Трунин Вадим Васильевич

Портрет моего отца

ВАДИМ ВАСИЛЬЕВИЧ ТРУНИН (родился в 1935 году) окончил Литературный институт им. М. Горького. По сценариям Вадима Трунина поставлен ряд художественных фильмов на разных киностудиях страны. Его перу принадлежат сценарии фильмов, посвященных военно-патриотической теме: «Это было в разведке», «Белорусский вокзал», «Юнга Северного флота», «Единственная дорога», «Вернемся осенью», «Через Гоби и Хинган». Вклад В. Трунина в развитие военно-патриотической темы в кино отмечен Золотой медалью им. А. П. Довженко. В. Трунин — Заслуженный деятель искусств РСФСР.

Сценарий В. Трунина «Портрет моего отца» удостоен первой премии на конкурсе киносценариев о Сибири и Дальнем Востоке. Сценарий готовится к постановке на киностудии «Ленфильм».

В ночь по приезде ему приснился странный сон. Нехороший сон. Сначала все было хорошо. Он шел по тайге с отцом. Отец чуть впереди, широкоплечий, в тулупчике и малахае, с ружьем, шагал, не оглядываясь, только торопил иногда, махнув рукой. Не отставай, сынок, не отставай! И он шел за ним. Была солнечная светлая осень. Листья шуршали под ногами, когда переходили овраги. Он шел за отцом долго и все хотел его обогнать, чтобы заглянуть в лицо, но так и не мог почему-то. И все равно на сердце было хорошо, как никогда. Но потом вдруг откуда-то взялось болото, над которым висел клочковатый туман, и отец зашагал напрямик через это болото, а он шагнул несколько раз и увяз: сначала по колено, а потом провалился по пояс. Стал кричать: «Отец! Папа! Помоги!», но он будто не слышал, что ли? Ушел вперед, не оглядываясь, и скрылся в тумане. Тут ему совсем плохо стало, на этом проснулся. Все лицо в слезах и подушка мокрая. Вот ерунда какая…

За окошками была еще ночь. Рогатый месяц висел над куполом церкви, и серебрился на крыше снег.

В комнате было темно, только в углу чуть фосфоресцировал экран телевизора.

Он встал с кровати, прошлепал босиком в переднюю, зачерпнул воды из ведра, напился. Услышал, как мать вздохнула на своей половине, заскрипели пружины.

— Ты чего? — спросила она. — Рано еще.

— Ладно, спи. Я пойду сам в школе печи растоплю. Полы ты вчера помыла, сегодня и так сойдет. Сон я видел чудной.

— Какой?

— Да ладно, мам.

— Женился бы ты, что ли?

Школа была недалеко. Но морозец все равно успел прихватить по дороге. Знатный был в это утро морозец. Снег скрипел под ногами так громко, что звенело в ушах, и слышно было далеко-далеко. На другом конце деревни бадейка о стены колодца звякнула, а за рекой, вдоль леса, медленно тянулись возы с сеном, хорошо видные в свете луны, и было слышно, как скрипели полозья и переговаривались возчики. Во многих домах уже тепло светились окошки и синие дымки из труб ровными столбиками тянулись к небу.

Он набрал из поленницы большую охапку дров, вошел в школу, быстро растопил одну печку, другую, а когда разжег последнюю, сел около нее и стал смотреть на огонь.

И снова отчетливо вспомнился сегодняшний сон. Особенно этот последний кусок: спина отца, лица которого он так и не увидел, болото, туман. У него снова защекотало в носу и слезы навернулись на глаза. Тихо выругался: «черт», подбросил поленьев в огонь.

Он смотрел на пустующий темный класс, старенькие парты, таблицы па стенах. Все было таким же, как пятнадцать лет назад, когда бабушка впервые привела его в этот класс. И портреты на стенах были те же: маленький Ленин, улыбающийся Гагарин, порывистый Пушкин-лицеист и Лев Толстой, сердито хмурящий брови.

Он помнил тридцать пар мальчишечьих и девчоночьих глаз, рассматривающих его, синие ясные глаза молодой учительницы. Ему хотелось убежать, по бабушка крепко держала за руку.

На плечи учительницы было наброшено пальто, ткнул указательным пальцем в сторону последней парты, за которой сидел вихрастый мальчишка.

— Ну вот, — удовлетворенно сказала учительница — значит, язык у нас все-таки есть. Садись, садись сюда. — Похлопала она по третьей парте, повернулась и пошла к своему столу, но когда обернулась к классу, то увидела, что новый ученик спокойненько и по-деловому устраивается за последней партой, а вихрастый мальчишка сидит на самом краешке и боязливо косится на него.

— Итак, дети, продолжим. Буквы делятся на гласные и согласные.

Бабушка, уже растопившая печку, обернулась к внуку и ободряюще улыбнулась ему…

Огонь в печи разгорелся, поленья весело потрескивали, он поворошил их немного, поднялся и подошел к окну, за которым все еще было темно. И снова вспомнилось детство…

Яркий весенний день. Голенастая девчонка, бегущая через школьный двор прямо к раскрытому окну. Она перегнулась и крикнула в класс:

— Коля, Бурлаков! Там мамка твоя приехала?

— Бурлаков, — сказала учительница. — Расскажи, что ты знаешь о вулканах.

Это уже было в классе третьем, наверное. Коля Бурлаков заметно вытянулся. Руки и ноги его торчали из прошлогодней формы. Вместо ответа он резко вскочил, грохнув крышкой парты, выпрыгнул в открытое окно и помчался через двор, только пятки сверкали.

— Бурлаков! — кричала вслед учительница. — Бурлаков! Вернись! Ну, ничего, дрянной мальчишка, я найду на тебя управу.

Он проскочил мимо женщин, стоявших около калитки, влетел на ступени крыльца, рванул двери сеней и мимо расступившихся перед ним соседок вбежал в горницу и сразу увидел мать, счастливо улыбающуюся ему, прижался к ней, спрятал лицо на груди и затих. Мать целовала

— Почему же вы привели его только сейчас, а не первого сентября? — строго спросила учительница.

— Да уж так, — смущенно отвечала бабушка. — Ну что ж теперь делать? А чего ж это у вас так холодно-то?

— Да вот — тетя Нюся заболела.

— Я сейчас, — сказала бабушка, отпустила руку мальчика, которого привела с собой, и исчезла.

Он остался один и нахохлился, как воробушек.

— Ну, как тебя зовут? — спросила учительница.

Он молчал, и за него ответила девочка с первой парты:

— Колька его зовут. Бурлаков.

— Так, — сказала учительница. — Насколько я понимаю, тебя привела в школу бабушка. А где твои родители? Ну, ты что, язык проглотил?

И снова за него ответила девочка с первой парты:

— Мамка его здесь не живет. Только приезжает из города. Вся такая красивая…

— Так, — сказала учительница.

А вихрастый мальчишка с последней парты добавил:

— А батьки у него нету. И не было никогда.

— Я не совсем понимаю, — сказала учительница.

Но тут вошла бабушка с дровами, грохнула ими об пол и сказала:

— Сейчас будет тепло. Ты учи, учи их, милая, а если чего непонятно будет, ты у меня спроси, я отвечу.

— Ну что ж, Бурлаков, проходи, садись. Вот сюда, — показала учительница на свободное место за третьей партой.

Но Коля Бурлаков исподлобья посмотрел па нее и спросил:

— А можно мне сесть вон туда? — его, гладила стриженую голову и плакала. Потом она отстранила сына и сказала, шмыгнув носом:

— Ну-ка, дай я на тебя посмотрю. Вырос-то как. Мама, он скоро выше меня будет.

— Будет, будет, — ворчала бабушка.

— Ну неужели нельзя ему было новую куртку купить? Или хотя бы брюки надставить?

— Купило у нас притупилось, — сказала бабушка.

— А ну-ка, снимай с себя это старье, — сказала мама н раскрыла чемодан.

В горнице, кроме бабушки и мамы, было еще человек, наверное, десять. Две-три старухи и ровесницы матери. Мать в то время была еще молодой, красивой, и, несмотря на свой малый рост и хрупкость, сильной, что видно было хотя бы потому, с какой легкостью она подняла и поставила на стол тяжелый чемодан.

Соседок будто кто-то толкнул к чемодану, но посмотрели друг на друга и отошли, а мать, как фокусник, стала вынимать одну вещь за другой, небрежно комментируя:

— Японские. В коопе у нас продавались свободно. — Она достала блестящую нейлоновую курточку и ботинки на толстой подошве, толстый вязаный свитер, шапку, ярко-зеленый портфель, похоже, что с книгами. — Вот… Ну-ка, давай, давай, переодевайся быстренько, Коля.

Колю недолго пришлось уговаривать. Скинул с себя осточертевшее рунье, натянул новенькие штаны, рубашку, ботинки надел, курточку и стал перед матерью. Кто-то даже ахнул. Откуда что взялось: и стать, и осанка. Глазенки светились таким неподдельным счастьем!

— Ишь ты.

— Смотри, прямо парень.

— От горшка два вершка, а поди ж ты.

— Ну? — с гордостью посмотрела на соседок мать. — Каков у меня сынок?

— Ха-арош!

А бабушка, вынимая из портфеля книжки, ворчала:

— Как ты еще угадала размер? Книжки-то привезла для второго класса, а он уже третий кончает.

— Ладно, мама, купим другие книжки. Она все доставала из бездонного чемодана: коробку «Конструктор», шарф, носки, перчатки. Вдруг вынула большой пуховый платок, развернула и набросила бабушке на плечи.

— А это вам, мама, оренбургский, чистый пух.

У бабушки подбородок затрясся, губы поджались и, сама не ведая как, оказалась она перед зеркалом. Но сказала сдержанно:

— Что ж… спасибо. — Подошла и неловко чмокнула дочку в щеку.

Соседки примолкли. Скучновато нм стало быть зрителями на этом празднике. Одна уже направилась к дверям:

— Ох, засиделась я на радостях-то, а делов еще…

— Катюш! — остановила ее мать. — Подожди. — Вынула из чемодана яркую кофточку: — Вот. Ты, по-моему, такую хотела.

— Ой, — засветилась Катюша улыбкой. — Такую, точно… — Приложила кофточку к себе. — Сколько я тебе за нее должна?

— Не говори глупостей. Ничего ты мне не должна.

— Ну, Наташа, дай тебе бог.

А мать снова, как фокусник, стала доставать из чемодана платочки, бусы, чулки, коробочки с брошками…

— Саня, это тебе. Аннушка… Это вам, баба Нина. Оля, а ну-ка, примерь! Шурка, держи! А это твоему мужику лезвия.

Никто без подарка не остался — все были довольны. Даже беззубая бабка Дуня щурилась от удовольствия, примеряя теплые домашние тапочки на меху.

А мать сидела среди этого веселого тарарама и счастливо улыбалась.

Но тут вошла учительница.

Коля, уже курочивший с приятелем коробку «конструктора», шмыгнул за спинку кровати.

Учительница строго всех оглядела в спросила:

— Кто здесь будет мама Коли Бурлакова?

— Я, — сказала мама.

— Мне надо с вами поговорить.

— А вы Колина учительница? Я сразу так и подумала. Проходите, садитесь, пожалуйста. Как хорошо, что вы к нам сегодня зашли. — Она повернулась к своему волшебному чемодану, и в руках у нес оказалось что-то вроде плоской коробки конфет. — Вот, возьмите на память.

— Да что вы! Зачем?

— У нас такой порядок: кто приезжает из города — привозит подарки. От дедов еще осталось, — говорила мать, разворачивая бумагу и освобождая от нее роскошный альбом с репродукциями Дрезденской галереи. — Вот, это для вас.

Руки учительницы дрогнули, она взяла альбом, раскрыла.

— Господи, какая прелесть! Но я не могу.

— Да что вы! Этих альбомов у нас в коопе! Москвичи какие-то приезжали, охали-ахали, нахватали столько, что и унести не смогли. Я и подумала, для вас, наверное, интересно будет.

— Да, спасибо, — сказала, вздохнув, учительница, понявшая, что не в силах выпустить этот альбом из рук.

— Ну, как там мой Николай? — спросила мама. — Не очень хулиганит?

— Да бывает, конечно.

— Вы с ним построже, построже. А то бабушка ему дает потачку, балует, а у меня не всегда бывает возможность за ним приглядеть. Коля! Сынок!

— Угу, — сказала бабушка, — сейчас он, дожидается. Э-эх, воспитатели.

Прошло какое-то время, и однажды на уроке учительница рассказывала:

— Ваше село, ребята, очень старинное. В документах упоминается с конца семнадцатого века, но есть легенда, что основал его один из казаков Ермака, которого звали Мартемьяном. Отсюда и название села — Мартемьяново. Земля здесь оказалась плодородной, климат — подходящим. Отроги Саянского хребта прикрывают эту долину от северных ветров. С местными племенами кочевников-хакассов русские быстро нашли общий язык, торговали, меняли хлеб на меха и мясо. В общем, жили дружно. Саянский хребет отрезал наше село не только от холодных ветров. На всю зиму, то есть почти на полгода, оно оказывалось полностью отрезанным от остального мира… Вертолетов и тракторов, как вы знаете, тогда и в помине не было… Бурлаков, не вертись! Царское правительство приняло во внимание это обстоятельство…

— Что не было тракторов и вертолетов? — спросил Коля.

— Не умничай, Бурлаков, ты прекрасно все понял. Царское правительство учло оторванность села Мартемьяпова от внешнего мира и превратило его в одно из мест ссылки неугодных ему людей… Бурлаков, сколько раз можно тебя просить? Не вертись, ты мешаешь вести урок.

Тем временем в классе шла скрытая война. Между друзьями Коли Бурлакова и сторонниками вихрастого паренька велась активная перестрелка из маленьких рогаток тугими бумажными жгутиками. Рогатки Бурлакова и его товарищей были сделаны из деталей «конструктора», у их противников — самоделки из проволоки.

— Сюда ссылались, — продолжала учительница, — дворяне-декабристы и бунтовавшие крестьяне, народники из разночинце» и рабочие из первых марксистских кружков России… Казаки и первопоселенцы испокон веку селились на высоком берегу, на лучших землях, и назывался этот берег Слободой. А ссыльным отводили место за рекой, где надо было самим корчевать лес. С давних пор между слободскими и зареченскими шла вражда, конец которой был положен лишь в начале тридцатых годов, с окончательной победой коллективизации…

И в это время шальная пулька все-таки попала в нее и стеганула довольно больно.

— Так. Кто это сделал? — спросила учительница. — Ну? Кто? Не хватает мужества сознаться? Где же ваш хваленый сибирский характер? А?

Вихрастый поднялся и сказал, глядя в пол:

— Я. Нечаянно.

— Так, Горбатов…

Но тут вскочил, грохнув крышкой парты, Коля:

— Он врет! Это я стрельнул!

— Так…

— Сам ты врешь! — крикнул вихрастый. — Все зареченские вруны и горлодеры! Не верьте ему!

