Вэвиан Фэйбл

Золотая рыбка

Часть 1

Об авторе

Знающие люди утверждают, что Вэвиан Фэйбл (псевдоним венгерской писательницы Эвы Мольнер) неодолимую тягу к сочинительству испытывала с детства: в пионерском лагере сверстники заслушивались ее рассказами о приключениях индейцев. Родители — медики по профессии отнеслись к увлечению дочери скептически и настояли на том, чтобы та пошла по их стопам. Однако медицинское образование и работа по специальности не отвлекли Эву Мольнер от основного призвания. К жанру устного рассказа она вернулась после рождения сына, которого воспитывала не только на признанных литературных произведениях, но и на историях собственного сочинения, пока не сделала свой окончательный выбор.

В 1987 году она дебютировала сразу несколькими романами, и вышедшая в том же году «Золотая рыбка» принесла автору неслыханный успех. Главная героиня Дениза Врай — талантливая сыщица, за внешней резковатостью и язвительной манерой общения которой скрываются душевная уязвимость и способность к тонким чувствам и переживаниям, — безоговорочно снискала читательские симпатии. Приключениям Денизы Врай и ее коллег посвящено шесть остросюжетных романов, отличительные особенности которых — ирония и авторская самоирония — выделяют книги Вэвиан Фэйбл из общего потока детективной литературы. Всего на творческом счету писательницы 25 книг, общий тираж которых — 3 миллиона экземпляров — небывалый рекорд для такой небольшой страны, как Венгрия.

Золотая рыбка

Часть 1

Когда я вхожу в кабинет, все мои коллеги уже на местах. Сквозь замызганное стекло с улицы просачивается кое-какой свет, поскольку лето в самом разгаре — ослепительно яркое, играющее всеми цветами радуги, как и положено лету. Фабио — создатель упомянутого «светофильтра» — и на сей раз предается своему любимому занятию. Будучи заклятым врагом мух, он способен каждые три минуты отрываться от пишущей машинки, на которой тюкает двумя пальцами, стоит только ему услышать, как очередная муха жужжит и бьется о стекло. Фабио вскакивает, резко отталкивая стул, и тот скользит по натертому паркету; правда, в комнате у нас тесновато, но метра на полтора стул все-таки отъезжает, с грохотом и скрипом. Ну а Фабио хватает что под руку подвернется, будь то свежеотпечатанный рапорт или в лучшем случае газета, и начинается охота. Первым делом Фабио грозит злосчастной мухе всеми смертными карами, а затем безотлагательно приступает к осуществлению оных. Дальше все зависит от самой мухи. Иные продолжают жужжать, даже волоча за собой раздавленные внутренности, некоторые испускают дух мигом и без звука. Но в любом случае их бренные останки облепляют стекло, закрывая вид. Если можно назвать видом облупившуюся глухую стену дома напротив.

Лацо говорит по телефону. Манеру телефонного общения он, должно быть, перенял из американских фильмов: раскачивается на задних ножках стула, взгромоздив собственные ноги на стол, — ни дать ни взять этакий живой маятник с взлохмаченной шевелюрой и жеваной сигаретой в зубах.

Тилль поглощен изучением. В данном случае — изучением моей персоны. Брови задумчиво нахмурены, а поскольку выражение это для него привычно, у переносицы образовались глубокие морщины, поэтому Тилль частенько кажется недовольным, даже если и не испытывает недовольства. Изучив меня досконально, он приступает к изучению разложенных перед ним бумаг.

Аккер Керер, которого по причине столь неудобоваримого сочетания перекрестили просто в Аккерера, занят ничегонеделанием, если, конечно, не считать делом тщетные усилия притворяться, будто его здесь и вовсе нет. Его отсутствующий взгляд устремлен в одну точку. Я внимательно смотрю туда же и не обнаруживаю ничего, кроме голой стены: ни трещины, ни потека, ни пятнышка, ну ровным счетом ничегошеньки. Аккерер застыл изваянием, голова чуть склонилась набок, рот слегка приоткрыт.

Дональд печатает на машинке. В этом деле он подлинный виртуоз — разумеется, по сравнению с нами, — поскольку ухитряется орудовать шестью пальцами. Работает он под собственную невнятную диктовку, а поскольку сигнальный звонок, возвещающий о конце строки, Дональда раздражает, то он его раскурочил и знай себе шпарит и шпарит без остановки. Печатать вслепую он не умеет, поэтому не сводит глаз с клавиш. Таким образом было загублено немало ценных рапортов и донесений: Дональд отпечатал их на валике машинки, диктуя себе вполголоса и громоздя строчки одна на другую. Если учесть его литературные склонности, то приступы ярости, какими всякий раз сопровождается открытие, что вся работа пошла псу под хвост, становятся вполне понятными.

Ну и, наконец, Даниэль… В нашу группу он попал недавно. Лично я зову его попросту Хмурый, и этим все сказано.

Коллеги выжидают, пока я усядусь на место — как раз напротив Даниэля. Я плюхаюсь на стул и погружаюсь в размышления. Мне есть над чем поломать голову: как ни увиливай, а отчет составлять придется.

Терпеть не могу писать отчеты, поэтому для начала всякий раз задаюсь вопросом, стоит ли приниматься за очередную писанину или уж лучше сразу подать заявление об уходе. После того как главный вопрос решен, вставляю в каретку лист бумаги и заполняю дурацкие вводные рубрики, которые неспроста ассоциируются у меня с Рубиконом: если преодолеть это препятствие, дальше все пойдет как по маслу. Отчет, как правило, отражает мое душевное состояние на данный момент. Бывало, что весь рапорт укладывался в три строки, а иной раз не встаешь из-за машинки, пока не отбарабанишь этак страниц восемь, — в особенности если накануне вечером переберешь лишнего.

На сей раз не помогает даже благополучная переправа через Рубикон; составление отчета натыкается на препятствия. Одно из них — неутомимый охотник Фабио. Прихлопнув очередную жертву и тщательно размазав ее по стеклу, он переключается на меня:

— Дениза…

Второе препятствие — Дональд. Все шесть пальцев, бойко лупящие по клавишам, вдруг замирают в воздухе, и Дональд, на миг оторвавшись от своего занятия, вторит коллеге:

— Дениза…

— Чего вам?

— Тебя ждет Шеф.

— Ох, нет!..

— Да, да, — решительно подтверждает Фабио, вновь усаживаясь за стол, чтобы продолжить прерванную работу.

Я с надеждой озираюсь по сторонам, однако никто не удостаивает меня взглядом. Ни тебе сочувствия, ни поддержки. Ну и ладно! Я встаю из-за стола и выхожу в коридор. Хорошо хоть тащиться недалеко: первая дверь за углом, и я в приемной у Шефа. Секретарша приветливо улыбается и делает мне знак, что путь свободен.

Шефу лет пятьдесят; некогда блондинистая шевелюра изрядно повылезла, кожа у него жирная и, вероятно, потому не утратила гладкости, морщин почти не заметно. Карие глаза, широкий нос, рот тоже широкий — физиономия Шефа кажется добродушной. Роста он среднего и комплекции — тоже: не толстяк, но и худым не назовешь. В одежде придерживается спортивного стиля и презирает пагубную привычку курить.

Шеф предлагает мне сесть. Я располагаюсь и закуриваю, однако он не дает мне расслабиться, а тотчас берет быка за рога.

— У меня для вас плохая новость, Дениза. Вчерашний субъект опять оказался не тем, кого мы ищем. При очной ставке его не опознала ни одна из пострадавших.

— А ведь это уже третий за последние две недели, — тоскливо вздыхаю я. Мысль о мучительных усилиях, потраченных впустую, не придает бодрости духа.

Шеф одаривает меня понимающей улыбкой и даже пытается утешить:

— Не огорчайтесь, Дениза, ведь всю троицу задержанных опознали другие женщины, так что вы старались не зря. Но нам нужен тот, «с ножичком».

«С ножичком», — игриво произносит он. Меня так и подмывает предложить ему напялить юбку и самому поохотиться за вооруженным насильником, но я решаю приберечь этот вариант про запас.

— А не найдется ли для меня какой другой работенки? — небрежно роняю я. — Складывается впечатление, будто я заняла вакантную должность специалиста по борьбе с низменными инстинктами. Похоже, все преступники города переквалифицировались в сексуальных маньяков, а я изволь отлавливать их поштучно!

Шеф смеется, демонстрируя все тридцать два зуба. Сохранить этакое сокровище в его-то годы, да при нашей беспокойной профессии, это вам не фунт изюму. Но улыбка вдруг гаснет.

— Отчего же, есть и другая подходящая работенка. Некий состоятельный господин — имя пока называть не стану — обратился к нам с жалобой: его атакуют телефонными звонками, грозя похитить пятилетнего сына.

— В случае, если… — подсказываю я.

— Никаких «если». Похитить — и точка! Клиент не хочет лишнего шума. По его мнению, достаточно приставить к ребенку женщину-детектива… так сказать, под видом воспитательницы.

— Воспитательницы?! Недурно было бы заодно озаботиться и моим собственным воспитанием!.. И как давно этот тип подвергается угрозам?

— Месяца полтора-два.

— Не шутите! Если они будут так тянуть, что же мне, до старости ходить в воспитательницах?

— Советую обдумать предложение. Кстати, этот состоятельный господин молод и хорош собой. Ну а пока вернемся к нашим баранам.

— Это вы про насильника с ножом?

— Вот именно. Придется вам еще разок попытать удачи. Не забывайте: бандит начинает с того, что наставляет на жертву пугач. Выглядит эта штука как настоящее оружие, от кольта не отличишь.

По чистой случайности у Шефа под рукой оказывается именно такой пугач, и я внимательно разглядываю игрушку, хотя мысли мои о другом: откуда у Шефа этот полный набор наглядных пособий? Ну а если какому-нибудь насильнику втемяшится в голову оглаживать свои жертвы ножкой от рояля? Уверена, что и в этом случае Шеф оказался бы на высоте, вытащив из ящика стола в точности такую же. Я не свожу с оружия неприязненного взгляда: и правда, по виду не отличишь от настоящего. Наконец излагаю свое суждение:

— Да-а, против такого аргумента не попрешь. Я бы, например, согласилась на что угодно.

Шеф от души хохочет. То ли не верит моим словам, то ли мысленно в красках рисует себе это «что угодно».

— Если несчастная женщина попадается на уловку, бандит прячет «кольт» и хватается за нож. Хотя серьезных ранений он никому не нанес, тем не менее…

— Не уверен, что вы останетесь при своем мнении, вздумай он вас пощекотать ножичком!

— Не будем валить с больной головы на здоровую… Вы уже отловили тройку насильников, но этот пока что разгуливает на свободе. И сие упущение целиком и полностью на вашей совести.

Не раз бывало, что я выслушивала Шефа, не сводя с него восхищенных глаз, и с нежностью шептала про себя: да, я люблю его. Как ребенок любит достойного родителя. Случалось, инструктируя перед очередным опасным заданием, Шеф не скрывал своего беспокойства за меня, и я едва удерживалась, чтобы не сказать: «Не волнуйся, папочка, все будет в полном порядке!» Но сейчас, когда я перебираю в уме эти ситуации, они кажутся мне абсолютно невероятными. Какая там доброта! Совершенно бездушный человек, невооруженным глазом видно.

— Ну а если я проваландаюсь с этим делом еще недели две, упрячу за решетку десятка три насильников, а того, с ножом и пугачом, среди них не окажется, вы по-прежнему станете утверждать, что «сие упущение» на моей совести?! — в запальчивости восклицаю я.

Шеф отвечает совершенно невозмутимым тоном и, по-моему, совсем не по существу:

— Сегодня ночью вас будет сопровождать Даниэль. Надеюсь, он проявит должную сноровку и его присутствие не будет бросаться в глаза.

— Нет! — я буквально подскакиваю на стуле. — Пожалуйста, что угодно, только не это! Вам когда-нибудь приходилось работать с ним на пару? Бьюсь об заклад, этот тип не пикнет, даже если ему на голову обрушится крыша в клозете.

— Не советую подвергать его подобным экспериментам. Кстати, у Даниэля великолепно развито чувство юмора, а вы отказываетесь признать за ним какие-либо достоинства, поскольку ни с того ни с сего взъелись на него. Впрочем, сегодня вам не придется вступать с ним в беседы. Он будет присматривать за вами издали и вмешается лишь в случае крайней необходимости.

Я наклоняюсь вперед, чтобы пристальнее взглянуть в глаза Шефу.

— Тогда прежде всего хотелось бы выяснить, что понимает Хмурый под случаем крайней необходимости. Нервы у него как канаты. Хороша же я буду, если он не соизволит вмешаться, пока головорез не примется состругивать у меня мясо с костей! Нет уж, шутки в сторону! Скажите, вас когда-нибудь насиловали?

Шеф опять взрывается смехом. Знать бы, с чего это ему так весело!

— Хотел бы я взглянуть на субъекта, который попытается вас изнасиловать, Дениза! Да уж не трусите ли вы? Впрочем, я-то лично и мысли такой не допускаю.

Ну что тут ответишь! Пусть пребывает в уверенности, что я ух какая храбрая и отчаянная. Если все коллеги вбили себе это в голову, не станешь же рассказывать им, какой страх охватывает меня перед каждым заданием такого рода. Правда, когда проводишь операцию, тут уж действительно не до переживаний.

Я всячески пытаюсь убедить Шефа, чтобы он приставил ко мне любого другого, только не Даниэля, рассказываю про него жуткие истории, но Шеф не верит моим наветам. Дает понять, что аудиенция окончена, и велит прислать к нему Хмурого.

Обозленная донельзя, я возвращаюсь к себе. За это время успеваю припомнить, что на пару с Даниэлем мне довелось работать всего лишь дважды, и оба раза с полным успехом. Но если с остальными парнями мне отлично удается ладить, перед Хмурым я пасую. На мой треп он отвечает разве что кислой улыбкой, по собственной инициативе не обронит словечка ни за какие пироги, а если все же соблаговолит открыть рот, то отделывается подчеркнуто короткими фразами, которые, на мой слух, звучат как команды. Ну а командовать мною… еще не родился такой генерал!

Хмурый по уши в работе… Я сверлю его взглядом, но он не отрывает глаз от вороха бумаг, конечно же архиважных и невероятно увлекательных. Аккуратно складывает бумажку к бумажке с видом, исполненным достоинства и даже чопорности, а сам по меньшей мере дня два не брился. Встречается такой тип мужчин: раза три на дню принимают душ и переодеваются с головы до пят во все чистое, а к процедуре бритья относятся, как женщина — к посещению гинеколога.

— Хмурый! — окликаю я, но он даже головы не поднимает.

— Даниэль, — говорит он. — Даниэль Беллок, к твоим услугам.

Я — с несгибаемым упрямством — свое:

— Хмурый!

— Даниэль! — получаю не менее упрямый ответ.

Голову даю на отсечение, он способен вести диалог в таком духе хоть до скончания века, при этом давление у него не подскочит ни на одну десятую. Нечего сказать, хорошего помощничка мне отрядили для ночной акции!

Как водится, я и на сей раз сдаюсь.

— Шеф жаждет тебя видеть. Желает самолично поставить в известность, что на сегодня ты приставлен охранять мою добродетель.

— Весьма рад, — с непроницаемым выражением лица бросает Хмурый и поспешно выходит из кабинета.

— Как же он выглядит, когда весьма не рад? — оторвавшись от созерцания загадочной точки на стене, задумчиво произносит Аккерер.

Тилль недовольно сдвигает брови.

— Чего вы без конца к нему цепляетесь?

Может, я ослышалась? Это «к нему» Тилль произносит с таким пиететом, что местоимение не улетучивается вместе со всей фразой, а на миг как бы зависает в воздухе, наэлектризованное благоговением. Оскорбленная до глубины души, я набрасываюсь на пишущую машинку и ожесточенно строчу отчет — куцый, зато язвительный: пусть-ка Шеф почешет в затылке! Как-то раз он вывесил у нас на двери один из моих лапидарных шедевров примерно такого содержания: «Прошвырнулась по улицам. Продрогла до костей. Ушла домой несолоно хлебавши».

С тех пор Тилль попытался закрепить за мной прозвище «Несолоно-хлебавши». Я послушно отзывалась, но в конце концов мое тайное предчувствие подтвердилось: кличка чересчур длинная, пока выговоришь, теряется иронический смысл. Естественно, она не прижилась.

— Значит, снова отправляешься бесчинствовать? — подшучивает надо мной Дональд.

Страхолюдина, каких свет не видал. Водянистые, чуть навыкате глаза, острый и длинный нос, вместо рта тонюсенькая полоска, словно его лишь наметили, а пририсовать губы забыли. Сии неотразимые черты призваны украсить узкое, вытянутое лицо. Добавьте к этому большущие оттопыренные уши и бесцветные волосы, которые с превеликой натяжкой можно назвать соломенными. Конечно, имеется в виду цвет соломы, целое лето сохнувшей и выгоравшей на солнце. Длинное туловище клонится вперед под тяжестью чрезмерно широких, но покатых плеч, отчего спина Дональда кажется сутулой, почти горбатой, а походка — неуверенной, как у дряхлого старца. Его некрасивое лицо в постоянном движении: то расцветет мальчишеской улыбкой, то обретает печать высокой духовности, и, глядя на него, невольно ловишь себя на мысли, что человек этот в высшей степени тебе симпатичен. Возможно, не каждому он нравится, но для меня Дональд безусловно любимец.

— Ага, — отвечаю я. — Меня хлебом не корми, дай похулиганить.

Согласно кивнув, Дональд передвигает каретку и всеми шестью пальцами выпускает гневный буквенный залп. Перед ним высится внушительная стопка отпечатанных страниц. Все ясно: на Дональда опять нашел графоманский стих и Шеф вырвет остатки шевелюры, получив столь пространный отчет. Правда, как человек деликатный, литературно-канцелярские опусы Дональда он учтиво именует «художественными произведениями».

Лацо в данный момент завершает очередной телефонный разговор. Ноги его по-прежнему покоятся на столе, а сам он раскачивается на стуле. Наклонившись вперед, пытается положить трубку, но до аппарата ему не дотянуться, и он с размаху швыряет трубку. Та, как всегда, ложится на свое законное место. Хоть бы раз наш Ковбой промахнулся, но нет, у него глаз — ватерпас. Просматривает разложенные на коленях заметки, а поскольку фильтр сигареты изжеван в кашу, он отправляет сигарету в корзину для бумаг и закуривает новую. Не было праздника, чтобы мы не одаривали его очередной зажигалкой; полагаю, дома у него собралась недурная коллекция. Однако Лацо по-прежнему отдает предпочтение спичкам, которые зажигает на американский манер, чиркнув под собственным задом о сиденье стула. Выпустив через нос струйку дыма и не поднимая головы, он предостерегающе бросает:

— Эй, Дональд!

Я поднимаюсь из-за стола: пора уходить, тем более что последующий ход событий заранее известен. Сделав коллегам ручкой, тороплюсь к выходу. Закончив фразу — а может, и главу, — Дональд с досадой отзывается:

— Ну, чего тебе?

— Прости, что отрываю от работы, — мягко произносит Лацо, — но, по-моему, ты давно уже шлепаешь на каретку.

Совершенно излишне ждать, пока Дональд убедится в справедливости замечания, — в таких вопросах Лацо никогда не ошибается. Я выскакиваю в коридор как раз в ту секунду, когда Дональд разражается приступом бессильной ярости, и натыкаюсь на Хмурого.

— Что за манера вечно путаться под ногами! — ворчу я и делаю попытку разминуться, но Хмурый вдруг заговаривает со мной.

Впечатление незабываемое, и не только потому, что он редко открывает рот. Голос у Даниэля низкий, глубокий, как со дна океана, и даже несколько грубоватый. При первых же звуках этого голоса все вскидывают голову. Мужчины испуганно вздрагивают, а женщины… Могу поделиться лишь своими личными впечатлениями. Ну так вот: по спине у меня пробегают мурашки, а ноги тут же делаются ватными.

— Вечером зайду за тобой, — объявляет Хмурый.

— Ко мне домой? — тупо спрашиваю я.

Он утвердительно кивает. Я задумываюсь на миг, затем отпускаю его восвояси, хотя могла бы задать массу уточняющих вопросов, лишь бы подольше слушать этот волнующий голос. Но дома меня ждет уйма дел.

Прежде всего — встреча с младшим братцем. Мы живем в одном доме, на одном этаже, но, к обоюдному удовольствию, в разных квартирах. Вернее, обе квартиры совершенно одинаковой, планировки, однако, если вам представится возможность осмотреть их одну за другой, вы ни за что не поверите этому.

Во-первых, у Мартина всегда невообразимый беспорядок и темнотища. У братца мания: все окна в квартире он залепил кусками разноцветной, почти непрозрачной пленки, весьма своеобразно преломляющей свет. Мартин утверждает, будто оранжево-алый и зеленовато-синий полумрак создает в комнатах особое настроение и — как он выражается — «стимулирующий эффект». Согласна: подобный эффект Мартину очень даже не помешал бы, вот только воздействия, по-моему, не заметно. Если, конечно, оно вообще существует, это самое воздействие. А «стимулировать» Мартина требовалось бы во многом. Ну, для начала, скажем, заставить его вылезти из постели. В сравнении с этим подвигом остальное — детские игрушки. Брату двадцать лет, он у нас посещает университет — разумеется, в учебное время. А сейчас у него летние каникулы, поэтому он либо дни напролет возится со своим мотоциклом, либо упражняется в брейке. Тут Мартин подлинный виртуоз; смотреть со стороны, он словно движется по эскалатору: не шевельнет ни ногой, ни рукой, тело — вроде бы совсем бескостное, тем не менее перемещается в пространстве.

У меня и в мыслях нет наведываться к родственничку, однако не успеваю я сбросить туфли, чтобы плюхнуться на постель, — Мартин тут как тут.

— Неужели спать собралась? — поражается он.

— Мне сегодня заступать в ночь, — отвечаю я, понимая, что сон придется отложить.

Мартин пялится на меня своими большими, темными глазищами. Непривычно яркий свет из окон раздражает его, и братец щурится.

— Ты ведь знаешь Конрада? — не отстает он.

— Это какого же?

— Тоже из рокеров. Живет в нашем квартале. Так вот сегодня он между делом обмолвился, что, пожалуй, следовало бы обратиться к тебе.

— Ну так обратись! — со вздохом «стимулирую» я его. — Не иначе как у твоего приятеля стянули зеркало заднего вида.

— Тепло, тепло, — скалит зубы братец. — Сестру у него стянули.

— Пусть заявит в полицию, — резонно советую я.

Мартин поворачивается к окну спиной, но его усилия напрасны: с противоположной стороны еще одно окно, правда выходящее на восток, но летом света здесь предостаточно. Теперь лица его мне не видно, лишь общие контуры фигуры да длинные, волнистые волосы.

— В полицию он уже ходил, вместе с родителями. Трое суток назад, как только сестра пропала. С тех пор о ней ни слуху ни духу.

— Наверное, сбежала с каким-нибудь сопляком. Такое случается сплошь и рядом.

— Сестра Конрада — твоя ровесница. Так что о сопляках не может быть и речи. Разве что о старцах.

— Что ты этим хочешь сказать?! — подскакиваю я от возмущения.

— К дамам твоего возраста сопляки обращаются «мое почтение», — снисходительно усмехается Мартин. — Но сестра Конрада не могла сбежать и со старцем. У нее муж и дети.

— По-твоему, это препятствие?

— Знаешь что, Ден, если мои просьбы тебе до лампочки, так прямо и скажи! Времени у меня навалом, так что, пожалуй, я сам займусь расследованием и отыщу ее.

— А когда найдешь, не забудь сказать ей: «Мое почтение»! — задетая за живое, восклицаю я.

«Двадцать шесть лет — тоже мне возраст! Правда, вот-вот стукнет двадцать семь, но до зрелых лет еще далеко», — с завидным оптимизмом думаю я, поскольку настроение у меня сегодня хорошее. Но когда я не в духе и смотрю на мир не сквозь розовые очки, взгляд мой кого хочешь обратит в трепет.

— Я вообще не стал бы к тебе соваться, да Конрад вбил себе в башку, что если, мол, ты возьмешься за дело, то как пить дать размотаешь. По его мнению, женщины-детективы гораздо надежнее мужчин.

— Не подлизывайся, лестью меня не проймешь, — бурчу я. — Будь моя воля, я бы все дела побросала и занялась поисками сестры твоего приятеля. Но я на службе и делаю что велят. Поэтому сейчас я должна выспаться, а затем мне предстоит отправиться на розыски премерзкого субъекта, встреча с которым радости никак не доставит.

Мартин взирает на меня с отвращением. В точности такой взгляд бывает у Фабио, когда тот охотится на мух.

— Ну что ж, спи спокойно, дорогая сестрица! — С этим драматическим возгласом брат убегает.

Дверь в прихожую он, по своему обыкновению, оставляет распахнутой настежь. Сквозняк треплет занавески. Я закрываю глаза — выспаться просто необходимо. Прошлую ночь я тоже шныряла в поисках насильника с ножом, по-видимому, таков мой удел до конца юных дней. Тут я вдруг вспоминаю наглое замечание Мартина, и сна ни в одном глазу. Значит, кому парни, а кому уже только почтенные старцы?! Нет, к черту идиотские мысли, сейчас не до глупостей, одергиваю я себя и наконец засыпаю.

Теоретически можно бы дрыхнуть без задних ног часов этак пять, но за это время меня четыре раза будит телефон. Для начала Мартин решил поинтересоваться, намерена ли я сегодня готовить ужин. Услышав мой ответ, братец тотчас бросил трубку. Затем поступает запрос от матери: собираюсь ли я проведать родителей. Я ссылаюсь на неотложные служебные дела. В ответ раздается иронический смех, и мама заявляет, что меня, мол, десятки раз просили выбросить из головы эту дурь, девушка и вдруг сыщик, не знаешь, куда со стыда деваться, когда спрашивают, чем занимается ваша дочь, так и подмывает ответить: играет на фортепиано. Вот и отвечай, советую я, кто мешает! На том пререкания наши кончаются, на прощание я сулю наведаться к родителям еще до конца недели. Иногда мне удается сдержать подобного рода обещания.

Не так давно, когда мы с Дональдом охотились за двумя хулиганствующими рокерами, я заскочила к родителям, поскольку было как раз по пути. Видок у меня, конечно, был тот еще: кожаные штаны и такая же куртка, вся в заклепках. Отец на миг оторвал взгляд от рукописи, гнусно обсмеял меня и опять уткнулся в свои бумаги, а мама замерла как вкопанная и даже руками не всплеснула. Похоже, она вообще забыла, что они у нее есть. Мне показалось, она решила пересчитать металлические заклепки на моей куртке. Тогда я слегка вздернула обшлаг, чтобы продемонстрировать ей широкий браслет, плотно обхватывающий запястье: побрякушек на нем висело видимо-невидимо. Тут уж мама не выдержала и тоже рассмеялась. Это было моим единственным достижением в тот день. Разнузданные рокеры безнаказанно резвятся и поныне.

Третьим телефонным звонком я обязана Крузу Гварду. Беседа с ним несколько затягивается — естественно, не по моей вине, а по той простой причине, что Круз обожает изливать мне душу. Вот уже год я с головой утопаю в его излияниях, и вроде бы мне это стало надоедать. Придется при случае намекнуть ему, но не сейчас. Сейчас я наскоро прощаюсь, одарив и его обещанием повидаться на днях.

Четвертый звонок — ошибочный. И это в эпоху современной техники и спутниковой связи! С трудом подавив возмущение, я снова погружаюсь в зыбкий сон. Сквозь дрему слышу, как Мартин покидает дом. Моя входная дверь нараспашку, зато свою он захлопывает с такой силой, что сыплется штукатурка и пауки срываются с насиженных мест.

Затем мне снится сон — как обычно, загадочный и любопытный. Место действия — странное, картины какие-то приглушенные, размытые. Вроде бы я нахожусь в большом городе, где поезд метро почему-то не доходит до конечной станции, а застревает у выхода из тоннеля. Выбраться на волю можно только пешком, бредя по змеящимся рельсам. Я продираюсь сквозь толпу, карабкаюсь вверх-вниз по насыпи и, выбравшись наконец из тоннеля, оказываюсь совершенно одна посреди высохшего русла ручья, меж трав и цветов. Я дышу полной грудью, но воздух какой-то плотный, вязкий; действует на меня расслабляюще, лень шевелить ногами, и я, точно одурманенная, бреду еле-еле. Путь мой ведет через лес, где подлесок не зеленый, а оливково-бурый, и зубчатые краешки листьев цепляются за рукава платья…

В комнате я не одна. Кто-то, невидимый в темноте, подходит к постели и кончиками пальцев касается моей шеи, нащупывая артерию.

— Пока живая, — успокаиваю я неизвестного доброжелателя.

— Дверь не закрыта, — поясняет он.

При звуках этого голоса по спине у меня пробегает дрожь. Такие сюрпризы не часто случаются. Судя по всему, спала я крепко. Поворачиваю голову к окну, где на тумбочке зеленоватым квадратом светится циферблат будильника. Вот дуреха, забыла завести! А уж если этот будильник берется вас разбудить, будьте уверены, он и из гроба поднимет.

Я сажусь в постели. Хмурый в два счета находит выключатель, от яркого света я жмурюсь, отворачиваю голову и, только когда черные кружки и точки перестают мельтешить в глазах, смотрю на Хмурого. Он отвечает мне непроницаемым взглядом, лицо его лишено всякого выражения. Впрочем, этот вывод придется пересмотреть, поскольку бесстрастный вид призван внушать посторонним мысль, будто Хмурый не думает и не чувствует, а на деле это наверняка не так.

Временно отложив решение этой проблемы, я выбираюсь из постели.

— Нам ведь не к какому-то определенному часу… — небрежно бросаю я.

— Разве не мы сами определяем этот час? — возражает он.

Я не даю втянуть себя в спор. Поднимаюсь и иду в ванную.

— Надо принять душ и одеться. А ты тем временем свари кофе. Если найдешь кухню, считай, самое трудное позади. Кстати, поесть я бы тоже не против.

Хмурый не отвечает. На его месте я поступила бы точно так же. Как реагировать на столь беспардонную наглость? Не давать же волю рукам!

Тем не менее я стараюсь управиться побыстрее. Тщательно выбираю подходящий наряд, чтобы понравиться насильнику и чтобы это мое стремление не выглядело слишком явным. Не по нутру мне такая задача, ох не по нутру! Впрочем, странно было бы ждать иных чувств от живой приманки ночных чудовищ. Понятия не имею, как бы я себя вела, столкнись с одним из них не по своей воле, а нежданно-негаданно. Скорей всего, заорала бы благим матом.

По квартире плывет аромат свежего кофе. Я с жадностью принюхиваюсь, отказываясь верить собственным ощущениям. Невероятно, но факт. В кухне, прислонясь спиной к холодильнику, стоит Хмурый с книгой в руках, которую я неделю назад бросила недочитанной. Стол сервирован по всем правилам, на тарелке аппетитнейшая яичница с ветчиной.

— А где же свечи? — интересуюсь я.

— Не нашел подсвечника, — отвечает Хмурый, не отрываясь от книги.

Тряхнув головой, он кладет книгу на холодильник, затем, скрестив руки на груди, внимательно изучает меня взглядом — костюм, прическу, движение, каким я беру нож и вилку. Моя приветливая улыбка оставляет его равнодушным. При мысли, что мне предстоит несколько часов слоняться в полном одиночестве по охотничьей территории вооруженного насильника и не с кем будет словом перемолвиться, я испытываю непреодолимое желание выговориться наперед. Слова вырываются сами собой:

— Значит, ты решил, будто меня укокошили?

Никакой реакции. Придется пояснить свою мысль.

— Иначе зачем бы тебе проверять, бьется ли у меня пульс?

— Привычка! — коротко бросает он.

Но от меня так легко не отделаешься. Если уж я взялась за жертву, то не успокоюсь, пока не обглодаю до последней косточки.

— Странный ты человек, — продолжаю я и тянусь к чашке кофе. — И загадочный. Никто о тебе ничего толком не знает. Ходят слухи, будто бы ты прошел выучку в Японии и кулаками махать умеешь. Кстати сказать, подобных легенд хватает с избытком. Наслышаны мы про суперменов: ни на какие приемы их не возьмешь, а выпусти в них очередь из автомата — пули перехватят зубами. Стоят под огнем, невозмутимо скрестив на груди руки, а когда противник расстреляет всю обойму, наш герой выплевывает к его ногам пули. Последнюю пулю демонстративно перекусывает пополам.

Хмурый кивает, очевидно давая понять, что внимательно слушает мой треп. Проглотив последний кусочек, я ищу, чем бы его запить. Стоящий передо мной стакан апельсинового сока восторга не вызывает: тоже мне бодрящий напиток!

— Может, достанешь из холодильника банку пива? — заискивающе прошу я.

— Нет! — отрезает он. — Пора идти.

Что он о себе воображает, этот умник?! Хорошо ему со стороны, причем издалека, наблюдать, как со мной станет развлекаться опасный маньяк, угрожая поочередно пистолетом и ножом, не говоря уж о прочих видах оружия. Но не опускаться же до перебранки из-за какого-то пива!

В машине я провожу с напарником инструктаж. Правда, в моих инструкциях он, похоже, не нуждается, ну да ведь не ему, а мне таскать каштаны из огня.

— Прежде всего, заруби себе на носу: ты ни на миг не должен выпускать меня из вида. Лишней секунды не желаю оставаться с этим типом наедине! Увидишь, что дело нечисто, шевелись поживее. Слышал о таком понятии — скорость? Приходилось тебе хотя бы в кино наблюдать молнию, ураган, поезд-экспресс? И проявляй сноровку вовремя, а не в тот момент, когда мне уже все равно, поспешишь ты на выручку или сядешь перекинуться в картишки.

Бывает, разливаешься соловьем, мобилизуя все свое красноречие, а собеседник делает вид, что забыл дома слуховой аппарат. В данном случае впечатление такое, будто носишь воду решетом, чтобы наполнить ванну. Но я знай твержу свое, мне просто необходимо выговориться. К тому же это хоть немного помогает заглушить страх. И вдруг, к моему удивлению, Хмурый размыкает уста.

— Пока я не подоспею, ты уж помолчи, сделай милость, а то как бы бандит не застрелился с перепугу.

— Это из пугача-то?

— Разве кто-то из экспертов проверял его оружие?

С ума спятить! Ему поручено беречь меня, охранять, а он вместо этого подбрасывает мыслишки, от которых мороз по коже подирает. Нет, надо объявить Шефу ультиматум: хочет добиться результата — пускай отпускает меня одну. Я готова выполнить любое задание, начальству слова поперек не скажу, только пусть дадут мне возможность действовать без помощничков… А кстати, кто видел в глаза этот пугач, пистолет или как еще эту пукалку назвать? Вся скупая информация о милых привычках нашего маньяка основывается на показаниях смертельно перепуганных женщин, подвергшихся нападению. С чего мы взяли, будто это и вправду безобидная игрушка? Несчастные жертвы в состоянии стресса с таким же успехом могли увидеть в руках у бандита томагавк или кистень. Достаточно вспомнить, как они описывали внешность самого насильника: тут впору вообразить, будто с гор спустился снежный человек или Кинг Конг сошел с киноэкрана.

Вот что значит работать на пару с Хмурым!

Место моей ночной прогулки не слишком приятное, но ведь нелепо ждать от вооруженного насильника, чтобы он нападал на беззащитных женщин в центре города лишь потому, что мне больше нравится разгуливать возле ярко освещенных витрин. Бандит облюбовал именно эту глухомань, и не зря: здесь не только витрины, но и дома попадаются нечасто. По одну сторону тянутся опорные столбы подвесной железной дороги, похожие на гигантские лапы ископаемого ящера; в проемах между ними змеятся объездные пути, которыми никто не пользуется. С другой стороны мою свободу передвижений ограничивают джунгли, почему-то именуемые парком. Изредка встречаются уличные фонари, их тусклый свет наталкивает на сравнение, будто угодил в стакан с жидким кофе и оттуда взираешь на окружающий мир. В парке некогда были рыбные пруды, теперь дно их покрылось илом, вода зацвела, рыба давным-давно повывелась, а болота сделались рассадником комаров. Судя по всему, инкубатор действует бесперебойно, и выводки младой комариной поросли слетаются с радостным писком, жаждая моей крови. От естественного желания расчесывать укусы меня удерживает сознание неэстетичности этого зрелища. Каждую ночь, проведенную в муках, я думаю о Шефе. Пока меня жрут комары, я силой воображения перемещаю Шефа в тропики. В данный момент он заблудился в дебрях Африки и, спасаясь от разъяренных крокодилов, ненароком попадает в термитник. Ликующие термиты устраивают пир горой, заживо обгладывая его.

На моем пути встречается автобусная остановка. Я задерживаюсь, делая вид, будто изучаю расписание. На остановке томятся двое припозднившихся пассажиров: негр и белая женщина. Поскольку я вижу ее со спины, мое внимание привлекает обнаженная шея, в дряблую кожу которой глубоко впилась массивная золотая цепочка. Любопытно, что за вериги эта женщина таскает на себе в качестве украшения. Я пристраиваюсь позади.

В столь поздний час и в таком глухом месте ни одному нормальному человеку не понравится, когда ему дышат в затылок. Вот и женщина, не выдержав, оборачивается, а мне только этого и нужно, теперь я могу разглядеть медальон. Воистину у каждого свой крест. Золотую цепочку оттягивает распятие, Христос изображен с анатомической точностью и чуть ли не в натуральную величину.

Женщина смотрит на меня в упор, и я понимаю, что пора уносить ноги, пока она не атаковала меня в целях самообороны. Перевожу взгляд на расписание, затем сверяюсь со своими часами, закуриваю и продолжаю прогулку.

Вокруг — ни души, жидкий кофе, в котором я плаваю, отвратительно теплый. Где-то в задымленном небе, наверное, светит луна, сияньем ее в наше время можно полюбоваться лишь среди морских просторов или с вершины горных хребтов. А здесь, в городе, сие небесное тело все реже удается увидеть невооруженным глазом. Неужели придет пора, когда сквозь смог не под силу будет пробиться даже солнцу? Не хотелось бы мне дожить до тех времен.

Справа от меня тянутся заросли парка, слева с грохотом проносится в вышине ярко освещенный поезд. Опорные столбы угрожающе вибрируют, рано или поздно вся эта конструкция завалится к чертям собачьим. Затем вновь воцаряется тишина — правда, ненадолго: над ухом назойливо звенит оголодавший комар. Сделав глубокую затяжку, я направляю струю дыма в ту сторону, откуда доносится противный писк. Комар отлетает в сторону и атакует сзади, впиваясь мне под лопатку. (Шеф избежал расправы термитов и крокодилов, зато угодил в лапы каннибалов; те плотоядно облизываются в предвкушении лакомого кусочка.)

Мимо проезжает автобус, изредка мелькают легковушки. Одна из машин притормаживает, и сидящий за рулем мужчина подзывает меня свистом. Естественно, я и ухом не веду. Дорога делает поворот, и парк остается в стороне. В здании, вдоль которого я иду, очевидно, когда-то помещалась фабрика, а потом его забыли сломать. Голые кирпичные стены обнесены забором. Фонари попадаются все реже и реже, разбавленный кофе соответственно меняет свою концентрацию. Тишину нарушают лишь мои шаги.

Навстречу торопливой походкой идут молодые женщины. Вырывающийся у них нервный смешок звучит ненатурально, однако ведь не меня женщинам нужно убедить, будто им весело, а самих себя. Поравнявшись со мной, они умолкают и настороженно приглядываются ко мне. Им страшно. Мне тоже. Я безоружна, так же как и они, а Хмурый растворился в пространстве, и у меня зарождается подозрение, что он, напрочь позабыв о моем существовании, преспокойно отсыпается дома. (В тропических уголках моей фантазии Шеф — лишь закуска на пиршестве каннибалов. Основное блюдо — Хмурый. Для туземцев он — объедение, чистая мякоть, без сухожилий. Да я и сама согласна попробовать, каков, он на вкус.)

Эти соблазнительные видения отгоняет страх, все мои мысли и чувства поглощены мрачным зрелищем заводского корпуса. Голые стены источают угрозу. От затылка вдоль позвоночника стекает ледяная капля — очевидно, именно это в художественной литературе называется «холодный пот». Все чувства мои предельно обострены, я обретаю способность видеть не только перед собой, но и вокруг, и даже позади. За спиной роятся знакомые по кинофильмам сонмища призраков и монстров, и я уже в который раз даю зарок никогда больше не смотреть фильмы ужасов и детективы, разве что сказки, да и то не все подряд.

Сзади раздается шорох шагов, и у ног моих на тротуаре вырисовывается тень. Фонарь я давно миновала, поэтому моя тень намного обогнала меня самое, а эта, другая, постепенно выползает вперед — узкая, угрожающе вытянутая. Шаги, приближаясь, звучат все более отчетливо и гулко.

Поздний прохожий, поравнявшись со мной, торопливо проходит мимо. Я узнаю негра с автобусной остановки. По-прежнему не сбавляя темпа, он исчезает в конце улицы.

Я тоже сворачиваю за угол. На смену фабричному корпусу вдоль дороги вереницей выстраиваются одноэтажные домишки, обшарпанные, убогие, с неухоженными палисадниками. Поверх заборов натянута колючая проволока, верх кирпичных оград усыпан битым стеклом. Калитки на замках и засовах, во дворах заходятся злобным лаем собаки. Одна, особенно разъяренная псина, просунув морду сквозь планки забора, пытается ухватить меня зубами. Наконец-то мне представилась возможность перемолвиться словечком хоть с одним живым существом.

— Полно тебе злиться! — примирительно говорю я.

Но пес отказывается внимать моим уговорам. Отскочив в глубь участка, он оглушительно гавкает; белки глаз сверкают в темноте, шерсть на загривке встала дыбом, мощные лапы яростно роют землю.

Почти все дома тонут во мраке. Обитатели их скрываются за плотно закрытыми ставнями, опущенными жалюзи, наглухо задернутыми шторами. Редкие прохожие, втянув голову в плечи, трусливой рысцой спешат по домам — скорей бы спрятаться за спасительными замками и решетками, избавиться от сковывающего страха. Им страшно так же, как и мне, с одной небольшой разницей, способной вызвать язвительную усмешку, пожалуй, не только у меня: я охраняю их безопасность! Однако это не уменьшает их страха.

(Тем временем голые дикари, можно сказать, управились с Шефом. Аппетит у них разыгрался не на шутку, и теперь они с вожделением взирают на Хмурого.) Жилые дома остаются позади, подвесная дорога теряется вдали, зато вновь подступает парк. Передо мной враскорячку вздымаются опорные столбы эстакады; сделав разворот по опушке парка, она продолжит свой путь на уровне земли. По эстакаде нескончаемым потоком идут машины, свет фар разрывает темноту, натужно ревут моторы, взвизгивают покрышки. Я подхожу к опорам моста. Ну наконец-то! Теперь можно поворачивать обратно.

Здесь припарковано несколько машин. Массивная бетонная конструкция — прямо над головой, на расстоянии вытянутой руки, шум транспортного потока отдается рокочущим гулом. Отчетливо ощущается запах человеческих экскрементов. Черт, в такой темноте недолго и вляпаться! Я ускоряю шаги, чтобы побыстрее проскочить «заминированный» участок. На противоположной стороне улицы фонари попадаются чаще, есть даже кое-какие забегаловки, — словом, обратный путь не так страшен, только бы поскорее попасть туда. Стараясь не дышать, я обхожу машины. К запаху бензина примешивается зловоние испражнений. Пальцы мои холодны как лед.

Как и у него — он тоже нервничает. Одной рукой он стискивает мое плечо, в другой руке зажата рукоятка кольта, дуло впивается мне в живот.

Он стоит передо мной. Лица я не вижу, лишь ощущаю жаркое, учащенное дыхание и дурной запах изо рта, слышу мерзкий смешок, от которого становится не по себе. Он резко толкает меня; отшатнувшись, я ударяюсь спиной о корпус машины. Дуло револьвера впивается еще глубже, причиняя адскую боль.

Бандит теснит меня к стене.

Позади нас проносится автомобиль, конус света на миг ныряет под мост, выхватывая из темноты лицо мерзавца. Черные, стриженные ежиком волосы и широко раскрытые глаза, в которых отраженным блеском вспыхивает свет фар и тотчас гаснет, — вот все, что я успеваю разглядеть. Спиной я упираюсь в бетонную стену.

Выпустив плечо, бандит лапищей хватает меня за горло и наклоняется. Сумочка сползает у меня с плеча и падает к ногам. Упершись ладонями в стену, я готовлюсь к отпору. Расставив ноги, насильник приникает ко мне, и тут я бью его согнутым коленом. Удар мой щадящим не назовешь.

Бандит корчится от боли, но не сдается. Вскинув руку, он стреляет; я глохну от грохота выстрела, осколки бетона сыплются мне на голову. Хмурый оказался прав, никакой это не пугач. Рукояткой револьвера бандит бьет меня в ухо, мощная лапа все сильнее стискивает горло.

Оттолкнувшись ладонями, я делаю бросок вперед и пытаюсь подсечь его ногу. Он делает шаг назад. Я беру в захват руку, в которой он сжимает оружие, но он все держит меня за горло; я заваливаюсь на него, он опрокидывается на капот машины, издает стон, впрочем тотчас заглушенный очередным выстрелом.

Я пытаюсь одновременно высвободить шею из тисков, отнять у бандита револьвер и удержать равновесие. Воздух поступает в легкие неравномерно и малыми дозами, я задыхаюсь и с силой отчаяния бью его под ребра. Тиски на шее наконец слабеют. Воздух, смешанный со зловонием отхожего места и дурным запахом изо рта насильника, кажется озоном, я чувствую, как жизнь возвращается ко мне.

В следующую секунду я падаю на землю, он наваливается на меня. Дуло револьвера тоже выискивает на мне местечко поудобней. Вытянутой рукой ухватив насильника за запястье, я стараюсь отвести ствол в сторону, а большим пальцем другой с силой нажимаю на болевую точку за ухом. Бандит на миг застывает от боли, и я резким поворотом бедра сбрасываю его с себя.

Теперь дуло револьвера нацелено прямо на меня, но в следующую секунду события принимают неожиданный поворот. Рука бандита резко взлетает вверх и тотчас же, заломленная за спину, издает подозрительный хруст. Насильник ревет от боли, а Даниэль, рывком приподняв его с земли, наносит сокрушительный удар в подбородок. Он вновь и вновь поднимает эту сволочь, чтобы обрушить очередной удар. В ход пущены кулаки и ноги. Бандит не из тех, кто легко сдается, но даже ему с его силой маньяка не устоять перед напором впавшего в ярость Даниэля. Испытанный удар ребром ладони завершает схватку: преступник недвижно застывает на земле.

У Хмурого даже не сбито дыхание. Лица его я не вижу.

— Как ты? — трогает он меня за плечо.

Я ощущаю во рту солоноватый привкус крови и языком пытаюсь нащупать рану. Порядок, все зубы целы! Сглотнув кровь, я вступаю в беседу, хотя язык у меня слегка заплетается:

— Ты был прав, револьвер самый что ни на есть настоящий.

Кольт по-прежнему у меня в руке, я стискиваю его, словно руку любимого. Хмурый отбирает его у меня и прячет в карман. Затем включает фонарик и осматривает поле боя. Бандит разделан под орех. Луч фонарика перемещается на меня. Ослепленная, я закрываю глаза.

Предоставив меня самой себе, Хмурый выбирается из-под моста и достает рацию.

Прибывшие на место происшествия полицейские подбирают распростертого в горизонтальном положении сластолюбца; вторая машина, где сидим мы с напарником, мчит в ночи. Затем патрульный автомобиль останавливается у моего дома, и Хмурый входит следом за мной. Ни слова не говоря, провожает до двери квартиры, берет у меня из рук ключ и вставляет в замок.

Первым делом я направляюсь к бутылке с коньяком, затем прохожу в ванную. Приведя себя в порядок, возвращаюсь в комнату и застаю там Хмурого. Откинувшись на спинку кресла, он смотрит на меня и усмехается.

Похоже, я начинаю приходить в себя.

— Если мне не изменяет память, мы вроде бы договаривались, что, как только придет время, ты вмешаешься с молниеносной быстротой. Ну так время не просто пришло, а, можно сказать, прошло, однако ты не слишком-то торопился мне на выручку.

— Жаль, что не могу собственноручно отлупцевать тебя, хотя стоило бы, — по-прежнему усмехаясь, отвечает Даниэль Беллок.

Я придирчиво изучаю сидящего передо мной мужчину. Будь черты его лица чуть помягче, можно было бы сказать, что он недурен собой. Но лицо у него жесткое, взгляд мрачный, губы строго поджаты, солдатская стрижка тоже красоты не добавляет. И сколько бы он ни усмехался, выражение лица от этого не становится мягче. Даже зубы квадратные, под стать подбородку.

Я тоже сажусь. Он отказывается от предложенного коньяка, и я выпиваю его сама. Затем, облизнув губы, дарю ему улыбку.

— Как же, наслышаны мы о суперменах. Чего они только не умеют: перехватить на лету стрелу им пара пустяков, переплыть горящую реку, взобраться по отвесной стене — да запросто! Перемахнуть через высокий забор, часами отсиживаться под водой, одним взмахом ладони остановить автомобиль на полном ходу для них детские шутки. Поговаривают, будто бы и ты обучен всем этим премудростям.

— В Японии действительно прививают эти навыки, — кивает он. — Однако настоящий боец никогда не поднимет руку на женщину.

— Чем же я тебя прогневила? — искренне удивляюсь я.

Он молча пожимает плечами. Затем, после затянувшейся паузы, встает и без лишних слов направляется к двери.

— Эй! — окликаю я его.

Он небрежно поворачивает голову, даже не давая себе труда замедлить шаг.

— Решил смыться, Хмурый?

— Даниэль, — невозмутимо поправляет он и разворачивается ко мне вполоборота. — Я смотрю, тебе полегчало. Отдыхай.

— Не хочется.

Теперь он стоит ко мне лицом и улыбается, демонстрируя широкие, крепкие зубы.

— Чего же тебе хочется? Выпить? Закурить? Пикироваться со мной?

— Да! — восторженно подтверждаю я. — Такая программа мне по душе.

Сунув руки в карманы, Хмурый вновь показывает мне спину. Только бы его удержать, только бы не остаться одной! До рассвета еще ждать и ждать и прокручивать в гнетущей ночи кадры пережитого, вновь содрогаясь от омерзения и чувствуя зловонное дыхание бандита у своего лица.

Я вскакиваю и устремляюсь вслед за Хмурым. Он оставляет мой порыв без внимания и, лишь когда мы выходим на безлюдную ночную улицу, небрежно роняет:

— Я иду за своей машиной. А ты?

— И я с тобой. По пути можем заглянуть в какой-нибудь бар, посидеть немного.

Мы вышагиваем бок о бок. Руки он по-прежнему держит в карманах, иногда задевая меня локтем. Я тоже засовываю руки в карманы брюк и пытаюсь подладиться под его темп, поэтому мне приходится почти бежать. Я утрирую свои бесплодные усилия держаться с ним вровень, и мой спутник наконец снисходит до усмешки. Сделав широкий шаг, он обгоняет меня и внезапно преграждает мне путь. От неожиданности я чуть не натыкаюсь на него, однако успеваю вовремя затормозить.

— Похоже, тебя ничем не проймешь, — огорченно констатирую я.

— Что ты имеешь в виду? — интересуется Хмурый, продолжая шагать. Голос его звучит бесстрастно.

— Ты единственный человек, перед которым я теряюсь. Совершенно не знаю, как себя с тобой вести.

— А как бы тебе хотелось себя вести? — Хмурый снова останавливается. — Не желаешь ли со мной переспать? Тогда можем вернуться.

— Гениальная идея! Женщина-вамп — самая подходящая для меня роль: вскружить голову невинному простаку и насытиться его кровушкой на смятых простынях.

— Я жду ответа.

Уму непостижимо! Стоит передо мной с отрешенным видом мученика, добровольно идущего на казнь. Ну что с ним будешь делать!

— Почему бы и нет? — хохочу я. — Поворачиваем обратно?

Через несколько минут мы подходим к дому, откуда совсем недавно вышли. Бывают в жизни ситуации, когда доводы рассудка смолкают, уступая место прихотям. Я упиваюсь бездумным состоянием. Но длится оно недолго.

Из-за угла с ревом выруливает мотоцикл, пискливо взвизгивает клаксон. Странный звук для такой мощной машины, успеваю подумать я и оборачиваюсь. Черный «кавасаки» медленно подкатывает к тротуару; лицо мотоциклиста закрыто шлемом, но я и без того знаю, кто это. Мотоцикл тормозит, неуверенно покачивается и наконец опрокидывается набок, придавливая Мартина. Шлем с гулким стуком ударяется о мостовую, мотор, всхрипнув на прощание, глохнет.

Хмурый проворнее меня. Не успеваю я подбежать, как он стаскивает мотоцикл с недвижного тела Мартина и ставит машину на упоры, затем помогает мне снять с брата шлем.

Лицо Мартина превратилось в кровавое месиво, один глаз совершенно заплыл, рука, неестественно вывернутая, безвольно свисает. Ясно, что травмы — не от падения с мотоцикла. Беллок развивает бурную деятельность, а я, оцепенело застыв, смотрю на изуродованное лицо и безжизненное тело брата.

К полудню он все еще не приходит в сознание. В реанимационное отделение посетителей не пускают, и мы через застекленную перегородку наблюдаем, как юноша в расцвете сил борется со смертью. К телу его подсоединены какие-то трубки, капельницы, приборы, белизна повязок подчеркивает мертвенно-серый цвет кожи. Из-под одеяла змеится отвод катетера, прикрепленный к мешочку сбоку кровати.

Мама дрожит всем телом и плачет не переставая, отец нервно расхаживает по коридору.

Мне удается перехватить одного из врачей; не поймешь и половины из той зауми, что он несет, но я усекаю главное: пока еще не ясно, останется ли Мартин в живых. Мартина где-то неведомо за что избили и бросили на произвол судьбы. Несмотря на черепную травму и сломанную руку, парень из последних сил вскарабкался на мотоцикл и добрался до дома. Я не отрываясь смотрю на брата. Необходимо услышать от него самого, как все случилось. Но Мартин молчит.

Не стоять же у окна палаты до скончания века! Да и смотреть на изувеченного брата тоже сил больше нет. Подойдя к отцу, я бормочу нечто невнятное и убегаю.

На улице жара тридцать два градуса, густая завеса выхлопных газов и пыли неподвижно висит в воздухе. Сажусь за руль и жму на газ.

А вот и площадь, где тусуются рокеры, хвастаясь своей лихостью друг перед другом и перед девчонками. Сейчас здесь пустынно и тихо; мотоциклов не видать. Лишь в сквере малыши под присмотром разомлевших от зноя мамаш копошатся в песочнице. Один карапуз — пухлые ножонки в складочках — высыпает на голову другому ведерко песка. Детский вопль, разъяренный женский вскрик. Жертва покушения неутешна, а мать, вместо того чтобы поспешить ребенку на помощь, ожесточенно набрасывается на родительницу обидчика.

Остальных женщин происходящее мало волнует. Сонные, осоловелые лица блестят от пота. Присев рядом с мамашами на скамью, я деликатно покашливаю. Соседка лениво косится на меня. В волосах у нее торчат бигуди, черты круглого лица расплылись, под глазами мешки, зубы в запущенном состоянии. Даже улыбка и та вымученная.

— И так целый день! Представляете? — говорит она.

— Кошмар! — понимающе киваю я. — Только рокеров не хватает.

Женщина присматривается ко мне повнимательнее. Я отвечаю ей тем же. Сквозь тонкую ткань блузки просвечивает обвислая грудь и жировые подушечки вокруг талии, ноги прежде были стройны и красивы, а теперь… Между тем она, по-видимому, моя ровесница. Что именно так рано состарило женщину, ведомо лишь ей одной. Впрочем, ведомо ей и кое-что другое.

— Рокеры тоже здесь околачивались, совсем недавно уехали. На пляж.

— К морю? Правильно сделали, куда же еще податься в такую жарищу!

— Какое там — к морю! К реке, здесь поблизости.

Из приличия я отсиживаюсь на скамье еще несколько минут. Грею, а точнее говоря, поджариваю физиономию на солнцепеке, вдыхаю городские миазмы, слушаю вопли осатаневших женщин. Когда атмосфера накаляется до предела и разъяренные мамаши готовы вцепиться друг другу в волосы, я поднимаюсь и иду к машине.

Несколько минут спустя бреду вдоль берега реки под пыльными ивами. Издали видны прислоненные к деревьям мотоциклы, раскиданная в беспорядке одежда. Парни бултыхаются в мутной воде, гоняются за мячом. Я спускаюсь почти к самой кромке воды, оскальзываясь на мелкой гальке.

— Не знаешь, Конрад здесь? — обращаюсь я к девчонке, которая в чем мать родила загорает на берегу.

Прелестнице, должно быть, лет шестнадцать, прическа «воронье гнездо» придает ей неотразимый вид: все волосы собраны ко лбу, чтобы удобнее было падать на глаза.

— Да вон он! — на миг выглянув из-под челки, говорит девица, сопровождая свои слова размашистым жестом.

Десятка полтора парней барахтаются неподалеку. У всех одинаково модные стрижки: затылки выбриты наголо, зато спереди свисают длинные космы. Теперь-то я понимаю, чего добивался от меня Мартин; с раннего детства он панически боится парикмахеров и мне одной доверяет стричь свою гриву. Пусть только выздоровеет, я сотворю ему на голове в точности такую красоту. Если пожелает, выстригу хоть всю шевелюру под «петушиный гребень», сделаю все, что его душе будет угодно.

— Конра-ад! — разносится над рекой мой крик.

Я повторяю свой зов еще дважды, причем с удвоенной силой. Распростертая у моих ног девица лениво переворачивается на живот, являя взору тощий зад. К берегу подплывает белобрысый паренек. Когда ноги его касаются дна, он выпрямляется во весь рост. В отличие от юной Евы этот одет в костюм Адама, выставляющий напоказ его мужские достоинства. Конрад — парень крепко сбитый, тренированный, грудь густо поросла волосами, живот плоский, втянутый, ноги длинные, мускулистые.

— Тебя Мартин, что ли, прислал? — усмехается он.

— Разве ты меня знаешь?

— Пару раз видел издали.

— Мартин рассказывал, что у тебя сестра пропала. Но сейчас я по другому делу… Скажи, вчера вечером ты встречался с моим братом?

Парень задумывается. Перешагнув через девицу, идет к деревьям. Я следую за ним. Мы усаживаемся в тени ивы, но у меня ни на миг не возникает ощущения, будто мы находимся на лоне природы. Уж очень неприглядно оно, это лоно: чахлая листва покрыта толстым слоем пыли и копоти, волны несут к морю охапки мусора.

— Вчера вечером он заходил к нам порасспросить об Атри. Похоже, сам хотел заняться расследованием. Я отвез его к зятю, а там чуть до скандала не дошло. Мартин стал допытываться, что да как, есть ли у Атри любовник и всякое такое. Ну этот псих и взвился на дыбы. Да тут еще мальцы разревелись. В результате зятек выставил нас за порог, спасибо еще по роже не надавал.

— Что было потом?

— Сама понимаешь, Мартина я не похвалил. Подбросил его до места, где он оставил свой мотоцикл, там мы и распрощались. Было, наверное, часов десять.

— Так рано?

— Что стряслось с Мартином? — Конрад в упор смотрит на меня.

— На рассвете он из последних сил дотащился до дома и без чувств рухнул с мотоцикла. С тех пор не приходит в сознание. Не знаешь, кто мог настолько озлобиться на него?

— Насколько «настолько»?

— Настолько, чтобы избить до полусмерти.

— Мартин сказал, что ты не отнеслась всерьез к его просьбе отыскать мою сестру. А он очень любит строить из себя великого сыщика. Тебе ведь приходилось слышать о бандитской шайке мотоциклистов, не так ли? Их Мартин тоже пытался выследить. Разве он тебе не рассказывал?

— Интересно…

— Могла бы заинтересоваться чуть раньше, — бросает Конрад.

— Твоя правда.

— Не так давно я своими глазами видел, как ты с головы до пят вся в коже раскатывала на мотоцикле. Мартин наверняка знал, за кем ты охотишься, и решил тебе помочь. Может, они-то его и уделали.

— Кто «они»? Неужели трудно объяснить толком?

Конрад обдает меня взглядом, исполненным презрения.

— Не прикидывайся, сама знаешь! Бандиты на мотоциклах. Делают вид, будто произошел несчастный случай, а когда проезжающий мимо водитель останавливается помочь, им только того и надо. Кто попадется им в лапы, тех грабят, избивают, насилуют. Полиции их ни в жизнь не поймать.

— Что ж, Конрад, спасибо за информацию. Скажи, а в этой компании никогда не возникало разногласий? — Я указываю на реку. Над водой торчат взлохмаченные головы, мелькают загорелые плечи, руки, смех и веселые возгласы разносятся далеко вокруг.

— Всякое бывало, — говорит Конрад, прослеживая направление моего взгляда. — Но никто из нас на такое не способен. Даю голову на отсечение.

Я прощаюсь с приятелем Мартина. За рулем никак не могу сосредоточиться и делаю промахи один за другим. По счастью, фортуна ко мне благосклонна и я добираюсь на службу целая и невредимая.

Дональд с сожалением сообщает, что у него забрали дело о шайке мотоциклистов. Сейчас на нем висит дело об исчезновении некой женщины. Я оставляю его в покое, и он продолжает тюкать на машинке.

Лацо нет на месте. Тилль не удостаивает меня взглядом. Фабио размазывает по стеклу мух и обдумывает план очередного расследования. Аккерер у Шефа, остается Хмурый. Он заговаривает со мной сам:

— Как там Мартин?

— Все так же. Скажи, это ты занимаешься шайкой мотоциклистов?

— Да, я.

Я усаживаюсь на место и через стол нагибаюсь к нему.

— В прошлый раз, когда мы с Дональдом охотились за ними, Мартин видел меня во всем снаряжении. По словам его приятеля, Мартин пытался вести самостоятельное расследование. Вероятно, так оно и есть, но это может подтвердить лишь сам Мартин. Как по-твоему, возможно такое, что парень напал на их след и его измордовали для острастки, чтобы неповадно было совать нос в чужие дела?

Хмурый вдруг оживляется.

— Вполне! Бандитов трое, и вроде бы они не входят ни в одну из крупных шаек рокеров, а ведь этот народ знает друг про дружку всю подноготную. Эта троица всякий раз появляется в разных местах, у них нет своей постоянной «охотничьей территории», как у нашего приятеля «с ножичком», так что их даже в ловушку не заманишь. Но они всегда прибегают к испытанному трюку: изображают несчастный случай, один из них заваливается поперек дороги вместе с мотоциклом, а когда кто-нибудь останавливается помочь, на беднягу набрасываются все скопом. Номера мотоциклов фальшивые, лица бандитов скрыты под шлемами, так что описания внешности, по сути, нет. Буквально не за что ухватиться.

— И тем не менее тебе удалось многое узнать.

Я поворачиваюсь к телефону. В больнице без перемен.

Затем меня вызывает Шеф.

— Слышали новость? — встречает он меня вопросом.

— Какую?

— На сей раз вы схватили того, кого надо. Правда, Беллок основательно его отделал.

— Типичный маньяк, суд наверняка оправдает его как невменяемого, и он примется за старые забавы.

— Нет, не примется. Он умер.

С круглыми глазами, я молча вскакиваю с места и лечу обратно. Хватаю Фабио за плечи, разворачиваю лицом к себе и разражаюсь отчаянной тирадой:

— Слыхал, какие бывают герои? Разок-другой махнул кулаком — и спровадил гада на тот свет. К оружию такие ребята не прибегают, оно им без надобности, но и ты не вздумай наставить на них пистолет: один взгляд — и пушку твою заклинило. Выстрелом разнесет ствол, будешь весь по уши в копоти.

Я могла бы продолжать до бесконечности, горечь душила меня. Вот так же и с Мартином расправились голыми руками, парень до сих пор валяется без сознания, и врачи не знают, удастся ли сохранить ему жизнь.

Однако продолжить мне не дают.

Дональд отрывается от пишущей машинки и негромко, в свойственной ему деликатной манере произносит:

— Если не ошибаюсь, ты ведь свободна в конце недели? Поехали с нами на Озерный берег, тебе не мешает проветриться.

— С удовольствием. Но я еще не кончила свою лекцию о суперменах. Они всегда казались идеалом моему брату Мартину, эти ловкие и неуязвимые обладатели смертоносных кулаков и немигающего убийственного взгляда. И вот вам результат: он сам стал жертвой суперменов.

Хмурый откладывает в сторону досье, в изучение которого был погружен. На меня он не смотрит, адресуя свою сентенцию Фабио.

— Стоит увидеть Денизу впервые, невольно думаешь: «Да, брат, вот это женщина, экстракласс!» Но когда впервые услышишь ее, так и подмывает прямиком бежать в ближайшее страховое агентство. Тот редкий случай, когда хочется застраховать жизнь от стихийных бедствий.

