельзя колоть сахар, — почему-то припомнилось Вадиму, — секстантом… сахар… сахар секстантом». Как кратеры, дышали горячим воздухом трубы, плескался под ветром, сникал под дыханием, источаемым чревом, бледно-голубой флаг.

Особо важные радиограммы поставлял на мостик сам начальник радиотехнической службы, похожий на малайца капитан-лейтенант, непревзойденный исполнитель экзотических романсов под гавайскую гитару. В кают-компании его называли Джонни. «У маленького Джонни смуглые ладони» — любимая его песенка.

Капитан-лейтенант, попав на ходовой, увидел командира, наблюдавшего в бинокль великолепные игрища дельфиньей стаи. Свободные, как волны, дельфины шли к Турции, отсюда видны черные с сединой горы пограничного вилайета.

— Разрешите доложить, товарищ капитан первого ранга! — Оливковая кисть руки с филигранной четкостью выполнила особый прием черноморского отдания чести.

Ступнин опустил бинокль и, поняв, в чем дело, взял заполненный радистом бланк, прочитал радиограмму, недоуменно пожал плечами:

— Вызывают лейтенанта Ганецкого срочно в Севастополь?

— Да. — Джонни и не пытался проникнуть в смысл полувопроса, заданного командиром, предоставляя ему полное право удивляться, решать и приказывать.

— Затребуйте вертолет. — Ступнин проводил глазами спину офицера, всегда отличавшегося сверхисполнительностью, и приказал связному вызвать командира второй башни.

Ничего не подозревавший Ганецкий, покручивая тонкий усик, размышлял над кое-какими извечными вопросами, назойливо осаждавшими его.

Он сидел на бухте пенькового каната. Отсюда почти полностью был виден ходовой мостик, реальный плацдарм самых древнейших мечтаний. И не тот мостик, куда в обязательном порядке допускается для дежурств любой желторотый птенец, а мостик, полностью подвластный тебе, где ты старший и все, даже командир соединения или адмирал из Москвы, — только гости. Ишь сколько туда слетелось литых погонов с «черными мухами», сколько золотым шелком расшитых козырьков!.. Что для них некто Ганецкий? Они и не заметят, хоть сто раз попадайся им на глаза. Примелькались такие букашки. Масса. Слово-то неприятное, сыпучее, выражает нечто безликое, расплывчатое, однообразное до тоски. Вот такие, с «черными мухами» на погонах, и купаются-то по иным правилам, без ограждений и дежурных шлюпок, вольно. В бухте Приюта они плавали наперегонки, в шутку топили друг друга, их поджидал катер, белый, как первый снег. Их появление взвинчивало массу, за два кабельтова яростно пели дудки, все подтягивались, руки по швам, тело в стойку; им это нравится, в душе каждый из них рад до смерти дудкам, выпученным глазам, рапортам и всей прочей суете вокруг их персон. Живут же люди! Если разобраться, что им завидовать? Схватили их за горло атомные бомбы, ракеты, кибернетика, которым отмашку не дашь…

Разнобойные мысли артиллерийского лейтенанта прервал связной, тюменский парнище с круглыми щеками и бицепсами, как у першерона.

Срочные вызовы никогда не возникают по пустякам. Заранее можно готовиться к любой гадости. Поэтому не стоит удивляться или презирать Бориса Ганецкого, попавшего из огня своих тайных дум в полымя неизвестности.

У него, как и у обычных смертных-пренебрегаемой им массы, подкашивались ноги, а загорелые щеки пошли серыми пятнами, когда он предстал перед сурово-сосредоточенным взглядом командира.

«Срочный вызов… Севастополь, — бланк поданной ему радиограммы буквально прыгал в его руке, и противная липкая слабость овладела им. — Все кончено… следователь… Ирина… трибунал…» — ракетными вспышками ударило в голову. Его мутило чуть не до тошноты.

— Вы не можете назвать причину вызова?

Вопрос звучит глухо.

«Признаться? Пасть к ногам? Будь что будет! Искреннее признание… А в чем? Заранее навлечь на себя подозрение? Бухнуть в колокола, а потом…»

— Может быть, вы подавали рапорт? Просились на другой флот?

— Нет… никогда… товарищ капитан первого ранга.

— Ладно. Там разберутся. Готовьтесь.

— Готовиться? К чему? — последнее слово прозвенело, как связка тюремных ключей.

— Я вызвал вертолет. Вас требуют срочно. Стопорить же из-за вас не будем. Перебросим на берег, а там самолетом. Идите! Что вы так волнуетесь, Ганецкий? — Ступнин отечески потрепал его по плечу. — Может быть, кто-нибудь из домашних заболел или…

«Из домашних заболел?» — последняя фраза целиком овладела Ганецким, пока он спускался по трапам, чтобы приготовиться. Болезни бывают разные. Не все, прописанные вместе с тобой на квартире такой-то, домашние. Неужели командир все знает, скрывает вторую депешу, шифровку? Не тот ранг у Ганецкого, чтобы тратить на него бензин геликоптера.

Собрав кое-какие пожитки в чемоданчик, Борис поднялся наверх. Корабль шел сравнительно невдалеке от берегов, невероятно красивых, но каких-то чужих, будто действительно не советский крейсер «Истомин», а коварная «Папаганга» несла его в экзотических лагунах тропиков.

Высоты, залитые светло-зеленой краской бамбука, и дальше тонкие стволы пальм с веерными макушками, плантации чая и сборщики в алых платьях и шляпах типа сомбреро. Далекая цепь гор, казалось, неприступно ограждала копи царя Соломона или плато доисторических ящеров и птеродактилей, гнездящихся в зарослях хвощей и папоротников.

Вертолет появился оттуда как продолжение возникшего в душе кошмарного сумбура и пошел на них, умело срезая курсовой угол.

Со страхом ожидал Ганецкий приближения вертолета. Каждый оборот пропеллера будто укорачивал нити его судьбы. Борис не слушал разыскавшего его Вадима: Джонни успел предупредить его о своем улове в сетях эфира.

— Борис, тебя спасет полная искренность, — настойчиво шептал Вадим, не догадываясь о своей жестокости. — Фактически ты в стороне. Именно так я понял тебя в бухте Приюта, иначе…

— Ты что, боишься? Думаешь, замараю? — Ганецкий почувствовал себя лучше. — Успокойся. У меня соучастников нет, и сочувствовать мне не в чем…

— Прости, ты меня неправильно понял. — Вадим вспыхнул. — Некрасиво…

— Ах, отстань, романтик! В данной ситуации может ли стоять вопрос — что красиво, что некрасиво? Мне дорого твое участие, но постарайся красиво понять: я не заслужил того, чтобы меня жалели, предписывали, как себя вести, заботились обо мне… Я баран, сам отвечающий за свои рога…

Развернувшись, геликоптер походил теперь на стрекозу, наметившую место для отдыха. Стрекоза застрекотала над обнаруженным ею цветком — ярко окрашенной самолетно-барказной площадкой.

Некое существо, торопливо двигая черными лапками, побежало вверх, и большая стрекоза унесла маленького черного таракана к бамбукам, пальмам, к расписанной, как на карте течений, земле.

Дежурный трубач, могучий белорус, надувая щеки, играл у микрофона боевую тревогу. Под ладонями свистели поручни трапов, вихревой ветер разносил по ячейкам взрывчатку, подготавливаемую для того, чтобы или испепелить, или самим обратиться в пепел.

Дымовые завесы закрыли не только звеневший, как зурна, город, не только пальмы и бамбуки, но и ожерелья прибоев, и гряды высот.

Морская пехота уже «дралась» с армейской пехотой. Корабли развернули стволы, и черные хлопья от холостых зарядов еще долго будут пачкать смуглые тела купальщиц, богинь, будто рожденных из зыбей субтропических берегов Черноморья.

X

В четыре утра с шипением и свистом брандспойты обмывали тяжелый двухлопастный якорь. «Истомин» покинул бухту.

«Папаганге» дается трое суток маневров в составе эскадры, как было намечено раньше, а потом, выйдя на условную позицию, крейсер должен совершить прорыв за одну ночь, от полного заката до рассвета. Через трое суток ожидается шторм. Ступнин выпросил себе подходящую обстановку.

На горизонте, оттеняя линию моря, текло, будто желтая река, озаренное рассветом небо, а выше снова сгустилась вязкая облачность.

Матросы, закатав штаны, босиком проводили приборку со шлангами и швабрами. Главный боцман зевает в кулак после расстроенной ночи и косит глазом на мостик, где за стеклами, тускло играющими фиолетово-золотистыми бликами, обозначился силуэт «железного человека» — Ступнина.

«Когда он отдыхает?» — ласково думает Сагайдачный, завидуя командиру не своей абсолютно независтливой душой, а излишне жиреющим телом, не способным уже справляться с кошмарами боцманского искусства.

— Кукин, стакан крепчайшего чая и десяток маслин, — приказывает в это время Ступнин. Он чувствует чертовскую усталость во всем теле, в каждой мышце и, наблюдая за главным боцманом, завидует его неутомимости.

«Когда же он отдыхает, потомок запорожцев?» — спрашивает себя Михаил Васильевич и прихлебывает чай, поданный ему молниеносно-расторопным вестовым. Принимается за маслины, стараясь не замечать, как одну, другую, третью похищает с тарелки рука адмирала.

«Ишь ты, тоже привык». — Ступнин припоминает, как Лаврищев выплевывал эту «поразительную гадость» всего полгода назад и как презирал он любителей албанских и греческих олив.

Лаврищев искренне удовлетворен своей смелостью, открытой им самим на юте флагманского «дредноута». Извлечь из официальной и скучной папки скользкие предложения — на это надо было решиться. Зато генералы жали ему руки и чокались в салоне безалкогольным коктейлем.

— Михаил, тебя будут ловить, — предупредил Лаврищев, вернувшись. — Ты как, сумеешь?

— Сумею, — успокоил его Ступнин. — Покрутимся эти семьдесят два часа, заморим им голову и нырнем, аки в пучину…

Что значили последние слова, пока никто, кроме Лаврищева и Говоркова, не знал. А у них созрел план, выношенный в сигарном дыму, в штабной, самой душной каюте, прожариваемый снизу турбокотельными мангалами.

Кому приходилось наблюдать поход военных кораблей, тот, конечно, любовался этой впечатляющей картиной. Чертовски здорово, не правда ли? Пусть это дань морской романтике, владеющей каждым отзывчивым сердцем, пусть играет роль вечная жажда простора. Пусть, не будем копаться в первопричинах этой чистой и нежной страсти. Мало кто знает, как тяжко в тех самых низах, глубоко скрытых от взоров, а ведь они дают жизнь всем машинам, механизмам, оружию.

Не стоило бы вспоминать о «корабельных духах», если бы нам не пришлось вернуться ненадолго к котельному машинисту Карпухину. Он спускается круглой, узкой шахтой, перебирая ступнями и ладонями железки скоб-трапов. Он знает, как войти в преисподнюю, чтобы не вылететь вон кусками тряпья и мяса. Карпухину открыта мрачная тайна измененных давлений, грубая сила компрессий. Одна дверь вначале, потом, после сигнала электролампой, вспыхивающей над головой, открывается вторая дверь, похожая на дверцу банковского сейфа. За ней гул нефтефорсунок, насосно поглощаемого воздуха, ужасный шум, врывающийся в уши, звон туго натянутых барабанных перепонок. Да, именно так. Так кажется кочегарам. Барабанные перепонки и в самом деле напоминают барабан — чуть тронь его хотя бы ногтем, и он отвечает. Шестьдесят — семьдесят градусов летом, чуть-чуть ниже зимой. Это не меньше температуры Сахары, почти печь, в которую готовятся посадить хлебы. Карпухин и его товарищи спускаются ежедневно, каждый месяц, несколько лет подряд. Они не могут здесь говорить друг с другом и объясняются знаками. Сюда почти не заглядывают экскурсанты. Слабые здоровьем или излишне впечатлительные субъекты рискуют найти в котельной самый вульгарный финал.

Карпухин оживляет турбины с их бесчисленными вспомогательными механизмами и аппаратурой, убедительно демонстрирующими беспредельность возможностей человеческого мозга.

Издалека кажется, что корабль мчит могучая, но безмолвная сила. Ведь и трубы-то почти не дымят. А загляните поближе, спуститесь в котельную, и работа у мартеновской печи покажется вам всего лишь забавой.

Гудит, дрожит, воет, свистит! Не пугайтесь — это только крейсер, и ничего больше. Крейсер в нормальном движении, вне боя, среди абсолютно мирного пейзажа, когда больше тысячи человек его бессменного гарнизона заняты обычной работой… Но они все же готовятся к встрече, а тогда их ждет не просто работа, а кровавая баня.

…Карпухин сидит в каюте парторга Доценко, влип в кресло. Сегодня для него самая трудная вахта, и неизвестно, одюжит ли он ее. Во всяком случае, могучее его тело нисколько не дрожит — не таков Карпухин. Тело сжалось в комок тугих мышц, окаменело. Если парторг, подувая то в один, то в другой ус, начнет с ним хитрить, тогда до свидания. Для Карпухина заявление в партию — не просто клочок бумажки, а кусок собственного сердца. Почему не погиб Петр Архипенко в самой трудной ситуации? Потому что не шуровал в одиночку. В разных углах — как суслики в норах, а вместе — строй.

«Чего он не мычит, не телится? — Карпухин задает себе вопрос, оценивая со всех позиций поведение партийного секретаря. — Если вспомнил мои приборы для наколок — так нет их, выбросил, обещая это самому бате. Ежели всплыла моя давняя драчка у пивного ларька — было такое, — так тогда надо было заступиться за оскорбленную девчину, влепить тому мариману в желтой курточке. А если ты, секретарь, думаешь, что в партии мне покажется трудно, я посоветую тебе получше приглядеться к нашему веселенькому турбокотельному агрегату; всякий ли, кто носит красную книжечку, разохотится встать мне на смену? Зато мне укажи самого черта — рога ему выверну с корневищем. Пусть надеется на меня партия, заверяю: не подведу».

— В колхоз думаете возвращаться?

Подувая себе в усики, парторг старается добраться до трюмных глубинок души Карпухина.

«Чего же загадывать? Пока не надоело на флоте, мне и тут хорошо. Трудно было в колхозе, а сейчас полегчало, выкрутились, не зовут, значит, обходятся. Вон ринулся в бой Петро и еле-еле при своих остался. Хорошо, что порядочный секретарь встретился, а то — под суд или засолили бы котел». Но разве все думы вытряхнешь парторгу на стол? Язык как будто завели на чугунный кнехт в ледяную погоду, промерз, да и только.

— Не знаю. Служу пока… — бормотнул Карпухин непонятно.

Когда Доценко разгрызал этот трудный орешек, в каюту, будто невзначай, а на самом деле подосланный самим командиром, заинтересованным в Карпухине, вошел старший помощник Заботин. Спросив разрешения, втиснулся в тесное кресло.

Все как положено: вежливо поздоровался, мотнув у козырька ладошкой, снял фуражку, уставился в своего визави серыми пытливыми глазами: «Зачем пожаловал?»

Итак, собрались две силы: одна, довлеющая над Карпухиным согласно торжественно принятой военной присяге, вторая — добровольно возлагаемая на свои плечи в лице представителя многомиллионной дисциплинированной рати коммунистов.

«Держись партии, браток, — советовал Петька в, последнем откровенном письме, — один — как сухая ветка, первый прохожий наступит — и треснешь. Именно партия умеет выгодней направить твои знания, характер, прислушается к инициативе и поможет в любой беде, в любом затруднении».

Сейчас теребит Карпухина парторг Доценко. Раньше Карпухин почти не замечал его. Не было к нему дела. По палубам, низам, шкафуту и полубаку мотался какой-то бывший боцман с гвардейского крейсера — грош цена теперь той одряхлевшей посудине, — здоровался за руку, называл многих по имени и отчеству — этакая липкая память! — расспрашивал о семье, о здоровье. И всем нравилось такое обращение, хотя ни за кого он не писал писем и не носил пирамидона в кармашке. Умел «толкать речуги», заслушаешься. А теперь хочешь не хочешь слушай и исполняй все, что говорит, тоже в своем роде стой в положении «смирно». Не успел заявление тиснуть, а тут как тут старпом со свистком и биноклем.

Возникает тупое желание протянуть руку к бумажке, убрать ее со стола: «Не дорос, мол, на энное число сантиметров до этого дела, разрешите идти?»

— У вас не хватает еще одной рекомендации, — говорит Доценко мягко, стараясь не отпугнуть Карпухина формальностями. — Если вы еще не нашли, тогда я…

— Минуточку, — перебивает парторга Савелий Самсонович. — Вы, товарищ Карпухин, ничего не имеете против — я могу быть вашим поручителем.

Один поручитель — Петр Архипенко, с небольшим стажем. А тут — сам Заботин, у него, пожалуй, не меньше пятнадцати лет…

Карпухин смотрит теперь на старпома новыми глазами, левая его рука, онемевшая на стекле стола, покрывается мельчайшими росинками пота.

— Спасибо, товарищ капитан второго ранга, — он по привычке пробует встать.

Его останавливает Заботин:

— За что же благодарить, товарищ Карпухин? Заслуживаешь. Знаю тебя хорошо, еще бы…

А сам облегченно думает: «Вот такие-то и не подведут. Шут с ними, с чистенькими, прозрачными, как дистиллированная вода из аптеки. Этот, если нужно, две — три вахты отстоит, товарищу поможет. А рисует как, бродяга! А какие сложные рулады могут исторгнуть из неодушевленного аккордеона вот эти куцые пальцы с твердыми, как ракушка, ногтями. Подумаешь, последователь Кирилла Фигурнова, король изуверской наколки… Дал обещание — и выполняет. Ни одной жалобы. И если появляются спингазеты, то это не Карпухин, а кто-то иной творит мерзкое дело, не чувствуется рука мастера!»

Савелий Самсонович вынимает из непромокаемого кармашка партийный билет и принимается писать рекомендацию. Хочется написать более поэтично, а нельзя, рука сама собой выстраивает в строгий ряд проверенные формулы. Теперь ты принял личную ответственность за этого человека, в случае чего с тебя спросят. И в то же время новый твой товарищ по партии отвечает за тебя. Взаимная клятва верности, преданности и честности. Умножено великое побратимство. Искреннее, глубокое волнение овладевает сердцем Савелия Самсоновича, и его подрагивающие пальцы слишком долго запихивают партийный билет в клеенчатый карманчик у левой половины груди.

— Вот, дружище, — растроганно произносит Заботин, — когда будем прорываться к базе, учти: весь район — ты бессменный. Будешь старшим. Командир просил точнейшим образом обеспечить…

Карпухин кивает головой. Слов настоящих не подберешь, надежная рука подвинута к берету с опаленным ворсом.

На палубе ему попадается Василий, и Карпухин уводит его в прохладный затишек у банкета орудия — «сотки». Наконец-то изливает перед этим пареньком всю свою душу.

Заканчивает так:

— Вася, эх и командиры же у нас! Повезло нам! А парторг?.. Это не тот самый серый Латышев, а Доценко! Ну что тебе говорить про Доценко!..

XI

Каучуковые губы локатора плотно охватили лицо, присосались к щекам, подбородку, отрешили от всего остального мира. Существует только таинственно мерцающий экран и развертка, вращающаяся по кругу подобно стрелке секундомера.

Ступнин остался один на один с поразительной картиной, открывшейся глазам человечества всего два десятка лет назад. Радар! Без него теперь немыслимо существование, как и без компаса, без топлива или хлеба. Место, где установлен радар, всегда центральная точка, стержень своеобразной галактики. Все вокруг — спутники основной планеты, большие или малые, но только спутники. Расчеты ведутся от центра, главная точка — я, будь то корабль, самолет, командный пункт батареи или подвижных бронетанковых сил. На левой стороне экрана более светлыми тонами очерчены берега — отчетливо, будто на карте. Больше ничего. Кажется, крейсер вырвался из окружения, запутал след, и теперь нужно резко переменить курс — строго на норд, только на норд. И пересечь море.

Первый этап позади. Лишь в походе проверяется сработанность экипажей отдельных кораблей и слаженность флота. Больше того, взаимодействие с сушей. В походе, где все цепляется одно за другое, как нигде, сбивается спесь с кичливых индивидуалистов.

Что было перед этим, после десанта?

Кто-то предложил спустить на барказах двадцать процентов матросов, чудный же город! Увольнение на два часа. Крупная волна затрудняла посадку, а принимали и того хуже. Старпом бегал — «исцарапали краску». По не это главное. Трое старшин вернулись пьяные: братство народов, много вина, тостов, восточной экзальтации дружбы.

«Старшин наказать, разжаловать!» — решение, принятое командиром корабля не без борьбы с самим собой. А другие? Перечили? Только взглядами. Старшинский корпус выстроили на юте. Старпом зачитал приказ. Разжаловать! Ветер рвал снасти. Из окаменевшего строя вышли трое старшин. Трое их товарищей срезали им нашивки. Разойдись!..

Корабль отрывался от ловчего строя. «Папаганга» должна уйти, хитрить, обманывать, стать коварной и проклятой всеми, на то она и «Папаганга», а не «Истомин». Трое старшин стали матросами. Не время вникать в их психику. Железная необходимость, суровые, крайние меры. Пусть что угодно говорят о мягком, человечном Ступнине. Он не берет никогда человека на излом. Трое старшин могут стать его врагами, если они не умны и их плохо довели на своих оселках Воронец и Доценко. А подумают, поймут — их жалеет Ступнин, жалеет за то, что они напились перед самым ответственным рейсом.

Ступнин уходил от эскадры по правилам сложной игры. Остальные корабли далеко позади. Там ни одного огонька. Даже флагман не побалует сигналкой и не выложит меч, будто откованный из голубовато-дымчатой стали. Маскировка! Световая. Законная и приемлемая дань прошлому. Маскировка все же не обманет фантастические очи локаторов. На мачтах, когда-то опоре парусов, ловивших энергию ветра, поворачиваются сжатые желобками гигантские ладони, они ловят добычу, атомы импульсов, загадочные мозаичные камешки эфира. Из них складывается армия, доступная обычному глазу, картина боевой обстановки.

— Эн (весьма крупный начальник) запрашивает нас, где мы, — Джонни протягивает бланк, куда отличным завитковым почерком дежурного радиометриста вписан запрос из эфира.

— Да? — Ступнин улыбается уголками губ, подносит бланк к светлячку маскировочной лампочки, быстро гасит ее.

Дождевые потоки омывают толстое стекло мостика. На досках приборов ярко фосфоресцируют стрелки, цифры и риски делений. Лаврищев прекращает тихий разговор с Говорковым. В сумраке ночи их лица расплывчаты — белесые пятна. А все же заметно: старшие начальники ждут. Капитаны первого ранга, стажеры, покинули крейсер. Посредник, адмирал из Москвы, альпинист и лыжник, бесстрастно следит за поединком. Он давно научился скрывать свои чувства и никогда не забегать вперед.

Интересно, как поведет себя Ступнин после запроса Эн? И вовсе непонятно, почему Эн решил нарушить правила игры и снова возвращается к методу, осмеянному на совещании в бухте Приюта. Кошка должна сама бежать в пасть льву?

— Не отвечать никому! Выключить всю внешнюю связь! — приказывает Ступнин.

На приборной доске загорается еще одна красная точка, мигает, тревожит, словно глаз ожившего циклопа, — вступил в строй еще один котел.

— Полный вперед!

Трансляция омывает все закоулки с категорическим приказанием убрать от накаливающихся труб легковоспламеняющиеся предметы. Все сильнее вибрация. Все на местах! Долой экономические режимы, война так война! Мазута сколько угодно. Цистерны полностью залиты пресной водой для котлов. В глубине, за надежным щитом бронепалубы, работают как звери выносливые, низкорослые, свитые из тросовых мускулов машинисты — такие, как Карпухин.

Ступнин с удовольствием следит за приборами, выслушивает доклады служб; все идет отлично. Команда заранее предупреждена об ответственном рейсе и сплотилась плечом к плечу, умом к уму. Даже больной Шульц вскарабкался к своему месту. Что же, пусть — нельзя изгонять. Оторви его цепкие руки от привычной работы, и намертво падет старый водитель кораблей. Ему все ясно: Том Кинг сошел с арены, за него заканчивает раунд Юность. Но Юность смеется над теми, кто бережет свои силы. Пусть Юность не смеется над старшим штурманом Шульцем.

Стороной пронеслись истребители. Им тоже несладко держать зонт над штормующим морем. «Папаганга» остается незамеченной. Четвертый час бега. Черный корабль несется, как птица, по черному морю.

— Молодцы, — похваливает Ступнин котельных машинистов довольным, ворчливым баском, — спасибо, Карпухин.

Через час:

— Мало сказать молодцы, орлы вы, дорогие мои кочегары. Еще, еще!

Учения не только формальный итог, не только заполненная графа, рапорты и рапортички о топливе, мухе, паре, боеприпасах. Разгром «врага» на коммуникациях! Встречный морской «бой»! Взаимодействие с авиацией, подводными лодками, торпедными катерами? Да, да, все так, конечно. Отделились быстроходные крейсера, топтавшиеся нетерпеливо в тягучем строе походного ордера, и тоже понеслись в бездну искать «Папагангу». С далеких аэродромов снялись бомбардировщики.

По стеклам текли потоки воды. Ветер стонал в вантах. Над мачтами ломались молнии. Только при таких «вводных» возможно вторжение. «Папаганга» мчалась вперед. Успех прорыва решал не только корабль, превосходное творение рук человеческих. От кого зависело все? От молодых ребят в парусиновых робах, «забивавших» в часы досуга «козла», читавших романы, плясавших на рострах, писавших домой наивные письма… Они одолеют все. Без них весь сложнейший организм корабля обречен, цена ему — нуль.

Волны окатывали палубу. Будто сказочные головы витязей, поднимались из пены и воя орудийные башни. В них скрыты комендоры главных калибров, молодые ребята, пришедшие сюда с высот Корабелки. Они уже все умеют и, в случае если придется схватиться, не подведут.

Кончается ночь.