— А слободские — куркули и жулики, — сказал Коля. — Я сказал — я стрельнул, значит, я!

— Так, — сказала учительница, опустилась на стул н взялась руками за голову. — Что они кричат? Что они кричат, а? Варвары. Чему я вас здесь учу? Что я только сейчас говорила? — Она вздохнула. — Завтра оба придете с родителями.

Коля Бурлаков сел, но вихрастый Горбатов остался стоять.

— Это несправедливо, — сказал он.

— Почему?

— Потому что батька меня высекет, как Сидорову козу, а его только бабка выругает, да и то потом мамашка пожалеет и конфетку даст. Он потому и смелый такой… Николай Натальевич.

— Ах ты гад! — Коля кинулся на него, и началась всеобщая свалка.

— Бей слободу!

— Бей зареченских!

Домой он пришел в хорошеньком виде: с разбитым носом, с заплывшим глазом, а главное, в порванной куртку и разодранных штанах. Вся обнова пропала.

Мать с бабкой в это время как раз огород копали. Он хотел проскочить незаметно, но мать его окликнула:

— Коля, а ну-ка иди сюда!

— Господи, боже мой! — заохала бабка. — Опять?

— Коленька, сыночек, что же это? Кто ж тебя так?

Коля молчал, а бабка начала уже расходиться:

— Ну разве ж можно так, ирод ты окаянный? Ведь только что новое все на тебя надели. Где же па тебя напасешься-то, в чем же ты теперь пойдешь? А?! Паразит ты проклятый. Я-то думала, тебе еще на будущий год хватит.

— Подождите, мама. Коля, кто тебя избил?

— Со слободскими опять, небось, дрались? Ну, что молчишь, внучек? С Лешкой Горбатовым дрался? С Лешкой, наверное, с кем же еще!

Коля упрямо молчал.

— Ну ладно, — сказала мама.

Воткнула в землю лопату, подняла телогрейку и, натягивая ее па ходу, зашагала к калитке.

— Наташа! — позвала ее испуганно бабка. — Наташа, ты куда? Постой. Ах ты господи, из-за тебя окаянного, — дала подзатыльник внуку, — как бы до греха не дошло.

Бросила лопату и торопливо засеменила следом за дочерью.

Коля огородами тоже за ними. Видел, как мать широким шагом, не оглядываясь, перешла через мост над вздувшейся желтой рекой и стала подниматься к слободе. За ней, оскальзываясь, поспешала бабушка.

Коля опередил их, спрыгнул с забора во двор Горбатовых и сразу увидел Лешку, который умывался у крыльца, сестра ему из кружки сливала. Увидев Кольку, она тихо пискнула, а Лешка выпрямился и, косо глядя единственным незаплывшим глазом, сжал кулаки.

— Леха, тикай! — сказал Коля. — Мамка моя сюда идет.

Они как раз успели спрятаться за угол сарая, когда мать ногой распахнула калитку. Сквозь щели видели, как навстречу ей вышла с крыльца мать Лешки — Катюша, в той самой кофточке, которую недавно ей подарила Наталья.

— Ну, — спросила Катюша, — что скажешь, подружка?

— Я вот тебе что скажу… — Она задохнулась даже. Коля никогда такой не видел мать: глаза побелели от гнева. — Если кто-нибудь, твои или чей другой, моего еще тронет…

— Ну, чего уж ты так? Пацаны дерутся.

— Ты знаешь, о чем я говорю. Если кто-нибудь еще моего тронет… — Она схватила вилы, стоявшие у стены сарая, и, перевернув, воткнула их в землю. — Убью. Поняла? Ты меня поняла?

— Поняла, — тихо сказала Катюша.

— Ну вот…

Бабушка подошла сзади к дочери, потянула ее за рукав:

— Пойдем, Наташа, пойдем…

В это время в калитку вошел отец Лешки — широкоплечий мужик в промасленной спецовке — и остановился, немного растерянный.

— Ого! У нас гости? Здравствуй, Наташа.

— Здравствуй.

— Отчего не заходишь в дом?

— Некогда. Огород надо копать. За меня некому. — Мать повернулась и вышла, бабка незаметно за ней.

Лешкин отец спросил:

— Чего она приходила?

Катюша с ленцой пожала плечами и потянулась.

— Лешка где?

— Да тут гдей-то.

— Ты вот что, — сказал Лешкин отец, — кончай Наталью цеплять, поняла?

— Да кто в ней цепляется? Нужна она, бешеная…

— Леха! — позвал отец.

И Лешка сказал Кольке Бурлакову:

— Ладно, вали отсюдова, пока цел.

Прошло еще несколько дней. Раны на физиономии Коли зажили, остались только легкие царапины. В детстве всегда все легко заживает, но не все, к сожалению, забывается…

Как-то вечером он вернулся домой с рыбалки, принес длинную низку хороших подлещиков. Думал, дома обрадуются, но на рыбу только мельком взглянули и отвернулись. Коля сразу почувствовал напряженную обстановку: видно, бабушка и мама ссорились до его прихода, а когда он вошел, замолчали. Коля положил рыбу на стол, а бабушка, отодвинув ее, спросила строго:

— Ты уроки сделал?

— Сейчас доделаю.

Коля пошел к себе в уголок у окошка.

В доме у них с той поры мало что изменилось. Только там, где сейчас стоит телевизор, стояла радиола «Урал». Над ней висели фотографии Колькиного деда, погибшего на войне, и дядьев, которых он тоже никогда не видел, и еще каких-то очень бородатых и добротно одетых прадедов и молоденьких красивых прабабушек…

Мама подошла к радиоле и поставила пластинку: «Мишка, Мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня…»

Бабушка слушала, слушала, а потом подошла к радиоле и как хряснет крышкой, как раз в том месте, где она пела «я с тобой неловко пошутила».

— Ну зачем же вы так, мама? Мою любимую пластинку.

— Ты, может, думаешь, что у меня кубышка где-нибудь в огороде зарыта? — подбоченясь, спросила бабушка. — Нет у меня кубышки и не было никогда. И как тебе не совестно: тридцать лет, а ты все «дайте, мама, дайте». А мне, между прочим, уже седьмой десяток и руки болят. Скоро я совсем коровьи титьки держать не смогу и попросят меня из колхоза, что мне тогда? Ложиться и помирать? Или помощи ждать от тебя? Дождешься, как же…

— Мама, что же вы такое говорите!

— А то говорю, что думаю. Подарков навезла, напылила, а у самой задница голая. Да на эти денежки, что ты на подарки профукала, год можно было бы жить как у христа за пазухой!

— Ну ладно, хватит! Надоело. Не хотите дать денег, не надо. Обойдусь как-нибудь. А эти ваши разговоры в пользу бедных оставьте. Да и прошу-то я у вас ерунду какую-то, в долг. Было бы о чем говорить. Как устроюсь, сразу верну.

Коля насторожился. Оставил книги, подошел к матери. Обнял ее и тихо сказал:

— Не уезжай, ма…

— Сынок, да я ж не сейчас.

— Не уезжай, пожалуйста.

Тут она не выдержала и заплакала, стала Колю целовать, приговаривая:

— Господи, да куда же я от тебя денусь? Родной ты мой, маленький мой, любимый мой.

Так он и затих, прижавшись к матери, но краем глаза невольно видел, как бабушка открыла ящик комода, достала оттуда чистенький платочек, завязанный узелком, развязала, заслонясь спиной, послюнила пальцы. Потом узелок убрала обратно, ящик задвинула, подошла с поджатыми губами и положила на стол тоненькую стопочку красненьких.

Мама шмыгнула носом, высвободила осторожно руку, обнимавшую сына, и спрятала деньги в сумочку.

Коля вздохнул и пошел делать уроки.

Несколько позже, перед тем, как лечь в постель, он уловил минутку, когда никого не было в горнице, стянул со стола сумочку, спрятал ее под подушку и лег.

Мама подошла, склонилась, поцеловала.

— Спи, мой хороший, спи.

Когда она отошла, он нащупал сумочку под подушкой — на месте, — удовлетворенно вздохнул и уснул.

Проснулся утром. Солнце вовсю лепило в окна, птицы горланили.

Вспомнил и сразу рукой под подушку. Там было пусто.

— Мам! — крикнул. — Мама!

Вошла бабушка и села на стул, разматывая платок.

— Вставай, опоздаешь в школу. Я уж с утрешней дойки вернулась.

— А мама где?

— Уехала мама твоя. Ну-ну, ты ж мужчина. Вставай!

Дрова в печи прогорели. Он открыл заслонку, поворошил жар. Две головешки вспыхнули синеватым пламенем. Одну разбил кочергой, другая оказалась крепкой. И вдруг он отчетливо услышал знакомый до боли старушечий кашель. Сразу же вспомнился ему тот давний новогодний вечер…

Печка у бабушки никак не топилась. Она пыталась раздуть тлеющие полешки, дым вылезал из печки, слезил глаза.

Бабушка кряхтела и ворчала:

— О господи, и без того дровишки сырые, и ветер еще на тебе.

Коля стоял в дверях класса и смотрел на нее. За прошедшие шесть лет Коля вымахал в здоровенного парнягу, так что головой почти касался верхнего косяка, а плечами заслонял весь проем. Одет он был соответственно: джинсы, черный свитер, кожаная куртка — видно, мама неравно приехала.

— Ба, дай-ка я тебе помогу.

— Ох! — она вздрогнула. — Напугал. Вы чего — уже собираетесь? Так ведь рано еще. А погода-то, а? Новый год называется. Слякоть. Это в Сибири-то?! Деды переворачиваются в могилах.

— Ну, скажи еще: дырок своими ракетами понаковыряли в небе, вот и дует, — сказал с усмешкой Коля, выдирая фанеру из ящика учительского стола.

— А что ты про это знаешь? Люди поученей тебя и то сомневаются…

— Ох, бабуля, не смеши! — Коля стал фанерой махать перед раскрытой топкой. Пламя вспыхнуло, но тут же погасло, и дым повалил еще пуще, чем прежде.

— Эх-х ты, помощничек.

В класс ввалились все ребята во главе с Лешкой Горбатовым, из которого вышел крепкий коренастый паренек, от прежнего только вихры остались. Девочки и ребята тащили с собой коробки с елочными игрушками, магнитофон, рулоны с плакатами и рисунками.

— Выволакивай парты в коридор! — распоряжался Лешка. — Фу! А надымили-то, задохнуться можно. — И рванул окно так, что затрещала бумага, которой оно было заклеено.

В окно ворвался ветер, закружились снежинки.

Коля подскочил к Лешке, оттолкнул его от окна.

— Ты соображаешь? Охламон! Люди уродуются — печи топят, а он выстуживает.

— Кто охламон? Кто охламон? — попер на него Лешка.

Но тут меж ними встала девочка — так, ничего особенного, среднего росточка, стриженая, курносая — уперлась ладошками в обоих и растолкала.

— А ну, петухи, довольно! Ты, Лешка, давай парты таскай, а ты — в окошко за елкой, все равно она в дверь не пролезет, каждый топчется исключительно сам по себе, но это так казалось только на первый взгляд. Они не держались за руки, но все равно танцевали нарами, и каждая пара имела цепкую связь взглядом, ритмом, направлением движения. Лешкино плечо все время почему-то мешало Коле.

Колина мама тоже пришла. Она была все еще красива, даже не располнела почти. Но что-то едва уловимое изменилось в ней. Как-то суетливее и неувереннее стал ее взгляд, немного больше чем надо кривились губы в усмешке, и в опущенных плечах чувствовалась какая-то усталость.

Подошла учительница и встала рядом с ней.

— Все-таки так нельзя, — сказала учительница.

— Что? — спросила Колина мама.

— Я говорю, нельзя так баловать детей. Слепая родительская любовь может погубить ребенка.

— Это вы про меня? — спросила Колина мама. — А почему вы решили, что у меня слепая любовь? Я вижу, что люблю, пускай на пего все глядят и завидуют.

— Вы шутите, конечно, я понимаю.

— Нет, я не шучу. Чехов сказал: «В человеке все должно быть прекрасно — и лицо, и одежда».

— Да ничего такого Чехов не говорил, — сказала учительница. — Это доктор Астров сказал-

— Да? А нас учили, что Чехов.

— Если все глупости, которые говорят персонажи Антона Павловича, начать цитировать…

— А я вам вот что скажу — это не глупость. Любить своего ребенка и делать для него все, чтобы он… чтобы он никогда не чувствовал, что он чем-то хуже других, по-моему, это вовсе даже не глупость. Извините.

Тут как раз зазвучало танго, и Колина мама отошла от учительницы, которая качала головой, глядя ей вслед.

Колина мама подошла к своему сыну и церемонно пригласила его на танец. Он засмущался было:

— Пусть сначала ответит за охламона!

— Я тебе отвечу, отвечу.

— Все, — сказала девочка. — Ты — сюда. а ты — туда.

Лешка подхватил парту. Коля выпрыгнул в окно и вскоре вернулся через окно с большой и пушистой елкой.

Его и елку встретили криком «ура!» Дрова у бабушки на сквозняке так разгорелись, аж печка гудела!

— Машенька! — окликнула девочку бабушка. — Скажи, пускай теперь окошко прикроют, хватит уже.

— Сейчас, — ответила Маша и приказала: — Леша, закрой окно.

Леша стал закрывать окно и встретился взглядом с Колей, с ехидной такой улыбочкой.

— Ладно, за мной не пропадет, — сказал Леша.

— Смотри, с долгами в старом году рассчитываться надо.

Девочки наряжали елку. Кто-то запустил магнитофон.

Коля увидел, что бабушка еще здесь, подхватил ее и закружил почти по воздуху.

— Ох! Да что ты! Пусти, окаянная твоя душа!

Наконец он поставил ее па землю.

— Спасибо, ба. А какая же ты легкая стала.

У бабушки голова кружилась, и она пошла, держась за стенку.

В дверях стояла учительница, пополневшая за эти годы и ставшая уже директором школы, еще учителя и родители.

— Бурлаков, — с укоризненным вздохом сказала учительница. — Опять Бурлаков.

Потом были танцы. Если это, конечно, можно так назвать. Родители сидели или стояли вдоль степ, а ученики топтались под музыку посреди зала. Казалось, что

— Да ну…

Но она дернула его за руку, подхватила и повела. Она была па две головы его ниже, по держала парня крепко, и получалось даже, будто это он сам ведет. И станцевали они классно, с переходами и разворотами, настоящее танго. Никто и не решался с ними тягаться. Только Лешка пригласил Машу, но она отказала молча и еще покрутила пальцем у виска, мол, совсем не соображаешь, и первая захлопала, когда Коля отводил маму па свое место.

— Вот так, — сказала Колина мама учительнице и вышла.

Коля выскочил за пей па улицу, увидел, как она, ссутулив плечи, шла по тропинке к дому, хотел окликнуть, по сдержался.

Подошел Леша, кивнул в темноту:

— Пошли?

— Пошли.

Маша бегала, искала их по всей школе.

Нашла их в умывалке. Они поливали друг другу из кружки, смывая кровь с разбитых носов.