Не успеваю я раскрыть рот, чтобы дать ему достойную отповедь, как в дверях появляется Шеф. Пригладив свою катастрофически редеющую шевелюру, он начальственным тоном обращается ко мне:

— Я не привык обрывать свою речь на полуслове. Поэтому извольте дослушать. Бандит мертв, и я хотел рассказать, каким образом он погиб, поскольку вы способны оценить подобные истории. Словом, его привезли в больницу. Когда санитары вытаскивали носилки из «скорой помощи», один из них споткнулся на пандусе и раненый кувырком полетел на бетон. Его подобрали, он все еще был жив. Когда его стали поднимать в лифте, отключился ток. Через несколько минут неполадки устранили, но тем временем бандит очухался, сполз с каталки и спрятался под нею. Понятное дело, впотьмах этого никто не заметил. Дали свет, лифт поехал на нужный этаж, санитары были увлечены разговором. Распахнулась дверь, каталку стали вывозить из лифта, и тут санитар, выходивший последним, споткнулся об ноги спрятавшегося бандита и обнаружил, что умирающего под одеялом нет. А «умирающий» выскользнул в коридор — и на лестницу. С воплем бросился через перила. Жуть, да и только!

Я смотрю на Хмурого. Он преспокойно выдерживает мой взгляд, а в уголках губ затаилась легкая усмешка.

— Эксперты изучили пугач? — спрашиваю я Шефа.

— Конечно. Должен признаться, превосходное оружие. Беллок в подробностях пересказал, как все было. Вы отлично справились с заданием, теперь у нас одной заботой меньше. Беллок считает, что вы вполне способны в одиночку проводить подобные операции, в подстраховке не нуждаетесь, поскольку в состоянии сами постоять за себя.

— Полностью согласна, — угрюмо буркаю я, глядя на Даниэля.

— Рад, что ваши мнения совпадают, — удовлетворенно кивает Шеф. — Значит, вам нетрудно будет сработаться. А поскольку Беллок старший по званию, вы поступаете под его начало.

С этими словами он поворачивается и уходит. Я смотрю ему вслед. Господи, до чего безобразная плешь, да еще эта походка вразвалочку!

Раздается гнусный смешок. Хихикает тихий, кроткий Дональд, мой любимец. Пытаюсь сразить его взглядом, но какое там! Булавочными уколами Дональда не проймешь. Наконец он заговаривает — естественно, на другую тему:

— Прихватишь с собой Круза?

— Кого? Куда?

— Господина Гварда. Своего возлюбленного. К нам на уик-энд.

— Нет, не прихвачу. А сейчас мне пора в больницу. Не возражаешь, Хмурый?

Даниэль молча смотрит на меня. Я погружаюсь взглядом в его темные глаза, и меня пронзает внезапная мысль. Не поверни мы тогда ночью к моему дому, и Мартина не было бы в живых, скончался бы у двери, под своим «кавасаки»… Поистине этот человек непостижимым образом волнует меня. Я изобретаю всякие отговорки, лишь бы не задумываться над своими чувствами к Хмурому. Но все впустую.

Мама по-прежнему стоит у стеклянной перегородки. За эти несколько часов она состарилась на добрый десяток лет. Отец сидит в кресле для посетителей, он тоже выглядит почти стариком. Рядом Круз Гвард пытается развлечь отца беседой, хотя тому явно не до разговоров. При моем появлении Круз поспешно вскакивает, чуть ли не прищелкнув каблуками. Святое небо, он и раньше так делал?! Придав лицу похоронное выражение, берет меня за руку, сочувственно похлопывает. «Святое небо!» — вновь мысленно восклицаю я.

Я подхожу ближе и замираю рядом с мамой. Бледное, без кровинки, лицо Мартина с полудня вроде бы приобрело более живой оттенок, да и кривая на мониторе, кажется, не так резко скачет. Сквозь стеклянную перегородку доносится равномерное гудение приборов.

Вот внушительная группа врачей, прошествовав по коридору, заходит в реанимационную. Минуты тянутся томительно долго. Изнутри доносятся невнятные мужские голоса. Мама замерла, прислонясь лбом к стеклу. Я не прикасаюсь к ней, не заговариваю, понимая, что ей не до меня.

Сейчас самое время прикинуть, какая степень вины за происшедшее ложится на меня. Делю, умножаю — результат удручающий. Кому не знакомо подобное состояние! Живет рядом человек, будь то муж, жена, кто-то из родителей или братьев, а мы ничего не знаем о нем, не уделяем ему внимания. Слушаем, но не слышим. Обращаемся с ним мило и дружелюбно, словно этим можно восполнить все недоданное: заботу, внимание, любовь. Осознаешь этот факт лишь в особых, критических ситуациях, иной раз вся жизнь пройдет, а ты так и не догадаешься заглянуть ближнему в душу.

Мартину двадцать лет, однако он, в сущности, еще ребенок, увлекающийся, легко ранимый. Стоит ему ко мне сунуться, и я всякий раз отделываюсь от него. Находчиво, не грубо, но — отделываюсь… Я намеренно формулирую эти самоупреки в настоящем времени.

Распахивается дверь палаты. Возглавляющий обход профессор оглядывается по сторонам, выбор его падает на мать. Он подходит к ней и заговаривает с успокаивающей улыбкой:

— Самое страшное позади, кризис миновал. Ваш сын вскоре придет в себя.

Я вижу, что маму одолевают десятки вопросов. Просияв, она шевелит губами, но вслух произносит одно-единственное слово:

— Благодарю.

Профессор, слегка поклонившись, удаляется, свита — за ним. Штора вновь отдернута. Мартин чуть поворачивает голову на подушке, глаза его закрыты.

Отец слышал весь разговор, но не двинулся с места. Круз подходит к нам, обнимает за плечи.

— Успокойтесь, все будет хорошо. Мартин выздоровеет.

Я отстраняюсь. Мать попросту не замечает его.

Подсаживаюсь к отцу. Он пристально смотрит на меня и негромко спрашивает:

— Тебе удалось выяснить, что случилось с Мартином?

— Пока ничего конкретного, одни предположения.

— Ты-то хоть по крайней мере способна постоять за себя?

Что тут ответишь?

— Не нравится мне твой вид, — продолжает отец.

— Последнее время спала урывками. Невелика беда, сегодня лягу пораньше.

— Шла бы ты домой. Какой смысл нам всем здесь сидеть? Как только Мартин будет в состоянии говорить, я тебе позвоню.

— Ладно, тогда я пойду.

Однако улизнуть незамеченной не удается. Круз мигом оказывается подле, театральным жестом обхватывает за плечи и, поскольку ростом его Бог не обделил, склоняется ко мне.

— Хотелось бы с тобой побыть.

— Я должна вернуться на службу.

— А когда будешь дома?

— Откуда мне знать!

— Вечерком загляну.

— У меня хронический недосып. С ног валюсь.

На губах его играет самодовольная ухмылка. Как я могла не замечать эти его раздражающие манеры? Похоже, только сейчас у меня открылись глаза.

— Вот тогда и поспишь, — заверяет меня Круз. Улыбка фальшивая, и тон какой-то пошлый. Пусть только посмеет подмигнуть или хотя бы сощурить глаза — заору дурным голосом. Видимо почувствовав мое настроение, он воздерживается от дальнейших проявлений панибратства.

Обратный путь я проделываю в состоянии, опасном как для моей собственной жизни, так и для жизни окружающих: я думаю. Кто испытал на себе, тот прекрасно знает, что вождение машины и мыслительный процесс — несовместимые виды деятельности. Последняя очень отвлекает от первой, поэтому ничего не стоит проскочить на красный свет или не заметить указатель одностороннего движения; спохватишься, когда навстречу тебе яростно ринутся десятки автомобилей. Сейчас, пока у меня длинная грива по плечи и вполне симпатичная наружность, встречные водители относятся ко мне, можно сказать, снисходительно, а вот годков этак через двадцать дешево не отделаешься. Если, конечно, до тех пор доживешь.

Въехав правыми колесами на тротуар, я избегаю столкновения с грузовиком и выскакиваю на главную магистраль. Занимаю свое место в ряду и стараюсь больше не нарушать правила. Поскольку самое страшное позади, мысли мои переключаются на Круза. Думать о нем не хочется, а потому машину я веду вполне пристойно. Впрочем, расслабляться нельзя ни на секунду: то и дело дорогу перебегают пешеходы-камикадзе. Мои старания никого не задавить пока что вполне успешны.

На службу я спешила напрасно: Хмурого на месте нет, отправился на тренировку. Мне не остается ничего другого, как последовать за своим новоиспеченным начальником. Я тороплюсь — надо ведь еще переодеться, — но успеваю вовремя, так что и от разминки тоже не увильнуть. Стайерская пробежка, прыжки «лягушкой», упражнения для брюшного пресса, и, когда все мои мышцы готовы вот-вот отказать, начинается собственно тренировка. Сачкануть удается редко, занятия эти по роду службы считаются обязательными. В конце концов, должны же мы уметь постоять за себя. Учитывая сей принцип, тренировки проводятся не «для галочки», а с полной нагрузкой.

Тренер не дает ни малейших поблажек, мы все взмыленные и измотанные, а он свеженький как огурчик и выжимает из нас последние соки. Правда, к чести его сказать, подчас он не только нас, но и себя загоняет до седьмого пота, а это вам не шутка, ведь за день через его «мясорубку» проходит четыре-пять групп.

Хмурый в спортзале не оправдывает своего прозвища, напротив, настроение у него отменное. Конечно, и ему приходится попотеть, однако эта чертова карусель каким-то непостижимым образом доставляет ему удовольствие. Обычно я тоже бываю не прочь поразмять мускулы, но сейчас предпочла бы отлежаться в постели. К тому моменту, когда мечта занять горизонтальное положение становится навязчивой идеей, тренировка заканчивается. Короткая серия расслабляющих упражнений, и можно нырять под душ.

Даниэль ждет меня в коридоре. И… улыбается!

Я изумленно смотрю на него — сегодня он дважды доставил мне приятный сюрприз: сначала чуть ли не целую речь выдал, а сейчас вот даже зубы скалит. Такое событие не оставишь без комментариев.

— Наркотиков, что ли, наглотался? Чудной ты сегодня… Прямо как все нормальные люди. Самому-то не странно?

— Скажи лучше, как там Мартин?

— Немного полегчало. Врач надеется, что скоро будет в состоянии говорить. Где мне найти тебя, если узнаю что-нибудь новенькое?

— Сегодня он вряд ли поможет нам размотать это дело, а завтра с утра я буду на работе. Какие у тебя планы?

— Буду как штык спозаранку, начальник!

Прежде чем расстаться, я успеваю заметить, что Даниэль побрился. Вот вам и третий сюрприз! Хмурый садится в машину и отбывает.

Дома я совершаю обход территории Мартина.

За уборку не стоит даже приниматься, иначе опять спать будет некогда. Чисто машинально я подбираю с пола раскиданную одежду и запихиваю в телефонную будку — самую настоящую, с застекленной дверцей; открываешь дверь — внутри вспыхивает свет. Приладив стеклянные полки, Мартин превратил телефонную будку в платяной шкаф. Оригинально, ничего не скажешь, вот только братец тщательно скрывает, каким образом ему удалось разжиться такой классной мебелью. Но я не очень-то допытываюсь, подозревая противоправный характер действий.

Заглянув на кухню, я как ошпаренная выскакиваю обратно: зрелище не для слабонервных даже с точки зрения человека, привыкшего к беспорядку. Ретируюсь к себе, в свой обжитой уголок, и заваливаюсь на боковую. Едва успеваю опустить голову на подушку, как тотчас проваливаюсь в крепкий сон. Ничто меня не тревожит: ни тебе телефонных звонков, ни звонков в дверь, тишина и покой; похоже, весь окружающий мир решил передвигаться на цыпочках. Господи, какое блаженство!

Однако иллюзии только для того и существуют, чтобы рассеиваться. Я забыла запереть входную дверь, а Круз отнесся к своему обещанию всерьез. Непонятно почему, но, когда, внезапно разбуженная, я выясняю, что Круз уже пристроился ко мне под бочок, я, точно катапультированная, вылетаю из постели с противоположной стороны. Судорожно шарю по стене, нащупывая выключатель, и раздраженно щурюсь от яркого света.

Круз садится в постели и тянет ко мне свои грабли.

— Я тебя напугал?

— Сущие пустяки. Подумаешь: со страху чуть удар не хватил и волосы встали дыбом! Если устал, располагайся со всеми удобствами. Я уже выспалась.

Круз с улыбкой качает головой, и я приглядываюсь к нему, словно впервые вижу. Интересный мужчина, можно сказать даже красивый, но что-то он меня последнее время раздражает.

— Иди сюда, — вкрадчиво мурлычет он.

— Отвези куда-нибудь поужинать! — внезапно осеняет меня спасительная мысль, и я хватаюсь за нее, как утопающий за соломинку.

— Прямо сейчас? — С губ Круза не сползает улыбочка.

Я прижимаю ладонь к желудку.

— Чем дольше будешь тянуть, тем дороже тебе обойдется. В данный момент я готова слопать половину перечисленного в меню, а что будет через час — страшно подумать!

— Ах ты моя бедняжка! — вздыхает он и выбирается из постели.

Поди догадайся, отчего меня бросает в дрожь, когда слышу из уст мужчины это сюсюкающее «моя бедняжка». Я спешно хватаю сигарету — еще одна гениальная идея.

Круз, собиравшийся было заключить меня в объятия, мигом сникает. Табачного дыма он не переносит. Несколько секунд подозрительно изучает меня, затем изрекает:

— С тобой творится неладное, Дениза. Вот уже месяц ты угрем вертишься, лишь бы ускользнуть от меня. Верно?

— Верно.

— Почему?

— Скажу, когда самой будет ясно.

— Нашла кого-то другого?

Я задумываюсь. Нашла, конечно… парочку сластолюбцев-сатиров, насильника «с ножичком», полуживого Мартина, — вот и все мои находки. В конце концов вместо ответа я пожимаю плечами.

— Не хочешь говорить?

— Просто не знаю, что сказать, — искренне признаюсь я.

Следует отметить, что Круз — к его чести — больше не настаивает на выяснении отношений, однако всю оставшуюся часть вечера упорно думает о чем-то своем; лицо замкнуто, брови насуплены, — словом, не лучший партнер для прожигания жизни.

Покончив с ужином, я поднимаю бокал под звуки какой-то слащавой мелодии.

— Что с тобой, Круз? Не управился в срок с очередным репортажем?

— Отчего же? Управился. — Круз залпом опрокидывает свой бокал. — Возможно, я вообще останусь без работы.

— Ты — краса и гордость пишущей братии?! Не вешай лапшу на уши!

— Ван Эрдман продает свою газету, а новый издатель вряд ли пожелает иметь со мной дело.

Круз Гвард поставляет материал для светской хроники и, справедливости ради отмечу, при этом не переступает границ хорошего тона. Он не из тех бульварных писак, что с лупой ползают по чужим простыням, выискивая грязь. Круз человек утонченный, порой даже чересчур. Раза два я сопровождала его на светские приемы, но на третий зареклась туда нос совать. Впрочем, Круз больше и не настаивал. Рауты, которые я осчастливила своим присутствием, навеки запечатлелись в памяти нескольких изысканных джентльменов. В то время как они каждым словом и жестом подтверждали свою принадлежность к сливкам общества, я из кожи вон лезла, стараясь доказать, что попала сюда из гущи народной. Сама-то я тогда повеселилась на славу. Если смех сквозь стиснутые зубы можно назвать большим весельем.

Круз приглашает меня танцевать. Обняв его за шею, я кладу голову ему на плечо, но не позволяю прижиматься слишком тесно. Случается иногда странное раздвоение сознания: находишься рядом с одним человеком, а представляешь себе на его месте совсем другого. Нечто подобное сейчас происходит и со мной. Пожалуй, эту прихоть фантазии не следует считать симптомом болезни. Я прикрываю глаза, и воображение уносит меня далеко-далеко… В такие моменты даже приторно-слащавое пиликанье ресторанного оркестра может показаться чарующей музыкой. Я чуть не вздрагиваю от неожиданности, когда Круз, прервав танец, резко останавливается.

— Извини, я себя неважно чувствую, — говорит он. — Едем домой.

— Предупреждала ведь тебя, чтобы не объедался устрицами. Вчера ночью в нашем участке были зарегистрированы четыре случая смертельного отравления. Все жертвы — мужчины. Оказалось, что шеф-повар вступил в преступный сговор с их женами и начинил моллюсков мышьяком.

— Тебе бы все дурачиться… После вздумаешь говорить всерьез, но уж никто не поверит. — Круз и раньше выглядел бледным, а сейчас лицо у него и вовсе посерело.

Что ж, повеселились, и хватит. Продолжу с того, на чем меня прервали. Буду отсыпаться! Чем не благодать?

— Ты слушаешь меня, Дениза? — спрашивает Круз на обратном пути.

Я вздрагиваю от неожиданности, поскольку, конечно же, не слушала. Отвлеклась. Засмотрелась в окно: вечерние улицы ярко освещены, люди спешат по каким-то делам, мимо проносятся машины… Круз между тем говорил что-то свое, но у меня такая черта: если речь собеседника не увлекает, я мигом отключаюсь, причем с такой сноровкой, что сама не успеваю уловить этот момент. Подобного рода отключка вовсе не сродни скудомыслию или органической неспособности сосредоточиться, хотя многие именно так и считают.

— Как твой желудок, получше? — пытаюсь я поддержать разговор.

— При чем тут желудок?! Голова у меня болела, а не желудок!

— Да-да, конечно, — поддакиваю я. — У людей творческого труда голова слабое место.

— Я пытался донести до твоего сознания любопытный слух. В редакции поговаривают, будто Ван Эрдман не по своей воле решил продать газету. Его вынуждают к этому.

— Читатели, что ли?

— Не притворяйся, будто выпила лишнего… Любош Хольден взял его за глотку.

Я не строю умную мину. Какой смысл прикидываться всезнайкой, если чего-то попросту не знаешь. А Круз, судя по всему, предполагает, будто упомянутое имя известно мне, как, скажем, Марлон Брандо.

— Кто он такой, этот Милош Хольден? — раздраженно срываюсь я.

— Любош Хольден, — поправляет меня Круз. — Естественный вопрос для человека известного уровня развития. Это газетный магнат. Недалек день, когда он приберет к рукам и газету твоего отца. Ладно, оставим эту тему, я вижу, тебе она не интересна. Мысли твои, похоже, витают далеко. Позволено будет узнать, какого он роста, какой размер обуви носит?

— Любош Хольден?

— Мой преемник.

— Не стоит это обсуждать. Лучше расскажи про газетного магната. Тебе удалось разбудить во мне любопытство.

Машина вылетает на эстакаду, и в памяти живо всплывают события предыдущего вечера: вот ведь оно, то самое место. В ноздри шибает вонь, какой я нанюхалась вчера во время схватки с бандитом. Я поднимаю боковое стекло, но напрасно: мерзкие воспоминания проникают внутрь машины вместе с ночным воздухом, вызывая у меня озноб.

Круз сбрасывает газ, машина ползет как черепаха.

— Дениза, ты забавляешься мною, как игрушкой. Посмотри мне в глаза!

— Хочешь, чтобы я вылезла и взгромоздилась на капот?

— Не мешало бы тебя выпороть! Что с тобой происходит?

Минует бог весть сколько времени, прежде чем мы съезжаем с проклятой эстакады. Круз ведет машину, будто новичок, выискивает кружные пути, словно твердо решил укатать меня до полусмерти, пока не вырвет признание в несуществующей тайне. Его назойливые расспросы в конце концов вынудили и меня задуматься: действительно, что же со мной в последнее время происходит? Чувствую, что во мне зреют какие-то перемены. О причинах лишь догадываюсь, направление же неясно и самой. С каждым днем меня все больше угнетает бессмысленность собственной работы. Сколько можно охотиться на маньяков, играть роль живой приманки, рискуя здоровьем и жизнью, не говоря уже о прочем? Зачем мне это? Истинно Великое Дело, о каком мечтает каждый сыщик, все еще маячит где-то в туманной дали, а я тем временем слоняюсь по ночным улицам, где чуть ли не за каждым углом подстерегают бандиты и насильники, и цепенею от мысли: неужели так будет продолжаться до скончания века?

В душе роятся сомнения и несколько иного рода, хотя работа и личная жизнь для меня почти неотделимы. До сих пор меня никогда не покидало чувство уверенности, но сейчас, как видно, пошла полоса страхов и сомнений, побороть которые я не в силах.

Эти невеселые мысли вихрем проносятся в голове, и я, запутавшись окончательно, срываю досаду на Крузе.

— Отвяжись, перестань меня мучить! Сама еще ничего не знаю!

— Ты, и вдруг ничего не знаешь?!

Вместо ответа я лезу в бардачок — вдруг завалялась сигарета! — но натыкаюсь на пистолет Круза. Брр, гадость! Словно ухватила горсть слизняков! Я с отвращением заталкиваю пистолет в глубь ящика.

— Кстати, о Ван Эрдмане… Я тут кое-что придумал, — вновь заговаривает Круз, осознав, что проникнуть в тайны женской души ему сегодня не удастся. В таких случаях он умело переводит разговор на нейтральные темы. — Пока тянется эта волынка с продажей газеты, я решил покопаться в прошлом Хольдена. Как известно, основы империи заложил старик Хольден. Он прибрал к рукам большинство газет, и лишь очень немногим удалось сохранить самостоятельность. После смерти старика дело перешло к его младшему сыну. Старший по-прежнему заправляет теневым бизнесом. Младший отпрыск несколько лет жил в свое удовольствие: предавался развлечениям, путешествовал по свету, женился, развелся, а теперь наконец занялся делом и, решив расширить границы газетной империи, насел на Ван Эрдмана. Пока что он действует легальными методами: уговаривает, делает выгодные предложения, сулит хорошие отступные. Но если эти средства не помогут, Любош натравит на Ван Эрдмана подручных своего братца, а уж тем известны аргументы, способные убедить покойника.

— Отчего бы Ван Эрдману не обратиться в полицию? — недоуменно спрашиваю я.

— А что он может предъявить, кроме своих подозрений? — насмешливо возражает Круз.

— По-моему, ты делишься информацией — кстати, от нее здорово попахивает клеветой — вовсе не потому, что полагаешь, будто я по привычке в одно ухо впущу, а в другое выпущу. — Я стараюсь, чтобы в моем тоне также звучала насмешка.

— Поверь, я говорил без всякой задней мысли. Так вот, мне удалось раскопать кое-что любопытное. Получится сенсационная статья.

— Сеющий буквы пожнет бурю, — язвительно вставляю я.

— Не бойся, не такой уж я герой, чтобы лезть на рожон! — смеется Круз.

— Нисколько не боюсь.

— С некоторых пор Любоша Хольдена осаждают угрозами похитить его пятилетнего сына.

— Вот как?

Помнится, Шеф ссылался на аналогичный случай, когда подбивал меня согласиться на роль воспитательницы. Неужели речь идет об одном и том же ребенке?

— Тут запутанная семейная история. Старший брат отбил у Любоша жену, и та ушла, отказавшись от прав на ребенка. Однако не исключено, что она каким-то образом причастна к этим анонимным звонкам и угрозам.

— Значит, займешься расследованием и доведешь его до победного конца? Или же разделишь участь Мартина. Третьего не дано.

— Отчего же? Количество вариантов бесконечно. К Йону Хольдену не подступишься, раздобыть какую-либо информацию о нем практически немыслимо. Но ходят слухи, будто бы отношения с братом у него хорошие, несмотря на любовный треугольник. А совсем недавно Любош вроде бы закрутил бурный роман.

— И ты намерен рыться в их грязном белье? Ничего не скажешь, твоя работенка тоже не для чистоплюев. Но если даже соберешь компромат, чего добьешься? Вряд ли это поможет Ван Эрдману спасти газету. Ага, догадалась: плевать на Ван Эрдмана, просто цепляешься за собственное место, верно?

— Обвиняешь меня в намерении заняться шантажом? — улыбается Круз.

— Можно и так выразиться.

— Конечно, у тебя есть основания презирать меня. В твоей системе ценностей подобные грехи преследуются законом.

— Это лишь одна сторона дела. Другая пострашнее, милый мой. Если Хольденам твоя активность придется не по нутру, торговаться они не станут. Найдут другой способ заткнуть тебе рот, и твое кресло в редакции вообще может оказаться вакантным.

— Не пойдут же они на необдуманные поступки!

— Если ты настолько в себе уверен, не стану разубеждать. В конце концов, ты взрослый человек, вырос уже из коротких штанишек, имеешь право голоса, так что волен совершать любую глупость, какую пожелаешь.

— Сама ты, конечно, глупостей не совершаешь! А играть роль приманки для бандитов, это, по-твоему, как называется? Я нахожу это отвратительным.

— Полностью согласна. Убедилась на личном опыте.

— Таскаться по злачным местам, выспрашивать, выпытывать, вынюхивать, чтобы отловить очередного маньяка, — вот она, твоя работа! — не унимается Круз. — Жизнь на алтарь отечества, острые ощущения гарантированы.

Я не спорю, Круз абсолютно прав. Нет горше дня, когда вдруг осознаешь: все, что прежде казалось важным, на самом деле пустышка. Но в этом крушении иллюзий терпит крах и сам Круз. Поэтому я помалкиваю.

Один за другим мы проскакиваем перекрестки, чередующиеся с монотонностью метронома. Небо заволокло тучами, луна полностью скрылась. Ветер безжалостно треплет кроны деревьев, раскачивает тусклые уличные фонари. Редкие прохожие, боязливо втянув голову в плечи, спешат по домам — типичное поведение для припозднившегося человека.

У следующего перекрестка из темноты внезапно возникает мощный черный мотоцикл. Фары слепят глаза, мотоцикл с грозным ревом устремляется нам навстречу, виляет в сторону перед самым капотом машины, взлетает на тротуар и, накренившись, заваливается на бок. Мне видно его заднее колесо, оно крутится как бешеное, почти вплотную к правому крылу нашего автомобиля. Лихач-мотоциклист лежит без движения, свет ближайшего уличного фонаря отражается от шлема.

Круз хватается за ручку дверцы, и тут от перекрестка к нам устремляются еще два мотоцикла.

— Не выходи из машины! — отчаянно кричу я.

Даже не захлопнув за собой дверцу, Круз бежит к распростертому на тротуаре парню. Двое других останавливают своих мустангов и тоже спешат к месту аварии.

Мною овладевает странная раздвоенность: я догадываюсь, что должно произойти нечто ужасное, и в то же время с хладнокровием стороннего наблюдателя зорко подмечаю каждую деталь. Изучающе разглядываю рокеров, стараясь запечатлеть в памяти особенности их внешнего облика. Один в комбинезоне из черной кожи мягкой выделки, у шлема щиток из плексигласа, на ногах сапоги со шнуровкой; у него стройная, гибкая фигура, и даже в манере двигаться угадывается что-то от змеи. Второй более массивного, чуть ли не грузного сложения, обут в тяжелые ботинки.

Круз возится с мотоциклом. Поднимает его, высвобождая придавленного машиной рокера, и застывает в нерешительности, не зная, что делать дальше. Стройный рокер в черном кожаном комбинезоне перенимает у него руль и отталкивает машину в сторону. Второй парень что-то кричит Крузу и делает молниеносное движение ногой. Единственный удар — и Круз с искаженным от боли лицом валится как подкошенный.

Третий мотоциклист — «жертва несчастного случая» — жив-здоров, вскакивает как ни в чем не бывало. Этот сразу же устремляется ко мне. Я шарю рукой в бардачке. Когда парень оказывается вровень с машиной и наклоняется к боковому стеклу, чтобы заглянуть внутрь, я ногой распахиваю дверцу. Шлем трещит от удара о дверцу, налетчик, потеряв равновесие, падает. Я мигом выскакиваю из машины, сжимая пистолет взмокшей рукой.

Бандит в тяжелых бутсах ногами обрабатывает Круза, тот лежит мертвее мертвого. Улучив удобный момент, я стреляю — раздается вопль: пуля попала бандиту в ногу. Второй налетчик начинает шевелиться у моих ног, я делаю шаг назад, держа его под прицелом. В следующую секунду раздается рев мотора: стройный рокер в кожаном комбинезоне решает, что пора смываться.

Субъект, что ближе ко мне, замирает, сидя на пятой точке. Свет фар проникает сквозь перерезанный трещиной плексиглас шлема, но мне видны лишь его глаза — настороженный взгляд зверя, угодившего в западню. Однако он и не помышляет о добровольной сдаче. Мускулы напряжены, тело изготовилось к атакующему броску.

Мне страшно. Я стреляю в асфальт, рядом с рукой, которой бандит опирается о мостовую. Грохот выстрела производит должный эффект: напуганный субчик пятится, отползая к своему мотоциклу. С молниеносной быстротой проносятся отчаянные мысли: тревога за Круза, страх за самое себя, желание не упустить добычу… Не так-то легко сделать выбор.

Наконец я принимаю решение и даю возможность «жертве катастрофы» добраться до мотоцикла, а сама не спускаю глаз с другого бандита, в тяжелых бутсах; тот пятится, прихрамывая, одновременно следя за каждым моим движением. Слышно, как в доме позади открывается, затем с шумом захлопывается окно; на противоположной стороне улицы прохожий опрометью бросается прочь, подальше от опасного места.

Едва только подранок хватается за руль мотоцикла, я, держа пистолет обеими руками, поднимаю его на уровень плеч.

— Стой! — кричу я и тотчас отскакиваю, поскольку бандит, оседлав стального коня, разворачивается и мчит прямиком на меня. Я увертываюсь, прячась за автомобиль, а мотоциклист, налетев на распахнутую дверцу, поневоле притормаживает и оказывается у меня под прицелом.

Его напарник — тот, что в тяжелых бутсах, — тоже не теряет времени даром. Подкравшись к машине, он с размаху бьет ногой по крылу, которое лишь чудом не отваливается напрочь. Должно быть, в мысок ботинка вделана стальная прокладка. Такую обувь обычно носят каменотесы; свались им на ногу каменная плита, они и не заметят. Так вот почему Круз мгновенно затих после первого же удара!

Одна пуля достается бандиту на мотоцикле, раздается приглушенный защитным забралом вскрик, на плече парня выступает кровь, и, бросив напарника на произвол судьбы, раненый бандит уносится прочь.

Другую пулю я пока что оставляю про запас, поскольку безудержная ярость оставшегося бандита уступает место настороженному выжиданию. Сменить тактику его вынуждает веский аргумент — зажатый в моей руке пистолет. Как же я благодарна этой спасительной железке, которую совсем недавно с отвращением засунула в самую глубь перчаточного отделения!

Обладатель смертоносных башмаков еще раз пинает машину, однако это уже удар как бы на прощание, теперь его мечта — добраться до мотоцикла. Бандит выкрикивает в мой адрес какие-то угрозы, хотя в голосе его проскальзывают нотки страха. За что боролись, на то и напоролись! Привыкли, мерзавцы, застигать ничего не подозревающих людей врасплох, и обратный поворот событий им явно не по нутру.

Бандит вскарабкался в седло, мотор ревет, машина трогается с места. Из дула пистолета вырывается пуля. Мотоцикл, теряя равновесие, виляет вправо-влево, амплитуда вихляний растет, и наконец машина заваливается на бок, слегка протащив по земле парня. Но вот оба они — и седок, и стальной конь — замирают без движения. Нога парня придавлена мотоциклом, тело распростерто навзничь, руки раскинуты в стороны.

Я наклоняюсь через распахнутую дверцу, чтобы добраться до своей рации, при этом ни на миг не спускаю глаз с бандита. Настраивая рацию, успеваю бросить взгляд на Круза: он по-прежнему недвижим. Еще один взгляд — в зеркало заднего обзора. Улица безлюдна. Выходит, те двое удрали и не собираются прийти на выручку своему дружку. Зажав в руке микрофон, вызываю «скорую помощь», полицию, голос мой срывается, меня колотит дрожь. Эфир заполняется голосами, незнакомые люди выспрашивают, что да где случилось. Я успеваю наспех сказать, в каком направлении скрылись оба мотоциклиста, уточняю, что один из них ранен в плечо. Затем отшвыриваю рацию и бегу к Крузу.

Он лежит без сознания. Ощупываю его ноги — множественные переломы; из ушей течет кровь… чувствую, что и сама на грани обморока. Свет фар падает на лицо Круза, я вижу, как из уголков рта тоже тянутся струйки крови. Обхватив безвольное тело, поворачиваю Круза на бок, чтобы он не захлебнулся собственной кровью.

Потом подхожу к другой жертве побоища, стаскиваю с рокера шлем. Лицо у него порезано осколками плексигласа, из раны на плече хлещет кровь, одна штанина также намокла от крови. Поднимаю мотоцикл и оттаскиваю в сторону. К бандиту я не притрагиваюсь. Носком туфли касаюсь мыска его башмака. М-да, тяжелее гири! Ловлю себя на жестокой мысли, что так и тянет попробовать, пробьет ли пуля армированный сталью башмак. Но лучше не экспериментировать, а то, чего доброго, пуля срикошетит и вернется к исходному пункту, дабы не пропадать зазря. Нашла время шутки шутить, одергиваю я себя. Вдали мелькают огни фар, показывается сразу несколько машин, и среди них те, водители которых приняли мой сигнал бедствия и теперь спешат — кто на выручку, а кто просто из любопытства.

Увидев автомобиль с синей мигалкой на крыше, я облегченно вздыхаю. Конец моему одиночеству, конец очередной ночи, когда я вновь выступила в роли приманки. От сегодняшней своей работы я отнюдь не в восторге. Ко мне подбегают люди, и я сквозь зубы чуть слышно бормочу: «Не умирай, Круз!»

Круз и не умирает. Во всяком случае, пока что. Врач изъясняется на профессиональном жаргоне, затем, сжалившись, переводит с латыни на общепонятный язык: перелом бедра, травма черепа и сломанная челюсть, несколько зубов выбито — кровотечение изо рта вызвано именно этим, а также прокушенным языком. Для одного человека более чем достаточно.

Меня охватывает жуткое ощущение: двадцать четыре часа назад я пережила точно такую же драму, только с другими участниками. Неужели этот кошмар будет повторяться каждый день?!

Бессильная что-то предпринять, я изнываю от тоски в больничном коридоре.

Симпатичная сиделка сочувственно обнимает меня за плечи, шепчет слова утешения. Я усекаю суть — все обойдется, а сейчас мне незачем здесь торчать — и направляюсь к выходу. По счастью, сразу же подворачивается такси, я называю адрес и с наслаждением откидываюсь на спинку заднего сиденья.

Таксист не пристает ко мне с разговорами. Из включенной рации доносятся свист, хрипение, обрывки фраз.

Хмурый мгновенно открывает дверь, словно ждал моего прихода. Мое неожиданное появление посреди ночи не вызывает у него никаких замечаний.

— Ребенок спит, — тихо предупреждает он.

Не спрашивая, чей ребенок тут спит, я прохожу в комнату, плюхаюсь в первое попавшееся кресло и вскидываю на него глаза.

— Знаешь, что случилось?

Хмурый наливает мне выпить, протягивает рюмку и выпускает ее из рук, лишь видя, что я достаточно прочно ухватилась за спасительное средство.

— Знаю. Мне доложили по телефону.

— Что скажешь?

— Этого субъекта не удастся допросить в ближайшее время. У него значительная потеря крови и шоковое состояние.

— Такой сам кого хочешь повергнет в шок, — лениво возражаю я.

— Расскажи, как было дело. — Хмурый усаживается напротив.

И я рассказываю, причем без обычной бравады, что очень не похоже на меня. Я не скрываю, как мне было страшно, да от Хмурого такие «секреты» и не утаишь. Губы его чуть заметно кривятся — то ли в гримасе, то ли в усмешке. Затем, подойдя ближе, он склоняется над моим креслом.

— Ложись-ка ты спать! Хочешь еще коньяка?

Я молча подставляю рюмку, и он наливает щедро, в края.

— А сам ты никогда не пьешь?

— Изредка, — отвечает он.

Прихлебывая коньяк, я оглядываюсь по сторонам. Судя по всему, мы находимся в гостиной: обстановка простая, можно сказать спартанская, вполне в духе хозяина.

— Так у тебя есть ребенок? — спрашиваю я.

— Неужели никто не успел шепнуть тебе на ушко?

Все-таки коньяк великая вещь, я постепенно начинаю приходить в себя. Вытягиваю ноги, удобно откидываюсь в кресле. И молчу.

А Хмурый продолжает:

— У меня дочка, ей семь лет. Жена умерла два года назад, от лейкемии.

— Прости за бестактность. Мне никто об этом не говорил.

Хмурый, плеснув себе коньяку, вновь наполняет мою рюмку. Не заставляя себя упрашивать, я делаю большой глоток, чтобы коньяк не выдыхался. При этом не свожу глаз с Хмурого. Выражение лица у него, по обыкновению, замкнутое, не подумаешь, что его недавно вытащили из постели, впрочем, может, он вообще не ложился. На нем белые полотняные брюки и никакой другой одежды.

— Сегодня под конец дня ты забросала меня упреками, и мне хотелось бы оправдаться в твоих глазах, — говорит он, не глядя на меня. Взгляд его устремлен в рюмку с коньяком; Хмурый держит ее обеими руками, на уровне глаз, чуть покачивая, чтобы золотистая жидкость плескалась внутри. Зрелище это действует на него завораживающе, глядишь, наш трезвенник тоже пристрастится к выпивке.

Я жду, когда же он начнет оправдываться, но Хмурый молчит, точно в рот воды набрал. Ну и везет же мне, черт побери! Порученное нам дело я, можно сказать, размотала в одиночку, а мой напарник поглощен созерцанием коньяка.

— Давай же, не тяни! — нетерпеливо подстегиваю я.

Вскинув на меня глаза, Даниэль улыбается.

— Я глубоко сожалею о том, что произошло. События сегодняшней ночи совершенно опрокинули все мои планы.

— Не мели ерунды! Подумай о планах Круза.

Хмурый делает недвусмысленный жест, предлагая мне заткнуться.

— Мне удалось установить личности бандитской троицы, я выяснил, где они живут. Однако предположения нуждались в доказательствах. Я говорил кое с кем из пострадавших, но никто из них не соглашается на очную ставку. Тогда я решил взять бандитов с поличным, хотя для этого требовалась основательная подготовка, чтобы налетчики не догадались о западне. Шеф одобрил мой замысел, но тем временем бандиты нарвались на тебя. И теперь ту парочку, что сбежала с места преступления, отыскать не так-то просто.

— Наслышаны мы о великих сыщиках. Стоит им сесть за стол, разложить перед собой материалы следствия, чуть-чуть пошевелить мозгами — и готово дело! Внимайте и записывайте, как преступников зовут, по какому адресу они проживают и какой размер костюма носят. Лупу — в сторону, скромная улыбочка перед объективом фоторепортеров, и лавры обеспечены.

— Возможно, возможно, — рассеянно отвечает Беллок и не спеша опорожняет свою рюмку. Покончив с этим увлекательным занятием, продолжает: — Но я поступил иначе, нежели твой идеальный сыщик. Я провел расследование по всей форме. Там кое-что услышал, тут кое-что уловил… знаешь ведь, как это бывает. Пострадавшие, хотя и не успели толком разглядеть налетчиков, тем не менее описали их довольно сносно. Почти все отметили бандита со стройной, гибкой фигурой; этот только раздавал удары, но не насильничал. Вот я и подумал, уж не женщина ли это. Затем пометил на карте места, где троица обычно резвилась, а разнообразием они себя не утруждали. Выяснилось также, что бандитов больше привлекает само насилие, чем возможность разжиться деньгами или драгоценностями. Они не пускали в ход оружие, однако попавших в их лапы мужчин обрабатывали с таким знанием дела, что оставалось радоваться, если кто не ослеп и не остался калекой на всю жизнь. Должно быть, поэтому никому из пострадавших и не хотелось вновь встречаться со своими мучителями на очной ставке. Что же касается бандитов, то все трое — близкие родственники: два брата и сестра. Девице двадцать один год, нигде не работает, но оба парня при деле. Мотоциклы свои они держат в гараже, подальше от дома, соседи никогда и не видели их «в седле», зато все единодушно утверждают, что молодые люди ведут себя на редкость грубо. Ты захватила самого старшего из них, а двух других теперь ищи-свищи…

— Мне что, надо было их перестрелять? — Голос мой звучит резко.

— Нельзя было их упускать.

— Жаль, что не ты разгуливал в качестве приманки для бандита «с ножичком» и не тебя угораздило нарваться на рокеров сегодня ночью!

Хмурый оборачивается, поскольку за спиной у него открывается дверь. На пороге, моргая спросонок, стоит маленькая девчушка: темные волосы взлохмачены, губы кривятся, удерживая готовый вырваться плач.

— Даниэль, у меня болит зуб, — жалобно говорит она, теребя пижаму.

— Спать не дает? — Отец заботливо склоняется над ней.

Девчушка отрицательно качает головой; перестав моргать, она во все глаза таращится на меня.

— У меня громкий голос, наверняка это я тебя разбудила, — улыбаюсь я ей. — Не сердись, я сейчас уйду.

— И вовсе я ничего не слышала! У меня лезет зуб, — поясняет она, засунув в рот указательный палец, так что я с трудом разбираю ее слова. — Там, далеко, совсем позади.

— Очень больно? — спрашивает Хмурый.

Девочка не спускает с меня глаз. Вытащив палец изо рта, с серьезным видом спрашивает:

— Тебя как зовут?

— Дениза.

Девочка строит пренебрежительную гримаску.

— Некрасивое имя. Правда, у меня тоже противное: Элла.

— Имя как имя, — говорю я. — А тебе хочется, чтобы у тебя было другое?

— Да. Только я еще не решила какое.

Беллок гладит девочку по голове и с улыбкой спрашивает:

— Могу я как-то облегчить твою боль?

Девочка прижимается к отцу, обнимает его за шею, затем устраивается у него на коленях.

— Нет, не можешь. Зато я хочу побыть с тобой, совсем немножко.

— «Немножко» — это сколько, по-твоему?

Элла раздвигает ладошки.

— Вот столечко. Ладно?

— У нас с Денизой разговор про разные ужасы. Наслушаешься и вовсе не уснешь.

— Тогда я заберусь к тебе под бочок, — смеется Элла.

— Этот номер не пройдет, — строго заявляет отец. — Я привык спать в одиночку.

— И я в одиночку, на коврике у твоей постели, — не сдается девочка.

Беллок улыбается.

— Ступай к себе в кроватку. — Голос его звучит спокойно, однако в достаточной степени непреклонно.

Бросив на отца испытующий взгляд, Элла с серьезным видом кивает в ответ и послушно слезает с коленей.

— Спокойной ночи! — говорит она мне. — И пожалуйста, не кричи на Даниэля. Я ведь на самом деле оттого и проснулась. Но зуб у меня взаправду болит. Будь с ним поласковей, Дениза. — Она укоризненно грозит мне пальчиком.

— Не так-то это легко, — с раскаянием признаюсь я.

— Что здесь трудного! — Пренебрежительно дернув плечиком, она поворачивает к двери. Отец смотрит ей вслед, и лицо его принимает озабоченное выражение.

— Вся в отца. — В ответ на его вопросительный взгляд я улыбаюсь: — Характер виден чуть ли не с пеленок.

— Никогда не поймешь, хвалишь ты человека или подсмеиваешься.

— А тебе хотелось бы понять, Хмурый?

— Даниэль, с твоего позволения… Да, хотелось бы. По натуре я человек любознательный.

— На сей раз ты удостоился похвалы, Хмурый. Разреши воспользоваться телефоном.

Жестом указав на телефонный аппарат, Беллок поспешно выходит из гостиной.

Дозвонившись до больницы, я узнаю, что жизнь Круза вне опасности, ему оказана необходимая медицинская помощь. У меня словно гора с плеч свалилась. Справиться о здоровье Мартина можно будет лишь утром, однако, взглянув на часы, я выясняю, что ждать осталось недолго.

Хмурый возвращается в комнату. Прошлепав босиком по полу, он плюхается в кресло и обращается ко мне:

— Если считаешь, что имеет смысл вздремнуть часок-другой, могу предложить свободную постель.

— Спасибо, — поднимаюсь я. — Пожалуй, двину домой.

— Лучше бы тебе не высовываться на улицу.

— Ах ты надежда и опора виктимологов! — В порядке самообслуживания я наливаю себе коньяку, демонстративно игнорируя хозяина дома.

Глазом не моргнув, Хмурый сносит мою дерзость. Я беспокойно расхаживаю вдоль гостиной, застланной гладким простым ковром, и наконец останавливаюсь перед ним.

— Сожалею, что не угодила тебе своими действиями. Но и мне один вопрос не дает покоя.

Откинув голову на спинку кресла, он смотрит на меня из-под опущенных ресниц. Я меряю его взглядом с головы до пят: отличный экземпляр, черт побери!

— Не поделишься ли секретом, почему ты, в сущности, бросил меня в лапы бандита с кольтом?

— Отчего же не поделиться? Охотно поделюсь. — Он вскидывает голову. — У меня сложилось впечатление, что ты склонна недооценивать опасность. Очертя голову, самонадеянно встреваешь в любую заварушку. Ввязываешься в самую рискованную передрягу, причем даже в том случае, если тебя никто не подстраховывает. Вот мне и хотелось, чтобы до тебя наконец дошло: наша работа — не забава.

— Можешь радоваться, до меня наконец дошло. В результате сегодня ночью я порядком перетрусила и упустила добычу, за что и схлопотала выволочку. От тебя же. Этому ты тоже найдешь объяснение?

— Я не убежден, что с твоим братом расправились те же самые бандиты. Но если бы ты в тот момент вспомнила о Мартине, пожалуй, не поскупилась бы на пули.

— Помнила я о Мартине. Да и Круз валялся — как мне казалось — бездыханный. И все же у меня не хватило духу стрелять на поражение.

— Самое милое дело для тебя распрощаться с этой работой. Рано или поздно поплатишься за свои сантименты.

— Я поплачусь?! Когда ты бережешь меня как зеницу ока?

Голова кружится, и я вынуждена ухватиться за спинку кресла.

Хмурый поднимается; он стоит лицом ко мне, нас разделяет одно кресло и пять световых лет.

— Все же придется тебе воспользоваться предложенной постелью, — усмехается он. — Я вижу, коньяк тебе не на пользу.

— Вечно хватаешься за тот конец, что полегче. Вот и сейчас: то, что ты видишь, я чувствую.

— Приятное чувство?

— Приятный вопрос. Веди!

Хмурый отводит меня в крохотную спальню и, когда я вытягиваюсь на постели, заботливо укрывает одеялом.

— Что будет в третий раз? — удерживаю я его за руку.

Ему ясен смысл вопроса. Задумавшись на миг, он мрачно роняет:

— Не завидую я тому типу в больнице.

— Нет? — резко переспрашиваю я.

— В данный момент — нет. — С этими словами он направляется к двери.

— Эй!

Хмурый оборачивается с порога, но не подходит ко мне.

Голова гудит, кровать подо мной плывет, потолок тоже начинает кружиться, грозя рухнуть вниз. Я забываю, что хотела сказать. Сглатываю комок в горле — раз, другой. Хмурый выходит из комнаты.

Слабым движением руки Мартин дает понять, что узнал меня. На разбитом, сплошь в ссадинах и кровоподтеках лице подрагивает мускул. Я ласково касаюсь его плеча. Надо бы сказать ему что-нибудь, но мысли мои настолько неуместны, что лучше уж помолчать. Не хочется волновать парня, но, с другой стороны, если самой не упоминать о случившемся и не задавать вопросов, то о чем, спрашивается, с ним говорить? Возможно, он и не помнит, что с ним произошло.

— Рада, что тебе получше, — осторожно начинаю я.

Мартин берет меня за руку; видно, ему тоже хочется поговорить со мной.

Подходит сиделка и деликатно отстраняет меня от койки брата. Попрощавшись с Мартином, я лечу по коридору: надо наведаться еще в две больницы.

Круз вроде бы спит. Я-то убеждена, что он в беспамятстве, но врач категорически утверждает: раненый спит, набирается сил после операции. Пожалуй, завтра можно будет с ним поговорить, но я должна быть готова к тому, что выздоровление потребует времени и не один месяц понадобится, чтобы Круз вновь обрел прежний облик. Слова звучат утешительно, однако стоит взглянуть на Круза, и сердце мое сжимается от жалости. Эти несколько месяцев покажутся ему вечностью, и я твердо решаю не бросать его в беде. Попросту не имею права.

Третий визит — к подстреленному мной бандиту. В больнице, где он лежит, не так уютно, как в двух первых, да и персонал в огороженных решетками, тщательно охраняемых коридорах тоже облачен в иную униформу.

Бандюга бледен, плечо и нога его в бинтах, из капельницы, подвешенной над койкой, в вену поступает кровь. При виде меня лицо его искажается злобой.

— Пришью тебя, сука! — шипит он без малейшего намека на нежность.

— А ведь я еще мягко обошлась с тобой, дружок. В благодарность мог бы подсказать, где искать родственничков.

Парень молчит. Он пытается сползти с койки, однако попытки его — абсолютно безрезультатные — рассчитаны лишь на то, чтобы запугать меня. Охранник у двери даже не реагирует на эти бесплодные потуги.

— Кажется, я кое о чем спросила, — напоминаю я.

Парень бессильно откидывается на подушку. Лицо его с крупными чертами не назовешь ни отталкивающим, ни привлекательным. Конечно, если вам по душе мужчины брутального типа, в этого субчика можно влюбиться с первого взгляда. Низкий лоб свидетельствует о первозданной примитивности натуры. Густые волнистые волосы тщательно зачесаны назад. Карие глаза горят ненавистью.

— Не знаю, где они, — говорит он и неожиданно ухмыляется. — Но тебя точно достанут.

— Значит, мы разыскиваем друг друга, — констатирую я.

— Надеюсь, твой хахаль сдох, — цедит он сквозь зубы.

— В твоих интересах надеяться, что он выживет.

Охранник перемещается к нам поближе.

— Я тебе кое-что расскажу, а ты послушай. Сестренку твою мы поймаем. Нацепим на нежные ручки браслеты и по ошибке сунем в «обезьянник». Дело будет к ночи, когда для хищников наступает час охоты, когда и в человеке просыпается зверь. С десяток мужиков пройдутся по хрупкому телу твоей сестрицы, а охрана окажется далеко и криков не услышит.

Бандит норовит лягнуть меня, но я как бы ненароком опираюсь на его раненую ногу. Он стискивает зубы, глаза его заволакивает слезами. В сердцах он плюет в меня, но если вы пробовали когда-нибудь проделать эту манипуляцию в лежачем положении, то знаете: это все равно что пытаться дать самому себе пинка под зад. Слюна, едва отделившись от губ, стекает по подбородку на шею.

— Ловко, ничего не скажешь. — Я поднимаюсь со стула. — Поупражняйся на досуге, пока валяешься чуркой. Потом, когда тебя выпишут из лазарета, мы будем встречаться чаще.

— Сдохнешь, курва!

— Конечно. Но прежде успею порассказать своим правнукам, с какой мразью мне приходилось возиться.

Даниэля на месте нет. Зато на столе меня ждет записка, категоричная по тону и почерку: «Одна на улицу ни ногой! Приятного времяпрепровождения! Д.Б.»

Скомкав листок, бросаю его в корзину. Я чувствую себя слегка задетой, поскольку этими двумя скупыми фразами Хмурый фактически отстраняет меня от совместной работы, однако мне и в голову не приходит ворваться к Шефу и закатить по этому поводу скандал. Вместо того я мечтательно созерцаю загаженное мухами оконное стекло.

Из задумчивости меня выводит Лацо:

— Шеф ждет твой отчет.

— Подождет, — отмахиваюсь я.

Лацо затягивается сигаретой.

— Поедешь завтра к Дональду?

— Не знаю, а ты?

— На сей раз сачкану.

— Мне будет недоставать тебя, если все-таки выберусь. Скажи, Лацо, над чем ты сейчас работаешь?

Раскачиваясь на стуле, он делает небрежный жест рукой.

— А-а, мелочевка. Попытка шантажа.

— Ну а как же мечта любого уважающего себя сыщика — «преступление века»?

— Где его взять-то?

— Подыхаешь со скуки?

— Бывает, — ухмыляется он. — Можешь предложить занятие повеселее?

— Моей матери хотелось, чтобы я стала пианисткой.

— И что же помешало?

— Медведь на ухо наступил.

— Тогда твое место здесь. Твой очаровательный задик здорово улучшает статистику раскрываемости преступлений. Недели не проходит, чтобы ты не отловила парочку маньяков.

— А между тем я все жду своего «преступления века».

— Ребячество!.. — отмахивается коллега. В этот момент раздается телефонный звонок, Лацо хватает трубку и углубляется в разговор.

Я заправляю в пишущую машинку лист бумаги и в своем излюбленном лапидарном стиле составляю для Шефа захватывающее донесение. Как и всякий раз, вновь испытываю искушение оставить на бумаге более четкий след своей индивидуальности. Интересно, что сказал бы Шеф, вздумай я расцветить деловой отчет нюансами своих переживаний? Но нет, я не могу себе этого позволить: не вписывается в образ. Предполагается, что мне неведомы сомнения, в любой ситуации я всегда остаюсь решительной и уверенной в себе, — этого ждут от меня коллеги, причем исключительно по моей собственной вине, так уж я сумела себя подать. Оно и верно: в нашем деле целеустремленный сотрудник куда надежней топчущегося в нерешительности слабака.

Донесение я отдаю секретарше Шефа, хвалю ее новую блузку, запоминая фасон, чтобы при случае сотворить себе нечто подобное в своем ателье на дому, на что и получаю великодушное разрешение секретарши. Затем возвращаюсь, снова усаживаюсь за стол и не нахожу себе места. В попытке переключить внимание судорожно цепляюсь за идею смастерить новую блузку, мысленно подбираю подходящую материю, но вдохновение обходит меня стороной, а без вдохновения даже пуговицы не пришьешь. Подбрасываю себе очередную пищу для размышлений: ехать или не ехать к Дональду?

Вообще-то Дональд прав, не мешает отдохнуть и отвлечься. Судя по всему, никто меня не хватится, если на два дня смотаюсь из этого вонючего города. Целых два дня ровным счетом ничегошеньки не делать! За это время мы с Айрис, женой Дональда, по сложившейся традиции, возможно, успеем наметить пути к спасению человечества, погрязшего в скверне, а в перерывах будем вести увлекательные беседы о шитье, вязании и прочих по-настоящему важных делах. Дональд тем часом будет посиживать с удочкой, поскольку вот уже который год сулит угостить шикарным ужином из рыбы собственного улова. За эти посулы всегда приходится расплачиваться нам с Айрис. Когда становится ясно, что Дональд и на сей раз вернется с рыбалки с пустыми руками, мы спешно принимаемся за стряпню.

Возникает Шеф. Уму непостижимо: взял новую моду заявляться собственной персоной, вместо того чтобы вызывать меня на ковер! Он усаживается за стол Хмурого, тщательно приглаживает редкие волосинки. Шеф катастрофически лысеет. Немногие волосы, оставшиеся возле ушей, он стрижет коротко, а жидкую прядку, идущую от середины лба к темени, отрастил до самого затылка. Эта коварная прядка не желает лежать ровно, а елозит по голой макушке, вынуждая Шефа поминутно поправлять ее и приглаживать. Приведя плешь в порядок, Шеф улыбается мне всеми тридцатью двумя на зависть белыми зубами.

— Вы даже в свободное от работы время умудряетесь служить великолепной приманкой.

— Это что, надо понимать как похвалу? — буркаю я, царапая пальцем клавиши машинки.

— Заслуженную похвалу! До сих пор этой троице все сходило с рук. Захватить врасплох опешивших автомобилистов, избить до полусмерти, а то и забить насмерть… Если подвернется молодая женщина — изнасиловать, а затем безнаказанно улизнуть, прихватив что поценнее.

— А вот Хмурый меня приложил. — Голос мой звучит обиженно.

— Он боится за вас, — усмехается Шеф. — У него самого дочка.

— Вот как! Меня он тоже собирается удочерить?

— Как ваш приятель?

— Избит-измолочен, живого места нет.

— Жаль. Впрочем, я еще об одном намеревался с вами поговорить. Вероятно, вы помните, я спрашивал на днях, не согласитесь ли вы на время переквалифицироваться в гувернантки… Отец мальчика торопит нас, поскольку анонимные угрозы не прекращаются.

— А он по-прежнему не догадывается, кто бы это мог ему угрожать?

— Видите ли, есть люди, которым не станешь задавать даже те вопросы, что сами напрашиваются. — Шеф улыбается. — Для вас-то, конечно, запретов не существует. Вы любому ставите вопросы в лоб, и на вас почему-то не обижаются. Взять, к примеру, меня. Уж сколько дерзостей я от вас наслушался, и все вам спускаю.

— Спасибо, — благодарю я, расплываясь в улыбке. — Но ваше предложение вынуждена отклонить. Тут своих хлопот не оберешься, только успевай по больницам бегать. И потом, хочу размотать эту загадочную историю с Мартином. Если вы сейчас введете меня в высшие круги, я вряд ли смогу заниматься собственными делами. Нет, пока что не получится…

— Значит, вы решили вести расследование на свой страх и риск?

— В свободное от работы время.

— Что ж, воля ваша, — разводит руками Шеф. — Если окончательно отказываетесь, поговорю с Марион. Думаю, она с радостью согласится.

— Без сомнения, — киваю я, Мысленно представив Марион Терон. Затем меня пронзает тревожная мысль, и я тотчас делюсь ею с Шефом: — А сумеет она защитить ребенка от похитителей?

— Я предложил высокому лицу нанять частных телохранителей, но клиент предпочитает услуги полиции. В конечном счете, как любой налогоплательщик, он вправе ждать от нас помощи. Ничего не попишешь!

— Так уж и ничего? — язвительно роняю я и решаю пойти с козырного туза. — Я слыхала, будто бы бывшая жена Хольдена пытается похитить ребенка, вернее, пытается шантажировать мужа…

— Однако вы даром время не теряете. — Шеф поднимается со стула, широкой белозубой улыбки как не бывало. — Ну ладно. Порекомендую Хольдену Марион. А вы на пару с Беллоком отыщете сбежавших мотоциклистов. Договорились?

— Нет, не договорились. — Я тоже встаю. — Беллок намерен отыскать их в одиночку, меня он к своим делам и на пушечный выстрел не подпускает.

— Я уже говорил вам, Дениза, вы его превратно понимаете. По всей вероятности, он решил, что вам и без того досталось с лихвой: трудная неделя плюс несчастья с вашим приятелем и братом. Беллок хочет, чтобы уик-энд вы провели спокойно. Кстати, и я желаю вам того же. Отправляйтесь домой и отдохните, это будет самое разумное.

Завершив телефонный разговор, Лацо прислушивается к нашей беседе. Взамен изжеванного окурка сует в рот новую сигарету. Входит уборщица и принимается отскребать оконное стекло. Напрасный труд. Чистота у нас долго не продержится. Стоит только появиться Фабио… Потому как мух хватает с избытком. Допотопное здание полиции не признает новомодных штучек наподобие кондиционеров. Через год-другой отстроят новый Дворец юстиции. Боюсь, что Фабио тогда придется увольняться: мухи там вряд ли приживутся.

Я провожаю Шефа до двери. Мне не дает покоя один вопрос, и я раздумываю, не обсудить ли его с Шефом. Наконец решаю, что дело в компетенции Хмурого, а значит, надо сначала поговорить с ним. Почему-то вдруг вспоминаются слова Эллы: «Будь поласковей с Даниэлем». Нелегко мне выполнить этот наказ.

Шеф уходит, а я возвращаюсь к столу за сумкой. Вешаю ее на плечо, на прощание улыбаюсь Лацо. Не вынимая сигареты изо рта, он отвечает мне улыбкой.

— Не исключено, что я все-таки поеду к Дональду.

— Не исключено, что я тоже, — отвечаю я и выхожу в коридор.

Я успеваю заметить спину Шефа, скрывшегося за одной из дверей. Что это он взялся самолично наведываться к подчиненным? Очевидно, сейчас ведет переговоры с Марион, и наверняка они увенчаются успехом.

Марион Терон — красивая, высокая девушка, живая, порывистая. Ее черные волосы, стриженные «под француженку», все время падают на глаза, небрежным жестом она отбрасывает их назад, но густая челка тотчас же снова падает на лицо — в сущности ведь прическа на то и рассчитана. Голубые глаза взирают на мир не без некоторого превосходства, миниатюрный носик придает лицу несколько капризное выражение; губы Марион — небольшие, но полные — невольно вызывают банальное сравнение со спелой вишней. В общем и целом я восхищаюсь Марион, причем безо всякой зависти. Дело в том, что у девчонки есть свой стиль, не менее сногсшибательный, чем у меня, только совсем другой. А поскольку мы выступаем в разных амплуа, между нами нет ни ревности, ни вражды. Марион взяла на себя роль роковой женщины и играет ее с такой искренней убежденностью, что заставляет и окружающих поверить в ее неотразимость. Приятные манеры, чуть сдобренные легкой надменностью, сообщают завершающий штрих облику прекрасной Марион. К тому же девчонка умна. Хольден будет на седьмом небе, заполучив столь достойную воспитательницу для своего отпрыска.

Выйдя на улицу, я с облегчением вздыхаю. Солнце сегодня спряталось за облаками и не жарит, но в воздухе разлита духота. Ветер то налетает порывами, то стихает, его причуды лишь намекают на возможность грозы, но отнюдь не сулят ее наверняка.

Я сажусь в машину и совершаю очередной объезд больниц. Бандита на сей раз решаю выбросить из программы. Пусть достается Хмурому. Мать с ложечки кормит Мартина какой-то жижей, он, что называется, еле-еле душа в теле, но тем не менее пытается мне подмигнуть. Более того, на его изуродованном лице мне даже мерещится ухмылка, но, впрочем, не уверена. Как только мать отодвигает чашку, Мартин что-то шепчет, но слов я разобрать не могу.

— Он говорит: «Атри», — поясняет мать. — Знаешь, кто это?

— Знаю. Так что ты мне хочешь сказать про Атри? — склоняюсь я к Мартину.

Лицо Мартина искажается от усилий. Только что выпитый бульон выступает в уголках рта. Я поворачиваю голову брата набок и вытираю лицо влажным полотенцем.

— Молчи и слушай меня, братец, внимательно. Мы тут потолковали с твоим дружком Конрадом. К счастью, он не такой скрытный, как ты, так что мы с ним нашли общий язык. А ты запомни раз и навсегда: если и впредь посмеешь совать нос в мои дела, я самолично отделаю тебя так, что родная мать не узнает. Ясно?!

Мартин закрывает глаза, потом вновь поднимает веки — очевидно, в знак согласия.

— Почему ты так груба с ним? — вскидывается мать.

— Грубостей он еще от меня и не нюхал. Мартин, черт побери твою упрямую башку, изволь отвечать на вопросы! Поначалу у нас с Конрадом было подозрение на банду рокеров. Это они тебя измордовали?

Мартин чуть заметно качает головой, но даже это движение стоит ему невероятных усилий. Лицо его заливает бледность.

Однако я не знаю пощады.

— Кто тебя отделал? Муж Атри? Не он? Тогда кто-то другой, связанный с нею?

Мартин кивает. Я наклоняюсь к нему, целую в щеку.

— Уезжаю на уик-энд к Дональду, наведаюсь к тебе через два дня. Не вздумай вставать, не нарывайся на новые неприятности. Готова поспорить, что ботинки ты уже спрятал под одеялом и ждешь момента, когда мама ослабит бдительность.

Столь абсурдное обвинение вновь вызывает ухмылку на его изукрашенной синяками физиономии. Он касается моей руки, и я опять склоняюсь над ним.

— Знаешь, куда я сейчас отправлюсь? Домой. Вломлюсь к тебе в квартиру и наведу порядок. Слышишь? Когда вернешься — не узнаешь свой хламовник. Все разложу, расставлю по местам, попробуй потом отыскать нужную вещь. Пусть это послужит тебе наказанием за то, что позволил набить себе морду.

Братец стискивает мне руку и шевелит губами, пытаясь что-то пролепетать.

— Стоп, ни слова! — одергиваю его я. — Сказано — сделано. Отныне не жди от меня никаких поблажек, негодник ты этакий! — Чмокнув братца, я наклоняюсь к маме. Она позволяет мне коснуться ее щеки губами, однако не целует меня в ответ. — Нечего обижаться! — возмущенно восклицаю я. — Мальчишка не заслуживает иного обращения.

— При чем здесь обиды! — серьезным тоном отвечает мать. — Я расстраиваюсь, что у меня только вы двое и есть. Был бы у тебя старший брат, он бы сумел тебя обуздать.

— Поздно расстраиваться, поезд ушел. Привет, до встречи в понедельник!

С чувством досады я сажусь за руль. Спрашивается, почему нельзя было положить Круза в ту же больницу, что и Мартина?! Гоняй теперь по городу из конца в конец.

Круз весь в бинтах, на сломанной челюсти и перебитой ноге особые фиксирующие повязки, белки глаз в красных прожилках. Я целую его в лоб, опускаюсь на стул у постели, и мы молча созерцаем друг друга. Наконец я нарушаю молчание:

— Мартину лучше. Один из рокеров угодил в тюремный лазарет, двое других скрылись.

Круз делает мне какие-то знаки рукой. Я долго не могу понять, чего он хочет, а когда до меня доходит, лезу в сумку и достаю ручку. Но писать не на чем. Приходится жертвовать своей записной книжкой с телефонами. В невообразимой позе, трясущейся рукой Круз что-то корябает на бумаге. Процедура затягивается, и у меня мелькает подозрение, уж не взялся ли он наконец писать роман, замысел которого вынашивает не первый год. Но вот опус готов, и я погружаюсь в чтение.