Адмиралы надевают очки и, пошевеливая губами, перечитывают документы прорыва: все — минута за минутой, час за часом, даже курсы барражирующих эскадрилий. Учтен и «потопленный» танкер, попавшийся ненароком на пути. И заключительный аккорд — залп управляемых реактивных снарядов, точно посланный по цели, очень важной, ибо залп может обрушиться не только на форты, но и на жилища, с таким трудом возрожденные бригадами строительных рабочих.

«Чапает» флагман, старый корабль, на нем много людей, мощные двигатели, артиллерийские системы, будто поникшие под тяжестью десятков тонн легированной стали. Флагман обладает и преимуществами — там удобные каюты, паортики вместо иллюминаторов, простор, комфорт, салон… Он лев. Вокруг него много букашек. Локаторы «Истомина» включены. На экране ползет толстая букашка, вокруг — роскошная кавалькада.

Будущее флота для кого-то трагично. Началась новая эра. Кричать караул?.. Походный ордер строго выдерживает дистанции, повороты, строи. У каждого в кармане книжица, примерно такая же хранилась в сюртуке Ушакова. Никого не убедишь таинственными грифами, тайн нет. Книжица может спокойно лечь под витрину вместе с подзорной трубой Нахимова. Вторгается новый век техники. Урсы «Папаганги» дали залп по сердцу флота. «Папаганга» — к счастью, «Истомин».

Желтый прибой возмущенно кипит у древнего Херсонеса. Видны башни Зенона, входные ворота города, некогда осаждавшегося латниками киевского князя. Строгим напоминанием о пролитой крови поднялся белокаменный обелиск Сапун-горы.

«Почему не ответили на запрос?» — Джонни пожимает плечами, и на его умном лице появляется довольная улыбка.

«Неужели все начинается сначала? — размышляет капитан-лейтенант, скользя по трапам к своему командиру. — О нет, адмирал Эн — дальновиднейший человек».

Джонни старается думать о нем как можно лучшей, наделяя его своими качествами, верит в мудрость Эн, как в самого себя. От подобного самоуспокоения всегда становится легче и мир окрашивается более ярко…

XII

Самолет Ли-2 — единица обычного воздушного транспорта. Его экипаж занимался исключительно своим делом и не вникал в психологические завихрения случайных пассажиров. Самолет приземлился.

«Прибыли, вылезайте», — бортмеханик прошел вперед, на пути споткнувшись о ящик и выругавшись с полным сознанием отлично выполненного долга.

Загремела лесенка. Ганецкий взялся за дюралевый бортик дверки, спрыгнул на землю, не прикоснувшись к ступенькам. Уверенность, что он немедленно попадет в руки каких-либо переодетых блондинов, не оправдалась. Срочно затребованный лейтенант никому не был нужен, о нем забыли и представили полностью в собственное распоряжение. Обладая расчетливым разумом и умением анализировать обстановку, Борис постарался вернуть себе устойчивое душевное равновесие.

На аэродроме бамбукового побережья никто толком не мог объяснить ему причину вызова, а тут тем более.

— Эй, хлопцы, кому в город, забирайтесь в кузов! — Шофер в пилотке подводника, пропеченный, как буханка ржаного хлеба, с запозданием вынутого из печи, рванул с места. С неимоверной скоростью выводя свой грузовик на трескучую и пылючую дорогу, закурил «Казбек».

При таком водителе плантации Золотой балки покрылись завесой пыли.

— Давай, спешу! — торопил Ганецкий.

Когда Борис выбрался в городе из машины, его раздумье длилось недолго. Идти в таком виде в штаб было легкомысленно. Разрешительное удостоверение не ограничивало его действий и не устанавливало точных сроков. Все предыдущее рассеяло его страшные предположения. Никто не упрекнет его, если он вначале зайдет на квартиру. Даже если нависла какая-нибудь опасность, там, наверное, знают. Можно заранее выработать план действий и не попасть впросак.

Запоздалые раскаяния не покидали Бориса, пока он добирался домой. Полным рублем доставалось от него Ирине. Если она запутала его, берегись! Нужно же было на прощание сообщить ему эту дикую новость и тем самым косвенно как бы зачислить в сообщники.

Надо перевести дух в подъезде, спокойно подняться, не вызывая излишних подозрений. Что это? Повыше пуговки звонка записка:

«Просим не звонить. Тихо постучите».

Сердце забилось учащенней.

Подняв руку, Борис почувствовал ее тяжесть. Он осторожно постучал в филенку полусогнутым пальцем. Этот стук отозвался во всем его теле.

Тетка Клавдия почему-то совершенно равнодушно приняла неожиданное появление зятя. Строго кивнув ему, она прошаркала войлочными шлепанцами к кухне. Только у двери приостановилась и через плечо, приглушенным голосом, каким говорят в присутствии тяжелобольных, сказала:

— Она заснула.

Ее растрепанный клок крашеных волос, жилистая шея, желтые пятки исчезли за дверью, оставив Бориса в полном недоумении.

Фуражка долго не попадала на вешалку, пальцы не подчинялись, когда он расстегивал крючки нанкового кителя. Направо дверь Галочки, налево — Катюши. Вероятно, Катюша и заснула, кто же другой? Почему-то не слышно обычной возни сынишки. «А может, что-нибудь с ним?» — опалила догадка.

Из комнаты Галочки вышла… Ирина Григорьевна и холодно поздоровалась с Борисом. Шляпа с черной вуалеткой, платье из темной тафты, черные нейлоновые перчатки невольно вызывали самые дикие предположения.

— Что случилось?

Ирина оглянулась. За спиной стояла Галочка, на ее лице было презрительно-жесткое выражение. Поклонившись, девушка молча прошла мимо Бориса, оставив его и Ирину наедине в коридоре.

— Разве вы ничего не знаете? — Горячее дыхание обожгло щеку Бориса. — Ваша травилась… Оставила записку… Вы понимаете какую? — она указала глазами в сторону кухни. — Подслушивают. Если бумажка попадет в чужие руки… Ну, я теперь более или менее спокойна… вы уже здесь. Позвоните обязательно.

Она исчезла, оставив запах духов, проклятый запах, преследовавший его еще в Ленинграде; из Парижа — «Митцуки-гарлен», сумасшедшая цена. «Митцуки-гарлен… Митцуки-гарлен…» — стучало в висках.

«Так вот причина срочного вызова. Никто не осмелился предупредить меня заранее. Этакие деликатные люди, черт вас побери! Катя заснула, ее жизнь вне опасности. Ее жизнь. А моя? Поставить под удар мое имя… честь… Травилась. Обычная провинциальная мелодрама. Спички небось глотала. Сына не пожалела. Комедиантка».

Из кухни появилась Татьяна Михайловна со стаканом теплого молока на блюдце, в белом фартуке, с повязанными косынкой волосами. Миловидное, приятное лицо ее в отличие от лица Галочки выражало сочувствие. Пожалуй, она единственно разумный человек в этом скопище периферийных змей. Конечно, все тут: выглянула ядовито любопытная физиономия шинкарки Томы и спряталась, словно нырнула в нору.

— Здравствуйте, Боря, — просто сказала Татьяна Михайловна, — хорошо, что вы приехали. Я просила Черкашина, чтобы он помог вызвать вас из штаба…

— Я летел сюда, ничего не зная, Татьяна Михайловна, — благодарно, чувствуя внезапно подступивший к горлу комок, пролепетал Борис. — Я ожидал встретить все что угодно, только не это… — Голос его окреп, минутная слабость оставила его.

— Самое страшное миновало. Постарайтесь взять себя в руки. Мало ли что не случается в жизни?

Татьяна Михайловна посмотрела на него просто, не проявляя дешевого любопытства, и хотела пройти к Катюше.

— Разрешите? — Борис думал войти первым.

Татьяна Михайловна остановила его:

— Она, кажется, заснула. Не нужно ее будить. И во всяком случае, надо ее подготовить.

От стакана струился пар, и молоко на глазах подергивалось пленкой. Розовые ногти и блюдечко. Мягкий, волнующий желобок в разрезе платья; у нее тесный лифчик, нежное тело, прелестный очерк рта. Она покраснела, поправила фартук на груди и ушла, притворив за собой дверь. Борису стало стыдно. Проснулась или не проснулась жена, он должен распоряжаться здесь, советовать, хозяйничать.

Иван Хариохин, появившийся из той же кухни, заслонил дверь своей могучей фигурой.

— Отойдите, — потребовал Борис, пытаясь отстранить его.

— Пускай женщины займутся там, Боря. — Каменщик без всякого недоброжелательства поиграл горячими выразительными глазами и не сдвинулся с места ни на один сантиметр.

— Ну уж, товарищ, не командуйте в чужой квартире. Отойдите!

Озорноватое, мягкое выражение словно ветром сдуло с лица Хариохина.

— Ишь ты, гривенник. Квартира-то, предположим, твоя, — он провел волосатой рукой по лбу, как бы выискивая нужные слова, — предположим… По жировке. А вот что в квартире, горе аль беда, — это общее дело. Квартира-то рабочая, наша. Полмитрия раздавить коллективом — раз плюнуть, а беду отогнать труднее. Сообща нужно. А?

Слова, которые шли из глубины искренней, бескорыстной души простого каменщика, не возымели на Бориса никакого действия.

— Может быть, вы прикажете мне уйти?

Хариохин страдальчески вздохнул, сдвинул к переносице брови:

— Уйти не позволим. Жена-то — твоя. Ты довел, ты и исправить должен…

— Исправлю…

— Что ты завелся, монумент? — Вразвалку подошедшая Аннушка легонько круглым плечом подтолкнула мужа я приоткрыла дверь. — Проходите, Борис. Ну, не гляди на меня так, Ванечка, представь себя на его месте. Тоже нужно сознание иметь, а как же…

Лихорадочно блестевшие глаза Катюши следили за каждым шагом Бориса, за каждым его движением. Руки ее шевельнулись, голова приподнялась с подушки, а губы еле-еле слышно по-доброму промолвили заранее выношенные слова:

— Я поступила дурно… Не обвиняй меня…

Борис опустился на стул рядом с кроватью:

— Вероятно, ты не подумала.

— Бывает… порыв… действительно необдуманный шаг… потом каешься…

Борис смотрел на тумбочку, на хрустальный кувшин, подаренный Аннушкой в связи с появлением ребенка. В кувшин ставили цветы. Катюша любила крымские розы, с Южного берега. К ним приучил Петр Архипенко, Борис цветами не баловал, пустяки.

— Где Витя?

— Он у нас, — ответила Татьяна Михайловна, — и не беспокойтесь. Мальчик отлично чувствует себя с нашим Максимкой. Подружились.

Освоившись с темнотой, Борис разглядел Гаврилу Ивановича, неподвижно сидевшего возле занавешенного гардиной окна.

— Надо помнить не только о себе одной, — упрекнул Борис Катю, чувствуя, что не находит в сердце своем снисхождения. — Эгоисты всегда все события расценивают, примериваясь только к собственной персоне…

Катюша со страхом вслушивалась в эти чужие, холодные, как ледышки, слова.

— Не надо, Боря. Если сумеешь, прости меня… Пойми, мне не легче, чем тебе… Я поступила плохо, опрометчиво. Люди и не такое прощают… терпят. — Губы ее дрогнули, голос иссяк.

Со своего стула поднялся Гаврила Иванович, подошел ближе, поправил одеяло и, прикоснувшись ко лбу дочери, глухо сказал:

— Не траться зря, дочка.

Катюша заплакала беззвучно, слезы катились но ее щекам, губам. Трагическая беспомощность, парализовавшая ее, сочувствие всех — даже шинкарка примчалась на помощь — не поколебали непреклонности Ганецкого. Наоборот, вызвали в нем сопротивление.

Он встал, огляделся. Фикусы и плакавшая к непогоде арма, глупые мещанские «кветы», как называла их тетка Клавдия, вышивки и половики, картинки и фотографии в рамках с наклеенными на них ракушками, шелковый абажур и пустые флаконы от духов — все это логично завершалось последним эпизодом мещанско-сентиментальной мелодрамы, публично разафишированным отравлением. Кто же подлинная жертва? Почему никто не жалеет Бориса за осмеяние, которому подвергла его эта компания отсталых, невежественных и грубых людей? Квартира и та, мол, не твоя, а наша, рабочая. Разухабистая парочка Хариохиных, прославленных каменщиков, продувная бестия Тома, давно жаждавшая скандалов, раненько расправившая коготки Галочка, непримиримое существо, с первого же часа открывшая против него борьбу, примитивная святоша в фартучке и с молочком в граненом стакане — да пошли вы все к черту!

— Записку! — Ганецкий требовательно протянул руку. — Где она?

Аннушка ахнула от неожиданности. Ее намерение при всем честном народе отчитать мальчишку не осуществилось. Жилистая рука с куцыми пальцами, с въевшейся в кожу известью протянула бумажку:

— На…

Чумаков вобрал в себя воздух судорожно, точно боясь разрыдаться.

— Немец отнял у меня сыновей, а ты… ты… чуть не убил мою дочь. Иди отсюда, иди! Слышишь?

Голос замер на самой высокой ноте, с надрывом и угрозой.

— Папа! Папа! Перестань! Нельзя! — Катюша пыталась встать, ее удержали Галочка и Татьяна Михайловна.

— Уходи, Боря, — плаксиво проголосила Аннушка, — не доводи до греха. Самое лучшее уйти… уходи, пыжик несчастный!

— Как вы смеете?

Аннушка, строптиво подбоченившись, приблизилась к нему с бесстрашным, гордым видом. Лицо ее пылало от негодования, и мелкие росинки пота покрыли лоб и щеки.

— Смеем! — голос ее окреп. — Раз ты горя понять не смог, значит, и на радость неспособный. Мы не посторонние Кате люди! Мы вместе перестрадали. Половину ее беды переплакали, на себя взяли, а ты прилетел на готовенькое, да еще с претензиями. Давай ему записку! Кровью она написанная, понять тебе это трудно. Черствая ты краюха, с плесенью. Хуже сухаря. О сухарь хоть зуб сломаешь, а на такого, как ты, плюнуть хочется. Иди… Позовут, вернешься…

И Аннушка почти вытолкала его из квартиры, а потом догнала его на лестнице и всунула в руки фуражку и чемоданчик.

Если это освобождение, то оно досталось невероятно дорогой ценой.

Куда идти? Где перебыть? Все происшедшее казалось чудовищно нелепым — не верилось в его реальность. Если вначале Борис считал себя жертвой обстоятельств, то теперь он сам стал виновником. Конечно, одумаются. Разойдется брашка, старик успокоится, Катька не позволит. Она хорошая, верная. Сын-то остался. От него не оторвут. Злополучная записка судорожно зажата в ладони. Несмотря ни на что, она теперь у него. Надо идти в штаб, доложиться. Так ему было приказано. А если спросят про записку? Положить на стол документ. Бумажка жгла ему руку. Участив шаги, Борис решил поскорее добраться до Приморского бульвара. Уединиться на скамейке, прочитать. Нужно ли? Предсмертная записка. Прочтешь, отравишь себя навсегда. Ирина там упомянута? Безусловно. Пронюхала и явилась.

Люди спешили к берегу. В бухту входил «Истомин». Надо туда. Там его дом, его безопасная норка. С первым же катером. А потом в штаб. Борис вспомнил о просьбе Ирины, нырнул в будку автомата, набрал номер. Его поразил заданный ею вопрос: «Боря, Ступнин появился в бухте. Разве ему удалось?» — «Что удалось?» Разговор прервали, — возможно, случайно. Заныли продолжительные гудки. Наполненный самыми дурными предчувствиями, Ганецкий торопливо шагал к Минной стенке, на ходу разрывая бумажку, жегшую ему ладонь, и шаг за шагом разбрасывая мелкие клочки.

XIII

— Вадим, ты должен меня понять… Они прогнали меня. Вышвырнули, как кота за хвост, надругались. Делали все это со злорадством, с улюлюканьем и свистом. Фуражку вдогонку кинули…

— Не представляю себе. Уму непостижимо. Неужели Катюша могла позволить так поступить с тобой? Как она вела себя?

— Она костяшка в их руках. — Ганецкий пятерней взъерошил себе волосы и потянул водку прямо из бутылки, которую до того держал зажатой между коленок. — Извини меня за нарушение святого порядка, не могу… — И снова кадык забегал под влажной гусиной кожей. — Это они запутали ее сплетнями, ахали, охали и довели до ручки.

В иллюминатор открывались виды Северной стороны. Невдалеке пропыхтел буксир. Волны заплескали у борта. Сонный до одури тральщик, приползший из-за бонов, травил якоря. Бездымно скользил эсминец, будто поджав трубы. Эсминец, вероятно, дотягивался вон к тем бочкам, что игрушечно сверкают на солнце.

— Вообрази только, куда направлен пафос этого события, — продолжал изливаться Ганецкий. — Меня уже вызывал Доценко, допрашивал с пристрастием.

— Что он тебе советует?

— Примирение. Обычный тезис: с немцами воевали и то договорились, а ты не можешь в своей семейной ячейке наладить правильные взаимоотношения.

— А в отношении… Ирины Григорьевны?

Вопрос, заданный будто невзначай, насторожил Ганецкого.

— Это уж не мое дело… Если ты вспомнил мои предположения в бухте Приюта, то на поверку многое оказалось не так. Тоже многое преувеличено, раздуто.

— Он ее отец или нет?

— Да откуда я знаю? — неожиданно озлился Ганецкий. — Идите вы к чертям со своими допросами! Достаточно достается Черкашину. Кому нужен я, козявка? Хочешь хлебнуть?

— Нет. Ненавижу пьянство.

— Тогда я закончу грубо индивидуально.

Над плоскими укреплениями старого равелина поднимался памятник-часовня. На желтых высотах клубился мазутный дымок, невольно напоминающий о пожарах, свидетелем которых был этот город. Попыхивал плавучий кран, растаскивал своим хоботом расчлененные взрывчаткой останки кораблей. По скелетам судов ползали люди.

— Ты не совсем внимателен, Вадим. Дело-то гораздо серьезней, чем даже я себе представляю. Может быть, ты поможешь?

— Чем?

— Выясни, что там. Какие мои акции? Котируюсь ли я хоть по самой миленькой ставке в рабочей семье Чумаковых?

Вадим укоризненно покачал головой:

— Нельзя ли хоть сейчас обойтись без шутовства? Если ты просишь, хорошо, я постараюсь побывать у них.

— Спасибо, Вадим. Видимо, я никогда не ошибусь в твоем благородстве. Только когда ты пойдешь к ним? Надо бы поспешить. Доценко потребовал сроки. А как я могу их установить?

— Придется после праздника.

— Нет, нет. После праздника нас оттянут в доки. Ты, конечно, слышал: будем перевооружаться. Угонят отсюда неизвестно на сколько, тогда пиши пропало. Хорошо бы пораньше, а?

Вадим обещал и стал готовиться к встрече с Катюшей.

На следующий день он проведал Шульца, и они вдвоем прогулялись по бульвару. Шульц шел медленно, стараясь не терять выправки и отвечать на приветствия.

Присели на лавочке, в тени. Отсюда был виден облепленный купальщиками обелиск с орлом, полураскрывшим бронзовые крылья. В воду вслед за девушками сошли смуглые молодцы в плавках. Кто они? Матросы или строители, курсанты или студенты?..

Шульц с повышенным интересом наблюдает чужую молодость, теперь она не оскорбляет его, не обижает.

Продолжается ранее начатый разговор.

— Она с ним несчастна. А вы ее любите…

— Поэтому мне и тяжело, Евгений Федорович. Если я стану уговаривать ее остаться с ним, я поступлю не честно.

Среди голов в воде возникает шестивесельный ял. Красный язык кормового флажка быстро исчезает вдали. Под солнцем флажок особенно ярок, это почти факелок неугасимого огня.

— Честь прежде всего. — Этот афористичный совет не вызывает улыбки. — Вы поступите так, как подскажет вам совесть. Я помню, как сын пришел однажды с нею. Сыну было неловко. Она, прелестная, застенчивая девушка с теплыми испуганными глазами, тогда показалась мне слишком простой… Она разгадала мои мысли и смотрела на меня с тяжким любопытством и затаенным недружелюбием. Сыну было обидно. Я значительно позже понял свою оплошность. Его уже не стало. Она посетила меня. Милая, отзывчивая, простая. Простота оказалась самым дорогим качеством. Вернуть уже ничего нельзя. Его не было. Навсегда…

Нет, для Вадима она не могла исчезнуть навсегда.

Без всяких предупреждений, наконец-то набравшись смелости, он переступил порог ее квартиры. Катюша обрадовалась ему чрезвычайно.

— Вадим! Как кстати, — она прижала его руку к своей щеке. — Я думала о вас.

— И я.

Это был вздох, почти признание. Ничем не удержать падение, а может быть, взлет. Чувства перемешались со словами, почти не имеющими значения. Вадим ощутил необыкновенный прилив смелости. Он понял: сейчас, именно в эту минуту решается бесповоротно то, что отпугивало и одновременно смутно влекло его сюда, в Севастополь, к счастливым первым дням, к поцелуям у маклюры.

Подстриженные волосы делали Катюшу несколько иной: непривычной, более строгой. Черты ее лица стали тоньше, одухотворенней, недавно перенесенные страдания наложили на них свой отпечаток. И все же она теперь лучше, чище, роднее.

— Катюша…

Она покорно и благодарно потянулась к нему. Он поцеловал ее в щеку, в глаза и в губы. Взял за руку и вошел вместе с нею в комнату, и ему показалось: вернулась ранняя молодость — нашивки на курсантской рубахе, духовой оркестр на Матросском бульваре, доверчивые и безмятежные монгольские глаза девушки.

XIV

Накануне праздника, как и всегда, трудились до седьмого пота. Готовились к параду, к массовому заплыву, к карнавалу, к шлюпочным гонкам, к соревнованиям по плаванию и водному поло… Сколачивали пятитысячный матросский хор. Репетировали акробаты, танцоры. Разучивались стихи, подгадывались шахматные и шашечные турниры, викторины, выпускались специальные номера газет, бюллетени, молнии, обсуждались отличники, чтобы в день торжеств увидеть их имена на особом именном плакате. Словом, всего делалось много.

Матросы и старшины плавали до посинения ногтей, надрывались в хоре, писали статьи и стихи для газет, ломали головы над шахматными задачами.

Люди с кораблей, береговых батарей, наземных служб были завидно молоды, оптимистичны и приучены выносить и не такие испытания.

Боцманы сбивались с ног, вымучивали матросов, но зато корабли, каждая на них деталька сверкали подобно росе в ясное утро.

Начинался праздник. Еще до заката потянулись на высотку стадиона колонны матросов и толпы жителей. Пешком, семьями, сплоченными севастопольскими кланами, поднимался трудовой люд к холму, где стояли ядерные батареи 4-го бастиона, откуда смотрел Тотлебен, окруженный бронзовыми саперами, где поднимала свой купол Панорама.

— Места-то наши в двадцатом ряду! — весело оглашала Аннушка, хлюпнувшись на скамейку так, что парашютно взвихрились ее юбки.

— Ишачим, ишачим, а все едино ближе двадцатого не пущают, — ехидничал старший братан Хариохин. — Кто же это там залез на трибуну?

— Адмирал, — вглядевшись с прищуром, ответил Гаврила Иванович и, сняв серенькую кепочку, тщательно протер платком вспотевшую макушку, а потом двумя ладонями пригладил седые редкие волосенки.

— Вижу, что адмирал. Туда в бескозырке не пустют. Кто? Не знаешь, Иван?

Иван Хариохин небрежно отмахнулся и выдрал из-под ворота повязанную ему взбалмошной женушкой «собачью радость».

— Сиди, брат. Не все ли тебе равно кто?

— Верно, — старшой хихикнул, — зарплату он нам не выписывает.

— Михайлов! — узнала Аннушка. — Тот самый, который меня в штаб вызывал.

Над тысячными толпами носился усиленный радиотехникой басовитый голосок. Прожекторный луч, голубой и струйчатый, обмывал разряженного в кремоватое тонкое сукно и золотую канитель адмирала и, казалось, поднимал его еще выше трибуны, обвитой красными цветами и хвоей.

— Ничего не разберу. — Тома отмахнулась от всего этого великолепия и принялась жевать недоеденный в пути пирожок с капустой. — Ты слышишь что-нибудь, Гаврила Иванович?

— А зачем? Тебя позвали сюда думать…

— Вот оно что, оказывается. А я и не знала, — тонкие губы Томы искривились в улыбке, она откусила еще кусок окрашенного губной помадой пирожка.

Гаврила Иванович уперся локтями в колени, сжал щеки ладонями и почувствовал, как погасли все наружные надоедливые шумы, в том числе и голос адмирала. Рабочий человек, севастополец, остался один на один со своей душой.

«Недаром страдали и гибли, — говорила душа, — ишь сколько народу! И город таков. Казалось, всех перебили в траншеях, а гляди, пять тысяч человек в одном только матросском хоре. Казалось, все корабли потопили. Оглянись — некуда взора протиснуть, стоят один к одному… Правильно! Еще бы. Дочки выросли, внук уже как схватит за шею — не вырвешься. Пусть крепче тискает, пусть дышит, смеется. Слава богу, прошла страшенная беда с Катеринкой. Пронесло. Жутко. И если не вернется Борис, может быть, так и надо. Насильно мил не станешь…»

Звезды, словно латунные заклепки, скрепили иссиня-вороненую сталь неба. Блеснул золотой ярлык на рукаве адмирала, тихо подсвистнули дудки, и матросы обрушили крики «ура». Сменился караул у портретов. Каски и круглые шапочки вперемежку. Вспыхнули десятки прожекторных лучей, скрестились вверху, будто в поисках «юнкерсов», а затем мирно опускались ниже и ниже, пока не накрыли стадион сверкающими полотнищами. И под этот шатер, разбрасывая дробь барабанов, вступили пионеры Артека и Севастополя, дети страны, отдыхавшие у базальтовых скал Гурзуфа, и дети крепости, дети ее гарнизона.

«Для них, только для них», — Гаврила Иванович плакал беззвучно, по-прежнему оставаясь наедине с самим собой и в то же время обнимая мыслями своими пять горизонтов.

«Истомин» ушел в доки, и не только «Истомин». Рабочие, ранее готовившие варево для орудийных стволов, так же по-деловому спокойно варили супер — огнепрочный металл, а другие, по циклу, вытачивали ракеты, ковали бустеры, чтобы ими сменить отжившие свой век орудийные башни.