Маша постояла, глядя на них, потом сказала:

— Дураки.

— Ладно, иди гуляй, — сказал Алеша.

— Чао, — прогундосил в распухший нос Николай.

Когда он вернулся домой, мама сидела у зеркала. Перед ней стояла раскрытая деревянная шкатулка, в которой были ее сокровища: какие-то лоскутки, чьи-то волосы, завернутые в бумажку, старые фотографии и, конечно, письма. Некоторые были вынуты из конвертов — наверно, она их читала.

У стены потрескивала включенная радиола, пластинка не крутилась — адаптер уперся ей в середку.

— Хорошо погулял? — спросила мама.

— Хорошо.

— Оно и видно. — Она вздохнула. Николай подошел к радиоле. — Не выключай.

Лучше смени пластинку. Вон ту поставь. Во-о-он ту, третью с краю.

Коля поставил пластинку:

…пачке старых писем

мне случайно встретилось одно,

где строка, похожая на бисер,

разлилась в лиловое пятно.

Что же мы тогда не поделили?

Бабка заворочалась на печи, закряхтела:

— Опять завела. Опять себя накручиваешь? Разобью я эту шарманку, а коробку твою с бумаженциями спалю!

— Ох, мама, потерпите, недолго уже осталось.

— То-то и оно, что недолго глаза мои на это безобразие будут глядеть, одна радость, что скоро помру.

— Я же не об этом, мама, вы сами знаете. Коля, пойди сюда.

— Да, мама.

Она смотрела на него и себя в зеркале.

— Как я сегодня выглядела?

— Ты? Ты была самая красивая. Ты была… как птица! Как вольная лесная птица, залетевшая случайно в курятник.

Она рассмеялась:

— Ох! Жаль, что тебя они не слышат, ах, как жаль!

А бабушка с печи сказала:

— Птица. Вот именно, что птица. А денег я тебе на дорогу не дам. Не дам!

— Ох, не пугайте. Старая песня.

— Ты опять уезжаешь, мама? — спросил Николай.

— Да. Не обижайся. Не могу я здесь. Мир такой огромный, а я здесь, правда, как в клетке. Ты уже вырос, большой. И даже чужой немного какой-то. Тебе так идут эти джинсы и курточка. Настоящий мужчина стал.

— А ведь ты, Наташка, откупаешься от него этим барахлом, вот что, — сказала бабушка. — Не откупишься.

— Замолчите, мама!

— Ох. не откупишься, милая.

— Замолчите!

— Ну, хватит, ба, — сказал Николай. — Мам, ты поезжай спокойно, раз надо. Мы тут не пропадем.

— Это уж точно, — сказала бабка.

А мать прижилась лбом к груди сына и глухо заплакала. Он осторожно гладил ее волосы и утешал:

— Все будет хорошо. Все будет хорошо.

Утром, посадив ее в кабину грузовика и бросив в кузов чемодан, он долго стоял на окраине села и смотрел вслед машине, пока она не скрылась за поворотом дороги в лесу.

Он вернулся домой. Бабушка бушевала. Она вытаскивала из комода какие-то вещи — халатики, кофты, пуховый платок, — швыряла все в кучу па пол и кричала:

— Сожгу! Все сожгу! Вею эту гадость. И ты снимай все, что она тебе привезла! Снимай! Все это мерзость! Дрянь! Окаянные тряпки! Человек из-за них сатанеет. Сжечь! Все в огонь!

Коля обнял ее, попытался угомонить:

— Успокойся, ба, ну, успокойся.

— Вот и ты становишься таким же! Пустота у тебя в глазах! Пустота! — Она вырвалась, тряхнула какие-то вещи, из них вывалилась на пол мамина шкатулка. — Вот она, главная зараза. В огонь! — подхватила шкатулку, проворно увернулась от внука и бросила ее в печку.

Потом ей стало плохо. Коля уложил ее. Шкатулку кочергой из печки выкинул. Она изрядно обгорела, но была, в общем, целой. Коля зачерпнул воды из ведра, плеснул на шкатулку немного, а остальное понес бабушке. Дал ей напиться, присел рядышком и спросил:

— Ну, чего ты? Разве этим поможешь? Бабушка только вздохнула в ответ.

Когда бабушка уснула, Коля поднял шкатулку и тряхнул ее над столом. Из прогоревшего бока вывалилось нехитрое мамино богатство: сломанная брошка, пара серебряных колечек, старые патроны от губной номады и перетянутая резиночкой обгоревшая пачка писем. Коля взял эту пачку, снял резиночку, развернул первый лист. Все это он делал медленно и неуверенно, потому что и в самом деле не был уверен, хорошо ли он поступает. Листок наполовину обгорел, так что каждая строчка обрывалась на середине, но начало было отчетливо видно: «Машенька, милая…» и в конце, на обороте: «Целую тебя крепко и сынулю моего в розовую… твой Володя».

Прочитав все то, что осталось от писем, Коля аккуратно сложил их снова, перетянул резиночкой и спрятал у себя на груди. А пепел сгреб в шкатулку и бросил ее в огонь. Она вспыхнула синеватым пламенем…

Он разворошил кочергой прогоревший жар и, убедившись, что пламени нет, закрыл заслонку и задвинул вьюшку.

Громко скрипя снегом, кто-то прошел мимо посветлевших окон, гулко хлопнула дверь. Потом было’ слышно, как в сенях топтались, стряхивая снег, потом шаги по коридору и голос:

— Ах, хорошо! Тепло, хорошо.

Дверь в класс открылась, и вошла учительница. Она ничуть не удивилась, увидев Колю.

— Это ты так хорошо натопил? Молодец. А чего сидишь в темноте? — Она зажгла свет.

— Доброе утро! — сказал Коля.

— Доброе утро! Доброе. А мама что, нездорова?

— Приболела немного.

— Ну, передавай ей привет. — И она ушла, повторяя: — Ах, хорошо! Тепло; хорошо!

Коля взял рукавицы и шапку, лежавшие на столе, и направился к двери. Задержался, чтобы выключить свет, поднял руку к выключателю, обернулся и увидел класс таким, каким он был, когда приезжала призывная комиссия…

Парты сдвинуты к стенке, одна на другой, на доске висит таблица с буквами и подковками, по которой проверяют зрение, у двери весы и рейка для измерения роста. Военкоматская девица, со скукой глядя на голых парней, заполняла карточки. Потом врач со своим молоточком, дальше проверка слуха. Сухонький старичок, врач «ухо-горло-нос» что-то тихо шептал, а потом орал призывнику:

— Что, что я сказал? Повтори. Громче повтори. Правильно.

Молодая сестричка проверяла зрение и старалась не смотреть на голых призывников. За большим столом — начальство: офицер из военкомата, сам районный военком, главный врач больницы и инструктор райкома комсомола.

Когда Коля дошел до этого стола, он вытянул руки по воображаемым швам и доложил:

— Призывник Бурлаков. Прибыл для прохождения медицинской комиссии.

— Вольно, — сказал военком.

— Вот каких богатырей вам отдаем. — Врач был горд, заглянул в свои бумажки. — Ни в больнице, ни в поликлинике его ни разу не видели.

Офицер зачитал скороговоркой:

— Бурлаков. Николай Владимирович. 1956 года рождения. Место рождения — село Мартемьяново, Хакасская автономная область, Красноярского края. Образование среднее. Профессия — тракторист и механик сельхозмашин, член ВЛКСМ, годен.

Военком заглянул в его личное дело и спросил:

— Отчество сам себе придумал?

Офицер пояснил:

— У него в метрике прочерк.

— Сам, — сказал Коля. — Когда паспорт получал.

— В военное училище пойдешь?

— Нет.

— А почему? — спросил офицер.

— Пока войны нет, я поработаю.

— Ну-ну, — сказал военком. Пошептался со своими коллегами и добавил: — В железнодорожные части. Согласен?

— Да.

Представитель райкома встал и пожал Колс руку:

— Поможете молодым строителям-комсомольцам прокладывать БАМ. Слыхали, что это такое?

— Слышал.

— Поздравляю, это большая честь. Надеюсь, не уроните марку нашего района.

Рядом встал Леша Горбатов:

— Призывник Горбатов прибыл для прохождения медкомиссии!

Провожали их ранним осенним утром. Солнышко еще нежилось в тумане над лесом, кричали петухи и в разных концах им откликались гармошки. Это призывники и провожавшие двигались потихоньку к центральной площади.

У ворот дома Горбатовых стояла Лешкина мать, Катерина, беспокойно смотрела по сторонам. Вышел отец.

— Ну?

— Нет его, паразита. Ну что ты с ним будешь делать? Последнюю ночь дома не мог побыть с родителями. Если ты ему не врежешь как следует, я сама не знаю, что ему сделаю.

— Поздно уже «врезать». А ты у Коли Бурлакова была?

— А чего ему там делать-то?

— Я спрашиваю: была?

— Ну была. Нет его там. И Кольки тоже нет. Бабка одна ковыряется. Ну не могут, чтоб хоть напоследок перед людьми не осрамить.

Бабушка Коли Бурлакова у ворот не ждала, в доме по хозяйству крутилась. Достала из печки противень с пирожками, сложила в рюкзачок бельишко, сунула туда же две бутылки молока и только, когда мимо прошли с гармошкой, подошла к окну, поглядела и тяжело вздохнула.

А Николай в это время сидел на бревне около реки у потухшего костра, перебирал тихонько струны гитары и, казалось, никуда не спешил. На другом бревне сидел Лешка Горбатов и вырезал ножичком узоры на палочке. Рядом была Маша. Она сидела тихонько, съежившись под двумя телогрейками.

Сверху из села ветерок доносил то обрывки песни, то звуки гармошки. Коля поглядел на часы, а Леша сказал:

— Надо бы идти.

— Иди.

— А ты что же, и домой не зайдешь с бабкой попрощаться?

— Она сама на площадь придет.

— Неплохо устроился. Во сколько машина-то?

— В шесть, — сказал Николай.

— Еще полчаса осталось.

— Ну ладно, вы сидите тут, а я пошла, — сказала Маша, сбрасывая телогрейки. — Во-первых, я замерзла, во-вторых, мне и так попадет ни за что, а в третьих — дураки вы оба. — И она пошла, не оглядываясь, вверх по тропинке, сверкая белыми ногами.

Леша поглядел на свой красиво и кропотливо разрисованный прутик, отбросил его и сказал:

— Ну что?

— Ничего.

— Вот именно.

— Ты иди, — сказал Николай, — а то мать там, небось.

— Не твое собачье дело. Ишь, заботливый какой.

— Ты полегче, понял?

Они поднялись со своих бревен.

В это время над рекой пролетел далекий крик:

— Леха-а-а!

— Ладно, в другой раз поговорим, — сказал Леша, поднимая свою телогрейку.

— Годика через два теперь, не раньше. — Коля поднял свою.

Они разошлись. Один — по тропинке вверх на слободку, другой — вдоль берега к мосту.

Потом на центральной площади каждый искал глазами Машу, но на площади ее не было.

Провожали человек пятнадцать призывников, а толпа на площади собралась порядочная. Танцевали, пели песни, выпивали, закусывали вокруг небольшого скверика, па котором стояла каменная плита с именами погибших односельчан во время войны. Бурлаковых там был целый столбец — фамилий десять, да и Горбатовых тоже не меньше.

Лешкина мать рыдала навзрыд, вцепившись в сына, а Лешкин отец пробрался через толпу к Николаю и сказал, слегка пошатываясь:

— Коля… Ты это… Если вместе с Лехой попадете, приглядывайте друг за дружкой и друг дружки держитесь. Земляки, брат, в армии большая сила. Понял?

— Ладно.

— Ну. тогда дай я тебя поцелую.

— Зачем?

— Затем. — Лешкин отец поцеловал Колю в губы и отошел.

Бабушка крепилась. Хоть подбородок дрожал у нее, но не плакала. Председатель с табуретки речь произнес:

— Я уверен, что наши землями мартемьяновцы не посрамят памяти героев-односельчан, не опозорят наши седины и, если надо, сумеют постоять за землю нашу, как стояли их отцы и старшие братья!

Только когда в машину стали садиться, бабушка заплакала.

— Не увижу я тебя больше, Коленька…

— Да что ты, ба? Я ж не на войну, — успокаивал Коля.,

— Спаси Христос, — сказала бабушка. Перекрестила его. — Ну, прощай.

Он влез в машину последним. Шофер так дернул, что Коля чуть не упал. Мальчишки бежали за машиной. Бабушку оттеснили провожавшие, и Коля больше ее не видел. Если б он знал, что больше никогда ее не увидит…

На повороте, у въезда в лес, в машину вдруг плюхнулся огромный букет цветов. Не сразу разобрались, откуда. Вертели головами по сторонам. И в самый последний момент заметили — на дереве пестрело платьице Маши, и голос ее долетел им вслед:

— Буду ждать, ребята-а-а!

Первый год он работал на просеке. Прорубались напрямик через тайгу к реке, строили автодорогу, чтобы по ней могли подойти к реке и установить мост.

Зима была морозной и снежной. Коля работал на трелевочном тракторе. Лесоповальщики бензопилами валили деревья, грузчики навьючивали стволы на спину Колиного трактора, и он трелевал их, или, попросту говоря, волок по ухабам и кочкам к поселку, где их очищали от сучьев, ошкуривали немного и складывали в стены для будущих домов. Такие дома уже стояли вперемежку с брезентовыми палатками.

Раз в несколько дней прилетал вертолет и сбрасывал им хлеб, продукты, горючее, письма.

В этот раз сбросил хлеб, письма и улетел.

Коля закапчивал грузить термосы с обедом около кухни, когда увидел, как вертолет сбросил мешки. Он быстро сел в кабину, развернул трактор на месте, так что едва не разворотил помойку и спугнул с нее стаю ворон, помчался к штабному домику.

Мешки уже внесли в домик. По коридорчику Коля прошел в канцелярию. Там за перегородкой писарь-сержант читал письмо, а те двое, что мешки принесли, отбирали письма для своих ребят и рассовывали их по карманам.

Коля вежливо постоял у перегородки, на него ноль внимания. Кашлянул — эффект тот же. Тогда снял каску — она была надета поверх ушанки, — взял за ремешок и, перегнувшись через перегородочку, будто невзначай, опустил на писарский стол, на бумаги. Писарь поднял па него глаза.

— Тебе чего?

— Почта пришла?

— Пришла, пришла, не волнуйся, иди работай.

— Слушай, я на просеку возвращаюсь с рубоном для нашего взвода, могу и почту захватить. Литер «Д».

— Перебьешься.

— Почему?

— Потому что получишь, когда положено и у кого положено, понял?

— Послушай, там, за окошком, тридцать два градуса и до конца смены ребятам еще пять часов. Я везу им горячий обед, а если еще привезу теплые весточки из дома, они же горы свернут.

— Не надо. Вы лучше горы в покое оставьте. Ваше дело — рубить деревья, а горы не ваша забота, — усмехнулся писарь.

— Шкура ты, — сказал тихо Коля.

— А вот за оскорбление… Солдат, как ваша фамилия? Как его фамилия? Ты думаешь, это тебе так пройдет? Литер «Д», говоришь?

— Шкура, — повторил Коля, повернулся и вышел.

На улице трактор, попыхивая синеньким дымком, урчал, ожидая хозяина. Коля надел каску, влез в кабину и развернул свой трактор, чтобы его выхлопная труба оказалась как раз против окошек канцелярии. Прибавил обороты, дым из трубы повалил густой и сизый, а сам полез с гаечным ключом под трактор.

Писарь в своей канцелярии что-то аккуратно писал, склонив голову набок и высунув от напряжения язык. Дымок защекотал в носу. Чихнул. Поморщился, поискал вокруг, что горит. Подошел к окну и увидел, что совсем рядом на полную мощь работает трактор, выругался:

— Ну, негодяй…

В это время к трактору подошел офицер и стал выговаривать водителю, лежащему под машиной. Тот вылез, и писарь узнал солдата, который только что его оскорбил.

— Да это ж он нарочно!

А офицер меж тем выговаривал Коле:

— Другого места не нашли чиниться, Бурлаков?

— Товарищ лейтенант, я за письмами к писарю заезжал. Только хотел тронуться, а оно заскрежетало и ни с места. Наверное, муфту сорвал.

— Ты другого места не мог найти муфту сорвать? Дышать же в штабе нечем.

— Я ж глушить на таком морозе двигатель не имею права, товарищ лейтенант. Сейчас, через минут пятнадцать-двадцать, починю и поеду.

— Давай быстрей.

В канцелярии совсем стало нечем дышать. Писарь открыл окно — так стало хуже, — дым пошел в дом, да и холодно еще вдобавок.

Вошедшие офицеры закричали на писаря:

— Сержант! Вы что, с ума сошли? Закройте окно немедленно!

— Сейчас! — Сержант стиснул зубы, но делать нечего: достал мешок с трафареткой «Литер «Д» и бросил его в окно: — На! И уматывай отсюда!

Коля увидел мешок, вылез из-под трактора и сказал:

— Все в порядке, товарищ лейтенант. Извиняюсь за беспокойство.

Ветер становился все сильнее. Пошел снег. В последний рейс Коля с трудом пробился к поселку.

Подобрал мешок, влез в кабину и уехал…

…Потом на просеке ребята из его взвода, наворачивая из котелков горячую кашу, хохотали:

— Ох, Бурлак, уморил.

— Он чуть писаря не уморил.

— Коля, применение химического оружия запрещено международными соглашениями.

А командир сказал:

— За почту спасибо, Бурлаков. Но от канцелярии ты пока подальше держись, понял?

— Есть, товарищ лейтенант!

Коля читал письмо, спрятавшись от ветра за корпус трактора. Письмо было от бабушки: «Новостей у нас, Коленька, особых нету. Баба Дуня померла вечор. У меня руки совсем плохие стали. Если где тебе попадется лекарство венгерское, забыла как называется, голова совсем дырявая стала, купи. А мать так и не приезжала. Тебе-то пишет хоть? Пиши мне, Коленька…»

Снег с грохотом стучал по брезенту палатки. Внутри было тепло, правда, иней серебрился на потолке. Солдаты отдыхали. Большинство перечитывало письма и писало ответы, Коля пробовал сыграть на гитаре, но мешали болельщики, которые слушали по транзистору репортаж о международном хоккейном матче.

Вошел посыльный из штаба, отряхнул снег и сказал:

— Бурлаков! Есть?

— Ну? Есть, — нехотя поднялся Коля.

Кто-то присвистнул:

— Ого, смотри, писарчук-то накапал уже.

Держась за канаты, прошли к штабному домику. Вошли в знакомый коридорчик. Посыльный сказал:

— Сюда, — и показал па двери дежурного по части.

Коля вошел. Внутри было жарко и накурено. О чем-то тревожно пищала рация, и радист записывал, не снимая наушников. Офицеров было человек шесть: дежурный старший лейтенант, тот лейтенант, что ругался сегодня на Колю, его командир, майору — начальнику штаба и сам командир части. Писарь был тут же. Сидел в уголке с бумагами.

— Товарищ подполковник! рядовой Бурлаков по вашему приказанию прибыл, — доложил Коля.

— Прибыл, значит, — сказал командир части.

В это время радист передал ему листок с радиограммой. Прочитав, командир передал ее начштаба.

— Ну вот, прогноз подтверждается: метель с усилением морозов на ближайшую декаду. Вот такие пироги. — Он повернулся к лейтенанту, ругавшему Колю, и спросил: — Так это он из канцелярии нашего писаря выкуривал?

— Он, товарищ командир.

— Откуда же он такой веселый и находчивый?

Колин командир ответил:

— Сибирский.

— Морозоустойчивый, значит. Это хорошо. Ну, что скажешь в свое оправдание? — спросил командир у Коли.

— Виноват, товарищ подполковник, — вздохнул Коля.

— Виноват, — повторил подполковник. — А мне вот рекомендовали тебя как лучшего тракториста. Ну вот что, друг, шутки в сторону. Дело серьезное. Прогноз ты слышал. Горючее у нас на исходе, продовольствия тоже в обрез осталось. Вертолетов ждать теперь, как ты сам понимаешь, не приходится. На центральной базе весь транспорт в разгоне, и они нам ничего определенного не обещают. Остается один выход: пока совсем не отрезало заносами, пробиться на центральную, забрать горючее и продовольствие, сколько возможно, и вернуться. Вот такая задачка, сынок. Подумай и сам решай: если знаешь, что справишься, пошлем тебя, если нет — будем искать другого.

Николай немного подумал и сказал:

— Если выйти прямо сейчас, то пробиться можно.

— Дельный ответ. Пишите приказ, сержант Мартынюк: «С семнадцатого января сего года откомандировать на центральную базу рядового Бурлакова и сержанта Мартынюка…» Пиши, пиши! А кто же с накладными там будет возиться?

Коля почему-то снял шапку и спросил:

— Товарищ подполковник, а нельзя другого кого-нибудь?

— Нельзя. У меня каждый рабочий человек на счету. И потом, ты что же, хочешь совсем безнаказанным остаться за свои фокусы? Поедете вместе. Ничто так не сближает людей, как совместное преодоление трудностей! Все! Приказы не обсуждаются!

Свет фар упирался в сплошную снежную муть. Благо хоть деревья, стеной стоявшие по краям просеки, не давали возможности сбиться с дороги. Колю Бурлакова и писаря Мартынюка так мотало в кабине трактора, что казалось, сам господь хотел из них душу вытрясти. Отопление было хорошее. Коля расстегнул полушубок, снял шапку.

— Тебя не укачивает? — спросил он писаря.

— Немного, — признался Мартынюк.

— Ничего, меня поначалу тоже уматывало. На них, говорят, хуже, чем в шторм на море. Вот, пососи конфетку, кисленькая.

Писарь сунул конфетку в рот и сказал:

— А ты ничего. Я поначалу думал, Ванек деревенский, а ты ничего. Давай знакомиться, что ли? Меня Александром зовут.

Коля Бурлаков протянул руку и представился:

— Ваня.

Потом они долго ехали молча, да и разговаривать было трудно. Трактор зарывался в снег, и мотор так отчаянно рычал, что перекричать его было почти невозможно.

Так они доехали до развилки, осветили фарами столб. На столбе стрелки с указателями. Одна показывала в ту сторону, откуда они приехали, на пей было написано: «До Москвы 8697 км». Вторая 19 стрелка показывала в противоположную сторону, на Владивосток, а на третьей, торчащей вбок, было написано: «Рымбай — 7 км».

Писарь сказал:

— Ну, слава богу, приехали.

— Не кажи гоп, — сказал Коля.

После поворота ветер стал встречным, сугробы высокими, как барханы. В один такой сугроб трактор залез, мотор взревел на самой высокой ноте, и вдруг рев оборвался с металлическим звоном. Стало слышно, как яростно выл ветер и скрипели деревья.

— Накаркал, — сказал Мартынюк.

Коля пробовал заводить мотор. Ничего не получалось. Надел шапку, взял заводную ручку, длинную, как кочерга, сказал Мартынюку:

— Ты сиди не высовывайся. — И вылез из кабины.

Рот и глаза залепило снегом и ветром. Цепляясь за гусеницы, еле добрался до рыла трактора. Руками откопал его из-под снега, воткнул рукоятку и стал крутить, пока не упал, обессиленный. Мотор лишь один разок фыркнул, и все. Коля влез в кабину, вытер шапкой мокрое лицо. Принюхался, посмотрел на писаря:

— Ты чего?

— Спирт, — сказал писарь и вынул флягу. — На, глотни.

— Не надо. И тебе не советую.

— Ты же мокрый, дурак.

— Ладно, посмотрим, кто из нас дурак. — Коля достал из-под сиденья ветошь, намотал ее на конец заводной рукоятки и протянул руку к фляге:

— Дай сюда.

— Ага! Давно бы так, — усмехнулся писарь, протягивая флягу, но когда увидел, что Коля выливает спирт на ветошь, завопил благим матом и вырвал флягу. — Ну, ты и гад.

Коля не ответил, чиркнул спичкой, зажег импровизированный факел и снова вылез на ветер. Укрепил факел, открыл капот.

Ветер хлестал по кабине, трактор заносило. Писарь высунулся, задохнулся от ветра, спрятал лицо в воротник и крикнул:

— Ну? Долго еще? — Вылез на гусеницу, потому что Коля не отвечал, копаясь в моторе. Прыгнул и сразу провалился почти по пояс. — Черт! Ну что? Хана, да? Кабину выстудило — окачуриться можно. Ваня, давай бросим эту кучу железа к чертовой матери и пойдем пешком! Здесь же немного осталось! Ваня! Дойдем!

Коля обернулся к нему и сказал:

— Попробуй сушняка поискать — надо распалить огонь под днищем, а то и вправду хана. Слышишь?

— Угу, — кивнул писарь.

Отошел к обочине, с трудом выдирая из снега валенки, глотнул из фляги, потряс около уха, много ли еще осталось. Нашел край какой-то коряги, торчавшей из сугроба, ухватился, потянул — не поддавалась. Писарь дернул и повалился в снег. Когда выбрался, шапку найти не мог. В руках остался обломок коряги сантиметров десять. Сплюнул, отшвырнул обломок, поднял воротник. За пеленой снега едва светился факел у тракториста. Писарь снова сплюнул:

— Ну и подыхай тут. — Наклонясь вперед против ветра, пошел по обочине в сторону Рымбая.

Коля обернулся, крикнул:

— Эй! Как тебя… Александр! Сволочь пьяная!

Снял полушубок, потом телогрейку, подумав немного, вынул из карманов гимнастерки документы и снял ее тоже. Полушубок надел на рубаху. Накачал в ведерко мазута, облил им все, что снял, сунул под днище трактора и подпалил от факела. Увидел шапку Мартынюка, подобрал и бросил в кабину. Затем пошел в лес. Снегу там было поменьше. Разрыл ногами и руками большой сугроб. Как и предполагал, в нем оказались сложены недомерки. Стал таскать их к трактору. Натаскав про запас и распалив костер, снова занялся мотором.

Писарь шел, спотыкаясь. Ему было весело. Отпил еще немного, выбросил флягу. Обернулся и погрозил кулаком:

— Это тебе за газовую атаку, литер «Д». Думаешь, я забыл? Ха-ха! Приду, скажу, что ты струсил и вернулся. Накладные со мной? Со мной. А трактор я на базе достану. Чего-чего, а трактор — раз плюнуть.

Он упал в снег, поднялся.

А Коля снова крутил рукоятку. Полушубок мешал — скинул. Рубашка намокла от снега и пота. Наконец мотор фыркнул раз, другой и завелся! Коля сел на полушубок, зачерпнул снег ладонью, сунул в рот. Потом оделся, залез в кабину и рванул трактор с места.

Правую дверцу Коля оставил открытой, двигался осторожно, медленно, ощупывая фарами каждый сугроб.

Он нашел Мартынюка, когда уже были видны сквозь метель огни Рымбая. Из большого сугроба, у края дороги, торчали валенки. Коля чуть не наехал па них. Выпрыгнул из кабины, откопал писаря. Тот лежал, свернувшись калачиком. Мокрые волосы его обледенели и чуть позванивали сосулька о сосульку, нос был белый. Коля расстегнул тулуп на груди, послушал: дыхание, хоть и слабое, было. Растер лицо Мартынюка снегом и втащил в кабину.

В поселок влетел на полной скорости, благо улицы были пусты. На поворотах раскидывал сугробы, пару раз даже задел за углы заборов. И наконец затормозил у медпункта. У крыльца была прибита фанерка с красным крестом в белом круге. Выскочил и загрохотал кулаком по двери. Сонная медсестра открыла:

— Ну, чего хулиганишь?

— Обмороженного возьмите.

— Это ты, что ли?

— Нет, там в кабине.

С помощью санитара вытащили писаря из кабины. Он совсем был плох. Сестричка испугалась:

— Ой! У него пульса нет, мама!..

— Так ведь дышит же, — сказал санитар. — Эх, и какой же крепкий дух из него выходит.

— Подождите, — Коля расстегнул карманы Мартынюка, вынул его документы и накладные с требованиями на грузы. — Ну, я пошел. Я потом за ним заеду, на обратном пути.

Он разбудил прапорщика, заведовавшего складом ГСМ, заставил его найти людей и погрузить бочки с горючим на сани.

На продскладе вышла заминка. Часовой-казах твердо сказал:

— Стой! Кто идет?!

— Слушай, друг, — попытался Коля с ним объясниться, — где твое начальство живет? Мне срочно надо.

— Стой! — приказал часовой и щелкнул затвором. — Стрелять буду!

— Да подожди ты стрелять. Свой я, ты что, не видишь?

— Ложись! — сказал часовой. — Лицом вниз!

— Да некогда мне с тобой.

— Первый выстрел в воздух, — сказал часовой и выстрелил.

Коля упал лицом в снег. Вьюга свистела над ним.

Прошло какое-то время. Коля приподнял голову.

— Ну, долго?

— Лежать, — сказал часовой и снова щелкнул затвором.

— Формалист проклятый. Холодно же лежать.

Наконец послышались торопливые шаги: бежали к складу люди. Кто-то крикнул:

— Илубаев! Это я.

— Начальник караула, ко мне, остальные на месте! — продолжал действовать по уставу часовой. И доложил, когда над Колей остановился тяжело дышавший человек: — Часовой Илубаев, пост номер пять, задержал нарушителя, товарищ сержант!

— Молодец Илубаев! А ну, вставай!

Коля выпрямился и увидел прямо перед собой лицо Лешки Горбатова.

— Тю! — сказал Коля обрадованно. — Леха! Ты? Вот это встреча.

Но Лешка хмуро смотрел на него.

— Отставить разговорчики, задержанный! Руки назад, шагом марш в караульное помещение!

— Леш, ты что?