«1. Наверное, у меня жуткий вид?

2. Меня кормят через какую-то трубку, но все равно постоянно хочется есть.

3. Ты была права, когда кричала мне: «Не вылезай из машины!»

4. Будь великодушной. Не бросай меня хотя бы до тех пор, пока не выпишусь из больницы.

5. Какая на улице погода?

6. Чувствую себя паршиво.

7. Не могла бы ты прогуливать мою собаку? Скажем, два раза в день?

8. Должно быть, Саба тоже изголодалась.

9. Красивая ты сегодня.

10. Остальное знаешь сама».

Опустив на колени листок из записной книжки, я перевожу взгляд на Круза.

— Вид у тебя действительно жутковатый, но ведь это ненадолго. Как только снимут повязки, станешь краше прежнего и отъешься за все недели воздержания. В понедельник я приду снова и буду наведываться каждый день. На улице, похоже, собирается дождь. Попробуй уснуть, залечивай свои раны, милый. О собаке не беспокойся. Всю жизнь мечтала ухаживать за избалованной афганской борзой вроде твоей Сабы. Заеду за ней прямо сейчас, а то она с голодухи прогрызет входную дверь. Прихвачу ее с собой за город. Если она вдруг поймает зайца, жаркое тебе обеспечено. Договорились?

Я встаю, целую его в крохотный пятачок, свободный от повязок. Чувствую, что готова разреветься, беру себя в руки, но одинокая слезинка скатывается по щеке и капает Крузу на нос. С извиняющейся улыбкой я вытираю ее и поскорей сматываюсь. Без конца моргая, выхожу из подъезда больницы. Судорожными всхлипами, ну и, разумеется, железной волей мне удается побороть истерику. Я сажусь в машину, закуриваю. Затем откидываюсь на спинку сиденья и с наслаждением затягиваюсь. Выкурив сигарету до конца, качу к месту тусовки рокеров. На площадке вся компания в сборе, оглушительно ревут мощные моторы, парни время от времени форсируют газ, при этом оживленно болтают, стараясь перекричать треск двигателей. Расход бензина здесь измеряется не километрами, а произнесенными фразами.

Я подкатываю к Конраду и жду, когда он меня заметит. Взгляд его падает на мою машину, на меня, и — о великое чудо! — он глушит мотор и спешит ко мне. Небрежно распахивает дверцу машины и усаживается рядом. Я даю газ и отъезжаю в конец площадки, чтобы выбраться за звуковой барьер.

— У тебя сигаретки не найдется? — спрашивает Конрад.

Я угощаю его, он закуривает, не затягиваясь, и тотчас поясняет:

— Почему-то вдруг захотелось курнуть. А привыкать нельзя, иначе не смогу участвовать в соревнованиях.

— Проведай завтра Мартина. Ладно?

Выпустив очередную струйку дыма, Конрад усмехается.

— Знать бы еще, в какой больнице он лежит.

Я говорю. Он повторяет адрес и продолжает пыхтеть сигаретой.

— Атри все еще не нашлась? — спрашиваю я.

Выбросив окурок, Конрад оборачивается и смотрит на меня, как на инопланетянку.

— Конечно, не нашлась.

— По словам Мартина, физиономию ему разукрасили не рокеры. Нападение на него каким-то образом связано с Атри.

Конрад снова меряет меня взглядом — уже не столь уничижительным.

— Подозреваешь моего зятя?

— Никого я не подозреваю.

Парень решает, что довольно играть в молчанку.

— Видишь ли, Атри у нас красотка. Даже непонятно, как ее угораздило выскочить замуж за этого подонка. До замужества она служила секретаршей у одного богатого старикашки. Потом бросила работу — семейной жизни захотелось, — родила двоих детей. Примерно раз в месяц она с детьми сбегала домой к родителям, затем снова возвращалась к своему ублюдку. Вся эта волынка тянулась вплоть до недавних дней. Последнее время Атри стала поговаривать, что не прочь вернуться на службу, на прежнее место. Старикашка, правда, тем часом перекинулся, но сын его якобы согласен взять ее на ту же должность. Не знаю, удалось ли ей договориться насчет работы, вот уже почти неделя, как сестра исчезла. Поначалу мы решили, что она вернулась к мужу, но тут он сам заявился к нам с розыском. Он любит Атри, но бутылку любит еще того больше. Когда трезвый, с ним можно ладить, но трезвым он почти не бывает.

— Минуту! Каковы результаты расследования?

— Официального? — с кислой миной уточняет Конрад. — Нет никаких результатов. Сыщик — страхолюдная образина — порасспрашивал нас, на том и делу конец. Больше мы его в глаза не видели.

— А неофициальное?

— Обожди, дай кончить. У меня сложилось впечатление, что в полиции не принимают всерьез заявления о пропавших без вести. Вот и этот урод все твердил, что, может, мол, Атри закосила налево, сбежала с другим мужиком и не стоит предполагать самое худшее.

— А почему ты предполагаешь самое худшее?

Конрад пожимает плечами.

— Сам не знаю. Просто чувствую, что Атри в беде. Я поперся было к ее работодателю, но меня даже на порог не пустили. И все же я должен найти сестру.

— Вспомни Мартина. Он угодил в больницу именно потому, что интересовался Атри. Наведайся к нему, полюбуйся, как его исколошматили. Словом, обещай ничего не предпринимать на свой страх и риск. Идет? А я со своей стороны разузнаю, кто у нас ведет дело Атри, и постараюсь подтолкнуть расследование. Если поклянешься вести себя тихо, буду держать тебя в курсе.

Конрад трогает мои волосы.

— Жаль, что ты раньше не заинтересовалась.

— В запарке была. К тому же временами чувствую себя столетней старухой, и тогда Мартин мне кажется сущим младенцем. Конечно, с моей стороны это было ошибкой, чего уж тут говорить.

Конрад улыбается. Выпустив мои волосы, неловко откашливается.

— По-моему, Атри уже нет в живых… Завтра я наведаюсь к Мартину. Хорошо?

Газанув, я подбрасываю Конрада на площадку к его дружкам и, прежде чем он успевает вылезти из машины, спрашиваю, стараясь перекричать треск моторов:

— Как зовут этого богатого работодателя?

— Любош Хольден, — отвечает он и захлопывает дверцу.

После ночной грозы утро выдалось хмурое, пасмурное. Ветер лениво гонит низкие тучи, изредка проглядывает солнце, но тотчас и прячется, как будто противно ему сегодня взирать на мир. Я его понимаю. У каждого бывают трудные дни.

А вот и обитель Дональда. Холмистую местность, где в одной из долин, на самом берегу озера с кристально чистой водой, стоит этот уютный дом, Дональд почему-то называет горами. В доме множество небольших комнат, галерея и кухня, которой никто не пользуется, поскольку все стараются целыми днями на лоне природы дышать свежим воздухом. Собственно, ради этого мы и приезжаем сюда. Воздух здесь и правда удивительный: чистый, свежий, насыщенный кислородом. Из легких он вместе с токами крови растекается по всему телу, чувствуешь, как задыхающиеся клетки организма воскресают — пусть на короткое время.

Мы нагло бездельничаем. Здесь то редкое место, где начисто пропадает всякая жажда деятельности. Никто из нас не помнит, куда сунул свои часы: кого интересует такой пустяк, как время! Впрочем, и сам ход времени словно бы замедляется, тебя охватывает Невероятный покой, никакой тебе спешки, никаких неотложных дел. В идиллии проходит несколько дней, а потом вдруг ловишь себя на мысли: не пора ли обратно в город? Самоубийство чистой воды!.. И вот, побросав вещи в машину, мы мчимся назад, в задымленные каменные джунгли. На сей раз самоубийство нам не грозит. Когда мы наведываемся сюда всего лишь на выходные, то в слезах расстаемся с этой райской обителью.

Остановив машину за домом, я выбираюсь на лужайку. Стоит только обогнуть дом, и прямо у твоих ног простирается озеро. Правда, сегодня оно не столь ослепительной голубизны, как обычно. Гладь его застыла неподвижно, о берег плещутся слабые волны, возникающие словно бы из ниоткуда. Дом высится на небольшом холме, к берегу ведет тропинка, дважды серпантином огибая дом. Остроумное решение, Дональд именует его «спуск террасами». Мы-то «террасам» предпочитаем травянистый склон холма; под настроение нет ничего лучше, как попросту скатиться по нему в воду. Спуск «террасами» вынуждает нас не идти, а бежать легкой трусцой, но при прочих благоприятных обстоятельствах подобные пустяки не способны выбить человека из равновесия.

Посреди озера виднеется лодка. Я глазам своим не верю: в лодке сидит Айрис и с ней какая-то девочка. Присмотревшись повнимательнее, я прихожу к выводу, что хозяйка дома держит в руках удочку. Дональд расположился на террасе перед домом и — о небо! — тюкает на машинке.

— Что это ты вытворяешь?! — вырывается у меня возмущенный возглас.

Дональд рассеивает мои мрачные подозрения:

— Пишу роман.

— Что-о?

— Роман.

— Давно пора…

— Выгружай багаж, устраивайся и делай что душе угодно.

Я подсаживаюсь к Дональду. Он ревниво склоняется над своей писаниной.

— Не бойся, не стану подглядывать, — заверяю я и в подтверждение своих слов демонстративно отворачиваюсь. — Просто хотела тебя кое о чем расспросить.

— Валяй! — Дональд с покорным видом откидывается на спинку стула.

— Значит, роман сочиняешь?

— Вот именно. А что, по моему виду не скажешь, будто я способен на такое?

— Что ты, напротив! О чем же твой роман?

— Узнаешь, когда закончу. Стиль у меня простой, вполне доступен даже твоему пониманию.

— Благодарю за комплимент, — с кислой миной говорю я. — И это все, что ты можешь сообщить на данном этапе творческого процесса?

— Да.

— И как долго ты пробудешь в этом состоянии? — осторожно прощупываю я почву.

— Ты имеешь в виду вдохновение? Несколько часов. Как только выдохнусь, я в твоем распоряжении.

— Спасибо, Дональд. Может, обронишь авансом словечко-другое?

— Смотря какие тебе нужны словечки.

— Ты расследуешь дело об исчезновении некой Атри Холл?

— Нет. Мою подопечную зовут Беатрисса Холл…

— Все ясно. Давай, твори дальше. Большой он будет, твой роман?

— Страниц на триста-четыреста.

— Матерь Божия!.. Скажи, я не ошиблась: Айрис действительно ловит рыбу?

— Да. Меня она обещала не отрывать от работы, а Элле посулила к вечеру зажарить рыбу на костре.

— Элле Беллок?

— Ты ее знаешь? Совершенно взрослый человечек.

— Хотя по возрасту — совершенное дитя.

— Чего ты от нее хочешь? Мать умерла, а отец — при его-то работе — постоянно в отлучке. Так что девочка поневоле привыкла к самостоятельности. Еще вопросы есть?

— Один. Малюсенький.

— Понял. Где Даниэль? Здесь его нет. Девочку привезла Айрис. В воскресенье я возвращаюсь домой один. Айрис с Эллой задержатся на недельку.

— Найдется у вас еще одна лодка?

— Это уже второй вопрос. Лодок больше нет.

— Тогда уж великодушно ответь и на третий. Можно выпустить собаку из машины?

— Да ты вконец одурела!

— Вовсе нет. Просто сегодня ты выказал себя не слишком гостеприимным хозяином, вот я и решила, прежде чем…

Дональд шутливо дергает меня за волосы.

— А ну марш отсюда!

Я поднимаюсь со стула, и Дональд награждает меня шлепком по мягкому месту. Судя по всему, он не держит на меня зла, вся блажь у него от вдохновения. Бедняга Дональд, мне эта болезнь хорошо знакома: время от времени я наблюдала ее у Круза. Такое впечатление, будто больной отделен от мира глухой стеной, ничего не видит, не слышит и передвигается как сомнамбула. Мозг поглощен интенсивной работой: сотни мыслей ждут своего достойного словесного воплощения, перед мысленным взором подобно кинокадрам проносятся образы и картины, внешний мир для творческой личности перестает существовать. Если вдруг в такой момент вам удастся отвлечь охваченного вдохновением человека, упаси бог соваться к нему с прозаическим вопросом вроде «Где твои ботинки?». Ни о каких низменных предметах не может быть и речи! Позволительно, конечно, пустить в ход цитаты из классиков философии, да и то не рекомендуется. Самое разумное — не обращать внимания на больного. Время работает на нас. Как только вдохновение иссякнет, возвышенное существо превращается в простого смертного, который ходит в уборную, норовит схватить еду руками и задает дурацкие вопросы типа «Где мои ботинки?».

Дональду до этой стадии пока еще далеко. В теперешнем его состоянии любой внешний раздражитель действует как удар под дых. Я на цыпочках прокрадываюсь к машине.

Саба, забыв о воспитанности и такте, пулей вылетает из машины. Она носится вихрем, вне себя от восторга, не уступая в скорости гоночной машине. Ее сероватая шерстка треплется на ветру.

Затем, чуть поостынув, собака вдруг замечает Дональда и, перемахнув через стол и пишущую машинку, бросается ему на грудь. Маститый писатель возмущен бесцеремонностью и, позволив Сабе разок лизнуть себя в щеку, гонит собаку прочь.

Поприветствовав заодно и меня, Саба продолжает свой сумасшедший бег по кругу и, судя по всему, не намерена прекращать это занятие до завтрашнего вечера.

Я вношу вещи в дом, переодеваюсь и сразу же ощущаю благотворное воздействие этих мест — нервы расслабились, заботы и тревоги куда-то уходят, и мною овладевает лень. Спустившись к озеру, пробую ногой воду, затем обозреваю небосвод. Картина все более обнадеживающая — похоже, ветер скоро разметет последние клочья грязных туч. Я делаю несколько шагов, прохладная вода уже достает мне до коленей, под ногами перекатываются мелкие, острые камешки. Со всех сторон меня обступают стайки мальков, с интересом приглядываются к моей персоне, затем врассыпную уплывают кто куда. Вода настолько чиста и прозрачна, что можно пересчитать камешки на дне. И никуда не надо спешить, впереди целых два дня. Еще шаг-другой в глубину, и я, тихонько ойкнув, плюхаюсь животом в воду.

Не успеваю я отдалиться от берега, как приезжают Лацо и Аккерер. Ну чем не Стэн и Пэн? Бравый ковбой Лацо и маленький, робкий Аккерер удачно контрастируют друг с другом и, возможно, поэтому неразлучны.

Дональд с нескрываемым раздражением вскидывает голову, отрываясь от работы над шедевром; Лацо наверняка подшучивает над ним, и вот уже все трое заливаются смехом. Еще минута — и идиллия нарушена, Дональд вновь бешено стучит по клавишам.

Я приближаюсь к лодке на середине озера, и компанию на берегу различаю плохо. Зато отчетливо вижу коротко стриженную белокурую головку Айрис, ее прекрасное, нежное лицо. Элла сидит рядом с нею, ухватившись за борта лодки, и с улыбкой следит за тем, как я плыву. Когда я подплываю почти вплотную к лодке, Айрис вдруг вскакивает, не сводя глаз с натянувшейся лески.

— Что это значит? — спрашивает она меня, по-прежнему не отводя взгляда от удочки.

— Клюет, — отвечаю я со знанием дела.

— И что же теперь делать? — Айрис явно пребывает в растерянности.

— Бедная рыбка, — с жалостью произносит Элла.

— Давайте отпустим ее, — предлагаю я. — А она в благодарность выполнит три наших желания.

Обернувшись ко мне, Айрис улыбается. Темные глаза оживленно блестят.

— Недурная идея… А как мне ее освободить? — озабоченно спрашивает она.

Я плыву параллельно натянутой леске и там, где она уходит под воду, ныряю. Красивая серебристая рыбешка выписывает круги, пытаясь сорваться с крючка, и мое появление ее не радует. Схватив леску с несчастной жертвой, пытаюсь вызволить рыбешку из беды. К счастью, крючок застрял не глубоко, и я без труда отцепляю его. Обиженно вильнув хвостом, рыбка кидается прочь, даже не считая нужным поблагодарить. Я машу ей вслед — постой, мол, а как же условленные три желания? — но куда там, этой далеко до сказочной золотой рыбки. И вообще, если хорошенько вдуматься, в жареном виде она наверняка оказалась бы вкусной. Ну да ладно, в следующий раз ей так легко не отделаться.

Вынырнув на поверхность, я вижу напряженное личико Эллы и хватаюсь за борт лодки рядом с ее рукой.

— Нам с рыбкой удалось обо всем договориться. Представь себе, оказывается, это властительница здешних вод. Она просила передать, чтобы вы назвали три желания. Рыбка ждет здесь неподалеку, она все слышит и выполнит наши желания.

— Правда?! — Элла недоверчиво смотрит на меня.

Я утвердительно киваю.

— Конечно. Ведь не часто случается, чтобы человек сжалился над волшебной рыбкой. Смотри: сейчас я зажмурю глаза и шепотом назову свои желания.

Я так и делаю, но при этом стараюсь, чтобы никто не разобрал моих слов. Дождавшись, пока я кончу, Элла спрашивает:

— Мне тоже спуститься в воду?

— Не обязательно, можно с лодки. Рыбка тебя услышит.

Вцепившись в борт, Элла крепко зажмуривает глаза и шепчет:

— Рыбка, рыбка, береги Даниэля, не допусти, чтобы он тоже умер. Даниэль — это мой папа, у него очень опасная работа. А еще я хочу велосипед. И чтобы было где кататься, а то у нас в городе знаешь сколько машин! — Девочка открывает глаза и нерешительно спрашивает:

— Ты считала?

Я сглатываю нервный комок.

— Можешь загадать еще одно желание.

— Рыбка, рыбка, мне нужна мама. Если нельзя маму, то дай мне сестренку. Или хотя бы подружку. Знаешь, мне часто приходится оставаться одной. В школе сейчас занятий нет, у нас каникулы. К нам ходит одна тетенька, но она очень старая, и мне с ней неинтересно… Вот и все. Спасибо Тебе, рыбка.

— Ну а ты что же? — Я смотрю на Айрис.

— Мужчины разорвут нас на куски, если узнают, что мы поймали рыбу и отпустили.

— Не робей! — подбадриваю я. — Загадала желания?

— Думаешь, стоит? — Айрис переводит взгляд с меня на Эллу, затем — на плывущего в нашу сторону Лацо; тот пока еще далеко и не слышит наших дурачеств. Наконец лицо Айрис озаряет улыбка; зажмурив глаза, она шепчет:

— Рыбка, рыбка, береги Дональда, не дай ему погибнуть. И помоги ему поскорее закончить роман. А в-третьих, прошу тебя, пусть сбудутся все его надежды, какие он возлагает на этот свой роман. Спасибо тебе. — Открыв глаза, Айрис укоризненно качает головой и смущенно отворачивается.

— Так нечестно! — обрушивается на меня Элла. — Нам велела загадать, а сама ничего не попросила.

— Я просила. Только очень тихо, потому что стеснялась.

— Чего тут стесняться? И потом, если рыбка не услышит, она и не сможет выполнить твои желания.

Похоже, игра зашла слишком далеко. Беззащитная откровенность ребенка и Айрис потрясла меня и вызвала зависть. Эти двое не боятся любви и умеют быть преданными.

— Мои желания не отличаются от ваших. Я тоже хочу, чтобы беда обошла стороной тех, кого я люблю. А те, кто попал в беду, пусть выздоравливают поскорее. Ну и под конец я пожелала самой себе навести порядок.

— Где? У себя в квартире?

— Нет, у себя в голове.

Кстати подоспевший Лацо избавляет меня от дальнейших расспросов. Обхватив за талию, он отрывает меня от лодки и утаскивает под воду. Через минуту я стремительно всплываю на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, и снова ныряю с головой. Мы играем в догонялки, глаза Лацо смеются.

Под вечер ошалелый от вдохновения, измочаленный Дональд наконец отрывается от пишущей машинки. Когда до нашего хозяина доходит, где он и кто с ним, у него вырывается извиняющийся возглас:

— Не сердитесь, но, по-моему, на сегодня я выложился!

Лацо испускает радостный вопль, Айрис наконец-то осмеливается приблизиться к своему благоверному и тотчас пристраивается у него на коленях. Аккерер чистит пойманную Лацо рыбу, поскольку мы единодушно спихнули черную работу на самого слабого. Элла носится с Сабой наперегонки; умаявшись, они в обнимку валятся на траву. Дональд из-за плеча Айрис следит за манипуляциями Аккерера, и лицо его все больше мрачнеет. В конце концов он не выдерживает:

— Что это у тебя в руках?

— Это рыба. А это — нож, — поочередно демонстрирует Аккерер.

— Какого дьявола ты там вытворяешь?

— Почем я знаю? Вроде бы счищаю чешую…

Отстранив Айрис, Дональд в два скачка оказывается рядом с маленьким человечком, выхватывает у него нож и сноровисто принимается за дело. На лице его досадливое выражение существа высшей породы: он и роман пиши, и рыбу чисти, потому как эти бестолочи ни на что не способны. И тут его вдруг осеняет прозрение:

— А откуда взялась эта рыбина?

Жена с невинным видом простирает руку в сторону озера.

— Оттуда, — говорит она и выразительно кивает. Все мы отлично понимаем ее намек.

Дональд ошарашенно пялится на рыбу, потом переводит взгляд на озеро, не в силах уловить, какая между ними связь.

— И кто же ее выловил? — еще более изумленно вопрошает он.

Ковбой, конечно, в своей излюбленной позе: раскачивается на стуле. Переместив сигарету в уголок рта, чуть ли не возмущенный бестолковостью вопроса, он небрежно роняет:

— Я. Кто же еще?

Дональд все еще удивленно качает головой. Чешуя летит во все стороны, несчастная жертва время от времени выскальзывает из рук, гулко шлепаясь о каменный пол террасы. Иногда она разнообразит аттракцион, грациозно подпрыгивая на полу. Дональда выводит из себя неуместная резвость вроде бы неживой рыбы.

— Эй! — сердито кричит он. — Тебя прикончили, ты теперь, считай, покойница. Ну и нечего тут скакать!

Айрис оторопело смотрит на выпачканные чешуей и слизью стол и пол, затем взгляд ее переходит на отставленную в сторону машинку, а оттуда — на меня. Я улыбаюсь, что вызывает у нее ответную улыбку. Она вскакивает, начинает суетиться, приносит поднос с напитками, я встаю, чтобы ей помочь.

Когда каждому вручен бокал, Айрис растерянно обращается к Дональду:

— А как быть с Эллой?

— Что ты имеешь в виду?

— Понятия не имею, можно ли давать ей рыбу, ведь она с костями. Не знаю, в котором часу надо укладывать ребенка спать, ну и все такое прочее…

— Разве Хмурый не снабдил тебя инструкцией? — справляется Лацо.

— Ты имеешь в виду Даниэля? — Айрис бросает на него сердитый взгляд.

О небо, думаю я, число доброжелателей Хмурого растет.

— Представь себе, не снабдил, — продолжает Айрис. — Он предполагает, что я, будучи женщиной, сама должна все это знать.

— А ты обратись с этими вопросами к Элле, — советую я.

В этот момент появляется сама Элла. Привстав на цыпочки, она обнюхивает мой бокал и недовольно морщит нос.

— Что ты пьешь?

— Джин. По-моему, вкусно. А тебе чего хотелось бы? Принести апельсинового сока?

— Нет, спасибо. Есть молоко?

— Есть. Открой холодильник, и не исключено, что найдешь там не только молоко, но и корову. Дональд ежедневно вливает в себя по несколько литров этого нектара.

Дональд на секунду отрывается от своего занятия, чтобы бросить в мою сторону сердитый взгляд, а рыба пользуется случаем и снова пытается сбежать.

Элла смеется, однако по-прежнему не отстает от меня:

— Дениза, а чья это собака? Жаль, что не твоя!

— Почему жаль?

— Тогда бы ты могла на время отдавать ее мне, и я бы заботилась о ней. Летом мы вообще не разлучались бы, а когда начнутся занятия в школе, Саба оставалась бы одна всего на несколько часов.

— Ты серьезно? Ловлю тебя на слове. Если Айрис позволит, я оставлю здесь Сабу на целую неделю.

Взвизгнув от радости, Элла нечаянно расплескивает мой джин, остатки я залпом допиваю. Входит Айрис с кружкой молока.

— Дениза говорит, что Саба может остаться с нами на неделю, если ты разрешишь.

— Очень кстати. — Айрис гладит девочку по голове. — По крайней мере будет кому охранять нас.

Дональд не выдерживает единоборства со скользкой рыбиной.

— Женщины! — отчаянно взывает он к нам. — Займитесь кто-нибудь этой чертовой рыбой, или я закину ее обратно в озеро!

— С чего начнем? — деловито осведомляюсь я, подходя к павшему духом сочинителю. — С того куска, что лежит на доске, или с того, что валяется на полу? А может, с головы? Смотри-ка, она заинтересовалась твоим романом!

Рыбья голова с остекленелыми глазами покоится на папке с рукописью и пускает кровавый сок. При виде такого кощунства Дональд сатанеет.

— Кто это сделал? — Творческая личность вмиг преображается в сыщика.

Мы все дружно трясем головой. Дональд подозрительно оглядывает нас, затем резким движением сбрасывает рыбью голову на пол. Откуда ни возьмись подлетает Саба, хватает голову и убегает с добычей.

— Так тебе и надо! — не унимается возмущенный романист. — Съешь ее, Саба!

Мы веселимся вовсю, раздосадованный писатель тоже присоединяется к нам, и в результате не сразу улавливаем приближающийся шум мотора. Наше внимание привлекает свет фар. В сгущающихся сумерках к дому подкатывает автомобиль, и в первый момент все удивлены: сегодня мы больше никого не ждем.

— Даниэль! — радостно вопит Элла и бежит навстречу.

Серая «мазда» становится возле прочих машин. Затем отворяется дверца и Хмурый выбирается наружу. Лица его не видно, однако нельзя не заметить, что на ногах он держится как-то неуверенно. Элла подбегает к отцу, он наклоняется к ней, что-то говорит, затем целует в щеку, и оба на миг замирают, прижавшись лицом к лицу.

Затем Хмурый выпрямляется и идет к нам. Когда он попадает в полосу света, удается разглядеть его. Зрелище, прямо скажем, не для слабонервных. Выходит, сегодня его очередь!

— Что с тобой стряслось? — не выдерживает Лацо.

Дональд сует Хмурому бокал, и тот разом опрокидывает в себя коньяк. Потом произносит своим низким, рокочущим голосом:

— Попал в небольшую передрягу.

Айрис берет измордованного сыщика под свою опеку:

— Идем, покажу тебе, где умыться.

— И здесь сойдет! — Хмурый указывает на зеркально ровную водную гладь.

Айрис уводит его в дом, а на лужайке продолжаются приготовления к ужину. Прекрасный способ занять себя, и я превращаюсь в стряпуху. Укрощенная рыба больше не причиняет хлопот.

Хмурый проходит мимо меня, я слышу, как он с шумом плюхается в воду.

Ужинаем мы под открытым небом, усыпанным звездами, при лунном свете; рыбу запиваем вином. Звучит тихая музыка, негромкая речь мужчин сливается в равномерный, неразборчивый гул. Сонная Элла, попрощавшись, отправляется на боковую. Саба преданно провожает ее, затем возвращается к нам и укладывается поблизости.

Я встаю и иду прогуляться. Здесь мною исхожена каждая тропка, знаком каждый камешек, поэтому и в потемках ориентируюсь без труда. История с Мартином не дает мне покоя. В особенности не нравится мне, что здесь замешан Хольден. Я принимаю решение: будь что будет, втравлюсь-ка я в это дело. Пока не произойдет ничего экстраординарного, Шефа ставить в известность не буду, иначе он мне голову оторвет. Если Хмурый и впредь намерен отстранять меня от участия в розыске сбежавших мотоциклистов, будет вагон времени, чтобы выяснить, кто и почему до полусмерти избил моего брата. Несомненно, следует повыспросить у Дональда, как далеко удалось ему продвинуться в расследовании дела об исчезновении Атри. Вся хитрость в том, чтобы уловить момент, когда он не стучит на машинке и не паясничает, развлекая компанию. Боюсь, что это будет не так-то просто.

Если разгуливаешь по ночам в качестве живой приманки, то настораживаешься при малейшем шорохе. Я тотчас улавливаю шаги позади и оборачиваюсь. Ко мне приближается темная фигура, лунный свет скользит по широким мужским плечам, и я сразу узнаю полуночника.

Он заговаривает первым, и тембр его голоса вновь вызывает во мне привычный трепет.

— Со слухом у тебя все в порядке.

— Далеко ли собрался?

— Крадусь за тобой по пятам.

— Правильно делаешь. У меня к тебе тысяча вопросов.

— В связи с чем? — Теперь мы стоим лицом к лицу.

— Прежде всего насчет мотоциклистов…

— Ты забыла, что сегодня у тебя нерабочий день? — перебивает меня Хмурый. — Как твои пострадавшие?

— Оба пришли в себя. Мартин, хоть и не очень разборчиво, но говорит; Круз строчит записки, поскольку говорить не может, у него сломана челюсть. Словом, мои подопечные идут на поправку. А с тобой что приключилось?

— Ничего страшного.

— Доводилось мне слышать о мужчинах… — начинаю я свою обычную присказку, но Хмурый действует столь решительно, что я не успеваю должным образом среагировать. Он попросту зажимает мне рот.

Взглянув поверх его ладони, я вижу, что он улыбается. Я вскидываю ногу и резко выбрасываю ее вперед. Словно в бальном танце, Хмурый изящно делает шаг в сторону, и мой удар приходится мимо цели.

Но это еще не конец. Не отнимая ладони от моего рта, Хмурый заставляет меня сесть, затем отпускает.

— Не нравится мне твой стиль, Хмурый! — возмущенно заявляю я.

— Оставь ты эту свою блажь!

— Которую из многих?

— Ладно, неважно… Я очень стосковался по дочке. После смерти жены мы с Эллой, в сущности, не расстаемся. Трудно будет выдержать без нее целую неделю.

Опершись на локоть, я вытягиваюсь на росистой траве и рассказываю про Золотую рыбку. Хмурому нравится эта история. В неярком свете луны я вижу его профиль: внушительный, прямой нос, упрямую линию рта.

— А ты что загадала? — внезапно ошарашивает он меня вопросом.

— Ты точно так же любопытен, как твоя дочь.

— Должно быть, это у нас фамильная черта. Но ты не ответила на вопрос.

— Относительно моих желаний? Третье напрямую касалось тебя.

— Добрая душа эта ваша Золотая рыбка. Что ни загадаешь, сбывается.

Какое дивное место! Ночь, луна, душистая поляна. Сюда бы еще рюмку подкрепляющего, поскольку силы мои на исходе. Хмурый недвижно застыл со мной рядом, и слова его застают меня врасплох.

— Меня влекло сюда не только желание повидать Эллу. Я больше, чем следовало бы, думал о тебе.

— Зная твои масштабы, предполагаю, что это раза два за день.

Хмурый смеется и приникает к моим губам. Всего лишь на миг, затем вновь выпрямляется. Выждав, пока сердцебиение успокоится, я небрежно роняю:

— В твоем понимании это порыв необузданной страсти?

— Хотелось бы кое-что уточнить.

— А именно?

— Ты всегда мелешь языком, лежа под очередным своим любовником?

— На мой вкус, твой стиль недостаточно поэтичен.

— Мне тоже кое-какие мелочи не по вкусу.

— Торгуешься, как на базаре, черт тебя побери! Или у тебя такой принцип: прежде обговорить все подробности? Нет у меня ни сифилиса, ни СПИДа, других сюрпризов тоже не припасено. Я — самая обыкновенная женщина.

— А Круз?

— С ним все в порядке, не считая уймы переломов, — смеюсь я. — Круз тебя смущает?

— Да.

— До чего же ты въедливый тип! Ну и что тебе желательно услышать?

Даниэль вытягивается на траве, подложив руки под затылок. Разумеется, на мой вопрос он не отвечает, он и так столько наговорил, что даже мне кажется многовато. Я поворачиваюсь, чтобы видеть его лицо. Затем приникаю к его груди; любопытно, надолго ли хватит его стойкости. Обвив шею Даниэля рукой, ласково провожу пальцем по его лицу. Правда, я кое-что упустила из виду. Хотя ему отведена роль подопытного, а мне — экспериментатора, результат я тотчас ощущаю на себе. Подобный эффект наблюдается весьма редко. Одно лишь прикосновение к другому человеку вызывает у меня приступ тахикардии, в глазах мутится, с дыханием начинает твориться какая-то ерунда. Такие симптомы встречаются не часто, максимум раза два в жизни. Если мне не изменяет память, впервые с этим чудом природы я столкнулась в девятнадцать лет. С тех пор все жду второго случая.

И вновь мне приходится нарушить молчание:

— Круз знает, что я останусь при нем, пока он не поправится.

Я чувствую, как бешено колотится сердце Хмурого. В больнице такое состояние пациента вызвало бы среди персонала переполох. Молот у меня под правой грудью бухает с частотой не меньше двухсот ударов в минуту. Даниэль, как и я, дышит судорожно, ловя воздух открытым ртом. Озерный берег богат озоном, как ни одно другое место на земле, и все же мы оба задыхаемся. Я вижу, как Даниэль закрывает глаза, и целую его в губы. Он отвечает на мой поцелуй с такой страстью, что почти причиняет мне боль.

Высвободив руки из-под головы, он крепко обнимает меня за талию; мы перекатываемся друг через друга, он наваливается на меня всем телом, я беру его лицо в ладони и прижимаюсь губами к его губам. Затем глажу его спину, поочередно перебирая все мускулы, благо их там предостаточно. У пояса белых полотняных брюк моя рука на миг замирает, затем перемещается ниже. Я ласкаю его узкие, литые бедра, гладкую, упругую кожу.

Даниэль поднимает голову.

— Не пора нам домой? — Голос его звучит хрипло.

— Успеется, — отвечаю я и снова ищу его губы.

Он находит мои, однако не останавливается на этом, покрывая поцелуями шею, плечи. Руки его ласкают меня с интересом первооткрывателя и с поразительной изобретательностью. Вот уж никогда бы не подумала, что Хмурый способен проявить творческую инициативу по этой части. Вообще не предполагала в нем способностей, какими он изумляет меня в последующие минуты. А впрочем, отчего бы не признаться, что нечто подобное я все-таки ожидала, иначе с чего бы последние недели буквально места себе не находила!

Мы лежим в душистой траве, одежда наша в беспорядке разбросана вокруг. Над головой у меня темное небо с мириадами сверкающих звезд, позади — уходящий вверх склон холма, по коже пробегают разряды тока от прикосновений Хмурого, от его поцелуев. Затем у меня вырывается возглас освобожденного желания и сладкой истомы и сознание мое отключается.

То, что происходит со мной, не поддается описанию, я удивляюсь, что еще жива. Не знала, что умирают не только от горя, но и от блаженства.

Когда мы с Хмурым возвращаемся, у костра сидят лишь Лацо и Дональд. Мой друг вроде бы не замечает нашего появления, но ковбой не удерживается от реплики:

— На людях эта парочка готова разорвать друг друга на куски, а наедине — вот вам, пожалуйте.

Дональд поднимает взгляд — задумчивый, мечтательный, отблеск костра чертит на его лице причудливые узоры.

— Я хочу работать, — жалобным тоном произносит он.

— Кто мешает? — сочувственно отзываюсь я.

— А вы сможете спать под стук машинки?

— Ради тебя мы на все согласны, — великодушно отвечает Лацо.

— Что это ты собираешься печатать? — интересуется Хмурый, ничего не знающий про творческие муки Дональда.

Дональд бросает на меня обиженный взгляд.

— Ты ему не сказала?

— О чем? — с невинным видом спрашиваю я.

— Значит, не сказала, — сокрушенно качает он головой. — Тогда о чем вы там говорили? И вообще, где вас так долго черти носили?

— Мы были в кино, — бросаю я и, желая пресечь дальнейшие расспросы, поворачиваюсь к Даниэлю: — Мой друг пишет роман.

— Ясно, — кивает Хмурый и спрашивает: — Вместе с Дональдом?

Лацо разражается неприличным хохотом, я пинаю его в лодыжку. Он, сграбастав меня в охапку, перебрасывает через костер. Я лечу, не дыша, пока меня не подхватывает Дональд и, опустив на землю, тотчас прячет голову, поскольку я жажду мести. Затем поспешно вздевает обе руки кверху в знак того, что сдается. Коллеги не любят сражаться со мной, поскольку я избегаю ближнего боя, стараясь держать дистанцию в поединке с мужчинами, превосходящими меня весом и силой. Я предпочитаю пускать в ход ноги. Когда взлетаешь в воздух, чтобы вмазать ногой, тут уж не соразмеряешь силу. Поэтому мои противники решают капитулировать. К тому же Дональд начинает впадать в транс — верный предвестник вдохновения. В полной прострации бродит по Лужайке, не замечая, что вот-вот угодит в костер. Счастье, что вовремя успевает свернуть в сторону.

Лацо воюет с Даниэлем, но борьба односторонняя: ковбой держит в руках два полных бокала, один из которых пытается навязать Хмурому, а тот отказывается. Лацо не унимается, и я спешу Даниэлю на выручку. Пробую, что там за жидкость. Джин! Как давно я о нем мечтаю! Я с наслаждением опрокидываю в себя содержимое бокала.

Раздается стук машинки, тарахтящей, как пулемет; нетерпеливые пальцы Дональда не щадят клавиш. На бумаге рождаются строка за строкой, и, проходя в дом, я слышу, как Дональд сам себе диктует. Он не отрывает глаз от листа бумаги, опасаясь, как бы не заехать за поля и тем самым не пустить по ветру ценные мысли. Метод в принципе правильный, но у него один недостаток: Дональд часто делает опечатки; в таких случаях, бормоча проклятия, он исправляет ошибку, затем, разогнавшись, нещадно терзает многострадальную машинку… до очередной опечатки.

Когда, приняв душ, я ныряю в постель, творческое неистовство Дональда достигает апогея и пулеметный стрекот слышен даже в моей комнате. Я натягиваю на голову одеяло, на чем свет стоит кляня Дональда. Только и слышно: тук-тук-тук-туктуктук, щелк, щелк, черт тебя побери; краткая пауза, затем все повторяется сначала. Эмоциональные вставки весьма однообразны.

Разнообразия ради отворяется дверь, и по голосу Хмурого я чувствую, что он улыбается.

— Спишь?

— Уснешь тут!

— Он и вправду пишет роман?

— Клянется и божится, что да. Тебя это удивляет? Признаться, я и сама не ожидала, хотя Дональд давно грозил разрешиться шедевром. Ты ведь ничего о нас не знаешь. Дональд — мой друг, и, пожалуй, единственный. Ему можно поплакаться в жилетку, перед ним нет нужды постоянно строить из себя этакого суперсыщика в юбке. Дональд — человек совершенно необыкновенный, и если он вдруг взялся за сочинительство, то результат наверняка будет ошеломляющим. Поэтому от нас требуется скоротать бессонную ночь с должным пиететом.

— С пиететом все в порядке. — Хмурый усаживается рядом со мной. — Но объект преклонения я, вероятно, вправе избрать самостоятельно.

— Лишь при условии, что на долю моего друга-сочинителя тоже кое-что останется.

— Договорились. Я хочу спать здесь. С тобой.

— Я слышала из твоих собственных уст утверждение, будто ты любишь спать только один.

— Вкусы меняются. Теперь бессонная ночь под стук пишущей машинки для меня предел мечтаний.

Даниэль укладывается рядом со мной, заложив руки за голову. Я пристраиваюсь у него на плече, он отводит мои волосы от своего лица, и рука его, продолжая движение, ласкает меня.

И тут я совершаю промах.

— Скажи, тебе что-нибудь говорит имя Хольден? — спрашиваю я. — Йон или Любош Хольден?

Даниэль замирает, но всего лишь на мгновение. Затем вскакивает столь резко, что я отлетаю в сторону. Схватив меня за плечи, он кричит мне прямо в лицо:

— Как ты узнала?

— В чем дело? Рехнулся ты, что ли?

Отпустив мои плечи, Хмурый включает свет. Пристально вглядывается мне в глаза. Постепенно лицо его смягчается.

— Мне так хотелось уберечь тебя от этого, — с улыбкой говорит он.

— От чего на сей раз? Любопытно узнать, зачем ты пудрил мне мозги, когда я впервые поинтересовалась бандой мотоциклистов? Навешал лапши на уши, вместо того чтобы честно поделиться информацией. Почему?

— Потому что ты заинтересовалась рокерами в связи с Мартином.

— Ну и что?

— Длинная история…

Я пожимаю плечами:

— Времени у нас навалом.

Встав с постели, иду в дальний конец комнаты. Всей одежды на мне — пышные волосы, да и те в беспорядке. Даниэль стыдливо отводит глаза, а я запускаю в него туфлей и, отыскав пачку сигарет, закуриваю.

— Накинула бы на себя что-нибудь, — советует он, раскачивая на пальце мою туфельку. Сам-то Даниэль вроде бы одет — на нем неизменные белые полотняные брюки, — но если вам доводилось видеть мужчину в штанах свободного покроя и из тонкой материи, вы знаете, что это куда хуже, чем неприкрытая нагота. Не обращая внимания на его деликатную просьбу, я возвращаюсь к постели и усаживаюсь в ногах, натянув на плечи легкое одеяло.

— Вся эта история не понравилась мне с самого начала, когда Шеф под видом рокеров послал вас с Дональдом на разведку. Нет чтобы снабдить подробной информацией, так он с размаху швырнул вас в глубокую воду. Ну а если бы вы, не дай бог, напоролись на них? Знала ты о башмаках со стальной прокладкой, об изуверской жестокости бандитов?

— О жестокости была наслышана.

Хмурый неодобрительно качает головой.

— Не поленись в понедельник перелистать досье. Я собрал все, имеющее к ним отношение, перелопатил все материалы, связанные с разбойными нападениями рокеров, и обнаружил кое-какие любопытные подробности. Первый случай, как тебе известно, произошел осенью. Налетчиков было двое. Они инсценировали несчастный случай, а когда ничего не подозревавший водитель остановился, его убили. В машине находилась еще молодая женщина, ее избили и изнасиловали. За отсутствием улик дело заглохло. Но осталась крохотная зацепочка: личность жертвы. Поскольку убитый был профессиональным гангстером, возникла версия о разборке между враждующими группировками. На том и порешили.

Очередной налет произошел весной, но никому даже в голову не пришло сопоставить оба случая. На сей раз обошлось без убийства, мужчину избили до полусмерти и ограбили. К счастью, в машине он был один. Третий случай разыгрывался по отработанному сценарию; женщину, сидевшую за рулем, изнасиловали оба налетчика. Кто-то из живущих поблизости вызвал полицию, и бандитам удалось улизнуть лишь в последнюю минуту. Последовал короткий перерыв между налетами, а в следующий раз рокеров было уже трое. Третий — невысокого роста и щуплый — стоял на стреме, почти не вмешиваясь в ход событий, разве что разок-другой «для понта» пнет беззащитную жертву. Башмаки со стальной прокладкой не раз упоминались в показаниях свидетелей, нанесенные ими удары пострадавшие называли «убийственными».

Я отправился с визитом к девушке, жертве самого первого, осеннего, нападения; к тому времени она несколько пришла в себя и была в состоянии говорить о случившемся. Увидев, что ее приятеля избивают, она наглухо закрыла в машине дверцы, но от волнения не могла включить мотор, и, пока возилась с зажиганием, один из бандитов заметил, что она пытается улизнуть. В ярости он стал пинать кузов машины, волосы дыбом вставали от этих жутких ударов, вспоминала несчастная девушка. Затем, словно ударом молота, одним-единственным пинком бандит вышиб боковое стекло. Согласись, обычным ботинком не так-то легко разбить стекло машины.

Я поподробнее выяснил личность убитого, и у меня зародилось подозрение, что парни в кожанках — обыкновенные наемные убийцы. Возможно, они сидели без работы, вот и откликнулись на первое же предложение. Велика важность убрать кого-то, в особенности если обломится жирный кусок! Однако к весне денежки растранжирили, а может, заработанного им показалось мало, но факт, что они пристрастились к легкой наживе. Меня заинтересовало, кто их нанял. Кому стал поперек дороги убитый гангстер? Параллельно я вел поиск мотоциклистов, но напасть на их след оказалось не так-то просто. Я не имел ничего против того, чтобы привлечь к этому делу тебя.

Вскоре всплыло имя Йона Хольдена. Хольден — темная лошадка, гангстер, главарь чисто мафиозной организации. При этом к нему не подкопаешься. Сам он никого и пальцем не тронет, но каждый, кто посмеет перейти ему дорогу, обречен на смерть. Нанятые через посредников платные убийцы даже не подозревают, кому понадобились их услуги, а стало быть, и не могут дать показания против Хольдена.

Шеф потребовал, чтобы я изложил свои соображения в письменном виде. Сама знаешь, в официальных рапортах можно разводить канитель, а можно представить дело таким образом, что его только и останется списать в архив. Но, по мнению Шефа, разумнее всего пренебречь первым разбойным нападением и сосредоточить внимание на мотоциклистах. Я не стал настаивать на своем. Прочесал добрую половину архива и обнаружил бессчетное количество дел — замороженных, отложенных в сторону, а то и вовсе списанных, хотя оттуда можно бы извлечь немало полезной и конкретной информации. Да, к Йону Хольдену удалось бы подобраться, но кому-то это очень не по нутру. Вот почему я и взвился под потолок, когда ты упомянула Хольдена. Как ты вышла на этого типа?

— Знаешь, все это для меня совершенная новость. Лично я к Хольдену пришла иным путем. — Я пересказываю сведения, почерпнутые от Мартина и Круза, и тут вдруг меня осеняет: — Если твое предположение верно, то какая участь ждет мотоциклистов? Ведь со вчерашнего дня они объявлены в розыск, в печати и по телевидению обнародованы их имена и фотографии. Если первый налет был совершен по заказу Хольдена, вполне вероятно, что теперь он позаботится заткнуть им рты. Бандиты эти наверняка примитивные тупицы, выколотить из них правду ничего не стоит, при виде моего пистолета они чуть в штаны не наложили. Конечно, весь вопрос в том, много ли им самим известно о Хольдене.

— Ну а если даже что-то известно, неужели они настолько глупы, чтобы обратиться к нему за помощью? Ведь они вынуждены скрываться, их имена и физиономии растиражированы по всей стране, а жить-то им на какие-то средства надо. Я выявил круг знакомств этой парочки, но не думаю, чтобы кто-то из приятелей согласился укрывать их долгое время. И есть еще одно немаловажное обстоятельство. — Хмурый делает затяжную паузу, прежде чем продолжить. — С какой бы стороны мы ни подбирались к Хольдену, рано или поздно его кто-нибудь да предупредит. В лучшем случае у нас попросту отберут дело. Но в худшем — мы так дешево не отделаемся. И я должен помнить об Элле, она для меня дороже всего на свете.

— В понедельник подадим в отставку.

Даниэль досадливо отмахивается. Затем, чуть погодя, лицо его озаряет улыбка.

— Я никогда не бывал в Японии. А карьеру свою начал здесь, в этом городе. Как-нибудь расскажу, почему мне пришлось отсюда убраться. Ты в ту пору еще за партой горбилась.

— Почему ты вернулся?

— Не сумел прижиться, пустить корни ни в одном другом месте. А когда жена умерла, мое пребывание на чужбине и вовсе потеряло смысл. Меня тянуло сюда. Здесь я родился.

— Любопытно… — замечаю я. — Едва речь заходит о гангстерах, у тебя развязывается язык. А стоит заговорить о твоей персоне, как отделываешься скупыми фразами.

— Если у тебя это так легко получается, расскажи лучше о себе, — усмехается Даниэль.

— Согласна, мне тоже нелегко говорить о себе. Но если ты будешь задавать вопросы, я смогу ответить.

— Я ведь уже задал вопрос. Например, о твоем друге.

— Столь высокопарно ты величаешь Круза? Называй его попросту моим любовником.

— Да, к тебе не протолкаться.

— Два любовника еще не создают давки. Ты где воспитывался, не в монастыре, часом?

Хмурый молчит. Он опять стал прежним, таким, как вчера, когда я из-за него готова была лезть на стенку. Выражение лица отчужденное, замкнутое, да и сердце на замке. Я улыбаюсь ему. К черту Хольдена и прочую нечисть! Хотя бы до понедельника. Сейчас мы в раю, именуемом Озерный берег.

Я выключаю лампу. Даниэль по-прежнему сидит в застывшей позе. Сбросив с плеч одеяло, пересаживаюсь к нему на колени, отыскиваю губами его ухо, пробую на вкус. Но прежде чем употребить в пищу, шепчу:

— Сказать по правде, я вот уже некоторое время обмираю по тебе. Надеюсь, со стороны было не слишком заметно. Я и сама с удивлением отметила за собой эту слабость. От Круза тоже не укрылась перемена во мне. Он стал допытываться, отчего я его до себя не допускаю, почему избегаю его. Что я могла ответить? Сказать, что влюбилась в Луну или Солнце? Не воображай, будто я перед сном шептала твое имя, уткнувшись лицом в подушку. Просто нервничала, вела себя как последняя стерва, сама не зная почему.

— А если бы призналась себе, трагедия бы стряслась?

— Конечно! Кто ты такой? Хмурый, только и всего.

— Сейчас ты произнесла это слово в последний раз.

— Вот еще!

— Да!

Хмурый больно стискивает мое плечо. Правда, в следующее мгновение он меня целует, и не сказать, чтобы это было мне неприятно, но я не поддаюсь на вымогательство. Впрочем, и в пререкания не вступаю, тем более что мигом забываю причину разногласий. Мы лежим на постели, сплетенные в клубок, и не понять, где чьи руки-ноги. Да это и несущественно. Несущественно все, кроме того, что с нами происходит. Но я готова откусить язык, лишь бы не проболтаться ему: то, что он вытворяет со мной, и есть самое настоящее чудо.

Трудно сказать, часы прошли или минуты. Голова его лежит у меня на плече, рука нежно касается моего тела, он бормочет что-то ласковое — мой Хмурый.

— Тебе нелишне знать: ты мне нужна, — в полусне шепчет он.

Разумеется, нелишне… Вот он и уснул. Не без досады я отмечаю, что мой избранник ухитряется делать признания, равносильные жизни или смерти, походя и с долей высокомерия, словно дает официанту на чай. При случае пристукну его за такие штучки, а пока пусть отсыпается. Какое-то время я еще прислушиваюсь к неумолчному стуку пишущей машинки и проклятиям Дональда; голос у него сел до хрипа. Интересно, очухается ли к завтрашнему дню? Вряд ли. Творческие личности, когда на них снисходит вдохновение, иной раз способны провести в трудах без сна трое суток кряду. Если на Дональда нашел стих, значит, к нему не подкатишься со служебными делами, не заведешь разговор про Хольдена. Знать бы, как чувствует себя Мартин. Оболтус, чуть не отправился на тот свет, из зависти к сестрице решив поиграть в сыщика! А мама, напротив, стесняется, что дочь у нее сыщица. Ей хотелось бы видеть меня пианисткой. Смех, да и только!

Даниэль во сне прижимается ко мне, дышит в ухо. Нужны арфа или скрипка, чтобы выразить переполняющие меня чувства.

Понедельник начинается с объезда больниц. Первый визит — к Мартину. Этот уже вовсю орудует здоровой рукой — ест без посторонней помощи. При моем появлении Мартин ухмыляется. Физиономия его уже не так ярко расцвечена синяками, как несколько дней назад, да и речь куда разборчивее.

— Завтра меня переведут из реанимации.

— Очень рада. Видно, что тебе лучше.

— Невооруженным глазом? — пытается он острить. — Как провела уик-энд?

— Хорошо.

— Я тоже. Папа обещал мне купить «харлей».

— Ты не заслужил такого подарка. — Я глажу брата по щеке, но моя ласка оставляет его равнодушным; он сосредоточенно жует.

Придвинув к постели стул, я усаживаюсь. Мартин наконец обращает на меня свой взор и пристально вглядывается в лицо. Губы его кривятся в язвительной усмешке.

— Что с тобой стряслось, Ден? Цветешь, как майская роза! — Только брат умеет преподносить комплименты в столь насмешливой манере.

— Перестань ко мне цепляться! — отбиваюсь я.

— Ты что? Я на полном серьёзе. Ты вся… как бы это сказать… лучишься, что ли.

— Лучись и ты. К приему твоих излучений готова. Вопрос первый: говорил ты кому-нибудь о том, что с тобой произошло?

Мартин улыбается, но взгляд его серьезен.

— Нет. Да я и сам толком ничего не помню. Там была Атри и еще два каких-то типа. У нас вроде бы шел разговор, а дальше в памяти полный провал.

— Не валяй дурака! Постарайся вспомнить, где это было. И что, собственно, произошло? Тебе удалось поговорить с Атри?

Лицо Мартина каменеет. Он закрывает глаза, и я с трудом разбираю его тихий шепот.

— Помню слова одного из мужиков, и ничего больше. Не сердись, Ден…

— Все о'кей. Ты только повтори мне эти слова.

— «Советую забыть о нашей встрече». И тут мне сломали руку.

Кажется, я понимаю Мартина, но я столько раз заблуждалась… Да и чем я сейчас могу ему помочь?! Меня злит собственное бессилие, и я перевожу разговор на другую тему, хотя и весьма неуклюже:

— Слыхал про веселенькую историю с Крузом?

Мартин отрицательно качает головой.

— Тогда слушай. Мы напоролись на банду рокеров, хотя у нас и в мыслях не было искать с ними встречи. И Круза разделали под орех, так что теперь он тоже отлеживается в больнице. Очень прошу тебя, Мартин, кто бы ни расспрашивал тебя о случившемся, говори, что ничего не помнишь. Ни-че-го, понял? Об Атри — даже имени ее не упоминай. Конрад был у тебя?

— Был. Но я тогда еще не мог говорить. Тебя рокеры не тронули?

— Меня — нет. В машине Круза, в бардачке, завалялась пушка. Круза мне защитить не удалось, сама еле-еле отбилась.

— Арестовали их?

— Многого ты от меня хочешь, Мартин. Я всего лишь слабая девчонка. Стрелять стреляла, двоих ранила, стольких же упустила. На месте происшествия остался один бандит — валялся без памяти, не мог сбежать. Так что никакого подвига я не совершила. По-моему, подвигов вообще не бывает.

— Хватит меня запугивать! Я и без того перетрусил дальше некуда, — бесстрастным тоном говорит он и добавляет: — Терпеть не могу Круза, но все же расскажи поподробнее, что с ним.

— Все о'кей, не считая нескольких переломов. Извини, мне пора бежать. Что принести завтра? Хочешь чего-нибудь вкусненького, может, фруктов?

Мартин молча смотрит на меня, и я, в полной оторопи, замечаю в его глазах слезы.

— Вот уж не ожидал, что ты станешь запугивать меня, — срывающимся голосом произносит брат.

— Я тоже не ожидала, что ты наделаешь глупостей.

— Мне хотелось тебе помочь…

— Героем тебе стать хотелось, дружок.

— Иди к черту, Ден.

— Иду. Но знай, весь этот разговор…

— Не оправдывайся! Что это ты вдруг вздумала со мной носиться? Пока я был дома, ты общалась со мной гораздо реже, чем теперь, когда я угодил в больницу. И нагоняешь на меня страху исключительно ради собственного спокойствия.

— Ты законченный кретин, братец мой. Разумеется, я думаю о собственном спокойствии, потому что люблю тебя. По-твоему, можно оставаться спокойной, когда родным угрожает опасность?

— Коли так, тащи мне ананас! — Королевским жестом братец указывает на дверь, давая понять, что аудиенция окончена.

— Можно к тебе приложиться? — с улыбкой спрашиваю я. Мартин отмалчивается, и я наклоняюсь к его лицу. По пути из больницы я мысленно прокручиваю в памяти увиденное, и лишь сейчас до моего сознания доходит множество благоприятных признаков: катетер отсутствует, капельница тоже, монитор отключен. Парень выздоравливает. Физически. Но, вероятно, никогда не узнать, через какие душевные испытания он прошел. Придется довольствоваться догадками. Ясно одно: лучше бы взросление свершилось как-то иначе.

Круз тоже выглядит получше. Он уже обзавелся всем необходимым для активного общения — ручкой и блокнотом в твердой обложке. Мне тотчас вручается очередное послание, и я краснею, читая его. Прочтя до конца, медленно опускаю листок.

— Решил меня пошантажировать?

В голубых глазах Круза ни искорки веселья. Он тянется за ручкой, но я успеваю отодвинуть ее подальше.

Не в силах смотреть ему в глаза, отворачиваюсь к окну.

— Не пиши мне больше подобных вещей. Ничего изменить нельзя. Процесс необратим, пользуясь твоим любимым выражением.

Меня выручает врачебный обход. Как только профессор со свитой заполняют палату, я с облегчением вскакиваю — и за дверь.

Мои каблуки гулко цокают по выложенному плиткой коридору. Торопливо огибаю лениво прохаживающихся больных, миную вялых медсестер за стойкой. Персонал еще не «раскачался» после выходных дней, однако автоматизм привычки делает свое дело.

Тот же самый автоматизм привычно ведет меня в родную контору. Дональд, обложившись бумагами, кемарит за своим столом. Я решительно подступаю к нему; вскинув на меня взгляд, он пытается улыбнуться.

— Прежде чем свалишься со стула, хочу задать тебе парочку вопросов.

— К твоим услугам.

— Что тебе удалось выяснить про Беатриссу Холл?

— Это кто, героиня какого-то романа?

— Мне надоели твои глупые шуточки, Дональд!

— Поня-ятно.

Похоже, он вот-вот уснет. Голова все ниже клонится на грудь, но я начеку. Захлопываю дверцу письменного стола, зная его привычку ставить ногу на край нижнего ящика. Дональд вздрагивает и сует мне в руки охапку бумаг, разложенных перед ним на столе:

— Здесь все про твою Беатриссу.

Я утаскиваю добычу в свой угол, штудирую материалы, однако не вылавливаю ни малейшей зацепки. Дональд не пожалел труда и в десятках самых разных мест навел справки о пропавшей женщине. Но его хлопоты не увенчались успехом. Под конец он добрался даже до Хольдена — правда, не до него самого, а до его помощника. Сыщика вежливо проинформировали, что означенная дама действительно обращалась к Любошу Хольдену по поводу работы, но, поскольку в назначенный срок на службу не явилась, вакантное место было предоставлено другой женщине. Речь шла о секретарской работе: делопроизводство, телефонные звонки, машинопись.

— Дональд, ты хорошо помнишь разговор с помощником Хольдена? — вновь пробуждаю я ото сна несчастного романиста.

— Если поднапрячь извилины, может, и вспомню.

— Так напряги, пожалуйста.

— Тебя интересует то, чего нет в протоколе?

— Совершенно верно.

— Имеются в виду мои личные впечатления? Типично женский подход. Помощник начал оправдываться, почему так спешно вместо Беатриссы Холл приняли другую женщину. Он сослался на то, что работа, мол, носит конфиденциальный характер, поэтому пришлось копнуть поглубже семейные обстоятельства будущей сотрудницы, и Хольдену не понравилось, что у нее муж пьяница. Если бы он и взял ее на работу, то лишь потому, что женщина эта прежде служила у его отца и старик благоволил к ней.

— Атри вела переговоры лично с Любошем Хольденом?

— По словам помощника, да. Кстати, дом Хольдена показался мне странным. Во-первых, туда не так-то легко попасть. Во-вторых, там полным-полно накачанных амбалов. Даже помощник больше смахивал на телохранителя. Чего они боятся?

— Хольдену якобы угрожают похитить его сына.

— Его сына? Шутка сезона! — Дональд несколько оживляется.

— А почему бы и нет?

— Да потому, что тогда похитителям придется иметь дело со старшим братом, Йоном Хольденом. А тот во гневе страшен.

— Выражайся точнее. — Через открытую дверь я вижу Марион Терон, с деловитым видом идущую по коридору.

— Отвяжись ты от меня с этой чепухой! — отмахивается Дональд. — Беатрисса Холл сбежала от пьяницы мужа с каким-нибудь дружком, и все дела. Рано или поздно она объявится. Хольден здесь ни при чем.

— Скажи, ты бросил бы двоих детей ради какого-то дружка?

— Ради дружка — никоим образом. И двоих детей у меня нет. Даже одного нет. Почему тебя так интересует это дело?

А, черт, угораздило же меня слоновьей пятой наступить на самое больное место Дональда! Ну да сказанного не воротишь. Союз Дональда с Айрис поистине идеален, единственное их горе — бездетность. В следующий раз постараюсь воздержаться от идиотских вопросов личного характера.

— Младший брат Беатриссы — приятель Мартина, — торопливо поясняю я. — Вот он и беспокоится за сестру.

— Понятно. Через пару недель она пришлет домой открытку из другого города и родственники перестанут беспокоиться.

Я не разделяю его оптимизма.

Хмурый на службе не появляется, и я не знаю, чем себя занять. Купить, что ли, ананас для Мартина? Машину я оставляю на стоянке, рынок отсюда в нескольких кварталах, а оттуда и до нашего дома рукой подать. Не спеша бреду по улицам; погода снова пасмурная, хотя и душно. Время от времени внимание мое привлекают витрины, я останавливаюсь, разглядываю выставленные товары, хотя мысли витают далеко. Покупаю утренние газеты и на ходу просматриваю их.

А вот и сюрприз! Шеф забыл упомянуть, что дал интервью по делу о разбойном нападении мотоциклистов. Его словечки, выражения — короче, его стиль ни с чьим другим не спутаешь. Обо мне он высказывается весьма положительно, жаль только, что забыл продиктовать газетчикам мой адрес. Похоже, у этого склеротика начисто вылетело из головы, что я задержала лишь одного бандита. Чтобы достойно принять парочку остальных, можно хоть сейчас покупать сладости к столу, они не замедлят с визитом. Правда, имени моего Шеф не назвал, но не так-то много «молодых сыщиц» разгуливает в нашей округе.

Интересно, знает ли об этом Хмурый и, если знает, что намерен предпринять? Даже в рыночной суете я не в силах избавиться от досадных мыслей. По возвращении надо будет подкинуть Шефу парочку вопросов, а сейчас я первым делом покупаю ананас, водружаю его на ладони и несу, как горшок с цветком, время от времени вдыхая экзотический аромат, чтобы заглушить запахи переспелого и чуть подгнившего рыночного изобилия. Прогуливаюсь между рядов, рассматривая груды овощей и фруктов всех цветов и оттенков, в глазах рябит от пестроты красок, от людской сутолоки.

Разумнее всего, решаю я, пересечь напрямую это яркое коловращение, поскольку с того конца рынка к моему дому ближе. Так и поступаю. Постепенно начинаю выделять из общего шума знакомые звуки. Прежде всего — рев моторов. Видимо, по утрам площадка для игр отведена детям, а Конрад с компанией вытеснены сюда, на задворки базара, где шум моторов вливается в общий оглушительный грохот вавилонского столпотворения. Раздается и звук сирены: похоже, к рынку приближается полицейский автомобиль.

Я снова утыкаюсь носом в ананас, так как запах гнили и отбросов усиливается. За грудой ящиков проворно мелькает какое-то животное, я успеваю всего лишь на миг зацепить его взглядом. Четвероногое, с серой шерсткой: при большом желании можно принять его за кошку, в противном случае это крыса. Фу, гадость!

Пустой прилавок, позади него запертый на висячий замок склад, на двери написанное от руки объявление: «Через две недели снова буду к услугам покупателей». Чуть ниже дата и неразборчивая подпись. Толпящиеся перед этой дверью рыночные торговцы громко переговариваются между собой, спорят о чем-то, хохочут, отпуская грубые шутки. Предметом шуток служит просачивающийся изнутри склада тяжелый дух, а вернее, домыслы по поводу его природы. Что бы это могло там гнить? Кто-то из присутствующих предполагает, уж не сам ли хозяин, большой любитель выпить. Хватил лишку да и перекинулся в одночасье. Ему возражают, что мешок прошлогодней картошки, сгнившей в жару, дает аккурат такой сладковато-удушливый запах.

Поблизости тормозит патрульный автомобиль, полицейский в форме со скучающим видом направляется в нашу сторону, прокладывая себе путь в толпе. Затесавшись среди зевак, я с любопытством слежу за происходящим. Второй полицейский, сердито жестикулируя, пререкается с рокерами — очевидно, велит им утихомириться. В результате парни газуют сильнее, рев моторов становится и вовсе оглушительным.

— Ну, что тут у вас стряслось? — недовольным тоном вопрошает страж порядка.

— Надо бы открыть склад, сержант, — отвечает ему из толпы долговязый торговец в грязном фартуке. — Сосед оставил внутри какую-то пакость, а вернется не раньше чем через неделю. До тех пор тут совсем очумеешь от этой вони.

— Что бы вам самим не открыть? — Сержанту явно не по душе просьба населения.

— Потому как ежели мы выбросим гадость, какая там гниет, — а уж мы ее беспременно выбросим, иначе задохнемся, — то надо, чтобы официальное лицо подтвердило, что товар и вправду был попорчен.

Заковыристая фраза повергает сержанта в раздумье, и лишь какое-то время спустя ему удается расставить все по местам. Теперь, когда умственные усилия позади, сержант с облегчением машет рукой.