Старший штурман будущего ракетного легкого крейсера пока не был нужен, и командир корабля, выслушав его рапорт и почти два часа проговорив с ним в укромном уголке, на диване каюты, разрешил отпуск, формально занесенный Савелием Самсоновичем в раздел «Устройства личных дел».

В рубке по-прежнему оставался Шульц, отправившийся в свой последний рейс на борту одного из последних, быть может, пушечных кораблей.

XV

Море. Косогор, прорезанный тропинками. Под ногами скрипели и трещали желуди. Волна мертвой зыби с хриплым шумом омывала скалы. Катюша прильнула к человеку, который помог ей заново увидеть широкий мир.

Есть невыразимое очарование в осеннем море, хотя оно в эту пору не такое щедрое и не всегда ласково. Осенью чаще натекают облака; они тяжелые и низкие, море седеет вслед за горами, принимающими удары северо-восточных холодных ветров.

Можно остановиться, полуобнять теплые, податливые плечи Катюши, смотреть через сетку ветвей, заплетенных лианами, на чаек, слушать их крики, похожие на детский плач.

Дубы раздирали корнями скальные грунты. Желуди, просекая листву, глухо били о землю.

— Мне с тобой очень хорошо. Непривычно хорошо и… спокойно, — Катюша прижималась к Вадиму плечом, смотрела в глаза счастливо и преданно. — Поцелуй меня.

Они поднимались все выше по тропинке, усеянной прошлогодней прелой листвой, через полянки, накрытые сетями тканей, мимо стволов, обомшелых и грубых, обвитых лианами и плющом.

Они останавливались, держась за руки. Их неудержимо влекло друг к другу, они невольно подчинялись инстинкту, боясь снова потерять друг друга.

В аллее цвели каприфолии и японские розы. Юкка, кинжальное дерево неведомых южных долин, расточительно выбрасывала свои белые веера. Пахло прогретой солнцем вечной листвой эвкалиптов и камфарных лавров.

А где-то в других широтах, в той же России, уже зима, снег, малахаи и пимы. Но стена гор охраняет побережье от вторжения карских циклонов, принимая их удар на себя. Величественной цепью протянулся Кавказский хребет, закованный в ледяные латы.

— Не верится, не верится, — шептала Катюша. — У меня такое чувство, будто я жила в глухом краю и вот вернулась туда, где меня долго, долго ждали. Или я спала тяжелым сном, а меня разбудили и сразу осыпали цветами. Ведь я впервые на Кавказском побережье, если не считать, что здесь была ребенком. Во время войны. Тогда я ничего не понимала. Бескозырки, стальные каски, кукурузная мамалыга, каштаны… Мы собирали каштаны в лесу, жарили, варили, пекли. Я набирала целый подол каштанов. Чужие люди. Хотя нет, тетя Клавдия была и тогда. Она много сделала для нас и теперь делает. Она очень простая, почти неграмотная женщина, и говорит неправильно, а какая сердечная. Борис издевался над нею, когда она говорила: «капиток» вместо «кипяток», «глонула» вместо «глотнула», «почекаемся» вместо «чокнемся» и, как многие русские женщины, «исть» вместо «есть».

— Она женщина хорошая, — соглашался Вадим, вспоминая, как бережно Клавдия отнеслась к их сближению.

Тогда Борис Ганецкий, муж Кати, скандалил, угрожал, требовал развода, думая, что все ему сойдет с рук и по-прежнему уступчивая Катюша смирится. Но ему и в голову не могло прийти, что Вадим его соперник.

Нет, Вадим решил жениться на Катюше не из жалости, не из желания уберечь ее от новой обиды. Единственное, что заставило его решиться на брак, — любовь.

И он не жалел о случившемся.

В летнем кинотеатре шел новый фильм. Матовые шары фонарей светили сквозь деревья, как луны. Высокие стволы поднимались к черному небу. Струйчато текли потоки света, в них крутились мошки и бабочки. На экране мчался на шикарной автомашине джентльмен, изредка обращаясь к своей спутнице в прозрачном, как стрекозиные крылья, платье. Что там будет дальше, не все ли равно? Катюша прижималась к сильному плечу мужа и думала, думала. Мысли путались, становились все бессвязней. Она протирала глаза. Джентльмен в другом костюме, но на той же машине мчался по отличному шоссе, а сидевшая рядом с ним девица — новая, блондинка — вскрикивала и оглядывалась. Вероятно, они спасались от погони.

— Я так и не поняла, в чем там дело, — говорила Катюша, когда они вышли из кино. — Мне хотелось долго-долго сидеть с тобой рядом, и все… Сегодня я видела, как кефаль выпрыгивала из воды. Отчего? Ее преследовала хищная рыба или она играла? А может быть, она умеет дышать? Как она дышит? Жабры вырабатывают кислород из воды?

— Какой ты еще ребенок, Катюша. Ну какая разница, какое тебе дело до кефали и до ее жабр? Разреши, я тебя поцелую.

— Все видят… Хотя какое кому дело до кефали?

Чешуйчатые стволы драцен, кроны-ежи, высокие кусты олеандров… В глубине парка белели магнолии, и казалось, повсюду разливается их одуряющий аромат.

— Возьмем такси?

— Страшно дорого, Вадим.

— А тебе хочется?

— Мечтаю…

Шофер в белой рубашке и морских брюках невероятно горделив. Автомашина с зеленым огоньком за ветровым стеклом остановилась с визгом, намертво схватили тормоза. Потом зеленый огонек погас. Они неслись по красивой ночной дороге в общем потоке машин. Красные, спаренные точки взлетали впереди, опускались, подмигивали. Угадывалось близкое море. Рой светляков медленно проплывал в темноте, и казалось, что он почти рядом: шел теплоход, играла музыка — там, вероятно, танцы.

— Мне все кажется сном, — шептала Катюша, — и я где-то высоко-высоко. Я хочу танцевать. Помнишь, мы ходили с тобой на площадку?

— Еще бы. Ведь там-то я и влюбился в тебя.

— Ты шутишь, а мне все так понятно.

С каждым часом они становились все ближе друг другу. Постепенно рушились последние преграды: Катюша снова поверила в свои силы. Прежнее еще не было похоронено навечно, слишком мало прошло времени. Но чем дальше, тем глуше воспоминания, тем ярче настоящее.

А настоящее дарило дорогими минутами:

— Катюша, возьми эти деньги. Я очень прошу, купи Вите костюмчик, тот, красненький, с бретельками… который понравился тебе…

— Вадим, не надо. У Вити все есть. — Она снова и снова упивалась своим счастьем, и не потому, что в руках ее столько денег — пятьсот рублей, а может, и больше. «Вите костюмчик. Тот красненький. Он помнит».

— Не обижай меня, Катя. Я люблю Витю не меньше, чем тебя. И ты не ревнуй. Уверяю тебя, мы с ним станем большими друзьями. Он чудный мужик. Хочешь, пойдем покупать вместе? Я хочу снабдить его гараж новыми машинами, приглянулся мне самосвал и какая-то импортная деревянная машина с желтым кузовом…

— Цена-то ей не меньше пятидесяти? — протестовала Катюша, а лицо сияло, и все, кто видел их, обращали на них внимание, любовались молодой парой. Ведь явно молодожены, которые никого и ничего не видят.

Норд-остовые ветры выдували купальщиков с побережья. Зато осень приносила не только штормы — появились мандарины, хурма, йодистые плоды фейхоа и гранаты, похожие на старинные ядра, какими их рисовали на лубочных батальных картинках.

— Я впервые ем гранаты, — говорила Катюша, — впервые попала в санаторий. Впервые… Мне казалось, я никому не нужна. А когда чувствуешь себя ненужной…

Уже незадолго перед отъездом в рейсовом автобусе с овалами прозрачных стекол Катюша узнала в одном из пассажиров Петра.

Спокойный, возмужавший, уверенный, безусловно уверенный. Новый? В самом деле, какой-то новый. И не потому, что острижен по-иному, не под огрублявший его полубокс. Волосы зачесаны назад, чуть наискось, открыт большой лоб. Но не в этом дело — куда девались его робость, нерешительность. Неужели она, Катюша, не умела раскрыть в нем то, что раскрыла вон та женщина с твердыми смуглыми щеками, яркими смеющимися глазами и вьющимися волосами, небрежно рассыпанными по открытым плечам со следами солнечных ожогов? Конечно, эта женщина — та самая Маруся, ее незнакомая соперница из далекой и чужой станицы. Кулек груш, сочных груш сорта бера, лежит на ее коленях. Она вытирает грушу платочком, угощает Петра, он ест, нагибается и смотрит в открытое окно, чтобы не пропустить остановку, и быстрые тени ветвей бегут по его мужественному лицу.

Ворот рубахи, словно матросский гюйс, выпущен поверх пиджака. Память Катюши воскресила те дни, когда этот влюбленный в нее моряк приходил с букетиками роз, в газете к их маклюре, к дюралевой калитке из гофрированного бока «юнкерса». Как все это было невыносимо далеко! Ломило виски от такой давности. И зачем в ней бродит ее неукротимая память? Ничем не остановить движение жизни, ее неумолимые, заранее никому не ведомые шахматные ходы. Лучше сделать вид, что она не заметила Петра.

Петр и та женщина встают, продвигаются к выходу. Он бережно предохраняет ее от толчков. Вот они приближаются к дверце, откуда после шипения автоматических механизмов сойдут вниз и… навечно канут. Петр оборачивается — не забыл ли чего-нибудь на сиденье, и его глаза встречаются с глазами Катюши. Ее взгляд говорит: «Не смущайся, я ничего не нарушу, ничем тебя не огорчу, все уже далеко-далеко, но мне радостно, что ты оказался здесь».

Петр покраснел и тоже обрадовался:

— Здравствуйте, Катюша! Как вы сюда попали?

— Очевидно, так же, как и вы. — Катюша стояла рядом с ним. — Я рада вас видеть, Петя.

И, не раздумывая, стараясь поскорее загладить возникшую неловкость, протянула руку Марусе:

— Вы Маруся? Здравствуйте! Я рада вас видеть.

— Здравствуйте. Но я вас не знаю…

— Неужели ты не догадалась? Это Катюша.

— Та? — невольно вырвалось у Маруси. — Извините меня…

— Да, та самая, — Катюша полуобняла смутившуюся Марусю.

Они сошли все вместе возле металлических ворот санатория.

— Вы отдыхаете здесь?

— Да, — резко ответила Маруся, взяла мужа под руку и вскинула голову.

— Милая Маруся, я поеду дальше. Я здесь с мужем. Он, наверное, заждался меня… — Ей так хотелось успокоить эту женщину, не омрачать встречи и расстаться без всяких недомолвок.

Маруся смутилась, попыталась смягчить свой тон:

— Мы опаздываем к обеду. В столовой всегда ворчат, если приходишь не вовремя.

Петр пожал протянутую руку Катюши:

— Ваш муж тот курсант?

— Нет. Офицер.

— Я понимаю. Он окончил училище?

— Мой муж Вадим Соколов. Помните его? Блондин. Ну, если вам так хочется — курносый…

— Разве? — Петр приподнял брови. — А Ганецкий? Ведь я помню Ганецкого. Так писал мне и мой кореш Карпухин.

— Был. Теперь нет. — Катюша не стала рассказывать, поймав настороженный взгляд Маруси. — Объяснять долго…

— Хотите, приезжайте к нам. У нас в санатории отдельная комнатка, — предложила Маруся.

— Спасибо. Я скажу Вадиму. Вы знаете, Маруся, я очень, очень счастлива. Петя, вы в колхозе?

— Да. Шишка на ровном месте. Бригадир…

— Неважно где и кем, главное — хорошая семья и счастье. Тогда и беды переносятся легче.

Петр понимающе кивнул головой.

Катюша подала руку на прощание, грустно сказала:

— У меня жизнь вначале сложилась неважно. С Вадимом мы совсем недавно. А Борис причинил мне много горя…

Катюша ушла. Петр вздохнул:

— Видно, крепко ей досталось, бедняге. Никто никому столько вреда не делает, как человек человеку. А если дружно жить — и суховей не страшен, и град, и… даже война.

Больше они не встречались.

Архипенко уехали поездом в свою станицу, к приазовским лиманам, а Катюша с Вадимом — в Севастополь.

На пирсе их встречала большая компания. Резко посвистывал нудный крымчак. Пахло вчерашним снегом.

— Хорошо, что вернулись. — Гаврила Иванович прикоснулся усами к щеке дочери. — Галина уехала в Одессу, поступила-таки в институт. Остались мы с Клавдией как два старых лопуха.

— Не жалуйся, — бодро заявила Тома, — проведываем. Вниманием не оставляем. Чего ты раскуксился, Гаврила Иванович? Молодец, Катерина, засмуглилась, расцвела. Дай-ка свои мягкие губки!

— Витюшу не привели, дует, — сказал Гаврила Иванович, — да и не к чему… Дома с ним Клавдия и Аннушка.

— Не беспокойся, Катерина, там бабки надежные, — Хариохин наикрепчайше пожал ее руку и, похлопав по плечу Вадима, добавил: — На Борьку внимания не обращай и с ним не заводись. Предоставь его на наше усмотрение.

— Разве он здесь?

— Заявился.

Возле ящиков, небрежно набросанных судовыми кранами, и зашитых в рогожи кроватей мрачно стоял Ганецкий в черной шинели с поднятым воротником, в калошах, курил. Его сосредоточенный, упрямый взгляд в их сторону не предвещал ничего доброго. У Вадима засосало под ложечкой, во рту сразу пересохло. Заметив его состояние, Катюша строго сказала:

— Не волнуйся. Теперь он совершенно чужой, посторонний.

— Чужой? А на квартиру лезет. — Тома принялась за семечки, сопровождая слова молниями разгневанных очей и треском подсолнухов. — Конфетами Витьку подманывает, задабривает с запозданием. А раньше не то что конфетки, доброго знака ему не сделал, ни разу на горшок не посадил.

Растерев окурок в пальцах, Ганецкий засунул руки в карманы шинели и направился к Вадиму. Его остановившиеся глаза и побледневшие губы ясно говорили о его намерениях. Хариохин, внимательно исподлобья наблюдавший за каждым движением Ганецкого, тоже глубоко сунул руки в карманы куцей куртки и, выйдя навстречу, прикрыл Вадима.

— Понятно. — Ганецкий остановился. — Не можешь без костылей, спотыкаешься?

Вадим бережно отстранил от себя Катюшу, подошел вплотную к Ганецкому:

— Со мной как хочешь. Я готов. Ее, прошу, не трогай. Ни пальцем… ни… словом.

— Ишь ты…

— Советую, тебе будет лучше. — Подбородок Вадима отяжелел, кулаки намертво сжались, глаза утратили обычную мягкость.

— Вот ты какой! — Ганецкий невольно отступил.

Краны продолжали очищать трюмы. Капитан появился на мостике в дождевике и щегольской фуражке; смотрел на пирс с выражением полнейшего равнодушия на сытом лице. Последние пассажиры скрипели по трапу. Дама в голубом плаще тщетно пыталась подманить сладкими пряниками строгую черноморскую чайку.

— Ты оказался ловким, — сказал Ганецкий. — Романтик, гуманист… Стыдливый юноша… Ты преуспеешь. Зачем ты отнял у меня семью?

— Не лги! — Вадим еле справился с собой. — Не лги самому себе. Не пытайся погубить ее… А ты ее погубишь. Бывает так: возврат, гибель, пропасть, смерть… Пойми…

— Не надо. Не трогай. — Хариохин по простоте сердечной решил, что между двумя соперниками назревает самая обычная драка. — Давай лучше я с ним побеседую на научной базе…

— Дикарей используешь, — голос Бориса дрогнул, — мобилизуешь низкие инстинкты…

Хариохин легонько подтолкнул в спину Ганецкого. Посоветовал:

— Иди, Боря, покуда я не разнервничался. Тут моей Аннушки нетути, держать за кулак некому. Трахну! Честно заявляю, трахну… Иди, Боря…

Ганецкий, не оглядываясь, заторопился к выходу. А Хариохин, чрезвычайно довольный таким завершением дела, ловко бросил в уголок рта тоненькую папироску и сказал Катюше:

— В случае чего я бы твоего бывшего в раствор произвел: мы елецкие…

— Так не надо. — Катюша прикусила губу. — Ему тоже не легко.

Все молчаливо зашагали.

— А его мадамочка в Москву отправляется со своим хахальком, — шепнула Тома Вадиму и поджала губы так, что они стали тонкие, как лепестки. — Атмосфера чище будет без них.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

I

Срочный вызов в Москву не предвещал Черкашину ничего доброго. Сослуживцы проскальзывали мимо него вьюнами, прятали глаза, отшучивались на ходу, отделывались междометиями.

Что это? Трусость после приказа, составленного в туманных, но достаточно доступных выражениях? Нежелание замараться? Было время, когда так поступали запутанные друзья, хотя и были уверены в невинности друга. Но те времена прошли, помянем их лихом.

Значит, не трусость, а более страшное: неверие в него самого, Черкашина. Вот так и выяснилось окончательно — возле него пустота, нет никого, нет человека, способного не только понять, но и выслушать его.

«А, Паша! Будь здоров, привет!»

Все спешили, а ему фактически спешить было некуда. Воздушные замки рухнули, реальность ощущалась как скользкое днище, даже цепкими пальцами не ухватить.

Прибавилось седины. Изморозь тронула виски, поползла выше, переметнулась к чубику. Жесткие складки резко очерчивали рот, губы сделались суше и злее.

Отвратительная ссора с Ириной после первого вызова его к следователю закончилась чем-то вроде сговора между ними. Потом дознания прекратились — его отправили в Москву. Черкашин понимал: интерес к Григорию Олеговичу не случаен, вскрывалось что-то более серьезное, нежели «проживание по чужим документам в запретной зоне».

— Скажи мне, только мне: кто он, для чего ты вытащила его сюда? — Черкашин в этот момент способен был на все, вплоть до убийства.

Ирина, не сопротивляясь, обвисала в его руках, молчала. А когда его гнев проходил, шептала ему, расслабленному, бледному и безвольному:

— Поверь, Павел, кроме старческой, платонической любви ко мне, ты ни в чем не должен подозревать его. — Она не называла его именем своего отца. — Да, да, это тот самый К. О нем я писала тебе в записке… Не кричи, Павел, успокойся, побереги себя. Конечно, обман, преступление, называй как хочешь. Иначе его не арестовали бы… Мы поступили опрометчиво. Но кто действует рассудком, когда переплетаются любовь и жалость? Люди из-за любви убивают, вешаются, травятся… Он потребовал от меня одного: согласиться на эту невинную уловку… Хотел быть ближе, полезней мне, ведь он совсем одинокий… Он вел себя как отец. То, прошлое, отошло так далеко, Павел. Ты шагнул ко мне, и все осталось позади. Ты сильный, умный, в тебе много граней… Поверь, люди поймут в конце концов. Если нужно, я все приму на себя. Докажу, что я завлекла, околдовала тебя, что я ловкая, хитрая бестия…

Она плакала, и в его сердце тоже возникали два чувства, ведущих к безумству, — любовь и жалость.

Назначенный на место Черкашина бывший командир подразделения подводных лодок, темпераментный служака, просоленный до третьей шкуры, неожиданно оказался въедливым до тошноты.

— Э, друг мой, ты не сваливай мне гамузом свои папки. Я должен разобраться, что к чему, — заявил он и вооружился очками, которых раньше никто у него не видел. — Я строевой командир, плавающий состав, извини меня, бумаги не моя стихия, а посему хочу взять их не только на глазок, а и на зубок. Бумажка в военной канцелярии всегда попахивает кровью.

Кто натолкнул его на подобные сентенции, легко было догадаться. При каждой заминке он бежал советоваться с самым высшим начальством, а Черкашина оставлял одного возле сейфа, демонстративно запертого на все ключи.

— Э, друг, мне-то невдомек, а вот этот рапортишко, оказывается, был направлен против прогресса! Атомно-ракетный век возникает на обломках устаревших понятий. — «Черт побери, когда он обрел несвойственную его натуре страсть к афоризмам?» — Эра тряхнула за шиворот, Павел. Пуговицы поотлетали от кителей. Что же ты так спесиво относился к нашему брату, подводным матросам?

— Ладно уж, — бурчал Черкашин, пытаясь повернуть явное над ним издевательство на шутку, — подводники! Мотаетесь в черноморском бассейне, как в аквариуме, а еще спесивитесь. Красные рыбки в стеклянной банке…

— Тугодум, консерватор… — в тон ему подшучивал преемник, а сам нудно копался в бумагах, словно перед ним были фальшивые ассигнации, чуть ли не на зуб их брал. — С эрой надо быть на «вы», Паша, она солдатских юморесок не понимает… за шиворот берет, тугими узлами вяжет, удавкой… А вот что это у тебя за актик по проверке остойчивости флагманского корабля? Почему вычеркнуты эти дефекты?

— Я, что ли, их вычеркивал?.. Тут смелый карандаш работал…

Черкашин еле удерживался, чтобы не взорваться. Мелочная подозрительность бесила его, а что сделаешь? Вымазался в грязи по самую шею, теперь кто угодно может плеснуть помоями.

Наконец тягостные формальности закончились. Последний доклад адмиралу, разрешительный сухой кивок, и Черкашин на негнущихся ногах спустился по хоженой-перехоженной лестнице штаба. Еще шаг, еще… Последний, навсегда, навеки. Ему козырнул у входа дежурный, вытянулся часовой старшина-исполин — где-то видел эту физиономию. И все…

Холодный, сырой ветер швырял на мокрый асфальт листья каштанов, доносил запахи бухты.

Черкашин остановился в нерешительности, вздохнул, потер переносицу. Болела голова. Компрессорно стучала кровь, да, именно… компрессорно. Улица закипала людьми, равнодушные людские потоки катились, как волны. Плескалась, гудела, шумела толпа. Вспыхнули фонари, и крутая площадь у штаба заискрилась, заиграли огни.

Из штаба вышел Говорков, чем-то довольный, возбужденный. Как спелое яблоко, сверкало его румяное моложавое лицо, под усами светлели зубы, вероятно еще не знавшие бормашины.

Понятно, Говоркову также хотелось увильнуть от встречи, но никакие «не могу» не возымели на Черкашина действия. Он сурово сосредоточился на одной цели — отвести с кем-нибудь душу.

В тесном и милом по воспоминаниям молодости ресторане, стародавнем прибежище морских волков, знакомый официант, облысевший с годами на глазах завсегдатаев, устроил им столик невдалеке от эстрады. Там уже собирались музыканты — передвигали пюпитры, разминали пальцами мешки под глазами.

Через полчаса Черкашин достаточно охмелел, чтобы быть откровенным.

— Ты должен по-товарищески понять меня, Говорков. Постарайся выбросить глупейшее предубеждение. Неужели и ты думаешь, что мною руководят только низкие чувства?

Говорков поглядывал на фосфоресцирующие стрелки ручных часов, стараясь делать это незаметно, чтобы не обидеть однокашника.

— Не преувеличивай, Павел.

— Преувеличиваю? Вы все так думаете. Даже те, кто тщеславие ловко маскирует бескорыстием, мнительность — прямодушием и даже деспотизм — демократизмом… — Он облизнул мокрые губы, нехорошо усмехнулся. — Вижу, не хочешь углубляться, не знаешь, как себя повести… Дополняю: можно ходить в миленьких, а быть подлецом.

— Не понимаю. Я не люблю кроссвордов. Вероятно, ты ночи напролет проводишь над ними, а меня захватил врасплох. Если ты кого-то персонально имеешь в виду, то назови… Вообще решил костить начальство? Тогда я тебе не соратник. Я этот расейский нигилизм терпеть не могу. Выискивание пороков в обществе, вечные потуги исправить их самолично, судить обо всем со своей скворечни…

Черкашин слушал внимательно, казалось, боясь упустить хотя бы одно слово. Когда собеседник замолчал и занялся кильками с яйцом, глаза Черкашина потускнели, дыхание участилось.

— Меня… сегодня… вытряхнули из моей скворечни… — Черкашин допил рюмку, принялся шарить в карманах, пока не извлек мятую пачку сигарет, закурил. — Может быть, на их месте я поступил бы так же оригинально…

— В Москве разберутся.

— Вероятно. Могу предположить безошибочно, ради меня не станут беспокоить начальника почетного караула. Еще один пинок, и… либо в китобои, либо намыливай штерт…

В ресторан ввалилась веселая, шумная гурьба. Две официантки, молоденькие девушки с модными европеизированными прическами, быстро заторопились в гардеробную. Метрдотель, споривший с кем-то из-за «повторных ста граммов», приказал освободить стол от грязной посуды.

В зале появился высокий красивый Хариохин в новом темно-синем костюме, в голубой рубахе с расстегнутым воротом. Лицо его дышало радостью, силой, довольством всем, что его окружало. За ним шли старший брат, на ходу причесывающий свои жидкие волосенки, напуская их на уши, и молодой синеглазый десятник, восторженный поклонник смеси жигулевского пива и водки.

— Девочки, пиво, только в кружках, бочковое, — приказал он молодым официанткам, подмигивая и посмеиваясь.

Не слишком-то бросались целковыми мастеровые, но их любили за славу, за удаль. Более меркантильные интересы руководили дирижером, развинченным малым в штиблетах с узкими носками и со скрипкой в руках: оборвав рапсодию, он единым взмахом смычка бросил в толпу гаммы Сигизмунда Каца — «Так-так-так, — говорит пулеметчик», любимую песню бывшего фронтовика Хариохина.

— Маэстро, спасибо! — тароватый Хариохин полез в карман пиджака за деньгами. — «Так-так-так, — говорит пулеметчик! Так-так-так, — говорит пулемет!»

Могучий, просторный, с широкими жестами решившего погулять мастерового, Хариохин сразу же занял первое место в этом зале, наполненном разными людьми, и подчинил себе внимание окружающих. Ему можно было позавидовать. И Черкашин завидовал, сам не зная почему. В его жизни появились какие-то новые мерила. Этим рабочим лучше, чем ему? Определенно. Тогда на кой черт училища, служба, позументы? Рабочим веселее, понятней, ясней. Никто не осмелится дать коленкой такому, как Хариохин. Пусть попробуют! Они, будто играючи, сложили город из инкерманских кубиков, а мы… кичились, трепались, ненавистничали, блудили, рассматривали прыщики в зеркальце, подбирали отмычки к чужим мыслям…

Потянулся к графину. Прядь волос упала на потный лоб. На красивом и мужественном лице по-прежнему держалась уродовавшая его гримаса.