— Шагай, шагай!

— Ненормальные, что ли? Да ты пойми: меня подполковник послал за горючим и продуктами для десанта.

— Разберемся, кто тебя послал.

— Леша, хватит, не до шуток. Если я сегодня не пробьюсь обратно…

Они вошли в караульное помещение. Здесь было жарко натоплено. Подсменные спали, не раздеваясь, на койках, другие пили горячий чай за длинным столом.

Леша сел за стол, снял шапку и, строго посмотрев на Колю, спросил:

— Почему оказались в районе продсклада?

— Я ж тебе объясняю.

— Кто вы такой? Где ваша одежда?

Коля запахнул полу полушубка, под которым виднелась голая грудь и вымазанная в машинном масле рубашка.

— Сжег. Ну, что дальше?

— Документы на стол!

— На! — Коля выложил солдатскую книжку, накладные и требования.

— Напоить задержанного горячим чаем и глаз с него не спускать! — приказал солдатам Алексей, взял со стола бумаги и направился к двери.

— Как был псих ненормальный… — вздохнул Коля.

Коле налили чай, придвинули кружку и хлеб.

— Пей, — сказал солдат, который пришел вместе с ним.

Коля пил горячий чай и грел руки о кружку. Потом привалился спиной к стенке, задремал.

Приснился ему летний луг. На лугу корова смачно жует траву и громко дышит. Подошла к нему, боднула крутым белым лбом в плечо и сказала: «Вставай!».

Он открыл глаза. Леша Горбатов тормошил его.

— Вставай! — Бросил ему на колени гимнастерку и свитер. — Одевайся и пошли!

— Куда? Сколько я проспал?

— Здесь вопросы задаю я! Ну, живее!

Коля натянул свитер, надел поверх него гимнастерку, потом полушубок.

Вышли на улицу. Метель продолжала выть и крутить снежной мглой. Перед караулкой стоял Колин трелевщик с прицепленной платформой, на которой рядом с бочками лежали мешки и ящики с продуктами.

— Сукин ты сын, — сказал Николай.

— Да-а. А то черт бы тебя поспать заставил. Тебе еще пятьдесят кэмэ. На, возьми — бабушкино, последнее…

— Спасибо, Леха.

— Сочтемся… Машка пишет тебе?

— А тебе?

— Ладно, вали отсюдова, пока цел. — Леша хлопнул его по плечу.

Коля влез в кабину урчащего трактора и, махнув на прощанье рукой, рванул с места.

Он погасил свет и перешел в другой класс. Там проверил, прогорела ли печь, закрыл вьюшку. То же самое сделал в красном уголке. И уже собирался уходить, когда заметил в углу гитару. Поколебавшись немного, вытащил и, сдунув пыль, положил на колено. Взял несколько тихих аккордов…

Весной их отряд прорубался к реке. Снег уже сошел, но вода еще стояла высоко. Трактора и тяжелые грузовики по вырубленному берегу размесили такое болото, что ходить можно было только по осклизлым жердям, а чуть в сторону ступишь — провалишься по пояс.

И народу тут откуда-то всякого сразу набралось: инженеры, проектировщики, водолазы. Подтянулись санчасть и склады. К берегу приткнулось несколько катеров и барж. С утра до поздней ночи визжали пилы и стучали топоры — ставили срубы между палатками.

Десантный отряд, в котором был Коля Бурлаков, основное дело свое закончил, но работа все же нашлась и для него. Стлали гати на дорогу, по которой невозможно было проехать из-за подтаявшей мерзлоты. Коля подвозил на трелевщике бревна, солдаты в холодной грязи выше колен укладывали их поперек дороги и сшивали железными скобами. Не пыльная работа, что и говорить.

Следом, прямо по свежей, только что уложенной гати, подпирала колонна тяжелых машин — трехосные грузовики, автокраны, бетоновозчики, цистерны. Все это рычало моторами, воняло пережженной соляркой, гудело и торопило.

Затемно возвращались в свою землянку. Ее построили еще в холода, а теперь сквозь бревна и с потолка сочилась вода и шлепала капелью в подставленные котелки. Сил хватало только стянуть грязные сапоги, размотать мокрые портянки, бросить все это дневальному, чтобы развесил у печки, и завалиться на койку. Спать.

Только легли, поворочались и затихли, вошли трос с фонариками.

Дневальный вскочил:

— Товарищ подполковник!

— Тихо, тихо, не шуми, — Устало сел у стола, снял фуражку. — Всех будить не надо. Давно угомонились?

— Только что, товарищ подполковник.

— Эх, ребятки вы, ребятки мои. Бурлаков где?

— Здесь. Вот его койка, — сказал лейтенант.

Подполковник поднялся, подошел и, присев на койку Бурлакова, потормошил его за плечо:

— Сержант.

— Ну? Какого черта! — отмахнулся Коля.

— Проснись, родной.

— Что такое? — открыл глаза. — Товарищ подполковник? Что случилось?

— Дело есть, сержант: надо гать к рассвету закончить.

Коля застонал невольно:

— Ох, мама…

— Что же делать — надо. Понтонный парк на подходе. Стоят бедняги в тайге, ни туда, ни сюда. Если кончим гать, утром переправимся на ту сторону первыми. К чертовой матери из этого бедлама в чистый лесок. Там сухо. Работать посменно. В первую отбери ребят посильнее, остальные отдохнут пока. Ну, что скажешь?

— С койки слезу, дайте встать. — И добавил, когда подполковник поднялся: — Извините, товарищ подполковник. Не совсем еще проснулся. Сейчас сделаем.

— Ничего, сынок, ничего. — Подполковник повернулся к офицерам: — Пошли. — И на ходу лейтенанту: — Головой мне отвечаешь: чтобы сейчас сухое белье и после смены и горячий обед прямо на просеку.

Работали при свете прожекторов.

Коля не ушел, пока не кончили. На рассвете последние бревна уложили у самой воды. Утро тихое-тихое, было слышно даже, как рыба плескалась в реке. Коля отогнал на обочину трактор и свалился на бревна, которые уже не понадобились. Кто-то укрыл его шинелью.

Он и не слышал, как мимо него прошли машины с понтонами, выстроились вдоль реки, скинули в воду большие коробки. В воде они развернулись и стали плотами. Две амфибии свели их вместе, один конец оттащили на другую сторону, и получился мост. По нему потихоньку пошли люди, потом тракторы.

Коля проснулся, открыл глаза, увидел мост и улыбнулся.

А потом услышал голоса:

— Долго он еще будет дрыхнуть?

— Солдат спит — служба идет. Командир приказал не будить, пока сам не проснется.

— Да мне поговорить с ним надо. Пять минут, а потом пускай давит дальше хоть до второго пришествия.

— Нельзя. Это, знаешь, какой человек? Сначала я думал, он — так, деревня. А потом, когда мы вместе пробивались в пургу на Центральную, застряли и я обморозился, он спас мне жизнь. Мы за этот поход благодарность от командования получили.

Коля повернул голову и увидел сидящих на бревнах писаря Мартынюка и Лешу Горбатова, строгавшего ножичком прутик.

Коля откинул шинель и сел.

— Привет!

— Проснулся? — спросил Мартынюк.

— Не знаю, не уверен. Когда засыпал, ни тебя, ни моста тут не было.

— Поставили, пока ты спал.

— Ага. — Коля посмотрел на Горбатова. — А это кто?

— Здорово, не узнаешь, что ли? — удивился Леша.

— Нет. Первый раз вижу.

— А он говорит, — сказал Мартынюк, — что он лучший твой друг.

— Да ты что? Откуда у меня такие друзья?

— Я и то смотрю, — Мартынюк подозрительно оглядел Горбатова: — Вам что здесь, собственно надо, товарищ сержант? Из какой вы части? Что-то я раньше вас здесь не видел.

Коля сказал:

— Да, да, документики надо проверить.

— Ладно, Коля, кончай валять дурака.

— Какой он вам Коля! — сказал возмущенно писарь. — А ну, предъявите документы!

Леша покачал головой:

— Ну ладно, — протянул солдатскую книжку.

Мартынюк развернул, прочел:

— Сержант Горбатов, Алексей Владимирович… Ваша часть давно на том берегу. А вы почему здесь?

— Да вот хотел поговорить с этим субъектом.

— А вот я сейчас патруль позову, — сказал Мартынюк.

Коля остановил его:

— Подожди. О чем вы хотели со мной поговорить, товарищ сержант?

— Да пошел ты к чертовой матери! — с сердцем сказал Леша, спрыгнул с бревен и пошел к переправе.

— Стой! — крикнул Коля. — Надо его задержать…

— Стой! — крикнул Мартынюк. — Часовой! Кто там? Метелкин!

— Я! — откликнулся часовой у моста.

— Вот этого не пропускать!

— Есть!

Леша вернулся обратно, сел на бревно и спросил:

— Ну, что дальше? У меня время есть до двадцати четырех ноль-ноль.

— Вот и хорошо, — сказал Коля. — Мартынюк, а где наши?

— Тоже на том берегу уже.

— А мы почему здесь?

— Потому что командир приказал, ког-да ты проснешься, выдать тебе увольнительную на сутки. Вот она. — Он вынул два небольших листка из кармана. — С подписью и печатью, все как положено. И мне заодно, чтобы тебе не скучно было.

— Да, с тобой не соскучишься. — Коля взял свою увольнительную. — Эх, сколько свободного времени! Что же делать будем, Александр?

— У меня уже есть идея, как культурно провести это время, — сказал Мартынюк. — Только куда мы этого денем?

— Что же делать, возьмем с собой.

— Это не совсем удобно, я думаю. А может, просто сдадим его в комендатуру?

Леша спросил:

— Слушай, где ты откопал этого друга?

— А откуда ты знаешь, что я его откопал?

— А я ему сам рассказал, пока ты спал, — сказал Мартынюк.

— Ладно, — решил Коля. — Возьмем пока с собой, а там видно будет. По-моему, он хочет сообщить мне что-то очень важное…

По осклизлым жердям они добрались до свежего сруба, в который переехал недавно медпункт. У крыльца висела знакомая старенькая дощечка с красным крестом в белом круге.

— Не сюда, — сказал Мартынюк и повел друзей с черного хода. У дверей попросил: — Подождите, я провентилирую обстановку.

Когда он ушел, Леша сказал:

— Ну, я понимаю: ты отомстил мне за встречу в Рымбае, а это что за друг? Что-то его юмор до меня не доходит.

— Я и сам не всегда его понимаю. До поездки в Рымбай это было самое обыкновенное хамло, но после того, как полежал немного в реанимации, у него какой-то сдвиг по фазе получился…

— Все может быть, когда человек возвращается оттуда.

— А ты что хотел мне сказать?

— Теперь потерпишь.

В это время открылась дверь, из нее выглянуло румяное веснушчатое круглое личико и весело пригласило:

— Заходите, мальчики.

Леша и Коля переглянулись и вошли.

Закуток, где обычно отдыхали дежурные сестры, был похож на купе поезда: две койки, аккуратно застеленные серыми одеялами, и столик посередине. На койке, за столиком, уже сидел Мартынюк, настраивая на «Маяк» маленький транзистор.

— Проходите, садитесь, — пригласил он с достоинством радушного хозяина. — Знакомьтесь, лапочка, это мои друзья.

— Лора, — сказала «лапочка», протягивая маленькую ручку, и поправилась: — Лариса.

— Леша, — с удовольствием пожал эту ручку Горбатов.

— Ваня, — сказал Коля Бурлаков.

Леша посмотрел на него, а Мартынюк сказал:

— Ваня, Ваня, ты его не сбивай!

Леша развел руками и почесал затылок.

Сели. Мартынюк обнял за плечи «лапочку», прижал ее к себе и сказал:

— Благодаря Ване я нашел свое счастье. — Посмотрел на «лапочку» и поправился: — Мы нашли свое счастье.

Веснушчатое рыженькое счастье блаженно улыбалось и терлось румяной щечкой о писарский погон.

У Леши вырвалось:

— Везет дуракам…

— Да, — кивнул Мартынюк.

В дверь постучали. «Лапочка» сказала:

— Можно, — но на всякий случай чуть-чуть отодвинулась от Мартынюка.

Дверь открылась, в комнату вошли две симпатичные девушки. Одна очень высокая, выше, пожалуй, чем Коля, что и подтвердилось, когда он встал, но стройная, с правильными чертами немного грустного лица: казалось, она всегда грустила заранее, понимая, что в любой компании ей вряд ли будет достойная пара. Вторая была просто миленькой блондиночкой.

— Это сон? — спросил Коля.

— Нет, — сказал Мартынюк.

Познакомились, снова сели. По трое на каждую койку. Помолчали.

— У нас есть немного спирта, — смущенно сказала «лапочка», — разбавленного.

— Я не пью, — предупредил поспешно Мартынюк и добавил: — с тех пор.

— Я тоже не буду, — сказал Коля.

А Леша замотал головой:

— Нет уж — я выпью. А то так сразу все…

«Лапочка» нагнулась под кровать и достала пузатую бутылочку с притертой пробкой, из тумбочки — вскрытую банку с маринованными огурцами и мензурочки. Четыре штуки. Мартынюк разлил по тридцать граммов ровно. Леша отобрал у него пузырек и долил себе доверху. Девочки аккуратно двумя пальчиками взяли мензурки, посмотрели друг на друга.

— За знакомство, — сказала «лапочка».

Мартынюк нашел, наконец, музыку.

— Давайте танцевать, — он поднял за руку «лапочку». Они тотчас же прилипли друг к другу и стали топтаться посредине между койками.

Коля смотрел на сидевшую напротив Олю, лицо которой по-прежнему ничего не выражало, кроме грусти. И Коля решился:

— Пойдем… Оля?

Оля встала, положила Коле руку на плечо и грустно посмотрела на него сверху вниз.

Леша налил еще мензурочку, выпил, закусил и, хрустя огурцом, вытащил танцевать блондиночку.

Теперь они все шестеро топтались в узком проходе меж койками.

Музыка играла подряд и быстрые танцы, и медленные. Они танцевали все подряд без перерыва. Сначала топтались просто так, но неожиданно Коля почувствовал прикосновение нежной девичьей кожи к своей щеке… Случайно это вышло или преднамеренно, он не понял, но когда что повторилось снова, его так бросило в жар, что даже испарина выступила на лбу и во рту пересохло. Еще он понял, что ничего не может поделать с собой и сам прижимается щекой к щеке.

Тут он встретился взглядом с Лешей. Его блондиночка дергалась как автомат. Леша усмехнулся.

Когда музыка наконец кончилась, Коля не сразу отстранился от своей партнерши, некоторое время они стояли обнявшись, потом девушка выскользнула от него, села на кровать и сказала:

— Уф, жарко.

— Я форточку открою, — сказала «лапочка», сбросила туфли, влезла на кровать и открыла форточку. — Вот так лучше, правда?

— Лапочка ты моя, — благодарно сказал Мартынюк.

Леша посмотрел на Колю и снова усмехнулся.

Коля с трудом проглотил комок в горле. Взглянул на часы и сказал непослушным, хрипловатым голосом:

— Мне надо идти, к сожалению.

— Куда? — удивился Мартынюк. — У тебя же увольнительная на сутки.

— Ну надо, ну, — сказал Коля.

— Я тоже, пожалуй, пойду. — Леша поднялся.

Девушки молчали. Только «лапочка» надула губки:

— Ну вот, только начали веселиться.

— А мы останемся, — сказал Мартынюк. — И повеселимся.

— Конечно, — сказала с вызовом «лапочка».

— До свидания.

— Пока…

Они вышли из медпункта и до переправы шли молча. У моста Коля спустился к реке, зачерпнул ладонями воду и жадно напился.

— Во рту пересохло. Черт.

Леша сказал:

— Может, вернешься?

— А может, ты пойдешь куда-нибудь со своими советами?

— Ладно, не заводись. Все равно твой подвиг никто не оценит.

— Не твоего ума дело.

Они шагали по гулкому железу понтонного моста. Коля спросил:

— О чем ты хотел поговорить?

— Ты письма давно получал из дома?

— В общем — давно.

— А от Машки?

— Тоже. А что?

— Я письмо получил от матери. Пишет, Машка в город уехала.

— Ну и что?

— А ты знал об этом?

— Нет. Ну, может, учиться уехала или…

— Вот именно — или.

Некоторое время шли молча. Поднялись на высокий берег. Лес тут был сухой. Уже стемнело. Ветки потрескивали под сапогами.

— А что еще пишут? — спросил Коля.

— Ничего. Бабка твоя болеет.

— Знаю.

У развилки тропинок остановились. Леша чиркнул спичкой, осветил прибитый к дереву указатель: «Хозяйство Полозова».

— Тебе туда, — сказал Леша. — Итак, сто пятьдесят…

— Чего?

— Дней осталось. Ну, ничего, бывай.

— Счастливо, Леша.

Они разошлись.

Уже были слышны голоса, стук движка и видны огоньки за деревьями, когда кто-то неожиданно осветил фонариком лицо Бурлакова.

— Бурлаков! Где тебя. носит? Там к тебе в гости мамаша приехала.

Его проводили к штабной палатке. Еще на подходе он увидел солдат у палатки и чуть позже услышал песню. Женский голос негромко, но душевно пел под гитару. Коля остановился, но сопровождавший слегка подтолкнул его:

— Иди, иди, тебя же там ждут.

На него зашикали:

— Тихо ты!

— Дай послушать!

— Гарно спивае…

Коля вошел в палатку.

Офицер, стоявший у входа, посмотрел на него, слегка посторонился. За столом, сколоченным из свежих досок, спиной ко входу сидела мама и пела, аккомпанируя себе на гитаре. Песня была грустная, но не от песни, а просто он увидел ее плечи, тонкую шею с завитками русых волос, склоненную набок голову, и тугой комок подкатил к горлу, на глаза навернулись слезы. Коля прикусил губу.

За столом напротив матери сидели подполковник, начальник штаба и Колин командир взвода. На столе стояла бутылка хорошего коньяка, в тарелке лежали апельсины, яблоки, печенье и конфеты.

Подполковник увидел Колю Бурлакова, что-то хотел сказать, но только махнул рукой: иди, мол, сюда, но тихо. На скулах его играли желваки.

Мама кончила песню и затихла.

— Так… — подполковник вздохнул.

— Расстроила я вас? — спросила мама. — Настроение такое, невеселое. Простите…

— Да что вы! Вы посте… замечательно.

— Я в другой раз спою вам что-нибудь повеселее. — Мама ударила по струнам. — Эх, раз! Еще раз! Еще много-много раз! — И, не переставая играть, перекинула гитару за спину. — Вот так! — Она обернулась, мельком скользнула взглядом по стоящим у входа и не узнала Колю. Но тут же обернулась снова.

— О, господи… Коленька!

Он шагнул ей навстречу. Мама кинулась к нему, опрокинув табуретку, обхватила руками за шею и стала целовать, целовать в лоб, глаза, подбородок, щеки.

— Коля, милый! Сыночек мой, родненький мой. Не узнала тебя.

Потом, успокоившись немного, взяла его за руку и подвела к столу;

— Вот. Это мой сын.

Подполковник улыбнулся:

— Мы с ним знакомы. И скажу вам, Наталья Алексеевна, спасибо, что вырастили такого славного парня.

Мама снова целовала Колю.

— А ты, герой, — продолжал подполковник, — не очень-то воображай. Мы тут познакомились с твоей мамой, пока ты там где-то гулял. Мать у тебя, сержант, что надо. Ты ее должен ценить и любить знаешь как? Ну, по глазам вижу, что знаешь. — Он взял свою фуражку. — Пошли потихоньку, товарищи. А вы, Наталья Алексеевна, располагайтесь. Вот койка, постель на ней чистая. У сына вашего увольнительная до утра, так что наговоритесь вволю.

— А может, посидите? — сказала мама. — Еще коньяку немного, а?

— Нет, нет. Вы устали с дороги, да и у нас дела. Надеюсь, завтра еще увидимся. — Подполковник надел фуражку, козырнул и вышел следом за офицерами из палатки.

Коля с мамой остались вдвоем.

Мама посмотрела на него, опустилась па табурет и заплакала.

— Ну что ты, ма? Успокойся, все хорошо. Видишь, я жив и здоров.

— Вижу, — сказала мама, тяжело вздохнула. — Бабушка умерла.

— Что?!

— Я так и знала, что тебе не сообщили. И мне телеграмма пришла с опозданием. Приехала, а ее уже похоронили. Ох, Коленька! Никак простить себе не могу.

Она держала все это время его за руку. Коля осторожно освободился, отошел и лег ничком на кровать.

Мать сидела на табуретке. Потом подошла к кровати и села рядом с сыном. Он не шевельнулся.

— Коленька…

— Помолчи, пожалуйста, ма, — сказал он глухо в подушку. — Помолчи.

За палаткой затих движок. Лампочка под потолком мигнула и погасла. Они остались в темноте.

Коля повернулся на спину:

— Мама…

— Что, родной?

— Расскажи мне об отце.

Она долго молчала, потом сказала тихо:

— Твой отец… Он погиб, Коля. Погиб, когда ты еще не родился. Он был хороший человек. Очень хороший. Большой человек. Ты бы мог нм гордиться.

Хорошо, что он не видел ее лица в темноте.

Осенью, когда вспыхнули березки среди серо-зеленой, как солдатские шинели, тайги и в воздухе залетали белые мухи, мост через реку был поставлен. Добротный, прочный, на бетонных опорах. И по нему прошел первый поезд, пока что, правда, рабочий. Под музыку оркестра тепловоз разорвал красную ленточку и остановился там, где когда-то были землянки десантного отряда.

Полсотни солдат стояли в строю около недавно настланного железнодорожного полотна. У ног каждого стоял чемодан.

В этом строю был и Коля Бурлаков.

Подполковник медленно шел вдоль строя, вглядываясь в лица, потом остановился и сказал:

— Ну вот, солдаты! Я думаю, мы хорошо поработали. И я вам прямо скажу — жаль расставаться с вами. Ей богу, жаль! Ну, да что поделаешь. Я надеюсь, что в памяти у вас навсегда останутся эти года и этот мост на БАМе. Надеюсь, что вы получили хорошую закалку и там, на гражданке, будете так же самоотверженно трудиться на благо Родины, как работали здесь, в десантном отряде. Всего вам доброго, сыпки! И будьте счастливы!

Офицер скомандовал:

— Смирно! Равнение на знамя! Шагом марш!

Строй, чеканя шаг, прошел мимо развернутого знамени и распался около вагонов.

Несколько человек, в том числе Коля, окружили подполковника. Он жадно курил и слушал и не слушал, что ему говорили. Потом повернулся к Коле:

— А может, все же останешься на сверхсрочную, Бурлаков? Вон твой друг остается, — кивнул он в сторону Мартынюка, стоявшего рядом со своей «лапочкой» неподалеку. «Лапочка» была в пальто, которое едва сходилось на круглом животе. — Как же он без тебя? Скучать будет, небось.

— Ничего, утешится как-нибудь.

— Это верно. Ну, а куда ж ты теперь? В теплые края поедешь, погреться?

— Я к маме поеду, товарищ подполковник. В Красноярск.

— Что ж, это правильно. Передавай ей привет! Ну, протай. И подполковник отошел.

Ожидавшие этого Мартынюк и «лапочка» подошли к Коле.

— Эх, все-таки зря уезжаешь, — сказал Мартынюк. — Прапорщикам сейчас самая жизнь. А я тебя никогда не забуду. Детям своим расскажу, как ты спас их отца. Первого мы решили Ваней назвать. В твою честь. Правда, лапочка?

— Правда, — подтвердила «лапочка».

Тепловоз предупредительно загудел. Коля, поколебавшись секунду, обнял Мартынюка, поцеловал «лапочку» в румяную щечку и пошел в вагон.

Коля проехал половину Сибири и сошел с поезда на вокзале Красноярска. Еще в окно он увидел маму, которая с волнением смотрела на вагоны. В руках у нее букет гвоздик. Что-то очень чужое, Коля не сразу понял, что именно, было в пей. Он вышел на платформу и увидел маму со спины, в дорогой шубке и шапочке, в сапожках на высоком каблуке — все это он никогда раньше на ней не видел — вот это и было чужим.

— Мама!

Она порывисто обернулась, подбежала к нему, улыбаясь радостно и вместе с тем виновато, поцеловала сына, вручила цветы и хотела взять чемодан.

— Да что ты, ма? — Коля поцеловал ее в щеку, вернул цветы.

— Пошли? — Мама подхватила его под руку, и они пошли к выходу.

— Коленька, — сказала она у выхода, — я тебя сейчас познакомлю с человеком, который… Ну, в общем, со своим мужем. Ты, пожалуйста… будь с ним… я не знаю…

— Мама, ну не волнуйся ты, я ведь уже не маленький.

— Да. Но как же не волноваться? Он хороший человек, в общем. И, главное, он любит меня, мне кажется. Я думаю, вы с ним подружитесь. Я хотела бы…

Они прошли мимо очереди на стоянке такси туда, где выстроились в ряд частные машины.

Еще издали Коля увидел за стеклом красных «Жигулей» круглое лицо и подумал почему-то: только не он. Но именно он вышел им навстречу из машины.

«Хороший человек» оказался невысоким полным лысеющим мужчиной, лет сорока пяти — пятидесяти. Взгляд его маленьких умных глаз был немного напряженным, но он дружески протянул руку и сказал спокойно:

— Здравствуйте, Коля. Меня зовут Леонид Максимович. Мама, наверное, забыла вам об этом сказать. — И только, быстрый взгляд в сторону матери выдал его напряженность.

— Здравствуйте, — Коля пожал мягкую пухлую руку.

— Давайте ваш чемодан, — Леонид Максимович взял Колин чемодан, обошел машину и открыл багажник.

Мама успела заискивающе взглянуть на сына и спросить:

— Ну как?

Коля неопределенно пожал плечами.

Леонид Максимович захлопнул багажник, зашел с той стороны, куда садятся пассажиры, открыл дверцы и пригласил:

— Садитесь.

Подождал, пока мама и Коля уселись, закрыл за ними дверцы.

Мама обернулась к сыну: вот видишь.

Поехали по улицам города. Движение было интенсивным. Леонид Максимович вел машину со спокойной уверенностью профессионала. Когда выехали на прямую, он наклонился, нажал какую-то кнопку, и за спиной Коли прямо ему в ухо запела «АББА». Коля обернулся, увидел магнитофонные колонки. Повернувшись, встретился взглядом с Леонидом Максимовичем в зеркальце заднего вида.

— Сделай потише, пожалуйста, — сказала мама.

Леонид Максимович послушно убрал звук. Мама обернулась:

— Господи, даже не верится. Если бы ты знал, как я соскучилась, как я рада видеть тебя!

Коля улыбнулся в ответ.

Въехали на длинный высокий мост, под которым стремительно мчалась вода большой и сильной реки.

— Вы никогда не бывали раньше в нашем городе? — спросил Леонид Максимович.

— Нет.

— Он вам понравится. С тех пор, как поставили плотину в Дивногорске, Енисей у нас не замерзает даже в самые лютые морозы.

Остановились у нового многоэтажного кирпичного дома на тихой улице.

— Ну вот, приехали, — сказала мама.

Леонид Максимович перегнулся и открыл ей дверцу.

— Вы идите, а я поставлю машину и принесу чемодан, — сказал он.

— Хорошо, Ледик, а ключи?

— У тебя же свои.

— Ах, да.

Когда они поднимались в лифте, мама сказала:

— Он работает на строительстве. Очень много работает.

Обитая искусственной кожей дверь была заперта на три замка, и маме пришлось повозиться с ними, пока открыла.

— Надо ему сказать, чтобы сменили нижний замок. Все время заедает. Проходи. Раздевайся. Ты прости, но только сапоги надо снять. Эти проклятые ковры так трудно чистить.

Коля снял шинель и повесил на вешалку с зеркалом. Мама еще раньше сняла и убрала в стенной шкаф свою шубку, быстро переобулась в тапочки с белым мехом. Коля сел на пуф, обтянутый той же искусственной кожей, стянул сапоги, размотал портянки и торопливо засунул их в голенище поглубже. Остался в носках. Пока снимал сапоги, успел рассмотреть длинный и стерильно чистый коридор со стенными шкафами, дверцы которых были тоже обтянуты кожей, эстампы на противоположной стене между дверьми. Дверей было много, но Коля разобрался, что комнат, по-видимому, было две.

— Я тебе сейчас Ледика старые тапочки дам, — сказала мама и поставила перед ним вельветовые тапки со смятыми задниками. Коля вздохнул и сунул в них ноги.

— Проходи сюда, — сказала мама, открывая одну из дверей.

В просторной комнате па полу лежал толстый ковер. Мягкий свет сквозь золотистые шторы освещал полировку мебели. За стеклом серванта был виден искрящийся водопад хрусталя. В шкафу напротив — строгие ряды подписных изданий. Плюшевый диван и кресло уютно окружали журнальный столик, на котором сверкала идеально чистая пепельница. В углу стоял большой телевизор, а рядом с ним — длинная тумба заграничного радиокомбайна.

— Вот так мы живем, — сказала с неопределенной интонацией мама и добавила, перехватив взгляд сына: — Ледик обожает музыку.

— Я это уже усек.

— Он тебе не понравился? — встревоженно спросила мама.

— Я этого не сказал. Да что он, девушка, что ли, чтобы мне нравиться?

— Да, конечно. — Мама села в кресло и посмотрела на сына. — А ты стал мужчиной. Садись, что стоишь?

Коля сел в кресло напротив. Спросил:

— Тебе хорошо с ним?

— Понимаешь, мне с ним спокойно. В общем, хорошо, да, потому что спокойно. Это очень важно для женщины. — Помолчала и добавила: — Он мне не изменяет. Я тоже. Я его уважаю… В молодости я наделала много глупостей… — Она осеклась.

