Лукошин Олег Константинович

Наше счастье украли цыгане

КТО МНЕ НЕВИННОСТЬ ВЕРНЁТ?

Это история моих прегрешений. Моего погружения в соблазны. Я открываю занавес, чтобы избавиться от коварного тщеславия — оно всему виной. Мне кажется, я имею на это право…

Ну, пошла массовочка.

— Алла Пугачёва, «…счастья в личной жизни!» Очень характерное для нашей эстрады название, потому что в общественной счастья желать не принято. Там и так все счастливы. Подзаголовок: «Песни Игоря Николаева поёт Алла Пугачёва». Ленинградский завод грампластинок. «Это первая большая авторская пластинка молодого композитора Игоря Николаева. Она познакомит вас…» А-а, ладно! Предисловия не в счёт, хотя помню. Главное — песни.

Статные, симпатичные деревенские дома — зажиточно живут в Вешних Ключах — стремительно вывалились из-за поредевших разом деревьев. Раз — и вот они. Вон и дедовский. Седьмой или восьмой — помню, помню! Уже отсюда видно.

Притормозила. Так бежать не стоит, пожалуй. Правая бретелька разорванными концами по телу хлестала — и спереди, и сзади. Словно порка. Так тебе, блудница, так! За что? Я ни в чём не виновата!

Коленки чёрные. Ну правильно, а как ещё должна выглядеть, если в лесу попалась? Личико, видать, такое же, но в зеркальце не смотрелась, хотя захватила. Оно в сумке. Та волочилась на вялой ладони по пыльной дороге.

— Да, песни. Сторона один. «Сто друзей», «Желаю счастья в личной жизни», «Паромщик», «Балет».

— Девынька, ты чья? — какая-то тётка пожилая. — Никак Бойченкова? К деду? Вот тому радость!

Ударение на «е» выдала. И лишний слог. Колхозница.

— Сторона вторая, — кивнула ей. — «Прости, поверь», «Балалайка», «Стеклянные цветы», «Две звезды».

— Упала что ли? — уже в спину.

Нет ответа. Не зли меня, женщина, в минуты ответственные!

И — обратили внимание? — ни единого сбоя.

Отлично! Концентрация превыше всего. Ни малейшего повода для воздействий извне. Ни шанса врагам. Так и одолею всех.

— По просьбам трудящихся исполняется песня «Две звезды». В небе-э полночном, небе-э весеннем…

Дедов дом открыт. Значит, на месте старик. К вечеру ждёт меня, встречать собирается, а я — вот она. Туточки.

Так задумано. Спланировано так.

— Па-адали две звезды-ы-ы…

Да дома ли? Здесь замки не вешают. Деревня, общинный уклад, доверие. Темно в сенях. Где тут выключатель? Вот этого не вспомню — три года не была. Впрочем, видно более-менее.

— Па-адали звё-о-зды с мя-а-хким свече-эньем…

Дверь в горницу пинком отворила. Переступила порог. Чумазая, измождённая, трахнутая. Падшая.

— В у-утренние са-ады-ы-ы… — пропела надрывно.

Дед за столом. В футболке, штанцах каких-то, ноги босые. Чаёвничает. Как раз усы утирал довольненько. Самовар, от которого даже с порога обдало жаром, варенье в блюдечке. Напротив — молодуха. Лет сорока бабенция в глубоко и легкомысленно расстёгнутой блузочке. Полюбовница никак. Ну а что, ему ведь шестьдесят восемь всего. Или девять.

— Светка! — радостно выдал он, округляя глаза. — Вот так радость! А ты как рано так?

— Смотри, деда!

Рывком задрала подол платья. На трусах — кровавое пятно.

— Видишь? Отымели меня только что. Изнасиловали. В лесу. Двое. Автобус сломался на полдороги, все пешком пошли. Отстала от народа, да специально больше — воздухом, мол, подышу. Тут два парня из-за деревьев. Ля-ля, тополя. «Тороплюсь», говорю. Руки скрутили, утащили в чащу… Деда, делать ведь что-то надо! Как мне жить-то теперь с этим? Мне ж всего пятнадцать.

Побледневший Никита Владимирович поднялся на ноги, часто-часто заморгал увлажнившимися глазами, затем, словно обжегшись, выронил из дрогнувших рук блюдечко. Оно торжественно ударилось о край стола, шмякнулось об пол, но даже после второго столкновения не разбилось. А разлетелось вдребезги с третьего, тихого и осторожного, этакого последыша, которое вроде и не предвещало несчастий. Дедова полюбовница в тот же миг следом вскочила.

— Так в милицию надо! — выкрикнула она. — Они найдут. Может… Господи, горе-то какое! — закрыла рот ладошкой.

Опять уселась.

— Найдут… — выдохнула я устало. — Что мне теперь с этого? Кто мне невинность вернёт?

Они молчали напряжённо. Растерянные. Шокированные. Да, эффект ещё тот.

— Ну, в милицию так в милицию, — молвила им.

ВОПИЮЩЕЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ БУДЕТ РАСКРЫТО!

Думала, в райцентр придётся ехать, там милиция настоящая и действенная, там цивилизация и закон, но оказалось, что и в селе пункт имеется. Ну правильно, центральная усадьба колхоза, почти тыща дворов.

— Стойте! — остановил нас дед на полпути. На лице — капельки пота. Взгляд тяжёлый, подавленный. — Не надо в милицию. Сам их найду. Здесь такого не утаишь, непременно узнаю. По-тихому разберусь. Кровью расплатятся за содеянное. А никто ничего и не узнает.

Дед — бывший мент. Милиционер то есть. Мент нехорошо говорить, хотя сейчас многие это слово употребляют. Даже по телевизору в неврастеничных и разоблачительных фильмах о правде жизни.

— Ты чего! Ты чего! — это тётя Марина в бок его тыкать взялась. Мы с ней наскоро успели познакомиться. Соседушка, через дом обитает. В Вешних Ключах недавно, откуда-то припорхала. Перелётная птица. Вдовушка. Ну и женщина дедова — определённо. — Сесть захотел? Как ты их найдёшь, так и тебя потом найдут. За убийство — вышка.

— Меня простит совецка власть! — шмыгнул носом дед и взмахнул рукой в отчаянии. — Не может не простить.

— Советская власть — за закон. Давай и мы всё по закону сделаем.

Тот молчал, Марина прихватила его за локоток. Я — за другой.

— И вправду, деда, — шепнула. — Надо по закону.

Он не сопротивлялся, а мы ласково, касаниями тихими утешая, вели его по улице.

— Стыдоба… — скрипел он зубами. — Позор… Ну думал, что доживу до такого. Что же мать с тобой не поехала? Разве можно девчонке одной в дороге?!

— Ты не вздумай девку винить, — шептала Марина. — Ты так говоришь, словно на ней стыд. Чем она провинилась, чем? Любая на её месте могла оказаться.

Дед, словно неловко стало между баб, тесно и душно, освободился от наших тёплых объятий и расправил плечи.

— Ну идёмте, идёмте! — буркнул злобно.

Вроде недолго добирались — так показалось.

— Изнасилование? — приподнялся с места лейтенантик. Младший. Ну да — одна звёздочка на красной полосе — это младший. Если не путаю. — Вы уверены?

Не сдержалась — прыснула в кулак от прилива эмоций. Поспешила тут же убрать улыбку с уст алых.

Рыжий, веснушчатый. А глаза — симпатичные. Голубые, проницательные. Детские, правда. Я бегу от детскости, стесняюсь её. Мне взрослости испить хочется — это глупость, знаю. Или, скорее, психологический комплекс. Но я своими комплексами дорожу, не то что некоторые — в них творческое сусло и заряд к движению.

Интересно, у нас могло бы с ним получиться?

— Вот, — подвиг повторить хотела, задирая подол платья. И реакция лейтенантика была интересна — пусть возбудится и проклянёт себя за мысли порочные. Но Марина, резкая такая, пригнулась и за край платья ухватилась. «Не надо, не надо», — шепнула. Пришлось подчиниться. — Всё порвали мне там. Ступить не могу. Детей уж, видимо, не придётся выносить. И это в пятнадцать!

— Пятнадцать! — воскликнул голубоглазый и веснушчатый лейтенантик. — Это серьёзно. Это предельно серьёзно. Это просто чрезвычайное происшествие. Пишите заявление! — указал он рукой на стул.

Ковыляя, села. Дед справа поддержал, тётя Марина — слева. Оба бледные, жалкие. Особенно дед. Тяжело Никите Владимировичу. Больно. Не укладывается это в его библиотеку впечатлений.

Он здесь же работал, участковым. Надо думать, в этом самом кабинетике располагался. И лейтенанта этого наверняка хорошо знает. Потому и не глядит сейчас на него. На пенсию ушёл капитаном. Были ли в его практике изнасилования?

— Игорь, — молвил дед хрипло. Глаз так и не поднимает. — Об одном лишь прошу: будь добр, сделай так, чтобы шума никакого не было. Ты же можешь, я уверен. Чтобы не терзали девку. Да и меня…

— Хорошо, — коротко кивнул тот. — Постараюсь. Хотя…

Продолжать не стал. Дед вопросов с просьбами тоже не озвучивал. Лишь вздохнул в очередной раз тяжко-претяжко. Ой, блин, жалко его!

— Уверяю вас! — торжественно заверил нас при прощании младший лейтенант милиции Игорь Кондаков, стаж работы в органах вместе со стажировкой четыре года (источник информации получен позже, не разглашается). — Уверяю вас, что это вопиющее преступление будет раскрыто! В кратчайшие сроки.

Это я домысливаю, конечно. Так пафосно он не говорил. Он лишь буркнул что-то коротко. Но смысл тот же.

ОСОБЫЕ ПРИМЕТЫ

«Первый: лет восемнадцать — двадцать два. Рост около ста восьмидесяти. Был одет в тёмно-синие спортивные брюки с полосками на боках и жёлто-синюю футболку. На лице — небритость. Скорее, пушок. Глаза карие. Зубы неровные, туда-сюда смотрящие. Запомнилось это потому, что при совершении акта насилия пытался меня целовать. Особые приметы — крупная родинка на шее. С правой стороны.

Второй взрослее. Лет двадцать семь — тридцать. Был одет в серые брюки, голубую рубашку с коротким рукавом и неопределённого цвета спортивную кепку. Неопределённого — потому что запылённая и сальная. Предположительно, изначально была светло-серой. Вероятно, имеет залысины или плешь: кепка съезжала на затылок и мне бросилось в глаза отсутствие волос. Хотя не исключено, что просто коротко стрижен. Вёл себя особо агрессивно и цинично. Употреблял в огромных количествах нецензурные выражения и угрозы. Демонстрировал откидной нож, поднося его к моему горлу. В частности, угрожал зарезать и выпотрошить».

Ну, как-то так. Постаралась передать ярко и с чувством. Хоть и тщательно сдерживаемым. Понимаю, что витиеватостям здесь не место.

Припасу их для романа. Это же роман будет? Или повесть?

ОРИЕНТИРЫ БУДУЩЕГО

Стихи и проза. Больше проза. Чуть ли не с детского сада. Мне всего пятнадцать, а у меня уже две законченные повести и одиннадцать рассказов. Три публикации. Стихотворение и рассказ печатались в городской газете — «Ленинская правда». Ещё рассказ — внимание! — в самой «Пионерской правде». У неё тираж — десять миллионов. Как минимум десять миллионов человек, а скорее всего больше, погрузились в мой мир. В переливчатость моего сознания. Это крайне волнительно. Это будоражит.

Полтора месяца назад. Номер сорок четыре. На четвёртой полосе. «Запомните его таким», фантастический рассказ. Подпись: С. Бойченко. Это плохо, согласна. Почему бы не написать широко и понятно — СВЕТЛАНА БОЙЧЕНКО. А так даже никто и не понял, что я особь женского пола. Большинство наверняка решило, что это Сергей какой-нибудь.

Зато рисунок присутствует. Художник В. Зиганшин. Угол дома, а на крыше — непонятное существо. Вроде как тот самый инопланетянин, о котором идёт речь. Но догадаться трудно, потому что рисунок не ахти. Не исключено, что с большого бодуна накарябал его гражданин Зиганшин. Будь я редактором — не поставила. Рассказ заслуживал большего.

Впрочем, всё это нюансы. Издержки. Главное — суть. Она в том, что корабль отправился в путь по извилистым и стремительным потокам вдохновения. Большому кораблю — большое плавание.

Не знаю, почему стала писать.

Хотя нет, знаю. Но это циничное объяснение. Но ведь писатель — этот тот, кто разговаривает с самим собой без экивоков, так ведь? Кто не обманывает себя.

Чтобы оторваться от толпы. Чтобы возвыситься. Знаю, что я лучше и ярче многих. Лучше большинства. Меня ждёт большое будущее.

«Тот сумрачный день начался для Марии Бальтазар ровно так же, как львиная доля других не менее сумрачных и уж куда как более рутинных дней её жизни. Она проснулась на рассвете в придорожной гостинице «Серебряная подкова», наскоро перекусила имевшейся при себе скудной пищей путешественника, выбралась наружу и самой первой успела занять место в дилижансе захудалой компании «Доннер и сыновья», что вот уже третий год как испытывала серьёзные финансовые затруднения из-за постоянных налётов бандитских шаек и вот-вот собиралась закрыться. Не исключено, что сегодняшний рейс мог оказаться последним в её истории.

Вскоре в скрипучем и обшарпанном дилижансе стали размещаться новые пассажиры…»

Первая глава. Начала писать её тем же вечером в общей тетради зелёного цвета, которую привезла именно для этой цели. В первом часу ночи — дед уже приподнимался в постели и строго спрашивал, не пора ли на боковую — закончила. Получилось семь страниц. Неплохо.

Последний абзац, вот он:

«Ну а тот, что постарше, больше не издал ни слова. Он грубо повалил Марию на землю, разорвал на ней одежды, и когда тело девушки не скрывало более ни тряпицы, алчно припал к ней, вонзая в её нежное лоно свой огромный и трепещущий член. Белый свет помутился в глазах девушки».

В «Пионерской правде» вряд ли опубликуют, хи-хи.

О ТРЕПЕЩУЩИХ ЧЛЕНАХ

Я постоянно о них думаю. Должно быть, это нормально в моём возрасте, но сей факт всё же беспокоит меня. В том ли направлении ли я развиваюсь, правильно ли формируюсь?

Не счесть фантазий, в которых я представляю себя с набухшим членом во рту.

Не исключено, что я маленькая блядь.

В своё оправдание могу лишь сказать, что в подавляющем большинстве этих будоражащих видений я откусываю его и выплёвываю.

ВОСПОМИНАНИЯ БЕСПУТНОЙ МАМОЧКИ

Я вся в мать. Такая же беспутная. Такая же гордая и творческая натура. Она артистка в областном драмтеатре. Видели её в «Грозе»? Нет? Вы многое потеряли. Я так вот каждый раз плачу, когда она мечтательно произносит монолог Катерины: «Почему люди не летают?» И далее по тексту. Сто раз слышала — а всё равно плачу.

Она взлетела. Сумела. Ну, насколько это было возможно для деревенской девчонки без высокопоставленных родственников и связей. Поступала после школы в университет на филфак — срезалась. Через год в политехнический на финансовое отделение — опять баллов не хватило. Пришлось ещё на год в деревню возвращаться. Работала полеводом. Туда без образования берут. Отец с матерью говорили: «Ну и хватит. Ума нет — сиди дома». Утешали. И алчно алкали девичью энергию.

— Они же вампиры, — говорила она мне, взбудораженная, похорошевшая, расхаживая по квартире после спектаклей. — Настоящие энергетические вампиры. Я читала в одном умном журнале, такие существуют.

Верю. Бабку не помню, а дед определённо вампир. Сколько вот он из меня сегодня выпил кровушки. Пилил и пилил. Пилил и пилил. Был момент — хотела схватить сумку и смотаться на фиг. Обратно. Ему ведь не меня на самом деле жалко, а себя. Мнения окружающих боится. Ветеран Великой Отечественной, блин.

Ну ладно, так-то он нормальный. Успокоится.

На следующее лето мать подалась в театральный.

— Денег они мне не дали, губы скривили, руками махнули. Прокляли фактически. А я лишь сильнее стала!

Она поступила.

И на первом же курсе родила меня. Она никогда не сдерживалась на мой счёт и всегда давала понять, что ребёнок я нежелательный. Последний подарочек ненавистной деревни.

— Не будь тебя, я бы уже играла во МХАТе! — произносила она гневно в мою сторону в те моменты, когда я, озорной ребёнок, заигрывалась, шалила и терпения на меня не хватало.

Позже стала произносить подобные реплики и в минуты спокойствия. Правда, я всегда ощущала в этих словах иронию. Она и присутствовала там. Всё же она любит меня. Не переубеждайте меня, дети всегда чувствуют это. Она и трёхэтажным матом может обложить, и пощёчину залепить, но истинных чувств за циничной маской не скрыть. Я нужна ей. Я делаю её жизнь менее страшной. Да что там, она бы просто не выдержала без меня.

Кто мой отец? Понятия не имею. И до определённого времени этот вопрос меня не интересовал.

Но в день своего пятнадцатилетия — а случился он четыре месяца назад — я прямо спросила её об этом.

— Кто?

Гости к тому времени разошлись, очередной любовник и почти сразу сожитель, двадцатичетырёхлетний актёр Серёжа Костылев (первый год в театре) спал мертвецки пьяным на диване, мы вдвоём убирали со стола посуду.

— Ого! — взглянула она на меня внимательнее. — Вот так, значит…

И, усаживаясь в кресло, закурила сигарету.

— Его звали Марком, это понятно, — продолжала давить я, чувствуя, что матери сейчас не отшутиться. — А как его фамилия, кем он работает? Что он вообще за человек?

Выпуская струйку дыма, провинциальная актриса усмехнулась.

— Марковна — ещё не значит, что отец твой был Марком. Отчество я дала тебе с умыслом. Чтобы жизнь легче сложилась. Может, второй Гурченко станешь. А как звали твоего отца — не знаю.

— Надежда, — я зову её по имени, ей это дико нравится, — сегодня ты должна рассказать мне об отце. Мне это нужно. Я заслуживаю это, в конце концов!

Она снова затянулась и снова элегантно, по-актёрски, выпустила дым из тонких, красивых и надменных губ. Далее последовал следующий рассказ:

— В последний год жизни в Ключах я гуляла с тремя парнями. Со всеми тремя имела интимную связь. Да, я никогда не сдерживала себя в сексуальном плане. Секс — это жизнь. Только обнимая мужчину и раздвигая перед ним ноги ощущаешь себя живой и цельной. Не сочти мои слова за совет, тебе ещё рано вступать в половую жизнь. Хотя я в твои годы…

— Ну так вот, их было трое. Кто именно започатал меня тобой — неизвестно. Это мог быть любой. Я всегда позволяла кончать в себя. Мужчинам это нравится, а презервативы, или там достать перед извержением — это извращение. Это не любовь, это не жизнь. Иногда мне кажется странным, как я могла при таких взглядах на половую жизнь забеременеть всего раз (это было неправдой, я знала, что только за последние три года она как минимум дважды делала аборты), но факт остаётся фактом. Должно быть, это божественное предопределение. Меня, как это ни ужасно, послал к тебе сам Господь Бог.

— Первого звали Сашей. Саша Елизаров. Хороший парень, знаешь ли. Механизатор. Высокий такой, крепко сбитый. По крайней мере в те годы. Надеюсь, в дальнейшем его судьба сложилась удачнее. В поле с ним работали. Там и валялись. Чаще всего.

— Второй — Егор. Пахомов его фамилия вроде бы. Тоже высокий. Блондинчик с голубыми глазами. Симпатяга. Интеллигентик. Учитель истории. Меня ещё в своё время учил. Но тогда у нас ничего не было, ты не подумай, я не такая — с учителем бы не стала. Это потом у нас началось. После кино домой меня любил провожать. Со всеми вытекающими, — она хмыкнула.

— Третий — Слава. Фамилия у него — Куркин. Одноклассник мой. Из армии его комиссовали — ступню оторвало. На гранате подорвался. Я с ним из жалости больше. Проведать заходила, поддержать. Морально и физически. Он в большой депрессии тогда был. Говорил, что повеситься хочет. Совершенно некрасивый. Веснушчатый, кривоватый какой-то. Невысокий, да. Насколько помню, девственности со мной лишился. Всерьёз его не воспринимала.

Все имена, названные матерью, я аккуратно записала в блокнотик.

— Ты чего это, деваха? — усмехнулась Надежда, взирая на меня с прищуром. — Неужели найти его хочешь?

— Представь себе, — отозвалась я язвительно, захлопывая блокнот. — И обязательно найду. Летом в деревню, на три месяца. Повезёшь меня?

— Больно надо! Если дед приедет за тобой — езжай. Хотя ты и сама уже в состоянии добраться. Делов-то — на автобус сесть.

СЛЕДСТВИЕ НАЧИНАЕТСЯ

— Елизаров — председатель наш колхозный, — ответил мне дед. — Александр Геннадьевич. Отличный мужик, прекрасно его знаю. Здорово с ним работали, во всём помогал. Хотя, скорее я ему. Совсем молодым в председатели его назначили, тридцати не было. Но верное решение. Ответственный, принципиальный. Настоящий коммунист, а не то что всякие там.

Он разжигал в саду костёр — первая лесная клубника и потёртый чан дожидались вовлечения в таинство приготовления варенья. Марина помогала. Она работала фельдшером в местном медицинском пункте, так что деду не только утеха на старости, но и практическая польза — давление там измерить или что ещё. При мне оставаться на ночь стеснялась.

— Пахомов — это не директор ли школы? — бросил на неё взгляд Никита Владимирович.

— Если Егор Валерьевич — то он. А есть ещё на том конце какие-то Пахомовы, но я их плохо знаю.

— Егор, Егор, — закивала я.

Двое есть.

— А Куркиных здесь полсела, — продолжал дед. — Тебя какой интересует?

— Вячеслав.

Он задумался.

— Да и Вячеслав не один.

— Одноклассник он мамин. Ногу ему в армии оторвало.

— А-а, этот! Ну знаю, знаю. Кооператор.

— Кооператор? — почему-то удивилась я. Хотя чего тут удивительного — полно их сейчас.

— Да, как это говорят… бизнес тут мутит. Бизнесом же это называется, правильно? На консервном заводе поначалу работал. Технологом вроде. А как Горбач отмашку дал — уволился. Тару для консервов стал производить. И позволили ведь ему… А ещё пасеку открыл — но это в другой деревне, Ольховке. Она тоже в наш колхоз входит. Там и живёт сейчас. Дом себе построил кирпичный. Никак идёт маржа кооператорская. Но так-то хороший парень, ничего против не скажу.

Чудно, просто чудно — варить варенье. Наблюдать, как вся эта ягодно-сахарная масса меняет цвет, как в ней вулканы бурлить начинают. Чудно прямо на свежем воздухе снимать с ложки пробу и, смеясь, отгонять насекомых.

— Нехорошие у меня предчувствия, Светлана! — сказал мне чуть позже дед. И посмотрел выразительно. — Догадываюсь, ради чего ты этот опрос затеяла. Сразу говорю: забудь! Ничего сейчас не выяснишь.

— Пойду в дом, — поднялась я с колен. — Переоденусь.

— И не вздумай идти куда! — гаркнул он мне в спину. — Дома сидеть будешь!

Ага, конечно!

ДИСКОТЕКА ДЕРЕВЕНСКАЯ

Я зря задумала иронизировать — она ничем не отличается от городской. Из колонок несутся «Мираж» и «Сталкер», по стульям у стен группками сидит молодёжь. В центре зала танцуют три девчонки. Пятка — носик — топ-топ-топ. Изредка к ним присоединяется подвыпивший парень: подрыгавшись с полминуты в нарочито аляповатых па, он срывает аплодисменты таких же пьяненьких дружков и возвращается к ним на стулья. Либо же на улицу — отлить у крыльца.

Когда-нибудь я буду вспоминать о подобном с ностальгической усмешкой. Потому что стану известной писательницей, уеду на Запад, получу Нобелевскую премию, куплю дом у берега моря и буду жить в мире искусства, грёз и свободной любви.

— Зажила дырочка? — парень. Естественно, нетрезвый. Скалится во все зубы. — Не дрейфь, подруга, начинать когда-нибудь надо.

Подмигнул озорно и вызывающе.

Ну да, слава впереди меня бежит. Правильно, не думала же я, что после всего этого перемен не последует? Сейчас наступает новый виток детерминации, созревают новые вызовы.

(Заглянуть в словарь и вспомнить значение слово «детерминация»).

— Вот вы, молодой человек, — ответила, — отчаянно пытаетесь казаться подонком, но у вас это неважно получается. Я вижу по глазам, что вы далеко неглупый, живой и совершенно не потерянный для общества индивид. Просто на вас среда плохо влияет.

Это не высокомерие, я действительно так считаю.

При входе в клуб, в сенях, над дверью висит плакат, где огромными буквами писано: «В помещении не курить!» Но все курят именно здесь. Сигаретный дым сгущается и придаёт картинке психоделический сдвиг: реальность выглядит не проявленной, стёртой. В этом есть нечто будоражащее. Таинственное.

Тоже достала пачку сигарет. Вытащила одну.

— Девочки, прикурить не будет? — обратилась к троице, сидевшей поблизости.

Те поёжились. Что, и для девушек-сестёр я объект презрения?

— Да ладно, бросьте! Я не болею сифилисом, меня просто изнасиловали. Это почти то же самое, что секс с мужем. Действие по принуждению и отсутствие удовольствия. Вы это вскоре узнаете.

Все три одновременно подпёрли шёки ладонями и уставились в стороны. Понятно, на контакт не идут.

— Пожалуйста, красавица, пожалуйста! — услышала сбоку.

Усатый парень, вполне уже мужчина, с лёгкой учтивой улыбкой подносил ко мне горящую зажигалку. Я ткнулась в биение пламени сигаретой, затянулась и чуть не закашлялась. Опыта маловато, да. Надо было потренироваться.

— Отдохнуть, развеяться? — разглядывал он моё лицо. — И правильно. Вечерами здесь скучно. Присоединишься к нашей компании?

На стульях в углу сидели ещё четверо. Глаза осоловевшие, у одного в руках бутылка. Взгляды недобрые, но заинтересованные. Должно быть, они считают меня теперь лёгкой добычей. Один раз поимели — должна давать всем.

— Вы знаете, я здесь в первый раз, — постаралась улыбнуться. — Ещё не осмотрелась. А ещё сейчас ко мне придёт мой парень. Я вот здесь посижу лучше, посмотрю, послушаю. А останется время — непременно с вами пообщаюсь.

— Как знаешь, — провёл он ладонью по моей талии. — Созреешь — присоединяйся. Мы рядом.

Уселась на свободное место, которых здесь, слава богу, в изобилии. Подальше от остальных. Быстро-быстро затянулась ещё два раза.

— Парень! — прошептал кто-то чрезвычайно громко в той самой компании с бутылкой, и она дружно исторгла в дымчатую психоделику помещения блудливое торнадо смеха.

Нет-нет, всё под контролем!

А вот и Боярского врубили! «Сяду в скорый по-оезд, сяду в длинный по-оезд но-о-очью соловьиною-у-у. Далеко отсю-уда убегу и скро-оюсь и навеки сги-ину я-а-а…» Нравится песня.

— Потанцуем?

Он стоял на фоне разноцветного пучка дискотечных ламп, они озаряли зал рассеянными вспышками, и лицо я поначалу не разглядела. То ли поняв это, то ли оттого, что сам видел меня плохо, он в следующую секунду отступил в сторону, и я разглядела парня лет семнадцати-восемнадцати с печальным взглядом зелёных глаз, таких вызывающе беззащитных, каких-то совершенно неместных. Два зуба смешно выглядывали из-под верхней губы, а на щеках ещё не потухли вспышки подростковой прыщавости — да, он не самое привлекательное, что встречалось мне в жизни. В довершение всего этот храбрец был одет в чрезвычайно непрезентабельную олимпийку, из-под которой выглядывала несвежая футболка, а на ногах значилось трико. Представляете, трико! Он в трико припёрся в общественное место! Даже тот хам, который про «дырку», и усач с сигаретой были одеты в брюки.

Но глаза…

— Сейчас будет медляк, — добавил он. — Я специально попросил.

Я безропотно встала, протянула руку и пошла вслед за ним на середину зала.

Зазвучала «Леди ин ред» Криса Де Бурга. Я положила руки ему на плечи, он обнял меня за талию, и почему-то разом замолчавшие деревенщины скопом уставились на нас двоих. Их взгляды обжигали. Мы оказались единственными танцующими.

АЛЁША

Вот мы кружимся по танцполу, песен сменилось множество и большинство из них вовсе не баллады, но мои руки всё ещё на его плечах, да и он свои не убирает.

Мы танцуем. Нам хорошо.

С каждой песней расстояние сокращается. Вот он уже сцепил ладони замком, и опустились они ниже — я ощущаю их пограничными районами ягодиц. Вот я руками обвила его за шею, это так близко, что смотреть прямо нелегко — я поворачиваю голову в сторону и кладу ему на плечо.

Здесь пусто. Да, здесь определённо пусто. По крайней мере я не вижу ничего — там, за стеной света, которая окольцевала нас, сплошная тьма и отсутствие движений. Деревенские гопники растворились. Или вымерли. Им положено, будущее против.

— Ты симпатичный, — говорю я и провожу ладонью по его лицу. — Как тебя зовут?

— Алексей, — произносит он и дарит сонм искорок, они тут же отзываются жжением в груди.

— Алёша… Такое простое, глупое русское имя. Твои родители большие оригиналы. Впрочем, Света ничуть не лучше, так что не накладывай на себя руки.

— Это не акт жалости, не подумай, — отвечает он невпопад, но в следующее мгновение я понимаю, что вовсе не невпопад. Это он про наш танец, про то, как он выступил этаким Робин Гудом, приглашением своим наложив на меня покровительство и защиту. — Ты действительно мне нравишься. Я в нетерпении ждал тебя. Мне обещали твоё появление — а с ним изменения в жизни.

Он романтик и фантазёр — ценю подобные девиации.

— Я падшая, — шепчу я. — Шлюха. Меня поимели два парня, ты же слышал об этом.

— Мне пофигу. Это ничего не значит.

— Мне всего пятнадцать.

— Ну и что? Я не предлагаю тебе немедленного соития. Осенью мне в армию, я приду через два года — и тогда соединимся. Сыграем свадьбу, раз так положено на грешной Земле. В семнадцать будет можно. На худой конец подождём ещё годик.

Тяжело признаться в этом, но план мне по душе.

— Жениться в семнадцать? Ты сошёл с ума! Забеременеть, превратиться в свиноматку, нарожать кучу поросят — не слишком ли печальная участь, кабальеро?

Он делает глаза широкими и выдаёт гримасу обеспокоенного понимания. Мил при этом до ужаса. Хочется потрепать его за щёки.

— Ты права! — выдаёт. — Я просто шучу.

Я усмехаюсь. После этих слов он нравится мне ещё больше. Много больше.

Вот мы уже на свежем воздухе. Ну да, это не клуб. Вот звёздное небо, вот обвевающий лицо ветерок, вот дерево, в которое я упираюсь спиной. Мы целуемся взасос, он просунул ладони под джинсы и гладит меня по попе. А я таки треплю его по щекам — сжимаю, сжимаю, сжимаю. У него синяки останутся.

Понимаю внезапно, что лечу в самую чёрную из пропастей. Потому что контроль потерян. Я всегда себе говорила это, всю сознательную жизнь: в то самое мгновение, когда упустишь контроль, ты свалишься в самую чёрную из пропастей. И самую глубокую. Ничего нет важнее, чем управлять ситуацией.

— Подожди! — останавливаю его. — Я сейчас кое-что скажу, а ты просто послушай, как прилежный мальчик и не возражай. Это очень важно.

Он не спорит. Даже руки из моих штанов вытащил. Не убирай далеко, это не финал! Просто переосмысление момента.

Выбираю из отделений памяти тот, где залежи дисков. Выхватываю первый попавшийся. Рисунок на обложке весьма подходит: сексапильная девица с призывным взглядом и в старомодной шляпке, чуть ниже — два всадника, скачущие по берегу морю. Мужчина и женщина. Она в легкомысленном купальнике, а он в плавках.

— «Сама любовь», — я помню, я всё помню. — Песни Давида Тухманова поёт Яак Йоала. Апрелевский ордена Ленина завод грампластинок. Сторона один. Там и на русском и на английском, но я процитирую только на русском, ладно? Хотя и на английском могу, но к чему это сейчас?

Алёша великодушно позволяет, смотрит хорошо. По-доброму.

— Сторона один. «Не забывай», «Предсказание», «Прощальный день».

— У меня тоже есть такая пластинка. Вторая сторона начинается с песни «Что-то было».

Я закрываю ладонью его милый заячий ротик.

— Сторона два. «Что-то было», «Сама любовь», «Свадебные кони». Всего — шесть, потому что пластинка на 45 оборотов в минуту.

— Точно! А последняя — «Свадебные кони».

— По просьбам трудящихся исполняется песня Давида Тухманова на стихи Анатолия Поперечного «Свадебные кони».

Я откашливаюсь и начинаю:

— Гля-ань на куст сморо-одины о-облако легло-о-о. Почему в краю родно-ом дышится-а легко-о-о? А в лугах за па-асекой ме-эсяц на копне-э…

— Почему за пра-аздником е-э-э-дут на-а ко-о-оне-э-э? — подхватывает Алёша и какое-то время мы радостно, визгливо и так жизнерадостно смеёмся, что сами вдруг понимаем неуместность этой ночной радости.

А потом припев хором исполняем, чуть тише:

— Как сва-адебные кони несутся ветры вда-аль. Уйду как от пого-о-они я от тебя-а печа-а-аль…

Пытаемся остановиться, замолчать, но ещё несколько минут сладостно похрюкиваем от осознания меткого попадания в одну точку, в одну волну. Ещё не перестав хихикать, снова смыкаем губы и погружаемся в долгий поцелуй.

Походя, телеграфно, но надо заметить: вот так по-настоящему, долго, с языками я целуюсь первый раз в жизни. И у меня неплохо получается! Глупо, но от этой мысли на душе соловьи поют.

Те три предыдущих раза в счёт не идут. Во втором классе: Вадим Исханов — в пустом кабинете после уроков. Мы были дежурными и протирали подоконники с партами. Он не выдержал напряжения и решил, что совершает насилие, подбежав вот так ни с того ни с сего и повалив меня на парту. Ткнулся губами в лицо, лихорадочно сжал тогда ещё отсутствовавшую грудь и выбежал наружу. А я была готова на большее. Работу не сделал. На следующей день я его заложила — не про поцелуй, а про незавершённую уборку. В дневнике пацана появилась запись красной пастой.

В четвёртом классе…

А впрочем, не стоит их воспроизводить так подробно — похожих всё равно не было. Я о поцелуях.

Ты лучший, Алёша!

— Но на большее не рассчитывай! — постаралась передать эту мысль строго. — Никакого секса! У меня там…

— Так тебя на самом деле изнасиловали?

Вот те здрасьте-пожалуйста! Это что за сомнения такие, умник!?

— Хорошо, хорошо, — говорит он поспешно, заверяя меня в благонадёжности. — Ничего больше этого.

И кладёт ладони мне на грудь. Да, это уже не второй класс, они вполне округлые и налитые. Врать не буду — мне хорошо.

Однако его нежданное и такое циничное замечание свербит в душе и вызывает лёгкий протест.

— Алёш, а как твоя фамилия? — спрашиваю я, отрываясь от его губ.

— Пахомов, — отвечает он.

— А отчество? — со мной лёгкая паника.

— Егорович.

Ну, блин, приехали!

— Так, молодой человек! — схватила я его за руки и оттолкнула от себя. — Что вы себе позволяете, в конце концов? Ну-ка, наххаузе! Мама-папа обрыдались уже, небось, в поисках. Да и меня дед заискался поди. Дед — бывший милиционер и охотник, у него винтовка.

И схватив сброшенный для услад бежевый пиджачок, который с матерью покупали специально на лето и сегодня его дебют, почесала вдоль по улице до дедовской хаты. Надеюсь, в правильном направлении.

— Женилка ещё не выросла! — обернулась и крикнула покинутому любовнику.

Хотелось плакать. От сожаления, от чего же ещё.

КРОВОСМЕСИТЕЛЬНАЯ СВЯЗЬ

«Смутные опасения терзали Марию всю ночь. Она вовсе не ожидала от себя такого. Лечь в постель практически с первым встречным — это был вызов всей её предыдущей благочестивой жизни. Оставалось лишь успокаивать себя тем обстоятельством, что с предыдущей жизнью она решительно и бесповоротно порвала.

И потом — все эти совпадения, что проскальзывали в его рассказах о своём отце и ушедшей из семьи матери… А самое главное — родимое пятно на правой ягодице, такое же как у неё.

Под утро она решилась на нечто, чего ещё пару дней от себя никак бы не ожидала. Освободившись из-под объятий Алекса, Мария выскользнула из-под одеяла, сделала два шага к столику с резными ножками, на котором лежала походная сумка её случайного возлюбленного…

Первым же изъятым наружу документом оказалось рекомендательное письмо отца Алекса к некоему господину Дугласу, управляющему текстильной фабрикой в Бостоне. Под письмом значилась подпись: мистер Джозеф Пэмбл, школьный учитель.

Письмо бесшумно вывалилось из ослабевших рук Марии.

— Боже мой, что я наделала! — прошептала она. — Он мой брат… Господь покарает меня за этот грех».

А меня — нет. Потому что не Господь Бог, а здравый смысл отвёл от меня все грехи.

Впрочем, на ягодицы его стоило бы взглянуть. Это я маху дала. Взглянуть, спичкой подсветить — а потом уже убежать. Вдруг там действительно такое же родимое пятно?

Тридцать три и три десятых процента — вот какие шансы на совпадение. На то, что он мой брат. Не так уж и много.

ОПОЗНАНИЕ ПРОШЛО УСПЕШНО

— Задержали!? — изумлёнными глазами смотрела я на милиционера.

Это Федя Маслов, старшина. Помощник младшего лейтенанта Кондакова во вверенном им для охраны безопасности граждан участке. Совсем молоденький, только-только из армии. Примчался на «УАЗике» как ошпаренный, ввалился в избу и заорал, что мне срочно надо собираться.

— Не только задержали, а и кокнули! — торжествующе объявил он. — Потому что тот применил вооружённое сопротивление. Игорь лично всадил в него две пули. Тебе надо опознать и подтвердить — да, этот.

— А вдруг не этот? — бормотнула я, отчаянно пытаясь разобраться с мыслями и эмоциями.

— Ну, может и не этот… — печально согласился он. Но тут же взбодрился. — Теоретически. Но по описанию подходит стопроцентно. Лет восемнадцать — двадцать два. Рост около ста восьмидесяти. Одет в тёмно-синие спортивные брюки с полосками на боках и жёлто-синюю футболку. На лице — небритость. Глаза карие. Зубы неровные, в разные стороны смотрящие. Особые приметы — крупная родинка на шее. Правда не с правой, как у тебя в показаниях, а с левой стороны, но ты в суматохе насильственного акта могла и перепутать, так ведь? Короче, поехали быстрее!

— А дедушки нет дома! — моргала я и ехать не хотела.

— Да зачем нам твой дедушка!? Нам ты нужна!

— Я боюсь без него.

Хотя и не боялась. Просто дико и странно: как так нашли? Разве могли?

— Светлана! — вышел из себя Федя. — Ты с представителем власти говоришь! Все следственные мероприятия проводятся исключительно в твоих интересах. Я тебя туда и обратно отвезу. Безопасность гарантирую.

Ехали быстро. Не больше пяти минут — да и куда тут больше? По дороге Маслов как бы невзначай заметил, словно продолжая ранее сказанное:

— Только тебе самой о безопасности надо бы задуматься. С тобой такая трагедия произошла, а ты по клубам шляешься. Пляшешь там со всякими.

Ничего не утаишь в деревне. Вот едва захочешь здесь пожить — сразу расхочется. Никакой индивидуальной территории. Бешеный рентген со всех сторон.

— Он тебе не пара, — ещё добавил, уже после того, как заглушил мотор. — Лёша Пахомов — это придурок местный. У него с головой не в порядке. Поостереглась бы. У нас и нормальных ребят хватает.

Через дорогу, прямо напротив отделения, на корточках сидели два цыгана. Ну, я так решила, что они цыгане — черноволосые, одеты как-то нелепо. Сидели и грызли семечки. Один молодой, другой в возрасте — с бородой. Маслов бросил на них короткий, но выразительный взгляд, а они пристально и этак оценивающе вперились в меня. Я фыркнула про себя и отвернулась.

Ещё машина странная стояла — вроде милицейская, но какая-то хитрая. На ней надпись — «Лаборатория».

Необычайно нервный младший лейтенант Кондаков встретил меня на входе.

— Вот так, Бойченко Светлана, вот так! — произносил он скороговоркой. — Вот так милиция работает. Неотвратимость наказания — главное условие правосудия. Сам виноват, сам. Мало того, что на сексуальное насилие решился, так ещё и с пистолетом на милиционера бросился. Если бы не секция дзюдо, не стоял бы я сейчас перед тобой. Секция дзюдо — она спасла… Отобрал оружие и направил его на преступника. Ну а что оставалось? Сам-то безоружен был. Ну что, опознаешь?

Прошли с ним в подсобку, тело там. Лежит на трёх сдвинутых стульях. Никакой простыни, рот приоткрыт, выражение нелепое — тужится словно. В помещении дядька в милицейской форме и тётка в обыкновенной. Видимо, из райцентра. Она приятная — приобняла, улыбнулась.

— Не страшно? — спросила. — Сможешь?

Лет двадцать, верно. Спортивные брюки. Футболка. На ней два кровавых пятна — следы от выстрелов. И да — небритость. Щетина настоящая.

Я постояла, посмотрела, помялась. Причудливость момента душила и низвергала в водоворот иллюзорности. Но странное дело — ощущение потери контроля не явилось. Как раз таки наоборот — контроль ощущался полный.

Помялась и ляпнула:

— Он самый.

Кондаков тут же протянул протокол. Я подписалась.

— А второго мы скоро найдём, — заявил он мне на прощание. — Непременно найдём. Можешь не сомневаться.

Мы вышли с Масловым наружу, цыгане всё ещё на корточках. Взглянули на нас, поднялись и не спеша тронулись вдоль по улице.

ЗА ПЕСОЧКОМ

— Цыгане, да. Табором встали. Пару дней как.

Это Марина. Мы с ней в сельпо выпиливали. Торопились. Песок, видите ли, выбросили. Сахарный.

— Песок выбросили! Песок выбросили! Песок выбросили!

С этими воплями примчалась она к нам в дом. Если бы я не сделала успокаивающий жест — вот так вот, вытянутой правой рукой с открытой ладонью — она бы ещё раз пятнадцать эту фразу выкрикнула. Таким жестом режиссёр Касадзе, Георгий Автандилович, лауреат премии Ленинского комсомола за постановку спектакля «Пер Гюнт», своих актёров успокаивает. И мою мамочку в том числе. Ни слова не говорит — лишь руку вытягивает. И успокаиваются! Даже мамочка. Секреты Станиславского, понимать надо!

— Дед-то где?

— Ещё не вернулся. Отбыл по делам в райцентр. Вообще-то я думала, что он тебя отоваривать отправился, но выходит — действительно по делам. По каким — неизвестно.

— Света! Как тебе не стыдно?

— Да ладно.

— Песок ведь выкинули! Он ждал. Ему надо. Ягоды не простят.

— Ну нет его.

Марина долго не думала.

— Значит, так. Хватай сумку — и за мной. Деньги потом отдаст.

Я задумалась на секунду — покапризничать что ли? Я умею. Но схватила. Самой удивительно.

У сельпо уже очередь. Я бы даже конкретнее выразилась — очередина. Но Марина жутко обрадовалась, что мы всего какие-то двадцать пятые и радостно выдохнула:

— И народу нет почти. Ай да мы!

Да уж. Нет нам равных.

— По пять кило в руки! По пять кило в руки! — неслось из точки зарождения этой извилистой и бурлящей человеческой субстанции.

Торговали заезжие коробейники прямо на улице. Дородная баба в синем фартуке взвешивала фасованный песок на массивных весах, что были установлены на двух пустых ящиках. Худущий мужичок подтаскивал ей с машины — она красовалась облезлым задком в трёх метрах за её спиной — мешки.

— Ах, жаль, Никиты нет, — успела тут же и горечь изобразить тётя Марина. — Вы бы с ним десять взяли.

— Что там с цыганами-то? — я почему-то об этом продолжала спрашивать. — Балуют что ль?

Это я деревенский говор начинала перенимать. Хитрость и простота в одном слове. Непосредственность и лукавство в одной фразе. Люблю тебя, мой русский язык. Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах…

— Да нет, — Марина пожала плечами. — Они смирные. Даже не воруют ничего. По домам ходят, вещи продают. Я юбку как-то себе купила, ничё так. А однажды наняла двоих дрова нарубить. Недорого взяли.

— Это вот не из табора экспонаты?

— Где?

Я кивнула в хвост очереди — она за нами протяжённостью своей уже превышала отрезок спереди. Две цыганки и парнишка-цыганёнок побоку с сумками и какой-то одежонкой, перекинутой через вытянутые руки, обходили народ и заинтересовывали сельчан. Те заинтересовались — у цыганок уже собиралась кучка граждан, в основном женского пола. Разбивая песочную очередь, они тянулись к торговкам, чтобы поинтересоваться ценами и повертеть в руках шмотки. Вроде бы кто-то уже совершил первую покупку.

— Вот счастье народу привалило — и песок выбросили, и цыгане торговые нарисовались! — изрекла я саркастично.

— О, точно! — воскликнула Марина. — Держи очередь! — бросила она тут же и побежала разглядывать цыганский скарб.

Цыганёнок, на которого я поначалу почти не обратила внимания, выплыл вдруг из-за спин своих старших подруг и от других спин и плеч так же ловко освободился и направился прямиком ко мне, глядя пристально, ласково и улыбчиво. Я не то чтобы напряглась, но чуток удивилась. Не могла не отметить, впрочем, что был сей наглец симпатичен и взгляду приятен. Моих лет примерно. Невысок, да, на пару сантиметров меня повыше, но стройный такой и голубоглазый. Это, видать, у них редкость. Черноволосый, голубоглазый и черты лица правильные — ровные, изящные даже. Редкий человеческий образчик. Штучного изготовления.

— Лифчики, — вкрадчиво молвил он, — трусы, чулки. Всё есть, что твоей душеньке угодно.

— У моей душеньки повыше притязания, — процедила я сквозь зубы, отворачиваясь.

— Ты знаешь, что ты красивая? — спросил он, выдержав небольшую паузу. Видимо, вопрос был риторический. — Самая красивая девушка, что я видел. — Я не сдержалась — кинула на него взгляд, и вроде бы даже заинтересованный. Блин, нельзя так! — Честное слово. Сколько живу — никогда такой красавицы не видел. Аж жениться захотелось. Тебя как зовут?

Э-э, брось парниша! Знаем мы эти штучки. Что-что, а внешность у меня самая что ни на есть заурядная. Хотя, если свет правильно падает…

— Света, — ответила устало и гордо. — И я не танцую.

— А меня — Серёжа. Приятно познакомиться.

Надо же, он даже руку протянул. Что ты там этой рукой делал — у кобылы в заднице лазил?

Или я слишком строга?

Пожала. Ладонь сухая, касание приятное. Ну ладно, один ноль в твою пользу.

— Серёга! Серёга! — закричали ему вдруг из толпы. Это цыганки. Кричали и махали руками. — Неси трусы сюда!

— Приходи к реке, — бросил он торопливо. — Знаешь, от моста чуть подальше типа пляж есть. У меня магнитофон хороший, «Модерн Токинг» на кассете. Посидим, послушаем. Ладно?

СЧАСТЬЕ ЦЫГАНСКОЕ

Я никогда не буду старой, когда поёт цыганский хор…

Скатерть белая залита вином, все цыгане спят беспробудным сном…

Так вперёд за цыганской звездой кочевой!..

Была я как-то раз с матерью на концерте цыганского ансамбля. Вроде бы известный, из Москвы. Песни, пляски, азарт. Мне не понравилось. Мещанская пошлость.

Табором встали… Подумать только — семьдесят лет советской власти, а она всё не справится с бродяжничеством. И куда партийные работники смотрят?

Табор, гитары, кони. Ещё та романтика. Доля бездомная. Счастье цыганское.

А ещё они украли молодую молдаванку. Посадили на полянку, воспитали как цыганку…

Короче, с собой надо быть честной: симпатия есть, симпатия неожиданная, симпатия настораживающая — и я с ней борюсь. Пока успешно.

Серёжа… Блин!

Никуда не пойду, разумеется.

ТАК ЧТО ТАМ С МЁРТВЫМ НАСИЛЬНИКОМ?

Долго заснуть не могла. Так, о творчестве размышления нахлынули. О жизни.

Дед за стенкой поворочался ровно пять минут — стандартный промежуток — потом захрапел. Счастливый человек, чистая совесть. Мне бы так.

Он лишь под вечер вернулся. Выгрузил из сумки какое-то барахло — пассатижи, набор отвёрток, пакет с гвоздями и ещё один с саморезами. И ещё что-то, но уклоняюсь от пересказа, ибо заинтересована в его приобретениях в самой ничтожной степени, да и названия этим прибамбасам не знаю.

Спросил, как дела. Узнав про опознание, лишь поскрежетал пару секунд стиснутыми зубами, а над выброшенным в продажу песочком — ха, я так и думала! — посокрушался громко и даже с выражениями. Подумать только: могли приобрести десять кило, а взяли лишь пять. Горе горькое.

Интересно, он действительно за нас воевал в Великую Отечественную? Может, за власовцев?

Часы тикают, шорохи какие-то в подполе. Да и с улицы звуки доносятся. Ветер у развесистого вяза, что растёт в трёх метрах от дома, ветви прополаскивает — несильно, но настойчиво. Вяз сердится — отдохнуть ночкою хочется. А бывает — и человек пройдёт. Собака — это уж само собой. Не тявкнув, не проскочит.

В городе тише. Ни часов с ходиками, ни шорохов. Стоит бетонная громадина и не пискнет. Воспоминаниями не наделена, а если и всплывают у какой — то сдерживается. Не то что эти капризные брёвнышки.

Что, мам? Что говоришь? Не родила меня, а в канаве нашла? Да ну, брось! Что за шуточки в неурочный час?!

В цветастую юбку была завёрнута? В цыганскую? Да быть того не может!

Господом Богом клянёшься???

Так значит… Значит, я цыганка?!

Ай да дела!.. То-то мне все говорили: Светланой звать, а сама темноволосая. И глаза индусские, с раскосинкой. Что же мне, в табор уходить?

Мама, ну нельзя же так, мама! А как мне тебя звать ещё!!! Думаешь, я вот так просто позабыть тебя должна, всю жизнь свою прошлую?! Эх, ну и гадина же ты редкостная, мачеха проклятущая!!! Кто просил тебя подбирать меня из той канавы, кто? Лучше б я сдохла там — не было б сейчас так невыносимо!

— Света! — меня держали за руку.