— Не заключаю фальшивых сделок, — мучительно выдавил он. — Полюбил — женился. Страдаю, иногда раскаиваюсь, а все же поступил честно. Другие блудят тайком.

— Кто «другие»?

— Все.

— Неужели все?

— Почти все. Видишь, как забегали девчата… Хариохин пришел! Ну и что же? Нормально. Только безобразные не блудят. Не с кем… Какой-то мудрец изрек: уродливость — половина пути к добродетели. Не знаешь кто?

— Не знаю, — сухо ответил Говорков. — Мне пора.

— Сбежать от меня хочешь? Окружили меня презрением. Ну, бросил жену, оставил детей. И что же? Я единственный? Надоело лицемерие.

— Тебе, надо догадываться, тоже надоело?

— Мне в первою очередь… Я тоже лжец. Я даже иногда самому себе лгу. Безобразно? Не возражаю. Лгал на Ступнина. Самому тяжко. Трудно быть порядочным человеком, но… подлецом гораздо труднее…

— Размягчился, Павел? Место-то ахти какое общественное. Всякие здесь толкутся.

— Презираешь? — Черкашин умостил локти на стол, скомкал мокрый платок у подбородка.

— Пора уходить…

— Нет, не пора. Когда человеку пора уходить, это страшно. Пора уходить… Вначале пьют, а потом уходят. Так поступали все талантливые русские люди.

— Круто переложил рули.

— Возможно. Так я и думаю. Может быть, мне от этого сознания легче. Раньше я ненавидел пьяниц, а теперь сам пью…

— Ты хоть и талант, а не пей. — Говорков отобрал у него графин. — Я и поныне ненавижу пьяниц. Хватит…

— Не буду.

Черкашин придвинулся к Говоркову и горячо зашептал ему в лицо. Говорков понял — Павлу действительно худо. Жизнь его и раньше была далеко не такая блестящая, как о ней толкует тетеревиный выводок кумушек. Чем помочь?

Видя бывшего боевого друга в полном смятении чувств, он не знал, чем поддержать его, и, к стыду своему, уличил себя в том, что ищет предлога сбежать.

А Черкашин тянул его за рукав:

— Не отворачивайся от меня. Ты неглупый. Ты добрый середняк, которому всегда легче. Если идти по кругу, надо надеть наглазник, чтобы ничего не видеть по сторонам… Молчи. Пока не выговорюсь, не отпущу. В нашем возрасте, думаешь, легко вить гнездо на ржавой осине? Клювы не те, прутьев не натаскаешь, а грязи… Вы меня бросили, отстранились. Я плохо поступаю. Я почти преступник. А вы замкнулись от меня. Вы меня оставили с ней один на один. Нет! Не с женщиной имярек. С любовью. Никому не запрещено мечтать. Каждый хочет найти в жизни что-то прекрасное, пусть удушающее, а прекрасное. — Черкашин рванул воротник. — А ведь в жизни все прекрасное только издали. Подкрался, схватил лапой — дерьмо… Бросили меня. Вы хорошие, а я сатана? Так, что ли? У меня дети есть. Слезы, мол, как азотная кислота, насквозь подушку прожигают, а вы… Эх вы! Кто мои слезы видит? Беспощадные вы, а шумите: мы, мы, мы!.. — Черкашин засопел, потер щеки ладонями.

Глаза его округлились. В дверях стояла Ирина Григорьевна.

— Так и не договорили. Молчанкой отыгрался, Говорков. Я отстрелялся, а ты уйдешь с полным боевым запасом…

Ирина свысока кивнула Говоркову.

— Лучшего места не нашли. Все можно простить, только не кабаки. Пойдем домой, Павел!

Черкашин пытался застегнуть крючки воротника. Ирина помогла ему, стряхнула салфеткой крошки, щелкнула замком сумочки, положила деньги на столик и с гордой брезгливостью повела мужа к выходу.

II

В купе пили чай, разрывали жареных кур на части и ели с жадностью потерпевших кораблекрушение. За окнами — дождевые потоки. Потолочный вентилятор гонял клубы табачного дыма.

«Ужас, кошмар, нелепость, — думала Ирина, — сколько кур можно съесть в дороге? Сколько выкурить папирос? Какая дикость эти железные дороги! Пассажирские поезда без ресторанов, зато в вагонах цилиндрические котлы. В них круглые сутки клокочет кипяток. Будто это не поезд, а верблюжий караван в песках пустыни».

Назло всем она тоже курила сигарету за сигаретой, забиваясь в свой уголок и наблюдая оттуда за некрасиво храпевшим мужем и тремя юнцами-заочниками, севшими в Ростове и сейчас читавшими вслух какую-то книгу.

— «…И потом — мы любим женщин, мы умеем их любить пылко и легкомысленно, остроумно и почтительно, — сладострастно вышептывал один из юношей, неестественно закатывая глаза. — Тот, кто хранит в сердце своем огонь, которым горели рыцари прошлых столетий, тот окружает женщину глубокой и сердечной, осторожной и вместе с тем жизнерадостной нежностью. — Он проглотил слюну, сжал худые коленки. — Рыцари прошлых столетий, каково? Конечно, трафарет, а красиво? Он любит все, что есть в женщинах, все, что от них исходит, все, что является их отличительной чертой, все, что они делают. Он любит их наряды, безделушки, шляпки, их хитрости, наивность и коварство, их лживые уверения и их прелестные выходки…»

Черкашин проснулся, но не открывал глаза. Юнцы пытаются заворожить себя чужими словами. Разве это самое важное?

— «Как только он очутится лицом к лицу с какой-нибудь женщиной, в нем тотчас же живо забьется сердце и встрепенется ум, он уже думает о ней, говорит о ней, говорит для нее одной, старается понравиться ей».

Ирина вышла в коридор, и тогда Черкашин спустил с полки ноги.

— Мы вас разбудили? — вежливо спросил один из молодых людей.

— Нет. Я привык к шумам.

— Да, да, конечно. На кораблях?

— Не только… На базарах.

— Тогда простите.

Черкашин молчал — впереди пустота и мрак. Будь что будет, лишь бы скорее…

Поезд остановился. Чей-то голос густо басил в коридоре:

— Э, милый, гусей проспали, антоновку тоже! Теперь уже до самой белокаменной отрезало!

На косогоре деревянная мемориальная станция — Ясная Поляна.

Ирина стояла на перроне, зябко закутавшись в шерстяной платок.

Многие женщины с неудавшейся личной жизнью склонны сравнивать свои судьбы с примерами из литературы. Сколько обманутых женщин — Анны Каренины! Ирина Григорьевна тоже думала об этом, глядя на тяжелые скаты кислотной цистерны. Попасть под них легче всего, а вот жить, несмотря ни на что…

Проводник в цигейковом треухе ежился возле открытой платформы с углем. Охранник с поднятым воротником куцей шинели, сгорбившись, щелкая подсолнухи и оглядывая красивую женщину, перемигивался с проводником.

Старуха с мешком за спиной прицеливалась к углю. Часовой издалека цыкнул на нее. Старуха не слышит — через борт сыплются куски антрацита. Охранник идет к старухе, но та, заметив опасность, сумела юркнуть под скаты с добычей.

— Старая ведьма, а проворная как мышь, — равнодушно изрек проводник.

— Привычная. В любую щель уйдет, — согласился охранник. — А где иначе уголек достанет?

— Ясно, негде. Мы и то норовим таким же образом. Ждем Донбасс.

Проводник звякнул ведерками, потом о железо застучали куски антрацита.

— Бери, бери, — лениво разрешил охранник. — Не снабжают, что ли?

— В морозы, ежели злые, разве хватит! А пассажир заплатил за билет — требует…

Охранник потоптался, похлопал рукавицами:

— У меня тоже мамаша есть. Вот так же…

— Шел к старушке с пугалкой, а сам небось думал: не мать ли? Так, что ли? — понимающе подсказал проводник.

— Может, и так.

— Конечно, вот таких гоняем, а кто поядреней — щадим.

— Кого имеешь на примере?

— Кого? Спекулянтов. Вот даже в Москве. За ними ничего не успеешь. Чуть где хороший товар еще только думают выбросить — и можешь быть уверен, набьются под завязку. Вроде у них у каждого локация в кармане. Хочешь купить — только через них. Если что подходящее, к примеру, шерсть, материал хороший или обувь…

— Вон как? Я-то далек от этого. Сам мало покупаю. Шинель — общественное достояние, валенки — тоже.

— Вам-то складно. Ходи, пощелкивай семя, — проводник всмотрелся в даль. — Кажется, открывают путь. — Он быстро набрал еще два ведра, взялся за дужки.

Поезд тронулся. Проводник приветливо качнул фонарем. Собеседник его приложил рукавицу к шапке. Заспанный, всклокоченный мужчина, лет тридцати, в калошах на босу ногу, брезгливо жевал, видимо, только что купленное ржавое яблоко.

— Уголек-то достал, служба? — сказал он. — Вот так, по ведру, все мобзапасы растянете. Проходите, — предложил он Ирине и широко улыбнулся, показывая белые десны. — Ничего не купили?

Ирина молча прошла мимо. Безнадежно серыми кажутся ей все люди и таким же неопределенным ее собственное будущее. Хочется плакать — нельзя.

В купе храпели мертвенно бледные юнцы. Муж, конечно, не спит. Его притворство теперь безразлично. Она снова забралась с ногами на свое место, подложила под локоть подушку. Уставясь ледяными глазами на крючок вешалки, на которой покачивалась черная морская фуражка, Ирина вдруг осознала, как она ненавидит эту фуражку, и притворство мужа, и свои зря пропавшие годы, и этих юнцов, мечтающих о высокой любви, которой якобы горели рыцари прошлых столетий. Все ложь, выдумки.

Снова представились ей косогор, рельсы, говорящая кукла из далекого детства, умирающая в мучениях мать, студеные порывы сырого ветра Крыма в ту ночь, переломившую ее жизнь, как кусок картона. Ирине казалось: она старая и никому не нужная и жила так долго, так до отвращения, до тошноты долго, что и жалеть больше нечего и некого. Даже себя…

III

Ну и головоломку задали Петру Архипенко в райкоме, куда вызвали его с фермы по рации! Пойди теперь вспомни незначительный эпизод из флотской жизни на последнем ее этапе…

Он сидел перед чистым листом бумаги за отдельным столом в комнате с квадратным окошком в двери. Постепенно в памяти полностью восстанавливались события тех дней. Да, ему приказали в дурную погоду везти через Симферополь капитана первого ранга Черкашина и его молодую супругу.

Путевка была подписана, закрыта самим капитаном первого ранга, горючее израсходовано по норме, маршрутный дневник — нововведение дошлого начавтобазы — был передан ему в собственные руки. И тогда неизвестный пассажир, сошедший с поезда, почему-то привлек внимание, под его фамилией сразу же возник жирный карандашный подчерк. Теперь вопросник главным образом напирал на этого старика, матери его сто чертей. А что он о нем знает! Прокряхтел всю дорогу за спиной, здравствуй-прощай не сказал. И нужно же забивать мозг всякой чепуховиной! Сидят где-то писарчуки, скрипят перьями, лепят из мухи слона. Отмахнуться бы от них правильной фразой: «Исполнял приказание», а вот гложет что-то, подсказывает, заставляет вспоминать подробности.

— Когда закончите, товарищ Архипенко, зайдите к первому секретарю, — предупредила его пожилая коммунистка, женщина с бесцветными глазами, ведающая сейфом и печатями.

Через часок, не раньше, промокнув последнюю страничку и облегчив просторным вздохом старшинскую могучую грудь, Петр распрощался со строгой женщиной и незамедлительно, вне всякой очереди был пропущен в кабинет. Там за длинным столом помешивали в стаканах рафинад сам секретарь Кислов, Камышев и чем-то возбужденный Никодим Белявский.

У Петра екнуло сердце: «Неужели по мою душу?»

Поблагодарив за приглашение, присев и отказавшись от чая, Петр решил на разговор не напрашиваться. Заметив его состояние, Кислов рассеял неловкость какими-то незначительными вопросами о надоях и, как водится, о кормах. На такие вопросы Архипенко мог отвечать даже спросонок — толкни его в бок, и речь потечет как на магнитофоне.

На подогреваемом электролампами лимонном деревце, присланном из Адлера каким-то старым другом Кислова, висели два жалких плода. На стене с выпиленной лобзиком подставки пыталась упорхнуть утка, белокрылая, прекрасной весовой кондиции, прямо-таки гусыня — подарок школьников-десятиклассников, основавших в прошлом году утиную ферму на лимане. Чучело, растопырившее крылья на стене кабинета, как бы представляло собой тысячи, а впоследствии и миллионы пернатой живности, планируемой в тоннаже мяса, сдаваемого в фонд семилетки.

И люди, попивающие краснодарский чаек с сахаром, добытым, может быть, той же Машенькой Татарченко и рабочими недалекого сахарного завода, недавно отстроенного совместно с братьями-болгарами, в дальнейшем ни словом не обмолвились о каком-то старике, подпрыгивавшем в кузове «Ивана-Виллиса» на нескладных колеях крымского профиля. Они говорили о мясе, молоке, масле, о будущих урожаях и об открытии народного университета культуры, хотя толком еще не понимали его пользы.

Они втянули в беседу и Архипенко, все еще ждавшего подвоха. Постепенно тревожные мысли улетучились из головы, настроение стало лучше.

— Ты слышал, Петр, Степка Помазун намерен вернуться? — спросил Камышев.

— Краем уха слышал, Михаил Тимофеевич, только не особенно верю…

— Письмо прислал… Вернее, заявление.

— А как на это посмотрит Иван Сергеевич?

Архипенко неспроста задал вопрос, зная о шатком положении Латышева, о том, что им недовольны коммунисты колхоза.

Ответил Кислов, испытующе всматриваясь в порозовевшее открытое лицо бывшего старшины:

— Теперь надо спросить ветерана… товарища Белявского. Его думаем рекомендовать общему собранию вместо Латышева… — И сразу же, как говорится, не меняя прицела: — Как вы думаете, товарищ Архипенко?

— Ничего… — Архипенко помялся. — Кандидатура весомая, только…

Белявский заерзал на стуле, выпрямился, и его орлиный хохолок сразу возвысился над склоненными у стола фигурами.

— Что «только»? — спросил Кислов.

— Мое мнение маленькое, массы скажут.

— А ты не уклоняйся, — Белявский не мог сдержаться, — тут говорят начистоту. Партия… Мне легче будет. Тебя не обессужу…

— Видите ли, товарищ Белявский почтенный человек, старый коммунар, прославленный предартели, а вот как сложится у них теперь с Камышевым? Соревновались они раньше крепко, зачастую нездорово, говорили про них, что раков в лиманах делили по границе: какой белявский, какой камышевский. И потом, замечал я, товарищ Белявский мало вникал, не высказывался, вроде затаивал… Вот как тут для дела?

Это откровенное высказывание далось Петру нелегко. Пришлось отпить переслащенного чая из чьего-то стакана и не раз вытереть вспотевшие ладони свисающей до коленок суконной скатертью. Не знал, завоюет ли он друга своими признаниями, или наживет врага, и тогда начинай крутить мочалу сначала, опять начнут сниться кислицы.

Никодим выслушал молодого человека, полузакрыв веки и не пропуская ни одного его медленного слова. Кольнуло было вначале от прямой характеристики и не менее прямых опасений, а потом отлегло. Все уравновесила мудрость возраста и бескорыстие незряшно прожитой жизни. Раньше, календарей двадцать назад, потянулась бы, как говорится, рука к клинку, а теперь другое. Сам себя Никодим Белявский знал хорошо и не удивился осведомленности молодого человека, сына знакомого ему Андрея Архипенко — родового казака-черноморца, потомка тех запорожских казаков, которые пришли на Кубань после высадки в Тамани…

«В Тамани житы, вирно служиты, хлиба робиты, гряницу держаты,

А кто с чужих прыйде, як ворога биты…»

Вставали в памяти вырезанные на монументе слова. Крепко держал в руках знамя товарищества казачина в жупане, с кривой саблей у бедра, а еще крепче держали это знамя Никодим Белявский и отец Петра, павший при освобождении далекого города Вены. Рядом с ним стоял в строю прибывший на Кубань артиллерист из бывших путиловцев-рабочих Михайло Камышев.

— Спасибо, Петро, — глухо сказал Никодим и наклонил чуприну. — А теперь прошу оставить меня одного с товарищем Кисловым…

Секретарь, по-видимому, привык иметь дело с самыми разными людьми, и поэтому категорическое и неожиданное требование Белявского не застигло его врасплох.

— Что же, ей-ей, разрешите мне добеседовать. А вас не задерживаю, спасибо…

В райкоме, вопреки правилам рабочего дня, еще долго горел свет в кабинете первого секретаря. По душам, без всякой утайки беседовали до последнего татаканья электрической станции два пожилых человека, крепчайше связанных воедино прожитыми годами, партийной ответственностью и общими заботами.

Только сердце может угадать, о чем и как говорили два человека, ничего не выпрашивая друг у друга, ни в чем не хитря, люди, создающие золотые горы и считающие, что только тот день идет в зачет, который правильно и честно отработан.

— Человек… Прежде всего человек, — на прощание повторил Кислов, — без него везде пустыня. Нельзя отсекать человека от государства, Никодим, разрешите вас так называть? Этого не понимал Латышев. Гордился своей партийностью перед человеком, а ведь партия без людей мертва…

— Я тоже без людей усыхал, товарищ Кислов, — признался Белявский дрогнувшим голосом. — Считал себя сухой веткой, которая глаз колет. Пришел к вам стариком, вышел молодым. Поверили мне, а ведь я не то что другим… уже сам себе перестал верить.

— Это вам так казалось. Не могли вы потерять веру в человека. Тогда, ей-ей, один выход — пулю в висок...

— Ну что вы, разве можно!.. Пулю!

— Значит, верили, Никодим.

— Верил.

— Вот то-то…

Полюбовавшись на звездное небо, Камышев и Архипенко спустились с широкого крыльца в растоптанную, черную, как вакса, грязь и пошли по улице, скользя и стараясь пореже хвататься за тонкие стволики недавно посаженных комсомольцами тополей.

— Ты не сомневайся, Петя. Никодим — то, что нужно…

— Я в нем и не сомневаюсь, Михаил Тимофеевич.

— На меня не надеешься?

— Надеюсь. Только, извините, в одном мешке не перецарапаетесь?

— Обещаю, Петя. Нам нужен человечный секретарь, а не политический букварь, не еженедельный график.

— Понятно.

— Скучают люди по ласке. Долго без нее жили.

— Понятно, Михаил Тимофеевич.

— Помазуна тоже надо с лаской принять, Петя. Не упрекать, не зубоскалить.

— Он и сам за словом в карман не полезет.

— Из-за Машеньки стараюсь, Петя, — признался Камышев, уже добравшись до поворота, откуда расходились их пути в разные стороны. — Как-никак, а я поставил себе задачей организацию новых семей и не теряю цели, бью под яблочко. В прошлом году тридцать пять, в этом сорок шесть, каково?

Камышев поднял руку, поправил папаху, чтобы сидела по-джигитски.

— Завклубом — хоть он и пройдоха, а моторный мужик — видел Степана в городе. Говорит, созрел полностью. И знаешь, что предлагает завклубом? Организовать последнюю гастроль Помазуна в день открытия колхозного университета…

— В бочке гонять по такому случаю?

— Думаешь, некультурно?

— Как-то неподходяще.

— Аттракцион числится по ведомству Министерства культуры. Значит, имеем право… Реклама, Петя. А просто на лекцию наших бабенок не затянешь. У них телевизоры на вооружении, избалованы.

Расставшись с Камышевым, Архипенко направился домой. Улица была залита мутным светом звезд, выткавших небо с изумительной щедростью. На душе Петра было спокойно, как никогда. О бумажке, связанной с далеким призрачным стариком, он не думал, не ведая еще о том, какую беду принесут их семье далекие призраки прошлого.

IV

Бурое облако, неподвижно дежурившее над высотами, рассосалось. Параллельными курсами, близко друг от друга — казалось, они сливались крыльями — стремительно неслись реактивные «ястребки», расписываясь в небе дымными иероглифами. Взрывались с гулким звоном воздушные мешки, снаряды скомканной атмосферы.

Подводные лодки в кильватерном строю, открытые только со спины, хозяйски входили в ажурные ворота бонов.

На рейде, носами в море, покоились на бочках корабли несколько странной формы, с танкерными бортами, доступными и некрутой волне, с низкими мачтами-антеннами.

И легкий крейсер «Истомин» им под стать. Странно, на первый взгляд, изменились его очертания. Начисто срезаны башни, куда-то исчезли многотонные бивни легированной стали, а вместо них чуть наискосок поднялись пусковые платформы.

Рабочие строительных бригад получили скоростные машины для распиловки инкерманского «рафинада», грузовики с разаховыми баллонами — в рост человека, — с бизонами на капотах, быстрые краны, контейнеры и литые детали квартир. Без всякого удивления вскидывали рабочие ладони к кепчонкам, чтобы еще раз оценить верным оком пейзаж.

— Ракетные, Ваня? — в который раз уже спрашивала Аннушка, лукаво вывертываясь из-под локтя зазывалы-десятника.

Хариохин искоса обронил взгляд на вороватый локоть десятника, прожженного на амурах, как самоварная труба, и бормотком пропустил сквозь зубы:

— А ты что думала? Человек как мышь: заткни все дырки, она живо дерево проточит… Уйди-ка, десятский, что она, без твоего опыта шнура не осилит?

Аннушка хохотала, откинув корпус. Сверкали ее изумительные зубы. Добрел Иван Хариохин.

— Чебрец! Всем духовитый! — И инструмент каменщика кометой летал в его руках, ноздри вдыхали привычные ароматы раствора, этого жизненного эликсира, скреплявшего дома на артериях улиц, поднимавшего с земли большие города. Контейнеры несли камень и блоки, стрелы кранов без скрипа и скрежета, будто повторяя ход субмарины, подавали детали в широко расставленные руки людей в жесткой, будто латы, одежде.

Начальник, крупный телом и цепкий, как обезьяна, стремительно форсировал трапы, презирая опасность для собственной персоны. «Если суждено пасть от кирпича, все едино колпаком не накроешься». Его подогревали азарт стройки и ближайшие перспективы. Ему хотелось увлечь ими рабочих, чтобы никого не манила назойливая радиореклама, зазывающая мастаков новостроек в Сибирь, на Дальний Восток и в среднеазиатские просторы.

— Отечество везде! — восклицал он простуженным, нелепым басом, и сигарета прыгала в его мокрых губах. — Коренникам, передовикам обещаю квартиры. Нажал кнопку — и войдите, надевайте шлепанцы, не губите натертый паркет!

— Коренникам? А пристяжным?

— Пристяжной может свободно заломить коренного, аж дуга заскрипит…

— Стало быть, смотря какая пристяжка?

— Вот именно.

Он уходил, крепко ставя ступни; на уровне его роста бежал табачный дымок.

Начальник знал твердо: не расколется упругий костяк рабочего братства, никого не заманит Крайний Север или океанский окаем, куда гагачьими стаями потянулись бригады молодых людей завоевывать право на государственную зрелость.

Севастополь привязал к себе тех, кто увлекался подлинной жизнью. Здесь силы созидающего духа не приносились в жертву расчету, здесь обстановка заставляла глубже понимать самого себя, верить другим, яснее видеть плоды своих рук и гордиться ими.

Чумаков — пенсионный, казалось бы, человек, а не сгонишь его с помостей, насильно не отнимешь инструмент, не соблазнишь спокойным отдохновением на берегу бухты, на скамейке или за дощатым столом домино.

Рабочие, и не только строители, накрепко сдружились с флотом, полностью жили его интересами. Флот для Севастополя — это то, что для других шахты и копи, заводы и колхозы. Без флота тут все захиреет. Конечно, когда наступит полный мир на земле и буржуй останется только на пожелтевшем плакате, Севастополь зашумит торжищами и фестивалями, станет принимать египтян и алжирцев, негров и французов, и на кой дьявол нужны будут ему военные корабли?

Рабочие Севастополя имеют специфический вид. Молодежь почти сплошь «мариманы». Тельняшка и матросский ремень непременно сопутствуют юности, пусть на недолгом этапе. Но отрава останется навсегда. Не спорьте и не протестуйте, севастопольцы! Многие из вас пришли сюда после войны, а я давно, очень давно знаю и люблю этот город. Я жил его самыми трагическими днями и не жалел свою жизнь, висевшую зачастую на волоске. Со следами незаживших ранений я снова вернулся под твои стены, Севастополь! Я приходил сюда дважды и трижды, через надежды и отчаяния, через мечты и кошмарные реальности, и не жалею о штурмовых днях, о молодости, сдружившей меня с простыми героями будней. Перед ними склоняюсь я до самой земли, опаленной и пропитанной бессмертной кровью.

Рабочие перероднились с флотом, возникло новое поколение — ему предречем и дерзость, и вдохновение. Для стойких сердец открыта святая святых флотской жизни. Гражданам Севастополя дорого то же, что и людям в бушлатах. Таковы законы духовной спайки народа и его вооруженной когорты.

Рабочее братство охватывало широкий периметр бассейна. Сюда с украинского юга приходили молодые корабли. На них — рабочие и инженеры судоверфей; они будут на плаву доводить механизмы вплоть до светло-голубого флага на мачте. Поскольку существуют моря, без моряков обойтись невозможно. Кипучая мысль конструкторов не может дремать.

Флот вступал в новую эру. Заводы с энергией взялись за дело, подчас совершенно незнакомое. Но тем интереснее! Мобилизационная готовность — не только тушенка и вобла, полушубки и огнестрельный припас; это — способность в любую минуту решать любые задачи…

Салон «Истомина» переполнен. Сюда собрали офицеров; молодости отдано первое место. Молодость стояла у пультов, она точнее оперировала формулами, свежее было ее дыхание, крепче мускулы.