Из коридора донесся звук отпираемых замков. Мама вскочила.

— Ох, я забыла совсем! — и выбежала из комнаты.

Коля остался один. Сидел и слушал, как кряхтел, раздеваясь, и о чем-то тихо переговаривался с матерью Леонид Максимович. Наконец он вошел. В тапочках. Сел в кресло, из которого только что встала мама, вздохнул:

— Устаю, как собака.

Мама внесла вазу с гвоздиками, поставила на столик.

— Сейчас будем обедать. — Она собралась было уйти, но Леонид Максимович задержал ее за руку.

— Подожди. Посиди с нами немного.

Давайте сначала обсудим наши дела, чтобы потом уже не возвращаться к ним и отдыхать спокойно.

Мама присела на подлокотник его кресла.

— Мама мне много рассказывала о вас, Коля. Я знаю, что вы хорошо работали на БАМе, это вам большой плюс. Специальность у вас дефицитная пока. С этим все в порядке. Работу я вам уже подыскал. На стройке. Если не лодырничать, у меня можно зарабатывать до трехсот в месяц и более. Жить будете у нас. Но это недолго, я думаю. Мы строителей обеспечиваем квартирами в первую очередь. Так что, пока обживетесь, присмотрите себе невесту, что ж — дело молодое, куда от этого денешься? А там и квартира поспеет. Вот такая программа. Есть возражения?

— Нет, — сказала мама и посмотрела на сына.

— В принципе нет, — сказал Коля.

— Ну вот и отлично. Правда, есть одна небольшая загвоздка. К сожалению, я не могу вас к себе прописать. Мы с вашей мамой не зарегистрированы. На это есть свои причины. Только не думайте что-нибудь такое, вроде законной жены и плачущих детишек. Я ни с кем и ничем не связан, кроме вашей мамы, я ее люблю, но… Пока дела обстоят так, как есть. Мама прописана в общежитии. Но ничего, это я как-нибудь улажу. Ну, а теперь будем обедать.

Обедали в кухне. Молча.

Потом вернулись в большую комнату и молча слушали музыку с заграничного магнитофона.

За окнами было уже темно. Леонид Максимович выключил магнитофон и зевнул.

Коля еще раньше приглядел гитару за шкафом в углу у окна. Достал ее.

— Мама, спой.

— Что ты, Коленька. Я не пою. Леонид Максимович любит хорошую музыку. Он говорит, что я пою по-деревенски. — Она почему-то рассмеялась.

Коля стиснул зубы, но промолчал и убрал гитару на место.

Леонид Максимович встал:

— Завтра рано вставать. Извините. Спокойной ночи. — И вышел.

Мама посмотрела на сына, прикусила губу и отошла к окну.

Коле постелили на диване. До рассвета он лежал с открытыми глазами, потом встал, нашел штаны и гимнастерку, вынул из кармана блокнот и ручку, вырвал листок. «Мама», — написал он. — «Мамочка! Не сердись. Я рад, что тебе здесь хорошо и спокойно. А я уеду. Я тебе напишу. Целую тебя. Коля». — Подумал и приписал: «Привет Леониду Максимовичу».

Леонид Максимович вышел в коридор, когда Коля пытался открыть замки. Он стоял в халате, прикрыв за собой дверь в спальню. Помолчал, потом тихо сказал:

— Что ж, так наверное лучше. — Отпер двери и вышел следом за Колей на площадку. — Вы за маму не волнуйтесь, Коля. Я сделал все, чтобы с ней ничего не случилось.

Коля кивнул и сказал:

— До свидания.

— Прощайте, Коля.

Потом опять была дорога через бесконечные леса и горы.

На кладбище он с трудом нашел могилу бабушки. Надпись на покосившемся кресте почти совсем смыли дожди.

Коля вырубил новый крест, большой и крепкий. Холмик окопал, обложил свежим дерном. К кресту привинтил железную пластинку. На ней автогеном было написано: «Бурлакова Анна Митрофановна. 1906–1976. Господи, она в тебя верила, прими с миром».

Сыпал нудный осенний дождик. Коля постоял у могилы и пошел.

Поминали бабушку дома вдвоем с отцом Леши Горбатова. На столе стояла почти допитая бутылка казенной водки, картошка, сало и соленые огурцы.

Лешкин отец загасил в тарелку окурок, взял бутылку, налил в Колин стакан и себе остатки.

Коля покачал головой:

— Я не буду.

— Ну что ты. Нельзя же так. Пригуби хотя бы. А то я и так один всю бутылку. Ну, еще раз: пусть земля будет пухом бабушке твоей. — Он выпил, утерся тыльной стороной ладони. — Эх, никого уж из них почти не осталось. А какие людищи были, Николай. Какое на своем горбу выволокли! Ведь рассказать какому-нибудь американцу, не поверит. Скажет, такого не может быть, такого человек не осилит. А они нам еще угрожают. Тьфу!

Коля сказал:

— Дядя Володя, вы ведь тогда в пятьдесят четвертом вместе с моей матерью на Братскую ГЭС уезжали, это верно?

— Ну, — нехотя согласился Лешкин отец.

— Что там у нее случилось?

— Что случилось. А ничего не случилось. Работали там, и все. На котловане. Я ведь мать твою любил, Коля. Знаешь, как любил! — Он заскрежетал зубами. — А она, хрен по Волге, встретила там одного инженера. Но и у них ничего не вышло. Кроме тебя, правда. Ну, да дело это прошлое, быльем поросло, а кто старое помянет, тому глаз вон!

— Вы помните, как зовут его, этого инженера?

— Отца-то твоего? А ты что ж — не знаешь?! Володькой его тоже звали. Володька Январев, точно. Да я зла на него не держу. Парень он ничего был. А как говорится, баба не схочет…

— Дядя Володя, — перебил его Коля, — а почему был? Он что, умер?

— Кто? Володька Январев? Нет. Хотя времени-то вон сколько прошло. Ты мне лучше вот что скажи: чего это вам на месте, сукиным детям, не сидится? Медом там, что ли, вам в городе задницы мажут? А? Мой-то покрутился тут после армии и тю-тю, хрен по Волге.

— А где он сейчас? Написал?

— Пишет. Адресок могу дать. И ты тоже? Хлеб да сало все пожрать любят, а кто его делать будет? Дядя? Э-эх! Ну, давай еще по одной на дорожку. — Он тряхнул пустой бутылкой: — Все. Конец. Все когда-нибудь кончается, к сожалению, Коля.

Снежники кружились в свете фонаря и падали, устилая промерзлую землю искрящимся белым ковром.

Коля долго ждал у ворот с надписью: «Абаканская областная автобаза». Шапку и шинель на плечах густо покрыло снегом.

Наконец вдали замаячили белые блики фар в снежном мареве и послышалось рычанье мотора. Из сторожки вышел вахтер в тулупе и сказал:

— Ну, вот и дружок твой пожаловал. Как завсегда, последний. Ты полбанки-то прихватил? А то, поди, он и разговаривать с тобой не пожелает.

— А что он, пьет?

— Все мы пьем. Не пьет только верблюд. А он зашибает маленько.

Машина подъехала к воротам и, скрипя тормозами, встала. За светом фар угадывался большой грузовик. Водитель нетерпеливо посигналил. Сторож махнул рукой:

— Сейчас, сейчас, ишь какой нетерпеливый. Тебя тут человек третий час на ветру дожидается!

Хлопнула дверца. Леша Горбатов спрыгнул на снег, подошел.

— Так. Тебя тут только еще не хватало, — устало сказал он и обнял Колю…

В комнате общежития было тепло. Две койки, стол, застеленный газетой, фанерный шкаф и радио на нем.

Вошли, разделись. По радио неожиданно громко сказала женщина:

— Московское время шестнадцать часов. Передаем…

Леша дернул за провод, голос женщины смолк.

— Сосед мой в рейсе, так что можешь переночевать спокойно. — Леша заглянул под стол, отодвинув ногой стул, потом раскрыл створку шкафа. — Садись, сейчас организуем чего-нибудь. Черт, чайник куда-то провалился.

— Погоди, — сказал Коля. — Машка где?

— Машка? Так ты к Машке приехал? А, ну да. Ну, тогда иди к ней, иди. Я тебе сейчас объясню, как пройти. Это недалеко. Давай. Она будет рада, я думаю.

Ну, конечно, давай, давай. Дружок. Вот как выйдешь сейчас, направо, потом еще раз направо, там будет высокий забор и номер «двадцать семь» на воротах. Крупно, не ошибешься. Поспеши, как раз к ужину и поспеешь. — И добавил, когда Коля уже одетый стоял в дверях: — Только извини, если что будет не так. Назад я тебя не пущу. Понял?

— Понял, — кивнул Коля п вышел…

Высокий деревянный забор, калитка и номер 27 на воротах крупно нарисован.

Коля подошел и постучал кулаком по калитке. В ответ раздался злобный собачий лай. Потом где-то лязгнула щеколда, скрипнули двери. Кто-то шел к калитке.

— Кто там? — спросил мужской голос.

— Маша Воронова здесь живет?

— А что вам нужно?

— Мне нужно ее повидать.

— А кто вы такой? — продолжал допрашивать голос, не открывая калитки. Пес отчаянно лаял. — Да замолкни ты, тварь! — Удар по чему-то упругому и собачий визг.

Коля сказал:

— Да вы хотя бы калитку откройте, не боитесь, не укушу я вашу собаку.

Со скрежетом отодвинулся железный засов, калитка открылась. Перед Колей стоял рослый мужчина лет тридцати с небольшим, в душегрейке и валенках.

— Ну?

— Ответьте все-таки на вопрос: Маша здесь живет?

— И вы мне ответьте, кто вы такой?

В это время за его спиной открылась дверь дома и на крыльце в прямоугольнике света появилась Маша.

— Павел, кто там?

— Вот и я выясняю это.

Коля позвал:

— Маша!

Она узнала его:

— Коля! Коленька!

Мужчина обернулся:

— Что? Еще один друг детства пожаловал?

— Да! — резко сказала Маша. — Да!

И пусть он войдет!

— Ну что ж, пусть попробует.

Мужчина отступил на шаг от калитки и сразу из-за спины его вылез пес, которого он не стал удерживать. С глухим рычаньем нес подошел к Николаю, обнюхал полы его шинели и сапоги и едва заметно вильнул хвостом.

— Сволочь! — сказал хозяин и снова попытался ударить его ногой, но пес увернулся. — Вот тут пускай и стоит. А в доме ему нечего делать! — Он поднялся на крыльцо и бросил в лицо Маше: — Это мой дом! И я хочу в нем покоя! Поймешь ты это в конце концов или нет? — Мужчина ушел, рывком захлопнув за собой дверь.

— Твои, — запоздало сказала вслед ему Маша. — Твой… Все здесь твое, будь ты проклят…

Коля молча смотрел на нее.

Маша спустилась вниз по ступенькам. На ней была шерстяная кофточка поверх платьица или халатика, голова непокрыта.

— Как я рада тебя видеть, если б ты только знал! Как ты меня нашел?

— Леша мне объяснил, где ты живешь.

— Так ты его видел? Как он там? Пьет опять?

— А тебя что, не выпускают отсюда?

Маша усмехнулась:

— Выпускают на поводке. Коленька, что мне делать?

— У тебя дети есть?

— Что? Смешной ты, ей богу… Какие дети? При чем здесь дети? Видишь, дом не достроен, какие тут могут быть дети? Дети. Мы сами были недавно дети. Глупые дети. Мне страшно, Коля.

— Ты не замерзла?

— Нет.

— Знаешь что, подожди, я скоро вернусь.

— Здесь?

— Нет, конечно, иди домой. Я скоро вернусь. — Он повернулся и торопливо вышел, оставив калитку открытой.

Леша не обернулся, когда он вошел. Перед ним на столе стояла бутылка водки.

— А, — сказал Леша, по-прежнему не оборачиваясь. — Пришел все-таки. Ну да… А куда ж ты денешься? Повидал красавицу?

Коля подошел к столу, взял бутылку и разбил ее о спинку кровати. Леша вскочил.

— Ты что?! Обалдел?

Ударив в челюсть, Коля сбил его с ног, а когда Леша поднялся, шаря вокруг себя в поисках, чем бы ударить, сказал спокойно:

— Убью.

Леша посмотрел ему в глаза, поднял опрокинутый стул и сел.

— Ну, что дальше?

Коля вынул ручку из кармана шипели:

— Бумага есть у тебя?

— Какая?

— Обыкновенная. Чистый лист.

— Вон тетрадка па тумбочке.

Коля взял тетрадь, вырвал лист и положил перед Лешей на стол, рядом — ручку.

— Пиши.

— Что писать?

— Директору автобазы. Как она у вас называется?

— Номер два.

— От водителя Горбатова Алексея Владимировича. Пиши! Заявление. Прошу с пятнадцатого числа сего месяца уволить меня с вверенной вам автобазы по семейным обстоятельствам.

— Ты не рехнулся, случайно?

— Пиши, Леша, пиши, пока я тебя прошу по-хорошему…

Тяжелый грузовик остановился около ворот с номером 27. Коля спрыгнул на снег. Постучал кулаком в калитку. Пес снова залился лаем. Снова скрипнула дверь и тот же раздраженный голос спросил:

— Ну, кто еще там опять?

— Это я опять, — сказал Коля.

— Милицию звать, что ли?

— Позовите, пожалуйста, Машу. На минуточку. Я должен передать ей деньги. Ей из дома прислали.

— Черт знает что… Другого времени не нашли? Обязательно ночью? Мария! Выйди.

Калитка открылась. Маша в платке, накинутом на голову, выглянула, удивленно взглянула на Колю, на машину. Коля взял ее за руку;

Она не сопротивлялась. Коля открыл дверцу, подсадил ее в кабину, влез следом сам, и машина, взревев мотором, отъехала.

Из калитки выскочили пес и хозяин с ружьем. Пес помчался вслед за машиной, а хозяин дуплетом выстрелил в снежную муть из обоих стволов. За глухими заборами никто не зашумел, не вспыхнул свет ни в одном окне. Стало тихо. Вернулся пес, лег у ног хозяина и заскулил…

Поднимая за собой снежную пыль, машина мчалась по шоссе.

Маша сидела в кабине между Лешкой, который вел машину, и Колей, привалившимся к дверце. Она смеялась:

— Сумасшедшие! Вы сумасшедшие! Как хорошо! Как я люблю вас, ребята! Боже мой, как я люблю вас!

Всю зиму они работали на прокладке газопровода в тундре. Коля Бурлаков и Леша Горбатов — на трубоукладчиках. Маша — на складе ГСМ. Каждое утро она привозила им на трассу солярку в цистерне, которую тянул на санях трактор. Коля и Леша работали в паре. Тяжелую нитку сваренных труб цепляли кронштейнами и опускали в траншею. Работали и в лютый мороз, и в пургу. Зима и тундра казались бесконечными.