— Да уж, ясно, что там не букет роз. Сбивайте замок, а я поприсутствую.

Долговязый берется за дело, действуя наиболее простым путем: извлекает из кармана фартука связку ключей и поочередно вставляет их в замок. Я едва успеваю переступить с ноги на ногу, как дужка замка отлетает. Дверь склада распахивается, и я поспешно утыкаюсь лицом в ананас, но даже это не помогает. Нестерпимое зловоние шибает в нос, заставляя попятиться.

В точности так же реагирует и долговязый: ворвавшись внутрь, он стремительно вылетает обратно. Не говоря ни слова, зажимает ладонью рот и нос, другой рукой делая сержанту знак, что теперь, мол, его очередь.

Похоже, опять угораздило влипнуть в историю, мелькает в голове мысль, а ноги сами несут меня вперед. В складское помещение я вхожу одновременно с сержантом. Видим мы одну и ту же картину, но реагируем по-разному.

Сержант замирает на месте как вкопанный, а я шарю рукой по стене в поисках выключателя, поскольку окон здесь нет и внутри царит кромешная тьма. Но вот яркий свет заливает помещение, и труп предстает перед нами во всей своей неприглядности. На полу, прямо у наших ног, навзничь, с раскинутыми в стороны руками, лежит молодая женщина. Вокруг головы расплылась лужа застывшей крови. Рот крест-накрест располосован ножом — знак, что жертва поплатилась за болтливость. Верхняя часть туловища обнажена; впрочем, то немногое, что от нее осталось, и смысла нет прикрывать.

Я выхожу наружу. Взгляд мой падает на зажатый в руке ананас, и в голове мигом выстраивается цепочка. Достав удостоверение, я сую его под нос сержанту. Он заглядывает в документ, но рта не раскрывает, стараясь задержать дыхание; я тоже.

Захлопнув дверь, словно тем самым замыкая смрад разложения в тесно заставленном ящиками складе, мы отступаем на несколько шагов. Толпа вокруг нас стремительно растет, долговязый торговец делится впечатлениями, лицо его бледно.

— Пора принимать меры, — говорю я сержанту. — Прежде всего необходимо вызвать Дональда Галла — если не ошибаюсь, именно он ведет расследование этого дела. Через несколько минут вернусь. — С этими словами я торопливо направляюсь к патрульной машине.

Пробиться сквозь плотное кольцо зевак — нешуточная затея. Навстречу мне устремляется какой-то очкарик, мы сталкиваемся нос к носу, и он разевает рот, чтобы послать меня куда подальше. Я сую ему в руки ананас и что есть сил бегу к тому месту, где тусуются рокеры, — все до единого в скафандрах, словно вокруг бушует вьюга. Подлетев к ближайшему из них, кладу ладонь на его руку, сжимающую переключатель скоростей, и помогаю ему сбросить газ.

Малый удивленно поворачивает ко мне голову; шлем на нем отпадный, передо мной то ли герой из «Звездных войн», то ли средневековый рыцарь. Вероятно сочтя, что я хочу сообщить нечто важное, он поднимает забрало и вопрошающе пялится на меня.

— Айвенго, ты знаком с Конрадом?

— Ага, — неприветливо буркает «Айвенго» и делает попытку обхитрить меня, поддав газу. Но я крепко держу его руку и на всякий случай улыбаюсь — вдруг удастся завоевать расположение парня. Какое там, его на такие штучки не возьмешь! Он мужчина серьезный, годов семнадцати, не меньше. Глядишь, не нынче-завтра начнет регулярно бриться по утрам.

— Я — сестра Мартина Врай, — пробую я разыграть свой козырь. — Мне нужно немедленно поговорить с Конрадом.

— Желаешь, чтобы я доставил его сюда? — интересуется он.

— Было бы просто здорово! Знаешь, где он?

Парень кивает и ухмыляется:

— Шибко приспичило?

Мертвой женщине, конечно, не к спеху. Но вдруг мои предположения ошибочны? Действительно ли Мартину захотелось ананаса? Без Конрада мне никогда этого не узнать.

— Невтерпеж! — отвечаю я в том же ключе. — Быстро крутятся колеса у твоего самоката?

Подначка действует. Опустив шлем, парень срывается с места и с решимостью самоубийцы врезается в густой транспортный поток. Остальным рокерам вроде бы поднадоело тут околачиваться, их число постепенно тает.

От патрульной машины ко мне направляется сержант.

— Меры приняты, — докладывает он. В лице ни кровинки. Совсем недавно причина, ради которой его сюда вызвали, казалась пустяковой, сейчас же он считает, что задача ему явно не по плечу. Спору нет, чтобы любоваться на трупы, надо иметь крепкие нервы и желудок.

Минуты ожидания я заполняю мольбами к Всевышнему и даю обет: если на складе, кишащем крысами, находятся бренные останки не Беатриссы Холл, а чьи-то еще, притащу Мартину целых два ящика ананасов. Он мог бы попросить каких угодно фруктов, но лишь ананасы продаются исключительно на рынке.

Айвенго блюдет свой авторитет: успевает обернуться за считанные минуты и возвращается с Конрадом. Тот переводит взгляд с меня на патрульный автомобиль, несколько секунд как завороженный смотрит на синюю мигалку, затем слезает с седла.

— В чем дело?

— Пошли со мной, Конрад.

Я подвожу его к складу, беру парня за руку и распахиваю дверь. Лампочка внутри по-прежнему светит вовсю, и вообще там ничего не изменилось. Конрад заглядывает внутрь, на миг застывает, затем невольно пятится. Но я крепко держу его за руку и ногой захлопываю дверь. Проходит минута, и мне становится ясно: не видать Мартину ящиков с ананасами как своих ушей.

Конрад поворачивается ко мне. Лицо его искажено болью, из груди вырываются рыдания. Уткнувшись мне в плечо, он разражается слезами. Я молча глажу его по голове; понятия не имею, какие слова положено говорить в подобных случаях. Так мы и стоим вплотную друг к дружке, пока не прибывают Дональд и Даниэль.

Пробившись сквозь толпу зевак, они заглядывают на склад, после чего Дональд убегает отдать распоряжения, а Хмурый подходит к нам: руки в карманах, на щеках вчерашняя щетина, взгляд мрачный. Ни слова не говоря, он застывает рядом.

Выплакавшись, Конрад поднимает голову.

— Я тебе еще нужен? Хочу домой…

— Обожди минуту, Конрад! Я могла бы показать тебе ее позднее и в другом месте, но мне хотелось, чтобы ты увидел именно так и ничего — слышишь, ничего! — не предпринимал на свой страх и риск. Сиди и не рыпайся, очень тебя прошу!

— Больно уж крутые у тебя приемы. Прямо не знаю, что сказать… Ну ладно, я пошел.

— После поговорим еще…

Конрад уходит.

— Ты, разумеется, очутилась здесь случайно, — роняет Хмурый.

— Вовсе нет. От нечего делать зашла на рынок купить ананас для Мартина. Кстати, почему я вынуждена изнывать от безделья?

В этот момент я замечаю торчащую из кармана Даниэля газету. Точный дубликат ее имеется и у меня. Выходит, оба мы читаем одно и то же.

Мимо несется Дональд, я перехватываю его.

— Вот тебе и приветственная открытка, — бросаю я ему в отместку за легкомысленное замечание.

— Еще не известно, она ли это. Документов при ней никаких…

— Она, она! Беатрисса Холл. Брат только что опознал ее, и я отправила мальчишку домой. Пусть очухается.

Дональд останавливается, скрещивает на груди руки. На его некрасивом лице мелькает подобие улыбки.

— Кто убийца? Выкладывай!

— Твое дело, ты и распутывай. — Я целую его в щеку. — А меня, считай, уже здесь нет.

Не дожидаясь ответа, я поворачиваю прочь. Даниэль — за мной.

Выбравшись из толпы, облегченно вздыхаю. Хмурый обнимает меня за плечи и приноравливается к моим шагам. Он не говорит ни слова, очевидно предполагая, что я все сама объясню. Делать нечего, рассказываю все, как было. Он недоверчиво похмыкивает и наконец роняет:

— Согласись, все-таки странно. Вздумается тебе прокатиться в автомобиле — и нарываешься на банду мотоциклистов. Решишь прогуляться на рынок — и натыкаешься на труп. Похоже, тебе скучать некогда.

— За всю жизнь со мной не случалось столько событий, как за последнюю неделю.

— Везучая ты!

— И что теперь?

Вытащив из кармана газету, он машет ею у меня перед носом.

— Теперь нам не остается ничего другого, как ждать.

— Ты в этом уверен?

— К сожалению, да.

— Зайдем куда-нибудь посидеть! На ходу невозможно разговаривать на серьезные темы! — взрываюсь я.

— Вроде бы ты живешь неподалеку отсюда.

— Напрашиваешься в гости?

— К чему говорить обиняками, Дениза? Эта статья ведет семейку Джиллан прямиком к твоему порогу. Разумеется, если брат с сестрицей еще живы. Оба отчаянные, любят риск и уж, конечно, не упустят шанс отомстить. Так что лучше нам будет пока не разлучаться.

— Вы намеренно используете меня в качестве наживки?

Хмурый не отвечает, словно бы и не слышал моего вопроса.

Вне себя от праведного возмущения, я усаживаюсь за швейную машинку и в оставшуюся часть дня создаю шедевры: точную копию той блузки, что была на секретарше Шефа, и брюки. Последние, правда, не для себя.

Будущий владелец брюк, ничего не ведая, хлопочет на кухне. Когда я снимаю ногу с педали и швейная машинка на миг умолкает, до меня доносится беззаботное посвистывание Даниэля. Взбешенная, я продолжаю свою творческую деятельность. Но каждый шедевр рано или поздно оказывается завершенным (хотя шкаф битком набит недошитыми вещами), и я в конце концов встаю из-за машинки и выхожу на кухню.

Даниэль держит в руках миску с какой-то подозрительной на вид массой и размешивает ее деревянной ложкой.

— Что это? — спрашиваю я с отвращением. Уверенность, что меня решили убрать, превращается в навязчивую идею. Все ясно: Хмурый с Шефом спелись и наверняка устранят меня с помощью рокеров либо отравят этой мерзкой замазкой.

Облизав ложку, Даниэль с довольным видом причмокивает. Я не спускаю с него глаз: все в порядке, яд пока что не действует. Он и мне предлагает попробовать эту гадость, но не на такую напал. Пожав плечами, выдвигает из духовки блюдо из огнеупорного стекла и заливает аппетитнейшие куски мяса жидкой мерзостью. Наконец заталкивает все обратно в духовку, поворачивает ручку таймера и с чувством честно исполненного долга опускается на стул.

— Чем перед тобой провинилось жаркое?

— Ничем.

— Тогда для чего ты загубил его этой дрянью?

Даниэль притягивает меня к себе и усаживает на колени. Однако я не засиживаюсь, поскольку тотчас вспоминаю про свои обиды и про только что законченные брюки. А потому высвобождаюсь из объятий Хмурого и вручаю ему свой очередной шедевр.

— Облачайся!

Настает его черед отнестись к моему мастерству с недоверием. Он вертит брюки в руках, разглядывает их, затем решительно заявляет:

— Меня вполне устраивают те, что на мне.

— Это тебе так кажется, пока не примерил новые. Мне выйти?

Даниэль проявляет великодушие.

— Можешь остаться, — делает он широкий жест.

Я смотрю, как он переодевается. Вылезает из старых, потертых джинсов и проваливается в новые полотняные штаны. «Проваливается» следует понимать в буквальном смысле слова, поскольку последний писк моды — просторная форма одежды. Ну так вот мое творение отвечает этому требованию. Сшитые брюки необъятно просторны. До коленей. Книзу они сужаются, а у лодыжек и вовсе сходят на нет. Не сваливаются они лишь потому, что в талии — если применительно к мужчинам вообще можно говорить о талии — туго перехвачены поясом.

Даниэль застегивает брюки, вдергивает ремень, оглядывает себя и разражается смехом.

— Не хватает только пары сапог, хлыста и лошади. Сумеешь сшить жокейское кепи?

— В любой момент. — Я чувствую себя донельзя оскорбленной.

Он перестает дурачиться, влезает в ботинки и отправляется на поиски зеркала. Далеко ходить не надо, в квартире уйма зеркал. Пока он оглядывает собственное отражение, я обеспокоенно слежу за его реакцией. Карманы окончательно перетягивают чашу весов в мою пользу. Я давно заметила, что карманы — слабость Даниэля, а в узких, в обтяжку, джинсах не так-то просто засунуть руки в карманы. Так что изначальная недоверчивость к делу моих рук вмиг сменяется пылкой любовью. Снимать новые брюки Даниэль и не собирается. Я смотрю на него и вынуждена признать, что, не обладай он высоким ростом и узкими бедрами, штаны не имели бы вида. Фасон словно нарочно рассчитан на его фигуру.

Не успеваю я обрадоваться успеху, как Даниэль заявляет:

— Прямо какая-то мистика! С этими штанами я испытываю все в точности как с тобой.

— Что же именно?

Вновь повернувшись к зеркалу, он ловит там мой взгляд.

— Это — мне?!

Смотрите-ка, оказывается, Даниэль Беллок умеет говорить комплименты!

— Ах ты льстец! — смеюсь я.

— Разве я не прав?

— Пусть так. Вот только одного не могу понять: почему вы решили использовать меня в качестве наживки для Джилланов?

— С чего это вдруг ты сделалась такая привередливая? До сих пор из этого состояла твоя работа — заманивать маньяков и бандитов, и ты выполняла свою задачу, не моргнув глазом. А теперь она, видите ли, ударилась в переживания.

— Ладно… все равно они сюда не сунутся, — подбадриваю я себя. — Наверняка пустились в бега и забились в нору на другом конце страны. И вообще, умеют ли они читать?

— Будем надеяться, что умеют.

Чтобы прибавить себе бодрости духа, наливаю бокал коньяка. Даниэлю даже не предлагаю, постепенно свыкаясь с его привычками. Опустошив бокал, иду на кухню, поскольку звяканье тарелок означает, что время ужина наступило.

— Спасибо, я есть не стану, — объявляю с порога. — Разве что соскоблишь с жаркого эту отвратную размазню.

— Давай условимся: сначала попробуй, а если не понравится, соскоблим.

Что ж, в конце концов, вся наша жизнь состоит из компромиссов. Перекрестясь, я кончиком языка касаюсь подозрительного месива, основательно пропитавшего своим соком мясо. Уф, горячо! Пробую снова. Какой, однако, оригинальный вкус! Зачерпнув полную ложку, на сей раз задерживаю тягучую массу во рту, смакуя. Да это же соус! Не знаю, что в него намешано, но получилось — объедение. Схватив нож и вилку, я одаряю повара благодарной улыбкой и принимаюсь за еду.

Человеку свойственно ошибаться, Но не каждый способен признать свою ошибку.

— Завтра можешь повторить, — великодушно замечаю я, когда тарелка пустеет. Единственное, что мне не нравится в этих домашних пиршествах, — уйма грязной посуды. Но я скромно молчу: не заставлять же шеф-повара заниматься черной работой.

Даниэль тоже приканчивает свою порцию, убирает со стола и усаживается рядом со мной.

— Буду выдавать тебе сюрпризы поочередно.

— Что ты имеешь в виду?

— Сейчас поясню. — Обернувшись назад, он открывает холодильник и достает две банки пива. Зрение не обманывает меня, банок действительно две. — Перелить в стакан?

— Не стоит.

Мы прихлебываем пиво прямо из банок, поглядывая друг на друга. Приняв молчаливый вызов, я вступаю в поединок и, разумеется, одерживаю верх.

— Видишь ли… — начинает он, а я не свожу глаз с его лица. Подумать только, этого человека я прозвала Хмурым! — Поначалу мне казалось, что ты совершенно не выносишь меня, потому и норовишь разорвать на куски. Ладно, решил я, посмотрим, чья возьмет. Но постепенно до меня дошло, что дело совсем в другом.

— В чем же?

— Ты попросту провоцировала меня, с каждым днем все отчаяннее и злее. Так ведь?

— Силы небесные, уж не вздумал ли ты заняться психоанализом?

— И результат оказался просто удивительным.

Чудеса, да и только, думаю я. Даниэль Беллок улыбается. Лицо веселое, добродушное, взгляд открытый. Если принято любоваться мужским лицом, то я сейчас именно это и делаю, а ведь по сравнению с Крузом Даниэль вовсе не красавец. Но уж таковы причуды женской натуры.

Я даю ему высказаться, и он свободно изливает душу.

— Тебя не так-то легко раскусить, Дениза. То, что на первый взгляд кажется заносчивостью и цинизмом, в сущности одна из твоих повседневных масок. Нечто сродни твоим умопомрачительным нарядам. То предстаешь изысканной светской дамой, то заявляешься в боевой форме солдата, готового броситься в атаку. Я перевидал тебя в десятке обличий, прежде чем постиг твою истинную суть. За всем этим маскарадом скрываешься ты, Дениза Врай, и мне импонирует подобное многообразие. С тобой не соскучишься. Каюсь, злополучная газетная статья была опубликована лишь для того, чтобы я имел возможность не расставаться с тобой.

— Блеф, причем бездарный!

— Поверь, не было и нет никаких Джилланов и Хольденов! — смеется Даниэль. — И страшную историю про Беатриссу Холл тоже выдумал я.

Взгляд Даниэля обезоруживающе искренен, и я готова ему поверить, как вдруг раздается телефонный звонок. Мы оба каменеем. Идиллия мигом развеивается. Я снимаю трубку и слышу женский голос:

— Привет, Дениза, это я, Марион. Не могла бы ты оказать мне услугу?

— Смотря какую.

— Вероятно, тебе известно, что я пасу ребенка. Но завтра вечером у меня свидание. О-очень важное, — хихикает Марион. — Может, подменишь до утра? Прошу-умоляю.

— Приятная перспективка. Что представляет собой твой подопечный?

— Мальчик? В свои пять лет он уже законченный барин, — вновь смеется Марион. — Не сказать чтобы мы с ним ладили идеально, но ведь не в этом суть.

— Дашь мне время на размышление?

— Нет, нет! Решай немедленно!

— Ладно, согласна. В семь часов подойдет?

— Прекрасно. Спасибо тебе большое.

Положив трубку, я поворачиваюсь к Даниэлю.

— На завтра я приглашена в дом Хольдена.

Беспомощно разведя руками, он мрачно задумывается, затем встает и отправляется мыть посуду. Судя по всему, это неблагодарное занятие не причиняет ему никаких нравственных мук. Уму непостижимо! Я лично предпочла бы визит к зубному врачу пяти минутам у кухонной мойки.

— Из тебя получилась бы идеальная кухарка. Пожалуй, стоит сшить тебе фартук, — говорю я, но Даниэль не реагирует. Даже по его обнаженной спине видно, что, отмывая тарелки, он усиленно работает мозгами, мысленно прополаскивая грязные обстоятельства возможных преступлений. Ни единой каплей не запятнав свои новехонькие штаны, Даниэль в два счета управляется с обязанностями судомойки.

Шить фартук не придется, швейная машинка пусть отдыхает — меня требует к себе телефонный аппарат. Сегодня вечером на меня невероятный спрос. Опять женский голос. Хрипловатый и несколько вульгарный.

— Говорит Олимпия Джиллан. Нам надо бы встретиться… Да ты не бойся, я тебя не трону.

— По-моему, у нас нет никаких общих дел.

— Ты обязана нам помочь.

— Вот как?

— Не тяни резину, слушай, что тебе говорят! Поможешь нам — получишь классную наводку. Поднесем тебе на блюдечке Йона Хольдена. Выезжай немедленно, встретимся на улице Феликса. В доме двести десять увидишь швейную мастерскую. Внутри темно, но ты не пугайся, заходи смелее. И не вздумай для страховки прихватить с собой кого-нибудь. Попытаешься нас обмануть, Хон пришьет паренька.

— Какого паренька?

— Твоего брата. Мартина. Так что поторопись, красотка!

Отбой. Я стою, тупо таращась на трубку, хотя разглядывать там особо нечего. Едва успеваю положить ее на место, вновь раздается звонок. На сей раз — отец. Голос его доносится еле слышно, мне с трудом удается разобрать слова:

— Дениза, Мартин исчез из больницы.

— Ты оттуда звонишь?

— Откуда же еще! Мартина должны были перевести из реанимации в хирургическое отделение, в двухместную палату. Пришел санитар, усадил его в кресло-каталку, вывез в коридор. С тех пор его никто не видел…

— Поезжай домой. Я перезвоню тебе позже.

— Дениза, Мартин еще очень слаб.

— Знаю.

Даниэль стоит рядом. Я мысленно прокручиваю в памяти разговор, пытаясь сообразить, что он мог услышать. Нет, вряд ли сумел что-нибудь понять по моим коротким фразам. Колдовские чары развеялись, Хмурый вновь обвел меня вокруг пальца. Стараясь ничем не выдать себя, я безразличным тоном роняю:

— Мартин просил завтра забросить ему в больницу кое-что из вещей. Пойду заберу, пока не забыла. Скоро вернусь.

Оставив мои слова без ответа, Хмурый устраивается в кресле. Я нарочно громко хлопаю дверями, чтобы создать впечатление, будто ушла в соседнюю квартиру, а сама, прижав локтем сумку, стремглав лечу по лестнице вниз.

Мартина похитили, потому что Шеф вообразил, будто преступники — дураки, и потому что я потеряла голову из-за некоего хмурого субъекта. Для них я по-прежнему всего лишь приманка. Но речь шла обо мне. Только лишь обо мне — не о моих близких. Если заполучу Мартина живым, куплю рояль и буду упражняться с утра до вечера, пока не стану профессиональной пианисткой. Ну а если с Мартином, не дай бог, что случится, собственными руками вытряхну душу из Беллока. Хочется рвать и метать, орать дурным голосом. Пожалуй, даже попросту выплакаться, и то было бы легче. Но не до того, нельзя терять ни минуты.

Куда я мчусь сломя голову? Не исключено, что навстречу собственной гибели. Иногда я веду себя за рулем сдержанно и корректно, но сейчас не тот случай. Я несусь, как слаломист, дерзко обгоняя еле ползущие автомобили, прекрасно сознаю, что это безумие чистой воды, и ничего не могу с собой поделать. Панический страх подстегивает меня.

Что и говорить, улица Феликса расположена отнюдь не в фешенебельном квартале, но излишняя разборчивость ни к чему, в конце концов, я ведь тоже не в роскоши живу. Вдоль улицы тянутся унылые серые дома, из окон лишь изредка просачивается свет; большинство обитателей либо отправились на боковую, либо отгородились от посторонних глаз плотными занавесками. Уличное движение здесь тоже сходит на нет. Проезжая мимо дома номер 210, я замечаю вывеску пошивочной мастерской. Дом как дом, ничего подозрительного, да оно и понятно: сюрприз, если не ошибаюсь, поджидает меня внутри.

По оперативным данным, Олимпии Джиллан двадцать один год, характер у нее грубый, задиристый. Однако во время телефонного разговора я этого не почувствовала. Говоря о Мартине, она назвала его «пареньком». Сейчас, когда мой гнев чуть поутих, я вновь обретаю способность здраво рассуждать, но воспользоваться этим не успеваю. Путешествие окончено, я прибыла на место. Развернувшись, подкатываю к мастерской и ставлю машину у тротуара.

Едва я успеваю вылезти из автомобиля, как резкий порыв ветра ерошит волосы, сыплет в лицо густой пылью. В воздухе летают обрывки бумаги, один клочок прибивается к моим ногам, затем, подхваченный очередным порывом ветра, уносится прочь. Я открываю дверь и вхожу в мастерскую.

Как только дверь за мной захлопывается, раздается грубый мужской голос:

— Эй, ты! А ну, подними грабли!

Приходится подчиниться. Обладатель грубого голоса сноровисто обыскивает меня и отбирает сумку.

— Топай вперед!

Я выполняю и это приказание. Правда, не так-то легко ориентироваться в полутьме, но контуры предметов различить можно, и я медленно шагаю меж длинных портновских столов и швейных машин по направлению к приоткрытой двери, за которой — ярко освещенное помещение. Распахиваю дверь пошире и переступаю через порог. Невидимый конвоир, следуя за мной по пятам, захлопывает дверь и предупреждающе кашляет.

Занавеска в дальнем углу комнаты вздрагивает, и из укрытия появляется Олимпия Джиллан; она вытирает руки, из глубины помещения доносится шум воды.

Во время первой и единственной нашей встречи лицо девушки было скрыто мутным плексигласом шлема, так что я видела его лишь на фотографии. Изображение не имеет ничего общего с действительностью. Олимпия хороша собой. Красивое, страстное, с признаками некоторой экзальтации лицо обрамлено темными волосами, фигура стройная, походка грациозная; она напоминает мне Сабу.

— Что с тобой, ты вроде бы удивлена? — Голос у нее прокуренный, неприятно хриплый.

— Я не удивляться сюда приехала. Выкладывай, чего тебе от меня надо, да поживее!

Олимпия садится. Ее напарник подходит ближе и становится у нее за спиной. Мужчина лет тридцати, атлетического сложения, распираемая мускулами белая рубашка чуть не трещит по швам. Лицо неглупое. Встреть я этого субъекта на улице, вид его не поверг бы меня в ужас. Приняла бы его за профессионального телохранителя, из тех, что ценят свои услуги не слишком дешево.

— Согласна, давай ближе к делу! Твоего братца в надежном месте сторожит Хон. Если к завтрашнему вечеру не притащишь сюда мальчишку Хольдена, считай своего брата покойником.

— И как же это я притащу сюда мальчишку Хольдена? — передразниваю я ее интонацию, но Олимпии такие шутки до лампочки.

— Проще простого, — хохочет она, демонстрируя ослепительной красоты зубы. — За мальчишкой присматривает твоя коллега. Махнись с ней, и все дела.

— В газете, что ли, вычитала?

— Вы замели Гремио, нашего старшего брата. Конечно, поговорив с ним, нетрудно вообразить, будто в нашей семейке сплошь одни простаки да недоумки. Но я тебя разочарую.

— Хотелось бы услышать что-нибудь умное, — в тон ей отвечаю я.

— Выпьешь чего?

— Нет.

— Принеси выпивку!

Горилла подчиняется беспрекословно. Мигом ставит перед ней стакан и бутылку, наливает заученным жестом. Виски — это вам не водичка из-под крана, однако девица хлопает стакан залпом и смотрит на меня незамутненным взглядом. Шляпу долой перед такой закалкой. Однако терпение мое начинает истощаться, и я плюхаюсь на ближайший стул. Возможно, Олимпия и впрямь не дура, зато я чувствую себя полной идиоткой. Похоже, все вокруг решили сыграть на моем тупоумии…

— Мне известна вся подноготная Хольденов. Слишком много знать вредно, а потому пора сматывать удочки. Как говорится, неохота губить свою молодую жизнь. Небось думаешь, откуда я такая умная взялась? Да я уже к пятнадцати годам нахлебалась дерьма всякого, что мужики, что бабы — одинаковая сволота, теперь меня ничем не удивишь. А вот на тебя смотрю и удивляюсь — тоже мне героиня выискалась, из пушки палить научилась и воображаешь, будто правда и справедливость в твоих руках. А хрен тебе в глаз! Подумаешь, преступников нашла… Парням малость оттянуться захотелось, руки-ноги поразмять, только и делов. А если этим шлюхам размалеванным-расфуфыренным палку кинули, то и лады: пусть знают, что простые мужики ничуть не хуже разных там чистеньких господ. Что заслужили, то и получили! Знаешь, с чего они такие богатенькие да важные? Промышляют-то они тем же ремеслом, что и мы: злодействуют, насильничают, гребут из чужих карманов без зазрения совести. Вот взять, к примеру, тебя. Сколько лет проучилась, а что толку? Может, богатство нажила? Да где там! Нет у тебя ни роскошного особняка, ни шикарной машины, еле концы с концами сводишь. Но вы, фараоны, — самая мерзкая порода. Упечь за решетку таких, как мы, это вам раз плюнуть, а перед богатенькими мерзавцами готовы на коленках ползать, покрывать все их гадости, спускать им с рук все преступления.

— Красиво поешь, заслушаешься, — скучающим тоном говорю я, а сама лихорадочно соображаю, как быть.

— Не хами, иначе схлопочешь по хлебалу. Что, не по нраву тебе мои речи? Мечтаешь и меня в тюрягу упрятать, а что я такого сделала? Если уж на то пошло, не только меня возбуждало, когда ребята «насильничали». Готова побиться об заклад, сучонки тоже свое удовольствие поимели.

— Такое «удовольствие» век помнить будешь.

— Много ты понимаешь, дуреха! Рано или поздно обычный способ приестся и сама попросишь своего хахаля, чтоб угостил в постели оплеухой.

В данный момент техника секса меня не слишком волнует, поэтому я перевожу разговор на другое:

— Теперь, когда от прочих грехов ты отмылась, может, подведешь идейную базу под убийство? Правда, должна заранее предупредить: я ведь не судья и меня не интересуют ваши мотивы. А кроме того, напомню: перед тобой жертва ваших злодеяний, так что убедить меня в своей правоте тебе не удастся.

— Это какое же убийство ты собираешься на нас повесить?

— То, что произошло прошлой осенью. Во время первого разбойного нападения. Тебя там, правда, не было, зато братцы твои потрудились на славу.

— Они трудились за деньги. И огребли немало. Парни всю жизнь мечтали о собственных мотоциклах, вот и получили, что хотели.

— Ага… Только радости от этого с гулькин нос. Мотоциклы пришлось прятать и раскатывать лишь по ночам, когда никто вас не узнает.

Олимпия отзывается коротким смешком. Снова налив себе виски, выпивает залпом.

— Ты говоришь слово в слово то же самое, что в свое время твердила им я. Но ведь жизнь у ребят была несладкая: с работой перебои, с заработками туговато. Мне они работать запрещали, а деньги откуда-то надо брать. Вот Хольден и нанял их пришить одного типа. Не сомневайся, я могу это доказать. Когда мы вошли во вкус и стали совершать налеты просто развлечения ради, Хольден пригрозил уничтожить нас, если навлечем на него подозрение. Это, — она кивает на своего напарника, — один из телохранителей Хольдена. И, между прочим, мой любовник. Хольден охотится за нами, хочет опередить полицию. Он задумал убрать нас всех. Так что доставь нам мальчишку и взамен получишь своего брата.

— Зачем вам понадобилось впутывать во всю эту грязь пятилетнего ребенка?

— Ребенок — сын Йона Хольдена. Теперь тебе ясно?

Какое там «ясно»! Теперь-то все запуталось еще больше, и пораскинуть мозгами я не успеваю, поскольку Олимпия обрушивает на меня нескончаемый поток слов:

— Еще вчера я с превеликой радостью прикончила бы тебя. Ты подстрелила Хона, из-за тебя Гремио угодил в лапы полиции. Кстати, мой тебе совет: охраняйте его получше, у Хольдена руки длинные… Но сегодня мы с тобой очутились в одной упряжке, хотя завтра снова можем стать врагами. Постоянных симпатий-антипатий не существует, все зависит от ситуации. А ситуация такова, что мне больше следует опасаться Хольдена, чем тебя. Потому что я слишком много знаю. Кастор!

Кастор послушно делает шаг вперед. Олимпия улыбается ему.

— Расскажи ей про свою бабенку!

Первым делом Кастор усаживается и принимает позу поудобнее: откидывается на спинку стула, вытягивает ноги вперед; затем, сопровождая свою речь размашистой жестикуляцией, начинает рассказ. У него очень потешная манера говорить — одной стороной рта, я с трудом сдерживаю смех, но вскоре смысл его слов заставляет меня забыть о веселье.

— Несколько лет назад, когда был помоложе, крутил я роман с одной девицей. Любовь была пылкая, да только длилась недолго: ей, видишь ли, пришлось не по нраву, что она у меня не единственная. Есть такая порода ревнивых баб, но им лучше со мной не связываться. Ну да неважно… Подружка моя была хороша из себя, и зла я на нее не держал, наоборот, старался помочь, устроил секретаршей к старику Хольдену. Она прижилась на новом месте, к ней там хорошо относились. Любош в ту пору женился, поначалу у них с женой все шло тихо-мирно, а потом, вскоре после рождения ребенка, семейная жизнь разладилась. Жена его бросила и переселилась к старшему брату, Йону. Подружка моя бывшая оставила работу, потому как была на сносях, а вскоре и старик Хольден дал дуба…

И вот недавно я случайно столкнулся с бабой той. Зашли в первый попавшийся бар посидеть, покалякать, вспомнить добрые старые времена. Атри рассказала о себе. У нее родились близнецы, муж оказался пьяницей, и семейная жизнь не задалась. В общем, типичные бабьи сопли. Любой брак неизбежно кончается такими вот слезными причитаниями, и все же каждая девица ждет не дождется поскорее выскочить замуж. Атри опрокидывала один стаканчик за другим и все жаловалась на свою несчастную долю. Но она не чета Олимпии: Олимпия сколько хочешь выпьет, и хоть бы хны, а эту здорово развезло. Словом, увлеклась и выболтала кое-какие секреты Хольденов. Если вы воображаете, будто бы эти господа намного лучше, чем Олимпия и ее братья, то у вас челюсть отвисла бы, послушай вы Атри…

Прошло немного времени, и вдруг я слышу, как Йон и Любош ссорятся между собой, и ссорятся из-за Атри. Оказывается, у нее не хватило ума держать язык за зубами и тайны Хольденов выплыли наружу. Любош ее защищал, а Йон поносил на чем свет стоит и грозил пришить. Хольден-старший был уверен, что за анонимными звонками с угрозой похитить ребенка стоит Атри. Крепко они тогда поцапались, я даже удивился, как это Любош рискнул пойти против брата. А чуть погодя Йон вызвал меня и распорядился убрать Атри. «Вы от меня много хотите, — сказал я хозяину, — ведь Атри в моих любовницах ходила. У меня на нее рука не поднимется, так что уж лучше поручите это дело кому другому». Хольден понимающе ухмыльнулся, похлопал меня по плечу и действительно перепоручил мокруху другому.

— Этого тебе достаточно? — резко спрашивает Олимпия.

— Нет. Мне надо знать, что именно Атри рассказала Кастору.

— Тебе надо, ты и разнюхивай, на то и сыщица. Мое дело — доказать, что не блефую. Итак, в обмен на Нелла Хольдена ты получишь своего братца. Иначе Мартину крышка. Верно я говорю, Кастор?

Кретин с физиономией разумного человека согласно кивает, а я только диву даюсь. Где глаза у Хольдена — доверить собственную безопасность этакому остолопу?!

— Каким боком сюда затесался Кастор? — любопытствую я.

— Сказано тебе: он мой любовник. Мы с Хоном нашли у него убежище. Кастор знает, что Хольден решил во что бы то ни стало нас пришить, и готов нам помочь. Можешь не сомневаться, защитить нас он сумеет.

— Я и не сомневаюсь. Так вот пусть твой Кастор и похищает мальчонку, а я пошла по своим делам.

Действительно, я и без того загостилась в тесной конторе, заставленной мебелью: стульями, письменным столом, диваном, — самое время проветрить мозги. Я поднимаюсь со стула. Олимпия с простоватым смешком хватает сидящего рядом Кастора за причинное место. Остается только надеяться, что она не намерена продемонстрировать мне свои любовные приемы. Однако, судя по всему, экзотического зрелища не избежать, поскольку Кастор, издав сладострастный стон, бесстыдно лапает девицу.

Слава Всевышнему, в этот момент оглушительно трезвонит телефон, до сих пор безмолвно затаившийся на краю стола. Олимпия решительно отбрасывает руку любовника и тянется за трубкой.

Говорящего на другом конце провода мне все равно не слышно, поэтому я предаюсь наблюдениям. Девица, перегнувшись через Кастора, молча слушает собеседника, и выражение ее лица не сулит ничего хорошего. А поклонник, не замечая этой перемены, возбужденно тискает ее ляжки.

Вся сцена длится не более минуты. Олимпия, бросив трубку, отталкивает блудливые лапы любовника и смотрит на меня в упор.

— Никуда ты не пойдешь. И точка!

— Ключ от двери потерялся, что ли?

— У меня для тебя новости, одна плохая, другая хорошая.

— Фи, как неоригинально!

Лицо Олимпии искажается, пренебрежение вмиг сменяется ненавистью.

— Начну с дурной. Похоже, нам придется тебя пришить. Но прежде утешу тебя доброй вестью: на Хона совершено нападение, и Мартин освобожден. Кастор!

Мощная туша горой возвышается надо мной. По всей видимости, Кастор не уверен в собственной силе, так как вытаскивает пистолет и сует его мне под ребра.

— Что будем делать? — спрашивает он, обернувшись назад.

— Отсюда надо смываться… Прихватим ее с собой или бросим к чертям? — вопросом на вопрос отвечает Олимпия.

— Отвали, сам с ней управлюсь. — Кастор бросает на меня плотоядный взгляд. Ему бы нож и вилку, и с удовольствием слопал бы меня на ужин, но Олимпия, оттолкнув хахаля, отбирает у него пушку.

— В конце концов, ведь это я должна свести с тобой счеты, — цедит она сквозь зубы.

Воображаю, с каким пылом она станет предаваться любви, укокошив меня! Даже завидно.

— На сей раз я вооружена, а ты с пустыми руками, — продолжает она. — Ну как, приятное чувство?

Молниеносное движение — и выбитый пистолет отлетает в дальний угол комнаты. Коленом я что есть силы бью Олимпию в живот, а другой рукой наношу рубящий удар по шее. Кастор, конечно, не потерпел бы с моей стороны такого самоуправства, но нас разделяет его дама сердца.

Вернее, разделяла. Под тяжестью ударов Олимпия падает, выблевывая недавно проглоченное виски, и Кастор всей тушей обрушивается на меня. В этой тесноте совершенно не остается места для маневрирования, и я, увернувшись, перелетаю через невысокую спинку дивана в тайной надежде завладеть оружием. Но мой противник сильнее, мне не справиться с ним в рукопашной схватке. Поэтому я, вновь перемахнув через диван, устремляюсь к двери и выскакиваю в соседнее темное помещение. В этот момент за окном вспыхивает свет фар.

У входа с оглушительным скрежетом тормозит машина, поэтому я раздумываю выскакивать на улицу. Заметив в одном из распахнутых шкафов груду одежды, ныряю в ворох тряпья и замираю.

На пороге появляется Кастор с пистолетом в руках. Он смеется.

Он так и не успевает оборвать смех, когда отлетает выбитая входная дверь и в помещение врываются двое. В руках одного из мужчин тотчас взлаивает автомат. Кастору больше не до смеха. Бессильно цепляясь ногтями за обшивку дверного косяка, он в каком-то гротескном поклоне опускается на пол. Изо рта и из простреленной груди хлещет кровь, и я засовываю голову поглубже в тряпье. Не хочется видеть, как в следующий момент точно так же изрешетят пулями и меня. Разумеется, сути дела это не изменит, но при любой ситуации все же необходимо соблюдать достоинство.

Раздается стук тяжелых мужских башмаков. Шаги приближаются, звучат совсем рядом, затем я слышу скрип двери. На миг воцаряется тишина, затем грохает одиночный выстрел. И снова шаги.

Вдалеке воет сирена. Невероятно, но факт: мне вдруг до смерти хочется в туалет. Выходит, я жива!

Над самым ухом торопливо грохочут шаги, хлопает дверца машины. Рев включенного мотора, визг покрышек — и вновь наступает тишина, лишь по-прежнему воет сирена. Я осторожно выглядываю. Кругом ни души, если не считать бренных останков Кастора. Выбираюсь из-под вороха одежды и лишь теперь замечаю, что жизнь мне спасли трусики и комбинации. Я направляюсь ко входу в контору, откуда льется свет.

Каблуки моих туфель скользят в крови Кастора; восстановив равновесие, я переступаю через недвижную тушу. Олимпия валяется на ковре в той же позе, в какой я ее оставила. Перед ней — исторгнутое виски. Позади ее головы — ошметки мозга. На лбу темнеет аккуратная дырочка. Даже мертвая Олимпия красива. Дырка от пули не больше круглой нашлепки, какую индийские женщины прикрепляют на лоб, давая понять, что они замужем.

В конечном счете и Олимпия навеки обручилась с тем (и с той), с кем до сих пор лишь кокетничала: с Кастором и со смертью.

Я плюхаюсь на диван, скрещиваю ноги и взираю на редкое зрелище. Разве я не храбрая? Ну так пусть и дивится моей храбрости весь свет!

А если и не целый свет, то хотя бы Даниэль Беллок с Шефом. Они входят… да какое там «входят» — врываются внутрь, и у обоих лица любо-дорого смотреть. На валяющиеся трупы они не обращают внимания, поскольку ни один из них не мой. Ей-богу, трогательно!

При виде безмятежно развалившейся на диване сотрудницы Шеф прячет пистолет, без звука поворачивается и уходит. Хмурый — нет. С безумным взглядом он на мгновение замирает, искаженные черты его лица разглаживаются, и он топает ко мне. Подхватывает меня, на миг прижимает к себе и вновь роняет на диван. Утратив ко мне интерес, Хмурый опускается на колени подле тела Олимпии.

Вновь появляется Шеф и осматривает поочередно трупы Кастора и девицы. Со мной ни он, ни Даниэль не разговаривают. Я встаю и пытаюсь проскользнуть в раскрытую дверь. Вдогонку мне протягивается чья-то рука, хватает за запястье и с такой силой сжимает, что я невольно охаю.

— Что здесь произошло? — интересуется Хмурый, не ослабляя железной хватки.

— Ты меня спрашиваешь?! По-моему, вам виднее… Где Мартин?

Оба смотрят на меня как на помешанную.

— Какой Мартин? — наконец нарушает молчание Шеф. Нахмурив брови, он внимательно разглядывает меня, выискивая внешние симптомы помешательства.

Что ж, за этим дело не станет.

— Обманули!

Я бросаю на бездыханную Олимпию уничтожающий взгляд, способный прикончить человека, теплись в нем хоть искра жизни. Господи, куда бежать на поиски?! Потребность двигаться болезненной судорогой сводит мышцы, но прочеши я хоть весь город, где гарантия, что удастся отыскать Мартина?..

— Как ты узнал, что я здесь? — Чтобы Хмурый не вздумал увильнуть от ответа, тычу в него мыском туфли. Он поднимается с пола и смотрит мне прямо в глаза.

— Ловко ты меня провела. Может, объяснишь, зачем тебе это понадобилось?

— А вы почему водите меня за нос?

— Никто вас не обманывал, Дениза. — Закончив осмотр трупов, Шеф выпрямляется. Голос его звучит уверенно и энергично. — Наши намерения вам были прекрасно известны, вы ведь обсудили их с Даниэлем.

— С ним, что ли? — указываю я на Хмурого. Шеф кивком подтверждает свои слова. — Ничего мы с ним не обсуждали, ровным счетом ничегошеньки. Ни о статье в газете, ни о Джилланах, ни о том, что Мартин подвергается риску, даже разговора не заходило. Так что с меня хватит! Забудьте, что мы когда-то сотрудничали.

— Постойте, Дениза! Давайте по порядку, ладно? Вы ни с того ни с сего сбежали из дому. Даниэль был готов на стенку лезть. И мы ничего не знали, понятно вам? Так что там с Мартином?

— Как вы здесь очутились? — продолжаю я гнуть свое.

— В ходе розыска поступили сообщения, что наши агенты кое-где видели Джилланов. К вечеру стал известен и этот адрес, и я направил сюда оперативника прощупать, что к чему. Через несколько минут после того, как Даниэль доложил мне о вашем побеге, раздался звонок. Оперативник рассказал, что вы примчались сломя голову. Тогда и мы в свою очередь сломя голову полетели сюда. У меня все. Очередь за вами, Дениза!

— Мне позвонила Олимпия и велела прийти. При этом потребовала явиться одной, иначе, как она выразилась, Мартину крышка. Несколькими минутами позже отец сообщил по телефону, что Мартина похитили из больницы.

— Как же ты могла уйти, не сказав ни слова? — укоризненно качает головой Хмурый.

Не удостаивая ответом, я делаю ему знак заткнуться и продолжаю:

— Сюда при мне тоже позвонили, и нашей мирной беседе пришел конец. Олимпия вроде бы говорила с братом, и тот сообщил, что на него было совершено нападение и Мартина вырвали из его лап. Я думала, что его освободили вы. Но если это не так, то что же произошло на самом деле и, главное, где Мартин?

И тут, безо всякого перехода, я вдруг разражаюсь слезами. Утыкаюсь лицом в плечо Шефа и, позабыв всякий стыд и собственную репутацию дамочки без нервов, реву и реву, покуда рубашка Шефа не промокает насквозь. Кто-то услужливо подсовывает мне бумажный носовой платок, затем еще один. Вокруг нас озабоченно снуют полицейские, вскоре прибывает бригада экспертов; мелькают вспышки, щелкают фотоаппараты, до слуха моего доносятся обрывки фраз, однако я все еще не способна нормально реагировать на внешние раздражители.

Шеф отрывает меня от себя и перекладывает на плечо Хмурого. Гнусный предатель стоически сносит ущерб, наносимый потоками моих слез его белоснежной рубашке. Он ласково гладит меня по спине, приговаривая: «Ну ладно, ладно, будет тебе…»

Я спешно высвобождаюсь из его объятий и, когда Шеф отсылает нас домой, облегченно вздыхаю: мне удалось обойти молчанием причину, по какой Олимпия заманила меня сюда. Для начала надо самой хорошенько переварить полученную информацию, а уж потом делиться ею с другими.

Хмурый настаивает, чтобы на обратном пути машину вел он, и я великодушно соглашаюсь, понимая, что представляю сейчас несомненную опасность. Мысли мои лихорадочно скачут; откинувшись на спинку сиденья, я пытаюсь составить план действий, но безуспешно, поскольку Хмурый завязывает разговор:

— Что за дикое желание прошибить лбом стену, Дениза!

— Уж кто бы говорил! Разве не ты сам подталкиваешь меня к этой стене?

— Признаю, виноват, что заранее не предупредил тебя о публикации в газете. Но я был абсолютно уверен, что сумею защитить тебя, если Джилланы проявят активность.

— Нечего сказать, хорошо вы нас с Мартином защитили!

— Но ведь ты ни словом не обмолвилась о происходящем!

— Не ори на меня!

Даниэль судорожно сглатывает и продолжает, заметно сбавив тон:

— Прости, Дениза, но за сегодняшний день я постарел на добрых три десятка лет. Мне даже в голову не приходило, что ты заподозришь меня в каких-то кознях, обведешь вокруг пальца и ринешься навстречу собственной гибели. Ты должна доверять мне, Дениза. Пойми, я не могу открыть всей правды. Попросту не имею права.

— Подставлять меня ты имеешь право, а сказать правду — нет?!

Машина останавливается у подъезда моего дома. Я выбираюсь на тротуар и протягиваю руку за ключами, но Хмурый крепко зажимает их в кулаке.

— Не вздумай увязаться за мной!

— Еще как вздумаю, — заявляет он, стискивая мое плечо. — Ты малость поостынешь, и мы вместе попробуем выяснить, что же случилось с Мартином.

— Нет, Хмурый! — Я решительно трясу головой. — Отдай ключи!

— А ну, марш! — сурово командует он и, развернув меня лицом к подъезду, дает тычка под зад.

Я направляюсь к двери, Даниэль следует по пятам. Ладно, на улице сцену не закатишь, но дайте мне только войти в квартиру!

Сцена разыгрывается, но, правда, не по моему сценарию. Начать с того, что ключ не входит в замок, поскольку изнутри вставлен другой. Я точно знаю, что единственным дубликатом владеет Мартин, хотя при теперешней ситуации ни в чем нельзя быть уверенной. Дурные предчувствия я пытаюсь развеять логикой: если кто-то собирается застигнуть меня врасплох в моей собственной квартире, вряд ли он станет запирать за собой дверь и оставлять ключ в замке.

Но вот дверь перед нами распахивается и я вижу Конрада. Из-за его спины со скучающим видом выглядывает девчонка, некогда встреченная мною на берегу реки. Я врываюсь в гостиную и обнаруживаю лежащего на тахте Мартина.

Первым делом я припадаю к брату и с чувством целую его. Затем усаживаюсь возле Мартина и спрашиваю Конрада:

— Как вам это удалось?

Тут в гостиную входит Хмурый, и лица присутствующих обращаются сначала к нему, затем вновь ко мне. Конрад так даже бесцеремонно тычет в незнакомца пальцем и в свою очередь атакует меня вопросом:

— А это еще что за фрукт?

— Даниэль Беллок. Сыщик. Он же повар. Он же предатель.

— Предатель?!

Я утвердительно киваю. Хмурый сокрушенно разводит руками и усмехается, затем подсаживается к нам. Он внимательно изучает Мартина; судя по всему, интерес обоюдный. Пока они пялятся друг на друга, Конрад вводит меня в курс событий.

— С рынка я поехал прямо домой, но душа у меня, конечно, была не на месте. По здравом размышлении я сообразил, что отыскать Атри ты могла только с помощью Мартина. Но в таком случае Мартину угрожает опасность, ведь он оказался нежелательным свидетелем ее гибели. Я потолковал с ребятами, и мы решили взять на себя его охрану. И не зря. Под вечер в палату заявился какой-то тип в зеленом больничном халате, и этот олух подчинился ему по первому слову. Уселся в кресло-каталку, а гад в халате и покатил его прямо к автостоянке. На дежурстве были как раз мы с Фанни. Долго околачивались без дела в коридоре, на нас уж сестры коситься стали. Потом смотрим — Мартина везут, ну и мы рванули следом. Нам сразу показалось подозрительным, что халат у «санитара» наброшен на плечи, да и левая рука вроде как забинтована. Мартин — о нашем присутствии он даже не подозревал, — очутившись за порогом больницы, начал проявлять беспокойство, и мы испугались, как бы «санитар» не оглушил его, если станет трепыхаться. Тогда Фанни подкатилась к этому типу с какими-то дурацкими расспросами, и тот с ходу клюнул на нее, только что не разложил тут же, среди припаркованных машин. Фанни вызвалась помочь ему катить кресло, а Мартин наконец-то заткнулся, видно смекнул, что дело неладно. В общем, Фанни отвлекла внимание и тип в зеленом халате подкатил Мартина к припаркованному «опелю». В потемках, да одной рукой он никак не мог попасть ключом куда надо, а пока возился с ключом, я подобрался к нему сзади и шандарахнул по башке. Думал, отключится, но башка оказалась дубовая. Тут и Мартин помог из своего инвалидного кресла. Фанни тоже не зевала, так что втроем мы наконец управились. Затолкали его под соседнюю машину, а сами на «опеле» примчались сюда. Сидим и тебя дожидаемся. Где ты пропадала?

Я смотрю на эту троицу, словно впервые вижу. У Фанни по-прежнему такой вид, будто того и гляди уснет со скуки. Стройное, мускулистое тело Конрада угадывается даже под одеждой; лицо его, невыразимо печальное, приобрело вдруг почти мужскую чеканность. А Мартин совсем не выглядит больным, словно и не было тех ужасных часов, когда врачи сомневались, сумеют ли отвоевать его у смерти. Щеки его покрылись нежным пушком. Братец кажется несколько утомленным, и если бы не загипсованная рука, то и не догадаться, что он совсем недавно побывал в переделке. Мне даже мерещится язвительная усмешка, на миг мелькнувшая в его глазах, но поручиться не могу.

Так и подмывает признаться, что я, например, не способна на храбрость, какую проявили они сегодня вечером. Сонную девицу я охотнее всего заключила бы в объятия… словом, меня осеняют идеи, совершенно непригодные для реализации. В результате я решаю возмутиться:

— Помнится, вы обещали сидеть тихо и не рыпаться, а сами что вытворяете? Захотелось схлопотать по уху?

Мартин раздраженно машет здоровой рукой:

— Заткнись! Тошно слушать…

Но я не в силах сдержать терзающий меня вопрос:

— Что же теперь с вами будет?

— А что, по-твоему, с нами должно быть? — взвивается на дыбы Конрад. — Лучше бы объяснила, что же все-таки произошло? Кто этот тип, который выдавал себя за санитара? Как видишь, вопросов у нас тоже навалом.

Я достаю бокалы и всю имеющуюся в доме выпивку. Хмурого я по-прежнему демонстративно не замечаю; впрочем, он тоже старается держаться в тени. Разлив коньяк в четыре бокала, угощаю ребят.

Конрад, наконец-то угомонившись, усаживается в кресло.

— Дело это довольно запутанное, но, коль скоро тебя интересует, попытаюсь изложить в общих чертах, — говорю я и пересказываю историю мотоциклистов-налетчиков, умалчивая о роли Атри и старшего Хольдена. Пусть уж я буду козлом отпущения и ребята думают, будто Мартин попал в переплет исключительно по моей вине. Однако к концу рассказа понимаю, что кое-какие подробности все же не утаить. — Видишь ли, Конрад, с делом Атри мне почти удалось разобраться. Остается только доказать вину убийцы.

Конрад таращится на меня, как на инопланетянку.

— Доказа-ать?! Выходит, ты знаешь, кто это сделал?

Я утвердительно киваю.

— Тогда каких тебе еще доказательств надо?

— А что ты станешь делать без доказательств?

— Так я тебе и сказал!

— Друг мой, времена кровной мести давно миновали.

— Брось молоть чепуху! Похищение Мартина, по-твоему, не кровная месть? А гибель Атри? Напрасно ты держишь нас за круглых идиотов! Знаешь, что означает ее располосованный рот? Это же визитная карточка убийцы! Атри убили, потому что ей были известны чьи-то тайны и она не пожелала держать язык за зубами. Думаешь, если я с утра до вечера гоняю на мотоцикле, то уж и до двух считать не умею?

Хмурый, до сих пор недвижно сидевший в кресле, наклоняется вперед и вступает в разговор. При первых же звуках его рокочущего, как морские глубины, баса оба паренька вздрагивают, а с Фанни мигом слетает сонливость.

— Именно это Дениза и пытается обойти молчанием. Я имею в виду располосованный рот. Денизе хотелось бы обезопасить вас от столь жестокой участи — думаю, вы и сами это понимаете. Однажды я тоже попал в аналогичную заваруху, и, хотя был в ту пору постарше, чем вы сейчас, тем не менее мне пришлось сматывать удочки и бежать на край света. Иного выхода попросту не было. Речь шла не только о моей жизни. У тех, кто пытается заткнуть честным людям рот, богатый выбор средств, но эта публика почти всегда действует по одной и той же схеме. Например, если возникнут осложнения с Денизой, на нее начнут давить через Мартина. На меня тоже нашли управу: схватили моего отца и всего изрезали-искромсали. Правда, не до смерти, но в этом и не было необходимости, старик умер от шока. Твоя сестра убита, Конрад, так что ты на себе испытал действенность методов этих бандитов. Отчего бы вам, ребята, не уехать куда-нибудь до конца каникул?

Мартин слушает, не сводя с Хмурого глаз. Когда же заговаривает, голос звучит очень тихо.

— Я ничего не помню. Не помню, что со мной произошло, а если и видел что — позабыл напрочь. — Голос его постепенно обретает силу, даже выражение лица меняется: если у мрачности существуют степени, то Мартин достиг крайней степени этого состояния. — Но я никогда не забуду двух типов, что избили меня той ночью. С тех пор снится, как подступают ко мне, злобно шипят в лицо и начинают избивать… Они возникают словно бы из ниоткуда и исчезают без следа. Им нет нужды опасаться вас, поскольку вы не тронете их, боясь за своих близких. Вы не можете схватиться с ними в открытую, в честном бою. Вы на виду, а они затаились, как крысы. Но почему вы не последуете их примеру? Закон, доказательства… Чушь собачья! Всем известно, что Икс-Игрек бандит и убийца, но коль скоро вина его не доказана, пусть себе разгуливает на свободе. Смех, да и только! Они убивают направо-налево, а вы сидите сложа руки, кишка у вас тонка. Да вы просто трусы!

— И все же лучше предоставьте охоту за убийцами нам, — внушительно говорит Хмурый.

Почему-то в его устах эти слова звучат убедительно, даже на меня его взгляд и выражение лица действуют завораживающе. Чувствуешь, что на этого человека можно положиться. Однако Хмурый еще не закончил:

— Сегодня вечером вы проявили отчаянную дерзость, но ведь это не детская забава. Впрочем, вы и сами понимаете. Сейчас речь не о том, что вам, мол, не под силу размотать это дело. У нас к вам единственная просьба: обождать, пока ситуация сложится так, что вы сможете выйти на сцену. Не привлекайте к себе внимания, как вы это делали до сих пор. Пусть все считают вас безобидными подростками. Конечно, преградить путь мчащемуся поезду — это геройство, но геройство совершенно бессмысленное. Истинная храбрость не нуждается в эффектных проявлениях и ценна не сама по себе. Она предполагает не только наличие цели, но и умение достичь ее. Для этого иногда приходится выжидать годами. Но чем больше у тебя друзей и единомышленников, тем легче приблизиться к цели. Вместе с тем необходимо остерегаться самому и заботиться о безопасности других. Дениза сегодня вечером едва не погибла, потому что забыла о друзьях. Спрашивается, легче ли нам было бы, если бы сейчас пришлось оплакивать и ее тоже?

— У Денизы ни один волос с головы не упал, — язвительно замечаю я.

Даниэль протягивает руку и отбирает у меня бокал. Отхлебнув глоток, он поднимает на меня глаза.

— Когда наемные убийцы уложили гориллу, уже слышался вой сирены, не так ли? Ведь если бы им не пришлось удирать от полиции, они наверняка принялись бы искать Хона и, конечно, обнаружили бы тебя. Кстати, где ты пряталась?

Выхватив у него свой бокал, я допиваю коньяк. Одариваю Хмурого благосклонным взглядом и поворачиваюсь к Мартину.

— Этот господин спас мне жизнь, так что прошу любить его и жаловать.

— Слушаюсь, — кивает брат.

— Ну ладно, хватит разговоров, — заявляет мой спаситель. — Ваш отец, наверное, весь извелся. Он же не знает, где Мартин. И вообще, я мог бы назвать целый список неотложных дел.

Я хватаюсь за телефонный аппарат. Иной раз даже Хмурому не откажешь в правоте.

Мартин снова отправляется в больницу, Конрад с Фанни уходят, Хмурый остается. А ночи все еще нет конца. Даниэль пытается убедить меня в бессмысленности моего давешнего поступка, однако вскоре сдается, наткнувшись на броню упрямства, и ретируется в ванную.

— Что это за новости?! — возмущенно восклицает он, возвратясь после душа, и застывает на пороге спальни. — Стелить постель тоже я должен?

— Разумеется. Заодно постели и мне. Но только где-нибудь в другом месте.

Моя реакция его забавляет. Сверкнув ослепительной улыбкой, он принимается за эту отнюдь не мужскую работу, а приготовив постель, подходит ко мне.

Когда он сгребает меня в охапку, я не удерживаюсь от замечания:

— Благодаря девице Джиллан я обогатилась неслыханными познаниями.

— Какими еще познаниями?

— О-о! Представь себе, будто листаешь энциклопедию сексологии.

Даниэль роняет меня на кровать, и пружины то игриво подбрасывают мое тело, то вновь опускают, пока им не надоедает эта игра. Затем, когда Даниэль тоже плюхается на постель, все начинается по новой. Должно быть, на нижних этажах люстры ходят ходуном. Когда землетрясение утихает, Даниэль берет меня в оборот.

— Ну-ка, давай разберемся. Выходит, девица вызвала тебя для того, чтобы просветить по части секса?

— Да, мне преподали аудиовизуальный урок. Если желаешь заняться со мной любовью, не забудь, что при этом ты должен меня истязать.

— В какой момент?

— Дуралей! От начала до конца.

— Прежде поделись со мной остальными сведениями. Я же заметил, что ты весь вечер старательно помалкивала о своей беседе с красоткой Джиллан.

— Не понимаю, зачем вести деловые разговоры в постели.

— Неужели тебя не обучали этому способу расследования?

— Всегда считала, что это входит в программу подготовки шпионов. Похоже, ты прослушал весь курс, так?

— Человек должен отличаться разносторонностью, — уклончиво отвечает Даниэль и тотчас на деле доказывает, что в полной мере обладает этим качеством.

А я обвиваю предателя руками, содрогаюсь в его объятиях, меня бросает то в жар, то в холод, временами перехватывает дыхание… Возможно, на месте Даниэля любой мужчина делал бы то же самое, но он единственный способен вызвать во мне такой огонь. Впрочем, я не задумываюсь над своими ощущениями, они пронизывают все мое существо до последней клеточки, они неописуемы, несравнимы, неизмеримы.

Лучшим подтверждением тому служит утрата мною способности обороняться. Однако стремление вешать коллегам лапшу на уши, должно быть, не совсем угасло во мне, поскольку Даниэль, при свете ночника изучающий мое лицо, вдруг зажимает мне рот ладонью. Лишенная возможности говорить, я занимаюсь тем, что разглядываю его. Хмурый очень изменился, черты лица его разгладились, смягчились, приобрели истинно мужскую красоту.

— Помолчи! — просит он. Призыв к безмолвию, судя по всему, на него самого не распространяется, и он продолжает: — Я не сразу сообразил, что ты сбежала. Догадываюсь, отчего тебе удалось провести меня с такой легкостью: я не подозревал в тебе никаких задних мыслей и пребывал в полной уверенности, что ты тоже мне доверяешь. Нелегко об этом говорить, но, похоже, на тебя можно воздействовать лишь словами.

Я высвобождаю рот из-под его ладони.

— Зато уж стоит тебе заговорить, так равных по части убедительности не сыщешь. Двадцать лет я тщетно пытаюсь втолковать Мартину, чтобы он не валял дурака, а тебе удалось добиться этого в считанные минуты. Вот что значит правильно выбрать тактику: вызвал его на спор и быстренько загнал в угол. Теперь ты приобрел в его лице надежного сторонника, и с этого момента он только и станет ждать, когда же ты призовешь его исполнить Великий Мужской Долг.

— Это всего лишь подтверждает, что у Мартина побольше ума, чем у тебя. Ведь ты и сейчас продолжаешь свою игру — умалчиваешь о том, из-за чего тебя могут убить.

— Неужели мы должны все время работать?

— Работать?! — искренне удивляется Даниэль. — Речь идет о вещах куда более серьезных.

И, словно бы этим все сказано, глубокомысленно умолкает. Я тоже молчу, ожидая дальнейших объяснений. Жду понапрасну, да и стоит ли этому удивляться? Кто в состоянии ответить на сотни терзающих меня вопросов? Возможно, до всего, что я хочу услышать от Даниэля, мне необходимо докопаться самой?

Закинув руки за голову, я притворяюсь спящей, а тем временем лихорадочно размышляю. Похоже, не только Даниэль, но и Шеф намерен поквитаться с Хольденами. Неужели я разгадала их тайну? Возможно, ни о каких личных счетах тут и речи нет, просто эти двое стоят на страже закона, а братья Хольдены попирают его? Но в конце концов безразлично, чем мотивированы их поступки — местью или фанатизмом, — несомненно одно: Шеф и Даниэль Беллок охотятся на Хольденов, причем их методы никак не назовешь официальными, да, пожалуй, и законными тоже. Мысли мои скачут.

История, разыгравшаяся сегодня ночью, кажется мне в высшей степени странной. Затем в памяти всплывают события более давние. Когда Даниэль, основательно помятый, прикатил в загородный дом Дональда, он ни словом не обмолвился, где это его так отделали. Почему? Мною по-прежнему владеет чувство, будто меня используют в качестве орудия некой тайной акции, выполнить которую решено во что бы то ни стало… Словно не только Йон Хольден стоит по другую сторону баррикады. Но тогда кто же? Не беда, узнаю.

И Даниэль боится не только этой неведомой угрозы, его руки связаны еще и страхом за Эллу, за меня… список может быть продолжен. Я чувствую себя жалкой соплячкой. Точной информации — ноль, одни лишь догадки и подозрения. И подозрения мои ужасны.

Хмурый не спит. Он прижимается ко мне, я чувствую его ладонь у себя на талии. Ласково касаюсь его лица, и он целует кончики моих пальцев. Я всем телом приникаю к нему. Нагромождения неприятных забот постепенно рушатся, надвигающийся сон притупляет их остроту. Вот было бы здорово проспать так до тех пор, пока другие не выполнят за нас чудовищную задачу!

Но проспать удается лишь до утра. Солнце шлет ослепительно-жгучие потоки лучей прямо на постель, и никуда от него не спрячешься. Приходится вставать, если не хочешь быть зажаренной заживо. Пока я чищу зубы, Даниэль принимает душ, затем мы меняемся местами. У меня зарождается подозрение, что щетина растет у мужчин исключительно для того, чтобы под предлогом бритья можно было уклониться от готовки завтрака. Я самоотверженно хлопочу на кухне, даже варю кофе. Однако Даниэль при первом же глотке корчит недовольную гримасу, ставит чашку на стол и демонстративно отодвигает ее.

— Вылью тебе на голову! — свирепо обещаю я, полная решимости осуществить свою угрозу. Какая наглость! Встаешь ни свет ни заря, стараешься, лезешь из кожи вон, и вот вам благодарность. Не напросись он с ночевкой, я бы и не вспомнила, что существует утренний прием пищи под названием «завтрак».

— Ты не виновата, — утешает меня Хмурый. — Кофеварка паршивая. Подарю тебе другую, чтобы кофе невозможно было испортить.