Кортик у бедра уже не являлся аттестатом зрелости, и надраенная латунь на мундире не единственный признак интеллектуального блеска. Офицеры совершили воистину адский труд, в кратчайшие сроки переобучив матросов — тоже молодежь — владеть новым оружием. Немало израсходовано мела, чертежной бумаги и туши, в пламени взбудораженных мыслей много сгорело отпусков, свиданий, перекуров. Отстать никому не хотелось, хотя кое-кого и списали, заменив более зрелыми и восприимчивыми. Прибавилось таких офицеров, которые, пожалуй, не очень сильны были в мореходстве, зато до винтика знали приборы и физико-математическое естество оружия века супермодерн.

Адмирал с тремя звездами на погонах, с волевыми чертами красивого, мужественного лица, с седой головой и сильными, покатыми, как у атлетов, плечами, стоя отвечал на вопросы офицеров. Он сознательно будоражил их, доискиваясь подлинной ценности этих молодых людей, призванных не для раутов и паркетных шарканий, а для смертельно-сложного дела.

Их внимание слишком знойно для простого любопытства, щеки влажны и глаза широко раскрыты не только от духоты помещения. Многие из них приучили свои организмы к самым невыносимым режимам. Натренированности их легких и сердца можно позавидовать.

Среди молодых ни одного ветерана, ни одной планки на их кителях. Медалей нет. Не могли они заслужить их и на «гражданке»: юношами пришли в военно-морские училища и там оформились в воинов кибернетики и термоядерного века. Никто из них не ходил в атаки, не форсировал минные поля, не продирался через подводные металлические сети, не видел вблизи разрывов снарядов и мин. Их барабанные перепонки не подвергались шумовым испытаниям ураганного огня, никто из них не прижимался к земле или палубе под залпом «эрэсов». Они не знают, как откашливались в бою «катюши», как молниеносно меняли они позиции, обманывая вражескую корректировку.

Возможно, некоторые из этих молодых людей во время войны брели на восток вслед за своими матерями. Но ребячий восприимчивый мозг и там впитывал отраву войны. Для них это было слишком давно, а для адмирала — невыносимо близко. Адмирал вспоминал друзей, уходивших в полярную ночь; многие из них не вернулись, и северные моря, глухой к мольбам океан навсегда погребли тайны «малюток» и «щук». Списки павших настолько длинны, что их не измерить даже милями, удлиненной мерой морей. Память устойчиво добросовестна, и ничто не выпадает из нее, все вырублено, будто на береговых гранитах, как скрижали; по ним следует не только читать прошлое, но и предвидеть будущее.

Адмирал сравнительно молод. Сравнительно, если поставить в ряд тех же Лаврищева, Ступнина, Говоркова, Заботина или бредущего по Приморскому бульвару отставника с прямыми плечами — Шульца. Все они соратники, и уже не столь важно, стояли ли они ранее рядом с ним… Секретарь партийной организации Доценко. В каштановых усиках гвардейца блеснула седина. Пока она прячется, но адмирал хорошо знает, как быстро овладевает она пространством — если вспыхнула где-то, то уже не погаснет, пойдет дальше, как степной пожар.

Рядом с адмиралом начальник из политорганов центра, прослуживший десяток лет на громовито-штормовом Тихом океане матросом, адмирал с широким русским лицом, золотисто-русыми волосами и мягкими, не сердитыми губами.

Хороший он человек, не утративший способности увлекаться людьми и литературой. С ним опасно вступать в спор на литературные темы. Он умеет проникать в души, никогда не употребляя при этом сверла или отмычки. Он сидит рядом с Михайловым.

— Поднимите дух у тех, кто над водой. Ведь их большинство, — советовал бывший тихоокеанский матрос, когда вишневый флагманский катер летел к кораблю.

— Никто не хочет стать мясом для акул, — басил вице-адмирал Михайлов.

Не надо хитрить — ответ на мучительный вопрос найден. Внутренние тревоги, сомнения и полусомнения уступили место твердой, здоровой уверенности. Ее теперь ничем не расшатать. В спорах, зачастую нервозных и яростных, в схватке мнений решалась задача, поставленная безжалостными требованиями эры. Атомные и водородные взрывы, многоступенчатые ракеты, дьявольская изощренность кибернетики скомкали и отбросили назад, казалось бы, самые устойчивые представления, сломали доктрины, помеченные прошлыми датами, вымели из папок немало засекреченных бумаг.

Незыблемым, монументально неприступным оставался только человек, какие бы сомнения ни посещали его сознание. Природа человека оставалась неизменной.

Природа человека взывала к самозащите.

Человек должен был сохранить себя, обезопасить территорию своего государства, найти способы не только самозащиты, но и активной обороны. Континентальные силы первыми решили эту задачу.

А флот? Ему уготованы морские просторы, лишенные гор и лесов, убежищ и подземных ходов. Флот оказался голым перед лицом термоядерной эры. Плоскости вод просматривались оком радаров с земли, подлодок и специальных мобильных кораблей. Авиация нависла над флотом, сломав звуковые барьеры, в сотни раз превзойдя в скоростях корабли, оснастилась приборами, способными разгадать почти все в голубой чаше. Даже простой вертолет привлечен к охоте за подводным врагом. Много еще придумано новинок изощренным умом, границам которого не стало предела. Погасли фантазии Жюля Верна, и крейсирующий под арктическими льдами атомный «Наутилус» только на первых порах зачислялся в разделы газетных сенсаций.

Никого не удивили корабли, бесшумно пробирающиеся через океаны, ни разу не показав свою спину. Все сразу поверили правде о метательных установках, способных пронзить толщи вод, уйти в атмосферу по курсу. Наземные базы, как их ни прячь, не могли долго хранить тайну своих координат. Их пришлось ставить на колеса, сооружая платформы и таская пусковые площадки по рельсам, загоняя в туннели.

Логика мысли привела к созданию подвижных баз в океанах. Ударные авианосные силы, носители термоядерных смесей, кочующие по поверхности беспредельных водных просторов, — серьезное средство угрозы. Попробуй подберись к ним, засеки, отыщи, чтобы точно доставить градусы и секунды меридианов в программные центры!

Радар оказался слепым на низких высотах, и изобретатель, прикинув несовершенство всевидящего ока, обратился к бреющим полетам. И снова тупик. Такая тактика потребовала иных моторесурсов, запасов мощностей, способных выдержать на низких высотах длительный, сверхскоростной полет.

Адмирал говорил спокойно, не повышая голоса, внимательно следя за выражением лиц. Ему нездоровилось, знобило, и каждый раз, когда приходилось подниматься к схемам и картам, он в ногах ощущал тяжесть.

На одной из стратегических схем, укрепленной медными кнопками на переносном стенде, начерчены и залиты тушью грузопотоки капиталистических стран — танкерные маршруты. Мирные, черные змеи. И длинные, тонкие, как угри. Одна такая змея свернулась между Ближним и Средним Востоком и Европой. Средиземное море с отдушинами Суэца и Гибралтара.

Танкеры всех флагов накачивали нефть в цистерны Европы, опустевшие в те месяцы, когда арабский мир поднял против захватчиков зеленое знамя национальной свободы.

Европа лихорадочно запасала нефть — огненную кровь моторов, сырье большой стратегии, способное превратиться в каучук и взрывчатку, в шерсть и пластмассу.

Пока эти черные потоки питают мирный быт. Но когда взвоют сирены, нефть будет брошена в бой, и тогда берегись ее черной ненависти.

Глобальные потоки лениво разворачивались в Карибском море, насыщая Штаты, огибали мыс Доброй Надежды, текли через Панамский канал…

Черные течения сопутствовали Гольфстриму, омывали британское островное государство. Они окрашивали лазурный бассейн финикиян и Эллады, страны древних берберов карфагенского царства, родину Сервантеса и Данте, Микеланджело и Диогена, Наполеона и Бальзака; территории блока были усеяны сотнями баз — смертоносными семенами анчара.

Как ни отгоняй тревогу, а разум стратега взывает к ответственности. И это не взбалмошные идеи, не плод расстроенного воображения, не продолжение видений недавней жестокой войны, пропитавшей сознание ядом подозрений.

Снова под руками аппараты высшей связи, цветные коробки со шнурами и раструбами микрофонов, коды сигналов и шифров; несгораемые даже при атомном взрыве хранилища, скрытые в подземельях штабов, пока погруженных в мерцающую полутьму выжидания.

Тысячи американских самолетов барражируют в небе, обволакивая психически взвинченный мир удушающей дымкой постоянного ожидания бед. Люди Запада сходят с ума, режут друг друга по необъяснимым причинам, выросли садизм и разврат; молодежь пытается забыться под вой саксофонов и исступленный топот ног; безумствуя, она тщетно ищет хотя бы крохи веселья.

Публика вполне подготовлена к более широкому разгулу диких страстей, к вакханалии смерти. Современные мормоны докрасна накалили турбины своих кораблей, чтобы перекинуть в чужое полушарие начинку и харчи для двухсот девятнадцати баз, чтобы умножить ракетные площадки — отнюдь не для праздничных фейерверков или рок-н-ролла.

Блок вооружил свои флоты авианосцами и ракетными крейсерами, и цифра 450 на схеме — не выдумка. Столько надводных боевых кораблей, да еще полтораста подводных противостоят адмиралам и юношам наших европейских флотов.

Семьдесят баз США разбросаны в других, не менее накаленных широтах. Офицеры должны полностью осмыслить причины повышенной требовательности к Черноморскому флоту. Балтика, Север, Тихий океан решают свои головоломки, а тут бродят полсотни вымпелов 6-го флота, нацеливаясь, вынюхивая, выползая в Черное море.

Строятся базы ракет, пояс радаров шпионит на территории почти до Волги — это не только реклама пресловутой инфраструктуры агрессивного блока. Свыше шестидесяти миллиардов долларов ежегодно заглатывает подготовка войны — круглая сумма, равная бюджету крупного передового государства. Если прикинуть на вес — шестьдесят тысяч тонн золота в слитках! Сколько волдырей нужно набить на руках, сколько кожаных штанов износить, чтобы намыть такую гору благородного металла!

Черный удав, зловещий, как свастика. Кто должен атаковать змия? Молодые люди разных военных профессий, званий, биографий. Обремененные семьями и одиночки. Добрые и злые, уживчивые и несносные, разные до поры до времени, но единые, когда трубит боевой рог и дисциплина скрепляет их военное братство.

Они отвечают за поля и колыбели Родины, они не должны допустить новых бед. В любой миг они готовы поднять меч возмездия.

Погоны флотоводца — будто литые из золота — знак старшинства и символ доверия. Им вверены десятки тысяч молодых людей, оторванных от лабораторий, станков и комбайнов.

— В этот момент — так показалось мне тогда, — повторял адмирал слова из своих мемуаров, — мы прочли в глазах друг друга невысказанное вслух, но по-настоящему осознанное беспокойство за все, что нам поручено возглавлять и за что мы с тех пор больше, чем когда-либо, должны ежечасно, ежеминутно, в самых тяжелых условиях держать ответ.

Снова призыв к ответу, к защите государства, так недавно спасенного муками и кровью. И снова сухое, как шелест пороха, смрадное слово — а г р е с с о р!

Агрессор… Он сжигал в топке Лазо и принудил утопить эскадру Черноморского флота, разрушил Сталинград и Севастополь, убил Нахимова и Истомина, а позже — миллионы сограждан; он глумился над могилой Толстого, топтал земли Украины и ядовито дымил трубами своих кораблей во все годы интервенций и международного жульничества.

Адмирал суживал тему, но думы его были шире, мысли толпились, сердце теснила нежность к доверенным ему людям. Его сердце тоже получало эмоциональные заряды. Ведь даже его собственные дети, взбираясь на колени, спрашивали: «Папа, а что такое война?»

Адмирал, закончив беседу и наклонившись над столом, слушал оперативную задачу, развиваемую командиром «Истомина» перед офицерами ракетного крейсера.

Завтра выход в море. Поголовно все моряки должны убедиться в разрушительной силе нового оружия, в его меткости, в надежности приборов управлений. В открытом море будет потоплен один из старых боевых крейсеров.

Задача ясна, вполне определенна и в то же время трагична. Ишь как дрогнули щеки у Доценко. Доценко служил на корабле, который он же готовил к убийству. Что же, еще драматичнее случались парадоксы…

— Разрешите спросить, товарищ адмирал, когда прекратится нигилизм по отношению к надводному флоту?

— Нигилизм? — переспросил адмирал. — Нет такого… — Помедлил, поднял глаза, улыбка тронула его губы. — Все решается разумно. Вы знаете, что в Севастополь приходила яхта «Ангара», знаете, что на ней были члены нашего правительства. Вам хочется знать, что думают они о флоте. Я отвечаю: думают дальновидно. Доктрина изменяется с изменением технических средств, которыми овладевает человек. Война, оборона в наше время тесно связаны с техникой, быстро перешагивающей самые запретные межи…

Молодежь отозвалась одобрительным гулом и сразу затихла. Где-то внизу флегматично работала дежурная турбина. Чуть-чуть вибрировали матовые колпаки бра на переборке, окрашенной под ореховую древесину.

Адмирал отвечал сидя, наклонившись, похожий на сильную степную птицу. Он напомнил о морях и океанах, занявших большую площадь планеты. Пока не испарится вода, бродов не найти. Флот всегда был и останется сгустком самой новейшей техники. К этому обязывает общение со стихиями, которые не шутят. Всякий технический прогресс немедленно отражается в первую очередь на флоте. Именно на флоте заметнее всего устаревание техники. Нигилизм — оружие дилетантов; как камень из пращи, его мечут прежде всего в корабли, они заметней. Прежняя артиллерия сначала устарела на суше. Но корабли труднее перевооружить, это гораздо дороже, конструктивно сложнее.

Надводный корабль отодвинут в рангах. Это сделал радар. Не будем осуждать его строго. Бессильный против подлодок, радар невольно определил им первое место в соревновании на морях. Подводной лодке поневоле пришлось принять на свой борт ракеты и атомный реактор. Передовикам всегда приходится отдуваться, не так ли? Надводный корабль, менее уловимый для мушки прицела, нежели наземная стационарная цель, естественно, привлек внимание. Ракеты на борту корабля — что может быть идеальней для подвижной базы? Корабль обеспечит десанты. Пока полки не перекинешь ракетой. И по-прежнему авиация — старый, проверенный друг военного флота, так же как берег: там гарантия надежной поддержки.

Бронзовый Истомин, казалось, тоже прислушивался к формулам своих преемников в новой эре. Невдалеке от него, за спиной, в элеваторных казематах, находятся сигары-ракеты; они заставили срезать орудийные башни, которые им не нужны. Их «ствол» — тугой, как тетива, луч радара.

Молодые офицеры слушали то, что им было известно. Но имело значение — кто говорит. Все раньше слышали это и от Ступнина, своего командира. Мысли его совпадают с тем, что говорит адмирал. Уже хорошо. Недаром «Истомин» первым получил ракеты.

А все же зачем собрали офицеров, даже желторотых, с какой стати советуются с ними? Ведь можно и проще — приказать!

«Неужели и тут действует принцип старого бойца Тома Кинга? — думал Вадим, сидевший в самом дальнем углу. — Неужели кошмары будущей войны в первую очередь придется принять юности, обладающей здоровыми, не знающими усталости, легкими и сердцем, юности, которая смеется над теми, кто бережет силы?»

На Маршальских островах атолла Бикини американцы впервые сбросили водородную бомбу с самолета. Несколько миллионов тонн тротила взорвано в Тихом океане. Двенадцать подводных лодок типа «Флит Сабмаринер» были выделены для испытаний. Даже эти старые лодки (пятьдесят две «Флит Сабмаринер» были потоплены во время войны) показали себя выносливее надводных кораблей и после обезвреживания и ремонта снова были переданы в действующий флот.

Ей, юности, говорили об этом не без умысла, не только, чтобы проинформировать и пощекотать нервы.

Подводные лодки! Они устояли против миллионов тонн тротила, против осадков незримой смерти, против зловещего солнца, зажженного руками людей, пока над пустынным океаном, у коралловых рифов, пока… Доктрина очерчивалась яркими штрихами, четко выстраивались мысли, исчезали шатания и кривотолки.

Адмиралы уходили на берег под пение дудок. Последняя «отмашка» — и галунный рукав опустился к бедру.

Холодная вода разрывалась острым носом катера и улетала, как снег, почти на уровне черных бушлатов, замерших в стойке «крючковых».

Команда крейсера молча провожала глазами тех, от кого полностью зависели их судьбы и успех доверенного им дела.

V

Первым поутру снялся флагман. На его мачтах поднято три брейд-вымпела. В море шло большое начальство. Тяжелые стволы главных калибров, казалось, лежали на палубах. Форштевень, знавший фиолетовые воды Средиземного моря, лениво раскатывал волны, рожденные нордовым ветром.

Город полностью еще не проснулся. Кое-где горели огни. Сизые туманы держались в низинах и почти не касались белых кварталов на высотах.

Подводные лодки ушли раньше, незаметно — их тренировали на скрытность. Эскадренные миноносцы почтительно затоптались возле флагмана. Мощные турбины их могли бы обеспечить более высокую скорость.

«Истомин» посигналил «Гвардейцу», подтверждая дистанцию, и старый крейсер, наступив ему на бурун, покорно поплелся, словно забуксированный невидимым тросом. Пока спешить было некуда. Все подчинялось особому расписанию. Каждый занимал свое место. Актеры уже сыгрались на репетициях, теперь предстояла премьера.

Все внешне обстояло как на обычных учениях, только обошлись без сбора на юте, где обычно зачитывался приказ.

Старый крейсер. Трубы прямые. Пониже, чем у «Авроры». Он не такой, как современные корабли, похожие на гончих в погоне. Осколок империи. Его корпус клепали из металла, добытого еще рабами Юза. Заброшенный на судоверфях, недостроенный корабль избежал трагической судьбы Черноморского флота. До него не было дела и после гражданской войны. Уставший рабочий не мог осилить такую гигантскую штуку. Только окрепнув, откачав шахты и задув домны, рабочий по острой необходимости оборотился к военному флоту, зажег на заржавленных палубах Прометеев огонь электрической сварки, распалил жаровни с заклепками, потребовал от уральцев и питерцев орудия и другую корабельную начинку.

Спущенный на воду крейсер считался гордостью возрожденного флота, самым красивым, самым быстроходным, самым надежным. Его называли грозно — крепость. На нем проходили службу многие из нынешних адмиралов.

Доценко до мучительных подробностей вспоминал все связанное с этим кораблем. Там его первый матросский кубрик, потом — старшинский, отдельная боцманская каютка, почти конура, куда приходилось, как Плюшкину, тащить всякую чепуховину — от фонарей до пемзы. Потом вместе с офицерскими погонами (достались трудно) ему отвели каюту секретаря партийной организации, поближе к парткабинету. Поздравляя с лейтенантством в низкой кают-компании, вручили подстаканник с гравировкой, заставили читать стихи.

Война, походы, рейды!.. Дрались за Одессу, за Севастополь, высаживались в Феодосии с безумной смелостью. По палубам била артиллерия берега, и после с отвращением приходилось смывать жирные пятна с брони.

На гафель пополз гвардейский флаг, под крики «ура!» и рокот труб и барабанов. Мурашки пробегали от торжественных слов верховного приказа.

Корабли повернули. По левому борту проплыли скалистые берега и бухты Херсонеса. На якорях покачивались сторожевики. Работали антенны береговых локаторов. Форт — будто стальные шлемы на головах великанов.

Ветер гулко играл натянутыми чехлами стартовых установок. Матросы называли их гражданским словом «кровати».

Боевая тревога, сыгранная дежурным горнистом после объявленной командиром корабля задачи, молниеносно вымела, будто метлой, кубрики и палубы. Если пролетит птицей расторопный Кукин, выполняя приказ Ступнина, то тут уж ничего не попишешь: он и связной, и верный помощник.

Ракетные стрельбы с солидных дистанций по движущейся цели волновали не только бывших артиллеристов-дублеров, ныне отрастивших чуприны и получивших право самостоятельной вахты.

Василий Архипенко и его товарищи были скрыты в глубине корабля, в царстве автоматики и кибернетики, упрятанном под броневую палубу и защищенном бортовым бронепоясом и серией предохраняющих отсеков.

Центр, диктовавший свою волю артиллерии, теперь стал хозяином ракет.

Готовая ракета почти не попадает в руки человека, хотя ее с начала до конца сработал человек. Ракета тайно уходит с завода на склад и так же тайно попадает в свое гнездо. Нет стеллажей, стука прибойников, подающих, раздевающих заряды, заряжающих и всех остальных слуг артиллерии нарезного ствола.

Репетиция ракетной атаки озаботила лица людей. Возбужденно блестели глаза, расширились зрачки, потерялся дар речи в общепринятых нормах; команды бежали по шнурам в бронированно-каучуковой оболочке; ларингофоны, не искажая точности слов, металлизировали живой голос, отнимая у него аромат и краски.

После отбоя наблюдали с палубы за «жертвой», уходившей от них все дальше. Никто не шутил, даже самые отчаянные юмористы. Собравшийся на смену Карпухин толкнул локтем Василия, задержался возле него. Лицо у него было строгое, замкнутое.

— Последний раз горят на нем форсунки, Василий, — сказал Карпухин, почти не раздвигая губ.

Впечатлительный Столяров с побледневшим, осунувшимся лицом, болезненно-жадными глазами спросил, не отрывая взгляда от уходившего корабля:

— Команду-то снимут? Ведь там люди…

— А как же? Не оставят, — строго ответил Василий Архипенко, — когда подойдет время, один из эсминцев справится. Людей там оставили немного, только крайне необходимых… Так, что ли, Матвеев?

Матвеев ничего не ответил, по-видимому, задумался и не услышал вопроса. Столяров посмотрел на него, помолчал и, как бы ища сочувствия своим мыслям у более близкого ему товарища, сказал:

— Мне страшно, Вася. Представляешь: корабль на полном ходу, без единого человека на борту… У меня мороз по коже продирает…

— Этого нельзя допускать… чтобы мороз по коже. Мы, брат, люди военные. Не того еще в случае чего наглядишься. Мурашек не хватит.

Крейсер что-то просигналил флагами. Разговаривал с эсминцем, подойдя к нему на два — три кабельтова. Прочитать без оптики семафор не удалось — далеко. Однако нашелся мрачный шутник, остролицый матрос-второгодок.

— Про-щайте, товарищи, с богом, ура! — гримасничая, перевирал он семафор с крейсера.

— Не ври, — остановил его Одновалов, — вдумайся-ка получше в событие. Надо понимать, где можно юродничать, а где стыдно…

Одновалова научились уважать и за силу, и за степенность. Бывший каспийский рыбак подков не гнул, не шиковал своими мускулами, как некоторые хвастунишки, а по-умному, делами, отзывчивостью, а где нужно, и строгостью расположил к себе товарищей. Зачастую получалось так: молчит человек, а возле него кучкуются; а другой треплется, язык не остывает — и никакого успеха. По-разному человек достигает своего места в жизни. Мысленно рассуждая на эту нелегкую тему, Василий наблюдал за перископом следовавшей вместе с ними подводной лодки. Издалека казалось, будто некий превосходный пловец в ластах и маске с обычной трубкой для притока воздуха к легким соперничал с их быстроходным кораблем. А ведь внизу, куда уходит труба перископа, тоже люди, машины, оружие, свое особое, подводное товарищество. Все заманчивей становится этот род кораблей, все больше приковывает внимание, с каждым месяцем таинственней их пристанища.

С поразительной быстротой терялись берега полуострова. Полчаса назад еще маячила какая-то лохматая, словно папаха, вершина, и нет ее. Густые тяжелые облака наползали, дымились, как чугун, выпущенный из летка огромной домны.

Волны беззвучно неслись у бортов. Их естественный шум заглушали могучие турбины, ритмично потрясавшие корабль и утробно стонущие в борьбе с морем.

Пользуясь крохами времени, оставшегося до спуска в лабиринты горячих низов, рассказывал Карпухин историю своей женитьбы, довольный тем, что его слушают с жадностью не только молодятина, а даже пренебрежительный ко всему Архангелов и старший боцман Сагайдачный.

— Ну чего спрашивать, как мы с ней оформились? — говорил Карпухин самым что ни на есть прокисшим голосом. — Встретились после известного вам происшествия на комендантском огороде. Какого происшествия? — Хмурые и в то же время ласковые глаза котельного машиниста задержались на оживившемся личике Столярова. — Ребята знают какого. Сидели на губе и по требованию коменданта поливали его перец и помидоры соленой морской водичкой…

— Расскажите, мы не знаем, товарищ старшина, — попросил Куранбаев, — старшие товарищи всегда передают свой опыт младшим.

— Тогда я о своем опыте больше ни слова, — Карпухин постарался обойтись без всякой улыбки. — Мы отхулиганились, и хватит. Вы, Куранбаев, — другая, полностью сознательная формация флота, поэтому разрешите делиться опытом исключительно положительным, не противоречащим уставам и наставлениям. Итак, встретились мы на нейтральной почве, на лекции о культурном поведении советского человека. Вышли оттуда сытые от всяких советов, как мыши из закрома, и никаких у меня претензий к легкому флирту, ребята. Съели по мороженому, выпили крем-соды, легли на обратный курс — к ее дому. Поверите, даже под руку ее взять постеснялся. И этим, по моему мнению, я ее и пленил, так как моим кочегарским профилем никого не пленишь. Не тот красавец. Ушел я несколько в себе разочарованный, ведь она все же как-никак вдовка, ребенок есть, застенчивость моя тут ни к чему. На поверку оказалось — именно застенчивость сыграла самую важную роль. Призналась она мне потом. Если бы, говорит, ты сразу нахально полез с объятиями и всем прочим, налепила бы тебе пощечин, и амба всем встречам. Скучала она, как и всякая женщина, по уважительному к себе отношению, а нашего брата матросню вообще в копейку не ценила. Пижоны, мол, как бы сорвать. Это, хлопцы, всегда имейте в виду, решая программу своего поведения.

— Ты постарел, Карпухин, — сказал Архангелов с кислой усмешкой. — Нравоучениями нас и без тебя есть кому фаршировать. Как ты с ней договорился? Жених-то с тебя плевый.