Но все же солнце делало свое дело: в конце марта стало подтаивать, с крыш вагончиков, в которых жили строители, повисли длинные толстые сосульки.

Для Леши Горбатова и Маши выбили целых полвагончнка, и Маша, как могла, организовала там что-то вроде семейного очага. В другой половине был вещевой склад, поэтому в распоряжении Леши и Маши оказался весь вагончик.

Однажды вечером они все трое — Маша, Леша и Коля — смотрели по телевизору хоккей. Когда передача кончилась, Коля стал собираться к себе.

— Ну, мне пора, — сказал он, нехотя поднимаясь.

— Может, чаю выпьешь еще на дорожку? — спросила Маша.

Она заметно располнела за это время, похорошела даже, глаза и жесты ее стали спокойными, плавными, и вообще она стала чем-то похожа на «лапочку».

— Да нет, спасибо, — отказался Коля. — Завтра на смену. Леха, не проспи.

— Постараюсь.

В это время в дверь постучали. Леша спросил:

— Кого там еще нелегкая?

— Горбатов! Николай Бурлаков у вас?

— У нас, у нас. — Леша отворил двери, и с клубами пара в вагончик ввалился парень в заиндевевшей малице. — Бурлаков, тебе радиограмма. Срочная.

— Что такое? — Коля взял у парня листок, развернул и прочел: «Коленька, родной, пожалуйста, приезжай. Скорее. Мама».

— Что это значит? — спросила Маша.

— Не знаю.

— Ты поедешь?

— Конечно, что за вопрос. У вас есть какие-нибудь наличные?

— Есть немного, — сказала Маша.

— Давай. — Коля взял деньги, подхватил полушубок и выпрыгнул из вагончика.

На вездеходе он добрался до ближайшей нефтяной вышки. Здесь он спросил начальника смены:

— Когда за вами придет вертолет?

— Через четыре дня.

— А раньше вызвать нельзя?

— Сынок, ты знаешь, сколько стоит один час полета на этой стрекозе?

— Сколько?

— Восемьсот рублей.

— Я заплачу.

— Приспичило, значит. Все равно на это нужно специальное разрешение.

— Чье?

— Самого Январева.

— Чье?

— Ты что, Январева не знаешь? Чудак. Хозяин тайги.

Коля опустился на скамью, снял шапку и вытер лицо.

— Как мне можно с ним переговорить?

— Попробуй вызвать по рации, только и это не так-то просто.

— Я попробую.

Коля сидел, прислонясь к дощатой перегородке, за которой гудел мотор турбобура, пока по рации пыталась уговорить соединиться с «самим Январевым». Наконец спокойный голос ответил:

— Январев слушает.

Колю толкнули в плечо:

— Говори!

Он проглотил подступивший к горлу комок и сказал в микрофон:

— Товарищ Январев, с вами говорит… бригадир смены укладчиков с газопровода Сургут — Тюмень Бурлаков.

— Слушаю вас, товарищ Бурлаков.

— Мне нужно срочно вылететь в Красноярск. У меня несчастье… в семье.

— Чем я могу вам помочь?

— Разрешите вертолет на пятую буровую вне графика. Я заплачу.

— Подождать немного нельзя?

— Нет. Я заплачу наличными.

— Подожди. — И после паузы: — На седьмую вылетел МИ-6 с трубами, я распоряжусь, чтобы на обратном пути сделал посадку у вас на пятой. Вы меня слышите?

— Да.

— Ты наличными особо-то не разбрасывайся, в несчастье пригодятся. Понял?

— Понял.

— У тебя все?

— Все. Спасибо, товарищ Январев.

— Не за что. Ну, дай тебе бог. Алло? Бурлаков! А как ваше имя-отчество?

Коля молчал. Его опять подтолкнули.

— Алло? Вы меня слышите? Бурлаков!

Коля передал микрофон радисту и вышел. Радист посмотрел ему вслед и пожал плечами. Потом сказал в микрофон:

— Он уже ушел, товарищ Январев.

— Ушел? Ну, ладно. А где Морозов?

Коля стоял на ступеньках, так и забыв надеть шапку. Ветер трепал ему волосы и слезил глаза. Над ним грохотала буровая вышка.

К знакомому многоэтажному дому он подъехал на такси. Время было около полудня. У дома стоял крытый грузовик и толпа, человек десять, женщины в основном. Из подъезда рабочие выносили мебель.

Коля прошел сквозь толпу. Женщины переговаривались:

— Семь лет с конфискацией.

— Как веревочке ни виться…

— А Наталью жалко.

— Чего ее жалеть? Небось, припрятала где-нибудь свою долю.

Коля на лестнице посторонился, пропуская рабочих со знакомыми плюшевыми креслами. Лифт тоже был занят — спускали диван.

Дверь в квартиру была открыта. Коля вошел. Какой-то человек в полувоенном пальто с раскрытой папкой в руках посмотрел на него, но ничего не сказал. Комнаты были пусты, словно раздеты до неприличия. Посредине большой комнаты на чемодане сидела мама в шубе и платке. Она подняла навстречу сыну глаза. Лицо ее было осунувшимся и почерневшим, сразу постаревшим на много лет. Она попыталась подняться. Коля подскочил и помог ей.

Человек в полувоенном пальто, стоявший в дверях, сказал:

— Пора опечатывать квартиру, гражданка Бурлакова. Извините.

— Пойдем отсюда, — сказал Коля.

Мама посмотрела на него сухими, выплаканными глазами.

— Я боялась, ты меня не найдешь.

… Коля посадил ее в вагон поезда, уходившего с того же перрона, где еще так недавно мама встречала его с гвоздиками.

— Коля, прости, но я не могу вернуться в деревню сейчас. Ты меня понимаешь?

— Да. Не волнуйся, мама, деньги я тебе буду посылать, куда скажешь.

— Я тебе напишу. Я… Бог, наверное, меня наказал.

Коля промолчал. Поезд тронулся. Проводница поднялась в тамбур вагона и заслонила маму.

Беда не ходит в одиночку — не зря в народе говорят.

Едва он сошел с вертолета, как знакомый начальник смены с пятой буровой окликнул его:

— Бурлаков! Здорово!

— Здравствуйте.

— Уладил свои дела?

— Ну. В общем.

— А у вас беда на трассе, знаешь?

— Что? С кем?

— Не знаю, с кем. Трубоукладчик там… в плывун подмерзший провалился.

— А тракторист? Жив?

— Говорят, вчера еще жил.

…Он ворвался в больницу, оттолкнул нянечку. Ему кричали вслед:

— Куда в пальто?! Халат!

У дверей палаты дорогу преградил врач:

— Остынь немного, Бурлаков.

— Скажите — что?

— Плохо. Подожди: жена там у него.

Коля снял полушубок, бросил на подоконник.

— Как же это, а?

— Помяло его всего. Если б он сразу выскочил, а он пытался вытащить трубоукладчик. Закурить есть?

— Нету. Если бы я был здесь… Если бы я был с ним…

— Что теперь говорить. Если бы да кабы. Никто ничего не знает.

Дверь в палату распахнулась от толчка, и в коридор выбежала Маша. Лицо ее было заревано. Врач тотчас же вошел в палату и прикрыл дверь за собой. Маша остановилась, посмотрела на Колю, отрешенно так, словно не узнала. Закрыла руками лицо и пошла по коридору. Коля стоял и смотрел ей вслед. Плечи ее вздрагивали.

Вышел врач и сказал:

— Зайди. Но недолго.

Коля вошел в палату. Две кровати. Одна пуста, на другой в бинтах — Алексей. Но лицо не задето, глаза спокойные. Очень спокойные. Тихо сказал:

— Подойди.

— Здравствуй, Леха.

— Здравствую, как видишь, пока…

— Как же так?

— Вот так. Ты только в голову себе ничего не бери. Мерзлота проклятая. И все.

— Ничего, Леха, выкарабкаешься.

— Хрен по Волге, как говорит мой батя.

— Ну ладно, не дури.

— Послушай, я вот вспомнил того дружка твоего, чокнутого после реанимации. А может, он там видел что, а? Как ты думаешь?

— Кончай.

— Скоро кончу.

Вошли врач и медсестра с лотком. Врач сказал:

— Все. Идите, Бурлаков.

— Иди, Коля, иди, — сказал Алексей. — Машка будет дурить, ты за ней пригляди. Обидел я ее. Зря.

Врач вытолкал из палаты Колю.

Похоронили Алексея над рекой на крутом берегу. Постояли над могилой и разошлись.

Коля с Машей шли рядом. Глаза у Маши были сухие.

— Коля, я уеду завтра, ты меня не ищи, — сказала она.

— Почему?

— Потому. Тебе что он перед смертью сказал?

— Про тебя? Чтобы присмотрел, если будешь дурить.

— Я не буду дурить. Не ищи, пожалуйста. Ради Лешиной памяти не ищи.

Два года после Лешиной смерти Николай Бурлаков проработал на Севере. Две зимы и два лета.

Нитку газопровода привязали к Тюмени осенью, накануне ноябрьских праздников.

На улицах натягивали лозунги, вешали флаги и транспаранты.

Бурлаков пришел в управление при параде, в сером финском костюмчике, с новым орденом на груди и с чемоданом. Его спросили в шутку:

— Что, за отпускными пришел? Мал чемоданчик-то — не уместится за два года.

— Как-нибудь. Крупными купюрами, — отшутился он. — Я б хотел узнать, если можно, где сейчас Январев?

— Далеко. В Салехарде. А зачем тебе?

— Так. Поблагодарить за один подарочек.

— А ты открытку пошли. Не в Салехард же из-за этого лететь.

— Нет. Надо лично. Полечу.

— Что же он такое вам подарил? — спросила женщина-бухгалтер.

— Пустяк, в общем-то… Жизнь, — ответил с улыбкой Коля.

— Ну и шутки у вас.

На промежуточном аэродроме он застрял. Метель. Сидел в диспетчерской избушке вместе с экипажем, коротал время, дремал, сидя у стены на полу, и слушал переговоры по радио о погоде. Ничего хорошего не обещали.

— Циклон. Понижение давления. Метель. На ближайшие трое суток, — сказал диспетчер.

Летчики роптали:

— В праздники сидеть тут, а? Вот работка. И под самым Салехардом. Пешедралом можно было бы.

— Говорят, от строителей вдоль трассы вездеход пойдет.

Коля уши навострил, шапку сдвинул с глаз и спросил:

— Когда?

— Через час. А ты что, пойдешь? — спросил его командир экипажа.

— Пойду. — Коля встал.

— Слушай, друг, тогда возьми пакет. — сказал командир. — Авиапочта Январю. Обещал доставить к празднику, да вот…

— Давай. Доставлю в лучшем виде.

Зарываясь в сугробы, вездеход шел вдоль трассы нефтепровода. На просеке, у траншеи, лежали трубы. Их заметало снегом. Однако у реки, где стояли срубы и вагончики передвижной механизированной колонны, вездеход остановился. Подошел рабочий и сказал водителю:

— Глуши свою тарахтелку. Лед тебя не выдержит.

— А если все же попробовать? — вмешался в разговор Николай.

— Один попробовал… Откуда ты шустрый такой? Романтик. С сибирской рекой не шутят. Видишь, люди ждут, — показал он на стоявшие вдоль берега машины.

Зашли в контору погреться. Там накурено — дым коромыслом и полно людей, ждущих переправы.

Пищала рация.

Бурлаков сказал человеку, сидевшему за столом:

— У меня пакет для Январева. Срочный. К празднику должны ему доставить.

— К празднику. Тут у нас сплошной праздник, видишь, из-за переправы. Где пакет?

— У меня. Должен лично.

— Ну, тогда обожди… у моря погоды. — Он обернулся к радисту: — Вызови Января.

— Есть! — Радист склонился к микрофону: — Алло! Салехард? Пэ-эм-ка один вызывает Январева. Есть!

И снова Коля услышал знакомый голос:

— Январев слушает.

— Владимир Петрович, тут для вас пакет, срочный. А у нас река, будь она… — сказал в микрофон человек, сидевший за столом.

— Откуда пакет? — спросил Январев.

— Дай сюда, — протянул человек руку.

Поколебавшись, Коля достал пакет и передал ему:

— Вот. Из Москвы.

— Вскрой пакет.

— Есть. — Человек разорвал веревку, развернул два слоя бумаги и достал целлулоидный диск. — Тут пластинка, что ли…

— Какая пластинка?

— Патефонная.

— Что за черт. А у вас там проигрыватель есть?

— Что? Проигрыватель? Нет.

Тут еще чей-то голос вмешался в разговор:

— Есть! Есть у них проигрыватели, Владимир Петрович.

— Кто это? — строго спросил Январев.

— Я. Пэ-эм-ка шестой. У них там наша машина застряла, а в ней подарки к празднику.

Один из людей, находившихся в конторе, подошел к столу:

— Есть, есть! У меня. Это я — Скворцов.

— Ну, давай быстрей!

— Я сейчас. — Он выскочил из конторы.

Все ждали.

Скворцов прибежал с ящиком быстро.

Его распаковали, вынули проигрыватель, включили в сеть.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил Январев.

— Ставим. Сейчас. — Радист опустил на пластинку адаптер.

Раздалось шипение, и вдруг веселый детский голос сказал:

— «Здравствуй, папа! Папочка, поздравляем тебя с праздником Великого Октября! Папочка! Мы с бабушкой гуляли и зашли в студию звуко… звуко…

— Звукозаписи, — подсказала бабушка.

— Да! Правильно! Я тебя крепко-крепко целую. И маму тоже».

Коля обернулся, увидел лица людей, собравшихся здесь, в конторе. Они стояли, тесно окружив рацию и проигрыватель. Коля стал осторожно, плечом вперед пробираться к выходу.

Он вышел из школы. Было уже светло. Навстречу шли ребята. Девчонки и мальчишки с портфельчиками. Некоторые вежливо здоровались.

Коля по тропинке вышел к замерзшей реке, перешел через мост и поднялся в слободку.

У дома Леши Горбатова его окликнули:

— Николай! — Из калитки выбежал Лешин отец. — Николай! — обнял его. — Ты когда же приехал?

— Вчера.

— А чего ж не зашел?

— Так поздно было.

— А когда зайдешь?

— Вот иду.

— Заходи, заходи. — Старик несколько суетливо раскрыл перед ним калитку, пропустил вперед.

В доме было свободно, светло и тепло. Посреди горницы на коврике сидел толстый двухлетний малыш и, высунув язык от усердия, чиркал карандашом листы оберточной бумаги.

Катерина шуровала ухватом в печи. Встревоженно глянула на вошедших.

— Здравствуйте, — сказал Николай, раздеваясь.

— Здравствуй.

— Вот, — сказал Лешин отец, кивнув на малыша, — видишь?

— Вижу. — Коля присел около мальчика и спросил: — Как тебя зовут?

— Леха.

— А что ты рисуешь?

— Папу.

Коля подхватил малыша на руки, прижал к себе и затих. Малыш доверчиво обнял его за шею.

Content

Трунин Вадим Васильевич Портрет моего отца