А я уйду, уйду в табор, будь спокойна! Плясать буду под бубен, обнажёнными плечами вертеть, юбку до груди задирать и песни вопить про участь тяжкую!

— Света!!! — затрясли меня сильнее, и я проснулась.

На кровати — Алёша. Хоть и темно, но я сразу узнала. Сидит на краешке и глядит пристально. Обеспокоено.

— Ты чего плачешь? Приснилось что?

Инстинктивно ладонями по глазам провела — мокрые. И вправду ревела. Приснится же чушь какая! В канаве… В цыганской юбке…

— Ты как здесь?

Я огляделась. Нет ли кого ещё?

Не, один вроде.

— Да-а… — промямлил и головой повёл неопределённо. — В гости заглянул.

— Дверь-то закрыта. Или дед забыл?

— Не забыл.

— Ну вот.

— Я через стены могу.

— А-а-а…

Усмехнулся. Не так уж и темно вообще-то — с улицы свет доносится робкий. Луна.

— Покричать, что ли? Вы чего все на меня, как на медовую? Я вроде как исчерпывающе тебе всё объяснила.

— Нет, тобой овладели эмоции.

— Да что ты говоришь!

Он серьёзный такой. Смотрит грустно.

— Я же должен тебя добиваться, правильно? Что ты обо мне подумаешь, если я с полпинка отстану? Ладно во мне — во всех людях разочаруешься.

— Гладко стелешь. Для сведения: уже разочарована.

— Это не так. Ты замечательная. Чистая. Волшебная. Хочу, чтоб ты всегда такой оставалась.

— Подожди, подожди! Не гони лошадей, а то сердце из груди выскочит.

Он джентльмен — замолчал и в угол уставился. Я осмысливать услышанное не пыталась — не до того было.

— Я надеюсь, ты ложиться со мной не собираешься?

— Нет. Если не пригласишь.

— А вот знаешь — не приглашу! Тик-так. Время аудиенции окончено. Королева отбывает на покой. Дверь открывать не надо, так ведь? Через стену?

Он поднялся на ноги.

— Вот и молодец. Хороший мальчик.

— Ещё об одном с тобой поговорить хотел. Но раз…

— О чём это?

Он выдержал мхатовскую паузу. Эге, а в театральный, Алексей? А после армии, а на полном серьёзе?

— О том парне, что ты опознала. О насильнике.

— Что с ним не так?

— Да почти ничего… Только не участковый его грохнул. А цыгане.

Да что ты будешь делать с этими цыганами? Будет от них спасение, нет?

— Присаживайся, сокол! — великодушно указала ручкой.

В груди заурчало что-то — и не знаю, от возбуждения, от страха ли. И словно из-за горизонта зов раздался.

Алёша уселся на краешек кровати — как и минутой ранее. Через одеяло провёл ладонью по моей ноге. Я не отреагировала.

— Колись! — призвала.

Он вздохнул, подготавливаясь.

— Стрельбу я в лесу слышал. Как раз в тот день, когда труп нашли. Два выстрела. Потом цыган видел — на машине проехали мимо. Меня не видели, не волнуйся.

— Ха! Вот уж изволновалась — сил нет. Больно надо. Кто ты мне?

— А затем Кондаков туда выехал. Его «УАЗик». Ну, а после из райцентра криминалисты нарисовались.

— А, ну конечно! Преступление раскрыто… И как же ты рядом оказался?

— Так получилось. Шалаш у меня там. Время провожу. Ночую, бывает.

— Просекаю, просекаю… С милым рай и в шалаше. Тебе сколько лет, золотце, чтобы в лесу штабы строить? В войнушку не наигрался?

Алёша изобразил недоумение. Лёгкое.

— Он не для игр. О нём никто не знает. Я тебе первой рассказал… Да и вообще, причём тут это? Я о другом — не участковый стрелял.

Не верю! Константин Сергеевич Станиславский…

Э-эх, чёрт, а верю ведь! Вспоминаю, каким нервным участковый был на опознании — и верю.

— Нет, ты сам посуди, — всё же не сдавалась и пыталась быть рациональной. — Ну нафига ему это всё надо, цыган покрывать? С какой стати?

— Да мало ли. Мы же ничего не знаем. Вот и надо выяснить.

— Выяснить…

А заход его понравился. Жутко, блин, понравился. Выяснить…

— Странно это конечно, — рассуждал Алёша вслух. — Тем более если принимать в расчёт личность убитого. Но других объяснений быть не может — завалили его цыгане. А Кондаков покрывает. Они заодно. Вот только какая здесь мотивация?

— А что там с личностью убитого? Ты знал его что ли?

Он взглянул на меня пристальней и с сомнением каким-то.

— У-у, да ты не в курсе. Разве не знаешь, кто был твоим насильником?

Я выжидающе молчала.

— Если конечно был… Это Вовка Елизаров.

— Елизаров?!

Видимо воскликнула — и видимо громко. Потому как Алексей инстинктивно вытянул руку, как бы ротик мне прикрыть, а дед за стенкой резко скрипнул пружинами.

Минуту переждали. Дед опять захрапел. У меня в это время мелькнула мысль, что рано я, пожалуй, взбаламутилась. Вдруг не родственник того самого? Вдруг однофамилец.

Хотя в деревне все родственники.

— Он что, сын председателя?

— Угу. Плотником работал после армии. Прошлой осенью вернулся. Отец его пристроил на пока. В институт хотел подаваться. Нормальный парень, знаешь. Ни в каком насилии раньше не замечен. Не пойму, с чего это он вдруг решил на тебя напасть? И второй, говоришь, был? Кто же это — ума не приложу.

Лучшая атака — нападение. А то есть тут разные умники, которые продолговатыми извилинами шевелить любят…

— Твой ангелочек порвал мне всё внутри! Хочешь посмотреть?

— Извини… — буркнул Алёша.

Нет, не то. Заезженная пластинка. Меня не впечатлила его реакция. Надо разнообразить эмоционально-смысловую палитру. Надо брать откровенностью — а что? Тем более что у нас с Алексеем намечается интересное сотрудничество.

— Хорошо, откровенностью за откровенность, — говорю. — Дело в том, что ты тоже многого не знаешь. Дело в том, что я приехала в деревню не просто так. Дело в том, что моя мать зачала меня от одного из…

Внимай, человече, горькие истины мира. Внимай и проникайся моей скорбью. Разве сравнится она с твоей счастливой и бестолковой жизнью? Разве стоял ты у тех же шокирующих развилок откровений, как стояла у них я? Да что ты знаешь вообще, глупышка, о жизни этой? Мальчик мой, мне боязно за тебя. Ведь откровения пришли и за тобой, ведь касаются они и твоего отца…

— Так что же получается, — смотрел он на меня внимательно, и отмечала я с досадой, что выражение его глаз увидеть ожидала иное, смятенное, а тут ирония. — Значит, я могу оказаться твоим братом?

— Ага, — ответила печально. — Как и убитый кем-то сын председателя.

КИНО О ЗАПРЕТНОЙ ЛЮБВИ

Церковь, я в белом свадебном платье и фате, Алёша во фраке. «Венчается раба божия…»

— Да, — отвечаю тихо и застенчиво.

— Да, — а он уверенно.

Пьяный поп размашисто крестит нас и готовится объявить мужем и женой.

— Остановитесь! — раздаётся дерзкий крик. — Это богохульство! Это преступление кровосмесительства.

«В чём дело? В чём дело?» — шепчутся озадаченные гости.

— Им нельзя вступать в брак, — выходит на середину церкви человек. Он закутан в длинный плащ, а на голове у него просторный капюшон. Лица не видно. — Они брат и сестра.

«О господи!» — выдыхают разом гости.

— Нас раскрыли, — смотрю я на возлюбленного.

— Надо бежать, — отвечает Алёша.

Я киваю, а он выхватывает из-за пояса пистолет и производит выстрел в потолок. Толпа расступается, мы выбегаем наружу, вскакиваем на лошадей и уносимся вдаль по извилистой пыльной дороге.

Человек в чёрном выходит из церкви, смотрит нам вслед и тихо произносит:

— Вам не уйти от меня…

Интересно — кто же он?

МОЖНО ВЛЮБЛЯТЬСЯ

— Подожди! — остановила я Алёшу, прежде чем он ушёл через стену. Он же умеет.

Дотянулась рукой до стоявшего на столе торшера. Нажала на кнопку. Свет неяркий, но зажмурилась — после темноты полоснуло по глазам.

— Что-то ещё? — остановился он, тоже прищурившись.

— Повернись спиной.

— Зачем? — вот сейчас действительно удивлён.

— Боишься?

— Да пожалуйста.

Повернулся. Я выдержала паузу.

— Снимай штаны.

— Ты серьёзно? — спросил через плечо, чуть повернув голову.

— Э-э, а я-я. Демон ночи.

— Да мне не жалко, просто я не уверен, что ты правильно будешь это интерпретировать.

— Правильно буду. Делай, что говорю.

Снял. Рывком.

Ягодицы в целом обыкновенные. Костлявенькие. Но движение было возбуждающим. Внутри защемило.

Родимого пятна нет.

— Всё? — спросил.

Я кивком головы дала отбой.

Это хорошо, что он не брат. Значит, можно влюбляться.

Впрочем, я уже. Даже если бы и брат.

ДЕВУШКА С КОЛЮЧИМИ ГЛАЗАМИ

— Пусти меня! Пусти, козёл старый!

Голос женский. Доносился из сеней. Я мигом проснулась и переместилась в сидячее положение. Вопли не предвещали ничего хорошего. Почему-то сразу стало ясно, что они имеют ко мне самое непосредственное отношение.

— Уходи, Катя! — это дед. — Уходи, пока милицию не вызвал!

— Да не боюсь я твою милицию продажную! Всех вас Куркин купил, скоты. Все на него пашете.

— Только через мой труп, слышишь! Я не позволю девчонку ранить. Она и так пережила чёрти знает что.

— Пусти!!! Всё равно прорвусь! Всё равно ей глаза бесстыжие расцарапаю.

Последняя фраза донеслась глуше — видимо, деду удалось вытеснить незваную гостью из сеней за порог. Хлопнувшая дверь подтвердила догадку. Крики не прекратились, но разобрать слова стало труднее.

Я соскочила с кровати на пол и принялась торопливо одеваться. Вещиц немного — юбка да футболка.

— ВИА «Сябры», — зашептала, — «Ты — одна любовь». Апрелевский ордена Ленина завод грампластинок.

— Гнида! Гнида она! — это снова входную дверь открыли. Дед временно уступил оборонительные позиции. Но тут же вернул — звонко шмякнула о косяк разбаловавшаяся дверь.

— Первая сторона, — футболка уже на мне, — «Есть на свете ты», затем «Глаза любимых», затем «Васильки во ржи», затем «Я сказал своей девушке» и последняя, заглавная — «Ты — одна любовь».

И юбка уж обхватила тугие бёдра. Вот ещё молнией шмыгнуть.

— Вторая сторона: «Для двоих», за ней «Высокие звёзды», потом «Не пугайте седых журавлей», потом «Разреши тебя любить» и самая последняя — «Девушка из полесья».

Накинула на ноги сандалики и выскочила в сени. Отворила дверь. На крыльце дед бодался с растрёпанной девушкой. У той красное, то ли от слёз и сильных эмоций, то ли от недавнего загара лицо и колючие неистовые глаза. Такие и пробуравить могут насквозь.

— По просьбам трудящихся, — объявила им, — исполняется песня композитора Олега Иванова на стихи поэта Анатолия Поперечного, он у нас в лидерах по популярности, «Девушка из полесья».

Они замолчали, разжали объятия и тревожно уставились на меня.

Я запела:

— Живё-о-о-от в белорусском полесье-э-э кудесница леса-а Оле-э-ся-а-а. Считает года-а по куку-ушке-э-э, встречает меня-а на опушке-э-э.

— И-и, все вместе! — крикнула. — Камон! Останься-а со мною-у-у Олеся-а, как сказка-а, как чудо-о, как песня-а-а-а…

Всё помню, всё контролирую. Аплодисментов не надо.

— Сучка гнусная! — опомнилась наконец деваха с колючими глазами. — Тварь! Зачем брата опорочила?! Не насиловал он тебя, не мог!

— Дамочка, сбавьте-ка децибелы. Вы не на стадионе «Маракана».

— Его убили из-за тебя, гнида! — завизжала Катя (Катя же, я правильно запомнила?) и ринулась ко мне с вытянутыми руками и раскрытыми ногтями. Те длинны и остры.

Я отступила на шаг, и движение оказалось небесполезным — несмотря на то, что дед отчаянно сдерживал эту бешеную фурию, сабли-ногти разрезали воздух в каких-то сантиметрах от лица.

— Убью тебя! — шипела девица.

— Вы чокнутая истеричка, — ставила я скорый, но верный диагноз. — К смерти вашего брата я не имею никакого отношения. Надеюсь, вы осознаете это однажды. Ступайте к чёртовой матери, сумасшедшая колхозница!

В это самое время у нашего дома остановился легковой автомобиль. «Жигули», модель не знаю, не разбираюсь. Но новенькая, блестит буквально. Заметив его, бешеная Катерина вдруг затихла, как-то смутилась даже и, насупившись, сошла с лестницы на травку.

Из машины вышел статный и симпатичный мужчина лет сорока, открытое лицо, усы, волевой взгляд, длинные рукава рубашки закатаны до локтей, интересный такой — и направился прямиком к нам.

— Здравствуйте, Никита Владимирович! — произнёс он, приблизившись, и протянул деду руку.

— Доброе утро, Саша, — ответил на рукопожатие дед.

— Здравствуй, Света, — кивнул дяденька и мне. Этак устало-доброжелательно.

Я уже просекла, кто передо мной.

— Здрасьте, — молвила язвительно.

— Ты на маму похожа, — улыбнулся он мне, но ещё более устало. — Такая же красивая.

— А на папу? — выдала я тотчас же.

— Может быть, не знаю. Домой поедем, а, Кать? — тут же переключился он на девушку.

— Да она же врёт, папа! — воскликнула Катерина. — Она же гнусная стерва, не смотри, что маленькая. Я знаю таких — они всё вокруг подчинить хотят. Они же все ради одноногого стараются, он подкупил их как-то. Вот проверь — так и будет.

Интересный мужчина, председатель колхоза Александр Геннадьевич Елизаров (верно угадала?) поморщился.

— Ну хватит! — бросил он дочери. — Ты тут ничего не докажешь, сцены устраивая. Девочка не виновата. Оставь её в покое.

— Вова не насиловал её, ты же знаешь! Он не мог!

Елизаров выразительно вздохнул — и я поняла это как выражение житейской мудрости: «Всё в этом мире возможно, доченька!» — схватил Катю за руку и потянул за собой.

— Пойдём!

Она не сопротивлялась.

Они добрались до машины, открыли двери.

— Пока, чокнутая! — крикнула я колючим Катиным глазам.

Все трое — включая деда — бросили на меня быстрые и осуждающие взгляды. Никто не произнёс ни слова.

ПЛЕТЬ И ЯРОСТЬ

«— Я ищу правды, господин мэр, — ответила Мария. — Всего лишь правды — и ничего более. Вы поможете мне?

Мэр Лазарус не издал ни слова, лишь откинулся на спинку высокого, обитого тёмно-синей парчой кресла с деревянными головами псов на подлокотниках и негромко хлопнул в ладони. Тут же в комнате возникли двое быстрых слуг, молодые мулаты, которые стремительно задёрнули окна плотными тёмными шторами, зажгли на расставленных по просторной комнате подсвечниках покрытые копотью, наполовину использованные свечи, а затем, ни слова не говоря, схватили девушку и стремительно связали ей руки. Дар речи словно покинул Марию — от неожиданности она не могла произнести ни слова. Её подвели к мраморному столбу, что обнаружился в углу, заставили поднять связанные руки и закрепили их бечёвкой к крюку, торчавшему из столба.

Потом они сорвали с неё платье и нижнее бельё.

В следующее мгновение испуганная девушка почувствовала спиной стремительный и болезненный удар хлыстом. Вскрикнув, она обернулась и увидела полуголую девушку с пронзительным взглядом: коварно улыбаясь, та заносила хлыст для очередного удара.

Продолжавший восседать в кресле мэр вдруг громко засмеялся и непонятно чему зааплодировал.

— Птичка в клетке! — крикнул он сиплым, неприятным голосом. — Птичка распрощалась со свободой!

А затем добавил, уже мрачно:

— Покажи ей, что такое ад, дочка…»

СТРАНА ДУРАКОВ

В Вешних Ключах концентрация слабоумных на квадратный метр превышает все допустимые пределы. Будем откровенны: Вешние Ключи — страна дураков.

Вот бредёт в магазин Серафима Саровская. На вид ей за пятьдесят, она босая и сосредоточенная. Длинные грязные волосы развеваются на ветру, а выражение её лица — добродушная брезгливость. Несмотря на жару она одета в пальто — на нём отсутствуют пуговицы, оно изъедено молью и разукрашено заплатами: словно от дуновений мороза Серафима нервно кутается в него, запахиваясь плотнее и ежеминутно поднимая измочаленный воротник из искусственного меха. Воротник тут же опускается в исходное положение. Никто не знает или просто уберегает меня от объяснений, почему её прозвали именно так. Впрочем, догадка имеется. Серафима набожна, она то и дело крестится. Местные жестокие шутники могли дать ей прозвище именно за это.

Дойдя до магазина, она заглядывает через дверь внутрь, затем, не переступая порог, отчаянно принюхивается и бросает продавщице, тёте Ирине:

— Так и не привезли хека-то? Э-э-х, коммунисты!

Хека иногда привозят, но Серафима никогда не покупает его.

— Ну давай хлебушка тогда, — произносит она и на цыпочках бежит к прилавку, на ходу доставая из-за пазухи доисторический гуманок.

Иногда вместе с хлебом покупается крупа. Есть ведь надо что-то.

А вот ещё один колоритный дурак, Вася-Ворон. Ему лет шестьдесят или более. И здесь не вполне понятны мотивы, по которым его так поименовали. Гораздо более непонятны, чем в предыдущем случае. Я могла бы предположить, что его могли назвать так за иссиня-чёрный цвет волос или за производное от фамилии Воронов, но жиденькие его волосики скорее отливают ржавчиной, чем чернотой, а фамилия у него какая-то другая, точно не Воронов. Вася-Ворон необычайно приветлив: улыбаясь, он шатается по селу, заговаривая со всеми, кого встретит на пути. Понять его речь чрезвычайно трудно. Практически невозможно. Хоть я из вежливости и позволяла ему поначалу говорить с собой. Увы, смысл его несвязного бормотания от меня ускользал. В довершение всего Вася трясётся мелкой дрожью и производит впечатление человека, который через мгновение рухнет на землю и будет биться в судорогах. Сейчас я просто обхожу его. Недоумевающий Вася-Ворон бежит за мной какое-то время в надежде, что я сменю гнев на милость и побеседую с ним минутку.

Но я непреклонна. Я не желаю погружаться в сознание идиота.

А вот сидит на скамейке у собственного дома дядя Прохор. Непросто догадаться, что у него не всё в порядке с головой. На вид дядя Прохор — обыкновенный мужик под пятьдесят. Он даже работает где-то. Дядя Прохор держит в руке кулёк с семечками и не спеша грызёт их, пытливым взглядом оглядывая улицу, проезжающие по ней изредка машины и проходящих людей. Он кивает землякам в ответ на их приветствия, «Да, нормально, нормально» — отвечает на вопрос о том, как у него дела, смеётся на шутки, хмурится на собственные мысли и многозначительно кивает головой, создавая очень убедительную физиономию заинтересованного и неглупого человека.

Но в один прекрасный момент дядя Прохор с перекошенным лицом и яростным воплем вскакивает со своей скамейки, хватает валяющийся в метре от него дрын — я не говорила, что у него припасён поблизости хороший такой, внушительных размеров дрын? — и начинает носиться с ним по двору, нанося со всей дури удары по одному ему виденным существам. Судя по всему, существа издеваются над бедным Прохором, нагло смеются над ним и обзывают его нецензурными словами. Набегавшийся, уставший, взмыленный дядя Прохор падает прямо в дорожную пыль и, плача, в отчаянии молотит по земле руками.

— Да за что же вы со мной так, за что?! — бросает он в пустоту негодующий вопрос. — Я давно на всё согласился, перестаньте надо мной издеваться!

Многие склонны объяснять столь неадекватное поведение нормального с виду мужика тем, что от Прохора ушла жена (укатила в Ташкент с другим мужчиной), а до этого утонула дочь — но я почему-то склонна не согласиться с этой трактовкой. Слишком она удобна. В слишком выгодном свете выставляет его. Я убеждена, что причинно-следственная связь здесь ровно обратная: жена бросила его именно из-за ненормальности, да и дочь погибла поэтому — не досмотрел он за ней или сознательно бросилась она в воду, не желая терпеть его выходки. Согласитесь, мало кто после подобных жизненных передряг будет хранить у скамейки дрын, а по ночам забирать его с собой в дом. Тут надо, чтобы шарики закатились за ролики.

По улице Нижней, где живёт дядя Прохор, я с недавних пор предпочитаю не ходить. Пусть дорога до библиотеки по ней короче, она как раз на Нижней и располагается, но лучше я сделаю крюк, чем столкнусь с ним лицом к лицу.

И это только самые яркие из местных чудиков. Можно перечислить ещё не меньше дюжины с самыми разнообразными прибамбасами. Алёша тот же… (Улыбаюсь про себя).

Плохой генофонд — вот всему объяснение. Селу пятьсот с лишним лет и все друг другу родственники. Перекос пошёл от неразбавленной крови. Не исключено, что и меня чаша сия не миновала. Начну вот в один прекрасный момент за призраками с ножом гоняться.

Но пока-то я совершенно нормальная, не так ли?

ЗДРАВСТВУЙ, ДОЧЕНЬКА!

— Как? — искренне недоумевала я. — У вас нет ничего из Шопенгауэра?

Библиотекарша, звать её Людмилой Тарасовной, вместо того, чтобы признаться в упущении и прилюдно покаяться, предпочитала идти в наступление.

— А почему это у нас должно быть что-то из Шопенгауэра, этого философа упадничества? Этого чуждого нам мыслителя?

Тем самым она ненароком подчёркивала, что имеет о Шопенгауэре весьма определённое впечатление. То есть читала о нём в какой-то статье. Сельская интеллигенция крепка.

— Помилуйте, ну где же там упадничество?! Он просто трезво смотрит на человечество и не позволяет себе вязнуть в иллюзиях. Ваш взгляд на этого певца иррационализма чрезвычайно узок и несовременен.

— Позвольте не согласиться с вами, — не сдавалась Людмила Тарасовна и мне в общем-то нравилась её манера общаться со мной на «вы». Ещё бы тон не столь саркастичный. — Философия, как и любая другая наука, должна возвышать, а не укладывать в гроб и заколачивать крышку гвоздями.

— Слушая вас, я понимаю, что работы Кьеркегора в этой библиотеке тоже не найти…

— Ещё раз, пожалуйста, фамилию.

— Кьер-ке-гор. Сёрен Обю. Датский философ.

— Ах, Кьеркегор! Как же, как же!.. Наслышаны и о нём. Нет, его тоже нет. Пока что могу предложить Мамардашвили. Помнится, у нас пылилась где-то книжка с его лекциями.

— О-о, нет! Только не Мамардашвили! Он слишком правилен и скучен. Давайте-ка остановимся на Владиславе Крапивине.

— Одобряю ваш выбор. Что вам, «Тень каравеллы», «Алые перья стрел», «Трое с площади Карронад»?

— А «Острова и капитаны» имеются?

— О да! — воскликнула Людмила Тарасовна. — Последнее поступление, ещё никто не открывал. Но она на дом не выдаётся, — уколола она всё же, — только в читальном.

— Меня устраивает, — вздохнула я притворно, потому что именно о паре спокойных часов в читальном и мечтала.

Получив новенький том Крапивина, я переместилась в соседнюю комнатёнку, которая служила в этой обители знаний читальным залом. Как ни удивительно, два из четырёх столов оказались заняты. За одним — пацанчик, за другим — девчушка с косичкой. Младшая школота. И это летом. Дети, что из вас только вырастит?!

Чтение — одно из немногих удовольствий этой быстротечной жизни. В пакете бутерброд и бутылка лимонада, в руках увлекательная книга, а впереди несколько волнительных часов путешествий по мирам фантазии. Только фантазия примиряет с унылыми реалиями жизни…

Когда я оторвалась, настенные часы, которые красовались прямо передо мной, показывали начало третьего. Значит, прошло больше трёх часов. Ух ты! Вот бы и мне сочинять так же: чтобы читатели забывали о времени и окружающей действительности.

Школота испарилась, зато я почувствовала, что за мной наблюдают. Откуда? Поблизости никого. Или…

Я присмотрелась к полузакрытой двери и поняла, что за ней кто-то стоит. Просто потому, что дверь в таком полуоткрытом состоянии не застынет — либо приоткроется побольше, либо закроется плотнее. Я не первый раз в читальном зале, я знаю. За ней кто-то стоял и поддерживал её. Я обратила внимание, что щель между дверью и косяком была темна. Лишь в верхней части, обрамляя силуэт разглядывавшего меня человека, пробивался свет. Да, он определённо пялился на меня.

— Людмила Тарасовна, ау! — позвала я библиотекаршу.

Дверь тотчас же колыхнулась, но моментально застыла — едва заметно подрагивая. Человек отчаянно пытался успокоить её и свои дрогнувшие руки. Да мы волнуемся, вон оно как…

— Уважаемый! — пошла я ва-банк. — Вы не помните, как в одной из пьес Шекспира, а именно в «Гамлете», подслушивающего человека закололи кинжалом? Вы желаете себе ту же участь?

Томительная пауза незримой пружиной сжалась в помещении. Я чувствовала: человек пребывает в смятении.

— Мне очень неловко, — раздался из-за двери мужской голос с хрипотцой. — Поверь мне, девочка, я не имел в виду ничего дурного. Если б ты знала, что заставляет меня так вести себя, ты бы сразу же меня простила.

— Ну так покажитесь. Быть может, и прощать вас не придётся.

Дверь снова пришла в движение. Сначала она прикрылась, потом распахнулась во всю ширь. За ней оказался рыхлый полноватый мужчина с довольно длинными «а-ля Битлз» и несколько всколоченными волосами, с печальной синевой под глазами и странно-взволнованным взглядом. Приняв на себя как тот самый удар клинком мой беглый, но пытливый взгляд, он сжал кулаки, решительно мотнул головой, словно собираясь совершить Поступок, затем взглянул на меня ещё более тревожно и наконец рухнул на колени — чтобы суетливо и нелепо поползти к моему столу.

— Мамочка! — выдохнула я.

Упёршись в край стола грудью, рыхлый мужчина остановился и, глядя на меня совершенно по-щенячьи, выдал:

— Здравствуй, доченька!

Ну нет, господин Весельчак У, я вам не Алиса Селезнёва и кричать в ответ «Здравствуй, папочка!» не собираюсь.

— Здравствуй, папочка! — вопреки самой себе осознала я вырывающийся из груди возглас.

Выходка эта так меня развеселила, что я засмеялась в голос и торопливо уткнулась лицом в ладони. Вот так однажды подпишу себе смертный приговор — просто ради прикола и чувства противоречия.

— А я знал, — чувственно зашептал дяденька, и я заметила, что глаза его заблестели от выступившей в мгновение ока влаги, — я знал, что ты сразу же признаешь во мне отца.

— Ошибаетесь, мужчина! — я всё ещё давилась смехом. — Я признала в вас лишь очередного обитателя страны дураков. Ваше прозвище — Санчо Пансо Ключинский?

— Ты не представляешь, Светочка, — он словно не замечал моего сарказма, — как долго я желал встретиться с тобой. Я рассылал запросы по всей огромной советской стране, чтобы выяснить твоё местонахождение. Я даже объездил близлежащие области, обращаясь в местные партийные органы с просьбой посодействовать в поисках. Ничего. Ты представляешь, я ничего не добился! Они презрительно и высокомерно прятали мои бумаги под сукно.

— Дед прекрасно знал, где мы живём. Да мать ни от кого и не скрывала, куда уехала. Вся деревня знала. И я приезжала сюда три года назад. Что-то не сходятся у вас концы с концами, гражданин хороший.

— Я не знал! Честно-пречестно, я не знал об этом! Верь мне, доченька!

— Так, — сделала я серьёзное выражение лица, — давайте-ка не будем торопиться с выводами. Представьтесь для начала. Имя, фамилия, должность, политические взгляды. Прошу отвечать кратко, не растекаясь словесами по древу. Начали!

В это мгновение в дверях показалась Людмила Тарасовна. Всплеснув руками, она бросилась к рыхлому мужчине и торопливо принялась поднимать его на ноги.

— Егор Валерьевич, что вы! — бормотала она укоризненно. — Разве можно так? Возьмите себя в руки!

Кряхтя и всхлипывая, мужчина позволил переместить себя в вертикальное положение.

— Это дочка моя, Люд! — бормотал он не то в оправдание своему поведению, не то просто от наплыва эмоций. — Ты не представляешь, как это волнительно — встретить взрослую дочь. Я же искал её! Да, по всем городам искал.

Библиотекарша, взяв мужчину за бочок, торопливо старалась вывести его из читального зала.

— Стоп, я ещё не закончила! — воскликнула я. — Фамилия как ваша, любезный?

— Светочка, вы бы не дразнили его, а? — жалостливо посмотрела на меня Людмила Тарасовна. — Это директор школы, Пахомов его фамилия. Он и раньше был со странностями, а в последнее время и вовсе с ума сошёл.

Алёшин отец! Вот так ну!

— Люда, ну что за чушь ты несёшь! — сморщился Пахомов. — С ума… Я адекватнее, чем кто бы то ни был. Просто я расчувствовался, я дал волю эмоциям. Имею право, в конце концов, потому что не каждый день встречаешь после долгой разлуки родную дочь. Кровинушку родную… Ты знаешь, сын это не то. Я не чувствую с ним духовной близости. Я вообще не уверен, что он мне родной. Ты же знаешь, моя Ирина гуляла тогда направо и налево. И я тоже пытался ей мстить, да! Отвечать той же монетой. Но встретил настоящую любовь в лице матери вот этого божественного создания. Пусть у нас тогда не сложилось, пусть мы не поняли друг друга, но чувства проверяются временем. И ты знаешь, сейчас я понимаю, что по-настоящему любил её. И эта девушка — она доказательство нашей любви. Посмотри на неё — она прекрасна! Разве может быть так красив ребёнок, рождённый без любви? Нет, Людочка, не может! Она — моя!

— Света, ступайте домой, — гладила Пахомова по плечу Людмила Тарасовна. — Книгу берите с собой, я разрешаю. Вы хорошая девушка, вы её не порвёте. Не обращайте, пожалуйста, внимания на этого дяденьку. Просто он в последнее время стал заниматься не своими делами, с кооператорами зачем-то связался, а это ведь не его, какой из тебя коммерсант, правда? — кивнула она директору и, не дожидаясь ответа, продолжила: — Вот и мечется с совестью не в ладах. Времена такие, мутные времена. Нет бы тихо отсидеться в сторонке. С достоинством, с самоуважением. Нет, лезут некоторые на рожон. А потом места себе не находят.

— Да что за ерунду ты говоришь? — проскрипел Пахомов. — Куркин здесь не при чём, я ему уже всё объяснил. Никакого склада он от меня не получит. Школьные помещения созданы не для этого. Я даже деньги ему вернул! Тяжело было — но я смог. Он же скользкий, колючий, но я смог — всё вернул до копейки. Это не то. Просто я о жизни задумываюсь в последнее время. О сути её. А тут — дочь! Ты знаешь, что за чувства, что за кружение эмоций!.. Люда, ты не суди меня, пожалуйста! Я же люблю тебя…

— Хорошо, Егорушка, хорошо, — продолжала гладить его библиотекарша. Она обвила директора обеими руками и принялась целовать в шею. — Только сдерживай себя, сдерживай.

— У моего отца, — объявила я, приподнимаясь, — должно иметься родимое пятно на правой ягодице. Отдалённо напоминающее бабочку. Потому что у меня такое же. Оно перешло ко мне по наследству. Товарищ Пахомов, говорите прямо: у вас имеется родимое пятно?

Директор и библиотекарша взглянули друг на друга с изумлением, словно ненормальными здесь были не они, а я.

— Нет, — жалостливо покачала головой Людмила Тарасовна. — Нет у него никаких пятен.

ВООБРАЖАЕМОЕ ПИСЬМО МАТЕРИ

Дорогая мама!

Ты редкостная блядь и дура.

Как можно встречаться одновременно с тремя мужиками и каждому давать? Ну как, скажи мне на милость?

Ладно бы ещё они были твоими ровесниками, неженатыми интересными парнями. Но у них уже имелись дети! У двоих, по крайней мере. Они, едва оформив законные отношения со своими женщинами, едва народив на свет детей, убегали от жён к тебе, чтобы, уткнувшись в твою промежность, спрятаться от белого света и собственных страхов перед будущей жизнью. И ты для всех находила утешение, лишая себя тем самым последних крупиц гордости, которая даётся человеку не просто так, а с целью уберечь его от опрометчивых поступков и унижений.

Я знаю, я прекрасно знаю, что ты ответишь на эти упрёки. Я так и слышу эти набившие оскомину слова о творческой натуре, которой всегда необходим выход во что-то большее. Я слышу эти воспалённые бормотания о свободной любви, которая есть суть жизни и одна-единственная правит во вселенной, о том огне, что полыхал в твоей груди в те годы и продолжает гореть до сих пор. Так вот знай: я до чёртиков устала от этих нелепых объяснений, с которыми ты чрезвычайно умело уходишь от ответственности за жизнь своего ребёнка и свою собственную жизнь.

Почему, скажи мне на милость, я должна нести на себе проклятия твоей юности? Почему я должна выступать в роли этакой бастардки, неизвестно от кого рождённой, появившейся на свет по ошибке?

Ах, не было никаких проклятий! Ах, зачем мне сдался этот отец! Я понятия не имею, зачем он мне сдался, но я хочу знать, как его зовут и как он выглядит. Ты знаешь своего отца? Вот и я хочу знать своего! Просто чтобы успокоиться. Пусть я не буду с ним общаться — и даже скорей всего так — но я хочу заполнить пустующую нишу в своей душе, как бы громко и нелепо это ни звучало.

Ну почему ты не могла родить меня от какого-нибудь знаменитого режиссёра, чтобы я не занималась сейчас этими глупыми поисками и гарантированно могла поступить во ВГИК? Пусть бы он не жил с нами, пусть бы я встречалась с ним раз в неделю или даже раз в год, но чрезвычайно важное место, поверь мне, не пустовало бы ныне в душе моей.

Мама, я не хочу между нами вражды и непонимания. Несмотря на то, что ты похотливая дура, я продолжаю тебя любить и непременно выбью для тебя роль в фильме Феллини, когда тот возьмётся за экранизацию моего романа.

КУПАЛЬНИК ПРИГОДИЛСЯ

А дни-то чудесные стоят!

Теплынь, солнышко во всей красе и ни малейшего намёка на дожди. Нечастая радость для средней полосы. Бывает, как зарядит мокротой — и весь июнь насмарку. В прошлом году, помнится, и июль захватило. Только в августе на пару недель тепло установилось — а потом снова полило.

Нынче лето знатное. Красота!

Вот уж не рассчитывала на благосклонность природы, и купальник захватила чисто автоматически. Благо места он много не занимает. Он такой ярко-оранжевый, аппетитный, специально такой хотела, а нигде не было. Мать знакомой в Москву заказывала — вот едва-едва успели привезти за неделю до отбытия в деревню.

Валентина Смородинова, артисточка из мамкиного театра, дала ей как-то на пару дней французский журнал с коллекцией бикини. Я сразу оранжевый отметила. Там не такой был, правда, с колечками по бокам, мой-то без, но это не суть важно — главное цвет. В оранжевом темноволосая модель — на меня похожа — такой загорелой, такой вкусной выглядела. Ни один другой цвет похожего эффекта не давал.

К солнцу я критически отношусь. В том плане, что злоупотреблять им не следует. В этом году ещё ни разу не загорала. И не купалась. Но раз погоды такие ласковые стоят — надо попробовать чуток.

Эх, и для кого только стараешься, купальники приобретая? Всё равно никто не оценит.

Спокойно, Светлана, спокойно! Для себя — понятно?!

ВСТРЕЧА У РЕКИ

— Пришла всё-таки? — цыганёнок лыбился во всю ширь своего довольно симпатичного рта. — А я так и знал. Четвёртый день здесь сижу. Другой бы разозлился и обиделся, но только не я. Потому что знал — придёшь.

Всё, как он и обещал. Типа пляж у моста и магнитофон — не вижу отсюда марки. «Модерн Токинг» прилагается. Ладно хоть, что один. Держит слово. А то я целую ватагу ожидала.

Не из-за этого ли такая взволнованная?

— «Модерн Токинг», — молвила, переходя по мосту на другой берег. В руке дамская сумочка — белая с цветными инкрустированными стекляшками, пойдёт для пятнадцатилетней — белая майка в обтяжку, юбка цветастая. — «Поговорим о любви». Ленинградский завод грампластинок. Сторона один: «Любимая», «Немного любви», «Бурные воды», «Ты — моё сердце, ты — моя душа», «Как ангел».

— Точно! — радостно кивнул Серёжа. — Но я пластинки не слушаю. Негде. На мафике музон гоняю.

Купальник — в сумочке. Думала сразу надеть, но как потом в мокром возвращаться?

— Сторона два: «Небеса будут знать», «Любовь здесь больше не живёт», «Почему именно сегодня?», «Не падай духом», «Тебе повезёт, если ты очень захочешь». Слова и музыка Дитера Болена. Помню всё.

— Аплодирую стоя!

Серёжа протянул мне руку и помог сойти с моста на землю. Он загорелый как чёрт, в одних трусах.

— По просьбам трудящихся, — улыбнулась я невольно, — исполняется дискотечный суперхит «Ты — моё сердце, ты — моя душа». Ёмай ха-а-а-ат, — запела, — ёмай со-о-о-оул…

А она как раз и звучала из цыганского магнитофона «Весна» — вот сейчас уже видно название.

— Айл кип он шайнин, — подхватил цыганёнок, — эвриуэ-э-э юго-о-оу.

Как-то сами собой мы взялись за руки и совершили несколько круговых движений, Серёжа приобнял меня, взял на бедро — и прогнул мой гибкий стан в изящном па, что обычно венчает зажигательное танго. Я почувствовала, как кончики моих волос скользнули по грунту. Голова закружилась.

Он милый.

— Вода тёплая? — спросила, выпрямившись и оправляясь.

— Как парное молоко.

— Отвернись, я переоденусь.

Он отвернулся и не подглядывал.

— Уау! — издал эмоционально и ситуационно правильный возглас, когда я позволила обернуться. — Вот это купальничек! Бесподобно выглядишь!

— Спасибо, — скромно ответствовала я.

Ради таких моментов и стоит приобретать оранжевые купальники. Глупая и пошлая правда жизни. Я рождена для мужского внимания и восхищения!

Вода по первому прикосновению оказалась вовсе не такой уж тёплой, но зайдя в реку по грудь — это здесь максимальная глубина — а потом и окунувшись, я согрелась. Сергей вёл себя галантно, под меня не заныривал и трусы стягивать не пытался. Мы поиграли в догонялки полуспущенным резиновым мячом, выуженным им откуда-то — и маялся чаще всего он. Это не случайное замечание, потому что я играю в школьной гандбольной команде и в марте этого года она даже стала чемпионом города в своём возрасте. От моего снаряда не укроешься ни над водой, ни под ней.

У предусмотрительного цыгана нашлось что-то вроде простыни. Грязноватая и рваная, но я в позу не вставала, потому что лучше загорать на такой, чем на голом песке. Серёжа улёгся рядом, простыни себе не требовал.

— Как дела в таборе? — поинтересовалась у него.

— Да как обычно, — пожал он плечами. — Мужики работу ищут. До сентября точно здесь простоим. Может, и больше.

— Ну и как, находят?

— Да, есть кое-что. У Куркина вот.

Он аккуратно и робко, одними кончиками пальцев поглаживал меня по спине. Ниже не опускался, поэтому я как бы не возражала. По крайней мере вслух.

— Это что за Куркин такой? — проявила наивный интерес.

— Да кооператор местный. Хваткий мужик. Но наши довольны вроде — нормально платит.

— А в колхозе что, нет работы?

— В колхозе председатель гнилой. Зуб на нас заимел. Работы не даёт и прогнать грозится. Только фиг ему, нет у него такой власти.

— Слушай-ка, а я слышала тут историю одну. Якобы цыгане убили того парня, который… Ну, слышал наверное про это. Не менты, а цыгане.

— Да ну, чушь, — сморщился Сергей. — На фиг нам это надо!

Я посмотрела на него внимательнее, стараясь разглядеть в глазах мутные тени притворства, но негодование его выглядело вполне искренним. Либо не в курсе, либо действительно не цыгане.

Да ведь Алёша врать тоже не будет.

— Ты это, — бормотнул он мне типа сочувствующе, — не парься насчёт того случая. В жизни всякое бывает. Иногда и лечь под кого-то приходится против своей воли. Ты мне по любому нравишься.

— Я в тебе и не сомневалась, — отозвалась я благодушно, заставляя его полюбить себя за своё великодушие ещё больше.

Человек — существо управляемое. Им можно крутить и вертеть во все стороны. Внедрять в него любые иллюзии и представления о мире. Мужские особи управляются совсем просто. Для них двух кнопок достаточно — вкл и выкл.

— Дочь у председателя знаешь? — перевела разговор на другую тему. Хотя по сути на ту же самую, взгляд с другого угла.

— Как её, Катерина? Ну, видел.

— Нравится тебе?

— Да ничего особенного, — Серёжа придвинулся максимально плотно. — Ты симпатичнее.

Гладили мою спину уже не пальчики, а целая ладонь.

Ба, да ведь это и не спина вовсе, а ягодица! Та самая, на которой бабочка.

— Остановись, юноша! — приподнявшись, я схватила его за руку. Из себя не выходила, действовала спокойно. — Я тебе ещё ничего не позволяла.

— А когда позволишь? — задышал он сладострастно в лицо.

— Когда испытание пройдёшь? Готов?

— Всегда готов! — и он салют отдал.

Я окинула его критическим взглядом. Так того ситуация требовала. В театральных пьесах всегда вслед за серией фраз следует пауза. Это для того, чтобы герои, а вслед за ними и зрители, родили друг о друге новую грань понимания. Мне в цыганёнке давно всё понятно, а вот ему новую грань моего понимания его типа неоднозначной сущности родить не помешает.

— Да ведь ты девственник, Серёженька! — скривилась я в невольной (как бы) усмешке. — До сих пор писюна дрессируешь, а?

— Фильтруй базар, подруга! — эге, он взаправду из себя выходит. — Я столько девок драл, что тебе и не снилось.

— А мне девки и не снятся, — скалилась я.

Он смутился на мгновение. Но тут же попытался взять себя в руки.

— Да чего я перед тобой оправдываюсь тут. Девок было дохренищи — и мне плевать, веришь ты в это или нет. Только мой маленький друг знает все наши тайны.

Ну а что, молодец! Нравится мне такой ироничный ответ. Для пацана ведь хуже нет ситуации, если его в девственности заподозрят — и не важно, было ли у него чего-нибудь на самом деле или нет. Они по определению трахари-домушники высочайшей квалификации и производительности.

— Да ладно, расслабься! — стукнула я его по плечу. — Я прикалываюсь. Просто мне мальчики не нравятся. Мужчин люблю.

Он и вправду расслабился.

— Ну а Катьку завалить сможешь? — стрельнула вопросом.

— Чтобы на самом деле?

— Ну а как же?

— А тебе зачем?

— Гордая она слишком. Из себя вся. Не люблю таких. Наверняка целочка в свои двадцать с гаком, а гонора — ой-ёй-ёй.

— Ну а что мне за это будет?

— Всё будет.

— Всё-всё?

— Всё. Слово дала — слово держу.

Он многообещающе ухмыльнулся. Словно уже представил меня голой и на четвереньках. Фантазия — это здорово. Люблю мужчин с фантазией.

— Да запросто, — процедил сквозь зубы.

— Вот и лады. Только ещё одно поручение будет. Лёгкое. Обрати внимание на её задницу — нет ли на ней родимых пятен. Это же не сложно будет сделать, правда?

— Даже боюсь спрашивать, для чего тебе её родимые пятна. Уж не для того ли, чтобы сравнить со своим собственным?

Блин, а он не так глуп, как кажется! Это плохо, потому что я в умных быстро влюбляюсь. В коварных — ещё быстрее. И рассмотреть как-то успел. Неужели оранжевый цвет просвечивает? Или там при первом же прикосновении всё оголяется и сверкает?

— Может быть. Но ты не торопись с выводами. А то запутаешься в собственных догадках. Думай о сладком. То есть обо мне.

ХРИСТИАНСКОМУ БОГУ ЗДЕСЬ НЕ МЕСТО

«— Вам плохо? — спросил её индеец по-английски.

Он был статен и симпатичен. Мария исподлобья разглядывала его, гарцующего перед ней на крепком рыжем коне, и к своему удивлению отмечала в краснокожем одну положительную черту за другой. Почти не выступают скулы — эти растягивающие лицо бугры, что так характерны для представителей его расы, всегда раздражали её. Открытый взгляд широких глаз, что делало выражение лица внимательным и приятным. О, эти индейские щёлочки вместо глаз, они встречаются у аборигенов сплошь и рядом — за ними не разглядеть ни личности, ни её намерений. Только скрытность и недоверие. Этот же смотрел тепло и по-доброму. Даже волосы были уложены у него в косу как-то более естественно и изящно, чем у остальных, отчего он не казался чем-то пугающе средним между мужчиной и уродливой бабой.

— Нет-нет, — отозвалась Мария, — я просто притомилась. Сегодня очень жарко.

— Позвольте подвести вас до города, — предложил он помощь.

Сонм тяжких терзаний тут же пронёсся в её голове. Появиться в городе с индейцем? Простят ли ей такое?

— Хорошо, — ответила она. — Но прошу вас ссадить меня, едва в поле зрения попадут очертания городских построек. Местные жители чрезвычайно косны и могут истолковать наше совместное появление совсем не так, как следует.

— Вы правы, — согласился он. — Им предстоит долгий путь к тому, чтобы называться людьми.

В дороге совершенно неожиданно для Марии они разговорились. Она узнала, что её спутника зовут на его родном языке Тот, Кто Хранит Силу В Ладонях, а английскому языку он научился ещё ребёнком в миссионерской миссии, которую открыл недалеко от их селения преподобный Иезекиль Дэвидсон. Он предпочитал называть юного индейца Чарли.

— Он приобщал вас к христианской вере? — поинтересовалась Мария. — Рассказывал вам о боге?

— О да, — ответил симпатичный индеец со странной улыбкой. — Именно это он и пытался сделать.

— Так вы впустили в сердце нашего Спасителя? — сидя у разведённых в стороны крепких индейских ног, трясясь на крупе его резвой, но послушной лошади, заглядывая новому знакомому в глаза, с непонятной ей самой надеждой спросила его Мария. — Вы уверовали в Иисуса?

Индеец натянул поводья и остановил лошадь.

— Нет, преподобный не сумел довести дело до конца. В один прекрасный день мои братья закололи его ножами. Я принимал в этом участие. Христианскому богу не место в наших прериях… Слезайте! Городские постройки уже видны».

РАВНОДУШНЫЙ СОЗДАТЕЛЬ

От образа бога меня воротит. Я советский ребёнок и ничего не могу с этим поделать. Полуголый Иисус не мой идеал, пусть он и очень трогательно повисел на кресте. История его страданий — сплошное лукавство. Я читала Библию и знаю, что говорю. С литературной точки зрения эта книга оставляет желать лучшего. В ней много неубедительных и откровенно непродуманных моментов. Что такое смерть Христа? История одной большой подставы, им же организованной. Он использовал своих несчастных учеников для трагического финального аккорда. Он вызывает больше подозрений, чем сострадания.

Бородатый, рыхлый и благочинный бог-отец — не менее странный персонаж. Единственное, в чём можно быть уверенным: человечество создано по его образу и подобию. Но не им. Он слишком ленив и бестолков. Его талантов от силы хватило бы на рыб и ящериц. Надо же, что за обидчивое существо: люди время от времени перестают его чтить, и он насылает на них разрушения и несчастья. В этом сразу видится прокол придумавших его манипуляторов. Жестокий образ бога был им необходим, чтобы держать человеческое стадо в подчинении. Настоящему богу всё равно, почитают его или нет. Он никогда не станет опускаться до таких мелочей, он созидает не ради ответной реакции. Мнение собственных созданий о нём самом не может его интересовать. Он просто лепит вслед за безумными дуновениями своих фантазий, и результат интересует его мало. И уж тем более переживания слепленных им существ — что они для него? Все эти миллиарды одинаковых ничтожеств? Его увлекает лишь момент творчества, а не практичность получаемых созданий.

Что такое бог-дух я вовсе не понимаю. Видимо, он и может быть настоящим богом, потому что скудное человеческое сознание ни при каких обстоятельствах не должно понимать его сущности. Думаю, настоящий бог никакого отношения ни к Иисусу, ни к пославшему его на землю бородатому чудику отношения не имеет. Это парадоксальная и предельно равнодушная субстанция, я даже полагаю, что созидание — вовсе не благость для него, а сущее проклятие. Он создал этот несуразный мир, наверняка один из множества, лишь для того, чтобы досадить кому-то более могущественному, кому-то, кто стоит над ним самим. Не исключено, что у богов собственная иерархия, а также вполне возможно, что и их кто-то создаёт. Он рассеян и зол, любой из его миров случаен и нелеп, ему нет до них никакого дела. Он стирает их без малейшего содрогания.

Всё это может быть верно лишь при допущении, что бог действительно существует. Я в этом сильно сомневаюсь. Скорее даже так: я уверена в том, что его нет. В этом мире нет никакого смысла, а потому суровая наука, которая объясняет его появление как череду случайностей, скорее всего, верна. Эта точка зрения объясняет почти всё, что творится в этом случайном мире.

ВОСКРЕСНАЯ СЛУЖБА В ЦЕРКВИ

— Не крещёная? — изумилась тётя Марина. — Ай дела! Первый раз такое вижу. Куда ж родители смотрели?!

— Куда надо смотрели, — дед вроде как защищает меня. — Ни к чему ей это.

Он старый советский атеист, и хоть самого его в младенчестве крестили, никакой веры в нём нет и в помине. Как-то он обмолвился, что окончательно потерял веру на войне. «Если б бог был, он не допустил бы такого», — запала мне в душу произнесённая им фраза.

Матери действительно было по барабану, крестили меня или нет. Это в последние годы она стала почти как верующая — они в театре все такие. Грешат и тут же каются — потому надо веровать, особенно если попов по телевизору показывают. Атеизм среди творческой интеллигенции не в моде, в моде духовность, а за модой она следует рьяно.

Ну а тогда, в семьдесят третьем, попы в телевизоре отсутствовали, мать с отцом не настаивали (бабка-покойница вроде потом жалела, что меня не крестили), да и находились они далече, так что думать моей мамочке о таких глупостях было некогда. И это правильно: вот в этом я её никогда не упрекала.