— Как плевый? Я могу на аккордеоне, рисовать могу, в случае чего на танцплощадке заработаю, на плакатах. А ты, кроме того как разные валики крутить на программном устройстве, что можешь? — Карпухин отпарировал беззлобно и продолжал без всяких отступлений: время было на исходе, да и что-то подозрительно, строем над мутным горизонтом прошли реактивные самолеты. — Договорились мы по-взрослому. Не детский дом — сверхсрочная служба. А когда увязали все прочно, вплоть до выяснения материальных ресурсов, направился я к самому полковнику. Как-никак хоть и дальняя, а все же его родственница. Она мне ворота оставила открытыми, час выбрала, чтобы попасть не в зону урагана. Застал я полковника в голубой майке и в шлепанцах. Сидит под абрикосом, ест арбуз. Глаза веселые, может быть, успел предварительно трахнуть стопаря. Подхожу я к нему серее парусины, во рту сухо, ноги не гнутся. Сами понимаете, комендант, прикажет: «Кру-гом! Шагом марш на трое суток ареста!» Нет, вижу, настроение подходящее, улыбается, приглашает присесть. Наколол на ножик кусок арбуза, подносит прямо к моим губам, угощает… Осторожно, чтобы не порезаться, снял я с ножика арбуз, жую. Комендант сам начал беседу. Расспросил обо всем, похвалил за вступление в партию, назвал боевым единомышленником. Сработала моя Серафима не хуже ваших программных машин, ракетчики. Подействовала на самые чувствительные его импульсы. Сама появилась на завершающем этапе, из-за спины полковника делает мне знаки, веселая. И он обернулся к ней, смеется. Сразу, без дальнейших дипломатий, приступили к делу. Оказывается, ей от отца в наследство перешел домик на Северной стороне, по улице Леваневского. Почта близко, колонка во дворе, водой обеспечены, живем теперь там, устраиваемся…

На бреющем прошел турбовинтовой бомбардировщик, судя по вспышкам, оснащенный специальной аппаратурой. Заработала антенна самого важного радара, провожая «бизона», и, после того как погасли звуки реактивных турбин, самолет скрылся за высокой стеной морского горизонта.

Матросы продолжали топтаться возле Карпухина, ежились. В бушлатах продувало хоть и не до костей, но так называемый цыганский пот прошибал.

«Расчетливый, по-видимому, мужчина, — думал Василий, проверяя свои отношения к Галочке Чумаковой мерами, отпущенными Карпухиным. — Неужели любовь такая точная штука? Ворота открыла, настроение угадала, появилась вовремя. А если никто не откроет, если все по-другому? Если просто любить, тосковать, жаждать, метаться и, ничего не получая взамен, все же продолжать жить только этим?»

— А как же… любовь? — осмелился спросить Василий. Он ожидал насмешек, но их не последовало. Ждали ответа от Карпухина серьезно, с нахмуренными лбами.

— Любовь? — Карпухин проникся общим настроением. — Не знаю, как это назвать, а я уже там… с нею. Теперь у меня две цели: одна тут, на корабле, вторая там, дома. Думаешь, служить буду хуже? Нет! Лучше буду служить. Теперь меня никакие температуры не испугают. Лезу в котельную, к топкам, также и из-за нее, из-за любви. Драться буду тоже в таком же мудром сочетании. Теперь тот же Севастополь для меня втрое дороже, не подпущу к нему… И не только потому, что нашлась женщина, которая впервые назвала меня не Карпухин, а Колечка. Не только потому, что вот эта щека кочегара — ее и пемзой не отскоблишь — целованная… Да, да, братки, целованная… — Карпухин широко улыбнулся, стал очень красивым. И ушел к своим топкам, провожаемый сочувствием этих простых сердец.

Обедали, как всегда, ровно в двенадцать. После обеда сыграли тревогу, повозились возле стартовых установок, провернули механизмы, а их сотни на корабле, и после отбоя находившиеся на палубах матросы увидели флагман, возникший перед ними во всей громоздкой и ненужной массе металла.

Флагман что-то писал прожекторной морзянкой, ему отвечали. Потом несколько часов шли одним курсом вместе с эскадренными миноносцами под командованием Белебея, которому недавно вручили дивизион. Когда закат сгустился до темно-гранатового цвета, флагман величественно скрылся, последний раз уколов облака копьями мачт.

Василий наблюдал и впитывал в себя все эти картины необычного рейса. Наряду с ожиданием чего-то важного и жуткого в чувствительном молодом сердце продолжали жить штрихи из короткой повести котельного машиниста. До чего же просто и одновременно сложно течение жизни! Никак не угадать всего, что ждет тебя впереди. Отъявленный холостяк Карпухин обрел свое счастье и наполнен им до самых краев. А ему, Василию, уставшему от смутных надежд, приходится, пожалуй, раз и навсегда отказаться от них. Куда ему, обычному комбайнеру и по службе рядовому матросу, дотянуться до тех высот, куда поднялась его желанная, так растревожившая его душу!

Подобно этому посвежевшему ветру, перелопатившему крупную зыбь в крутую волну, налетела любовь на его сердце. Ишь как расправляется ветер с могучей стихией! Будто невидимыми глазу чабанскими бадигами погнал он со свистом и жутким воем густые отары овец. Бортовая качка не действовала на Василия, и к слабости тех, кто поддавался ей, он мог относиться с великодушием ветерана. Туда, туда, возможно, до самой Одессы бегут белорунные волны. Туда, где она, смелая и красивая до спазм в горле, близкая и в то же время далекая, как звезды.

Небо окончательно заволокло. Холодный дождь промыл палубы и трубы, блестевшие даже в темноте. Ракетный крейсер шел с погашенными огнями, со слепыми иллюминаторами. На крыле — отвесе мостика показался командир в накидке, черной и широкой, под стать морю, по которому он, неутомимый Ступнин, фанатично преданно исполняя волю народа, вел доверенный ему корабль, символ нового века.

Корабли, рассредоточенные по противоатомному эллипсоиду походного ордера, связывались по радио. Не только ночью, но и днем сигнальная вахта не открывала ящики с флагами, ограничиваясь обычным наблюдением всех четырех секторов.

Адмирал на флагмане приказал «Истомину» оторваться от цели и, выйдя на заданную для атаки дистанцию, ожидать условного сигнала «зет». Изменив курс и усилив скорость хода, Ступнин не объявил тревоги, чтобы и самому до конца проверить боевую готовность матросов и офицеров.

Локаторы, вцепившись в цель, не отпускали ее. Светлое удлиненное зернышко, похожее на пшеничное, не уходило с экрана. Электромагнитные волны импульсов стремились от центра и, как бы ударяясь в цель и ощупав ее, возвращали контурное ее изображение.

В штурманской рубке стояла поразительная тишина. Флагманский штурман, обычно не весьма спокойный мужчина — взвинтить его не составляло большого труда, — держался изумительно. Конечно, он был начеку, внимательно следил за счислением курса и записями в журнале, и лейтенант Соколов нервами, кожей чувствовал за своей спиной вздохи соглядатая и слышал похрустывание леденцов: флагштурман бросил курить и обратился к заменителю — конфеткам.

Иногда он задавал вопросы, неизменно начиная их с некоего подобия мычания: «Э-эм-м… Молодой человек, м-минуточку, э-эм-м». Он настолько безукоризненно знал свое дело и так верил подчиненным ему людям, что почти не утруждал себя членораздельной речью. Его понимали и по междометиям.

Перечитывая поступающие в рубку расшифрованные депеши, флагштурман передергивал угловатыми плечами, проглатывал леденец и, наклонясь к Вадиму, деликатно просил подтвердить те или иные сведения для ответа.

Корабли не гасили радиосвязи, не таились. Проводился один из серьезных опытов обороны, описание которого потребует потом немало бумаги. Сегодня ракеты полетят над Черным морем, а завтра так же свободно могут проложить точную трассу через континент.

Глухая штормовая ночь. Гудение мачт и такелажа, холодный дождь-секач не влияли ни на аллюр современного нарочного, летящего в ультракоротких волнах эфира, ни на точность приказа.

Теперешний гонец не шпорит коня, не преодолевает преград, не зависит от наличия овса в торбе, от твердости глаза и шпаги или от того, звенят ли дукаты в мешочке из кожи.

Сигнал «зет» поступил, и колокол громкого боя с быстротой урагана раскидал всех по своим местам.

Началось. Цель так и не ускользнула с экранов. Старый крейсер шел полным ходом, не имея уже ни одного человека на борту. Яростно горели форсунки, пар от котлов бросался на лопатки турбин, энергия двигателей вращала стальные валы, огромные и толстые, будто стволы вековых сосен. Командир приказал оставить на гафеле флаг, ибо никогда советский корабль еще не спускал перед врагом флага.

Ракеты были врагом корабля, а гвардия всегда остается верна традициям военного флота.

Локаторы не регистрируют этих подробностей, на круглых дисках экранов по-прежнему только зернышко с искристым, тонким ростком. Возле него покружились еще зернышки — эсминец и боевые катера ушли за пределы экрана. Крейсер будет расстрелян при помощи теленаводки — пока назовем это так. Он попал в луч, как заяц в поток света автомобильных фар, и ему не уйти никуда, сбоку нет ни кювета, ни бурьяна. Локаторы будут следить, наводить, командовать, исправлять курс: приемник, передатчик и целая сеть промежуточных ультраточных механизмов между ними…

Ракета, одна или несколько, понесется вперед, развив свою ярость огнем молниеносно выжигаемого топлива. Ракета идет не вслепую — слишком дорогая она штука, слишком велик убыток просчета.

Пернатая зловещая ракета в теперешнем виде возникла недавно, и ужас в том, что к слову «ракета» уже привыкли. Она способна испепелить площадь, равную большой области, уничтожить на ней все живое, а ею на словах помахивают и вертят, как брелоком от карманных часов во время ленчей и коктейлей.

Одна, всего одна ракета доносит заряд даже с обычной взрывчаткой, мощностью равной… Довольно! Не будем вникать в адскую кухню. Посмотрим, как тысячи молодых и поживших людей расправляются со старой посудиной.

Ракета выползает из трюма и волею простых и беззлобных юношей, осатаневших в своей бронемышеловке от жары и качки, покорно склоняется ровно настолько, чтобы, оторвавшись, свершить полет по заданной им кривой и накрыть цель.

Юноши те же: Архипенко, взятый из-за штурвала хлебоуборочный машины; Одновалов, оторванный от весел каспийского кунгаса, добывающего осетров и селедку; Матвеев, призванный прямо от токарного станка; Куранбаев, брошенный в самое пекло из кумысных степей и оазисов нефтевышек; интеллигентный юнец Столяров, мечтающий украсить своими творениями страницы газет и журналов. Все они обучены и молниеносно переобучены управлению смертоносным оружием, которое ни разу не пощупали руками. Для них новая эра — стальные отсеки, нехватка воздуха, механическое выполнение команд механическими руками автоматов. Детские рогатки остались далеко позади. Причислим к ним и артсистемы. Машина решает задачи, ни разу не сбившись, не запросив переэкзаменовки. Машина следит за человеком, издевается над неучами, если они суют ей неграмотную программу. Машина брезгливо выплюнет мазню, сочиненную невеждой, не прикоснувшись к ней даже граном своего разума.

Итак, ракета склонилась, перед ней выложен невидимый луч — могучий проводник, глаз современного циклопа. Эпически скорбная сцена, не предугаданная наивными трагиками Эсхилом или Софоклом, разыгрывается в бассейне Понта Евксинского, в местах, где блуждали галеры хитроумного Одиссея и искателей золотого руна.

Платино-иридиевые проволочки толщиной, предположим, в конский волос приняли электрический ток, добытый в своей первой стадии черными руками плечистого парня кандидата в члены КПСС Карпухина. Огненный луч воспламеняет топливо, добытое сложным путем поисков, разочарований и восторгов.

Возможно, ракеты идут на самовоспламеняемом топливе, возможно, и так. О том, как срабатывает в конце концов эта вещь, пожалуй, не знают ни Архипенко, ни Карпухин. Они не видят своими глазами картину старта. Ракета не имеет отдачи, поэтому не дает толчков. Яркий свет, будто гигантским пожаром, окрашивает корабль и участок моря. Первая ступень будто облила все вокруг потоками крови. Смотровые щели командирской рубки сверкнули, как рубины. Отражательные плиты выдержали потоки первичного огня и выбросили пламя вниз и по раструбу за борт. После того как взорваны хомуты ее крепления, ракета вздрагивает и по направляющим, как по салазкам, свирепо, отшвырнув первую ступень, уносится в аспидную ночь с надрывом и свистом, с огненным факелом.

Чтобы не входить в детали, мы по-прежнему будем называть систему посыла и наводки каналом незримого ствола — телелуча. Это понятно всем. Телелуч, обращенный на мирные цели, приносит не ампулу смерти, а видения разговорчивых очаровательных дикторш, балетные спектакли, музыку милых ветхозаветных старцев, не ведавших того, что их бессмертные творения будут разноситься в мире по маршрутам лучей, и того, что эти лучи так же послушно могут способствовать полету водородных головок.

С пронзительной силой ракета пробила беспомощные облака и, соблюдая точность в радиусе десяти метров от намеченной точки, угадала по центру… Крейсер, шедший на полных парах, мужественно грудью принял гостя новой эпохи. Он разломился от взрыва, как арбуз под кованым копытом, захлебнулся алой, а потом черной волной, захрипел и, не успев покрасоваться своей предсмертной отвагой, пошел под воду, к морским глубинам.

Пшеничное зерно на экране вспыхнуло и исчезло. Развертка кружилась, открывала присутствие на полигоне флагмана, эсминцев, вспомогательных кораблей, устремившихся к месту взрыва.

Ступнин оторвался от каучукового обруча локатора боевой рубки, надел фуражку. Лицо его было очень бледно, губы сжаты, в глазах — ни росинки радости. Устало обернувшись, увидел Доценко.

— Михаил Васильевич, что с вами? — обеспокоенно спросил тот.

— Ничего, ничего, — натянутая улыбка тронула уголки твердых губ, но глаза остались прежними.

Помедлив, Ступнин молча протянул руку Доценко, непонятно — поздравил или утешил, и тихим баском приказал Заботину:

— Отбой!

VI

Хороша кубанская станица в морозный день, когда косые лучи солнца, льющиеся с бирюзовой высоты, все же бессильны растопить хрупкий иней на ветвях акаций, вишенников, дикой маслины; когда, будто белым пламенем, пылают меловые стены хат, а дым буравом выкручивается из труб, создавая замысловатые узоры над деревьями и водокачкой; когда земля гудит под шпорами трактора и вымерзшие до самого дна лужи взрываются с сухим, ломким треском, а разлетающиеся льдинки звенят, словно цимбалы, на кочковатых тропках.

— Ты дыши, дыши, Степочка, — умоляла Машенька, взмахивая перед Помазуном цветными варежками. — Где ты отыщешь в городе такую красоту? Гляди, полетели галки! А обрати внимание на петушка!

Действительно, красив был молодой петушок, взлетевший на окрепших крыльях на забор и, взметнув гребешком и сережками, пропевший свою несложную песню. Зато этот неурочный призыв услыхали везде, настолько спокоен и чист воздух. Отозвались со всех концов такие же юные птицы, возбужденные морозом и солнцем, сытостью зоба и крепостью своих светло-желтых лап, чешуйчатых, как кожа змеи.

Помазун стоял очарованный, не вдыхая, а проглатывая воздух, питающий его легкие, прокуренные плохим табаком и пропитанные газами сгоревшего в цилиндрах бензина.

Постояв, они пошли дальше, вначале к Архипенко, потом на площадь к аттракциону «Вертикальная стена».

«Вертикальную стену», а вернее бочку, собрали и установили по всем правилам демонстрации на площади, близ колхозного клуба. Двухметровые парусиновые плакаты, подновленные местным живописцем, звучали постыдно из-за своего хвастливого рекламного тона. А усилий затрачено на рекламу много.

В наши дни создать шум легче — не прежняя станица, где на мобилизацию и то сзывали коннонарочными и колоколами. Техника позволяет передать любое известие в самый глухой уголок, куда раньше письмо шло со скоростью быков. Общая радиотрансляция, рации «Урожай», чуть ли не собственное телевидение — вот как шагнуло нынешнее сечевое воинство!

Согласившись на последний аттракцион, Помазун не представлял всех надстроек над основной базой, воздвигнутых предприимчивым завклубом в содружестве с дельцом-администратором. Радио, афиши, сообщение в газетке с портретом. Не узнать Степана. Можно спутать его не то с Иваном Поддубным, не то, по усикам, с английским премьер-министром Макмилланом. Бочка стала приманкой к торжеству открытия колхозного университета культуры: ведь не удалось заманить из краевого центра ни писателя, ни певца. Степана уговаривал специально командированный завклубом. Противно вспоминать бесконечные графинчики, отвратительные ужимки барабанщика-литавриста, чадные запахи свиных шашлыков и беф-строганов.

В той обстановке все казалось нормальным. Одно дополняло другое. Здесь же, среди этого хрустального инея, петушиного задора, мирного спокойствия жизни, не испорченной глупыми забавами, уродливо выглядели и ветхое сооружение бочки — фанерная касса, расписанная «анонсами», и соратники в жокейских брючках, согласившиеся спуститься в глубинку после недвусмысленных посулов.

Сравнительно недавно Помазун гарцевал здесь на кабардинском маштаке, подседланном казачьим седлом с расшитым синими звездами вальтрапом. А теперь приходилось идти в дурацких штанах, в исчерченной молниями куртке, в шапке-пирожке, возбуждая незатухающее любопытство и пересмешки рано поднявшегося станичного люда.

— Степа п-ш-ш-ел! Гляди, хлопцы, что кловун!

— Э-гей, Степан, как там в цирке?

— Циркач! А где твой мотоцикл? Цыкал, цыкал, недоцыкал, недоцыкал до конца, ламца-дрица-гоп-ца-ца!

Проворные на ноги, а тем более на язык мальчишки не могли оставить без внимания такую знаменитость. Их выдумки неистощимы. Не убавилось насмешников и после визита к Архипенко, причем главную роль на своей улице играл не кто иной, как сам Тарас Архипенко, младший из трех братьев, стремительно выросший за последние два года.

Степан и Петр шли вдвоем, покуривали, а две Маруси заторопились вперед с явной целью выговориться.

— Не обращай внимания, Степан, на отсталые выкрики, — советовал Петр своему погрустневшему приятелю. — Слава, как говорил Горький, что пирожное с кремом: сверху красиво, а куснешь — мыло. Ребята рады твоему возвращению, а выразить свою радость иначе не могут. — Покричал женщинам: — Маруся и ты, бенефисная, не очень форсируйте!

— Прибавьте шагу! — потребовала Маруся, оглянувшись.

Подруги защебетали, захохотали, как и положено в их пору молодости, а тем более в хорошую погоду и при недурном настроении. Вчера они ездили в город ради причесок и маникюра и сегодня не пытались скрывать следов своего подвига. Платки на головах легкие, шелковые, а варежки надели лишь для того, чтобы размахивать ими или прикрывать рот при тайном шепоте.

Неизвестно, о чем щебетали две подружки, но мужчины вели серьезный разговор.

— Созрел я, Петя, как грызовой подсолнух, — говорил Помазун, — и не только потому, что колхозная действительность повернулась к нам лицом… Теперь вернуться к земле не геройство. Просто вернуться, из-за лишнего рубля? Так уж лучше крутиться в бочке. В ней не менее живая копейка. Думал я так: рожден Степан Помазун для крылатой жизни, почему не подняться над катухами и свинофермами? А оказалось… как ворона в павлиньих перьях. Не гож казак в артисты, Петя. Развернешь газету: пишут про хлеборобов, про доярок, ордена им дают, геройские звезды, а ты крутишься на своем мотоцикле, как сволочь на веревке. Душно. Жизнь-то правильно надо устроить. А время идет. Ты только подумай, лысею. Засветилось темячко. Пока Машенька не обегает — надо спешить. Она может и не такого облезлого гусара найти… Благодарю ее за такую верность прежним идеалам до глубины души. Не омрачу ее доверия. Камышев решил поручить мне колхозную технику. Организую, хоть кровь из-под ногтей, ремонт, выход в поле, безотказное действие. Откровенно сказать, Петя, городу я нужен только пока кручусь. А если камера лопнет на вираже? Морг, Петя. У нас один гонщик крякнуть не успел, как печень ему пропорола ручка мотоцикла. Дал мгновенного дуба, поверь, не брешу. Заховали его на кладбище в ауле, и могилы не найти… Нагляделся я и на махинации. Попал к нам в турне проходимец. Администратор. Так в чем его изобличили? Билеты не надрывал, отбирал у зрителей, а потом втайне от членов коллектива утюгом их проглаживал через сырую тряпку и опять в оборот. Шесть аккредитивов накопил. Поймал его при проверке серии какой-то зачуханный с виду, а ушлый контролер в периферийной гастрольке.

Архипенко видел: не так-то легко давалась жизненная коренная перестройка даже такому продувному хлопцу, как Степан Помазун. Возврат в станицу под крики «циркач», через отверстие последней бочки, не мог не отразиться на самочувствии Степана. Смешливыми воспоминаниями приходилось заглаживать грубые швы. А Петр возвращался по-иному. Никогда кривых улыбок, извращений мысли. Пошел служить, отслужил, вернулся. Фактически на флоте достиг не только старшинских нашивок, но и права занять должность колхозного бригадира. А Степану еще не раз придется ответить на упреки, не раз выдержать бой с самим собой.

Пока было время, Петр расспросил о более сокровенных мыслях Помазуна, подтолкнул на откровенность. Степан без опаски отвечал и прислушивался к советам друга, как бы проверяя безошибочность собственного решения.

Нечего преувеличивать, в колхозе пока еще тоже не все гладенько, не золотое дно. Задачи большие, обязательства высокие, а земля все та же, утюгом не пригладишь ее, как это делал с билетами пройдоха-администратор. Дождь вовремя — хвалят, ставят в пример. Дождь обошел стороной или покропил из редкой тучки — жди разноса. Телефоны бранятся, а у хлопцев чубы трещат. Технику приняли от МТС без запасных частей. Кирилл Иванович хоть и получил повышение, а нерадивым оказался хозяином. Недаром ставят на технику именно его, Помазуна, ждут от него резвости неимоверной. Хотя чего ждать особенного! Если в рамках работать, ждать, пока наряды выпишут и по ним пришлют, насвистишься с механическими атрибутами, а начни утюгом гладить через сырую тряпку — узнаешь адресок товарища помпрокурора…

Зато впереди Машенька. «Эх, рыбочка, красноталочка». Степан заранее заготавливал набор ласковых имен, стараясь угадать, какое помаслит ее, а на какое она укусит острыми своими зубками. Как бы то ни было, впереди долгожданное счастье. Кончаются беспутные дни, шалавы в макинтошиках с сигаретками в двух пальчиках, кончаются выпивоны после трудового угарного дня, риск получить удар в печенку или в грудную клетку и проклятая гарь в бочке — не отхаркаешься.

Деревья в инее, играют, искрятся. Как в сказке. Заборы тоже серебряные, мохнатые. Дымок приятный, будто предвещает уют и скамейку возле холстинкой застланного воскресного стола. Пучки мяты и чебреца в сенях, и мешочек с укропом, и второй, гораздо больше, с сухой курагой, набранной по лесопадкам. Красный мотоцикл в сенях. На диване ковер, купленный в Баку. На стене карточки в рамках из черноморских ракушек. Костюм цвета индиго — тоже не пустяк в случае всяких торжеств.

Мечты осязаемые, хоть потрогай рукой. Степан с гордостью думал о самом себе, все же сумевшем с опасностью для жизни накопить кое-что, сохранить себя и прийти к мирной пристани полным сил, желаний и самоуверенности.

Зеркальные окна другого, почти призрачного мира так и не распахнулись перед ним, так и не удалось подглядеть, как живут в этом мире. Там, конечно, нет коровьих стойл, нудных побудок, бригадирского зуда и всегда хватает мыла и горячей воды. Зато тут все роднее для него, Помазуна, человека, если уж на то пошло, не требовательного и скромного. Ему обожгла ладони жар-птица, а баба-яга найдется на любом квадрате земной площади. Миражи рассосались.

Гулко стучат ботинки по твердой земле, лопается, будто стекло, ледок, галки носятся в небе, выше печных дымов, — летают где хотят…

— Я твердо решил, Петя, — заключил Помазун, — меня теперь на шахер-махер па трензельном железе не затянешь. Бочка меня чуть невесты не лишила, мало того — доверия к самому себе. Сегодня кончается предыдущая глава моей «курикулевите», и я перелистываю страницу.

Машенька замедлила шаг, поджидая Степана. В глазах ее не погасли искорки, щеки румяные, холодные, ресницы чуточку тронуты инеем, также и прическа.

— Маруся! — кричит она вслед. — Не вздумай билеты брать. Не так ли, Степочка?

— Безусловно, мой антрацитик. — Помазун безбоязненно прижимает ее к себе. Не оттолкнет его теперь Машенька. И дело даже не в загсе, куда решено идти во вторник, а в том, что течение жизни принесло их к одному берегу; тут и бросай якоря.

— Ты поосторожней, Степа, — просит Машенька. — Сколько сеансов дашь?

Чувствуется, не зря открывались Машеньке профессиональные тайны гонщика.

Мальчишки, теперь уже вблизи, зачарованно изучали Помазуна. В зашнурованных до колен желтых ботинках, в синих бриджах с кожаными леями такого же яркого цвета, как и ботинки, в замшевой куртке с вязаными обшлагами и молнией, в шерстяном пухлом шарфе в шотландскую клетку и шапке пирожком, Помазун, безусловно, был достоин восхищения. Испорченным чутьем он понимал неотразимость своей персоны. Окунувшись в толпу, увидев сооружение, обставленное яркими плакатами, услышав музыку как призыв к действию, Помазун двинулся вперед подчеркнуто стройным шагом, подкручивая не без самодовольства свои черненькие шильцем усы.

Архипенко пожелал приятелю удачи и, протолкавшись к жене, взял ее под руку.

— На третий сеанс, Петя, — обиженно объявила она, — завклубом сунул… Может быть, ошибся? Ведь ты член правления, Петя.

— Ладно, Маруся, — успокоил ее Петр, — какая разница. Сеансы проходят быстро. Подыши свежим воздухом…

Возле клуба Помазуна поджидали Камышев, Белявский, Хорьков с женой Тамарой и еще несколько активистов.