Расстроенная, я проглатываю и его порцию тоже. Сроду у меня не было претензий к кофе собственного приготовления, но сейчас бурая жижа в чашке и вправду кажется мерзопакостной.

— Сегодня мне опять предстоит болтаться без дела? — тихо спрашиваю я.

— Надо отыскать Хона Джиллана. И желательно раньше, чем его обнаружат другие. Очень надеюсь, что ты не станешь скрывать от меня известную тебе информацию.

— О какой информации ты говоришь? — смотрю я на него круглыми глазами.

— Мне бы очень хотелось услышать, о чем ты разговаривала с Олимпией.

— Не знаю я, где скрывается Хон Джиллан…

— А что ты знаешь? — Хмурый не сводит с меня испытующих глаз.

— Предлагаю сотрудничество на взаимной основе. Если свести воедино то, о чем умалчиваешь ты и что утаила я, возможно, нам удастся продвинуться вперед.

— Благодари небо, что уцелела после вчерашней стычки с гангстерами. Ты обязана жизнью вороху дамских трусов.

— Да уж, известное дело, не тебе!

Даниэль весело улыбается, вытирает рот и принимается убирать со стола, а я смотрю, как он хлопочет, приводя кухню в порядок. Эту отвратительную работу он проделывает с невозмутимым спокойствием, и результат незамедлительно дает себя знать.

Между делом Даниэль болтает о разных пустяках:

— Слышала, я покупаю дом?

— Любопытная новость.

— Дональд предложил мне дом своего тестя. Там уже два месяца, с тех пор как старик умер, никто не живет.

— Значит, станете соседями?

— Ага. Поначалу Дональд с женой намеревались снести дом и за счет этого увеличить сад. Им не хотелось пускать в отцовское жилище чужих людей. Но потом Айрис передумала и решила, что наше с Эллой соседство для нее вполне терпимо.

— Айрис заблуждается на твой счет, — язвительно замечаю я. — Как тебе удалось сбить ее с толку?

— Я и в самом деле идеальный сосед, — безмятежно улыбается Хмурый.

— Все ясно: Айрис ведь не доводилось работать с тобой, это и уберегло ее от разочарований.

Даниэль вдруг становится серьезным. Пристроившись рядом со мной на стуле, он обнимает меня за плечи, чтобы я не свалилась на пол. Впрочем, в теперешнем моем настроении эта его ласка не оставляет меня равнодушной.

— Тебе хотелось бы, чтобы я повсюду таскал тебя с собой? — негромко начинает он.

— Не надейся, тебе не удастся заговорить мне зубы, как Мартину и его дружкам. Лучше выслушай, что я тебе скажу. Во-первых, насколько мне известно, мы работаем в паре. Это не мною придумано, более того, ты прекрасно знаешь, что я возражала против нашего сотрудничества, но мои возражения никто не слушал. Кроме того, существует постель, где нам не так уж плохо вместе. Возможно, эти линии исключают друг друга, тогда я предпочитаю работу. Ясно? Хочу получить свою долю участия в деле Джилланов, пусть даже здесь замешаны и другие лица. Если ты так дрожишь за меня, что готов упрятать под стеклянный колпак, то об этом и думать забудь, ничего у тебя не выйдет. А если ты невысокого мнения о моих профессиональных способностях, попроси Шефа дать тебе в помощники кого-нибудь другого. Мне не по душе то, что произошло вчера. Я не желаю торчать в конторе, пока ты гоняешься за гангстерами. Не желаю больше служить приманкой, а уж тем более в такой форме, как ты это вчера подстроил.

— Итак? — серьезным тоном спрашивает он.

— Итак, я хочу работать — с тобой или с кем-то другим, мне все равно. И не ловить на крючок бандитов, а заниматься расследованием. Хочу найти Хона.

— Валяй. — Беллок встает, готовясь уходить. — Ищи, я не против. А мне надо спешить. Гремио Джиллана должны перевезти из больницы в тюрьму, и я хотел бы сопровождать его. Не исключено, что вслед за Олимпией очередной жертвой станет он.

— Меня ты, конечно, с собой не возьмешь.

Я хватаюсь за сигареты, но, передумав, отшвыриваю пачку и начинаю собирать сумочку, тоже готовясь к выходу. Попутно прислушиваюсь к рокочущему басу Даниэля, но даже голос его сейчас не доставляет мне удовольствия.

— Нет, Не возьму. Зато обещаю попросить Шефа, чтобы он поручил тебе другую работу.

— Но почему? Чем я тебе не угодила? — Просто зло берет на собственный плаксивый тон. — Строишь из себя героя-одиночку. Он, видите ли, и сам все раскопает, распутает, размотает, а остальные — в особенности женщины — могут только помешать ему завершить Главное Дело жизни… Так вот имей в виду: мне надоело прогуливаться по темным улицам и терпеть заигрывания маньяков.

— Все лучше той кошмарной участи, что постигла Беатриссу Холл.

— Не желаю, чтобы меня держали на коротком поводке! Это дело я доведу до конца, поскольку не могу сидеть сложа руки. Если пошло на принцип, тогда изволь забыть, что побывал в моей постели.

Даниэль прячет руки в карманы и, склонив голову набок, внимательно изучает меня.

— Ты это всерьез? — спрашивает он.

— От первого до последнего слова.

— Неужели ты по-прежнему веришь, будто оно существует, это Главное Дело, и если ты его раскроешь, то пожнешь лавры?

— Издевайся сколько влезет, но я действительно верю.

Мы бегом спускаемся по лестнице. У выхода из подъезда Даниэль останавливает меня и разворачивает к себе лицом.

— Есть вещи, которыми не шутят, Дениза. Подумай еще раз. Мне не жаль для тебя славы, просто я опасаюсь за твою жизнь.

— Что-то не больно ты опасался за мою жизнь, когда бандит «с ножичком» сунул мне под нос кольт. И не обделался от страха за меня, когда тиснули в газетах, что именно я схватила Гремио Джиллана. Спорить здесь бесполезно. Согласен ты со мной работать или нет?

Мы направляемся к двери. Даниэль пропускает меня вперед. Пройдя по улице несколько шагов, вновь останавливаемся. Я вскидываю глаза, страшась его ответа. Он усмехается.

— Ну что же… тогда отыщи Хона!

— Твое великодушное разрешение тут вряд ли поможет. Где прикажешь его искать?

Хмурый смеется мне в лицо.

— Ты ведь вроде бы сама взялась за расследование, не так ли?

Что здесь возразишь? Он прав: я сама взялась за расследование.

— Я тебя раскусила, — подзуживаю я его.

— Что ты имеешь в виду?

— При всех своих опасениях за мою жизнь ты ведь не сомневаешься, что я справлюсь и без тебя. Верно?

— Звучит оригинально. Над этим я как-то не задумывался.

— И не веришь, что придется забыть, какого цвета у меня постельное белье?

— А ты, думаю, веришь, что я не стану валяться у тебя в ногах и умолять о милости! — Лицо его вновь мрачнеет, а голос, глубокий и низкий, набирает гневную силу. — Еще раз предупреждаю: есть вещи, с которыми не шутят, так что на твоем месте я бы поостерегся. Надеюсь, к завтрашнему дню твой запал пройдет и мы вернемся к этому разговору.

Кто мог подумать, что его оптимистическому предсказанию не суждено исполниться! Ведь утро выдалось таким солнечным, безмятежным… Или это только казалось?

Впоследствии выяснилось, что впечатление безмятежности было обманчивым, но об этом я узнаю лишь по рассказам коллег, когда, измученная поисками Хона, возвращаюсь в родную контору. Понятия не имею, где его искать. Все мои убогие идеи потерпели крах, да оно и немудрено. Не будь я ночью поглощена терзаниями, что станет с Мартином и со мной, пожалуй, мне бы удалось вытянуть из Олимпии кое-какую информацию. Но в роли следователя я оказалась пустым местом, зато роль оставшейся в живых удалась мне великолепно. Слабое, но все же утешение. Волей-неволей вынуждена признать, что лучше быть живой и невредимой, чем валяться бездыханным трупом под грудой комбинашек и трусов, за миг до смерти выведав, где скрывается Хон Джиллан.

В конторе я застаю одного Дональда; усталый и какой-то помятый, он поглощен телефонным разговором. Вернее, хмыканьем и краткими междометиями поощряет невидимого собеседника. Завидев меня, Дональд принимается оживленно жестикулировать, давая понять, что я нужна ему позарез. Пристраиваюсь напротив него, однако беседе, состоящей из «ага» и «угу», не видно ни конца ни края. Теперь и я перехожу на язык жестов, доводя до сведения Дональда, что ненадолго отлучусь.

Отлучка моя и впрямь оказывается короткой, поскольку Шефа нет на месте. Я принимаю восторги его секретарши по поводу моей новой блузки и возвращаюсь к Дональду, который наконец положил трубку.

— Возможно, мне так и не найти убийцу Беатриссы Холл. Хотя, вероятно, я отыскал бы его, согласись ты мне помочь. Но ты не обязана, поскольку здесь замешан Мартин. Верно я рассуждаю?

— Верно. Только ведь Мартин ничего не помнит.

— Так-таки ничего? — Дональд пытливо изучает мое лицо. — Жаль. Тогда придется пошуровать самому. Я расспрашивал в округе, но никто той ночью не видел и не слышал ничего подозрительного. Отыскал рыночного торговца, хозяина склада, но он, видишь ли, понятия не имеет, кто мог подобрать ключи к его замку. У самого торговца железное алиби. Теперь жду, когда пришлют протокол вскрытия и результаты лабораторной экспертизы: вдруг да появится какая зацепка.

— Не сердись, Дональд, всей душой рада бы помочь! Поговори с Мартином, но вряд ли парень сообщит что-то новенькое, если ровным счетом ничего не помнит. Вот кабы раскопать, где находилась Беатрисса Холл после своего исчезновения и до смерти…

— Меня это тоже очень и очень интересует… Да, кстати, ты к Шефу, что ли, заходила?

— Его нет.

— Да и быть не может. Он осматривает место преступления, где был убит Гремио Джиллан.

— И где же оно, это место? — Я вскакиваю из-за стола.

— Сиди, не дергайся! — осаживает меня Дональд. — Теперь уже все позади.

Я вновь усаживаюсь, но не дергаться не могу. С лица Дональда не сходит скучающее выражение.

— Можно подумать, будто ты чурбан бесчувственный! — срываюсь я.

— Или бездушная железяка, — отвечает он мне в тон и тотчас обрывает шутку. — Джиллана усадили в легковушку, и, едва только выехали на улицу, у второго перекрестка дорогу преградил фургон. Оттуда выпустили автоматную очередь и мигом смылись. Наш общий друг умудрился подоспеть аккурат к этому моменту и быстренько пустился в погоню. Через минуту туда съехались патрульные автомобили с включенными сиренами. Почуяв, что запахло жареным, убийцы — их было двое — бросили фургон и дали деру. Попытались укрыться в каком-то доме, Беллок, естественно, не отставал. Ну а потом его обнаружили — валялся, оглушенный ударом по голове, — бандитов же и след простыл. Так вот Шеф сейчас изучает то, что осталось от Джиллана и его конвоиров.

— А что с Даниэлем?

— Думаю, он тоже там околачивается, ощупывая шишки на голове.

Я наконец позволяю себе расслабиться.

— Наш Непобедимый последнее время частенько нарывается на синяки да шишки.

— Уж не ты ли его злой дух? — интересуется Дональд.

— Хочешь на меня списать его неудачи?

— На кого еще? Послушай, Дениза, тебе не кажется странным, что из-за Джиллана подняли такой шум? Ведь если вдуматься, кто он такой? Заурядный бандит с большой дороги! Устрой ему толпа самосуд, я бы ничуть не удивился. Но толпа тут ни при чем. Неужели малый должен был умереть по той же причине, что и его сестрица несколькими часами раньше?

— Нет чтобы разматывать собственное дело с таким же успехом! — улыбаюсь я Дональду. — Тогда убийца Беатриссы Холл уже трясся бы от страха.

— Или трясся бы я сам… Но на вашем с Даниэлем месте я бы не стал гоняться за третьим Джилланом. Какой смысл набивать мозоли, если и без того через день-другой подкинут его труп тепленьким!

— Предпочитаю получить живым. Думаю, ему есть что порассказать.

— Именно поэтому живым он тебе не достанется.

— Как продвигается твой роман?

Я снова улыбаюсь, но Дональда не так-то легко сбить с панталыку. Небрежно отмахнувшись от моего вопроса, он упрямо продолжает гнуть свое:

— Тебе удалось разговорить Олимпию Джиллан, ты последняя видела ее живой. И не только ее. Ведь при вашем разговоре присутствовал и этот тип… как его? Ах да, Кастор Бодек! Неужели тебе не было страшно, Дениза?

— Обожаю тебя, Дональд, но ты и без слов это знаешь… А с чего ты взял, будто убийство Джилланов имеет отношение к тому делу, что висит на тебе?

Он расплывается в довольной усмешке, а затем снова напяливает на себя маску простака.

— Давай разберемся. Кто такая Олимпия Джиллан? Агрессивная девица с изощренными сексуальными запросами, не более того. А этот Кастор Бодек? Нуль без палочки. Горилла, гора мышц. Но при ком он состоял телохранителем?.. Или взять, к примеру, несчастную Беатриссу Холл с ее неудачным замужеством и вечным безденежьем. К кому она пыталась устроиться на работу?

— Ну и что с того?

Дональд устало опускает веки.

— Ровным счетом ничего, — вздыхает он, — просто мысли вслух. Какие у тебя планы на сегодняшний вечер?

Ну, знаете ли, это уж слишком!

— Чем я, по-твоему, должна заниматься? — Я вскакиваю с места.

— Откуда мне знать? Но я серьезно спрашиваю.

С тяжелым вздохом я снова опускаюсь на стул и пристально изучаю физиономию Дональда: от бесцветно-тусклых волос до зубов лопатой. Прекрасно понимаю его и других своих коллег, вот только никак не могу постичь, что же именно питает их скрытый страх. Ну а мой собственный?.. Впрочем, тут все ясно: я заражаюсь страхом от них.

— Слушаю тебя. — Я закуриваю. — Валяй, складывай дальше свою мозаику.

— Да я, в сущности, закончил. Если продолжать, боюсь, все развалится.

— Похоже, ты здорово обделался, — бросаю я наглое замечание.

— Чуешь по запаху? — отшучивается он, но лицо тотчас мрачнеет. — Знаешь, я все думаю: каково было Джиллану, когда фургон встал поперек дороги и оттуда градом посыпались пули? Дело не в жалости, меня захватила сама ситуация. Бандит чувствовал себя в безопасности: еще бы, его охраняла полиция! И вдруг откуда ни возьмись налетает смерть, нежданная и неумолимая. Был человек, и нет его! — Двумя пальцами Дональд пощипывает щеку. — Не находишь ситуацию любопытной? Чувствуешь себя как за каменной стеной, ни о чем не тревожишься: откуда знать твоим недругам, где и когда ты будешь проезжать в полицейском автомобиле! А им, оказывается, все известно. Пиф-паф — и ты покойник!

— Твое место на трибуне. А при столь тонких художественных наблюдениях над природой внезапной смерти я вижу тебя готовым претендентом на Нобелевскую премию по литературе.

Тихий и сдержанный Тилль врывается в кабинет и с треском захлопывает за собой дверь. Плюхнувшись на стул, он погружается в раздумья. Мы ему не мешаем.

— Я слышал, — продолжает Дональд, — ты согласилась махнуться с Марион.

— Только на сегодняшний вечер.

— Видишь ли, с моей точки зрения, Марион — это айсберг. Но я очень ценю в ней способность беречь самое себя. Тут ей равных нет. Она не станет совать нос куда не положено, зато и своего не упустит, урвет славу, где только можно.

«Слава»… Вроде бы я сегодня уже где-то слышала это словечко.

— Не мешало бы и тебе освоить этот метод, — советует Дональд. — Право же, стоит того.

— Открой секрет! — Я сверлю Дональда взглядом и вижу, что серьезность моего тона удивляет его. — Чего ради ты капаешь мне на мозги? Кто-то просил тебя об этом?

Мой любимый друг уклоняется от ответа, перенеся все свое внимание на Тилля, словно только что обнаружил его присутствие. Но коллеге явно не до нас. Морща лоб, он сосредоточенно размышляет, и я вдруг спохватываюсь, что даже представления не имею, над каким делом он сейчас бьется. Дональд опережает меня с вопросом:

— Как дела, Тилль? Очередное «Ю»?

Лицо Тилля на миг проясняется. Он утвердительно кивает, затем вновь мрачнеет и принимается перебирать ворох бумаг. На нас ему в высшей степени наплевать, но Дональд опасается, что я буду продолжать терзать его, и поэтому тормошит коллегу расспросами. Разговорить Тилля не так-то просто — он у нас самый старший по возрасту и самый замкнутый, если, конечно, не считать Хмурого.

— Что стряслось? — Дональд выбирается из-за стола, подходит к Тиллю и устраивается за его спиной, чтобы видеть бумаги на столе. Едва заглянув туда, он удивленно присвистывает: — Славная работа! Кого отметили на сей раз?

— Пока еще не знаю.

— Тогда удивляюсь твоему спокойствию. Впрочем, легко отсиживаться, если твой преданный двойник Фабио рыщет в поисках преступника.

— Слушай, отвяжись, а? — негромко произносит Тилль и захлопывает папку.

Облокотясь на стол, он выворачивает голову назад и смотрит на Дональда. Что и говорить, диковинная поза, но в действительности всего лишь дело практики. Еще немного потренироваться — и Тилль без труда сможет узреть собственную задницу. Однако сейчас ему больше нравится смотреть на Дональда. Строгое лицо Тилля, испещренное глубокими складками и морщинами, не выражает досады, а в голосе звучит вызов:

— Какое мне дело, кто этот тип? Наверняка гангстер, наемный убийца или что-нибудь в этом роде. Не зря же на лбу у него отметина…

Этот загадочный разговор начинает действовать мне на нервы. Лавируя между столами, я подхожу ближе, чтобы дотянуться до бумаг. Тилль не протестует, когда я придвигаю к себе папку. Взгляд мой тотчас натыкается на фотографию: лежащий навзничь мужчина лет сорока, широко раскрытые глаза застыли без всякого выражения, серое землистое лицо, бескровные губы, а на лбу ювелирно вырезана буква «Ю».

На следующем снимке тот же самый мужчина изображен, что называется, во весь рост. И нигде ни капли крови.

— Выходит, в наши дни можно умереть и от татуировки? — интересуюсь я, поскольку у жертвы вроде бы не наблюдалось никаких других ран или повреждений.

— Не знаю, — пожимает плечами Тилль. — Этот тип, — тычет он в фотографию, — отбросил копыта после того, как ему перебили позвоночник. Ударом ноги, если не ошибаюсь.

— Ищи китайца! — бормочет Дональд.

— Не смешно! — огрызается Тилль.

— А что означает эта буква? — вмешиваюсь я, чтобы пресечь пикировку. Мой маневр удается.

— Для малообразованных поясняю: это начальная буква в слове «юстиция».

— К черту малообразованных! При чем тут юстиция?

— Чего здесь непонятного? Юстиция значит справедливость. — Тилль старается сохранить серьезность, но глаза его смеются. Он откидывается на стуле, сплетает пальцы на животе и начинает тронную речь: — За последние три года это уже седьмой случай. Каждый раз жертвой становились лица, преследуемые за убийство, или преступники, почему-то вдруг выпущенные на свободу. Язык не поворачивается назвать подобную акцию убийством, по-моему, скорее это исполнение приговора. Ведь злодеяния гангстеров известны младенцам, и тем не менее бандиты выпущены на свободу «за недостатком улик». Зато «Ю» тенью следовал за ними и расквитался со всеми до единого. Удивляюсь, что он так редко дает о себе знать, я мог бы порекомендовать его вниманию еще с десяток достойных личностей.

— Он… Значит, ты считаешь, это мужчина?

— Женщине вряд ли под силу сломать человеку хребет, — усмехается Тилль.

— Хочешь, попробуем? — Я заношу ногу, но Тилль отталкивает меня.

— Три года длится эта серия убийств с татуировками, и за это время нам удалось установить единственный факт: исполнителем, скорее всего, был один и тот же человек. Он никогда не прибегает к иному оружию, кроме того, что дано ему самой природой, но этими «подручными средствами» владеет в совершенстве. У типа с фотографий было при себе два револьвера: один в заднем кармане брюк, другой в кобуре под мышкой, — так он даже не успел их выхватить.

— Тебе не кажется, что ты несколько идеализируешь этого «народного мстителя», приписывая ему чуть ли не мистическую силу?

Тилль принимает обиженный вид; похоже, он зубами-когтями готов отстаивать свою концепцию.

— При чем тут мистическая сила? За эти три года довелось мне распутывать и другие дела, и большинство из них я, представь себе, размотал вполне успешно. Но даже в тех, которые и поныне не доведены до конца, преступники оставили уйму следов, а этот «Ю» ухитряется обходиться без них. Прямо невидимка какой-то! Возникает вдруг из ниоткуда, заговаривает с жертвой, быстренько объявляет смертный приговор, а затем приводит его в исполнение. После чего оставляет на лбу трупа кровавую отметину и растворяется, словно его и не было.

— Уму непостижимо… — качаю я головой.

— Издеваешься?!

— Какое там… Серьезно говорю. С чего ты взял, будто он заговаривает со своей жертвой?

— Каждый раз бросалось в глаза, что смерти предшествовала рукопашная схватка. Словно бы исполнитель вызывал свою жертву на поединок.

— И справедливость торжествует! — язвительно восклицает Дональд, явно не поддавшись доводам Тилля.

— Как видите! — взрывается Тилль. — Отвяжитесь, ребята!

— Потерпи еще немного. Уж очень занимательный сюжет.

Я усаживаюсь на край стола. Спешить некуда, все равно надо дождаться, когда мои славные начальнички вернутся с осмотра места преступления. Уж больно охота взглянуть на вмятины и шишки на башке Хмурого… А до тех пор отчего бы не поразвлечься?

Правда, Тиллю надоела наша светская болтовня, и он вновь погружается в размышления.

Однако Дональд не дает ему погрузиться на самое дно.

— Скажи только одно, — мягко трогает он Тилля за плечо. — Ты действительно хочешь отыскать этого Фантомаса?

— Само собой, — отвечаю я вместо Тилля. — Думаю, стоило бы вынести ему благодарность.

— Я обязан его найти, — с достоинством отвечает коллега. — В этом и заключается моя служба.

— И что же… он всякий раз ломает хребет своей жертве?

— Пожалуй, это его самая чистая работа, — усмехается Тилль, поглядывая на фотографии. — Предыдущие выглядели похуже. Одного он прикончил, припечатав нос.

— Как это?

— Тебе приходилось видеть, как человеку нос вколачивают в мозги?

— Фу, какая гадость! Подробности можешь опустить.

— Другому перебил ногой глотку. Затем были смертельные удары в солнечное сплетение и в область сердца. Но прежде чем нанести решающий удар, «Фантомас» успевал разделать жертву под орех. При этом он не нарушал правил поединка: жертвам предоставлялась возможность защищаться, хотя толку от этого было мало.

— Тогда за чем дело стало? Упрячь за решетку всех чемпионов по каратэ, и среди них наверняка окажется нужный тебе человек.

— Вот ты опять смеешься, а мы проработали эту версию всерьез. Результат — ноль. Досконально изучили подноготную казненных — может, речь идет о личной мести? И никаких ниточек не обнаружили. Рассмотрели даже самые абсурдные версии вплоть до такой: уж не приложил ли тут руку кто-нибудь из наших?..

— Точнее, ногу, — вставляет Дональд.

— Но нет! Коллеги тоже оказались вне подозрений. Мы имеем дело с поборником справедливости, который выполняет нашу работу.

— Словом, ты предпочел бы оставить его на свободе.

— Дослушайте до конца! Как и у предыдущих своих жертв, у последнего приконченного он забрал все документы. Но на сей раз, помимо обычной отметины на лбу, он оставил кое-что и на засунутой в карман визитной карточке с надписью «Юстиция».

— Неужто домашний адрес? — живо наклоняется к нему Дональд.

Снисходительно усмехаясь, Тилль перелистывает бумаги и извлекает из папки визитную карточку, но не торопится выложить ее на всеобщее обозрение, явно наслаждаясь нашим любопытством. Ну а мы, в свою очередь, подыгрываем Тиллю, пожирая его умоляющими глазами. Наконец сжалившись, коллега великодушно роняет:

— Он уведомил, кто будет следующей жертвой.

— Каково, а? — смотрит на меня Дональд. — Малый привык действовать наверняка.

— Да уж, — соглашаюсь я, — в точности действий ему не откажешь.

Тилль разжимает ладонь, предоставляя нам возможность полюбоваться карточкой. На белоснежном поле картонного прямоугольника в самом центре крупным шрифтом оттиснуто слово «ЮСТИЦИЯ», а в левом углу на пишущей машинке напечатаны следующие слова: «На очереди — Йон Хольден». Ни дать ни взять анонс фильма.

Мы с Дональдом вновь таращимся друг на друга, у нас и в мыслях нет язвить и усмехаться. Слов просто нет.

Не успеваю я опомниться, как распахивается дверь и входит Даниэль Беллок. Глядя на него, никак не скажешь, что этому парню здорово досталось по голове. Он с ходу плюхается на стул возле моих коленей и, коль скоро попались под руку, похлопывает по ним.

— Полагаю, Хон уже за решеткой.

— С чего ты взял?

— Сужу по твоему виду.

Наклонясь вперед, я тщательно, не спеша ощупываю его голову, хотя Даниэль пытается уклониться. И что же? Ни вмятин, ни шишек, черепушка вполне гладкая, что наводит на размышления.

— Дональд обрыдался, живописуя, как его любимому соседу чуть не проломили котелок.

— А-а, пустяки, — пренебрежительно отмахивается Хмурый. — Отключился на минуту-другую, и все дела.

Я молчу, поскольку догадки причиняют мне боль. Искоса поглядываю на недостойного труса, который отвечает мне дерзкой усмешкой.

Дональд грудью бросается на защиту будущего соседа от нависших над ним грязных подозрений.

— Чего ты цепляешься к человеку, Дениза? Нет чтобы порадоваться — остался, мол, живой. Ведь бандиты были вооружены автоматами, а Даниэль, наверное, и на этот раз оказался с голыми руками.

— Что ты подразумеваешь под своим «наверное»? — набычившись, безжалостным прокурорским тоном допытываюсь я.

— Стоп! — прерывает нас Тилль и подскакивает к обвиняемому. — Где ты был сегодня ночью? — огорошивает он его неожиданным вопросом.

Хмурый отмалчивается, по-прежнему с усмешкой поглядывая на меня.

— Дональд навел меня на мысль, — продолжает Тилль. — Ты ведь никогда не носишь оружие, зато в случае необходимости прекрасно обходишься своими конечностями.

— Ты ошибся адресом, Тилль, — ехидно смеюсь я. — Хмурого вряд ли спутаешь с Юстицией. И не только потому, что он от собственной тени шарахается. Я, видишь ли, готова подтвердить его алиби.

Интерес Тилля мигом гаснет, он возвращается на свое место. Дональд тоже усаживается за стол. Даниэль старается выглядеть невозмутимым, но видно, что это стоит ему нечеловеческих усилий. Я спрыгиваю со стола и бреду в свой угол. Забаррикадировавшись пишущей машинкой, деловито осведомляюсь:

— Есть еще какие-то виды на меня сегодня?

— У меня — никаких, — отрезает Хмурый, и выражение его лица сейчас вполне соответствует прозвищу.

Это заявление не оставляет меня равнодушной, но сейчас некогда с ним разбираться. Душевными переживаниями займемся ночью, а пока на повестке дня у меня два визита в больницу — к Мартину и к Крузу. Потом подменю Марион, чтобы провести вечер и ночь с неким пятилетним барчуком, которого якобы собираются похитить. Если похитители посмеют сунуться именно сегодня, им не поздоровится, потому как я зла до чертиков. Пожалуй, злость — единственное чувство, которое четко кристаллизуется в моей душе. Все прочие располагаются вокруг, сплошь обозначенные знаком вопроса.

Сделав коллегам ручкой, я удаляюсь. Перед кабинетом Шефа убыстряю шаги, словно пытаюсь убежать от очередных чрезвычайных происшествий. Хотя могла бы догадаться, что таскаю их у себя на хвосте.

Во всяком случае, по пути в больницу я грызу себя из-за Хмурого. Отбросив стыд, вынуждена признать, что дьявольски завишу от него. Разумеется, зла я на себя до крайности, но ведь от этого не легче. Ума не приложу, как может замирать сердце при одной мысли о человеке, если он трус, предатель и лжец! Его роль в последнем эпизоде истории с Джилланами весьма двусмысленна. Возможно, он и в самом деле пустился вдогонку за двумя вооруженными бандитами, но никаких ударов по башке не получал, да и не мог получить, поскольку для этого следовало схватиться с ними врукопашную. Хмурый, как видно, не слишком стремился их догнать. Ну а я разве стала бы с голыми руками гоняться за вооруженными до зубов озверелыми бандитами? Нет, конечно. Вот о том и речь…

Похоже, эта задачка мне не по зубам. Логический вывод вроде бы правильный, но никак не вяжется с моим идеализированным представлением о Даниэле. Ладно, к этому вопросу вернемся потом…

Угадайте, чем встречает меня мой милый братец? Обложенный подушками, валяется в постели, под рукой — книжонка, которую и не раскрывал, на бледной физиономии слабая усмешка. Приняв как должное мое появление, он тотчас сообщает:

— Знаешь, у меня все из головы нейдет тот субъект, что был у тебя ночью.

Я опускаюсь на стул у постели и с кислой миной выдавливаю:

— И чем это он поразил твое воображение?

— Просто понравился.

Вот так-то! Мартину он понравился, хотя не отплясывает брейк, да и на мотоцикле, поди, гонять не умеет. Трудно представить, как Даниэль Беллок, подняв «кавасаки» на дыбы, скромно улыбается восхищенной публике. Чем же, спрашивается, он прельстил моего братца?

Сопалатник Мартина, молодой парень с загипсованной выше колена ногой, ест меня глазами. Огромные, бездонно черные, в них можно утонуть. Нос у парня острый, пухлые губы сочно-вишневого цвета — словом, ярко выраженная экзальтированная наружность, за которой скрывается артистическая натура или расшатанная психика.

Мартин отвлекает меня от праздных мыслей, касаясь моей руки. Ладонь у него сухая и теплая.

— Ден! Видела охранника у двери?

— Видела. Теперь ты в безопасности.

— Ты так считаешь? Значит, все о'кей?

— А разве нет?

— Какая-то ты кислая, — усмехается он. — У тебя что, неприятности? Могу чем-то помочь? Только не кидайся на меня, пожалуйста.

— Спасибо, со мной все в порядке. Собираюсь навестить Круза.

— Я думал, ты с ним порвала.

— В принципе это тебя не касается, но так уж и быть, признаюсь: пока что я с ним не порвала, хотя подобная мысль приходила мне в голову. Но сейчас я нужна ему больше чем когда-либо.

Мартин поворачивает голову к соседней койке, и я слежу за его взглядом. Бездонные черные глазищи на секунду обращаются к брату и снова прилипают ко мне. От этого пристального взгляда делается не по себе, я невольно проверяю, все ли пуговицы на блузке застегнуты. Одежда моя в полном порядке, тем не менее я чувствую себя обнаженной. Перевожу взгляд на окно; сквозь тонкую льняную занавеску в палату просачивается солнечный свет и шум улицы.

— В конце недели меня выпишут. Мама настаивает, чтобы я какое-то время пожил у них. Меня, видите ли, надо беречь, и тут ее не переубедишь.

— Ты, никак, жалуешься?

— Вроде того. Домой хочется. К тебе под бочок.

— До конца недели у нас будет время все обсудить.

— Поговоришь с родителями?

— Там посмотрим.

Лицо Мартина искажается гримасой, как у ребенка, которого грубо одернули. Сердце мое сжимается от сочувствия к брату. Я наклоняюсь к его уху.

— Пока твой вчерашний «санитар» разгуливает на свободе, не стоит забирать тебя домой. Не хочу, чтобы ты целыми днями торчал один в квартире.

— Я не ребенок.

— Знаю. Но отсутствие терпения — чисто ребячья черта.

Аудиенция окончена. Мартин закрывает глаза, усталым взмахом руки приказывая мне удалиться. Я оставляю без внимания эту театральность, хотя она очень напоминает мне манеры Круза. Чмокаю брата в щеку, кивком прощаюсь с соседом, взгляд которого по-прежнему ненасытен, и лечу в другую больницу. Время летит быстрее меня, и час, когда я должна переступить порог роскошной виллы, стремительно приближается. Что греха таить, перспектива вечернего дежурства меня не увлекает, поэтому я пытаюсь оттянуть назначенный срок.

Круз встречает меня очередной одой, которую я обязана тотчас прочесть. Я нахожу его опус высокохудожественным и проникновенным и испытываю легкий стыд от того, что адресован он мне, неблагодарной. Но сути это не меняет, поскольку в прежних наших взаимоотношениях Круз выступал главным героем и в нынешних страданиях сохраняет за собой ведущую роль. Меня он вообще не принимает в расчет, главное — что я растравила ему душу. Утешаюсь мыслью, что незаменимых людей нет. Найдет себе Круз другую Музу, которая станет служить ему верой и правдой.

После ознакомления с одой мы вступаем в переписку. Круза интересует главным образом одно: понравился ли мне его шедевр. Я дразню его односложными ответами; из нас двоих литератор он, зато я на многих людях испробовала, какое невероятное раздражение вызывают короткие фразы, даже если не содержат неприятной информации.

Наконец Круз решает переменить тему, и на странице полуисписанного блокнота появляется вопрос: «Что нового на белом свете?»

Я откладываю ручку — ведь моя-то челюсть в целости-сохранности — и отвечаю в устной форме. Ситуация мне на руку, чем я и пользуюсь. Круз лишен дара речи, так что я вольна выбирать направление и темы разговора, однако мой репертуар вскоре иссякает. Уступив просьбе Круза, соглашаюсь по пути домой забросить в редакцию кое-какие материалы.

Вручаю конверт адресату, минуту-другую мы болтаем о пустяках, и я лечу дальше. От голода подводит живот, и я пытаюсь разрешить дилемму: отправляться за покупками или же перекусить на скорую руку в бистро напротив дома. Побеждает тяга к комфорту. Я располагаюсь у окна и, чтобы скрасить время, наблюдаю за жизнью улицы.

Этим летом в одежде превалирует розовый. Все женщины — от гукающих младенцев в колясках и до согбенных старушек — красуются во всевозможных оттенках этого жизнерадостного цвета. Мало им одинаковости в расцветке, так даже фасоны сходны, напоминая униформу. Мужчины тоже поддались массовому психозу, на их долю выпал голубой. Воспринимая братьями по крови совсем чужих людей, облаченных в голубое, мужчины, должно быть, забывают, что с этим цветом следует обращаться осторожно.

Покончив с глубокомысленными суждениями, я принимаюсь разглядывать поток изрыгающих клубы дыма автомобилей — неумолимый светофор останавливает их прямо передо мной. В минуты вынужденного ожидания водители предаются самым примитивным занятиям. Люди первого — наиболее распространенного типа — самозабвенно ковыряют в носу. Другие крутят рычажок радиоприемника; тарелка на столе передо мной звенит, отзываясь на грохот танцевальных ритмов, несущихся из десятков автомагнитол. Третьи пользуются случаем прочесть хоть несколько строк из вечерних газет, при этом краешком глаза косясь на светофор. Люди четвертого типа встречаются столь редко, что их почти нет. Эти успевают перемолвиться словом с пассажиром на соседнем сиденье. Глядя на них, я испытываю странное чувство, словно рядом с водителем сидит не живое существо, а витринный манекен — в застывшей позе, с безукоризненно уложенными волосами, с изящно поднесенной к губам сигаретой и посверкивающими кольцами на холеных пальцах. Каждый автомобиль — крепость, и защитники готовы отстаивать ее до конца.

Пропустив рюмку, я откидываюсь на спинку стула. Наступает минута, когда окружающий мир должен бы почтительно поинтересоваться: «Чем я огорчил тебя?» А я великодушно отмахнулась бы, давая понять, что никого не намерена обременять своими жалобами. Закурив, заказываю еще одну порцию спиртного. Сквозь просветы в движущемся потоке машин мелькает мой подъезд — не слишком обшарпанный, чистый, подъезд дома, населенного вполне приличными людьми. Я обшариваю взглядом четкие ряды окон, и меня посещает забавная мысль: что, если раздвинуть стены? Чем занимаются в эту пору жильцы? В воображении я частенько развлекаюсь этой игрой, но если бы мне представилась возможность действительно заглянуть за стены… И что увидела бы? Обитателей квартир можно было бы точно так же разложить по полочкам, как и водителей, ожидающих у светофора. Одинокие люди, запертые в коробки квартир, ведут одинокую жизнь. Не такое уж веселое зрелище.

Гашу сигарету и бросаю взгляд на часы. Пора и домой. О несовершенстве мира пусть болит голова у других.

Пока поднимаюсь на свой этаж, меня не оставляет странное напряжение, накапливавшееся все последние дни. Сейчас оно словно бы сконцентрировалось в одной точке и все усиливается, растет. Какой-то плотный, тугой клубок, сплетенный из самых чувствительных нервных волокон. Если не удастся хоть чуточку его ослабить, не выдержу и заору в голос. Копошась с ключами, решаю прибегнуть к испытанному способу: первым делом залезу под душ, потом поставлю одну из своих любимых пластинок и угощусь стаканчиком джина с апельсиновым соком.

Увы, мечтам моим не суждено сбыться. Захлопнув дверь, я вхожу в гостиную и застываю посреди комнаты, переводя взгляд с револьвера на мужчину, сжимающего оружие. Его нелегко узнать: так же, как и сестра, в жизни он иной, чем на фотографии. Лишь перебинтованная рука позволяет догадаться, кто передо мной. Он расположился в кресле напротив двери, вытянув ноги, но эта свободная поза — не более чем видимость, поскольку лицо сковано невероятным напряжением. Палец побелел на курке, и я стараюсь не усиливать его нервозность. На столике у его локтя я замечаю пустую бутылку из-под джина. Плакала моя выпивка.

— Добрый день! — здороваюсь я, вдоволь насладившись зрелищем.

— Клади сумку, и лапы на затылок! Давай к стене! А ну, пошевеливайся!

Револьвер, которым он размахивает, столь солидных размеров, что мне, пожалуй, этакую штуковину и в руках-то не удержать. Словом, картина впечатляющая, и я подчиняюсь. Ткнувшись спиной в стенку, вежливо интересуюсь:

— Чему обязана визитом?

— Я любил Олимпию, — жалостно бормочет Хон Джиллан.

Физиономия парня изрядно пострадала, однако видно, что черты смазливого лица не столь грубые, как у брата, а выражение не такое истеричное, как у сестрицы. Не знай я о нем ничего, пожалуй, мог бы показаться даже симпатичным. Вид у парня загнанный, да оно и неудивительно. 1 Рану наверняка давно не перевязывали, помыться бедолаге тоже было негде, подбородок с ямочкой зарос щетиной. Вдобавок ко всему прошлой ночью его огрели по башке и затолкали под автомобиль. Привычной дозой наркотика, вероятно, тоже не сумел разжиться. Брат с сестрой убиты, самого его преследует полиция и люди Хольдена, а стоит какому-нибудь уличному прохожему опознать Джиллана, и толпа растерзает его на части. Я уже готова пожалеть несчастненького, но вид нацеленного на меня револьвера не дает пролиться слезам жалости.

— Сестру твою застрелили, — безо всяких околичностей сообщаю я.

— Знаю. Сегодня меня тоже хотели пришить, но удалось смыться.

— Думаешь, никто не знает, что ты здесь?

— Это знаешь только ты. — Рука его нашаривает пустую бутылку из-под джина.

— Если разрешишь мне двигаться, принесу непочатую, — предлагаю я.

Он смеется противным смехом, обнажая острые волчьи зубы.

— Мое единственное оружие хранится вон в той сумке, — не унимаюсь я. — Чертовски хочется выпить. А после поговорим. Полагаю, именно за этим ты и явился.

— Мне-то чего тебя бояться, я твоего дружка даже пальцем не тронул. Вроде бы ты не должна держать на меня зла, но все равно я не доверяю тебе.

— В точности как Олимпия. Объяснение у вас всегда под рукой. Короче, давай налью по стаканчику и обсудим наши дела. Но я тороплюсь, так что не будем тянуть резину, ладно?

— А я, по-твоему, зачем явился? — хихикает он, но голос предательски дрожит.

Я готовлю выпивку, он не протестует. От апельсинового сока приходится отказаться, поскольку за ним надо идти на кухню, а я боюсь перегнуть палку. Ставлю перед Хоном стакан и возвращаюсь на свое место у стенки. Усаживаюсь на пол, подтянув вверх колени, и пристраиваю на них стакан.

— Ну и зачем ты явился?

— Хочу поговорить об Олимпии. Ты последняя видела ее живой. Когда я рискнул туда сунуться, ее тело уже увезли. И полицейских вокруг было видимо-невидимо.

— А ты где отсиживался? Где вы собирались встретиться?

— Было у нас одно заветное местечко, — ухмыляется он. — Но его уже засветили.

— Слушал сегодня новости? — спрашиваю я, хотя понятия не имею, передавали в новостях сообщение об убийстве Джиллана-старшего или нет.

Он отрицательно трясет головой, и я информирую:

— Ваши доброжелатели прикончили Гремио.

— Врешь! — Лицо его искажается, а указательный палец перемещается к курку.

— Когда его перевозили из больницы в тюрьму, двое вооруженных мужчин изрешетили полицейский автомобиль, где находился Гремио.

Он пытливо всматривается в мое лицо, затем пожимает плечами.

— Ну и поделом! Это по его милости я сейчас по уши в дерьме. Старший брат, образец для подражания… извольте делать все, что прикажет. Сволочь проклятая!.. Выходит, я теперь один остался.

— Что собираешься делать?

Глаза его вспыхивают — то ли от излишка спиртного, то ли от желания действовать.

— Не бойся, не пропаду! Ты еще обо мне услышишь.

— Я и не боюсь. Оружие при тебе, так что отсюда можешь уйти беспрепятственно. Только ведь от мафии не скроешься, они тебя из-под земли достанут.

— Значит, надо позаботиться о своей безопасности.

Его загадочная ухмылка заставляет задуматься. Неужели я и правда дам ему убраться отсюда? Парень подвыпил, и рука у него ранена, отчего бы не попытаться его обезоружить! Не стоит отметать этот вариант, хотя он и не представляется таким уж заманчивым. Тем временем Джиллан снова наливает себе и по мере роста алкоголя в крови становится все более хладнокровным и решительным.

— Расскажи мне об Олимпии! — повышает он голос. — Ведь ты была там, когда ее убили?

— Да, я была рядом, — осторожно отвечаю я, следя за его движениями. Меня вновь охватывает беспокойство.

— Дальше, — подгоняет он взмахом тяжелого револьвера.

— Но ведь ты и сам все знаешь. Пока ты катал моего брата в инвалидном кресле, Олимпия вызвала меня в пошивочную мастерскую. Развлекала рассказами о злодеяниях Хольденов и потребовала, чтобы в обмен на Мартина я преподнесла вам на блюдечке хольденовского мальчонку, ни больше ни меньше. Затем позвонил ты, и сестра твоя задергалась. Еще через несколько минут подоспела парочка гангстеров и автоматной очередью положила конец всем разговорам. Мне удалось спрятаться, потому и осталась жива.

— А я думал, это с твоей подачи они туда заявились.

— И теперь так думаешь?

Малый ухмыляется. Похоже, ухмылка — его излюбленная реакция.

— Не-а… Скажи, она мучилась?

— Олимпия? — Не стоит объяснять, что по моей милости она к тому моменту вообще мало что чувствовала. — Все было кончено в один миг.

— Тогда ладно, — говорит он и снова наливает себе. — Да-а, мальчишка — лучший способ застраховать свою жизнь. Йон на него не надышится.

Я пожимаю плечами, раздумывая, стоит ли соваться с вопросами. Но соблазн слишком велик.

— Знаю, что вы с Гремио работали на Хольдена, вот только не могу взять в толк, чего он вас так боится… А ведь он боится, верно?

Смазливая физиономия Хона разглаживается, он бросает на меня высокомерный взгляд. Револьвер он уже не стискивает нервно, а поигрывает им.

— Факт, боится, а то! Дело было так: Гремио подрядился провернуть одну работенку, и мы все обтюкали путем, а потом братан взял в оборот посредника и вытянул, кто был заказчиком. Сперва мы попытались шантажировать Хольдена, он кинул нам пару штук, чтобы заткнулись, ну и решил, что развязался. Тогда Олимпия жутко обозлилась и подцепила этого придурка Бодека в надежде отомстить. Бодек все выложил в постели. Хольден, когда прознал, что мы по-прежнему совершаем налеты, давай нас запугивать. Если, дескать, привлечем внимание полиции, он нас упрячет так далеко, что никаких следов не отыскать. Только мы ведь не из пугливых, он сам у нас в кулаке…

Джиллан поднимается из кресла и сует револьвер в карман, не выпуская рукоятки. Передо мной теперь стоит совсем другой человек. Жалкий сопляк превратился в крутого парня — и всего лишь под влиянием нескольких рюмок спиртного. Возможно, куража его надолго не хватит и, как только кончится действие джина, малый вновь скукожится, но пока что у меня нет ни малейшего желания вступать в рукопашную с бандитом. Не в последнюю очередь потому, что любопытно узнать, о чем он умалчивает.

— Ну вот что! Вставай! Вывезешь меня из этой норы на своей тачке. Не хочу, чтобы ты пустила своих дружков мне вдогонку. А когда выберусь отсюда, легче будет слинять.

— Ты ведь еще не закончил свою историю.

— Успеется, — смеется он.

Подчиняясь его любезному приглашению, я поднимаюсь на ноги и направляюсь к двери. Хон следует за мной.

— Сейчас я тебя не тронул, — спокойно продолжает он, — но я твой должник, и за мной не заржавеет. Как по-твоему, на хрен я таскаю с собой пушку? Верно, для дела! И она мне еще пригодится. Дойдет и до тебя черед. Если бы не ты, не сидел бы я в заднице. За эту свою пулю ты мне поплатишься, но не сейчас. А пока живи и радуйся, что цела. Не начни ты тогда пальбу, и Олимпия была бы жива. Ты, ты одна во всем виновата! Но я погожу тебя убивать. Хочу, чтобы своими глазами увидела, на что я способен…

Эта пьяная похвальба могла бы показаться смешной, только мне почему-то не до смеха. Вопреки моим надеждам, в подъезде — ни одной живой души. А я-то рассчитывала, что случайный свидетель, заслышав бандитские угрозы, ахнет от ужаса и тем самым на миг отвлечет внимание парня.

Терпеть не могу разгуливать под дулом револьвера, кровь ударяет мне в голову. На какую-то долю секунды вдруг вспоминаются слова тренера. Однажды, во время занятий, мне крепко досталось, и я, вне себя, с ходу ответила ударом на удар. «А в тебе изрядно агрессивности, — с улыбкой заметил тогда тренер. — Впрочем, не вижу в этом беды. Если тебя стукнут, ты вряд ли поднимешь крик, скорее отплатишь той же монетой и тем самым защитишь себя».

Однако агрессия, якобы скрытая в глубине моей голубино-кроткой души, напрасно восстает против угроз Хона: здравый смысл призывает к выдержке. Вдруг позднее представится более удобный случай… Вдруг… Одно понятно: нельзя позволить бандиту умотать на все четыре стороны. При всей своей бестолковости я наконец-то просекла, что задумал этот мерзавец. «Мальчишка — лучший способ застраховать свою жизнь». Расчет Хона Джиллана прост: он хочет зацапать пятилетнего Нелла Хольдена, которого опекает Марион.

В данный момент не ясно, чем закончится это мое приключение, но вскоре мне предстоит взять на себя роль няньки — правда, всего лишь на несколько часов. Вообще-то и Марион не обязана проводить ночи у постели мальчика, но сегодня газетный магнат устраивает пышный прием, и при таком стечении народа ребенка, конечно же, нельзя оставлять одного ни на минуту.

В машине Хон пристраивается позади меня, уперев ствол револьвера мне в спину. В зеркальце отражается его лицо: похоже, сейчас самый пик воздействия джина и через несколько минут начнется спад. Я включаю зажигание, и машина вклинивается в транспортный поток.

— Куда ехать? — спрашиваю я.

— Кати прямо. Выйду, где пожелаю.

И я знай себе не спеша качу прямо. Против воли то и дело бросаю взгляд в зеркало — чаще, чем следовало бы. Хон замечает это и обнажает свой волчий оскал:

— Нечего на меня пялиться, лучше следи за дорогой. Нравлюсь тебе, что ли?

Если напрашивается на лесть, я готова пойти навстречу.

— Знаешь, гляжу на тебя и одного понять не могу: чего ради надо было брать женщин силой?

Он отвечает коротким смешком, таким же мерзким, как у его сестрицы.

— Думаешь, по-другому не получалось? Просто люблю разнообразие. А кроме того, когда баба сопротивляется, меня больше возбуждает.

— Олимпия тоже толковала что-то насчет возбуждения подобного рода. Видно, это у вас семейная черта.

— Заманивать бабу в койку цветочками? Скукота! То ли дело уложить кулаком!

— Ясно.

Бросив взгляд в зеркало заднего вида, я у первого же перекрестка сворачиваю направо. «Моррис» горчичного цвета, едущий следом, повторяет маневр. Проделав этот нехитрый трюк несколько раз, я понимаю, что о случайном совпадении не может быть и речи. Водительское сиденье жжет, словно сижу на раскаленных углях. Меньше всего мне хотелось бы очутиться возле Хона, когда его будут расстреливать из автоматов. Я лихорадочно ломаю голову в поисках выхода. Судя по всему, Джиллану не удалось избавиться от слежки. Недруги затаились, чтобы выявить его связи. И выявили. Вряд ли они пожелают выслушать мои оправдания. Гангстеры не склонны играть в демократию, когда дело доходит до разборок. Итак, один ствол уперт мне в спину и бог весть сколько автоматов нацелено из сидящего на хвосте «морриса». Бедняжка Марион, горит ее свидание… Мертвым редко удается сдержать обещание.

Сказать, что ли, Джиллану? Нет! И я молюсь про себя, чтобы он не заметил этой желтой машины позади. Дав по газам, слышу голос моего вынужденного собеседника. Он по-прежнему талдычит свое:

— Хахаля твоего тоже Гремио уделал. Так что я тут ни при чем.

— Олимпия также пыталась доказать, что вас якобы толкнули на уголовщину, но ей не удалось меня убедить.

— Невелика важность! Главное, чтобы я сам был убежден.

— Это и есть аргумент для самоубеждения… Слушай, ты еще не надумал выскочить?

Желтый автомобиль держится не настолько близко, чтобы можно было разглядеть его пассажиров. Если верить часам, я уже не успеваю в дом Хольденов к назначенному сроку. Вместо меня самой туда прибудет весть о моей смерти. Оправдание, конечно, но не утешение.

Хон наконец замечает мое беспокойство. Наклонившись вперед, он заглядывает в зеркальце. У него хватает ума не оборачиваться.

— Давно нам сели на хвост? — спрашивает он.

— По-моему, целую вечность. Лет десять, а то и двадцать.

— Без мандража! — командует он. — Дуй к центру, где сплошной поток! Ты вообще-то водить умеешь?

— Хочешь, вылезу, а ты садись за руль.

— Жми, тебе говорят!

Можно подумать, будто я не жму. Только ведь моя тачка — не гоночная машина, а центр города — не автодром, и все же мы показываем неплохой класс. Водитель «морриса» тоже не новичок за рулем, он упорно держится за мной, не отставая.

— В самый раз воспользоваться радиосвязью, — негромко замечаю я.

— Даже не мечтай!

— С чего ты взял, будто в центре тебе удастся спутать их планы? Больше безвиннных жертв, ну и что? Им это до лампочки.

— Дура! Если там затеять заварушку, им не убежать.

— По-твоему, у них нет ног?

Классические гонки пока что не удаются. Автомобили, вытянувшись в плотную цепочку, ползут еле-еле. Вырваться вперед даже нечего думать, единственное, что в моих силах, — поискать иной маршрут, где улицы не так забиты транспортом. Завидую беглецам и преследователям из голливудских боевиков: уж они-то никогда не застревают в пробках, словно в угоду им большинство автомобилистов дружно предпочли метро. Желтая сволочь прилепилась ко мне намертво. Судя по всему, только и ждет, чтобы мы где-нибудь притормозили. А может, пронесет и я сегодня уцелею? Господи, в чем я согрешила?! Спешно даю парочку обетов на случай, если выйду живой из сегодняшней передряги. Немного взбодрившись, пускаю в ход испытанные трюки. Но все мое водительское искусство псу под хвост: «моррис» упорно выныривает из потока. Несколько раз мне кажется, будто удалось стряхнуть преследователей, однако желтый дьявол вновь тут как тут. А я, знаете ли, терпеть не могу, когда у меня на хвосте висит набитая гангстерами тачка. Мы останавливаемся на красный свет, и я получаю возможность удовлетворить свое любопытство. Равнодушные мужские лица, даже, если угодно, безобидные. Сидящий за рулем плечистый субъект ухмыляется Хону. Этой «дружелюбной» ухмылки достаточно, чтобы прячущийся за моей спиной крутой парень мигом сполз и забился в тесный промежуток между сиденьями. Наверняка ему кажется, будто теперь он надежно укрыт, но мне не раз приходилось видеть автомобильные кузова, насквозь прошитые пулями. Стоит сейчас потянуться за рацией, и я заставлю бандитов действовать. Единственный шанс на успех — сговориться против них с Хоном, прячущимся за моей задницей.

— Эй, храбрец, ты там от страха не обделался? — интересуюсь я.

— В жизни не встречал такой нескладной бабы! Тебя что, не учили баранку крутить?

— Мы с водителем «морриса» кончали одни и те же курсы, только я иногда отлынивала… Думаю, ты не прочь выкарабкаться?

Судя по его голосу, малый не теряет надежды; похоже, он даже ухмыляется. Светофор переключается на зеленый, и я сворачиваю вправо, не смущаясь запрещающим знаком. «Моррис» тоже не из застенчивых, он готовится повторить мой маневр, когда Хон вдруг вскакивает и через заднее стекло стреляет в водителя. Все происходит так быстро, что я успеваю засечь лишь шорох за спиной и хлопок выстрела. Прежде чем дома скрывают нас от преследователей, замечаю, как водитель валится на руль.

Стоя на коленях, Хон любуется отрадной картиной: оставшийся без управления «моррис» беспомощно тычется из стороны в сторону.

— Останови здесь! — говорит он через несколько минут, когда все страшное уже позади.

Я жму на тормоз, направляя машину к тротуару. Момента остановки не помню, поскольку колеса еще крутятся, когда я получаю сильнейший удар по черепу. С последним проблеском сознания рука моя дергается, чтобы нанести ответный удар, но Хон уже выскочил из машины, а я валюсь мешком.

Когда прихожу в себя, меня ослепляет яркий солнечный свет, пробивающийся сквозь тонкую занавеску. Я щурюсь, моргаю, перед глазами пляшут разноцветные круги. Через некоторое время различаю какого-то мужчину, сидящего у моей постели. Широкие плечи, хмурый взгляд и низкий голос, цедящий слова:

— Можно подумать, мне больше делать нечего, как охранять тебя.

Еще раз проверяю, не обманывает ли меня зрение. Койка подо мной медленно кружится, потолок над головой то расплывается, то снова сжимается. Стены маленькой комнатенки — бледно-голубые, цвета ночного горшка. Желудок мой бунтует, голова раскалывается от боли.

— В коридоре дожидаются болельщики, — произносит все тот же бездонно глубокий бас. — Жаждут получить автограф знаменитой гонщицы.

— Терпеть тебя не могу! — заявляю я и в ответ получаю:

— Взаимно.

— Мне дурно.

Делаю слабую попытку сесть — вдруг тогда желудок встанет на место?

— Лежи спокойно. — Хмурый прижимает меня к постели и чуть ли не безмятежным тоном продолжает: — Еще бы не дурно. Удивительно, как вообще цела осталась. Видел я твою машину…

Я покорно сношу чинимое надо мной насилие и оставляю попытку сесть. Но мне не терпится кое-что узнать.

— Сейчас утро?

— Утро следующего дня. Способна ты слушать не перебивая?

— Нет.

— И тем не менее слушай. Когда пристрелили Гремио, я сразу же рванул за бандитами. Они скрылись в каком-то доме, и я не стал их преследовать, поскольку одного узнал. Позднее, расставшись с тобой, прихватил свою пушку и сел на хвост бандитам, предполагая, что они выведут меня на след Хона. Все так и получилось. Ты, вероятно, пригласила Хона на коктейль, а потом, когда вы сели в машину, я издали следовал за вами. Надеялся, что ты меня засечешь, но попадаться на глаза сидящим в «моррисе», естественно, не хотелось. Когда вы остановились у светофора и желтый автомобиль пристроился рядом, стало ясно, что бандиты сейчас нападут. На повороте я выстрелил в гангстера, который сидел позади водителя. Почти в тот же момент пальнул Хон, и оба бандита отдали концы. Я проехал мимо не останавливаясь, поскольку ты находилась в опасности. А уж после того, как Хон оглушил тебя и ты врезалась в ближайший столб, пришлось заниматься только тобой. В результате Джиллану вновь удалось смыться… Что же касается Марион, то она, понапрасну прождав тебя, оставила ребенка без присмотра и отправилась на свидание. В доме шел пир горой, и всем было не до мальчика. На рассвете отец заглянул к нему, но малыша и след простыл. Дом охранялся как крепость, и все же кто-то ухитрился незаметно похитить ребенка.

— Хон, — невольно вырывается у меня.

Ох, до чего же мне худо!.. Я пытаюсь приподняться, Хмурый не дает. Стиснув голову руками, делаю глубокий вдох, чтобы совладать с рвотным позывом, и на это уходят остатки моих сил. Понятно, что семейные проблемы Хольденов оставляют меня равнодушной.

Хмурый обтирает мое лицо влажным полотенцем, и делается чуть легче. Через минуту открывается дверь. В бедро мне впивается игла; ее не успевают вытащить, как я погружаюсь в сон.

Прихотливые, яркие видения и сном-то не назовешь, они столь же веселы и грустны, столь же пестры и многолики, как реальность.

Время от времени я пробуждаюсь, но это ничуть не радует, поскольку тотчас дает себя знать широкая шкала неприятных, болезненных ощущений от тошноты до головных спазмов. В какой-то момент вижу у постели родителей и робко протягиваю руку маме. Возможно, она верно истолковывает мой жест, а может, вовсе и не собиралась осыпать меня упреками; во всяком случае, она молчит. Морщины на бледном лице мамы теперь, пожалуй, никогда не разгладятся: шутка сказать, за одну неделю отпрыски дважды доводили ее до нервного шока! Отец с обычной своей грустной улыбкой склоняется надо мной, и я вижу лучики морщин вокруг его глаз.

— Купите мне пианино, — прошу я, снова проваливаясь в сон.

Я сижу за рулем стремительно мчащейся машины и тщетно пытаюсь крутить баранку — она не поддается. Правой ногой стараюсь нащупать педаль тормоза, но в этой машине тормозов нет. Через ветровое стекло вижу, как навстречу устремляется чудовищный фонарный столб. Он растет, увеличивается в размерах, грозя заслонить собою весь окружающий мир, и с оглушительным грохотом наваливается на машину. Меня подбрасывает на сиденье, я лечу головой вперед и натыкаюсь на ветровое стекло. Перед глазами слепящий дождь осколков, потом все меркнет, остается лишь боль — глубокая, бездонная, как колодец.

И тут я просыпаюсь. На сей раз возле кровати сидит Дональд. Лицо у Дональда усталое, осунувшееся, но, когда я поднимаю на него глаза, он улыбается и гладит меня по голове.

— Вот умница, а я уж думал, придется торчать здесь до утра.

— Готов твой роман?

— Мог бы писать, вместо того чтобы тут рассиживаться. Но ты ни на минуту не даешь расслабиться, и вдохновение шарахается от меня, как черт от ладана.

— Прости, пожалуйста. — Я пытаюсь сесть, и Дональд помогает мне, подложив подушки под спину. В таком положении мне вроде чуть полегче.

— У Марион крупные неприятности, — сообщает мой друг.

— Представляю себе.

— Нет, ты даже представить не можешь. Разразился такой скандал, что ей, вероятно, придется уйти из полиции. Она намерена податься в фотомодели.

— Это ее давняя мечта. Там не соскучишься, не то что в полиции. Дай попить, а? Как ты думаешь, когда я смогу отсюда выбраться?

— Куда спешить? — Дональд протягивает мне стакан с водой. — Кстати, объявился очередной маньяк, и отлавливать его, по всей вероятности, придется тебе.

— Даже слушать не желаю! С этим амплуа я завязала.

— Тут кое-какие новые детали. Этот тип останавливает на шоссе машины с одинокими женщинами и ножом кромсает их на куски.

— Не пугай, а то кошмары будут сниться.

— Дело поручили Лацо, но Шеф подумывает дать ему в подмогу тебя.

— Мне кажется, — высказываю я свои подозрения, — Шеф здорово раскаивается, что подключил меня к делу Джилланов.

— По-моему, ты и сама раскаиваешься.

— Ничего подобного. Просто захотелось отоспаться, вот и взяла на денек увольнительную.

Дональд встает, собираясь уходить. Едва успевает угаснуть его ободряющая улыбка, как в дверях появляется Хмурый.

— Ну, что у тебя опять? — грубо спрашиваю я.

Даниэль с улыбкой берет в свои лапищи мои руки, на миг приникает губами к моим растрескавшимся губам и усаживается рядом.

— Все пути ведут к тебе, Дениза. Говорят, тебе полегчало.

— Причем настолько, что хочу задать тебе вопрос.

Хмурый молча смотрит на меня серьезным взглядом, а я изучаю его глаза, прячущиеся под густыми, кустистыми бровями. У них чуть косой разрез, сверху — почти правильный полукруг, снизу — прямая линия, ресницы бросают густую тень на эти темные глаза, но в данный момент я способна прочесть в них целые романы. Чтобы не расчувствоваться вконец, отворачиваюсь к окну и требовательно вопрошаю:

— Ты знал, что Хон у меня?

— Я ждал этого вопроса. Когда я сел на хвост своему знакомцу, то понятия не имел, куда он меня приведет. Оказалось, что прямиком к твоему дому, где он пересел в желтый «моррис». Пока я раздумывал, не плюнуть ли на него и не подняться ли к тебе, взглянуть, чем вы там занимаетесь, как тут вы с Хоном и появились.

— Ловко ты умеешь выкручиваться.

— В этом нет нужды, но ты постоянно держишь меня под подозрением. Отчего такая недоверчивость, Дениза? Ведь единственное, о чем я просил тебя, — не стремиться узнать все от «а» до «я». Опасность и без того неизмеримо велика. Пойми, я боюсь за тебя! У меня и в мыслях нет оспаривать у тебя славу, поверь!.. Так что же было нужно Хону?

— Прежде всего накачаться спиртным. Затем ему хотелось услышать из первых уст, не мучилась ли перед смертью его любимая сестрица. Вот и все.

Он по-прежнему держит мои руки в своих ладонях и ласково улыбается мне.

— Сочиняешь, Дениза. Ты любишь приврать?

— Говорю чистую правду.

— Возможно, ты позабыла, что когда впервые очнулась и услышала от меня краткую сводку новостей и под конец весть о похищении маленького Хольдена, то пробормотала: «Хон».

Я недоверчиво изучаю Хмурого. Интересно, блефует или я в самом деле проговорилась? Все мои старания не встречаться с ним взглядом напрасны, созерцание его прямого носа, резко очерченного широкого рта и прочих деталей вызывает во мне тот же самый эффект. Я нежно прижимаюсь щекой к его руке.

— Джилланы, как я поняла со слов Олимпии и Хона, пытались шантажировать Йона Хольдена. Девица категорически требовала, чтобы в обмен на Мартина я похитила мальчика, Хон отделывался туманными намеками, вроде того что ребенок, мол, самая надежная гарантия безопасности. Кстати, Хон, случаем, не наркоман?

— Нет.

— У меня сложилось впечатление, что он пользуется каким-то средством, которое способно на один-два часа превратить хлюпика-мальчишку в крутого парня. Это превращение происходило у меня на Глазах под воздействием нескольких рюмок джина. Ребенку находиться рядом с ним небезопасно.

— Ты все рассказала?

— Нет. Олимпия и этот долговязый, склоняя меня к соучастию, пытались убедить, будто им кое-что известно про Хольдена, и в доказательство упомянули про убийство некой Беатриссы Холл. К сожалению, так и не выяснилось, какой именно информацией располагала Атри и из-за чего, собственно, ей пришлось умереть, но мне кажется, что это каким-то образом связано с угрозой похитить ребенка. Возможно, Джилланы анонимно запугивали Хольдена, а когда подозрения пали на них, долговязый телохранитель подставил свою бывшую любовницу. Ведь Атри когда-то была с ним близка.

— Остается только один вопрос, — заявляет Даниэль.

— Спрашивай. Я сегодня добрая.

— Почему ты не рассказала все это раньше?