— Ну так можно же и покреститься ещё, — продолжала Марина. — В любом возрасте можно.

— Да оставь ты в покое ребёнка! — разозлился дед. — У неё своя голова на плечах.

— Точно! — отблагодарила я деда за поддержку. — И эта голова намекает, что пока не время.

— Пожалеешь! — жалостливо взглянула на меня богобоязненная фельдшерша. — Однажды обязательно пожалеешь! Вот несчастье какое произойдёт или ребёнок больной родится.

Вот опять она, манипуляция. Не будешь жить как мы хотим — жестокий бог тебя покарает.

— Не каркай! — рявкнул на полюбовницу дедушка.

— Молчу, молчу, — тут же осознала неправоту тётя Марина. Правда, не от сердца оговорилась, а лишь чтобы старика не сердить — выражение лица о том свидетельствовало.

В церковь я с ней всё же собралась. Да, в Вешних Ключах до сих пор стоит работающая церковь. Никто её никогда не закрывал. В церковь ведь и некрещёным можно, не так ли?

— Да просто посмотрю, — объяснила я доблестному и гордому Никите Владимировичу, когда тот пытался отговорить меня от бабских глупостей. — Хоть развлечение какое.

— И тебе бы с нами не мешало прогуляться, — молвила соседка.

— Делать мне больше нечего! — степенно и гордо прохрипел в ответ старик.

По Тенистой, то есть самым прямым и коротким путём до церкви дойти не удалось: здесь оказалась разрыта дорога. Несколько крепких и злых на вид мужиков с лопатами и звонким матерком деятельно суетились над наскоро разрытой траншеей. Сказать по-честному, тропка там с краешку проглядывалась, но проползать бы пришлось в самой непосредственной и опасной близости от этих приезжих и недружественно выглядевших работяг. Марина потащила меня в обход.

— Шабашников председатель нанял, — объяснила она, хоть я о том и не спрашивала, присутствие рабочих в деревне. — Водопровод на дальние улицы тянут. Мог бы и местных мужиков позвать — больно тут прям специалисты нужны, землю-то рыть. Нет, надо колхозные деньги на ветер пустить. Они наверняка втридорога просят. А выглядят-то как, ты видела? Настоящие уголовники! В татуировках все, мат-перемат на языке. Наверняка уголовники и есть. Допрыгается Елизаров, скинут его из председателей скоро.

— Дед о нём хорошо отзывался, — ляпнула я зачем-то.

— Твой дед обо всех хорошо отзывается. А народу он всё меньше нравится. Самодур какой-то. Да и руководитель, как я посмотрю, неважный. Два последних года у нас неурожай, кредитов он набрал до чёртиков, а отдавать нечем. Доведёт колхоз до ручки. Куркина бы хоть председателем поставили, что ли. Вот тот хозяйственный, слов нет. Как в цеху у себя всё организовал, а! И пасека у него рекордную производительность показывает.

— Почему все говорят: у него? — задала я давно волновавший меня вопрос. — Он же кооператор, то есть не один там должен дела делать. С кем-то на паях, правильно?

— Ой, да вписал он кого-то в партнёры, наверняка вписал. Но всем известно, что он там единственный хозяин. Один он у нас такой деятельный, остальные-то так, овощи.

Вот и церковь наконец-то. При входе в ворота тётя Марина истово принялась креститься, а потом, достав из сумки запасной платок, торопливо и настойчиво повязала его мне на голову. На ней самой платок уже повязан.

Я не знала, следует ли мне, малолетнему антихристу, тоже креститься, позволительно ли мне вообще это, но ради какого-то садо-мазохистского удовольствия крестным знамением всё же себя обложила. В нём, кстати, есть что-то такое артистически декадентское. А ещё фильмы ужасов вспомнились, которые на видике у Костылева смотрела. «Изгоняющий дьявола» — так один назывался. Правильное кинишко, будоражащее. Изыди, дьявол, из плоти этого невинного ребёнка!

К моему удивлению, к церкви подтягивалось довольно много народу. Что, попы в телевизоре свою работу выполняют или всегда здесь так было? Спрашивать у Марины об этом не стала. В том числе и потому, что заметила стремительно приближавшегося к нам Егора Пахомова, директора школы. Тот так и светился благостью.

— День добрый! — полупоклоном поприветствовал он нас. — Рад видеть вас в добром здравии (видимо это Марине больше). Посмотрите-ка! — он развёл руки в стороны, то ли намекая на приличное количество людей, заходивших в здание церкви, то ли ещё на что. — Не получилось у коммунистов за семьдесят лет переломить веру у людей! А как старались! Нет уж, корней у народа не отнять. Рано или поздно всё равно человек к ним вернётся, всё равно припадёт к живительному источнику, только от которого и можно сил набраться.

Точно, народ его многочисленный порадовал.

— Верно, верно! — кивала ему благодушно Марина.

— Разве вы не в партии? — удивлённо-холодно поинтересовалась я.

— Нет, Светочка, не в партии и не был никогда! — словно обрадовавшись моему вопросу, выдал Пахомов. — Хотя заставляли неоднократно, особенно после того, как стал директором. Но, как видите, не сломили. Не смогли.

Мы вошли в этот момент в храм божий, смешались с людской толпой, и это, к счастью, избавило меня от необходимости продолжать разговор с кандидатом в отцы. Пахомова людскими волнами и вовсе отрезало от нас, так что почти сразу я его из вида потеряла. Когда же увидела вновь, он оказался у противоположной стены, на безопасном расстоянии.

Вскоре и служба началась. Я впервые этот спектакль видела, потому во все глаза пялилась. Ради этнографического интереса, само собой. Суть происходящего от меня всё равно ускользала. Вот поп вышел из боковой дверцы, не старый ещё, лет сорок пять. С ним помощник, тот совсем мальчишечка. Хор в углу затянул возвышенно-скорбное песнопение — я аж вздрогнула. Как-то не ожидала, что эта группа товарищей окажется причастной к процессу. Казалось — так просто стоят в сторонке.

В целом прикольно.

Ещё интереснее за лицами наблюдать. Народ разом погрузился в магию момента, озарил глаза просветлённостью и сопричастностью с Вечностью. Она словно взаправду впорхнула в церковные форточки, тяжёлым и пугающим бременем опустившись на плечи смертных. Коллективная скорбь вперемежку с коллективной же радостью — смесь гремучая. Раньше с подобным не соприкасалась. Если потерять контроль, то можно отдаться во власть потока, распрощаться с волей и унестись в сырые пещеры подчинения, где прощаются с собственной личностью.

Кроме того, что я советская школьница, я ещё и почитательница европейского экзистенциализма — религия воспринимается мной со всей искренней враждебностью. Религиозные процедуры в моём понимании — это плохо закодированные ритуалы порабощения. Вот сейчас, да, прямо сейчас этот попик призовёт нас на тропу войны, объявив врагами всего сущего, например, японские видеомагнитофоны. Ведь не может быть мила служителю культа зарубежная видеотехника, не правда ли?

Я прислушалась, напряглась, ждала неотрывно, но язык, которым вещал отец Павел — Марина уже успела шепнуть мне его имя — истинно птичьим оказался уху моему. Старославянским, стало быть. Кроме отдельных слов ничего не понять.

Окинув в очередной раз отчаянно рожаемую прихожанами благость, я вдруг от души развеселилась на выражения их лиц и, не сдержавшись, даже хрюкнула пару раз от прилива эмоций. Обструкции не последовало, лишь пара-тройка человек покосилась на меня, да и то сочувствующе. Вероятно, они сочли эти звуки не выражением идиотской и немотивированной радости, а напротив — проблесками печали. Должно быть, им почудилось, что я плачу.

Добрая тётя Марина изредка касалась моего правого локтя тёплой, одухотворённой такой ладонью — и в эти мгновения я понимала, что мне следует креститься. Вслед за остальными. И я послушно крестилась — это и занятным казалось, и не менее весёлым действом, да и против толпы не попрёшь. Крестилась, сдерживая в себе желание крикнуть во всю дурь какую-нибудь бессмысленную, но отчётливо богохульскую фразу или спеть гимн Советского Союза.

В один из этих прекрасно-волнительных моментов я вдруг осознала, что меня пристально разглядывают. Мужчина в хорошем сером костюме-двойке, но без галстука, с бородёнкой как у кардинала Ришелье, то есть исключительно с растительностью вокруг рта и её отсутствием на щеках, добродушным и весьма заинтересованным взором изучал строение моего черепа и лицевых выступов. Поняв, что улыбаюсь и даже как бы чересчур широко и неуместно для текущего момента, я приняла его взгляд за осуждение и поспешила улыбку с лица удалить. Опустила глаза в пол и без напоминания Марины исправно порадовала свою грешную плоть очередным крестным знамением.

Взглянув через минуту в его сторону, я с удивлением и раздражением увидела, что мужчина продолжает на меня пялиться. Более того, он произвёл головой некое движение, словно приветствуя меня, здороваясь. Уголки его губ сложились в подобие улыбки, а глаза светились пониманием. Предельно подозрительным.

Переминавшиеся с ноги на ногу прихожане вдруг как-то расступились между нами на мгновение, освободили на мимолётную краткость чуть больше пространства, тут же сомкнули ряды, но я успела разглядеть в руках у загадочного бородача трость. Тотчас же в голове многое сложилось в стройную картину. По крайней мере стало понятно, кто это может быть и какая у этого статного господина фамилия.

А ещё я заметила, что он не один. Два крепких парня, прямо настоящие телохранители, стояли по обе стороны от мужчины и были готовы принять от него распоряжения. Сомнений нет, они однозначно с ним — вон как ловят его взгляд.

По окончании службы мы не успели отойти от церкви и на триста метров, как нас с тётей Мариной догнала тёмно-синяя «Волга». Тормознув прямо возле и даже как бы прижимая двух бедных женщин к забору, она одарила нас облачком пыли и очередным дружелюбным взглядом стильного и любопытного бородача — он сидел сзади на месте пассажира. Его помощники значились на сидении переднем — за рулём и рядом.

— Светлана Бойченко, я не ошибаюсь? — выглянул мужчина сквозь приоткрытое окно.

— Здесь ошибиться невозможно, — отозвалась я дерзко. — Одна я такая на белом свете.

— Здравствуй, Слава! — буркнула мужчине тётя Марина, по-простому вроде, но с плохо скрываемым придыханием.

— Присаживайтесь, красавица, подвезу, — продолжал очаровывать меня кооператор Куркин и один из моих предполагаемых отцов — в том, что это он, сомнений не было.

— Я не одна.

— Ну, спутница ваша село хорошо знает. Не заблудится. А вас я с ветерком прокатить хочу. Достопримечательности показать. Уверен, что вы многое не видели. Да и поговорить, я думаю, есть нам о чём.

— Спасибо, Слав! — отозвалась за меня Марина. — Она пешком.

Наверное, это и стало решающим моментом для моего согласия. Исключительно из чувства противоречия.

Хотя нет, я и так бы села. Надо же выяснять собственное происхождение.

— Я ненадолго, — бросила я фельдшерше и потянулась к дверной ручке автомобиля.

Через мгновение «Волга» стартанула и, застилая изумлённую Марину столбом пыли, лихо побежала по деревенским улицам.

ЗДЕСЬ БУДЕТ ЧИСТО РАЙ!

— Все бездельничают, — говорил Куркин. — Все ждут милости у природы. Точнее, у государства.

С тростью между ног, на набалдашнике которой, скреплённые в тугой узел, напряжённо покоились его сухие ладони, он выглядел солидно и загадочно. Очаровывая и пугая.

— Быть может, я и сам стал бы таким. Если бы ногу не потерял. Если бы в инвалида не превратился. Благодаря государству, чтоб его! Работал бы за сто рублей в месяц и на советскую конституцию молился.

Сидящие впереди спутники кооператора вроде бы лениво, но внимательно и цепко обозревали окрестности и любого встречавшегося по пути человека. Особенно недобрые взгляды они бросили на мелькнувшую в отдалении группу шабашников, которые жизнерадостно перекуривали на обочине. Молчаливые. Сосредоточенные. Верные слуги. Как можно подчинить себе людей, какими словами, какими соблазнами?

— Только когда меня из жизни вычеркнули, понял — каждый за себя, а бог против всех. Смотрела фильм с таким названием, Свет? Режиссёр Вернер Херцог. По телевизору недавно показывали.

Ого! Какой кругозор у сельского чувака. Смотрела, смотрела.

Он так и понял.

— Это трудная дорога, — голос его дрогнул вдруг. — От многих иллюзий пришлось избиться. Сильно пострадать. Веришь — нет, несколько раз был близок к тому, чтобы накинуть петлю на шею. Да что там, накинул однажды. На зоне. Откачали зачем-то. Тогда-то, пожалуй, и стало всё на свои места. Никакой жалости к самому себе! Она губительна. Полное презрение к собственной сущности! Только цель, которая оправдывает все средства. А цель в этой реальности может быть одной-единственной — продвижение по социальной лестнице.

Я взирала на него всё заинтересованней. Неожиданный поворот. Судя по всему, передо мной ницшеанец. Богоборец. Как минимум, Раскольников. Это занятно. Это добавляет впечатлений и эмоций. Не зря приехала.

— Да, посидел однажды, — продолжал он брать меня в плен своей искренностью. — За воровство, как это у них называется. Мешок еды утащил, чтобы с голода не подохнуть. Дали три года, вышел через два за хорошее поведение. Есть такие специальные колонии для инвалидов, особенно тошнотворные. На костылях тогда ходил, протез лишь через несколько лет сделали. Мерзкое время. Тяжело защищаться. Но я выдержал, выдержал… Пусть и дрогнув.

Мне стало ясно наконец, что посторонних стесняться не следует. Они, эти два молчаливых члена, похоже, ко всему привыкшие.

— Я, собственно, что спросить-то хотела, — подала голос. — Как бы трудно определить отца, вы же понимаете. Есть, конечно, верный способ по ДНК. Это дезоксирибонуклеиновая кислота, ну да вы наверняка в курсе. За границей определяют. А у нас — я даже и не знаю. В Москве если только. Да и то неизвестно где.

— А сейчас времена интересные начинаются, — говорил Куркин. Я прислушалась, оценила — нет, не про моё. — Совершенно уникальные. Никогда такого не было — чтобы разом, сразу, всё можно было взять. Ты мне возразишь: ну что тут можно взять, всё равно всё народное. Нет, уже можно. А в ближайшее время ещё вольнее станет. Я чувствую эти ветры, они вовсю дуют. Признаюсь тебе: среди местных людей я не нахожу единомышленников. Нет, кооператив зарегистрировать, в работу впрячься — такие найдутся. А вот чтобы вдуматься, прочувствовать, понять движение — таких нет. Чтобы весь масштаб осознать, чтобы ужаснуться и восхититься одновременно. Ну, или искусно маскируются. Хотя знаю, что нет, так что хочешь смейся, хочешь нет — а на меня божий перст указывает. Цех по выпуску тары, пасека — это только начало, поверь мне. Со временем я развернусь гораздо шире.

Вроде замолчал на пару секунд.

— Поэтому я только единственный способ вижу, — продолжила. — Найти родителя по родимому пятну. Оно у меня на правой ягодице. У матери нет, значит — передалось от отца. Верно рассуждаю? Претендентов трое, по крайней мере мать сообщила мне три имени. У одного точно нет. У второго выяснить сложно, но по косвенным признакам может быть удастся. У вас спрашиваю напрямую, так как вижу в вас искреннего и лишённого иллюзий человека. Хождения вокруг да около должны быть вам неприятны — поэтому всю правду выкладываю сразу.

— Тормозни! — хлопнул Куркин по плечу водителя. — Пойдём, покажу кое-что, — кивнул он мне.

Автомобиль остановился на деревенских задах. Как-то и не заметила, что выехали из Ключей. Это похищение? По одну сторону от дороги значился ряд домов с примыкавшими к ним огородами, по другую — поле с колыхавшейся на тёплом ветру травой.

— Видишь это поле, Светлана? — вытянул вперёд руку кооператор. — Что ты о нём думаешь?

Видит бог, я действительно задумалась в поисках ответа, но вопрос оказался риторическим. Ответа Куркин не ждал.

— Вопиющая непрактичность, согласна? Засеивать такие огромные площади клевером, который идёт лишь на корм скоту — что за глупость! Половина из того, что здесь скашивается, пропадает. Потому что нашему колхозному скоту столько кормов не требуется. У нас здесь не животноводческий центр, показатели по молоку и мясу скромные, не этим берём. Изначально, в царские времена, село задумывалось как очаг малой провинциальной промышленности. Поэтому и консервный завод появился. Ему больше сотни лет. Вон, здание виднеется, видишь? — показал он на грязно-кирпичное пятнышко в окружение изб. — Как построили в девятнадцатом веке, так и стоит. Ни одного капитального ремонта не делалось! И все советские годы заводом живём. Так не надо ничего придумывать, надо развивать заводскую инфраструктуру! Почему площади бездействуют, давайте сопутствующие производства строить — выпускать газированные и минеральные воды. В десяти километрах отсюда есть источник минеральной воды — никому не нужен на хрен, столько денег пропадает. Давайте майонезы делать, кетчупы, соусы всевозможные — они всё более востребованы, люди понимают, что питаться можно и нужно лучше. Да и потом, здесь же отличное место для отдыха и рыбалки. До Волги три километра. Лес, полный живности. Можно построить небольшие гостиницы коттеджного типа, мотели — пусть так называются, как в Штатах. Летом — купание, рыбалка, охота. Зимой — лыжи, коньки, те же охота с рыбалкой. Каток не проблема организовать. Снегоходы можно сдавать в аренду. По уму если — тут можно сделать чисто рай! Люди потянутся, тот дурак, кто не верит в это. Люди жаждут этого — лучшей жизни. Председатель наш — дурак, он не верит. Ну да ладно, скоро вот землю начнут в аренду выдавать, а чуть позже и вовсе продавать — тогда и завертится движение. Кто успеет места занять — молодец, кто не успеет — быть тому крестьянином до скончания дней. Я успею, будь уверена.

Он мечтательно взирал на клеверное поле. Красивое, большое, оно переливалось травяными волнами и приглашало нырнуть в свою успокоенность. Какие заводы, какие коттеджи, говорило оно, здесь и так прекрасно!

— В общем, вы должны мне сказать, — выдохнула я, — есть у вас аналогичное пятно или нет. В случае если отцом окажитесь вы, обещаю алиментов не требовать, претензий не предъявлять. Всё, что я хочу — тихое понимание, кроткая истина. Да, отец вот этот. Мне кажется, я многого не требую.

Засунув руки в карманы брюк (трость в машине — не больно и нужна походу), не реагируя на меня, Вячеслав Куркин задумчиво и мечтательно взирал на поле клевера. И мчались по нему на конях бояре в шубах, и трубила в горны челядь, и метались среди снегов почти смирившиеся со своей благородной погибелью зайцы, лисы и волки.

— Ты осталась бы здесь жить, Света? — соблаговолил наконец обратиться он ко мне.

— В деревне? Ни за что!

— Ну а если бы здесь своё дело имелось? Надел землицы, небольшое производство, нормальные доходы? Перспектива на будущее и гордость за то, что ты человек свободного труда?

Усмехнулась.

— Я бестолочь, — ответила. — Моя участь — умереть пьяной под забором после пятого развода с мужем-кинорежиссёром.

— А вот мне кажется, — этак выразительно, вот мол какой я глубокий мужчина, заглянул он в мои глаза, — что в тебе есть нужная хватка. У тебя бы получилось. Просто ты ещё молода, многого не понимаешь, да и собственником себя представить не можешь — а это совсем другое ощущение, поверь мне. Можно бы даже удочерение сделать, я не против. Школу бы закончила — и сюда. Сначала в помощницах у меня, потом бы тебе всё отошло. Я же не вечный. Расширим с тобой бизнес многократно. Признаюсь тебе, я всегда опасался заводить детей. Может, не столько их опасался, столько того, от кого заводить, самок этих глупых и истеричных. Но такой дочери я только рад. В тебе мой психотип, я чувствую это.

— То есть вы хотите сказать, что я действительно ваша дочь? То есть, родимое пятно у вас имеется?

— Не надо ничего объяснять и доказывать, — поморщился он, и мне это показалось удивительным и странным. — Это лукавый и коварный путь. Надо просто принять отношения как данность, как договор, все пункты которого не подлежат обсуждению. А фамилию, если захочешь, сменишь. Светлана Куркина — по-моему, звучит. Как тебе название для компании — «Отец и дочь Куркины», а? Как в дореволюционные годы. Стильно. Элегантно. Мне нравится.

Я посмотрела на него искоса, посмотрела, а потом жахнула:

— Что-то мне подсказывает, что заколебусь я аборты делать с таким папашей.

Повернулась и зашагала к ближайшему повороту. Вот он — дороженька к деревне поворачивает. Сотня метров, не больше.

— Меня не провожать! — бросила через плечо. — Я к природе за милостями.

Не прошло и минуты, как «Волга» обогнала меня и, не останавливаясь, обдав пылью, понеслась куда-то вдаль от Вешних Ключей. Возможно в Ольховку — не исключено, что она именно в той стороне. Куркин повернулся в мою сторону и на пару секунд сквозь не слишком чистые автомобильные стёкла одарил меня проникновенным взором. «До новых встреч!» — говорили его внимательные и колючие глаза.

Ну, всё может быть. Зарекаться не буду.

КУСОЧЕК ШАГРЕНЕВОЙ КОЖИ

Любите ли вы Бальзака, как люблю его я?

Э-э, нет, вы не любите Бальзака, как люблю его я.

И вправду, как можно в конце восьмидесятых годов двадцатого века любить Бальзака?

Как его издают ещё до сих пор, вот что удивительно? Это же совершенно другой мир, изнанка действительности. Советской и любой другой. Ничего общего с повседневными реалиями.

Впрочем, наверняка именно поэтому и издают. Чтобы у читателя формировалось чёткое понимание: такого уродливого мирка вы уже никогда не увидите. Радуйтесь, что не живёте в нём.

Но странным образом волнует он меня.

В театре как-то раз ставили «Шагреневую кожу». Шла она недолго, так как все, включая меня, признали постановку неудачной. Мать успела сыграть обе главные женские роли — Полину, возлюбленную Рафаэля, добросердечную простушку, и Феодору, светскую львицу.

Надо заметить, что дворянка Феодора получалась у неё лучше, несоизмеримо лучше, чем честная давалка Полина. В образе Феодоры все мамочкины мечты словно превращались в реальность — званые балы, шампанское в хрустальных бокалах, ласкающие сальными взглядами выпуклости дамских телес усатые банкиры и гусары. Да, она плескалась здесь в своей тарелке.

Полину она не чувствовала и не понимала. Она превращалась в этом образе в обыкновенную колхозницу. Колхозниц она терпеть не могла, потому смотрелась в этой роли жалко. Увы, она так и не смогла преодолеть крестьянскую ограниченность в восприятии искусства и преломляла его в себе в соответствии с собственной психикой. Именно поэтому ей не блистать на Бродвее. И даже во МХАТе.

Я же целиком и полностью олицетворяла себя только с Рафаэлем. Его в театре пытались изобразить три актёра, в том числе Серёженька Костылев, мамочкин полюбовник и мой добрый приятель. Все неудачно. По-советски. Заблудший человек ушедшей эпохи. Не успел прочитать Маркса, а потому обменял радости жизни на призрачность богатств. На плен непрестанно уменьшающейся шагреневой кожи.

Никто, кроме меня (я утрирую, но мне это нравится), не видел в нём Вызов. Вызов, брошенный окружающему миру. Обжигающее Отчаяние, которое побудило его отказаться от размеренной логики жизни и обменять его на сюрреалистическую хрупкость действительности. Пугающую Обречённость, толкнувшую его на сделку с потусторонними силами и не позволившую вернуться в явь — да просто потому, что пути назад уже не было. Ну кто ещё из окружающей биомассы решится на такое?!

Блин, я сыграла бы его лучше всех этих недоделанных актёров! Клянусь, лучше!

Потому что они бурлят и во мне, они здесь, в груди — Вызов, Отчаяние, Обречённость. Мы с ним родственные души! Одно целое.

Ведь и я на самом деле уже прошептала заклинание над кусочком своей шагреневой кожи.

НЕГА В САДУ

— Бальзак?

Я пугливо обернулась. Шагов не слышала, гостей не ждала.

Алёша. Ну конечно.

Чистенький, причёсанный, в светлой рубашке навыпуск. Словно из бани. Присел рядом, прямо на траву.

— «Шагреневая кожа»… Одобряю. Отчаяние, обречённость… Вызов. Как раз для твоего возраста.

Я захлопнула книгу и отложила в сторону. На край покрывала.

— Возраст тут не причём. Это любовь на все времена.

— Понимаю.

Гад! Смеётся глазами и злить умеет.

— А вообще ты же не читал, так что к чему я объясняю тебе всё это?

Он щурился на солнце.

— Правильно, не читал. А зачем?

— То есть если умеешь высекать руками огонь, читать уже не хочется, так что ли?

Алёша одарил меня проникновенным и несколько удивлённым взглядом.

— Понятливая, — кивнул.

— А ты типа умеешь? Потому что про огонь я от балды вякнула.

Он вытянул передо мной сжатый кулак, тыльной стороной вниз, и какое-то время выразительно держал перед моим лицом. Ничего не происходило. Я уж было усмехнулась, но тут его пальцы разжались, и я увидела, как на ладони бьётся аккуратное хрупко-алое пламя. Он убедился в том, что я впечатлена, а затем по-артистичному неторопливо поднёс ладонь к губам и задул огонёк коротким и нежным выдохом. Робкие дуновения этой воздушной волны достигли и моего чела. Были они ласковыми и приятными.

— Видела я такие фокусы… — пришлось поздновато и неубедительно изобразить равнодушие. — Сама при желании могу показать.

— Не сомневаюсь.

У-у, сволочь циничная! Неужели в этом ты меня переиграешь?

— Какие новости? — поинтересовалась небрежно. Чтобы момент перескочить.

— Офигительные. События развиваются самым неожиданным образом.

— С этого места поподробнее.

— Пропал Кондаков.

— Совсем пропал?

— С концами. Нет больше с нами нашего бравого участкового.

Я на пару секунд задумалась. Вроде как пытаясь осмыслить, что за всем этим стоит и какие отзвуки приносит. Никакие отзвуки коснуться меня не удосужились. Известие о пропаже милиционера не звучало шокирующе. И даже на правду не походило. Что вообще может с деревенским участковым в этой жизни произойти, правильно?

— Это как понимать? — сделала наконец Алёше приятное. Чтобы он поверил в то, что приходил не напрасно. — Убили его что ли?

— Не исключено.

— И кто же?

— Я не волшебник, я только учусь. Слабоват пока в пространственной геометрии. Не умею ещё определять местонахождение тел.

— Какие твои годы!

— Тебя не беспокоили в последние дни?

— Из милиции? Нет. Хотя вообще, по жизни, так сказать, беспокойств хватает. Но не жалуюсь.

Он снисходительно отвернулся от моей полной иронии атаки и уставился куда-то в землю. Травинки, кочки. Да, мы такие прямо взрослые да мудрые, такие ваще снисходительные — многозначительно молчим и про себя над глупой девушкой прикалываемся.

— Поцеловать тебя хочется, — произнёс он, не глядя на меня.

— Ты разрешение спрашиваешь? — я почти хохотнула. — Мой ответ — нет.

Алёша повёл головой, словно кивая и соглашаясь на мои слова, потом подался вперёд, обхватил меня рукой за шею и приблизил к себе. К своим ищущим прикосновения и нежности губам. Равновесие покинуло его, он завалился на бок и утянул меня за собой. Я оказалась за пределами покрывала. На траве. Вся зелёная буду. А-а, ладно!

Какое-то непродолжительное и щемящее время мы бурно целовались. Алёша пытался меня гладить — и даже за грудь с попой. Я позволяла. И сама тянулась к его промежности, но прикасалась не плотно. Чувствовала — у него там туго и твёрдо.

— Тебя на днях снова могут вызвать в милицию, — сообщил он мне между делом.

— К кому? — улыбнулась я. — Кондаков пропал.

— Он не единственный милиционер на этом свете.

— Ну что же, не впервой.

— Будь готова ко всему. К любой неожиданности, понимаешь. Чудеса только начинаются.

Я вновь была готова осадить его озорной и искромётной фразой, но в глазах его таилась грусть, таилась тревога, а потому лишь кивнула степенно и молча.

Всегда готова.

ЕЩЁ ОПОЗНАНИЕ

Первым, кого я увидела в отделение, оказался председатель колхоза. И это сразу же напрягло.

Вытянув ноги, закинув руки за голову, Елизаров сидел на одном из двух стульев в предбаннике — коридорчике перед кабинетом участкового. Увидев меня, торопливо изменил фривольную позу на более степенную и неумело попытался добавить в колючий взгляд некое подобием тепла и участия. Было заметно, что давалось ему это преображение непросто.

— Здравствуй, Света! — кивнул он устало.

— Здрасьте, — отзыв рассеянный, энергетику оппонента отражающий.

Я испытала вдруг к председателю неконтролируемый и фактом этим неприятно смущающий всплеск неприязни. Отец? Этот самодовольный усатый мужик с высокомерным колючим взглядом? Да ну на фиг!

Дверь в кабинет открыта — сделав несколько шагов по коридору, я смогла разглядеть, что тот пуст. Рабочий стол пропавшего участкового Кондакова с печатной машинкой и парой папок на нём, ещё один стол в самом углу — старшины Маслова, три или четыре стула, открытая форточка.

Сам Маслов, появившийся в отделении вскоре вслед за мной, присутствию Елизарова не удивился. Они даже не поприветствовали друг друга — видимо встречались на дню. Видимо, так всё задумывалось. Прикосновением к плечу, Федя дал мне понять, что идти следует через чёрный вход во двор. В подсобку — как и в предыдущий раз.

Делать нечего — пошла.

Я почти не удивилась, когда Маслов прибыл ко мне снова. И не только Алёшино предсказание тому причиной. Само по себе понятно, что раз завертелось такое дело — с трупами и пропажами — то не раз мне ещё придётся давать показания.

По дороге спрашивала у Маслова про Кондакова — тот лишь многозначительно вздохнул и так же многозначительно пожал плечами. Не знает — верю.

В подсобке, куда за нами двинулся и расправивший чресла передовой председатель Елизаров, оказалось тесновато. Меня поджидала целая компания. Тётка в белом халате — она мило, явно пытаясь расположить к себе, улыбнулась — и два мужика в униформах. Какая-то странная, не милицейская. Память тут же выдала нарезку сцен из советских детективных фильмов и, хоть были они просмотрены в большинстве своём в чёрно-белом варианте, по телевизору, тёмно-коричневый цвет этой формы телевидение испортить не могло — потому что примерно такой же на экранах телеприёмников она и представала. Прокурорская — и к бабке не ходи.

Какая честь!

Вошедший в комнатёнку последним Елизаров чересчур громко закрыл за собой дверь. И в этот момент, обернувшись на него, а потом вернув голову в исходное положение, я заметила, что в комнате находится ещё один человек. На столе, под белой простынёй.

Неужели снова?

— Это Кондаков? — почти вскрикнула я.

— Кондаков? — буквально подскочил ко мне один из прокурорских. Тот, что помоложе. А второй постарше, поизношенней. — Что вы знаете о его исчезновении?

— Так это он?

— Это не он, — обняла меня за плечи добрая тётенька в белом халате. — Но от тебя, Светочка, жизненно требуется, чтобы ты опознала этого человека.

— По нашему подозрению, — вступил в разговор и прокурорский постарше, он здесь явно верховодил, — этот человек может быть одним из тех, кто совершил против вас противоправные действия насильственного характера. То есть был вторым насильником. Вы готовы приступить к опознанию?

— Не готова, — сморщилась я жалостливо. — Я маленькая. Меня должен сопровождать взрослый.

— Что там с дедом? — спросил старший прокурорский у Елизарова.

— Деда везут, — отозвался тот из своего угла. — Скоро будет.

— Подождём деда? — вновь спросил меня товарищ из прокуратуры. — Или начнём?

— А в прошлый раз я без деда на опознании была. И никто ничего не сказал. А это нарушение, наверное.

— Вы хотите изменить свои показания? — это молодой уже.

— Да нет, — взглянула я на него искоса. — Я так.

— Дедушку подождём, Светочка? — ласково спросила медичка.

Времени подумать не было. С дедом, без деда — какая собственно разница?

В груди, однако, извивался червь недовольства и звал к сопротивлению.

— А почему товарищ председатель здесь? — спрашивала я у всех сразу. — Разве ему можно?

— Товарищ председатель вызвал следственную группу из района, — ответил мне Федя Маслов. — Он представитель власти.

— Вообще-то председателю действительно лучше выйти, — высказался вдруг старший прокурорский. — Вы не могли бы?.. — обратился он к Елизарову.

— Да-да, конечно, — закивал тот, но опять-таки высокомерно и колко. — Я думал, мне тоже надо…

И, повернувшись, открыл перед собой дверь.

— Александр Геннадьевич, — ляпнула я ему в спину, — а мама приветов не передавала. Никому. Ни вам, ни остальным. Я даже не знаю, что на неё нашло. Столько лет в деревне не была, и даже приветы передать не захотела. Ну да вы её не вините, знаете ведь, какая она. Хотя мне кажется, что она не просто так, что обиды какие-то у неё остались. У меня бы остались… В общем, я чего сказать хочу: вы бы смогли в отцовстве признаться? Я не про конкретный случай, я абстрактно. Вот, допустим, у вас ребёнок обнаружился, и вам надо решение принимать — смогли бы? То есть, духу бы хватило? Вот что интересно.

Он ответил не задумываясь и словно не удивившись вопросу, чем немало озадачил меня:

— Конечно смог бы, Светлана! Я не тот, кто отказывается от собственных детей.

Это «Светлана» из его уст — такое неожиданное, пылкое, трогательное — почти обожгло меня. В сущее мгновение этот человек предстал передо мной в другом свете — ну, или не явно предстал, а только образ, фантазия о нём другом явились в моё разгорячённое воображение: он стойкий, сильный такой, немногословный, суровый, он зачал меня в потную безлунную ночь на стоге сена и все эти годы ждал подтверждения от запаниковавшей возлюбленной в том, что именно он автор рокового вброса, именно он отец детёныша…

Голова моя закружилась, я испытала острое желание броситься к нему на грудь и заорать на весь мир «Папа! Папочка!», но в следующее мгновение всё улетучилось.

— Актрисой вырастет, — с нехорошей улыбкой, словно цинично оправдываясь за меня и себя, за тот многозначительный и обнажённый разговор, что случился между нами, выдал председатель в пространство. — Вся в мать.

И вышел наружу.

«А вот и не актрисой, а писательницей!» — хотелось крикнуть ему вслед. «Актёры — глина, а писатели — боги».

Глупость, всё глупость. Молчи и забудь. Не то мгновение.

Но злость была огромной. Бурлила.

— Снимайте простыню! — почти крикнула я прокурорским. — Чего ждёте?

Кто-то из них так и сделал. Я шагнула поближе к столу, прищурилась, чтобы остановить пляшущую в глазах картинку мира и всмотрелась в мёртвого человека. Лицо его показалось знакомым. В следующую секунду я вспомнила, где видела его. В автомобиле кооператора Куркина. За рулём.

— Это он? — раздавался над ухом голос. — Вы узнаёте его?

Ну ладно. Кажется, что-то начинает проясняться. Самую малость.

И к чему всё это приведёт?

Нарушать последовательность не стоит. Не по-писательски это.

— Да, — выдохнула. — Узнаю. Это второй. Совершенно определённо.

ОПАСНАЯ ИГРА

— Всего хорошего, Света, — открывая нам с дедушкой дверь (старик прибыл-таки), негромко, но чётко и шершаво-многозначительно выдал председатель Елизаров. — Игру ты затеяла опасную, но, возможно, не бесполезную. Только смотри, не обожгись!

— Поэтому вы меня использовать решили? — остановилась я. — Для своих делишек?

— Ну, раз ты так самозабвенно заигралась… А впрочем, ты ничего не понимаешь, девочка! — укоризненно покачал он головой. — Так надо. В сложившихся обстоятельствах… Я порядок здесь навести пытаюсь. А люди сейчас другие, поменялись они. Люди власть перестают признавать. Сами себя властью считают. А ты знаешь, какая может быть власть, кроме народной, советской?

— Не знаю и знать не хочу! — огрызнулась я, но продолжала его слушать и выскользнуть за пределы отделения не пыталась.

Успевший выбраться наружу дед, заметив, что мы разговариваем, встал в сторонке и из деликатности ждал окончания беседы.

— Бандитская! Понятно тебе?

— А бывает советская власть, которая творится бандитскими методами? — бросила я ему в лицо.

Председатель вроде как смутился.

— Я вынужден, — выдохнул, словно оправдываясь. — По-другому нельзя. Они себе всех подчиняют — милицию, исполкомы. Я в прокуратуре даже не уверен… Извини, если причинил тебе боль.

И вот этой казённой фразой ты хочешь покорить моё сердце, папочка? Рассчитываешь на мою симпатию?

Надеюсь, я не произнесла это вслух.

— Ты сама начала это, — видимо, он завершал душеспасительную проповедь. — Сама подставилась. Я пользуюсь тем, что есть. Потому что в противном случае будет хуже.

— Всё ясно с тобой, председатель! — выдохнула я на него всё клокотавшее в груди презрение, повернулась и зашагала вниз по ступенькам.

— Я тебе не отец! — припечатал он меня в спину торопливой присказкой. — Это было бы слишком фантастично. Не пытайся меня полюбить. Никого не пытайся.

Я лишь прибавила шаг.

ЗАПОЗДАЛОЕ ВОЛНЕНИЕ

— Погодь, Свет! Не беги! Чего Елизаров-то нёс, а? Чего хотел?

Дед ковылял позади, пыхтя и потея.

Разозлённая, словно фурия, я неслась по улицам села и исторгала в эфир клокочущее недовольство. Чем? Да жизнью самой. Человеческими особями, к которым попала в подлый плен и вынуждена вертеться ужом для заполнения пробоин в целостности собственной конструкции.

Я почти ненавидела себя. И это при том, что чётко отдавала отчёт в необходимости всего сказанного и сделанного. Так надо, раздерите меня громы небесные, так надо!

— Я жалобу напишу в прокуратуру, — доносился до меня скрипучий голос деда. — В областную, не районную. Совсем девчонку затерзали. Разве можно так с ребёнком? Разве позволяет это уголовный кодекс? Изверги…

— Аида Ведищева, — сквозь сжатые зубы процедила я. — Названия нет. Просто «Аида Ведищева». Ленинградский завод грампластинок.

— А если понадобится — то и в ЦК КПСС! — продолжал утешать меня Никита Владимирович. — Я покажу им Кузькину мать. Они оставят у меня девчонку в покое.

— Первая сторона. «Твоя вина». Да, Светик-семицветик, так и называется песня. Соответствует ситуации, не находишь? Ладно, проехали, без самоедства. Вторая — «Вечный странник», дальше «Я верю», «Когда любовь жила», «Море, ты и я», «Будешь ты». Шесть штук.

— Свет, а что ещё спрашивали? — дед отставал всё дальше. — В город вести не собираются?

— Вторая сторона. «Ты приносишь мне рассвет», «Моя мечта», «Я так тебя люблю», «Моё счастье море унесло», «Вчера всё казалось прекрасным», «Корабль воспоминаний». Тоже шесть.

У колонки я остановилась. Пока дед нагнал, успела напиться. Вода вкусная, с привкусом земли. Иногда и песочек на зубах хрустит. Люблю такую.

— По просьбам трудящихся, — заявила старику, — исполняется мексиканская народная песня «Корабль воспоминаний». Русский текст С. Каминского. Ты ви-и-идишь догорают листья-а, — запела, — ветер их уно-о-осит, наве-э-эрно наступает любви нашей о-осень, последней ка-а-аплей холодной в окно звеня-а-а-а…И всё-о-о же в душе моей сегодня так светло и чисто-о-о, обиды все мои словно жё-о-олтые листья-а-а сгорели в пламени тихого огня-а-а…

Дед утёр рукавом пиджака выступившую в правом глазу слезу и произнёс:

— Не создана ты для нашей жизни. В столице жить тебе надо.

И вот на такую кристальную человеческую наивность я уже не могла не разразиться переливчатым хохотом. Дед, ты лучший!

СЕЯТЕЛЬНИЦА СМЕРТИ

«— Вы Мария Бальтазар? — приблизился вплотную к девушке человек в плаще.

— Да, — испуганно, потому что исходившая от незнакомца решительность не могла не пугать, ответила она. — Что вам угодно?

Человек, из-под широкополой шляпы которого выглядывала лишь чёрная борода с крапинками проседи и решительно невозможно было разглядеть глаза, расстегнул плащ и элегантным движением руки изъял револьвер. В следующую секунду его дуло уже пронзало лицо девушки немым, но угрожающим вопросом.

— Ты воплощённое зло! — глухим, надтреснутым, но необычайно эмоциональным голосом произнёс человек. — Ты сеятельница смерти! Ты должна быть уничтожена!

В следующую секунду раздался выстрел.

Непроизвольно Мария зажмурилась и замерла.

Ничего. Она ничего не чувствовала.

«Как хорошо, что смерть пришла ко мне без боли», — промелькнула мысль.

Однако уличные шумы не исчезли. К ним присоединился ещё один, чрезвычайно выразительный — звук падающего на землю тела. Мария разомкнула очи и увидела, что человек в чёрном плаще недвижимо лежит у её ног.

— Вы видели это, парни! — донёсся громыхающее-восторженный возглас.

Он исходил от мужчины с седой бородой и винчестером в руках, что приближался к ней вдоль по улице, двигаясь как раз мимо скобяной лавки «Всё от Пинкмана». Его сопровождали два более молодых спутника. Мария узнала в нём шерифа Гарри МакКиннена, имевшего славу решительного и беспощадного борца с преступностью.

— Нет, вы точно это видели?! — продолжал бахвалиться шериф. — Как вам этот выстрел, господа? Я уложил Дикого Рикардо с сорока ярдов прямо в голову! Вы смогли бы повторить такое?

— Вы нам не дали шанса, босс, — отозвался один из спутников.

— Этот выстрел войдёт в историю, босс! — произнёс другой.

— О, ты прав, мальчик мой, он войдёт в историю. С вами всё в порядке, мисс? — участливо заглянул шериф в глаза Марии, приблизившись к ней вплотную. — Мисс…

— Бальтазар, — ответила она, отводя взор. — Мария Бальтазар.

— Что хотел от вас этот подонок?

— Он… Он сделал мне неприличное предложение. А когда я отказалась, выхватил револьвер. Я не понимаю, чем могла так рассердить его.

— И не стоит понимать, милая мисс Бальтазар, — мудро кивал головой шериф МакКиннен. — Бандиты не заслуживают нашего понимания. Даже не пытайтесь вникнуть в их образ мыслей. Едва вы сделаете это, проснётся жалость — и это гнусное чувство уничтожит вас. В следующий раз не подвергайте себя такой опасности. Носите оружие. Этот мир катится в тартарары, и только старый добрый шестизарядный Смит-н-Вессон ещё способен уравновесить соотношение добра и зла.

— О, спасибо. Я непременно воспользуюсь вашим советом, — торопливо ответила Мария и, одарив седого стрелка учтивым реверансом, поспешила ретироваться».

Быть может, она заслуживала смерти?

Как и я…

ТРУСИШКИ

Почти месяц, как я в деревне. Летит время! Сегодня первое июля.

Удивительное дело: домой не тянет. Взрослею, что ли… Как я ревела, когда мать отправляла меня в пионерские лагеря! Две попытки и обе закончились досрочно. Кучи прыщавых подростков, дебильные развлечения, хождение строем.

Нет, я чужда коллективизму. Я волк-одиночка. Это плохо, говорят. Это чревато нервными расстройствами и проблемами в личной жизни. Верю! Даже доказывать не надо. Вот они, нервные расстройства, вот они, проблемы в личной жизни.

Деревня не пионерский лагерь, конечно. Есть свои приколы и удовольствия.

— Это что за строение такое? — спросила у Серёжи. Тот с самодовольным видом и хитрой улыбкой подпирал прогнившую деревянную стену. Вся спина в трухе будет, дурак. А-а, как знает. — Одно в чистом поле.

— Это заброшенная мельница, — ответил он. — Вроде бы.

— Интересно, — я оглядывала пространство. Пыль, запустение, водочные бутылки. Кучи кала по углам. Кавалер хренов, нашёл местечко для свидания. — Пойдём наружу, — бросила ему. — Тут загажено.

— Не, погоди! — вспыхнул он. — А где же ты мне должок будешь возвращать? Хотя если на травке желаешь, я не возражаю.

— Да уж явно не на куче мусора, — буркнула. — Хотя сильно сомневаюсь, что ты сделал дело.

Мы выбрались на солнышко. Сразу веселее стало. Тут и присесть есть где — вот бревно удобно валяется.

Села.

Серёженька-ангелочек продолжал лыбиться. Я его понимаю. Он уже представляет, как я раздеваюсь догола. Это не может не будоражить. У меня вообще мужское сознание, мне надо было родиться с пиписькой между ног. Тогда бы естественней себя чувствовала. Хватала бы девок за задницу, задирала бы им юбки — мне же хочется порой. А сейчас — диссонанс какой-то. Тяжко в женском теле. Остаётся надеяться, что это пройдёт.

— Не сомневайся, красавица! — подмигнул он мне ласково. — Дело сделано. Катерина оприходована.

— Брр, — поморщилась. — Какие выражения ты подбираешь!

Хотя понравилось, да. Оприходована, хи-хи.

— Видишь? — он просунул руку в карман брюк и вытащил комочек розовой ткани. Схватил её за край двумя пальчиками — ткань развернулась и оформилась в трусики. — Угадай, чьи?

— Ты чё, Катьку без трусов оставил?

— Ага. Она не возражала. Должен же я унести трофей?

— Разве? Это что, принято сейчас так?

— В книге читал какой-то. Доказательство любви, и всё такое.

— Неужели в советских книгах пишут о таком?

— Она зарубежной была. Из серии «Библиотека приключений».

Серёжа присел на бревно рядом. Погладил меня ладошкой по спине.

— Возьми, для тебя старался.

— Оставь себе. Чужих трусов мне ещё не хватало.

Он нехотя спрятал трусишки в карман.

— Да, я такой, — ухмылялся артистично, засранец. — Одну за другой натягиваю и никому передо мной не устоять. Хочешь пересказ с подробностями? Хочешь, знаю. Ты же сексуальная щтучка. Любопытная. Короче, я начал с того, что положил её на бок. Очень приятная поза, ты не пробовала? Могу и тебя в ней обслужить, удовольствие гарантирую… Короче, она уже голая, распаренная, дышит громко. Я её на бок и ладонь между ног просовываю…

— Давай опустим подробности, — произнесла мужественно, хотя и не прочь бы послушать. Как с этим бороться, ума не приложу — он про позу, а у меня уже всё мокро. Надо быть твёрдой. — Ты про пятно говори. Только она меня интересует.

Серёжа глубоко вздохнул, выждал мхатовскую паузу — даже голову на бочок свернул — и трагически произнёс:

— Есть пятно!

Мне показалось — что-то хрустнуло внутри. Неужели я на таком взводе из-за этого? Вроде не ощущала напряжения.

— Точно такое как у тебя, — продолжал он. — Необычное, бабочку напоминает.

Я додумалась заглянуть ему в глаза. Они искрились — чем вот только? Похотью или ложью?

— Сомнений нет, она твоя сестра. Прости, если огорчил тебя этим известием.

Цыганёнок положил голову мне на плечо и, просунув ладонь под футболку, обхватил ею грудь.

В это мгновение мне всё стало ясно. Окончательно. Я же талантливая писательница, в конце концов, я же разбираюсь в людях. Интонация и телодвижения говорят порой больше, чем слова.

— Да врёшь ты всё! — выдала безапелляционно, возражения не принимаются.

Серёжина ладонь, поникшая и опечаленная, выскользнула из-под футболки. Он вздохнул расстроено.

— Не был ты с Катериной! И про трусы наврал. Ты их у матери украл, я же видела у неё в сумке вместе с другими вещами упаковки трусов. Ты подлый лгун! Маленький негодяй! И девственник, скорее всего. Не даст тебе ни одна!

Сергей виновато сопел носом и пристально взирал себе под ноги. И не ожидала, что он так сдуется под моим напором.

— Ну почему ни одна?.. — издал наконец робкий возглас. — Хватит тебе издеваться, были у меня женщины. Честное слово! Совсем уж меня неизвестно за кого держишь. И с Катькой у меня почти получилось.

— Эх, Серёжа, Серёжа! — я как воспитательница перед малышом. И он принимает правила игры. Правила жизни, отношений наших: я — ведущая, он — ведомый. Похвально. — И что только из тебя вырастет?

Он отвернулся. Насупился. Вдаль смотрит. Симпатичный. Не стесняйся слабости, цыганёнок, очень ты нравишься мне такой. Нельзя быть всё время сильным, обескровит сила и расплющит.

Я погладила его по голове.

— Не грусти! — подбодрила нерадивого обманщика. — Всё у тебя получится. Может быть, и со мной. А Катька пусть живёт, не хочу её крови. Передумала. Принёс карты?

— Принёс, — пробубнил он, не оборачиваясь.

— Ну сдавай! Только не на раздевание. Лучше поговорим, фильмы обсудим, книги. Надо интеллект развивать друг в друге, а не похоть. Ты согласен?

Он молча засунул руку в задний карман штанов и достал оттуда колоду карт.

— Сдвинь, — протянул мне.

ПОСЛЕДНЕЕ ПРИСТАНИЩЕ ЧЕЛОВЕЧКОВ

Мизантропия — она от большого ума, не иначе. В глубине души (нет, ума того же!) я, конечно, понимаю, что нельзя считать себя умнее остальных. Легко и ошибиться. Всё зыбко, всё переменчиво. Критерии не прописаны, ориентиры условны. Да и объективной реальности наплевать на умников, она живёт по своим законам. Если бы действительно сполна воздавалось тем, кто пытливее и умнее, планета бы в кратчайшие сроки обезлюдила. Умные превратили бы её в пустыню. Природа симпатизирует здоровой тупости, проверено неоднократно.

Мизантропия — просто психологическое убежище для умных и одиноких. Её у меня в изобилии. Я ей лечусь. Поначалу не хотела с дедом и тётей Мариной отправляться на кладбище — потому что передёргивает от одного дуновения мертвяков — но потом включила правильное понимание, собралась и чудненько провела время.

Не любить людей — грех не тяжкий. Вообще не грех. Кто их любит, скажите на милость? Это уже общее место: проводить скорбную жизнь в телесной клетке, источая тихое презрение и глухую ненависть к окружающим. Просто за то, что они такие же. Просто за то, что ты такая же и однажды, как все рождавшиеся на земле, превратишься в труху.

Да, я отравлена Шопенгауэром. Да, опасно отдавать себя во власть подобных раздумий в подростковом возрасте. Скорбь никогда не выветрится из сознания.

Хотя это и есть доказательство ума, между прочим.

— Вон их сколько тут полёживает! — вроде бы глухо и безразлично, но в то же время с большой и трепещущей выразительностью молвил Никита Владимирович, едва мы заступили на территорию деревенского кладбища. Оно располагалось на опушке леса и частично в него углублялось.

Вы тут полёживаете, выражал таким нехитрым макаром простоту своей мысли прямой и конкретный дед, а я ещё шевелюсь, ещё дышу, ещё задницу «Известиями» подтираю. Я лучше вас и счастливее, потому что живой, а вы уже сдохли.

И меня тут же захлестнула едкая мудрость этого состояния. Я впечатлительная. Да ещё и с экзистенциальными перегибами накрыло.

Всё так, всё так. Вы трупики, вы тухляки, вы червивая рассыпающаяся масса, а я молода и красива, я умна, я покорю этот мир пронзительными историями, изложенными на бумаге, и человечество содрогнётся от силы и величия моего таланта. Вы все там будете, даже те, кто ходит ещё по поверхности земли, все до одного. Так что не вздумайте смотреть на меня свысока, словно вы держите несуществующего бога за бороду, вы все обречены, вы все падшие, вы все проиграете.

О, да, это воистину придаёт сил! Даже кажется, что сама ты — единственная бессмертная. Всё человечество вымерло, вокруг лишь голая поверхность планеты, а я, единственная живая, спасшаяся силой собственного духа, цельностью своей, прохаживаюсь по безлюдным дорогам и кротко (но и злорадно, и злорадно!) улыбаюсь.

Вздохнула глубоко, всей грудью — какое небо голубое! как выразительно птички поют! как прекрасна жизнь! — и сочувствующе взяла под руку Марину, у которой глаза уже на мокром месте. Она соль земли, среднее арифметическое человечества — понимает, что раз на кладбище, то надо всплакнуть. К деду не подваливала, тот бы не позволил такие телячьи нежности. Он в глубине переживает своё состояние потерянности, он мужчина.

— У-у-у, заросла как уже!

Вот и могила бабушки. Скромное металлическое надгробие с портретом. Ей на нём лет сорок пять. Почему-то люди не любят ставить на надгробия фотографии стариков. Пусть помоложе, хоть и на том свете.

— И не говори-ка! — живо откликнулась Марина. — Вроде весной ходили, подчистую убирали. Гляди-ка — опять трава попёрла! Да сильная какая, толстая!

— Злая трава, злая, — дед уже присел на корточки и вырывал коварную травяную сущность с корнями. — Весь май дожди, поэтому. Да и могилка в тени — влажно здесь. Думал я на солнечном месте хоронить — но тоже ведь не знаешь, как вышло бы. Краска с памятника сойдёт, фотография пожухнет.

— Да, тут не угадаешь, — Марина само сочувствие. — Всё правильно решил. Больно-то работы — траву выполоть.

Интересно, а как бы бабка отнеслась к тому, что дед завёл себе новую женщину? Да всю ещё в соку?

Хотя поняла бы, да. С чего ей обижаться?

Присоединяться к старшим не думала. Они опытные, ловкие, всю жизнь траву дёргали. Без меня справятся. Собственно, там и места-то нет. Вон они как орудуют — стахановцы!

Присела на простыню Маринину, она захватила. Вынула из пакета бутерброд, термос. Тот на моё счастье холодный. То ли Марина холодную воду залила, то ли он не фурычит. В любом случае кипятком ошпариваться желания не было. Да и жарко — какой кипяток по такой погоде?

— А вот я не хочу, чтобы меня в землю закапывали, — объявила трудолюбивым любовничкам. — Лучше пусть кремируют. Это современно и экономно. Во что земля превратится, если всех закапывать и закапывать будут? Одно сплошное кладбище. Где сельским хозяйством заниматься?

Они не реагировали.

— Слышите, эй! — повысила голос. — Дед, чтобы кремировал меня, понял? Если крематория нет поблизости — сам в печи сожги, ладно?

— Помолчи, балаболка! — отозвался он.

— Света, ты нас переживёшь на пятьдесят лет! — Марина уже само умиротворение. Она всегда выдаёт такую интонацию, когда ей кажется, что на меня находит придурковатость. Она вообще чокнутой меня считает, я же вижу. Дед, тот вот более адекватен и понятлив. — Не думай о похоронах, живи в своё удовольствие. У тебя вся жизнь впереди!

Ой, заплачу щас! Так жизнеутверждающе…

— А, ну ладно, — буркнула. — Поживу ещё годик. Ну а дальше — смысла не вижу.

Марина многозначительно посмотрела на деда — ожидая ответного многозначительного взгляда. Тот продолжал сражаться с травой. Её почти не осталось. Взглядами не торговал.

«Ведь мы живём для того, чтобы завтра сдохнуть…» — атаковала вдруг моё несчастное сознание агрессивная песня рок-группы «Крематорий». Чуть вслух не спела. Тьфу тебя, зараза! Терпеть не могу рок-музыку! Все эти рокеры — бездари и убожества. В них ни грамма лиризма. Однажды они похоронят высокое искусство, тонкую и многослойную советскую эстраду.

— Пойду пройдусь, — поднялась я, убирая термос. — По маленькой.

Земля усыпана сосновой хвоей, она бурая, толстая и мягкая. Даже ноги вязнут. Солнце пробивается сквозь далёкие вершины пучками света, словно с неба направлены прожекторы. Красиво. Утро в сосновом бору, Шишкин.

Поссала. Какое сильное и торжествующее русское слова — поссать! На всё поссать. На всех. Нет, не простаками были древние русичи. Знали яркие звуковые комбинации для рядовых действий.

Откуда-то сбоку — а не послышалось ли? — донеслась до чуткого слуха (два года в музыкальной школе, успехи, похвалы — нет-нет, мама, с меня хватит!) песня. Да, определённо песня.

— Родительский дом — начало начал, — исполнял кто-то и вроде бы на два голоса. — Ты в жизни моей надёжный причал…

Двинулась на звуки. Через пару минут очам предстала прелестная картина. Окраина кладбища. Самая-самая, даже на отшибе. На пеньке сидит вешнеключинский поп — как там его? отец Павел, нет? — в штатском, так сказать. Глаза осоловевшие, на устах улыбка чрезмерно жизнерадостная. Сидит и поёт. Перед ним, спиной ко мне — мужик могилу копает. Подпевает, но с перебоями, видимо все усилия на копку уходят. По характерным угловатым и неуверенным движениям узнала Егора Пахомова. Он и есть. Словно почувствовав меня, обернулся. Тоже взгляд хмельной.

— Све-е-ета! — потянул он, но как-то не особенно радостно. — Долго жить будешь, дочка! Паш, это дочурка моя!

— Да ты что! — удивился поп. — А-а, ну да, ну да, вы же с Надькой дружили в своё время. Вот ведь, а я и не знал.

— Наукой это не доказано, — подошла я к краю могилы и заглянула внутрь. Ну, работы ещё предостаточно. — А что, кто-то умер?

— Не-а! — хохотнул отец Павел. — Просто наш Егорушка с ума сошёл. Могилу себе роет.

— Может себе, — Пахомов, показалось, заработал усерднее, — а может и кому другому. Представляешь, Света, сорок лет прожил и никогда о переходе в иной мир не думал. Ну, так если, опосредованно. А сегодня вдруг проснулся и со всей очевидностью, с ужасом со всем осознал всю бренность жизни. Прямо как мешком по голове ударили! Жуткое ощущение.

— Просто к богу движешься, — объяснил отец Павел. — Меняешься. Раньше церковь за версту обходил, а сейчас — примерный прихожанин. Одноклассник он мой! — повернувшись ко мне, объяснил он зачем-то.

— Понял, — продолжал Пахомов, — что должен что-то сделать. Подготовиться как-то к расставанию с жизнью. Символически. Даже думать не пришлось — сразу осенило. Могилу надо рыть! Пусть она ждёт меня пять лет, десять, пятьдесят — а я за ней ухаживать стану. Присыплется если — расчищу, дождик пройдёт — воду вычерпаю. А если кому она нужнее окажется — пожалуйста, уступлю. Не жалко. Вырою себе другую.

— Это случайно не дедушка Солженицын завещал? — спросила. Старалась быть серьёзной, ей-ей.

— Да нет, доченька, это жизнь сама завещает, — выразительно и патетично ответил прозревший директор школы. — Ты читала хоть его?

— Не-а. Не смогла. Скучно.

Пахомов перестал копать, оперся на лопату и, выразительно посмотрев на меня, произнёс:

— Александр Исаевич — это совесть наша!

Я деликатно покивала.

— Да, да. А ещё Андрей Дмитриевич!

Он не отреагировал. Вновь принялся за копку.

— По-моему, это белая горячка! — наклонившись к попу, прошептала я ему на ухо.

Тот хохотнул, но тут же постарался заглушить исторгшиеся из груди децибелы.

— Да пьяный просто! — отозвался он так же шёпотом. И вновь затянул: — Роди-и-ительский дом, нача-а-ало начал…

— Ты в жи-и-изни моей, — подхватил дядя Егор, — надё-о-ожный причал…

Русские люди, у них такая логика. Ты ему говоришь — белая горячка, а он в ответ — а-а, пьяный просто. Словно одно из другого не вытекает.

Побрела обратно — и тут меня принакрыло всё же. Смерть, распад, отсутствие… Бррр. И с чего вдруг, вроде такой бодрой была? Не надо себя испытывать кладбищами, против человеческой сущности не попрёшь. Страх не победить.

— Вы всё? — дед с тётей Мариной сидели в сторонке от прибранной могилы, умиротворённые, стаканы уже пустые. — А то я пошла.

И они как-то чересчур послушно зашевелились, поднялись, собрались. Даже слова поперёк не произнесли.

НЕТ ПОКОЯ ГРЕШНИЦЕ

Весь вечер сердце ныло. И на следующий день. Вроде всё как прежде — а что-то поменялось. Напряжение в воздухе. Тоска. Откуда она берётся?

Пыталась заглушить чтением — только хуже. Допоздна смотрела телевизор — на фильме «Один и без оружия» вроде успокоилась. Бандиты, перестрелки, очень простое, чёрно-белое понимание мира, от которого приободряешься и чувствуешь, что жизнь ещё не исчерпана пытливым сознанием, что она не против твоего существования. Лица освежающие.

А потом зачем-то взялась смотреть по областному телевидению «Пять вечеров» — и захотелось удавиться. Сдавленные пространства одной-единственной квартиры, два с половиной персонажа, постоянная ночь или как минимум сумерки. Спутанная геометрия эмоций и понимания жизненных задач. Каждый кадр вопит тебе в лицо: «Жить незачем!»

И зачем-то до конца пялилась. Храбрую изображала. Сильную. Справлюсь, думала.

Не хотелось, сдерживалась, но всплакнула. Все пятнадцать лет своей чёртовой жизни борюсь с жалостью к самой себе — и не могу победить. Слишком юна — поэтому — организм не тренирован. После тридцати должно стать лучше. Если доживу.

Я истеричка и психопатка, это понятно. В этом и плюсы свои, однако. У меня больше путей к отступлению, я вариативна. Когда совсем плохо станет — могу родить новые, совершенно невиданные желобки для откачки эмоций. Так обнадёживаю себя.

Но вообще-то ничего хорошего в этом нет. Любая ерунда способна выбить из колеи. Как сейчас. Даже не могу разобраться, в чём причина. Какая-то периферийная мысль, отголосок забытого чувства, оттенка его — и всё, я в ауте.

— Что-то не так идёт! — растирала глаза на толчке. Специально в туалет спустилась, чтобы дед не заметил. Сама не понимала, что имела в виду — то ли нынешнюю авантюру, то ли жизнь целиком. — В чём-то ошибаюсь. И ещё хуже будет. Я плохая. Я грешница. Природа совершила ошибку, произведя меня на свет.

Тут же пыталась себе возразить, найти объяснение и выход, быть сильной, но очередная беспощадная волна накрывала с новой силой. Разрыдалась в голос. Лишь бы дед не услышал.

Плач очищает организм от шлаков. Снимает напряжение. Я читала.

И полегчало. Хоть на чуток — но и то хорошо.

А глубокой ночью, когда дед вовсю храпел, поднялась с кровати и на цыпочках пробралась к холодильнику. У него там початая бутыль с самогоном, старик время от времени отхлёбывает. Ни разу не напиваясь — он молодец и редкий по деревенским меркам тип. Так вот, налила себе чуть ли не половину гранёного стакана и залпом накатила. Пошло нормально.

Повеселев, заснула и спала до обеда.

«МЕНЯ УБИЛ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ»

А могла бы и дольше. Но день этот вместе с умиротворяющей безветренностью принёс один раздражающий аккорд. Впрочем, забегая вперёд, должна признаться, что я только сейчас почувствовала в этих резких вторжениях запредельности раздражение, до этого подобные вмешательства лишь возбуждали.

Деда дома не оказалось. За окнами, на деревенских улицах, царило странное напряжение. Даже пустая дорога, на которую открывался вид из окон дедовского дома, уже произвела на меня странное впечатление. Что-то в ней было не то. Возможно, не в ней самой, а в воздухе, который тужился от напряжения и почти искрил им, но когда по улице, чудно раскачиваясь из стороны в сторону — гораздо чуднее, чем обычно — пробежал Вася-Ворон, а через минуту прогарцевала стайка взбудораженной ребятни, я поняла, что в селе что-то случилось.

У меня хватило ума не выбегать из дома голодной. В чугунке обнаружился тёплый суп, под полотенцем на столе нашлась тарелка с нарезанным хлебом — я на скорую руку перекусила. Голова не болела, но называть её свежей я бы не стала. Впрочем, отсутствие кучки зловредных клеток, вокруг которой и группировалась вся депрессия, ощущалось и радовало. Алкоголь порой полезен. Лишь бы не влюбиться в него как в универсальный антидепрессант.

Суетливые сельчане обеспокоенно и напряжённо пересекали уличные пространства в разнообразных векторах. Как правило, по одному. И совсем не часто. Но выражением лиц действительно озадачивали. Не было в них той летней повседневной беззаботности, что сопровождала их ещё вчера. Посерьёзнели они — и совсем неожиданно.

Пару раз я пыталась поинтересоваться у мелькавших мимо меня граждан о том, что произошло, но выудить чего-либо ценного не удалось. В ответ раздавалось сплошное мычание, сопровождавшееся лишь отдельными осмысленными фразами. Собственно их оказалось всего две: «тело» и «председатель». Они, надо заметить, наводили на достаточно определённые выводы.

— Не беги, там всё уже убрали! — поймал меня за руку выскользнувший из придорожного кустарника растрёпанный Алёша. Тоже взбудораженный.

— Уфф! — выдохнула я, не то от страха, не то от радости. — Что случилось, расскажи ради бога!

Алёша зачем-то огляделся по сторонам, словно нас могли подслушать, потом втянул меня в кусты — внутри оказалась крошечная полянка. На ней мы и примостились на корточках. Я уже пылала от напряжения.

— Кондакова нашли, — сообщил он мне шёпотом. — Прямо у здания сельсовета. Мёртвого.

Сердце отозвалось на новость коротким сжатием. Вполне безобидным. Нечто подобное о судьбе участкового я была готова услышать. Но не была готова к тому, что прозвучало потом.

— Он голый лежал. На спине. И на груди у него чем-то чёрным, углём видимо, сделана надпись.

— Надпись? — почти взвизгнув, не выдержала я. — Какая надпись?

Волнение в груди разом возросло до таких масштабов, что готово было захлестнуть с головой. Словно я сама эту надпись сделала и сейчас ожидала разоблачения.

Алёша будто почувствовал это и посмотрел на меня чуть более странно, чем обычно.

— «Меня убил председатель». Такая.

— Что за чушь! — я нервно ухмыльнулась. — Как человек сам себе может написать такое? Мёртвый человек?

Алёша молчал, чуть прищурился. Изучал нелепый человеческий образчик.

— Чёрт возьми! — дошло до меня. — Ну конечно, это же не он её сделал. Он не мог, он труп. Это сделал тот, кто нашёл тело и хочет указать на Елизарова как на убийцу.

— Или тот, кто хочет Елизарова подставить. Хотя тот так и напрашивается быть обвинённым в убийстве.

— Почему?

— Потому что он успел вызвать из района прокурорских работников. И когда те грузили тело в свой транспорт, никакой надписи на нём уже не было.

— Откуда знаешь?

— Знаю. Видел.

По улице кто-то шёл. Скорее, бежал. Сквозь кусты мелькнули ноги в сапогах. Это вполне себе по-деревенски — ходить летом в сапогах. Ещё одно хаотичное перемещение аборигена. Мы молча переждали.

— Почему ты уверен, что это он стёр надпись?

— Больше некому.

— Так ты видел тело без надписи, так? А с надписью не видел? Так может, никакой надписи и не было? Вдруг придумал кто-то?

Алёша вроде как рассердился.

— Ты можешь думать так, как тебе хочется. И слова мои искажать так, как тебе угодно. Но всё, что надо, я видел — и надпись, и её отсутствие.

Мы в кустах сидели недолго. Не больше пяти минут. Целоваться не тянуло.

— Да, и кстати! — сказал он мне напоследок. — У Кондакова на жопе родимое пятно есть. Хитрое такое, словно крылья бабочки. Представляешь?

Я не успела и рта раскрыть от удивления, как Алексей собственное предположение опроверг:

— Но, скорее всего, это просто пятно грязи. Он вообще с головы до ног грязным был. В земле, видать, лежал. Такие дела.

Да уж, такие.

МАЛЫШ НА ПЛОЩАДИ

На площади у сельсовета — я всё же прогулялась туда — меня ожидало нечто неожиданное. Прямо на земле сидел малыш. Карапуз месяцев десяти от роду. Ну, год максимум. Сидел, блаженно улыбался на солнышке, вертел в ладошках пластмассовую рыбку зелёного цвета и жизнерадостно гулил.

И больше никого. Ни единой души.

— Чей ребёнок? — огляделась я по сторонам, потерянная совершенно.

И у кого спрашиваю? Село словно вымерло.

— Чей ребёнок? — закричала в голос.

Тишина в ответ.

Нервная, психованная, схватила я порывисто ребёнка на руки и зачем-то начала укачивать. Баю-баю, бормотала, баю-бай. Тот поулыбался ещё несколько секунд, а потом состроил кислую физиономию и заревел. Я его всё сильнее укачивала — а он увеличивал децибелы. Я качаю — он вопит. Я оглядываюсь по сторонам — никого.

Наконец увидела девушку — та бежала ко мне от поворота на улицу Тихую. Бежала своеобразно — сделает рывок, потом притормаживает и ковыляет.

— Это наш, — приблизилась она наконец ко мне, улыбнувшись неровными зубами. — Забыли.

— Как же так, дорогая моя! — негодовала я. — Как можно ребёнка своего забыть? Вы не задумывались о том, что таких запросто материнских прав лишают?

— Он не мой, — приняла та на руки младенца. — Мамкин.

Ребёнок тотчас притих, девушка — вполне себе взрослая для такого младшего братца — не спеша зашагала с ним к тому же повороту на Тихую, а я стояла и чего-то ждала. Ничего, слава богу, не происходило. Площадь оставалась пустынной.

— Леонид Дербенёв, — громко, словно отгоняя невидимых призраков, произнесла я. — «Плоская планета». Апрелевский ордена Ленина завод грампластинок. Сборник песен на стихи поэта. Дербенёв заслужил, он отличный, проникновенный поэт. Сторона один: «Гадалка», «Сердце не спит», «Ведьма-речка», «Городские цветы», «Ты на свете есть». Сторона два: «Кентавры», «Всё пройдёт», «Если ты уйдёшь», «Сивка-бурка», «Плоская планета». По просьбам трудящихся исполняется песня Максима Дунаевского на стихи Леонида Дербенёва «Гадалка». Ежедне-э-эвно меняется мо-ода, но поку-уда живё-от белый све-эт у цыга-а-анки со ста-арой коло-одой хоть один да найдё-отся клие-энт…

«Ну так если у Кондакова пятно, — оформилась вдруг где-то в уголочке головного мозга мыслишка, — так что же выходит: я его дочь что ли? И как такое возможно?»

ГАДКАЯ ДЕВУШКА КАТЯ

— Привет, сучка!

Изливавшийся звериным воплем мотоцикл притормозил в паре метров от меня, а сидевшая позади водителя девушка в цветастом платье обернулась и, не снимая красного шлема, насмешливо заглянула мне в глаза.

Катя!

Что-то слишком жизнерадостная и борзая на фоне новостей об её отце. Впрочем, новости-то скользкие, ничего не объясняющие.

Парень, тоже в шлеме, только сине-белом одарил меня не менее высокомерным взглядом. Ничуть не симпатичный, нашла тоже ухаря. Катерина эффектно так поместила ладошку ему на плечо — мой, говорила, у тебя нет такого с мотоциклом.

— Что вам угодно, женщина? — поинтересовалась я холодно.

Катя коротко хохотнула.

— Слышал? — спросила у хахаля. — Вот такая она вся. Гнилая.

— Угу, — отозвался тот.

Э-э, дружище, да ты тупой как кирпич. Хотя какого ещё Катерина найти может?

— Это сын председателя соседнего колхоза, да? — поинтересовалась я импульсивно. — Вам с ним по статусу положено якшаться?

Теперь хохотнули оба. Но что-то совсем уж нервно. Видимо, попала в цель.

— Ты знаешь, коза драная, — вроде как рассердился паренёк, — что гнилых наказывают. Везде и всегда.

— Спокойно, спокойно, — похлопала его по плечу Катя. — Не стоит на неё так реагировать.

— Да, — поддержала я её, — послушай подружку. А то мало ли.

Парнище сделал попытку снять шлем и одновременно слезть с мотоцикла. Чтобы типа наказать меня. Каким это образом, интересно?

— Да сиди! — бросила ему раздражённо Катерина и звучно хлопнула кавалера по спине.

Тот послушался. Ай какой милый мальчик!

— Света! — Катя вдруг посерьёзнела и позволила себе нотку этакой непроизвольной интимности. — За что ты нас не любишь? Что мы тебе сделали?

Говоря это, она слезла с мотоцикла и повернулась ко мне всем атакующее-патетичным фронтом. Прислонилась попой к сиденью.

— Вас — это кого? — уточнила я. — Мотоциклистов что ли? Вот уж неправда! Я не такая зашоренная, чтобы не любить технический прогресс. Я и мотоциклистов уважаю, и картингистов.

Катя, на которую явно опустилась чрезмерная эмоциональность, порывисто вздохнула и как-то горестно повела головой.

— Ты ещё совсем юная, — продолжала она осёдлывать эту неврастеничную струю, — и многого в жизни не понимаешь. Я вижу, что Куркин и его банда тебе симпатичнее, он твой отец скорее всего, тебя к нему тянет и всё такое… Но ты посмотри на вещи непредвзято, ты же умная девчонка! Оцени, что такое хорошо и что такое плохо. Ты сможешь, я знаю. Отец старается, борется, чтобы всю эту нечисть вывести — а они всё изобретательнее, всё циничнее, всё больше гадостей делают. Почему ты на них работаешь? Ты знаешь, что будет, если они его одолеют? Знаешь? Настоящий воровской бардак будет — вот что! Они всегда по норам сидели, а сейчас вылезают. Если они таких честных людей, как отец, сметут, никому мало не покажется, помяни моё слово!

Я была в полном восторге от её слов. Должно быть, рот открыла от удивления. «Почему ты на них работаешь?» — ошалеть можно от такого.

Катя же, приняв в этом необязательном эмоциональном порыве столь несвойственную для себя роль проповедника добра, как-то переусердствовала. Шмыгнула вдруг носом, прикрыла лицо руками, а затем принялась растирать непрошенные слёзы.

Я такого от неё не ожидала и была впечатлена столь неожиданной для неё сменой образа. Она и раньше ничуть не казалась мне настоящей стервой, а сейчас я и вовсе симпатию к ней почувствовала.

— Катя, дорогая, — я сделала пару шагов к мотоциклу и взяла её за руку, — ты слишком строга ко мне! Я ни на кого не работаю! Если я обидела тебя чем-то, прости меня, пожалуйста. Я же вижу, что ты хорошая, я зла никому не желала — ни тебе, ни твоей семье.

После этих слов Катя и вовсе сорвалась в громкий и разудалый плач. Она обняла меня, прижала к себе, положила голову на плечо (что было непросто, она выше) — и затряслась в мелких и частых всхлипах. Я торопливо гладила её по спине и чувствовала, что сама начинаю плакать. По крайне мере глаза уже намокли. Катин парень косился на нас удивлённо и непонимающе. Так продолжалось несколько минут.

Потом Катерина деликатно отстранила меня, вытерла с щёк влагу, и я почувствовала, что она застеснялась своего срыва. Впрочем, совсем нивелировать его всё же не собиралась — особый узелок между нами определённо завязался. Странноватый он какой-то и вовсе не обещающий долгой дружбы, но чувственный, горячий. С таким не только расплакаться на пару можно, но и целоваться друг на друга броситься.

— Береги себя, — произнесла она, не глядя на меня. — Сейчас чёрти знает что может начаться. Никто уступать не хочет. Меня отец из села отправляет. Ты бы тоже уехала куда-нибудь! — стрельнула она в меня ещё блестящими от слёз глазами. — Мало ли что произойти может.

— Ну, в ближайшие недели точно не получится, — отозвалась я, больше для того, чтобы подтвердить нашу внезапную близость. — Я ведь на всё лето приехала.

— Ну ладно, — вздохнула девушка. — Может, и обойдётся. Поехали, Борь!

Мотоцикл завёлся, Катя улыбнулась мне печально, сделала ручкой — а я в ответ — и удалилась вместе со своим некрасивым парнем (и нос у него кривой, и веснушки по лицу) за поворотом.

О-О-О!!!

Следующие два дня почти не вставала. Читала.

Болеть и не думала. Так просто. Как-то всё здесь у нас остановилось, повисло в непонятном напряжении, застыло. Все вялые, малохольные — то ли притворяются, то ли на самом деле пару-тройку винтиков потеряли. Или опытные, ждут чего-то? К деду стариканы приходили какие-то, перешёптывались — я слов не разобрала, да и не больно старалась, но в словах явная озабоченность. Негромкая, но явная.

Добила гончаровский «Обрыв». Мать не советовала, «чушь собачья», говорила, «тягомотина». А мне понравилось. Один из лучших детективов в отечественной прозе. Три четверти этого огромного романа автор скрывает, кто лазает по ночам к Вере, хотя читателю понятно, что Волохов. В этом сокрытии и одновременном саморазоблачении (чего тут не догадаться, собственно) — замечательная авторская придумка. Особенно грандиозной она становится, когда узнаёшь, что Иван Александрович писал роман двадцать лет. Охренеть можно, двадцать писал и пятнадцать из них скрывал от будущего читателя эту интригу. А другой там нет, не разоблачение же нигилизма, которому ни до кого нет дела?

Он вообще редкостный выдумщик, этот Гончаров. Написать за всю жизнь три романа и сладострастно подбирать к ним названия на «О» — это что за маньячество, скажите на милость? Пусть меня назовут слабоумной, но я готова им восхищаться. За этим стоит какое-то совершенно оригинальное понимание собственного существования: дядька ещё в юности осознал, что в силу каких-то там обстоятельств сможет написать лишь три вещи. Да и то с трудом. И что же он делает? Он зашифровывает их названия в сладострастный вопль: О-О-О!!! Только такая трактовка возможна, других нет. Иначе бы на «П» названия подобрал или на «И». В любом случае бессмыслица, как ни произноси. А здесь — вот это пламенное то ли негодование, то ли восторг: О-О-О!!! Вот мой ответ на эту грёбаную жизнь, по итогам которой я останусь в памяти потомков лишь мерзким и глупым цензором, вот моё отрицание всего и всех! Я оставляю вам всего лишь три «О» и это единственный по-настоящему осмысленный возглас, который я дарую понимающим потомкам.

Браво, Иван Александрович! Я всё просекла, спите спокойно.

Вот на какие буквы я бы дала название трём своим романам? Разве только на «Е». Е-Е-Е!!! Это совсем не О-О-О, это циничнее, это с прищуром.

Впрочем, вопрос не актуальный. Я напишу не три, а больше. Боюсь, что тридцать три минимумом и не все они будут волшебно хороши.

Серёжа уже минут пятнадцать гарцевал не невысоком кривоногом коне (ну да, коне, причиндалы меж задних ног я разглядела), а я, хоть и видела краем глаза, всё никак не отрывалась от книги. Последние страницы, святое дело. Подожди, юноша.

Приоткрытая створка окна, тёплый ветерок, фривольная поза на кровати. Нет, не голая, как в том грузинском фильме, который одной этой сценой производит сильнейшее впечатление и готов запомниться надолго, пусть и без названия. Всё-таки сейчас не кинофильм, а если придёт время описывать эту сцену, я домыслю, что надо.

— И как у тебя сил хватает читать такие огромные книги? — спросил он наконец, когда потёртый (всё же берёт кто-то в библиотеке) фолиант захлопнулся. — Поехали кататься!

Коняга его в то же мгновение фыркнула.

Это и решило момент. Если бы он со своим четвероногим другом полез с расспросами раньше, ни за что бы с ним не поехала. Пусть бы просили, звали и заманивали. Мне нравятся люди и животные, которые умеют выбирать нужное время.

Даже конём бы не соблазнилась. Хотя прокатиться верхом — голубая мечта, ради которой только и приехала в деревню. Хорошо, не только, но она в числе первых.

— Ладно, — ответила на его приглашение, вроде бы ещё сомневаясь, но с цыганом так и надо. — Но только попробуй урони меня!

ТАБОР ПРОСЯТ УЙТИ

Мы эхо. Блин, мы долгое эхо друг друга.

Юдоль земная, пошто призвала ты меня когда-то в час роковой и неблагодарный? Пошто заманила обличием человеческим и страданиями нестерпимыми? Я — сгусток энергии, робкое колыхание сознания, я хочу парить меж звёзд в простоте и неге естественной. Я рождена для свободы и любви вселенской. Падите, оковы!

Только в движении жизнь. Только в движении счастье. Почему я не птица, почему не летаю? Вот так выберешься раз в пятнадцать лет на коняге в чистое поле, вдохнёшь полной грудью ветер озорной и пьянящий, да поймёшь, что все эти годы жила напрасно. Немудрено, что цыган до сих пор не могут загнать в человеческие стойбища. Потому что они не забыли истинный смысл слова «свобода». Потому что степным ветром дышат. Потому что верхом ездят и ощущение полёта в крови сохранили. Потому что счастливы быть такими и счастье это, у нас, урбанизированных разложенцев, ненароком украли. Впрочем, мы за него и не боролись, не берегли. Мы других идолов предпочли.

Вот предложи сейчас Серёжа замуж за себя выйти — пойду, не задумываясь. Стану в таборе жить, плясать по ночам у костра и в чистом поле любимому мужу отдаваться.

Чего не предлагаешь, хахаль?

Цыгану же, похоже, не до этого. Он уже пару раз деликатно меня осаживал, когда я руки в стороны разводила и на истошный вопль радости срывалась, заметно пугая тем самым коня, который начинал шарахаться из стороны в сторону и спотыкаться. Серёжа тогда уздечку натягивал и скоростёнку сбрасывал — тем, должно быть, и спасая нас от грандиозного падения.

Мне же всё по приколу было, я опасности не чуяла.

— Ну медленно же, ёкэлэмэнэ! — бросала я ему с упрёком, оборачиваясь. Он сидел позади, объяв меня руками. В заметном напряжении, потому что одновременно управлять конём и удерживать в седле сбрендившую девку — дело нелёгкое.

— Не елозь и руки опусти! — кричал он мне в ухо.

Я успокаивала взбунтовавшиеся чресла, и на пару минут он снова пускал коня галопом. Пыль взвивалась по обеим сторонам дороги, но нас не настигала, оставаясь в вечном проигрыше и, неудовлетворённая, долго оседала на дорогу в кильватере нашего движения. Меня снова начинал душить восторг: сама того не замечая, я принималась визжать, руки отделялись от тела и жаждали превратиться в крылья, ветер ополаскивал взбудораженное лицо новым и неожиданно прекрасным пониманием реальности и вроде бы я даже пыталась встать.

Бедному Серёже ничего не оставалось, как снова совершать умиротворяющие колыхания уздечкой, конь переходил на шаг, и я тоже успокаивалась на время. Наконец цыган объявил, что я сумасшедшая и понукать на галоп свою бедную и истерзанную коняжку он более не собирается — и так чудно прогуляемся.

Я к тому времени вырвавшееся из нутра томление частично притушила, возбуждение пережила, демонов насытила — и вроде как успокоилась. Потому не артачилась.

Серёжа свернул с грунтовки прямо в поле, и мы не торопясь засеменили к лесной опушке, что виднелась в отдалении. Там, смогла разобрать я своими всё более близорукими глазами, происходило какое-то шевеление: угадывались телеги, автотранспорт и человеческие фигурки. Видимо, именно там располагался табор.

— Это похищение? — хохотнула я. — Ты потребуешь за меня выкуп?

— Просто в гости съездим, — отозвался цыганёнок. — Ты же не против?

Ну, насиловать меня всем табором, я надеюсь, не станут, хотя я наверняка предстану перед Серёжиными сородичами в качестве его добычи и сексуального трофея. Мальчик хочет показать старшим, что стал мужчиной. Ну ладно, рисуйся. Даже подыграю по возможности, я же понятливая и великодушная.

Табор меж тем приближался. Я уже отчётливо могла разглядеть несколько повозок — точно таких, как в отчаянно мелодраматичном телевизионном фильме «Цыган» (уж не у этого ли табора телевизионщики их взаймы брали?), пару легковых автомобилей — «Москвич» и «Жигули», насколько врубаюсь — и штуки три мотоцикла, из которых один с коляской. По земле раскиданы матрасы и одеяла. Два костерка вяло направляли в почти безоблачное небушко рассеянные струйки дыма, немногочисленный люд лениво взирал на приближающегося скакуна с двумя юными наездниками. Похоже, табор насчитывал далеко не полный состав. Ну правильно, надо же как-то деньги зарабатывать. Не больше десятка взрослых мужчин и женщин захватил мой взор, штук пять детей, из которых двое грудничков, и оба припали к телам матерей. Один, посасывая большую и равнодушно оголённую грудь пожилой, с проблесками седины в волосах, некрасивой и усатой матери, второй, должно быть, уже насытившийся, упакованный в разноцветное тряпьё, смиренно полёживал у законсервированной, спрятанной под цветастой блузкой груди совсем юной, очаровательно симпатичной девушки с милой улыбкой, почти девочки.

Она-то и поприветствовала нас первой.

— Ай, глядите-ка, глядите! — звонко заголосила юная мать, аппетитно размазывая слова в рассыпчатом смехе. — Наш Сергей жену привёз! Дождалися!

Цыгане на этот крик оживились, заулыбались, женщины — те и вовсе поддержали его дружескими и безобидными повизгиваниями. Судя по всему, наш приезд пришёлся всем по душе. Радость и смех принесли мы в дом этот, развеяв путы житейского застоя. Хвала богам, хоть кому-то могу быть полезной.

— Сестра моя, — негромко и вроде бы недовольно пояснил Серёжа. — Получит она у меня однажды.

Но расстроенным парнишка не выглядел. Да, ожидания мои сбываются, он повышает здесь с моей помощью социальный статус. Я — этнографический кругозор. Мы полезны друг другу.

— Ну а что, симпатичная! — крикнул кто-то. Голос мужской.

— То, что надо. Молодец, Серёга! — голос женский.

— Подмахивает, Серый? — голос детский. Коллективные восторги, хрюканье, местами гогот.

— Поменяться не хочешь на мою старуху? — голос мужской пожилой. — А то давно хочу сдать её на металлолом. — Вдохновенный хохот, почти аплодисменты, азартное наблюдение с подбадриваниями за жизнерадостной сценкой, в которой пожилая, но в целом благовидная женщина (я узнала в ней торговку шмотьём, что кружилась вместе с Серёжей в селе — его мать) совершила несколько наскоков с кулаками на колоритного седовласого цыгана с серьгой в ухе, по всей видимости, её мужа и отца моего провожатого (хотя чёрт его знает, какие у них тут родственные связи и кто кого на свет производил).

Седовласый, уворачиваясь, поначалу посмеивался на выкрутасы жены, но потом вроде как рассердился, вспомнил про цыганские порядки, в которых мужик аз есмь, а баба нет ничто, и довольно болезненно заехал суженой под рёбра. Не переходя при этом за грань шутки и бытовой развлекухи. Та крякнула, согнулась, отошла в сторону, бормоча что-то под нос, но быстро распрямилась, заулыбалась и артистично махнула на мужа руками, добавив пару выражений по-цыгански. От них аудитория пришла в сущий восторг, прямо-таки завизжала, а седовласый, вконец рассердившись, схватил что-то с земли и запустил в жену. Метровый дрын — а был это он — просвистел над вовремя согнувшейся супругой в сущих сантиметрах и вынудил её во избежание дальнейших обострений скрыться за повозками. Восстановивший статус цыган победоносно оглядел арену действий.

— Ну что, Сергей, — обратился он к парню. — Веди жену в хоромы.

Новый взрыв смеха.

— Это твой отец? — обернулась я к Серёже.

— Угу, — буркнул он.

— Он тут типа самый главный?

— Да, типа.

— Цыганский барон?

— Ну, если хочешь так называй…

Мы неторопливо спешились — сначала Серёжа, затем с его помощью я — и протянув руку для приветствия руководителю табора, чему тот несколько удивился, но руку таки пожал, я обозначила все точки над «i»:

— Здравствуйте. День добрый. Не жена и не собираюсь. Просто в гости. Цель — культурологическая. Быт, знаете ли, обычаи малых народов. Хорошо у вас тут, весело. Очень познавательно. А туалет, извините, где находится?

Туалет, объяснили мне, он в буквальном смысле вокруг. Вся планета — туалет. Как под каждым ей листком был готов и стол и дом… Я покивала понимающе и двинула к близлежащим деревьям и кусточкам. Эх, хорошо быть кисою, собакою и цыганом. Свобода — это святое. Нет, Серёжа, спасибо, я сама справлюсь.

В лесу, когда на корточки присела для единения с природой, у меня странное ощущение по телу пронеслось. Дежа вю. Будто была я уже когда-то в этом или каком другом таборе, и будто на мне разноцветные цыганские лохмотья, и будто верчу я плечами под гитарное стаккато на фоне взбудораженного ночного костра.

Да уж, в бесконечной вселенной на бесконечной шкале времени все мы будем собираться в себя теперешних бесконечное количество раз. С некоторыми вариациями, не более. Ну а как иначе? Так что надо расслабиться — жизнь прекрасна и бесконечна.

Тревога? Так в этом дежа вю гнездится тревога? Ну да, я её чувствую… Жизнь прекрасна и бесконечна, но тревога почему-то не исчезает. Это напрягает. Впрочем, мне ли удивляться?

Да не, брось, подруга, тебе ли страшиться хромой судьбы?

Я вернулась, присела к костру, в который Сергей исправно подкидывал сучья, приняла с благодарностью от кого-то из женщин на плечи тяжёлый платок из плотной ткани — потому что прохладой повеяло, а день к вечеру клонился — и с любопытством принялась наблюдать за короткими сценками цыганского быта.

Сценки неожиданностью не поражали. Скорее вопиющей обыкновенностью. Вот пожилая цыганка, сидя на перевёрнутом железном тазе, штопает что-то из исподнего. Мужские трико, судя по всему. Штопает и злится — то ли на обладателя портков, то ли на себя, потому что мысли мешают работе: она сосредотачивается, делает пару швов, а затем вдруг опускает руки и, погружаясь в воспоминания, начинает коротко покачиваться из стороны в стороны. Лицо её становится серьёзным, напряжённым — воспоминания явно не из приятных. Но вдруг она возвращается в реальность, ловит на себе мой взгляд, смущённо улыбается, взмахивает руками, кляня свою забывчивость, и снова заставляет себя пару минут поработать. До того прихотливого момента, когда разочарования жизни снова унесут её в колкий плен бессильных сожалений о невозможности изменить прожитое.

Вот бьёт по земле палкой цыганёнок, ему года четыре. Он воинственен и горяч. Для него всё просто, он не спотыкается на определениях, что такое хорошо и плохо: хорошо — это то, за что он. Плохо — то, что против него. Мда, а разве с возрастом мы меняем что-либо в этих установках? Перед ним — невидимый враг, сейчас он будет наказан: вот тебе, вот, вот! Получи за всё, что незримо и непонятно, что против. И понимать, и зрить тебя не желаю — просто уйди, исчезни, скройся. Я сильнее и злей!

Но вот проходящий мимо молодой цыган — двадцать с небольшим ему от силы, хоть и пытается он с помощью долго выращиваемых усов казаться старше и солиднее, да только ребяческие повадки всё ещё в силе и выдают с потрохами — залепляет пацанёнку подзатыльник. Просто так, для профилактики: слишком резок ты и несправедлив, малой, к безмолвной земле, слишком шумен и горяч. Я и сам не знаю, каким надо быть в этой жизни, да разве в этом дело — не стой на дороге, и всё! Пацанёнок затихает и отбегает в сторону, видимо в поисках матери, молодой усач встречает мой взгляд и отвечает сальной многозначительной усмешкой: эх, не прочь бы я загнуть тебе под кусточком. Странное дело: отводя глаза, я и сама выдаю двусмысленную улыбку, хотя оскорблена его маслянистыми, порочными, раздевающими глазами. Что это такое, почему я не хозяйка своим эмоциям?

— Тебе, наверное, трудно такое представить, — говорит присевший к костру Игнат Тимофеевич, седовласый цыганский лидер, — но всю жизнь я в чистом поле живу.

У него настроение потрепаться, удивить случайного человека. Я само внимание. Протянув мне большой и несвежий сахарный пряник, который я тут же начинаю глодать, он пошевеливает палочкой дровешки в костре и, задумчиво глядя в сгущающиеся сумерки, начинает неторопливо делиться со мной ключевыми эпизодами своей жизни. Детство, армия, тюрьма.

— Только в пятидесятых в настоящем доме пожил, — рассказывает он. — На Кубани. В цыганском колхозе. Тогда много таких создавали. Года два вытерпел, потом с дядькой снова шляться по России отправился. Не могу в одном месте, натура такая.

Серёжа не слишком доволен откровениями отца. Он сидит слева от меня и хмурится. Ему хочется отвести меня от костра куда-нибудь подальше, где нас не будет видно, да хоть в тот же лес и стремительно атаковать пылкой чувственностью. Он не уверен, что я захочу остаться здесь на ночь, он явно не хочет отвозить меня обратно в село, не получив своего, и наверняка придумывает объяснение на тот случай, если я попрошу доставить меня восвояси. Подкова с коня слетела — что-нибудь в таком духе.

— А сел вообще за ерунду, — продолжает старый цыган, которому Серёжа годится скорее во внуки, так что детей у него, надо думать, с избытком, да и жён, должно быть, он сменил немало. — За мешок комбикормов. И коней воровал, и в дома залезал, и машины угонял — никогда не попадался. Однажды в драке человека ножом ударил — до сих пор не знаю, выжил тот или помер. Чего бы за такое не посадить, спрашивается? — похохатывает он. — Нет, надо чтобы как в анекдоте. Чтобы смеялись все, как над дурнем. Ну да ладно, ума-разума набрался, больше не позволял себя за задницу хватать. Жизнь — она всему научит.

— А вы здесь как бы с кооператором Куркиным работаете? — спросила я вдруг, хотя вроде как от меня и не требовалось задавать вопросы. — С ним сотрудничаете… ну, в делах разных?

Цыганский барон вроде бы не удивился и никакого беспокойства взглядом не изобразил. Возможно, ответил бы даже, но в это самое мгновение начали твориться неожиданные вещи.

— Игнат, тревога! — крикнул кто-то из темноты.

Седовласый вскочил на ноги, устремил взор вдаль, в ту сторону, где расстилалось уже невидимое поле, и вместе со мной обнаружил там несколько пляшущих огней. Те напоминали фары автомобилей, дрожали, прыгали, резвились и почему-то ничего хорошего для всей нашей таборной компании не предвещали.

— Топоры хватайте, палки! — услышала я, как Игнат Тимофеевич отдавал распоряжения уже где-то в отдалении. — Эх, не все в сборе! Врасплох нас застали. Бабы, дети — в лес немедленно!

Серёжа, лицо которого в бликах костра выглядело более чем обеспокоенным, если не сказать напуганным, схватил меня за запястье и потянул за собой.

— Пойдём быстрей!

— Кто это? — поддалась я на движение.

— Без понятия. Менты, может. Или бандиты председательские. Какая разница?

— Да я не при чём, — бормотала я на бегу. — Мне-то чего прятаться?

— Думаешь, они разбирать будут?

— А чего они вообще? Что им надо?

Усадив меня под деревья рядом с парочкой цыганок и ребятнёй, Серёжа ринулся обратно, оставив мои глубокомысленные вопросы без ответа. В лес мы углубились недалеко и сквозь немногочисленные деревья наблюдали за происходящим. Оно оказалось будоражащим.

Дрожащие огни вскорости приблизились к цыганскому кочевью вплотную и действительно оказались автомобилями — тремя легковыми и грузовым. Из кузова грузовика тут же на землю повыпрыгивали разгорячённые мужики, каждый держал в руках дубину или монтировку. Из легковушек тоже мужики выбирались — и у них в руках дубинушки значились.

Эх, дубинушка, ухнем!

А у некоторых и ружьишки.

— Где Игнат! — гаркнул кто-то из них.

— Игнат, сука, выползай! — заорал тот же самый голос громче и раздражённее. — А не то Хиросиму тут тебе устроим!

— Вам зачем Игнат нужен? — донёсся из-за повозок ответный вопрос, озвученный голосом молодым, явно Игнату Тимофеевичу не принадлежавшим.

— Базар есть, — был ответ. — Игнат, выползай! Учить тебя будем уму-разуму.

— Ещё шаг сделаете — стреляю! — снова отозвались с цыганской стороны, и на этот раз говорившим был седовласый барон, я узнала его.

— Игнат, гнида! Если ты отсюда не… — завопил тот же голос, обладателя его я наконец разглядела, это был широкий мужик с плешью на голове, но другой, маленький и щуплый, подскочив вдруг к плешивому крикуну, дал ему хорошего тумака в плечо и оборвал на полуслове.

— Чё за тёрки пошли?! — зашипел он на плешивого. — Чё за мелодрама?! На хрен он тебе нужен?! Дело делать давай!

— Ну ладно, — пожал плечами тот несколько растерянно. — Просто без крови хотел…

— Нам по барабану, — снова прошипел маленький и крикнул, оборачиваясь к кому-то из мужиков: — Тащи канистру!

В этот момент я приехавших узнала. Некоторых из них видела на улицах села. Шабашники, водовод меняли.

На секунду я отвлеклась, потому что почудилось, будто цыганки вокруг меня исчезли — так оно и оказалось, женщины с детьми отползли глубже в лес. Впрочем, кое-кого я разглядела, несмотря на темноту — они передвинулись недалеко, метров на двадцать. Кто-то махал мне из-за веток.

В этот момент раздался выстрел. Я бросила взгляд на поляну — а там всё уже пришло в движение: приехавшие мужики бежали к повозкам, один из них, достигнув ближайшую, усиленно тряс над ней канистрой с изрыгавшейся серпантиновой лентой бензиновой струёй, из темноты доносились звуки ударов и крики, почти сразу вслед за первым выстрелом раздалось ещё несколько. Я подумала, что всё же благоразумнее отползти ближе к цыганкам и принялась пятиться назад. За мгновение до того, как плотный кустарник полностью скрыл от меня поляну, она озарилась вспышкой огня — то озорно и игриво занялась языками пламени облитая бензином повозка.

Мне было весело. Не, в самом деле, меня просто-таки восторг душил. Знаю, я извращенка и потерявшая моральные ориентиры дрянь: прямо передо мной люди бьют друг друга, а возможно, что и пристрелят кого-то — а мне радостно.

И никакого волнения — даже пластинки для успокоения перебирать не хотелось. Петь — и подавно.

Просто сюжет развивается — и он нескучный.

НИЧЕГО НЕ ИСПРАВИТЬ

«— Подождите! Да подождите же! — кричала истово Мария, воздевая руки к небу и едва не бросаясь под скачущих мимо коней. — Вы не так всё поняли! Индейцы не крали меня, я сама пришла в резервацию. Сама, понимаете!?

Всадники, казалось, вовсе не замечали её. Возбуждённые, выкрикивающие нечто несвязное, они с самозабвенным удовольствием вскидывали ружья и стреляли по разбегающимся в стороны краснокожим. Почти каждый выстрел достигал цели. Один за другим индейцы падали на землю, сражённые злыми, не знавшими пощады пулями бледнолицых. Среди них попадались женщины и дети. С каждым мгновением земля всё больше напитывалась кровью.

— Пожалейте детей! — взывал к нападавшим по-английски седовласый вождь Ястребиное Перо, который всего лишь несколько минут назад так гостеприимно угощал Марию кисловато-горьким и волшебно-пьянящим индейским напитком, название которого она так и не смогла запомнить. — Мы не сделали вам ничего плохого. Топор войны давно зарыт!

В это самое мгновение речь его прервалась. Старик вскинул руками и повалился лицом в кровавый грунт. В спине его торчал топор. Хохоча, молодой розовощёкий парень, сын фермера Кирка Ходжсона, Ангус было его имя, спрыгнул с коня и подбежал к поверженному вождю. Его товарищи одобрительными криками приветствовали удачный бросок.

— Не хуже, чем у самого ловкого индейца! — кричали ему.

— Раздерите меня степные опоссумы, — отвечал Ангус, с кривой усмешкой вырывая топор из человечьей спины, — но таких ловких индейцев сейчас не осталось. Разве сравнятся эти обезьяны с нами, умелыми и упёртыми англо-саксами?..

— Мисс Бальтазар, вы свободны! — заметив девушку, крикнул он ей. — Я даже боюсь представить, что сделали бы с вами эти звери, опоздай мы хотя бы на пять минут.

Бледная и обессилевшая, Мария упала на колени и погрузила лицо в ладони. Её душил плач и нестерпимая горечь о погубленных жизнях. Особенно невыносимо становилось от мысли, что ничего уже невозможно исправить».

СПАСИТЕЛЬНЫЙ РАССВЕТ

Домой добралась на рассвете. Усталая и злая. От радости ни грамма не осталось.

Дед с тётей Мариной сидели за столом и трогательно за меня переживали. Вздрогнули разом, едва я переступила порог.

— Я думал, — встретил меня осуждающим взглядом и горькими словами дед, — что ты уже достаточно взрослая. Что можно тебе доверять. Ты погибели моей хочешь, Светлана?

— Ну разве так делают, Света? — вставила свои пять копеек и Марина. — Ты представить себе не можешь, что мы тут только передумали. Господи, как ты выглядишь? Что с тобой произошло? Тебя что, опять изнасиловали?

Пожалуй, я выглядела как чушка. Ну правильно, полазайте целую ночь по лесу! Впрочем, это ничуть не извиняет бестактность дедовской полюбовницы.

— Стоп, стоп! — подняла я ладонь. — Тормозим, граждане! Фантазии при себе держим. Постепенно отпускаем их в безвоздушное пространство — никакой порнографии не будет. Рассказываю, как всё было: я ездила в гости в табор. С цыганёнком Серёжей, он хороший в целом. На табор напали шабашники. Была стрельба, поножовщина и пожар. Я убежала. Конец фильма. А теперь я хочу спать — и не вздумайте меня беспокоить!

Неумытой лечь всё же не смогла. Поплескалась у рукомойника. Потом рухнула в кровать. Старшие товарищи и вправду не беспокоили.

ВОЛШЕБНЫЙ ПЕНИС

Не люблю сны пересказывать. Даже если они интересные. Но про этот стоит упомянуть.

Хотя вот вопрос: а можно ли адекватно пересказать сон? Чтобы не потерять причудливую, неподвластную бодрствующему сознанию логику, чтобы сохранить фантасмагоричную последовательность событий, чтобы передать всю реальность того зыбкого пространства?

В журнале «Наука и религия» недавно что-то из Фрейда публиковали. Это тот самый австрияк, которому привиделось, будто он человека понял и по косточкам разобрал, его сейчас часто склоняют. У него всё через фаллические символы и страх распада. Башня — пенис, игла — пенис, шариковая ручка — пенис. И распад, распад, распад — за каждым поворотом дуновения его устрашающие. Занятно. Но, судя по всему, я в его теорию не вписываюсь. Не объясняюсь ей. Потому что примитивнее.

Коротко, телеграфно: в ту ночь мне снились никакие не символы, а самый обыкновенный пенис. Или даже несколько — зыбкость сна унесла очертания конкретности в этом вопросе. Ладно, пусть будет один. Он был возбуждён, красив и покачивался из стороны в сторону. Он приближался и проникал в меня во всех местах — в спину, в живот, в ноги, в голову даже. Везде для него открывались дырочки.

Приятный сон, надо сказать.

Я проснулась, сладко поёжилась и долго-долго вспоминала, кто же был обладателем этого волшебного пениса. Так и не вспомнила. Ну и слава богу.

ОТКРОВЕНИЯ СВОЛОЧНОЙ БИБЛИОТЕКАРШИ

Село бурлит, казалось мне. Село как растревоженный улей. Люди снуют от дома к дому и пересказывают трагические события прошедшей ночи. О да, они заслуживают людских пересудов: вооружённое столкновение двух… как бы правильнее выразиться… национально-преступных группировок. Да, одна национальная, другая преступная. Нет, одна национально-преступная, другая просто преступная. Впрочем, неважно. Главное, что была сеча, были выстрелы и огонь.

Вот сейчас я выберусь на улицу — и меня окружит толпа деревенских зевак. «Что там было, Бойченко?» — станут они тормошить меня, перекрикивая друг друга. «Что ты испытала?» «Как смогла выжить?» Не исключено, что у меня возьмут интервью — правда, потом засекретят его и кроме членов ЦК КПСС мои показания никто не узнает. А возможно — и вот это действительно неприятно — меня увезут на чёрном воронке прямиком на Лубянку, где в течение долгих месяцев я стану давать показания об антисоветском восстании в Нечерноземье: ведь правоохранительные органы будут трактовать его именно так. Через десять лет, измученная, но закалённая я выйду на свободу, напишу документальную книгу, в которой изложу всю правду о событиях, свидетельницей которых мне довелось стать, её выпустят на Западе, она станет сенсацией.

Однако с какого хрена ей становиться сенсацией, ведь это не антисоветский мятеж? Ладно, Лубянка отменяется, но повышенный интерес сельчан обеспечен.

Ага, держи карман шире! Если кому в этом мире всё по барабану, так это вешнеключинцам. Страна дураков — одно им название.

— Ты куда? — строго так ещё вопросил меня дедушка, когда я наружу лыжи навострила, а я ещё этак независимо плечами повела — мол, не удерживай меня от благородной миссии донесения правды до людских умом — и через дверь выпорхнула, да только никакого оживления не встретила.

Шёл четвёртый час, кстати говоря. Поспала знатно.

Никаких кружков, никаких приглушённых разговоров. Улицы полупустые. За руку никто не хватает, тайну не выпытывает.

Две тётки на скамейки посиживают, подошла.

— Что там про вчерашнее слышно? — спрашиваю.

— Ты про резолюцию ООН, доченька? — это они мне отвечают, покарайте меня громы небесные. — Про Ирано-иракский конфликт и требование прекратить боевые действия?

— Не-а, — головой мотаю, радуясь за политически подкованных сограждан, — я про конфликт в цыганском таборе. Неужели выстрелов не слышали? Да и зарево наверняка виднелось.

— А-а, это, — скучная будничность касается простых крестьянских лиц. — Ну да, куражились ромалы. Только ведь это каждую неделю они так. И куда только власть смотрит? Почему не выселят их в соседнюю область?

Всё с вами понятно.

Пошлялась ещё с полчасика — глухо. Народ в неведении. И въезжать не собирается.

Шабашников, однако, на улицах не видно. Отлёживаются.

Алёша на глаза попался, слава тебе господи! В своём репертуаре — словно в воздухе нарисовался. Вот этот обеспокоен и некоторым образом в курсе. Я ему обрадовалась.

Я ему всегда рада, конечно. Он милый и мы влюблены друг в друга — не стоит забывать. Но пообщались коротко.

— Ты была там что ли? — спросил он приглушённо.

— Была.

— Я так и знал. Шабашники наехали?

Вот, всё знает человек.

— Они самые. Ну а ты что слышал?

— Да ничего особенного. Знаю только, что жертвы есть. У шабашников пара раненых, они весёленькие, бухали с утра, а у цыган и трупы имеются.

— И что они?

— Ну а что они? Снимутся, должно быть, и уедут. Что ещё делать-то? Победил председатель. Вскорости и за Куркина возьмётся.

И исчез.

Алёша, хотела я ему крикнуть, куда же ты? Мне так обнять тебя хочется, к груди твоей прижаться. Поцеловать тебя в рот красивый, заячий. Я же запала на тебя, человек мой дорогой, быть с тобой хочу постоянно.

Поедешь со мной в город, любимый?

— Здравствуйте, Людмила Тарасовна! — кивнула библиотекарше. — Книги прочитала, завтра сдал. Новых поступлений не было?

— Света! — нервно, истерично схватила она меня вдруг за руку и потащила за собой.

Отвела на десять метров и остановилась. Зачем — непонятно. Всё равно посреди дороги остались.

— Я долго тебе собиралась это сказать, и ты меня ни за что не осуждай! — забормотала она, глядя на меня широко открытыми и пугающе взбудораженными глазами. — Я понимаю, что всё это станет для тебя шоком, но ты должна узнать правду. Какой бы горькой она ни была.

Не люблю неадекватных людей. Всю жизнь бегу от неврастеников. Они чрезвычайно опасны. Могут надолго выбить из колеи, а то и вовсе заразить психозом. Любой ерундой. Это опасно. Надо оставаться трезвой и рассудительной. В библиотекарше, судя по всему, я несколько ошибалась. Она казалась мне разумнее.

Но стояла, ждала.

— В общем, слушай и сама решай, что с этим делать, — продолжала та вывалить на меня килограммы нервозности. — Потому что с этим надо что-то делать. Такое в голове не укладывается. Короче, твой отец — вовсе не тот, на кого ты думаешь. Не Егор, хоть сам он и готов считать тебя дочерью. Он с придурью, не обращай внимания. Твой настоящий отец… — о, эти долгие, многозначительные паузы, за которыми следует туфта и глупость, сколько же вам длиться? — твой настоящий отец — это твой дед.

Проговорив это, она собралась уйти. Но тут же опять развернулась ко мне лицом.

— Ты, может быть, не поняла меня, ты ещё маленькая, но, я думаю, уже знаешь, как дети на свет появляются. Да, Света, твой дед делал это самое с твоей матерью. Поэтому она и уехала из села. Поэтому ни разу не приезжала его навестить… Я случайно узнала об этом. Прости меня, пожалуйста.

Она торопливо зашагала прочь. Я тут же принялась вспоминать пластинки из домашней коллекции и без затруднений воссоздала всю последовательность песен на первой попавшейся.

— Поёт Анна Герман, — шептала тихо. — Ленинградский завод грампластинок. Первая сторона: «Когда цвели сады», «И меня пожалей…», «Осенняя песня», «Письмо Шопену», «А он мне нравится».

Не спеша побрела к дому.

— Сторона вторая: «Из-за острова на стрежень», «Любви негромкие слова», «Далёк тот день», «Колыбельная», «Вы хотели мне что-то сказать». Все считают, что у Герман зарубежный шарм, а мне кажется, что она простушка.

Тётушки, что так обеспокоены Ирано-иракской войной, всё ещё на своём месте.

— По просьбам трудящихся, — объявила им, — исполняется песня Владимира Шаинского на стихи Михаила Рябинина «Когда цвели сады». Дурма-аном сла-адким ве-э-яло, когда-а цвели-и сады-ы, когда одна-ажды ве-эчером в любви-и призна-ался ты…

И что же ты хочешь, сволочная библиотекарша, чтобы я поверила в это?

В любом случае с посещением библиотеки придётся завязывать.

НЕ ЖДИ ОТ МЕНЯ ОСУЖДЕНИЙ

Смотрела искоса на деда и невольно представляла, как он занимается любовью с матерью. У меня богатая фантазия, напредставлялась до мельчайших деталей. Он в какой-то момент мой взгляд поймал. Я тут же отвела глаза в сторону.

Всё готова принять, всех простить — я смогу. Если за этим стояло Чувство, желание передать близкому человеку частичку тепла — то всё объяснимо и естественно. Не жди от меня осуждений, дедушка, я не из тех, кто кидается камнями. Постараюсь тебя понять, папа.

СОБРАНИЕ У КОНСЕРВНОГО ЗАВОДА

Слухами лихо земля полнится. Вроде никто и не подсказывал куда идти, а ноги сами вывели к консервному заводу. В самое нужное время. У ворот, двух шатких металлических параллелепипедов, постоянно открытых, хотя бы потому что на них отсутствовали скобы для замка, собирался народ. Несколько взволнованный, но больше удивлённый — завод со вчерашнего дня встал. Впервые за свою полуторастолетнюю историю — так в толпе говорили. Ни в гражданскую не останавливался, ни в Великую Отечественную.

Вообще-то чересчур расстроенными жители Вешних Ключей не выглядели. По лицам этих коренастых мужичков и крепко сбитых тётушек — они составляли трудовое большинство, хотя попадались среди работников завода и молодые, совсем юные ребята — даже улыбки блуждали. Многим внезапный отпуск оказался по душе: огородом заняться, скотом домашним или в город за покупками съездить — плохо разве? Ну постоит недельку, потом вернёмся. Зарплату ведь не урежут, правда?

— Сейчас решаем, как с зарплатой быть, — объяснял рабочим усатый дядька в сером пиджаке, по всей видимости, директор. Я как раз в этот момент к народу присоединилась, человек пятьдесят его насчитывалось. — Само собой, идти будет определённый процент, но какой именно, не могу сказать. Случай неординарный, никогда раньше простоев не было. Какие из области придут распоряжения — так и сделаем.

— А причина-то какая, причина? — раздался вопрос.

— Объясняю ещё раз, — отвечал директор. — Причина — в отсутствии тары. Фруктов, овощей — в изобилии. Банки имеются. Нет ящиков под них. Сейчас Слава Куркин должен подъехать, он более подробно расскажет, почему у него тары не осталось.

— Ну вот, отдали кооператору цех — сразу тары не стало, — раздался другой голос, разочарованный. — Ну а что, на Куркине свет клином сошёлся что ли? Других поставщиков ищите.

— Ищем, ищем, — кивал директор. — Если Куркин не справится, обязательно найдём. Но на это несколько дней понадобится.

— А сколько стоять будем?

— Неделю, не больше, — прикинул председатель. — Я так думаю.

Здесь же, на собрании, я узнала, что отчество у Куркина — Демократович. То есть его отца Демократом звали. Забавно. Вячеслав Демократович, рождённый для Перестройки.

Он и в самом деле прибыл вскоре. За рулём «Волги» сам, без шофёра и телохранителей. Выбрался из автомобиля нахмуренный, напряжённый, но ничуть не подавленный. Подойдя к людям, даже улыбнулся сквозь бородёнку, и уголки его хитрых губ явственно мне сообщили, что неординарную эту ситуацию он переживает не без внутреннего удовлетворения. Словно ожидая от неё выхода на новый виток реальности.

— Друзья! Односельчане! — артистично произнёс он, посмотрев поначалу налево от себя, потом направо. Трость в руке застыла, как Знак, как Предзнаменование. Да, он далеко пойдёт, сейчас такие артистичные востребованы. — Я никогда никому зла не желал, а уж устраивать саботаж на заводе, тару куда-то прятать — это уж вообще самое нелепое предположение, какое можно придумать. Моя зарплата тоже напрямую зависит от того, поступит ли наша продукция в магазины или нет.

— Ну, у тебя-то зарплата не чета нашей! — буркнул кто-то из рабочих, и Куркин вроде бы услышал это, но вида не подал.

— Заявляю вам совершенно официально: источник всей этой неприятной ситуации — председатель колхоза Елизаров. Да-да, это он вставляет нам палки в колёса. Как вы знаете, химические материалы, полуфабрикат для производства тары мы закупаем в Липецкой области. Так вот, он направил письмо директору тамошнего химзавода с требованием прекратить поставки сырья. Якобы в нём нет больше необходимости. Якобы это решение райкома партии. Заявляю вам, это полная ложь! В райкоме его откровенно не понимают, никаких полномочий для написания подобных писем ему не давали. Хотя там тоже типчики ещё те имеются. Так что это откровенное вредительство. Вот из таких балбесов партия сейчас и состоит! Семьдесят лет они из нас дураков делали и всё угомониться не могут.

— Это точно! — крякнул кто-то в толпе. Кряк этот был поддержан понимающими кивками.

— Вы же помните, какая морока была, когда деревянную тару возили из соседних районов. Какая она была некачественная — половина сломанной приходила. И как стало удобно, когда на заводе появился свой собственный цех по производству пластиковой тары. Раз, два — и готов ящик. Который лёгкий, удобный, занозы на руках не оставляет. Да и продукцию в такой таре у нас стали охотнее брать магазины. Вы же знаете, как у нас расширился список потребителей — десять областей, три автономные республики. Потому что это эстетично, потому что это современно. Зарплата выросла! Но имеются ещё люди, которые так и норовят затащить нас в прошлое. И что самое удивительное — они находятся у власти. Я просто не понимаю, чего хочет Елизаров. У него, должен вам сказать, за душой полно тёмных дел, от которых настоящим бандитизмом попахивает. Я направил письмо в прокуратуру с требованием провести расследование по ряду эпизодов. Уверенности нет, что она отреагирует, мафия бессмертна, у коммунистов везде всё схвачено, но посмотрим. Управа и на них найдётся. Народ её найдёт, потому что терпеть бесконечно все эти унижения невозможно.

Определённое сочувствие слова Куркина в людях вызвали, но лишь у малой их части: кое-кто понимающе кивал, сжимал кулаки и даже издал в пространство будоражащий призыв «Сместить Елизарова!» Большинство же молча покуривало папироски и выражением лиц свидетельствовало, что против советской власти в лице председателя колхоза идти не готово. Но сомнение читалось и на их пронизанных морщинами лбах.

В общем и целом, Куркин своего добился — люди расходились по домам злые и озадаченные. Сам же кооператор уезжать не торопился. Он коротко переговорил о чём-то с директором завода, а потом вдруг обратился ко мне — я неподалёку топталась.

— Как жизнь, Светлана? Была на заводе? Нет? Хочешь прогуляться со мной? Покажу что здесь да как.

— Если только в банку меня не закатают, — ответила я.

Он хохотнул и сделал успокаивающее движение рукой. Не боись, пока не закатаем — видимо, его так следовало понимать.

КУРКИН ЖЕЛАЕТ ДОБРА

Мы беспрепятственно прошли на территорию завода, директор остался снаружи. Куркин кивнул сидевшей в тени у забора — тот был бетонный, но кривой и с обилием широченных щелей, прямо рай для несунов — массивной тётке в синей спецовке, видимо работавшей здесь сторожем.

— Здравствуй, Слав, здравствуй! — отозвалась та.

Другой народ на глаза не попадался.

— Тащат, наверное, овощные консервы-то? — брякнула я по ходу, имея в виду и незакрывающиеся ворота, и щели в заборе, и не внушающую трепета сторожиху.

Вячеслав Демократович прямо таки обрадовался моему вопросу — он и без этого ковылял несколько озадаченный, словно подбирая тему для разговора.

— Ну да, бывает, — согласился. — Хотя и не часто. Но ты права: заводская система безопасности требует коренного пересмотра. С таким проходным двором бизнес не делают. Непременно займусь этим вопросом в будущем, когда… У тебя есть идеи на этот счёт?

— Нет, идей нет, — торопливо, словно опасаясь предать воображаемых товарищей, пленённых бойцов-красноармейцев, ответила я. — Да и откуда они у меня могут быть? Я глупая школьница.

— А я уверен, что и сейчас ты бы запросто дала пару-тройку разумных предложений по улучшению работы завода. Ты же особенная, талантливая — я вижу это. Стихи наверняка пишешь.

— Вот уж нет! — воскликнула я, и видит небо, ничуть не лукавила, произнося эту напыщенную фразу, потому что после поэмы «Рождённые в скорби» полугодичной давности ни единой поэтической строчки мои пальцы не накарябали. А полгода — это срок! — Проза — другое дело.

Я вдруг поняла, что упомянула сейчас прозу не просто так. Вот стоит передо мной крутой дядя с деньгами и связями — ну, это я перенимаю на себя исходящую от него проекцию — и невольно, как паскудная босячка, подстраиваюсь под него и ищу от знакомства с ним выгоду. Типа он услышит про мои писательские опыты и предложит издать книгу. Договорится с кем надо. А то и за собственные средства выпустит — сейчас и такое возможно.

Я уродливая дрянь. Я противна самой себе.

Но Вячеслав Демократович — эх, тяжело будет отказаться от сладострастного соблазна называть его только по имени-отчеству — фишку не просёк.

— Прозу, да что ты! — лишь воскликнул деликатно. — Вот видишь, я же говорю! — добавил, но ни про какие переговоры с издательствами и типографиями разговор, естественно, не завёл. Из другой плоскости чувак. С другим психотипом.

И продолжил, словно заведённый, про свою кооператорскую вотчину. Развитие, возможности, рост прибыли, расширение рынка сбыта. Ску-у-у-учно!!! Повеситься тянет. Неужели ты думаешь, предполагаемый — по всей видимости, ошибочно — папочка, что я променяю болезненный, но волшебный мир искусства на сведение дебита с кредитом? Неужели считаешь, что аристократы духа согласятся добровольно окунуться в торгашенские волны? Впустить в храм менял?

О, боги жестокие, он действительно так считает! Он и в самом деле такой.

— А вот это и есть сердце нашего цеха — агрегат ЦС-201М, — горделиво — нет, в самом деле мужик гордился — показывал Куркин на металлическую бесформенную глыбу, утыканную рычагами и световыми индикаторами. — Кормилец мой, — похлопал он монстра по гулкому железному боку. — Производства Харьковского машиностроительного завода. Совсем недавно они такие агрегаты освоили. Спит… — расплылся он в улыбке, довольный своей удачной шуткой. — Именно он и создаёт из кипящего пластика удобную и качественную тару.

— И как он вам достался? — спросила я зачем-то. — Он наверняка тыщ десять стоит. Если не больше. Да и частным лицам оборудование у нас не продают. Вроде бы.

Демократович, сын Перестройки, посмотрел на меня как бог на амёбу.

— У кого-то таланты в прозе, — ответил он иносказательно и опять со своей противной самовлюблённостью, — а у кого-то — в умении дела делать. Во-первых, я не частное лицо, а председатель кооператива, а во-вторых, деньги не проблема, если есть фанатичное желание изменить себя и окружающую действительность.

Я вдруг поняла — точнее, подумалось мне мимолётно — что все эти Демократовичи, эти самовлюблённые нарциссы в самые ближайшие годы изменять окружающую действительность до такой степени, что от неё станет тошно. Нет, в самом деле, с них станется. Розовым идиотам удача прямо с неба сыплется, не мной сказано.

— Я общаюсь с вами только по одной причине, — решила я жёстко прервать поток этого самодовольства. — В надежде на то, что смогу узнать, кто мой отец. Больше вы мне ни для чего не нужны. Даже если вы окажетесь моим отцом — всё равно не нужны. Вы плоский, одноклеточный и скользкий — вы мне не интересны.

— Дура, — ответил вдруг жёстко, если не сказать больше, Куркин. — Ты думаешь, что книжек начиталась — и жизнь поняла? Я человека хочу из тебя сделать. Потому что всё вокруг меняется. Скоро и ты это поймёшь. Только поздно будет. Останешься у разбитого корыта. Водораздел пройдёт по всем — кто-то окажется сверху, а кто-то снизу. Большинство снизу. А я не хочу ходить под кем-то, я гордый, знаешь ли. Я знаю, я ухвачусь, вытяну себя за волосы туда, где жизнь завертится. А вы, никчемные мечтатели, останетесь со своими книжками в дерьме. Я добра тебе желаю, Света, как ты не поймёшь этого? Я из-за тебя уже человека потерял. И ничего, продолжаю к тебе хорошо относиться. Если он действительно совершил то злодеяние — то туда ему и дорога. Но совершил ли? В любом случае, как бы там ни было, ты мне не безразлична.

— Так вы мой отец, получается? — не могла не задать я вопрос, хотя злость кипела. — Ведь не будете же вы желать добра кому-то постороннему, чужому? Значит, вы знаете то, чего не знаю я. Признайтесь, вы мой отец, да? Ответьте, мне очень нужно это знать.

Куркин не выдержал моей патетики и отвёл глаза в сторону.

— Я не знаю, — ответил он несколькими секундами спустя. — Честно не знаю. Никаких родимых пятен, про которые ты упоминала, у меня нет, но это ничего не объясняет. Они не должны передаваться в обязательном порядке. Интимная близость с твоей матерью у меня была, так что моей дочерью ты можешь быть. Каких-то других доказательств не подобрать. Честно тебе скажу, я ощущаю перед тобой какую-то вину, дочь ты моя или нет. Даже не знаю, откуда взялось это чувство. Я хочу, чтобы у тебя сложилась жизнь. Хочу помочь тебе. Потому что ты заслуживаешь лучшего. Хотя бы за то, что тебе досталась такая мать.

— А что не так с моей матерью? — прервала я его.

— Ну, она же такая, — он смотрел на меня сейчас прямо, пытаясь объяснить свою пошлую мысль, но не вполне справляясь с этой задачей, а потому нелепо и гадко улыбался. Наверняка непроизвольно. — То с одним, то с другим. Лёгкая женщина.

— Ваша встреча была ошибкой, — заявила я, разворачиваясь. — И наша тоже. Выход найду, не провожайте.

Нет уж, ни один разговор с этим человеком мне до конца не довести. Лучше и не пытаться.

Я-ОБРАЗ

Это проблема, да. Западня даже. Я-образ. Представления человека о самом себе.

Взять хотя бы Свету Игнашову. Тёзку мою и одноклассницу. Она первая на ум приходит, потому что вопиющий во всех отношениях случай. Уродина, дура и сволочь. Полная бестолочь, но с удивительнейшим самомнением. Разговаривая с ней, всякий раз испытываешь дискомфорт — хотя бы оттого, что возникает ощущение, будто она придуривается. Лицедействует. Но нет, она серьёзна. Она уверена в собственной исключительности и враждебном отношении к ней окружающего мира. Учителя боятся ставить ей двойки и даже тройки, хотя ничего другого своим дурацким лбом она не заслуживает — она настолько умело делает затем против них выпады, причём самыми изощрёнными способами, что диву даёшься. Сидит девочка за второй партой, бормочет что-то — и на тебе, математичка уже в истерике и в слезах выбегает из класса. Света наблюдательна, она вслушивается в каждое слово и всё обо всех знает. Она умудряется в двух-трёх фразах вместить столько намёков на всю личную жизнь бедной учительницы и придать им такую неврастенично-унизительную форму, что людей начинает трясти. Не только учителей.

Без сомнения, это талант. Я боюсь её про себя. Готовлюсь к психологической и физической схватке, потому что вижу в ней полную свою противоположность, но она хитрее, хоть и выглядит клинической идиоткой. Она ластится ко мне, заигрывает, улыбается кривыми зубами и даже — вот незадача — считает меня своей подругой. При этом не забывает постоянно укалывать. Постоянно и изобретательно. Этой садистке непременно найдётся пара блистательных страниц в учебнике по психиатрии. А ещё она звезда школьных дискотек, все старшие пацаны вьются возле, хотя передвигается она как пингвин, не умеет танцевать и имеет безобразную родинку на правой щеке. Но умение подчинять — оно в крови. Мне так и не удаётся поставить её на место, она всегда умудряется лишить меня козырей.

У неё ущербная внешность, ущербные упаднические мысли — она только и делает, что канючит — но я-образ необыкновенно силён. Что за существо сидит внутри её тела и адекватно ли оно воспринимает свои собственные поступки? Кого она видит в самой себе? Владычицу морскую? Никак не меньше. Почему-то это затмевает всю остальную ущербность. Она далеко пойдёт.

Господи, я за сотни километров от тупорылой Игнашлюшки, а всё равно возвращаюсь мыслями к ней! Это безоговорочное поражение. Я в её власти. Вернусь домой — и воткну ей в сердце кинжал. Иначе я потеряна как личность.

Куркин — он примерно из той же колоды. Только не столь мелочен, как гадкая одноклассница. Но цепок и деятелен. Я убеждена, всё это идёт в нём от страха. Страха прослыть неудачником, никчемным существом. Страх толкает его на действия, заставляет утрясать окружающую действительность с пользой для себя. Я-образ через «не могу» формирует личность.

В Елизарове страх тоже есть, но он не первичен. Его я-образ — это ощущение себя как чего-то круглого и комфортного. Застывшей целостности, о которой у него очень определённое позитивное представление. Он видит, что она рушится, что от неё отгрызают куски. Он морщится и гневается, потому что воспринимает это как покушение извне. Гнев и досада — вот его стартеры.

Пахомов. Его я-образ — Умнейший и Добрейший Человек, Которым Должны Восхищаться. Просто посмотреть на него — и понять, какой он на самом деле замечательный. Почти простой, в меру выдающийся, но непременно замечательный. Очень умный, очень ответственный, очень правильный. Я-образ понимает, что окружающие не воспринимают его в этой роли и тихо страдает. Ожидая при этом, что все увидят его страдания и поймут, какого человека недооценивают. При этом его я-образ самокритичен и страдает от понимания своей зависимости от внешнего мира.

Блин, как это ни печально, но мой собственный я-образ скорее совпадает с пробиркой номер три. Я считаю себя умнейшей и талантливейшей на свете, ещё почти не огорчена тем, что люди совсем иного мнения, ибо верю, что вот-вот они прозреют и всё поймут. Мой я-образ считает себя абсолютным центром мироздания.

По-видимому, меня ждут большие огорчения.

Утешает лишь то, что я-образ никогда не совпадает с тем, что человек есть на самом деле. Потому и все мои рассуждения ошибочны. Обо всех.

Люди просты как три копейки. Вот ключ к пониманию мира и победе над ним.

МАРИНА, ЖЕНЩИНА ДОБРОДЕТЕЛИ

— Тёть Марин, а вот спросить вас кое о чём хотела.

— Да, Свет!

— Но только это между нами.

— Да, солнышко!

— Обещаете?

— Ну а как же!

— О деде я.

— И что с ним?

— Он вам кажется нормальным человеком?

— Ну конечно! Он же ветеран Великой Отечественной!

— Для меня это, конечно, не аргумент, ну да ладно. Просто вы с ним близки, постель делите, а в постели много чего и сболтнуть можно.

— Света, ангелочек, тебе никто не говорил, что ты немного бестактна?

— О, видели бы вы мою тёзку и одноклассницу Свету Игнашову! Вот где бестактность. Тёть Марин, мы же взрослые люди. Я к вам как к подруге…

— Ну ладно, ладно. Что стряслось?

— Я поинтересоваться хотела, не проскальзывало ли у Никиты Владимировича в речах чего-нибудь о связях с другими женщинами. Я не уверена, что он из тех, кто рассказывает новым любовницам о старых, но всё же.

— Света! Не забывай об этом слове: так-тич-ность… Оно для тебя должно быть главным.

— Но всё же.

— Да ну как тебе сказать… В общем, нет. Пойми, девочка моя, всё же я младше его. О юношеских связях мне спрашивать не с руки, а о жене опасно — душевные раны потревожу.

— Тогда я сразу быка за рога. Он часом ничего не говорил о связях с моей матерью? Своей дочерью.

— Господи, Света!

— Есть, знаете ли, подозрение… Точнее, мне об этом прямо в лицо сказали. Мол, твой дед — это твой отец. Я не поверила, конечно, но как-то зудит в душе сомнение. Развеять его хочется. Наверняка вы на моём месте так же поступили бы.

— Кто сказал, радость моя?! Здесь, в деревне?

— Ну, человек один. Женщина, если быть точнее.

— Да кто же!

— Ну, неважно.

— Кто бы ни сказал тебе такое — всё это полная чушь! Верь мне — полная чушь! Сажать надо таких говорунов. Кто это, скажи мне!

— Да ладно, проехали.

— Говори, говори. Я хочу знать!

— Ладно, зря начала. Пора мне. Дела зовут.

— Макарычева, нет? Библиотекарша?

— Оба на! А как вы… Она что, и раньше что-то такое…

— Ай, сучка интеллигентская! Ай, до чего докатилась, потаскуха! Мало ей того, что с директором школы валяется, так она ещё и мерзости о людях распространяет.

— Нет, ну всё же. Вы с чего так быстро догадались?

— Да старые мы с ней враги, старые!.. Света, ты пойми, дед твой совершенно не при чём. Совершенно! Это она мне мстит. Мне, понимаешь. Были у нас с ней пересечения, вот она и затаила злобу. Ни в коем случае не верь в эти россказни! Такого быть не может! Дед твой — кристальной совести человек. Ему и в мыслях бы никогда такое не пришло. Это гнусный поклёп, заруби себе на носу.

— Ох, похоже, зря я затеяла этот разговор.

— Она у меня дождётся, тварина! Мы в тюрьму её посадим за клевету! На каторге сгноим! Ты смотри, такого человека решила опорочить… Жизнь испортить. Да ведь что придумала, это ведь захочешь — не нафантазируешь. Ах, гнида! Ну да ладно, получит она своё. Ой, получит!

ЖЕСТОКИЙ РОМАНС БЕЗ ПРОЩАНИЙ

Если цыгане действительно свалили, то Серёжа меня удивляет. Он даже не соизволил попрощаться!

Серёжа, любовь моя несостоявшаяся, ты не прав! Ну забежал бы на минуту, шепнул бы трогательное «Пока…» с многоточиями, подержал бы меня за руку, поцеловал в щёчку. Я бы не возражала. Жалко что ли?

От кого ещё ожидать романтики в жизни, как не от вас, гитаристов-обманщиков и обладателей плетей?

А вечером — вот ведь продолжение темы! — по второму каналу небольшой концерт Валентины Пономарёвой. «Очарование цыганского романса» — вроде под таким названием. Четыре или пять песен, всё снято в студии, без зрителей. Последней шла «Я, словно бабочка к огню…» из «Жестокого романса». Стихи Эльдара Рязанова. Удивительное дело, он не поэт, а написал самый проникновенный текст из всех, что звучат в фильме.

Я, словно бабочка к огню,

Стремилась так неодолимо

В любовь — волшебную страну

Где назовут меня любимой…

Что самое поразительное — женскую душу понял. А говорят, мужчины не способны.

Валентина Пономарёва — певица с огромной внутренней энергетикой. Поняла это именно сейчас. Раньше её творчеством никогда не интересовалась — как и вообще всей цыганщиной. А тут вдруг такая стать, такие эмоции, такая порода человеческая. Аж пробрало. Интересная женщина. Яркая личность.

…Всё понимаю, Серёж, всё. В спешке собирались, да события ещё такие… Ни в чём не виню. Дай бог, свидимся ещё на белом свете.

ШАБАШНИКИ ВСТАЛИ НА ЛЫЖИ

По селу информация распространилась: в срочном порядке уехали шабашники. Они и так в последние дни на свою работу дружно забили. Трубы не меняли. Так раскопанными траншеи и стоят.

Сидели по квартирам и торжествующе бухали. Лишь иногда выбирались в магазин.

А тут вдруг срочно съехали.

Я вышла в люди за подтверждениями слухов и вскоре их обнаружила. Удивительно подробно и связно об отбытии бригады поведала мне и ещё троим местным жителям предпенсионного и пенсионного возраста Серафима Саровская. Она в волнении куталась в пальто и явно ощущала на себя большую ответственность за пересказ столь важной новости. Я, великая гуманистка, подумала даже, что сумасшедшей она стала исключительно от отсутствия должного человеческого внимания.

А ещё подумала, что и вовсе никакая она не сумасшедшая…

По её словам, поутру шабашники припёрлись в сельсовет, где в категоричной форме потребовали от Елизарова выплаты денег за ту часть работы, что была сделана. Председатель, весьма удивлённый столь неожиданным развитием событий, изобразил им комбинацию из трёх пальцев, именуемую в трудовом народе «фига», и добавил ещё несколько выразительных русских слов в качестве упрёка за невыполнение договора.

— Не-е, мужики! — качал он им головой. — Деньги получите только по завершении работы.

— Так мы же для тебя другое дело сделали! — горячо возражали шабашники. — Поважнее замены водовода. Опасное.

— За то дело мы в расчёте, — сурово обрубил Елизаров. — Если успели пропить — я не виноват.

В общем, побеседовали шабашники, поматерились, но, встретив столь жёсткий отпор от главного человека в колхозе, погрузились всей кодлой в две легковушки (а троим места не хватило, и они два часа ждали на остановке — та прямо у сельсовета — рейсового автобуса до райцентра) и, пообещав в один прекрасный момент вернуться и вытрясти из прижимистого председателя положенные бабки, свалили из Вешних Ключей.

К новости этой местные жители, топтавшиеся рядом со мной у Серафимы, отнеслись с интересом, но более чем спокойно. Она их, в отличие от меня, ничуть не удивила. Версий в процессе небольшого обсуждения было высказано лишь две. Первая: пьянство. Вторая: свойственные подобным горе-работягам природные взбалмошность и разгильдяйство, многократно пьянством усиленные.

Лишь небольшая досада проскользнула их уст почтенных вешнеключинцев — досада по поводу недостроенного водовода и возникших в связи с этим неудобств. Мол, так и придётся с вёдрами к колодцу ходить. Но касалась эта проблема лишь жителей трёх улиц, да и то весьма опосредовано: они и так всю жизнь воду в колодце черпали и по большому счёту никогда не верили, что сгоряча обещанный председателем водный рай придёт когда-нибудь в их дома.

— А-а, болтун этот Сашка! — сошлись во мнении пенсионеры и приближающиеся к этой категории аборигены.

И были они рады, что бегство шабашников и невыполнение обязательств Елизаровым чрезвычайно точно совпадают с их пониманием человеческой сущности.

— А может, другая причина у этого отъезда? — высказалась я робко.

— Да какая ещё причина? — необычайно осмысленно посмотрела на меня Серафима.

— Ну, узнали что-нибудь неожиданное. Пугающее.

— А-а… — махнула на меня рукой сумасшедшая женщина и трижды торопливо перекрестилась.

ДЕСЯТЬ БАЛЛОВ!

— Свет! — кричали мне местные гопнички со скамейки. — А, Свет! Чё в клуб не приходишь? Куда пропала вообще?

Ну как уж гопнички — это я утрирую. Пацанва обыкновенная. Посетители клуба. В общем, безобидные. Я ещё при первом посещении этого культурного заведения их запомнила. Имён ни у кого не знаю.

— В клуб? — отозвалась. — Совершенно не тянет! А что, туда приезжает Карлхайнц Штокхаузен? Иначе для чего мне там появляться?

Признаться, музыку герра Штокхаузена ни разу не слышала. Лишь в газете читала, что она весьма наворочена и авангардна. Даже не уверена, что выдержу её.

— Ну, потанцевать, поприкалываться, — это они мне. — Чё ты одинокая какая? Жалко аж тебя. Ты не комплексуй по поводу потери девственности, — короткий, но в целом учтивый и сочувствующий смех, — с кем не бывает. Не замыкайся в себе. Не отвергай человечество. Не к кому нам в минуты печали прислониться, кроме как к ближним нашим.

Не исключаю, что пару-тройку последних фраз я сама домыслила, но суть послания от этого не меняется. Ребята внимательны, ребята обеспокоены, ребята хотят помочь. В меру своего понимания.

Хорошие ребята. Не, правда-правда.

— А ещё кино там крутят! — добавил один из них. — Сегодня — «Жестокий романс». Совковый фильмец, но позырить можно. Любовь-морковь и всё такое. Приходи, Свет!

О, громы небесные! И кто-то когда-то заявил, что снаряды не попадают в одну воронку дважды?! Нет уж, господа хорошие, явные и тайные кукловоды этого мира, если вы начинаете гнуть свою линию, то делаете это порой так настойчиво, что не заметить ваши намёки просто невозможно.

Я пыталась сдерживаться — не получилось. Пробило на хи-хи. Пацаны примолкли, к моим внезапным хрюканьям прислушиваясь и на мои неадекватные телодвижения поглядывая и, возможно, где-то в глубине серьёзно так задумались о том, что были не правы, протягивая руку помощи в благих попытках вытащить меня из липкого болота одиночества и самоедства.

— Десять баллов, чуваки! — крикнула я им экзальтированно и буйно. — Параллельные линии пересекаются! Аннушка ссыт маслом на рельсы! Че Гевара жив и работает банкиром! Спасибо, други, я многое поняла в эти несколько секунд.

И прошагала мимо.

— Всё равно приходи! — подбодрили меня в спину добрые ребята.

И в самом деле добрые. Не отказываются вот. Верят.

Нельзя думать о людях плохо.

ДЕДУШКА В ЯРОСТИ

Ровно через два дня после отъезда шабашников на крыло легла и тётя Марина.

Собственно, никакой связи между двумя этими событиями нет, у неё причина самая что ни на есть уважительная. Поездка в столицу Белорусской ССР город-герой Минск. К сестре. Она к ней уже давно собиралась — года три, если не больше. Мотивы предполагались сугубо развлекательные — встреча с близкой родственницей, застольные воспоминания, познавательная культурная программа. Но в этом году они изменились и приняли почти скорбные черты.

Полгода назад, в январе, сестра, трудившаяся бухгалтером в одном из минских домоуправлений, похоронила мужа. На похороны тётя Марина приехать не смогла, но все эти месяцы сестра слёзно просила навестить её, потому что впала в депрессию, потеряла смысл жизни и вообще страстно желала обнять младшую сестрёнку. Отказать в такой просьбе фельдшерша не могла и, хоть с тяжёлым сердцем — всё же настроение у поездки радикально поменялось — но решила посвятить родственному долгу последнюю неделю отпуска.

Дед отправился провожать тётю Марину на автобусную остановку. Через полчаса вернулся — и взбудораженный, злой, на нервах весь. В дом отчего-то не завернул, а энергично прошагал прямо мимо окон — я грызла семечки, выглядывая наружу — и даже попытался сделать вид, что не заметил меня.

— Дед! — крикнула я. — Ты чего, заблудился? Тормози, мимо прошёл!

Никита Владимирович на ходу скосил на меня глаза, неожиданно усталые и свирепые, и торопливо бросил:

— Вернусь скоро. Дело есть.

Я какое-то время наблюдала за его удаляющимся силуэтом. Худощавая фигура деда в светлой рубашке была стройна и подвижна, в нём даже что-то мальчишеское проскальзывало. Какой там старик! Он ещё ого-го как крепок.

Хороший всё-таки человек. Надёжный, правильный. Не то что я, дрянь испорченная.

Дед уже минут пять, если не больше, как исчез из вида, когда до меня наконец-то дошло, куда она направил стопы. К Макарычевой, библиотекарше! Куда ещё?!

С чего бы ему быть таким злым да взбудораженным? Как пить дать, рассказала Марина о моём разговоре с ней. Дура я, дура! Кто меня за язык тянул?! Надо было представить последствия — я же могу, я писательница. Что если он убьёт её сейчас? Хрен с ней — а его посадят.

Вскочив с табурета и чуть не перевернув тарелку с жареными семечками, я бросилась к двери. Просунула ноги в шлёпанцы — и наружу. Библиотекарша живёт на Рябиновой, но дома ли она? Дома, дома — сегодня воскресенье.

Теплынь. Воздух горячий и плотный. Бежишь — и словно нагретые матрасы телом раздвигаешь. Порой нога погружается по щиколотку в пыль — так та и вовсе обжигает. Сразу вспотела.

Вот и нужный дом — дверь закрыта. Взялась колошматить — никакой реакции. И деда поблизости не видно. Чёрт, неужели болтливая фантазёрка Людмилка всё же в библиотеке?

Собиралась было туда рвануть, но потом осенило: да нет же, нет, у Пахомова она! Тот живёт на Берёзовой — это следующая улица. Рукой подать. Да и дед, видать, сразу же сообразил, где её искать.

Едва завернув за поворот и бросив обеспокоенный взгляд на пахомовское жилище, что сразу же пред видом предстало, я поняла, что опоздала и остановить извержение вулкана уже не смогу. У дома кипела буча. В первые секунды я не разобрала, кто там с кем сцепился и сколько человек в этой схватке участвовало — да на бегу не больно и приглядишься — но затем картина прояснилась. Дрались двое, дед с Пахомовым, а библиотекарша, которая была тут же, визжала, вскидывала к небу руки и призывала в свидетели весь род людской.

Дрались — не совсем точно сказано. По отношению к деду. На самом деле он просто хладнокровно дубасил по-девчачьи защищающегося директора школы, который в какой-то момент понял, что ведёт себя чересчур героически, оставаясь на ногах, и что лучше бы прилечь в эту горячую пыль, в которой покой, умиротворение и нега. Он так и сделал: прикрывая ладонью окровавленное лицо, отступил на два шага от сбавлявшего обороты Никиты Владимировича — вряд ли тот устал, просто собирающаяся на улице толпа начинала действовать на нервы — медленно и натужно, словно опасаясь ненароком удариться, опустил задницу на землю, а потом так же неторопливо повалился в пыль спиной. И словно ощутил облегчение — потому что блаженно раскинул руки в стороны и вроде бы даже издал соответствующий выдох. Библиотекарша после этого завизжала пуще прежнего, решив что суженому совсем каюк пришёл.

В это мгновение я добежала до арены баталий и вцепилась деду в руку. Он обернулся и, увидев меня, смутился. Даже глаза опустил.

— Деда, ну зачем ты это?! — бросила я ему с укором в лицо. — Нельзя так.

— Можно, Света, — отозвался еле слышно он, отворачиваясь в сторону. — Нужно! Такое прощать нельзя.

Я заметила вдруг валявшийся в отдалении топор. Картина вырисовывалась: Пахомов бросился с топором защищать возлюбленную от дедовских проклятий — не бил же тот её, я надеюсь? — а старик взялся за него.

— Вот она, люди добрые! — завизжала, тыча в меня пальцем, библиотекарша Макарычева. — Вот она, дьяволица! Исчадие ада! С неё у нас все беды начались. Она проклята, потому что в тяжком грехе родилась.

Дед рывком освободился от моей хватки и метнулся к ней. Макарычева завопила, отскакивая назад, закрылась руками и съёжилась. Кулаки дедовские до белизны были сжаты, зубы сцеплены в испепеляющей ярости, желваки играли на щеках, а морщины напряжены неистово. Но он сдержался. Только плюнул себе под ноги и бросил женщине негромко:

— До какого же скотства ты докатилась, Людмила! Какие грязные у тебя мысли!

Потом развернулся, махнул мне ладонью, призывая, и, обняв за плечи, отчего мне пришлось подстраиваться под его ход и неуклюже семенить, зашагал по улице в обратном направлении.

У поворота я обернулась — Пахомов уже не лежал, а сидел на дороге, библиотекарша делилась переживаниями с двумя утешавшими её женщинами, а деревенские ротозеи, окружившие сцену битвы, живо обменивались впечатлениями. Было их не меньше дюжины — от детей до стариков.

— Светлана! — сказал на ходу, не глядя на меня, Никита Владимирович. — Ты запомни одно. Всё, что эта дура тебе наболтала — чушь собачья. Не было ничего подобного и быть не могло. Веришь мне? — он посмотрел на меня пристально и даже отчаянно.

— Верю! — ответила я быстро и уверенностью своей деда немного успокоила.

Он, по крайней мере, расправился как-то и посветлел. А меня за дедушку гордость распирала.

ЧТО ДЕЛАТЬ С ЖАЛОСТЬЮ?

Я люблю смотреть, как мужчины дерутся. Возбуждает. По телевизору бокс никогда не пропускаю. Но, странное дело, симпатии часто вызывает проигравший. Разобьют какому-нибудь никудышному боксёришке морду, стоит он перед телекамерой с кровавой юшкой под носом, глаза потерянные, дышит — не надышится, майка мокрая от пота, недовольный тренер претензии в лицо швыряет — и так жалко его станет, что в телевизор хочется залезть и утешить беднягу. Словно он за твою честь бился.

Должно быть, это оттого, что у меня психология неудачницы. И я подсознательно ищу в жизни ситуации, в которых могу предстать в собственных глазах свободной от обязательств перед миром, то есть побитой и отвергнутой. Так легче на самом деле. Я понимаю это, но почему-то с собой не борюсь.

Вот и к Пахомову жалость проснулась. Небольшая, но всё же. Тут иной, конечно, случай, дед по-любому молодец, герой и восставший титан, но Егор ведь тоже как бы ни при чём. Он свою женщину защищал и хотя бы этим заслуживает уважения. Попал под горячую руку. Расплатился за бабскую глупость. Хотя тряпка и вообще человек скользкий. Не хочу, чтобы он был моим отцом. Никого не хочу в отцы! Но… жалко.

Будулай велел никого не жалеть. Сам не жалел и других просил не беспокоиться. А я цыгана не слушаю. Вот ещё не хватало, чтобы моё глупое счастье ты у меня украл! Счастье быть слабой и человечной.

Только что же мне делать со всей этой жалостью? Задушит она меня и землицей завалит.

ПЬЯНОЕ ПОКАЯНИЕ

Ночь выдалась прозрачная, безветренная. Кузнечики чирикают как полоумные. Полнолуние. Диск луны прямо в окна заглядывает, заснуть невозможно. Я уж и так поворачивалась и эдак — никак не подобрать точку опоры, от которой покой настанет. Руку вытяну — на стене тень. Такой сегодня месяц озорной да светлый. Можно из кулаков комбинации складывать: животные, существа сказочные, отцы потерянные с рогами и клыками, как у чертей. Ну-ка, назовись, кто тут по мою душу? А-а, вот этот! На тебе, бестолочь, на тебе, гадина! Будешь знать, как детей делать, когда никто об этом не просит.

За окнами — одно в моей комнате приоткрыто, жарко потому что — шаги будто. Нет, тишина… А вот опять топчется кто-то… Господи, уж и вправду никак чёрт рогатый явился!

— Никит Владимирыч! — донеслось с улицы, голос нетвёрдый, жалобный, выражает что-то надрывное интонацией нервной. — А, Никит Владимирыч! Выгляни в окошко, будь добр!

Э-э, да это Пахомов! Да уж, чёрт и есть. Помянула — явился. Пьяный, похоже. А жалость-то прошла, гость ночной-незванный, улетучилась! Будулай забрал, к нему обращайся с претензиями.

— Гвардии лейтенант Бойченко! — школьный директор повысил голос. — Герой Великой Отечественной! Спаситель человечества! К вам обращается отставной козы барабанщик Егор Пахомов. Всеми презираемое чмо. Уделите мне пару минут вашего драгоценного времени.

Я с кровати как-то сама собой сползла — она даже не скрипнула ни разу, хотя за ней такая черта водилась — пригнулась и к окну подползла. Приподнялась малость — пошатывающийся Егор Валерьевич стоит в паре метров от кухонного окна. Луна и впрямь хороша, да ещё сбоку удачно так заглядывает — даже выражение лица у него разглядеть можно. Сосредоточенный, злой. Преисполненный скорби к миру, а более всего — к самому себе. Тревогу вызывает. Что опасное вряд ли выкинет, но на мелкую пакость вполне способен. Пьяный, да. Потому и храбрый.

— Ничтожество вызывает вас на разговор! — сосредоточенно глядя в окно, выдал Пахомов. — Неужели у советского героя и совести народа не хватит духа перемолвиться парой слов с говорящей обезьяной?

И вправду, а где же дед? Спит разве?

— Что тебе? — раздался из соседней комнаты дедовский голос, а перед ним донёсся звук открываемого окна. Как дед вставал с кровати я не услышала.

— О, браво! — Егор беззвучно поаплодировал и состроил гримаску благодарного презрения. — Вы достойны всемерного уважения за вашу храбрость. И восхищения. Разумеется, восхищения.

— Егор, — прервал его словоизвержение дед, — мы с тобой не одни тут. Ребёнок спит, да и вообще нас за километр слышно. Шёл бы домой, а? Ну а завтра всё с тобой по-человечески обсудим. Подраться хочешь — подерёмся. Я даже сопротивляться не буду. Отведёшь душу, будь уверен.

— Помолчи, Никита Владимирович! — махнул рукой Пахомов. — Помолчи! Слушай меня лучше.

Дед и вправду возражать не стал, а Егор, выждав секундную паузу, которая сопровождалась глубокомысленным вдохом-выдохом, вдруг опустился на колени.

— Просить прощения я пришёл, — заговорил он, не поднимая головы. Взор устремлён в землю. — За себя, за Людмилу свою глупую, за всех нас таких, униженных и оскорблённых, отверженных. Прости меня, просветлённый, гармоничный человек за то, что рядом с тобой проживают такие тараканы. Прости, что мешаем мы вас, избранным, в устремлениях своих дерзких к высотам духа. Прости, что заслоняем вам солнце, что отравляем ваше существование собственным ничтожеством и никчемностью.

— Егор! — подал голос дедушка.

— Ты уважаемый человек, Никита Владимирович, герой войны, а я червь ползучий и даже в армии не служил. Меня женщины за это презирают. Так и говорят: тот, кто не служил — не мужчина. И ведь правы они, дорогой ты мой Никита Владимирович, правы! Не мужчина я, не муж, не отец! Алёшка мой — он ведь не от меня. Никому никогда не говорил об этом, а тебе признаюсь как на духу. Он от другого, какого-то благородного и проворного, который не стеснялся залезать к жене-покойнице в постель. От демона какого-то. Он и не похож на меня нисколько — ни лицом, ни характером.

— Егор, успокойся!

— Была жена. Без любви, без уважения — но была. Тихо сошла на нет, болезнью подточенная — так и не понял, что она за человек. А она, уверен, во мне не разобралась. Как в разных мирах с ней жили, она об одном молчала, а я о другом. Одно воспоминание победное, хоть и гаденькое — дочь твоя, Никита Владимирович. Каюсь, соблазнил её школьницей, к интимной близости склонил. Без сопротивления с её стороны, мог бы сказать в своё оправдание, но кого это сейчас волнует? Главное — что близость была, а, значит, по советским законам заслуживаю самого строгого наказания. Готов его принять, потому что освободился сейчас от страха. Рад его принять буду! Будь ко мне суров, будь жесток, не вздумай забывать и прощать. Это недопустимо!..