Завклубом горячо докладывал:

— Блестящий успех! С других станиц едут. Стоило только услышать… Может быть, продолжим гастроли, товарищ Помазун?

— Попросите моих товарищей, пожалуйста. Если согласятся, а я… — взгляд упал на Машеньку, повисшую на его локте, — переключился на другую программу…

— Правильно, — поддержал Камышев, — нельзя разбрасываться.

— Логично, — завклубом развел руками, сопроводил свой жест глубоким вздохом.

Приготовления подходили к концу. Друзья Степана, два гонщика — один молодой, в ярком джемпере, второй пожилой, с тяжелым небритым подбородком и глубоко запрятанными глазами, — равнодушно упрекнули «изменника искусству» в опоздании и объявили о своей полной готовности начать представление.

Мотоциклы прогревались в клубной пристройке, где обычно хранился кое-какой инвентарь и отдыхали киномеханики передвижек.

Прикоснувшись губами и усиками к щеке Машеньки, Помазун все той же походкой баловня судьбы направился в пристройку и, не доверяя чужим рукам, сам тщательно проверил готовность своего механического скакуна. Вне всякого сомнения, разноречивые мысли бродили в голове «изменника искусству», но, скрыв под наигранной маской полного спокойствия, Помазун не выдал их даже малейшим намеком.

Прежде всего беспокоили баллоны. Каучуковые покрышки, добытые у артистов, отработавших в заграничных гастролях, не возбуждали опасений, а вот камеры иногда не выдерживали. Сегодня Помазун должен был показать самый высокий класс мастерства, и поэтому к резиновой синтетике, скрытой под натуральным материалом, добытым из соков тропического дерева, он предъявлял высокие требования. Гонщик, погибший в ауле, слишком понадеялся на стойкость вулканизации, и ему пришлось расплатиться за это жизнью. Циркачи, побывавшие в Ниме, во Франции, где сохранился бой быков, рассказывали о гибели матадоров. Быки, доставляемые из питомников Испании, целились обычно в брюхо. Погибшего гонщика назвали понравившимся Помазуну словом — моторреро.

Через стены пристройки доносился гул толпы и марш Дунаевского из кинофильма «Цирк» — знак того, что вдохновение администратора нарастало: он выполнял обязательства по социалистическому соревнованию, подписанному в Грозном с другой труппой гонщиков.

Все позади, абсолютно все! Ни угрызений совести, ни сосущих позывов. Даже мираж командировки за рубеж, связанный с нейлоновой шубой для Машеньки, не затуманивал проясненного сознания Помазуна. Все позади! Впереди спокойные годы в станице, среди курганов и степовых балок, под ветром с Азовского моря, под крик перепелок и сияние зорь на матовых крылышках жаворонков.

— Товарищ Помазун, поспешите! — требовал администратор, вечно взъерошенный и торопливый, их вожак и колдун маршрутов.

— Хорошо, бобик! — Помазун натянул марсианский шлем и, поглядев в зеркало, удостоверился, что выглядит исключительно импозантно.

Теперь ему наплевать на «импрессарио», наплевать на его доносы начальству, на обвинения в недисциплинированности. Помазун будет соблюдать дисциплину артели. Он соскучился по дисциплине. Через годик, а то и раньше поглядите, во что превратятся ремонтные мастерские, как заиграет техника! Он выкрасит все машины в яркий светлый цвет, пусть неряхи не рассчитывают на снисхождение, не хвастают замазученными руками.

Марш Дунаевского вызывает его на арену. Моторреро! Ладно влепил циркач! Последний раз его встретит рокот толпы. Еще раз он познает жуткий восторг вращения в бочке. Сегодня Степка Помазун отколет номер, от которого у лысых волосы встанут дыбом.

— Это моя Машенька, — заявляет он администратору. — Ей на все сеансы. На все три! Проводите, мусье!

Помазун видит Хорькова с папиросой во рту. Пар дыхания и дым заволокли его. Однако Помазун узнает Хорькова. Пусть и Хорьков идет на первый. А Архипенко?

— Петя, Маруся! Прошу! — Помазун не обращает никакого внимания на мольбы администратора. — Вы или я в душегубке? Если вы, разрешите узнать, кого вы намерены пригласить на сеанс?

— Хорошо, отлично. Я могу пропустить кого угодно, но вам надо спешить!

К бочке ведет лестница. Только поднявшись по ней под брезентовый купол, можно увидеть то, что происходит внутри. По лестнице с известными мерами предосторожности поднимаются Павел Степанович Татарченко, на правах отца невесты, попавший в почетные приглашенные, комбайнер Ефим Кривоцуп, Петр Архипенко, бережно поддерживающий Марусю…

Толпа напирает. Поэтому порядок поддерживает милиция и несколько дружинников со значками и нарукавными повязками под руководством Гриши Копко.

— Прошу, проходите, Михаил Тимофеевич, — Копко предупредительно раздвигает людей, давая место Камышеву и вновь избранному секретарю партийной организации артели Белявскому.

— Народ, народ сначала пропустил бы. — Камышев на минуту приостанавливается, мучимый угрызениями совести, но толпа напирает и вдавливает его на первые ступеньки.

Репродуктор разносит патефонную музыку.

Из машины выходит Талалай вместе со своей супругой и детьми, здоровается за руку со знакомыми станичниками и, повинуясь зычному, молодому голосу услужливого Гриши Копко, проталкивается к аттракциону.

— Товарищ Талалай, вы могли опоздать на первый сеанс! — Копко пожимает руку директору совхоза, кланяется его супруге. — Просим, пожалуйста.

Круглый помост под брезентом заполнен. Администратор выкрикивает в микрофон потрясающие подробности о знаменитых гонщиках. При упоминании Помазуна вспыхивают жидкие аплодисменты. Над площадью поднимается пар от дыхания. Шум не умолкает. Парни и девчата, отчаявшиеся попасть на представление, затеяли танцы под гармошки и требовательно напирают на двери закрытого клуба.

Пулеметный треск мотоцикла возвестил начало. Первым, будто для разминки, вышел на стенку старший труппы, степенный и опытный гонщик, предпочитающий будущую спокойную жизнь где-либо на лоне природы ненадежному одобрению толпы. Этот не станет без причины лихачить, ему не к чему завоевывать славу, тем более на глазах станичников передовой артели, где немало орденоносцев и героев.

Едкий угарный дым заставил прокашляться даже привычных механизаторов, а нестройные аплодисменты проводили лидера с арены. Ждали своего, Помазуна. Его можно встретить в ладошки, если уж пожаловал на последние гастроли в родную станицу.

Помазун раскланялся, поправил шлем, что-то сказал напарнику, зеленому мальцу в оранжевой куртке. Тот посмотрел в ту сторону, куда указал Помазун, и поднял руку. Привет передавался Машеньке. Стоило тряхнуть головкой, блеснуть сережками и показать модную стрижку — ради нее пришлось трястись в город на грузовом «ЗИЛе».

В глубине бочки, на ее дне, примащивались на своих мотоциклах два человека. Музыка Бизе сменила антрактные «Подмосковные вечера» Соловьева-Седого.

Тореадор, смелее в бой…

Гонщики, казалось, легли на рули и стали похожи на ос. Первым ринулся молодой, и, только после того как он сделал два — три круга у основания бочки, к нему присоединился Помазун.

Свежие клубы угарного газа ударили в нос. Треск досок под колесами мотоциклов смешался с рокотом моторов, и ощущение естественного страха вскоре сменилось у всех знойным любопытством.

Гонщики вначале кружились друг за другом, все выше поднимаясь к черте, окрашенной красным. Воздействие центробежной силы и ловкость гарантировали безопасность. Казаки, многие из которых немало поджигитовали на своем веку, после того как притупилась острота первого впечатления, стали криками требовать от Помазуна чего-нибудь поострее. Вряд ли Степан слышал эти требования. Но он не заставил долго ждать своих одностаничников. Последняя гастроль есть последняя гастроль! Тут нельзя жалеть ни сил, ни нервов. К тому же наверху его Кармен, и «там ждет его любовь».

Почти вдвое увеличив скорость и описав восьмерку, потом повторив ее в очень рискованном положении, Помазун дал сигнал партнеру покинуть арену. Тот охотно скользнул вниз и юркнул в боковую дверцу. Когда за ним закрылась дверца, в бочке остался только Помазун. Один на один с людьми, с которыми ему впоследствии придется делить обыденные заботы: сеять, пахать, жать, добывать в непогоду и вёдро хлеб и мясо.

Сегодня проходили смотрины не только блудного сына, но и его качеств, возвращаемых полям и хатам, качеств, которые должны быть использованы теперь по-иному.

Сеанс затягивался неспроста. Помазун был неистощим на выдумки. Казалось, он хотел полностью выжечь не только бак, но и самого себя.

Под грохот досок и гул колес слышались выкрики похвал, похожие на стоны:

— Давай, Степан!

— Вот гад!

— Степа, шарашь их, ядри их на кочан!

Какие только уродливые слова не вылетают из глотки русского человека в момент наивысшего экстаза! Здесь не жди логически стройных оценок. Выкрикивается первое, что попадает на язык, — только бы выдохнуть свой восторг, облечь его в звуки, пусть иногда и непотребные.

Происходило странное явление. Люди, начисто отметавшие своего станичника как циркача, неистовствовали от радости и восторга, хотя он предстал перед ними сейчас не как выдающийся бригадир, сумевший вырастить такое-то количество зерна сверх положенного, а как артист весьма сомнительного жанра.

Первые слушатели народного университета — им было оказано предпочтение, — вероятно, не сомневались, что в этой грохотавшей бочке, наполненной удушливым газом, и проходила первая лекция. Степан Помазун не зря был вытребован к столь знаменательному событию, и умелый пропагандист Никодим Белявский не напрасно утвердил его в качестве первого лектора.

Если заглянуть в душу старого казака, начинавшего на Кубани эру колхозов, то в его раздумьях мы нашли бы много приятного. Никогда не вернулся бы нестойкий парень в станицу, если бы сообразительный его ум не определил выгоду. И дело не только в чаровнице-звеньевой, не только в ее лукавой красоте. Заглядывай глубже. Не приди в село новый курс, не посети Кубань трижды, а то и четырежды бывший политком стрелковой дивизии, освобождавшей сечевые и таманские земли от белых наймитов, — на волосяном аркане не затащить бы обратно Помазуна. Да и Маша Татарченко не вернулась бы, нашла бы себе место в любом городе.

Было время страшных мыслей. Не потому ли так рано заснежился смоляной чуб? Иногда находила такая тоска, что хоть шашкой ее вырубай: падала с крутой горки колхозная жизнь, сыпались дурные семена недоверия, трудно было удерживать столбовых колхозников от утека. Если и выдюжили, то благодаря гигантской вере в самих себя и в дальновидность партии, и не променяли этой веры на одеколон «Шипр», на теплые нужники и жалованье в городских конвертах.

Давай, Степа! Докажи им, что все лежащее вне родного чернозема — ерундовина и глупости! Эта земля — твоя родина и сила, в ней схоронены твои предки, и не должен поколебать тебя тот факт, что нерадивостью нашей и презрением к памяти не всегда отыщешь те могилы. Даже прах отцов и дальних предков взывает к тебе из-под полыней и чернобыла, диких маков и акациевой неистребимой молоди.

Помазун решил завершить сеанс коронным своим номером, категорически запрещенным ему представителями охраны труда. Никто из артистов «круга смелости» не решался на отчаянную фигуру, изобретенную Помазуном. Только он мог на ходу — где там на ходу, на лету! — сделать стойку головой вниз. Для этого нужно было обладать не только отвагой, но и крепчайшими натренированными мышцами и чувством равновесия, расчетом на кратчайшие доли секунды.

На восьмерке, находясь полностью в горизонтальном положении, когда, казалось, колеса мотоцикла оторвались от вертикальной стены и сброшенный газ погасил рев мотора, Помазун рывком выбросил ноги вверх и как бы врос левым плечом в кожаную подушку сиденья.

Один круг, второй, третий…

Зрелище не для слабонервных. И тот же Петр Архипенко, видевший на своем веку всякое, зажмурил глаза и крепче поддержал Марусю, тяжело обвисшую на его руке. Жуткий до тошноты вираж Помазуна все же возмутил степенного Петра. Не любил он излишней, самоуверенной бравады. Всякое дело есть дело, и шутить с ним нельзя. Это все равно что если бы тот же Карпухин, пользуясь знакомством с турбокотельным агрегатом, сунул ради пустого хвастовства башку в поддувало.

И вдруг замерли и тут же ахнули люди. Петр, схватившись за поручни, видел: в жерло, казалось, бездонного колодца, распластав в воздухе тело, летел человек, и ноги его, обутые в желтые краги, вращались и сверкали, как бутылки жонглера. Осиротевший мотоцикл, подчиняясь центробежной неодушевленной воле, обернулся один, а может быть, два круга и, оторвавшись от стенки, полетел на дно ямы, наполненной удушливым смрадом…

VII

— Маруся, не утешай меня, — строго требовала Машенька, — я знала, что благополучно не могло кончиться… Счастье со счастьем никогда еще в обнимку не ходили… — Глаза Машеньки горели сухим блеском, и губы сжимались. Она слушала и не слушала торопливые увещевания подруги, видела и не видела ее белый халат и встревоженные преданные очи.

Машенька знала, ничто теперь не отнимет у нее любимого: ни бочка, ни друзья, ни собутыльники, ни дурацкая слава мотоциклетного клоуна. Кости срастутся, раны зарубцуются, фантазии развеются раз и навсегда. Самое главное, Степка жив и доктора улыбнулись.

— Счастье со счастьем не ходят в обнимку, — повторила она сухими губами и вздохнула. — Мотоцикла он у меня теперь и во сне не побачит. Или я, или мотоцикл. Одно из двух… Люди-то взрослые, седые, а устроили цирк… Ну ничего, кости у живого человека выправятся. Как, Маруся?

— О чем говорить, Машенька. Ничего угрожающего. Думали — перелом основания черепа, рентген не подтвердил. Позвоночник тоже в порядке. Мочеиспускание нормальное…

— А при чем тут… это самое… — подозревая насмешку, переспросила Машенька.

— При переломе позвоночника верная примета… А раз там порядок, значит, и позвоночник цел. Может быть, хвостовые отростки и надломлены…

— Хвостовые — бес с ними. — Машенька пощупала себе спину.

— Позвонок имеет такие вот отростки, — показала Маруся на пальцах. — Хочешь, принесу бумаги, начерчу?

— Иди ты, смеешься! Только и делов чертежами заниматься. Все едино от этого Степке не полегчает… Ой, мамочка, кажется, он кричит?

— Что ты, это Акулина, роженица. Второй час ребеночек ногами идет…

— А как нужно? — машинально, думая о другом, спросила Машенька.

— Головой должен идти.

Машенька встрепенулась, зажглась:

— Пойди к нему, ты вхожая — медицина. Скажи ему: сидит, ждет. От меня скажи… — Маруся покорно поднялась. — Обещаю ему: ни одного упрека. Смыл он все недоразумения… После беды обязательно будет полное счастье. Так ему и скажи… Ну чего смотришь, не гляди так, зареву… Иди, Марусенька, прошу…

Помазун лежал на спине, голова забинтована, руки поверх одеяла, вытянуты по швам. Осторожно, на цыпочках вошедшую Марусю выслушал не меняя положения, не шелохнувшись.

— Скажи Маше: спасибо, — невнятно бормотнул он, почти не двигая запекшимися губами. — И еще… больше ничего… спасибо…

Так же неслышно удалилась Маруся, передала слова Степана подруге. Та удовлетворенно кивнула, поднялась.

— И тебе спасибо, Маруся. Пойду к его родителям.

— Жить у них будете?

— У них.

— Батько у него сварливый, вздорный…

— Для кого вздорный, а для меня будет отец. Я с любым уживусь. В приймаки идти Степе обида. Я собой поступлюсь, Маруся.

— Ишь ты какая, — прошептала Маруся с одобрением.

— Обыкновенная. Мне уже не двадцать.

Повзрослела Машенька незаметно. Вместо порывистых движений появилась плавность. Вместо дерзких огоньков, то гаснувших, то вспыхивающих в глазах, осветилась она изнутри немеркнущим, ровным пламенем. Стала спокойней. Лучше ли?.. Этого не могла сразу решить Маруся.

Окинула мысленно всю свою жизнь от мечтательной юности до нынешнего уравновешенного бытия. По дороге домой вспомнила свои тревоги, ревность, изглодавшую ее сердце, радость примирения и награду за постоянство. Все вошло в свою колею. Дорога просматривается не только до горизонта, гораздо дальше. Хотелось жить своей семьей, не зависеть от свекрови, от ее привычек, от ее постоянных забот, болезней и добродушной воркотни. Чужое слово — «свекровь». А для Петра? Это его мать, любимая им и равноценная с женой. «Для кого вздорный, а для меня будет отец». Разумные слова подруги звучали в ушах, помогали осмыслить свое положение и со многим примириться.

Погода изменилась с ночи. Ветер принес с востока дыхание среднеазиатского шургана, не полностью угасшего в бурунных степях Калмытчины и в Ставрополье. Иней растаял, ветви взъерошились от влаги. Настойчиво била капель о твердую землю. Гребешки колеи, застывшей в морозы, почернели и взмокли.

Маруся поослабила шерстяной полушалок. Круглое миловидное личико ее разрумянилось, глаза, широко раскрытые навстречу теплому ветру, как бы согрелись и заблестели. Вероятно, прохожие так приветливо здоровались и отвечали Марусе еще и потому, что добром и лаской светилась она, и любому хотелось ответить ей тем же.

Возле дома Марусю встретила Ксюша, видимо нетерпеливо поджидавшая ее, бросилась ей навстречу.

— Маруся, Вася тяжело ранен! Беда-то какая! Скорее домой. Петя собирается в Севастополь.

— В Севастополь?

— Вызывают его туда. Телеграммой. Ну пошли же скорее, Маруся. Меня послали за тобой, а я думаю, куда за тобой бежать…

Девушка плакала навзрыд, приходилось ее утешать, а тут у самой подкашивались ноги. Василий тяжело ранен? Василий? Почему? Не война же началась! Вызывают Петра в Севастополь… Самые нелепые предположения теснились в голове. Надо держаться спокойнее, не поддаваться, мало ли что бывает в жизни.

— Ксюша, ты успокойся… Слезы твои ни к чему. Ими делу не поможешь…

— Железные вы, — Ксюша оттолкнула ее. — Петр железный, и ты такая же…

Хмурый, сосредоточенный, действительно, железный, Петр собирался в дорогу. Ему помогала мать. Тоже крепко держалась.

— Телеграмма на комоде, прочитай, — Петр правильно понял безмолвный вопрос жены. — Мальчишка заснул. Мама его покормила. Ехать надо. Карпухин не такой товарищ, чтобы по пустякам беспокоить.

Подписанная Карпухиным «срочная» не оставляла никаких лазеек для сомнений:

«Связи тяжелым ранением Василия немедленно вылетай».

— Звонили в райком из города, — добавил Петр, когда Маруся прочитала телеграмму, — еще троих вызывают из района.

— Старшин?

— Каких там старшин! Родителей. Матросских родителей.

— Не война же? — спросила Маруся.

— Служба на море, как на войне. Не приказчиком в потребиловке. Ушанку я не возьму, мама. Не зашивай ее, брось! Маруся, найди кепку. Кажется, в сундуке. Нет, нет, не фуражку, а кепку… До города на машине доеду. Камышев распорядился. А там — лётом до Симферополя. Оттуда рукой подать… Деньги взял. Из тех, что на шифоньер приготовили. Тысячу беру на всякий случай.

…На другой день Петр добрался до Севастополя. Попутный шофер сообщил ему новости, не отрываясь от баранки и ни разу не сбавляя скорости на самых крутых участках шоссе.

— Нет, нет, старшина. В который раз тебе говорю — «Истомин» цел и невредим. Кусочка клотика не откололо. Старика рвануло. Понимаешь? Мина. Залежалась, что ли, в грунте и вот нашла время. В два часа ночи…

— Брат на «Истомине» служит, — допытывался Петр, — если у «Истомина» куска от клотика не оторвало, тогда почему тяжелое ранение?

— Не знаю. Кореш твой все тебе расскажет. Когда это произошло, я был на горе Матюшенко. Ночевал там у одной зазнобушки… Гору тряхнуло. Думал, шандарахнули ракетой милитаристы. Еле в штанины ногами попал, выскочил, конечно, и со всем народом — к бухте. Равнодушных не было… Стоял еще на плаву, на бочках. Прожекторы его взяли в лапы, как на картинке стоил. А возле него барказы, катера, шлюпки. На спасение пришли…

— Ага! — наконец то догадался Петр. — Братишка тоже пошел на барказе…

— Вот и пришли к общему знаменателю… Вероятно, так… Я тебя доставлю поближе к пирсу. Говоришь, твой друг на Северной живет? На какой улице?.. Леваневского?.. Знаю. Прямо от пирса, от катерного, вверх. Там у меня приятель, вместе в десанте были, на Эльтигене. Про Сашку Довганя слыхал?

— Нет, не слыхал. — Петр думал о своем и заранее пытался представить себе размеры несчастья. Ясно: вначале, для полной информации, нужно добраться до Карпухина.. Его не будет, жена дома.

С нарастающим чувством гордости всматривался Петр в удивительно преобразившийся город. Будто на дрожжах, выросли кварталы, скверы… Сверкали провода, отшлифованные блоками троллейбусов. Журавлями поднимались строительные краны. Неувядающее царство Гаврилы Ивановича расширялось в границах, занимало высоту за высотой, распространялось и к Сапун-горе, и к Херсонесу. Не смог одолеть горы немецкий фельдмаршал, приходивший сюда со своим полумиллионным табором. Несколько строительных бригад, подобных чумаковской и хариохинской, оказались сильнее дивизий с тяжелыми пушками, притянутыми к севастопольскому обводу из Центральной Европы. Может быть, наступит время, когда инструменту каменщика станут петь больше песен, чем жезлу маршала, и рабочий фартук займет место в музеях наравне с клинками, винтовками и осколками снарядов.

— Гляди! — указал шофер, отрывая руку от рулевого управления.

На том месте, где обычно в своей грозной позе стоял корабль с тяжелыми стволами главных калибров, с ежовой порослью зениток-автоматов, с мачтами, усыпанными антеннами локаторов и радиошупальцами, виднелось высокое, грязное днище. Его теперь не нужно скоблить, красить, отдирать от киля водоросли и ракушки.

Черный буксир, небольшое судно, не выходившее за пределы бухт, густо дымил возле кормы, похожей на хвостовые плавники какого-то большого морского животного, приволоченного сюда для разделки туши. Барказы вокруг напоминали птиц, слетевшихся к добыче. Искрилось мертвое пламя автогенов.

— Вырезывают отдушины, — шофер намертво стиснул челюсти и после паузы продолжал: — Тут что было! Если бы только женский плач спрессовать в шашки, можно бы еще таких пять штук взорвать… Я тут приторможу, прыгай! Знаешь, куда к причалу? Да знаешь, конечно! Деньги убери, братишка. Прежде всего мы с тобой, насколько я тебя правильно понял, коллеги, — и как бывшие моряки, и как шоферня.

На переправе молча брали билеты, не спеша двигались по сходням, садились, устраивались на правом борту, чтобы лучше рассмотреть бухту. Не слышалось пустых разговоров. Издалека он заметил «Истомина» и не удивился изменениям на нем. В письмах Василия крылись доступные для понимания намеки.

Глядя в ту сторону, куда глядели все, Петр думал о ребятах, служивших на погибшем корабле. Кое-кого припоминал по фамилиям и именам, кое-кто возникал как в тумане, и не хотелось прояснять очертания — пусть такими и останутся. Кто-то из них жив, кого-то поглотило море…

Не дожидаясь, пока заведут швартовы, Архипенко выпрыгнул из катера, прошел по недавно отстроенному пирсу и, никого не расспрашивая, поднялся по расковырянному оврагу с незаконченной дорогой. Он легко отыскал улицу Леваневского и жилище Карпухина. Вилась тропка, промятая пешеходами по обочине спуска. Лесенка в четыре ступени кончалась площадкой с железными решетками, а калитка вела в огороженное диким камнем подворье, распланированное колышками для будущего сада. Судя по всему, на участке работали заботливые руки человека, «зараженного частнособственническими инстинктами», как выразился бы Латышев.

Старый штамбовый виноград с его шершавыми светло-коричневыми узлищами коренных стволов оплетал беседку и вход в домик под черепичной крышей. Закрытые наглухо ставни выкрашены шаровой краской, а водоразборная колонка и всякие мудрые возле нее приспособления взяты под стойкий кузбасский лак. Более веских характеристик хозяина-моряка не требовалось. Маленький мирок как-то не связывался с образом старого друга. Не замечалось в нем раньше хозяйственных способностей, не травил он себя скопидомством и не заглядывал далеко в будущее. Корабль терпел как необходимость, землю отрицал, не ожидая от нее ничего хорошего для себя. В Карпухине крепко жил разочарованный колхозник. И ныне, глядя на ухоженную за осень почву, на следы кропотливого труда хозяина — даже бассейн смастерил для поливки, — Петр с горьким чувством удовлетворения еще раз ощутил таинственную власть земли.

— Вам кого, гражданин?

Голос заставил Петра повернуться к крыльцу, на котором показалась женщина с литыми формами крепкого здорового тела. Рядом с ней стояла курчавая девочка лет пяти.

— Мне гражданина Карпухина, — в тон хозяйке дома ответил Архипенко, не выпуская из рук чемодана и подарочного кавуна в авоське.

— Заходите. — Женщина приветливо улыбнулась и, посторонившись, пропустила его в сени. — Вы Петя Архипенко?

— Как узнали? — Петр осматривался в низенькой комнате, убранной дешевыми ковриками; у стен были расставлены стулья.

— По арбузу, — с приятностью ответила женщина. — Ждал он друга с Кубани. А где арбузы, как не на Кубани?..

— Примета верная, — согласился Петр, — только освободите меня от нее. Намучился я. Сетку пришлось в Симферополе купить, а то выскальзывала примета из рук, как живая… Как ваше имя, извините?