— Я не знала, как себя вести с тобой, довериться или все же помалкивать. А сейчас, когда меня огрели по башке, мозги встали на место… Я хочу поговорить с Марион.

— Успеется. В данный момент ей не до разговоров. Из дома Хольденов, по ее утверждению, она отбыла в десять вечера, никого не поставив в известность. Тебя она ждала и не дождалась, поэтому покинула спящего ребенка, села в машину и в карнавальной суматохе беспрепятственно выехала за ворота.

— Как по-твоему, если бы здесь не была замешана Марион, узнали бы мы, что мальчик похищен?

— Да уж наверняка Хольдены не стали бы звонить в полицию, а бросили на поиски своих людей. Странно, что заявление сделал сам Йон Хольден.

— Что же тут странного? — безразличным тоном произношу я, а сама краешком глаза поглядываю на Хмурого. — В конце концов, Нелл — его родной сын.

Наклонясь вперед, Даниэль пристально вглядывается в мое лицо и наконец разражается смехом.

— Ты растешь в моих глазах. Молодец, даром время не теряла! И много еще у тебя тайн в запасе?

— Только одна.

— Какая же?

— Скажу, если заберешь меня отсюда. Сейчас, немедленно!

— Ты твердо решила?

— Твердо. Но хочу, чтобы ты знал: эта тайна не связана ни с кем из Хольденов.

— Все равно интересно, — улыбается Даниэль и встает. Он делает мне знак подняться.

Я пробую, и мне удается.

Из сражения с врачами мы выходим победителями. После того как я даю расписку, меня снабжают кучей советов и отпускают под личную ответственность. В зеркальце «мазды» я впервые после аварии разглядываю свое лицо. Осколки лобового стекла основательно пропахали мою физиономию, но порезы, похоже, затянутся, да и вообще сейчас это меня мало волнует. Круг моих интересов резко сузился, плевать я хотела на всяких там Хольденов и Джилланов.

Именно это я и заявляю Даниэлю чуть позже, когда он, в ответ на мои нетерпеливые подстегивания, соглашается обнять меня, но держит в объятиях так, словно я с минуты на минуту могу испустить дух. Должно быть, поэтому обращается он со мной на редкость бережно и нежно, пропуская мимо ушей все мои насмешки и подкалывания. Я уверяю его, что занятие любовью привело меня в полный порядок и это единственное эффективное средство реабилитации после аварии. Даниэль склонен мне верить, но предостерегает от передозировки. Он откидывается на спину, а я склоняюсь над ним и разглядываю его лицо.

— Я люблю тебя, Хмурый.

— Полагаю, это и есть обещанная тайна. Только ведь я не верю на слово.

— Жаль. Говорить намного легче.

Он смеется. Затем встает с постели, натягивает белые полотняные брюки и исчезает в направлении кухни. Я оглядываю спальню. Такую обстановку принято называть пуританской. Нигде ничего лишнего: книжные шкафы, подставка для газет, встроенный платяной шкаф, подо мной двуспальная кровать, застланная простыней, одна-единственная небольшая подушка, тощее одеяло. По этой картине можно реконструировать вечернее времяпрепровождение Даниэля, а взглянув на корешки книг, я поражаюсь, в какой серьезной компании он проводит ночи.

Я встаю и напяливаю на себя сброшенную Хмурым майку; чуть потянуть книзу край, и майка вполне сойдет за мини-платье. Теперь можно обойти квартиру. Повсюду наблюдаю одну и ту же картину. Комната Эллы — единственная территория, где можно говорить об уюте. На мой взгляд, девочка получает все, чем занятый выше головы отец может компенсировать свое вынужденное отсутствие. Над кроватью цветная фотография в овальной рамке — портрет молодой женщины с короткой мальчишеской стрижкой и сверкающими в улыбке белоснежными зубами. Мать Эллы… Красивая, хрупкого сложения и, по видимости, веселого, уравновешенного нрава.

В дверях появляется Даниэль.

— Хочешь апельсин?

— Я до того проголодалась, что готова слопать его с кожурой. Как звали твою жену?

— Айрис.

— Судя по фотографии, ей с тобой хорошо жилось.

— Еще бы! Жить со мной — сплошное удовольствие. Пошли чего-нибудь перекусим!

Я закрываю за собой дверь, но не могу справиться с некоторым смущением. Даниэль тотчас замечает это и обнимает меня за плечи.

— В чем дело?

— Меня одолевают дурацкие мысли.

— Из-за фотографии?

— Я чувствую себя насильно вторгшейся в твою жизнь.

— Но ведь так оно и есть. — Он прижимается щекой к моему лицу. — Ты вторглась и заняла ее место. За что стоит тебя поблагодарить. Айрис наконец очутилась там, куда мне не удавалось ее поместить. Таков естественный порядок вещей, и не стоит заниматься самоедством. Я люблю тебя, Дениза. Может, хоть теперь ты наконец поймешь, почему я так боюсь за тебя.

На следующий день, за неимением других занятий (ведь что ни говорите, а я — жертва аварии), дожидаюсь, когда Даниэль отбудет по своим делам, и удираю из дома. Вот уже который день хочу нанести визит Квазимодо. Лишившись машины, я вынуждена взять такси и всю дорогу молю Всевышнего об удаче: застать бы моего знакомца дома.

В былые времена Квазимодо тоже работал сыщиком, с помощью энергичных методов добиваясь блестящих результатов. В силу своего темперамента он без конца попадал в разные переделки. Заклятый враг преступников, Квазимодо считал, будто законы пишут лишь для того, чтобы облегчить жизнь гангстерам. Однажды он попал в автомобильную катастрофу — на большой скорости врезался в дерево. Долгие недели бедняга находился на грани жизни и смерти, подключенный к аппарату искусственного дыхания, и в конце концов врачи начали коситься на настырного пациента: сколько, мол, можно понапрасну занимать койку? Когда же все-таки пришел в себя, взглянуть на это невероятное чудо потянулись и врачи, и коллеги-сыщики. Но человека будто подменили: задиристый, воинствующий Дон Кихот превратился в тихого, чуть насмешливого мудреца. Минуло несколько месяцев, и он постепенно начал подниматься с постели и заново учиться ходить. Его оставили в отделении реанимации на правах предмета культа. Дни напролет бедняга ковылял на костылях в проходе между койками, восстанавливая забытые навыки. Потом как-то раз поступил очередной пациент, и санитар, внося носилки, с силой распахнул дверь и сбил с ног инвалида; у того вновь оказались сломаны обе ноги и кости таза. И снова несколько суток на зыбкой грани между бытием и небытием. Врачи решили положиться на его волю — захочет ли он жить. Он захотел. Через месяц-другой снова встал на ноги. Хромой, сгорбленный, заново научился ходить. Присвоил себе кличку Квазимодо и настаивал, чтобы именно так к нему и обращались. По выходе из больницы его отправили на пенсию. С тех пор хромой Квазимодо бродит по городу, знает обо всем, что там происходит, и мудро помалкивает.

Знакомством с Квазимодо я обязана Дональду. Однажды моему другу понадобился совет и он прихватил меня с собой на свидание. Герой французского классика, вероятно, был старше, а этому Квазимодо и сорока-то, должно быть, не стукнуло; лицо гладкое, без морщин, ясные глаза такой насыщенной голубизны, какой мне сроду не доводилось видеть. Первая наша встреча началась с перепалки. Квазимодо язвил на мой счет, насмешничал, я взвилась на дыбы и стала огрызаться. Через какое-то время Дональд испарился, но мы этого даже не заметили; я без пощады лягала Квазимодо, он тоже не оставался в долгу. В ожесточенном поединке шел час за часом, на столике перед нами росла шеренга опорожненных стаканчиков. Проснувшись на другое утро, я обнаружила, что мне недостает этого человека, и отправилась к нему снова. Он встретил меня приветливо, и взаимная пикировка перешла в странную дружбу. Квазимодо заставлял меня рассказывать о себе и деликатно направлял мое развитие. Он никогда не был мною доволен и при этом стремился доказать свою правоту. В результате я научилась не отвергать его подчас парадоксальные высказывания. Во многих отношениях Квазимодо истинное сокровище. Для него не существует тайн, он в курсе всех событий. У него весьма необычный круг знакомых, и бывшие коллеги частенько прибегают к его услугам.

Квазимодо дома. Он вводит меня в просторную квартиру, и я в очередной раз поражаюсь скудости обстановки. Вся необходимая мебель выстроилась вдоль стен, середина огромной гостиной абсолютно пуста, здесь впору устраивать танцевальные вечера. Пол — голый паркет, нигде ни коврика.

Квазимодо усаживает меня в кресло, приветливо улыбается.

— Давненько я тебя не видал. Выпьешь чего-нибудь?

— Чаю. Что у тебя с лицом?

Он ощупывает скулу, на которой всеми цветами радуги отливает синяк, и усмехается.

— Заснул у телевизора. Вывалился из кресла и стукнулся физиономией о спинку стула, который подставил под ноги. Постыдный промах, правда?

— С кем не бывает…

Квазимодо включает электрический чайник. Должно быть, прежде он был высокого роста, о чем свидетельствуют непропорционально длинные руки при сгорбленной спине. Негнущуюся правую ногу при ходьбе он волочит за собой и двигается чуть ли не скачками.

— Что у вас новенького?

— Чего ты еще не знаешь?

— Я? — смеется он. — Да почитай что ничего не знаю. Правда, что Беллок вернулся?

— Ты знал его прежде?

— Да.

— И как близко? — интересуюсь я и пытаюсь отобрать у него поднос, но хозяин ловко управляется с сервировкой.

Я отхожу к окну и сквозь занавеску смотрю на тихую улицу. На тротуаре у дома напротив вертится беспризорная собака, какая-то женщина, облокотясь на выставленную в окне перину, наслаждается свежим воздухом, легкий ветерок колышет листву.

— Чай готов. Ты ведь любишь без сахара?

— Да. — Я пододвигаю кресло, чтобы лучше видеть лицо своего друга, затем располагаюсь поудобнее и одариваю его улыбкой. — Давно хочу попросить — покажи какую-нибудь свою фотографию.

— Тех времен, когда я еще не был Квазимодо?

— Времен твоей молодости.

— Зачем тебе это? — с полуулыбкой спрашивает он.

Я разглядываю его прямой нос, широкий, резко очерченный рот и затрудняюсь объяснить причину своей просьбы. Но в этом и нет нужды.

— Наверное, кого-то напоминаю? — Он кладет ложечку, которой размешивал свой крепкий чай, и выходит из комнаты.

Чтобы скоротать время, я прихлебываю чай и ломаю голову, кого же мне напоминает Квазимодо. Ответа приходится ждать несколько минут, хозяин возвращается с альбомом и кладет его мне на колени. Сам опускается в кресло напротив, а я принимаюсь листать альбом. На снимках спортсмен в черном полотняном костюме демонстрирует приемы каратэ. Высокий, широкоплечий и необычайно гибкий… На одной из фотографий он запечатлен в момент выполнения обратного сальто, на других — во время бега, в прыжке — распластавшимся в воздухе. А вот наконец я вижу его лицо, лишь слегка заслоненное выставленными для защиты кулаками. Вылитый Беллок, только глаза синие.

Перевожу взгляд на сидящего передо мной калеку, и сердце мое сжимается. Чудо, что он жив и может передвигаться.

— Выкладывай как на духу! — улыбаюсь я ему. — Вы что, родственники?

— Наши матери были сестрами.

— Выходит, вы не поддерживаете отношений? Ведь он вернулся несколько месяцев назад.

— Почему бы тебе не спросить об этом его?

— Я тебя спрашиваю.

Он залпом выпивает свой чай и наливает снова. Увидев, что я закуриваю, укоризненно качает головой.

— Немало воды утекло с тех пор, как Даниэль уехал. Когда-то мы работали вместе, он был начинающим, вроде как ты сейчас. Однажды попал в крутой переплет и вынужден был уехать. Мы рассорились из-за этого и расстались по-плохому. По возвращении он не счел нужным наведаться ко мне, а я не хочу, чтобы он видел, в какую развалину я превратился.

— Подобная чувствительность тебе не свойственна, Квазимодо.

— Много ты обо мне знаешь! — огрызается он, затем, смягчившись, добавляет: — Говорят, вы сблизились…

— Тебе это не по душе?

— А-а… долгий разговор, — отмахивается он.

Спешить мне некуда, и я не торопясь прихлебываю чай.

— Для всех остальных я все еще в больнице. Это к тому, что времени у меня навалом.

Квазимодо меряет меня изучающим взглядом.

— Ладно, услуга за услугу. В моей бедной событиями жизни так не хватает разнообразия!.. Расскажи, что с тобой стряслось, а за это я просвещу тебя насчет Даниэля.

И я излагаю свою историю. Рассказываю подробно, от начала до конца, и делаю это охотно, так как обычно Квазимодо всегда помогает мне удачным вопросом, дельным советом, дополнительной информацией. Но на сей раз он с интересом слушает меня, не перебивая. Я рассеянно шарю взглядом по паркету в центре гостиной. Чистота идеальная, на полу ни пылинки, вот только лак посреди комнаты стерся, словно здесь часто моют. Пока я говорю, у меня мелькает мысль о том, каких усилий Квазимодо стоит поддерживать порядок в квартире. Я вновь перелистываю альбом и на одной из фотографий вижу юного Даниэля на тренировке с братом: Хмурый рассекает воздух в прыжке. А на последнем снимке обратная ситуация: Квазимодо летит, а Беллок наблюдает.

— Ну что ж, — говорит Квазимодо, когда рассказ мой подходит к концу, — смотрю, ты кой-чему научилась. И чего же ты добиваешься?

— Не понимаю вопроса.

— Неужели не догадываешься, какая страшная опасность тебе угрожает?

— И ты туда же? — с кислой миной морщусь я.

— Нет, — посмеивается он, — я не собираюсь тебя отговаривать. Продолжай начатое дело. Попытайся отыскать Джиллана, а заодно излови и остальных мерзавцев. При известной ловкости и везении, может, и справишься…

— Почему же это «может»?

— Много ты слышала о Йоне Хольдене?

— Нет, немного.

— А знаешь, в чем причина? Все крупные газеты находятся в руках Любоша, так что в них вряд ли появятся статьи, обличающие Йона. Нет такого печатного органа, который всерьез занялся бы его пакостными делишками. Вокруг его имени тишь да гладь. Влиятельные люди подкуплены или запуганы, а значит, также не жаждут его разоблачать. Тут переплелась такая уйма самых разных интересов, что в этом клубке и концов не найти. От мелкого жулика до крупного мошенника все до единого кровно заинтересованы в сохранении его репутации. До сих пор они стояли за Хольдена горой и впредь тоже будут его защищать. Не говоря уж о том, что Йон создал мощную систему, которая в состоянии обеспечить его безопасность. На данный момент он настолько силен и уверен в себе, что может и зарваться. Словом, я считаю, его слабость именно в его уверенности и спокойствии.

— Вряд ли он так уж спокоен и сейчас, когда похитили его маленького сына.

— А ты уверена, что это дело рук Джиллана? Раненый пьянчужка сумел пробраться в дом и незаметно увести мальчика!.. Мне лично не верится. На твоем месте я бы призадумался.

Я с сомнением качаю головой.

— Думаешь, Джиллан не потянет? Но ведь и Марион сумела уйти из дома незаметно для всех.

— Марион Терон я почти не знаю. Она пришла в полицию, когда я уже не работал, но видел ее не раз. На редкость красивая девушка, иногда подрабатывает в качестве фотомодели, верно?

— Верно. Не только красивая, но и умная.

Квазимодо не слушает меня. Потирая подбородок, он устремляет задумчивый взгляд в пространство, изредка похмыкивает. Затем, встрепенувшись, со смешком спрашивает:

— И ты хочешь размотать это дело?

— Видишь ли, никто меня об этом не просил, но сейчас все идет к тому.

Он кивает.

— Ты обозлилась из-за Мартина?

— Да.

— Здоровая злость — это неплохо. Но если копнешь глубже, снова можешь нарваться на крупные неприятности. Не боишься?

— Боюсь. Но от этого злости во мне только прибавляется.

— Ты могла бы уехать. На черта он тебе сдался, этот Хольден?

Я оторопело смотрю на него.

— Еще не легче! Что ты хочешь этим сказать?

— Просто размышляю вслух. У тебя две возможности: очертя голову броситься в гущу событий или же убраться куда подальше.

Трудно понять, что мелькает в его синих глазах.

— Сейчас ты намекаешь на Даниэля, правда? Вы расстались поссорившись. Он сбежал?

— Все обстояло гораздо сложнее. Если вдуматься, он был прав. Скажи, по-твоему, существует одна правда для всех?

— Конечно, нет. У каждого она своя, в этом зародыш любого конфликта… Но хватит общих рассуждений! Рассказывай о Хмуром.

— Удачное прозвище, — усмехается он. — Итак, не вдаваясь в подробности… Расследовали мы одно дело об убийстве. Даниэль, зеленый новичок, находился в моем подчинении. В отличие от меня по натуре он не был заводным, что называется горячей головой, однако мы любили друг друга и отлично сработались. Преступника нашли, оставалось лишь доказать его вину, что в нашем деле самое заковыристое, сама знаешь. Этот субъект решил нас нейтрализовать. Начал с Даниэля, подослав к нему своих боевиков. Целую группу, потому как знал, что Беллок за себя постоять умеет. Он и постоял. Раскидал бандитов, а когда увидел, что врукопашную не справится, выхватил оружие и подстрелил пару самых настырных. Однако те, кого удалось схватить, при допросе не раскололись, заказчика не выдали, и опять мы остались без улик. Конечно, это нас не остановило, однако вдруг исчез отец Даниэля. Выяснилось, что его похитили и куда-то уволокли. Нигде никаких следов.

Даниэль отправился к нашему подозреваемому на переговоры и получил ответ, какого и следовало ожидать. Несколькими днями позже Даниэлю позвонили из больницы, куда попал его отец. Неделю старик провалялся без сознания, но, когда очнулся, так и не захотел сказать, что с ним случилось и где пропадал. Правда, выяснилось, что его держали без еды и питья, неоднократно избивали, а затем выбросили из машины в людном месте. Даниэль понял намек и задумался.

В ту пору он уже сблизился с Айрис, а та, при всей своей ангельской красоте, отличалась дьявольским упрямством. Словом, они собрали вещички и умотали. А напоследок мы с Даниэлем повздорили. Тщетно я пытался втолковать ему, что необходимо сейчас поставить точку, иначе когда он рано или поздно вернется, то застанет ту же картину. Даниэль не поддавался никаким уговорам, не желая понять, что дело не только в нем, здесь замешано много людей, которых он бросает в беде. Он уехал, через несколько дней дело прикрыли.

Как знать, возможно, прав был не я, а Беллок, не пожелавший жертвовать близкими. Я часто думаю об этом. Ну упрятали бы того типа за решетку, и что дальше? За недостатком улик он вскоре очутился бы на свободе, да и в тюрьме сумел бы за деньги обеспечить себе комфортные условия и продолжал бы оттуда руководить мафией. Ибо мы имеем дело с мафией, если называть вещи своими именами.

— А этот несчастный случай… когда он с тобой произошел?

— Несколько лет спустя. Почему ты спрашиваешь?

— Полагаю, ты не примирился с тем, что тебя отстранили от дела. При твоем упрямстве, скорее всего, продолжил расследование.

— Мне так и не удалось продвинуться ни на шаг. Начальство грозилось меня уволить. Приклеили ярлык сумасшедшего. Одним словом, грязная история.

— Неужели никто не поинтересовался, каким образом тебя, классного водителя, угораздило налететь на дерево?

— Тебе-то я могу выдать секрет: дерево здесь ни при чем. Впереди ехал грузовик, я стал его обгонять, и тут из кузова в лобовое стекло швырнули тяжелый булыжник. На этом самом месте я и отключился, память отшибло на долгие недели. И лишь гораздо позже, когда уже учился ходить, меня вдруг осенило: а где же камень, пробивший ветровое стекло? Начал расспрашивать — и что ты думаешь? Оказывается, никакого камня там не было и в помине.

— Зато через несколько дней после расспросов тебя ненароком сбили с ног и вновь переломали все кости.

— Несчастный Квазимодо, жертва случайностей, — вздыхает он с недоброй усмешкой.

Меня пугает его лицо. Я допиваю свой чай, а когда поднимаю на Квазимодо глаза, вновь вижу мудрую улыбку.

— Будь ты человеком здоровым, — улыбаюсь я в ответ, — впору подумать, что ты и есть Юстиция.

— Неужели я похож на богиню? Или разгуливаю с завязанными глазами?

Я лихорадочно соображаю, не рассказать ли ему о загадочных убийствах «с татуировкой», но Квазимодо не настаивает на продолжении темы, да и у меня свой интерес. За разговорами время пролетело незаметно, и я начинаю прощаться. Хозяин не удерживает меня, лишь берет обещание заглядывать почаще.

Уже с порога он втаскивает меня обратно и говорит, словно мысль эта только что пришла ему в голову:

— Не думай, будто я считаю Даниэля трусом. Меня до сих пор тяготит наша тогдашняя размолвка; жаль, что он уехал обозленный. Короче, не скрывай от него, что была у меня. А если сочтешь удобным, передай, что буду рад его видеть. Только подготовь к тому, что его ждет… Зрелище не для слабонервных.

Чмокнув Квазимодо в щеку, я ухожу со странным ощущением, словно мне еще предстоит расшифровать услышанное, а я не знаю, как к этому подступиться. Впрочем, такое ощущение в последнее время возникает у меня довольно часто, и я начинаю постепенно с ним свыкаться.

По пути заглядываю в автомастерскую, отремонтировать мою машину в ближайшие дни не обещают. Ну и провались она, такая жарища, что в стальной коробке задохнешься. Заезжаю домой за мотоциклом и, оседлав его, лечу в больницу. Всю дорогу чувствую себя как в скафандре: хотя платье по-летнему легкое, но голова упрятана под шлем.

Мартин при моем появлении разражается гоготом.

— Ну и ридикюльчик ты себе отхватила! — закатывается он, тыча в болтающийся у меня на руке шлем.

— Взяла твой мотоцикл. Не возражаешь? Свою машину я грохнула.

— Нет уж, дудки! Чего доброго, и мотоцикл разобьешь.

— От этого никто не застрахован.

— Ладно, давай ближе к делу. Поговоришь с родителями?

Я бросаю взгляд на его сопалатника. Тот все так же пожирает меня глазами, вынуждая проверить, не забыла ли я надеть чего из одежды. С гардеробом у меня все в порядке, и я поворачиваюсь к Мартину:

— Сломанная рука не мешает тебе шевелить ногами?

— Желаешь пройтись? — Он откидывает одеяло и проворно выскакивает из постели.

В больничном парке мы прогуливаемся вокруг небольшого пруда. Я делаю глубокую затяжку, долго стряхиваю пепел с сигареты, тяну время, подыскивая слова.

— В конце концов без разницы, вернешься ты домой или перекантуешься у родителей, — проблемы это никоим образом не решает. Я впуталась в передрягу, одинаково рискованную для нас обоих. Возвращайся домой, если тебе так хочется. Только имей в виду: чем ближе ты будешь ко мне, тем больше опасность. Обещаешь беречь себя?

— Не за горами день», когда мне придется опекать тебя.

— Наглый хвастунишка! — возмущаюсь я. — Изволь ответить на вопрос.

Мартин присаживается на корточки и опускает здоровую руку в воду. Стайки рыбешек в панике удирают.

— Видишь, какой я страшный? — ухмыляется он.

— Страшнее некуда, — кисло отвечаю я.

— Значит, заметано. Я возвращаюсь домой. Завтра. Надеюсь, в квартире порядок?

— Нет, дорогой, напрасно надеешься. Сейчас помчусь вытирать пыль. Да, кстати!.. Я содрала с окон эту твою цветную фигню.

— Правда? — Великодушно настроенный Мартин не закатывает скандал. Еще какое-то время он продолжает пугать декоративных рыбок, затем выпрямляется и обнимает меня за плечи. — Ты нарушила мою систему рефлексов. Стоило мне взглянуть на красное стекло, и я испытывал сексуальную готовность, от синего цвета у меня зябли ноги…

— Не продолжай, иначе застрянешь здесь еще на неделю!

— Ладно, не буду. Расскажи, как тебя угораздило разбить машину.

— Доводилось тебе видеть вблизи фонарный столб? Мне — да.

— А на фига тебе понадобилось столь близкое знакомство?

— Долго рассказывать. Дома узнаешь.

Оставив Мартина наедине с его любопытством, вновь седлаю мотоцикл. Неожиданная идея гонит меня к Крузу. Я делюсь с ним своей гениальной мыслью, но натыкаюсь на полное равнодушие. Круз хватается за перо и велит мне проваливать к черту. Правда, последняя фраза звучит несколько дружелюбнее: «Вчера весь день тебя прождал».

— Я была занята, — уклончиво отвечаю я.

«С ним?»

— В том числе.

«Не приходи больше».

— О'кей. Счастливо оставаться, Круз.

Одной заботой меньше. Я вприпрыжку бегу по больничным коридорам до парковочной площадки и вскакиваю на своего стального коня, не обращая внимания на ошеломленных зевак. Уму непостижимо! Женщина за рулем автомашины давно уже не вызывает сенсации, но стоит сесть на мотоцикл, как все начинают пялиться. Мне бы сейчас не высовываться, я приметная, хуже некуда. Невольно чувствуешь себя не в своей тарелке.

Мать с мрачным видом открывает мне дверь. При виде шлема она закатывает глаза, затем в отчаянии машет рукой.

— Могла бы предупредить, что выписываешься из больницы.

— Ты права. Не сердись!

— Мы с отцом обмерли: входим в палату, а тебя и след простыл. К чему такая спешка?

— Если скажу, чего доброго в обморок хлопнешься. — Впрочем, если вдуматься, я недалека от истины; мама действительно упала бы в обморок, открой я ей правду. Поэтому поскорее перехожу к цели своего визита: — Мартин хочет вернуться к себе домой.

— А тебя прислал ходатаем?

— Я не ходатай — ездок… Видишь ли, при сложившейся ситуации Мартину все равно, где находиться, зато, с его точки зрения, дома он скорее выздоровеет. Папы нет дома?

— На работе.

— Передай, что я хотела бы на днях поговорить с ним кое о чем.

— Передам. Но ты не ответила на мой вопрос: куда ты сломя голову умчалась из больницы?

Не переставая говорить, мама энергично подталкивает меня к кухне, так что остается только подчиниться. Я не раскаиваюсь, поскольку поджидающее там жаркое с овощами на редкость аппетитно. Пожалуй, я бы умерла голодной смертью, если бы окружающие не заботились обо мне.

Мать усаживается напротив и делает вид, будто тоже ест, а на самом деле наблюдает за мной. Я смущенно склоняюсь над тарелкой, прикрываясь волосами и восторгом перед ее стряпней.

— Я не против, забирай Мартина домой, но постарайся выполнить мою просьбу, Дениза. Уговори его закончить университет. И пусть не суется в твои дела. Одного психа в семье хватит за глаза.

Зубцами вилки я указываю на себя. В ответ на мой вопросительный жест мать кивает. Я проглатываю кусок.

— Для меня новость, что он не желает ходить в университет. Но вряд ли от моего вмешательства будет польза. Право выбора должно оставаться за ним.

— О да! Тебе мы в свое время предоставили право выбора, и что же? Остаток дней я должна провести в больничных коридорах?

— Чего же ты хочешь? — великодушно осведомляюсь я.

— Покоя. Выходила бы ты замуж… Сидела бы дома, рукодельничала… Ты же любишь шить.

— Люблю, пока занимаюсь этим ради удовольствия.

Неожиданно мать разражается смехом, потом достает из холодильника бутылку белого вина и наполняет бокалы. Я удивленно слежу за ней.

— Прекрасно понимаю, что все мои слова как об стенку горох. Делай что хочешь, лишь бы тебе было хорошо. Да и не желаю я, чтобы моя родная дочь засела в четырех стенах и превратилась в ноющую неврастеничку. Пей!

— По-твоему, лучше превратиться в алкоголичку?

— Когда ты выбрала эту дурацкую профессию, я не слишком возражала, поскольку и представить себе не могла, насколько она опасна. Ты угодила в аварию, потому что кому-то так захотелось, верно ведь?

— Не совсем. Никому не хотелось, чтобы я разбила машину. Оставим этот разговор, мама.

— Ладно… Я навестила Круза. На нем живого места нет.

Я киваю. Прохладное вино доставляет мне истинное наслаждение, но когда мать хочет снова налить, жестом останавливаю ее. Она отставляет бутылку и продолжает:

— Почему ты не выходишь за Круза?

— Чтобы сразу же, развестись? Он меня раздражает.

— Тебе скоро тридцать…

— Накидывая мне годы, ты старишь самое себя.

Я начинаю собирать со стола, мать делает знак, чтобы я не трудилась, но мне хочется показать, что я нисколько не чуждаюсь мирских забот.

— Круз просил поговорить с тобой, — тихо произносит она.

Что тут ответишь? Я закуриваю и украдкой поглядываю на часы: не опоздать бы на тренировку.

— Спешишь? Что и требовалось доказать: вчера еще валялась без сознания, а сегодня ей опять неймется за преступниками гоняться! Словом, Круз просил внушить тебе, что вы нужны друг другу.

— Мне пора, мама. В следующий раз посидим подольше и наговоримся всласть. А пока прошу об одном: выбрось из головы навязчивую идею, что ты непременно должна меня переделать. Попытайся принять меня такой, какая я есть. Мартин тоже совершенно безнадежный случай. Смирись… Бери пример с отца.

— Да уж, — улыбается она, — с отцом вы хорошо спелись.

— Оно и понятно. Папа гораздо терпимее. Скажи, что я целую его и на днях забегу поговорить. — Уже с порога возвращаюсь за забытым шлемом. Мама целует меня на прощание.

Включив зажигание, вскидываю глаза. Хрупкая, миниатюрная, она стоит на террасе и машет рукой, словно желая предостеречь. Нет, мама никогда не примирится с нашим образом жизни. Покуда жива, в полном недоумении будет взирать на этих кукушат, вылупившихся в ее гнезде.

Разминка идет полным ходом, когда я в своем черном тренировочном костюме вваливаюсь в зал и тотчас встаю в строй, не давая тренеру возможности обрушиться на меня с упреками. Начинается пробежка по кругу, и вскоре я взмокаю как мышь. Переходим к прыжкам. Даниэль, скачущий позади, шепчет:

— Я звонил тебе.

— А я сбежала из дома.

— Надеюсь, по своей доброй воле?

— У тебя мания преследования, — шепчу я в ответ, и тренер в наказание за разговорчики заставляет двадцать раз отжаться.

Плечи у меня как чужие, но я отжимаюсь все двадцать раз, чтоб ему пусто было, этому извергу! Когда всех уже слегка пошатывает, начинается собственно тренировка. Танос показывает несколько новых приемов, отрабатывая их с каждым поочередно. Я вновь вызываю его недовольство, поскольку во всеуслышание заявляю, что с помощью его приемов из данной ситуации не выбраться. Изобретаю иной способ, может, и не лучший, зато более отвечающий моим физическим данным. Тренер не возражает. Четверть часа я отрабатываю на нем приемчики собственного изобретения, после чего тащусь в сторонку, усаживаюсь на краю татами и смотрю, как Танос сражается с моими коллегами.

Танос — давний друг Квазимодо, вероятно, они ровесники. Их дружба длится с юных лет, и до сих пор они встречаются чуть ли не каждый день. Квазимодо однажды обмолвился, что без Таноса ему никогда бы не обрести заново физическую форму. Я невольно заношу тренера в число подозреваемых: логика подсказывает, что Юстицией может оказаться любой, кто умеет грамотно драться. Но Танос, пожалуй, для этой роли не подходит по возрасту — ему под пятьдесят, так что придется исключить его из списка кандидатов.

События последних дней постепенно складываются в моем мозгу в упорядоченную картину. Йон Хольден, которого я отродясь в глаза не видала, созрел для того, чтобы его темным делишкам положили конец. Утвердиться в этом решении меня заставляет не только сломанная рука Мартина. В памяти свежи слезы Конрада, чудовищное зрелище останков Беатриссы Холл на рыночном складе, смерть Олимпии и Гремио, весьма многозначительные слова Дональда о внезапной и неотвратимой гибели. Хольден словно бы бросил мне вызов. Мне страшно, но ведь даже Даниэль Беллок, который вот-вот положит Таноса на обе лопатки, и тот боится. Ну а Квазимодо? Он ведь тоже боялся, однако не сбежал. В награду схлопотал камень в ветровое стекло и искалеченное тело… Но мой страх стремительно перерастает в агрессивность. Загони кроткую, покладистую собачку в угол, и она ожесточится, защищая свою жизнь. Сейчас я сама как загнанный зверь. Мы были вместе с Джилланом перед тем, как исчез маленький Нелл, и наверняка это известно Йону Хольдену. Я с любопытством жду, в какой форме он даст о себе знать. Если предчувствие меня не обманывает, знакомство наше должно состояться в самом ближайшем будущем.

У Даниэля руки связаны из-за Эллы, у остальных — въевшейся в плоть и кровь дисциплиной. Не исключено, что и Шеф попытался бы ставить палки в колеса, знай он, что у меня на уме, ну а высшему начальству и вовсе не по нраву пришлись бы мои намерения. Но это уже их проблемы. Я не очень-то лажу с пишущей машинкой, зато охотно наладила бы контакт с Юстицией. Только как отыскать его среди миллионов других людей? Была одна идея, но Круз не согласился поддержать меня. Придется обратиться к отцу, вся надежда на его газету.

Даниэль распрямляется, Танос остается лежать на полу. Поражение ничуть не обескураживает тренера.

— Жаль, что твой кузен выбыл из строя, — усмехается Танос. — Будь он здесь, ты бы тоже валялся рядом.

— Вполне возможно. — Даниэль церемонно раскланивается и подходит ко мне.

Не давая нам передышки, Танос вскакивает на ноги и продолжает тренировку. Он снова гоняет нас до седьмого пота.

Пока Даниэль готовит ужин, я избегаю волнующей меня темы. Он распределяет свое внимание между сковородками и моими речами, а иной раз, очутившись рядом, поддается нежности и касается меня. Я наблюдаю, как он варит кофе: достает какую-то допотопную колбу, похожую на песочные часы, наливает воды, всыпает свежемолотого кофе и ставит на рассекатель. Когда ингредиенты равномерно смешиваются в стеклянном сосуде, переворачивает средневековую конструкцию вверх тормашками и снова ставит на огонь. Через несколько минут в колбе булькает и по кухне плывет аромат.

— Помнится, ты хотел осчастливить меня кофеваркой. Собираешься похитить ее из музея?

— Эту я, можно сказать, подобрал на помойке.

— Еще не легче! С мусорщиками мне не приходилось иметь дела.

— Ты меня слишком буквально поняла. Просто мой кузен хотел ее выбросить, а я подобрал. Ты получишь кофеварку наиновейшей модели, хотя действует она по такому же принципу.

— Твой кузен, — тотчас подхватываю я, — предпочитает чай.

— Вы знакомы?

— Без преувеличения могу назвать его своим другом.

Даниэль ставит передо мной чашку с кофе и возвращается к своим сковородкам. Он никак не реагирует на мои слова, и я готова встать на уши, лишь бы вывести из равновесия этого невозмутимого типа.

— Сегодня навестила его. Изумительный человек! — восхищенно произношу я. — И в тебя-то, наверное, влюбилась лишь потому, что подсознательно была влюблена в него. Да, скорей всего, именно так и есть.

— Старина Фрейд возопил бы, услышав тебя.

— Ты-то уж, конечно, не завопишь.

— Отчего же? Ты и есть вопль моей души.

— Не хочешь повидать своего родственника?

Я делаю глоток кофе, быстро отставляю чашку и спешно запиваю водой.

— В чем дело? Если крепкий, добавь сливок.

Я поскорее разбавляю кофе, иначе Даниэль способен увести разговор в сторону. Лучше уж пожертвовать собой и выпить эту отраву. Действует напиток мгновенно: сердце колотится где-то у горла, руки-ноги трясутся. Чудесное пойло, ничего не скажешь, я от него постарела на полвека. Даже голос прерывается.

— Как тебе… моя… идея?

— Которая?

— Проведать Квазимодо.

— Почему это так важно?

— Мы говорили о тебе. Квазимодо любит тебя и был бы рад встрече.

Даниэль усаживается на край стола, где всё подготовлено для ужина.

— Ну а меня до сих пор гложет стыд. Очутись я с ним с глазу на глаз, и рта не смог бы раскрыть.

— Квазимодо считает, что ты был прав. Вас связывали добрые отношения, а теперь он остался совсем один.

— Итак, он хочет меня видеть. Ты тоже желаешь нашей встречи. Чего же хочу я сам?

— Интересно бы узнать.

— А я не знаю. — Даниэль соскакивает со стола и, повернувшись ко мне спиной, продолжает свое кулинарное творчество. У него не дрожат руки-ноги от серной кислоты, которую в этом доме скромно называют кофе. Внезапно он резко оборачивается. — Я наслышан о том, что с ним стряслось. Поговаривают, будто авария была не случайной.

— Он сам расскажет, что и как. Кстати, по-моему, он кое-чем может тебе пригодиться.

— Вот как? С течением лет я убедился, что прав был он, а не я. Тогда он казался мне слишком жестоким, а теперь, возможно, и сам я стал таким. Хорошо, загляну к нему. Что-нибудь еще у тебя припасено?

— Нет, все выложила.

Внимательным взглядом он изучает меня с ног до головы.

— Что это ты трясешься, как студень?

— Не беспокойся, со здоровьем у меня полный порядок. Это все твой кофе.

— Прилегла бы ненадолго. Не надо было тебе приходить на тренировку.

— Чем же мне следовало заняться? Ах да, вытирать пыль и стряпать ужин.

— Последнее предоставь мне. Марш в постель, будет готов ужин — позову. Кстати, ты обедала сегодня?

— Да, у мамы. Мартина завтра выписывают из больницы.

— Неплохо бы отправить его куда-нибудь отдохнуть.

— Да я уже заводила разговор об этом.

— Хольдены вне себя из-за пропажи ребенка.

— Знаю.

Даниэль догоняет меня в дверях. Обнимает сзади, кладет голову на плечо.

— Ты сумасшедшая, Дениза.

— Вовсе нет.

— Право же, ты не в своем уме! — С легким смешком он выпускает меня из объятий.

Я возвращаюсь на кухню.

— Ты тоже считаешь, что мальчика похитил Хон?

— Трудно представить. У него повреждена рука, да и дом хорошо охраняется. Разве только был помощник…

— Какой еще помощник?

— У тебя алиби.

— Я бы хотела поговорить с Марион.

— С какой стати? Насколько мне известно, никто нам это дело не поручал.

— Верно, — с кислой миной соглашаюсь я и снова плюхаюсь на стул. — Слышала, мне припасли очередного маньяка.

— Последнее время ты дьявольски хорошо информирована, — язвительно замечает Даниэль.

— Правда, — киваю я. — Избыточная информация вынудила меня задаться двумя вопросами. Во-первых: в каком мире я до сих пор жила?

— А во-вторых?

— …и зачем?

Раздается телефонный звонок, и Даниэль спешит к аппарату. Разговор длится несколько минут. Затем он ставит пластинку и из динамиков льется тихая музыка. Я переворачиваю мясо на сковородке и накрываю на стол. Из головы не выходит мысль о Юстиции, и я никак не могу решить, стоит ли поделиться с Даниэлем своей идеей. Наконец решаю, что не стоит. Наверняка станет возражать. Перебираю в уме его воображаемые доводы и некоторые даже нахожу убедительными. Ясно, требуется изменить тактику: надо объявить, что я солидарна с Юстицией, но при этом особо не высовываться. Тогда спрашивается, как он меня найдет? Через отца. План, пока еще туманный, завладевает моим воображением, и, когда Даниэль вдруг заговаривает со мной, я невольно вздрагиваю.

— Звонила Айрис.

Я оторопело смотрю на него, и он с улыбкой поясняет:

— Жена Дональда.

— С Эллой все в порядке?

— С ней мы тоже немного поболтали. Живется им прекрасно, в сущности поэтому они и звонили. Им хотелось бы провести на озере еще несколько дней, и я согласился. Мартина не мог бы прельстить Озерный берег?

— Я спрошу его.

За ужином мы почти не разговариваем. Наслаждаемся вкусной едой, смакуем вино, слушаем музыку и смотрим друг на друга. Полная идиллия! Прежде я первая высмеяла бы себя, но сейчас нет ни малейшего желания насмешничать. Я не свожу с Даниэля влюбленных глаз, уписываю за обе щеки жаркое и нахвалиться собой не могу за вчерашнее решение покинуть больницу.

Но стоило только расслабиться, как Даниэль нарушает идиллию:

— Я должен ненадолго отлучиться. Подождешь меня?

— Поеду домой, — сердито буркаю я. — У меня дела.

— Тогда, как только освобожусь, приеду к тебе.

— Разумеется, не скажешь, куда тебя несет?

— Разумеется, нет. А у тебя какие дела, если не секрет?

— Надо привести в порядок квартиру Мартина.

Даниэль встает из-за стола, собирает тарелки и спешит к себе в комнату переодеться. Мы отправляемся вместе, и какое-то время я на мотоцикле эскортирую его. Даниэля это очень забавляет. Затем «мазда» поворачивает к реке, а я мчусь домой и по дороге наконец-то налаживаю взаимоотношения с «кавасаки». До сих пор я находилась в полной зависимости от мотоцикла, но после некоторой практики удалось настолько обрести уверенность в себе, что теперь смело могу сказать: я веду стального коня, а не он меня. Достижение! Правда, амазонка в развевающихся одеждах и теперь способна произвести фурор, но в темноте это меня мало смущает. Разве что с завтрашнего дня придется влезть в брюки.

Я мигом навожу порядок в квартире Мартина и усаживаюсь за пишущую машинку. Сначала составляю текст, затем перечитываю и вношу поправки. Теперь на очереди каторжная работа: в муках рожденный текст предстоит перепечатать несколько раз. Пользоваться копиркой я не хочу, пусть каждый из адресатов воображает, будто у него первый экземпляр. Когда это нудное занятие мне окончательно осточертевает, я с вожделением вспоминаю о компьютерах и ксероксах, однако главное — держать дело в секрете.

И все же я чуть не засыпалась…

Адреса на конвертах надписаны, и я, не щадя слюны, готовлю их к отправке, как вдруг на пороге появляется Даниэль. Перепуганная насмерть, на грани нервного шока, я все же ухитряюсь смахнуть конверты в ящик письменного стола.

— Ждала кого-нибудь другого? — забавляется он моим испугом.

— Неужели трудно постучать?!

— Но ведь двери-то распахнуты настежь.

Я пожимаю плечами.

— Вчера они были заперты, что не помешало Хону войти.

— Убедительный аргумент. Ну как, все свои дела переделала?

— Да.

— Возможно, меня не касается, что именно ты прячешь в столе, но, если это большой секрет, советую опорожнить корзину для мусора.

— Благодарю вас, Холмс.

— Не стоит благодарности, Ватсон.

Меня так и подмывает сорваться, но я беру себя в руки — какой смысл воевать со своими! Опрокидываю корзину в измельчитель бумаг, и смятые черновики переходят в небытие. Даниэля я отправляю в мою квартиру, а сама хватаю конверты и лечу к ближайшему почтовому ящику. Пробежка по ночной улице действует благотворно, и я врываюсь в квартиру, подхваченная внезапной идеей:

— Закатимся куда-нибудь!

— Охота была! — отмахивается Даниэль, но затем вдруг передумывает и начинает не спеша готовиться к выходу.

Я же наспех привожу себя в порядок и, сидя перед зеркалом, вдруг вспоминаю гнусное замечание Мартина насчет того, что молодым людям следует обращаться со мной, как со старой развалиной, вежливо и почтительно. С недовольной миной всматриваюсь в свое отражение, выискивая на лице морщинки, а найдя, настолько пугаюсь, что мигом гашу сигарету, словно это она во всем виновата. Затем снова вглядываюсь в зеркало, пытаясь успокоить себя примитивным аргументом: пустяки, было бы здоровье. И тотчас даю очередной зарок: если моя идея осуществится, бросаю курить.

— Вот это да! — восклицает Даниэль при моем появлении.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего особенного. — С этими словами он пропускает меня вперед.

Считай, что разжилась комплиментом, большего от него не дождешься.

Вскоре мы устраиваемся на террасе ресторана у озера. Я потягиваю ледяной коктейль, полной грудью вдыхаю влажный воздух и думаю о райском уголке, где обитает Дональд.

— Оглянись вокруг, — неожиданно говорит Даниэль. — Именно это я имел в виду, когда сказал «вот это да».

Что ж, оглядываюсь. Мужчины за соседними столиками с интересом изучают мою персону. Я пожимаю плечами. Что с мужиков возьмешь, они готовы пялиться на любую грымзу в юбке. Даниэль с довольным видом ухмыляется.

— С чего это ты развеселился?

— Должен тебе кое-что сказать, — отвечает он и умолкает.

— Беседовать с тобой — сплошное удовольствие.

— Слушаю.

— Вообще-то это я слушаю, — напоминаю я ему.

— Я получил роль в фильме, — скромно сообщает он.

— Поздравляю. Каменное лицо, железные мускулы… Будешь изображать бегуна на марафонскую дистанцию?

— Нет-нет. Меня пригласили дублером.

— И кого же ты должен переплюнуть? Станешь соревноваться с другими ловкачами, кто дальше плюнет шелуху от семечек?

Хмурый отхлебывает из бокала. Не иначе, с ним что-то случилось, ведь без причины он спиртное в рот не берет. Верный признак, что с нервами у него явно не в порядке. Я повнимательнее приглядываюсь к нему. Да, настроение у Даниэля не блеск, но в угоду мне он пытается это скрыть.

— Буду дублером Айка Файшака в приключенческом фильме.

— Надеюсь, тебе придется замещать его не в постельных сценах?

— Нет. Только в сценах с драками.

— Как тебя угораздило вляпаться?

— Несколько дней назад Танос обмолвился, что к нему обратились киношники. Интересовались, кого бы он мог порекомендовать для съемок боевых сцен. Им нужен человек, умеющий профессионально драться и слегка похожий на Файшака.

Я делаю большие глаза.

— Но ведь Айк Файшак — идеал мужской красоты!

— Намек понял, — подавленно говорит Даниэль. — Значит, придется отказаться.

— Полно тебе! Крупным планом будет не твое лицо, а его. Кроме шуток, кассовый успех гарантирован, девицы и дамы толпами станут штурмовать кинотеатры.

— Считаешь, нужно согласиться? — продолжает прикидываться Даниэль.

Я смотрю вдаль. Какой-то мужчина на берегу озера кормит рыб, с размаху швыряя хлеб в воду. Над головой у меня взрывается усилитель, танцевальная площадка вмиг заполняется парами, яркие огни вокруг гаснут.

Беллок склоняется ко мне над столом.

— Потанцуем или будем сматываться?

— Именно в такой последовательности! — кричу я в ответ. Мы встаем и смешиваемся с толпой танцующих. «Модерн токинг» разливаются соловьями, романтическая музыка заставляет мужчин и женщин нежно прижиматься друг к другу.

— Поедешь на Озерный берег в конце недели? — шепчет мне на ухо Даниэль.

— А ты?

— Я должен участвовать в съемках.

— Вот как!.. А мне разрешат посмотреть?

— Конечно.

Скоро нам надоедает топтаться на пятачке. Даниэль все чаще бросает на дверь вожделенные взгляды, и я вполне его понимаю.

— Домой, что ли? — смеюсь я.

— Не зря танец считается прелюдией к сексу. Можно мне заехать к тебе?

— Там посмотрим, — строго изрекаю я.

Мы поспешно возвращаемся к столику, Даниэль расплачивается с официантом, затем обнимает меня за плечи, и мы направляемся к машине. Музыка позади постепенно стихает, напоследок доносятся проникновенные слова: «Ты для меня душа и сердце…»

«Мазда» с негромким урчанием вырывается из темноты, царящей у озера; улицы становятся все шире, огни рекламы и витрин все ярче.

— Расскажи о фильме, — прошу я Даниэля.

— Я еще не прочел сценарий до конца. Герой — сыщик-одиночка — выступает против мафии. В первой сцене он отправляется в загородную резиденцию банды, чтобы раздобыть видеокассету с неопровержимыми доказательствами преступлений. Его застают врасплох, он в два счета раскидывает охранников, но тут подкатывает машина с подкреплением, и ему приходится туго. Выхода нет, и герой со скалы бросается в море. Сам он спасается, но кассета загублена, так что предстоит все начинать по новой. Дальше в том же духе, типичный боевик.

— Тебе не нравится?

— Разве это может не нравится! — Он обращает ко мне насмешливо улыбающееся лицо. — Захватывающе, увлекательно, совсем как в жизни. Можно подумать, будто люди так и живут, что ни день попадая из одной передряги в другую. Впрочем, тебе это как раз не в диковинку.

— Люблю боевики, после них чувствуешь прилив храбрости.

— О да, это никогда нелишне, — соглашается Даниэль.

Он подруливает к припаркованному на тротуаре мотоциклу, словно нарочно рассчитав так, чтобы я не могла вылезти: стоит приоткрыть дверцу — и упрешься в «кавасаки». Я вскидываю на Даниэля глаза. В лице его не дрогнет ни один мускул.

— Эй! — одергиваю его я.

Хмурый чуть подает машину вперед. Я распахиваю дверцу, одновременно пытаясь нашарить в сумочке ключи. Результат нетрудно предугадать — все барахло вываливается на пол, кое-какие мелочи даже ухитряются закатиться под машину. Зато ключи я нашла.

— Ступай вперед, — снисходительно говорит Даниэль, — а я подберу твои сокровища.

Он тотчас приступает к делу, я же направляюсь к дому. Ключи мне явно не понадобятся: дверь в подъезд распахнута, у порога беседуют трое мужчин. Пробормотав нечто вроде извинения, я пытаюсь прошмыгнуть между ними, но тот, что стоит ближе, неожиданно делает мне подсечку, а его сообщник подхватывает меня сзади. Он получает локтем под дых, одновременно я вскидываю ноги и бью его напарника в пах. Первый бандит выпускает меня, и я резко ныряю в сторону — за дело взялся третий тип. В падении прижимаю подбородок к груди, и удар, нацеленный в шею, приходится по лицу, в результате чего я прикусываю язык. От адской боли чуть не теряю сознание и тут вижу Даниэля.

Он приближается весьма эффектным манером — взмыв в воздух, ребром подошвы валит с ног бандита, которому я раньше засветила в пах. И тут Даниэль замирает, увидев приставленный к моему виску пистолет. Сглотнув, он выпрямляется.

Укрощенная столь тривиальным способом, я позволяю бандиту оттащить меня к машине. Его сообщник подхватывает бесчувственное тело третьего и ковыляет за нами. Даниэль стоит напряженный, как сжатая пружина, стиснутые кулаки засунуты в карманы, лицо мрачнее мрачного.

У меня нет ни малейшего желания лезть в машину. Все внимание я сосредотачиваю на конвоире, другому бандиту сейчас не до меня, он силится затолкать дружка на заднее сиденье. Тип с пистолетом распахивает дверцу, делая мне рукой, в которой зажато оружие, знак садиться. Момент слишком соблазнителен — не устоять! Моя нога описывает стремительную дугу и врезается в подбородок бандита, в следующий миг ребром ладони я бью по руке с пистолетом, оружие с лязганьем падает на асфальт. Силы мои на исходе, но я пинком отправляю пистолет куда подальше и оседаю на тротуар. Оттолкнув меня, подонок ныряет в машину и ящерицей ввинчивается на водительское сиденье. Краем глаза вижу, как Даниэль бросается к пистолету.

Взвизгнув покрышками, машина срывается с места, второй гангстер впрыгивает на ходу. Я медленно поднимаюсь с земли, лицо в крови — должно быть, мерзавец все же заехал мне по носу, перед тем как нырнуть в машину.

Сочтя исход дела решенным, Даниэль проявляет заботу обо мне: протягивает носовой платок, бережно обхватывает за талию и ведет в дом. Не помню, когда в последний раз пользовалась лифтом, однако сейчас мне без него не обойтись. Войдя в квартиру, первым делом спешу в ванную, умываюсь холодной водой, полощу рот, чтобы избавиться от солоноватого привкуса крови. Прикушенный язык еле ворочается, но я считаю своим долгом выдавить вопрос:

— Так чем тебе не нравится сценарий фильма?

— Я передумал, — смеется Даниэль, — уже нравится. Правда, придется потренироваться, до тебя мне, похоже, далеко. Этим ребяткам ты испортила обедню. Им так и не удалось вручить приглашение.

— Не умеешь — не берись. Им и в голову не стукнуло, что я могу явиться по своей доброй воле, без всякого приглашения.

— Ты это всерьез?

— Конечно.

— И о чем же хочешь там поболтать?

— О том, что мне известно.

— Лучше уж сразу проглотить две коробки снотворного. Тоже верная смерть, но хотя бы без мучений.

— Не волнуйся за меня, Беллок.

— Однажды у тебя вырвалось «Даниэль». Правда, такие оговорки с тобой случаются только в интимные моменты.

— Что поделаешь, если в твоих объятиях я теряю голову!

— Очень лестно.

Я щедро наливаю себе выпивку, но Даниэль против и решительно отбирает у меня бокал. Уму непостижимо, как это я мирюсь с подобным обращением. Избавившись от пострадавшего в схватке платья, я забираюсь в постель к Даниэлю. Одной рукой прижимаю к носу платок, другой ласкаю любимого.

— Счастье еще, что в их планы не входило убить тебя. Во всяком случае, держалась ты молодцом, — севшим голосом произносит он.

Я отнимаю от лица платок.

— Вот это сюрприз! А я думала, что схлопочу нагоняй…

— Хватит притворяться, с носом у тебя ничего страшного. — Он склоняется надо мной и гасит свет.

Оказывается, только что он действительно сказал правду — в следующие минуты я самозабвенно шепчу: «Даниэль…» По крайней мере трижды.

Меня не отпускают одну. Везут на патрульной машине с демонстративно включенной «мигалкой». Дональд, Лацо и Даниэль остаются в машине, а я вылезаю. Махнув рукой на прощание, прохожу мимо торчащего у ворот охранника. Ко мне тотчас присоединяется высоченный тип, с широкими плечами и не менее широкой физиономией, неразговорчивый, как и положено горилле. Мы направляемся к дому, но прежде чем успеваем подойти к парадному входу с колоннами, горилла сворачивает на узкую дорожку. Чуть насторожась, я следую за ним. После прогулки, длящейся, по-моему, целую вечность, мы приближаемся к дому с тыльной стороны. Громила подводит меня к открытому джипу. Я уже готова забраться в машину, когда он делает знак задержаться. Затем отбирает у меня сумочку, ощупывает волосы, снимает с руки часы — словом, обыскивает с такой дотошностью, что это начинает раздражать.

— Нет у меня ни бомбы, ни «маячка». Вшей тоже нет, — добавляю я, так как он снова запускает пальцы в мою шевелюру.

Охранник скалится.

— Садись!

— Сумку! — цежу я сквозь зубы.

— После… — Он швыряет сумочку на заднее сиденье.

Горилла втискивается за руль, и джип трогается с места. Мы едем через парк, затем оставляем деревья позади и пересекаем луг. Водитель не выказывает спешки, но крутит руль так, словно у него не все дома. Я изо всех сил упираюсь ногами, чтобы меня не мотало из стороны в сторону.

— У нас что, экскурсия? Жаль, что не захватила с собой перекусить!

Горилла пропускает мои слова мимо ушей. Мы углубляемся в лес, по обе стороны дороги высятся сосны и ели, вскоре они сменяются деревьями неизвестной мне породы, затем лес постепенно редеет, и перед нами предстает умопомрачительная конюшня.

— Я бы предпочла быть у Хольденов лошадью, а не гориллой, — не удерживаюсь я от замечания.

Похоже, мой спутник не в обидчивом настроении, на мои колкости не реагирует. А я глаз не могу оторвать от роскошной, просторной конюшни, возле которой замечаю группу мужчин: все верхом, все, как на подбор, в белых бриджах и темных пиджаках, в кепи и с хлыстом в руке — ни дать ни взять, английские аристократы самых голубых кровей.

Горилла вылезает из машины, я тоже выбираюсь, и мы направляемся к всадникам. При нашем приближении один из мужчин элегантным жестом отсылает остальных, и те, взметнув облако пыли, разъезжаются в разные стороны; перестук копыт еще долго отдается в ушах. Мы подходим и останавливаемся, я поднимаю глаза, одинокий всадник снисходительно взирает на меня сверху. Лицо его, не лишенное приятности, серьезно, но взгляд насмешливый, холодный. Он делает знак хлыстом кому-то позади меня и чуть заметно сжимает пятками бока лошади. Потревоженное животное вскидывает голову, едва не задев мое лицо, но я ожидала подобного фортеля и не делаю попытки отпрянуть. Подняв руку, ласково похлопываю бархатистый лоб коня.

— Значит, вы Дениза Врай, — наконец произносит мужчина.

— А вы кто такой? — спрашиваю я.

Вновь снисходительный взгляд сверху вниз, очередное движение пятками, и лошадь, сделав шаг ко мне, поневоле отворачивает голову. Сапог всадника почти упирается мне в грудь.

— Неужели сомневаетесь? — Он позволяет себе усмешку. — Я — Йон Хольден.

— По-моему, вы хотели со мной поговорить.

Он издает негромкий смешок. Я слышу позади лошадиный топот, но не оборачиваюсь. Молчаливый охранник подводит мне оседланную лошадь.

— Прошу! — взмахивает хлыстом Хольден. — Посмотрим, прочно ли вы держитесь в седле.

Пусть пеняет на себя, если не потрудился изучить мою биографию. Ведь я родом из состоятельной семьи, мы тоже увлекались конным спортом, хотя и не имели своей конюшни. Бросаю быстрый взгляд, чтобы удостовериться: хозяин и слуга с любопытством наблюдают за мной. Горилла нагло лыбится, Хольден, как и подобает светскому человеку, щадит мои чувства, лишь в глазах его сквозит насмешка. Хорошо хоть наряд мой вполне подходит для того аттракциона, каким я собираюсь их поразить. И все же, изготовясь к прыжку, я про себя молю Бога, чтобы удался давно не репетированный трюк. Ура, получилось, я в седле!

Лошади не по нраву моя лихость. Она пытается выразить свое недовольство, но я пускаю в ход пятки и поводья, чтобы заставить ее слушаться. Шпоры я игнорирую, зато меня вдруг осеняет коварная мысль. Едва уловимым движением я пускаю животное вскачь и с радостью констатирую, что этот прием срабатывает так же, как в добрые старые времена.

Мы мчим к лесу, я приникаю к гриве, прочно держа поводья, и далеко позади себя слышу возглас Хольдена:

— Эзио!

Въехав под сень деревьев, я опускаюсь в седло и заставляю лошадь перейти на шаг. Вскоре мы и вовсе останавливаемся. Лошадь щиплет траву, а я вслушиваюсь в щебет птиц и приближающийся стук копыт. Через минуту-другую появляется красавчик Эзио. Увидев меня, горилла радостно ржет:

— Вы опять оставили его в дураках!

— Как зовут мою лошадку?

— Пилот.

— А вас — Эзио, не так ли?

Появляется еще один всадник — Йон Хольден собственной персоной. Остановившись возле меня, он бросает взгляд на мирно пасущегося Пилота и помрачневшего Эзио и хохочет.

— Поиграли в догонялки, и хватит. Держитесь рядом. — С этими словами он пришпоривает лошадь, демонстрируя классическую выездку. Аллюр, галоп, рысь, вверх на холм, вниз по склону в долину — рельеф местности позволяет вытворять все, что угодно.

Мы не отстаем от Хольдена — форсируем ручей, выдерживаем скачку с препятствиями, так и кажется, что с минуты на минуту протрубит рог к началу охоты.

Разминка вышла на славу, правда, удовольствие мое несколько омрачено мыслью о коллегах, обливающихся потом в патрульной машине. Жалость к ним возрастает, когда мы подъезжаем к уютному домику, на террасе которого девушка-азиатка угощает нас напитками со льдом.

— Ну-с, о чем же вы хотели со мной поговорить? — Хольден небрежно закидывает ногу на ногу.

— О том же, что и вы, когда вчера вечером прислали за мной своих недоумков.

— Сожалею, что так получилось. — Он делает вид, будто раздосадован. — Парни перестарались. Им велено было всего лишь сопроводить вас ко мне.

— Вам следует знать, что у ваших людей на редкость грубые манеры.

— То же самое они говорят о вас. Итак, приступим?

— Полагаю, вас интересует местонахождение Хона Джиллана. Веди себя ваши люди повежливее, я бы еще вчера объяснила, что понятия не имею, где он прячется.

— Не люблю, когда меня водят за нос, — говорит Хольден.

Эзио придвигается ко мне поближе, я осаживаю его взглядом и улыбаюсь Хольдену:

— Кто бы мог подумать, что в вашем доме столь демократические порядки! Слуга сидит за одним столом с хозяином.

— Слуги, — поправляет он, но я не принимаю его подковырку близко к сердцу и продолжаю свое:

— Хон Джиллан наведался ко мне лишь затем, чтобы узнать, как погибла его сестра. По чистой случайности я присутствовала при этом печальном инциденте, так что мне было что рассказать.

Йон Хольден не издает ни звука, но я перехватываю его испепеляющий взгляд, адресованный Эзио.

— Ваши люди не только грубы, — усмехаюсь я, — но и не слишком добросовестны.

— Похоже, вы меня в чем-то обвиняете…

— Похоже, — соглашаюсь я. — Такое впечатление, что вы были весьма заинтересованы в смерти Олимпии и Гремио Джилланов. Хон пока еще жив, и из его слов я поняла так, что он намерен обезопасить свою жизнь, подстраховавшись ребенком. Если действительно мальчика похитил Хон, вы бессильны что-нибудь предпринять против него. Один ваш шаг — и ребенок погибнет.

— И это говорит полицейский! Как вы можете сидеть сложа руки, зная, что жизнь ребенка в опасности? Ваш долг достать этого Джиллана хоть из-под земли!

Я опорожняю свой бокал. Пилот совсем рядом со мной щиплет газонную траву, где-то за домом журчит ручей. Так и быть, не поскуплюсь еще на одну чарующую улыбку.

— Ваши люди не только грубы и недобросовестны, но и крайне неосмотрительны. Приведу пример. Вчера, возвратившись домой, я обнаружила у себя в квартире недобитка Джиллана. Он припугнул меня пушкой размером с саксофон, у вас бы тоже душа в пятки ушла при виде такого кошмара… Ну так вот, у нас с ним завязался разговор о его родственных чувствах, о точке зрения на убийство и других животрепещущих вопросах, но мне не удалось втереться к нему в доверие. Разоружить его тоже не было никакой возможности. В конце концов он приказал отвезти его на машине куда пожелает. По дороге — вместо того чтобы, улучив момент, выбить у него оружие, — я была вынуждена оберегать свой тыл, поскольку за мной увязались два киллера. В результате я упустила Джиллана и ведать не ведаю, где он сейчас прячется.

Хольден изучающе смотрит на меня, похрустывая суставами пальцев. Возможно, он получает от этого удовольствие, но меня всю так и передергивает. Прекратив наконец свое увлекательное занятие, он произносит:

— Ну и каковы ваши намерения?

— Мои? — удивляюсь я. — Ловить бандитов, как и прежде.

— Воображаю, какой ерунды наговорил обо мне этот кретин Джиллан! Наверное, хвастался на все лады…

— Ему было не до хвастовства. Малый был перепуган насмерть и все свои проблемы надеялся разрешить одним-единственным способом: похитив вашего сына… то есть сына вашего брата.

Моя оговорка достигает цели. Хольден сверлит меня долгим взглядом, от которого мороз по коже дерет. Я утешаюсь мыслью, что у ворот хольденовского поместья меня ожидают три супермена.

— С чего вы взяли, будто Джилланы стояли мне поперек дороги?

— Глупый вопрос для столь умного человека. Чтобы увериться в этом, достаточно хотя бы одного факта: как только вам стало известно о моей встрече с Джилланом, вы тотчас послали за мной.

— Ну и дерзкая же вы особа, — улыбается он.

— С порядочными людьми я веду себя более уважительно.

— Скажите, а что нужно было от вас Олимпии?

— В тот момент, когда мы с ней встретились, события разворачивались по плану «А». Джилланы хотели заставить меня привести им Нелла за ручку. Но тут вмешались вооруженные убийцы. Впрочем, полагаю, это вам и так известно.

— О да, с ваших слов. Значит, вот какая роль была вам отведена… И почему же вы не потрудились похитить Нелла?

— Использовать детей — это патология.

— Патология, точнее не скажешь, — соглашается Хольден, похлопывая хлыстом по голенищу сапога. Готова поспорить, что этот аксессуар он прихватывает с собой и в постель.

Пожалуй, при иных обстоятельствах я сочла бы Хольдена стареющим, но довольно импозантным господином. В данной же ситуации вижу в нем человека с нечистыми руками и помыслами, телохранитель которого сопит буквально мне в ухо. Внезапно губы Хольдена раздвигаются в улыбке. Похоже, все зубы у него свои.

— До чего же вы молоды!.. И чертовски хороши собой. Я слышал, вы влюблены. Вашего избранника я знаю, мы сталкивались несколько лет назад. Что называется, настоящий мужчина, не так ли? Рядом с таким человеком можно чувствовать себя счастливой. Кстати, поговаривают, будто он намерен сняться в фильме. Какая удача, значит, мы встретимся, ведь я тоже буду присутствовать на съемках. Иногда, знаете ли, хочется пощекотать себе нервы, а уж в этом фильме острых моментов хоть отбавляй. Дублера, который будет подменять главного героя, на каждом шагу ждет смертельная опасность. Мне любопытно побывать на съемках еще и потому, что моим личным телохранителям тоже отведены там роли. К сожалению, отнюдь не положительных героев. Они выступают противниками главного персонажа. В некоторых сценах на него набрасываются сразу по пять-шесть злодеев, и, согласно сценарию, герой не всегда выходит из этих схваток победителем.

Я выслушиваю его не моргнув глазом. Служанка-азиатка меняет бокалы на столе. Странный на вкус, холодный безалкогольный напиток хорошо утоляет жажду. Я молча прихлебываю.

— Да-а, выдержки вам не занимать. Идеальный противник! Скажите, а чего вы, собственно, добиваетесь? В целом свете не сыскать суда, где расправу над Джилланами сочли бы убийством. Избавить общество от трех оголтелых бандитов — за это, право же, стоит погладить по головке. И кстати, кто докажет, что я приложил к этому руку?

— Уж только не я. Больно надо лишаться работы, а то и вовсе жизни ради каких-то Джилланов. Плевать мне на них. — Я пренебрежительно дергаю плечом.

— Значит, расстаемся по-хорошему? Я верю, что вы не знаете, где скрывается Хон. Отчего бы нам не закрепить наши добрые отношения? Расскажите-ка на прощание, чего они вам наговорили, эти Джилланы…

— О, вам не о чем беспокоиться. В разговоре упоминалось одно-единственное паршивенькое убийство. Некоей Беатриссы Холл. Джилланам хотелось доказать, что они не блефуют, приписывая вам всяческие злодеяния.

— Вот как! И вы им поверили?

— Далеко уедешь с этим их признанием…

— Трезвое суждение… Ну что ж, пожалуй, пора возвращаться. Коллеги наверняка вас заждались.

Хольден делает знак хлыстом, и Эзио встает, чтобы привести лошадей.

— Какой великолепный экземпляр! — мечтательно произносит Хольден, глядя вслед телохранителю. — Нравится он вам?

— Нет.

— Вы не видели его в действии. Это классный боец. Если будете на съемках, посмотрите, каков он в деле. От его кулаков пощады не жди. Впрочем, хватит об Эзио Кальви. Вернемся к нашим делам. Рад был поболтать с вами. Надеюсь, вы не шутили. Как вы могли заметить, в определенных ситуациях чувство юмора отказывает мне напрочь… Словом, рад был встрече.

Я с места взлетаю на спину Пилота и пускаю его вскачь. Ветер треплет мои волосы и выжимает слезы из глаз, я жадно глотаю чистый, покалывающий щеки воздух.

Единственная газета печатает сочиненное мною воззвание от имени Юстиции. Газета, принадлежащая Ван Эрдману. Но и там для манифеста нашлось место лишь на предпоследней странице в разделе «Пестрая смесь», так что публикация не бросается в глаза. В кратком комментарии к тексту сообщается, что репортер проверил упомянутые факты и установил, что действительно имели место случаи самочинной расправы, совершенной под маркой «Ю». Я просматриваю газету, но никаких других откликов не нахожу.

Зато выясняется, что Круз Гвард не терял времени даром в ожидании, пока срастется сломанная челюсть. Он напомнил о себе читателям газеты художественным произведением. По чистой случайности в рассказе выведена женщина, нарушившая обет верности. Изменнице воздается по заслугам: очередной избранник бросает ее самым подлым образом. Ай да Круз, он, оказывается, способен творить шедевры!

Мартин теперь почти не бывает дома, раскатывает на мотоцикле Конрада по каким-то секретным делам, невероятно раздражая меня своей таинственностью. Если же братец вдруг объявляется у себя в квартире, то в сопровождении целой ватаги приятелей, и тогда стены сотрясаются от магнитофонного рева. Изредка Мартин заглядывает ко мне — в надежде повидать Даниэля. Узнав о предполагающихся съемках, он впал в ажиотаж, и Даниэль посулил взять его с собой. О другом своем обещании Хмурый вроде бы забыл. Во всяком случае, о Квазимодо он помалкивает. Впрочем, вполне возможно, Даниэль все же наведался к кузену в какую-то из своих загадочных отлучек; я ведь не допытываюсь, где он пропадает целыми днями. Он тоже не выспрашивает меня о беседе с Хольденом, да, в сущности, я бы и не знала, что отвечать.

Хольден добился своего: я всерьез испугалась за Даниэля и беседу с мафиози завершила почти на дружеской ноте. Но по мере приближения съемок меня все сильнее точит мысль, что надо бы предупредить Даниэля.

Спустя несколько дней я отправляюсь к отцу — потребовать обещанной аудиенции — и вихрем врываюсь в его кабинет. Отец удивленно смотрит на меня поверх очков.

— А ты почему не опубликовал?! — Я швыряю на стол газету Ван Эрдмана.

— Из-за тебя, — отвечает он, мигом сообразив, о чем речь.

Жестом отец предлагает мне сесть, но я настолько взвинчена, что не могу усидеть на месте.

— При чем здесь я? Ведь не я же это писала!

— С тебя станется, хотя такая мысль, признаться, мне не приходила в голову. Последнее время вам и без того достается, зачем же я буду усугублять неприятности?

— Опубликуй это, прошу тебя, папа!

Сняв очки, он с грустной улыбкой пытливо изучает мое лицо.

— Значит, об этом ты и хотела поговорить со мной? Мама передавала… Но тогда у меня еще не было этого документа.

— А теперь есть. Напечатай! У твоей газеты такой широкий круг читателей… Не нужно никаких комментариев, никаких сопроводительных текстов. Опубликуй все так, как есть. Ну пожалуйста!

— Договорились. — Он снова нацепляет на нос очки. — Не стану допытываться, отчего эта статья для тебя так важна. Позволь только один вопрос: ты одобряешь подобные методы? Команда «Юстиция», Служба справедливости… прямо бойскауты какие-то! Ничего этого на деле не существует. Да-да, я знаю, что говорю! Я запрашивал полицию, и там меня просветили на этот счет. Оказывается, за последние три года совершено семь схожих убийств, и есть все основания полагать, что совершены они одним человеком. Что это, по-твоему, если не преступление?

— Хорошо, что ты сам заговорил об этом, а то я как раз собиралась внести поправку. Не берусь давать оценку действиям этих людей или этого человека, но… ответь, положа руку на сердце: неужели ты, например, не возжаждал бы крови, если бы история с Мартином завершилась не столь благополучно? Парня хотели убить, это ясно как дважды два, он избежал смерти по чистой случайности.

— С чего ты взяла?

— На какой планете ты обитаешь, отец? Мартин оказался невольным свидетелем событий, не предназначенных для посторонних глаз. Ну, как бы ты запел, если бы убили твоего сына?

— Сядь, пожалуйста, и не кричи, а то мама примчится на выручку. Видишь ли, я не сторонник насилия, именно поэтому осуждаю подобные методы. Если бы убили Мартина или тебя, вполне возможно, что во мне возобладали бы первобытные инстинкты и я, по твоему выражению, «возжаждал крови». Более того, пожалуй, у меня хватило бы духу собственноручно расправиться с убийцами.

Я опускаюсь в кресло и смотрю отцу в глаза.

— Если не опубликуешь эту заметку, Мартина прикончат и меня тоже. Пойми, тем самым ты защитишь нас.

Короткий стук в дверь, и на пороге появляется мама.

— Принести вам чего-нибудь?

— Вроде бы мы не звонили, — досадливо бурчу я.

— Мне и без того все слышно, — кроит презрительную гримаску мама. — Ты так кричишь, что не удивлюсь, если сбегутся соседи. Кстати, насчет звонка — это у тебя очередная навязчивая идея?

— Вечно ты возникаешь именно в такие моменты, когда папа готов лезть от меня на стенку. Признавайся: он ведь подал тебе условный знак?

— Принеси нам выпить, — вздыхает отец. — Чего-нибудь покрепче!

— Ненормальные вы оба! — Дверь за мамой захлопывается.

— Значит, — поворачивается ко мне отец, — я не должен задавать вопросы, не должен высказывать свое мнение, всего лишь опубликовать твою писанину…

— Да, папочка, больше ничего от тебя и не требуется.

— Ладно, будь по-твоему. Кстати, не исключено, что я продам газету.

— Полагаю, не по своей доброй воле. Тогда тем более надо поспешить с публикацией. Пока, я убегаю!

Отец растерянно молчит. В гостиной я натыкаюсь на маму, она тащит уставленный бокалами поднос.

— Двух бокалов хватит! — Я целую ее в лоб.

— Понятно, — говорит она. — Ты должна идти…

— Я должна бежать!

— Сумасшедшая! — выносит вердикт мама.

Теплую компанию я застаю на площади. Конрад при виде меня оживает, рот его расплывается от уха до уха, Мартин тоже одаряет насмешливой ухмылкой. Фанни дремлет на краю скамейки. Ну и пусть себе! Знаком я подзываю ребят.

— Поедем к реке?

— Слушай, а ты классно смотришься на мотоцикле! — заявляет Конрад.

Я делаю широкий жест, приглашая Мартина сесть на багажник. Попутно демонстрирую ему несколько лихаческих трюков, пусть видит, как я наловчилась. Братец крепко держит меня за талию и на крутом вираже награждает щипком. Я дергаюсь от неожиданности, переднее колесо выворачивается, и мотоцикл чуть не заваливается на бок. Мартин хохочет мне в затылок, а я в отместку взлетаю на бровку тротуара, чтобы как следует тряхнуло.

— Караул! — вопит он у меня над ухом. — Яйца всмятку!

У реки мы сбрасываем с себя одежду и погружаемся в мутные воды. Ребята резвятся, ныряют, горланят что есть мочи. Наконец мы без сил вытягиваемся на прибрежной гальке, и я сразу беру быка за рога. Первым делом показываю им заметку в газете. Конрад щелкает языком в знак одобрения, Мартин невразумительно похмыкивает. Дернув его за вихор, я стучу по намокшему гипсу на руке:

— Ну, что скажете?

— Можно записаться в волонтеры? — интересуется Конрад.

— Можно. Только ведь это не поединок с открытым забралом, а нечто вроде партизанских наскоков. Юстицию преследуют и стражи порядка, и наемные убийцы.

— И ты заодно?

— Я сейчас на больничном.

— Здорово! А что у тебя болит?

По порядку, с самого начала излагаю им историю братьев Джилланов и их сестрицы. Когда речь заходит об Атри, я не спускаю глаз с Конрада, но он не выказывает признаков волнения. Судя по всему, тогда, на рынке, парень выплакал все свои слезы. А под конец делюсь с ребятами главной своей идеей. Они слушают, молчаливо кивая, Мартин задает единственный вопрос:

— Даниэль знает об этом?

— Он же полицейский.

— Надо понимать, не знает. Почему бы тебе не обсудить с ним?

— Я не боюсь никого на свете! — хвастливо заявляю я и уточняю: — Кроме него.

Мартин пребывает в нерешительности, и мне не остается ничего другого, кроме как рассказать о предстоящих съемках и угрозе Хольдена.

— Завтра Даниэля будут бить смертным боем, — завершаю я свой рассказ.

— Надо же его предупредить, — говорит Конрад. — Может, передумает.

— Даниэль?! — сердито одергивает его Мартин и добавляет более мягким тоном: — Ден, все-таки предостереги его.

— Ладно, побочные дела в сторону! Сколько надежных, ловких ребят вы могли бы собрать?

— Человек двадцать.

— Для предварительной подготовки хватит и четырех-пяти. Как только материал будет размножен, соберемся в полном составе. А после завершения операции встретимся в условленном месте, чтобы обсудить результаты.

Мы еще раз «обкатываем» идею — со всеми деталями и подробностями. Конрад горит энтузиазмом, хотя и старается не показывать виду. Мартин раздражен.

Дома он дает волю гневу:

— Когда мы впервые увиделись с Даниэлем, он сказал, что в скором времени потребуется наша помощь, и я страшно обрадовался. А теперь ты ни с того ни с сего исключаешь его из игры.

— Так нужно.

— Но почему?! Вертишь им, как хочешь. Тебе в голову ударит очередная дурь, а он изволь плясать под твою дудку?

— Заткнись, Мартин! Слушать тебя не желаю!

Дома у Даниэля трубку никто не берет, и я вынуждена перезвонить в контору. Дональд скучающим тоном сообщает, что не видел Даниэля с самого утра. Не успеваю распрощаться, как он вдруг заводит разговор:

— Ден, собираешься завтра на съемки?

— Да.

— Тогда, значит, там и встретимся. Я уже предупредил Айрис, чтобы раньше вечера не ждала.

— Почему?

— Типично женский вопрос! — сердито бросает он и, чуть помедлив, добавляет: — Это не для телефонного разговора, сама могла бы сообразить!

— Значит…

— До завтра! — Дональд бросает трубку.

Я пытаюсь оставить Мартина наедине с его раздумьями и сомнениями, но не тут-то было: он тащится за мной и требовательно вопрошает:

— Ужин сегодня будет?

— Отправляйся к родителям, — ледяным тоном советую я.

Не хватает еще становиться к плите! Неожиданно проблема решается наилучшим образом: с порога доносится глубокий, как рокот моря, бас:

— Будет вам ужин!

Слава богу, отыскалось мое сокровище! Теперь у меня другая забота: как бы избавиться от него на ночь? Ну ладно, что-нибудь придумаю. А пока я лечу Даниэлю навстречу и целую его. Мартин прется в квартиру за нами следом. Я оборачиваюсь к нему:

— Отвали, парень!

— А вот это видала?! — отвечает он и для наглядности изображает популярную комбинацию из трех пальцев. Затем, привалясь к косяку, застывает на пороге кухни. Даниэль, не обращая внимания на своего обожателя, исчезает в ванной. Услышав звук льющейся воды, я набрасываюсь на Мартина:

— Предложи ему руку и сердце, делай с ним что угодно, только сейчас оставь нас наедине!

— Нет! Я же вижу: ты затеваешь какую-то пакость. Не уйду, пока своими ушами не услышу, как ты предупредишь его насчет завтрашних съемок. И вообще, до ужина я отсюда ни ногой.

— Черт с тобой, оставайся! Но не вздумай путать мне карты.

— Что касается сегодняшнего вечера — обещаю. А дальше — поглядим. Даниэль не чета Крузу, тебе не сделать из него дурака.

— Зато из тебя я сделаю отбивную, если не перестанешь трепать мне нервы.

Братец отделывается гримасами и ухмылками и обретает серьезный вид, лишь когда Даниэль выходит из ванной — вымытый и чисто выбритый, в неизменных белых холщовых брюках. Штаны, сотворенные мной, он бережет и к плите в них не подойдет, хоть все там сгори. Мысленно я тотчас даю очередной обет: сошью ему еще дюжину брюк, лишь бы вышел из завтрашней передряги целым и невредимым.

Даниэль, ничего не подозревая, включает музыку и направляется на кухню. Интересно, не станет ли он со временем раздражать меня своей страстью к домоводству? Странный вопрос: любой человек может мне надоесть, а Хмурый — нет? Что ж, надеюсь, у меня будет время и возможность проверить.

Мартин, естественно, ходит по пятам за своим кумиром и — я не верю своим ушам! — вызывается помочь в стряпне. Но Даниэля на мякине не проведешь, он сгребает нас обоих в охапку и насмешливо спрашивает:

— А ну признавайтесь, с чего это вы такие нежные и предупредительные?

— Завтра тебя будут бить смертным боем, — небрежно роняю я. — Лучше уж тебе знать заранее.

— Из-за этого вы такие взбаламученные?

— Ага, — буркает Мартин.

— Выбросьте из головы. Я все знаю.

— Знаешь и помалкиваешь? — укоризненно спрашиваю я.

— А что тут обсуждать? Разумеется, мне известно, кто остальные каскадеры. Подбор прямо-таки потрясающий!

— После ужина отправляйся домой, — как бы между прочим замечаю я. — Тебе следует хорошенько выспаться, чтобы завтра быть в форме.

Даниэль смотрит на Мартина, затем переводит взгляд на меня.

— После ужина я остаюсь здесь, а утром мы отправимся вместе. Если хочешь, чтобы я был в форме…

И поворачивается к нам спиной, с головой уходя в кулинарные хлопоты. Перво-наперво выставляет на стол новехонькую сверкающую кофеварку и решает тотчас опробовать ее. Я недоверчиво отхлебываю глоток крепчайшего варева: со сливками еще куда ни шло. Сердце вскоре переключается на бешеный ритм, но, видимо, ради этого и задумано удовольствие.

— Кое-кто собирался отчалить, — цепляюсь я к Мартину.

— Обожди, — бросает ему через плечо Хмурый. — Сейчас все будет готово.

Между ними завязывается разговор, и я чувствую себя лишней. Уныло бреду в гостиную и усаживаюсь за швейную машинку. Пока она отщелкивает стежки, я судорожно ломаю голову, пытаясь отыскать убедительный предлог, так как вовсе не намерена из-за Даниэля отказываться от своих планов. Временами в памяти всплывает крепко сбитая, тренированная фигура Эзио. Работа, подстегиваемая моим волнением и злостью, спорится на удивление быстро. Когда меня приглашают к ужину, я выношу готовую рубашку из хлопка ярко-зеленого цвета и кладу Даниэлю на колени:

— Держи!

Мою инициативу он и на этот раз встречает без восторга, придирчиво осматривает покрой. Затем влезает в обновку, раскидывает руки в стороны и ворчит:

— Плечи чуть не до локтей.

Я заранее предполагала, что спущенные плечи поначалу смутят его, но рубашку Хмурый не снимает и явно свыкается с ней. В рубашках общепринятого покроя приходится остерегаться резких движений, зато этот фасон предоставляет полную свободу. Даниэль сражен.

К концу ужина я сижу как на иголках.

— Вы что, передумали уходить? — вопросительно смотрит на меня Хмурый.

— Нет-нет, не передумали! — вскакивает Мартин.

Даниэль великодушным жестом отпускает нас, я на бегу касаюсь его щеки губами, а на улице подвергаю Мартина допросу. Братец не признается, какой предлог изобрел, чтобы смыться.

Мы мчим на мотоциклах, стараясь избегать оживленных, людных улиц. Сидя на багажнике, Мартин держит меня за талию. Конрад то едет вровень с нами, то чуть отстает; пассажиром при нем состоит верная Фанни. С ребятами на третьем мотоцикле я не знакома, что отнюдь не убавляет их энтузиазма: не сказать, что мы «идем на дело», но заварушка предстоит веселая. Уличным освещением в этом районе города не злоупотребляют, но темнота нам лишь на руку. Конечной целью вылазки является некое фотоателье, где мы рассчитываем размножить наш документ. По дороге обгоняем патрульную машину, полицейские на нас — ноль внимания. Я без конца поглядываю в зеркало заднего вида, но ничего подозрительного не обнаруживаю. Тонкий свитер вздергивается кверху, и я ощущаю влажные ладони брата.

Из ателье на улицу просачивается свет, табличка на двери гласит: «Открыто с 10 до 24 часов. Фотографии для документов изготавливаются в присутствии заказчика. Ксерокопии — в неограниченном количестве».

Ребята с третьего мотоцикла остаются у входа «на стреме». Заклеивают номера, закуривают, спокойно переговариваются.

Сунув руки в карманы, я вхожу в небольшое помещение, Конрад следует за мной по пятам. Круг света от настольной лампы выхватывает из мягкого полумрака молодого мужчину; при нашем появлении он вскидывает голову. Мы с Конрадом возимся с плексигласовыми щитками, делая вид, будто намереваемся снять шлемы. Однако в следующий миг я выхватываю оружие и жестом велю мужчине встать. Он подчиняется и с перепугу оборачивается назад. Конрад тотчас направляется в глубь комнаты, а у входа возникают Мартин и Фанни. Шагнув за порог, девчонка переворачивает висящую на двери табличку и запирает дверь на ключ.

Вслед за Конрадом мы вторгаемся в дальнее помещение, я толкаю перед собой перепуганного фотографа. В задней каморке мы застаем врасплох женщину, которая при нашем появлении роняет из рук книгу и гневно восклицает:

— Подлые грабители!

Не вступая в пререкания, усаживаем их с мужем рядком. Парни, мигом сориентировавшись, запускают технику и приступают к работе. Аппарат, словно высовывая язык, изрыгает испещренные строками листы бумаги. Фанни складывает их аккуратными стопками, а затем на пару с Мартином засовывает продукцию в мешки. Дело спорится, но не так быстро, как хотелось бы. Мы входим в азарт: напечатать листовок как можно больше — столько, сколько сумеем унести!

Фотограф как завороженный не сводит глаз с моей пушки, жена его злобно следит за действиями парней. Челюсти ее безостановочно движутся, то ли терзая жвачку, то ли пробуя на вкус ругательства в наш адрес. Затем внимание женщины переключается на меня, она пытается разглядеть мое лицо под забралом шлема.

— Чего это вы тут вытворяете?

— Сама видишь, не слепая.

— А платить кто будет?

— Страховая компания…

Муж ошеломленно взирает на свою благоверную, пораженный ее храбростью. Затем, решив не отставать, дерзко обрушивается на меня:

— По какому праву ты угрожаешь нам оружием?

— Права такого у меня действительно нет, тут ты в точку попал, — говорю я, по-прежнему не отводя оружия. Интересно, как бы они себя повели, признайся я, что пистолет не заряжен. Скорее всего, не поверили бы. Мне становится жалко беззащитных людей. — Мы не причиним вам зла, но для вас же лучше, если эта работа, — я киваю в сторону плюющегося листовками аппарата, — будет выполнена чужими руками.

Мой примирительный тон лишь подливает масла в огонь. Женщина мигом вскакивает на ноги и бесстрашно заявляет:

— Я вызову полицию!

— Конечно, вызовешь. Когда мы уйдем!

Не опуская пушку, я делаю шаг вперед. Женщина до такой степени обозлена, что угроза ей нипочем. Муж пытается удержать ее, схватив за руку. Не оборачиваясь, я делаю знак, и Конрад сует мне листовку. Я кладу ее на колени женщине. Та машинально начинает читать, лицо ее постепенно проясняется.

— Здорово! Под таким текстом я бы и сама подписалась. Думаете, поможет вам эта бумажка?

— Как знать, может, другим тоже понравится.

Женщина передает листовку мужу. Тот не разделяет ее восторгов по поводу нашего пропагандистского материала. Прочтя до конца, он выразительно сплевывает:

— Бред собачий!

Я не ввязываюсь в спор с фотографом, за меня это делает его дражайшая половина: теперь она горой стоит за нас. Деликатным покашливанием Конрад дает понять, что работа закончена. Он поднимает с пола брошенную фотографом листовку и, аккуратно сложив, прячет в карман.

Когда ребята уходят, я шаг за шагом пячусь к двери.

— Сейчас я запру вас. Не забудьте вызвать полицию!

Мужчина хватает со стола первое, что попалось ему под руку, — скоросшиватель — и запускает в меня. Выбросив ногу, я подошвой отбиваю подачу. После чего запираю дверь и мы сматываемся. За то время, пока фотограф и его жена выберутся наружу и воспользуются телефоном, надо смыться как можно дальше. Надеюсь, «пострадавшие» поднимут грандиозный переполох.

Взревев, мотоциклы срываются с места, мы выезжаем с улицы, не включая фар. В условленном месте нас поджидают остальные участники операции. Распределив листовки, еще раз бегло уточняем детали. Конрад досадует, что мы так мало успели размножить.

— Не беда, — утешаю я. — Если понадобится, в следующий раз поищем мастерскую с более совершенной техникой.

— Чего ради ты распустила язык? — обрушивается на меня Мартин. — Как только фотограф передаст разговор полицейским, коллеги моментально вычислят тебя. Кто еще умеет так трепаться, кроме Денизы Врай?!

— Разговоры в сторону, скорей за дело!

Той ночью на город обрушивается форменный снегопад. На окраинах и в фешенебельных районах с эстакад, с крыш домов, с высоких оград сыплются «снежинки» формата А-4, в почтовые ящики забрасываются вчетверо сложенные листки. Не обойдены вниманием редакции газет, радиостанции и телевидение. То тут, то там раздаются звуки сирены, на бешеной скорости проносятся полицейские автомобили. Прохожие на улицах наклоняются, подбирают листки с тротуара и спешат к ближайшему фонарю.

Как выясняется впоследствии, волонтеры моей летучей бригады перевыполнили задание. Для большего пропагандистского эффекта парни проникали в самые невероятные места: в подземные гаражи, ночные бары и кинотеатры, специализирующиеся на прокате порнофильмов. Листовки с программным текстом «Юстиции» падают в почтовые ящики полицейских участков, подсовываются в будки больничных швейцаров, остаются у бензоколонок и детских садов.

К назначенному сроку собираются все мотоциклисты, кроме одного. После нескольких минут взволнованного ожидания появляется и последний участник. Подкатив к нам, он срывает с себя шлем и с видом бывалого авантюриста заявляет:

— Ничего страшного. В одном месте увязались было легавые, но мне удалось оторваться. Я свернул в парк, и полицейские промчались мимо. Правда, я влип в другую историю. В парке чуть не наехал на влюбленную парочку, мужик обозлился хуже некуда. Представляете, трясет у меня перед носом кулаками, а у самого штаны нараспашку, и я вижу, как дубинка его опадает и повисает сморщенной тряпочкой. Ну тут меня такой смех разобрал, ржу — не могу остановиться, а мужик вконец озверел, набросился на меня, хотел стащить с мотоцикла. Спасибо, девица его удержала, а я поскорее смылся.

— Давай свою табличку!

Парень слезает с Мотоцикла, отдирает от номеров самоклеющуюся пленку, прикрывавшую подлинные цифры. Один из ребят собирает фальшивки, чтобы уничтожить их разом. Настроение у всех настолько приподнятое, что среди этого безудержного ликования я чувствую себя старухой и с трудом удерживаюсь, чтобы не прикрикнуть на ребят. Жаль отравлять радость, ведь им наверняка ни разу не доводилось участвовать в подобном приключении. Двое затевают спор по поводу перчаток, которые всем велено было надеть на время акции, и я вынуждена рассудить спорящих: да, на бумаге остаются отпечатки пальцев, и по ним можно идентифицировать преступника.

Разумеется, я предварительно выяснила у Конрада, не зарегистрирован ли кто из парней в полицейской картотеке, но ведь ребятам не обязательно это знать. Не говоря уж о том, что необходимо было внушить им чувство опасности. Наконец я все же не выдерживаю и вылезаю со своими занудными наставлениями:

— Держите язык за зубами, не вздумайте проговориться — никому, ни одной живой душе, ясно? Ни-ко-му! Пока о нас ничего не знают, нас будут бояться и дело может выгореть. Но если выяснится, что все это блеф, расправы не миновать.

Конрад жестом останавливает меня, и я умолкаю. Мы разъезжаемся по домам.

Обхватившие мою талию руки Мартина сухие и теплые. По дороге домой он не проронил ни слова. Я ставлю мотоцикл у края тротуара и касаюсь рукой капота припаркованной поблизости «мазды». Вот это да! Крышка капота еще не успела остыть, значит, Даниэль тоже не коротал вечер у телевизора.

Даниэль лежит в постели и делает вид, будто спит сном праведника. Я не тороплюсь обвинить его в обмане. Забираюсь к нему под одеяло, чуть прижимаюсь и не обманываюсь в своих ожиданиях: Даниэль сперва сонно бормочет нечто невнятное, а затем отзывается на мои прикосновения.

Какое-то время спустя, когда можно бы и уснуть, убеждаюсь, что сна у меня ни в одном глазу. Я отчетливо вижу перед собой хольденовских бандитов: всей сворой они наваливаются на Даниэля и нещадно избивают перед объективом кинокамеры. Картина на редкость живая и динамичная, но ничуть меня не развлекает. А предмет моих тревог и опасений спит — на сей раз непритворным сном. Он поворачивается ко мне спиной, я прижимаюсь к нему животом и ногами, охваченная желанием слиться с ним, раствориться в его теле.

И тут меня вдруг разбирает смех. Видела бы меня сейчас мама!.. Я ничегошеньки толком не знаю об этом человеке, понятия не имею, где он пропадает изо дня в день, но мыслями и поступками всецело на его стороне, стараюсь проникнуть в тайны его тела, так же как он постигает мои, мы спаяны причудливой цепочкой взаимных чувств…

Когда я открываю глаза, из окна струится солнечный свет, из кухни доносится аромат свежего кофе, а из радиоприемника, пущенного на полную громкость, раздается взволнованный голос диктора:

«Минувшей ночью четверо вооруженных мужчин ворвались в фотоателье и, завладев множительной техникой, изготовили несколько тысяч экземпляров листовок с воззванием некой доселе неизвестной организации. Служащие ателье не смогли описать злоумышленников, поскольку лица их были скрыты масками. Позднее весь город оказался завален этими листовками. Масштабы акции позволяют сделать вывод, что мы имеем дело с многочисленной группой. По некоторым предварительным предположениям, организация насчитывает несколько сот человек. Согласно свидетельству очевидцев, среди распространителей листовок были мужчины и женщины самого разного возраста, при распространении воззвания использовались всевозможные средства передвижения, от велосипедов до грузовых автомобилей. Большинство опрошенных нами граждан солидарны с программой этой так называемой команды «Юстиция» и не подвергают сомнению обоснованность и справедливость ее действий».

Возбужденная дикторская речь сменяется монотонным голосом известного комментатора:

«О чем, в сущности, идет речь? Что представляет собой команда «Ю» и давно ли она была создана? В недавнем прошлом общественное мнение страны всколыхнул скандальный случай, когда стали известны грязные делишки одного из кандидатов в президенты. Как вы помните, на высокий государственный пост претендовал некий Карл Хабрей, глава наркомафии. Этот, с позволения сказать, политик под угрозой ареста предпочел покончить с собой, и при расследовании его деятельности выяснилось, что он же являлся организатором дерзкого банковского ограбления. Дело Хабрея вынудило власти провести тщательную проверку государственного аппарата, и репутация некоторых ведомств заметно пошатнулась. В настоящее время предпринимаются меры по очистке государственных органов от сомнительных лиц, однако общественность, судя по всему, не удовлетворена результатами. Здесь и следует искать источник внезапной активности «Юстиции». Согласно информации, полученной от органов правопорядка, за последние годы имели место несколько случаев самочинной расправы с уголовными элементами, когда ответственность взяла на себя «Юстиция». Группировка «Ю» расправляется с преступниками, избежавшими правосудия, что называется, голыми руками. Сегодняшняя листовка — отнюдь не первое воззвание «Юстиции», несколькими днями раньше аналогичное обращение было разослано в редакции ведущих газет, однако не возымело никакого эффекта. Последняя акция показывает нам, что существует некая организация, насчитывающая десятки, если не сотни людей, которые считают своим долгом очистить общество от преступных элементов. Однако нас не должны ввести в заблуждение их, на первый взгляд, убедительные доводы. Пусть даже акции команды «Ю» и направлены против преступников, но эти люди совершают самосуд, что недопустимо ни в одной цивилизованной стране».

Я вылезаю из постели. Что бы ни болтали эти обозреватели, все они льют воду на нашу мельницу. Несуществующей команде и не требуется лучшей рекламы, достаточно, что «Юстиция» стала предметом разговоров. Пусть слух о ней достигнет многих и многих ушей, пусть заставит людей призадуматься. Лишь бы единственный, подлинный «Ю» простил мне мое самозванство…

В поисках музыки Даниэль переключает на другую волну. Сладко зевая, я опускаюсь на стул. Он оборачивается, и я киваю в сторону радиоприемника:

— Что там стряслось?

— Ничего интересного, — отвечает он.

— А я уж думала, началась революция. Что ж, коль скоро все спокойно, пойду чистить зубы.

— Хороший был фильм?

— Какой еще фильм? — Я недоуменно таращу на него глаза.

— Выходит, я должен напоминать тебе, что вчера вечером вы с Мартином были в кино?

— Что ты ко мне пристал?! Знаешь ведь, что с утра у меня в голове всегда туман! Где тут у нас ванная комната? — В надежде, что мне удалось выскользнуть из ловушек, звучно зеваю и уношу ноги из кухни, подальше от Даниэля.

Освеженная и бодрая после душа, уже одетая к выходу, я снова возвращаюсь на кухню. Нам вот-вот пора отправляться на съемки! Подавляя нервные спазмы, заталкиваю в себя завтрак и даже кофе выпиваю, хотя, по моему убеждению, Даниэль варит его с единственной целью — спровоцировать у меня инфаркт. Теперь остается ждать, когда после этой отравы сердце перейдет на бешеный ритм. Однако ожидания мои напрасны, сердце если и колотится чаще обычного, то, скорее, от страха. Похоже, я начинаю привыкать к ядовитому напитку, а может, просто кофе сегодня не такой крепкий. В конце концов, и Даниэль Беллок, вероятно, способен нервничать. Я пристально изучаю его лицо, но на лице этом разлита полная безмятежность. Ну что вы скажете, Бастер Китон рядом с этим человеком показался бы издерганным неврастеником! Тридцать четыре года назад акушер, демонстрируя матери новорожденного Даниэля, должно быть, объявил: «Ваш младенец, сударыня, здоровый и нормально развитый ребенок, если не считать одного мелкого дефекта — атрофии лицевых мускулов». Впоследствии, дабы компенсировать недостаток, юный Беллок всячески старался развить все прочие свои мускулы.

Я с усмешкой смотрю на Хмурого, который, конечно же, не догадывается о моих мыслях. Перехватив взгляд, он придвигается ближе.

— Ну, что скажешь?

— А что я должна сказать?

— Надо мной потешаешься?

— Над кем же еще?

— Ты знаешь, что у тебя появились конкуренты?

— Какие еще конкуренты?

Без лишних слов он вытаскивает из кармана листовку. Я делаю вид, будто все это мне в новинку, и пускаю в ход широкую гамму восклицаний от удивленных «ох» и «ах» до пренебрежительного хихиканья. Прочтя до конца воззвание «Юстиции», перевожу взгляд на лицо Даниэля.

— Уступаю им Хольдена, их больше. Кстати, откуда это у тебя?

— Пока вы с Мартином развлекались в кино, я вспомнил об одном неулаженном деле и скатал в город. Ну а там эти бумажонки, можно сказать, сыпались с неба. Вот я и подобрал одну. Как тебе нравится?

— По-моему, надо отдать листовку Тиллю. Это по его части. А мнением Хольдена не хочешь поинтересоваться?

Беллок скребет подбородок — как видно, чешется. Поделом, если ленишься бриться.

— Вряд ли Хольден обрадуется. Он ведь не знает, кого следует благодарить за эти бумажки. Колоссальная идея!

— Ты так думаешь? — скромно уточняю я.

— Да! Наконец-то Хольден угодил под лучи юпитеров, и ему ничего не остается, как щуриться и моргать. Представляю, каково ему сейчас. Наверное, дорого бы дал, чтобы схватить одного из этих мстителей.

Я тоже представляю, и меня бросает в жар.

— Ты ведь на съемках встретишься с ним, — улыбаюсь я Даниэлю. — Может, поинтересуешься его самочувствием?

— У меня такое ощущение, что вся эта шумиха не более чем блеф. Дня через три страсти улягутся. Если команда «Ю» в ближайшие дни не расправится с Хольденом, народ разочарованно отмахнется от всей этой истории и думать о ней забудет. А Хольдена голыми руками не возьмешь. Голову даю на отсечение, что теперь он и в сортир станет ходить с телохранителями. К нему не подберешься!

Я готова лопнуть с досады: ну надо же так испортить человеку настроение! Правда, слова Хмурого заставляют меня задуматься. Я взвешиваю свои шансы и с отчаянием прихожу к выводу, что запуталась в собственных сетях. Вот те раз!

Дорогой меня не отпускает мысль: чем занят в эти минуты неизвестный и единственный «Ю»? Конечно же, проклинает самозванцев, что еще ему остается делать? Ведь мы не только ославили Хольдена, но и Юстицию крупно подставили. Во всяком случае, я надеюсь, что мой герой не растеряется. Что для неуловимого мстителя кучка каких-то телохранителей?

Одного мне удалось добиться: какую радиостанцию ни поймай, повсюду комментаторы на полном серьезе твердят о команде «Юстиция». Что поделаешь, в письменном тексте мои язвительные наклонности проявляются не столь ярко. А может, серьезность самой ситуации заглушает насмешливый тон…

Мартин молча сидит позади нас, тупо уставясь перед собой, и на радиопередачи — ноль внимания. Проследив направление его взгляда, я убеждаюсь, что сфокусирован он на затылке Хмурого. Не иначе как пытается заколдовать своего кумира и тем самым уберечь от жестокой участи. Мартин, дорогой мой, вчера ночью ты сделал для этого все возможное. Я чуть ли не маниакально убеждена, что Даниэль водит нас за нос, но мне пока не удалось разгадать его тайны. Ничего, всему свое время, утешаю я себя, затаив досаду. Мои черные подозрения насчет Даниэля, пожалуй, несовместимы с тем, что я делаю, — склонив голову на его плечо, озабоченно вздыхаю.

— В чем дело? — интересуется Даниэль.

— Кто приготовит нам ужин сегодня?

Мартин вспыхивает, и его багровая физиономия возникает в зеркальце передо мной.

— Нашла время шутки шутить! — орет он.

— Чего ты психуешь? — оборачиваюсь я к нему. — Что я такого особенного сказала?

Скрестив руки на груди, он откидывается на спинку сиденья.

— Твой разлюбезный Круз на пушечный выстрел к плите не подойдет. Ему только бы ныть с утра до вечера. То помешали вдохновению, то сбили полет его гениальной мысли. А сам и яйца разбить не сумеет.

— Не вмешивай сюда Круза!

— Вот так целыми днями и грызетесь? — безмятежно осведомляется Хмурый.

— Сам видишь, какая она дурища!

— А по виду не скажешь, — подыгрывает Даниэль.

— И так все двадцать лет! — жалуется Мартин. — Путного слова от нее не дождешься, на каждом норовит отточить свое остроумие. Вместо сердца у нее кислый лимон, а вместо мозгов — гнилая тыква.

— Если не заткнешься, сломаю и вторую руку!

— Ну уж нет, милые мои, сейчас моя очередь драться! — весело смеется Даниэль. — Прибыли, пожалуйте на эшафот.

До сегодняшнего дня съемочная площадка служила местом прогулок для туристов, но сейчас привычный антураж изменился до неузнаваемости. Исчезли ларьки, торгующие сувенирами и прочим барахлом, бревенчатое здание буфета надежно закрыто декорациями. В дальнем конце площадки высится изящный кирпичный особняк, перед ним зеленеет лужайка, вся остальная территория усыпана гравием. Однако сам Утес не изменился. Красноватый скалистый выступ точно так же выдается над морем, как и тысячу лет назад. Никогда не казался он столь высоким и грозным, как теперь, когда некий жадный до денег продюсер отвел ему роль места, откуда Даниэль Беллок должен совершить свой прыжок.

Пестрая толпа бурлит вокруг съемочной площадки; по некотором наблюдении в этой толчее выявляется определенная система. Устроители не забыли об охотниках поглазеть, для них позади камер сколочен деревянный помост, так что и заезжие туристы не останутся в обиде. Все удобные для обзора места уже забиты людьми; щелкают фотоаппараты; пакеты с соками, жвачка и леденцы помогают скоротать время.

Члены съемочной группы поглощены лихорадочной деятельностью. Но вот камеры приведены в боевую готовность, для Тахира — режиссера фильма — поставили стул под тентом, над Айком Файшаком, исполнителем главной роли, колдуют гримеры. Я замечаю Йона Хольдена — окруженный плотным кольцом телохранителей, он что-то втолковывает им. А вот и Даниэль. Он подходит к режиссеру, и, пока Тахир дает указания, над ним суетится молодая женщина — поправляет прическу, накладывает тон. Хмурый покорно сносит эту унизительную процедуру.

Мартин не отходит от меня ни на шаг, нас втягивает в людской круговорот. Я ищу взглядом Дональда, но шумное сборище вокруг слито в сплошную массу. Приходится переключить внимание на центральную арену. Файшака атакуют фоторепортеры, популярный красавец актер с готовностью отвечает на вопросы, на пальцах его поблескивают перстни. Несколькими минутами позже Тахир велит снять украшения. Файшак озабоченным взглядом прощается со своими драгоценностями, вверяя их попечению девушки-реквизитора.

Но вот наконец с приготовлениями покончено и начинается съемка.

Айк Файшак сломя голову вылетает из дома, по пятам за ним — двое мужчин. Еще несколько головорезов выныривают из-за угла и берут героя в кольцо. К машине ему не прорваться, надо вступать в драку.

Андре Тахир заставляет делать дубль за дублем, стрекочут обе кинокамеры. Наконец режиссер удовлетворенно машет рукой и готовит следующую мизансцену. Он подзывает к себе Даниэля, одетого точно так же, как Файшак.

С расстояния не различить выражений лиц, а я охотно понаблюдала бы за взглядами, какими обмениваются участники будущей схватки. По замыслу Тахира, сцена должна сниматься цельным куском, без дальнейшего монтажа. Для начала ее репетируют.

Мартин хватает меня за руку и ввинчивается в толпу. Ума не приложу, как ему это удается, но мы протискиваемся вперед и через минуту-другую оказываемся позади камер, достаточно близко, чтобы явственно слышать и видеть все происходящее. Среди участников съемок я узнаю Эзио, он стоит ко мне вполоборота, придирчиво изучая Хмурого.

Мартин стискивает мою руку:

— Видишь вон того типа? — Он указывает на Эзио и в ответ на мой утвердительный кивок бормочет: — Хорошо бы он меня не заметил…

«Ананас», — с горечью думаю я. Мартин укрывается за моей спиной, загипсованную руку кладет мне на плечо. Тахир оставляет каскадеров и подходит к оператору.

Даниэль стоит в кольце рослых, крепко сбитых парней; сперва они присматриваются друг к другу, но вот двое начинают подбираться к нему со спины, и он делает попытку прорваться из окружения. Его хватают за плечи, Эзио резко взмахивает рукой, целя в шею. Вместе с повисшими на нем гангстерами Даниэль ныряет в сторону, успевая подставить под кулак Эзио одного из своих противников. Тот кулем валится на землю. Другому Хмурый делает подсечку, одновременно двинув локтем под дых. Эзио взвивается в воздух, Даниэль Беллок перехватывает его ногу, рывок — и противник опрокинут навзничь.

Эзио тотчас вскакивает на ноги, его сообщники подступают к Даниэлю со всех сторон. Хмурый вертится волчком, сосредоточив внимание на Эзио, как видно признав в нем истинного врага. Он удачно парирует выпады, отбивает удары, но все же ему достается изрядно. Одна бровь рассечена, и кровь заливает глаза. Нога противника впечатывается ему в живот, и лицо Даниэля искажается гримасой боли. Одной рукой он перехватывает кулак Эзио, другой с силой бьет в солнечное сплетение. Эзио хрипит, но в следующий миг ящерицей выскальзывает из захвата Даниэля. Один из его дружков набрасывается на Даниэля сзади и пытается свернуть ему шею.

Среди зрителей поднимается ропот, некоторые протестующе кричат. Тахир напряженно следит за происходящим.

— Остановить камеру? — растерянно спрашивает оператор.

— Ты что, сдурел?! — цыкает на него Тахир.

Тем временем Даниэль вырывается из тисков. Ловкач, который только что пытался сломать ему позвоночник, с залитым кровью лицом валится на землю. Дружок, подскочивший ему на выручку, тоже падает замертво. Даниэль работает ногами, как молотом, гулко звучат удары. Двое противников выведены из строя. Третий, подобравшись сзади, метит по почкам, но Хмурый стремительно разворачивается, и мерзавец оказывается на земле. Браво! В дело вступает четвертый: с диким ревом он кидается на Даниэля, но тот в немыслимом сальто перелетает через противника и ребром ладони резко бьет по шее недотепы. В этот момент Эзио сзади наносит Даниэлю сокрушительный удар. Хмурый отлетает в сторону, падает, и на него тут же ястребами налетают еще два типа. Эзио кружит поблизости, выжидая удобный момент. Даниэлю так и не удается подняться. Он жадно хватает воздух ртом. Телохранитель Хольдена не спешит добить жертву. Наконец, уверенный в своем превосходстве, Эзио идет на сближение с Хмурым. Тот уже успел встать на ноги, отшвырнуть подручных своего врага, но далось ему это нелегко. Удар ногой в лицо застает Даниэля врасплох. Он опрокидывается навзничь. Эзио наваливается на него, и оба барахтаются из последних сил, не столько нанося удары, сколько пытаясь отбиться, хрипя и задыхаясь.

Зрители следят за поединком, затаив дыхание. Мартин ли сжимает мою руку, я ли вцепилась в него — не знаю, чувствую только, что пальцы мои ноют от боли. С бессильным гневом я слежу за тем, что происходит на съемочной площадке.

Даниэль сбрасывает с себя Эзио и упирается коленом ему в грудь. Кулак его занесен для решающего удара, когда Тахир во всю глотку орет:

— Машину!

Со стороны перекрытой магистрали с воем вылетает джип, битком набитый вооруженными гангстерами. Даниэль встряхивает головой, словно лишь сейчас вспомнив об отведенной ему роли, отталкивает Эзио и вскакивает. Эзио хватает его за ногу, Хмурый падает, отбивает руку Эзио и снова поднимается. Не слишком твердым шагом он устремляется к краю Утеса.

Взметнув огромное облако пыли, джип подкатывает к съемочной площадке, из него на ходу выпрыгивают автоматчики.

Даниэль подбегает к краю Утеса. На миг замирает над бездной, собираясь с духом. Гремят первые выстрелы, и Даниэль, метнувшись вперед, скрывается за скалистым обрывом.

Тахир выходит из-за камеры.

— Стоп! Всем оставаться на своих местах! Работает нижняя камера.

Окаменев от ужаса, я покорно замираю на месте. Слышу, как оператор с азартом что-то втолковывает режиссеру, а тот спешит его осадить:

— Какой еще крупный План? Файшак только все испортит, а у нас самый смак впереди.

Я прикидываю, кому бы из этих двоих засветить в лоб, когда со стороны моря доносится крик:

— Порядок!

В следующий миг я перемахиваю через барьер, сметаю со своего пути не в меру бдительного охранника и лечу к ступенькам, ведущим к воде. Каким образом мне удается скатиться по щербатым ступенькам вниз и при этом не свернуть себе шею, так и остается загадкой. Хлипкое суденышко съемочной группы аккурат причаливает к берегу, когда я вспрыгиваю на палубу.

Даниэль обессиленно привалился к поручню. Он прерывисто дышит, с волос и одежды стекает вода. Я пытаюсь увести его с палубы, но он отстраняет мою руку. Губы у него разбиты, бровь рассечена. По лицу вперемешку с соленой водой струится кровь. Тем не менее Даниэль силится изобразить ухмылку.

К нам подходит какой-то мужчина, и при виде докторского чемоданчика в его руке я отодвигаюсь в сторонку. Проворными стежками он сшивает рассеченную бровь. Передергиваясь от боли, Даниэль сносит эту процедуру.

— Дома прикладывайте к ушибам лед, — рекомендует доктор. — Договорились?

— Спасибо, — отвечает Хмурый и, ведомый какой-то воблой в очках, тащится вниз к каютам, чтобы переодеться в сухое.

Понапрасну прождав несколько минут, я отправляюсь на розыски. Очкастая вобла стережет одну из дверей. При моем появлении она раскидывает в стороны руки и шипит:

— Его нельзя беспокоить!

Нырнув под ее локтем, врываюсь в каюту. Даниэль, совершенно голый, сидит на краю койки. Я склоняюсь над ним, не решаясь прикоснуться. На нем живого места нет.

— Отчего бы тебе не одеться? — говорю я, прочистив горло.

— Я и сам собирался это сделать, — бормочет он.

— Тогда валяй, кто мешает!

— Не одолжишь свою юбку? По-моему, меня кастрировали.

— Не вздумай раскисать! Тебе предстоит самое трудное — прошагать у них на глазах до машины. Чем увереннее будешь держаться, тем лучше. В конце концов, ты ведь у нас супермен.

— Издеваться явилась?

— Ладно, так уж и быть, помогу тебе натянуть штаны.

Даниэль вскидывает на меня взгляд, лицо его изуродовано до неузнаваемости. Левый глаз совершенно заплыл, губастому рту мог бы позавидовать эфиоп, а остальное, что находится между глазами и ртом, отливает всеми цветами радуги. Разумеется, я бы помалкивала в тряпочку, не знай он заранее, на что шел. Правда, сейчас я решаю отложить упреки до лучших времен.

С моей помощью Даниэль одевается. Застегивая брюки, он болезненно морщится, но, к счастью, штаны достаточно просторны, чтобы он мог не вскрикивать от боли при каждом шаге. Мы успеваем доковылять до двери, когда в каюту вваливаются Тахир и Файшак.

У актера, что называется, нет слов, зато режиссер разговорчив не в меру.

— Ну что я могу сказать? Сцена получилась натуральная, то, что надо. Вы хорошо провели свою роль. На сегодня хватит, можете отправляться домой. Вряд ли мы сумеем продолжить работу. Разве что снимем Айка крупным планом, но сначала надо просмотреть готовый материал… От каскадеров сейчас все равно толку никакого…

— Вы что, не видели, что творится на съемочной площадке? — не выдерживаю я.

Он пожимает плечами:

— Знаете, во сколько обошлось мне это удовольствие? Так что я вправе ожидать, что каскадеры не станут щадить свои физиономии.

Я достаю из сумки банкноту и протягиваю ему. Он не понимает, чего я от него хочу, неуверенно берет деньги, и тут я с размаху даю ему затрещину. Пошатнувшись, Тахир хватается за щеку, затем прячет деньги в карман.

— У вас ведь, должно быть, есть имя?

— Дениза Врай, к вашим услугам.

— Да-а, рука у вас тяжелая. — Он качает головой. Из носа тонкой струйкой течет кровь, но режиссер не выказывает особого возмущения. Оно и понятно, ведь «удовольствие» оплачено. — Где я могу вас найти, если понадобится? — обращается он к Хмурому. — Как полагаете, лицо ваше до завтра придет в норму?

Даниэль молча пожимает плечами, и великий режиссер отпускает нас.

Кто не испытал на себе, тот и понятия не имеет, каким бесконечным может быть путь в полсотню ступенек и два десятка метров. Всю дорогу мы непринужденно и весело болтаем, Даниэль держится молодцом, даже улыбается разбитыми губами, поскрипывая, правда, зубами, но, кроме меня, никто этого не слышит.

На подходе к автомобильной стоянке я замечаю Эзио. Ему тоже крепко досталось, но горилла не позволяет себе расслабиться. Рядом с ним шагает Йон Хольден. Нет сомнения, они направляются к нам.

— Привет, Дениза! — любезно приветствует меня Хольден.

— Привет, Йон! — мщу я ему за панибратство.

Он проглатывает мою вольность не моргнув глазом и ослепительно улыбается Даниэлю.

— У нашего суперсыщика несколько бледный вид. Ничего страшного, издержки производства. Тут уж, как говорится, не до жиру, быть бы живу.

— Вы правы, — тотчас встреваю я. — Малоприятно, когда за тобой охотятся стаей.

Хольден тоже умеет владеть мимикой. Не дрогнув ни единым лицевым мускулом, он делает вид, будто мой намек к нему не относится.

— Наш общий знакомый дал о себе знать, — с улыбкой сообщает он мне.

— Рада слышать, а то я беспокоилась за ребенка. Есть шансы получить его обратно?

— Естественно, — снисходительно роняет Хольден и снова обращается к Даниэлю: — Надеюсь, вы меня понимаете? У вас ведь тоже есть ребенок…

Мы шагаем дальше. Краем глаза я замечаю, что Эзио провожает нас взглядом. Мартина не видать, как сквозь землю провалился. Я решаю сначала проводить Даниэля к машине, а уж потом отправляться на поиски дорогого братца. Но до этого не доходит. Мартин сидит в машине, у открытых дверей — два телохранителя: Конрад и Дональд, ухмыляющийся во весь рот.

— Что я вижу?! — громко восклицает он. — Наш Даниэль на своих двоих!

— Полицейский хорош в битом виде, — подхватывает Конрад.

Я даю ему легкий тычок, и он заговорщицки подмигивает мне.

— Глаза бы мои не глядели на это свинство, — бурчит Мартин.

— Не нравится — не гляди, — огрызаюсь я. — Что ты называешь свинством?

— Почему мы позволили им так отделать Даниэля?

— Что ты разнюнился? — Я испепеляю братца взглядом. — Не сахарный твой Даниэль, не развалится!

— Знаете, что было хуже всего? — хрипит наш герой.

Разумеется, мы не знаем, поэтому сыплем догадками. Хмурый качает головой и, наконец сжалившись над нами, открывает секрет:

— Свежая щебенка, которой усыпали съемочную площадку. Кувыркаться на ней — ощущение не из слабых. Придется тебе, Ден, дома выковырять у меня из-под шкуры каменную крошку.

Я готова посулить все на свете, лишь бы скорее смотаться отсюда. Конрад направляется к своему мотоциклу, Мартин перебирается вперед, чтобы Даниэль мог поудобнее расположиться на заднем сиденье. Я собираюсь занять место за рулем, но Дональд удерживает меня:

— Уговори его отказаться от завтрашних съемок и поезжайте на озеро. Ему не мешает отдохнуть.

— Попытаюсь, — искренне обещаю я.

Трудно вообразить, чтобы завтра Даниэль был пригоден для каких бы то ни было трюков.

Остальная часть дня проходит в хлопотах и волнениях. Сперва я ломаю голову, где взять столько льда, чтобы хватило на все ссадины и кровоподтеки. По некотором размышлении пытаюсь склонить Даниэля переселиться в холодильник. Он почему-то не соглашается. Затем выясняется, что в теперешнем состоянии Хмурый не способен без посторонней помощи принять душ. Едва держась на ногах, он стоит под струями холодной воды, а я мою его, чуть касаясь губкой. После водных процедур помогаю доползти до постели и при участии Мартина приступаю к главному: обкладываю эту живую отбивную льдом. Выгребаю из шкафа все полотенца, свертываю их в кульки, начиняю льдом и стараюсь равномерно распределить по всей поверхности тела. Задача не из легких: если достается вволю компрессов лицу, не хватает ногам, и наоборот.

Мартин, никогда не снисходивший до разговоров с соседями, отправляется по квартирам выпрашивать лед. Соседи не поскупились, но морозильник не способен вместить такое количество. Кроме того, нельзя же постоянно держать человека подо льдом, после десяти-пятнадцати минут необходимо снимать компрессы примерно на такое же время. Едва успеваю обложить льдом бедра и икры Даниэля, пора приниматься за голову. Я еле выдерживаю эту конвейерную гонку. Каждые пятнадцать минут, когда настает черед закладывать очередную порцию льда в промежность, Хмурый вступает со мной в пререкания. Он готов сносить что угодно, но именно от этой процедуры пытается меня отговорить.

Тем часом лед тут и там начинает таять и возникает опасность, что квартира в скором времени превратится в глетчер. Мартин — в полной уверенности, что от него в кои-то веки есть польза, — носится с ведрами и тряпками, повязка на его руке пропиталась водой и хлюпает. Брат милосердия осаждает Даниэля вопросами: не дать ли попить? А может, сварить кофе или приготовить что-нибудь поесть? Не хочет ли страдалец послушать музыку или посмотреть видик? Чтобы не дай бог не расчувствоваться, я прибегаю к спасительной иронии:

— Даниэль готов подставляться под кулаки каждый день, лишь бы тебе угодить. Скука зеленая торчать с утра до вечера за письменным столом и кропать какие-то там статейки! То ли дело, когда тебе из яиц делают глазунью!

— Угомонись, Ден! Еще немного подучусь и тоже буду, как ты, чувствовать одно, а говорить совсем другое. Вопрос практики.

С этими словами Мартин отправляется на кухню. Я слышу, как он в сердцах хлопает дверцей холодильника. Неужели, выдрав с мясом, приволочет ее в комнату? Однако этого не происходит. Братец занимается стряпней. Первым делом он сует нос в поваренную книгу, дабы подобрать для нашего больного что-нибудь диетическое. У меня отвисает челюсть, когда Мартин появляется на пороге с большой миской дымящегося картофельного пюре.

— Ну а теперь изволь все это слопать! — обретя наконец дар речи, объявляю я Даниэлю.

Он слабо протестует; по крайней мере, мне так кажется. Точно определить не удается, поскольку из-под компрессов лица Хмурого почти не видать, а то, что остается для обозрения, — зрелище малоутешительное. Вдобавок ко всему мои усилия оказываются напрасными, так как обложенный льдом Даниэль пышет жаром. Впору руки ломать от отчаяния…

Но руки мне еще пригодятся, хотя бы для того, чтобы открыть дверь. Как видно, слухи в нашем городе распространяются молниеносно. У порога стоит улыбающийся Квазимодо с большущим букетом цветов.

— Я слышал, Даниэлю нездоровится.

— Молодец, что пришел. — Я отступаю в сторону, давая ему войти. — А то нам одним не управиться с ведром картофельного пюре.

— Диету мне никто не прописывал, — замечает он.

Волоча искалеченную ногу, Квазимодо проходит в комнату и кладет букет Хмурому на грудь. Бдительный Мартин тотчас подскакивает и хватает цветы.

— Не опережайте события! — кричит он на Квазимодо. — Даниэль пока еще жив!

Страдалец стаскивает с лица мешочек со льдом. При виде родственника он делает смущенное движение, словно собираясь провалиться сквозь землю. Квазимодо пододвигает стул и пристраивается рядом.

— Привет, братец. Как живешь-можешь?

— Разве не видно, что лучше всех? — кисло усмехается Даниэль. Он усаживается в постели, глотает протянутую мной таблетку, запивая ее водой с лимоном, зачерпывает ложкой картофельное пюре. При этом они с Квазимодо не сводят друг с друга испытующих взглядов.

— Я ждал тебя, — говорит старший.

— А я все со дня на день собирался, — отвечает младший.

— Собирался заявиться после того, как спасешь мир?

— Согласись, что тогда по крайней мере был бы выдержан стиль. А теперь?..

Поскольку обмен репликами ведется на эзоповом языке, я удаляюсь в соседнюю комнату, предоставляя родственникам возможность общаться без помех. Мартин неохотно следует за мной.

— Что это за тип?

— Квазимодо. Двоюродный брат Даниэля.

— И кто же его так изуродовал?

— Ах, это?.. — Я обрабатываю пилкой ногти. — Он вздумал скрестить шпаги с Хольденом.

— Слушай, — спохватывается Мартин, — ты обратила внимание, что в связи с распечаткой листовки упоминаются четверо мужчин в масках?

— Ну и что?

— Я, конечно, от тебя не в восторге, но и при самом предвзятом отношении мужеподобной тебя не назовешь. Даже в защитном шлеме за мужика тебя не примешь.

— А очевидцы приняли, — возражаю я. — Возможно, из-за дезодоранта. Попрыскалась позаимствованным у Хмурого. — Я замолкаю, потом безразличным голосом говорю: — В листовке было сказано, что очередная задача «Юстиции» — расправиться с Йоном Хольденом, но ни одна радиостанция об этом не упомянула. Что ты на это скажешь?

— По-моему, подозрительно.

— По-моему, тоже.

Мартин продолжает размышлять вслух, а я проворно крою очередные брюки Даниэлю. Дал обет — деваться некуда!

— Хочешь верь, хочешь нет, Ден, но я ведь тоже не с луны свалился. Иной раз подвернется под руку газета или радио услышишь… Вот я и усек, что в целом в стране полный порядок. Тогда почему же такие, как Йон Хольден, разгуливают на свободе? Чего ради ты трудишься? Знаешь ведь, что он убийца, и не можешь засадить за решетку. Более того, он сам тебе угрожает. У меня в голове не укладывается.

— У меня тоже. Не знаю, кто стоит за Хольденом, но покровители, должно быть, очень высокие. Понятия не имею, чем он их купил… Может, деньгами, а может, шантажом, но в любом случае это не по мне. Говоришь, тебя хотел прикончить тот тип, которого мы встретили на съемках? Скорее всего, именно он расправился с Атри. Вряд ли Конрад рассказал тебе, что сотворили с его сестрой. Той ночью ты видел Атри в компании с Эзио, вот он и решил избавиться от свидетеля. В принципе можно обратиться в суд, но я бы первая отговорила тебя от этой бредовой затеи. Вздумай ты засветиться, и тогда уж точно ухлопают без осечки. Очень надеюсь, что убийца думает, будто тебя нет в живых.

— Ден, если Хольден такой сильный, что ты можешь противопоставить ему?

— Пока я лишь импровизирую и стараюсь держаться в тени. Вся надежда на то, что «Ю», этот добровольный мститель, выполнит за меня работу. Хотя Даниэль, например, считает, что своей вчерашней вылазкой мы перечеркнули все планы этого таинственного «Ю». Хольден теперь усилит охрану, и подобраться к нему будет невозможно.

В дверях возникает Квазимодо.

— Да, кстати, — говорит он. — Я ведь, по сути, пришел к тебе, Дениза. Мы можем поговорить?

— Конечно. А Мартин тем временем поменяет Даниэлю примочки и приготовит нам чай.

Когда мы остаемся наедине, Квазимодо поудобнее располагается в кресле, а я, прекратив свою портняжную деятельность, усаживаюсь напротив.

— Хочу кое-что поведать тебе, Дениза. Рассказ будет долгим. Потерпишь? Тогда слушай. С Йоном Хольденом ты уже знакома, так что теперь самое время просветить тебя насчет остальной семейки.

Отец Йона и Любоша был дельцом крупного калибра. Ему принадлежала чуть ли не половина газет и журналов страны, деньжищ было хоть лопатой греби, а вот с наследниками не повезло. Старший сын — грубый, необузданный сорвиголова, больше всего любил шокировать приличную публику. Зато теперь он из кожи вон лезет, изображая финансового магната, следит за своими манерами, устраивает изысканные приемы. Но по сути Йон остался тем, кем был. Младший Хольден — мокрая курица. Внешне мужчина что надо, а нервишки ни к черту, короче, слабак. Старательно делает вид, будто заправляет семейным бизнесом. Ведь именно он, как примерный сынок, унаследовал отцовские капиталы. Только не думай, будто Йон чувствует себя обделенным. Старший подмял слабовольного Любоша, и тот пляшет под его дудку.

Однако Йон допустил крупную ошибку: несколько лет назад, вскоре после свадьбы Любоша, он отбил у брата жену. Мадам бросила ребенка и перебралась к Йону. Это и послужило источником дальнейших осложнений. Дело в том, что мальчик — сын Йона, но этот факт держали в тайне от Любоша, который очень привязан к малышу. Йон тоже души не чаял в ребенке, вот и началась игра, ставка в которой — маленький Нелл. Йон попытался решить проблему, купив огромный дом, где клан Хольденов поселился в полном составе. Но вся беда в том, что Йону вскоре надоела жена Любоша, а той, разумеется, захотелось упрочить свое положение. Понять ее можно — до этого крутила обоими Хольденами как хотела, а теперь вдруг оказалась у разбитого корыта. С перепугу она решила было вернуться к младшему из братьев, но тут выяснилось, что и ему уже не нужна. Словом, оба братца дали ей от ворот поворот.

До сих пор мадам не было никакого дела до собственного сына, но тут она смекнула, что благодаря ребенку сможет отыграться на Хольденах. Недолго думая, она объявила, что собирается уйти, но только вместе с сыном. Братьям это, разумеется, не понравилось. Любош по-прежнему пребывал в блаженном неведении относительно того, кто истинный отец Нелла. Тогда жена разыскала бывшую секретаршу Хольдена и заставила Беатриссу Холл подтвердить, что отец Нелла — вовсе не Любош. В свое время Беатрисса подслушала ссору Йона со стариком Хольденом.

Неожиданное открытие привело Любоша в ярость. Он пригрозил Йону раструбить на весь свет про его грязные делишки, но от Нелла отказываться не пожелал. Братья сцепились не на шутку, и Беатрисса оказалась свидетельницей еще одной неприглядной сцены. Любош понимал, что ей это даром не пройдет, и несколько дней прятал Атри от брата, но потом отослал домой. Как мы знаем, домой она так и не вернулась.

После этого Любош попытался изменить тактику, но без особого успеха. Братья поочередно шантажировали друг друга ребенком. После скандала с разоблачением наркобарона Хабрея бизнес Йона накрылся и он попытался заставить брата скупить еще энное количество газет, чтобы за счет этого поправить свое положение, но Любош не пошел у него на поводу. Йона это не смутило, но он остерегался идти напролом. С одной стороны, в связи с разоблачением наркодельцов Йон оказался в центре внимания и, хотя полиция не действовала против него в открытую, в воздухе пахло угрозой. С другой стороны, Любош закусил удила, а Йон при всей его склонности к крайним мерам все же не решался укротить братца испытанными средствами. Хуже всех пришлось опять-таки ребенку. В этой борьбе, где каждый норовит перетянуть канат на себя, Нелла чуть не разорвали надвое.

И тут произошел неожиданный поворот событий. Любош познакомился с девушкой редкостной красоты, к тому же наделенной умом и решительным характером. Они полюбили друг друга, но свои отношения им приходилось скрывать. Со временем Любош посвятил девушку во все свои заботы, и они стали ломать голову, как бы найти управу на Йона. А старший Хольден, ни о чем не подозревая, считал себя хозяином положения. Любош между тем наплел ему про анонимные звонки с угрозами похитить Нелла. Расчет заключался в том, чтобы на законных основаниях ввести в дом свою возлюбленную. Любош обратился в полицию с просьбой приставить к мальчику охрану, и тут его план чуть не провалился, когда в качестве телохранительницы предложили твою особу. Но тебя весьма кстати угораздило влюбиться в Даниэля, и ты отвертелась от нудной работенки. Словом, Любош добился цели: Марион Терон поселилась с ним под одной крышей, а Йону и в голову не пришло, что сотрудница полиции — доверенная подружка его братца. Вот только Марион оказалась не из тех, кто готов до конца дней жить на птичьих правах. Конечно, она и в мыслях не держала в открытую выступить против Йона и тем самым подписать себе приговор, но уж очень соблазнительно было стать мадам Хольден. Марион явно настропалила Любоша, и между братьями вспыхнула настоящая война.

Квазимодо помолчал, потом продолжил:

— В тот вечер, когда ты должна была подменить Марион, у нее не было никаких важных дел. Просто ей не хотелось появляться на людях, ее ведь могли узнать — разумеется, не как сотрудницу полиции, а как фотомодель. С Любошем Марион познакомилась на одном из светских приемов, а затем они не раз появлялись вместе, так что риск разоблачения был очень велик. Впустую прождав тебя, Марион поддалась внезапному порыву — уехать, прихватив с собой мальчика. Положение усугублялось тем, что Нелл всеми силами рвался побывать на приеме, и ей пришлось бы его сопровождать. Характером мальчик пошел в отца, то есть в Йона: если уж что втемяшится в голову, добьется своего, хоть ты тресни. Вот и на сей раз он не желал слушать никаких уговоров, и Марион вынуждена была подсунуть ему безобидное снотворное, чтобы угомонился. Затем она затолкала мальчишку в машину и была такова. О своем отъезде Марион не предупредила даже Любоша. Ребенка она отвезла за город, к своей подруге, где юный Хольден пребывает и сейчас. В ближайшем будущем Марион намерена уволиться из полиции и легализовать свои отношения с Любошем. Ну а Йон открыл охоту на Хона Джиллана, однако поиски пока что не увенчались успехом. Вот тебе и вся история.

— Хольден сегодня намекал, что Хон якобы дал о себе знать.

— Так оно и есть. Возможно, малый пронюхал, откуда ветер дует, а может, услышав о похищении ребенка, решил воспользоваться случаем и навязать Йону свои условия. Но где скрывается Хон, никому не известно.

— А дальше? — вопрошаю я.

Должно быть, мои глаза так и полыхают восторгом, поскольку на лице Квазимодо гуляет довольная улыбочка победителя.

— Что значит «дальше»? — уточняет он.

— Я имею в виду — что будет с Йоном Хольденом? Полиция всерьез заинтересовалась им, хотя в полицию я слабо верю; он на ножах с братом, и вдобавок ко всему за ним охотится таинственный «Ю»…

— Наслышан, наслышан, — смеется Квазимодо. — Прямо Фантомас какой-то. А ты, Дениза, какого мнения на этот счет?

Я вовсе не собираюсь выкладывать ему свои секреты, а потому быстренько усаживаюсь за швейную машинку.

— Охотно встретилась бы с этим «Ю», чтобы предложить свои услуги, — невнятно бурчу я, уткнув нос в тряпье. — Может, ты и о нем все знаешь, а? Кстати, его методы тебе отнюдь не чужды.

— Неужели вообразила, что я и есть неуловимый «Ю»?

Вопрос звучит как шутка, но я не смеюсь. Обижать Квазимодо мне вовсе не хочется, и все же я невольно бросаю взгляд на его изуродованную ногу и искривленное тело.

— Поскольку личность эта темная, — роняю я наконец, — таинственным «Ю» может оказаться кто угодно. Да хоть я!

— Исключено, — пренебрежительно машет рукой гость. — Ты не способна хладнокровно прихлопнуть жертву. Ведь могла же тогда пристрелить мотоциклистов, и никто бы слова не сказал! Нет, ты не станешь убивать, даже если от этого будет зависеть твоя жизнь.

— Хочешь сказать, что «Ю» от меня не было бы никакого проку?

— Вовсе нет! Конечно, ты могла бы ему помочь. Скажем, поднять шумиху, чтобы все поверили, будто «Ю» — не борец-одиночка, а целая организация. Это была бы серьезная поддержка.

Ножницы падают у меня из рук, я смотрю на Квазимодо квадратными глазами.

Невозмутимо выдержав мой взгляд, он продолжает:

— Есть и другие методы. Ведь не на одном Йоне Хольдене свет сошелся клином. Иные бандиты и убийцы избежали правосудия, прибегнув к пластическим операциям. Изменили внешность, раздобыли фальшивые документы и преспокойно разгуливают среди нас. Покумекай, как их вывести на чистую воду. Словом, тут работы непочатый край, а «Ю» был бы тебе чертовски благодарен… Впрочем, это всего лишь мое мнение. Стоило бы поболтать на эту тему с самим «Ю».

Мартин, оказывается, не забыл про чай. Распахнув дверь ногой, он вплывает с нагруженным подносом, ставит его на стол перед Квазимодо, затем выпрямляется и смотрит на меня.

— Лед растаял. Температура у Даниэля спала, и он больше не желает лежать. Говорит, ему нужно выйти.

— Ну так проводи его в туалет, — небрежно бросаю я.

— Брось свои дурацкие шутки! Он оделся и хочет уйти.

— Даниэль свободный человек.

Мартин подходит ко мне вплотную и чуть ли не умоляющим тоном произносит:

— Не отпускай его!

— Не отпускай, — вторит ему Квазимодо. — Вид у парня паскудный!

Эти слова в точности соответствуют действительности: вид у Даниэля и в самом деле паскудный, физиономия по-прежнему отливает всеми цветами радуги. Правда, отеки на лице опали и на мир он смотрит уже обоими глазами, что и подтверждает, протягивая мне навстречу руки. Я уклоняюсь от его объятий.

— Похоже, из тебя напрочь вышибли мозги. Даже не надейся, что отправишься сегодня по своим таинственным делам. Более приметного человека сейчас на всем континенте не найти. А ну марш в постель! Твое Главное Дело подождет, никто не сделает его за тебя.

Даниэль застегивает рубашку.

— Я должен повидать Эллу, — отвечает он.

— Повидать? Когда вместо глаз у тебя какие-то щелочки!

— Не удерживай меня, Дениза.

Я оценивающе разглядываю его, затем с тяжким вздохом киваю. Даниэль прав. Мне тоже не дает покоя зловещий намек Хольдена.

Когда мы с Даниэлем появляемся у костра, Дональд встречает нас невозмутимым взглядом, зато у Айрис невольно вырывается вопль при виде расцвеченной синяками физиономии Хмурого. Из дома доносится топот босых ножонок, и вот уже Элла, заливаясь слезами и хохотом, повисает на шее у отца. Саба скачет и носится кругами как ошалелая.

После того как суматоха улеглась, я устраиваюсь в плетеном кресле, в непосредственном соседстве с бутылками. Не упускать же случай! Наливаю себе коньяку и залпом выпиваю. Дональд усаживается на траву подле меня.

— Неужто забросил сочинительство? — спрашиваю я.

— Тут не до романов, сама понимаешь. Все озабочены делами Даниэля — Элла, Айрис, не говоря уже обо мне. Словом… да что ходить вокруг да около… Я очень тревожусь за нашего друга, Ден.

— С чего бы это?

— К твоему сведению, у него ведь тоже не семь жизней.

— Не сомневаюсь.

Дональд вскидывает на меня глаза.

— С Йоном Хольденом шутки плохи, Дениза…

Я пытаюсь пригасить свой пыл коньяком, но голос все равно звучит резко:

— Начал — договаривай. Надоели мне эти бесконечные запугивания. С утра до вечера — «Хольден, Хольден»… Слышать о нем не желаю!

— От меня больше не услышишь, — мрачнеет Дональд. — Но не забывай: сегодня лишь первый съемочный день. Попроси у Даниэля сценарий. Пока дочитаешь до конца, поседеешь.

— Спасибо за совет.

Оставив отца в покое, Элла подбегает ко мне. Обнимает за шею, целует в обе щеки. Затем, отступив на шаг, принимается внимательно разглядывать — молча, сосредоточенно.

— Что это ты меня так изучаешь? — севшим голосом спрашиваю я.

Элла доказывает, что она достойная дочь своего отца, — не говоря ни слова, разворачивается и убегает. Пошептавшись с отцом, девочка скрывается в доме. Должно быть, пошла спать.

Дональд тоже покидает меня, предпочтя общество Даниэля, оба удаляются в сторону берега. Оставленному без присмотра костру надоедает гореть, и он гаснет. Айрис протягивает мне очередной стаканчик спиртного, я послушно беру.

— Как провели время? — интересуюсь я.

— Великолепно. Жаль, что завтра вечером наша сказочная жизнь кончится. Возвращаться в город… брр, даже подумать страшно! Единственное утешение — Даниэль и Элла на будущей неделе поселятся с нами по соседству.

Я пытаюсь разделить ее радость, но затем ловлю себя на мысли, что не возражала бы, задержись Айрис с Эллой здесь еще на несколько дней: оказывается, я уже привыкла жить на готовеньком, когда мне подают вкусные завтраки-ужины и поят ядовито-крепким кофе. Но об этом лучше помалкивать.

Айрис касается моей руки.

— Дональд говорил, что у вас с Даниэлем вроде бы наладилось взаимопонимание…

— Дональд преувеличивает, — буркаю я, уткнувшись в стакан.

— Ну конечно, — смеется Айрис. — Как самочувствие Круза?

Застигнутая врасплох, я судорожно соображаю, когда навещала Круза в последний раз. Вроде бы мы с ним повздорили, но не уверена. Не зная, что ответить, молча пожимаю плечами.

Позднее, когда приятели всласть наговорились о своих секретных делишках, Айрис провожает нас в отведенную нам спальню. Даниэль валится с ног от усталости. Вытянувшись на постели, он выдавливает из себя слабую улыбку:

— Чувствую себя как побитый. Сейчас только спать и спать!

— Хорошо тебе…

— Не понял.

— А вот мне, боюсь, глаз не сомкнуть. Мысли разные одолевают.

Хмурый проваливается в сон. Какое-то время я прислушиваюсь к его дыханию в темноте, затем осторожно выбираюсь из постели. В борьбе с собственной совестью я выхожу победительницей. Если угнать машину Даниэля, остальная компания как-нибудь перебьется. Домой они собираются только завтра к вечеру, в крайнем случае могут втиснуться в тачку Дональда.

Саба, заподозрив неладное, крадется за мной в темноте. Наклонившись, шепчу ей на ухо кое-что, о чем ей нелишне знать. Словно бы слегка успокоенная, собака возвращается в дом. «Мазда» бесшумно катится под уклон. Удалившись от дома на безопасное расстояние, включаю мотор и даю газ. Свет фар прорезает тьму.

Может ли хоть что-нибудь в этом городе оставаться загадкой для Квазимодо? Как только он тобой заинтересовался, считай свои тайны раскрытыми. День-другой — и этот странный инвалид раскопает всю твою подноготную. Знать бы, как ему это удается!

С Марион Терон я знакома года два, и все же о ее личной жизни была не в курсе. В отличие от Квазимодо. Зачем Марион понадобилось похищать ребенка? Что за смертельную авантюру она задумала?.. Неужели Любош Хольден стоит такого риска? Пожалуй, надо бы взглянуть на него…

Но больше всего меня волнует Хон Джиллан. Прежде всего потому, что я перед ним в долгу. Если даже отбросить в сторону эмоции и забыть о покалеченном Крузе, я получила от Джиллана крепкий удар по кумполу, и у меня прямо-таки руки чешутся вернуть этот должок. Квазимодо обмолвился на его счет: Хон, дескать, вероятно, прознал, где прячут Нелла, потому и отважился позвонить Хольдену. Но ведь если бандит и впрямь знает об убежище Марион, ему могут прийти в голову и другие идеи. В особенности когда накачается спиртным.

Итак, цель моей поездки — загородный дом подружки Марион. Дорогой я размышляю над тем, много ли известно Квазимодо о загадочном «Ю». Уж наверняка больше, чем мне. Недаром он в два счета вычислил относительно листовок — чьих это рук дело… Тут мысли мои принимают иное направление: Даниэль…

В тот вечер, когда мы вернулись домой после акции с листовками, капот «мазды» был теплым. Конечно, поклясться я бы не могла, но крепко подозреваю, что Даниэль выследил нас. Тогда, выходит, он знает обо всем. А что, если он давным-давно наладил контакт с Квазимодо и братья обмениваются ценной информацией?.. Если так, невольно напрашивается очередной вопрос: почему Даниэль и Квазимодо скрывают от меня свою связь? При условии, конечно, что такая связь существует.

Зато если хорошенько вдуматься, конечная цель — Йон Хольден — существенно приблизилась. Рассмотрим по порядку. На Йона Хольдена точит зуб Хон Джиллан — это раз; Йон встал поперек дороги Любошу с Марион — это два. Плюс ополчившийся на него «Ю», и не стоит также сбрасывать со счетов Квазимодо. Что же при таком раскладе остается мне? Разве что самую малость спутать все карты, а потом сложа руки ждать результата. Кто-нибудь из кредиторов неизбежно предъявит Хольдену счет к оплате.

Даниэль как-то заявил, что я рвусь к славе. Мура собачья, при чем тут слава! Дело обстоит гораздо проще: втюрилась по уши, только и всего, теперь мое естественное желание — направить нашу жизнь в спокойное русло. Правда, чем спокойнее жизнь, тем быстрее мне надоест мой избранник. Ну а не надоест — тем лучше, обрету возлюбленного и повара в одном лице. И Мартин будет доволен: ведь Хмурый — первый мужчина в моей жизни, которого придирчивый братец не высмеивает, а, напротив, превозносит до небес…

Дом, где прячут похищенного ребенка, — почти точная копия райской обители Дональда. Различие разве что в пейзаже: лес здесь гуще, а озеро расположено дальше. Дом посреди лужайки — одноэтажный, с шатровой крышей, вытянутый в длину, простора внутри, должно быть, хватает. В окнах темно, за распахнутой настежь дверью гаража приткнулся скромный джип на пару с шикарным спортивным автомобилем. У садового стола вольготно развалились два здоровенных пса, и я стараюсь не дышать, чтобы не выдать своего присутствия. Наличие столь грозных стражей нарушило мои планы. Целью долгого путешествия было всего лишь проверить, насколько верна информация Квазимодо. Хорошо еще, что «мазду» я запрятала далеко от дома, но к окнам все равно не подступиться. Чтобы взглянуть на Нелла, придется ждать утра. Царящий в доме покой говорит о том, что Джиллан сюда еще не добрался, а это уже кое-что.

Поудобнее устроившись в своем укрытии, я закрываю глаза и мыслями возвращаюсь к Даниэлю. Наверное, он еще не обнаружил пропажу автомобиля и мое отсутствие. Сюрприз ждет его утром, когда пробудится от дурманного сна. Возможно, я испорчу ему день, а может, он и не станет слишком уж беспокоиться обо мне…

Я проваливаюсь в забытье и просыпаюсь от того, что по лицу моему проводят влажной теркой. Над лесом уже взошло солнце, рядом со мной стоит огромный пес и вылизывает мою физиономию. Я благодарно глажу его, ведь он играючи мог бы разорвать меня на куски. Пес укладывается рядом, жмется ко мне, дает почесать за ухом. К нам подбегает его напарник, обнюхивает и оглядывает меня, после чего устраивается в сторонке. Я осторожно сажусь, затем встаю, стараясь не делать резких движений. Возможно, им понравился запах Сабы на моей одежде, поскольку сторожевые псы по-прежнему не выказывают враждебности.

Со стороны дома доносится женский голос, и собаки срываются с места. На лужайке появляется женщина лет тридцати, за ней следует мальчик. Нелл Хольден. Можно убираться восвояси, здесь, похоже, все тихо-мирно. Ребенок играет с собаками, затем усаживается за стол. Время от времени он бросает куски псам, взахлеб рассказывает что-то и смеется. Юному магнату заточение явно по душе. Ему наплевать, кто является его отцом. Он любит эту женщину, которая заботится о нем.

Довольная увиденным, я осторожно ретируюсь к машине. Включаю мотор, выруливаю на дорогу. Информация Квазимодо оказалась верной, но мне хотелось бы знать и еще кое-что. Например, где сейчас Джиллан?

Дома меня ждет сообщение на автоответчике. Магнитная запись искажает голос Шефа, однако он кажется противно дребезжащим, возможно, лишь потому, что смысл слов мне не по нутру. Решив на время забыть о служебных делах, сажусь завтракать, после чего — снова за руль, и в больницу.

С тех пор как мы виделись в последний раз, Крузу явно полегчало. Слой повязок уменьшился, но говорить Круз еще не в состоянии. Правда, на его потребности в общении это не отразилось: сплошь исписанными листками завалены вся постель и придвинутый к ней столик, а в тот момент, когда я вхожу в палату, Круз лихо барабанит по клавишам портативной машинки. Он вскидывает на меня глаза, и красивое лицо бледнеет. Сделав мне знак садиться, он поудобнее устраивается на горе подушек, подложенных под спину, и молча смотрит на меня.

— Мама говорит, что навещала тебя, — неловко начинаю я. В ответ ни кивка, ни жеста, и я продолжаю: — А ты хорошо выглядишь. Правда…

Тут руки его приходят в движение, он лихорадочно роется в ворохе бумаг на столике, извлекает оттуда пачку страниц, схваченных скрепкой, и протягивает мне. Пока я читаю, Круз вновь возвращается к машинке, время от времени бросая на меня взгляд и следя за моей реакцией. Я изо всех сил стараюсь не выдать себя. Несчастный случай и неуверенность в моих чувствах парадоксальным образом вызвали у Круза прилив творческих сил, свидетельство чему — довольно объемистое произведение. Концовка рассказа неожиданна и эффектна, писательское воображение не ведает предела, а мстительность автора не оставляет сомнений. Видя, что я закончила читать, Круз выдергивает листок из каретки и сует мне.

«Вот уже много дней жду, когда ты придешь. Теперь я знаю о тебе все. И о Беллоке — тоже. Считаю оскорбительным, что ты променяла меня на столь недостойную личность. Вы — в моих руках! Вспомни, ты принесла мне свою прокламацию об этой дурацкой группировке «Юстиция» еще до того, как ее опубликовали в газетах. Ты выдала себя с головой. И не только себя. Мне все известно. Подумай, чем это может для тебя обернуться».

— Не строй из себя героя, Круз, — смеюсь я. — Ты весь в гипсе и бинтах, прикован к постели, а почему? Тебя разделали под орех, а ты при этом даже не рыпнулся дать сдачи. Пусть ты красавец из красавцев и перо у тебя бойкое, но это еще не повод считать себя лучше других. И заруби на носу: меня так просто не запутать. Ну чем ты можешь навредить мне?

Круз снова вставляет листок в машинку и раздраженно колотит по клавишам. Открывается дверь, и на пороге вырастает высокий, сутулый молодой человек. Его лицо кажется мне знакомым. Ну конечно, это же оператор из съемочной группы! Тот, что предложил режиссеру прекратить съемку.

Круз делает рукой приглашающий жест, оператор подходит ко мне, представляется. Затем направляется к видеодвойке и вставляет кассету. Вот это, я понимаю, сервис! Не удивлюсь, если блистательному Крузу Гварду прямо в койку доставят Нобелевскую премию.

Деятельный литератор забивает последний гвоздь в клавиши и вручает мне ответ. Дождавшись, когда дочитаю до конца, он театральным жестом велит оператору запускать фильм. Только было я решаю удалиться по-английски, как взгляд мой падает на экран, и я застываю на месте. Эзио и стая горилл, как и вчера на съемочной площадке, загоняют Даниэля в круг, и начинается избиение. В действительности не такая уж долгая сцена, какой она показалась мне во время съемок. Несколько минут, и все дела.

Оператор вынимает кассету, берет приготовленный для него листок с посланием и не читая сует в карман. Затем двумя пальцами шутливо отдает честь и с ухмылкой отбывает.

Я тоже встаю.

— Как вижу, ты даже на больничной койке времени даром не теряешь. Может, и у меня в спальне велел установить скрытую камеру? Надо будет поискать, когда вернусь домой. Не понимаю, Круз, к чему столько хлопот? Ты явно преувеличиваешь значимость моей скромной персоны. И кстати, я бросила тебя задолго до того, как Даниэль Беллок появился на моем горизонте, так что зря копаешься в чужом белье. Что же касается этих нелепых угроз, пусть останутся на твоей совести, если не боишься выставить себя на всеобщее посмешище. Так что обдумай мои слова и дай знать, когда перестанешь злиться. Тогда я тебя и навещу, а иначе — не жди.

Хлопнув дверью, в коридоре я позволяю себе расслабиться и улыбнуться. Опереточные страсти — брошенный любовник жаждет мести. Он, видите ли, вообразил, будто мы с Даниэлем на пару и составляем команду «Юстиция», и шантажом решил вернуть меня. Милый Круз, ты запоздал на несколько столетий, Шекспир уже давно написал шедевр о ревности и мести… Ладно, бог с ним, с Крузом, он ведь и с кровати-то сползти пока не в состоянии. Чем он может навредить мне?..

Ответ не заставляет себя ждать. Рядом с «маздой» стоит шестиместный черный лимузин, дверцу которого подпирает Эзио. Громила отвешивает мне поклон и жестом приглашает садиться. Я качаю головой, из предосторожности стараясь сохранять дистанцию. Эзио ухмыляется и распахивает дверцу шире. Я заглядываю внутрь, и у меня перехватывает дыхание: в машине сидит еще один бугай, а рядом с ним маленькая девочка. Элла Беллок…

Я забираюсь на переднее сиденье и смотрю на девочку. Она не плачет. Темные глаза ее горят, губы плотно сжаты.

Эзио занимает место рядом со мной, и машина трогается.

— Как ты здесь очутилась, Элла? — заговариваю я.

Девочка не успевает ответить, поскольку любезный сосед дергает ее за волосы так, что голова у нее запрокидывается.

— Да-а, сила у тебя бычья, — заверяю я мерзавца. — Не желаешь пересесть ко мне? Посмотрела бы я на тебя, попробуй ты со мной так порезвиться. Но, думаю, кишка тонка.

Мои слова вызывают у Эзио невольный смешок.

— Знаете, куда мы едем?

— И куда же?

— Туда, где находится Нелл. Ваше дело — показать дорогу.

— С какой стати?

Эзио не отвечает. Голова сидящей напротив Эллы снова дергается, худенькая шейка напряжена.

— Не знаю я, где Нелл! — Голос мой едва не срывается на крик.

— Придется поднапрячь память, — советует Эзио.

Элла вскрикивает от боли. Стараясь не терять самообладания, я обращаюсь к Эзио:

— Может, объясните, что здесь происходит?

— Отчего же не объяснить? На рассвете мы наведались к вашему приятелю. Ясное дело, с ребенком ему расставаться не хотелось, но мы сумели уговорить. Как проходили «уговоры», небось сами догадываетесь. Да ведь речь-то идет об элементарном обмене баш на баш: вы возвращаете Нелла, а взамен получаете девчонку. Ясно?

— Смешно слушать, — отвечаю я. — Понятия не имею, где находится Нелл!

— Вот как? А некоторые считают, будто вы знаете обо всем на свете и в группировке «Юстиция» не последняя спица в колеснице. Да-а, предательство — коварная штука. Вам следовало бы с оглядкой выбирать себе любовников…

Мысли в голове проносятся с бешеной скоростью. Из слов бандита явствует, что Даниэль жив. Однако последующая информация ошеломляет меня. Выходит, я недооценила Круза и он способен не только грозить, но и осуществлять свои угрозы?!

Элла не плачет. В руке у гориллы зажат выдранный клок волос, он швыряет их мне в лицо. Спокойно. Надо искать выход. Если открыть им убежище Нелла, нам несдобровать. Стоит им добиться своего, и Эллу убьют — со мной заодно. Единственная возможность уцелеть — не поддаваться бандитам и держать рот на замке.

Легко сказать «не поддаваться», когда на моих глазах у ребенка вырывают волосы!

— Милейший Эзио, — невозмутимо говорю я, — клянусь, не знаю, как вам помочь. Но стоит ли обсуждать эти дела с посредником? Может, доставите меня к своему господину?

— Таким путем вы попадете разве что к святому Петру, — гогочет бандит.

Я скалю зубы в улыбке — пусть видит, что умею ценить шутки, — а сама тем временем примечаю, где мы едем. Похоже, цель нашего пути — не хольденовские владения. В машине, кроме меня, трое крепко сбитых мужиков, один из которых за рулем, зато двое других пристально следят за каждым моим движением. Здесь, в тесном пространстве салона, преимущество явно на их стороне, не говоря уж о том, что из-за Эллы не стоит даже мечтать о драке. Эзио мигом прихлопнет нас обеих.

Сдерживаться мне все труднее. Я не смотрю на Эллу, но слышу ее сдавленные всхлипы.

— Вряд ли в таких методах есть нужда. Какие бы мерзости вы ни творили с ребенком, это ничего не даст. Лучше бы вчера, перед камерой, вели себя как мужчина. Справиться с маленькой девочкой дело нехитрое.

Мое замечание Эзио явно не по нутру, но он не позволяет себе сорваться. Физиономия его передергивается, но тут же расплывается в ухмылке.

— Не зря говорят, что наглости вам не занимать. Но вы не ответили на мой вопрос: где Нелл? Куда ехать?

— Знала бы, так охотно показала.

Он разводит руками.

— Ослиное упрямство! Но расплачиваться придется девчонке.

Прежде чем его напарник успевает вцепиться в волосы Эллы, я тихо шепчу:

— Не исключено, что вас правильно информировали и я действительно вхожу в группу «Юстиция». Более того, допустим, что даже играю в этой организации не последнюю роль… В таком случае мое отсутствие очень скоро заметят и меня начнут искать. Как и маленькую Эллу. Будь вы поумнее, сообразили бы, что мы предвидели такой поворот и готовы нанести ответный удар. Например, пожертвовать мальчишкой… если, конечно, считать, что знаем, где он находится. Вам даже в голову не пришло, что Круз Гвард мог попросту заманить вас в ловушку…

Эзио нервно кусает губы.

— Блеф! — после долгой паузы изрекает он.

— Может, блеф, а может, нет. Если да — вам нипочем не найти Нелла, если нет — вы навеки теряете его. Выбирайте, что больше нравится.

Подонок отпускает Эллу и молча переглядывается с Эзио. Девочка смотрит на меня, ее узкое личико измучено. Я улыбаюсь ей, стараясь не дать воли злым слезам. Мне удалось добиться короткой отсрочки, а что потом? Хольдена так легко не проведешь. Мозг работает на полную катушку, я прямо-таки чувствую, как серое вещество беспокойно ворочается под черепной коробкой. Скашиваю глаза на окно. Заглянуть внутрь машины, к сожалению, невозможно: тонированное стекло непроницаемо для любопытных взглядов. Вскоре дома кончаются, мы мчим вдоль берега реки по круто взбегающей на холмы дороге, и постепенно я узнаю места: мы находимся позади хольденовских владений. А вот и высоченная бетонная стена, такими обычно ограждают все институты и лаборатории, где имеют дело с радиоактивными веществами. Должно быть, неспроста Хольден воздвиг такую цитадель. Автомобиль сворачивает в заросли кустарника, и стена раздвигается перед нами. Никаких следов въездных ворот или калитки, проход образовался на ровном месте по сигналу водителя.

Меня не радует это открытие: вряд ли я сумею поделиться с кем-нибудь столь ценной информацией, скорее всего придется унести ее с собой в могилу. Пока храбрые сторонники «Юстиции» станут подстерегать Хольдена у главного входа, хитрый мафиози выскользнет сквозь неприметную лазейку.

Машина углубляется в лес, долгие минуты мы едем среди деревьев. Я внимательно примечаю дорогу, Эзио, снисходительно кривя губы, не препятствует мне в этом. Вокруг — ни души. Бандиты уверены в полной своей безопасности и не считают необходимым охранять тайный вход. Автомобиль, подскакивая, взбирается на горбатый мостик через ручей. Затем я узнаю конюшню, и вскоре мы подкатываем к особняку. Машина останавливается.

Судя по всему, Хольдену не до нас. Запертые в подвальном переходе между конюшней и домом, в комнате без окон, мы долгое время остаемся одни, словно о нашем существовании напрочь забыли. Элла расслабляется и дает волю слезам. Я не мешаю ей, но с растущим нетерпением жду, когда девочка выплачется и можно будет расспросить ее о случившемся. Ну а пока не помешает оглядеться на новом месте. Забранная решеткой голая лампочка тускло освещает помещение, где кроме нас с Эллой находятся лишь ведро и раковина. В подвале царит гнетущая тишина.

Все еще шмыгая носом, Элла приступает к рассказу:

— Мы спали, когда они ворвались в дом. Дональд и Даниэль здорово дрались, а потом один бандит приставил мне пистолет вот сюда, — она касается виска, и лицо ее болезненно передергивается. — А потом они меня схватили и побежали. Я видела Айрис. Она лежала на земле и плакала, ночная рубашка у нее была вся в крови. Меня затолкали в машину и увезли, а потом пересадили в другую машину, где были эти трое.

— Постой. Сколько человек ворвалось в дом?

— Четверо. Двое бородатых, а остальные небритые, как Даниэль. Они все время ругались и кричали. На меня поначалу почти не обращали внимания, пока не пересадили в большой черный автомобиль. Ну а там этот вонючий страшила сразу ухватил меня за волосы. Он все допытывался, где ты, а потом от меня отстали и начали совещаться.

— Не помнишь, о чем они говорили?

— Помню. Все время про какого-то Нелла — это, наверное, маленький мальчик. Вроде бы они догадались, где его прячут, но когда туда заявились, в доме никого не оказалось, нашли только труп… У озера мы с Айрис иногда слушали радио, и там тоже говорили про этого «Ю». Ну вот, этого человека в доме, где прятался Нелл, тоже убил «Ю», он оставил какой-то знак… И еще они говорили про человека, которого зовут Джиллан.

— Ну что ж, все это очень интересно. А теперь скажи, как ты себя чувствуешь?

Элла улыбается.

— Не задавай дурацких вопросов!.. Как ты думаешь, Даниэль освободит нас?

— Он наверняка бы уже это сделал, если бы знал, где мы находимся, — с кислой улыбкой отвечаю я. — Но вряд ли он предполагает, что нас с тобой упрятали в заколдованном замке.

Подойдя к раковине, плещу в лицо холодной водой. Мне бы ломать голову над тем, как отсюда выбраться, а я обдумываю сведения, сообщенные Эллой. Итак, после моего отъезда Хон Джиллан нагрянул туда, где прятали Нелла. Его застукал таинственный «Ю» и, порешив налетчика, исчез, прихватив с собой ребенка. Странно, однако… Как этот «Ю» узнал про Нелла и вообще откуда он все знает?! Ясно одно: это человек из моего окружения, но кто — хоть убей, не догадаться. Дональд и Даниэль, бесспорно, выпадают из списка подозреваемых.

Волей-неволей мысли мои переключаются на друзей. Неужели Айрис ранена? Наверняка сейчас Дональд и Даниэль, вне себя от ярости и отчаяния, мечутся в поисках Эллы. Меня, может, и не хватились, ведь я слиняла потихоньку, пока все спали. И тут меня пронзает чудовищная мысль: что, если они решат, будто я сбежала в страхе перед налетчиками и бросила их в беде?!

Словом, надо во что бы то ни стало выбраться отсюда. Но, принимая во внимание нашу темницу, этот логический вывод настолько абсурден, что вызывает лишь нервный смех. Элла удивленно вскидывает на меня глаза, после чего, следуя моему примеру, умывает заплаканное личико, вытирается подолом короткой ночной рубашонки и опускается на корточки.

Порядка ради обследую дверь — просто так, по укоренившейся привычке. Если бы мне удалось ее открыть, сама была бы крайне удивлена. Понятное дело, такой радости мне никто не доставил. Тогда я пристраиваюсь возле Эллы и завожу с ней светскую беседу о Сабе, о Даниэле, о школе и о погоде. А что еще нам остается делать?

Элла погружается в сон. Оно и к лучшему — может, забудет про голод. С чувством стыда смотрю я на спящую девочку. Ей зябко в коротенькой рубашонке, весь день она ничего не ела, а я не только не могу вызволить ее отсюда, но не в силах разрешить даже эти мелкие бытовые проблемы. Вряд ли ее утешило бы, знай она, что мне тоже холодно и голодно.

Оказывается, кое-кто здесь умеет читать мысли. Распахивается дверь, и в камеру вваливается горилла. Грохнув к моим ногам поднос с едой и одарив меня мерзкой ухмылкой, он показывает спину. Хотелось бы знать, чего это он так веселится… Впрочем, я тотчас спохватываюсь, что недолго мне пребывать в неведении.

Дверь захлопывается, и это будит Эллу. Чуть погодя она подползает ко мне, и мы вместе исследуем содержимое подноса. В парадной столовой особняка наверняка на ужин подавали не хлеб с дешевой колбасой, но голод не тетка. Куснув раз-другой, я отваливаюсь от подноса. Элла тоже быстро утоляет голод, запивая еду водой из горсти, после чего снова устраивается в своем уголке.

Снова открывается дверь, входит Эзио в сопровождении того подлеца, который в машине вырывал волосы у Эллы. Я исподтишка примериваюсь к ним: здесь места хватает, так что я могла бы побрыкаться. Конечно, добром это для меня не кончится, но по крайней мере послужит утешением, что не такая уж я покорная овечка.

«Вонючий страшила» устремляется к Элле и, дернув за волосы, рывком ставит на ноги; при этом он косится на меня, наблюдаю ли я за сценой. Убедившись, что зрители в сборе, отвешивает девочке затрещину.

Я вскакиваю на ноги, но Эзио хватает меня за плечо и нацеливает свой пудовый кулачище мне в ухо. Рывок в сторону — и удар приходится в шею, а я, не раздумывая, бью его коленом в пах. Эзио складывается вдвое, его напарник швыряет Эллу на пол и, злобно ощерясь, бросается на меня. Он получает тот же подарок, что и Эзио, но это лишь усугубляет мое незавидное положение. Разъяренные болью, оба набрасываются на меня, обрабатывают в четыре кулака, валят на пол. Лицо мое разбито в кровь, легким не продохнуть, непереваренный ужин вылетает обратно.

Тут они останавливаются. Я постепенно прихожу в себя, зализываю раны и утешаюсь злорадной мыслью, что, несмотря на неравенство сил, истязателям тоже изрядно перепало.

— Где Нелл? — рычит Эзио.

По целому ряду причин я не могу ответить на этот вопрос. Бравые парни вновь берут меня в оборот, но на сей раз стараются гладить по шерсти; видать, я нужна им живая. Когда я уже не в состоянии двинуть ни рукой, ни ногой, бандиты уходят, оставляя меня валяться на полу. Дверь захлопывается.

Я лежу на полу, по крохам копя силы, хотя не знаю, пригодятся ли они мне. Элла выглядит скверно, однако держится поразительным образом: я не слышу от нее ни единой жалобы. На щеке ее расплылся здоровенный синяк. Я вздрагиваю от неожиданности, когда девочка вдруг произносит:

— Как ты думаешь, Даниэль знает?

— О том, что тебя бьют? Думаю, догадывается.

— Тогда он придет за нами.

Я-то, к сожалению, совсем не убеждена в этом, хотя уверена, что Хмурый наизнанку выворачивается, чтобы отыскать свою дочь. Но сюда ему не добраться. Даже если и проникнет в дом, как тут отыщешь спуск в подвал и этот ловко замаскированный карцер! Да и кто позволит ему нарушать покой добропорядочного хольденовского дома?

Не исключено, что наверху сейчас очередной светский прием… Странно, однако, что хозяин до сих пор не выкроил время нанести нам визит, ведь его наверняка интересует, где находится сын. А может, Хольден решил дождаться утра в надежде, что я к тому времени окончательно раскисну и с готовностью выложу все, что знаю и не знаю. Еще разок-другой напустит на меня своих костоломов и получит результат на блюдце с каемочкой.

Кто-то здесь определенно специализируется на чтении мыслей. Ключ в замке поворачивается, дверь тихо открывается, но на пороге стоит не Эзио.

Очередной наш посетитель элегантно одет, приятен лицом и высок ростом, но на охотника до кулачной расправы не похож. Вид у него взволнованный. Когда я поднимаюсь, чтобы достойно встретить противника, он делает умоляющий жест:

— Не пугайтесь, пожалуйста! Идите за мной!

Я недоверчиво приглядываюсь, и на ум приходят слова Квазимодо. Да, передо мной, несомненно, Любош Хольден. Поскольку я не тороплюсь следовать его приглашению, Хольден-младший запускает руку в карман своего безукоризненно сшитого пиджака, достает пистолет и… протягивает его мне. Пальцы мои неуверенно касаются оружия, затем сами собой смыкаются вокруг желанной добычи.

— Большего я сделать для вас не могу, — улыбается Любош. — Выходите в коридор, сверните налево и идите прямо. Этот туннель заканчивается под конюшней. Через люк попадете в денник. Там есть жеребец, зовут Пилот. Он славный… Будьте осторожны, один из конюхов постоянно ночует при лошадях, так что постарайтесь не разбудить его. Как только выберетесь в лес, двигайтесь к реке. На берегу найдете моторную лодку. Удачи вам! — С этими словами Любош Хольден пятясь выходит в коридор, озирается по сторонам и сворачивает вправо.

Первым делом заглядываю в магазин: там девять патронов. Значит, семь могу израсходовать, а два оставлю для нас. Лучше быстрая и безболезненная смерть, чем снова угодить в лапы этим костоломам. Не дожидаясь приглашения, Элла молча следует за мной.

В коридоре затхло и сыро, примерно через каждые пятьдесят метров тусклая лампочка на потолке тщетно пытается рассеять мрак. Путь от дома до конюшни неблизкий, когда-то я проделала его на машине, теперь нам предстоит тащиться пешком и под землей. Мы бредем из последних сил, спотыкаясь, затаив дыхание, настороженно прислушиваясь к каждому шороху. Наконец узкий коридор кончается, но сколько я ни верчу головой во все стороны, откидного люка нигде не нахожу. Ага, вот и он, высоко под потолком.

По кратком размышлении я поднимаю Эллу, и она проворными пальчиками отодвигает засов. На головы нам сыплется сенная труха, где-то наверху пофыркивает лошадь. Я опускаю Эллу на пол, подпрыгиваю и, ухватясь за край люка, подтягиваюсь. Потайное отверстие находится позади кормушки, Пилот недоверчиво косит на меня глазом. Я тихонько окликаю его по имени, зорко оглядываюсь по сторонам, затем спрыгиваю вниз и подсаживаю Эллу. Она цепляется за край люка, и, выбравшись наружу, откатывается в сторону, чтобы освободить мне дорогу.

Я встаю на ноги, ласково поглаживаю Пилота, набрасываю на него уздечку. Затем, осененная внезапной идеей, делаю девочке знак ждать, выскальзываю из стойла и крадусь к выходу. У дверей конюшни на раскладушке лежит тот, кого я ищу. Возможно, конюх спит — лежит он неподвижно.

Моих шагов он не слышит, но внезапно одна из лошадей в конюшне беспокойным ржанием разрывает тишину. Конюх тут же вскакивает, но мне удается воспользоваться моментом, пока он не окончательно проснулся. Теперь, пожалуй, долгий сон сторожу обеспечен: рукоятка пистолета опускается ему на голову, конюх валится на раскладушку, путь свободен. Призрачная, лунная ночь ждет нас снаружи. Оставив дверь открытой, я спешу назад.

Элла воспринимает как должное, когда я без всяких объяснений, молча вскакиваю на коня и наклоняюсь за ней. Прижав к себе хрупкое тельце, берусь за поводья, и Пилот радостно срывается с места.

Затем мы мчимся в ночи через лес, пролетаем мост над ручьем, взбираемся на холм, спускаемся в долину и снова пробираемся сквозь лесные заросли. У бетонной стены Пилот замирает как вкопанный. С минуту я выжидаю, прислушиваюсь. Легкий ветерок шелестит в кронах деревьев, ни единого подозрительного шороха. Я ласково глажу Эллу по волосам. Она молча прижимается головкой к моей ладони.

— Я подсажу тебя наверх. Подтянешься — ложись на живот и не двигайся!

Девочка послушно кивает, я разжимаю объятия и наклоняюсь вперед, к шее Пилота. На сей раз меня не стесняет присутствие Эллы, пусть слышит мою молитву. Лошадь стоит не шелохнувшись, и я приступаю к осуществлению своего рискованного замысла. Когда я выпрямляюсь во весь рост, стоя на спине Пилота, он издает отрывистое ржание, но не двигается. Беру Эллу под мышки, девочка цепляется за верхний край стены, напряженно пытаясь удержаться. Наконец с моей помощью ей удается подтянуться, и она ложится на живот, как я велела.

Теперь нам с Пилотом нужно обсудить дальнейшие действия. Я легко похлопываю его по шее, беру в руки поводья, и Пилот трогает с места. Я вновь встаю ему на спину, мы отъезжаем от стены и вскачь приближаемся к ней. Когда Пилот описывает поворот у самой ограды, я отталкиваюсь ногами и в прыжке хватаюсь за край стены, но вспотевшая ладонь скользит. Переведя дух, снова и снова пытаюсь подтянуться, и в последний момент, перед тем как сорваться вниз, мне удается забросить вторую руку, и вот я уже на верху стены. Когда я спрыгиваю вниз по другую сторону ограды, удаляющийся стук копыт доносится до меня прощальным приветом. Коснувшись земли, я качусь, гася инерцию, затем вскакиваю на ноги и возвращаюсь за Эллой.

Девочка переваливается через стену и прыгает в мои объятия. Так, в обнимку, мы падаем в колючий кустарник и застываем, прислушиваясь. Ничего подозрительного, лишь вода монотонно плещет о борт лодки.

Элла сжимает мою руку, мы выбираемся из зарослей, пригнувшись, бежим к лодке и перелезаем через борт. Карман вдруг кажется мне подозрительно легким — так и есть, пистолет я выронила во время своих акробатических трюков.

Мотор заводится с пол-оборота, треск его далеко разносится в ночной тишине. Нос лодки рассекает воду, обдавая нас дождем брызг. Лунный свет преломляется в зеркальной глади реки.

После одиночества ночного леса городская сутолока действует на нас угнетающе. Прохожие снуют по своим делам, и все же мы, настороженно озираясь, жмемся к стенам. Я отбрасываю мысль обратиться за помощью в первый попавшийся полицейский участок. Главная задача сейчас — надежно спрятать Эллу. Место убежища я уже определила и непреклонно тащу за собой девчушку. Ноги у бедняжки подкашиваются от усталости, но она без единой жалобы ковыляет за мной в своей короткой рубашонке.

Квазимодо с облегчением вздыхает при нашем появлении. Распахнув дверь, втаскивает нас в квартиру, затем подхватывает Эллу на руки и, прихрамывая, несет в спальню. Бережно укладывает ее на постель, ощупывает руки-ноги, чтобы убедиться, целы ли кости, после чего наливает ей полный стакан фруктового сока. Элла с жадностью пьет, а сделав последний глоток, разражается слезами. Не приставая с утешениями, мы даем ей выплакаться.

— Хвоста за вами не было? — спрашивает Квазимодо.

— Нет. Можно позвонить Даниэлю?

У Квазимодо вырывается хриплый смешок.

— Думаешь, он дома сидит?

— Где же его искать?

— Везде и нигде. Вот что, Дениза, займись ребенком и собою, ложитесь спать, а я отправлюсь за Даниэлем.

Я киваю, и Квазимодо, не дожидаясь ответа, исчезает. Я подсаживаюсь к Элле, прижимаю ее головку к груди.

— Как выплачешься, сразу полегчает. А потом мы с тобой примем душ. Если хочешь есть, поищем какую-нибудь жратву. Договорились?

Она обвивает мою шею руками и прижимается ко мне всем тельцем. Я глажу ее волосы, спину, плечи, и рыдания постепенно стихают. Мне хочется успокоить настрадавшегося ребенка, и я говорю, говорю без умолку. Напоминаю ей о Золотой рыбке и трех желаниях, хвалю за выдержку. Когда поток слез иссякает, мы наведываемся в ванную, а затем на кухню, но Элла соглашается лишь на стакан молока.

Умытую и мало-мальски приведенную в божеский вид девочку я укладываю в постель, но она садится на кровати, обхватив себя руками, и решительно заявляет:

— Все равно не засну, пока не дождусь Даниэля!

— Вот и молодец, — отвечаю я. — Сейчас позвоню и приду к тебе.

Недобрые, мстительные мысли гонят меня к телефонному аппарату. Набрав номер Раффина, нашего фотографа, я оставляю без ответа лавину его вопросов и, бесцеремонно прервав, распоряжаюсь:

— Слушай, Арджил, что я тебе скажу! Возьми негативы из дела Беатриссы Холл. Раздобудь где-нибудь мою фотографию, отрежь голову и смонтируй вместе то и другое. Утром я заеду за готовым материалом.

— Дениза, ты совсем сдурела! Ведь ночь на дворе.

— До утра вагон времени, управишься. Прошу тебя!

— Ну, если просишь, ради тебя я в лепешку расшибусь, — смягчается Арджил. — Кстати, тебя все разыскивают.

— Займись своим делом. Спасибо тебе заранее.

Когда я возвращаюсь в спальню, Элла спит крепким сном. Гашу лампу, чтобы свет не мешал ей, и разбитое, измученное личико тонет во мраке. Пусть отсыпается, а я снова берусь за телефон.

Судя по голосу, Мартин и не думал ложиться.

— С тобой все в порядке! — облегченно вздыхаю я.

— Где тебя черти носят?! — обрушивается на меня любящий братец. — Ты хоть знаешь, что случилось?

— Стоит на часок отлучиться, и все у вас летит кувырком. Ну так что там стряслось?

— Ничего особенного! — язвит братец. — Всего-навсего похитили дочку Даниэля. А ваша милость изволили провалиться сквозь землю. Тебя ищут по всему городу. Недавно сюда забегал Даниэль, жаль, что ты его не видела. Он буквально вне себя.

— Понятно… Как считаешь, не слишком поздно нагрянуть сейчас к Конраду? Тебе лучше переночевать у него. Пожалуйста, Мартин, сделай это ради меня. Я пока не могу вернуться домой. Поищу Даниэля.

— Ладно, — вздыхает Мартин, — потопал к Конраду. За меня не беспокойся. Ты-то как, в порядке?

— Как раз сижу перед зеркалом. Видок тот еще, смотреть страшно… Береги себя!

Чем же заняться? Я бесцельно кружу по стерильно чистой гостиной, разглядываю потертый пол в центре комнаты — отчего он так вытоптан именно в этом месте? — все чаще поглядываю на стенные часы. Время идет, а Квазимодо нет и нет.

Налив себе бокал коньяка, наугад беру со столика иллюстрированный журнал и устраиваюсь в кресле с ногами. Листаю страницы, но ни печатный текст, ни картинки не доходят до сознания. Наконец я засыпаю.

Вздрагиваю я оттого, что кто-то вытаскивает из-под меня пустой бокал. Не открывая глаз, протягиваю руку и слышу голос Квазимодо:

— Подожди минутку, сейчас наполню.

— Блестящая идея. — Я сонно моргаю. — Где Даниэль?

— У Эллы.

— Ну и что теперь?

— Теперь у нас рассвет. — Квазимодо ковыляет к креслу и усаживается напротив. — С тебя требуются объяснения.

— Знаю. Но лучше бы подождать Даниэля, чтобы не повторять два раза одно и то же.

— Думаю, Элла сейчас ему уже рассказывает — от начала до конца и со всеми подробностями.

— Решили допросить порознь и потом сверить показания?

Квазимодо шутку не принимает. Смотрит на меня дружелюбно, однако на лице ни тени улыбки. И я начинаю исповедоваться. Едва успеваю покончить со вступлением, как входит Даниэль и молча, с непроницаемым лицом подсаживается ко мне, делая знак продолжать.

— Ну и что теперь будет? — повторяю я, завершив свой рассказ.

Подавшись вперед, Квазимодо задумчиво говорит:

— Йон Хольден находится за пределами страны, так что сейчас его не достать. Сегодняшняя акция наверняка была личной инициативой Эзио, Хольден его за это по головке не погладит. Самое разумное, Дениза, сделать вид, будто бы эта история тебя совершенно не интересует. Кстати, с сегодняшнего дня, как я слышал, тебе предстоит работать в паре с Лацо. Пустишь в ход свой гениальный метод и отловишь очередного маньяка. Что касается Эллы, я увезу ее и спрячу в надежном месте. Надеюсь, она не успеет стать девушкой на выданье, пока весь этот сыр-бор уляжется и ей можно будет вернуться домой. Твое слово, Даниэль?

— Согласен, — отвечает Хмурый. Он не сводит с меня глаз, но поди догадайся, о чем он думает.

Квазимодо качает головой:

— Хорошенькую свинью подложил тебе этот Круз Гвард. Следовало бы осмотрительнее выбирать дружков.

— Эзио Кальви советовал мне то же самое, — холодно парирую я и добавляю: — Я попросила Арджила Раффина к утру изготовить один фотомонтаж. Если Даниэль окажет мне услугу и продемонстрирует снимок Крузу, на какое-то время нервное расстройство тому обеспечено.

— Что за снимок?

— К телу убитой женщины приставят мою голову, якобы этот выпотрошенный труп — я собственной персоной. Ответный подарочек предателю.

— Ну и фантазии же у тебя! — корчит кислую мину Даниэль. Поднявшись с места, он протягивает мне руку: — Вставай! Поедем ко мне. Может, сумеешь хоть несколько часов поспать.

Квазимодо провожает нас до двери. Я жду, что родственники затеют деловой разговор и Даниэль снабдит Квазимодо советами и пожеланиями касательно Эллы, но, похоже, они все обсудили заранее. Обмен взглядами, улыбками, и на том прощание закончено. О загадочная мужская душа!..

Дома Даниэль опрокидывает рюмку спиртного, и напряжение, застывшее маской, спадает с его лица. Он прижимает меня к себе, и несколько минут мы не произносим ни слова. Потом он бережно укладывает меня и присаживается рядом.

— Элла рассказала мне про ваши приключения. Без тебя ей бы не выдержать, тут и у взрослого психика сломается. А с тобой все получилось вроде какой-то игры. Я тебе очень благодарен, Ден, но на этом тебе придется завязать. С этой минуты ты ни во что не вмешиваешься.

— Ну а сам чем займешься? Джилланы ведь приказали долго жить.

Даниэль хитро улыбается.

— У меня съемки.

— Послушай! Неужто ты и впрямь считаешь, что я не в состоянии самостоятельно распутать дело? Нашли себе девочку на побегушках!

Даниэль кончиком пальца ласково обводит синяки и ссадины на моей физиономии.

— Не беспокойся, никто не держит тебя за дурочку. Я ведь слежу за тобой с той самой минуты, как мы познакомились. Ты старательно изображаешь, будто тебе все до лампочки, но ведь это не так. Не бойся, я никому не скажу правду о тебе, не стану разоблачать великого Сыщика в Юбке.

— Чего это ты так разговорился?

Даниэль не слушает меня. Осторожно спустив с моих плеч изрядно потрепанную блузку, он продолжает кончиком пальца проводить инвентаризацию сине-багровых пятен на моей коже.

— Взять, к примеру, меня. Ты никак не желала считаться с моей неотразимостью, стояла насмерть, резала меня на кусочки своим острым как бритва язычком. Но я не сдался и мало-помалу проник-таки под твой защитный панцирь. Теперь я засел прочно и так там и останусь, правда, Ден? Разве можно было не полюбить меня? Ты пропала, Ден, пропала со всеми потрохами. Ведь ты же не можешь жить без меня!

Во время этой пламенной речи на лице его ни улыбки, ни усмешечки. Более того, пожалуй, Хмурый делается все мрачнее и мрачнее. По мере того как он обнаруживает на мне новые кровоподтеки, голос его набирает яростную силу.

— Анатомия ненависти сродни анатомии любви. Тебе и прежде доводилось слышать о Хольдене, но ты плевать на него хотела. Потом закрутились события с Беатриссой Холл, Мартином, Крузом, и Йон Хольден внезапно оказался в центре твоего внимания. Надо отдать тебе должное, в ненависти ты столь же одержима, как и в любви.

— Пожалуй, я начинаю понимать, к чему ты клонишь.

— Вот и умница. Тогда давай условимся: ты работаешь в паре с Лацо, я снимаюсь в фильме. Никаких афер с Хольденом и Эзио Кальви. Кстати, это мой приятель Кальви разукрасил тебя такими узорами?

— И он в том числе.

— Ладно, пусть пеняет на себя. Мы ведь снимаемся в одном фильме. Похоже, он об этом забыл.

— Да и тебе не мешало бы помнить.

— Запугиваешь в отместку? Валяй! А смысл моей проповеди вкратце таков: слезь с Хольдена, и точка. Больше мы им не занимаемся. У меня ребенок, и мы с тобой любим друг друга — вот о чем следует помнить.

Я не верю ни единому его слову — во всяком случае, что касается Хольдена, — но Даниэлю удалось меня убедить. Раз просит, буду сидеть тихо и не рыпаться. На сей раз я не пристаю к нему со своими вопросами. Если мои синяки чуть не довели его до белого каления, что уж говорить о ссадинах на лице Эллы… Стало быть, все по-прежнему: Даниэль Беллок держит меня за дуру. Ему же хуже!

С этой мыслью я и проваливаюсь в глубокий сон.

Просыпаюсь я, полная сил, словно и не было вчерашней кутерьмы, даже после кофе, приготовленного Даниэлем, чувствую себя превосходно. Если, конечно, не считать нарастающего в глубине души раздражения. К той минуте, когда я врываюсь в контору, мое раздражение выплескивается наружу. Первым делом я кидаюсь на Фабио, с порога обвиняя его в мании преследования… мух, и обещаю размазать по стеклу его самого. Бедный Фабио клянется, что отныне мухи не обидит.

Дональд нещадно терзает пишущую машинку. Чуть охолонув, притормаживаю у него за спиной и вижу, что нашего романиста настиг очередной приступ вдохновения.

— Чем это ты занимаешься в рабочее время? — ядовито спрашиваю я.

— Тружусь! — ухмыляется он в ответ.

— Вижу. Вот только над чем?

— Над своим романом, над чем же еще?

— А как же дело Беатриссы Холл? Пускай убийца разгуливает на свободе?

— При чем здесь убийца? — небрежно отмахивается Дональд. — Дамочка сама искромсала себя ножом, а потом сама же расколола себе черепушку.

Я лишаюсь дара речи. Пристально вглядываюсь в лицо Дональда — ни намека на веселость.

— Что ты на меня уставилась? — нахально вопрошает он. — Такого тебе не доводилось слышать? Сыщику, расследующему дело об убийстве, предлагают чем угодно заполнить время, лишь иногда кладя начальству на стол отписки о якобы неустанных поисках преступника. Но упаси бог всерьез взяться за эти самые поиски! Соображаешь теперь, чем я занимаюсь в рабочее время? Сочиняю роман, и никто не призовет меня за это к ответу. И отцепись!

— Как себя чувствует Айрис?

— Благодарствую, лучше некуда. Заглотила полпачки снотворного и вполне сносно проспала до утра. Раны у нее пустяковые, от таких не умирают. Ну, в чем дело? Что тебе неймется?

— Кто-нибудь из вас заявил о нападении?

— О каком еще нападении? — Бледно-голубые глаза Дональда смотрят на меня с искренним недоумением. Чуть помедлив, он лезет в ящик стола и достает вложенную в конверт фотографию. — Хорошо, что эту пакость принесли до завтрака. После того как меня чуть не вывернуло, Арджил принялся клясться и божиться, будто это твой персональный заказ. Что ты собираешься с этим делать — повесить над кроватью?

Ну можно ли не любить душку Дональда?! Усевшись за свой стол, я разглядываю снимок. Да-а, впечатляет!.. Поскорее прячу фото обратно в конверт.

С аудиенции у Шефа возвращается Даниэль, и, поскольку утром после долгих упрашиваний он все же побрился, я любуюсь его веселым лицом, которое вмиг утрачивает всю жизнерадостность при виде фотографии.

— Тьфу! — коротко и ясно выражает он свое мнение. — Значит, я могу отправляться к господину Гварду?

— Сделай милость.

— Да уж, чего не сделаешь тебе в угоду! — огрызается он, прикрывая ладонью нижнюю часть снимка. Чудовищно искромсанного туловища не видно, торчит лишь голова.

Однажды во время дружеской вечеринки Арджил уловил момент, когда, хлебнув коньячку, мы с Дональдом дурачились вовсю. Укрыв пол-лица волосами, я притворилась, будто сплю пьяным сном.

Эта физиономия, смонтированная с туловищем убитой Атри Холл, способна надолго отравить жизнь Крузу Гварду. Сунув фотографию в карман, Беллок направляется к двери и на пороге сталкивается с Лацо. Ковбой весело хлопает его по спине:

— Как жизнь, Хмурый?

— Блеск!

— Еще бы тебе не радоваться — спихнул на меня Денизу, а мне каково?

— Поделом тебе!

Даниэль убегает. Да и как не спешить, если сегодня ему еще предстоит красоваться перед кинокамерой!

Лацо немедля берет меня в оборот. Достает груду папок, вываливает на мой стол и невозмутимо усаживается рядом.

— Это что еще за новости?! — возмущаюсь я.

— Ты была у Шефа?

— Нет. Объясни, что все это значит!

— Хочу разделить с тобой бремя труда. Но прежде наведайся к Шефу. Насколько мне известно, за последние двое суток он всего лишь раз пятьдесят интересовался тобой.

— Я же была больна!

— И по твоему виду не сказать, чтобы выздоровела.

— Ничего, с годами пройдет.

Ковбой не отвечает и роняет пепел с сигареты мне на колени. Я сдуваю легкую серую кучку и встаю. Терпеть не могу выглядеть растерянной, поэтому снова решительно плюхаюсь на место и открываю наугад одну из папок. Через минуту-другую становится ясно, до чего славную работенку мне подкинули. Хоть визжи от радости.

Неизвестный господин последнее время специализируется на том, что голосует на северной магистрали номер один, выбирая машины с женщиной за рулем. После того как машина останавливается, благодарный пассажир вытаскивает ножичек и кромсает жертву на мелкие кусочки. На сегодняшний день душегуб прикончил четырех доверчивых дурочек, одну из них — средь бела дня. В четвертом случае его не смутило даже то обстоятельство, что в машине находились две женщины, видимо, чувствовал, что перевес все равно на его стороне. Во время расправы его застукал полицейский патруль, но маньяку удалось бежать, оставив на месте преступления жестоко исколотую, но живую свидетельницу и, по обыкновению, труп. А я, выходит, должна изображать подсадную утку!

Давление у меня подскакивает выше головы. Если Шеф пожелает, чтобы я раскатывала по первой северной, предлагая себя маньяку, непременно опрокину на него стол и подамся в пианистки.

Я разглядываю цветные снимки. Все жертвы — женщины в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти. Пытаюсь прикинуть, что же именно могло привести маньяка в исступление. Уж не цвет волос, это точно, поскольку одна из них блондинка, другая брюнетка, третья рыжая, четвертая шатенка.

Цвет глаз тоже разный, и род занятий не совпадает. Может, бандиту с ножом достаточно было самой их принадлежности к женскому полу? Под руку мне попадаются заметки Лацо, из которых явствует, что он тоже перебрал все возможности, от марок машин до фасона белья.

А вот и заключение психиатра. Почтенный доктор высказывает предположение, что убийца — внешне вполне нормальный человек — живет среди нас (приятно сознавать!), безумные эксцессы возникают по какой-то провоцирующей причине и прекращаются со смертью жертвы.

Ясно, еще один субъект, которого не привлечешь к ответственности за злодеяния, так как он совершил их в невменяемом состоянии. Но прежде всего необходимо его отловить, чтобы потом не иметь возможности привлечь к ответственности.

— Все ясно, Ковбой. Значит, Шеф желал побеседовать со мной на эту тему? Заранее предупреждаю, я — пас. Напяль на себя юбку и резвись сам.

— Ошибаешься! Никто не собирается насаживать тебя на крючок, как приманку. Бандит опасен — опасней не бывает. К тому же, как ни странно, Шеф питает к тебе искреннюю привязанность. Нет, Дениза, от тебя требуется другое — использовать свое серое вещество. — Лацо нежно гладит меня по голове, как верного пса.

— Сам знаешь, этих психов труднее отловить, чем хладнокровных, расчетливых убийц. Они же непредсказуемы!

— В том-то и беда. Чем тебе не Главное Дело? Разве ты не об этом мечтала?

Я одариваю его обольстительной улыбкой, пусть видит, что осчастливил меня. Он отвечает безобразной ухмылкой во весь рот. Тут взрывается телефон и трезвонит так настойчиво и возмущенно, что того гляди свалится со стола. Я вовремя успеваю подхватить трубку и узнаю, что Шеф жаждет видеть меня.

Среди подготовленных декораций в кабинете Шефа, конечно же, находится место и ножу — в точности такому же, каким орудует маньяк. Я и не думаю брать его в руки, мне и отсюда видно, что лезвие острое и длинное.

Шеф разочарованно отодвигает в сторону этот впечатляющий образец реквизита. Ставит локти на стол, сцепив пальцы. Сиротливая прядь на макушке сбивается на сторону. Приходится срочно приводить прическу в порядок, после чего Шеф наконец обретает дар речи.

— Я уже два дня рвусь поговорить с вами.

— Вот она я, к вашим услугам.

— Чего доброго, скоро придется посылать дворецкого с визитной карточкой на подносе.

— Вполне возможно, — подыгрываю я ему, решив не вступать в пререкания.

Он безнадежно машет рукой.

— Как ваша голова? Очухались после аварии?

— Кстати, о моем здоровье… Ножичек этот — прямо загляденье, так и хочется на собственной шкуре испробовать. Но, к сожалению, я боюсь щекотки. Словом, заранее предупреждаю: на северную автостраду я ни ногой!

— Не хотите — не надо. Но бандита извольте отловить.

Я закуриваю. Кольца дыма живописно расплываются вокруг жалкой прядки Шефа, вновь сбившейся набок.

— Теперь в полиции тот же стиль работы, что у автобусных контролеров? Если к концу месяца план по штрафам не выполнен, исполнителям выволочка и разгон…

Глаза Шефа сужаются в щелки, умопомрачительной белизны зубы сверкают в улыбке.

— Вы хоть читаете газеты?

— Разнос по всем правилам должен звучать иначе. Вопрос первый: читать умеете? Второй: читаете газеты? Не перебивайте, я сейчас закончу! Вопрос третий: вы читали, какую волну всеобщего возмущения вызвало последнее убийство? Четвертый: намерены вы приложить хоть какие-то усилия, чтобы восстановить нашу пошатнувшуюся репутацию? На кой черт нам такая полиция, которая не способна справиться с одним-единственным маньяком! Если так дальше пойдет, наши жены и дочери не посмеют носа высунуть за порог, не говоря уж о том, чтобы прокатиться по северной магистрали!

— Продолжайте, я весь внимание. — Шеф откидывается на спинку стула.

— Тут и продолжать нечего. Со своей стороны могу добавить: чтобы размотать это дело, наша фирма, как я понимаю, за ценой не постоит. Запустит гигантскую махину на всю катушку. Не так ли? Пока я буду гоняться за маньяком, мне не возбраняется за казенный счет столоваться в самых шикарных ресторанах. Но отчего все становятся глухими и слепыми, стоит только упомянуть о «проделках» Хольдена?

— Разговор окончен, — обрывает меня Шеф.

Я встаю.

— Известно ли вам, что Эллу Беллок вчера на рассвете…

Шеф тоже встает и предупредительно распахивает передо мной дверь кабинета.

— Лацо Ревалло спит и видит поскорее начать плодотворное сотрудничество с вами. И помните мои слова: в ближайшие же дни жду от вас результатов!

Я смотрю на Шефа в полном остолбенении. Затем делаю глубокую затяжку и на пороге кабинета выдыхаю дым на его облыселую макушку.

Он в сердцах захлопывает за мной дверь. С пепельницей наготове ко мне спешит секретарша, на ногтях ее поблескивает лак — розовый в золотистую крапинку. Я застываю как вкопанная.

Ночью мне не давал покоя обшарпанный паркет в комнате Квазимодо, а сейчас вот лак для ногтей… Неспроста эти детали привлекли мое внимание, конечно же, в них заключен какой-то важный смысл, только я бессильна его расшифровать. Похоже, с головой у меня совсем плохо. Да оно и немудрено: последнее время ей крепко достается. Я отмахиваюсь от саднящего воспоминания о полустертом паркете, а заодно от нелепых мыслей о лаке для ногтей. Сейчас не до того. Я настолько зла, что лечу по коридору, не разбирая дороги…

Content

Вэвиан Фэйбл
Золотая рыбка
Часть 1

Об авторе

Золотая рыбка Часть 1