Эге, а не из Достоевского ли монолог?

В дедовской комнате раздались бормотания и какие-то торопливые звуки перемещений. Похоже, старик наскоро одевался. Егор на окно не смотрел, а потому продолжал горестно лицедействовать.

— Только об одном тебя прошу, доблестный ты мой Никита Владимирович! Оставь мне шанс на дочь! Один малюсенький, крохотный шансик! Пусть я изверг рода человеческого и гореть мне на том свете в геенне огненной за моё преступление похотливое, пусть не по-божески эта девочка родилась и без отца растёт, но даже самые последние из последних заслуживают снисхождения. Позволь мне до того, как покину я этот мир, стать для Светы настоящим отцом. Ведь это ж всем видно и понятно: дочь она моя, дочь! Одно лицо мы с ней! Пусть запишут меня в документах как отца её, я всё ей готов отдать — и дом, и сбережения, что всю жизнь на книжку откладываю. Не бог весть там сколько, но всё же. В помощь ей эти деньги будут. Подари ты мне это право, любезный Никита Владимирович, называться отцом и быть им хоть немного, потому что не осталось у меня ничего в жизни. Ты же старый человек, умнее меня и опытнее, ты знаешь, как это важно — иметь после себя продолжение. Кровинушку свою живую. Только об этом тебя прошу: дай мне отцовство — а потом делай со мной что хочешь, хоть расстреливай, хоть четвертуй.

— Так, Егор! — дед в каком-то горестном и досадливом нетерпении вышел из-за угла дома и, приблизившись к ещё стоявшему на коленях Пахомову, попытался за воротник рубашки поставить его на ноги. — Быстро встаёшь и чешешь отсюда! Понял? Мне твой бред надоело слушать. Знать я тебя не желаю. Проспись, приди в себя, но не вздумай больше сюда приближаться.

Он тянул и тянул Егора за ворот, но подниматься тот не желал и лихорадочно продолжал произносить какие-то фразы, уже потерявшие общую связность и смысл.

— А если к Свете приблизишься, говорить ей что-то будешь, пугать станешь — то я тебя застрелю. Слышишь, понимаешь?! Зас-тре-лю! Хоть ты приблизишься, хоть библиотекарша твоя. Я старик, мне всё равно. Гады! — отчаянно выкрикнул он вдруг. — Откуда ж вы такие гады ненормальные берётесь?! Кто вас делает?

Пахомов и не думал подниматься с коленей.

— Я его отведу, — раздался вдруг из ниоткуда голос, и как-то сам собой на пятачке у дома возник Алёша. Мой милый Алёша. Дед вскинул на него удивлённые глаза, но вроде бы обрадовался его появлению. Алексей и вправду излучал спокойствие и понимание того, как нужно в этой странной ситуации действовать. — Не волнуйтесь, идите домой. Перепил он. Завтра всё забудет, что наговорил.

Дед отступил на два шага, предоставляя парню свободу действий, а дорогой мой и нежный Алёша, слегка пригнувшись, спокойно и уверенно, словно всю жизнь так делал, врезал отцу (который статус этот только что поставил под сомнение) в живот. Видимо, в солнечное сплетение, потому что после этого короткого движения бормотания из директорских уст прекратились, а раздался лишь хрипло-свистящий стон. Пахомов сразу как-то опал, безвольно позволил Алексею поднять себя на ноги, закинуть руку на плечо и повести в сторону родного дома.

Дед ещё с минуту постоял у дороги, а когда ночные визитёры скрылись из вида, вернулся в дом. Я услышала, как он неторопливо и рассеяно укладывается в кровать.

РЫЦАРЬ РАНИМ И ПЕЧАЛЕН

— Свет, спишь?

Открыла глаза. Тотчас же, ещё последние звуки не успели угаснуть. На фоне потолка — силуэт. Глаза красные, рога витые и зубы в прорези рта блестят пугающе-снежной белизной.

Чёрт!

— Господи! — брякнула неповоротливым языком.

Возглас лишь в шипение оформился. Сердечко ёкнуло и сжалось: надави слегонца — и треснет. Страх причудливый — парализующий, но завлекательный. Продлиться просится.

— Ты чего?

Существо взяло меня за руку. Прикосновение приятное, надо же. Я быстро-быстро заморгала, остатки сна отлеплялись от тела скрученной шелухой и таяли в воздухе.

— Алёша!

Он. Сидит и смотрит пристально, как психиатр. Серьёзный. И слишком даже — по крайней мере так в темноте кажется. Рыцарь печального образа.

— Ффуу!!! — выдохнула с облегчением. — А то мне уже фильмы ужасов мерещатся.

— Бывает.

— Ты давно здесь?

— Нет, только что.

— Отвёл отца? Как он?

Алёша как бы оценивающе окинул взглядом комнату. Напрягся что-то. И чего он здесь не видел?

— Ты же слышала, он мне не отец.

Я тут же что-то добавить хотела, утешающее, но потом мысли сбились и в другую сторону поскакали.

— А с чего ты взял, что я слышала?

— Ну а как знаешь, что я его домой повёл? Да и видел я тебя.

Возразить нечего. Я помолчала.

— Так ты что, расстроился типа?! — хлопнула его по плечу. — Себя жалеешь? Плюнь, не о чем! Я всю жизнь без отца живу.

От Алексея последовал очередной пристальный взгляд — озадаченный отчасти и как бы недобрый.

— Знаешь, — молвил он парой секунд позже, — а в тебе действительно нечто запредельное есть. Я вот пока не пойму, что именно и из каких сфер — но ты явно не рядовая человеческая штучка. Неспроста меня притягиваешь. Неужели тебя действительно стоит опасаться? Неужели я тебе недооценил и не понял? Что если ты и вправду катализируешь трагические события?

— Штучка… — рядом с ним, да ещё с этой его холодностью я всё своё остроумие потеряла. — Скажешь тоже, — брякнула тупо, как малолетка, которой льстит внимание старшего пацана. — Я же поддержать тебя.

Хотя разве не так оно на самом деле? Кто я, если не малолетка, которой именно внимание и льстит?

И тут же разозлилась на себя на эту бестолковость и мешковатость. Нельзя проигрывать эмоции и вставать в подчинённую позу! Ни с кем нельзя, даже с тем, кто нравится. Кого любишь.

— Ладно, дон Педро (что за дон Педро, откуда?), — выдала ему в отместку, — ступай домой плакаться. А мне баиньки пора. Ну, наххаузе, ангелочек!

Алёша усмехнулся. Всё же нравилась я ему колючей, это видно. Судя по всему, он очень раним, хоть и пытается это скрывать. Узнал мальчишечка, что отец ему не отец, вот и впал в депрессию. Ну раскройся ты, не строй из себя железного дровосека, пожалуйся — ведь не просто же так ты ко мне пришёл, ведь не чужие мы друг другу — и я к тебе ещё больше чувствами проникнусь. Трепетнее тебя прочувствую. А так холоден, как камень, циничен, как скорпион, только жало высовываешь — думаешь, у меня своего не найдётся?

— Слышала, шабашники уехали? — сменил он тему.

Вот и правильно.

— А как же!

— Знаешь, почему?

— Думаю, испугались чего-то.

Алёша покивал.

— Очень может быть.

— Хотя кого? Цыгане съехали. Милицию если только.

— И меня это интересует. А цыгане недалеко отчалили. Где-то у леса за Ольховкой встали. Видимо, их Куркин подкармливает.

— Вот оно как! Я и не знала.

— Ни в какую милицию они, кстати, не заявляли. Всех убитых втихаря похоронили. Я издалека видел, но такое впечатление, что их сейчас больше стало.

Хотела у него про Серёжу спросить, но поняла, что будет это выглядеть глупо. Да и надо определяться в предпочтениях, в конце концов. Кого-то одного в сердце пустить, я же не хочу повторять мамочкины подвиги.

— Алёш, поцелуй меня, а? — попросила вдруг.

Он помедлил чуть, но потом склонился и припал ртом. Губы у него отчаянно холодные, а зубы колючие.

— Ай! — вскрикнула я от боли.

Он отстранился.

- Клыки у тебя что ли? Чего кусаешься?!

Он вздохнул и приподнялся.

— Зря я пришёл, пожалуй, — произнёс. — Не время. И у самого настроения нет, да и ты какая-то взбалмошная. В другой раз.

И я хотела было его остановить, но почему-то не стала.

— Алёш! — успела шепнуть до того, как он исчез. — А с чего ты решил, что отец твой правду говорил? Он пьяный был, чепуху нёс. Родной он тебе, не грузись.

— Он не мой отец, а твой! — холодно бросил он, не оборачиваясь. — А я и не думал переживать о такой ерунде. Меня совсем другое беспокоит.

Хоп — и нет его в комнате.

БУДУЩЕЕ — ЭТО ОДИНОЧЕСТВО

Никогда замуж не выйду. У меня слишком мало точек соприкосновения с действительностью. Замужество — это адекватность и принятие окружающей реальности такой, какая она есть. Это смирение с обыкновенностью и превращение в посредственность.

С этим проблемы. Я сумасшедшая неврастеничка и мне это нравится. И реальность я принимаю, лишь наделяя её иррациональностью. Которой, естественно, в ней нет. Реальность скучна и одномерна, а я хочу оставаться многогранной и необычной. Даже для самой себя. Поэтому теряюсь, запутываюсь, размножаюсь в осколках воображаемых иллюзий. Либо горькое разочарование и грандиозное признание поражения ожидает меня в будущем, либо торжество абсолютной и псевдосчастливой потерянности в океане призрачности.

Я слишком слаба для бессмысленной холодности и абсурдности этого мира, но слишком сильна, чтобы смириться с ним. У этого противоречия нет выхода в позитив.

Так и вижу: мне тридцать семь, или даже сорок четыре, я еду в трамвае по городу и с ненавистью оглядываюсь на влюблённые парочки, которые мелькают тут и там. Семейные пары со смеющимися детьми и вовсе вызывают во мне приступы бешенства. В основе этих гадких эмоций, как ни печально, обыкновенная зависть. В чём себе я не признаюсь. «Ну и мамашки!» — восклицаю я про себя, а порой и вслух, когда вижу, что женщины вовсе не осаживают своих расхулиганившихся детей, а снисходительно прощают им шалости.

Все мужчины, которые могли появиться и быть рядом, отвергнуты — моё естество не приняло их убогой нормальности. Я одинока и несчастна…

Кстати, что это за шум доносится снаружи?

ПРИШЕСТВИЕ КРАСНОГО ПЕТУХА

Дед уже на ногах — я увидела его у окна, выглянув через дверь.

— Что это там? — бросила ему.

Он недовольно посмотрел на меня.

— Чего не спишь? — буркнул вместо ответа.

Реагировать на его недовольство не требовалось. Я присела за стол, приоткрыла окно и взялась разглядывать предутренний деревенский пейзаж.

Уже забрезжила предрассветная дымка. Ночь отступает. Странно — почти не спала, и не хочется.

— Пожар где-то, — сказал дедушка. — Видишь — красные всполохи.

И вправду — через пару-тройку улиц от нас, наискосок направо, горел дом. И вроде как с каждой секундой всё ярче — едва видимое ещё пару минут назад биение красного наливалось яркостью и силой.

— Смотри! — показала я в другом направлении. — Ещё пожар!

Заметил его и дед. Тут же нецензурно выругался и даже взглядом не попросил у меня прощения. Мне, признаться, понравилось, что я уже вроде как взрослая и стесняться меня не следует.

— А что за шум такой странный? — не могла не заметить я. — На машинах кто-то гоняет?

Шум действительно удивлял. Доносился он с разных сторон и включал в себя помимо хриплого урчания дизельных двигателей и каких-то лихорадочно отрывистых выкриков топот конских копыт. Я заметила, что кое-где в домах напротив обеспокоенные сельчане, как и мы, уже выглядывали из окон наружу. А парочка мужичков — один из них с молотком — выбралась на улицу.

Дед тоже отлучился на несколько секунд за перегородку, на кухоньку, и появился у окна с топорёнком в руках. Явно недовольный: большой, настоящий мужицкий топор покоился у него на заднем дворе, а в доме валялся лишь такой полудетский вариант для лузганья щепок на розжиг.

— Похоже, петуха кто-то запускает, — объяснил он мне происходящее. — Вот ведь гады!

Не прошло и минуты, как мы узнали, кто были те злоумышленники. Догадка зародилась во мне и раньше, а подтверждение её вызвало скорее радость, чем тревогу, хотя тревожиться и было за что.

На нашу улицу завернул рычащий, вилявший из стороны в сторону и вообще какой-то агрессивный легковой автомобиль с высовывавшимися из окон разгорячёнными людьми. Люди эти чёрными косматыми шевелюрами, всеобщей небритостью и задорными нерусскими выкриками с этаким лихим блеском казавшихся отчаянно белыми зубов, что сопровождал каждое словоизвержение, принадлежность свою к цыганской национальности выдали тут же. Время от времени автомобиль останавливался, три цыгана одновременно выскакивали из него, у каждого в руках — канистра, подбегали к домам, торопливо обливали их бензинчиком, а затем с удовольствием швыряли горящие спички. Деревянные домишки охотно занимались Красным Петухом, огонь увеличивал плотность, разрастался, жадно обнимая вожделенную древесину и явно желая с ней большого и незабываемого совокупления.

Мужик с молотком вместо того, чтобы броситься на поджигателей, тихонько отступил в глубь двора — туда, где потемнее. Цыгане, однако, дом его пропустили. Присутствие хозяина ли тому причиной или непопадание в заранее выбранный ритм остановок, непонятно. Я внутренне сжалась, когда они проезжали мимо нас: ожидание причастности к огненному преступлению, причём ожидание пассивное, жертвенное, было и трагично, и угнетающе. Но и нас цыгане миновали. Вскоре они и вовсе исчезли с улицы, завернув в переулок.

Однако радоваться было рано. На улице появился всадник. Он пытался скакать озорно и скоро, но коняга под ним, ощущая разбитую, неоднократно размываемую нередкими в наших краях дождями дорогу, ход сбавляла и уклонялась от выбоин.

У самого нашего дома всадник натянул узду, конь почти вскочил на дыбы и издал короткое, но трепетное ржание, неуверенно останавливаясь. Я узнала это животное — сначала его и только затем управлявшего им всадника. На разгорячённом крупе этого четвероногого совсем недавно я скакала по окрестным полям. Да и катал меня тот же самый паренёк, что восседал сейчас на нём.

Серёжа, это он был. Цыганёнок стрельнул в наши окна злым, сосредоточенным взглядом и увидел меня. Рот его растянулся в широченную улыбку, казалось — он безумно рад повидаться со мной после непредвиденной разлуки. Парнишка ловко соскочил с коня на землю и, бережливо придерживая что-то во внутреннем кармане пиджака — да, на нём был пиджак, причём явно с чужого плеча, большой и несуразный — подбежал к дому.

— Ах ты сучёнок! — выругался тотчас же уяснивший его намерения дед и скаканул к порогу.

Я ещё удивилась на него — это же Серёжа, хотела крикнуть, я его знаю, он хороший! — но хороший Серёжа, остановившись прямо под окном, из которого я выглядывала в мир, изъял из пиджака бутылку с прозрачной жидкостью, вытащил из неё газетную пробку и радостно облил бензином — чем ещё, если не им? — несколько брёвен в основании дома.

— Гори-гори ясно! — крикнул он, поднимая на меня глаза и зажигая спичку.

— Дурень! — успела я крикнуть ему. — Я всё равно тебе не отдамся, ты слишком глуп.

Брёвна занялись огнём. Вылетевший из-за угла топорёнок чиркнул по одному их них, уже горевшему, и соскользнул в траву. Серёжа машинально отпрыгнул и пригнулся. Запусти дед топор поточнее, это бы цыгана не спасло, но Никита Владимирович, несколько комичный в майке и трикошках, швырнул инструмент не прицеливаясь — времени на то не было. Однако и тем напугал цыганёнка как следует — Серёжа тотчас рванул обратно к коню, торопливо заскочил на него и, вдарив в бока ногами, заставил того отъехать на безопасное расстояние. Там, в отдалении, остановился и оглянулся. Дед преследовать его не собирался и даже не стал отыскивать в траве топор. Он стянул с себя майку, кинулся к горящим брёвнам и, матерясь, принялся прикладывать её к огню.

Я тоже вырвалась из оцепенения. Вскочила со стула, метнулась к стоявшему на кухне ведру с водой, зачерпнула полный ковш и, переместившись обратно к окну, выплеснула влагу на огненный очаг. Затем снова бросилась за водицей.

— Вячеслав Малежик… — лихорадочно забормотала, мысленно выбирая из кипы домашних пластинок первую попавшуюся, — «Кафе «Саквояж»… Точнее, не так. «Песни Вячеслава Малежика» — вот так она поименована. А потом уже «Кафе «Саквояж». Ленинградский завод грампластинок. Первая сторона — «Мозаика», «Картина любви», «Кафе «Саквояж», «Аквариум», «Русалка», «Конотоп». Вторая — «Зоопарк» «Соковыжималка», «Вчерашние дети», затем… затем-затем… да! «Вслед за радугой», «Дорога», «Околоспортивная песенка». Точно!

Я даже фуфайку успела деду в окно выбросить — чтобы он ей тушил, а не майкой, которая в скомканном виде превратилась в малюсенькую тряпицу. С фуфайкой дело лучше пошло.

— По просьбам трудящихся, — бормотала я, — исполняется песня Вячеслава Малежика на стихи Вячеслава Малежика «Мозаика». Я мозаику сложу-у из разбившихся зерка-ал, свой корабль снаряжу-у в дальний путь воспомина-анья-а… А потом вам расскажу-у, что я понял, что узнал, с кем дружи-ил и с кем дружу-у, как держал я обещанья-а…

То ли мне это послышалось, то ли на самом деле — на припеве дед взялся подпевать.

— Ещё-о раз уйти, чтобы верну-уться, — мурлыкал он под мои вопли, — ещё-о раз закончить, чтоб начать…

Довольно быстро пожар мы потушили. Пожар — громко сказано, конечно. Но всё равно молодцы. Чёрное зловещее пятно на пол-стены осталось наглядным напоминанием о пережитой панике. Чуть промедли — и занялся бы заревом ещё один дом.

А полыхало их на улице не меньше пяти. Безнадёжные, не потушить.

Я и сама не заметила, как улица превратилась в сущий муравейник из бегающих, суетящихся, кричащих и ругающихся людей. Дед, едва мы закончили со своим пожаром, кинулся помогать соседям через два дома от нас. Вроде не безуспешно, огонь отступал, хотя обгорел дом поболе нашего. Я было тоже метнулась с благими намерениями посодействовать если не в тушении, так в спасении скарба хотя бы, но меня отовсюду шпыняли, словно была я самым бесполезным человеком на земле. Обиды я не ощущала, нет — так нет. Значит, надо в стороне держаться.

НЕКОНТРОЛИРУЕМОЕ

Не знаю почему, но страстно хочется, чтобы моя Мария кого-нибудь кокнула. Ножом, вилами, копьём индейским… Что с этим делать? Это противоречит её образу и первоначальной задумке.

Поддаться? Выйду на новую грань или потеряю всё завоёванное.

Дилемма, блин.

Но лучше сдержусь.

ЗАКЛАНИЕ ЖЕРТВЕННОГО БЫКА

— Елизаров! — орали в толпе. — Елизаров виноват, сука!

У сельсовета кучковалось не меньше сотни человек — мужики, бабы, дети. В основном мужики — и злые все до чёртиков.

Село бурлило. Снующие люди, урчащие машины… «Скорая», пожарная… Чёрные лица, грязная одежда. Перекошенные от криков рты.

Кто-то лежит на земле. Женщина в обгоревшей одежде. То ли мёртвая, то ли без сознания. Усатый мужик в трусах пытается делать ей искусственное дыхание. Он на удивление спокоен — сделает выдох и по сторонам оглядывается. На губах — лукавая усмешка. Страшная какая-то. Не хочу знать, что там с этой тёткой.

А у мальчика на лице кровь. Его за руку ведёт девушка слегка за двадцать. Она гладит пацана по голове и разыскивает кого-то взглядом. Мальчишка ревёт, и это девушку злит — порой вместо поглаживания она хватает его пятернёй за волосы и встряхивает. Тот словно не замечает этого.

Этого мужика знаю — дядя Прохор. Идёт по улице и на дома дует. То вправо повернётся, то влево. Серьёзен и сосредоточен. Доволен собой, когда видит обгоревший, но потушенный дом или же вовсе не занимавшийся огнём, недоволен — если взгляд упадёт на пылающий. Качает головой и дует сильнее. Потом растирает кулаками глаза. Плачет.

Площадь — сюда идут все дороги.

— Дом-то его видели, нет? — оборачиваясь по сторонам, вопрошает молодой мужчина, очень напоминающий Куркинского телохранителя. — Целёхонький стоит, ни одной искры не попало. А у других всё дотла сгорело.

— Точно-точно! — отвечает ему истерично какая-то баба. — Елизаровский дом даже и не думали поджигать. Заодно с ним никак, гады.

— Да он цыган и натравил на деревню! — словно подводя итог горячей, но бесполезной дискуссии, грохочет металлом в голосе какой-то седой и грозный мужик ветеранистого вида. — Зарвался председатель, против народа пошёл! Наказания требует!

— Правильно! На кол его! — живо реагирует толпа.

Как-то никто и не заметил, что сам Елизаров вышел из здания сельсовета наружу, достал из кармана пачку сигарет, вытащил одну, закурил и мрачно принялся всматриваться в толпу.

— Александр Геннадьевич, что скажите на обвинения народа? — побуждаемая каким-то странным жжением, гадкую сущность которого ощущала всем естеством, но ничего с собой поделать не могла, выкрикнула я в сторону председателя.

Народ вздрогнул и нервно обернулся на Елизарова. Тот ловко выхватил меня из толпы взглядом, холодно прищурился и лишь коротким движением желвак определил своё отношение к моей выходке.

Знала ли я тогда, что буду помнить этот взгляд всю свою жизнь? Да знала, знала… Как не знать.

Но в произошедшем вслед за этим я никак не могу быть виновата. Я не Господь Бог, чтобы управлять людьми. Ни в смирении, ни в гневе…

— Чё молчишь, гнида? — крикнул кто-то председателю. — Тебе вопрос задали!

Елизаров выпустил изо рта долгую и густую струю табачного дыма.

— Ну и чего вы здесь собрались? — устало и неохотно поинтересовался он. — Почему соседям не помогаете? Видали, сколько домов ещё полыхает?

— А у нас сгорело всё дотла! — завизжала на него толстая баба с распущенными волосами. — Головешки остались! Где нам жить теперь, а? Ты что ли дом нам вернёшь, коммунист сраный?!

Елизаров гордый. Болезненно гордый, как я. Это сразу видно. Сделал движение, чтобы скрыться за дверью, но тут же остановился. Как простой человек положил бы на вас с прибором, а как председатель не могу, следует объясниться.

— Всё, что зависит от местной власти, делается и уже сделано, — так же устало сообщил он толпе. — Пожарные расчёты прибыли, экипажи «скорой помощи» тоже. Только что связывался с районом: пообещали прислать ещё пожарных и медиков. Возможно, прибудет рота солдат для помощи. Через пару часов здесь, в сельсовете, мы начнём приём пострадавших. По каждой семье и каждому дому будет сделана подробная опись потерянного имущества. Я сейчас не могу вам сказать, будет ли оно компенсировано в полной мере, это не моя прерогатива, но надеюсь, что компенсация будет существенная. Что касается тех, кто потерял жильё, то Тамара Сергеевна, кажется, уже делала объявление на этот счёт. Вот и на доске оно висит, — он показал рукой на стенд, что находился в десятке метрах от здания сельсовета, на нём обычно размещали газеты «Правда» и «Известия», а ещё расписание фильмов, идущих в клубе. — Вам следует собраться в школе. Там будут расставлены кровати и раскладушки, мы сейчас над этим работаем…

— А мужика кто мне вернёт?! — вновь завизжала та же самая баба. — Мужа моего, а? Он вон на травке перед пепелищем лежит, чёрный весь, дымок исходит. Советская власть мне его восстановит, да?

— Суки позорные, — закричал кто-то их толпы, и голос показался мне знакомым, — довели людей до ручки! Семьдесят лет уродов из нас делали и сейчас за баранов держат.

Я вглядывалась в лица, но никак не могла определить кричащего. Он находился в гуще толпы, за плотными людскими рядами. На моё счастье, народ принялся расступаться перед этим горлопаном — видать, для того, чтобы председатель воочию его узрел и вкусил ненависти смельчаковской. Я почти не удивилась, когда в просвет между тел выплыла фигура Егора Пахомова. С тёмным лицом, не то от дедовских побоев, не то от сажи и копоти, грязный весь, он выдавал в атмосферу всю свою копившуюся десятилетиями злость. Образовавшийся из людей коридор, в конце которого на него сосредоточенно и зло взирал Елизаров, лишь взбодрил его.

— Смотрите, что они делают! — огляделся Пахомов на односельчан. — Я директор школы и только сейчас узнаю, что пострадавших будут размещать там. Представляете, меня даже не поставили в известность! На меня просто наплевали!

— Тебя искали, — отозвался председатель.

— Ладно, не во мне дело! — махнул рукой Пахомов. — Я маленький человек, мной можно и пренебречь. Мне за людей обидно. Вот скажите, земляки, кто виноват в случившемся?

Он приближался по людскому коридору к Елизарову. Земляки напряжённо молчали.

— Да ведь он же и виноват! — вытянул руку на председателя Пахомов. — Вот эта сволочь виновата!

Сельчане одобрительно загудели.

— Это же он, гнида коммунякская, устроил тут разборку с Куркиным, он у него кооператив отобрать пытался, он нападение шабашников на цыган организовал. За что те и отомстили. Только не шабашникам, их уже и след простыл, а нам, ни в чём не повинным людям.

— Точно! Точно! — кивали вешнеключинцы.

А человек, удивительно похожий на куркинского сподручника, зычно выдал:

— Истинная правда! Бандит во власти!

Напряжение, и без того немаленькое, возросло многократно.

— Значит, дома ваши Куркин пожёг с помощью цыган, — отозвался гордо и как-то обиженно Елизаров, которому давно уже пора было скрыться за дверью и закрыть её на засов от греха подальше, — а виноват в этом председатель? Железная логика. Значит, проходимец-уголовник вам милее советской власти? Значит, несправедливой она для вас стала? Ну погодите, вкусите вы щедрот от этой мрази кооперативной сполна. Мало не покажется, обещаю!

— Сам ты мразь мерзопакостная! — крикнул на него Пахомов, почти подобравшийся к тому моменту к нему вплотную. — Казнить тебя надо без суда и следствия! И партию твою преступную судить пора! Сколько вы за все эти годы людей перерезали и передушили, и всё вам мало, извергам! Где же ты, Господь Бог?! — Пахомов направил взгляд в небеса. — Почему ты прощаешь этим нелюдям все их злодеяния?! Почему не остановишь наши унижения?

Елизаров в ответ на это сделал короткий выпад и вломил школьному директору хороший хук правой. Прямо в скулу.

Пахомов отлетел прямо на людей, его заботливо поймали и поддержали.

— Видели? — оглянулся он на толпу. — Вот и весь его разговор с народом. Вот такая у нас власть. Да я тебя сейчас, сука…

Он нагнулся вдруг и схватил валявшийся на земле булыжник. Ровненький, овальный — иной раз захочешь такой найти и не получится, а сейчас будто кто под ноги подкинул.

— Бей председателя! — заорали в толпе.

Она, и без того искрившая злобой, послушно подалась вперёд. Елизаров наконец-то понял, что разговаривать с разгорячёнными и опечаленными людьми не стоит, попытался открыть дверь, но два парня, ловко скаканув через перила, захлопнули её перед ним. Мне с моего места видно было не шибко хорошо, но вроде бы именно один из них и нанёс председателю первый удар.

Елизаров по морде получил стойко, но, увидев, что противостоят ему два каких-то сопливых юнца, расправился и уже привёл в движение только что проверенный в деле ударный механизм. Однако завершить движение отнюдь не могучего, но крепкого, злого и сосредоточенного кулака не сумел — сзади подскочил Пахомов и обрушил ему на голову булыжник. Мне показалось, что брызнула кровь. Видимо, воображаю. Домысливаю. Ничего в таком мельтешении не разглядеть и не зафиксировать.

Оно в следующую секунду, мельтешение это, усилилось многократно и превратилось в сущее буйство пятен. На крыльцо вскакивали люди, председатель уже валялся под ними, люди свирепо двигали ногами, прикладывая их к елизаровским бокам, а один присевший на корточки человечек — школьный директор Пахомов — продолжал опускать на голову поверженного ниц руководителя колхоза своё беспощадное орудие. Услужливое воображение выдало мне в качестве звукового оформления чавкающие звуки от соприкосновения камня и проломленного человеческого черепа.

В какой-то момент я поймала себя на ощущении, что мне тоже хочется броситься туда, в гущу беснующихся тел и бить, колоть, раздирать в мелкие клочья строптивую человеческую плоть — и чтобы лицо орошали ручьи обжигающе-горячей крови, чтобы наслаждаться звуком ломающихся костей, чтобы наблюдать в угасающем взоре смирившихся человеческих глаз стремительно утекающую жизнь.

Силы небесные, откуда во мне столько жестокости? Кто вложил её в меня? Почему я такая гадкая и несовершенная? Как исправить себя и жить в гармонии с окружающей действительностью?

И я стояла, я смотрела на всё это злодеяние до самого конца. Уже торопливо рассосалась толпа, понявшая, что произошло смертоубийство, уже и сами палачи, утирая от пота и крови лица, отделялись по одному от переплетения взбудораженных тел и растекались по закоулкам, уже и Пахомов, оставшийся последним, поднялся на ноги и, погрузив лицо в ладони, пошатываясь, побрёл куда-то — а я, раскрыв от ужаса и возбуждения глаза, всё ещё взирала на неподвижное тело председателя.

Захотелось подбежать к нему и потрясти за плечо — вдруг живой? Но так и не решилась.

НИКОГДА НЕ СТАТЬ СЧАСТЛИВОЙ

Ну и что делать, когда не за что спрятаться? Ни за книги, ни за фильмы, ни за музыку? Ни за собственную фантазию? Даже за окружающее равнодушие не спрятаться, потому что действительность теряет вдруг свою извечную аморфность и обостряет путешествие по жизни. Буквально до колотых и резаных ран.

Я ещё на заре туманной юности — а-ха-ха, отморозила каламбур! — поняла и прочувствовала, что искусство, оно вовсе не для того придумано, чтобы объяснять что-то, производить тонкую настройку личности и указывать направления для самосовершенствования. Нет, у него исключительно терапевтические функции. Создать иллюзию деятельного участия, когда человеку самому себя жалко становится. И всё. Остальное — от лукавого. Придумано и домыслено.

Даже писать ничего не могу — вот как жахнуло. А думала — в любом состоянии способна. Индейцы, страсть, кровопролитие… Наверное, это и называется потерянностью. Оцепенение, потеря ориентации в пространстве и неспособность адекватно оценивать ситуацию. Особенно — себя в ней.

Никогда мне не стать счастливой. Я испорчена театром, пафосной возвышенностью и сознательным обострением эмоций. У меня за душой нет ничего другого. Как жить, чем заниматься, если меня не станут публиковать? Ну, или снимать в кинофильмах? Я вообще задумывалась когда-нибудь об этом? Куда я подамся со своей гордостью и презрением к людям?

Я слаба да безумия. Меня даже не требуется уничтожать, чтобы я исчезла. Либо применить ко мне равнодушие, либо заставить продемонстрировать никчемность, несовершенство и подлость. Пустить события в такой последовательности, чтобы демонстрация эта включилась. Всё — и я сама себя сожру.

А, может, оно и к лучшему.

АРМИЯ — СПАСИТЕЛЬНИЦА

Под вечер в деревню вошли солдаты…

Блин, я как о фашистском нашествии это сообщаю. Вошли, покорили… Не, всё будничнее, обыкновеннее, правильнее. Солдаты наши, советские. Милые такие ребята, симпатичные, весёлые. Кажется, им обрадовались многие. С ними стабильностью повеяло, порядком, окончанием кровавых безумств и хаоса. Уж я-то точно не расстроилась.

Рота. Так на улицах перешёптывались: прислали к нам пехотную роту. Около сотни человек. Неслабо. Солдатики в палатках разместились, их прямо в поле поставили. И вроде бы Вешние Ключи в кольцо взяли. Никому без разрешения не выехать, никому не въехать. И ещё какие-то люди в штатском прибыли. В сельсовете штаб развернули. Серьёзность зашкаливала, короче.

Я до нашего конца прогулялась — так и есть, стоят на посту двое.

— Привет, красавица писаная! — крикнул один, голубоглазенький. Улыбался. — Как звать тебя?

— А дальше не пропустите что ли? — вместо приветствия отозвалась я. — Вот если, например, в райцентр мне понадобилось. Дискотека там, допустим.

Второй посерьёзнее. Напряжённей. Не улыбается почти. У него в руках автомат.

— Не положено, — ответил. — Натворили тут делов, чего хочешь ещё? До выяснения обстоятельств покидать деревню запрещено.

— Уж прямо будто я натворила! — вспыхнула в ответ, а в голове тут же предательски застучало: «Да ты, ты!»

Вот что значит фантазия богатая. Чёрти знает что наружу вылезет.

— А дискотеку мы и сами организуем, — подмигнул голубоглазый, он без оружия. — Знаешь, какие мы танцоры — э-эх! Брейкданс, все дела. Хоть с автоматом, хоть с лопатой.

Оба коротко хохотнули.

— Придёшь к нам? — снова голубоглазый. Симпатичный, да, но простоват слишком. С югов видать. Украина, Краснодарский край… — Натанцуемся — мало не покажется.

— Да какая дискотека, — не поддержала я шутку. — Тут такое случилось… Кто вам разрешит?

— А как звать, так и не сказала, — с упрёком бросил мне в спину новоявленный хахаль. — Кого искать-то?

— Хавронья, — обернулась на ходу. — Доярка.

Вот сейчас смеялись долго. Угодила. Порадовала. И самой — тщеславие гадкое — радостно стало от внимания и востребованности.

Говорили ещё сельчане, что комендантский час ввели. После шести вечера и до шести утра на улице не показываться. К нам в избу солдатик заглянул, он почти о том же проинформировал, правда в более деликатных выражениях. Дед на кровати лежал, поплохело ему что-то, только покивал в ответ. И напрягся как-то неестественно. Неужели думал, что за тумаки Пахомову арестовать могут? Впрочем, чёрт их знает — за что и кого теперь забирать станут.

Седьмой час шёл, как ещё один дом огнём занялся. Я уж было наружу выскочить собиралась, но дед такой хайвай поднял, что пришлось отступиться.

— Застрелят, дура! — вопил он, привстав на кровати и держась рукой за сердце. — Даже не думай! Это армия, она не церемонится. Раз сказали после шести не высовываться — не смей!

Я в окно на поднимающийся в небо дым смотрела и пытливыми догадками себя мучила. Больно уж его месторасположение знакомое. Да и вообще по логике развития событий именно с этим домом — если он, конечно — что-то произойти должно. Только бы не со всеми его обитателями…

А на следующее утро — подумать только! — все мои догадки подтвердились. И с лихвой. Ну и кто посмеет сказать, что во мне таланта нет?

СМЕРТЬ ИНТЕЛЛИГЕНТА

Долгожданное утро — солнечное, звонкое, предвещавшее жаркое марево дня — взобралось наконец на территорию настоящего и одарило меня знанием яростным. Ожидаемым, но и без того прошедшимся по позвоночнику когтистым рашпилем изумления.

Да, сгорел дом Егора Пахомова.

Да, вместе с домом сгорел он сам.

Да — и у-уффф! Алёша не пострадал.

Реконструкция события, сотканная из обрывистых рассказов уличного люда, чрезмерная в деталях, но истинная в сути, выглядит так.

После пережитого потрясения кровавого утра предыдущего дня (и предыдущей ночи, добавлю я от себя) на школьного директора снизошли Тоска и Раскаяние. По старой русской традиции, Тоску он попытался утопить в горькой, а Раскаянию соответствовать в молитвах. Рядом присутствовала любимая женщина, вредная библиотекарша Людмила Тарасовна. Собственно, это именно от неё пошла версия о Страстях Пахомовских на пороге жизненного конца. Я в эту звенящую тарковско-бергмановскую струну экзистенциального надрыва ни секундочки не верю, но пусть будет, пусть. Смерть во всех дымку жалости вызывает, пусть и у этого человеческого недоразумения своё щемящее послесловие останется. И алкаш его заслуживает, и неврастеник, и даже убийца.

Отец? Да срать я хотела на вашу вязкую круговую поруку родственного смрада. Пусть и отец — так что с того? Мне себя изменять на его фоне паскудном? Фигушки!!!

Да и невысока вероятность. Собственно говоря, вообще её отрицаю.

Ну так вот, Тоска и Раскаяние сопровождали Егора в последние часы бренного земного существования. Сопровождали, значит, сопровождали, но каких-то особенных действий не вызывали. Они, действия, проклюнулись тогда, когда в селе солдаты появились. Вот прямо в этот самый момент до такой степени Тоска принакрыла сельского интеллигента, такое чудовищное Раскаяние на него снизошло, что хрупкая оболочка не выдержала и произвела в теле выразительный хрустящий звук. Егор Валерьевич прозрел, покаялся и кинулся в кладовку за канистрой с бензином. Она, разумеется, имеется под рукой у каждого вешнеключинца, включая приезжих цыган. Любимая женщина, само собой, отлучилась на минутку в огород. Что её и спасло.

И вот — хоба, момент огнедышащей истины! (Господи, я цинична как старая проститутка-сифилитичка, но что поделать, если меня прёт от этого сладострастного цинизма?) Прозревший и уверовавший в Бога Справедливого интеллигент, стоя посреди комнаты, обливает себя бензином, ширкает спичкой и несколько минут горячо прощается с жизнью. Огнём занимается пол и стены. Густой дым валит сквозь многочисленные щели деревянного строения. Солдаты, без раскачки включившиеся в бурную сельскую жизнь, организуют заслон и не позволяют огню перекинуться на другие дома. До ночи от избы успевает остаться куча дымящихся головешек.

Рассказывал уличный народец, что Людмила всю ночь голосила на пепелище. Даже Советской Армии со своим неофициальным комендантским часом не удалось утихомирить её и домой отправить. Ну а что, не исключено. Я какие-то вопли слышала. А до этого она в огонь кидалась. Егорушка, родненький, на кого ты меня оставил… Мне тяжело поверить, что у несовершенных, скомканных людей может быть какое-то подобие настоящей любви, но я стараюсь быть широкой, стараюсь впустить в себя весь мир.

У меня и другая грань рассуждений проявляется в тот же момент, она родом из культурного страха, пугает меня немножко: неужели я фашистка какая-то, расистка там или что-то в этом роде, что не позволяю другим (Другим — да, с большой буквы!) иметь палитру внутренней жизни сродни моей? Ведь не всерьёз же я полагаю, что одна такая единственная на всём белом свете и ценность моих мыслей имеет золотовалютный оттенок?

Ну да, ну да. Все примерно одинаковы. Все человеки. Всем позволительно любить и страдать, даже самым последним ничтожествам. Надо быть широкой. Гуманисткой.

Буду ей и я временами. Хотя бешено тянет в фашистскую гордыню.

Поутру и я прогулялась до пахомовского дома. Да, головешки. И дымок ещё активный такой. Ротозеи кучкуются и обсуждают. Все потрясены. Я думаю, не столько смертью этой, не столько предыдущими событиями, а диким несоответствием от их воплощения в реальность и своего собственного присутствия во всём этом. Ибо что вообще может произойти с советским человеком в самое спокойное на планете время? Вот и у меня похожий надлом. Здесь я готова признать свою идентичность с окружающими.

Отец Павел, поп местный, поодаль топтался. Не в рясе, не при делах — так просто. Да ведь и нельзя над самоубийцей церковные ритуалы совершать. И над убийцей тоже, хотя я не уверена.

Он печальный, тёмен аж от горя и вроде плачет даже. По крайней мере время от времени украдкой подносит руки к глазам и торопливо смахивает влагу.

Увидев меня, вдруг приободрился и сделал несколько шагов навстречу.

— Представляешь, Свет! — помнит имя, оказывается. Расправился и просветлел более-менее. — А не зря Егорушка могилу себя рыл, представляешь! Вот ведь как бывает. Придётся его там и хоронить… И кто бы подумал, что трагедия такая у нас сложится, а?! Страшная какая, безумная, пожирающая!

Очень хотелось сказать ему кое-что о сущности усопшего-сгоревшего, но сдержалась.

Невдалеке песня зазвучала. Под гитару.

— Колёса диктуют вагонные, где срочно увидеться нам… Мои номера телефонные разбросаны по городам…

И я, услышав голос этот, вздрогнула. Потому что пел Алёша. Не могу ошибаться.

Что пугало — весело пел и задорно.

МЫ С ТОБОЙ ЗНАКОМЫ, НЕЗНАКОМКА…

Я отошла чуток, на поперечную улочку выбралась — Алёша, так и есть. Прохаживается по пыльной обочине, щиплет гитарные струны и, припевая, светлым взглядом на мир смотрит.

— Мой а-адрес — не до-ом и не у-улица, — присоединилась я своим корявым вокалом, так сполна и не прорезавшимся, несмотря на два года учёбы в музыкальной школе (ноты помню), — мой а-адрес — Сове-этский Сою-уз….

Алёша кивнул приветливо, тут же взялся подстраивать под меня гитарную партию, сбился, рубанул два раза по струнам и мотнул недовольно головой.

— Давай другую, — бросил.

— Какую?

— Да неважно. Из твоей коллекции пластинок. Первую попавшуюся. Я подхвачу.

Я ему всё в глаза пыталась заглянуть, погрузиться, оценить. Степень неадекватности прочувствовать. Не может же он быть сейчас совершенно спокоен, правильно? Алёшенька глаза от меня успешно прятал, а когда всё же ловила я мимолётные отблески очей его, то особых завихрений в них не обнаруживала. И заводилась невольно, потому что подсознательно уже прочертила линию развития поведения для каждого из местных. Его линия кривой выходила, потому что не совпадала с ожиданиями.

Я и вправду взволновалась, так что пластинку подобрала без особого усилия. Стресс налицо.

— «Мельница», — заявила. — Песни Игоря Николаева. Апрелевский ордена Ленина завод грампластинок. Первая сторона: «Незнакомка», «Старый друг», «Любимчик Пашка», «Понедельник». Вторую песню исполняет Александр Кальянов, третью Алла Пугачёва, четвёртую — этот, как его… Блин, что такое! А, Скляр! Игорь Скляр! Надо же, почти забыла. Первую — естественно, сам Николаев.

Как же так — что за белые пятна в памяти?!

— Зачёт, — кивнул Алёша.

— Вторая сторона: «Мельница», «День рождения», «Мастер и Маргарита», «Летучий голландец», «Программа телепередач на завтра». Здесь поют Николаев и Александр Барыкин — последние две.

— Ну, выбирай.

— По просьбам трудящихся исполняется шлягер Игоря Николаева на стихи Павла Жагуна «Незнакомка».

Алёша изобразил удовлетворённую гримасу. И тут же заиграл, уверенно прыгая по аккордам — видимо, хорошо знал песню. Мы запели хором:

— Я совсем не знаю как тебя-а зову-ут, нас с тобою-у случай свё-ол на пя-ать мину-ут. Может, это кажется-а, но всё-о же на других совсем ты непохо-ожа — смотришь на часы, тебя-а наверно где-э-то жду-ут… где-э-э-то жду-у-т.

И с энергией, со страстью, с вызовом:

— Мы с тобой знако-омы, незнако-о-мка и, не зная обо мне, ты ко мне прихо-о-дишь, незнако-о-омка, но пока что лишь во сне-э…

Сами собой проклюнулись танцевальные движения. Они нарастали, раскрепощались, делались бешеными и экстатичными. О да, это экстаз! Это освобождение через танец! Мы последние люди на Земле, мы посылаем невидимым богам своё презрение, свою сладкую горечь непреодолимой бренности, свой мимолётный восторг. Прижмись к моему бедру, безумный гитарист! Мы в коконе противоречий, но в отличие от прочих сумели проткнуть настырными пальцами белёсое полотно обыденности и вдыхаем жадными лёгкими дуновения извне. Они пьянят и стирают коды идентичности. При желании мы можем слиться в единое целое.

— Ты лучший! — крикнула я, давая скопившейся в груди эмоции вырваться наружу сквозь ломанность телесной лихорадки.

— Никогда не чувствовал себя так хорошо! — отозвался криком Алёша. — Почти понимаю, что такое свобода. Это когда ты никто и никуда.

Я вроде как вздрогнула. И никуда… Да, при отсутствии движения ты никуда.

— С какой ты планеты? — я трясла космами, картинка мельтешила в жадных зрачках, здесь всё психоделично и многообразно.

Он рассмеялся.

— С планеты Шелезяка.

— Мне хочется побывать на ней.

— Нет ничего проще.

— Ты возьмёшь меня в жёны?

— А ты достойна?

Он засмеялся пуще — должно быть, на моём лице проклюнулось что-то вроде изумления. Прервала этот хипповский танец. Алёша тоже убрал пальцы от струн. Мы смотрели друг на друга.

— Я не знаю, — тихо и робко ответила я.

— И я, — швырнул он мне в лицо выдох.

Снял с плеч гитару, прислонил её вертикально к ноге, а свободную руку, правую, протянул ко мне и, прикоснувшись к коже на шее, сжал её сильно и отчаянно двумя пальцами.

— Тебе больно? — перемещал он направление взгляда с одного моего глаза на другой.

Мне было неимоверно больно, но я не показывала вида.

— Нет, — ответила, — нисколько.

Он убрал руку.

— Я так и знал, — произнёс, не глядя на меня.

Это самое большое непонимание в моей жизни, поняла я вдруг. Тотальное. И именно от того, кого я ценю, к кому нежна. С кем могла бы стать иной.

И другая истина пришла: именно к непониманию я и стремлюсь сладострастно всю свою жизнь.

КИНОЛЕНТА ЖИЗНИ

Мне нравятся фильмы с танцами. Индийские, да. Но не только.

Когда танцевальный номер включён в сюжет естественным образом — это одно. Например, приходят герои на танцплощадку и пляшут. Как в «Начале» с Инной Чуриковой и Леонидом Куравлёвым. Под «Цыганочку», которая на самом деле переделка с какой-то западной композиции. Фильм довольно мутный, но сцена эта врезается в память. В ней драйв, придурь своеобразная — а всё ведь только на придури и держится. И в искусстве, и в жизни. Чем она изящнее — тем больше впечатляет.

Но совсем другое дело, когда идёт себе кино, идёт, разговаривают персонажи, сражаются на шпагах или целуются — а потом вдруг откуда ни возьмись танец. Иногда с песней. Но лучше просто танец, потому что с песней — это в чистом виде индийский вариант, а значит что-то из области чрезвычайно доступного. Я ценю её, но верю в существование более сложных конструкций.

Отчего-то вспоминается фильм братьев Тавиани «Вперёд, сыны Отечества!» Серёга Костылев, киноэстет, купил его на видеокассете втридорога, потому как шедевр мирового кинематографа, народ собрал у нас дома театрально-интеллектуальный, и под винцо состоялся просмотр с обсуждением. Помнится, даже мне в бокал плеснули пять граммов, мать не возражала. Фильм жутко всех разочаровал, особенно самого Костылева, который клятвенно обещался засунуть этот сраный шедевр видеобарыге в задницу. Товарищи его поддержали. Вот уж не помню, выполнил ли он обещание. Думаю, нет, он по жизни трепло. Я оказалась единственной, кого кинопроизведение впечатлило. И в первую очередь за танцевальные движения, которые совершали главные герои, итальянские революционеры. Придурь отменная, изящная. Идёт себе фильм, развивается, потом они вдруг встают в ряд и под выразительную музыкальную тему совершают странные па. Это вроде бы и марш, но одновременно и танец. Никаких ему объяснений, никаких подводок, но придуман он замечательно — сразу погружаешься в авторский замысел. Он достраивается в сознании не просто на уровне сюжета, а с какими-то проекциями в область бессознательного. Как можно не понять такой яркий образ? Костылев, ты придурок вместе со своими дружками, ты ничего не понимаешь в искусстве! Иди работать на завод.

Всю сознательную жизнь меня преследует фобия. Камеры. Кинокамеры. Они вокруг, они порхают где-то в воздухе, они спрятаны в кустах и в траве, и даже в стенах для них просверлены специальные ниши. И все они снимают меня. Двадцать четыре часа в сутки. Шестьдесят секунд в минуту. Никуда от них не скрыться. Невидимый режиссёр ежедневно просматривает отснятый материал, недовольно плюётся и произносит крепкие выражения, коря меня за бездарную игру. Из километров плёнки, снятых за день, он оставляет небольшой фрагмент, а иной день и вовсе не удостаивается сохранённого эпизода. Из этих нарезок невидимый режиссёр монтирует фильм моей жизни. Оба мы желаем, чтобы фильм получился выдающимся, но чаще всего полагаем, что выходит откровенное дерьмо.

Каждый день я горько упрекаю себя за неестественность, за то, что недоиграла или наоборот — переиграла. Почти всегда я недовольна собой. Робкое удовлетворение проскальзывает лишь тогда, когда из меня вылезает качественная придурь. Потому что она изящна. Потому что она акт искусства.

ЗА ПОКАЯНИЕМ

— Здравствуйте, люди добрые! — женщина в чёрном переступила порог избы и тщетно принялась искать по углам образа, но дед этого добра дома не держал, потому ей пришлось креститься просто так, на воздух.

За ней вошла Катя Елизарова. В чёрном она не была, но и по обыкновению яркое, столь шедшее к лицу этой броской и красивой девушке, тоже не значилось на ней. Этакое серо-коричневое платьишко, туфлишки примерно такого же цвета.

Я поняла, что женщина в трауре — её мать, жена председателя. Её мне лицезреть ещё не приходилось.

Женщина казалась спокойной и даже просветлённой. Впрочем, было в этом просветлении нечто вызывающее. А вот Катя напротив — предстала в совершенно жалком состоянии: скрюченная вся какая-то, поникшая, серая, вроде бы заплаканная. На грани нервного истощения. Дед, который последние события воспринял чрезвычайно тяжело и лежал, не вставая, в обнимку с таблетками от сердца, глухо простонал, побледнел и покрылся испариной, когда увидел у себя в доме этих двух пришедших терзать его душу женщин. В том, что именно так он подумал, я не сомневалась, потому что точно так же подумала и я. Да и для чего вообще Елизаровой ходить после гибели мужа по избам односельчан, как не для терзаний и горестных упрёков?

— Мам, ну пойдём домой! — тут же принялась канючить Катя.

Делала она это негромко и устало, видимо наша изба в маршруте вдовы значилась далеко не первой.

Та же, накрестившись вдоволь, сложила ручки благостно на животе, улыбнулась уголками губ — печально и всепрощающе — и одарила меня с дедом пронзительно-укоряющим взглядом. Судя по всему, мы входили в список лиц, которые подлежали особо изощрённой психологической расправе. В первую очередь я. Но обратилась Елизарова, разумеется, не ко мне — кто я вообще такая, мной можно и пренебречь, имея, однако, в постоянном виду — а к лежащему на кровати и буквально вжавшемуся в матрас деду.

— Доброго здоровьица, Никита Владимирович! — произвела безутешная вдова глубокий и многозначительный поклон. — Зашла вот к вам о Сашеньке напомнить. Всё ж не чужим человеком он вам был, председательствовал честно и ответственно, много добра людям сделал. Что ж теперь поделаешь, если не мил оказался? Если возненавидели его и жизни лишили? На всё воля Господа. Не забывайте о нём, Христа ради, помяните иной разок. И о Володеньке, сыночке, не забывайте. И у него злые люди жизнь отняли, не ими данную. Одни мы с дочкой остались, если что с ней случится — не знаю, как жить дальше.

На последней фразе голос Елизаровой дрогнул, она надрывно вздохнула и в мгновение ока расплакалась. Тут же в руках её возник такой же чёрный, как одеяние платок — я оценила этот целостный выдержанный стиль — и женщина погрузила в него замельтешившее мелкой дрожью лицо.

— Мам, ну хватит тебе унижаться! — снова, уже резче, пристыдила её Катя. — Что ты им всем доказываешь? Ничего ты от них не добьёшься, никому до нас дела нет. Они за свои шкуры трясутся. Всем на нас наплевать. Пойдём, давай, пойдём! Хватит смешить неблагодарный народ.

— Мужа вашего, Таисия Ильинична, — торжественно, печально и чрезвычайно тупо, ибо звучало это как нелепая реплика в самодеятельном спектакле самого дерьмового сельского театра, молвил вдруг дед, — и сына вашего мы помним и чтим. Не передать словами, как сочувствуем мы горю вашему. Ума не приложу, как такое в наше время возможно.

Он вдруг понял, что говорит это всё ещё лёжа, то есть вроде бы выглядит не вполне учтиво и уважительно. Отчаянно скрипнув пружинами с такой силой и пронзительностью, какая за этой кроватью никогда не замечалась, дед стал перемещаться в сидячее положение и уже свесил ноги, как вдруг заметил, что одет лишь в трусы и майку. Откинутое в сторону одеяло тут же было сграбастано обратно и торопливо уложено вокруг тазовой области.

— Спасибо, Никита Владимирович, на добром слове, — учтиво покивала ему вдова. — Спасибо.

— Может чаю, а? — предложил дед, указав ладонью на стол, где как раз заканчивала чайную церемонию я.

— И правда, — ляпнула я в этот момент, хотя отлично понимала, что лучше бы смолчать. — Чаёк знатный, чифиристый. Пробирает до основания.

— Нет! — торопливо бросила Катя, сверкнув на меня тысячей молнией. — Мы уходим.

Она взяла мать за руку.

— А это Света, да? — с той же самой благостной придурковатостью (вот уж чей невидимый режиссёр будет доволен) спросила Елизарова. — Та самая…

И посмотрела на меня добро-добро, ласково-ласково. Я чуть огнём не занялась от этого проникновенного взгляда.

— Та самая, — склонила учтиво я голову. — Та самая, чья мать занималась сексом с вашим мужем. У которого в то время было уже двое детей, надо заметить. И который — возможно, но не доказано — заделал и меня. Я и раньше хотела поинтересоваться, а раз уж вы сами зашли, то не упущу возможности и спрошу: вы были такой прогрессивной, что позволяли мужу валяться на стороне или банально не знали?

— Гнида! — выдала с шипением Катя.

— Света! — в то же самое мгновение издал возглас изумления дед. И добавил строго: — Ну-ка у меня!

Да и пальцем погрозить хотел, но, видимо, вспомнил, что я чуть постарше того возраста, когда к детям применяют этот обещающий наказание жест.

— И я тебя люблю, сестрёнка! — ответила я Кате. — Честно-честно.

Елизарова стояла всё ещё с христианской улыбочкой на устах и пыталась не нарушить тщательно продуманный всестрадательный образ, но наглость моя выбила в её душевном фундаменте какие-то важные кирпичики. Улыбочка смотрелась жалко.

— Ты не Сашина дочь, — ответила она, с усилием подбирая слова. — Не надейся. Я бы поняла, почувствовала его породу. В тебе другая, чёрная какая-то, злобная. Как у изверга Куркина. Он больше тебе в отцы годится. Кстати, я слышала, что твоя мамочка и к нему в постель залезать не брезговала.

Видимо, она полагала, что изливает на меня тонны змеиного яда. Что я расплавлюсь под ним, униженная и оскорблённая, и превращусь в кучу слизи.

— Что-то мне не нравится этот разговор! — разозлился наконец дед и поднялся на ноги, ничуть не думая прикрывать сильно мятые трусы и даже не пытаясь отыскать под кроватью тапочки. — Спасибо, гости дорогие, за визит, но будьте добры ступать теперь восвояси. Иначе я за себя не ручаюсь.

Он всё же молодец. Всегда и везде за меня. Своих не выдаёт. Боец. Победитель. Сейчас таких мало.

— И вправду, — согласилась вполне лишившаяся к этому моменту траурного лоска и превратившаяся во вполне обычную истеричную бабу, только в чёрном, Елизарова и развернулась к двери. — Если уж гнилая семейка, то только гниль здесь повсюду и обнаружишь.

Она выскочила за дверь быстрее дочери. Катя ещё стояла у порога и злобно сверкала на меня очами.

— Ты ничтожество! — искупала она меня в своём бушующем презрении. — Ты сдохнешь под забором, помяни моё слово. На тебя никто не позарится.

О да, это необычайно страшное женское проклятие — обещание одиночества. В самом деле жутко, без дураков. Только вот перспектива эта не неожиданность, я и сама себе такое будущее прогнозирую.

— Катюш, солнышко, — улыбалась я ей весело и лучисто, — заходи как-нибудь, пошепчемся. Ты и в самом деле мне нравишься, я вижу в тебе сильную, волевую девушку. Мне не понятно, почему твоя семья так взъелась на меня, я всегда была на вашей стороне.

Стук хлопнувшей о косяк двери был мне ответом. Ну вот. А ведь я совершенно серьёзно. Они, Елизаровы, действительно симпатичны мне. Я чересчур язвительна? Да, это так, но неужели вы, добрые и проницательные люди, не способны увидеть во мне меня настоящую? Светлую, лучистую, искрящуюся. Увидеть и полюбить…

Или я слишком многого требую?

СТО ЛЕТ В ОБЕД

К вечеру деду поплохело радикально.

— Све-ет! Светлана! — принялся звать он меня надтреснутым голосом, видимо не вполне уверенный дома ли я. Привстав на локтях, жадно оглядывался по сторонам, словно света белого не видя.

А я и не думала из дома высовываться. Как-то тревожно за окнами, несмотря на присутствие армии-освободительницы.

— Чего, дедуль? — подскочила к кровати.

Дедовские позывные меня озадачили. Он будто в горячку впал, хотя температура отсутствовала — лоб я регулярно трогала. Наоборот, холодненький. Видать, накрыли его с головой раздумья и переживания. Не позавидуешь: и меня порой так ими придавит, что жить не хочется, а у человека под семьдесят их и вовсе немеренно.

— Не могу терпеть больше! — схватил он меня за руку. — В сердце будто кто иглой ковыряется. И таблетки не помогают.

— Так давай я за доктором сбегаю! — предложила я.

Он мрачно выдохнул. Вроде как не хотел бы таким слабым в моих глазах выглядеть, да ребёнка неразумного напрягать, а уж и нет иного варианта. Но согласие ещё какое-то время не давал.

— Давай, дедуль! — просила я позволения.

— Да где его сейчас найдёшь, доктора-то? Марина уехала.

— Ну, медсестра ведь какая-то у неё в пункте была. На месте уж, наверное. Работает.

— Э-э, толку от неё!

— Ладно, другого доктора найду! — распрямилась я и стала одеваться, потому что поняла: этот разговор может продолжаться бесконечно.

Дед только взглядом меня проводил.

В сельсовете народец ещё копошился. Почти все незнакомые. Военные вперемежку с гражданскими. Один знакомец лишь попался — милиционер Федя Маслов. Он вроде как обрадовался мне и приветом одарил. У него поинтересоваться насчёт врача хотела, но как-то резко и стремительно, словно супергерой из американских комиксов, Федя скрылся из вида. Грустный какой-то, надо заметить.

Я тогда в первую попавшуюся дверь ткнулась — сидят три мужика, вся комната в табачном дыму утопает. На меня взглянули не без удивления, но вроде доброжелательно.

— Бойченко моя фамилия, — представилась я тотчас же. — Светлана. Я за помощью к вам.

— В чём дело? — спросил один из них, в сером пиджачке и очках. Сухонький такой, номенклатурщик со стажем. Глаза добрые, однако.

— С дедом плохо. Острая боль в сердце. В райцентр его надо, в больницу. Он ветеран Великой Отечественной, — добавила для весомости.

Дяденька в очках понимающе покивал.

— Валер, — обратился к одному из мужчин, тоже гражданскому. — Организуй транспорт. Поживее только.

— Какой адрес? — поднялся с места тот.

Я назвала.

Третий, военный в звании майора, продолжал курить и в разговор не вмешивался.

Мы с этим Валерой вышли наружу, он отправился на задний двор сельсовета и через пару минут через боковые ворота выехал «УАЗик». За рулём сидел знакомый мне на лицо парень, он вроде бы и так при сельсовете шофёром работал, сам Валера значился рядом. До дома домчались быстро, я бросилась в избу деда поднимать. Он, морщась от боли, оперативно оделся, я ему сменного белья приготовила, в сумку положила.

— Как ты здесь одна-то останешься? — горестно взглянул на меня Никита Владимирович, усаживаясь в машину. — Еду сможешь приготовить?

— Ещё бы! — отозвалась я бодро, в глубине души безудержно и подло радуясь тому, что падает на меня вдруг такое редкое счастье — пожить одной-одинёшенькой в частном доме. Я это как безусловное счастье и освобождение от гнёта действительности воспринимала.

— С матерью свяжись! — напутствовал меня дед. — Из сельсовета наверняка можно позвонить. Пусть тебя забирает. Или я сам лучше свяжусь, из больницы. Телефон у меня записан. Живым бы только остаться.

— Да брось, дед! — попыталась я его успокоить, целуя в щёку. — Ты же молодой ещё.

— Ага, молодой! — буркнул он. — Мне сто лет в обед.

Шестьдесят восемь — это и вправду жутко. Как люди живут в таком возрасте да ещё какую-то бодрость сохраняют — непонятно. Что ни говорите, а старость — это ужасно. Никогда с ней не смирюсь. Хотя она и спрашивать не будет.

ЗНАМЕНИЕ: ПЯТНО ВОЗВРАЩАЕТСЯ

Едем на «УАЗике» из сельсовета — на обочине дороги сцена, достойная кисти фламандцев. Два солдатика покуривают, а перед ними Вася-Ворон. Повернулся спиной, снял штаны и голую задницу показывает. Что-то вроде «Поцелуй меня в солнышко!» кричит. Довольненький — аж визжит от радости. И с места норовит сорваться — чтоб от солдатов дёру дать.

А те спокойные, даже не колышутся. Покуривают и покуривают. Тихие укоряющие слова небрежно в сторону дурака бросают. «Как тебе не стыдно, дедушка?» или что-то в этом роде. На провокацию не поддаются.

Мимо сельчане топают, внимания на пикантную сцену почти не обращают. Так, взгляд мимолётный бросят и снова в себя погружаются. Они люди тёртые, их такими штучками из колеи не вышибешь. Да и кто не знает пакостника Васю?

Только я во все глазёнки зырю на порнографию деревенскую. Да и то не из-за мужской костлявой задницы, некрасивой как семь смертных грехов. Пятно на ней. Родимое. Ну вот прям как у меня — с двумя полусферами, отдалённо напоминающими бабочку. Даже полужопие совпадает — правое.

«Да что ж это такое делается!» — говорю сама себе невольно.

«Как же такое возможно?!» — губу нижнюю прикусываю нервно.

«За что же мне такое наказание?!» — восклицаю молча, но эмоционально, сама до конца не понимая, что в виду имею — то ли столь неожиданное развитие темы Пятна Судьбоносного, то ли далеко идущие выводы, которые за его появлением скрываются.

Всё же беру себя в руки и перемещаю подсмотренную сцену в резерв памяти — до лучших времён и точных объяснений.

ДЕВОЧКА ИЩЕТ ОТЦА

Почтальонша Клава Серебрякова, долговязая тётка с огромным носом и широченной улыбкой а-ля «Буратино нашёл Золотой Ключик», газету «Сельская жизнь» принесла. С телевизионной программой на неделю. Сегодня уже понедельник, а газета субботняя. Вот так последнее время и носят — с задержкой. Безобразие. Клава, бедняжка, всем газеты передаёт и извиняется.

— Не наша вина, — объясняет. — Москва задерживает.

— Понятно, — сказала я ей.

— Что с дедом-то? — спросила она. И тут же сама ответила: — В райцентр увезли никак, в больницу?

— Угу, — подтвердила.

— Сердце что ли?

— Ага.

— Ох, — Клава вздохнула, — то ли ещё будет!

Вот уж эта мне мудрость народная! Самое неприятное в ней то, что сбывается постоянно.

Заглянула в программу: через пять минут по первому каналу фильм — «Девочка ищет отца». Киностудия «Беларусьфильм». Поприкалывалась про себя. Включила телек. Посмотрела.

Кино про войну. Партизаны, потерявшаяся девочка в окружении фашистских захватчиков, верность и чувство долга. Впечатлило. Всплакнула даже.

Самое неожиданное открытие — в главной роли шестилетняя Анна Каменкова. Она нравится мне немного. Вот с какого возраста правильные родители детей в профессию устраивают!

Первый день одинокой жизни. Наслаждаюсь каждой минутой.

СЛАДКОЕ ОДИНОЧЕСТВО

Нет, есть, конечно, что-то ненормальное в этой моей жажде уединённости. В стремлении к одиночеству. Быть одной — это значит освобождаться от окружающих людей, значит, бежать от общества. Значит, бояться его если и не явно, то где-то в глубине души.

Я боюсь людей?

Не исключено. Да что «не исключено», так и есть. И тяга к творчеству — она же тоже из этого проистекает. Из страха перед людьми, страха перед жизнью. Надо быть честной с самой собой, надо чётко давать ответы на неприятные вопросы.

Ну хорошо, но тогда получается, что весь этот конгломерат писателей, поэтов, театральных и кино режиссёров, рок-звёзд и художников — они тоже взращены на поле отчаяния и тотальной мизантропии? Впрочем, чему тут удивляться. Или всё же их побудительные мотивы отличались от моих? Мне с одной стороны хочется совпадать, а с другой нет. Вроде и есть желание быть причастной к большим космическим позывам, управляющим человеком, но в то же время отчаянно хочется сохранить уникальность. Абсолютно во всём. Даже в собственном сумасшествии.

Главный вопрос моей жизни — долгой, очень долгой, в пятнадцать лет вместились миллиарды тонн раздумий — настоящая ли я индивидуальность, подлинный уникум, или всего лишь одна из многих? Задай мне этот вопрос ещё пару месяцев назад — я бы твёрдо настаивала на первом варианте. У меня и тени сомнения не было в обратном! Теперь же я уже не так уверена в себе. Что тому виной — все эти события? Несчастия и смерти? Что же, неужели ими можно перепахать и перепаять человека, пусть даже и с очень твёрдыми убеждениями? Но тогда кто же я такая, если не маленькая, плаксивая и слабая девочка, которая только и может, что колыхаться как флюгер на ветру? Одна из многих…

Даже вопросы эти уже не отдаются во мне горестью. Теряют актуальность. То ли я взрослею и мудрею, то ли просто расплываюсь и превращаюсь в большое недоразумение.

А одиночество — оно всё равно сладкое. Сейчас уже ночь, за окнами тьма и затаившаяся опасность, я сижу перед мерцающим телевизором, вполглаза всматриваюсь в экран, но на самом деле погружена в себя. Мне хорошо наедине с собой, я себя понимаю.

Вот так бы длилось это целую вечность: ночь, мерцающий экран и я внутри чарующего кокона собственной бескрайности.

ВОЗВРАЩЕНИЕ БУДУЛАЯ

Ночь не нежна. Она тревожна и колюча. Черна, как гудрон — ни единого отблеска луны, небо затянуто тучами. Вот и ветер разыгрался. Деревья сдержанно шумят, словно предупреждая о затаившихся и готовых материализоваться призраках. Вот-вот пойдёт дождь и даже вроде бы уже накрапывает. В это время ещё и молодёжь пьяненькая по улицам прохаживала — и как-то успокаивала, как ни странно. Беспечностью, озорством. А сейчас даже кузнечик не чирикнет. Напряжённо и тягостно. Только ветер с деревьями злобно играется.

Мне подушку на другую сторону переложить надо. Давно хотела, да всё некогда. Чтобы в окно не смотреть, а то никак заснуть не могу. Дело секундное, а решиться — целый подвиг. Битый час уже лежала, а сна ни в одном глазу. На стуле перед телевизором носом клевала, легла же — и всё ушло. Говорила себе: ну давай, перекинь подушку, чтобы темноту эту стеклянную не устрашать податливой фантазией, а всё равно с места не двигалась. Словно ждала чего-то.

Дождалась, поздравляю!

Когда по двери скрести начали, а потом и постукивать негромко, даже не удивилась. Только испугалась. Такое бывает: удивления нет, а испуг пришёл. Это когда привыкаешь к неприятностям и каждой новой ждёшь как боя кремлёвских курантов. Обязательно услышишь.

А хотя стучатся ведь, не ломятся — значит, не убивать пришли. Я, правда, и вкрадчивых убийц легко могу представить, вежливых, да и не особо логическому анализу в подобные моменты доверяешь — эмоции сильнее, они захватывают и уносят.

Из постели выпорхнула тотчас же, тапки не одевала, чтобы по полу подошвами не шаркать. На кухне, у печи, захватила топорёнок. Ударить — не ударю, но хоть видом отпугну. А психоз накроет если — то ничего не гарантирую. Могу и топором тяпнуть. Всё могу, на всё способна. Не пробовала — ещё не значит, что не в состоянии.

— Кто там? — крикнула в дверь громко и зычно, чтобы дать понять — я не боюсь и готова к решительным действиям.

— Это я, Сергей, — донёсся с обратной стороны шёпот.

Серёжа!?… А чему удивляться, однако? Нечто подобное и следовало от него ожидать.

— Ты один? — спросила уже нормальным голосом.

— Один, один.

— Говори пароль!

— Какой пароль? — изумился он дрогнувшим голосом.

Я в кулачок хохотнула и собственному остроумию порадовалась.

Дверь отворила наконец.

— Оружие на пол! — продолжала наслаждаться пойманным куражом.

Серёженька пришибленный весь, личико в царапинах, глазёнками зыркает жалостливо, словно морская свинка. Одежонка на нём пыльная, несвежая. Улыбнулся — этак просительно и пугливо.

— У меня нож только.

— На пол!

Он достал откуда-то из-за спины потёртую кожаную кобуру с торчавшей из неё рукояткой ножа. Симпатичная вещица. Согнувшись, аккуратно положил на ступеньку.

— Ты чего? — посмотрел на меня при этом загнанно. — У тебя люди что ль какие? Пойду я тогда.

— Закрой дверь! — кивнула ему.

Он так же аккуратно прикрыл входную дверь и крюк на петлю закинул. Успел пытливый взгляд в темноту бросить.

— Свет, я же извиняться пришёл, — снова попытался он улыбнуться. — Объясниться. А ты с топором меня встречаешь.

— Снимай штаны! — произнесла я сурово.

— Чего?

Я не повторяла, только глазами повела: выполняй приказ, военнопленный!

— Ты с дуба рухнула что ли?

Ого, рассердился! Мне бы твёрдой надо быть и гаркнуть на него — снял бы как миленький. Что-то в духе «Ночного портье» бы получилось — киноман Костылев и эту картину в коллекции имел. Но я терпеть не могу насилия, любого проявления его — хоть по отношению ко мне, хоть наоборот, а потому теряюсь в подобных ситуациях. Не стать мне Ильзой, волчицей СС (Костылев, я всё у тебя пересмотрела, можешь не прятать кассеты!).

— Ладно, Будулай, расслабься, — опустила топор. — Шучу.

Он и вправду расслабился. Аж вздохнул облегчённо.

— Дед дома? — спросил.

— Нет, — отозвалась. — На твоё счастье. Ты чего не со своими?

— Гоняют нас, — шмыгнул он зачем-то носом. Видимо, чтобы фраза жалостливее прозвучала. — Почти всех переловили. Я думал, у тебя пару дней пересидеть получится.

Эге, да он надолго!

Мы вошли в избу. Свет я не включала, а на ощупь нашла в шкафу свечку — её и запалила, благо спички искать не пришлось, коробок на столе валялся. Серёжа на мои действия одобрительную кивнул — верхний свет и ему был ни к чему.

— Хорошо, значит, погоняли, — плотнее задёрнула я занавески, — раз даже деда не испугался. Или ты знал, что его в больницу увезли?

— Нет, откуда?! Просто деваться некуда. Неохота в тюрягу… А увезли разве?

— Тюрьма бы тебе не помешала. Есть за что.

— Может, и есть, — он присел вслед за мной за стол. — Только не мы всё это начали.

Я вдруг поняла, что вся эта ситуация очень и очень нравится мне. Ночной незваный гость, за которым гонятся ищейки, одинокая хозяйка таверны, впустившая его на обогрев — чрезвычайно романтично. Чрезвычайно возбуждающе. Моя стихия.

— Есть будешь? — спросила устало и примирительно. Вроде как приняв всё как должное: обстоятельства сильнее, я лишь в их власти, а прогонять загнанного человека негоже.

— Буду! — отозвался Серёжа, и в голосе его прозвучала большая и гулкая благодарность.

ПРОСТО НЕЖНОСТЬ

- Никаких поползновений! — предупредила я его, пуская к себе в кровать. — Лёг — и лежи.

— Хорошо, — буркнул он покорно, обнимая меня за талию. Словно так и должно быть, словно это никакое не поползновение.

Я уже воздух в лёгкие набрала, чтобы осадить наглеца, но ладошка его, кротко и учтиво застыв на моём животе, безмятежно расслабилась, а сам цыганёнок, уткнувшись в плечо, смиренно и умиротворённо засопел. Нет, не поползновение. Как к сестре прикорнул.

Ну ладно.

Покормив Серёжу, я заставила его раздеться, кинула грязную одежду в пакет — с тем, чтобы завтра выстирать — а на руки выдала что-то из старого, но крепкого дедовского. Включая трусы. Баню было поздно затапливать, поэтому налила из ведра в чугунок — и в печку наскоро посадила, там ещё угли тлели. До кипения не доводила — так, согрелось бы хоть чуть-чуть. Потом прямо посреди избы заставила его в тазике помыться. Слишком душистый аромат от него исходил.

Раздеваясь, цыганёнок на меня выразительный взгляд бросил: всё-таки заставила штаны снять, да?

У него пиписька маленькой оказалась, аккуратной. Волосёнки вокруг чёрные, вьющиеся. Вблизи всё так беззащитно, невинно. Никаких угроз. Поливала из ковшика, разглядывала внимательно и понимала, что в плотской жизни у людей всё немного не так, как представлялось раньше. Совсем не так. Это когда на расстоянии — то видятся завихрения, вспышки страсти, неистовство и ярость. А когда вблизи, рядом — то всё проще, легче. Будничнее. А оттого — спокойнее.

Так что бояться нечего.

И даже — даже, чего ещё ожидать от пытливого и всё-таки порочного сознания — подумалось: а быть может, прямо сейчас, прямо с ним? Потому что всё так естественно, так доступно и просто — и, самое главное, никакого греха в этом нет и в помине! Ни-ка-ко-го!!!

Принудила Сергея трусы надеть и про поползновения предупредила, но лежала затем, ощущая в области пупка его неподвижную, но чувственную ладонь и всё сильнее желала.

— Свет, — зашептал мне в плечо цыганёнок и как-то необыкновенно горячо, — так благодарен тебе, ты даже представить не можешь! Сдох бы, если б не ты.

Он плакал. Я даже почувствовала капельку влаги — слеза дерзко перебралась ко мне на плечо и проложила себе короткую дорожку до простыни. Прямо волны тепла побежали от этой бороздки по всему телу.

— Ты одна, кто ко мне по-человечески отнёсся, — продолжал изливать душу цыган. — Что за жизнь у меня была? Рассказать кому стыдно. Отец плетью порол, мать — прутьями то и дело прикладывалась. Все бока отбиты. За что? А хрен его знает! Так положено.

Я сама не заметила, как принялась гладить его.

— У меня две сестры в детстве умерли и брат. Ещё одного брата застрелили. А сейчас вот и вовсе всю родню переловили. Мать с отцом точно, Женьку, брата, тоже. Если только Пашка ушёл — у него резвый конь, большие деньги за него предлагали, а он никому не продавал. Сестёр повязали, трое их, да они и не думали от матери сбегать. Ни одной нет старше шестнадцати. Куда их теперь? В детский дом только. А что там за жизнь?

Я уже губами лба касалась.

— Воровать мне приходилось, Свет, но убивать — никогда не убивал. Я крещёный, на мне крест есть, я не зверь, в конце концов. А что сейчас делать, как кормиться? Я в тюрьму не хочу! Туда раз сходишь — и всё, не выпутаться. Я учиться хотел, работать, нормальную семью завести. Вот поверишь, нет — меня табор этот да жизнь кочевая достали до чёртиков! Не хочу я всю жизнь без дома жить, от ментов прятаться. Не цыганская у меня натура. Что вот делать теперь, как дальше существовать? Хоть убей — не понимаю.

Как-то ненароком я провела ладошкой по его паху и эта маленькая, аккуратная пиписька моментально отозвалась на прикосновение встречным движением, наливаясь и вытягиваясь. Мне вдруг безумно захотелось сжать её в кулаке и тискать, тискать. Я просунула ладонь за резинку трусов и обхватила этот далеко уже не маленький хоботок. Сжала. Ощущение твёрдости и цельности. Приятно.

— Давай, пока не передумала! — бросила ему. — Делаешь всё неторопливо, без суеты, понял? Если будет больно — тут же прекращаешь.

Он взбудоражено затих и, откинув одеяло, принялся стягивать с себя дедовские трусы. Потом принялся за мои. Я всё ещё трогала его за тугие выпуклости междуножья. Серёжа усаживался на меня сверху.

— Так ты это что ли… — раздался его удивлённый шёпот. — Ещё не…

— Нет, ты понял?! — повысила я голос.

— Понял, — выдохнул он. — Если что — прекращаю.

Я прицельно, словно выстрелом, пронзила его лицо с плохо угадываемыми в темноте чертами требовательным взглядом и, мысленно переступив последний рубеж, раздвинула ноги.

Больно не было. Почти. Крови вытекло ровно одна капля. Но большая. Я успела смахнуть её трусиками. Завтра выстираю.

Самое приятное оказалось потом. Когда, обнявшись, лежали в постели голые, гладили друг друга и всё никак не могли уснуть. Что-то говорили. Целовались. Мне было необычайно хорошо. Просто умиротворение. Просто нежность.

ИЗМЕННИЦА

На следующий день меня принакрыло горькое и стыдливое понимание: я изменница! Я изменила моему ангелочку, моему Алёшеньке. Я же его люблю, я же ему принадлежать хотела!

Алёшенька, сокол мой ясный, где же ты теперь? Как переживёшь измену возлюбленной своей? Что с ней сделаешь? Просто побьёшь, или же полоснёшь по горлу тупым и ржавым ножом? Всё готова от тебя принять со смирением и кроткой благодарностью.

Но в то же время мысль об измене вовсе не испепеляла. Отнюдь, я почувствовала в ней чрезвычайно приятные, сильные и позитивные вибрации. Блин, я даже ухмыляться начала про себя, а после завтрака, когда по телу разлилось сытое довольствие, и вовсе вслух!

Да, мать вашу, да! Я изменила. Я смогла. Я сильная женщина. Не то что вы, верные да глупые коровы.

Вот ведь дилемма где. Порок приятен, он наполняет энергией и алчной злостью, без которой превращаешься в говорящий овощ. Он же разрушителен — потому что вот они, пробоины, зияют по всему телу. От бывшей преданной и цельной Светланы почти ничего не осталось. Я не была такой? Ну, это уж не вам судить, господа хорошие. Вылупляется новая, звонкая и агрессивная самка, она затянута в отливающую матовостью броню, она утыкана шипами. Не подходите, соперницы, пораню!

А к середине дня всё вывернулось наизнанку, точнее, к первичному греховному состоянию. Нет, с чувством вины мне не справиться. Я слишком хрупкая для него. Я ничтожество, бестолочь, тварь! Я продажная сука! Мама, зачем ты родила такое недоразумение?

— Свет, ну ты чё? — пытался успокоить меня, уже чуть ли не навзрыд рыдающую, забившуюся в угол, потерянную, цыганёнок. — Что случилось-то? Тебе больно что ли?

— Нет-нет, всё нормально, — держала я его за руку. — Не обращай внимания. Это просто нервы.

Наплакавшись, почувствовала облегчение. Гармоничный баланс без уклонов вправо и лево. Что ни говорите, а слёзы снимают стресс.

ПЕРВЫЙ САМЕЦ

Я сейчас смотрю на него совсем другими глазами. Я неврастеничка, знаю, склонна придавать рядовым вещам запредельное значение и давать будничным событиям жизни неадекватную оценку, но бороться с этим невозможно, так что приходится принимать себя такой, какая есть.

Впрочем, разве такое уж рядовое событие первая физическая близость с мужчиной?

Меня всё в Сергее дико раздражает. Например, как он ест. Вот сидит сейчас за столом и чавкает. Боже мой, я отдалась чавкающему мужчине! Это ужасно… Да и вообще все его движения, вся его мимика — они так неблагородны, так мелки и нелепы. В нём совершенно нет стати. Он простак и босяк. Я, аристократка духа, якшаюсь с бродягой! Что будет дальше?

А затем, спустя какое-то время, поворот. Почти на сто восемьдесят градусов. То ли усилием воли, то ли просто под воздействием дежурных магнитных завихрений, я гляжу на него по-другому. Нежно. Я так должна смотреть, он мой первый мужчина! Нет-нет, я была не права, он достоин меня. Вот как задумчиво и красиво он взирает сейчас в окно, прямо как поэт! Такой яркий, экзотический профиль… И рукой повёл так грациозно…

— Серёж, а ты стихи писать не пробовал?

— Не-а.

Первый самец… Где-то читала, что он оказывает воздействие на всю жизнь. Даже если родишь не от него, то дети всё равно будут носить некий код, заложенный при первом сексе. Непременно будут чернявыми и смуглыми, к примеру.

В любом случае, всех последующих буду сравнивать с ним. Так что может и неплохо, что начала не с самым лучшим экземпляром?

Все последующие… Я почему-то абсолютно уверена, что их ещё будет множество. Нет, мне определённо не стать монахиней.

АПОФЕОЗ ТВОРЧЕСКОГО ТУПИКА

Не пишется. Как ни пытаюсь. Я бездарь или просто физическое состояние не то? Сбили с волны, может? Если она была, конечно.

Господи, кто вообще заставил меня писать эту глупость про индейцев?

ЯВЛЕНИЕ ОТЦА

Никогда не любила сны. Вообще спать не люблю. Я хочу быть цельной и сильной, я хочу подчинять, а не подчиняться неведомым силам. Хочу бодрствовать и действовать! Во сне себя не контролируешь, во сне в тебя может проникнуть всё, что угодно.

Хотя отрицать магическое значение снов не могу. В них видишь порой, пусть и против своей воли, самую суть жизни во всей её беззащитной сюрреалистичности.

Мужчина. Стройный, высокий — идёт справа от меня, я не вижу его лица. Держу за руку.

Это отец.

— Папа! — хнычу я, потому что маленькая и глупая, мне лет пять от силы. — Купи мне чоколадку!

— Света, доченька! — слышится его укоряющий голос. — Ты уже такая взрослая, а коверкаешь слова. Не чоколадка, а шоколадка. Шэ, понятно? Скажи: шэ-э-э…

— Чоколадка, — назло ему повторяю я, хотя с лёгкостью могу произнести и шэ.

И мы в деревне почему-то. Здесь, в Вешних Ключах, хотя всё моё детство безвылазно прошло в городе. Заветное сельпо — оно уже невдалеке.

— Ну купи, а? — прошу я и тут же решаюсь на ещё одну наглость: — Ой, ножки заболели… Идти не могу…

— Что такое? — сурово спрашивает папа.

— На ручки! — прошусь я, вскидывая к нему ладошки, чтобы ему удобнее было подхватить меня за подмышки.

Папа укоризненно качает головой, наклоняется и поднимает меня на руки.

И вот — передо мной его лицо! Раскрыв глазёнки, я с восторгом и ужасом считываю эти черты, этот цвет глаз, этот изгиб рта.

Это Куркин, понимаю я вдруг! Он мой отец!

— Доченька моя любимая! — шепчет ласково папа Слава. — Солнышко моё ненаглядное! — он прислоняется ко мне шершавой щекой и целует куда-то под ухо. — Как же я люблю тебя, красавица моя! — вытягивает он меня на руках и любуется.

И так светло, так тепло и приятно на душе от этой невинной ласки живого и настоящего отца, что я начинаю плакать. Плачу, плачу и не могу остановиться. А папин взгляд всё так же нежен, руки его всё так же сильны, он прижимает меня к груди крепко-крепко — так, что и дышать становится непросто — прижимает и шепчет горячо, почти надрывно:

— Никому тебя не отдам, человечек мой любимый!

— Свет! Светка! — отчаянно толкал меня в бок Серёжа. — Ты чего ревёшь? Что опять случилось?

Я разодрала глаза, лихорадочно огляделась, поняв, что всё было сном, всего лишь сном, и заплакала пуще прежнего. Подушку придётся сушить — она насквозь мокрая.

— Свет, прекращай давай! — жалостливо сморщившись, гладил меня испуганный цыганёнок. — Так нельзя! Тебе лекарства дать какие, а? Ты скажи, я найду.

Я затихала постепенно.

— Теперь я знаю, кто мой отец, — бормотнула я едва слышно.

— Что? — наклонился Серёжа. — Что ты говоришь?

— Да ничего, — улыбнулась я ему. — Всё нормально.

ОЛЬХОВКА

В деревне вроде спокойно последние пару дней. Солдатики по улицам вразвалочку ходят, люди тоже безбоязненно вылезают из жилищ. Те, у кого они сохранились. Тем же, кто потерял дома в огне, вроде как и завидуют даже. Всех их увезли в какой-то дом отдыха и ходят слухи, что взамен деревенских домов предоставят благоустроенные квартиры. И вроде бы на выбор — хочешь в райцентре, а хочешь — в областной столице.

— Это ж надо, а! — встречает в магазине каждого покупателя тётя Ирина. У неё, как и у нас, занялся огнём лишь угол дома, пожар потушили, дом чернеет неблаговидным пятном, а тётя Ирина злится. — Если б я знала, что взамен этих сараев квартиры станут раздавать, я бы свой и сама сожгла!

Деньги заканчиваются. Как дед ни рассчитывал, а всё равно улетают словно песок между пальцев. Почему так? Вроде и не трачу особо. Ещё пара дней — и хлеб купить будет не на что. Что тогда делать?

Ещё в деревне рабочих много. Приезжают каждый день на вахтовых автобусах, разбирают сгоревшие дома, загружают обуглившиеся брёвна на грузовики и увозят куда-то. Споро работают, пройдёшься по улицам — а прорех уже полно, словно выдернутых зубов. Поредело на избы село.

Милиция шустрит. И прокурорские. Все — из области. Я слышала, несколько человек арестовали — надо полагать, за убийство Елизарова. К нам тоже милиционер заходил — я едва успела Серёжу на задний двор оправить — порасспрашивал о событиях той ночи. Не запомнила ли я лицо того, кто наш дом поджигал? Нет, ответила.

Несколько собраний прошло в сельсовете — я ни разу не ходила. Какой смысл, я же ребёнок, что мне там делать? Представители областного руководства были, успокаивали народ, обещали помощь и справедливую кару для виновных.

— До Ольховки как добраться? — спросила я у Серёжи, вернувшись из магазина.

— Вон в тот конец, — показал он рукой, — и прямо по дороге. Дорога одна, ошибиться невозможно.

— Ты бывал там? Далеко она?

— Ходили с матерью как-то. Почти ничего не продали. Там дворов-то — штук двадцать от силы. Людей почти нет. Близко она — километра три. Полчаса пути. А тебе чего там надо?

— Да так… Прогуляться хочу. Ты будь настороже. Я на замок дверь закрою, но мало ли. И не вздумай в окна высовываться.

— Как в тюрьме! — вздохнул он печально.

Я выбрала из своих вещей платьишко посимпатичнее и лёгкий марафет на лице навела. Мне и без косметики хорошо, все так говорят, но если чуть-чуть — то смотрюсь интереснее.

Странное волнение в груди — но тут же постаралась его отогнать. Не время сейчас волноваться. Оно не улетучивалось, впрочем.

Тронулась.

Погода отличная — солнышко в полнеба сияет, теплынь. Хорошее лето в этом году. Не то что несколько предыдущих — одни дожди шумели.

Дорога поначалу через лесочек шла, но буквально километр, не больше. Потом полем потянулась. Ольховские дома издалека замаячили. Я по обочине топала, где травка. На дороге-то пыль по щиколотку — все ноги грязные будут.

Домов и вправду всего ничего. Один среди прочих выделялся — двухэтажный и кирпичный, окружённый деревянным забором. Сразу подумалось, что это Куркина. К нему и направила стопы.

Что такое: сердечко колотится, в пот бросило… Жарко, да, но не настолько, чтобы липкой влагой с головы до ног покрываться. Надо поискать литературу о самоконтроле. Сейчас много подобного издают — как владеть эмоциями, управлять взбунтовавшимися нервами, и всё такое прочее. Мне не помешает, я нервная. У доски, бывает, в самой рядовой ситуации ни с того ни с сего в трясучку кинет. А другой раз, в более ответственный момент, даже глазом ни моргну. Это ненормально. Я не люблю себя неадекватную, перешедшую эмоциональную грань. Мне хочется быть спокойной и цельной.

По тестам я холерик с большой долей меланхолика. Самая неустойчивая смесь. Надо быть сангвиником с приличным процентом флегматика — тогда все события жизни стану воспринимать с пофигическим оптимизмом. Измениться реально — просто нужно работать над собой.

Да, куркинский дом! Вот и он сам, жизнерадостно беседует у ворот — какие они знатные, ворота-то, отменная и свежая древесина! — с человеком в военной форме. Эге, да это тот самый майор, которого видела в сельсовете! Походу он главный над всей причалившей солдатнёй. Признаться, довольно неприятный тип. Вроде бы ничего особенного, но взгляд надменный и чрезмерно проницательный. Слишком смелый для какого-то майора. Так и генералу смотреть не положено.

Волнение стремительно усилилось.

— Поёт Валерий Леонтьев! — разразилась я в окружающее пространство. — И тут же: Раймонд Паулс. «Диалог» — это название. Апрелевский ордена Ленина завод грампластинок. Первая сторона…

Я почувствовала вдруг сбои в памяти. Открывавшая пластинку песня не вспоминалась, хотя так и крутилась в голове. Применила над собой усилие, послав в головной мозг разряд недовольства. Помогло!

— Первая сторона: «Вероока» — ну конечно она, затем «Затмение сердца», «Я с тобой не прощаюсь», «Годы странствий» и последняя… — ещё один мощный разряд — да, «Человек-магнитофон»!

Куркин с майором повернулись на голос и застыли в недоумении. Майор держал в руках трёхлитровую банку — видимо, с мёдом. Дверца «Уазика» открыта, банку внутрь он не ставит — повернулся и смотрит.

— Вторая сторона: «Поющий мим», «После праздника», дальше… дальше-дальше… а! «Полюбите пианиста», потом заглавная «Диалог» и последняя — «Зелёный свет». По просьбам трудящихся исполняется именно она — песня Раймонда Паулса на стихи Николая Зиновьева «Зелёный свет». Три-четыре…

Они одновременно моргнули.

— Был час пик, бежали все куда-то, вдруг застыл, задумался зелёный све-е-ет… Зелёный све-ет… Час прошёл, но всё горит зелёный, и никто не понял, что случилось с ни-им… Случилось с ни-им…

И — с чувством, с выплеском, с нахлёстом!

— Ну, почему-у, почему-у, почему-у был светофо-ор зелёный? А потому-у, потому-у, потому-у, что был он в жизнь влюблённый… В мельканье дней, скоростей и огней он сам собо-ой включи-ился, чтобы в судьбе и твоей и моей зелёный све-ет про-одлился… А все бегут, бегут, бегут, бегут, бегут…

Би гуд. Будь хорошей. Сакральный смысл композиции.

Ладно, хватит! Публика тормозит.

— Всё! — объявила я. — Передача «В рабочий полдень» подошла к концу. Вячеслав Демократович, как насчёт продления зелёного света в наших судьбах?

Куркин произвёл попытку улыбки и выразительно, сконцентрировано, неторопливо похлопал в ладоши.

— Светлана Бойченко! — типа представил он меня майору. — Будущая звезда голубых экранов.

Майор сделал два шага к «Уазику», поставил сквозь открытую дверцу на сиденье банку — она звякнула о другую, видимо не одну трёхлитровочку душистого медка презентовал кооператор военным — и тоже хлопнул пару раз в ладоши. Как-то глухо это у него вышло, у Куркина-то звонче получилось.

— Далеко пойдёт! — коротко выдал заключение на мой талант военный чин и повернулся к хозяину дома. — Ну что, Слав, бывай! Через пару дней встретимся, поговорим о том деле более детально. Сам подъедешь?

— Да, сам. Чё тебя гонять?

— Ну ладно, — они пожали на прощание руки. — Приятного концерта!

— Это не то, что ты подумал, — ухмыльнулся Куркин.

— А я ничего не думал.

Майор уселся за руль, завёл двигатель, и «Уазик» тронулся по той самой дороге, которую только что я так чудно променадила, в обратную сторону. В Вешние Ключи.

— Здорово выглядишь! — сделал мне комплимент дядя Слава, окинув с верху до низу прищуренным и несколько насмешливым взглядом. — Как жизнь-то? Деда, я слышал, в больницу увезли?

— Угу, — кивнула я, — в больницу. Жизнь движется своим чередом. Преподносит сюрпризы и открытия. Радует, короче говоря.

Он снова попытался улыбнуться. Вот ведь, хочет человек — а не получается. Лицевые мышцы против. Суровое нутро не позволяет. Бородёнка сковала.

— Была когда-нибудь на пасеке? Хочешь посмотреть?

Я промолчала в ответ, но он, почувствовав моё согласие, мотнул головой — жди, мол, а сам, направившись вглубь обширного двора, уселся за руль стоявшей здесь «Волги» и выкатил её за ворота, прямо ко мне. Дверца открылась, я была приглашена присоединиться к поездке. Плюгавенький мужичок с дымящей сигаретой в зубах, светло-грязной футболке и рваном трико закрыл за нами ворота. Видать, Куркин сторожа держит. Буржуй, одно слово.

— Поосторожнее там с куревом! — успел крикнуть ему дядя Слава.

«Волга» тронулась, волосы мои озорно и задорно всколыхнул ворвавшийся в приоткрытое окно ветер, и мы поехали по какой-то едва угадываемой колее в сторону недалёкого леса. Там тоже замаячил забор из качественной и свежей древесины. Видимо, это и была знаменитая куркинская пасека. Я поймала себя на мысли, что мне чрезвычайно приятно вот так рассекать просторы Земли на дорогой и престижной «Волге». Ещё бы лучше на «Кадиллаке». И где-нибудь в Калифорнии.

Автопутешествие оказалось недолгим, буквально трёхминутным. Машина остановилась у приоткрытых ворот, мы выбрались наружу и направились мимо небольшой хозяйственной будки к видневшимся невдалеке ровным рядам ульев. У будки с граблями в руках стояла пожилая косматая женщина алкоголического вида.

— Всё в порядке, Вячеслав Демократович! — бодро отчиталась тётенька начальнику заученной скороговоркой. — Работа идёт.

Тот на слова её никак не отреагировал, а тётка, словно в отместку, одарила нас долгим, сальным и многозначительным взглядом. Особенно меня.

— Вот оно, богатство моё! — выразительно провёл дядя Слава по воздуху рукой.

Перед нами открылась наконец массивная поляна с ульями. В четыре ряда, словно домишки в каком провинциальном городе, торжественном воплощении типовой застройки, простирались они перед нами. Штук сто в общей сложности — так показалось. Между ульями с сетками на головах блуждали два человечка — тоже рабочие, надо думать. На кооператора батрачат. А дядя Слава платит им три копейки, чтобы с голода не подохли. Да те и счастливы поди. Хозяин жизни, фигли. Секрет успеха — он в умении подчинять людей. Не моя мысль, слышала где-то. Куркин деньгами подчиняет, а писатель какой — образами и идеями. Всё равно везде рабство. Принять его как должное и дышать полной грудью? Ну а что ещё остаётся?

Дружным деловым гулом встретили нас роящиеся над своими жилищами пчёлы, но были они вяловаты и беззлобны — даже я почувствовала это. Несколько особо любопытных и до нас долетели, но желания навредить не проявляли. Дядя Слава кивнул семенившей позади тётке, и та через минуту принесла нам по сетке, а ещё и какие-то специальные балахоны. Не слишком охотно я в него облачилась. Сам же Куркин этой лицевой сеткой и ограничился, оставшись в короткой рубашке с голыми руками. На мой жалостливый взгляд — а у меня нехорошая склонность жалеть любую божью коровку — он бодро отмахнулся:

— Я уже не замечаю укусов. Да и полезны они. Некоторые специально приезжают на пасеки, чтобы пчёлы покусали.

Потом минут двадцать Куркин водил меня между ульев, однообразно бубня что-то про то, как устроена жизнь пчёл, как она нелегка — трудятся, бедняжки, денно и нощно! — но полезна нам, человекам. Удивительно, как он умеет оставаться в этой обезличенной и малоэмоциональной плоскости общения, словно киборг в заданной программе «учтивая отстранённость». Со всеми ровен и равнодушен. Хотя со мной, и это видно, старается быть тёплым и мягким — и, видимо, считает, что у него получается. Я его почти не слушала — всё больше в глаза заглядывала и душу рассмотреть пыталась. Точнее то, что понимает под ней испорченный искусством интеллигент подросткового возраста — то есть какой-то надрыв и густоту переживаний. Душа в этом самом понимании не обнаруживалась — то ли сетка мешала, то ли её вовсе не было. Меня это в глубине моей собственной душонки даже восхищало: всегда производит сильное впечатление на податливого человека неподатливость и стойкое равнодушие другого. Они как волшебная инакость воспринимаются, как врождённый дар выживания в условиях ядерной войны. Я же достаточно сообразительна, чтобы понять: восприимчивость и впечатлительность вовсе не добродетель, а большая жизненная проблема. Вот перейду рубеж совершеннолетия — и придётся столкнуться с ней во всей полноте. Тогда свою слабость за детскую непосредственность уже не выдать.

Да, всё о жизни знаю… Мудрая и бестолковая девчушка. И зачем на свет уродилась?

— В армии я пчёл полюбил, — расслышала я сквозь собственную рефлексию слова Куркина. — Под Краснодаром служил, вокруг части полно пасек — эх, и доставали нас пчёлы! Ни одного солдата не было, кого не покусали. А когда мне ногу на полигоне оторвало — лежу я полумёртвый, с жизнью прощаюсь, а вокруг меня две пчелы вьются. Сели на щёки и ползают. А я даже отогнать их не могу — мозги от боли свернулись. Они поползали, поползали, то ли любовь между собой крутили, то ли просто жалеть меня спустились, а потом махнули крылышками, пожелали удачи и улетели. И даже не укусили! Веришь — нет, но я так благодарен им был за это! Не стали они мою боль преумножать, гуманнее оказались, чем большинство людей.

Эге, вон оно как! Всё ж таки и его переживания накрыли. И он на эмоциях замешан. На обидах и непонимании. Теперь знаю, куда тебя бить и чем. Вот только не сумею — не пчела я, не оса и даже не комар.

— Пожелали удачи… — буркнула я, будто пробуя образ на вкус.

— Что? — переспросил Куркин, но тут же смысл моих слов сложился для него, не исключено, как-то своеобразно — он вроде смутился даже. Тут же убрал с лица тень сентиментальности, произвёл суровость и сдержанность, стал прежним человеком-функцией.

— Вот она меня до сих пор и сопровождает! — ответил бодро и отстранённо.

Экскурсия закончилась.

— Пойдём, мёд попробуем, — мы избавились от пчеловодческого одеяния, и дядя Слава пригласил меня за стол — деревянный, с двумя скамейками по бокам, он стоял посреди небольшой посадки яблонь. Заботливая тётенька с раздевающим взглядом уже поставила на него дымящийся самовар.

— Не люблю я его, честно говоря, — призналась я.

— Ну немножко-то можно!

— Не скучно вам одному тут жить? — спросила я. — Без семьи?

Он словно задумался, прежде чем ответить.

— Я ещё не старый человек. Могу и семью завести. Вот разгребусь немного с делами — займусь любовью. Ну а ты мне подскажешь, как и с кем — ты же умная.

Я подумала — он «опытная» скажет. Имея в виду всю славушку мою здешнюю. Впрочем, именно в таком смысле эта «умная» и прозвучала. Я обижаться не собираюсь, да и ты, похоже, папа Слава, тоже не хотел обижать. Правильно?

Медок и вправду хорош. Меня подташнивает с него почему-то, как беременную, но оценить достоинства пищевого продукта и я в состоянии. Целых три ложки в рот запустила. Чайные, разумеется. Ну да на свежем воздухе вообще питаться полезно. Любая кака во благо. Солнышко, ветерок, стены не давят — настроение заметно повышается, пища отменно усваивается. Любить хочется и быть любимой.

Вот только от пчёл то и дело отмахиваться приходилось.

— Вячеслав Демократович, я сдаваться пришла! — решилась я наконец на политическое заявление, отодвинув чашку в сторону. — Воля ваша — казнить или миловать.

— В каком смысле? — изумился он, застыв с распахнутыми глазами и блюдцем в ладони. Та принялась заметно подрагивать, и недопитый чай пустил несколько выразительных волн в стиснутых рамках фарфоровой акватории.

— Я долго думала над тем, что вы мне говорили… О некоей связи между нами, о вашем ощущении отцовства по отношению ко мне… О вашем желании быть мне отцом… Не столько думала, сколько прочувствовала, осознала нутром… Сон вот даже приснился выразительный… Вещий… Короче я поняла: вы и есть мой отец!.. Настоящий, единственный и желанный!.. Всё остальное — блеф… Короче, хочу сближения с вами, хочу быть вашей благодарной дочерью!.. Хочу «папой» вас называть…

Блюдце совсем разыгралось в руке у Куркина. Того и гляди перевернётся. Он торопливо поставил его на стол, глубоко вздохнул, потом пронзительно и проникновенно посмотрел на меня и выдохнул:

— Ну наконец-то! Света, дочка, если б ты только знала, как я счастлив!

Меня буквально затрясло от этих слов. Слёзы непроизвольно брызнули из глаз, в груди в мгновение ока зародилось огнедышащее ядро и тут же лопнуло, разбрызгав кипящую лаву по всему телу. Я задыхалась от счастья — такого внезапного, яркого, огромного.

— Папа! — вскочила я на ноги и, огибая стол, бросилась к сидевшему напротив Куркину. Обвила его трясущимися руками, прижалась щекой к лёгкой и такой приятной небритости лица, ощутила взбудораженное биение его сердца. — Папочка! Как здорово, что я тебя нашла!

— Света! — сдавленно хрипел он. — Доченька!

ЗЛОБА И СТЫД

— А меня так пятна эти смущали, криптология эта чёртова, — призналась я папе в порыве искренней откровенности.

— Ты имеешь в виду родимые пятна? — спросил он.

Склонив голову ему на грудь, я сидела на коленях у отца. Он едва заметно покачивался из стороны в сторону и гладил меня по спине.

— Ну да! Раз у меня на заднице родимое пятно, а у матери его нет — то, значит, оно должно быть у отца! Я так рассуждала. Хотя всё это глупость. Кто вообще сказал, что родимые пятна непременно передаются от отца к дочери? Вот у тебя вроде бы нет никаких пятен.

— Да, пятен нет, — признался он.

— И я о том же! У тебя нет, а у меня есть, но мы всё равно отец с дочерью. И пусть все другие, у кого похожие пятна есть, идут организованно лесом!

— А что, у кого-то есть?

— Да видела тут кое-что. Что-то сама, что-то рассказали. У Кондакова, убитого милиционера, говорили, примерно такое пятно на правой ягодице было. Хотя возможно, что это и не родимое вовсе, а грязь прилипла. Его как раз тогда из-под земли достали.

— Грязь — очень даже может быть.

— Вот! А ещё сама видела у дурака местного, Васи-ворона. Знаешь его, наверное. Он солдатам голую задницу показывал — и там что-то подобное. На бабочку похоже.

— Твоё пятно похоже на бабочку?

— Ага!

— Надо же! И у Васи-ворона тоже?

— Ну да. Примерно.

— И у Кондакова на бабочку похоже?

— Ну вроде бы. По крайней мере мне так об этом рассказали.

Я затылком почувствовала, что выражение лица папы Славы изменилось.

— А что? — распрямилась я и подняла голову, заглядывая ему в глаза.

— Так ведь Вася-ворон — это отец Кондакова, — произнёс с какой-то нехорошей игривостью Куркин.

— Да ну, брось!

— Отец, точно тебе говорю! Василий Кондаков его зовут. Он нормальным мужиком был, это в последние годы у него крыша поехала. То ли после смерти жены, то ли от выпивки. Так что ничего удивительного, что у него вместе с сыном на одном и том же месте родимые пятна.

— Тогда откуда у меня точно такое же? И на том же самом месте?

— Ну мало ли откуда… — опять эта противная игривость.

— То есть, ты хочешь сказать, что я — дочь Васи-ворона? Сестра Игоря Кондакова?

— Да ничего я не хочу сказать. Но всё возможно. Мать-то у тебя, сама знаешь, какая. Вася Кондаков пятнадцать лет назад видным был мужиком, директором магазина работал, деньги имел хорошие.

— Подожди, а как же ты?! Ты же мой биологический отец! Ты признался в этом!

— Признался? — он смотрел на меня воистину удивлённо. — Разве? По-моему, мы просто заключили договор. Я считаю тебя своей дочерью, ты меня — своим отцом. С этим пониманием мы вместе идём по жизни к победам и свершениям.

Я тотчас же соскочила с его противных колких коленей. Негодование и злоба бурлили словно все вулканы Солнечной системы. Разом.

— Света! — успокаивающе протягивал мне руку Куркин. — Я не твой отец, но очень хотел бы им стать. Честно! Куда ты, доченька? Всё так хорошо начиналось.

— Гад!!! — гаркнула я ему в харю. — Урод, извращенец, педофил! Ненавижу тебя!!!

Бросилась по тропинке в сторону ворот. Больше чем злоба, многократно больше, изнутри меня душил стыд. Должно быть, я вся пылала от его ядовитого извержения. Такой ничтожной, омерзительной и несчастной я не чувствовала себя никогда.

— Света, подожди! — слышала я голос догонявшего меня Куркина. — Ты не так всё поняла!

Взгляд мой внезапно упал на ствол одной из яблонь — на ней уже наливались соком плоды, пока зелёные, но уже с первым румянцем. И зачем здесь Куркину яблони? Для красоты разве. Прислонённые к ней, спокойно, но многозначительно стояли почти новенькие вилы. Стояли и словно просились ко мне в руки. «Зачем вы мне? К чему?» — даже успела бросить я им требовательные вопросы, но, молчаливые и вопиющие, они лишь взывали ко мне немым укором и жаждали действия.

И я решилась действовать. Через мгновение вилы были у меня в руках. Легли на ладони удобно.

И когда из буйной зелени на свободный пятачок вслед за мной торопливо выбрался Куркин я, словно древний атлет-копьеносец, коротко крякнув, метнула грозное четырёхзубое орудие прямо в грудь этому гадкому одноногому существу. Сдохни, самоуверенная тварь!

Копьё слегка отклонилось от заданного маршрута и вошло не в грудь кооператору, как стихийно задумывалось, а в правое плечо. Впрочем, вошло — это слишком громко сказано. Силушки во мне никакой. Оно слегка воткнулось в смердящую плоть этого человека-пиявки и тут же свалилось на землю. Но сама пиявка, расширив от страха глазёнки и приложив к нежданной ране белы руки, скорее по инерции от моего никчемного удара, чем от боли, осела на землю и издала нечто напоминающее хрип. Выбравшаяся из вагончика алкоголическая тётка, расширив очи, приложила в трепетном удивлении руки к отёкшему лицу. Я рванула к воротам.

Они остались позади, а напряжение ничуть не улетучивалось. Мне почудилось вдруг, что за мной гонится уже не меньше десятка человек, да ещё с собаками — я явственно расслышала свирепое их бреханье. Собак, разумеется, позади не оказалось — я облегчённо отметила это про себя, обернувшись на бегу. Вообще никого там не было. Я бежала по полю в гордом одиночестве и отчаянно пыталась сориентироваться в пространстве. Вот Ольховка, а где же дорога на Ключи? Ну да вот же, вот — что ты как пациентка психдиспансера в мгновение ока теряешь ощущение реальности? С самообладанием нельзя расставаться ни на секунду. Кинуть вилы в грудь мерзавцу и спокойно уйти по дороге к храму.

Уже отбежав на порядочное расстояние, углубившись в лес и потеряв из вида ольховские дома, заметила вдруг, что платье, моё симпатичное и такое позитивное летнее платье порвано. И когда только успела? Где?

Задами придётся идти, мелькнула мысль.

«ЧОЧАРА», ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ, СКОМКАННАЯ

И снова — как финал «Чочары» Витторио де Сика. Софи Лорен вместе с дочерью изнасиловали арабы и вот они бредут в порванных платьях к ближайшему населённому пункту. И столько скорби, столько неразрешимого противоречия в этих кадрах, столько надрыва — господи, я просто ревела навзрыд при просмотре! «Почему так вопиюще несправедлив этот мир?» — билась в голове прожигающая насквозь мысль. «Разве имеет он право на существование, когда в нём происходит такое?»

Подожди-ка, а брели ли они после изнасилования по дороге? Не сразу ли они в городке оказались? Не достраиваю ли я несуществующую сцену? Да какая разница! Если её и не было в фильме, то она всё равно существует во вселенной этой кинокартины. Как они могли в город добраться, если не в разорванных платьях по дороге?

Да, именно этот образ оказал на меня самое проникновенное воздействие. У каждого шока есть оборотная сторона — ты отвергаешь увиденное, но в то же время пытаешь подстроиться под него, смириться. И даже — что особенно характерно в моём случае — перевести его в разряд возвышенного и сладострастного страдания. Получить от него непонятное здравому смыслу, но совершенно очевидное удовольствие.

Быть изнасилованной, потерянной, отвергнутой — а потому прекрасной и святой в своей уникальности — брести по бесконечной дороге в разорванном платье, желательно с матерью, которую тоже вместе с тобой протащили какие-нибудь нерусские абреки (а ведь именно её не хватало мне тогда, в день приезда в деревню!) и наслаждаться, наслаждаться, чёрт меня побери, наслаждаться каждой секундой этого пульсирующего безумия!

Вторая часть «Чочары» родилась и воплотилась в реальность. Притащив за собой из мира иллюзий что-то абсолютно неуправляемое и безудержное. Третью не надо. Не хочу.

— Что с тобой? — встретил меня дома взбудораженный моим внешним видом Серёжа. — Кто тебя изнасиловал?

— Никто! — почти огрызнулась я. — Расслабься. Через кусты продиралась… Сразу тебе «изнасиловал». И куда только мысли у тебя повёрнуты?

— Извини, — отозвался он, успокаиваясь. — Просто волнуюсь о тебе.

Надо же, волнуется обо мне… Неужели я ещё могу кому-то нравиться, кого-то волновать?

И КООПЕРАТОРЫ СМЕРТНЫ

— Куркина убили! Куркина убили! — разнеслось по селу рано спозаранку.

Здесь даже не выходя из дома можно новости узнавать. В открытую форточку залетают. А если она закрыта — в щели пролезут. Коммуникационная среда нового поколения.

Остановились прямо напротив окон две бабы.

— Слышала, Куркин умер!

— Да ты чё?

— Ага. Убили!

— Вот ведь… Жуть какая!

— Ну а чё ты хотела — после Елизарова он следующий был. Они ведь как бараны рогами сплелись. Одного кокнули — значит, и второй за ним следом пойдёт.

— Ой, Господи, и за что нам такое наказание? Труп на трупе. Это всё Горбачёв, сволочь, с ним в стране бардак начался.

— И не говори… Как бы хуже не было!

У меня кастрюля с остатками супа так из рук и выскользнула. И по ноге долбанула — как назло. Я вскрикнула от бессильного отчаяния и поспешила присесть на табуретку. Кроме отчаяния по телу разлилось и нечто другое, нечто гадкое — страх. Страх вперемежку с каким-то абсолютно дебильнейшим восторгом. О, это была гремучая смесь! В мгновение ока она запустила во мне такие смерчи с вулканами, что меня затрясло и сплющило.

Вот и всё, теперь посадят! Я убийца, я отняла жизнь у человека. Как страшно, как причудливо, как мерзко! Но что за сволочная улыбка растягивает рот? Почему меня тянет хихикать? Я окончательно сошла с ума?

— Что такое? — прибежал на кухню Серёжа? Увидев бардак на полу и придурошное выражение моего лица, поспешил успокоить: — Сиди, сиди, я всё уберу!

Полез за половой тряпкой, принялся растирать вязкие остатки супа. Что теперь жрать-то будем? Денег нет совсем. Мне и уехать отсюда не на что.

В животе мутило, голова налилась свинцом и горькими переживаниями. Я поспешила прилечь на кровать. Минуты бежали, и вся мерзопакостная весёлость, что произрастала из самых тёмных сторон моей сущности, сходила на нет. Меня всё больше затягивало в отчаяние и страх. В какой-то момент они налились с такой силой, что меня замутило, затрясло, скрутило — и я едва успела добежать до нужника на заднем дворе, куда громогласно исторгла всё остатки пищи, затерявшиеся в желудке в последние часы.

— Мамочка, что же я наделала! — воскликнула я в абсолютном отчаянии, прижавшись спиной к ветхой стенке древнего туалета.

Слёзы незамедлительно брызнули следом.

Я плакала долго, плакала навзрыд и, наплакавшись, почувствовала облегчение. По крайней мере проступила вполне определённая ясность с тем, как быть дальше.

Надо сдаваться! Всё равно найдут рано или поздно.

— Ты куда? — настороженно спросил Серёжа, глядя на мои скоротечные и неврастеничные сборы.

— Пройдусь! — буркнула я в ответ. — Воздухом подышать надо. В пакете за печкой несколько картофелин оставалось — почисть, будь другом! Даже нарезать можешь и пожарить. Что-то надо тебе есть.

— Ладно! — кивнул он. — Вместе и съедим. Ты же тоже будешь, да?

— Посмотрим, — отозвалась я глухо и поспешила выбраться наружу.

Куда идти, гадала я — в милицию или в сельсовет? А, какая разница. Но лучше в милицию, хоть она при этом чрезвычайном положении и потеряла свою функцию, подчинившись приезжим военным. Там Федя, он хоть с пониманием отнесётся.

— Ой, а Катю-то Елизарову как жалко, как жалко! — кучковались на обочине дороги всеведущие вешнеключинские бабы. — Ей-то за что такое наказание?

— А что с Катей? — поспешила я причалить к ним.

— Как что? — изумились те. — Застрелили её куркинские бандиты. Прямо сразу на месте и застрелили.

— Да за что?

— Расходимся, граждане, расходимся! — раздался зычный голос молоденького, совсем мальчишечки, но жутко голосистого солдатика. Они с напарником суровым шагом приближались к скоплению народа.

— Разойдитесь, будьте добры! — подошли солдаты вплотную. — Положение, сами знаете, какое. На свободе до сих пор остаётся группа преступников, появиться они могут в любом месте. Поберегите свои жизни, оставайтесь дома.

Тётки послушно разбежались в разные стороны. Я тоже перешла на другую сторону дороги от греха подальше. Но неудовлетворённое нетерпение бурлило.

— Да причём здесь Катя? — издала я в пустоту недоумевающий возглас.

— Это она Куркина застрелила, — раздался позади меня спокойный и отчаянно знакомый голос.

Я лихорадочно обернулась. Алёша! Милый, чудный Алёша, но какой-то поникший и печальный, стоял у столба электропередач.

— Она! — воскликнула я. — А я думала…

— Нет, твои вилы вреда ему не принесли. Рана была пустяковой. Люди Куркина уговаривали его заявить на тебя, но он наотрез отказался. А вечером в Ольховку на мотоцикле приехала Катя, с собой у неё оказалось ружьё. Она пробралась к Куркину в дом и хладнокровно его застрелила. Стреляла пять раз, спокойно перезаряжая оружие. Когда она выходила из дома, по ней открыли огонь два куркинских помощника — они где-то в пристрое обитали. До мотоцикла она не добралась, упала замертво. Сейчас этих людей разыскивают, но безуспешно. Почти сутки миновали, а никаких результатов нет. Так и не найдут, скорее всего.

— Алёша! — я приблизилась к нему и несколько боязливо припала к груди. — Как я рада тебе!

Он приобнял меня и рассеянно погладил по плечу.

— Ночевать мне негде, — произнёс задумчиво. — Пустишь к себе?

ПОЛНЫМ-ПОЛНО ЛЮБВИ

Кто сказал, что мужчины полигамны, а женщины нет? Я, дочь своей матери, торжественно заявляю обратное и живым своим примером опровергаю эти нелепые домыслы!

Женщина — вместилище любви. Обитель нежности. Кокон страсти. Ей по силам принять у себя десятки пилигримов и каждого любить. Неужели вы не видите, что мир соткан из любви? Её полным-полно, любовь можно черпать горстями прямо из воздуха — хватит на всех. В этом искусство, в этом мудрость — направить жизнь свою в единственно правильное русло, где одной лишь любовью дышать и питаться можно. Несчастные… Просто вы захлопнули перед ней ворота, скуксились и скурвились, вот и оставила она вас, горемычных, без своего покровительства. Мне вам не помочь, вам никак уже не помочь…

Чёрт, да настоящая женщина любит всех мужчин без исключения! Идеальная женщина. Женщина мира. Я уверена, такие есть. Могучие и прекрасные самки, в чьём сознании не гнилая ветошь морали и практической целесообразности, а древние коды жизненного тока. Это они, великие женщины, не позволяют миру скатиться в тартарары и сохраняют в нём очертания привлекательности.

Я не идеальна. Я слаба. Я готова любить всего двух. Пока.

Но искренне! Слышите: искренне!

В ОКРУЖЕНИИ ЗАБОТЛИВЫХ ПИЛИГРИМОВ

А Сергей вроде как и не удивился, когда вслед за мной в дверях появился Алёша. И бровью не повёл, словно так оно всё и планировалось. То ли самообладание на уровне, то ли гораздо умнее, чем кажется. И в том, и в другом случае это придаёт ему полтора килограмма дополнительного очарования. Ты вырос в моих глазах, цыганёнок!

Вот так всегда бы, всю жизнь: ты впадаешь в безумства, ошибки и пороки (я абстрактно, это не тот случай) — а тебя всё равно понимают, всё равно ценят, всё равно любят. Женщина мира в окружении заботливых пилигримов.

— Картошка готова! — объявил находчивый Серёжа, не позволяя ситуации свалиться в вязкие топи недопонимания и странного молчания. — На троих, конечно, маловато выйдет, но ещё есть салат из огурцов и редиски. Хватит, я думаю.

— Само собой! — отозвалась я так же бодро. — Не проглоты небось. Насытимся.

Алёша лишь кивнул.

И мы чудно пообедали. Прямо как в первой трети среднестатистической французской кинодрамы, когда ещё не ясно, что за каждым из героев притаились разочарование от жизни, неврастеничные выплески на ближних и окончательный драматургический диагноз, близкий к короткому и хлёсткому определению «подлец».

Мы беседовали. Точнее я и Серёжа. Алёша тоже вставил пару негромких фраз.

— И представить себе не мог, — говорил Серёжа, он более открыт и искренен, — что всё так сложится. Денег бы раздобыть — и в Ростовскую область двину. Там родственники у меня. Поедешь со мной, Свет?

— Нашу хозяйку благодари, — ответил Алёша, опережая меня. Он насупившийся и отчаянно сдерживает в груди непонятную мне злость. — Она наколдовала.

Как ты холоден, Алёшенька! Как несправедлив!

Ладно, ладно, я пропускаю выпады мимо ушей. Я в поисках древнего кода, меня не зацепишь мелкими крючками.

— Ну-ка! — отодвинув вдруг тарелку в сторону, поставил Алёша локоть на стол, приглашая цыгана к поединку в армрестлинг. В глазах его блуждал озорной и нехороший огонёк.

Тот поначалу вызов не принял. И взглядом дал понять, что не согласен с таким развитием событий. Но Алёша вопросительно, с вызывающей подначкой эгекнул, и Сергей сдался. Вытянул руку, сцепился с крепкой и жаждущей действий алёшиной ладонью — и через несколько секунд проиграл.

Ночью я легла спать с Алёшей. Почти бесцеремонно он стянул с меня трусы, торопливо облапал и несколько непродолжительных, но удивительно ёмких минут бороздил просторы моей чувственности своим удивительно крепким и злым отростком. Я негромко стонала. Мне было хорошо и горько. Меня пугала и пьянила эта порочная смесь эмоций.

Серёжа лежал в соседней комнате и всё слышал.

ШВЕДСКАЯ СЕМЬЯ

Короткий предсонный фантазм. Точнее, сонный — потому что я сплю.

— Ещё справку о составе семьи, Светлана Марковна. Без неё льготную путёвку в санаторий не получите, — председатель профкома. Пусть мужчина. Пусть в усах, в очках и с плешью. Но отзывчивый и добрый.

— Да-да, пожалуйста! Разве я не дала вам сразу?

— Нет, не дали… Ага, вот она! Чудненько. Так, муж номер один — Васильев Сергей Игнатьевич такого-то года рождения, паспортные данные такие-то… Муж номер два — Пахомов Алексей Егорович, такого-то и такого-то… Дети: Тамара Сергеевна, Пётр Сергеевич, Егор Алексеевич и Анна Алексеевна. Ну вот, всё в порядке!

— Это в справке они номер один и два. А для меня все первые.

— Ну конечно, Светлана Марковна! Никого нельзя обижать.

Лето. В комнате работает настольный вентилятор. Две сотрудницы профсоюзного комитета сидят за столами вдоль стены и вроде бы завидуют. Нет, определённо завидуют! Не исключено, что у них и по одному нет.

— От каждого по двое детей, правильно я понимаю? — интересуется как бы походя председатель, заполняя что-то в открытом журнале.

Я киваю.

— Вот молодцы какие! — хвалит он нас. — А в третий раз не планируете замуж? Сейчас и по четырёх мужей берут. Шведские семьи в моде.

Женщины-завистницы бросают в меня короткие, но испепеляющие взгляды.

— Если полюблю — то само собой! — отвечаю я с достоинством, потому что до самых оснований убеждена в непреложном могуществе любви. — Пока вот не встретила ещё одного такого, чтобы можно было безоглядно влюбиться. И двое любовь дарят огромную.

Увядающие завистницы чуть не плачут от ненависти, а председатель профкома снимает очки и, задумчиво глядя в окно, произносит:

— Ах, как вы правы, как правы! Ничего нет в нашей жизни важнее любви…

ТЬМА ЗОВУЩАЯ

Алёша, едва угадываемый, призрачный какой-то, сидел на краешке кровати и, сгорбившись, разглядывал что-то в своих руках. В комнате отчаянно темно: я моргала, щурилась, но никак не могла разглядеть, что же такое покоилось на его ладонях. Ни отблеска луны не заглядывало в окно, ни единой звёздочки. И тишина пугающая.

Но вот он произвёл движение, и по характерному шуршанию я поняла, что перелистнута страницу. Господи, неужели что-то читает в такой тьме!

— Алёш, ты чего не спишь? — шепнула я.

Он недовольно выдохнул через нос и бросил на меня быстрый взгляд. Вот ведь: темнища в избе, а глаза сверкнули будто запалённые электроды!

— Так, — отозвался он глухо.

— Читаешь что ли?

— Угу.

— Разве можно читать в такой темноте? Ни зги не видать.

— Я умею.

Я продолжала разглядывать его и книгу. После очередной перевёрнутой страницы стало ясно, что это не книга, а тетрадь. Общая тетрадь — примерно такая, в которой я писала повесть.

Чёрт, так это она и есть!

— Это моя повесть? — голос почему-то дрожал.

— Да, — так же нехотя отозвался он. — Я уже заканчиваю, не беспокойся.

На меня нахлынула неожиданное волнение.

— Я никому её не показывала, — словно извиняясь, сообщила ему.

— Мне можно.

— Да там всё сумбурно. Она не закончена. Это черновик на самом деле.

— Ничего страшного. Я всё пойму.

Его высокомерие и холодность начинали меня злить. Точнее, продолжали — они выводили меня из себя ещё за ужином.

— Мог бы и разрешения спросить… — буркнула я обиженно.

На это он и вовсе не отозвался, и несколько минут я с нарастающей тревогой наблюдала за тем, как удивительно скоро он листает страницы моей индейской повести. Вот и последняя из них прочитана. В темноте!

Алёша закрыл тетрадь и, чуть вытянувшись вперёд, положил её на стол — тот буквально в метре от кровати.

— Здесь отсутствует самое главное, — повернулся он ко мне, и я смогла убедиться, что горящие алым глаза — это не плод моего сиюминутного воображения, а зловещая реальность его ночной внешности. Чёрт, неужели они и раньше были у него такими? Я не замечала. — Нет понимания сущности Марии Бальтазар. Она — воплощение света или тьмы?

— Ну и вопрос! — удивилась я. — Разве могут быть в современной литературе абсолютно положительные или абсолютно отрицательные персонажи? В каждом должно иметься и добро и зло.

— Это точка зрения посредственностей. Персонажи, как и люди, всегда либо воплощение добра, либо зла. Ты не поняла свою Марию, поэтому она получилась у тебя непроявленной. У читателя обязательно должно возникнуть осознание того, в какую из сфер движется герой произведения. Скорее, возвращается. Все мы выходим из определённых сфер и туда же возвращаемся.

— Ой, да забудь ты про эту повесть! — махнула я рукой. — Она неудачная. Я уже разочаровалась в ней. Глупое бумагомарание. В пятнадцать лет невозможно написать талантливое произведение.

— Возможно. И повесть твоя, поверь мне, ещё может получиться замечательной. Просто тебе надо на время вернуться в одно место… В одну обитель… Сразу после этого ты поймёшь совершенно всё о жизни и о людях. Да и обо всём остальном. Из под твоих рук станут выходить поистине прекрасные, наполненные неподдельным трагизмом и истинной гениальностью произведения. Скажи мне, ты хочешь побывать там?

Я слушала его с недоумением. И ответа не давала. Просто не находила для него слов.

— Ты прости меня, — продолжал, словно смягчившись, огнеокий Алёша, — что я бывал с тобою груб последнее время. Это вовсе не из-за того, что я обиделся или начал относиться к тебе по-другому. Не смей думать, что я осуждаю тебя за смерть отца — этот человек не значил для меня ровным счётом ничего. Просто всё это время я готовился… Готовился совершить с тобой перелёт. Чтобы наполнить твою сущность неугасимым огнём. Выполнить миссию, для которой был создан…

Я опять предпочла помолчать в тряпочку.

— Я присматривался к тебе. Долго и тщательно. Ты уникальный человек, Светлана! Быть может, ты и сама ещё не понимаешь этого, хотя я уверен, что какие-то далёкие отголоски этого понимания уже достигли тебя. Но дело в том, что ты навсегда останешься посредственностью, если не переступишь черту. Если не совершишь поступок, который отделит тебя от других людей. Сделает особенной. Я уверен, что ты готова к нему. Готова отправиться со мной. Я прав?

— Куда? — выдохнула я наконец, испуганная и потерянная, ни на секунду не сомневающаяся в том, что Алёша вовсе не придуривается, что за всеми этими многозначительными фразами стоит нечто мистическое и запредельное.

— За грань реальности! — выдохнул он и поднялся на ноги.

Он был обнажён, красив и грозен. Странное движение произвели его руки — словно освобождаясь от чего-то, сковавшего их за спиной — и тут же сложились крест-накрест на груди. Он склонил голову, и в следующую секунду из-за спины раскрылись два серебристо-тёмных чешуйчатых полотнища.

Крылья! Это настоящие крылья!

Алёша приподнял голову и в очередной раз пронзил меня требовательным взглядом горящих глаз — на этот раз он казался особенно болезненным и угнетающим. Он протянул ко мне ладони и слегка нагнулся, собираясь подхватить на руки. Потерянная, сдавшаяся на милость его пугающему очарованию, я покорно позволила приподнять себя в воздух и даже не думала сопротивляться.

— Ты ангел? — спросила я тихо, пытаясь смириться с бушующим пламенем его взора и всеми невообразимыми событиями, что последуют вслед за этим. В уголочке сознания я даже постаралась убедить себя в том, что совершаю осознанный выбор. Что так нужно. Что по-другому нельзя. Да и убеждать себя не пришлось. Ведь по-другому действительно нельзя, не так ли? Это судьбоносный поворот в жизни и надо через него пройти. Пусть даже потеряв себя и навсегда исчезнув в безвозвратности гулкой тьмы.

— Да, — ответил он странным, совершенно нечеловеческим голосом. — Почти.

Он ангел… Почти — потому что скромный. Потому что не хочет меня пугать шокирующими знаниями потустороннего. Потому что добр и нежен. Я избранная и мы улетаем в рай.

Я прижалась плотнее к его холодной груди и обвила его за шею ручонкой. Алёша поднял над головой руку и, приседая на одно колено, взглянул вверх. О, да, мы оторвёмся от пола, словно ракета и пробьём потолок, что отгораживает нас от истинной сущности мира! Мы вырвемся в запредельность!

Или нет? Или это и не потолок вовсе? Смотрите, смотрите: там пунцовая глубина, там свиваются в узоры разноцветные тени, там коридор в зазеркалье! Три, два, один…

Хватка алёшиных рук вдруг ослабла, а голова лихорадочно дёрнулась. Глаза расширились — они совсем близко от меня, я могу поцеловать их или облизать — и сквозь всполохи огня в них заструились чёрные тени. Он вроде бы издал хрип или что-то похожее на него. До меня внезапно дошло, что всему этому предшествовал странный звук — будто злой и сосредоточенный мясник принялся свежевать тушу и нанёс первый удар по самому проблемному месту, где одни кости и минимум мяса.

Тут же я и мясника разглядела.

Серёжа!

Он стоял за спиной моего тёмного ангела и нервными рывками пытался вытащить застрявший в алёшином черепе топорёнок. После очередной попытки это удалось — лезвие освободилось из сдавленного плена костей и было награждено выплеском тёмно-густой жидкости, она торопливо вырвалась вслед за ним из раны.

Сноп животной ярости пронзил меня от кончиков пальцев ног до спутанных волос — я даже завизжала от возбуждения и восторга.

— Мочи его, мочи! — раздался мой вопль, и я сама не сразу осознала, что кричу именно эти слова.

Правильные слова. Единственно возможные. Потому что ничего другого я не желала так страстно в то мгновение, как смерти и уничтожения этому пугающему крылатому существу.

— Убей его скорее! — снова завизжала я, и буквально мгновением позже Серёжа опустил топор на голову демона — кто же ещё мог придти за мной? — во второй раз.

Удар оказался хорош — топорёнок вошёл в череп на приличную глубину, крылатый Алёша передёрнулся судорогой и выронил меня из рук. Я скатилась на пол, почти под кровать. Боли не чувствовала.

Серёжа рос в мастерстве прямо на глазах — на этот раз лезвие вышло из черепа буквально при первом же усилии, и цыганёнок нанёс вслед за этим ещё с пяток ударов.

— Лучше вообще отрубить! — расслышала я его невольный возглас и, торопливо выбравшись из-под кровати, отползла к противоположной стене, чтобы не мешать завершению экзекуции.

Шея у Алёши плотная, жилистая — с ней цыгану пришлось повозиться. Вроде бы всё, сделано дело — ан нет, какая-то венка никак не хочет отрываться. Но Серёжа терпелив, разделался с ней основательно. Чтобы ничего не срослось.

Голову он пинком откатил к платяному шкафу. Та ударилась об дверцу — она скрипнула, сколько лет уже шкафу этому! — и замерла. Крылатое тело демона лежало без движения. Кровь из раны почти не сочилась.

Я чувствовала себя безмерно счастливой. Освобождённой от великого ужаса. Даже плакать хотелось.

НЕ ЗАБУДУ ТЕБЯ, СЕРЁЖА!

Сергей торопливо вырыл в саду яму и в предутреннюю рань, когда небо стремительно светлело, а птицы одна за другой пробуждались от ночного отдыха, мы дотащили тело Алёши до последнего его пристанища. За отрубленной головой цыгану пришлось сходить ещё раз.

— Надо же, всё не исчезают крылья, — заметил он, вернувшись. — А мне чё-то казалось, что они расплавятся.

Голова полетела в яму вслед за телом. Мне очень не хотелось, чтобы мёртвый Алёша успел одарить меня последним взглядом потухших и наверняка отчаянно страшных глаз, и к моей радости голова замерла лицом вниз, на животе. Уфф, здорово! Я всё же счастливая!

Мы наскоро закидали неглубокую могилу землёй. Я ещё и засохших сучьев сверху положила. Дай бог, черви с личинками сделают своё дело и уничтожат все останки.

Да, и в сад больше — ни ногой!

— Вот они! — встретили нас радостным окликом четверо солдат, толпившихся на крыльце и, судя по всему уже побывавших в избе. — Если Магомет не идёт к горе, то… — упиваясь собственным остроумием, заметил один из них.

— Влюблённая парочка… — ляпнул другой.

И он же пояснил товарищам:

— Ни свет, ни заря — а они уже за утехами в сад.

— Правильно майор говорил — рано утром его надо брать, — добавил третий.

— Точно! — воскликнул четвёртый.

Милые они — честно. И вообще нравятся мне мужчины в униформе.

— В чём дело, ребята? — попыталась я им улыбнуться. Вполне получилось — мастерство не пропьёшь.

— Сергей Васильев? — вместо ответа обратился к цыгану один из них, с жиденькими ребячьими усиками.

— Угу, — миролюбиво и без малого обречённо отозвался Серёжа. — Я всего лишь защищался. Я должен был. Видели бы вы, какие у него крылья за спиной раскры…

Я ущипнула его за руку и поспешила шепнуть, наклонившись к уху:

— Они не в курсе. Не по этому поводу.

— Это вы следователю будете объяснять, — сурово высказал цыганёнку советский солдат. — Вы задержаны за беспорядки. Отойдите в сторону, девушка!

Они оттеснили меня и взяли Серёжу в кольцо.

— Ну дайте я хоть вещи ему соберу! — попросила я. — Еду.

— Не положено! — последовал ответ. — Все передачи потом.

Один из них несильно ткнул цыганёнка в плечо. Процессия двинулась. Серёжа обернулся на ходу и одарил меня самым прекрасным из виденных мной мужских взглядов. За целую жизнь. В нём соревновались внутреннее достоинство и безмерная забота обо мне, остающейся одной, слабой, беззащитной.

— Не забуду тебя, Серёжа! — крикнула я этому прекрасному лицу. — Ждать тебя буду! Ты мой единственный…

Он лишь кивнул в ответ и коротко махнул рукой.

Я глядела ему вслед и чувствовала, как на меня стремительно опускается большое и гулкое отчаяние. Завыть захотелось.

ЧЕЛОВЕК В БИТВЕ СО ВРЕМЕНЕМ

Живу. Дышу. Мыслю.

Вдавлена в непонятную плотность материальных конструкций и отчаянно барахтаюсь, пытаясь осознать своё место в окружающей реальности и уяснить хоть на самую малость правила игры.

Ничего не выходит.

Я обыкновенное ничтожество. Глупое, бестолковое существо. Мне вечно суждено проигрывать. Пришла пора взглянуть в зеркало и признать, что я не то, чем кажусь сама себе. Сочетание болезненной гордыни и никчемной сущности ставит на моей личности однозначный и безапелляционный приговор: к жизни не приспособлена!

Кого я обманываю фантазиями о скорой причастности к великой литературе, великому театру и великому кинематографу? Кто меня там ждёт, кому я там нужна? Я глупая провинциальная дешёвка, у меня нет ни таланта, ни самых элементарных связей для поступления в московские вузы. Я обречена на неудачи, зависть, злорадство и беспощадное самоедство. Из таких, как я, получаются образцовые алкоголички.

Если я не решусь на принципиальный поворот, на смену курса, но полное отрицание иллюзий — я никогда не выберусь из этой зловонной трясины возвышенных творческих ожиданий. Их не будет. Светик-семицветик, девочка моя, их никогда не будет! Просыпайся, дура!

Вот уж не знаю, каким боком приклеиваются мысли о человечестве. О его пути сквозь толщи времени. О его беспощадной битве с этой холодной и всепоглощающей субстанцией. О его вечном проигрыше.

Что мне человечество, какое я имею к нему отношение?

Имею?.. Да ладно.

Вечно так: думаю не о том, мысли вразброд, вместо чёткого плана действий — абсурдный, но чарующий космизм, дымка предвечного, болезненное притяжение неразрешимой тайны жизни. Проще витать в прунах иллюзорной вечности, чем бросить один-единственный, но внятный взгляд на собственную ничтожную жизнь.

Ничего, ничего. Взгляд уже сформирован, предвечное отступает, клочковатая и корявая жизнь торжествует. Это не иначе как прозрение. Я непременно выздоровею.

И всё же: сколько страсти, огня, дикой энергии и совершенно безудержной жажды живёт в этих согбенных под тоннами страха человеках, если они с такой необъяснимой настойчивостью передают друг другу эстафетную палочку жизни! Может внутри них — внутри нас! — живёт закодированная и никем в отдельности не понимаемая информация о том, что ожидается в конце пути?

Может, в сумме все мы знаем нечто совершенно удивительное и волшебное?! Нечто вроде того, что надо просто перетерпеть, переждать весь этот гнёт времени, не сдаваться, бороться за себя и своих детёнышей, всеми силами и всем бессилием удерживать эту крохотную искру жизни, что так и норовит погаснуть под любым дуновением — и тогда, в самом конце, через какое-то совершенно немыслимое количество лет придёт облегчение!

Придёт перерождение, трансформация во что-то гораздо более величественное и правильное, чем мы являемся сейчас! Придёт момент, ради которого мы и появились на свет!

Лучезарный момент освобождения…

Сомнений нет: пора сдаваться. Ты безнадёжна, придурошная!

ПОКАЯНИЕ

Я стояла посередине площади. Напротив сельсовета. Почти не помнила, как добралась сюда. Словно захотела — и перенеслась. А вдруг так оно и было?

Площадь — слишком громко сказано. Небольшой пустырь, квадрат в центре деревни. Сейчас он вообще казался ничтожно маленьким. И как я этой малости не замечала раньше? Здесь всё крохотное: люди, деревни, города, мир этот.

Несколько человек — пара старух, тройка осоловевших мужичков, пацан на велосипеде. Солдатик у дверей сельсовета. То ли на посту, то ли просто о крыльцо плечом опёрся. И не смотрят на меня. Если только так, походя.

Ну а какая разница? Я готова раскрыть душу перед самым последним человеком на земле. Не в том положении, чтобы выбирать аудиторию.

— Люди добрые! — эге, а голос-то хриплый, дрожащий. Скрип тележный, а не голос. Где же твой звонкий вопль, Светочка? Где твоя хвалёная бодрость?

— Я должна объясниться перед вами. Покаяться. Прощения попросить.

Внимание к моей персоне ничуть не возрастало. Слышат ли они, что я говорю? Понимают ли, что это самый главный момент в моей жизни?

А-а, какая разница! Пусть перед пустотой покаюсь — но искренне.

— Дело в том, что меня никто не насиловал. Да, честное слово. Я девочкой была, когда сюда приехала. Просто автобус сломался — и в голове тут же план возник. Моментально. А тут и месячные, они недавно у меня…

Облизала пересохшие губы и перехватила удобнее выскальзывающую из рук тетрадь с повестью. Ладони мокрющие — просто ужас! Поверить не могу: я обливаюсь потом.

— В общем, я должна сообщить вам самое главное. Всё, что здесь произошло — это моя вина. Все эти убийства, пожары, злодейства, вся эта ярость, которая разом вдруг выплеснулась на поверхность из потаённых сосудов. Это я её разлила, я выпустила. Во мне огромная энергетика, я неправильно распорядилась ей. Я попала под очарование темноты, несбыточных, но манящих иллюзий — мне хотелось больше страсти, больше огня, больше безумств! Я видела в этом акт волшебного творчества. И я их получила. К несчастью, и вы со мной. Те таинственные незнакомцы, которые распоряжаются течением жизни, увидели во мне отличный материал для воплощения своего злорадства по отношению к вам, простым и терпеливым людям. Они решили посмеяться над вами с моей помощью, посмеяться над самой жизнью. Ну и надо мной, конечно, но это отдельная история. Это мои личные проблемы, с которыми я должна разбираться сама.

И опять нет контакта. Никакой реакции. Меня не слышат? Или не обращают внимания? А не слишком ли я обнаглела, если хочу его сейчас? Почему эти люди должны доверять мне после всего, что я им сделала?

— Поверьте мне, я искренне осознаю свою неправоту. Нельзя желать, нельзя стремиться управлять человеческими слабостями. Будучи слабой и желающей. Всему виной — моя больная фантазия. Моё противоестественное обожание коварных демонов творчества. Моя надломанная эгоцентричная психика.

Я встала на колени.

— Простите меня, пожалуйста!

Кажется, сейчас взглянули! Удивлённо, словно на неожиданно взвизгнувшую свинью, но взглянули.

— Простите мой грех тщеславия! Я осознаю его и обещаю от него избавиться! А в знак моего расставания с прошлым прямо сейчас, перед вами, я сожгу своё глупое и бездарное произведение, до которого никому из вас нет дела — и это правильно. Пусть оно сгорит и пусть развеются все гнусные чары, которые овладели мной. Слышите, я желаю освободиться! Желаю выздороветь!

Я достала из кармана юбки коробок спичек и дрожащими руками взялась запаливать скомканную тетрадь. Она на удивление скоро занялась. Безжалостный огонь стирал из каталога свершений мою нелепую попытку возвышения над миром, и я не ощущала никакого сожаления. В груди покоилось большое и ясное понимание — я поступаю правильно. Есть другие варианты, другие пути — дорога широка, и я была не права, сводя все взаимоотношения с жизнью к построению магических ритуалов творчества.

— Алла Пугачёва и группа «Рецитал»! — объявила я перед опустевшим залом.

Все сбежали на соседнюю дискотеку. Там веселее. Шоу имени меня не сложилось. Сейчас и эти несколько оставшихся дадут дёру. Подождите, подождите, я должна исполнить финальную песню!

— «Как тревожен этот путь». Апрелевский ордена Ленина завод грампластинок… Или Ленинградский?.. А может и вовсе Ташкентский?.. А, неважно! Первая сторона… как же там?..

Не помню. Ни хрена ничего не помню. Ни единой песни…

Это диагноз. Всё, кирдык!

Пора сваливать в самую тёмную нору. Засунуть клюв в землю и тихо сопеть. На провокации не реагировать. В небеса не стремиться. Нет их.

Занавес, товарищи монтировщики! Спектакль окончен.

ДОБРАЯ МАМА

Развесёлый, кряхтящий «Пазик» мчится по свеженькой, недели не прошло, уложенной дороге. Асфальт ещё не успел потемнеть и безудержно радуется долгожданной встрече с жизнью, любой автомобиль принимая за дорогого гостя. За окнами лес чередуется с полем. Ничто так не радует меня сейчас, как эта неброская череда ландшафтов — в них такое успокоение и миролюбие, что физически чувствуешь, как расправляются морщины на душе. Всё бы ничего, я вовсе не в депрессии, я бодра, говорю внятно и эмоциями владею вполне, но рядом мама — и она считает своим долгом в очередной раз разъяснить мне диспозицию жизни. Научить потаённой философии.

Ну и ладно! Всё равно я ей рада.

— Ну и чего ты с этим демоном не улетела? — смотрит она на меня сбоку и сверху. Я уставилась в окно, но прекрасно знаю, как она может на меня смотреть. Только так и не иначе. — Дурой была, дурой и осталась. Ничему в жизни не научилась. А ведь уже не ребёнок. Я бы не задумываясь упорхнула с таким крылатым.

С неудовольствием я отмечаю, что она задевает какие-то не успевшие затупиться концы арматуры на руинах моей рухнувшей личности. Раздражение, впрочем, несильное, и мне вполне хватает терпения не реагировать на него.

— Какой Кондаков, издеваешься что ли! — восклицает она, и нервным смешком обозначает своё презрительное отношение к этой бредовой версии. — Думаешь, я дала бы такому? Думаешь, я всем подряд тогда давала? Эх, Светочка, плохо ты свою мать-страдалицу знаешь! Не сексом единым жив человек. И у меня силы воли хватает сдерживать зуд между ног.

Мне кажется, что она орёт на весь автобус. Видимо, так оно и есть. К счастью, кроме нас здесь всего три пассажира: пожилой мужичок, средних лет тётка и девочка лет десяти — её дочь. Мужичок деликатно отвернулся от нас, а любопытные фемины обеих возрастов прислушиваются. Интересуются девиациями. А мать чувствует их интерес и сознательно повышает голос. Она же актриса! Ей нужна публика. Хоть такая. Я азм есть и стесняться никого не собираюсь — вот её жизненная позиция. Вроде бы она и вслух эту поговорку произносила. Ну лицедействуй, родительница, витийствуй!

— Ну подумаешь, родимые пятна! — сарказм так и сыплется ворохом из её неутомимого чрева. — Мало ли какие совпадения бывают в жизни! Они ничего не объясняют, эти пятна. Света, солнышко, как ты не поймёшь, что наивно думать, будто родимое пятно в обязательном порядке передалось тебе от отца! Пенис не передался же!

Я невольно улыбаюсь. Нет, она и мертвеца из могилы поднимет! В ней сила, энергия, дерзость. Замешанная на поражениях, негативе и отчаянии, но всё равно живая и яркая. По большому счёту неважно, из каких источников тебя насыщает витальность. Главное, припадать и пить.

— Да и вообще я понятия не имею, кто мог быть твоим отцом! — вот уже и руки в воздухе, совершают движения и издают дрожь — я вижу её патетическую позу в оконном отражении. — Может, и не из этих троих. Вполне. Запросто. Может, сам Дух Божий спустился ко мне под покровом ночи и проник в доверчивое девичье лоно?! Может, ты жертва непорочного зачатия!? Ставлю червонец на эту версию!

Я с мамой. Еду домой. Я счастливая.

Будет ничем не примечательная, размеренная жизнь с радостями и огорчениями. Обыкновенная, скучная. Это очень важно, очень ответственно — жить обыкновенной, рядовой жизнью. В этом великое мужество и великая мудрость.

Я готова к ней и выпью её до последней капли.

ЧУЖОЙ ВНУТРИ

Детёныш в чреве, я его чувствую. Он уже начинает шевелить микроскопическими сперматазоидными конечностями.

Будет буйным.

Никто не передал так талантливо и правдиво сущность материнства, как кинорежиссёр Ридли Скотт в фильме «Чужой». Чужой — а слово-то какое верное!

Вот он проник в твою плоть, вот он увеличивается в размерах и прогрызает тебя насквозь — неразумный и отчаянно жаждущий воплощения в реальности, словно она готовит для него что-то волшебное. Прогрызает и вырывается наружу, в самое пекло жизни, чтобы чувствовать, чтобы познать…

Выбор небольшой. Либо демонёнок с серебристыми крыльями, либо цы?ган с гитарой и в красной рубахе.

Всё равно любить буду.

Content

Лукошин Олег Константинович Наше счастье украли цыгане

КТО МНЕ НЕВИННОСТЬ ВЕРНЁТ?

ВОПИЮЩЕЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ БУДЕТ РАСКРЫТО!

ОСОБЫЕ ПРИМЕТЫ

ОРИЕНТИРЫ БУДУЩЕГО

О ТРЕПЕЩУЩИХ ЧЛЕНАХ

ВОСПОМИНАНИЯ БЕСПУТНОЙ МАМОЧКИ

СЛЕДСТВИЕ НАЧИНАЕТСЯ

ДИСКОТЕКА ДЕРЕВЕНСКАЯ

АЛЁША

КРОВОСМЕСИТЕЛЬНАЯ СВЯЗЬ

ОПОЗНАНИЕ ПРОШЛО УСПЕШНО

ЗА ПЕСОЧКОМ

СЧАСТЬЕ ЦЫГАНСКОЕ

ТАК ЧТО ТАМ С МЁРТВЫМ НАСИЛЬНИКОМ?

КИНО О ЗАПРЕТНОЙ ЛЮБВИ

МОЖНО ВЛЮБЛЯТЬСЯ

ДЕВУШКА С КОЛЮЧИМИ ГЛАЗАМИ

ПЛЕТЬ И ЯРОСТЬ

СТРАНА ДУРАКОВ

ЗДРАВСТВУЙ, ДОЧЕНЬКА!

ВООБРАЖАЕМОЕ ПИСЬМО МАТЕРИ

КУПАЛЬНИК ПРИГОДИЛСЯ

ВСТРЕЧА У РЕКИ

ХРИСТИАНСКОМУ БОГУ ЗДЕСЬ НЕ МЕСТО

РАВНОДУШНЫЙ СОЗДАТЕЛЬ

ВОСКРЕСНАЯ СЛУЖБА В ЦЕРКВИ

ЗДЕСЬ БУДЕТ ЧИСТО РАЙ!

КУСОЧЕК ШАГРЕНЕВОЙ КОЖИ

НЕГА В САДУ

ЕЩЁ ОПОЗНАНИЕ

ОПАСНАЯ ИГРА

ЗАПОЗДАЛОЕ ВОЛНЕНИЕ

СЕЯТЕЛЬНИЦА СМЕРТИ

ТРУСИШКИ

ПОСЛЕДНЕЕ ПРИСТАНИЩЕ ЧЕЛОВЕЧКОВ

НЕТ ПОКОЯ ГРЕШНИЦЕ

«МЕНЯ УБИЛ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ»

МАЛЫШ НА ПЛОЩАДИ

ГАДКАЯ ДЕВУШКА КАТЯ

О-О-О!!!

ТАБОР ПРОСЯТ УЙТИ

НИЧЕГО НЕ ИСПРАВИТЬ

СПАСИТЕЛЬНЫЙ РАССВЕТ

ВОЛШЕБНЫЙ ПЕНИС

ОТКРОВЕНИЯ СВОЛОЧНОЙ БИБЛИОТЕКАРШИ

НЕ ЖДИ ОТ МЕНЯ ОСУЖДЕНИЙ

СОБРАНИЕ У КОНСЕРВНОГО ЗАВОДА

КУРКИН ЖЕЛАЕТ ДОБРА

Я-ОБРАЗ

МАРИНА, ЖЕНЩИНА ДОБРОДЕТЕЛИ

ЖЕСТОКИЙ РОМАНС БЕЗ ПРОЩАНИЙ

ШАБАШНИКИ ВСТАЛИ НА ЛЫЖИ

ДЕСЯТЬ БАЛЛОВ!

ДЕДУШКА В ЯРОСТИ

ЧТО ДЕЛАТЬ С ЖАЛОСТЬЮ?

ПЬЯНОЕ ПОКАЯНИЕ

РЫЦАРЬ РАНИМ И ПЕЧАЛЕН

БУДУЩЕЕ — ЭТО ОДИНОЧЕСТВО

ПРИШЕСТВИЕ КРАСНОГО ПЕТУХА

НЕКОНТРОЛИРУЕМОЕ

ЗАКЛАНИЕ ЖЕРТВЕННОГО БЫКА

НИКОГДА НЕ СТАТЬ СЧАСТЛИВОЙ

АРМИЯ — СПАСИТЕЛЬНИЦА

СМЕРТЬ ИНТЕЛЛИГЕНТА

МЫ С ТОБОЙ ЗНАКОМЫ, НЕЗНАКОМКА…

КИНОЛЕНТА ЖИЗНИ

ЗА ПОКАЯНИЕМ

СТО ЛЕТ В ОБЕД

ЗНАМЕНИЕ: ПЯТНО ВОЗВРАЩАЕТСЯ

ДЕВОЧКА ИЩЕТ ОТЦА

СЛАДКОЕ ОДИНОЧЕСТВО

ВОЗВРАЩЕНИЕ БУДУЛАЯ

ПРОСТО НЕЖНОСТЬ

ИЗМЕННИЦА

ПЕРВЫЙ САМЕЦ

АПОФЕОЗ ТВОРЧЕСКОГО ТУПИКА

ЯВЛЕНИЕ ОТЦА

ОЛЬХОВКА

ЗЛОБА И СТЫД

«ЧОЧАРА», ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ, СКОМКАННАЯ

И КООПЕРАТОРЫ СМЕРТНЫ

ПОЛНЫМ-ПОЛНО ЛЮБВИ

В ОКРУЖЕНИИ ЗАБОТЛИВЫХ ПИЛИГРИМОВ

ШВЕДСКАЯ СЕМЬЯ

ТЬМА ЗОВУЩАЯ

НЕ ЗАБУДУ ТЕБЯ, СЕРЁЖА!

ЧЕЛОВЕК В БИТВЕ СО ВРЕМЕНЕМ

ПОКАЯНИЕ

ДОБРАЯ МАМА

ЧУЖОЙ ВНУТРИ