— Серафима, — весело ответила женщина и, поблагодарив за подарок, ушла, чтобы вернуться в новом платье, еще больше подчеркивающем зрелую красоту ее тела.

«Полностью во вкусе Карпухина, — подумал Петр, довольный выбором своего друга. — Такая ему и мерещилась. С такой нарадуется за всю свою черную кочегарскую жизнь».

Казалось бы, в комнате полный порядок, прямо-таки корабельный, а не сидится Серафиме — там приберет, там пыль смахнет; даже пальцем по стеклу провела и — с тряпочкой.

Движения у нее ловкие, быстрые. Рыжеватые волосы свободно падали на меднисто-смуглые плечи, сочные губы лукаво кривились в какой-то тайной улыбке. Брови черные, как у гречанки, а глаза теплые, серые, русские. Она деликатно, без всяких ужимок и оханий успокоила Петра, рассказав все ей известное о Василии. Он попал в катастрофу уже после взрыва, когда неожиданно корабль перевернулся и захватил часть барказов, подошедших к нему с аварийными командами. Состояние брата тяжелое, но не безнадежное.

Будто невзначай, Серафима намекнула на дружбу Василия с Галочкой Чумаковой; узнав о несчастье, она еще вчера прилетела из Одессы, где учится.

— Пробивалась в госпиталь, не знаю, пустили ли ее. Туда трудно пробиться. Не знаю, разрешат ли вам свидание. А вы Катю Чумакову помните? — Серафима все же не сдержала женского любопытства и вызвала краску на лице бывшего старшины. — Катя прекрасно живет с новым мужем, истоминским штурманом Вадиком Соколовым. Ребенок остался при ней, не отдала. Прежний ее офицерик измотался по ресторанам, видела его: взъерошенный, как осенний грач. После списания подался в торговый, на малый каботаж, и там не прижился…

Казалось, из какого-то глухого далекого прошлого возникали имена, и каждое из них приносило с собой рой воспоминаний, тревожных и ненужных, и ни в одном из них не было прежней сладости, а только тоска и цепкий страх. И все же хотелось слушать этот густой женский голос, возвращаться вместе с ним в прошлое, заполнять пустоты памяти, страдать… Чертовски нескладно устроен человек! Непонятно, куда его тянет, почему иногда страдания становятся значительней радостей, а горечь укрепляет силы.

— Я, наверное, пойду, Серафима. Карпуху не дождешься…

— Куда же вы пойдете, Петя? Он должен быть с минуты на минуту. Вероятно, что-то важное задержало. Теперь его отпускают ночевать. Возвращается к подъему флага.

— Тогда, пожалуй, подожду. Спасибо за угощение.

— Извините, поужинаем поплотней попозже. Может быть, мне съездить на Минную? Передать с ребятами на «Истомин»?

— Не надо. Я посижу в садочке.

Петр медленно шагал к площадке с решетками. Тут был выход из сада на Овражную улицу. Главный вход в угловое карпухинское подворье был с другой улицы. Там ворота, и подготовлено место для гаража. Приятель, по-видимому, рассчитывал богатеть.

С площадки виднелись бухта и часть города на той стороне. В предвечерней дымке будто плыл купол Владимирского собора, а за ним угадывалось открытое море, немало поутюженное Петром: пожалуй, ни одной складки на нем не осталось неразглаженной. Дымок табака и тихие раздумья возвратили Петра в уютное братство корабельного полубака. В памяти всплыли образы товарищей. Куда разбросала их судьба? Далеко небось заховали свои бескозырки и старшинские фуражки с твердыми козырьками. И все же, в какие бы сундуки ни нырнули они, эти морские приметы, никогда в душе не погаснет зажженная на корабле флотская искорка. Не загасить ее ничем. В любую минуту вспыхнет и будет гореть нетленным огнем.

Занятого такими мыслями и застал своего друга старшина первой статьи Карпухин. На объятия не поскупились и вполуобнимку направились к дому.

Серафима поцеловала мужа, взяла его фуражку и бушлат. Осчастливленный таким вниманием, Карпухин многозначительно подмигнул приятелю.

— Тебе семейный комфорт, вероятно, уже приелся, а я им никак не надышусь. Ночью, Петруха, проснусь, за стенку цап — я или не я?..

— Не только за стенку цапаешься, — игриво поправила его жена, добавляя к столу кое-какую снедь.

Карпухин по-хозяйски уселся за накрытым столом. Все говорило о приличном достатке.

— Сразу хочу предупредить: за Василия будь спокоен. Полная гарантия выздоровления, хотя в госпитале проваляется не меньше чем месячишко…

— Инвалидность?

— Нет. — Карпухин понял тревогу Петра. — Руки, ноги целы. Оглушило. Воды нахлебался. Сознание потерял. Плавал в холодной купели. Его с мостика снесло. Комфлота тоже купался, лежит с температурой… Давай-ка начнем с копченой султанки. Тут недалеко рыбацкая ватага, Серафима имеет там определенный вес…

— Дядя там у меня в артели, — пояснила Серафима.

— У нее кругом дяди и тети. Пойди разберись в фактическом положении вещей. Сегодня травили на полубаке, будто нашего батю, Ступнина, на адмиральские курсы посылают, в Ленинград. Без него скучно будет на «Истомине». Давай-ка выпьем за батю, Петр. Честный и справедливый он командир. И накажет, и обиды не испытываешь. Но однажды его наказание пошло мне на пользу, — Карпухин метнул взгляд на Серафиму, — не будь гауптвахты, вряд ли бы познакомился с моей нынешней хозяйкой. Благодарю губу, сосватала…

Карпухин со всеми подробностями рассказал о происшествии на комендантском огороде и об удачном сватовстве.

— Я счастлив, Петя, — откровенно признался Карпухин. — Искренне в этом убежден. И, если хочешь, горд. Куда бы меня могло при другом стечении обстоятельств унести в дрейфе? К пивной стойке. В партию вступил с душою, никогда своих поручителей не подведу. Остался на сверхсрочной. Не жалею. Пока есть силы и пока нужен на корабле. Служить кому-то надо. Наш город был, есть и всегда останется крепостью и флотской столицей. Казалось бы, сейчас тишь да благодать. И вдруг — взрыв! Приходится кое-кому почесать затылок… Ладно, если случайно, а ежели преднамеренно? Я не боюсь, пусть считают меня шибко бдительным. Я не только моряк, я коммунист, мне все дорого — и Севастополь, и твой колхоз, и моя Рязанщина, и все, что меня окружает, чем дышу… Это же наш воздух…

После ужина уселись на садовой скамейке. Любовались огнями рейда. На сердце Петра было и сладко, и грустно, снова толпились воспоминания. Далеким-далеким казался степной земледельческий приют, нехитрые заботы, однако занимающие его всего, без остатка. Не знал, завидовать ли Карпухину с его мирной пристанью у Северной бухты. Что ж, каждому свое. С каким нетерпением стремился Василий к морю, и вот — оно наказало. Хорошо, если все кончится благополучно. Не стал делиться с Карпухиным своими опасениями, а в мыслях неотступно вертелся старик в кузове «Ивана-Виллиса», надменный Черкашин, неспокойная его новая женушка.

Перед глазами вставали картины недавней трагедии… лопнувшие цепи, грохот, лязг, наклоняются мачты, кренится палуба… башни, вывалившись из гнезд, скользят и всей своей громадой обрушиваются на… Вася, Вася, много ли ему нужно? Худенький, настороженный, с комсомольским значком на груди… И неужели на него — мачты, башни, орудия?..

Какие же скрытые силы давно отгремевшей войны или мстительного коварства снова ворвались в их семью?

Крепкая голова флотского старшины раскалывалась от дум, испепеляющий огонь жег его, а в ушах, казалось, гудело тугое пламя автогенов; их ослепительные пилы, откованные из жидких газов, распиливали корабль на части.

«Забрать его отсюда, забрать, — настойчиво металась мысль, разрушавшая все, что он исповедовал раньше. — Увезти с собой теперь же, не оставлять».

— Ты не вздумай паниковать, — увещевал удивительно спокойный голос Карпухина, — флот есть фронт. Море всегда воюет. Море выковывает характер. Отними у Васьки море, товарищей, опасности — на всю жизнь останется моральным калекой. От кустовой тени будет вздрагивать…

Но Карпухин не догадывался ни о чем, подтолкнул его легонько в бок:

— Ты, я чувствую, устал в дороге. Пойдем-ка отдыхать. Симочка тебе такую перину приспособила: без скафандра в нее не ныряй, утонешь…

VIII

Солнце вставало из-за восточного щита Севастополя — Сапун-горы: там в мае сорок четвертого взошла заря освобождения, окрашенная кровью героев.

Робкие и негреющие первые лучи осветили мокрые от росы крыши и Панораму, побежали по морю и открыли линию горизонта.

Факел восхода осветил обелиски, дома, будто выпиленные из сплошного куска нуммулита, и улицы с их первородной чистотой линий, вычерченных руками прекрасных зодчих — строительных бригад.

Тени становились короче. Высоты, затемнявшие бухты, как бы поднялись еще выше. Над чешуйчатой рябью вод летали фарфорово-белые чайки. На крыльях их погасли розоватые блики, зато их брюшки казались теперь голубыми. Ночные краски вымывались из оврагов, из самых затаенных щелей.

К Василию Архипенко возвращалось его утро. После мрака блеснули первые лучи. Поднявшись с койки и удивленно прижмурившись — свет показался ему ярким, — Василий нащупал войлочные туфли и, переборов слабость, добрел до окна, грудью упал на подоконник. Ему хотелось увидеть то, что могло уйти от него навсегда. Сознание вернулось к нему вместе с цепкой жаждой жизни, о чем говорили его глаза, — им нельзя не поверить.

Взъерошенные ветви голых каштанов, черный асфальт — будто классная доска, исчерченная мелом.

На веревке детское белье. Не фуфайки матросов, не бязевые кальсоны, а… как называются эти рубашонки, пахнущие молоком, и снегом, и безвозвратно утерянным детством?..

Все внутри Василия всколыхнулось, колокольно застучало сердце о кисти сложенных рук… В памяти возник водоворот в трюмах, удар по телу, темная глубина, пузырьки воздуха у глаз и ушей и ослепительный, внезапно погасший свет. А перед этим?

Кубрик «Истомина». Тела спящих. Тускло мерцают лампы. Взрыв разбудил кубрик. Боевая тревога вышвырнула всех из недр корабля, из его металлических, клепаных и сваренных лабиринтов.

Мгновенно падают по блокам барказы. Буковые весла свирепо рвут черную воду. На помощь попавшим в беду! На помощь матросам! Под пламенем прожекторов неслись барказы, как мошки на огонь. Кто у румпеля? Мичман Татарчук. Матвеев впереди, как и положено ему по расписанию команды. Одновалов справа, рядом. С Матвеевым в одной паре Бараускас. С Куранбаевым, будто отлитым из чугуна, Столяров. Ему трудно было тягаться с башкиром, но старался он славно, себя не щадя. Столяров погиб. Память не могла подвести, слишком отчетливо и резко отчеканивались в ней все подробности.

Василия не любили; он не знал, что нельзя угодить всем, что нужно жить проще, как ясный Шишкарев или даже въедливо-нудный правдолюбец Архангелов.

Столяров овладел собой. Но будто волчок жужжал на поверхности обнаженного мозга. Каштаны? На их голых ветвях не горят белые свечи. Стволы отпилили. Деревья плывут. Среди них Столяров; его улыбка…

— Нянечка! Кто-то стоит за спиной. Возьмите его. Упадет еще, расшибется.

Столяров никому не угождал перед смертью. Не пытался показать себя героем перед товарищами. Но товарищи узнали наконец о нем полную правду. Он первым безбоязненно бросился к трапу, когда корабль накренился и над всеми нависла стена. На трапе скопились раненые, звали. Матросы держатся друг за друга. Таков закон братства. Столяров не успел увернуться. Что-то тяжелое свалилось на него…

— Товарищ Архипенко! Кто разрешил? — Няня перекинула одну его руку за свое плечо и, поддерживая другой за поясницу, увела.

Упреки продолжались и после того, когда она уложила больного:

— Вася, Вася, так же некрасиво. Сынок ты, сынок…

Пусть ворчит, пусть наклоняется, дышит над ним, поправляет одеяло, иногда прикасаясь к его пылающему телу прохладными пальцами. Удивительное слово «сынок». Два года не слышал…

Слабость. Ноги онемели. Рук не поднять. Не разлепить век. Приходится дышать чаще, чтобы справиться с толчками крови. Шаги няни удаляются. Кто-то ее зовет. Неизвестно. Василий не знает, что окружает его. Сегодня первый день жизни… Вернуться домой… А туда далеко, как до звезд… Жатва… Фонарь с круглым стеклом. Застывшая масса комбайна. Ефим Кривоцуп. Его ноги торчат из-под комбайна. Кривоцуп оживляет машину. Маруся свернулась калачиком, дремлет. Надо укрыть ее. Чем? Пиджаком? Бушлатом? Мать перебирает стебли сорго. Ее глаза ласкают. Веточки морщин, словно сережки вербы…

— Братки, когда же день? Братки… — стонет матрос с эсминца, бывший рудокоп бассейна Кривого Рога, с повязкой на голове.

Временно потерявший зрение, он повторяет одно и то же упрямо, как маньяк: «Братки, когда же день?»

— Сынок, утро уже наступило, утро, — успокаивает его, словно капризного ребенка, та же няня. Она говорит тихо, так как лежащий рядом раненый Матвеев заснул только перед рассветом.

— Утро? Братки, когда же день?

— Почему не разрешают передачи? — гудит рулевой, долго пробывший в студеной воде; у него перелом плеча. — Моченую антоновку мать привезла… Обожаю… Моченую…

В палате стонали, требовали, по-разному мучились тридцать моряков; их фамилии и номера были выставлены у изголовья коек; на них были заведены истории болезни.

Няне, жене старика боцмана с Килен-балки, поручили этих молодых ребят, и ей хотелось всех поставить на ноги, успокоить, обласкать заботой и словом.

— Сережку из двадцать третьего кубрика не приметил, Прохорчука? — невнятно выговаривает матрос с обожженным лицом.

Вопрос обращен в пространство, неизвестно кому.

— В забегаловке ошвартовался твой Сережка, — отвечает также в пространство человек, неподвижно лежащий на спине: неглубокие шрамы на его руках присыпаны стрептоцидом.

— Так нельзя, — няня приблизилась, шепчет одними губами: — Сережи нету… Похоронили. Там же. На Северной…

— Ишь ты как неладно, — бормочет матрос, понявший свою ошибку. — Прошу извинить… Тогда… верно… шутки глупые…

Город — вместилище многих людей — по-прежнему жил своей деятельной жизнью. Нельзя слишком долго горевать или предаваться отчаянию. Петр понимал это с предельной ясностью, и это помогало ему. Жизнь не остановилась, никто не оробел, не опустил рук, а пройдет время — и забудут. Иначе жить нельзя.

Пусть свершилось зло или произошла ошибка; но ни то ни другое не достигло цели. Призраки оставались призраками. Урок простой мудрости преподал Петру Гаврила Иванович, а оптимизму научили Хариохины. Петр был доволен, что превозмог стеснение и повидался с ними. Катюша приняла самое горячее участие в судьбе Василия. По совету Вадима она выписала сюда сестру и не давала Галочке запутаться в горе или сделать неправильные выводы.

В госпитале побывали Михайлов и Ступнин. Вероятно, их побудило к этому не только официальное положение. Петру не пришлось поговорить с ними, слишком много ступенек насчитывалось на служебной лестнице. Однако Петр понял — им не только трудно, а и по-человечески больно.

Как бы то ни было, решение, однажды принятое, оставалось неизменным — Василий должен продолжать службу на флоте, и нельзя пытаться разубедить его в этом.

Мать прислала жалостливое письмо на имя командующего флотом. И но стилю, и по обилию иностранных слов можно было догадаться, что Степан Помазун вполне оправился после падения в бочке.

Прошла неделя после приезда Петра в Севастополь. Можно было многое обдумать, о многом посоветоваться. Острота первых переживаний прошла, боль притупилась, хотя полностью и не могла заглохнуть, пока брат еще боролся за жизнь. Сегодня из госпиталя пришло радостное известие.

— Насилу его от окна оторвала, — обрадованно сообщала няня, — сила у него не вся ушла, извините.

Письмо пусть пока отлежится в кармане. Петр знал, как неприятны посторонние ходатайства, затрагивающие воинские интересы. Даже для него, командира фермы, бригадира-животновода, хуже ножа просьбы, расстраивающие его планы. Свинаря отпусти на самодеятельность — виртуоз на гармошке, двух доярок требуют на баскетбол, а Анечка Тумак, оказывается, принесет больше пользы в качестве швеи — научилась кроить юбки. А кому коров доить, свиньям задавать корм? Так и на флоте.

Размышляя над такими вопросами, Петр дошел до телефонной станции. Как и подобает на междугородной — очередь. Чтобы выписать разговор с неизвестной ей станцией, девушка с небесно-синими глазами дважды уходила советоваться; вручив квитанцию, недовольно стучала пальцем в жестянке, выуживая оттуда монеты для сдачи.

Петр был очень мирно настроен в это удачное утро. Не сетовал, не упрекал, ни на кого не сваливал обшей вины. Тут уж город такой. Если братская могила, так на сто тысяч. Да и вообще вся наша земля свидетель сражений. Когда-то сами жители сожгли Рязань с детьми и женами. В Киеве татары младенцев в огонь бросали. Украина вся кровью облита. Флот Черноморский сколько раз топлен? А все стоит нетленно, стоит…

— На аппарате колхоза вызванный абонент, — отрывисто объявила Петру телефонистка и перешла на Ростов-Дон.

Вызванным абонентом оказалась Маруся. Мать не сумела прийти из-за опасной гололедки. Маруся обещала тотчас вернуться домой, успокоить ее. Взявший трубку после Маруси Камышев просил не спешить, пробыть сколько нужно в «командировке по общим делам», Василий ведь не исключен из списков артели. Последний вопрос о кормах телефонистка оборвала в самом разгаре.

— Прожорливее, что ли, стали коровы, — безулыбчиво пошутил полтавский колхозник. — Во всех областях недокорм, выходит, то же самое и на сытой Кубани…

Петру не хотелось портить себе настроение, ввязываясь в скучную беседу о рыхлости кормовой базы, и, попрощавшись с словоохотливым старичком, вышел на улицу, по плечи окунулся в толпу. Воскресный поток принес его к автобусной остановке, втиснул в машину, выплеснул там, где надо, и довлек до госпиталя.

В просторной приемной дежурил знакомый по прежним посещениям военный врач, немолодой, наголо бритый мужчина с короткой фамилией. Родные и близкие требовали допуска в палаты, врачу приходилось запасаться терпением и тактом, чтобы со всеми обойтись по-хорошему.

«Вот так всегда: чего-то недосмотрели, кого-то проглядели, а простой люд отвечай, — подумал Петр, прислушиваясь. — Там виноваты водолазы, там — лопоухие начальники, а страдают ни в чем не повинные матери и отцы, жены и братья… И врачам попадает. Их в каких-то врагов зачисляют, а ведь им-то, бедолагам, достается в первую голову. Кто-то кости ломает, а ты склеивай…»

За людьми Петра сразу и не заметить. Ему и не хотелось выделяться, спешить. Приемных часов хватит. К тому же нельзя слишком утомлять брата. С любопытством вслушивался он в звонкий голос Галочки, перебившей врача-мученика.

— Раньше разрешали, а теперь почему запрещаете? — требовала разгоряченная девушка, по-видимому редко встречавшая отказы благодаря своей красивой молодости.

— Почему? — врач колебался недолго. — А потому, девушка, что раньше мы не совсем были уверены в благополучном исходе. Теперь мы верим и хотим убедиться полностью. Ему лучше. Радуйтесь, а не кричите на меня. Успешное начало — это еще не всегда хороший конец, нельзя относиться легкомысленно. Надеюсь, я выражаюсь вполне популярно? — Врач поклонился и сосредоточившись, выслушал говорившего тихим голосом пожилого рабочего с орденом Ленина на мятом лацкане черного пиджака.

— Пожалуйста. Вы можете пройти. — И, проследив за тем, как гардеробщик-матрос подал и помог надеть халат человеку с орденом Ленина, сказал только одной Галочке, не отступавшей от него. — Помните того, в вашей палате, — «братки, когда же день…»? Это его отец.

Девушка только пожала плечами, протиснулась к Аннушке и Томе и умостилась между ними на белой скамье с высокой спинкой.

— Бюрократ, — сказала Тома и, не шелохнувшись, принялась за пирожок.

— Нет, ты не права, Тома, — мягко отозвалась Аннушка, — его тоже надо понять. Если бы каждый лез в твой буфет, Тома, как бы ты его шуганула? — Аннушка взяла подрагивающую Галочкину руку с красными ноготками и положила ее на свою крепкую, шершавую ладонь. — Доктор сказал: Василию лучше. Чего же еще ты от него хочешь?

— Не мог пропустить в такой момент! — Тома была непреклонна. — Из Одессы сломя голову летела деваха. Для чего? Для того чтобы Васькин бред услышать? И теперь, когда восстал от бреда, нельзя. Что у него, раны открытые, голова проломлена?

Аннушка продолжала спокойно:

— То-то и плохо. Если бы из него хоть полстакана крови вышло, тогда можно нажимать на медиков. А если без единой царапины, значит, дело в основном в этом контейнере, — она указала на голову. — Может быть, по его состоянию ему ничего, кроме белого потолка, видеть не положено. Согласна, Тома?

— Врачи — истуканы бесчувственные. Но тут я полностью солидарна. — Тома вытерла губы платочком и заметила Петра, издали наблюдавшего за ними с улыбкой: вероятно, слышал их болтовню. — Петя, что же ты замаскировался? Иди к нам.

Галочка обрадовалась Петру, уступила место на скамье и, когда он отказался, больше не присела. Голоса разговаривающих людей сливались в ровный гул. В палаты пускали по очереди, не больше чем по двое к одному больному. Коллективно от какой-то школы принесли книги и цветы — те самые памятные для Петра розы южнокрымского побережья; девочки в форменных платьях кокетливо-строго осматривались перед высоким зеркалом, бесшумно надевали халаты и уходили на цыпочках, внутренне встревоженные и прекрасные в своей детскости.

— Могла бы я с ними вместе проскользнуть?

— Могла, Галинка, — ответил Петр, — между вами разница небольшая. Только, если хочешь, проскользнем вместе?

Без труда Петру удалось договориться с врачом, намекнув на преимущества любви перед пенициллином. Петя помог Галочке завязать тесемки халата. И действительно, она могла посоперничать с медициной, в этом сила женщины, ибо от нее — жизнь.

…Город стремительно убегал из-под колес грузовика. Проносились мимо бульвары, улицы, баллюстрады. С каждым витком крутого шоссе открывались новые виды. Там, где когда-то матросы взрывали руины и долбили киркой, высекая искры из спекшихся от пожаров камней, там стояли безупречные здания, не обезображенные ни единым осколком снаряда. Не кто иной, как насмешливый Павлик Картинкин, захлебываясь от восторга, восхвалял все красоты возрождения и того, что еще будет построено. Иногда его смуглые татуированные руки отрывались от баранки руля, и шоферское сердце Петра Архипенко невольно вздрагивало.

— Ты запомни, Петя: к очередному авиарейсу тебя доставляет не кто-нибудь, а Павлик Картинкин! Полный морской порядок!

Тут он заметил своего душевного друга Ивана Хариохина, в царственной позе возвышавшегося на троне помостей.

Повинуясь могучей власти его рабочей руки, плыла над горами бетонная стена, зачаленная витой сталью троса. Бетон не для дота, а для жилья.

— Привет баловню славы! — наполовину высунув из кабины свое гибкое тело, вопит в полный голос самый юный в Севастополе водитель. — Да здравствует Аннушка!

Строители поджидали их проезд, очевидно заранее предупрежденные Картинкиным. Провожая машину, махали руками и рабочим инструментом. Даже Гаврила Иванович приподнял кепчонку, хотя видел он куда хуже, чем прежде. Ворон, вероятно, и в самом деле живет триста лет, но человеку, к сожалению, гораздо раньше положен предел.

Еще на две — три минуты бухта показалась под ногами, перевернулась и скрылась.

— Кое-каким коробкам приходит амба. — Павлик нажал на газ. — А матросы будут всегда, пока плещут моря… — Склонный к философии, Картинкин продолжал: — Такая же амба обществу без хлебороба, поскольку человек должен кушать. Амба обществу без крыши над макушкой, и потому да здравствует вечный друг человека — строитель! И… — Картинкин озорно прикусил нижнюю губу ровными белыми зубами, и весело блеснули его глаза, — никогда приличный водитель не выйдет в тираж. Машин выпустят, скажем, миллион — сколько потребуется нашего брата? Ты понял, как точно решает Картинкин задачи?

Можно было позавидовать Павлику, его предельно ясному мироощущению. Как хорошо, если безошибочно решены все задачи. А может, и нет? Куда же тогда стремиться?

Последний раз открылась бухта на крутом повороте. Павлик сбавил скорость. Зоркие глаза бывшего старшины сигнальной вахты схватывали многое: причал на той стороне и дорогу к улице Леваневского, а выше — большие дома офицеров эскадры. Часовня-Стотысячник. Старинные блокгаузы с амбразурами, похожими на гнезда ласточек. У мыска Корабелки «Истомин». Его нетрудно узнать. Там Вадим Соколов, батя Ступнин, Карпухин, там снова будет Василий.

А там, где на обелиске памяти погибшим кораблям взлетает орел, окунаясь, будто в расплавленную лаву, в кильватерном строю плыли подводные лодки. Одна за другой они входили в главные ворота крепости, мимо бережно хранимых старинных пушечных равелинов и современных ракетных фортов.

— Петя, узнаешь субмарины? — упруго-черное, как авторезина, лицо Павлика озарено высшим патриотическим восторгом. — Я обожаю их, Петя! Послушай, как красиво звучит — субмарина!..

Подводные лодки скользили у подножия великого города, и их длинные стальные тела напоминали снаряды, штурмующие глубины Вселенной.

Матросское сердце Петра Архипенко признательно стучало. Пока существуют моря, кому-то для счастья людей нужно быть их властелином.

Content

Матросы

ОБ АВТОРЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII