Черных Иван Васильевич

Одинцов Михаил Петрович

Крещение огнем. «Небесная правда» «сталинских соколов» (сборник)

Михаил Одинцов

ИСПЫТАНИЕ ОГНЕМ

Глава первая

В бой

Заканчивался второй день войны.

Бомбардировочный полк из-под Киева перелетел на фронтовой аэродром.

Командир полка майор Наконечный, его заместитель по политической части капитан Чумаков обошли новый аэродром — луг, окруженный лесом, проверили размещение техники и ее маскировку. Поговорили с летчиками, техниками, механиками и мотористами: хотели убедиться, что на данном этапе ими все сделано для того, чтобы завтра с рассветом полк мог вступить в бой.

Для Наконечного завтра начиналось уже сегодня с бритья и приведения себя в порядок: командир должен быть всегда командиром.

Гавриил Александрович, посматривая в маленькое зеркальце, давно заученными движениями, не торопясь, старательно намыливал себе щеки. Крупное лицо, большая рука с помазком одновременно в зеркальце не помещались, и от этого он еще больше ощущал свою медвежатость. Неудобство не злило, а пробудило в нем иронию, а затем и воспоминания о жене и ее словах: «Знаешь, ты иногда очень бываешь похож на Тараса Бульбу. Вот рожу тебе сына, и скажешь тогда ему: „…А ну, поворотись, сын, экий ты какой?“»

«Да, сына не успели. Но есть Дашенька. Дашка-промокашка. Надо же так придумать. И откуда это Юрка взял. Видимо, всегда соседские дети и дружат, и ссорятся». Он улыбнулся, вспомнив, как Даша заливалась горькими слезами из-за этой присказки, применяла слезы, как оружие защиты. И помогало. Юрка сразу переходил на примирительный тон и уговаривал: «Ну не реви. Будь мужчиной». На этом инцидент исчерпывался, чтобы через день-другой повториться.

«И зачем я их отправил к сестре в гости? А ведь не хотел, сопротивлялся, но против двух женщин оказался бессилен, пришлось подчиниться большинству. Как там теперь, в Белоруссии? Надо написать, пусть срочно уезжают, только не в Киев, туда тоже возвращаться нельзя…»

Но семейные думы оборвались, а память начала выстраивать цепь событий предыдущего дня.

К своему удивлению, он не мог четко и подробно вспомнить картину первого налета немцев на Киев, так как в это время был занят делами по приведению полка в боевую готовность. Только когда «юнкерсы» уже шли обратно, он понял, что это война.

…Перед вечером фашистские самолеты повторили налет на Киев. Как и утром, «юнкерсы» шли плотным строем, девятка за девяткой, южнее шоссе Житомир — Киев, буквально над аэродромом полка. Не могло быть, чтобы они не видели более полусотни самолетов, стоявших на открытом месте без всякой маскировки. Видимо, немецкие летчики считали их аэродром ложным. Это спасло их и во второй раз.

А что с полком на новом месте?

Связи с постами воздушного наблюдения, оповещения и связи нет. На аэродроме ни одного зенитного орудия, ни одного зенитного пулемета. Одна надежда на турельные пулеметы своих самолетов, но они могут быть использованы только непосредственно над аэродромом. Утром начальнику штаба и командирам придется это разъяснить и заставить их хорошенько организовать собственное наблюдение и дежурство штурманов в кабинах самолетов. Главное, прятать самолеты и людей. Вырыть окопы, в которых можно будет прятаться при бомбежке.

Связь с дивизией пока только самолетом. Линия фронта точно неизвестна. Боевое расположение на завтра поступило в самом общем виде: «По данным своей воздушной разведки вести эшелонированные боевые действия по вражеским войскам. Напряжение максимальное. Донесения при наличии связи по телефону, при отсутствии — самолетом связи».

Что значит максимальное напряжение, если технический состав со старого аэродрома прибыл еще не полностью, а бензина и боеприпасов завезли всего на два вылета?

Как летать? Летчики-истребители не знают наш самолет Су-2[1].

Он вспомнил, как после утреннего налета фашистских самолетов на Киев полк получил приказ: «С самолетов двух эскадрилий снять бомбы и быть в готовности к отражению налета противника на город». Распоряжение вызвало у людей прилив энергии, и работа закипела: бомбы были быстро сняты, пулеметы еще раз проверены, летчики и штурманы с командирами двух эскадрилий изучали возможные варианты будущего воздушного боя. Боя абстрактного, так как ни у кого такой практики не было. Как атаковать — думали сообща. Надеясь на то, что немцы снова придут без сопровождающих истребителей. На второй немецкий налет взлететь эскадрильи не успели. И стали ждать утра.

Получилось же все по-иному…

Наконечный мысленным взором вновь увидел начало рассвета. День не успел вступить в свои права, а ему пришло сообщение: «Идут». Самолеты эскадрилий взлетели и ушли на восток, растаяв в приземной молочной дымке раннего утра.

Ни он, ни другие командиры, находящиеся на земле, не могли с земли руководить надвигающимся боем из-за отсутствия опыта применения радиосвязи легких бомбардировщиков в качестве истребителей, а на своих истребителях И-16 не было радио. Исход боя находился полностью во власти командиров эскадрилий, они будут принимать решения и вести летчиков в бой только по личному зрительному восприятию обстановки в воздухе.

Наконец южнее аэродрома появились на большой высоте обе эскадрильи Су-2, летевших курсом на запад. Решили атаковать врага в строю эскадрилий «девяткой», клином, так как немецкие самолеты имели построение групп тоже из девяти самолетов. Выбирать же цель для атаки командиры будут самостоятельно.

…Небо наполнилось высоким вибрирующим звуком вращающихся на больших оборотах воздушных винтов. Но и тут же к знакомому и привычному звуку своих моторов прибавился новый, более низкий тон. Это басовое и тяжелое у-у-у-у-у было чужим и грозным: приближались немецкие самолеты. В западной части неба в лучах поднявшегося над горизонтом солнца он увидел заблестевшие яркие точки — самолеты. И чуть позже стал различать, где свои, а где чужие. Самолеты начали сближаться, и в это время аэродром заполнился криком людей, наблюдавших за началом боя. Только он не понял слов и выражений, а потом уже и не слушал их, так как сам закричал что-то нелитературное, но потом спохватился и долго чувствовал себя неловко.

Кричали так, как будто это могли услышать летчики в воздухе и исправить ошибку.

На глазах полка головная группа истребителей И-16 атаковала его Су-2, изготовившиеся для атаки немецких «юнкерсов». Он искусал в кровь все губы. От напряжения заболели туго сжатые кулаки. Если бы не заградительный огонь штурманов из турельных пулеметов, то могла эта ошибка закончиться плохо. Как бы там ни было, но пока разобрались, где кто, время было упущено. Су-2 разворотом вышли из боя, а истребители пошли догонять «юнкерсов».

Жаль! Если бы не путаница. Жаль! Всыпали бы немцам. Может, они и не добрались бы до Киева. Но они добрались. Когда самолеты врага развернулись на обратный курс, до аэродрома донесся глухой гул разрывов сброшенных на город бомб, чем-то напоминавший очень далекий, затухающий гром. Люди без команды побежали по укрытиям, потому что никто не знал, чем кончится обратный пролет этой армады. Часть бомб могла быть оставлена и на их долю.

В группе, которая теперь шла уже не единым строем, недоставало нескольких самолетов. Один «юнкерс» отстал. Шел низко над землей, и его атаковали два И-16. Слышались пулеметные очереди. Двухмоторный бомбардировщик «юнкерс» летел тяжело, с креном на правое крыло, а потом, перевернувшись, врезался в землю.

Наконечный вспомнил, как они расспрашивали летчиков с И-16, севших к ним после отражения налета на подбитых самолетах. Оказалось, что они не только не видели, но и ничего не слышали о Су-2, поэтому и приняли их за немецких истребителей.

Лагерный аэродром полка они считали ложным, а стали садиться к ним только потому, что увидели людей на земле и сигналы, разрешающие посадку.

Несостоявшийся бой эскадрилий с немцами обошелся полку в два поврежденных самолета и одного раненого штурмана.

Наконечный опять вернулся ко вчерашним мыслям: «Раз не знали этот самолет летчики-истребители, то, конечно, не знают и зенитчики, и пехотинцы. Поэтому будут нас бить не только немцы, но и свои… И об этом завтра надо будет еще раз обязательно сказать летному составу, чтобы были готовы к худшему. Будем применять сигнал: „Я — свой самолет“, — может быть, это и поможет. Летать-то придется без прикрытия истребителями, хотя в Испании, Китае и на Халхин-Голе, где самому пришлось попотеть, да и в Финляндии, мы убедились, что это не самый лучший вариант. Ну что ж: „На бога надейся, а сам не плошай“».

А потери? Информбюро передало, что за первый день войны было сбито семьдесят немецких самолетов. Сколько же потеряли мы в этой обстановке?

Тяжело будет. В полку всего несколько человек с монгольским и финским боевым опытом, а остальной летный состав молодой, прямо со школьной скамьи. Да и не все прошли полностью программу переучивания на новом самолете. Много смелости и желания бить врага. Все рвутся в бой. Это, пожалуй, самое главное. Ну, а опыт? Не боги горшки обжигают — придет и опыт. Раз надо воевать, значит, будем воевать. И не хуже других. Ох, как важно, чтобы завтра в первом вылете все прошло хорошо!

Подумал, с кого начинать боевые полеты, и решил послать эскадрилью Русанова. Она хоть в полку по счету и пятая, а завтра на вылет пойдет первой.

Мысли увели его в прошлое, к одному из самых памятных боев в Монголии, в котором в его самолет попал зенитный снаряд и ему пришлось сесть на территорию японцев. Когда он заметил вдалеке скачущих к нему всадников, то подумал: «Неужели конец?..» Но тут же увидел подруливающий к нему бомбардировщик. Степь есть степь… Открылся фонарь кабины, и летчик, пересиливая шум от работы двигателей, прокричал: «Все быстрее в заднюю кабину!» Только на аэродроме он рассмотрел своего спасителя: из пилотской кабины по стремянке спускался молодой человек с добродушной улыбкой на округлом лице. Это был лейтенант Русанов, только что прибывший в часть. На аэродроме он с олимпийским спокойствием подал тогда ему руку:

— С благополучным прибытием, товарищ капитан. А я, между прочим, Афанасием зовусь. Разрешите на доклад и чай пить.

Наконечный улыбнулся, вспомнив свою растерянность.

— А меня Гавриилом кличут, — только и смог сказать он, не избавившись еще от состояния неопределенности.

«Да, интересная штука жизнь: Афанасий успел побывать и на финской, а я в местах не столь отдаленных. И вот опять встретились».

Наконечный приостановил бритье. Задумался, сопоставляя доводы «за» и «против» в принимаемом на завтра решении. Потом глубоко вздохнул и вновь взялся за помазок.

Русановцы пойдут первыми. Он и другие поймут, почему именно он. Ну, а насчет истребителей придется решать так: всякий самолет в воздухе не нашей группы — чужой. Условно — самолет врага. Конечно, никто не спутает бочкообразный И-16 или «Чайку» с худощавым «мессершмиттом». И все же… Если по неразберихе даже свой истребитель будет заходить в хвост для атаки, не пускать, отсекать его заградительным огнем. Пусть не лезет… А там посмотрим…

Закончив бритье, Наконечный вытер лицо мокрым полотенцем, потом плеснул из пузырька на ладонь одеколону и, охнув, провел ею по лицу. Убрав принадлежности бритья в чемоданчик, посмотрел на постель: «Все равно ведь не усну, да и грех спать командиру в такую ночь. Надо жене написать. А потом пойду к начальнику штаба в палатку. Может быть, и новости какие-нибудь узнаю. Все пригодятся для раздумья». Снова присел к тумбочке, у которой брился. Взял из летного планшета ученическую тетрадку и вырвал из нее листок в клеточку. Достал конверт с заготовленным адресом. Прикрыл глаза в задумчивой сосредоточенности и размашисто написал:

«Здравствуйте, родные мои, Нюруша и Дашенька!

Пишу вам первое письмо с фронта, а кажется, что прошло много-много времени — целая вечность. Я по-новому сейчас воспринимаю свое нежелание отпускать вас и свою тревогу на вокзале. Наверное, предчувствовало беду мое сердце. А теперь и не знаю, что было бы лучше. Знаю, что война коснулась нас всех и уже разлучила тысячи семей. Бомбы летят и на Белоруссию. Если еще не уехали, примите все меры. Надо уезжать подальше, сестра тебе поможет. Береги себя. Если вы будете в безопасности, мне будет легче.

Нюронька, несколько мыслей для тебя: молодежь говорит о скорой победе. Я думаю, что это результат непонимания того, что происходит… Тяжело нам всем будет.

Поцелуй дочку. Пишу и думаю: где вы? как вы? найдет ли вас мое письмо?

Целую вас крепко и с нетерпением буду ждать от вас весточки. Будем надеяться. Ваш папка. Я очень люблю вас, родные мои женщины».

Наконечный запечатал письмо и, как бы отвечая на свои мысли, написал на обратной стороне конверта: «Коли адресат уехал, знающего о его месте нахождения прошу переслать письмо по новому адресу».

В темноте лесной опушки штабная палатка, разогретая внутренним светом, показалась Наконечному большим кристаллом. Он бесшумно вошел в нее и увидел в сизой паутине табачного дыма одиноко сидящего майора Сергеева — начальника штаба полка. Его большелобая, коротко стриженная голова в глубокой задумчивости склонилась над большим столом. Он что-то писал.

— Чем озабочен штаб?

— Да так, мысль одну оформляю, командир. Восстанавливаю на карте нашу государственную границу 1939 года. На этом рубеже, возможно, сохранились старые оборонительные укрепрайоны. Если они целы и войска смогут их занять, то тут у немца возможна серьезная заминка с наступлением. Поэтому мне думается, что разведку завтра нужно проводить по двум направлениям: первое — искать колонны врага, определить направление их движения и количество. Где их передовые части, чтобы посмотреть, как развиваются события. Второе — изучать район старой границы.

Наконечный улыбнулся и ответил:

— Молодец! Быть по сему. Командир не спит, и штаб работает. Давай вызывай разведчиков. Пора ставить задачу. Утро себя ждать уж долго не заставит.

Вошел заместитель по политчасти:

— Вижу, и командир, и штаб тоже не спят. Ходил я снова по стоянкам самолетов: ни в одном шалаше не спят. Люди накалены до предела. Разговаривают о жизни. О доме. О войне. И все ждут завтра, вернее, рассвета сегодняшнего дня… Я принес газетные стихи Малышко, может быть, их как призыв на КП повесим? Правда, пришлось их к нам приспосабливать.

Наконечный взял лист бумаги из рук Чумакова и вслух прочитал:

Враг посягнул на землю, на границы,

Зажег войны пылающий пожар.

Народ, в ружье! В полет, стальные птицы!

Врагу ответим ударом на удар!

— Ну что ж! Стихи не очень, но по существу. Годятся. Давайте пишите.

В шалаше у летчиков густая темнота пахла сеном. Матвей Осипов, сняв сапоги и положив ремень с пистолетом и летный планшет под голову, лежал на спине с закрытыми глазами. Плексиглас планшета приятно холодил высоко стриженный затылок, и от этого не спалось.

Настойчивые попытки Матвея сосредоточиться на завтрашнем дне были напрасными. Мысль рвалась: предстоящие боевые действия все время перекрывались картинами прошлого. То он видел себя маленьким, то вдруг студентом техникума, то курсантом аэроклуба, совершающим свой первый полет.

Чем выше поднимался самолет У-2[2] в дымчатый голубоватый воздух, тем больше было его удивление и восхищение бескрайностью, игрой светотеней внизу на всхолмленной невысокими зелено-синими горушками земле. А вверху кругом было еще более бирюзовое и глубокое небо.

Маленькая двукрылая стрекоза с блестящей пятиконечной головкой стосильного мотора, старательно вращая усиками пропеллера, не летела, а купалась в солнечной прозрачности. Душа его тогда до краев наполнилась неведомой доселе радостью, и он вспомнил певуче-задумчивые и величаво-гордые стихи, что учили в школе:

Кавказ подо мною, один в вышине

Стою над снегами у края стремнины.

Орел, с одинокой поднявшись вершины,

Парит неподвижно со мной наравне.

Однако самое непонятное для него началось, когда инструктор начал выполнять пилотаж. Руки намертво вцепились в борта кабины, широко раскрытые глаза ничего не могли ему дать для мысли. Откуда-то издалека слышались слова инструктора, но смысл сказанного голова отказывалась понимать. Сначала земля показывалась ему то одним, то другим боком, и его прижимало к сиденью. Затем, как в какой-то пляске, перед глазами, меняясь местами, проносились земля — небо, земля — небо… И с этого момента время начало отсчитывать его летные часы.

Первый самостоятельный полет. Он пришелся на середину лета и по времени совпал с боями у озера Хасан. Эти события и обстановка на Западе еще больше возвысили в его глазах значимость летного дела. Обстоятельства потребовали принятия окончательного решения: зачем и для чего он летает? Ради спортивного увлечения или это будет профессия на всю жизнь?

Всего три года, а сколько свершилось: техникум, завод, аэроклуб, военная школа летчиков, Вязьма, Киев. И вот — война.

Что же, Матвей, ты знаешь о войне? Ничего, кроме того, что слышал от командира за эти два дня.

Слышать — одно. Видеть — другое. Понимать — третье. Уметь — четвертое. Все эти понятия у тебя пока существуют отдельно. Да и врага ты пока не знаешь даже теоретически. У тебя четыре лобовых пулемета, есть стрелковый прицел. Но ведь ты, отлетав в школе последовательно на трех типах самолетов, с них на полигоне не стрелял. Учили только из винтовки три раза на стрельбище. У штурмана пулемет. Он из него не стрелял. Четыреста килограммов бомб. Бомбили на полигоне один раз, сбросив две бомбочки в двух заходах на учебную цель.

Как же оцениваешь ты сейчас себя и экипаж перед завтрашним первым боевым вылетом? Какой ты вояка?

А никакой! Я гражданский человек в военной форме. Человек, умеющий кое-как летать днем при солнышке. И не имеющий никакого понятия о войне…

Удастся ли мне научиться? Отведется ли мне для этого время? Полет — праздник. Завтра он заменится тяжелой и опасной работой.

Боится ли он? Пока нет… Неведомое сегодня не имеет цвета, запаха, звука, боли, горя и радости.

Я не ощущаю еще этих граней, как и не вижу рубежей между победой и поражением, между продолжением жизни и смертью. Повезет — буду учиться, стараться быстрее все понять.

В шалаш просочился серый рассвет. Совсем близко взревел мотор. Матвей сел, посмотрел на своих товарищей, которые молча лежали с открытыми глазами.

— Наверное, разведчик взлетел, — сказал Матвей, так и не поняв, спал ли он.

Начался третий день войны…

За предыдущие два дня майор Наконечный рассказал летчикам все, что увидел и прочувствовал в боевых полетах. Все, что удержала его память из рассказов о боевых действиях товарищей. Поясняя рисунком на листке бумаги ту или иную мысль, реально виденную им обстановку в воздухе, он передавал свой опыт без назойливых нравоучений, а иногда и шутил. Неудачи, гибель своих товарищей в боевых полетах объяснял спокойно, чисто профессиональным языком, не нажимая на эмоционально-психологическую сторону происшедшего. Разбирая удачи и промахи в боевых действиях, он просто доводил до сознания своих слушателей цену ошибки, где мерилом стоимости их были человеческие жизни, разбитые и сожженные самолеты. В этих тактических эпизодах летный состав полка видел свои будущие боевые полеты.

И вот теория закончилась.

Осипов шел к самолету, не ощущая в себе привычной легкости, и повторял Носову полученные указания на вылет. Пересказывал для того, чтобы еще раз убедиться, что оба запомнили их одинаково и не допустят ошибок.

Матвей ощущал в себе какое-то необычное возбуждение, приподнятость и понял, что это и есть волнение, которое испытывает боец перед атакой или боксер перед началом боя. Это самое главное. Не напрасно так много и подробно об этом волнении говорил командир. Это «нечто» могло помочь в бою мгновенно оценить обстановку, предугадать возможный ход в действиях врага и подсказать целесообразное, неожиданное для противника, твое, именно твое, правильное и разумное решение. Но это «нечто» может перерасти в страх и победить в общем-то решительного, нетрусливого человека, превратить его в убегающего или парализованного зверя, который, кроме спасения своей жизни, ничего уже перед собой не видит и не понимает.

Чтобы справиться с этим волнением, Матвей начал старательно проверять готовность самолета к вылету.

И техник не торопил его. Иванов успел побывать на финской, и ему лучше, чем летчику, были известны состояния людей перед боевым полетом: пришлось видеть и подбитые самолеты, раненых и погибших людей. Отвечая на вопросы Осипова, он думал о том, какая судьба ждет их экипаж…

Летчик — совсем мальчик, нет и двадцати лет. Если бы не военная форма, студент-первокурсник, вытянувшийся юноша, начавший набирать мужскую силу. В меру грамотный и общительный. Но для войны этого мало. Как-то будет?.. Когда они сообща осматривали штурманский турельный пулемет, он как бы между прочим проговорил:

— Главное, командир, не отрывайся от ведущего и никогда не возвращайся с пустым пулеметом домой. Оставляй в ленте хотя бы на одну очередь — она может долгой жизнью обернуться.

В работе волнение понемногу улеглось. Самолет был в идеальном порядке. Все на своих местах: пулеметы готовы к бою, бомбы в кассетах. Перед тем как надеть парашют, Осипов в шутку спросил штурмана:

— Саша, что-то ты уж очень внимательно рассматриваешь свое спасательное средство. Думаешь, на нем к земле добираться придется?

Носов шутку не принял:

— На самолете нужно добираться, товарищ командир. И на свой аэродром. Такой способ надежный и узаконенный.

— Ну, хорошо. Постараемся. А то инженерная служба на нас обидится. Давай садиться. Командир полка уже в самолете…

Зеленая ракета.

…В первый боевой вылет экипаж Осипова пошел левым ведомым у Наконечного, а второе звено вел в бой старший лейтенант Русанов. Самолеты шли на запад на высоте сто-триста метров, шли над лесами, вдали от шоссейных дорог. Командир то снижал группу к земле, чтобы ее не было видно издалека, то набирал несколько сотен метров для лучшей ориентировки на местности. По расчетам, сейчас где-то слева должно быть шоссе, идущее с запада к Луцку. Это прямая и самая ближняя дорога на Киев. По этой дороге фашистские войска устремились в глубь Украины.

Наконец, слева на горизонте появилась пыль. Значит, там идет движение. Сейчас будет разворот на цель… Верно.

Командир развернул группу и пошел с набором высоты на шоссе. Осипов отошел влево от командира, увеличив дистанцию и интервал между самолетами до тридцати метров. Он опустил свой самолет ниже командирской машины метров на пять, так, чтобы были видны бомболюки. Когда они откроются на командирской машине, нужно будет открыть люки и своего самолета. Штурман эскадрильи будет один прицеливаться за всех. Когда он сбросит бомбы, нужно сбросить свои.

Носов не смотрел на самолет ведущего, а был занят своим турельным пулеметом и осматривал воздух сзади группы — искал самолеты врага и разрывы зенитных снарядов.

Вот справа впереди с дороги поднялся разноцветный веер, который оборвался правее, впереди самолетов. Он впервые увидел зенитный огонь, но понял: дистанция до самолетов еще велика. Немцы, видимо, сделали поправку, а может, самолеты вышли на пристрелянную дальность, и грязная вата разрывов оказалась внутри группы. Ведущий самолет довернулся влево градусов до пятнадцати, и сразу открылись бомболюки.

— Саша, люки!

Самолет вздрогнул, стало слышно, как забурлил воздух в открытых створках бомбоотсеков. Даже на ручке управления появилась новая вибрация.

— Бомбы!

Запахло порохом. Контрольные лампы на приборной доске Матвея погасли, значит, бомбы ушли. Люки закрылись, и в самолете снова стало тише, а мелкая дрожь на управлении пропала.

Теперь не отстать. Сейчас командир будет пикировать вдоль колонны, начнется штурмовка.

Самолет ведущего с левым разворотом пошел вниз. Прямо в прицеле — шоссе, на нем машины и машины. Это враги.

Наконечный открыл огонь. Выдерживая место в боевом порядке, идя рядом у крыла ведущего, Осипов повторял все действия своего майора. Командир открывал огонь, и Матвей тоже нажимал на гашетки своих пулеметов, в ответ на это четыре ШКАСа послушно рычали, выплевывая лавину раскаленного металла — сто двадцать пуль в секунду. Наблюдение за командирской машиной не позволяло Матвею все внимание сосредоточить на цели. Но он видел по трассам пуль, что огонь из их звена полностью перекрывал дорогу, где был враг.

Эскадрилья вернулась из своего первого боевого задания без потерь. Два самолета в звене Русанова имели пробоины от зенитного огня противника. Когда экипажи докладывали майору Наконечному о выполнении задания, об исправности авиационной техники, он, как именинников, каждого летчика и штурмана поздравил с первым успешным выполнением боевой задачи. После доклада последнего экипажа командир торжественно произнес:

— Сегодня вы с честью выдержали первое боевое испытание. Но не забывайте, что воевать — это значит непрерывно учиться.

Командир сделал небольшую паузу, еще раз окинул взором каждого и продолжал:

— В каждом удачном вылете и даже при неудачах, а на войне всякое бывает, надо всегда искать главное, что явилось условием успеха или привело к поражению. В этом будет залог нашей грядущей победы. Поздравляю всех с боевым крещением. Этот вылет будем считать исключением из правила, так как попадать нам от врага тоже будет. Но пусть не ослабнет наша воля и не устанут сердца ненавидеть врага. А теперь готовить самолеты к новому вылету. Бомбовая зарядка по шестьсот килограммов.

Командир и штурман ушли докладывать на командный пункт полка о результатах первого боевого вылета.

…После ухода командира Осипов взял Носова за руку:

— Саша, пойдем посмотрим, что там за пробоины, ведь это первые в наших аэропланах.

Пошли.

За первыми потянулись и другие экипажи.

У самолетов толпа: техники, штурманы и летчики, прилетевшие из боя и не участвовавшие в вылете. Людей влекло сюда не праздное любопытство. Пробоины на самолетах — это раны, хотя и бескровные, но первые раны полка.

Наконечный, уточнив обстановку, теперь поднимал в воздух другие эскадрильи.

Солнце стояло в зените.

Пятая эскадрилья ушла во второй полет, теперь уже девятью самолетами, в то время, когда взлетевшие после них еще не вернулись домой.

Как нельзя в одну реку войти дважды, так невозможно сделать и двух одинаковых полетов, тем более на войне.

Но ни Осипов, ни Носов, ни каждый в отдельности, ни вместе, как целый экипаж, не успели за краткостью времени между вылетами оценить и осмыслить увиденное и услышанное. Не успели и послушать себя внутренне, оценить себя как бы со стороны.

Осипова и Носова порадовали высокая оценка вылета командиром и поведение людей, но не удовлетворили.

И они, садясь снова в самолет, договорились, что вечером они честно расскажут друг другу все, что чувствовали и как реагировали.

Второй вылет и новое волнение, новые особенности, новое «я» и новое «мы».

Первый вылет был трудным. Он таил в себе много неизвестного. Но у него имелись и свои преимущества, потому что первого налета враги не всегда ждут, и поэтому у командира в резерве внезапность как главное условие успеха. А сейчас Русанов вел своих людей в уже растревоженный муравейник. Сейчас в том районе фашисты напуганы, у них есть от бомбардировок потери, и они будут со злостью защищаться и с земли, и с воздуха.

На самолете все было в порядке. И Русанов прислушивался к себе, к своему состоянию, к своему волнению. Старался справиться со своей возбужденностью, но, видимо, это было непросто — волнение не проходило. Он был верен своему принципу — зря не рисковать, и сейчас «девятка» низко неслась над перелесками и полями. Желто-зеленые пятна земли с паутиной дорог и дорожек, вспыхивая у горизонта в горячем мареве миража, быстро летели под самолет, вырастая до реальных размеров, и сразу исчезали под крылом. В его мысли вклинился голос штурмана эскадрильи:

— Командир, обойдем городок стороной, чтобы не пугать жителей.

— Добро…

Русанов начал разворот; из-под левого крыла земля ушла вниз, горизонт косо перечеркнул лобовое стекло фонаря и поплыл налево.

Разворот закончился, и земля опять полетела прямо под моторный капот.

Наконец показалась война. Он увидел пыль, пожары и большие полосы серого, черного и коричневого неба. Там люди убивали друг друга, но делали они это с разными целями: одни были на своей земле и защищались, а другие, ворвавшись в чужой дом, были истинными бандитами.

…Эскадрилья находилась над полем боя, но бомбить здесь было нельзя. Сражающиеся стороны тесно сошлись друг с другом, можно было ошибиться.

Эскадрилья легла в правый разворот, а земля каруселью пошла влево.

И сразу впереди появились грязно-серые хлопья зенитных разрывов, которые стремительно неслись навстречу группе.

Самолеты прошли огневую завесу, и Русанов увидел вражескую колонну, подходящую к линии фронта.

— Штурман, вывожу тебя прямо на войска. Смотри в прицел… Разворот закончил.

— Еще три градуса вправо!.. Так. Хорошо. Открыл люки… Еще градус вправо. Хорошо!.. Бомбы.

Комэск глубоко вздохнул, оторвал взгляд от приборов и теперь, плавно уводя эскадрилью от разрывов зенитных снарядов в сторону, стал быстро осматриваться кругом. Убедившись, что истребителей врага не видно, а все самолеты в группе на положенных им местах, он дважды качнул свой самолет вправо и посмотрел на левое звено. Звено приняло команду и стало переходить на правую сторону строя. Когда оно скрылось под самолетом Осипова, комэск начал крутой левый разворот, чтобы зайти на штурмовку той же колонны, которую только что бомбил. В этом он видел определенную целесообразность: во-первых, там сейчас есть потери и поэтому определенная паника, во-вторых, можно посмотреть, куда упали бомбы.

Быстро развернув свое звено на двести градусов, спросил:

— Николаич! Как там сзади?

— Истребителей нет, звенья в колонне.

— Добро! Сейчас пойдем в пикирование.

Но немцы уже приготовились к встрече. Между войсками врага и самолетами стояла в небе огневая завеса. И Русанову пришлось снова идти сквозь огонь.

Он попытался увидеть зенитки, но не нашел, откуда они вели огонь. Выругался по этому поводу вслух, а потом сказал штурману:

— Ныряем под разрывы!

— Давай, давай, сзади нормально!..

Начал разворот на цель и, отдав ручку от себя, увел свое звено вниз. А когда проскочил рубеж огня, понял, что бьют откуда-то сбоку.

Поймал в прицел стоящие близко одна к другой машины и, нажимая на гашетки пулеметов, спросил:

— Как там?

— Одно звено проскочило. Идет левее. Второе тоже. Еще левее.

— Добро. Выводим из атаки.

— Ах, мать их поперек дороги! Командир! Кого-то сбили из левого звена. Смотри слева.

Русанов оглянулся, и сердце его тревожно и судорожно сжалось. Су-2, объятый пламенем, вращаясь через крыло, пологой траекторией шел к земле.

— Смотри за воздухом. Может быть, истребители?

— Смотрю, но кругом чисто.

Комэск еще раз оглянулся назад, и в это время над лесом сначала поднялся столб огня, а потом черный траурный тюльпан дыма.

Никто не выпрыгнул.

В эскадрилье стало на один экипаж и самолет меньше.

Еще полторы минуты полета на малой высоте, когда, возможно, по тебе стреляют из пехотного оружия, и восемь самолетов вышли на свою территорию.

…Командир угрюмо насупился и молча выполнял положенную работу, думая о первой командирской потере.

Он мысленно представил состояние молодежи, которая впервые видела, что в боевом полете может быть и так. До этого момента этот элемент войны они представляли чисто теоретически. А теперь у каждого своя печаль и свои слезы, свой страх и свои сомнения. Но он был уверен, что, пройдя через них, молодежь будет только сильнее.

Русанов еще раз вспомнил свои действия над целью в первом и втором заходах и не нашел в них каких-то просчетов и ошибок. Разве что повторение его маневра звеньями при штурмовке позволило зенитчикам осмысленнее вести огонь. Но этот элемент атаки неизбежный. Самое плохое было в том, что не видно было, откуда велся по ним огонь.

Осмотрел идущих в группе, и снова иглой виноватости кольнуло сердце. Видать, сердце командира на смерть подчиненных в бою отзывается болью дважды: первый раз как человека, а второй раз как начальника. И от этого ему вдвойне больно и трижды тяжело, так как любая потеря всяким рассматривается через призму собственной совести, через суд твоих подчиненных и старших начальников.

Но Русанов и люди, идущие рядом с ним, еще не знали, что дома, на фронтовом аэродроме, их ждут новые моральные тяготы и новые печали: из четырех эскадрилий, ушедших на выполнение задания, только одна прилетела обратно без потерь. Позже, правда, выяснилось, что не вернувшиеся с боевого задания погибли не все.

Полк получил первый опыт и жестокое боевое крещение. Полк вошел в бои.

Командиры ушли на командный пункт, а Осипова вновь потянуло к израненным самолетам… Не один он настороженно рассматривал иссеченные осколками, испачканные копотью разрывов машины, пахнущие дымом и человеческой кровью кабины.

Возбужденно частило у Матвея сердце, стыла спина и напрягались на ней мышцы от ощущения рядом стоящей опасности. От того, что его воображение соединяло видимое с представлением о собственной гибели в дыму взрыва. Исчезновением неизвестно куда.

После разбора летного дня Осипову хотелось побыть одному. Сказав Носову и Русанову, что ему нужно пойти на самолет и кое-что решить там с техником, он ушел в лес и, присев на пеньке, попытался по свежему впечатлению еще раз проанализировать свои действия и вылеты других групп.

Как далекую детскую сказку с чудесными землями, волшебниками, коврами-самолетами, вспоминал сейчас Осипов свои аэроклубовские, школьные да и полковые полеты в мирном небе. Сейчас его юношеская восторженность, простая человеческая радость ощущения полета столкнулись со злом, с кровью и смертью его товарищей. Сегодня с двумя полетами на боевые задания кончилось для него и авиационное, и воинское детство, он стал окончательно взрослым. Всматриваясь в себя, он не без гордости думал, что из двух первых испытаний он вышел, как подобает мужчине: он не ведает страха и, в общем-то, действовал правильно.

Вспоминая разбор и потери полка в воздушных боях, он силился найти какую-то панацею от случайности, так как не соглашался с тем, что его жизнь и жизнь экипажа зависят от случая.

Его больше всего поразило стечение обстоятельств на боевом курсе в эскадрилье Митрохина, о которых тот докладывал на разборе. Он как командир ничего не смог предпринять и потерял сразу два самолета.

Матвей вытащил блокнот из кармана и записал: «Когда эскадрилья вышла на боевой курс, их встретили два „Мессершмитта-110“. Прошли на пересекающихся курсах и сразу зашли в хвост группе. Заняли дистанцию метров семьсот, уравняли с бомбардировщиками скорости и открыли стрельбу. Для 20-миллиметровых пушек истребителей дистанция посильная, а для наших пулеметов велика.

Что делать? Уйти с боевого курса? Но второй раз на цель не пустят, да могут и у врага подойти новые силы, тогда будет еще хуже.

Надо маневрировать! Но штурман уже начал прицеливание. Маневр означал бы отказ от выполнения задачи в первом заходе.

Решили бомбить.

Пока дошли до цели, до сброса бомб, двоих сбили: одного на фланге группы, а второго в ведущем звене. В ведущем звене сбили не командира, наверное, просто по ошибке, потому что истребителю было безразлично».

Он снова вспомнил слова Наконечного, сказанные им в «прифронтовой академии»: «Между прочим, имейте в виду, что мы, бомбардировщики, всегда знаем, куда и зачем идем. А истребители врага не знают, когда, где, сколько и куда мы пойдем. Поэтому мы, бомберы, нападающая сторона, всегда имеем тактическое преимущество, какую-то внезапность появления. А это уже не так мало в нашей жизни. Мы всегда идем готовые к бою с истребителями, а им, увидев нас, нужно еще оценить обстановку, принять решение на бой и занять исходную позицию для атаки. На все это уходят минуты, но они могут оказаться решающими и в нашу пользу. Главное, что вам надо запомнить: в любой обстановке, а в бою с истребителями в особенности, нужно действовать и воевать без паники. Держаться за командира, а он вас не бросит в беде».

Правда, этот оптимизм после первого дня боев воспринимался Матвеем настороженно, но он все же был уверен в его незыблемой правоте.

Последующий анализ воздушного боя Митрохина вновь дал Осипову право на использование оптимизма Наконечного.

После сброса бомб оставшаяся семерка начала активный маневр и ушла на бреющий полет. И это обстоятельство уже не позволило даже тяжелым двухмоторным четырехпушечным истребителям немцев использовать свое преимущество в дальности действительного огня и скорости.

С больших дальностей они не смогли больше поразить бомбардировщиков, а в ближний бой, где их могли достать турельными пулеметами, идти не захотели. Дальнейшая перестрелка не принесла успеха ни одной из сторон.

Потеребив белобрысую, по-детски свисающую на лоб челку, Осипов спросил себя: «Неужели немцы знают, что калибр наших пулеметов 7,62 миллиметра, а дальность действительного огня всего шестьсот метров?» И еще один вопрос: «А как бы ты решил задачу в такой обстановке?»

Он закрыл глаза, пытаясь представить бой, и записал:

«Наверное, действовал бы так же. А эта первая встреча с истребителями для эскадрильи была и самая трудная. Ведь пока никто не знает в полку реальной тактики немцев в воздушном бою».

Потом продолжил нить своих рассуждений:

«В этом вылете у Митрохина были не только потери, но и победы: Митрохин не ушел с боевого курса и сбросил бомбы на цель; значит, немецкие истребители не выполнили своей задачи полностью, не сорвали бомбометание. А раз так, то надо считать, что бомбы упали на войска и там потери больше».

И еще в одном выводе укрепился Осипов:

«Бреющий полет — тоже оборонительное оружие в воздушном бою с истребителями».

Воздушные силы (до пятисот самолетов), группа армий «Юг», должны были уничтожить советские войска на Правобережной Украине, выйти на Днепр, захватить переправы через него в районе Киева и южнее, создав предпосылки для последующих операций восточнее Днепра.

Будет установлено, что в полосе Юго-Западного фронта немецкая группа армий «Юг» нанесла главный удар южнее Владимир-Волынского. Лавина немецких танков при поддержке авиации двигалась на восток, а на Луцко-Ровенском направлении немцы ввели в сражение 19 дивизий (из них 5 — танковых) против 9 дивизий Красной Армии. Потом станет известно, что люди полка Наконечного принимали самое активное участие в танковом сражении начального периода войны, в котором с двух сторон участвовало до двух тысяч танков. Оставшиеся в живых уже после войны поймут, чем объясняются их тяжелые потери в районе Дубно, Ровно, Сарны.

Но летчики и штурманы эскадрильи Русанова тогда не знали всего этого. Они видели под своими самолетами только маленький район боевых действий, точнее, видели только районы целей. Воздушные разведчики видели дальше, знали, разумеется, больше, но обо всем виденном докладывали только командованию полка. Летному составу, наверное, было легче, потому что он регулярно получал информацию о линии фронта, знал, где передовые части фашистов. Техники же многого не знали. Неизвестность же порождала излишнее напряжение и постоянную настороженность.

Экипаж Осипова получил задание на разведывательный полет. Хотя вся их фронтовая жизнь укладывалась в два дня, а точнее, в пять боевых вылетов, их считали уже опытными бойцами.

…Самолет шел на запад. Он то прятался в нижнюю кромку облаков, то выходил из нее. Штурман Носов пока еще уводил самолет в тыл к врагу, к дальнему рубежу района разведки. Он вел экипаж в стороне от дорог и боев, чтобы потом, начав разведку из тыла врага, получить тот выигрыш, которым жив разведчик, — внезапность. Матвей, управляя самолетом, молчал и думал, что сейчас самое главное — как можно дольше удерживать самолет в облаках на заданном курсе. Это требовало большого напряжения, потому что в облаках он до этого не летал. Ему вспомнился Киев, его родной довоенный городок, в котором в последнюю предвоенную зиму они, молодые летчики, под руководством Афанасия Михайловича Русанова учились на тренажерах основам слепого, приборного полета. Хорошо, что учились, но плохо, что мало. А вот сейчас, в этом полете, он понял, что это «мало» может стоить невыполнения задания и даже жизни.

Когда самолет в облаках переставал слушаться летчика, он отжимал от себя ручку управления и выходил под облака. Взгляд на землю был для него все равно что глоток воздуха для искателя жемчуга после долгого пребывания под водой. Но после нескольких глубоких вдохов Матвей снова набирал высоту и уводил самолет в переливающуюся разными оттенками спасительную белую муть.

Наконец захождение в тыл было закончено, и самолет уже летел ниже облаков.

Начали осматривать проселочные дороги и шоссе с запада. Войск противника было много. Все двигались на восток. На проселках стояла густая пыль. Фашисты не ждали советский самолет из своего тыла, поэтому зенитный огонь открывали поздно и разрывы снарядов оставались позади.

Носов то включал фотоаппарат, то проводил записи увиденного прямо на карте. А Матвей, выжимая из самолета максимальную скорость, пристраивался в кабине по-всякому, чтобы видеть, что делается в воздухе, особенно за хвостом. Не увидишь — проиграешь бой. Увидишь — есть шанс обмануть, сманеврировать и отстреляться, а может, и уйти в облака.

— Командир, — сказал Александр, — еще тридцать километров — и наша территория, точнее, ожидаемая линия фронта.

— Понял, Саша! Если закончил район, давай пройдемся по колонне пулеметами.

— Сначала слушай меня. Бомбить буду. Бомбы-то еще целые. Доворачивай на левую дорогу и ложись вдоль нее. Серию брошу без прицеливания. Колонна длинная. Затем твоя будет очередь. Постреляй.

Бомбы ушли на колонну. Защелкал фотоаппарат. Через несколько секунд самолет потрясло от разрывов бомб, и люки закрылись.

— Саша, смотри за воздухом!

— Принято, командир. Смотрю.

Прифронтовая зона всегда насыщена войсками и техникой, поэтому искать врага долго не пришлось. Справа, на проселочной дороге, была видна колонна крытых и открытых больших грузовых машин с пехотой и пушками на прицепах. Осипов довернулся вправо и пошел в атаку. Закончил стрельбу, вывел из пикирования и боевым разворотом снова занял исходное положение для повторного захода.

Две машины горели.

Вторая атака. Когда у Осипова в прицеле появилась очередная машина, он увидел, как через высокие борта вылезают и прыгают на землю солдаты, поблескивая касками и оружием. Длинная очередь из четырех пулеметов — и машину заслонили светящиеся точки трассирующих пуль.

Осипов стрелял и стрелял. Он не видел сейчас ничего, кроме этих машин, падающих и разбегающихся солдат, а машины уходили из прицела вниз, под самолет. Но тут до его сознания донесся испуганный крик:

— Земля! Выводи!

Осипов, еще не осознав всего, резко взял ручку управления на себя. Сначала он видел землю и машины, которые неслись на него, а потом все пропало. Сознание воспринимало только страшную тяжесть перегрузки, вдавливающую его в сиденье, и темноту в глазах. Потом уже ему стало ясно, что самолет вышел из пикирования, что высоты хватило и он живой. Перегрузка спала, и в глазах посветлело. Земля была далеко, а самолет шел вверх, к облакам.

Матвей спросил:

— Саша! Живой?

— Живой. Лопнул подвесной ремень, я чуть спину не сломал. Ты что, очумел? Чудом не врезались в землю.

А потом с тревогой в голосе:

— Истребители! Круче разворот вправо и давай вверх, в облака.

Матвей дал мотору полные обороты. Разворачивая самолет с набором высоты, он увидел справа, километрах в трех, четыре самолета с прямоугольными крыльями, которые явно шли на сближение с Су-2. Короткие, заостренные моторы и длинные тонкие фюзеляжи делали их чем-то похожими на стрекоз… Это были «Мессершмитты-109».

— Саша! У них скорость больше, чем у нас, километров на сто пятьдесят. Не убежать!

— До облаков метров двести, надо в них прятаться! Все решает время!

Осипов, набирая высоту, подворачивал самолет так, чтобы ему все время были видны враги. И только убедившись, что атаковать его они не успевают, Матвей стал готовиться к полету в облаках. Для этого надо было сосредоточиться на приборах.

Облачность была теперь союзником, но через какое-то время она показала свое коварство. Матвею было жарко. Пот заливал глаза. Чем больше Осипов старался взять под контроль свои ощущения, поверить приборам, чем старательнее он управлял самолетом, тем хуже все получалось. Надо было сделать передышку.

— Невмоготу. Выйду вниз, взгляну на землю, а ты смотри внимательно за воздухом и держи наготове пулемет. Если у «мессеров» пушечное вооружение, зевать нельзя, враз подцепят.

Самолет вышел из облаков с креном, и у Матвея все сразу стало на свое место: самолет слушается управления, приборы исправны. В это время два истребителя, которые, видимо, ждали выхода самолета из облаков, кинулись в атаку. Осипов снова ушел выше облаков.

— Саша! Пойдем выше облаков. Они нетолстые. Сейчас вылезу наверх.

— Давай, если тебе там будет лучше.

Но маневр этот не удался. Враги, разделившись попарно, шли их курсом снизу и сверху облаков.

— Дежурят, сволочи. Соображают.

— Командир, — раздался голос Носова, — хватит дразнить волчью стаю и испытывать судьбу, разворачивай в левую сторону градусов тридцать. Пройдем минут пять в облаках новым курсом, а потом выйдем вниз и курсом домой.

Облака и война остались позади. Впереди показался крупный населенный пункт.

— Носов, какой город?

Штурман молчал. Неузнанные города обычно бывают похожими друг на друга. И это сейчас очень хорошо почувствовал Носов. Крутил так и сяк полетную карту, смотрел на свои записи курсов и времени полета, но в расчетной точке города не было. Прикинув возможные варианты, он решил, что видит Житомир.

— Командир, идем мимо Житомира. Летим вдоль железной дороги к своему аэродрому.

Однако через десять минут Носов и Осипов убедились, что они ошиблись. Ориентировку восстановить помог Днепр. Его-то ни с какой рекой спутать невозможно. Только встреча с ним оказалась нерадостной — горючего в баках осталось мало, и домой лететь было не на чем.

— Великий штурман нашего времени, садиться придется в Мозыре. Видишь аэродромчик? Будем надеяться, что разживемся здесь бензинчиком. Только уж больно маленькое поле. Впритык, но должно хватить.

Посадку Матвей произвел успешно и подрулил к аэродромным постройкам.

Но что это? С разных сторон к самолету бежало человек двадцать военных с оружием в положении к бою. Было далеко, и в какую форму они одеты, определить трудно.

— Саша, что за комедия? От линии фронта двести километров. Может, немцы десант выбросили? Это уже трагедия тогда.

Носов спокойно ответил:

— Пусть подбегут. Если немцы, я их с турельного пулемета срежу, а ты готовься — может, взлетать будем.

Однако подбегали люди в форме НКВД и пехоты. Подбежали, остановились, оружие наготове.

Старший крикнул:

— Хватит, отлетались, вылезайте!

Осипов, открыв фонарь кабины, ответил:

— Вы что, не видите: советский самолет, звезды на крыльях и киле.

Однако пришлось долго убеждать, доказывать документами, полетными картами, что перед ними советские летчики на своем самолете.

К сожалению, бензина на этом аэродроме не оказалось. Нужно было перелететь на левый берег Днепра, за двадцать километров, где базировались самолеты И-16. При взлете по ветру аэродрома явно не хватало. Взлетать пришлось на высоковольтную линию.

— Саша! А ведь после взлета высоты набрать не успеем. За провода можно зацепиться.

— Ну, это ни к чему. Сколько у нас самолет по высоте занимает?

— Грубо три метра.

— А между проводами и землей метров десять-двенадцать. Так лучше под них? Чкалов под мостом летал.

— Тогда поехали…

Произвели посадку на другом аэродроме. На нем никого не было. Полк улетел по тревоге, оставив имущество и запасы.

Осипов нашел прицеп с топливом, подрулил к нему самолет. Когда уже заправка подходила к концу, набежали мальчики из соседней деревни, которые и помогли откатить прицеп от самолета.

Благополучно взлетев, экипаж через двадцать минут был дома.

Данные разведки еще не устарели.

Освободившись после доклада, Матвей и Александр, получив право на отдых, расположились под крылом на разостланном кабинном чехле. Солнце на земле нарисовало темно-зеленую фигуру самолета. Внутри этой плоской копии было прохладно, а яркий дневной свет не резал глаза.

Техник Иванов, закончив свои хлопоты по подготовке машины к новому вылету, тоже присел на чехол…

— Командир, как там на войне?

— Война войной, Семен. А вот мы, точнее, я сегодня наделал глупостей! Они нам чуть жизни не стоили. Понимаешь — пожадничал малость… Закончили разведку — надо было домой идти, а я решил еще штурмовать гадов. Александр, вместо того чтобы возразить, поддакнул… Конечно, по сравнению с теми сведениями, что мы добыли, три-четыре сожженные машины и полтора-два десятка убитых фрицев ничего не значат. Но такой уж у меня характер — если есть возможность, то врагов готов убивать везде и всегда.

— В общем-то, конечно, дело не в нашей глупости, — вмешался в разговор Александр, — а в том, что мы воевать еще плохо умеем.

— Это ты о чем? Намекаешь на то, что поздно вывел машину из пикирования?

— Нет, не намекаю. А говорю прямо. Злость, желание и смелость у нас есть, а умения нет. Не в том дело, что мы чуть не врезались в колонну, что я закричал диким голосом: «Земля! Выводи!» Нам надо сейчас быстро доучивать то, что мы не запомнили до войны, учить новое. Иначе мы не выживем, и проку от нашей смерти будет мало.

— Насчет смерти, — перебил Иванов, — вы эти разговоры прекратите. Неизвестно, когда, где и кого она найдет. А если напортачили, так разберитесь и больше глупостей не повторяйте.

— Ты, Семен, не волнуйся. Это мы по душам разговариваем. Так сказать — разбор боевого вылета делаем. А обижаться нам с Саней друг на друга нечего. Вместе ошиблись, вдвоем и выкручивались. Конечно, пикирование надо в разных вариантах просчитать. С ориентировочкой тоже неплохо уточниться, чтобы не заниматься опросом местных жителей.

Все засмеялись. Подковырка понравилась.

— Ладно, командир, будем исправляться. А вообще-то не все плохо. Разведку выполнили, штурмовку провели, от истребителей открутились, домой добрались, начальству разведка понравилась, а ошибки исправим.

Что ж, обстоятельства сложились так, что экипажу Осипова представилась возможность на земле разобраться в своих ошибках. Но такие удачи на войне встречаются нечасто.

Еще не был полностью закончен в экипаже разбор вылета на разведку, как Осипов снова был вызван к командиру полка.

— Осипов, бомбы тебе успели подвесить?

— Да, командир.

— Хорошо. Пойдешь на третий вылет. Садись и слушай задание. Будешь у меня в звене слева. Вылет, по данным вашей разведки, на танки.

Летчики и штурманы, уже собравшиеся у командира, потеснились, и Носов с Матвеем подсели к столу, сколоченному из грубых досок.

Осипов осмотрел собравшихся, и ему стало ясно, что Русанов летит командиром звена, а ему придется идти в ведущем звене у Наконечного вместе с сержантом Пошивановым.

Такое соседство в предстоящем полете пришлось Матвею по душе. Степа уже доказал, что в полете и бою он обладал выдержкой и решителен в сложных обстоятельствах. Видимо, одинаковость характеров и послужила основой взаимной их симпатии друг к другу.

— По данным разведки, две колонны танков противника подходят с юго-запада к Луцку, — говорил командир. — Сейчас уже поздно, поэтому пойдем параллельно шоссе с западной его стороны. Солнце будет мешать не нам, а немцам. На каком удалении идти от шоссе, пока сказать не могу, посмотрим по обстановке, подскажет удаление, видимость ориентиров. Этот вариант, на мой взгляд, лучше, так как при обнаружении танков доворот на цель будет не более тридцати-сорока градусов. Бомбим с высоты шестьсот метров. Если обстановка позволит, то по второй колонне будем штурмовать. Осмотрительность и организация оборонительного огня штурманов по разработанной схеме: левое звено защищает правое, правое — левое. Мое звено ведет огонь по наиболее опасному направлению. При появлении истребителей врага после бомбометания переходим на бреющий полет. У кого есть вопросы?

Вопросов ни у кого не было. Командир посмотрел на часы.

— Вылет в 20.10. По самолетам!

Шесть самолетов Су-2 шли плотной группой. Земля быстро уходила назад.

Русанов по выработанной годами привычке смотрел на командирское звено, на машину командира и невольно ловил себя на том, что все время стремится держать в створе, на одной линии, самолет ведущего и самолет Пошиванова. Велика сила привычки: так он ходил на воздушных парадах. Да так и легче держать свое звено на заданном месте. Ему было положено осматривать левую сторону пространства, и он это делал добросовестно. И вдруг, неожиданно для себя, удивился: там, где по закону должно было идти левое звено, чтобы была симметричная «девятка», никого не было. Левее командира шел только один самолет Осипова.

«Зачем же пошли шестеркой? — подумал Русанов. — Ведь в полку еще есть исправные самолеты и боеспособные экипажи. Допустим, удачно прицелится штурман и группа сбросит дружно бомбы. На танки врага упадет тридцать шесть бомб, упадет три тысячи шестьсот килограммов железа и взрывчатки. Но ведь в танк, чтобы его поразить, нужно прямое попадание. Шестерки мало, надо бы девятку — она более живуча в воздушном бою, и удар у нее покрепче. Напрасно, наверное, командир растягивает полк на большее количество групп в течение дня».

Группа пересекла шоссе. Впереди заблестело одно озеро, за ним сразу же показалось другое. А блестящая лента шоссе покрылась черным грязным налетом. Стало ясно, что шоссе чем-то занято. Наверное, это то, ради чего они сюда пришли.

И сразу ударили зенитки.

Разрывы снарядов легли далеко впереди. Отделили шоссе от самолетов.

Но Наконечный сделал доворот на них, и на командирской машине открылись бомболюки. Разрывы зенитных снарядов стояли на одном месте, а самолеты неслись на них. Шоссе с танками впереди, между шоссе и самолетами стена из разрывов. За самолетами, справа, в хвосте, ослепительное солнце, в ореоле которого могли быть «мессершмитты».

«Ну и ну! Обстановочка, — думал Русанов, — сейчас успех зависит от того, как совпадет время залпа и высота разрыва снарядов со временем пролета самолетами пристрелянной зоны. Не совпадет — самолеты пройдут. Совпадет — кого-то не будет в строю».

Но время залпа совпало с пролетом зоны. Снаряд попал в крыло командирской машины, и на нем завернулся против потока почти целый лист дюраля. Русанов чуть не выскочил со своим звеном вперед, так как скорость головной машины упала почти на сорок километров.

Осколки догнали и самолет Русанова. Раскаленные брызги металла, словно горох, дробно стукнули по самолету. Но, видимо, обошлось. На самолете по-прежнему все работало, а штурман прокричал:

— Жив, курилка!

С командирской машины посыпались бомбы.

Русанов скомандовал:

— Бомбы!

Люки закрылись. Навстречу бомбам снизу взметнулись, теперь уже прямо от дороги, разноцветные искры трассирующих пуль и эрликоновских снарядов. Зенитчики ждали сброшенные группой бомбы и поэтому стреляли без прицела. В такое время не прицелишься. Этот огонь был не опасен.

Командир повел группу к земле. Русанов понял, что он хочет возможную встречу с истребителями врага провести у земли, где атаки снизу по группе невозможны. Посмотрел на скорость полета. Стрелка на приборе показывала чуть более трехсот километров в час. Можно было бы получить на снижении скорость и побольше. Но он представил командира сейчас в кабине. Каких усилий ему стоит удержать самолет без крена на разбитое правое крыло. Только, наверное, Наконечный, со своей огромной физической силой и хладнокровием, мог держать самолет в нормальном полете. Видно было по элеронам на крыльях, что ручка практически полностью у левого борта: правый элерон опущен вниз, а левый поднят вверх до отказа. Отпусти командир ручку, лопни тяга одного из элеронов, если она повреждена, — и самолет сразу будет неуправляем: перевернется на правое крыло и будет вращаться до самой земли.

Раздумья Русанова были прерваны голосом штурмана:

— Командир, четверка «мессеров» справа сзади — дальность километра четыре.

— Плохо. Теперь от них уж никуда не денешься. — И добавил: — Не торопись, Чумаков, и на большой дальности не стрелять.

А в голове мысль молнией: четыре километра. Это до атаки что-то около двух минут. Успеем уйти на бреющий полет — легче будет.

— Штурман! Смотри! Если немцы соображают, то будут на атаку заходить с левого, пустого фланга.

Русанов не ошибся: немцы пошли на группу всей четверкой с левой стороны.

Русановское звено «поплыло» чуть выше ведущего на левую сторону, а штурманы открыли огонь. Немцы этого не ждали. Дали по одной очереди с большой дальности и вышли из атаки вправо.

Теперь Русанов ждал, что будет дальше. Посмотрел на своих ведомых, на ведущее звено. Все турельные пулеметы штурманы повернули в сторону врага.

«Мессеры» разделились на пары и начали заходить в новую атаку, теперь сразу с двух сторон. Русанов добавил немного оборотов мотору и потянул за собой ведомых вперед, занимая положение командирской машиной ближе к фронту. Дал немного правой ноги, чтобы машина шла со скольжением влево — все врагу прицеливаться труднее, и ждал. Огненный веер прошел правее, между его машиной и самолетом ведомого. В огне было и ведущее звено.

С командирского звена штурманы открыли ответный огонь. В это же время и на его машине пулемет выплюнул две длинные очереди и замолк. Штурман доложил:

— Командир, они огонь открывают с дистанции метров восемьсот, а выходят из атаки на дальности примерно четырехсот метров. Ждут, пока мы расстреляем боекомплект. Но стрелять все равно надо. Иначе они будут расстреливать нас в упор. Сейчас будут вновь заходить. Пары поменялись местами. Вот были бы у нас свои истребители прикрытия, эта четверка и не подошла бы.

Русанов взглянул на командирскую машину и вздрогнул. Пулемет на турели смотрел вверх. Это бывает только в случае, если пулемет брошен. «Что-то случилось со штурманом», — подумал Русанов. Посмотрел вправо и влево назад. Фашистские истребители растянутыми в глубину парами начали заваливаться на крыло с опусканием носа. Понял: пошли в атаку и теперь будут стрелять все четверо.

Принял решение увести звено на правую сторону от командирской машины, сорвать атаку на него.

Опять скрестились огненные мечи. На этот раз немцы вели огонь более настойчиво. Смотреть назад было некогда. Свои самолеты отстреливались все, а пулемет на командирской машине по-прежнему смотрел вверх. Вдруг из штурманской кабины командирской машины вырвался сноп пламени и что-то огненное проскочило мимо Русанова. Свой пулемет захлебнулся на длинной очереди, а над головой, выше метров на пятьдесят, проскочил «мессершмитт».

— Что там? — спросил Русанов.

— Кто-то из переднего звена выстрелил сигнальной ракетой. Вторая пара «мессеров» не разобралась, в чем дело, и сразу вышла из атаки. Испугались, наверно. Не видел, кто стрелял?

— Стрелял штурман эскадрильи. Пулемет у него вверх смотрит. Наверное, ранен. Видишь, придумал что. Нагнал на немцев страху.

— Где там фрицы?

— Ушли. Думаю, что у них горючее кончилось, а то бы они нас так просто не отпустили.

Русанов осмотрелся: все идут домой! И если нет серьезных повреждений, то утром «кони» будут накормлены, вымыты и снова начинены бомбами. За ночь инженер полка, техники и механики залатают пробоины.

И опять мысль: как там командир? Что случилось со штурманом?..

Наконечный распустил группу на посадку и стал ждать, пока вся группа сядет… Когда сел пятый самолет, он поставил кран шасси на выпуск. Зашипел воздух, и шасси вышло. Это была уже победа. Решил, что будет садиться без посадочных закрылков… Вдруг перебиты их тяги, тогда при выпуске закрылков — это верная смерть… А без них есть шансы на благополучную посадку.

Вот и предпосадочная прямая: скорость поменьше. Машина слушается. Еще поменьше… Хорошо… Теперь подпустить машину поближе к земле…

Управлять было непривычно. Ручка управления в стороне, мешала левая нога.

Но вот земля. Мотор выключен.

Что будет дальше?

Бежим…

Стоим!

Живем…

К самолету бежали техники и механики, обгоняя их, на большой скорости торопилась санитарная машина.

Теперь надо помочь штурману.

Наконечный быстро расстегнул привязные ремни, которыми крепко притянул себя к сиденью перед посадкой, сбросил прямо в кабине парашют и выскочил из кабины на крыло. Встал на подножку, которой обычно пользуется штурман, когда садится в самолет, и через круглый плексигласовый колпак турельной пулеметной установки заглянул в кабину штурмана.

На летчика снизу вверх смотрели радостно-виноватые глаза человека, который был рад тому, что он жив, на своей земле, и одновременно чувствовал какую-то только ему известную неловкость, что ранен и этим доставил командиру лишние волнения и хлопоты.

Подбежали люди, сразу нырнули под самолет, к нижнему люку кабины штурмана, и открыли его.

Теперь Наконечный мог только смотреть и управлять желающими быстрее помочь.

Главным сейчас был полковой врач Иван Ефимович Ведров. Прошло несколько минут — и штурман лежал уже на носилках в стороне от самолета, около санитарной машины.

Техники и механики, оказав посильную помощь, подчиняясь неписаному закону этики, отошли от носилок и оставили командира, врача и раненого одних с их делами и заботами.

Наконечный молча присел у носилок, закурил папиросу и дал затянуться штурману. По очереди затягиваясь пахучим дымом, оба молчали.

— Василий Николаевич, извини, что плохо получилось, — заговорил Наконечный, — не увернулся.

— Гавриил Александрович, не то говоришь. Тут твоей вины нет. А на войне все может быть. Да я и не думаю, что надолго это. Что там, Иван Ефимович?

— Что? А все то же. Руки, ноги на месте, кости целы. Если не будет непредвиденных осложнений, заживет. Летать будешь.

— Спасибо, Ефимович. Обрадовал. — На лице штурмана появилось слабое подобие улыбки. — Мне теперь не только за других, но и за себя с фашистами рассчитаться надо. Лечи меня быстрее, дорогой! В госпиталь-то не будешь отправлять?

— Наверное, нет. Хватит уж разговоров! Поехали. В лазарете виднее будет, что с тобой делать.

— Ехать так ехать. Что-то зябко очень стало. Это так должно быть, что ли?

— Должно! Должно! Еще не так может быть, — проворчал Ведров.

— Николаевич, поехали, — сказал Наконечный. — Я к летчикам, а ты в лазарет. Утречком к тебе загляну. Если спать будешь, то будить не стану. Потом увидимся.

Когда носилки взяли на руки два дюжих красноармейца, Наконечный быстро наклонился к штурману, неловко поцеловал, все равно что боднул в щеку.

— Давай поправляйся…

Машина тронулась.

Наконечный шел на КП эскадрильи, восстанавливая в памяти детали только что проведенного вылета. А рядом жила совершенно самостоятельная мысль, высвечивающая прошлые бои и оборвавшиеся человеческие жизни. «Сколько бескровных ран перенесло мое командирское сердце. Каким бы тяжелым бой ни был, оно никогда не примирится с тем, что кого-то ранили, кого-то убили. И, наверное, никто не может избавиться от чувства собственной вины за страдания и смерть товарища».

Вид крови всегда волнует сердце.

Но кровь человека, с которым ты только что был в бою, разделял с ним одну судьбу, едиными усилиями с которым ты только что выполнял боевую задачу, волнует и тревожит особенно остро. Нельзя при этом избавиться и от ощущения чего-то несделанного, от постоянного стремления найти свою или чужую ошибку, которая не позволила опередить врага в действиях и привела к жертвам.

…Прилетевшие с боевого задания собрались у палатки эскадрильи. Командир принял доклады у экипажей о состоянии самолетов, о том, что они видели в полете. Спросил у каждого его мнение о проведенном бое. Выводы летчиков и штурманов совпадали: маневрирование звена с фланга на фланг позволило лучше использовать групповой огонь штурманских пулеметов для отражения атак врага. Итог же боя говорил сам за себя: свои самолеты были сохранены, а немцы потеряли один истребитель.

Наконечный был доволен единодушием в оценке боя и действиями своего заместителя. Мнение летавших совпадало с его оценкой. Единство выводов говорило и о том, что его подчиненные уже могли думать и видеть в бою — это была военная зрелость. Командирское самолюбие было удовлетворено. Наконечный не был эгоистом. Он сейчас с благодарностью смотрел на замполита Чумакова, на Русанова, которые помогали ему обучать и воспитывать подчиненных ему людей. Хотелось выразить свою радость и благодарность этим людям в каких-то словах. Беспокоило только одно — чтобы они не прозвучали банально.

— Будем заканчивать разбор. За вылет и стойкость спасибо. Запомните, что и ракетница в бою может показаться врагу страшным оружием. Молодцы. А тебе, Афанасий Михайлович, за действия и сообразительность моя личная и командирская благодарность. Очень ты нас сегодня выручил.

Русанову стало неловко от похвалы. Он покраснел:

— Ладно уж, командир, это ведь работа!

— Вот-вот, за работу с умом и благодарю, и ставлю всем в пример.

…Уже совсем стемнело, когда Осипова с Носовым вызвали к Русанову. Комэск был не один.

— Вот что, уважаемые командиры. Лейтенант Носов назначается штурманом эскадрильи, а к тебе, Осипов, в экипаж штурманом приходит лейтенант Червинов. Вот знакомьтесь… Он из первой эскадрильи. Там лейтенант Ловкачев не подготовлен к боевым вылетам. Двоих вдали от войны держать не положено. Вообще-то вы знакомы. Только летать вместе не приходилось… Приказ сейчас в штабе полка оформляется…

Носов и Осипов растерянно посмотрели друг на друга. Русанов, поняв их состояние, замолчал. Затянувшуюся паузу нарушил Носов:

— Товарищ командир! Я даже не штурман звена — и сразу на эскадрилью. Мы с Осиповым слетались, расставаться жалко.

— Знаю, что слетались. Раз назначают на повышение, должен благодарить и радоваться. Боишься должности и ответственности?

Носов промолчал.

— Назначение через звено не твоя забота. Назначение это не случайное. К тебе давно уже присматривался! Так что хватит разговоры разговаривать. Забирай власть и управляй службой. В чем сомневаешься, спрашивай у меня или полкового штурмана.

Растерянность у Осипова прошла. С одной стороны, он был огорчен предстоящим расставанием, а с другой — доволен, что хороший штурман, его штурман, пошел в гору. Огорчение и радость смешались с озабоченностью: как же теперь у него пойдут дела с Червиновым?

Матвей повернулся к Носову:

— Ну что, Александр, сын Адама, давай попрощаемся. Приказы не обсуждаются, их надо выполнять. Успеха тебе и здоровья.

Обнял, поцеловал Носова троекратно и подошел к новому штурману:

— Здравствуй, Червинов. На разговоры не обращай внимания. Мы люди военные. Раз надо, так надо. Какие у нас с тобой могут быть возражения!

Червинов пожал протянутую руку и как-то вымученно улыбнулся.

— Осипов, — вмешался Русанов, — чтобы завтра говорить на одном языке, рекомендую вам сегодня разобраться во всех премудростях в новом экипаже, а то в бою времени для разговоров обычно не хватает. С рассветом быть вам в готовности на разведку. Сейчас на отдых. Понадобитесь — тихонько разбудим.

Червинову в палатке было неуютно. Он испытывал чувство неловкости перед новым своим командиром. Как будто от него зависел переход Носова в новое качество. И в то же время он был доволен, что назначили его в экипаж Матвея. Из разговоров на разборах вылетов в курилке он обратил внимание на то, что у Осипова открылись новые качества: поиск нового, смелость в суждениях и поступках, какое-то необыкновенно деятельное спокойствие в бою. И те, кто был ближе к нему, и командиры подметили и не раз говорили об этом на разборах.

В палатке было тихо. Червинов приподнялся на локте, взглянул на Осипова. Летчик лежал с закрытыми глазами. Штурман не поверил в быстрый сон, но решил не беспокоить Матвея, не навязываться со своими мыслями.

Да, Матвей не спал. Он давно уже не думал о себе в единственном числе. И теперь чувство утраты не покидало его. Чтобы заглушить ощущение одиночества, он стал вспоминать совместную службу с Носовым. Встретились они после окончания училищ, в запасном полку, где формировались экипажи на самолеты СБ. Быстро пролетел год совместных полетов. За это время успели они полетать в центре России и на Украине. Сначала Смоленщина, потом учеба и жизнь в Киеве, в их новом полку.

Как счастливо начала складываться жизнь! Даже не верилось, что такое возможно. …Киев. Все, что человеку надо для жизни, — все под рукой. На, бери и пользуйся.

Лучший военный городок страны, а в нем у экипажа комната на двоих. Новые самолеты. Хорошая летная погода. Аэродром под боком. Всплыл в памяти их первый вечер в Киеве. Носов тогда торжествовал:

«Ох, командир, мы ли это? А может, мы еще в поезде и досматриваем утренний сон?»

С разбегу бросился на кровать. Закрыл лицо руками, притих.

«А ну, Матвей, ущипни меня!.. Нет, не сон. — Вскочил, раскинул широко руки и что есть мочи запел: — „Пою тебе, бог Гименей…“ Знаешь что? Давай поедем город смотреть. Говорят, что с Москвой начинают знакомиться с Красной площади, с Ленинградом — с Невского, а здесь — с Крещатика. Поехали?..»

И они поехали! С тех пор всегда, когда вспоминались по какой-либо причине первые дни службы в Киеве, на душе у него появлялось ощущение тепла, света и немножко грусти. Они, как дети, носились по Киеву из конца в конец, пытаясь везде успеть и увидеть все сразу, налюбоваться красотами древнего города и надышаться настоянным на запахе цветущих каштанов весенним воздухом. Саша в шутку сказал, что для полного счастья не мешало бы влюбиться с первого взгляда. И чудо свершилось! Оно предстало перед ними на Красноармейской улице в образе худенькой светловолосой девушки, которая стояла на одной ноге, поджав под себя босую ногу, и с выражением растерянности вертела в руках туфлю с оторванным каблуком, не зная, что с ней делать. Поза «чуда» была трагикомична. Стоять на одной ноге было трудно, и, чтобы сохранить равновесие, девушка то и дело хваталась свободной рукой за решетку изгороди, отделяющей зелень травы, деревья и дом в глубине от тротуара.

— Матвей, требуется наша помощь, — произнес Саша.

Носов сунул ему в руки свои кульки с яблоками, и они оказались перед ней.

— Простите, девушка, вам помочь? — как-то неуверенно, растеряв свою храбрость, спросил Саша.

Вздрогнув от неожиданности, девушка взглянула на них огромными голубыми глазами. Момент. Один взгляд. И Матвей почувствовал, что он убит наповал. Посмотрел на проглотившего аршин Сашку, и в душе шевельнулось что-то ироническое по поводу его столбостояния, и в этот момент услышал певучее:

— Помогите, если можете.

Возможно оттого, что инструмента в руках не оказалось, а скорее всего от волнения, породившего торопливость, каблук не прибили, но помогли оторвать другой. И от этого смеялись втроем. Пришлось покупать в складчину тапочки и авоську, в которую сложили и каблуки, и туфли, и яблоки. Ее звали Светлана.

Они бродили по городу уже вместе, и Светлана была гидом.

— В Киеве я не первый раз, — рассказывала Светлана, — старший брат мой архитектор, прекрасно знает историю Киева, и в каждый мой приезд к нему я узнаю что-нибудь новое… — Она все говорила и говорила, а голос ее отдавался в сердце Матвея такой гаммой чувств, что, казалось, оно вот-вот остановится, не выдержав такого натиска.

«Это что за чертовщина? — подумал Матвей. — Такого со мной еще никогда не было. Неужели это и есть любовь с первого взгляда?..»

Но увы! Пора было возвращаться в полк. И чудесная сказка осталась недосказанной. «Чудо» скрылось в квартире старшего брата, а они — в своей холостяцкой комнате.

Одно письмо на двоих без обратного адреса с благодарностью за «помощь» и чудесный день. А также обязательство приехать на следующий год для поступления в институт.

Где ты теперь, Светлана?.. Матвей глубоко вздохнул, повернулся на бок и заставил себя думать о другом. Стал вспоминать киевскую службу, в которой оказалось много сложностей, упростившихся, на первый взгляд, с началом войны.

…Полк формировался. Перезнакомились и сдружились быстро. Изучали новый самолет и днем и ночью, никого подгонять было не надо. И опять заулыбался, вспомнив, как они с Александром подтрунивали друг над другом.

«Был у нас, Саша, самолет СБ, а теперь будет Су-2. Ты да я, да мы с тобой, а третий тут лишний. Там летал ты в передней кабине и сидел как на балкончике, а я трудился — во второй. Теперь все наоборот: впереди мотор, мое рабочее место, как высокая стеклянная веранда, а ты позади. Вот и попробуй теперь с детальной ориентировочкой вывернуться, найти цель, выйти на боевой курс и отбомбиться. В ножки будешь кланяться, чтобы я штурманской службе помогал».

Александр сразу в пику ничего не смог ответить и долго отмалчивался. Но в конце работы Носов неожиданно громко засмеялся и хлопнул его по плечу:

«Знаешь, Матвей! Тебе ведь тоже не сладко будет. Тебе еще до полетов надо тренироваться на выносливость. Ты забыл, что мотор смазывается касторовым маслом? Ты-то сидишь прямо над выхлопными патрубками, а я далеко. Так что тебе первому достанется. Иди в аптеку, купи пузырек касторочки и помаленьку принюхивайся. А то не ровен час что-нибудь еще в воздухе получится».

Дальше уже оба не выдержали, схватили друг друга в охапку. Смеялись до слез.

Потом он вспомнил, как они с Носовым прошли через первое жизненное испытание.

Приказом наркома обороны для летчиков, штурманов и техников самолетов были введены первичные сержантские звания. Узаконивалась обязательная трехгодичная срочная служба с казарменным режимом. И они оказались в одинаковом положении с младшими авиационными специалистами и красноармейцами. Трудно было возвращаться и привыкать вновь к казарме. И в привыкании Саша сыграл первую скрипку: сказались его больший жизненный опыт, образование. Тогда он здорово ему помог.

За учебой и полетами не заметили, как пришла весна. В свои редкие выходные дни правдами и неправдами хотелось попасть в город. Увидеть Светлану. Не верилось, что она уехала. Но весеннего Киева по-настоящему они так и не увидели — полк перелетел на лагерный полевой аэродром, всего в сорока километрах от постоянного, но эти сорок оказались в жизни непреодолимыми.

Вспомнился ему один майский день, и это воспоминание вновь обожгло его чувством стыда. Тогда из-за своей самоуверенности он не только рисковал самолетом и своей жизнью, но поставил под угрозу жизнь своего штурмана.

Закончились полеты. Наконечный подвел итоги летного дня и сообщил, что в соседнем полку летчик при выполнении пилотажа допустил серьезную ошибку. Машина сорвалась в штопор. Экипаж погиб. Затем всех убедил, что этого не должно было случиться: самолет на штопор испытан и из него выходит при правильных действиях летчика.

Пилот же в данной ситуации дважды ошибся: первый раз при выполнении глубокого виража, второй — при выводе машины из штопора.

Доказательствам Матвей поверил. И на следующий день сознательно и лихо вогнал самолет в штопор. Ни страха, ни сомнения не было. И ему, авиационному птенчику, было невдомек, что даже опытный летчик-испытатель к штопору каждый раз серьезно готовится сам, готовит самолет и летный экипаж.

Поступил нечестно. Александра не предупредил. Прав оказался командир полка: машина вошла в штопор по рулям и покорно из него вышла без всяких выкрутасов.

Эх и попало ему тогда от Носова! Если бы мог, то прямо в воздухе надавал бы ему по шее. Штурман — молодец. Настоял, чтобы Матвей сам доложил командиру о хулиганстве. Это и спасло его: комэск, комполка и комсомольцы понадавали пинков, но за собственное признание помиловали.

Перебирал в памяти и другие события «далекого» мирного времени. И оказывалось, что Носов во многих делах подправлял ему регулировочку. Учил жить. Был он старше на шесть лет. А на девятнадцать осиповских это было очень много.

Но в воздухе, как положено по уставу, всегда признавал его неоспоримое право командира.

Пересчитал боевые вылеты, которые они успели с Носовым сделать, и в груди разлилось тепло благодарности к товарищу.

Авантюрист!

Наконечный доложил тогда о штопоре командиру дивизии. Но и защитил, оценив штопор в трое суток гауптвахты.

Улыбнулся мирному времени, терпеливой доброжелательной науке. Услышал в себе какое-то безмыслие и глубокую тишину, безвременно. А потом на глубоком вдохе вынырнул в сегодня.

«Что же я знаю о Червинове?.. В общем-то, ничего, кроме того, что зовут его Василий, что закончил он с Носовым одну и ту же штурманскую школу, правда, на год позже. Попал, как говорят, с корабля на бал: со школьной скамьи сразу на войну. Летал в полку совсем мало. Летчик его, лейтенант Ловкачев, к войне „не готов“; не успел закончить программу переучивания и теперь бегает по аэродрому с флажками, помогает младшим лейтенантам и сержантам воевать и умирать за будущие его полеты…»

Что же ты за человек, брюнет Вася? Как нам с тобой летаться и воеваться будет?

…Спать Осипову и его новому штурману долго не пришлось. Их еще затемно вызвали на КП полка для получения задачи. Пришел на постановку задачи и экипаж другой эскадрильи: летчик — лейтенант Логинов и штурман — младший лейтенант Цибуля. Оба — прямая противоположность. Летчик — невысокого роста, белобрысый, а штурман — громадный рыжий детина. Первый — молчаливый, суховатый, второй — все время с улыбкой на добродушном лице. Начальникам за такой оригинальный подбор экипажа, наверное, надо было бы объявить благодарность. Кажущаяся карикатурность нисколько не беспокоила сам экипаж. Жили они дружно, ну, а на шутки и улыбочки в их адрес не обращали внимания.

На КП был один майор Сергеев — начальник штаба полка. Он уже забыл, когда в последний раз спал по-настоящему. Свою постоянную работоспособность поддерживал табаком и крепким чаем. И сейчас у него во рту была папироса. Дым попадал в глаза, поэтому смотреть на карту ему было неудобно. Он передвинул языком папиросу в левый угол рта, наклонил голову к правому плечу, и дым пошел левее его глаз. Видимо, поза была заучена и привычна для него. Лицо подобрело. Поднял на летчиков глаза и вместе с дымом выдохнул:

— Прошу садиться, есть разговор. Карты нужно переложить так, чтобы был район Новограда-Волынского. Это для вас и меня новое условие, и никаких подробностей здесь я вам дать не могу. Задача относительно простая: нужно найти, где в этом районе передовые части немцев, постараться определить численность и характер колонн, а также направление их движения. Видимо, нужно найти место и глубину прорыва. Пойдете в паре до точки расхождения. Старший — Осипов. А потом каждый — в свой район самостоятельно. Данные о противнике — устным докладом и фотографированием. Вот маршруты, — Сергеев показал на карте. — Здесь разойдитесь в районы разведки. Западный — Осипову. Линии фронта не знаю. Сами определите. За этим и летите. После подготовки к вылету дам остальные данные. Вылет с восходом солнца, а то фото не получится, да в темноте ничего и не увидите. Идите вон за тот угловой стол и работайте сообща, а разговаривайте потише.

Прокладка маршрута на картах, уточнения по деталям разведывательного полета, расчеты и выяснение деталей совместного полета требовали времени и внимания. Мелочей тут не было. Когда вышли из палатки, уже рассветало. На восточной окраине аэродрома, над опушкой леса показалась красная горбушка солнечного диска. Роса на траве сразу ожила, заблестела и заиграла разноцветными красками. Матвею было жаль наступать сапогом на эту россыпь драгоценных камней. Но как иначе попадешь к самолетам? Под ногами бриллианты рассыпались в прах, оставляя мокроту и ярко-зеленый цвет своей жизни.

Техник самолета Иванов встретил экипаж обычным уставным докладом:

— Товарищ командир, самолет к боевому вылету готов! Подвешено четыреста килограммов. Пулеметы заряжены, фотоаппарат исправлен, кассета с пленкой установлена.

Поздоровавшись, Осипов представил нового штурмана:

— Лейтенант Червинов. Наш новый член экипажа. Носов назначен штурманом эскадрильи.

— Командир, сколько еще до вылета?

— Двадцать минут.

— Я принес две бутылки чая и два бутерброда с маслом. Попейте. Натощак лететь не особенно приятно.

— Спасибо, друг. Давай, только быстро.

Забота товарища, который спал, наверное, меньше, чем они, летающие, и все же не забыл, что они ушли за получением задачи голодными, была дорога и приятна Осипову. Доверительность, взаимная товарищеская привязанность за дни боев у них еще больше укрепились.

…Утренняя тишина была нарушена выстрелом из ракетницы от штабной палатки: пора запускать моторы.

Закончив пробу, подумал: «Хорошо, что у нас с Ивановым всегда все в порядке…» Показал технику, стоящему у крыла, большой палец.

Техник и механик нырнули под крыло и убрали из-под колес колодки.

— Штурман, выруливаем. Ты готов?

— Готов, командир.

…Два Су-2, сделав низко над землей правый разворот, легли курсом на юго-запад. Прошли около тридцати километров — и сверху поплыли облака. Солнечное разноцветье оттенков несущегося под крылом ландшафта сразу пропало. Земля стала спокойно-трехцветной: зеленое принадлежало лесам и перелескам, золотисто-желтое — хлебам, черно-коричневое — дорогам. Иногда в зеленом белели искорки украинских хат.

Пока нигде не было видно дыма, огня и пыли — фронт сюда еще не дошел.

Осипов все чаще посматривал вверх, на облака, и прикидывал их возможную высоту и плотность. Он уже был уверен, что они в этом полете будут ему помощниками, в них можно будет спрятаться, если будет трудно.

И тут он увидел впереди под облаками самолеты: группа появилась где-то на пределе видимости, быстро выросла до натуральных размеров и пропала сзади.

Осипов не успел предупредить штурмана, но рассмотрел, что это были немецкие бомбовозы — две девятки «юнкерсов».

— Ю-88, бомбить кого-то пошли.

— Видел, командир! Сволочи, уверены в себе. Идут на чужую территорию без сопровождения истребителей.

— Мы так летаем от бедности, а немцы от безнаказанности и наглости.

Впереди по курсу показалась река Случь, а за ней деревушка с крестом расходящихся в разные стороны дорог. Это пункт расхождения Осипова и Логинова в свои районы разведки. Самолет Логинова перешел с правой стороны строя на левую, потом качнул крылом и с отворотом влево пошел вверх.

Теперь каждый экипаж мог рассчитывать только на свои силы.

Осипов не торопился с набором высоты. Сначала решил выйти в свой район. Промелькнула река, за ней плотные перелески бело-зеленых берез, и впереди показалась пыль.

Штурман этого еще не видел, и поэтому Осипов сказал:

— Впереди пыль, готовься смотреть! Пойдем вверх, поближе к облакам.

Самолет взмыл с разворотом вверх.

А Осипова интересовало уже другое: что там сзади, за хвостом. Продолжая разворот, он посмотрел назад. Сзади самолетов врага не было. Но совсем близко к самолету тянулись всполохи разрывов снарядов. Трудно было понять: догоняют они или отстают от машины. Все же Осипов резко изменил сторону разворота, и все разрывы проскочили справа.

— Василий, что там внизу?

— Танки и машины. Две колонны. Давай курс 180 градусов, пойдем на юг. Вот под нами шоссе. Ровно — Корец тоже занято. Голову колонны отметил.

…Осипов развернул самолет на юг и пошел со снижением, чтобы самому было видно, что делается впереди. Да и скорость все увеличивалась.

Земля, как веснушками, была усыпана отдельными домиками и хуторками. В этой пестроте врага, если он не в колонне, найти очень трудно… Но вот впереди, вдоль железной дороги, опять появилась жирная черная змея танковой колонны, и по ней побежали огненные зайчики. Стреляли в лоб. Матвей опять положил машину в разворот и решил снова уходить вверх.

В это время по самолету дробно стукнуло снарядом или осколками. Запахло порохом.

Осипов снова сменил сторону разворота. И отметил про себя, что оборудование работает исправно.

…Впереди показался лес, а перед ним вдоль речушки по опушке — новая колонна врага. Лес был границей разведки. Развернувшись на север, Матвей пошел восточнее своего первого маршрута и решил больше не снижаться, а идти под облаками. Нужно было сбросить на врага бомбы…

— Штурман, готовься к бомбометанию. Надо заканчивать работу, а то нас отсюда немцы не выпустят. Наверно, сейчас придут истребители.

Впереди показалось шоссе. Правее оно упиралось в небольшой городок.

По шоссе и параллельно ему в три ряда шли колонны. Чьи они?.. Пока еще не было ясно. Но тут вверх от них пошли огненные нити, и сразу все определилось… Это тоже враги.

— Командир, вправо десять градусов. Буду прицеливаться и бросать бомбы. Держи высоту и скорость, какие есть.

Осипов, выполняя команды штурмана, одновременно осматривал воздух и ждал самого приятного для летчика слова: «Сбросил». Тогда он опять хозяин положения, у него будет союзник — маневр, который поможет уклониться от встречи со снарядом.

Вдруг огонь сразу прекратился. Осипов уже знал, что это не к добру. Где-то рядом истребители. Посмотрел беспокойно назад.

— Вася! Тебе долго там? В хвосте слева, километров пять, четверка «мессеров».

— Сейчас-сейчас. Градусов пять до сброса… Бросил.

Мотору полную мощность, и самолет с разворотом пошел вверх.

Немцы поняли, что разведчик сейчас от них уйдет, и начали стрелять с очень большой дистанции. Но это уже ничего не могло изменить. Белое молоко облачности скрыло от врага одинокий советский самолет.

Осипов летел в облаках. Они еще раз выручали экипаж, сохраняли жизнь людям и их машине. Осипов уже не отвлекался на рассматривание этого бело-серо-голубого моря, все внимание сосредоточил на приборах и убеждался, что в союзе с ними летчик может спокойно управлять самолетом. Время шло медленно, и минуты слепого полета казались неимоверно длинными…

— Червинов! Может, пора уже выходить из облаков вниз?

— Потерпи, командир, еще минуты три-пять. Раз справляешься с пилотированием, зачем торопиться. Теперь мы как полная чаша. Нас сейчас беречь надо. У нас данных о противнике полный мешок.

Осипов и сам понимал, что торопиться с выходом не надо, но привычка видеть в полете землю, а также необычное напряжение полета по приборам заставляли его если и не выходить из облаков вниз к земле, то хотя бы поговорить об этом. Кроме того, в разговоре со штурманом была и своя хитрость: когда в наушниках был слышен спокойный голос Василия, Осипов еще раз убеждался, что все идет нормально, что он как летчик справляется со своими обязанностями.

…Наконец облачное море кончилось, и через несколько минут показался аэродром, но вид его был необычным: зеленое летное поле было изрыто черными оспинами воронок, на опушке леса что-то горело, а там, где стоянки были расположены вдоль пшеничного поля, догорали два самолета. Посадочного знака выложено не было.

Осипов вел машину в вираже, чтобы осмотреться и принять решение на посадку. Но на земле, едва завидев самолет, сразу выложили посадочное «т», только наискось от прежнего направления взлета и посадки, по наиболее широкой, целой между воронками полоске земли.

Пока летный экипаж выключал мотор, снимал парашюты и забирал из кабины карты и остальное свое снаряжение, техник уже успел осмотреть пробоины и теперь ждал летчиков. Наконец Осипов и Червинов оказались на земле, и весь экипаж собрался у хвоста самолета.

— Семен, спасибо тебе за машину. А как пробоины?

— Ничего серьезного нет. Весь силовой набор цел, а латки на заклепочках будут поставлены часа за полтора-два, если, конечно, инженер даст ремонтников. Сегодня и на земле самолеты кое-какие побили.

— Вижу. Это что же, приходили две девятки Ю-88?

— А вы откуда знаете, что две девятки? Да еще Ю-88?

— Мы их видели. Они нам попались навстречу, перед линией фронта. Как обошлось-то?

— У нас плохо. Инженера эскадрильи убило. Как он из окопа выскочил, зачем, никто не знает. Может быть, нервы сдали. Ну его осколками и срезало. Из людей у нас больше никто не пострадал. А самолет один побили, ремонтировать надо. У соседей вон догорают два самолета, а что в других эскадрильях, еще не знаю. Может, немцы бы еще и больше натворили, но мы им особенно снижаться не дали. Штурманы молодцы. Как только увидели, что бомберы на подходе, все, кто мог и успел, сразу в свои кабины и за пулеметы. «Юнкерсы» сделали два захода, во второй зашли повыше, сбросили бомбы серией и ушли.

Пока техник и командир разговаривали, Червинов все, что видел и записал в полете, нанес на карту и показал Осипову.

— Матвей Яковлевич! Посмотри, что получается! Тут вроде бы явно обозначилось направление удара и прорыв немецких танков. Острие этого клина прямо нацелено на Житомир.

— Давай быстрее на доклад. Кузьмич! А что, Логинов уже сел или еще не приходил?

— Да нет, пока не было. Вы первые.

— Это не очень здорово. Мы-то от «мессеров» юркнули в облака, а как там они?

…Самолет Логинова набирал высоту. По левому борту появилась река Случь. Воды ее то блестели, а то совсем пропадали в тени лесистых берегов. Русло реки делало плавные, а иногда совсем неожиданные, капризные повороты, как бы играя в прятки с летчиком. Но разведчиков больше интересовала не река, а дороги, подходящие к ней, деревушки на ее берегах и мостики.

— Командир, больше пятисот метров не набирай высоты, а то, если появятся войска, можем не опознать чьи.

— Ладно.

Наконец появилось движение на дороге, идущей на северо-восток.

Экипаж выполнил над этим районом вираж и убедился, что это свои войска, но идут они не к фронту, а наоборот, значит, будут занимать оборонительные позиции на восточном берегу. Враг где-то южнее и западнее.

Пошли дальше. Под самолетом промелькнуло шоссе, а потом слева показался городок, но на дороге и в городке все тихо. Не видно войск, не видно пожаров. Даже не верится, что идет война… Внизу железная дорога и уже другое шоссе… И на этом шоссе свои войска.

— Командир, давай курс на запад. Пойдем на границу района разведки Осипова. Там, видимо, собака зарыта. Где-то в западном районе передовые части немцев.

Логинов развернул машину на запад. Несколько минут полета прошли спокойно. Но вот впереди появилась пыль на земле, потом зенитный огонь, и уж в последнюю очередь экипаж увидел танковую и автомобильные колонны. Машины шли по проселочной дороге, а танки рядом, параллельно ей.

Цибуля быстро открыл люки, скомандовал летчику развернуться на цель, направив нос самолета между двумя колоннами.

Когда до головы колонны осталось совсем немного, он на глаз прибросил нужный угол упреждения и нажал кнопку сброса бомб, рассчитывая, что длина колонн его ошибку в прицеливании все равно перекроет.

Бомбы отцепились от замков и ушли вниз, люки закрылись. И почти сразу Цибуля услышал глухие разрывы бомб, а одновременно взрывная волна догоняла самолет.

Самолет подбрасывало словно на больших ухабах.

Взрывная волна, догоняя самолет сзади, хотела заставить его опустить нос, но Логинов тянул ручку управления на себя, чтобы сохранить горизонтальный полет, а потом с разворотом пошел вверх. Занятый управлением самолета, подумал: «Хорошо, что только подбрасывало, четыреста метров высоты мало, могло ведь быть хуже, сами бы себя высекли. Но, с другой стороны, Цибуля прав по-своему: на второй заход рассчитывать не положено».

…Самолет шел уже северным курсом. Но тут планы полета были прерваны неожиданным зенитным огнем.

Трассирующие вееры выросли из небольших лесочков, а может быть, и деревенских садов, образовав собой огненный купол, на вершине которого оказался самолет-разведчик.

Логинов сразу дал мотору полную мощность и резко взял ручку управления на себя, рассчитывая выше перескочить этот огненный барьер. Но… Самолет тряхнуло, дернуло влево, а в кабину полетел плексиглас бокового фонаря.

Летчик отдал ручку управления от себя, чтобы выйти из огня.

«Пока жив, самолет слушается. Что же произошло? Разворачивает влево… Так! Побито левое крыло, выпала левая нога шасси. Ну, ничего, еще повоюем».

В кабине стало шумно от потока воздуха, пахло порохом, касторовым маслом и выхлопом от мотора, бурлящий воздух задувал глаза и мешал смотреть. Логинов одной рукой опустил со шлемофона очки на глаза.

— Цибуля, ты живой?

— Живой, командир, даже не ранен. Давай бери курс на северо-восток, и пойдем домой через район, где вначале видели свои войска.

С запада наперерез подбитому самолету, хищно вытянувшись узким клином, неслась четверка «мессершмиттов». Это были те истребители, которым не повезло с Осиповым. Немцы были злы на первую неудачу, а сейчас, увидев перед собой подбитый самолет, злорадствовали: «Этот не уйдет».

— Логинов, «мессеры»!

Поняв, что к облакам не добраться, Логинов пошел к земле. Ведущая пара «мессеров» кинулась в атаку. Чтобы обезопасить себя от огня штурманского пулемета, истребители пошли на Цибулю сразу с двух сторон. Штурман хорошо знал опасность такой атаки. Пока он будет по одному вести огонь, второй в это время его расстреляет.

— Командир, круче влево, под истребитель. — А сам длинными очередями отбил атаку правого. Снаряды первой пары не коснулись Су-2. Головная пара начала выход из атаки, а вторая снова взяла самолет в клещи.

Логинов переложил машину в другой разворот. Но враги учли тактику обороняющейся стороны. Они зашли в атаку на малой скорости, и у них теперь появилось время, чтобы оценить сторону разворота и ответный огонь.

Цибуля по законам боя вел огонь по левому истребителю, которому было легче по ним прицелиться. Левый принял дуэль и дал длинную прицельную очередь.

Очередь помиловала штурмана, но попала по разбитой уже плоскости. В это время правый «мессер» нанес свой удар, и самолет затрясло от столкновения с выпущенным немцем металлом. Штурманская кабина наполнилась едким пороховым дымом. Но Цибуля с удивлением ощутил, что он жив и невредим.

— Командир, как?

— Плохо. По ногам попало. Скоро мотор заклинит, давление масла падает.

Новая атака ведущей пары «мессеров» не дала им договорить. Новые снаряды разбили остекление. Логинов уже не мог больше маневрировать. Самолет теперь шел по прямой. Воздушные вихри, гуляющие по кабине, принесли к Цибуле мелкие красные брызги. Он понял, что это кровь командира. Ее много летало в воздухе, и еще было больше, видимо, там, в передней кабине. Немцы опять заходили в атаку с разных сторон, Цибуля выбрал того, который был ближе, — командира пары. Он, видимо, опытней и опасней. От ненависти, от опасности он с такой силой сжал зубы, что челюсти свела судорога. Стало трудно дышать. Он левой рукой ударил себя по лицу. Мышцы лица и шеи расслабились. Удушье прошло. Теперь-то он уж точно знал, что больше одной атаки они не выдержат. Сейчас будет его последняя сегодня, а может быть, и навсегда последняя пулеметная очередь по врагу.

«Спокойно, штурман, вложи в эту очередь все, что ты знаешь и умеешь. Стреляй, пока пулемет не откажет», — сам себя убеждал он.

Цибуля припал к пулемету, поймал истребителя в кольцо прицела, затем сместил точку прицеливания чуть вперед от мотора врага и дал длинную очередь. Ему показалось, что истребитель дрогнул, но в местах установки оружия у «мессера» вспыхнули огоньки, и по самолету ударила барабанная дробь снарядов. Цибуля еще раз прицелился и снова нажал на спусковой крючок. Пулемет выполнил команду и ответил врагу длинной очередью. «Мессер» качнулся и стал заваливаться на левое крыло, задирая нос. Враг был уже не опасен.

Только после этого до сознания Цибули дошло, что их мотор работает с перебоями. Что они не летят, а, наверное, садятся. Земля мелькала совсем рядом. И тут самолет пополз по ней на животе. Левая нога шасси, висевшая до этого под крылом, начала загребать землю и разворачивать самолет влево. Но вот что-то с треском сломалось, и из-под крыла вылетело оборвавшееся колесо вместе со стойкой. Пыль и скрежет. Над головой штурмана прогремела еще одна очередь, проревел выходящий из атаки «мессер», и все стихло.

— Командир, жив?.. Командир, ответь!

Но из передней кабины никто не отзывался. Штурман открыл верх турельного фонаря и вылез вначале на фюзеляж, а потом сразу на крыло.

Логинов, с залитым кровью лицом, не сидел, а висел в привязных ремнях своего сиденья. Да, от худшего его спасла только бронеспинка пилотского кресла, которая взяла часть пуль и осколков на себя, защитила голову и спину летчика, позволив ему какое-то время, несмотря на ранение, управлять и посадить самолет.

— Командир! Логинов! Данил Филиппыч!

Летчик потерял сознание. Нужно было быстро вытащить его из машины.

Осмотревшись, Цибуля увидел, что от ближайшей деревни набежали люди, и это обрадовало его. Он осторожно расстегнул привязные ремни и освободил летчика от лямок парашюта, расстегнул и снял шлемофон с головы. Прибежавшие подоспели вовремя — и вскоре летчик оказался у Цибули на руках.

— А что, парубки, — обратился он к ребятам, — есть в станице ликарня?

Сразу несколько голосов ответило:

— Есть, есть. И ликарь дюже хороший. Хилург называется, операции делает.

— О це гарно. Бегите к нему. А я сейчас летчика принесу.

Ему хотели помочь, но он никому не хотел отдавать командира и, бережно прижимая его к себе, пошел к деревне.

Мальчишки бросились бегом вперед, чтобы предупредить врача. Взрослые молча шли сзади, готовые в любую минуту прийти на помощь.

…Сельский врач не смог вернуть летчику жизнь. Выполнив свои печальные обязанности, он вышел из операционной, оставив живого наедине с его печалью и думами…

Глава вторая

Отступление

События дня вынудили майора Наконечного вечером собрать весь полк, чтобы объяснить личному составу обстановку и поставить новую боевую задачу на следующий день войны.

— Товарищи, враг прорвал наши оборонительные порядки и сейчас рвется на Житомир. Получен приказ завтра с рассветом начать перебазирование на новый аэродром, под Чернигов. Боевые экипажи и самолеты уходят на новое место после выполнения боевой задачи. Личный состав и имущество — автомобилями после вылета самолетов на задание, — говорил командир, как всегда, спокойным, рокочущим на нижних регистрах голосом, а Матвею слышался огненный вал фронта, накатывающийся на них с ужасающим грохотом, вынуждающий полк уходить на восток, чтобы не сгореть напрасно в его пламени.

— Старший наземного эшелона — майор Сергеев, — прервал думы Матвея голос Наконечного. — Инженеру оставить запчасти и людей для ввода в строй неисправных самолетов. Для их перегонки оставить экипажи Митрохина. Готовность к боевому вылету и перебазированию с рассветом. Вопросы есть?

Люди молчали. Молчал и Наконечный. Он не торопился с окончанием совещания: хотел, чтобы люди лучше осмыслили обстановку. Гавриил Александрович верил в своих людей и был уверен, что глубина понимания происходящего даст им новые силы.

Тишина все больше давила на плечи, пригибала головы к земле, наэлектризовывала воздух. И когда она достигла зловещего накала, с травы поднялся капитан Чумаков:

— Товарищ командир, разрешите?

— Конечно, Евсей Григорьевич. Тебе, как политработнику, не можно, а обязательно нужно.

— Товарищи командиры! Я так же, как и вы, воспринял приказ о перелете в тыл как наше отступление. Я считаю, что это явление временное. Отступать тяжело, стыдно людям в глаза глядеть, но полк наш с полным напряжением сил вел бои, каждый честно сражался на своем месте. Завтра мы уйдем отсюда, оставив здесь могилы наших боевых товарищей. Но мы должны, и мы будем сильнее врага. Мы уходим, чтобы обязательно вернуться с победой.

…Ночь наступила темная, душная. Небо и звезды были отделены от людей плотными черными облаками. Западный ветер вместо прохлады и ночной свежести нес на аэродром запах гари. Запах войны. Густой и дымный воздух вызывал тревогу и внутреннее напряжение. Василию и Матвею не спалось.

Осипов старался уйти мыслями от войны, так как понимал: пока в голове и в глазах война, он не уснет. Лежал тихо, боялся потревожить товарища. Но Червинов несколько раз глубоко вздохнул, заворочался и тем выдал себя.

— Василий, я ведь тоже не сплю. Говорят, чтобы быстрее заснуть, надо заставить себя думать о чем-то абстрактном, успокаивающем. Кто лошадей, а иной слонов считает до ста или до тысячи. Я этим советом пользовался, а вот сегодня ничего не получается. Все вспоминаю сегодняшнее утро, обманчивую мирную картину в начале первого вылета. А потом смотрю на эту же землю глазами нашего третьего полета: пожары, дым и пыль. Каково нашим красноармейцам и командирам там, на линии фронта? Мы прилетели, задачу выполнили и, если живы остались, улетели на аэродром. Тут есть передышка. А у них? Огневой бой успеха не принес — значит, надо сойтись врукопашную. Сошлись, а сила силу ломит. Кто остался живой, надо отходить. А фашисты не отпускают. Пятиться неудобно, бежать — догонят. По своему разумению, я думаю, что отступать намного сложнее, чем наступать. Мы-то все время готовились наступать, а приходится отступать. И выходит, что у наших командиров на земле, в пехоте, дела непростые.

— Ну, командир, по-твоему, получается так: вот в пехоте и у танкистов сложно, а у нас, в авиации, вроде бы и просто. Мы ведь тоже каждый день в бою: летаем все время без своих истребителей сопровождения, как правило, в меньшинстве ведем бои с истребителями врага. Все время приходится обманывать зенитки противника, кроме того, иногда и свои по нам постреливают. Каждый день в огне ходить по нескольку раз, по-моему, непросто. Тоже надо уметь и в бой войти, и из боя выйти. Так что хрен редьки не слаще.

— Да! В этом отношении ты прав. Конечно, у каждого свои трудности. И у нас сейчас проблема: как уснуть. Давай еще раз попробуем. Может быть, и получится.

В наступившей тишине стало слышно ночную жизнь аэродрома. По звукам, что проникали в палатку, Осипов старался угадать, где и что происходит.

«В первой эскадрилье», — подумал Матвей. Наверное, закончили регулировку или регламентные работы. Стал слушать пробу мотора, мысленно оценивать правильность действий невидимого ему техника.

Техник поставил мотору обороты на прогрев и на этом режиме надолго задержался. Потом обороты увеличились и наконец были даны полностью. Затем звук работающего мотора стал гулять от высокого к более низкому — техник проверял автоматику перевода винта на разные режимы работы. Но вот появилась еще одна характерная смена тона — это проверяли магнето, и Осипов правому и левому магнето за их работу поставил по пятерке. Теперь мотор убавил звук до уровня швейной машины, работающей рядом, и вдруг с разбегу завыл на самой высокой ноте.

Выкрикнув всю свою мощь, мотор, остывая, удовлетворенно поворчал некоторое время на небольших оборотах, потом еще раз громко вздохнул и умолк.

Матвей сразу представил, как техническое войско сейчас с разных сторон при свете фонарей наступает на этот самолет: главный «профессор» консилиума — техник звена — поставит диагноз: «Здоров. Можно лететь».

Наступившая тишина и неуходящая духота вновь вернули Осипова к событиям, связанным с началом войны. «Случайно или не случайно Гитлер начал войну в воскресенье? Наверное, не случайно. В воскресенье у него было больше шансов застать нас врасплох. И он этого достиг: в полку никто не знал о войне до тех пор, пока не начали падать бомбы. Но ведь наш полк не исключение.

Середина лета, 21 июня — день летнего солнцестояния, самый длинный день в году. Солнце в это время дарит жизни максимум своей энергии: хлеба входят в полную силу; на лугах покос, и все больше золотых цветов; лес заселен сверху донизу, и у всех певчих птичек гнезда, наполненные яйцами всех цветов радуги, через нежную скорлупу которых уже просвечивает маленькая жизнь.

Гитлер же выбрал самый длинный день лета для нападения, чтобы дольше можно было убивать, с максимальной выгодой воспользоваться преимуществами первого дня».

Осипов понял, что теперь ему уже окончательно не уснуть, и открыл глаза. Поднятый угол палатки светился светло-зеленым треугольником — начинался рассвет.

Вот вновь заработал, но уже в другом месте, мотор. Пришлось опять прослушать еще один цикл пробы, но на этот раз мотор не выключили. По шуму и его перемещению стало ясно, что самолет выруливает для взлета или переставляется на другое место. Наконец взлетающий самолет проревел своим мотором вдоль всего аэродрома и ушел.

Видимо, взлетел разведчик — новый день войны начался. Осипов толкнул Червинова:

— Василий! Пора вставать. Разведчик ушел. Командир полка теперь будет торопить с вылетом. Раз узнали фрицы аэродром, спокойно жить не дадут.

Вышли из палатки. По утреннему воздуху слабый ветерок принес с юга звуки далекой артиллерийской стрельбы. Там, на фронте, войска не спали: были заняты «своим делом».

Пять исправных самолетов эскадрильи и три самолета второй были объединены командиром полка в одну боевую группу под командованием Русанова. Осипов вел правую пару, а слева от командира шло прикомандированное звено. Шли бомбить фашистские танки и войска на дорогах, подходящих к Житомиру. Враг прорвал фронт и теперь быстро продвигался на восток. Русанов предупредил группу, что бомбить будет с минимально возможной высоты, а весь полет до цели и обратно придется выполнять на бреющем, чтобы не напороться на истребителей врага или огонь зениток.

Танковый клин врага летчики обнаружили издалека по пожарам и пыли, которые сопровождали его движение вперед. До линии фронта оставалось еще несколько километров, когда командир покачал свой самолет с крыла на крыло и этим отдал экипажам приказ: «Приготовиться!» И сразу ведущий самолет левого звена начал отставать, а вместе с ним и его ведомые. Осипов не увидел, что происходит со звеном, но штурман передал:

— Ведущий звена пошел на посадку, а ведомые догоняют строй.

Осипов посмотрел влево и увидел пару Су-2, которые, построившись левым пеленгом, пристраивались к группе. Теперь их всех было семь. Самолеты шли симметричным журавлиным клином. Район цели был хорошо виден, но командир по-прежнему шел на малой высоте, оставляя его немного слева. «Что же он собирается делать?» — подумал Осипов.

Теперь уже на танки они не попадают, не успеют довернуться, а «сотки» бросать с бреющего тоже нельзя: взрыватели стоят мгновенного действия и осколки побьют свои же самолеты.

Промелькнула одна, вторая, третья дорога. Но немцы не стреляли: видно, не успевали с открытием огня. Наконец командирская машина пошла в набор высоты.

Русанов, будучи уверенным в своих летчиках, разворот на цель выполнял с большим креном. Правое крыло строя шло по малому радиусу, и, чтобы удержаться на заданном месте, Осипову нужно было убирать обороты мотора и висеть на малой скорости.

Он смотрел на ведущее звено снизу вверх и думал о том, чтобы не прозевать выход на боевой курс, не отстать на прямой.

Разворот закончился, и сразу открылись бомболюки. Небольшой доворот на цель — и бомбы пошли вниз.

— Бомбы! Носов на боевом курсе не зевает. У него не уснешь. Вася, сбросил?

— Сбросил. Разрывы зениток слева по развороту. Истребителей не видно. Люки закрыл.

Осипов посмотрел вниз. Бомбы упали на самую южную из трех дорог. А комэск начал доворот на вторую дорогу и пошел в пикирование. Заработали крыльевые пулеметы. Осипов, наблюдая за командирской машиной, вел огонь короткими очередями, чтобы не поплавить стволы ШКАСов. Высота кончилась. Самолеты вышли из пикирования, левой змейкой пересекли следующую дорогу и пошли на север.

— Командир, посмотри вправо под сорок пять градусов, Су-2 горит.

— Вася, мне эта посадка что-то не нравится.

Командир звена сажал самолет на колеса, место тут ровное — пшеничное поле. Колея-то от колес без колдобин и изгибов. Чего бы ему загореться на земле без поломки. Может, истребители немецкие подожгли? А если нет? Тогда поздний пожар — попытка скрыть причину вынужденной посадки. Шел все время спокойно рядом. Как только стали выходить на высоту для бомбометания, возникла необходимость срочно садиться, и не где придется, а на поле, чтобы не самолет, а голову себе не сломать.

— Не знаю, командир, так плохо думать о людях. Летчик же не один в самолете. Что же, они вдвоем, по согласию решили?

— Посмотрим, как будет. Только объекта исследования уже нет.

Разбираться некому и некогда. Да и немцы тут скоро будут. А плохо о людях думаю только тогда, когда есть повод. Не торопись нехорошо обо мне судить. Не злодей и не человеконенавистник. Один же лейтенант бегает у нас по аэродрому с флажками: «Не готов воевать». А сержанты больше его не готовы, но воюют. И никто из них летать не отказывается. Кровь рекой льется и на земле, и в воздухе. И никто из нас теперь не знает, будет ли для него следующий день.

— Ладно, командир, сдаюсь.

Русанов сделал вираж над горящим самолетом и взял курс на новый аэродром… Молчал. Думал не о горевшем самолете, а о том, что плохо ходить в бой с людьми, которые даются тебе в подчинение временно…

Безделье на войне — абсурд. К «выходным» дням Наконечный и в мирные годы не успел привыкнуть. Их не любил, не любил и праздники, которые только прибавляли ему, командиру, заботы, так как ничегонеделанье, как ржа, портила иных людей, позволяя им часто делать трудно объяснимые, неожиданные поступки.

Средств комендатуры батальона аэродромного обслуживания на новом аэродроме хватит только на два дня войны. Вечером заправили самолеты бензином. Время же подвозки боеприпасов осталось неизвестным. Связи со штабом дивизии ни по телефону, ни по радио установить так и не удалось. Осталось ждать.

Командир решил использовать выдавшийся продых на учебу, на ремонт техники. Хотелось ему разобраться с последними жертвами, попытаться найти причины поражений и вычленить крупицы успехов. Кроме того, хотелось все же заставить летчиков и штурманов использовать самолетные рации в полете для управления группой и связи с землей. Полетать с недоучками.

Планируя «академию», думал, что в любое время можно от слов перейти к делу, к войне.

Уже затемно Наконечный заканчивал командирский разбор последних боев. Все, что нужно было ему сказать своим подчиненным, он сказал. И теперь слушал, что говорили другие.

…Говорил комэск-5 — старший лейтенант Русанов:

— Почему меня и летчиков обязывают бомбить с высоты четыреста-шестьсот метров? Это мне невыгодно. Во-первых, самолеты идут в зоне пулеметного и винтовочного огня. Во-вторых, это самая выгодная высота для применения автоматических малокалиберных зенитных пушек. Кроме того, штурманы ругаются: сложно прицеливаться — мало́ время наблюдения цели в прицеле. У меня в эскадрилье все самолеты повреждены пулевыми попаданиями или осколками снарядов МЗА[3]. Давайте поднимем высоту бомбометания до полутора-двух тысяч метров, и дело пойдет лучше. А если это нельзя, то надо бомбить с высоты двадцать-пятьдесят метров по прицелу летчика. Уверяю, потери будут намного меньше.

Наконечный знал, что военная служба, а война в особенности, не терпит нерешенных вопросов. Оставив людей без ответа, он не будет иметь морального права посылать их в бой. Но с ответом не торопился, рассчитывая своим молчанием кого-нибудь еще вынудить на откровенный разговор.

— Товарищ командир, разрешите? — поднялся старший лейтенант Горохов.

Наконечный кивнул головой.

— Немецкие истребители приспособились к нашей однообразной тактике. Узнали, что наш самолет имеет только один верхний турельный пулемет нормального калибра, и начали бить нас снизу. Только мы в своей эскадрилье потеряли от таких атак три самолета, экипаж, и один штурман ранен. Когда мы идем на высоте четыреста-шестьсот метров, то немецкие летчики, обнаружив нас, переходят на бреющий полет, разгоняют скорость побольше, а потом, подойдя на близкое расстояние, делают под наш строй горку и расстреливают тот или иной самолет по выбору, в упор. «Мессера» на фоне земли штурманы видят плохо, истребителей прикрытия нет, а мы как на блюдечке.

Слушая старшего лейтенанта, командир полка почему-то думал о том, что Горохов сейчас своим крупным телом как бы заслонял полк от дальнейших ошибок. Певучая, чуть с заиканием, речь текла плавно. Лобастая голова на короткой шее, спокойное лицо, прямой взгляд — все говорило об уверенности в правоте произносимых слов.

— Утку на охоте и то сложнее сбить, чем наш Су-2 при такой тактике. Утка, когда видит стрелка или слышит выстрел, то маневрирует. А мы при таком положении и времени на маневр не имеем.

Горохов сел, а командиры задвигались, переговариваясь между собой.

Наконечному стало ясно, что оба оратора выступают с наболевшим вопросом, да и, вероятно, с предварительного согласия и по поручению других. Больше было похоже на то, что на передний край дискуссии выставлены те, кто помоложе и поразговорчивее. Он взглянул на Русанова, который в свои тридцать лет чувствовал себя довольно уверенно, на что давали ему право два ордена на гимнастерке. Подумал: «Хороший командир». Затем внимательными черными глазами посмотрел на сидящих перед ним командиров.

— Зашумели! Небось сообща решили на меня нападать? Не слепой, тоже кое-что вижу. А как старшим сказать?

Встал майор Митрохин — командир первой эскадрильи. Старший по возрасту.

— Товарищ командир! А если ничего не докладывать? Нам надо бить фашистскую нечисть, в этом главное. Нужен эффективный удар по врагу и без своих потерь.

Узко и глубоко посаженные глаза хитро поблескивали, а пальцы левой руки напряженно сжимали у пряжки ремень, перехватывающий гимнастерку. Вся его маленькая и тощая фигура сейчас выражала напряжение.

— Летчики рвутся в бой. Их потерями не испугаешь. Но лучше воевать без потерь. Поэтому вы с нас спрашивайте за результаты бомбового удара и штурмовки. Мы будем по всей строгости отвечать за удар по цели, а также и за свои потери.

Все сидевшие перед Наконечным согласно закивали головами и завздыхали, поглядывая на часы. И он понял, что дальнейший разговор уже не имеет значения и ничего нового ему не даст. Все было сказано последней фразой. Ради нее командиры затеяли весь этот разговор. К ответу он сейчас был не готов. Но от получившегося разговора ему было и радостно, и тяжело.

Он понимал, что это суровая критика его действий. Критика хорошая, товарищеская, доверительная и нужная. От этого хорошего ему было радостно. А от того, что его поучали подчиненные, что он сам не смог всего этого осмыслить и сформулировать, не смог изложить в рапорте старшему начальнику, — ему было тяжко. Наконечный хорошо помнил, как два года назад ему пришлось дорого рассчитываться за свою точку зрения. Его мысли тогда кто-то подменил, подтасовал и вывернул наизнанку. Тогда что-то у него, видимо, надломилось внутри. Отпустили без извинения, хорошо и то, что из армии не выгнали, звания и ордена не лишили. Полк снова доверили.

Выйдя на волю, он тогда сказал себе, что впредь будет беспрекословно выполнять все циркуляры. Так было спокойнее, потому что отвечал уже не он. А теперь жизнь заставляет решать теорему «или — или»; с одной стороны, указания, а с другой — жизни летчиков.

Командиры ждали.

Наконечный встал. Еще раз осмотрел всех сидящих и спокойно сказал:

— Спасибо за откровенный разговор. Все, что мы тут говорили, осталось между нами. С подчиненными летчиками по этому поводу пока не разговаривать. Я подумаю, а утром получите от меня ответ. Очередность вылетов на завтра у начальника штаба. И еще один вопрос. Кто за вас будет заниматься молодыми летчиками? Я имею в виду не готовых к бою. Раненые люди ремонтируются дольше, чем самолеты. А вы совсем забросили учебные полеты… Знаю, трудно, но надо. Требую заниматься этим из последних сил, если мы этого не сделаем, кто их научит? Прошу меня извинить за резкость, но после нас им придется начинать с нуля: ни умения, ни опыта. Сколько прольется лишней крови, пока они сами воевать научатся… На сегодня все. Можете идти на ужин и отдых.

Наконечный вышел из-под навеса вместе с капитаном Чумаковым и майором Сергеевым. Остановившись, молча смотрели на закат, на смену красок в небе, как будто в них сейчас было главное. Каждый думал и искал решение. Даже, может быть, не решение, а подход к нему, думал, с чего начать разговор.

Наконечный разумом был с командирами эскадрилий. Но ему хотелось получить поддержку у замполита и начальника штаба. А определять позицию нужно было сейчас, ночью. С рассветом, с первым боевым заданием нового дня он должен был дать ответ людям.

Чумаков был не против уйти от разговора на эти «скользкие» вопросы тактики, но не мог придумать, как это сделать, и сейчас мучился предстоящей неизбежностью объяснения. Искал путь к разговору, который бы его ни к чему не обязывал.

— Ну что скажешь, Евсей Григорьевич?

Чумаков доверительного обращения не принял.

— Товарищ командир! Сложный для меня и для всех нас этот вопрос. Но его надо как-то решать. В рассуждениях командиров, просьбах, я сказал бы — требованиях, есть большой смысл. Но мне необходимо подумать. Честно, я не готов к ответу. Дай мне время до утра, чтобы я мог определиться.

— А вы, товарищ Сергеев, что скажете по поводу происходящего?

Сергеев переступил с ноги на ногу и, молча посмотрев на Наконечного, остался доволен тем, что выражения лица и глаз не видно. Подумал: «В темноте-то, наверное, легче пройдет разговор». А вслух сказал:

— Знаете, командир, вопрос этот, наверное, нужно решать командирам-практикам. Вы же знаете, что я летал до прихода в полк на старых самолетах, а эту машину еще не знаю. Поэтому, как в бою лучше, мне трудно сказать. Комэски, да и Русанов, правы по-своему, старшие начальники, наверное, правы по-своему. Может, ограничением высот полета и бомбометания какие-то неизвестные нам цели преследуются, и они окупаются теми потерями, которые мы несем. Решать, как командиру, вам надо.

Помолчав немного, продолжил:

— Наверное, лучше сообщить командиру дивизии. Только отойдет ли он от указаний? А доложим ему, тогда уже и пробовать нельзя, если запретит.

Сергеев остался своей длинной речью доволен. Обо всем сказал и пути себе ни в какую сторону не закрыл.

Наконечному же стало ясно: в случае неудачи эксперимента Сергеев ему не союзник. Но он также понял: если новое окажется толковым, то начальник штаба им воспользуется в своих интересах, чтобы показать себя в лучшем свете. Хитер мужик. Вот и поговорили.

— Что ж, спасибо вам за совет. Давайте пойдем почаевничаем, да и на отдых, а то через три часа надо быть на ногах. Светает-то теперь рано. Может, за ночь подвезут что для войны.

Чай пили молча. Разговор теперь уже не мог состояться по-другому. Тяжесть ответственности ложилась на одни командирские плечи.

Командир полка лежал на постели, не раздеваясь, вдыхал запах свежевысушенного сена, которое заменяло матрац, слушал темноту и тишину.

«Учить войска только тому, что нужно на войне, и только так, как делается на войне».

Но если приказ наркома требовал учить, значит, воевать нужно так, чтобы врагу было больнее, а тебе легче. Если люди пришли к выводу, что применяемая тактика не обеспечивает оптимальных, выгодных условий и приемов, то, наверное, такая тактика устарела. Вон как Русанов и Горохов давили фактами, а факт — это «ваше благородие», из него надо делать правильные выводы.

«Поднять роль, значение и авторитет командного состава армии… Современный бой и операция требуют квалифицированного, волевого и культурного командира. Эти качества необходимо всемерно развивать и укреплять во всех звеньях нашего командного состава».

Когда это требование всплыло в памяти, он спросил себя: «Кто ты, Наконечный? Где твой авторитет, если тебя поучают? А ведь правильно поучают младшие по званию и должности».

Теперь Наконечный уже был не один. Он нашел моральную и правовую поддержку старшего. Даже не помощь, а прямое требование — думать, решать, искать, действовать и действовать.

Перед его закрытыми глазами поплыла картина будущего боевого вылета. Он вел группу. Самолеты плыли высоко в голубом небе, а под ними, далеко внизу, вились темно-бурые жгуты разрывов малокалиберной зенитной артиллерии. Вот группу стали догонять немногочисленные разрывы снарядов крупного или среднего калибра. Но самолеты поплыли от них в сторону и вниз. Новое сближение огня и жизни — новый маневр. Потом он «увидел» и истребителей врага. Группа Су-2, маневрируя, выполняла развороты с большими кренами, а «мессеры», атакуя снизу, зависали на горке, потому что его бомбардировщики шли высоко.

«Мессеры» висели без скорости, а штурманы по ним вели огонь из задних пулеметов. Фашисты сделали переворот и устремились к земле. Может быть, это они набирали скорость для новой атаки или падали, будучи сбитыми…

«Пробуем! Лечу первым», — решил Наконечный. И еще затемно пошел на КП полка. Убедился, привезли необходимое для войны. Аэродром жил, не ведая ночи. Уже на ходу у него появилась новая мысль, новая задача: «Надо будет сказать инженерам, чтобы срочно подумали, как поставить заднюю броню штурману. Пока до этого додумается конструктор, а завод сделает, так мы останемся без самолетов, без летчиков и штурманов. Броня! Ее можно взять с не подлежащих ремонту самолетов. С них же снять турельные пулеметы и приспособить их в нижнем люке кабины штурмана. Стрелять штурман может и без прицеливания, управлять пулеметом ногой. А чтоб огонь враг видел, боекомплект на нижний пулемет снарядить трассирующими пулями».

На КП полка Сергеев положил перед командиром карту со свежей информацией. И на майора надвинулись события последних дней. На двухкилометровой карте линия фронта виделась так, как будто бы он смотрел на нее с большой высоты. Ее гигантская дуга убеждала, что враг отбил контрудар частей Красной Армии. Фашистские войска танками создали реальные условия для прорыва на Киев. Наконечный еще раз внимательно посмотрел на карту.

— Эх, уважаемый начальник штаба, были бы силенки, то сейчас как раз самое время вот отсюда, с севера, ударить бы эту немчуру по скуле и перерезать им все коммуникации.

— Верно, командир. Нам как раз и приказано сегодня летать на боевые задания в этом районе. Вот боевое распоряжение: «По данным своей разведки сосредоточить усилия на уничтожении танков противника с целью создания благоприятных условий для активных боевых действий наших войск. Напряжение максимальное».

Наконечный взял распоряжение в руки, еще раз прочитал. Молча вернул его обратно и стал вновь изучать по карте линию фронта. А потом, ни к кому не обращаясь, заговорил:

— Помнится мне, как-то был я в краеведческом музее. Была там карта Киевской Руси разных времен, и территория ее была раскрашена разноцветными границами — каждому князю своя окраска его владений. Стою, смотрю. Слышу, подошел ко мне кто-то. Оглянулся — молодая женщина стоит. Оказалось, сотрудница музея. Спросила, что заинтересовало меня на этой карте. «Заинтересовал меня один вопрос, — отвечаю ей. — Как это Киевская Русь, а может быть, и не Русь, а славяне, живущие по Днепру, Ирпени и Припяти, на протяжении такого длительного периода отстаивали свои земли? Вроде бы они со всех сторон открыты, конечно, за исключением Белоруссии».

Она мне объясняет, что совсем это не так. Если посмотреть внимательно, то киевские холмы находятся как бы в центре ряда возвышенностей. А Днепр, с его высоким правым берегом, прикрывает этот огромный район с востока. Есть, дескать, мнение, подтверждаемое археологическими данными, что в сочетании с реками и возвышенностями на границах этого славянского района были построены в IV–V веках нашей эры огромные пограничные укреплении. А на их базе были созданы военные поселения, которые и прикрывали племена от неожиданных набегов. При осложнениях на границах княжеств эти пограничные поселения принимали на себя первый удар. А потом уже им помогали и остальные. И знаешь, так деликатно пальчиком показывает район предполагаемых укреплений. И вот теперь я смотрю на нашу военную карту, на линию фронта и думаю: а знают ли наши военные те ключевые позиции, которые помогали в древности сохранять эти территории от разграбления пришельцами? Ведь на самом деле здесь целая система малых рек и возвышенностей. Правда, средства войны, люди и время другие. Но солдаты и танки все равно идут не по воздуху, а по земле.

И приказным тоном:

— По плану пятая эскадрилья сегодня идет первой. Поведу ее я. Будем пробовать новую тактику. У Русанова шесть самолетов, мой седьмой и два рядовых экипажа нужно взять из первой эскадрильи, которая сегодня на вылет запланирована последней. Данные о противнике свежие. На вылет первая группа пойдет без доразведки. Ночью немцы не воюют, поэтому в обстановке изменений не будет.

Начальник штаба ушел, и Наконечный остался один. В эти сорок предрассветных минут ему нужно было принять одно конкретное решение. Решение, которое, может быть, во многом определит успехи или потери полка сегодня и в ближайшем будущем. Надо было сформулировать принципы новых тактических приемов, которые бы позволили командирам принимать решения в воздухе в зависимости от складывающейся обстановки. Использовать радио надо и помнить, что лампы передатчика требуют время для прогрева, поэтому его в работу надо включать заранее.

Неожиданно для себя он открыл, как ему показалось, новую закономерность боя… В эскадрильях осталось по тридцать-пятьдесят процентов летного состава, но в этих процентах живут те, кто больше всего находится в бою. Здесь, видимо, теория вероятности пришла в противоречие с опытом и психологией человека.

О чем все же конкретно сказать летному составу? На чем сосредоточить их внимание? И написал на листке:

«1) свободное использование высоты;

2) свободный выбор боевых порядков;

3) особенности маневрирования в зоне огня ЗА и ведение воздушного боя;

4) использование радио.

Отдельно командирам и инженеру полка:

1) броня, пулемет;

2) подготовка молодых летчиков;

3) семьи».

Наконечный положил карандаш. Сосредоточенно еще раз перечитал написанное. Прошелся по палатке. Взглянул на себя со стороны и понял, что его состояние подобно самочувствию студента перед экзаменом.

«Да, это будет экзамен моей командирской зрелости. Оценивать ответы на вопросы будут строгие оппоненты — люди, которые каждый день ходят в бой и поэтому отлично знают обсуждаемую тему. Знают жизнь, видели смерть. Это заслуженные собеседники».

Он заставил себя вернуться к листу бумаги, лежащему перед ним, и снова углубился в раздумья. Всякий довод расчленялся им на два составных элемента: «за» и «против». А в конце мысленного лабиринта шли жесткие военные определения: «да», «возможно», «нет».

Из бури противоречий Наконечного вывел начальник штаба, который, видимо, не сразу решился прервать его раздумья, но вынужден был докладывать, что командиры управления полка и эскадрилий, летчики и штурманы на первый вылет собраны, обстановка на линии фронта и погода изучены.

Вошел капитан Чумаков:

— Здравствуйте, командир! Уже собрались к летчикам? Задали комэски задачку. Если вас интересует мое мнение, то скажу одно: надо пробовать, только без суматохи. Мне думается, что все это окупится во сто крат.

Наконечный улыбнулся:

— Спасибо за поддержку. Пойдемте к летному составу.

Наконечный, выруливая и даже взлетая, напряженно думал о начавшемся уже теперь вылете: все ли он продумал? Как поняли подчиненные его указания? А что будет, если на практике встретится неожиданный вариант? Эти «если» осаждали его и сейчас, когда он уже заканчивал в воздухе сбор взлетевшей эскадрильи. Сомнения и тревога за людей, за успех эксперимента отодвинули на задний план его личные человеческие переживания в предвидении боя.

Он смотрел на свои действия и решения как бы со стороны, воспринимая себя в третьем лице, стараясь как можно точнее выполнять собственные указания, данные им перед вылетом.

Аэродром проплыл по правому борту, и группа легла на курс к линии фронта. Он отметил у себя внутреннюю напряженность ожидания. Усмехнувшись, представил себя лыжником, несущимся с трамплина, который, начав разгон, уже не может остановиться, ждет прыжковый стол, а потом, совершая полет и управляя им, будет готовиться к приземлению.

Так и у группы людей, которые идут с ним в одном строю, сейчас своя разгонная горка, а обрезом прыжкового стола будет линия фронта, после которой может быть удачный или неудачный полет, рекордное или посредственное приземление.

Минуты полета считали километры пути. Командир искал танки. Самолеты то приближались, то уходили от главной дороги, и это позволяло видеть полосу местности около пятнадцати-двадцати километров, но танков и больших колонн пока не было видно. Немцы не стреляли: возможно, принимали группу за свою или не хотели себя демаскировать. А Наконечный внутренне был убежден, что его видели с земли. С затянувшимся поиском танков росла напряженность полета. Это обостряло зрение, слух, мысль. Нервное напряжение скручивало пружину готовности к немедленному действию. Каждая минута полета теперь увеличивала вероятность встречи с истребителями врага. Группа шла по плавной волне высоты, то снижаясь на 200–300 метров, то вновь набирая подготовленную штурманом высоту бомбометания. Но все же немцы не выдержали. Ниже самолетов заклубилась рваная черно-серая облачность разрывов зенитных снарядов. Наконечный немного добавил оборотов мотору и плавно повел группу вверх и в разворот.

— Командир! Справа по борту танки. Придется уйти дальше, а потом правым разворотом выйти снова на них.

Разрывы начали догонять самолеты, и, чтобы оторваться от них, ведущий самолет пошел вниз, от чего скорость полета начала быстро нарастать. Разрывы отстали и потерялись.

— Штурман! Смотри: или вышли из зоны огня, или сейчас будут истребители. Не затягивай разворот, а то потеряем танки.

— Хорошо, хорошо. Еще пятнадцать секунд — и разворот на цель. Разворот!

Заканчивая его, Наконечный увидел сзади внизу четыре истребителя. Прикинул расстояние и пришел к выводу, что до сброса бомб атаковать они их не успеют.

Дал очередь из пулеметов — сигнал: «Вижу истребителей». Еще раз осмотрел свои бомбардировщики и с гордостью подумал: «Вера и дисциплина — великое дело. Идут, как на параде. А ведь знают, что я их снова веду в огонь зениток, а на догоне истребители. Я-то видел четырех, а сколько их там? Ведь все их уже видят и ждут. Молодцы!»

Снова появились разрывы зенитных снарядов, но теперь немцы ставили заградительный огонь: разрывы впереди, а истребители сзади. Маневр группы сейчас уже был ограничен и связан только с прицеливанием. Теперь огонь опасен, но дело есть дело. Самолеты прошли один рубеж заградительного огня, и Наконечный подумал: «Успеют или нет перенести огонь на новый рубеж до сброса бомб?» Доворачивая самолет по команде штурмана, сам себе ответил: «Успели». Разрывы снова были впереди. А истребители где? Но назад смотреть, хоть и хочется, нельзя. Самолет сползет с курса, и пропадет все прицеливание. Открылись люки, самолет тряхнуло. И только когда были сброшены бомбы, Наконечный осмыслил, что тряхнуло его разрывом снаряда. Наверное, где-то есть пробоины. Только теперь он уже разумом «услышал» и разрыв этого снаряда.

Посмотрел вправо назад: истребители явно опоздали. Не ждали их на этой высоте. Сейчас у них нет скорости, а чтобы ее набрать, надо «вылезти» выше бомбардировщиков, чтобы потом разогнаться. «Ничего, подождем». Посмотрел на другую сторону и, увидев еще четырех «головастиков», решил ждать, пока обе четверки выйдут наверх, чтобы потом с разворотом пойти вниз. «Но куда? Вправо или влево разворачивать группу? Которая четверка пойдет в атаку первой? А может быть, они пойдут одновременно. Одновременно — вариант для нас нежелательный».

Правая четверка «мессеров» первой вышла выше группы Су-2 и пошла, разгоняясь, вниз. Наконечный тоже пошел, со снижением набирая скорость и заваливая группу в правый разворот. Этим маневром он хотел расчленить атаки врагов во времени, тогда можно будет отбить их поочередным переносом огня. Увеличивая снижение и крен в развороте, он все смотрел на атакующих истребителей, пока они не потерялись у него под хвостом.

«Так! Правое и ведущее звенья вышли из-под атаки. А как левое?»

Перенес взгляд влево и назад.

Истребители своими носами уперлись в промежуток между командирским и левым звеньями. Было очевидно, что атака по левому звену все же состоится. Но это уже неплохо, так как теперь первая четверка мешает начать атаку второй. Другой атаки не будет до тех пор, пока атакующие не отвалят от бомбардировщиков. Он начал вывод из разворота прямо на солнце, поглядывая назад, и был рад, что левое звено, уменьшая крен, опустилось ниже, а атакующие, как бы выскочив из-под хвоста девятки, оказались перед всеми пулеметами.

Штурманы поняли маневр командира и ситуацию, сразу ударив из всех пулеметов по передней паре. Но она, не меняя курса, тоже открыла огонь по левому звену. Еще раз скрестились огненные трассы, и ведущий «мессер», выбросив хвост черного дыма, дернулся вверх. Летчик выпрыгнул, а самолет, вращаясь через крыло, пошел к земле.

Наконечный посмотрел на левое звено и заметил, что самолет Пошиванова хотя и идет в строю, но дымит.

«Попало. Но пулемет его работает, значит, живы».

— Командир, вторая четверка в атаке. Давай левый разворот. Так, так. Еще. Хватит. Выводи из снижения.

Наконечный выполнил команду штурмана и вывел самолеты в горизонтальный полет. Этот маневр опять вынес истребителей врага выше группы. Задние пулеметы злобно, очередь за очередью, выбрасывали раскаленный металл назад, защищая себя и других. Самолеты от этих очередей наполнялись запахом горящего масла и пороха. У второй четверки смелости оказалось поменьше, и она, поняв опасность своего положения, отстрелявшись с большой дистанции, вышла из атаки.

И опять снижение. Быстрее к земле!

Новая атака; но тройка «мессеров», оставшись без ведущего, действовала нерешительно. Два были едины, но третий оказался лишним и не нашел своего места в атаке.

Маневрируя группой и отбиваясь от истребителей, Наконечный наконец добрался до земли. Он вывел самолеты на бреющей высоте, в десяти-пятнадцати метрах от земли, и глубоко выдохнул. Теперь он уже был почти спокоен за исход боя и ощутил себя: пот заливал глаза, а спина и шея от нервного и физического напряжения ныли.

Еще одна атака, теперь уже сверху, с пикирования сразу всей семеркой.

Штурманы встретили атаку заградительным огнем, а командир ввел эскадрилью в разворот, чтобы «закрутить» атакующих, заставить их смотреть друг за другом из-за боязни столкнуться. Но ядовитая струя пушечных очередей «головастиков» все же дотянулась до строя. Очередь опять угодила в дымящийся самолет, идущий в левом звене. Досталось и самолету Наконечного.

Выйдя из атаки веером вправо и влево, истребители пошли вверх и взяли курс на запад.

Люди, сидящие в самолетах-бомбардировщиках, поняли, что бой закончен. Теперь нужно было разобраться, что делалось в самолете у себя и у других. Все ли идут в строю после очередной атаки. Осмотр удовлетворил Наконечного. Девятка шла своим триединым симметричным строем. Самолет Пошиванова по-прежнему дымил. Откуда шел дым, что горело, понять было трудно. А летчик кивнул командиру головой и показал большой палец — все в порядке. Наконечный осмотрел разбитый киль и правую плоскость своего самолета, отметил, что у Су-2 старшего лейтенанта Русанова из крыла вывалилась стойка шасси.

— Штурман, — приподнятым тоном позвал Наконечный, — давай побыстрее домой. Бой-то у зенитчиков и истребителей мы выиграли. Один — ноль в нашу пользу. Теперь главное — посадить битые машины. А дырки залатаем.

— Да вроде бы и ничего, командир! Довернитесь влево пятнадцать градусов. До дома сорок километров. Если у Пошиванова ничего не перегорит до аэродрома и машина не взорвется, то хорошо. Здорово дымит. Я передам, чтобы нас ждали. Во время боя было не до радио.

Наконечный, не окончив еще полет, уже жил будущим. Он мысленно готовил для всего летного состава разбор проведенного боевого вылета, где хотел подробно рассказать о полученном новом опыте, о вариантах целесообразного маневрирования в период боя с истребителями. Жизнь и служба научили его делать сразу несколько дел. Вот и сейчас он, думая о положительном и отрицательном данного полета, смотрел за воздухом и подбитыми самолетами, пилотировал самолет и оценивал обстановку, которая может сложиться при посадке поврежденных машин. Он знал, что Русанов без всяких команд будет садиться последним, у самого же повреждения небольшие, и это его не беспокоило. «Значит, первым надо сажать Пошиванова. Этот дым не безобидный, каждая лишняя минута полета может плохо кончиться». Попытался через штурманскую рацию поговорить с Пошивановым, но ничего не получилось. Тогда он показал рукой командиру левого звена, чтобы он выходил вперед. Теперь звено Русанова с дымящимся самолетом оказалось впереди, летчики поймут, в чем дело, и посадка пойдет в нужной последовательности.

Переднее звено подвернулось и стало заходить на аэродром так, чтобы можно было сажать дымящийся самолет с ходу, без лишних разворотов. Наконечный смотрел и радовался разумным действиям. Гордился тем, что люди правильно обучены.

Вот у самолета Пошиванова появилось внизу шасси, и он пошел вниз, на посадку, а два самолета, пролетев дальше, разомкнулись левым разворотом и пошли по кругу аэродрома.

Вывел и Наконечный свои звенья на посадку. Самолеты по команде разошлись.

…Пошиванов сел. Все смотрели за ним.

Су-2 еще не остановился, а на крыле появилось пламя. К самолету быстро, наперерез, пошла пожарная машина. Остальным садиться было пока нельзя, а горючее в баках на исходе.

Командир должен был принимать новое решение. И он его принял.

Решил садиться с другой стороны аэродрома, через горящий самолет. Только такое решение могло исключить новые осложнения при посадке остальных. Пока садились экипажи группы, пожар на самолете Пошиванова удалось ликвидировать. Самолет был спасен для новых боев.

Наконечный, подробно разобрав положительные и отрицательные события прошедшего полета, закончил занятия с летчиками словами:

— За исключением эскадрильи Горохова, всем разойтись по своим командным пунктам и хорошенько разобраться в новых вопросах. Горохову — на вылет.

Наконечный ставил эскадрилье боевую задачу, но смысл речи командира до штурмана звена — старшего лейтенанта Гарифова — не доходил. После слов командира о том, что в полете был и зенитный огонь, и истребители врага, Гарифов необыкновенно ярко представил свой самолет в окружении разрывов, из которых они никак не могли вырваться. Перед мысленным взором мелькали обрывки боевых вылетов, видения израненных самолетов, искалеченных и мертвых людей в них. Ожили ночные сны с их страшными переплетениями реальности и вымысла, жизни, смерти, крови, железа. Мысли о собственной гибели настолько оторвали Гарифова от происходящего, что он не услышал команды командира: «По самолетам!» И если бы старший лейтенант Бенов не толкнул его в бок и не сказал: «Ты что, уснул?» — он бы так и остался сидеть на скамейке.

…Чем ближе подходили к самолету, тем тревожнее было на душе у штурмана. Хотелось жить, но не хотелось лететь.

Летчик, поздоровавшись с техником, стал слушать доклад о работах на самолете.

— Командир! Крыло заклепали. Пробоины заделали. Заменил троса управления рулями высоты. Самолет готов. Бомб шестьсот килограммов.

Человек был доволен своей работой. Докладывал с радостью, потому что самолет снова мог идти в бой.

Гарифов с неприязнью подумал:

«Радуется, ему в бой не идти. Я тоже согласен ночами не спать, если он за меня будет бомбы к немцам возить».

Затем втроем осмотрели самолет, латки и заплатки на нем, проверили подвеску бомб в люках, надели парашюты, и каждый полез в свою кабину.

…Мотор опробован. Все в порядке.

Бенов ждал, пока мимо него прорулят первые шесть самолетов, чтобы потом со своим звеном занять место на старте в порядке очередности взлета.

Гарифова знобило. Пристегнувшись поясным ремнем к полу кабины, он лихорадочно блуждал взглядом по кабине и окружающему пространству. И вдруг его глаза выделили на приборной доске в левом углу кабины маленький черный кружок с белой металлической ручкой, стоящей своим флажком на цифрах «1+2». А мысль зафиксировала: «Магнето. Мотор. Эта ручка может управлять мотором. Может выключить его».

Теперь это было для него самым главным. Он уже ничего не видел и ни о чем другом не думал — перед глазами только ручка. Еще не было решения, но в голове уже жила мысль: «Она меня спасет!»

Начался взлет. Взлетел первый, второй. Он считал вслух и сказал летчику, что к взлету готов.

— Взлетаем.

Самолет пробежал сто, двести, триста метров, и летчик начал поднимать самолету хвост. В это время рука Гарифова сама… Нет, не он, а его рука ухватилась за флажок магнето и быстро повернула его на ноль, и опять на один плюс два и снова на ноль. Он уперся рукой в турель и быстро перемещал флажок справа налево и наоборот, а сам слушал, как мотор хлопает, обрезает и выбрасывает дым. И только когда он понял, что летчик прекратил взлет, рука опять поставила флажок в правильное положение, а глаза уже с беспокойством стали смотреть, куда они катятся, хватит ли аэродрома. Самолет остановился, и Гарифов понял, что он жив, что этот вылет пройдет без него. Пусть теперь ищут, что случилось.

Подъехали техники на автостартере, но мотор на малых оборотах продолжал работать нормально, и летчик отрулил самолет в сторону.

Бенов выключил мотор, открыл фонарь кабины и молча уставился на приборы.

Подъехал инженер эскадрильи, быстро вскочил на крыло и спросил:

— Что случилось?

Бенов поднял на него глаза, пожал плечами, но ничего не ответил.

— Ну давай быстро запустим и попробуем, может, все и прояснится.

— Воздух в системе запуска есть?

— Есть.

— Чижов! Ставь быстро колодки под колеса. Запускать будем без автостартера. Мотор работал отлично.

Гарифова вновь охватила тревога: «Летчик и инженер торопятся сделать пробу, чтобы успеть взлететь». Посмотрел вверх: к аэродрому подошли их восемь самолетов и встали в вираж, ждут их, Бенова и Гарифова.

«Все равно не полечу. Не полечу. Пусть идут без нас», — лихорадочно подумал штурман.

— Гарифов! Мотор-то в порядке, может быть, водичка попала. Сейчас прямо на работающем моторе отстой сольют и попробуем еще раз.

— Ты только поаккуратней, а то сдохнет перед лесом, и пиши пропало.

— Не сдохнет… Ну, порулили.

— Давай.

Бенов вновь пошел на взлет. Самолет начинает разбег, но через двести метров все повторяется снова. Опять мотор начинает хлопать, выбрасывать дым, а потом и совсем заглох.

Вылет не состоялся. Группа ушла без командира звена, а самолет затащили на стоянку.

Летчик и штурман вылезли из самолета. Бенову было стыдно смотреть на окружающих, было жалко техника, но он не понимал, что происходит с мотором.

Гарифов сказал технику:

— Тоже мне: «Товарищ командир, самолет исправен, к вылету готов». Вот тебе и исправен.

— Но-но! — оборвал Бенов. — Может, и не виноват Чижов.

У самолета собрались инженер полка, воентехник первого ранга Кутко, инженер эскадрильи, техник звена и свободные специалисты.

Кутко решил сам опробовать мотор: старший инженер в кабине, инженер эскадрильи и техник звена у кабины на одном крыле, летчик и техник — на втором, один пробует, а остальные слушают и смотрят. Мотор по всем параметрам выдержал испытание на «отлично».

Полковой инженер ушел. А эскадрилья, распределив между собой объекты работы, набросилась на «забастовавший» самолет: одни снимали капоты с мотора, другие сливали бензин, чтобы залить новый, еще раз проверенный, третьи занялись фильтрами и заменой свечей.

Бенов и Гарифов лежали под плоскостью и ждали окончания аврала. Работы еще не были закончены, когда в воздухе появились восемь самолетов Су-2. Эскадрилья Горохова пришла с боевого задания вся. Началась посадка, и техники других звеньев ушли встречать свои самолеты.

Наконец работы были закончены, мотор вновь опробован — он работал нормально. Инженер полка дал команду готовить самолет к боевому вылету…

Еще две группы полка были в воздухе, когда эскадрилья Горохова получила новое задание и начала взлет. Взлетело шесть самолетов. Бенов дает газ и начинает разбег. Мотор через триста-четыреста метров обрезает. Не дожидаясь техников, Бенов вновь запускает мотор и сразу заруливает для повторного взлета. Новый разбег, но через триста метров мотор делает пять выхлопов белого дыма и глохнет.

Группа ушла без Бенова.

Самолет вновь зарулили на стоянку.

Осмотр, проверка, проба. Все нормально. Бенов начал нервничать. Гарифов ругается. Горохов, выведенный из себя, отстранил Чижова от обслуживания самолета и в сердцах пригрозил технику отдать его под трибунал за срыв боевых вылетов.

В боевом листке эскадрильи за подписью Гарифова появилась заметка: «Потерянные боевые вылеты».

Техники и специалисты провели около самолета бессонную ночь. Поменяли на моторе все свечи, электропроводку, магнето, карбюратор, бензонасосы, фильтры, промыли бензиновые баки, проверили всю регулировку двигателя. Но нигде не нашли видимых неисправностей.

На вечер наметили комсомольское бюро с разбором «Персонального дела воентехника второго ранга Чижова».

Чижов ушел в лес, взяв с собой описание мотора и управления им.

Все заново прочитал и сравнил все проведенные регулировки на самолете и моторе. Переживая мучительно случившееся, он в то же время не мог найти и своей вины. «Ведь я не один искал причину. Не могут же все ошибаться. Мне необходимо докопаться до истины, иначе службы больше не будет. Отдадут под суд и правильно сделают… А если виноват не я и не техника?..»

От этой мысли ему сделалось нехорошо, стыдно. Но, появившись, она уже не захотела пропасть, а заставила его вновь вернуться к инструкциям. Рассматривая схему управления мотором, Чижов как-то по-новому посмотрел на то, что включение магнето и выключение зажигания сделано параллельно как из кабины летчика, так и из кабины штурмана. Ведь обычно во второй кабине переключатель стоит на положении «1+2», а мотор запускается и выключается из первой кабины летчиком. Он испугался своей мысли, но решил ее додумать: «А что, если в момент взлета штурман будет переключать или выключать магнето, то мотор будет барахлить или совсем остановится. Мы же все проверили, все заменили. Полная исправность была и есть, а мотор все равно на взлете обрезает. Ну, а как об этом сказать? Ведь это значит обвинить штурмана. Но кто-то виноват? Летчик этого сделать не может. Он управляет самолетом, и у него есть другие возможности уклониться от вылета, если он этого захочет или струсит».

Чижов быстро собрал книги и бегом бросился на аэродром к своему самолету. У самолета стояли инженер полка, инженер и командир эскадрильи, Бенов и Гарифов. Видимо, обсуждали обстановку и решали, что делать дальше. Опальный техник перешел с бега на шаг, подошел к группе и попросил у командира разрешения поговорить с инженером полка. Отошли в сторону, и он начал докладывать о своем предположении. Когда инженер понял, о чем идет речь, то у него от возмущения и удивления брови поползли вверх и над переносицей соединились в два вопроса, от чего лицо приняло грозно-недоуменное выражение.

— Чижов, ты понимаешь, что говоришь?

— Товарищ инженер, другого быть не может. Если я ошибаюсь, судите меня!

— Ну, ты мне условия не ставь. Разберемся! Горохов, подойди-ка к нам. Разговор есть.

Горохов подошел.

— Командир, вот Чижов докладывает, что причина может быть в переключателе магнето второй кабины. Надо попробовать на земле. Если характер отказа при манипуляциях будет похож, то мотор исправен и причина практически будет найдена. А с Гарифовым тогда уже будем решать вопрос отдельно.

— Может, и не в штурмане дело, а в проводке. Не торопись валить на человека… Ты, Чижов, побудь в сторонке, а мы пойдем к самолету.

Гарифов куда-то отошел, и комэск послал Бенова его найти. Когда остались вчетвером, старший инженер полка рассказал о возникшем подозрении: «Давайте сделаем так. Я буду пробовать мотор, а вы во второй кабине поработаете переключателем магнето. Эксперимент проведем на полных оборотах. Он все и покажет». Старший согласился, и проба началась. Когда мотор был выведен на полные обороты, инженер по команде начал переключать магнето. Мотор начал стрелять, хлопать дымом и заглох. Все получилось точно, как в сорвавшихся взлетах.

Сняли бомбы, и Горохов с инженером в штурманской кабине порулили на взлет. Взлетели и походили в воздухе минут пятнадцать. Сели. Вновь взлетели и сели. Мотор работал безукоризненно.

Решили идти к командиру полка вместе с экипажем командира звена, но Гарифов исчез. Пришлось докладывать без штурмана.

Исчезновение было признанием вины. Но от этого Горохову и Наконечному было не легче. В полку был найден трус, но мог появиться и дезертир.

Возмущение переплеталось с поисками ответа.

Бенов ничего плохого о своем штурмане сказать не мог. Когда же его заставили еще раз проанализировать все полеты на боевые задания, то он и для себя впервые отметил, что в последних полетах Гарифов очень нервничал и срывался на крик, особенно при атаках группы истребителями. В одном из полетов из-за длинных очередей поплавил пулемет, и их выручили своим огнем соседи. Тогда их самолет сильно побили и зенитки, и истребители.

Чумаков предложил командиру сегодня же, независимо от того, найдется или нет Гарифов, собрать открытое полковое партийное собрание, на котором с коммунистами разобрать случившееся. Определили порядок: информацию делает партком, слушают Гарифова, выступления и заключение командира полка. Договорились, несмотря на тяжесть и позор случившегося, не сгущать краски. Мера наказания самая серьезная — исключение из партии. Под суд не отдавать, старшим пока не докладывать.

Стемнело.

Все коммунисты и комсомольцы полка собрались у штабной палатки на собрание.

Нашелся и Гарифов. Он сам под вечер пришел из леса и теперь, потупив взор, молча сидел среди всех, но особняком.

Секретарь парткома полка капитан Шамалов, невысокого роста полнеющий брюнет лет около сорока, открыл собрание:

— Товарищи! Со времени последнего полкового собрания прошел почти месяц. За это время произошло много событий. Наш полк уже перебазировался на второй военный аэродром. Партийная организация полка понесла в боях большие потери. Но одновременно пополнила свои ряды и новыми членами. Это преданные идеям Ленина, социализму и своей Советской Родине люди. Можно было бы всех перечислить, кого здесь сегодня нет с нами, кто ранен или погиб. Мы все очевидцы того, что не все сбитые погибают. Сидящие здесь некоторые коммунисты уже были в таких переделках. Поэтому нельзя считать, что все, кого сбили, погибли. Мы надеемся, что многие из них живы и будут скоро снова в боевом строю, вместе с нами. Мы можем с достоверностью считать погибшими только тех, кого мы сами похоронили, или тех, о ком нам официально сообщили. Поэтому будем терпеливо ждать и разыскивать всех не вернувшихся из боевого полета… Товарищи! Я прошу вас почтить память погибших товарищей, наших боевых друзей, коммунистов и комсомольцев, беспартийных советских людей вставанием. — Все встали. В наступившей тишине был слышен чей-то разговор на другом конце аэродрома.

— Прошу садиться! На повестке дня один вопрос: «О недостойном поведении коммуниста товарища Гарифова». В полку за все дни боев впервые произошел позорнейший случай: старший лейтенант Гарифов проявил трусость, в течение двух дней имитировал неисправность мотора на самолете. В результате его действий экипаж сорвал выполнение пяти боевых полетов. На головы наших врагов мы сбросили на три тонны меньше бомб. Инженеры и техники без сна работали у самолета двое суток, отыскивали мнимую неисправность. Такова суть дела. Я предлагаю заслушать товарища Гарифова, чтобы потом уже решать, что нам дальше делать.

Слова тяжело били Гарифова, больно сотрясали сердце. Он не очень понимал их смысл, ощущая только волнами накатывающиеся на него чувства стыда и вины. Эти ощущения наполнили его всего, и от этого ему стало жарко, тело покрылось противным липким потом.

Поняв, что ему надо отвечать, Гарифов встал. И хотя было уже темно, он не нашел в себе сил посмотреть на собравшихся. Взгляд его то опускался к своим ногам, то скользил выше сидящих, устремляясь куда-то вверх и вдаль.

В голове сумбур: обрывки мыслей, мешаясь, толкали друг друга, и он никак не мог остановить их, сосредоточить себя на чем-то определенном, хотя, в общем-то, улавливал главное: виноват — отвечай, виноват — отвечай. Из глубины стал выплывать страх наказания и опять: «отвечай, отвечай».

Собрание ждало.

Шамалов вновь напомнил штурману, что коммунисты ждут ответа на поставленный вопрос.

Наконец Гарифов выдавил из себя:

— Виноват. Страх задавил. Нет мне оправдания.

И вновь замолчал.

Все попытки заставить его разговаривать, отвечать на вопросы ни к чему не привели. Обстановка на собрании накалилась. Начался шум и разговоры между собой.

Слово попросил Наконечный. И это как-то успокоило людей.

— Товарищи! Мы вправе обвинять товарища Гарифова в трусости и преступлении. Но мы должны учесть, что он совершил уже два десятка боевых вылетов. Это не так просто пережить, когда каждый день убитые и раненые, каждый день огонь и кровь, каждый день человек смотрит в глаза смерти. Мне думается, что этот уже обстрелянный штурман, прежде всего, уставший человек. Он правильно сказал, что его страх задавил. А страх — это нервы. Кто из нас с радостью и песней летит в бой? Никто. Мы идем в бой по необходимости. Нас ведет в бой любовь к своей земле, к своим детям, к своей Родине, к партии. Нас ведет в бой ненависть к врагу. Мы идем в бой, как на тяжелую и опасную, но необходимую работу, во имя нашей свободы, во имя нужной нам победы над врагом. Мы должны строго взыскать с Гарифова по всем статьям. Война требует от нас максимального натяжения, а у Гарифова, на поверку, нервишки оказались слабоваты. Как сказал наш врач Иван Ефимович — это трусость нервной усталости. Но трусость есть трусость. Война уже много жизней отняла, много судеб вывернула наизнанку, но земля не дрогнула, она стоит, как стояла века. Действия Гарифова несовместимы с поведением бойца на войне и требуют сурового наказания.

Командир сел. Собравшиеся вновь заговорили между собой, комментируя сказанное и определяя свое отношение к событию.

После командира никто больше выступать не захотел. Все было сказано предельно ясно. Вновь было предоставлено слово Гарифову:

— Я виновен. Но я не враг вам. Прошу мне поверить и дать возможность воевать с фашистами в своем, нашем полку. Буду сражаться до последнего своего дыхания или до полной победы.

— Какие есть предложения?

После некоторого молчания поднялся старший лейтенант Русанов:

— У меня предложение: Гарифова исключить из партии. Мы не можем ему позволить после такого дела носить партийный билет. Если он оправдает наше доверие, то его заявление может быть рассмотрено обычным порядком.

Других предложений не было… Решение было принято единогласно. Повестка дня была исчерпана, но Шаламов еще раз обратился к коммунистам полка:

— Товарищи, мы понесли большие потери за эти дни боев. Наша партийная организация уменьшилась численно, но она стала более закаленной, прочной. Никакие другие проверки в преданности членов партии не могут равняться с проверкой боем, где обнажается все до предела. Если непосредственно на поле брани человек отстаивает идеи, ради которых он живет, ради которых он готов отдать свою жизнь, то его больше проверять не нужно. У меня около ста заявлений комсомольцев и беспартийных с просьбой о вступлении в ВКП(б), но мы этого не можем сделать, так как все товарищи находятся в полку менее года. Мне думается, что мы будем иногда приглашать комсомольцев на наши партийные собрания. Этого порядка, наверное, будем придерживаться и в эскадрильях. Я прошу вас подумать над этим, а потом мы обобщим ваши мнения и будем докладывать старшим.

…После окончания собрания Наконечный оставил командиров и штурманов эскадрилий. Приказал остаться и Бенову с Гарифовым. И уже на этом узком командирском совещании объявил свое решение:

— Товарищи командиры! Я думаю, в случившемся есть прямая вина и Бенова: замечал нервозность и неправильные действия штурмана, а молчал и сам мер не принял. Так, Бенов? — Летчик кивнул. — Считаю, что Бенов и Гарифов потеряли моральное право быть во главе своего звена. Оба они понижаются в должности: Бенов снимается с должности командира, а Гарифов — штурмана звена. Пусть продолжают летать вместе, но рядовыми. Приказ мною подписан. Может быть, у Бенова есть какие-то просьбы к командованию полка?

— Вопросов и просьб, товарищ майор, нет. Все решено правильно. Тяжело, но мы обязаны летать в одном экипаже, потому что вина наша общая. А за доверие, за предоставленную возможность смыть позор в родном полку — спасибо.

Отпустив виновников позорного происшествия, Наконечный продолжал:

— Теперь указания инженеру: проверить исправность переключателя магнето в штурманских кабинах и проводку к нему. Переключатели законтрить и опломбировать, чтобы впредь не было никаких подозрений на штурманов. Людям объяснить, что это не недоверие, а оберегание их чести. Инженеру полка срочно организовать умельцев и придумать установку задней и нижней брони в штурманские кабины. Материалы для этого подобрать с разбитых самолетов.

Летчики и штурманы одобрительно закивали головами, и это обрадовало Наконечного. Выждав, пока люди успокоились, продолжал:

— Теперь вопрос к командирам!.. Сразу оговорюсь — этот вопрос я уже ставил перед вами, а воз, как говорят, и ныне там. Летчиков остается все меньше, а вы по-прежнему плохо занимаетесь доподготовкой молодежи. Учебные полеты проводите от случая к случаю. Этого я не понимаю и с вашей бездеятельностью не согласен. Требую, чтобы вы каждую свободную минуту использовали для обучения тех, кто не ходит в бой… Нездорово получается: одни гибнут, а другие выступают в качестве наблюдателей. Коммунисты и комсомольцы, особенно летчики, высказывают большое недовольство такой обстановкой. Я думаю, все приняли к сведению сказанное. Это приказ, и возвращаться к этому вопросу больше не должно быть поводов. — Сделав небольшую паузу, Наконечный продолжал: — Для нас с вами ясно, что наступление немцев Житомиром не закончится. Время подошло к такому моменту, что нужно подумать о семьях погибших и наших тоже. Начальнику штаба командировать трое человек в город. Пусть займутся эвакуацией жен, вдов, детей и родителей. Людям решение довести к сведению, чтобы воевали спокойней. Возражений нет?.. Согласны?..

Слушая нестройный хор радостных голосов, Наконечный думал о своей семье, судьба которой все больше его беспокоила. Дела в Белоруссии шли совсем плохо.

— Прошу успокоиться, товарищи! Последнее сообщение имеет значение также для всех. Вы знаете, что введен институт военных комиссаров. В дивизии подписан приказ. Привезут его завтра. Зачитать по эскадрильям перед строем. Разъяснить значение…

Потери полка в летном составе и самолетах заставляли Наконечного в каждом вылете дополнять эскадрилью, идущую в бой, людьми и техникой из других подразделений. Неразбериха всем надоела. Посоветовавшись с комиссаром полка и начальником штаба, Наконечный ранним утром собрал весь командный состав на общее построение и объявил решение — все силы объединить в двух сборных эскадрильях.

Переселение началось с построения.

Начальник штаба читал приказ. Над строем стоял негромкий шум. Здоровались, разговаривали, кто весело, а кто сдержанно, явно не желая показать свое отношение к реорганизации. Но приказ не обсуждали.

Осипов был рад, что их пятая не расформировывается, а только пополняется самолетами и людьми.

Комиссаром эскадрильи был назначен старший лейтенант Мельник — отличный летчик. Бывший комсомольский работник, в авиацию он пришел по партийному призыву, был командиром звена, а теперь стал комиссаром эскадрильи.

Матвей давно симпатизировал ему, и это назначение обрадовало его.

Сам же Осипов оказался по обязанностям в должности командира звена, а ведомыми к нему были определены экипажи Пошиванова и Свистунова. Получился полный набор воинских званий и географических мест. Сам Осипов — рабочий класс, Урал. Младший лейтенант Свистунов — интеллигенция, Подмосковье. Летчик Пошиванов — сержант, родом из виноградарей Крыма. Штурманы и техники были тоже в разных воинских званиях, с разбегом по возрасту более десяти лет, а по месту гражданского жительства, как говорят поляки, «от Можа до Можа».

Построение затянулось. Солнце закрылось облаками, и стоять было не жарко, а раннее утро настраивало на оптимистическую волну.

Когда все были расставлены по новому расчету, к полку обратился комиссар Чумаков:

— Товарищи! Вы должны понять умом и сердцем смысл происходящего. Никто из летного или технического состава не понижен и не повышен в должности. Смысл сделанного заключается в том, что для повышения боеспособности полка нужны слетанные эскадрильи, что упрощает управление в бою и позволит нам сохранить свои силы. Первой нашей заботой является хороший боевой вылет. Сейчас главное не должность и место в боевом порядке, а право бить фашистов, и этим правом надо воспользоваться с максимальной пользой. Мы несем потери, но и враг не бессмертен. У меня нет всех цифр, но, по данным нашей печати, немцы по девятнадцатое июля потеряли в воздушных боях уже тысячу двести восемьдесят четыре самолета. На Ленинград и Москву наступление захлебнулось: суточное продвижение — два-три километра. Эти цифры, товарищи, говорят о росте нашей силы и организованности.

Осипов слушал Чумакова, а думал о своем, о том, что он волею старших поставлен командиром звена.

«Доволен ли ты, пилот, новым назначением? — спросил себя Матвей. И, подумав, ответил: — Доволен. Это признание моего боевого опыта. Теперь мерилом качества службы, возраста и жизненной долговечности стал бой. Умение и желание бить врага, умение ходить в огне, не теряя рассудка, определяют место человека в строю. Правда, не все в бою разыгрывается по нотам. Чаще бывает как раз наоборот. И это, наверное, закономерно, потому что борются две силы, два ума, два опыта. И кто-то один навязывает свою волю другому. Победа более сильного над слабым правомерна, если первый не допустит каких-либо существенных ошибок. Однако и слабый, борясь за свое утверждение, постепенно превращается в гранит. Кто с кем в бою встретится? Слабый с сильным, два новичка или две равные силы — чистая случайность… Получается, что случайность и закономерность все время рядом, ходят рука об руку, и подчас невозможно разобраться в истинных причинах поражения или победы в бою».

Осипов тряхнул головой, чтобы избавиться от наседавших на него разных доводов, прогнал из головы путаницу случайного с закономерным и опять стал слушать комиссара.

— Бить врагов до полного их уничтожения. В этом наш партийный и гражданский долг, в этом сейчас весь смысл жизни военного, рабочего и колхозника, всех коммунистов, комсомольцев и беспартийных граждан нашей горячо любимой Советской Родины.

Моторизованные фашистские части были остановлены на реке Ирпень. И теперь противник сдерживался силами войск и ополчения на оборонительной полосе протяжением в пятьдесят-шестьдесят километров. Огненная дуга неправильной формы радиусом до тридцати пяти километров опоясывала город с запада, упираясь своими концами в Днепр южнее и севернее города. Защитникам города помог контрудар советских войск с севера. Он в самый ответственный момент отвлек на себя восемь немецких дивизий. Этот контрудар в сочетании с активными действиями частей Красной Армии южнее Киева значительно ослабил войска первой танковой группы немцев. Линия фронта стабилизировалась, и, видимо, надолго. Авиация теперь всего активнее действовала в районе города, здесь шли воздушные бои и была сосредоточена бомбардировочная авиация. «Юнкерсы» каждый день бомбили переправы через Днепр и не давали планомерно снабжать войска, а места базирования фашистов не были известны.

Осипов получил задание найти, где находится главное гнездо «юнкерсов».

…Самолет шел над облаками. Поля белой ваты под самолетом закрывали больше половины видимого пространства и создавали в сочетании с земными красками впечатление ледохода, только кажущаяся вода была не голубой или серой, а разноцветной. Зеленая — это леса и луга, желтого цвета — хлеба. Иногда и на желто-зеленом виднелись разноцветные камешки — населенные пункты. Земля то медленно показывалась в окнах облачности, то вновь пряталась за белой скатертью. Если в «окно» падал солнечный свет, то видно было все до мельчайших деталей, если нет — внизу омут. Осипов поглядывал на меняющееся внизу разноцветье равнодушно, больше по привычке, но старательно осматривал небо, искал в нем врага. К этому его уже приучила фронтовая жизнь. По просьбе штурмана он увел самолет подальше от облаков, чтобы Василию было легче вести ориентировку через прогалины, но от этого самолет стал заметнее в голубом просторе. Матвей чувствовал себя неспокойно: как будто бы находился под перекрестными взглядами.

Ощущал их на себе, но не мог определить, откуда за ним смотрят. Желание спрятаться в облака и необходимость создания условий для работы штурману сделали из него двух человек. И каждый тянул в свою сторону.

— Червинов, не высоко мы забрались? Снимут нас с этой небесной лазури в два счета. Давай пойдем вниз. Будем идти к нижней кромке облаков впритирку. А при подходе к объекту разведки будем выходить под облака. Посмотрим, что надо, и опять вверх.

— Хорошо, командир. Под нами линия фронта.

Прошло десять минут полета, и Осипов вывел самолет под облака — аэродром был пустой. Вновь вверх. Еще пятнадцать минут белого, голубого, желтого мелькания, и снова вниз. И второй аэродром тоже оказался незанятым.

Новый курс, и самолет пошел на юго-восток, вновь приближаясь к линии фронта, но теперь уже из тыла, с северо-запада.

Внизу, между облаками, показалось шоссе. Осипов помнил, что здесь, в развилке с железной дорогой, был до войны большой аэродром.

Он повел самолет со снижением, для того чтобы можно было через капот мотора все время видеть аэродром и успеть посчитать «юнкерсы». Ударили зенитки. Мимо. Матвей дал мотору полные обороты и ввел машину в разворот с набором высоты. Дело сделано, аэродром найден, и нужно быстрее уходить. Развороты вправо, влево, но все время вверх и вверх, к спасительным облакам. И все же немного опоздал. Один залп догнал. Грохнул разрыв снаряда, самолет тряхнуло, запахло порохом. Однако осколки не попали, обошлось. Облака. Матвей сменил в них сторону разворота и вышел наверх, к солнцу и голубому небу.

— Штурман, сколько насчитал?

— У меня получилось сорок «юнкерсов» и десять «мессершмиттов». Пойдем на север. Еще один аэродром посмотрим. Если что есть, то буду бомбить. Не везти же бомбы обратно.

Облака неслись навстречу. Летчики купались в облачной пене, и каждый новый нырок в облако сопровождался очередным потряхиванием и побалтыванием самолета, что создавало полную иллюзию бешеной гонки на моторной лодке по неспокойному морю. Облака-волны били в остекление кабин своими белыми барашками, отчего стекла временами покрывались водяной пленкой. Мелькание неба, земли, облаков утомляло, в кабине становилось то темнее, то светлее. Матвей был уверен, что в этих условиях его не увидят ни истребители, ни зенитчики. Наконец время полета истекло. Под самолетом показалась река. До аэродрома оставалось шесть километров пути — около минуты полета. Открылись люки. А что на аэродроме?

— Штурман, готовься. Доворачиваюсь на восточную границу аэродрома. На ней стоят истребители, а два взлетают. Это, наверное, для нас. Хотят если не встретить, то проводить с почетом. Аэродром-то в прицел видишь?

— Вижу, вижу. Теперь будешь по моим командам доворачивать.

И уже приказным тоном:

— Горизонт. Вправо три градуса!

Аэродром, эрликоновские снаряды и одинокий бомбардировщик неслись друг на друга. Волею случая из-за ветра на земле «мессершмитты» взлетали на север и пока уходили от Осипова. После сброса бомб он успеет уйти в спасительное бело-голубое мелькание, которое укроет экипаж и облегчит бой.

Самолет дернулся и накренился на левое крыло. Матвей услышал хлопок и посмотрел влево. На крыле, в районе опознавательной красной звезды, выросла розочка из разорванного и вывернутого наружу дюраля — попал снаряд.

Самолет вновь вздрогнул.

— Бросил бомбы на стоянку. Давай в набор высоты.

Машина пошла к облакам. А истребители врага, развернувшись на обратный курс и форсируя моторы, с дымом шли к бомбардировщику. Но лобовая встреча не состоялась: бомбардировщик ушел в облачность.

— Командир, давай влево на сорок градусов. Отойдем от аэродрома не в сторону линии фронта, а, наоборот, в тыл к немцам. «Мессеры» сейчас кинутся на восток, а мы уйдем на северо-запад.

Матвей старался держать самолет по прямой. Слоисто-кучевая облачность с синими прожилками воды была неспокойной. Самолет вел себя так, как будто бы он был телегой, едущей по булыжной мостовой. Но это было все же лучше боя с хищными Ме-109.

…Подходя к КП полка, Матвей увидел строящихся летчиков и штурманов, а перед ними Наконечного.

«Неужели это нас ждут с таким нетерпением?» — подумал он и ускорил шаг.

Не дожидаясь основного доклада, командир полка, идя навстречу разведчикам, сам задал им вопрос:

— Ну что, нашли? Давай данные.

— Нашли, командир! Из пяти аэродромов два — с самолетами.

И, взяв карту у штурмана, показал:

— Вот на этом, южном, аэродроме около сорока «юнкерсов» и десять «мессершмиттов». Заход лучше выполнять с северо-запада по длинной стороне аэродрома. Стоянки самолетов больше на северо-восточной стороне. Аэродром прикрыт малокалиберной артиллерией, а западнее — две или три батареи артиллерии среднего калибра. На ближнем, северном, аэродроме базируется до двадцати «мессеров», аэродром прикрыт эрликонами, кроме этого, дежурят истребители в готовности к немедленному взлету. На нас взлетали, но мы ушли в облачность. Погода позволяет идти за облаками или внизу, облачность неполная и толщиной до тысячи метров, видимость хорошая. Самолет имеет одну пробоину, силовой набор целый. Экипаж здоров.

— Спасибо, младший лейтенант! Идите оформляйте донесение, а мы полетели.

…Через двенадцать-пятнадцать минут аэродром ожил: с двух его сторон запускали моторы. Впервые на боевое задание в одной группе уходили две эскадрильи — восемнадцать бомбардировщиков. Это после предыдущих вылетов звеньями, шестерками и, редко, девятками выглядело внушительно, создавало у всех приподнятое настроение и уверенность в успехе. Теперь была одна забота — только бы не ушли «юнкерсы» в воздух, чтобы не пришлось искать другую цель. Группу вел сам командир, вторую «девятку» — капитан Русанов.

Капитан сегодня впервые вел свою девятку в колонне. Он нет-нет да и посматривал в свой стрелковый прицел, чтобы дистанция до передней группы была заданная. Нельзя было отстать. Отстанешь — не поможешь передним в оборонительном бою с истребителями врага. Если сократить дистанцию, то от зенитного огня, предназначенного первой группе, может пострадать его эскадрилья.

Прикидывая все эти «за» и «против», он решил держать дистанцию около тысячи метров. Думал, что эти метры обеспечат ему наиболее выгодные условия в зенитном огне и позволят помочь командиру.

Промелькнул Днепр, и группа над верхушками деревьев взяла курс на юго-запад: под самолетами тетеревские леса и справа вдалеке река, которую из-за лесистых берегов почти не видно. Зеленый лес, в зелень выкрашенные самолеты, солнечные светло-салатовые пятна света с сине-зелеными островками теней от облаков создавали пеструю палитру оттенков, и Русанов порой не видел отчетливо идущих впереди. Но не сердился, а был доволен этим зелено-синим мельканием. Раз не видно ему, то еще хуже видно их врагу.

Мысли комэска прервал маневр ведущей группы. Он тоже начал разворот своего девятикрылого клина и за командиром повел своих летчиков вверх.

— Чумаков, как дела?

— До цели — семь минут. Пока все хорошо, самолеты на своих местах, к бомбометанию готовы.

Наконечный качнул свой самолет с крыла на крыло, и строй самолетов начал расплываться в стороны и в глубину — летчики занимали боевой порядок: тридцать метров самолет от самолета.

Новый разворот — и Наконечный по левой стороне капота мотора увидел аэродром, а на нем — самолеты.

— Штурман, не ушли немцы. Есть что бомбить.

Русанов предпочитал пилотировать самолет на боевом курсе по приборам: точнее в этом случае выполнялись команды штурмана на прицеливание и лучше выдерживался режим полета. Вот и сейчас он смотрел на приборы в кабине — скорость, курс, высота — и старался держать самолет так, чтобы он шел по ниточке. Иначе их замысел — бомбить что-то в лесу, где сходятся дороги, — не имел смысла. Тут нужно было точное попадание. Наблюдая приборы, он быстро посматривал вперед на ведущую группу. Разрывы снарядов виделись ему и между самолетов, и сзади. Дым от залпов-разрывов как бы прятал от него самолеты. Быстрый взгляд вперед на приборы. Влево и на приборы. Вправо и на приборы. Вот к дымам разрывов добавились и шнуры эрликонов. Наконец у передней девятки отделились бомбы, и ее самолеты начали проваливаться вниз — группа за счет снижения начала набирать скорость. Какое-то мгновение — и разрывы снарядов появились перед бомбардировщиками Русанова.

Комэск сел поглубже, втянул голову в плечи и сосредоточился весь на стрелках приборов.

Краем глаза увидел, как перед носом полыхнул еще один залп, и впереди стало чисто.

Самолеты прошли рубеж заградительного огня. Остались одни эрликоны. Двадцатимиллиметровые автоматы били откуда-то справа. Наверное, им было далеко и трассы шли ниже, выстилая левее и ниже грязно-серый коврик из разрывов.

Самолет вздрогнул — открылись люки. Запахло порохом — ушли вниз бомбы. Люки закрылись, защелкал фотоаппарат.

Русанов, продолжая держать самолет на прежнем курсе, ждал разрывов бомб. Тянулись нудно опасные секунды пути, но выбора у него не было: иначе не привезешь документ о месте бомбометания. Закончив фотографирование, он сразу начал разворачивать группу и набирать скорость за счет снижения.

— Командир! Первая группа бомбы бросила хорошо. Горит несколько самолетов, по разрывам видно, что есть и битые. …Ого! Наши бомбы что-то уж очень сильно рванули. Огонь и пламя, аж дух захватывает. Посмотри вправо назад. Наверное, склад?

Русанов быстро оглянулся и остался доволен. Зловещий черный дым, поднявшийся высоко в небо, подтверждал — бомбы упали в нужном месте.

— Командир! Сзади пара «мессеров». Наши все на месте. Давай подтягивайся к передней группе.

Русанов прибавил мотору немного оборотов и пошел прямо на передние самолеты.

— Правое звено атакуют.

Девятка наклонилась на правое крыло и пошла разворотом на истребителей, увеличивая для них ракурс стрельбы и облегчая прицеливание для себя.

Пулевой ураган турельных пулеметов заставил «мессеры» раньше открыть огонь и выйти из атаки. Комэск посмотрел вперед — Наконечный тоже вел девятку правым разворотом.

— Молодец, командир! Не хочет, чтобы мы оторвались. Не я к нему, а он к нам сейчас подстроился, чтобы группа не рассыпалась. Так жить можно. А где истребители?

— Что-то отошли. Выжидают.

И в это время грохнул залп. За ним другой. Самолет тряхнуло.

— Вот черт. Напоролись на какой-то район с ЗА. Идут все?

— Нет. Шубов падает.

Русанов взглянул направо. На привычном месте самолета ведомого не было. Посмотрел вниз — машина Шубова перевернулась на спину и шла, вращаясь, вниз. Быстро посмотрел на высотомер. Было еще около тысячи метров. В сердце стрельнула электрическая искорка, а в голове мысль: может, хоть выпрыгнет?

Шубова прижало вращением к борту кабины. Мотор, столько раз побывавший в боях, замолчал от прямого попадания снаряда. Ручка управления самолетом вырвалась из руки и ушла к борту кабины. Небо куда-то исчезло, и он понял, что его перевернуло и самолет падает. Посмотрел на высотомер. До земли остается уже метров семьсот, а на зов и крик штурман не отвечает.

Решил: «Нет штурмана». Да и сам себя летчик не слышит. До земли — пятьсот метров.

«Эх, Боря, надо прощаться!»

Снял ноги с педалей, поджал их на себя. Открыл фонарь и, расстегнув привязные ремни, что есть силы оттолкнулся ногами от пола кабины.

Счастье — самолет вращался с креном, и его выбросило в сторону.

Обожгло лицо воздухом, и он сразу рванул вытяжное кольцо парашюта. Мгновение — и удар по всему телу от наполнившегося купола. Он не успел взглянуть наверх, как охнул от удара о землю, сразу вскочил и, отстегивая парашют, увидел, как, выскочив из леса, к нему устремилась легковая машина.

Но ему снова повезло. Машина скрылась в лощине, и он побежал, а потом упал на мягкий ковер клевера.

Он не помнил, сколько времени и какое расстояние он прополз, как крот, по пушистому ковру клевера. Пыль и пот, смешавшись в единый настой, забивали и заливали рот и глаза. Первый раз передохнул лишь тогда, когда послышался шум приближающегося автомобиля. Ему с трудом удалось втиснуть в узкую борозду свое упругое, молодое тело. Он перевернулся на спину и посмотрел, прикрыты ли ноги и тело клевером.

Учащенно билось сердце, но усилием воли он сдерживал дыхание, чтобы не было его слышно.

Кто, как не сердце, первым чувствует опасность? Кто, как не оно, заставляет настораживаться, действовать, жить? Где-то совсем рядом шум мотора, чужой разговор. В нескольких метрах проскочила машина. Шубов понял, что за ним не видно следа, и лежал, совсем затаив дыхание. До боли в суставах сжал рукоятку пистолета. В нем восемь патронов. Это еще жизнь и борьба.

«Если что, восемь зря не выпущу».

Несколько раз приближался к нему шум автомобиля, подозрительно шуршал клевер, слышались злобные крики, сверху стрекотали автоматные очереди. Он лежал, доверившись времени и своей выдержке. Шубов даже усмехнулся раз, когда фашисты опять на какое-то время прекратили поиск. Затаились, хотели, чтобы летчик обнаружил себя.

Шубову везло. Зенитчики, которые его сбили, не видели парашюта, поэтому сейчас, находясь на своих батареях, поздравляли друг друга и радовались своему успеху. Искали Шубова немцы случайные, проезжие с дороги. У них с собой не было собаки и не было большого резерва времени.

Помолчав какое-то время, немцы опять открыли огонь, начали кричать, чтобы создать видимость, что летчик обнаружен и они стреляют по нему. Но парашютист лежал. Над ним мирно и таинственно покачивались пушистые темно-розовые, почти фиолетовые цветочки клевера. Поняв, что жизнь еще возможна, Шубов как-то успокоился, и его обоняние восприняло, что эти цветочки пахнут зеленью и медом.

…Стемнело. Давно уже никого не было слышно, и летчик решил: «Пора, что будет, то будет». Он чуть пошевелился, сердце вновь заработало часто и сильно. Приподнялся. Ноги, казалось, налились свинцом. Руки, плечи и поясница ноют. Превозмогая боль, Борис сначала пополз, встал, пошел и побежал. Он помнил, где был лес с дорогой и немцами, и бежал параллельно опушке, в сторону более темной половины неба, туда, где был восток. На пути попала пшеница, бежать стало невмоготу, не хватало воздуха. Пошел. Кончилось поле, и он услышал запах воды, болота и почувствовал на лице сырость.

— Вода!

Только теперь ему нестерпимо захотелось пить. Пить! Но речки не оказалось — это было болотце. Пришлось по низкой, травянистой низине идти долго, порой прижимаясь к самому лесу.

Здесь был тыл. И дорога ночью спала. Шел осторожно, теперь спешка могла все испортить. Поредевшие облака позволили ему найти на небе Большую Медведицу, и он пошел на северо-восток, к тетеревским лесам, рассчитывая перейти, переплыть к своим севернее Киева, где не было активной линии фронта.

Чтобы как-то утолить жажду, ложился несколько раз на мокрую и прохладную траву, зарывался лицом в высокую осоку, прикладывал к горящему лицу черную и жирную, как масло, грязь. От этого становилось легче.

Под утро услышал запах жилья. «Если немцев нет, то подберусь к крайней избе, попрошу хлеба и узнаю, где я нахожусь. А может, и дорогу укажут».

Старики спят мало, встают рано. И эта истина подтвердилась. Первой у крайней хаты показалась старуха. Вышла на крыльцо, перекрестилась, посмотрела вокруг и не торопясь пошла к хлеву.

«Наверное, к корове», — подумал Борис, еще раз осмотрелся и отметил: машин и повозок на улице не видно, чужих лошадей тоже. Да при посторонних, а тем более фашистах, наверное, себя так спокойно не ведут.

Лежал, затаившись, и слушал. Все спокойно. Полусогнувшись, подошел к хлеву, навалился телом на ворота, пистолет в руке. И тихонько:

— Бабушка, вы не бойтесь. Свой я, русский. Скажите, в деревне есть кто-нибудь чужой или немцы?

— Где ты есть? Чего прячешься? Это ты боишься, а мне-то что бояться. Я свое отжила. Ну-ка покажись, кто ты такой? Да заходи в хлев, а то кто увидит.

Шубов приоткрыл ворота и зашел внутрь. Посмотрел через щель, нет ли кого, кто бы мог видеть, и успокоился.

— Бабуся! Летчик я, у меня самолет сбили. Теперь мне надо к своему полку пробираться. Подкормите меня тихо чем-нибудь да скажите, где я нахожусь. Я сразу уйду в лес.

— Сынку, ты тут посиди. Не бойся. Я никому ничего не скажу. В хуторе никакого немца нет, а наши уже давно ушли.

И пошла, не оглядываясь и не спеша, в дом. Потянулись длинные минуты ожидания. Прошло томительное время, и женщина вновь показалась на крыльце, но теперь уже с ведром. Вышла, постояла, осмотрелась и пошла к Борису.

— Наши-то еще спят. Да это и к лучшему. Вот тут тебе каравай хлеба ситного, сало, а это глечик кислого молока. Парного тебе нельзя. Ты теперь как на покосе. Если хочешь добре работать, то воду ни-ни. Это вот выпей, и с богом. Обойдешь хутор задами на тот край и вдоль дороги. Выйдешь на Тетерев и повертай вправо. Он тебя на самый Днепро выведет. А поешь потом. Днем-то отсидись, чтобы недобрый глаз тебя не увидел. Сказывают, что лиходеи уже в Киеве?

— Нет-нет, бабуся. Наш Киев. Спасибо вам за заботу и ласку.

— Ты допей. Кислое молоко легкое. На ходу не помешает. Допьешь, и с богом. А я пойду на крылечко. Если буду стоять, значит, можно выходить. А сойду с крыльца — ты подожди. Ну, бог тебе в помощь, сынку. — Подняла руку, чтобы перекрестить, но раздумала. Обняла, прижалась теплой щекой к широкой пилотской груди и вышла. Взошла на ступеньки, посмотрела кругом и махнула рукой.

Можно было выходить. Вышел, поклонился новой своей бабушке, и в траву за хлев, а там в лес.

Шел и слушал, как живительная влага расходилась по жилам. Обострилось обоняние: запах хлеба и сала щекотал нос, рот был полон слюны. Хотелось есть. Но решил до дневного привала ничего не трогать. Лучше идти, смотреть и слушать. А еда подождет.

Шел вдоль берега часа три, и стало невмоготу. Понял, что дальше идти нельзя. Надо где-то определиться и отоспаться. Дошел до какого-то тенистого ручейка, впадавшего в реку, снял сапоги и ступил босой в воду, навстречу течению. Ноги покалывало в холодной воде и на мелких камешках, но на душе, после того как помылся, появилось чувство умиротворения и новая жажда жизни. Для того чтобы бороться и жить, нужно было вначале поесть и выспаться. Шел и думал: «Вода — это хорошо: ноги в ней отдохнули, лицо отмыл, попить есть где, в воде след потеряется, если пустят собаку. Все на моей стороне. Теперь надо выбрать место получше да дерево погуще. Спать буду на дереве. Привяжусь ремнем и портянками. А на земле нельзя. Если найдут, то сонного свяжут».

Перед тем как взобраться на дерево, решил обойти свое пристанище кругом, присмотрелся, что и как, чтобы не оплошать. Место для отдыха ему понравилось: непосредственно около дерева подлеска почти нет, а поодаль и вдоль ручья густые заросли. Через них неуслышанному и неувиденному подойти почти невозможно. Дуб же, им выбранный, был развесистый, листвообильный, и на нем спрятаться было вполне возможно. Когда уже возвращался, тетеревский лес снова подарил ему маленькую человеческую радость — он увидел цветущую крапиву. Такую же, как и в его родных камских лесах, на косогорах, в дорожных канавах и огородах. Но ему как-то раньше не приходилось видеть ее цветение. А может, и видел, да забыл. Потому что в жизни часто бывало так — смотришь, а вроде бы слепой. Когда срывал веточку с желто-белыми на самом верху цветками, то остерегался, боялся, что можно обжечь руку. Но, видимо, в этот период крапива не жалит. Ее продолговатые, по краям пилкой, сверху темно-зеленые в пупырышках, а снизу салатовые с жилками жизни листья пахли огородной ботвой и пылью. Сам цветочек красовался на двух самых последних верхних перекладинках симметрично расположенных лиственных ножек тоже правильной двухэтажной пирамидкой, а выше центрального бутончика уже ничего не было. Цветочек почему-то пах стручком гороха, но с горчинкой.

Не помнил, сколько проспал, но проснулся еще засветло. Попил у ручья. Кусок хлеба с салом на ходу в рот — и пошел.

Вперед до изнеможения.

Сон.

Снова вперед.

Так днем и ночью. А у линии фронта только ночью.

…Наконец мытарства были кончены. Борис Шубов в темноте переплыл Днепр, а утром увидел своих, первых красноармейцев, которые, видимо, возвращались из разведки, так как с ними был один немецкий солдат.

А дальше радость возвращения: пешком и попутными автомобилями. На закате дня явился в свою эскадрилью, на свой аэродром и доложил, что готов к выполнению новой боевой задачи.

Ни у кого не возникало вопросов, почему он пришел один. Из полета, в котором его сбили, не прилетел на аэродром еще один экипаж: его подбили немецкие истребители. Но люди остались целы и после вынужденной посадки на своей территории пришли в полк. Пришли оба.

Если он не прилетел, значит, не мог, а это все видели. Раз пришел один, без штурмана, — значит, этого они оба не смогли сделать.

Вечером была построена поредевшая за эти дни боев эскадрилья и почтила в строю минутой молчания погибшего штурмана.

На ужине, когда все летчики и штурманы сели за эскадрильский общий стол, погибшему был поставлен первый прибор. Он был здесь, со своими боевыми товарищами, слушал их разговор и готовился завтра утром снова с ними идти в бой, если не своим телом и оружием, то своим опытом, ненавистью и местью.

* * *

…Враг вышел к Днепру, и части Красной Армии удерживали на правом берегу только Киевский плацдарм.

Севернее Киева вражеские войска из района Могилева рвались на Конотоп, а южнее, в районе Кременчуга, форсировали Днепр и захватили большой плацдарм. Дым от пожарищ застилал многие сотни квадратных километров. Смрад войны был слышен летчикам и в полете. Горели танки и автомобили, горели поезда и железнодорожные станции. Рушилось и гибло в огне годами тяжелого труда нажитое добро одной семьи, колхоза и богатство целого народа.

…Осипов вывел свое звено на боевой курс. Впереди была переправа, а сзади еще шло три звена. Внезапность давно не существовала. Впереди идущие звенья, прорвавшись через огонь зенитных батарей, уже сбросили бомбы, но переправа жила.

С высоты в тысячу триста метров Осипову были хорошо видны разрывы от сброшенных бомб, мост через реку и большое скопление немецкой техники на западном берегу.

Звено шло на заградительный огонь, но маневрировать уже было нельзя — Червинов начал прицеливание. Сейчас он осуществлял боковую наводку группы на цель. Василий склонился к прицелу и видел в его окуляре на самом переднем обрезе мост, курсовую черту и злосчастный воздушный пузырек уровня прицела, который все время нужно было держать в контрольном кружке. Если пузырек находится в кругу, то прицел стоит вертикально. Значит, путевая скорость и угол сноса самолета ветром, относ бомбы по скорости и время падения бомбы с этой высоты проектируются на земле правильно. В этом случае есть шансы с правильным углом прицеливания попасть бомбами в эту спичку, которая называется мостом.

Сейчас он не видел ни разрывов зенитных снарядов, ни воздуха. Летчик мог ругаться, торопить со сбросом бомб, их могли атаковать истребители, но все это для него не существовало. Довороты на цель были закончены. Самолеты замерли на линии боевого курса. Сейчас без команды штурмана Осипов не имел права не только развернуть, но даже качнуть самолет. Ради этих долгих последних секунд перед сбросом бомб было уже сделано все, ради них нужно было терпеть. Осипов вел звено в огне и думал: «Штурману сейчас легче. Он в прицеле не видит всего этого беснования огня. Если за секунд пять-десять никого не собьют, значит, еще поживем».

В это время Червинов открыл бомболюки, а секунды через три самолет вздрогнул и сам пошел вверх. Ушли бомбы. Люки закрылись, а фотоаппарат стал снимать цель и место падения бомб.

Но самолет натолкнулся на что-то, его дернуло в сторону, а уже потом Матвей воспринял звук разрыва снаряда и тяжелый запах сгоревшей взрывчатки. Мотор сбавил обороты и начал работать с перебоями, выбрасывая хлопки дыма. Червинов радостно доложил:

— Командир, переправа наша. Бомбы по центру. Снимок есть. Давай домой.

А потом тише и строже, совсем другим голосом:

— «Мессеры». Четверка. Давай вправо вниз и побыстрей. Черт с ним, с мотором, может, и не остановится.

Заработал задний пулемет, и Осипов увидел вышедшую из атаки вправо вверх пару истребителей. Посмотрел по сторонам — звено целое — и еще больше увеличил снижение.

Атаку второй пары удалось сорвать разворотом звена под атакующих. Стало легче. Рядом земля, теперь атак снизу уже не будет.

Новая атака. Сманеврировать не успел, и по самолету попала очередь.

Задний пулемет тоже выплюнул длинную огненную струю металла.

— Сволочь! Один готов.

Мимо самолета, видимо, уже неуправляемый, проскочил с креном на левое крыло Ме-109 и врезался в землю. Три оставшихся продолжали атаки.

А вот и линия фронта.

Но что это? Пошиванов отстал и пошел на посадку. Да, видимо, первая атака была предназначена ему и немцы что-то разбили в самолете. Как он там? Как штурман? Эх, если б радио! Хоть бы узнал.

Мотор совсем плох. Остекления кабины почти не осталось — все было снесено последней очередью.

А вот и самолет Свистунова начал уходить вперед.

Осипов посмотрел на прибор скорости и удивился — скорость была более трехсот километров в час. Значит, можно было идти в строю. А потом понял: нервы. У Свистунова отказали нервы. Он уже собой не управляет. Он сейчас бежит, как заяц от охотника. Трус. Бросил своего командира. А сказать не скажешь. Нет радио. Вновь атака, но теперь уже по одному подбитому самолету. Раздался треск, а Матвей подумал, что его ударили по всему левому боку доской. Увидел: на передний фонарь попало что-то красное. Осипов посмотрел на себя: кровь, обмундирование слева дымилось, а боли почему-то нет. Только левая нога и левая рука стали деревянными, чужими.

Спросил:

— Вася! Ты живой?

— Живой. По ногам попало. Если сейчас упаду с подвесного сиденья, то каюк. Будешь ты сзади слепой, тогда добьют.

— Давай держись. Помогай маневрировать.

Левая рука не действует. Пришлось мотору давать полные обороты правой рукой. Только бросил ручку управления — и машина начала крениться. Сектор оборотов впереди, а обороты не увеличились. Что с мотором, понять было уже нельзя. В кабине ни одного целого прибора — все разбито попавшей в кабину очередью. Еще несколько атак немцев прошли для экипажа благополучно. Удалось от огня маневрировать. А потом, совсем неожиданно для Матвея, немцы прекратили огонь. Пристроились к самолету с двух сторон и стали рассматривать самолет и людей в нем.

Василий заговорил. В голосе были боль и радость жизни:

— Командир! Один ушел. Может, и тому от нас попало? А у этих, видать, снаряды кончились. Ждут, когда упадем. Давай терпи, сколько можешь.

Мотор самолета все тарахтел, но не останавливался и не горел. Теперь Осипов уже знал, что он не остановится, пока есть бензин. Перебиты где-то провода от магнето к свечам двух-трех цилиндров.

Так и шли. Если не присмотреться внимательно, то издалека можно было эту группу принять за дружное звено самолетов, спокойно идущее к себе на аэродром.

У Матвея кружилась голова. Немецкие самолеты и земля то казались яркими, то расплывались. Появилась боль. Силы уходили вместе с кровью. Хотелось закрыть глаза и полежать. Но закрывать нельзя — это смерть. Самолет шел в двадцати-тридцати метрах от земли. Надо было терпеть, пока уйдут немцы, ждать, чтобы лишить их торжества победы. Правый истребитель, качнув крылом, пошел вправо вверх. Левый — за ним. Спросил штурмана:

— Ушли?

— Нет. Заходят на атаку. Или хотят попугать, или добить. Давай правый разворот. Хорошо. Выходят из атаки без стрельбы. Ушли.

Осипов решил садиться на вынужденную поближе к населенному пункту и сказал штурману, чтобы тот валился с сиденья на пол кабины. Иначе при посадке о турель голову разобьет. Слышно было, как Василий упал вниз и застонал. Можно было садиться. Впереди пшеничное поле, столбов и дорог не видно. Сейчас шасси и посадочные закрылки самолету не нужны. От них может быть только хуже. Все разбито. Будешь выпускать, а они побиты. Тогда дело будет совсем дрянь. Выключил мотор и пошел на посадку. Первую свою посадку вне аэродрома на фюзеляж. Но последнюю ли?

Когда самолет коснулся земли, ручка управления стала уже не нужна, и, бросив ее, Матвей уперся здоровой рукой в передний борт кабины, чтобы не разбить голову о прицел или приборную доску, если лопнут привязные ремни.

Самолет полз животом по земле. Через кабину летели земля и пшеница. Скрежет, треск. Над местом посадки поднялось пыльное облако. Наконец самолет остановился. Стало тихо:

— Вася, живой?

Но ответа не последовало.

«Неужели чем-нибудь придавило?» — подумал Матвей.

Но в это время «задняя кабина» чихнула, и Василий ответил:

— Живой. Только сразу ответить не мог. Полная кабина и рот земли. Тут не продохнешь. Давай будем выползать, пока ползается.

Штурман и летчик сами сразу выбраться из самолета не смогли. Быстро нарастали боль и слабость. А они сидели и думали, как быть? Тихонько переговаривались, вырабатывая план. Как выбраться штурману? Нижний люк прижат землей, а вверх, через турель, без ног не вылезешь. Летчик с одной здоровой рукой и ногой, конечно, мог приподняться из кабины и через разбитый фонарь вывалиться на крыло, но это тоже был не лучший вариант.

Из населенного пункта бежали люди. Бежать им было с километр. Кое у кого в руках колья — тоже оружие.

Прибежали вначале, как всегда, мальчишки лет десяти-двенадцати, а потом уж и взрослые. Вначале вытащили из кабины летчика. Его было видно, а потом по его командам извлекли из самолета и штурмана. На перевязки ран бинтов в самолетной аптечке не хватило, поэтому заканчивать их пришлось нижними рубашками собравшихся.

Когда первая помощь пострадавшим была уже оказана, Осипов спросил у собравшихся: «Далеко ли отсюда до ближайшего аэродрома?» В ответ ему несколько голосов сразу сказало: «Да тут недалеко, километров десять, есть аэродром, на котором летают такие же летаки».

Подошла подвода. Осипов решил сразу ехать на аэродром. В телеге было наложено сено. На нем было лежать мягко, пахло сенокосом и нежным ароматом подсыхающей травы. Запах был чистый, без всякой примеси затхлости и залежалости. Такой вкусный и нежный запах мог исходить только от трав, взятых непосредственно с покоса. Ехать было тряско, но не очень больно: травяная перина хорошо поглощала удары на ухабах, а острота боли начала проходить.

— Когда говорили, что к ране и боли быстро привыкаешь, не верил. А правду говорили, без хвастовства. Сложная машина — человек. Оказывается, даже к боли можно привыкнуть.

— По мне, так лучше не привыкать.

Лежали молча, закрыв глаза. Разговаривать больше ни о чем не хотелось. Знобило.

…Степан Пошиванов не мог продолжать полет: где-то была перебита магистраль, питающая мотор маслом. Когда выбрались на свою территорию, то давление масла подошло к нулю, а мотор сразу начал греться. Если не сесть, то неизвестно, когда и где заклинит коленчатый вал или поршни в цилиндрах. И тогда уж не будешь выбирать, куда садиться, а упадешь, где придется. В этом положении он сейчас все равно помочь командиру ничем не мог, а до аэродрома без масла не дойти. Решил садиться…

Самолет, закончив пробег, остановился. Повезло. Не оказалось на пути ни дороги с кюветами, ни окопов, ни промоин от дождя. Да и «мессеры» почему-то не стали его добивать на посадке. Наверное, решили с ним расправиться при возвращении домой. Вылезли из самолета. Штурман Цибуля молча обнял пилота. Приподнял его в объятиях и поставил с поворотом, рядом с собой. Стояли без слов. В тишине стало слышно артиллерийскую стрельбу — линия фронта была совсем рядом. Теперь нужно будет принимать срочные меры, чтобы спасти самолет.

— Давай, командир, пока суд да дело, замаскируемся…

Цибуля рвал стебли пшеницы в летных перчатках, чтобы не порезать ладони. Искоса поглядывая на Пошиванова, невысокого, худосочного, но, видать, физически сильного, так как выдрал тот стеблей нисколько не меньше его самого.

Сердце стучало ровно, по-праздничному, в унисон мыслям:

«Счастливые мы. Оба целы. На своей территории. А я, видать, счастливчик: второй раз не долетаю до родного аэродрома и обхожусь без синяков и переломов. Жаль, очень жаль Логинова, но моей вины в гибели его нет. Случай. Место пилота прикрыто бронеспинкой, а мое голое. Но попала ведь очередь по летчику. Повезло, мне продлили жизнь и войну, Евгению, к сожалению, досталась лишь вечная наша добрая память».

…Свистунов прилетел на аэродром один. Штурман был ранен. Когда летчик хотел помочь своему товарищу по экипажу поудобнее устроиться на носилках, тот молча оттолкнул его и отвернулся.

Наблюдавшим эту сцену командирам стало ясно: в чем-то Свистунов крепко провинился, но с разговором не торопились. Когда носилки подняли с земли, штурман, обращаясь к Наконечному, с гордостью тихо сказал:

— Командир, а переправу мы все же разбили вдребезги. — А потом тише: — Я не хочу верить, что наше звено погибло. Когда придут ребята, сообщите мне в госпиталь. Мне нравилось, как мы вместе воевали.

— Не беспокойся. Как придут, обязательно сообщим. А сейчас давай двигайся на поправку. Все, что могли вы сделать, сделали.

Штурмана увезли, а Наконечный подозвал к себе летчика:

— Свистунов, давай через пятнадцать минут ко мне на КП, доложишь, как и что.

А сам про себя уже решил, что ему надо точно знать, разбили или нет переправу и почему штурман поссорился с летчиком. Обычно таких эксцессов не бывает.

Доклад Свистунова — своим чередом, а попутно доразведку переправы надо будет самому сделать или попросить командира первой группы, которая пойдет в этот район, посмотреть. Тяжело ему было поверить, что из звена Осипова для боев остался только один летчик.

…Повозка катилась не торопясь. День был жаркий, и лошади быстро нагрелись. Пахло конским потом, колесной мазью, сеном и дорожной пылью.

Через дремотное состояние и пофыркивание лошадей до сознания Осипова дошел звук летящих самолетов. Он открыл глаза и начал осматривать небо. По звуку он определил, что летят «ишаки», но не увидел. Прошло несколько минут, и новая группа, но теперь уже в поле зрения. Летела девятка бомбардировщиков, но таких самолетов Матвей еще не видел. Они своим двухкилевым хвостовым оперением напоминали немецкие «дорнье», но самолеты были советские. Шли они невысоко, и были видны звезды.

— Василий, ты видишь самолеты?

— Наблюдаю. О них как-то шел разговор, но вижу первый раз. Это Пе-2, наверное, «петляковы», потому что других-то не может быть. С задания идут, а все целые. Наверное, получше, чем наши. Все же два мотора, экипаж три человека.

— Не горюй, Вася. Раз живые остались, то еще полетаем. Может быть, и на них.

— По молодости на нас дырки зарастут, как на собаках. Сейчас главное — попасть в лазарет, чтобы быстрее починили.

Вновь замолчали.

Возница, слушавший этот разговор молча, наконец подал голос:

— Хлопцы, а зачем вам куда-то на аэродром ехать? Вот тут рядом, на железной дороге, военный госпиталь. Если надо, то сразу и отправят в тыл. К ним со всех сторон раненых везут.

— А что, Червинов?

— Я «за».

— Давай у них выгружай!

…Госпитальный приемник больше походил на «заводской двор», куда непрерывно подходили автомобили и повозки: одни привозили, а другие увозили. Только запахи были не заводские, а больничные. Пахло медикаментами, карболкой, бензином, лошадьми и чем-то еще. «Продукцией» этого завода были люди. Привозили и увозили продукцию войны — раненых всех возрастов, воинских званий и профессий. Воздух пропах потом, человеческими телами и страданиями. Большие и сильные мужики здесь были беспомощными. Они надеялись, ругались, плакали и умирали. Но чаще раненые разговаривали сдержанно, стараясь не показать своих страданий, а наиболее сильные духом иногда даже находили повод для иронических шуток над своим бедственным положением. И таких раненых на этом человеческом ремонтном заводе любили больше всего: они помогали переносить страдания другим, облегчали труд врачам и санитарам.

Операционная…

Осипова бил озноб. Грелки, которыми он был обложен со всех сторон, не помогали. Тогда хирург коротко скомандовал:

— Водки.

Жидкость обожгла горло, и Матвей начал быстро-быстро куда-то проваливаться. Когда проснулся, то увидел около себя раненых, уложенных прямо на пол, устланный свежей соломой. Он оглядел стены помещения и понял, что находится в товарном вагоне. Люди лежали неподвижно с закрытыми глазами, и только их дыхание подтверждало, что они живы и борются за свою жизнь.

Тихо спросил:

— Эй, отзовитесь кто-нибудь! Живые есть?

— Все живые, но не очень!

Из правого дальнего угла вагона поднялся человек. Подошел. И Матвей увидел, что солдат был без руки.

— Что хочешь?

— Расскажи, где мы и что с нами происходит? Водички бы. Все в горле пересохло.

— Сейчас принесу. А с нами ничего не происходит. Грузят состав ранеными. Начали еще затемно. Наверное, скоро стронемся. Я тут уже вторую неделю, как бы выздоравливающий. Вот старшим вагона и назначили. Все остальные лежачие, так что я самый здоровый.

Ушел и принес воды в кружке. Дал попить.

— Ну, лежи и спи.

— Послушай, я летчик. Нас привезли в госпиталь со штурманом. Он был ранен в ноги. Черненький такой лейтенант. С нами он, в вагоне? Фамилия Червинов.

— Разве тут узнаешь, в каком он звании и как его фамилия. Тут все лежат нагишом или в нижнем белье. Главная одежда — бинты. А документы под бинтами. Ну-ка нащупай, где твои.

Осипов потрогал себя правой рукой и нашел. На груди под бинтами какие-то бумаги. Вытащил сверток. Развернул с трудом. Подумал: «Придется теперь учиться все делать одной рукой». Это были его документы: командирское удостоверение личности, комсомольский билет и госпитальная история болезни. Завернул все обратно и убрал в «нагрудный» карман на хранение.

— Молодцы. Ничего не забыли. «Без бумажки ты букашка, а при бумаге личность». Ну, мил человек, скажи: где же искать штурмана?

— Не знаю. Выходить настрого запрещено.

Осипов закрыл глаза и умолк. С закрытыми глазами обострился слух, и он стал слышать жизнь вагона и станции. Вагон посапывал и тихонько охал. Люди жили, спали, боролись со своими недугами, терпели. Были слышны разговоры и хождение за вагоном — погрузка продолжалась.

…Проснулся от того, что вагон дернуло и поезд пошел, набирая скорость. Через приоткрытую дверь видны были убегающие назад деревья, какие-то постройки и люди в белых халатах и обмундировании. В вагоне начал гулять слабый ветерок, и дышать стало легче. Отвел глаза, а когда привык к сумраку, то вновь стал осматривать вагон. Теперь он увидел еще одного нового человека — медицинскую сестру — и услышал запах пищи. Запах еды заставил Осипова вспомнить, что он уже больше суток не ел, но тяги к пище не ощутил. Хотелось вновь только пить. Он чувствовал, что губы пересохли и потрескались, язык был шершавым.

— Сестренка! Дайте попить!

Попил теплого и сладкого чаю. Проглотил какую-то горькую пилюлю, но от еды отказался.

Где же Василий? Как-то все это нехорошо получилось! Воевали, воевали, а тут на тебе. На одном месте потерялись. Может, в другом каком-нибудь вагоне едет? Стал в уме перебирать сделанные им боевые вылеты — сначала с Сашей Носовым, потом с Червиновым. Вылеты на разведку одиночные, на бомбометание и штурмовку. Не мог сосчитать их, но получалось по-разному. Но много.

«Выходит, что в эскадрилье и полку я уже долгожитель… Не буду их больше считать. Для этого штаб есть в полку, а в эскадрилье адъютант летную книжку ведет… Зарок даю — не считать!.. Выживу, интересно будет узнать. А если нет, то все равно, на каком вылете счет прекратится».

Стал думать о последнем вылете: искать в нем плюсы и минусы. Перебирал полет по минутам, и выходило, что до сброса бомб себя упрекать было не в чем. А позже действия — не одобрял. Надо было бы наплевать на мотор, энергичнее уходить к земле и осмысленнее маневрировать. Ведь в разведывательных полетах дважды уходил от истребителей целым, хотя они и стреляли по нему много. Подбитый мотор их обоих спеленал, и поэтому с уходом из прицела опаздывали, а потом уж и не могли. Раньше же никогда сектор газа постоянно рукой не держал. Прятал ее за бронеспинку. Если б делал как обычно, то пострадали бы только ноги. Забыл Митя правило: в огне надо делаться тоньше и короче, а распрямляться, когда сам нападаешь.

Повезло. «Мессершмитты» оказались, видимо, не пушечные. Подумав, не согласился с этой мыслью: приборная-то доска была разбита осколками. А самолет молодец — выдержал очередей десять, а может, и больше. Патроны-то у них кончились. Подошли посмотреть на диво.

Поезд остановился на станции.

Напротив двери вагона, на соседней колее, стоял эшелон. Он лишил раненых света. Только в самом верхнем обрезе двери была видна совсем узенькая полоска голубого неба. Вскоре после остановки в вагоне появились новые люди — врачи. Пришли осматривать раненых, а некоторым и делать перевязки. Принесли свежую пищу, чтобы попоить и покормить солдат. Бригада начала работу с другого конца вагона, и Матвей про себя отметил, что до него очередь не скоро дойдет. Но его беспокоило не личное долгое ожидание. Его волновали судьбы других. За время пути его соседи не произнесли ни одного слова, не открыли глаз и даже не поворачивались. Иногда они тихо стонали и крутили головами. Это было сигналом для сестры: она их поила. Им было нелегко.

Один справа лежал коротышкой — не было ног. И, видимо, он еще толком не сознавал этого, не пришел в себя после операции.

У второго, что был слева, по форме одеяла можно было предположить, что не было руки и ноги. Еще раз оглядев их, Матвей сказал сам себе: «Таких ранений у летчиков почти не бывает. В таком положении в воздухе вряд ли выкрутишься. Поэтому у нашего брата-летчика или полегче, или уже совсем. Нам и врачам наш летный вариант лучше, видимо, подходит».

Мысли и наблюдения его были прерваны воем сирен — на станции объявили воздушную тревогу.

Матвей прислушался: самолетов еще не было слышно. Но жизнь железнодорожной станции резко убыстрилась. Слева и справа от их эшелона был слышен топот бегущих людей. Кто-то торопился закончить дела, отдавал и получал распоряжения. Все слышимые звуки приносили какое-то напряженное успокоение: торопливость не воспринималась паникой. Это было стремление лучше подготовить себя и порученное дело к возможному новому испытанию. По событиям за стенками теплушки Матвей установил, что и с другой стороны их состава тоже стоит эшелон. Когда он это понял, то у него сразу появилась новая, теперь уже тревожная мысль: «А что в этих составах? Будут ли эти рядом стоящие вагоны их защитой, или наоборот?» Он внутренне был согласен с любым грузом. Пусть что угодно в них, только не боеприпасы и не горючее.

В вагоне тоже все пошло в быстром темпе: врачи спешно заканчивали перевязку очередного раненого: тот, кто получил обед-ужин, торопился доесть, как будто в этом сейчас было главное; солдат, раздававший пищу, быстро закручивал термос с чаем, видимо, рассчитывал поить остальных после бомбежки.

Раненые волновались. Это волнение передалось и Матвею. Волнение было результатом беспомощности собравшихся: они не видели, а пока и не слышали, где враг. Все они вместе и каждый в отдельности не могли оказать врагу никакого сопротивления. Сознание своей беспомощности, полной зависимости их будущего от воли случая — куда упадут бомбы, заставляло их нервничать. Что можно предпринять, если ты не можешь идти, ползти, стрелять?

Но вот стал слышен гул моторов, и ударили зенитки. По врагу били три или четыре батареи среднего калибра, а может быть, и тридцатисемимиллиметровых пушек. Одна батарея стояла где-то совсем рядом, и от каждого залпа в вагоне под потолком раскачивался фонарь и звенела кружка на термосе с чаем.

Вся медицина поднялась на ноги — и к двери. Пожилой врач, видимо старший, громко объявил:

— Всем лежать. Мы никуда не уходим. Будем под вагоном. Справа и слева нас защищают соседние составы.

Рокот моторов в небе стал угрожающим, и наконец дрогнула, прогнулась земля. Матвей не слышал, как падали бомбы, а теперь уже невозможно было понять, как они идут: серией или залпом — сразу все. От ожидания остановилось дыхание, а здоровая рука потянула на голову одеяло, как будто оно могло решить какую-то защитную проблему. Наконец разрывы кончились, и Матвей понял, что они живы. Бомбы упали где-то рядом, залпом. Выдохнул воздух и вновь глубоко вздохнул.

После того как разорвались бомбы, он, скорее сознанием, чем ухом, услышал, что зенитки продолжают стрелять. Но теперь звук выстрелов воспринимался как детская забава, игра в хлопушки. Сердце снова тревожно застучало в ожидании неизвестного: «Раз стреляют, то, наверное, очередная группа на боевом курсе!»

Но слух после предыдущего рева и удара разрывов уже не воспринимал звука работы моторов. Что-то горячее, мучное и грозное ударило по всему телу, болью резануло по ушам. Что-то обваливалось, рушилось и клокотало. Его приподняло от матраца и снова больно ударило о него. Вагон наполнился теменью и зловонным дымом, мазутной пылью и звоном в ушах. В носу и горле першило, рот был забит пылью. В голове стоял перезвон колоколов, подступила тошнота. Но через все эти свои внутренние переживания он воспринял ярче всего только одно:

«Живой! Я живой. Вагон-то цел».

А потом в чаду и смраде услышал, как кто-то нервно смеялся и плакал. Плакал навзрыд. А правее него, у стены, слышались стоны с подвыванием и скрипучий мат. Кто-то облегчал душу, облегчал свои страдания.

Самолеты ушли. Зенитный огонь прекратился. Налет кончился.

Врачи сдержали свое слово, вновь влезли в вагон. Но халаты на них были уже не белые. Кто-то бежал вдоль эшелона и настойчиво кричал:

— По ва-го-нам! Ухо-дим!

Прошло несколько минут, и эшелон тронулся.

Станция еще одного испытания, станция нового везения осталась позади.

Когда поезд набрал ход и из него вытянуло всю пыль и смрад, то стало видно, что одна сторона вагона вся разбита осколками.

Эшелон вышел на изгиб дороги, и в двери показались зарево и дым пожара — станция горела. Поезд остановился. Бригады, поездная и медицинская, стали проверять каждый свое: одни — вагоны, колеса, сцепку и тормоза; другие — раненых, чтобы оказать при необходимости немедленную помощь. Санитары молча стали выносить из вагона лежавших крайними справа. Матвей понял, что это мертвые. Они отдали кровь и себя за любовь к своей земле, к людям. Защитили оставшихся в живых, закрыли их своими телами. И он почувствовал себя их кровным братом, которому они завещали и свою любовь, и свои житейские заботы. И это новое ощущение себя становилось для Матвея той исцеляющей силой, которая позволила ему стойко переносить выпадающие на его долю испытания.

* * *

…Во второй половине дня Наконечный собрал оставшихся боеспособных летчиков и штурманов к себе на КП.

— Товарищи! Положение тяжелое. Враг под Москвой. Севернее Чернигова и южнее Киева рвется вперед. Днепр он форсировал. Линия фронта угрожающе округляется. Из подковы может получиться и круг, а мы внутри него. Полк несет каждый день потери: гибнут люди, мало осталось самолетов. Но надо сражаться. От нас с вами, от героизма каждого солдата зависит судьба Родины. Почтим память погибших.

Все встали, обнажив головы.

— Нам надо снова идти в бой. В полку осталось пять исправных самолетов. Группу поведу я. Цель — переправы под Кременчугом.

После слов командира поднялся комиссар полка — капитан Чумаков:

— Товарищи! В нашем полку практически нет беспартийных. Мы сейчас все большевики и комсомольцы. Хочу напомнить обращение ЦК ВКП(б), напечатанное в «Правде» 28 июня, еще раз: «…Чтобы завоевать победу, нужны смелость и отвага, выдержка и железная воля, дисциплина и организованность, самоотверженность, бдительность…»

В условиях, когда враг с остервенением рвется вперед, каждый коммунист и беспартийный должен проявить исключительно высокие боевые качества. Мы, стоящие здесь и ушедшие из жизни в боях, полностью выполнили и выполняем свой долг. Мы и дальше будем воевать и разить врага, не щадя своих жизней.

Наконечный, назначив экипажи на боевой вылет, остальных отпустил на отдых, но никто не уходил от КП.

Пятерка ушла на задание, а на аэродроме осталась тишина ожидания и тяжелая настороженность.

Неизвестно, кому сейчас было труднее: находящимся в воздухе или тем, кто остался на аэродроме. Было бесспорно только одно. Опасней тем, кто шел на боевое задание. Но они были заняты каждый своим делом и, наверное, не думали о своей судьбе. А на земле их ждали.

Русанов и на этот раз шел заместителем у командира полка, а штурманом, как всегда, Чумаков.

Афанасий Михайлович всегда очень внимательно наблюдал за поведением Наконечного как на земле, так и в воздухе, брал с него пример. Он был доволен тем, что ему везло в жизни и службе. Обстоятельства свели его с хорошими людьми и начальниками, у которых можно было многому научиться. Учился и старался свою работу делать как можно лучше.

Днепр и переправа на нем встретили группу бешеным огнем. Глянув вниз, Русанов увидел изрытые бомбами берега у моста, яркие пожары на берегу и с удовлетворением подумал, что не одни они сюда ходят. Видать, фрицам тут не очень сладко живется.

Две минуты боевого курса, долгими секундами заканчиваясь маневренной неподвижностью перед сбросом бомб, казались вечностью, потому что все сейчас исчислялось секундо-метрами: скорость самолета, скорость снаряда, скорострельность одной зенитной пушки и всех вместе, время падения бомбы. Все это мерилось количеством метров в секунду и количеством залпов за это маленькое в быту, но огромное на боевом курсе время.

Усмехнулся:

— Опять относительность. Что-то убыстряется, что-то замедляется, а жизнь одна.

Наблюдая за командиром, зенитным огнем и воздухом, отыскивая истребителей врага, он отметил, что ноги его от нервного напряжения с силой уперлись в педали управления. Усилием воли он заставил себя расслабить мышцы. Это позволило вновь услышать, как живет самолет, услышать управление и его жизненные вибрации.

Наконец бомбы сброшены, и он оглянулся назад. Вместо пяти в группе шло только четыре самолета. Значит, один остался на боевом курсе. Где он — могут сказать только штурманы.

— Григорий! Где пятый? — Но ответа услышать не успел. Помешал взрыв. Его ударило в бок горячим воздухом и гарью. Самолет резко накренился на левое крыло. Ухватившись за ручку управления двумя руками, он потащил ее к правому борту кабины. Самолет послушался и вышел из крена.

Вновь позвал:

— Евсей Григорич!

Осмотрелся.

Правое крыло, точнее, задняя часть центроплана, было разбито прямым попаданием. Фонаря за бронеспинкой почти не было. В каком состоянии кабина штурмана и фюзеляж, не видно! От разбитого остекления в кабине нарушилась звукоизоляция и стало очень шумно: воздух вихрями ходил по кабине. Хорошо хоть нет истребителей.

— Евсей Григорич! Чумаков! Что с тобой?

Теперь-то он уже был уверен, что в задней кабине дела плохи, но ничего не мог поделать. Нужно обязательно дойти до аэродрома. Садиться надо дома, иначе будет совсем плохо.

…Но перед посадкой Русанова ждали новые испытания: шасси не выпускалось, а закрылками пользоваться нельзя — побиты. Надо было сажать самолет на живот, на фюзеляж.

«Что же там сзади? Ведь если разбит низ кабины, то, когда самолет после посадки будет ползти, в заднюю кабину набьется земли, а может быть, и обломков столько, что даже целому штурману несдобровать».

…Русанов сел последним. Как только самолет остановился, он отстегнул себя от самолета и парашюта, выскочил на крыло: борт кабины штурмана и остекление турели были разбиты осколками. Плексиглас был забрызган кровью. Заглянул. Комиссар лежал на полу.

…Евсей Григорьевич был у турели на ногах и видел, как на боевом курсе, секунд за семь до сброса бомб, от прямого попадания снаряда, наверное в бомболюки, взорвался правофланговый самолет. Но он не стал говорить об этом Русанову, чтобы напрасно не волновать командира, так как это сообщение ничего уже не меняло, только увеличило бы нервозность и напряжение.

Услышав вопрос: «Где пятый?» — он собирался рассказать, что произошло, но в это время его ударило, оглушило и сбило с ног.

Что было потом, он не помнил. Сознание вернулось вновь, когда он снова ощутил острую боль. Откуда она накатывалась, он не мог понять. Боль его разбудила, когда тело начало толчками ползти по кабине вперед.

Штурман осознал, что эта боль позволила ему понять два важных обстоятельства: он жив, а самолет сел без шасси. Значит, они на земле. Но тут опять кто-то горячим железом вновь начал раздирать его тело, и сознание снова провалилось в черную пропасть.

…Русанов быстро открыл круглый колпак турели и спустился в кабину. Чумаков лежал без сознания. Надо было поднять его искалеченное и кровоточащее тело и передать через фонарь турели другим, стоящим у самолета. Только там комиссара могли положить на носилки и оказать необходимую или посильную помощь.

Новое ощущение ожога вернуло на какое-то время Евсею Григорьевичу сознание, и он увидел около себя Русанова — командира в воздухе, товарища и друга на земле. Последнее, что видели его глаза, — это голубое небо, а на нем яркие вспышки то ли светлячков, то ли разрывов зенитных снарядов.

Командиры заканчивали свои дела уже в темноте, но поесть и поспать им не пришлось. Наконечный вызвал их в штаб.

Собрались быстро. Напряженно-тревожные лица, а в глазах немой вопрос: «Что-то случилось или срочный вылет последних трех самолетов?» Командир, как будто постаревший за последний вылет, оглядел всех неторопливо и глухим голосом произнес:

— Товарищи, умер комиссар.

И замолчал.

Опустив головы, стояли командиры, думая тяжелую думу, вспоминая безвременно погибших. Не годы, не месяцы — дни для них вырастали в вечность, становясь намного длиннее жизни.

С полузакрытыми глазами, в глубокой задумчивости стоял Наконечный. Он почти ощущал комиссара рядом с собой, видел его прямую спину, открытый взгляд глубоко запавших глаз.

— Это был настоящий человек!.. — Командир поднял голову и продолжал: — «Был», какое короткое слово, а оно заставляет думать о человеке, у которого впереди уже ничего нет. Но это к Чумакову и всем нашим погибшим товарищам не относится. С ними остается наша память. Мы клянемся отомстить фашизму за отнятые жизни, за кровь и слезы нашего народа.

Наконечный усилием воли вернул себя к неотложным делам. Он обвел взглядом стоящих перед ним людей и почувствовал, что нет ему сейчас родней и ближе их. Вместе они ходили в бой, поровну делили и радости, и горе.

— Должен вам сообщить и вторую печальную весть. Старшее командование считает, что наш полк полностью потерял свою боеспособность, и приняло решение: оставшиеся исправные самолеты с экипажами передать в братский соседний полк. Прежде чем подписать приказ об убытии остатков полка в тыл, я хочу вам выразить свою глубокую признательность. Вы хорошие командиры и хорошие подчиненные. Спасибо вам за службу, за понимание и помощь.

Утро.

Сказаны надгробные речи. Прозвучал ружейный салют. Стоящие в строю молча слушали, как падала земля в могилу. Сначала этот звук, усиленный могильной ямой, был похож на звук отдаленного грома, а потом смешался с утренним тревожным и печальным шелестом листвы дуба, под которым находилась могила.

Начавшийся рассвет предутренним дуновением холодного и влажного воздуха гнал через строй серые волны поземного тумана. Лица людей были сумрачны, печаль общей. Тяжело и трудно стоялось Русанову.

Афанасий Михайлович, понурив голову, молча стоял у могилы и смотрел, как вырастает могильный холмик. Наблюдая за печальными обязанностями похоронного наряда, он вспоминал совместные боевые вылеты и сколько за эти дни войны пришлось им хоронить командиров и красноармейцев, летчиков и техников, штурманов и механиков. Хоронили так, чтобы можно было оставшихся в живых быстрее освободить для войны. Чаще хоронили вечером, очень редко днем и только сегодня хоронили утром. Это было необычно, но он понимал, что только особые обстоятельства заставили командира принять такое решение.

Перед его глазами прошли все могилы полка на этих двух фронтовых аэродромах. А в памяти — фамилии и лица погибших в боях, которых они не могли похоронить, могил которых, может быть, и никогда не будет.

Что связывало его с Чумаковым?

Работа? Да. Любовь к летному делу, к людям, к Родине. Все это было правдой. Это было так. Но, наверное, самым главным в их взаимной привязанности было духовное единство характеров, откровенность и дружба их семей, требовательное отношение к своим поступкам.

Русанову казалось, что они знали друг про друга все, знали с детства, а когда он припомнил, сколько они служили и летали вместе, то оказалось, что не прошло и года. Да и семьи их виделись не так уж часто. Собирались вместе пойти в отпуск, да не пришлось — война началась, а теперь вот вместо Евсея только дуб остался да холмик земли под ним.

Думы прервались. Кто-то потрогал за рукав комбинезона. Поднял голову. Строя полка уже не было, похоронная команда тоже ушла, а рядом с ним стоял один Пошиванов.

— Товарищ капитан! Приказано вам явиться к командиру полка. Пока вы тут были, там такое наворотили, что сразу всего и не расскажешь.

Русанов молча наклонился к могиле, погладил землю руками, выпрямился, надел пилотку и только после этого сказал:

— Пошли, рассказывайте.

— Зачитали приказ. Вы и с вами два экипажа на исправных самолетах передаетесь в соседний полк на усиление. Остатки нашего полка перебазируются в тыл на переформирование.

— Да, это действительно новости. — И замолчал.

Закончив все формальности и попрощавшись с Наконечным, Русанов собрал людей, уходивших с ним в другой полк:

— Товарищи вы мои боевые! Тяжело расставаться с домом и родными людьми. Но мы с вами солдаты на войне. Теперь нам нужно будет не только хорошо воевать, но и отстоять, утвердить в новом коллективе честь нашего полка. Доказать, что наши потери — не результат неумения вести бой, а следствие большого количества боев, в которых мы честно, с полным напряжением сил громили фашистскую нечисть. Я рад и горжусь тем, что нам с вами доверили продолжать начатое всем полком дело. Дело сложное, опасное, но необходимое. И мы будем стараться оправдать доверие наших командиров, товарищей и мстить за погибших. По самолетам!

Русанов обошел самолет с правого борта на левый, откуда обычно экипаж садится в кабины, и оторопело остановился. Вдоль всего фюзеляжа мелом был написан лозунг или призыв, а может быть, и заклинание: «Бей немцев! Будь вечно живой!»

— Чижов, твоя работа?

— Моя. Не ругайтесь. Пусть останется.

— С лозунгами летать не приходилось. Но и стирать не буду. Спасибо тебе.

А потом обнял техника. Трижды, по русскому обычаю, поцеловал и, не оглядываясь, полез в кабину…

Запустил мотор. Выруливая для взлета, увидел, что все остающиеся построились у края поля под знаменем. Люди молча, строгими взглядами провожали уходившие в небо последние самолеты полка.

Глава третья

Фронт западнее

Волею судьбы Осипов вновь оказался в Харькове, в городе, где его застала война.

Госпиталь располагался по соседству с заводским аэродромом, и эта близость вновь и вновь возвращала его мысли к субботе двадцать первого июня, которая виделась ему в неимоверной дали и была столь непохожа на все последующие дни, что не верилось в возможность объективно воспроизвести то время.

В субботу не смогла улететь с заводского аэродрома не только их группа. Набралось более двадцати недовольных экипажей. Все они стремились в свои части и коллективно осаждали военпреда, требуя выяснения планов по разлету.

Воентехник второго ранга куда-то звонил, кричал в трубку, что ему негде ставить технику: стоянки и заводские площадки забиты самолетами. Утром должны прибыть за машинами новые люди. Их негде будет размещать. Настаивал, чтобы разрешили разлет, иначе в цехах будет остановлена работа, потому что доводочные площадки заняты и самолеты будут стоять в цехах.

Светлое время кончалось. Улетать уже было поздно, и военпред отослал всех на отдых со словами:

— Смотрите не загуляйте. Из Киева сейчас передали, что, может быть, разрешат перелет в воскресенье.

…Вечер выдался свободным, и вся их дружная компания молодежи отпросилась у военпреда съездить в город. Решили сразу ехать в парк: там можно было перекусить, эстраду послушать, развлечься на танцплощадке. После легкого ужина в ресторанчике парка танцевалось весело и вдохновенно. От девушек отбоя не было — военным они отдавали явное предпочтение. С музыкой им тоже повезло: игрались песни их любимой актрисы Клавдии Шульженко. К сожалению, все хорошее обычно быстро кончается. Не хотелось, но пора было возвращаться в гостиницу.

Полупустой трамвай неторопливо постукивал на стрелках, на перекрестках, кондуктор объявлял остановки. А он никак не мог отключиться от танцевального вечера. В голове по-прежнему звучал «Синий платочек».

В гостинице вместе попили чаю в буфете, посмотрели газеты и улеглись спать. Ночь выдалась душная. И никто из них, конечно, не догадывался и не думал о том, что действительно надвигалась гроза, что спят они последние мирные часы.

…Его разбудила дежурная по этажу. Сказала, что звонили с завода.

Велели срочно всем уехать на аэродром.

Матвей включил свет и посмотрел на часы: было немногим более двух часов ночи. В брюках и сапогах в комнату к ним зашел Русанов и на всякий случай переспросил у дежурной:

— Может быть, сказали, чтобы мы приехали утром?

— Нет-нет, сказали, чтобы вы немедленно ехали на аэродром. Сейчас придет автобус.

Когда подошел автобус, все уже были наготове. Рванули с места и помчались среди ночной тишины. У красных светофоров шофер не останавливался, а только мигал фарами, предупреждая случайные машины.

Ехали и гадали, что же случилось? А Носов философски закрыл дискуссию:

— Говорят, утро вечера мудренее. Рассветет — все и узнаем.

Военпред уже ждал. И сразу спросил:

— Все приехали?.. Вот и отлично. Приказано немедленно рассредоточить самолеты на аэродроме. Заводские летчики сейчас тоже приедут. Разруливать с правого фланга. Наши техники на полуторке будут показывать, куда ставить самолеты, и доставлять экипажи к новым агрегатам. Вопросов не задавать. Сам ничего не знаю. Смотрите только, не подавите людей и автомобили!

И началось.

Темно. Шумно. Смотри и смотри не в два, а в четыре глаза: летчик в кабине на своем месте, штурман стоит на крыле, держась за борт кабины, и помогает летчику смотреть — что, где, как. Автомобиль впереди — самолет за ним.

Как часто бывает перед утром: темнота еще больше сгустилась. Небо закрыло темными тучами, а потом пошел дождь. Чистый ад, а не ночь.

К пяти часам утра работа была закончена без происшествий: люди и самолеты не пострадали.

Уже рассветало, когда мокрые, грязные летчики собрались у военпреда. В глазах немой вопрос: «Какие новые распоряжения?» Военпред сразу всех «успокоил», сказав, что у него нового ничего нет, разлет пока не разрешают, и послал всех приводить себя в порядок и пить чай в заводском буфете.

Запомнилась в то утро Осипову крупная фигура заводского летчика, который за столом своих сослуживцев басил:

— Пропал выходной, надо же. У жены сегодня именины. Собрались всей семьей махнуть на Донец. Ничего себе покупались. В рабочие дни с утра до темна на заводе, да еще и выходные стали прихватывать. Вот служба…

И никто тогда из сидящих в заводском буфете, спавших и не спавших людей в этом большом городе не знал, что воскресенье, еще не начавшись, уже кончилось. Не знали люди, что на западе, откуда пришли с дождем эти предутренние тучи, уже гремит канонада, льется кровь и полыхают пожарища. Не знали и улетавшие.

С отлетом их группе повезло. Попали в первую очередь.

Подготовка к вылету и указания военпреда напоминали тогда Матвею первую и непонятную игру в учебную войну.

«Всем улетающим маршруты утверждены. Начались учения. Запишите сигнал „Я свой самолет“. Для всех высота полета не более двухсот метров. Киевлянам город обходить южнее на пятнадцать километров. После Днепра курс на свой аэродром».

После взлета Матвей попросил штурмана настроиться на радиостанцию Коминтерна, чтобы послушать известия.

И сразу услышал слова Молотова, который говорил о нападении германской армии на границы Советского Союза, о бомбардировке городов.

Не верилось в услышанное. И он попросил выключить радио.

— Что, Саша, война? Или провокация по радио?

— Не провокация, командир! Ни на радио, ни на земле. Что, Молотов анекдоты рассказывает, когда называет конкретные события? Кто же на провокацию будет бомбить города в глубине страны и военные базы? Это, Матвей, война! Летим мы с тобой не просто в полк, а летим на войну. И, может быть, наши аэродромы, основной и лагерный, уже бомбили.

Киев встретил их пожаром в районе вокзала, несколькими аэростатами воздушного заграждения, поднятыми в воздух, разбитыми ангарами на основном аэродроме.

На лагерном аэродроме уже не было видно палаточного городка, красивых линеек из плотных рядов самолетов, которые были рассредоточены по всему полю.

Увидев наши самолеты и не узнав их вначале, люди начали разбегаться в разные стороны и падать на землю, думая, что сейчас по ним будут стрелять, а может, и бомбить.

Он тогда окончательно убедился, что началась война и полк уже видел немцев в воздухе. Если слова Молотова, их трагизм он не успел осмыслить в воздухе, то тут понял и убедился, что прилетел на войну. Но аэродром их еще не бомбили, потому что не видно было разбитых и сгоревших самолетов.

Находясь в госпитале, Матвей неоднократно задумывался, где теперь те, кто сидел вместе с ним, Осиповым, утром двадцать первого июня в заводском буфете? Кто из них жив, а кого уже нет?..

Немцы блокировали Ленинград, почти месяц идет сражение под Москвой, пали Киев и Одесса, а теперь надо оставлять и Харьков. Собирая сводки Совинформбюро, он дотошно изучал их.

Его сейчас не интересовали цифры потерь немецкой стороны, потому что он по своему небольшому фронтовому опыту уже представлял, как пишутся донесения и чаще очень приблизительно определяются потери вражеской стороны. Читая сводки, он силился понять, где же остановится фашист, вернее, где его остановят, чтобы потом без устали гнать обратно. Выходило так, что под Ленинградом и Москвой его остановили, но здесь, на Украине, на юге, враг продолжал наступать, а остановить его нечем.

Который раз перелистывая вырезки, Осипов взял газету «Красная Армия» за третье октября и стал читать «Коммюнике» об итогах Московской конференции представителей СССР, Великобритании и США.

«Конференция, в работе которой принимал активное участие И. В. Сталин, успешно провела свою работу, вынесла важные решения в соответствии с поставленными перед нею целями и продемонстрировала полное единодушие и наличие тесного сотрудничества трех великих держав в их общих усилиях по достижению победы над заклятым врагом всех свободолюбивых народов».

Осипов снова задумался над прочитанным, силясь понять, когда, где и как скажутся эти «общие усилия по достижению победы…»? Но мысли его упирались в стену незнания, которую лбом прошибить было невозможно.

Из раздумий Матвея вывела артиллерийская стрельба — зенитная артиллерия отражала очередной налет немецких бомбардировщиков на город. Теперь над Харьковом немцы летали каждый день. Огненные сполохи зенитной стрельбы, зародившись где-то на окраине, часто перекрывали весь город. А иногда слышно было, как рвутся где-то сброшенные немцами бомбы.

На Харьков накатывался огненный вал фронта.

В госпитале во всеубыстряющемся темпе «сортировали» раненых, выписывали на сборные пункты уже годных для войны; самостоятельно выпроваживали в тыл тех, кому еще нужно было долечиваться; вывозили неспособных к самостоятельному передвижению.

По оценке врачей и собственному разумению, Матвей выздоравливал. Худшее было позади: нога позволяла аккуратно передвигаться, гангрена и перевязки под водочным обезболиванием закончились. И хотя рука еще не работала и главная рана на ней полностью не закрылась, он мог уже обслуживать себя и помогать другим.

Осипов попросился в полк.

Его просьба была удовлетворена, чему он был искренне рад.

Сборы снова вернули Матвея Осипова к поиску Василия Червинова. Но и новая попытка найти его в «Гиганте» оказалась безуспешной. Матвей не мог смириться с тем, что потерял дорогого ему человека.

«Мы немного прослужили вместе, Вася, еще меньше пролетали, но полюбили друг друга. Ведь о человеке за один бой можно узнать больше, чем за всю жизнь, прожитую вместе».

…Много дорог на земле у людей. Есть длинные дороги жизни. На войне же чаще не дороги, а короткие стежки. Иногда человеческая жизнь блеснет перед глазами дугой сгоревшего метеорита на ночном небе. И не всегда успеешь узнать, откуда пришел сосед по атаке, и не знаешь, куда «ушел».

«Разошлись стежки-дорожки наши. Но я не хочу, чтобы твоя тропка жизни оборвалась. Будет ли суждено еще раз встретиться? Если не увидимся, то очень жаль».

Остатки полка под Харьковом не смогли вновь возродиться в боеспособную часть. Харьковский завод больше не делал самолетов, а свернул свое производство и уходил в тыл. Не было самолетов, мало было летчиков, и не осталось штурманов. Штурманов забрали в другие полки, летающие на Су-2. «Расход» штурманов на войне был больше, чем летчиков: их чаще ранили и убивали в воздушном бою немецкие истребители, потому что штурманская кабина не имела никакой броневой защиты ни снизу, ни сбоку, ни сзади. Им было очень трудно в бою: тяжело морально и опасно физически. Для того чтобы понять штурмана, нужно было хотя бы один раз побыть на его рабочем месте во время воздушного боя: тонкая деревянная скорлупка фюзеляжа, а в ней ничем больше не прикрытый, с пулеметом в руках человек, стоящий на ногах и пристегнутый к полу кабины поясным ремнем. «Голый» человек с пулеметом, а на него заходит в атаку один, а то и сразу несколько истребителей, вооруженных от одной и до четырех пушек с пулеметами. Идет все ближе: триста, двести, сто метров… Штурман не может достать врага своим пулеметом, потому что тот спрятался под стабилизатор его самолета. Вся надежда у штурмана только на маневр командира и промах врага да на помощь огнем соседних самолетов.

…Осипов пришел на аэродром, когда оттуда уже уходил личный состав полка. Было трудно всем: перебазирование в тыл проводилось без выделения транспорта, на попутных средствах. Очень трудный путь предстоял раненым, которых оказалось много. К ним и присоединился Осипов.

Великое дело — сообразительность!

Наконечный приказал майору Сергееву взять с собой техника звена Груздева, лейтенанта Ловкачева, красноармейцев и сержантов сколько потребуется, для того чтобы перекрыть шлагбаумом и контрольно-пропускным пунктом дорогу, идущую из Харькова на Белгород.

Потом вызвал к себе Ведрова:

— Иван Ефимович! Тебе боевая задача. Забирай раненых и давай с ними к майору Сергееву. Он посадит раненых на машины. На них довезешь их в Харьков, а уж оттуда поездом к новому месту дислокации.

— Товарищ командир! Но они же многие почти не ходят.

— Ничего. Понимаю, что они сами до шоссе не доберутся. Поможем. Дам людей. На каждого по два человека хватит? Донесут на руках.

А потом собрал командиров и поставил им задачу на перебазирование в новое место.

Определил очередность и порядок выхода на шоссе, дал примерный маршрут передвижения, велел выдать всем питание сухим пайком на три дня.

Одеть весь личный состав в новое обмундирование. Его взять на складах.

Приказал подобрать пять солдат с офицером. Задача: «Охранять склады и беречь от разграбления до последней возможности. Если их не вывезут к приходу немцев, то взорвать и сжечь».

Казалось, из безвыходного положения Наконечный опять нашел выход. И не просто выход. А в стихию неуправляемого передвижения на попутных средствах он своим решением заложил организующее начало. Решение — это ум, знания, опыт и воля командира — еще раз продемонстрировало свою материальную силу и значимость. Оно привело в движение, сосредоточило усилия в едином стремлении всех, кто был подчинен Наконечному, пробудило в людях энергию действия в достижении новой цели.

…Встречу Матвея с полком можно было назвать горькой радостью. Однополчане были рады тому, что еще один летчик вернулся в свой «отчий дом». Его ждали, о нем помнили. Сохранили его вещи.

Но когда после первых приветствий он стал расспрашивать, кто и где из людей эскадрильи их полка, то отвечающие все больше и больше мрачнели, а у Осипова с каждым ответом в груди рос холод и все сильнее натягивалась нервная струна. Ответы чаще были невеселыми: не вернулся, ранен, погиб, пропал без вести, переведен в другой полк.

Слушая ответы, Матвей интуитивно догадывался, что эти месяцы, наверное, были самыми трудными, тяжелыми и героическими в жизни Красной Армии и населения.

Ведь отступление еще не есть разгром и уничтожение. Бои погибших, его, Осипова, бои и вылеты — эти песчинки в плотине сопротивления фашистам обеспечивали будущее. Обеспечивали жизнь и уход от врага населения, подготовку и прибытие на фронт новых частей, новых бойцов.

Уходя из жизни, каждый боец, каждый командир, каждый летчик и штурман забирали с собой и жизни врагов, отбирали у них время, уменьшали их шансы на победу.

«Пусть мы гибнем, пусть мы отступаем, но мы не сломлены. И это главное». Ему, Осипову, было трудно. Может быть, будет еще тяжелее, но он ощущал в себе силы для новой борьбы с фашистами и готов был снова идти в бой.

Матвей внимательно присматривался к шагающим с ним рядом, оглядывал раненых, прислушивался, о чем говорят соседи, как подшучивают друг над другом. Смотрел, слушал и еще раз убеждался, что среди его однополчан тоже нет сломленных, нет нытиков, нет паникеров.

Находясь в госпитале, Осипов не забыл слов комиссара полка, сказанных им на первом фронтовом аэродроме при первом их отступлении. Чумаков тогда говорил, что, уходя на восток, они все равно вернутся на запад.

И вот самого комиссара уже нет в живых. Он погиб так же, как и другие однополчане, непобежденным, несломленным. И эта его уверенность в будущей победе сейчас укрепляла Осипова, прорастала в нем надеждой. Глубоко переживая гибель товарищей, Матвей одновременно был доволен тем, что вновь встретился с Мельником, что именно он продолжает дело Чумакова в полку. Мысленно он вернулся к обороне Киева. То время ему запомнилось не только тяжелыми боями и своей бедой, но и тем, что он более близко сошелся и с Чумаковым, и с Мельником, которые своей убежденностью и примером очень помогли ему… Дни были наполнены до предела вылетами, боями, радостью успехов и трагизмом потерь. Эскадрилья Русанова, его эскадрилья и полк обливались кровью. Летчиков и штурманов осталось намного меньше половины, а с самолетами совсем было плохо. Летный состав да и техники устали от постоянного нервного напряжения, и кое-кто начал сдавать.

У некоторых появилась угрюмость, замкнутость и раздражительность. Не стало слышно шуток и смеха среди людей. Даже мотористы и механики приуныли.

И тут комиссар эскадрильи Мельник собрал всю эскадрилью на политинформацию. Он ничего не стал говорить об обстановке, боях, положении на фронтах.

Сказал только, что сейчас всем тяжело. Помолчал немного, а потом сказал, что хочет почитать Максима Горького.

И начал декламировать:

Над седой равниной моря ветер тучи собирает.

Между тучами и морем гордо реет Буревестник,

Черной молнии подобный.

То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам,

Он кричит, — и тучи слышат радость в смелом крике птицы.

В этом крике — жажда бури!

Силу гнева, пламя страсти и уверенность в победе

Слышат тучи в этом крике…

Мельник говорил не торопясь.

Гордо подняв голову, он смотрел куда-то вдаль, как будто там ему виделись и море, и птица.

Размеренные фразы, чеканный пафос слов, из которых слагался гимн бесстрашной птице, гимн грядущей борьбе, захватили слушателей.

Руки комиссара то одна, то обе сразу были и крыльями птицы, и пеной моря, и молниями. Руки воина и артиста дополняли динамизм слов, напряженность.

— «Буря! Скоро грянет буря!

Это смелый Буревестник гордо реет между молний над ревущим гневно морем; то кричит пророк победы: — Пусть сильнее грянет буря!..»

И произошло неожиданное: люди встали и зааплодировали. Аплодировали Горькому, Буревестнику, Мельнику и себе.

Мельник поднял руку, чтобы прекратить аплодисменты. А когда люди успокоились, сказал:

— Гитлер и его армия погибнут в буре, которая разразилась сейчас на нашей земле и в нашем небе. Смерть немецким захватчикам!

А в ответ, как клятва, многоголосо отозвалось:

— Смерть!

…И воспрянули люди: расправили плечи, подняли головы, на лицах появились скупые улыбки. С такими пилотами и штурманами уже можно было вновь смело идти в бой.

Слово! Несколько звуков, соединенных вместе волею человека; звуков, превращенных в мир конкретных понятий. Конкретных, если говорить с собеседником на одном языке. Но они, слова, могут остаться просто звуками: без плоти, без образа, не овеществиться, не вызвать у собеседника мысли, интереса, если говорить с ним на языке, которого он не знает.

Человек породил слово.

А может быть, наоборот?

Слово породило человека! Позволило ему тысячелетиями накапливать опыт, знания и передавать их новым поколениям, идти вперед!

Как знать? Может быть, у большевика Мельника не хватило бы своих слов для того, чтобы вдохнуть в людей новые силы.

Но люди в этот момент не думали о себе. Они думали о враге и определили к нему еще раз свое отношение:

— Смерть!

…За час добрались до шоссе. Начальник штаба полка уже «оседлал» дорогу и превратился в ее хозяина: шоссе перекрыл шлагбаум, командиры и красноармейцы при оружии, с красными повязками проверяли грузы и путевые листы у всех машин, идущих на север. На машинах с недогрузом уехала на Белгород первая эскадрилья во главе с Митрохиным. А на юг, куда ехали раненые, машин все не было.

Ведров волновался, но Сергеев прикрикнул на него, чтобы не мешал работать:

— Доктор, идите к раненым. Будут машины, позовем. Обязательно уедете.

Через некоторое время со стороны Белгорода подошли к шлагбауму две пустые полуторки. Из первой машины выскочил полнотелый капитан с красными петлицами. И сразу к Ловкачеву, стоящему у шлагбаума:

— В чем дело, почему останавливаете?

— Так надо, товарищ капитан. Ваши документы и путевые листы.

— Это самоуправство! Сейчас же пропустите. Мне нужно срочно в Харьков. Вы за это ответите.

— Отвечать я не буду. Вон старший — майор Сергеев, — идите к нему. Прикажет пропустить — пропустим.

Капитан немного сбавил наступательный порыв, но все же пытался остаться независимым. Никакие доводы, угрозы жаловаться на Сергеева не действовали. Он с невозмутимым видом забрал путевые листы, приказал усаживать на автомобили раненых. А сам записал шоферам новый маршрут:

«С двадцатого километра шоссе Харьков — Белгород завезти раненых на железнодорожную станцию Харьков (пассажирская), после чего следовать по прежнему маршруту. Начальник штаба полка Сергеев».

Расписался, вынул из кармана гимнастерки печать, подышал на нее и заверил запись на обеих путевках.

— Товарищ капитан! Вот вам новый командир до Харькова, военврач второго ранга Ведров. Не вздумайте ослушаться. А то мы с вами тут не шутки шутим. Ну, Иван Ефимович, садитесь в первую машину, и с богом.

Машины едва ползли.

Белгородское шоссе было сплошь забито автомобилями и прицепами, идущими на север. На машинах и прицепах — станки, ящики, тюки, узлы и всякая всячина. Ехали дети и взрослые, мужчины и женщины, молодые и старые. Кто и в какой конечный пункт двигается, попробуй разберись. Ехали заводами, учреждениями и организациями. Ехали самостоятельно. Эвакуировались и вывозили государственное имущество, уходили и спасали свое добро.

Осипов сидел в кузове и внимательно посматривал за небом. Он привык к мысли, что небо — это не только голубая и звездная бескрайность, поэтому в дневной солнечной синеве постоянно искал врага.

Рядом с шоссе, тоже на север, двигались пешие и конные, трактора, повозки, запряженные лошадьми и волами, а на них сундуки, мешки, люди и люди.

Еще дальше от дороги гнали скот: коровы, овцы, свиньи, козы. Гурт за гуртом. А сверху в небе самолеты. Но никто на них не обращал внимания. Свои ли, чужие ли? Лишь бы не трогали, не мешали идти и ехать.

Только когда какой-нибудь из фашистских летчиков заходил на эту живую реку для атаки: пострелять или сбросить бомбы, река разливалась по степи, а ее течение на север останавливалось.

Улетали самолеты — река горя, страха и тревог входила в берега, сбрасывала с дороги разбитые машины, засыпала землей убитых и снова текла.

Рев моторов на земле, а иногда и в воздухе, скрип и треск. Непрерывный гомон человеческих голосов. Ржание, мычание и блеяние скота. Запахи бензина, машинного масла, человеческих тел и скота перемешивались с пылью, через которую солнце казалось красной и горячей луной.

Осипов думал: «Уходит в глубь страны людей очень много, что-то их ждет впереди? Но еще больше остается по ту сторону фронта. Что будет ними? Кто там и зачем остается?

Все не могут уйти. Это невозможно. Но оставшиеся, в большинстве своем, не покорятся завоевателям. И оккупантам будет невыносимо трудно на советской земле».

Глядя на эту живую реку, Осипов вспомнил книгу Серафимовича «Железный поток». Вспомнил Кожуха и его веру в правоту своего дела. Неистовство, с которым он и казаки не столько спасали себя от смертельной опасности, а спешили на помощь другим, на помощь фронту. И не оказалось перед этими людьми силы, способной остановить их, хотя против них вместе с врагом объединились жажда, жара, голод и болезни.

«Железный поток» превратился в огненный таран ненависти к врагу. Воля Кожуха, объединившего силы полураздетых, почти безоружных людей, превратила колонны его армии в стальной обоюдоострый меч, который рассек мятежную Кубань и вывел отряды, обозы и семьи его солдат на соединение с частями Красной Армии.

«Но тут сейчас нет Кожуха. Иначе нам бы никто не позволил развертывать самоуправный КПП. Есть, наверное, план эвакуации заводов и учреждений, а остальное движется стихийно. И эта стихия, может быть, захлестывает план».

Надо было самому увидеть, чтобы все это понять и прочувствовать. В госпиталь, где только горе и боль раненых, газеты, радио, политинформации, листовки не смогли донести зримо всей этой величайшей трагедии, которую он сейчас наблюдал вокруг себя.

Сердце Осипова все больше ожесточалось. Он еще и еще раз убеждался, что для него сейчас только одно место в жизни — в бою с врагом его народа.

…Вокзал встретил Ведрова и раненых сутолокой, шумом и неопределенностью: расписание не выдерживалось, управление коменданта и билетные кассы были далеко от станции — на Холодной горе, где старшие команд толкались в очередях по двое-трое суток.

Законным путем быстро выехать было невозможно, а раненые не могли ждать долго. Только дополнительная разведка могла подсказать, что делать дальше, на какую хитрость пойти…

В конце концов все же удалось выяснить, что поезд на Пензу отправляется через пять-шесть часов. Отсутствие билетов не волновало. Главное, попасть на перрон, а там уж решить вторую проблему — сесть в поезд.

План операции с большой активностью разрабатывали все.

…Наступило время действовать.

Команда во главе с Ведровым, помогая друг другу, двинулась к калитке, ведущей на перрон. Путь им преградила женщина, одетая в официальную железнодорожную форму, которая ведала пропускным режимом.

Ведров, поздоровавшись, представился:

— Товарищ дежурная! Я врач полка, везу раненых летчиков. Мой помощник ушел к коменданту и вот-вот должен прийти с билетами.

— Ну и что?

— Прошу вас пропустить моих подопечных на платформу, вон на те дальние скамеечки, а то им двигаться и стоять трудно. Если ждать до посадки, то потом их затолкают. А я, если вы пожелаете, останусь около вас и буду ждать билеты.

Дежурная вначале не согласилась, но общие уговоры да и вид раненых в конце концов возымели свое действие:

— Ладно уж, проходите. Состав будут подавать на вторую платформу, так что давайте перебирайтесь сразу туда.

Раненые двинулись на перрон, а Ведров дипломатично остался у калитки, чтобы своим поведением окончательно убедить женщину в благих намерениях ждать своего помощника с билетами.

Отойдя в сторонку, доктор приспособил деревянный ящик с медикаментами вместо табурета и с невозмутимым видом уселся на него, привалившись спиной к ограждению перрона. Чтобы как-то занять время и не выдать своего нетерпения стражу калитки, вытащил из полевой сумки, висевшей через плечо, медицинские документы полка и стал их сортировать в календарной последовательности.

Прошло немного времени, и от команды к калитке вернулся старшина Горбатов:

— Иван Ефимович, там одному раненому плохо, надо бы ему помочь.

Ведров вопросительно посмотрел на дежурную. А та, улыбнувшись уголком рта сказала:

— Ладно уж, доктор, идите. Им там всем плохо. Да лечите их побыстрее и получше.

Ведрову стало неловко за разыгранный обман. Он понял, что женщина догадалась об их проделке давно. Он как-то по-домашнему, извиняющимся тоном, тихо сказал:

— Спасибо. Хорошая вы…

Теперь команда была в сборе. Решили садиться в первые три вагона, потому что они будут самые дальние от вокзала и к ним люди на посадку прибегут в последнюю очередь. Рассчитали, где будет стоять паровоз, где двери вагонов. Определили, кто кому будет помогать садиться в вагон, кто занимать места.

Словом, диспозицию разработали по всем правилам военной науки.

Наконец подали пустой пассажирский состав, и раненые, несмотря на их недуги, оказались в вагонах одними из первых.

Но мало было занять места. Их надо было сохранить.

Людей в вагонах все прибавлялось: сверху донизу на всех полках сидели люди. Люди стояли в проходах вплотную друг к другу, а между человеческими телами — чемоданы, чемоданчики и разные вещи. Многие из пассажиров с оружием. Никто не спрашивал билетов, проверить их было невозможно. Желающие уехать все прибывали, но наступил момент, когда уже нельзя было войти в вагон и невозможно выйти из него. Стоял невообразимый шум: люди разговаривали, ругались, смеялись, и все это одновременно.

Состав простоял на станции до вечера: прокатилась через него воздушная тревога, прогремела зенитная стрельба, прогудели моторами невдалеке немецкие самолеты. Однако на этот раз станцию не бомбили. Как всегда при воздушном налете, в неуправляемой массе людей оказались и паникеры, которые, побежав, потянули за собой менее стойких. В вагонах народу поубавилось, дышать стало легче. Пассажиры начали устраиваться всерьез и надолго. Начало темнеть, и состав тронулся. Ехали коммуной, сухой паек, что взяли в части, имеющиеся деньги сложили в общий котел. Всем командовал Ведров. Он определял не только перевязки, но и наряд: кому дежурить, кто идет за кипятком, а кто — за покупками. Однако, как ни растягивали наличные запасы, в конце пути ехали голодные: ни сухарей, ни денег.

Наконец прибыли на новое место. Но их тут никто не ждал. Руководство запасного полка не знало, когда, кто, откуда, каким числом и транспортом прибудет к ним. Принимали по командировочным предписаниям и без оных, с документами и даже без таковых. Летчики и штурманы, инженеры и техники, политработники и всевозможные авиаспециалисты, каждый со своей ношей успехов и горя, радости и злости, с верой в будущее и с сомнениями, одиночки и целые группы — все с большими трудностями размещались в уже переполненных казармах и переделанных под жилье конюшнях. Устраивались, объединялись во временные подразделения и брались на скромный тыловой кошт.

Наконечный не пошел со своими подчиненными в общий городок. Он не захотел, чтобы люди, знающие друг друга, растворились в остатках других частей и потеряли свое лицо как организованная часть, имеющая свои традиции, свои боевые заслуги, свое обагренное кровью боевое знамя, свои могилы и свой счет с фашистской армией.

Руководство полка, командиры надеялись, что, сохранив свою автономию, они получат преимущество в будущем: в очередности формирования, получения самолетов и пополнения.

Полк разместился на отшибе, в давно заброшенной небольшой барской усадьбе.

Высокий холм, господствуя над всей местностью, верблюжьим горбом врезавшись в подковообразную долину, нес на себе у самого откоса небольшой двухэтажный каменно-деревянный белый дом, сзади которого уже ближе ко второму, заросшему лесом уго́рку, располагались помещения для прислуги, небольшая конюшня и флигель.

С севера от холодных ветров постройки были защищены лесистым косогором, а на юг и юго-запад открывался чудесный пейзаж: веером разбегались деревенские дома, смыкаясь в отдалении с постройками городского типа, еще дальше железнодорожная станция, а за нею степь до горизонта. По выпавшему свежему снегу далеко виднелись железная и шоссейные дороги и безлесые поля. От ближней околицы деревни серпантин проселка поднимался к гарнизону полка, связывая партер с балконом в одно целое.

Усадьба разрушалась временем, дождями, солнцем и ветрами уже многие годы, и людям полка пришлось много поработать, чтобы вдохнуть в умершие постройки новую жизнь. Свершилось чудо: не прошло и недели, а дома ожили. Удивительно, как без ничего неспециалисты вернули к жизни то, что уже считалось давно непригодным. Теперь в старом барском гнезде кипела жизнь. А полк имел все свое: штаб, общежития, казармы, кухню и столовую. В тесноте и холоде, на полуголодном пайке люди не испытывали чувства безнадежности, потому что всех живущих связывала фронтовая дружба, объединяли память о погибших и общая ненависть к врагу.

…У солдата, говорят, дом там, где он положил свой вещевой мешок.

Но в данном случае все себя чувствовали здесь временными жильцами, так как домом считался фронт.

Полк жил московским сражением, докладом Сталина о двадцать четвертой годовщине Октября, парадом на Красной площади, обороной Севастополя и учился.

Занятия по тактике, авиационной технике и другим воинским премудростям чередовались с работой по разгрузке железнодорожных эшелонов на станции.

Вновь судьба свела Осипова, Русанова, Пошиванова, Шубова в одно место, предоставила им возможность объединить свои силы в борьбе с врагом. Из оказавшихся в тылу боевых летчиков Наконечного только сам командир да Русанов прошли заканчивающийся год войны без госпиталей и ранений.

У Пошиванова на лице появилась синяя сыпь сгоревшего пороха и мелких осколков.

Шубов прихрамывал на одну ногу, но это его не смущало. На белобрысом лице с крупными чертами появился шрам, полученный при вынужденной посадке от удара о борт кабины. Видимо, шрам этот его еще беспокоил своей свежестью и стреляющей болью, потому он всегда утром его растирал, а рассматривая в зеркало при бритье, говорил одну и ту же фразу:

— Ничего, шрамы украшают мужчину, если они честно получены.

Само понятие «резервный полк» вызывало у летчиков чувство неудовлетворенности и злости. Хотелось все бросить и уйти рядовыми красноармейцами в действующую армию. Только разъяснительная работа и дисциплина держали людей в повиновении начальникам.

Каждый день в полку начинался и заканчивался сводкой Совинформбюро. Газеты приходили с опозданием на трое суток. Это обстоятельство никого не устраивало, а политинформации не удовлетворяли, потому что всем немедленно хотелось знать, что делается на фронте.

Трудно жилось днем, неспокойно было и ночью, когда сон не мог победить тревожные мысли.

Разве можно было спокойно жить, есть, пить и спать, когда враг двинул на Москву треть своих пехотных и две трети танковых и механизированных дивизий, бросил в бой сотни самолетов? На огромном пространстве, по многочисленным шоссе — Минскому, Волоколамскому, Рогачевскому, Ленинградскому — вражеские танки рвались в столицу, чтобы выполнить секретный приказ Гитлера: «…взять и разрушить Москву до основания, не выпустив из нее ни одного жителя — будь то солдат, женщина, старик или ребенок, — и затопить землю, на которой она стоит…»[4].

Чем труднее и напряженнее складывалась обстановка под Москвой, тем больше нервничали летчики и командиры, тем резче выражали свое недовольство по поводу своего длительного ожидания отправки на фронт. Ведь на полях Подмосковья развернулось главное сражение года, решалась судьба столицы, определялась суть итогов всех предшествующих битв от Баренцева моря до Черного.

Учащенно и напряженно бился пульс железной дороги, которая была видна из окон полковых казарм.

Даже по этой одной ниточке, находящейся в поле зрения полка, можно было судить о том, как идут дела на фронте и в тылу.

Напряженный ритм жизни фронта и тыла все больше проникал в быт полка, заставляя работать день и ночь. Стремление было одно — быстрее на фронт. И опять личное: неустроенность, неизвестность судьбы семей и родных, недолеченные раны, неполученные звания, должности, а может быть, и награды за бои — уходило на второй план.

Люди искали близких. С каждым днем увеличивалась почта полка. Приносила она и радости, и горести, и настороженное ожидание. Не было человека, который бы не писал писем и не ждал на них желанного ответа.

Война разметала по всей стране детей, матерей и отцов, братьев и сестер, жен и мужей, сдвинула со своих родных мест тысячи и миллионы людей, перемешала украинцев, белорусов и русских, эстонцев, латышей и литовцев с татарами, башкирами, казахами, киргизами и узбеками. Она разъединила родных и близких, товарищей и друзей, женихов и невест, учеников и учителей огненной линией фронта, лишив многие тысячи бойцов и командиров личного и духовного общения с привычным бытом и дорогими им людьми.

Удивительное явление представляет собой человеческая психология и ее изменчивость под влиянием обстоятельств.

Обыкновенное письмо. Оно всегда для человека было предметом надежд и тревог, радости и печали. Но в мирные дни письмо было привычным явлением и, кроме отправителя и получателя, пожалуй, никого не волновало и не беспокоило, не вызывало любопытства и разговоров.

Те письма жили замкнутой жизнью и редко имели третьего собеседника или еще более широкую аудиторию. Чаще мысли и чувства, перенесенные ими на расстоянии от одного человека к другому, были недоступны окружающим.

Только иногда, когда письмо было наполнено тяжелым грузом печали, а одному человеку вынести это было не под силу, содержание письма становилось достоянием близких, соседей, и они бросались на помощь, предлагали свое участие.

Теперь в полку отношение к письму было иным. Все письма стали общими. Радости и печали, как и письма, принадлежали коллективу.

Люди не закрывались, не стеснялись, не боялись пересудов и кривотолков. Письмо чаще всего читалось сразу всем, и аудитория принимала слова и мысли близко к сердцу, к своим раздумьям, как будто бы это было адресовано лично каждому и говорилось только для него.

Редко, очень редко хозяин письма делал остановки и пропуски в тексте. А если это случалось, то слушатели их тактично не замечали.

Письма волновали.

Может быть, странно, но чем короче было письмо, чем труднее в нем собирались буквы в слова и фразы, тем внимательнее и осторожнее к ним относились, стараясь понять даже то, что не было написано, но о чем думалось. Чаще всего это были письма родителей красноармейцев и командиров, реже — дедов, написанные корявым почерком, потому что натруженной руке было неловко, непривычно держать маленький и тонкий карандаш.

В письмах были любовь и горе, жизнь и смерть, были трудности, но не было тупика. Надежда на будущее, вера в обязательную победу, победу, пусть трудную, пусть кровавую и с большими жертвами, убежденность в будущем личном счастье объединяли письма полка.

Разгром немецких полчищ в зимнем контрнаступлении под Москвой, освобождение Ростова зажгли в глазах людей радостные искорки, распрямили плечи и укрепили веру в неизбежную победу.

Победы Красной Армии сделали Шубова, Пошиванова, Осипова и других летчиков еще более нетерпимыми к тыловому положению. Хотелось как можно быстрее самим вернуться на фронт.

Старания Наконечного не пропали даром. Ему первому пришло распоряжение формировать из имеющегося в резерве личного состава новый авиационный полк. Полк не только создавался заново, но менял свой номер и свое тактическое предназначение: из бомбардировочного становился штурмовым, что для всех категорий специалистов, от летчика до моториста, было неожиданным и не таким уж простым делом.

Всем нужно было переучиваться на новый самолет-штурмовик Ил-2. Хоть и с трудом, но все поняли, что бомбардировщиков пока нет. Авиационная промышленность, переместившись на восток страны, на Волгу, Урал, в Сибирь, в первую очередь начала выпускать самолеты-истребители и штурмовики. В этом, наверное, была своя закономерность и необходимость.

Главная трудность была у летчиков. Летчикам нужно было научиться не только летать на новой машине. Все они по опыту летной работы и боевых действий привыкли работать в воздухе в составе экипажа из нескольких человек, в котором штурман и стрелок-радист значительно облегчали труд летчика, управляющего самолетом и являющегося их командиром.

А на одноместном (тогда он был таким) штурмовике летчик должен быть и летчиком, и штурманом, и бомбардиром, и радистом, и пулеметчиком, и артиллеристом.

Основная сложность заключалась в переделке сформировавшихся определенных профессиональных навыков, в психологической перестройке человека. Летчик-бомбардировщик привык к коллективу, в бою был в самолете с товарищами. Теперь ему нужно было быть одному.

Быть одному с глазу на глаз с трудностями и смертью намного труднее.

Кандидатов в полк было много. Все хотели попасть на фронт в первую очередь, доказывая свои преимущества и права. Однако Наконечный взял за основу формирования старый полк, а из него летчиков, имевших уже боевой опыт. Изучались командирами также имевшие ранения люди, семьи и родственники которых находились на оккупированной фашистами территории.

Наконечный и Мельник вызвали к себе оставшихся в полку штурманов, чтобы определить их судьбу.

— Носов! Мы не раз вместе ходили в бой, смотрели смерти в глаза, совместно добивались победы. Нам не хочется расставаться с тобой. В полку есть должность начальника связи, но она не летная. Из уважения к тебе мы не можем, не хотим поступить формально. Как ты считаешь?

— Мне тяжело расставаться с полком, с вами, Русановым, Осиповым. Но я сам должен бросать бомбы на немцев. Другого я сейчас не хочу.

— Жаль. Но твоя правда. Не держу. Давай поцелуемся. Аттестуем тебя на штурмана полка…

Вошел Цибуля.

— Как твои раны, младший лейтенант?

— Раны на месте. Скоро затянутся.

— Ты хорошо воевал. Спасибо тебе. Что будем теперь делать? В зап или у нас останешься?

— В запасном полку можно и войну просидеть. Если можно, то в полк. Все в своем доме пригожусь. А если не будет настоящего дела, то после поправки отпустите в бомбардировочный полк?

— Пусть будет по-твоему… Давай следующего.

Вошел Гарифов.

— Вы сколько вылетов с Беновым рядовым сделали?

— Если после партсобрания, то восемнадцать.

— Так… Это я потому спросил, что нам расставаться придется. Штурманов передаем в зап. Что вы скажете?

— Нечего мне говорить. Не успел еще отмыться. Беспартийный, как отрезанный ломоть.

Мельник встал:

— Не прав ты, Гарифов. Исключили тебя из партии за серьезнейшую провинность. Но потом никто тебя ни одним словом не попрекнул, так как летал ты после того случая честно. И я с тобой специально на задания два раза летал, чтобы никаких разговоров не было. А что делать с партийностью, решай сам. Только я тебе так скажу, что воюют-то не одни большевики. Воюет весь народ, а коммунисты впереди идут. Может быть, в полку тебя оставить?

— Нет, направляйте в зап. Оттуда быстрее бомбардировщикам передадут. Воевать пойду. «Новую» фамилию зарабатывать. Прошу одно: если можно, то в характеристику тот случай не записывайте. А то все время будут смотреть на меня с опаской, а может быть, и презрением.

— А что, комиссар, удовлетворим его просьбу? Теперь он уже переломил себя.

— Не возражаю. Пусть начинает биографию с чистого листа.

— Мы тебе, Гарифов, желаем счастливых полетов. — Наконечный встал и протянул штурману руку: — Считай, что ты искупил свою вину перед полком и погибшими товарищами… А Бенова оставляем с нами и восстанавливаем в должности.

При последних словах командира на губах штурмана промелькнуло что-то наподобие улыбки, как будто лицо подсветилось солнечным зайчиком, а глаза наполнились слезой. Заметив это, Мельник понял, что видит отражение непроизвольного радостного движения души. Радости не столько за себя, сколько за своего летчика, товарища, которого он очень подвел. Комиссар тоже подал на прощание руку:

— Будь здоров, Гарифов!..

Мельник не торопясь закурил. Сделав несколько глубоких затяжек, повернулся к Наконечному:

— Вот так, Гавриил Александрович. Поднялся человек на ноги, а оказался на пустом месте. Будто бы и не жил. Рад, что ему простили прошлое, а ведь начать биографию заново не так-то просто.

— Всякое в жизни бывает. Русанов вот третью войну воюет, два ордена имеет самых высоких, а заместителем мне определили Митрохина. С нашим мнением не посчитались, а в должностях утвердили. Попробуй, разберись…

Он загасил свою папиросу. Открыл дверь в коридор:

— Заходите!

— Лейтенант Ловкачев по вашему вызову явился!

— Хорошо, что прибыл! — Наконечный направился к рабочему столу. — Садись! Будем думать, что с тобой делать.

Такой прием, видимо, обескуражил лейтенанта. Лицо его стало пунцовым, отчего казалось, светлые волосы превратились в дым над костром. Взволнованность выдавали и руки, которые непрестанно двигались, но не находили нужного положения.

Мельник пришел ему на помощь:

— Ловкачев, командир не случайно сказал насчет подумать… Попробуйте представить себя на нашем месте и оценить человека, который, будучи летчиком, заявил с началом войны, что он не успел закончить программу переучивания и не готов к боевым полетам. А позже, находясь на фронте, не сделал не только ни одного вылета на боевое задание, но и учебного полета, чтобы подготовить себя к бою с врагом. Красивый, высокого роста мужчина, самый образованный и более зрелый по возрасту среди молодежи полка бегал по аэродромам с флажками, выпуская в бой младших лейтенантов и сержантов, у которых и жизненный, и летный опыт был еще меньше.

— Конечно, в этом есть и моя вина, и вина его командира эскадрильи, — вмешался Наконечный. — Мы не готовили лейтенанта, но пилот и не настаивал, как говорится, не рвался в бой. На твоих глазах, Ловкачев, погиб полк. Вспомни, сколько ты стоял над могилами. И ни разу не пришел после похорон с требованием, именно с требованием дать тебе тренировку… Если бы в случившемся я не обвинял себя и Митрохина, то у нас сегодня и разговора не было бы. Формально двадцать второго июня ты был прав. Но позже — извини!.. Меня и тебя надо судить вместе. Меня за то, что в полку стало возможным скрытое дезертирство, а тебя — за уклонение от ведения боевых действий.

Наконечный замолчал и стал закуривать. За ним достал папиросу и Мельник.

— Насчет суда, командир, наверное, многовато. Ну, а в том, как вел себя Ловкачев на фронте, можно обвинить многих. И меня, и партийное бюро полка в том числе. Тебя, Ловкачев, оправдать нельзя, но справедливость требует сказать, что мы, начальники, не проявили необходимой настойчивости. Подчинились обстоятельствам.

Ловкачев встал:

— Товарищ командир, разрешите мне сказать!

— Говори.

— Никакие слова не могут быть приняты в мое оправдание. Что тут говорить, виноват. — Голос его дрогнул. — Одно прошу, возьмите в полк… Если повторится что-нибудь подобное, тогда судите…

— Не хотели тебя брать. Но есть ходатаи у тебя. Есть и долг перед погибшими, перед Родиной и ее народом. — Наконечный встал. — Но запомни, сегодняшний разговор на всю жизнь. И не вздумай еще раз ловчить. Есть вопросы?.. Фрол Сергеевич, у тебя?..

— По-моему, все ясно. Все акценты расставлены правильно. Пусть идет к начальнику штаба и докладывает, что оставлен в полку.

Лейтенант вышел и тихонько, без стука, прикрыл дверь. Мельник, проводив взглядом летчика, повернулся к командиру с желанием выразить свое отношение к состоявшемуся разговору. Но вид Наконечного заставил его молчать. Гавриил Александрович, ссутулившись, внимательно разглядывал дымок от папиросы, которую держал в руке. Уловив в этой позе глубокую задумчивость, Фрол Сергеевич не решился нарушить командирское «уединение» мыслей, предполагая, что причина их в последнем разговоре. Незаметно для себя он тоже начал думать о Ловкачеве, вернее даже не о нем, а о том, что было связано с его именем.

— Комиссар, может быть, мы делаем ошибку с Ловкачевым? — Наконечный говорил медленно, с расстановкой, видимо, еще продолжая внутренний спор. — Трус он. Чует мое сердце: опять найдет какую-либо причину и воевать не будет.

— Мое мнение таково, командир: он в прошлом году, да и сейчас действует обдуманно, во имя достижения определенной цели. Мне думается, в первые дни у него не было скрытого умысла, а проявилась неуверенность в своих силах. Но потом, когда ему Митрохин и другие простили отказ, он решил выждать, присмотреться к войне и в этом проявил незаурядную волю, большую изобретательность и заставил себя пройти через насмешки и презрение бывших его товарищей. Был на глазах у начальства старательным и активным, мотался по госпиталям и вынужденным посадкам, занимался всем, кроме полетов. А теперь решил, что пора и ему воевать: фашистов погнали обратно. Извини, может, это будет и категорично, но для тебя скажу: умный и хитрый, себе на уме, в другой полк не хочет — думает о характеристике, вот и решил остаться.

— Пожалуй, ты прав, Сергеевич. Именно решил. Но без доверия тоже нельзя. Так что не будем себя казнить. Будем считать, что на данном этапе мы правильно поступили. А жизнь сама разберется.

Не прошло и недели, как формирование было закончено. Все «лишние» командиры и специалисты были отправлены в основной городок. В «Орлином гнезде», как прозвали свое жилье люди нового полка, остались только свои. Людей стало меньше, новеньких оказалось совсем мало, и только летчики, а полк получался едва ли больше трети того, что начинал войну.

Осипов и Пошиванов в боевом расчете полка стали командирами звеньев. Опять попали в одну эскадрилью, которую вновь принял Русанов.

Полк стоял на плацу… Зачитан приказ о формировании. Часть получила права гражданства.

Наконечный скомандовал:

— Полк под знамя, смирно!

Русанов не торопясь развернул полотнище, взял древко не по-военному в обе руки, поднял знамя перед собой и торжественно понес его от здания, где был штаб, к строю. Вышел на середину, остановился перед фронтом полка и теперь уже поставил его к правой ноге.

Говорил капитан Мельник:

— Товарищи! Полотнище этого знамени обагрено кровью людей полка, в нем вечная память о погибших, их доблесть и верность партии и народу. На знамени номер старого полка. И мы благодарим Советское правительство за то, что оно доверило нам наше старое боевое знамя. Вместе с ним мы принимаем боевые традиции прежнего полка: бесстрашие в бою, верность своему народу и ненависть к врагу. У этого знамени в почетном карауле будет вечно стоять память о тех, кого уже нет в живых. Оно поведет нас в новые бои, на подвиги и месть, на уничтожение врага, на борьбу за честь нашей Родины, за свободу советских народов. Под этим знаменем мы добудем победу.

Осипов, слушая комиссара, смотрел на знамя. Глаза жгла горячая слеза, а в горле стоял комок, который он пытался несколько раз судорожно проглотить, но нервный напряженный спазм не проходил. Он испытывал радость встречи, чувство долга, чувство благодарности за правильные и нужные слова, которые выражали его, Осипова, мысли. Знамя вызвало в нем к жизни новые силы, уверенность в себе, в своих товарищах, в будущем.

Зима выдалась ранняя, суровая и снежная.

С началом морозов пригнали на аэродром около двух десятков битых в боях и восстановленных в разных мастерских самолетов Су-2. Техника была в таком состоянии, что только беззаветная храбрость прилетевших пилотов довела их до аэродрома. Все на них было сделано на живую нитку.

Инженеры и техники, летчики и штурманы были рады и этим машинам. На ремонтников не обиделись, так как понимали их фронтовые трудности. Набросились на эти самолеты с жадностью стосковавшихся по настоящему делу людей.

Вскоре начались полеты на этих стареньких Су-2. Летчики Наконечного попали на полеты в первую очередь, и это было для полка большой радостью. Появилась уверенность. Нахождение в резерве заканчивалось.

Зима была в разгаре. Даже привычные к морозам сибиряки и уральцы крякали то ли от восхищения, то ли укоризненно, крутили головами…

Русанов на полетах каждый раз напоминал своим подчиненным:

— Вот что, товарищи! Морозы за сорок. Летать трудно, а еще тяжелее готовить самолеты к полетам и обслуживать их на старте. В самолете холодно — унты, комбинезон и перчатки не спасут, если ими пользоваться без головы. Но главная сложность с мотором. Вы многие не летали зимой, а тем более на моторе воздушного охлаждения. Они — создания капризные. Если переохладил — пеняй на себя. Враз обрежет, и дело кончится неизвестно чем. Великий Чкалов на самолете воздушного охлаждения в морозный день погиб. При заходе на посадку, видно, переохладил мотор, и он отказал. И у вас, техники, дела не простые. На этом морозе не только металл, но и дерево жечь будет. Я по финской помню ваш труд. В варежке, бывало, гайку, болт, шплинт не возьмешь, в перчатке или в куртке в нужное место не подлезешь, а то и ключик рукой не удержишь. И приходилось работать голой рукой и раздетому, это на таком-то морозе. Ведь ангаров и палаток не было. Вместо них ветерок и чистый воздух. Готовить самолет к полету сейчас — это подвиг. Работать будем сколько надо. И чтобы жалоб я не слышал. Летчики помогут. Однако инженеру и командирам звеньев людей беречь, чтобы обмороженных не было, за руками смотреть и гайки вместе с кожей не навинчивать. Инструмент обязательно греть. А как — думайте. Требование к нам всем одно: летчики и самолеты должны летать.

Как человек после болезни с длительным постельным режимом вновь учится ходить, так и летчик после большого перерыва в полетах иногда начинает летать почти заново. На перерывы обычно меньше реагируют опытные, долгое время летавшие пилоты. Но таких в полку были единицы.

Наконечный торопил с полетами и хотел, чтобы на бомбардировщиках было сделано максимум возможного по восстановлению летных навыков молодежи, потому что учебного штурмовика не было. На «иле» все, независимо от возраста, знания и должности, должны были превратиться в летчиков-испытателей. Учить самолет летать и учиться на нем летать по собственному разумению: прочитал книгу-инструкцию, а дальше уж действуй сам. Ни показать, как летать, ни рассказать в воздухе уже никто ничего пилоту не мог: он оставался один на один с собой, самолетом, небом и земным притяжением.

Сложное чувство владело Осиповым, когда он впервые после госпиталя подошел к бомбардировщику, чтобы самому подняться на нем в воздух.

У самолета находилось два Осипова. Один хотел взлететь немедленно, а второй сомневался в своих возможностях. Ведь прошло уже несколько месяцев после его последнего полета с Червиновым.

«Справлюсь», — твердил первый. «А если нет? — спрашивал второй. — Если поломаешь самолет, то опозоришь себя перед полком. Все ли поймут, что это ошибка? А разве легче будет оттого, что поломку признают ошибкой, самолетов и без того нет…» — «Постой, Матвей! Почему ты должен ошибаться и ломать самолет?.. Что ты, хуже других? Слабак? Ребята уже вылетели и ничего, справляются. А может быть, ты трусишь?»

В этом мысленном диалоге у двойного Осипова не фигурировали понятия: убьешься, наконец, просто покалечишься и вновь попадешь в госпиталь. Нет. Мысли о риске для жизни не допускалось. Но всякий полет — это в известной степени риск: остановись мотор, потеряй летчик скорость полета, и самолет в небе превращается в неправильной формы предмет, который, планируя или падая, подчиняется только одной силе — силе притяжения земли.

Сколько всяких «если» окружают пилота. Про них написаны тома книг. Их надо знать летчику, как таблицу умножения, выученную в детстве на всю жизнь для практического использования.

Мысли. Цепочки представлений, образов, понятий, которые причудливо и порой совершенно неожиданно переплетаются и сталкиваются друг с другом. Только усилием воли, через знания и опыт они постепенно выстраиваются летчиком в логическую схему предстоящего полета.

Решившись, Осипов поднялся на крыло, взял из кабины парашют, надел его и, посмотрев еще раз на светло-голубое небо, влез в кабину.

Первое, что воспринялось, — запах краски, лака и касторового масла, как знакомый запах дома, а потом уж увидел на привычных местах приборы, рычаги управления самолетом и мотором. Про себя отметил: «Не забыл». Пристегнулся, поерзал на сиденье, подвигал плечами, корпусом, чтобы лямки парашюта и привязные ремни легли поудобней на плечах.

Устроился. Затем осмотрел все, потрогал и погладил руками, примеряясь к работе, и стал смотреть через стекло фонаря кабины на землю. Смотрел вперед и в левую сторону от капота мотора так, как будто бы выполнял посадку, чтобы запомнить расстояние до земли, в момент касания колес самолета о землю.

Смотрел и улыбался.

Техник, стоящий на крыле, посмотрел вперед, на летчика, на себя, в кабину, но ничего смешного не увидел и спросил:

— Командир, чему смеешься?

— Вспомнил, как мы в аэроклубе обучались глубинному зрению на журавле. Сидишь в ящике наподобие кабины самолета. Ребята тебя, как ведро из колодца, на журавле поднимают вверх, а ты кричишь инструктору, сколько метров до земли. Ну, вначале не особенно у нас получалось. Вот тогда инструктор и рассказал нам поучительный пример.

Летал он, до того как его послали в аэроклуб работать, на ТБ-3[5], а там кабина пилотов находится по высоте на уровне второго этажа. Когда стал он осваивать на нем полеты, то все боялся, что низко подведет к земле и отобьет колеса, поэтому все время высоко выравнивал. Тогда ему командир отряда и говорит:

— Слушай, Бодров! Ты все время выводишь машину из снижения, как на третьем этаже, это высоко. Надо как на втором. Больше летать не будем. Иди домой. Садись у окна на втором этаже и запоминай, как будет выглядеть земля. Я думаю, что тебе на это дело суток хватит. А потом полетим.

Говорит, сутки просидел у открытого и закрытого окошка, и помогло. Ни одной ошибки в подводе к земле этой громады больше не было. А если без шуток, то помнишь, как у нас в полку весной один летчик эту вот капризную даму по имени Су-2 подвел к земле не на метр, а на два. Никто и глазом не успел моргнуть. Куда колеса, куда крылья. Пока сообразили, что происходит, а самолет уже лежит на фюзеляже, а вместо пропеллера впереди одни «симпатичные» рогатистые завитушки. Вот так-то. А ты говоришь: чего смеешься? Юмор жить помогает.

— Теперь понятно. Ну что? Запускать будем? Имей в виду — холодно. Мотор получше прогрей и следи за температурой масла.

— Спасибо. Давай запуск.

…Выруливая на старт, Матвей увидел бессменного, непромерзаемого Ведрова, который прохаживался у своей санитарной машины.

Ивана Ефимовича никто не принуждал каждый день быть на аэродроме от зари и до темноты. Но его любовь к летчикам не позволяла ему быть где-то в другом месте. Аэродром оставлял он только в одном случае: если фельдшер в лазарете не мог оказать срочно необходимую помощь больному. Все же терпимые случаи откладывались на вечер и ночь, когда полковой врач после разбора полетов приходил в лазарет. И за это на него не сердились, а больные терпели. Главным был аэродром и возможные осложнения на нем. Когда же мороз и ветер все же добирались до докторских костей, тогда он вытаскивал из «санитарки» старенький тулупчик, влезал в него и начинал нагонять температуру, быстро маршируя по проторенной им в снегу тропке. И сразу первый, увидевший докторскую физкультуру, шутливо, с любовью объявлял: «Доктор Айболит опять занимается физкультурой, здоровья для! Потеет».

Невысокая, коренастая, немного полноватая фигура, увенчанная крупной головой на короткой шее, рыжеватые с ранней проседью негустые волосы, неторопливые слова и движения, по сравнению с другими большое воинское звание — военного врача второго ранга, старшинство по возрасту (ему было уже за сорок), — выделяли Ведрова из всего состава полка. Видимо, это в какой-то степени накладывало на него дополнительную ответственность и требовало повышенного его внимания к своим действиям и поступкам.

Вот и сейчас он смотрел на рулящий самолет Осипова и, улыбаясь, показывал летчику большой палец, одновременно желая и требуя выполнить полет на «пять». Другая рука держала большой расшитый кисет с махоркой. Это была своеобразная премия. Из этого кисета курили только те, кто в воздухе успешно решил задачу.

Где и когда он купил этот кисет и уйму махорки, никому не было известно. А на расспросы в ответ была только хитрющая молчаливая улыбка, но за нежелание выдать секрет не обижались. Наоборот, выдуманный им ритуал курения вносил дух соревнования, и каждому пилоту хотелось свернуть и выкурить козью ножку у доброго доктора Айболита.

Шутка Ведрова с кисетом подбодрила и успокоила Матвея, и он почувствовал себя увереннее, надежнее, теперь уже зная наперед, что дело будет сделано как надо.

…Взмах флажка стартера.

Мотор взревел на полных оборотах, и Матвей снова оказался в воздухе.

«Это же прекрасно. Ради этого стоит жить».

Его снова захватило ни с чем не сравнимое ощущение полета, где-то далеко внизу навстречу плывет земля, а выше только небо.

«Мы, летчики, — счастливый народ. Разве может человек, не побывавший в воздухе, в полете, увидеть с земли, сколько оттенков имеют голубой цвет неба и воды, зелень полей и лесов, белизна снега и облаков, бордово-оранжевые краски утренних и вечерних зорь, осязаемая материальность сумерек и хрупкая прозрачность рассвета.

Да, полет — это всегда радость и какой-то риск, но не безрассудство.

Конечно, за радость и торжество полета иногда приходится платить.

И благодарное человечество платит за это отвоеванное у природы право летать своими жертвами. При несчастьях люди часто не думают о том, что птица, рожденная для полета, тоже рассчитывается иногда жизнью за свои ошибки».

Осипов закончил выполнять виражи и боевые развороты. Огляделся вокруг. Потом выбрал на земле ориентир, по которому решил отрабатывать углы пикирования и прицеливание. Теперь у него был уже не просто полет и удовольствие, а стремительное падение к земле. Проекция ориентира через прицел вернула его к войне, к тому, что скоро его вновь ждет.

«Чтобы быть сильным в воздухе, надо учиться, — подумал он. — Не зря на рукаве наших гимнастерок нашита летная эмблема: краснозвездные крылья с перекрещенными мечами — это меч возмездия и меч справедливости. Во имя этой высокой справедливости сражаются в небе войны тысячи твоих братьев по духу и крови, сражаются и побеждают, гибнут, уходя в бессмертие. Меч возмездия должен быть тяжелым и карающим. „Кто с мечом к нам войдет, тот от меча и погибнет“».

…Закончив выполнение задания в воздухе, Осипов перед посадкой заволновался. Волновался, потому что посадка — самый сложный элемент полета.

На этот раз посадка получилась как нельзя лучше. Матвей был доволен. Сам себе со всеми придирками за посадку поставил «четыре», а вслух сказал:

— Хорошо, что не перестарался.

Вновь подрулил к стартеру, чтобы еще выполнить три тренировочных полета, которые были определены ему планом, и остановил машину, рассчитывая получить замечания или указания от Русанова, наблюдавшего за порядком на аэродроме и в воздухе. Но Афанасий Михайлович показал Осипову четыре пальца, оценку за полет, и махнул рукой на полосу.

Села очередная машина: прилетел Шубов.

Как-то непривычно было смотреть на то, что летчик летел без штурмана на двухместном самолете. Но факт оставался фактом: здесь, при этих учебных полетах на пилотирование и самолетовождение, штурман практически был им не нужен. Кроме того, летчики уже на этом самолете начали свою психологическую перестройку — готовили себя к полетам, к бою на одноместной машине, где все придется делать самому, а главное, видеть, что делается не только впереди, но и за самолетом, за хвостом.

Вырулив самолет на взлетную полосу, Матвей подождал, пока осела снеговая пыль от шубовской посадки. Стоял, но времени даром не терял: осмотрел приборы в кабине, добавил мотору обороты, чтобы подогреть масло. Самолет, как норовистый конь, от работы мотора и вращения винта дрожал мелкой дрожью, готовый сорваться с места, но тормоза его не пускали.

…Новый взлет. Снова посадка. От полета к полету крепла уверенность, восстанавливались навыки, росло чувство удовлетворенности.

Закончив полеты и передав самолет Пошиванову, который летал за ним, Осипов пошел к Русанову:

— Товарищ капитан, младший лейтенант Осипов задание выполнил. Разрешите получить замечания и указания.

— Замечаний нет. А мелочи сам видел, как я понял по твоему поведению. Готовься на завтра опять летать. Самолет этот же. Иди скажи технику, что его машина завтра будет спланирована на десять полетов: из них четыре зоны на пилотаж, а остальные по кругу. Летать будете с Пошивановым на одном агрегате.

— Есть завтра на полеты.

Осипов улыбнулся и двинулся передавать распоряжение. Освободившись, направился к «Айболиту», чтобы доложиться и получить «заработанные премиальные».

Подходя к санитарной машине, Осипов догадался, что ему был подготовлен розыгрыш: толпившиеся около Ведрова летчики смеялись, улыбался и Ведров, поглядывая в его сторону… Надо было принимать бой. Матвей, подтянув голенища унтов, с серьезным видом перешел на строевой шаг, чтобы, как командиру, доложить доктору о выполнении летного задания. Но тот опередил Осипова и веселым тоном заговорил:

— Ладно уж, Матвей, сегодня можно без доклада. Если мне судить, то летал ты хорошо. Но кое у кого из присутствующих есть к тебе претензии. Знатоки говорят, что ты дюже высоко хвост машине на взлете поднимал, и она была похожа на взбрыкивающую лошадку.

— Это кто же здесь такие профессора? Я что-то этого не заметил, да и начальство на старте тоже. — Матвей улыбнулся: — Вы, Иван Ефимович, не крутите. Небось махорки жалко?

— Чего ее жалеть! Но порядок… Да и Русанов тебе только «четыре» поставил.

— И то по знакомству, — добавил Шубов. — Грешок за тобой, Матвей. Хвост, конечно, был по ветру, но поднят морковкой. Смотри, чиркнешь винтом по снегу, и пиши пропало.

Осипов понял, что ошибку его в первых двух взлетах заметили. Однако он ее полностью исправил на третьем взлете, но запираться больше не имело смысла: Борис был востер на язык, да и остальные могли дать бой.

— Ладно, черти, спасибо за критику. Но ведь учел — значит, не безнадежный. Так как с махорочкой, товарищ военврач?.. Может, свои закуривать?

— Так и быть, дам. Большинство «за». Держи!

Матвей взял кисет.

— Спасибо, Иван Ефимович. А вы скуповаты стали. Заработанные честным путем придерживаете.

— Времена, Матвей, меняются: полеты сложнее, а махорка — дороже. Не ты один жалуешься.

— Осипов! Поимей все же совесть. Махорка не только чужая, но и общественная…

— А в чем дело? — Матвей посмотрел на говорившего Горбатова.

— А в том, что летчик все же должен отличать козью ножку от слоновой ноги…

Общество дружно грохнуло смехом. Засмеялся и Осипов.

— Молодец, ничего не скажешь — укусил. Ладно, запомню для расчета в другой заход.

«Клуб» Ведрова, выдав Осипову все, что он считал необходимым, переключил внимание на следующую подходившую к нему «жертву». В работу клуба Наконечный и командиры эскадрилий не вмешивались и разборов полетов в казарме больше не проводили, считая их напрасной тратой времени, так как они видели и знали о самостоятельных полетах каждого летчика в отдельности меньше, нежели общество «Айболита».

Шел февраль. Кончалась тяжелая зима.

Сегодня у Мельника, может быть, за всю войну впервые было праздничное настроение. Вчера получил он наконец долгожданное письмо из Ростова. Нашлись его дорогие, любимые Мария и Володька. Письмо жены он помнил от первого и до последнего слова. Как они добирались из Киева до Ростова, как жили во время оккупации, она не писала, а указала только, что это уже не так важно теперь, раз все обошлось.

Мария осталась верна своему правилу: все трудности, которые можно решить без него, она брала по-прежнему на свои плечи. И теперь, видимо, считала, что пересказ прошлого не принесет облегчения, и не хотела его напрасно волновать.

Главное в письме: они живы и здоровы, все нашлись и надеются на лучшее будущее. Он не спал от радости ночь. Вспомнил жену, сына, милые глупости. Но утром встал бодрым, как будто и не было ночного бдения.

Личную свою радость Мельник решил пережить наедине, так как считал, что не имеет права быть счастливее Наконечного и других однополчан, носящих в сердцах боль и тревогу о близких людях и семейной неопределенности.

Сегодня он выкроил себе три часа времени, чтобы потренироваться, и был этим очень доволен. Летал он с удовольствием, с такой радостью, как будто это были не полеты профессионального летчика, специалиста своего дела, а первые полеты птенца, преодолевшего край родного гнезда и боязнь неизвестного, первые восторги курсанта, приобщившегося к миру крылатых.

И сейчас, убедившись, что он на дороге один, Мельник вспомнил стихи любимого им Твардовского и во весь голос продекламировал:

…Хоть, спору нет, тебе досталось,

Не смыты копоть, кровь и пот,

Но то усталость — не усталость,

Когда победа жить дает.

«Победа? — спросил он себя. — Ой ли? Наверное, надо посоветовать Марии, пока еще есть возможность, уехать из родного куреня. Вряд ли немцы согласятся с потерей Ростова. Но куда и к кому? Это надо будет подумать. Наверное, лучше поехать в Уфу, на родину Чумакова, где теперь находится его вдова. Что бы ни было впереди, а они всегда помогут друг другу».

После этих мыслей радость поблекла, но потом, когда в перелеске у дороги он увидел новое подтверждение неистребимости жизни, она вновь разгорелась и заполнила его до краев.

На высокой белоствольной березе с голыми темными ветками были густо развешены яркие, красной расцветки фонарики — снегири. На морозном голубом небе, над белым снегом разбросали они по темным веткам свои широкие грудки, украшенные румяными летними зорями. И потеплел морозный день, оттаяла вновь душа человека, не однажды глядевшего в глаза смерти, месяцами жившего в тревогах за близких и дорогих ему людей.

«Какой же надо обладать великой жизненной силой и верностью, чтобы в холод и голод не покидать родину, — подумал он. — Нет, не зря их любит народ».

Фрол Сергеевич посмотрел влево и удивленно вскрикнул.

Чуть дальше от дороги, на темно-голубых тонах неба и веток в лучах солнца горели рубиновые, раскаленные докрасна, кровяные ягоды. На Мельника сразу пахнуло домом, нахлынули воспоминания.

Комиссар поднял голенища опущенных ниже колен унтов и пошел, проваливаясь чуть не по пояс, к дереву. Добрался, обнял, прижался щекой, прикрытой шлемофоном, к стволу и обострившимся на чистом воздухе обонянием уловил горьковатый аромат.

— Ну что, горькая калина? Угостишь ягодами? Горька ты только ведь до первого мороза, а теперь сладкая. Ягодки-то морозом обожгло, теперь бы их в пирог или кисель.

Он с детства знал, в каких местах росла калина, и считал своей обязанностью каждый раз поздней осенью обходить «свои» владения и собирать урожай. Мать вешала ягоды под притолоку в холодных сенях, и там они хранились почти всю зиму. А в последнюю предвоенную осень, уже по снегу, они с женой были в отпуске у стариков и вместе ходили по ягоды. Тогда жена выбрала самую большую гроздь на длинной ножке и, заколов ее себе в волосы, спросила:

— Ну что, Фролушка, хорошо?

А потом, не дожидаясь ответа, прижалась головой к его груди и счастливо засмеялась.

Закрыл глаза. К горчинке от дерева прибавился, видимо, им придуманный, запах Марьиных волос, чем-то напоминающий аромат свежеиспеченного хлеба.

Тогда они увезли с собой узелок этих дорогих ему ягод. Ими пропахло все белье, квартира и, наверное, они сами. И казенная киевская гарнизонная квартира превратилась из городской в родную, со знакомыми запахами детства.

Мельник посмотрел вверх и тряхнул несколько раз за нетолстый ствол, сверху сорвались огненные капли.

— Ну, спасибо. А остальное птичкам, им теперь голодно. — Погладил по стволу: — Прощай, российская ты наша красавица.

Положил за пазуху ягоды и стал выбираться на дорогу.

Уже на дороге достал кисточку и губами сорвал несколько ягодок. У сердца от промерзших ягод был приятный холодок, а во рту они начали оттаивать и наполнили его сладковато-терпким вкусом.

Он не торопился жевать, а наслаждался: рот был полон лета. Сколько раз он замечал: цветет калина — жди похолодания, последнего в начале лета. Такая уж у нее натура: цветет с холодами, а поспевает с морозом. И любят ее на Руси не за горькие ягоды, а за душевность. Стоит у ручья, пройдешь рядом — и не увидишь и не услышишь. Это не черемуха с ее буйным цветом и ароматом на целую округу. Поэтому и песни о ней поют от грустной девичьей и до плясовой. Слышится в них и тревожное ожидание счастья, и буйная радость свадебной пляски.

…Добрался до городка. Шел ни ходко ни валко, но и на морозе стало жарко: спина взмокла. Летный комбинезон не для ходьбы придуман, а для сидения.

На дворе у крыльца штаба трещали и прыгали боком две сороки. Дрались из-за чего-то. Подошел поближе. Посмотрели на него и опять за свое. Да, голод, видать, не тетка, и страх пропал. Летают теперь по дворам и все, что съедобно, берут чуть ли не из рук. Достал оттаявшие ягоды, оторвал две кисточки и бросил их птицам. Те сначала отскочили в сторону, а потом схватили подачку и, поднявшись на крыло, медленно улетели.

Во дворе стало пусто и тихо.

— Ну что ж, у начальников полеты — это еще не работа. Это почти отдых. Так что хватит прохлаждаться, пора и совесть знать.

И чтобы окончательно освободиться от прошлого, от позволенного себе отдыха, потер лицо руками, «смыл» с него воспоминания и вошел в штаб.

Дежурный по штабу доложил и сразу сказал, что его ждут.

Действительно, в нескольких шагах за дежурным стоял какой-то незнакомый летчик. Он, не дожидаясь приглашения, подошел:

— Товарищ комиссар! Старший лейтенант Маслов прибыл в полк для прохождения службы.

Высокая коренастая фигура, на груди два ордена, лицо широкоскулое, глаза вприщур, разговор неторопливый.

— Здравствуйте!

Подал руку.

— Как это прибыли? Кто вас прислал?

— Майор Наконечный вчера меня увидел в штабе запа, когда я становился на довольствие. Поговорил со мной, а потом спросил: «Пойдешь к нам в полк?» Я говорю: «Ну, пойду». А сегодня уж и предписание получил.

— Раз так, то все в порядке. Пойдемте в кабинет. Он у нас один на всех начальников. Правда, сейчас в нем никого нет, там и поговорим.

В кабинете Мельник быстро сбросил с себя меховую одежду, одну гроздь калины положил себе на стол, вторую передал новому знакомому, а потом устроился на своем привычном месте. Маслов тоже сел, пригладил рукой темно-русые негустые волосы, в которых на висках начало проглядывать серебро, и молча рассматривал кабинет и сидящего против него начальника. Отщипнул ягодку, положил ее в рот, а затем языком убрал за щеку.

Мельник улыбнулся, такая неторопливость ему явно нравилась.

— Что ж, так и будем молчать?

— Товарищ комиссар! Я ведь не знаю, что вас интересует из моей жизни и службы. Вот мои документы; партбилет, удостоверение личности и предписание, а летная книжка у командира полка.

— А вы коротко обо всем расскажите. — Мельник стал изучать документы.

— Хорошо. Родился в пятнадцатом году, помор я из-под Архангельска. В Красной Армии с тридцать пятого, окончил Борисоглебскую летную школу. В ВКП(б) с тридцать восьмого. Служил в разных местах, был на Халхин-Голе, летал в финскую. А эту войну начал в Белоруссии на «иле».

— Ага! Теперь понятно, почему вы Наконечному понравились. На штурмовку-то много пришлось летать?

— Да нет. Война началась, а мы еще не успели освоить новую машину. Часть людей была на заводе. Но машина хорошая, если правильно воевать, то можно чудеса делать.

— Как в запе оказались?

— Подбили меня над целью зенитчики, а потом еще истребители добавили, ну и не дошел до дому, упал в лес и помялся маленько, отлеживался в госпитале почти четыре месяца. Сейчас все нормально. Если бы падал на любом другом самолете, то был бы конец. А тут кругом летчика сталь. Крепкая такая скорлупка. Спасла.

— Вот об этом — как вы воевали и что это за машина — «ил» — в бою, надо будет летчикам рассказать. А как дела семейные?

Задал вопрос и сразу почувствовал неладное, так как Маслов поугрюмел, отвел потяжелевший взгляд вниз и в сторону, на скулах обозначились желваки от крепко стиснутых зубов.

Молчание затянулось… Мельник не торопил, давая возможность собеседнику собраться с мыслями и чувствами…

Маслов оперся локтями на широко расставленные ноги, сцепил пальцы в замок.

— Нет у меня семьи. В первый день немцы бомбили по жилому городку… Многих теперь нет…

— Извини, Илья Иванович.

Посидели молча, думая каждый о своем. Потом поговорили уже о второстепенных делах, и Маслов ушел устраиваться.

Мельник хотел написать письмо в Ростов, но только положил перед собою лист бумаги, как в дверь постучали.

— Товарищ комиссар! Младший лейтенант Осипов, разрешите по личному вопросу.

— Проходите, садитесь… Слушаю.

— Фрол Сергеевич! Я так понимаю, что дело теперь у нас пошло на лад. И скоро снова на фронт.

— Вероятно.

— Вот по этому поводу я и пришел. Фактически в одном полку я уже больше года. Все время у вас на виду. А в комсомоле три года.

Мельник начал догадываться о сути разговора.

— Ну и что?

— Вот я все это взвесил и хочу спросить у вас совета. В партию хочу вступать. А как вы считаете? Дошел я до нужной зрелости?

Мельник помолчал немного, а потом широко улыбнулся:

— Созрел, созрел, Матвей. Если решил, что как раз самое время, да и другим командирам-комсомольцам подскажем. Например, Шубову и Пошиванову.

— Спасибо. А совет постараюсь выполнить.

— Что же дальше? Оценку я тебе дал, на вопрос ответил. У кого думаешь рекомендации брать?

— Товарищ комиссар, хочу у вас одну попросить, вторую у капитана Русанова, может быть, у воентехника первого ранга Груздева. Но только правильно ли, ведь он мне подчинен как техник звена.

— Ну, это уж не так страшно. Наоборот, рекомендация подчиненного, который старше тебя по возрасту, званию и службе, в моем понимании очень много значит.

— Я поговорил с секретарем комсомольского бюро. Он считает, что рекомендацию комсомольская организация даст.

— Ну что ж, Матвей Яковлевич, вообще-то комиссару рекомендацию, наверное, не надо было писать, чтобы должность не давила на собрание. Но я на сей раз обойду это правило. Считай, что моя рекомендация уже у тебя есть.

— Спасибо, Фрол Сергеевич, за доверие. Можете не беспокоиться. Не подведу.

— Ладно. Что еще?

— Всё.

…Зима начала сдавать свои позиции. Аэродром раскис, и летать стало нельзя. Наконечный усадил весь полк за книжки, чертежи и схемы — началось переучивание на новый самолет.

Новый старший лейтенант Маслов, назначенный заместителем к командиру эскадрильи Горохову, быстро полюбился летчикам и техническому составу. Два боевых ордена на груди, ровное и уважительное отношение к людям, знания и опыт утвердили его авторитет. Он проводил занятия по новому самолету, передавая новым своим товарищам по полку все, что знал и умел.

Летчики жили одной семьей. Но в эскадрильях, звеньях и экипажах кое-где создалась сложная обстановка в служебных взаимоотношениях, потому что сержанты и лейтенанты оказались в подчиненности, иногда не соответствующей воинским званиям. В рабочее время об этих сложностях думать было некогда. Все занимались своими делами. Но после команды «отбой», когда люди оставались наедине с темнотой и своими мыслями, можно было долго слышать вздохи, скрипы кроватей. Мысли роились, сплетались в разные формулы и, наконец, угасали под общим философским выводом: «Ничего. Все образуется. Пока не все понятно, но старшие знают, что делают». На этом и засыпали. Спали крепко, без сновидений. Обычно молодые и сильные люди, уставшие и честно поработавшие, снов не видят или их не помнят.

Об отношении с подчиненными думал и Осипов: подчиненные оказались у него лейтенанты и техники самолетов, старшие по возрасту, по званию и по срокам службы. Возникли они в предвоенном году, когда нарком обороны ввел для выпускников летных школ вместо лейтенантских сержантские звания. Сложности «вообще» понимаются обычно просто, если они не касаются конкретного человека или определенной группы людей, находящихся в одном подразделении и решающих одну задачу. В реальных же взаимоотношениях все это иногда непросто. Вот и теперь, сержант Пошиванов, сделавший почти полсотни боевых вылетов, стал старшиной и командиром звена, а к нему рядовым летчиком, в подчиненные, назначили лейтенанта Ловкачева.

Ловкачев повоевать-таки не «успел». И теперь у него не было морального права управлять и командовать Пошивановым и звеном, потому что как летчик он был во много раз слабее проверенного огнем и каленым железом старшины. Но Ловкачев был вхож к заместителю командира полка майору Митрохину, начальнику штаба Сергееву, и те очень настаивали на другом решении вопроса. Однако командир и комиссар полка были неумолимы и согласились зачислить Ловкачева в полк только рядовым летчиком.

Да и у командира полка подполковника Наконечного и комиссара — капитана Мельника тоже возникали свои сложности: у них в подчинении оказались командиры старше их и по возрасту, и по службе.

…Наконец были изучены все премудрости по новому самолету, мотору, оборудованию. Сданы экзамены.

Полк по железной дороге перебазировался на новый аэродром, где его уже ждали пахнущие свежей краской штурмовики.

Летчикам, впервые в своей практике, предстояло летать с бетонного аэродрома. Весенняя распутица теперь была не страшна. Лишь бы не подводила погода.

Еще два дня ушло на изучение «живого самолета». Встретившись с «илом» наяву, Осипов убедился, что по схемам и цифрам он не таким представлял себе самолет. Его надо было охватить взглядом, походить вокруг и пощупать рукой, посидеть в кабине, поговорить с самим собой. Пушки, пулеметы, бомбы и реактивные снаряды — всего необычно много на одного летчика. Дюраль, сталь и стекло. И сталь и стекло — броня. Броня привычная и новая, прозрачная, вызывающая восхищение и недоверие.

Впервые закрыв над собой сдвижной фонарь кабины, Матвей почувствовал себя вначале танкистом, а потом крылатым рыцарем, закованным в латы.

Начались полеты. В первый летный день летчики и технический состав до последнего человека собрались на аэродроме.

Ведь кроме Маслова, еще никто не видел штурмовик в воздухе и поэтому не хотел пропустить этот волнующий момент — взлет и полет нового для полка самолета.

Самолеты, раскрашенные зелено-желтой камуфляжной рябью, весело поблескивали своими широкими крыльями на солнце и яркими пятнами выделялись на сером бетоне стоянки и монотонном грязно-сером фоне окружающей местности, создавая ощущение праздника и порождая чувство торжественной новизны.

…Командир полка сделал два показательных полета, а комэски — Русанов и Горохов — объяснили летчикам выполняемые ими этапы полета и их особенности.

После заруливания «ила» на стоянку Наконечный оставил на командирских полетах руководство полка и эскадрилий, а летчики и командиры звеньев были отправлены на подготовку техники и себя к полетам на следующий день.

Утром Осипов задержался у Мельника из-за рекомендации, шел на стоянку звена один. Торопился, но пришлось ему совершать подход дважды. Он отчетливо видел, что техник звена заметил командира, но никаких мер к построению людей не принял. Матвей замедлил шаг, давая себе и подчиненным время на принятие решения. Но как ни тормозил, а расстояние все же кончилось. Люди расчехляли самолеты, посматривая на своего младшего лейтенанта.

Ему стало ясно: сейчас нарушением устава проверяется его командирская воля. Решается вопрос: быть ли трениям между командиром и подчиненным в будущем.

Подойдя к технику звена и поздоровавшись с ним, Осипов спокойно и тихо сказал:

— Товарищ воентехник первого ранга, вам положено было построить звено и доложить. Вы это знаете. Давайте повторим начало рабочего дня.

Полное лицо Груздева стало пунцовым. Он приложил руку к шапке и ответил уставным:

— Есть!

Осипов отошел от звена метров на двадцать. Люди быстро построились по экипажам. Выслушав доклад техника, Матвей дал указания. А дальше жизнь пошла по плану.

Во время обеда, когда командиры звеньев эскадрильи сидели за одним столом, подошел Русанов и как бы между прочим спросил:

— Видели утром тренаж в звене Осипова? Одобряю.

И, не задерживаясь, ушел к своему столу. Сам ли он видел или кто-то сказал ему о происшествии — так и осталось неизвестным.

Никто никогда больше не возвращался в звене к этому инциденту ни в разговорах, да, наверное, и в мыслях. Попыток пробовать крепость власти больше никто не предпринимал.

Первый полет на новом самолете, как и первый прыжок с трехметровой вышки в воду, первая любовь, первый поцелуй — все первое вызывает в человеке не только радость познания, откровение души, гордость за свою смелость и силу. Все первое всегда вызывает и тревогу, так как оно связано хотя бы и с малым, но риском неудачи в задуманном или делаемом. И эту тревогу и напряжение, желание и сомнение всегда тонко подмечает сердце человека. Сердечко ничего не оставляет незамеченным и всегда в эти первые моменты бьется тревожно, сильно и часто, давая этим человеку дополнительные силы, увеличивая проникновение и скорость мысли.

…Только в третьем полете Матвей окончательно успокоился. Самолет и летчик стали понимать друг друга.

Закончил свои полеты Осипов. Освоились с новым самолетом и остальные командиры звеньев. Командирские полеты — этап волнений за себя прошел теперь у всех начальников. До сегодняшнего дня командир полка волновался за себя, своего заместителя, потом за командиров эскадрилий и звеньев, а ближе к вечеру они все будут беспокоиться за благополучный исход полетов рядовых летчиков.

Наступал самый ответственный момент — необходимо было помочь вылететь самым молодым, менее опытным пилотам, которые полностью доверяют себя и свое будущее опыту и знаниям командиров. В них верят и надеются. Но ведь и начальники надеются и верят в своих подчиненных.

Наконец полеты у рядовых летчиков тоже закончились. Полк всем составом «стал на крыло».

Наконечный все это время не уходил с аэродрома, не отходил от стартового столика руководителя полетов ни на один шаг, ни на одну минуту.

Закончился для командира полка, наверное, самый длинный летный день в его жизни. Все это время, от первого и до последнего полета, он мысленно взлетал и выполнял посадку с каждым вновь вылетающим лейтенантом или сержантом.

Такую адскую работу Наконечный выполнял впервые. Но если бы это он делал каждый день, то все равно нельзя было не волноваться. И теперь, когда сел и зарулил на стоянку последний самолет, он устало улыбнулся, встал с табуретки, потянулся до хруста в костях.

— Ну, комиссар, поздравляю. Лиха беда начало. Я рад, что все обошлось благополучно. Откровенно скажу: не надеялся.

— Командир! Это я вас поздравляю с успехом. В этом деле вы ведь первая скрипка. Я тоже очень рад за всех нас вместе.

— Мне думается, что без радиосвязи летчика с землей, с командиром-руководителем полетов мы не избежали бы напряженности. Сколько ошибок при расчете на посадку да и при выполнении самого приземления удалось исправить путем своевременного подсказа летчику. Молодцы командиры эскадрилий: проявили завидную выдержку, не нервировали пилотов, не лишали их самостоятельности действий, но как опытные психологи упреждали возможное нарастание каких-то отклонений до ошибки, которую исправлять было бы сложно. Обратил, наверное, внимание на лица летчиков. Как менялось выражение их лиц, когда они убеждались, что слышат руководителя хорошо, и подтверждали это поднятием руки. Плохо, что передатчиков на самолетах полка только пять. И связь пока односторонняя — от командира к летчику. Но лед тронулся. Уже управлять группой можно будет командиру и в бою. Так что, комиссар, успех наш не только лично полковой, а и технический. Думаю, что на следующей серии штурмовики будут все оборудованы передатчиками.

— Верно, командир. Недодумал я эту деталь нашего успеха. С радистами надо этот момент обязательно отметить. Поблагодарить их.

— Давайте, товарищ Сергеев, стройте летный и весь технический состав. Надо будет поздравить всех летчиков с вылетом на новом самолете. Сказать спасибо всем службам. Верно говорит Фрол Сергеевич: надо отметить особо радистов. Их служба действительно впервые прошла настоящее боевое испытание и применение. От летчиков им благодарность объявить. Сегодняшний итог — все равно что выигранное сражение.

Наконечный воспользовался правом старшего и отправил всех «домой». На аэродроме осталась только охрана у самолетов да командир, в одиночестве обходящий машины. Ему хотелось побыть одному, наедине со своей сегодняшней радостью и своими мыслями. Закончив обход, он, не торопясь, направился в деревушку, где размещался полк. Теперь ему никто не мешал думать, взвешивать, спорить, сталкивая различные варианты решений, и из их противоречий находить то новое, что должно было принести успех.

Лавина последних событий заставляла его торопиться. Осваивать новый самолет шагом было нельзя. Нужно было бежать, чтобы успеть.

Утром, днем и вечером его волновал один и тот же вопрос: сколько еще осталось дней на учебу? Сегодня он дал всем передышку, но она будет последней. Больше такой щедрости позволить нельзя.

Дорога незаметно привела его к перелеску, через который протекала небольшая речушка. Он ходил здесь каждый день, но всегда торопился. У него не было раньше времени ни посмотреть, ни увидеть то, что сейчас напомнило ему его Белоруссию с нехитрой, но незабываемой красотой.

Присев у мостика, закурил. Достал блокнот и стал просматривать записи, сделанные им на полетах. Тут были и оценки за полеты, и замечания каждому летчику. Сделав еще несколько заметок для разбора и указаний по новому дню, Наконечный поднялся, оглядел еще раз место, где отдыхал. Хотел было попить из речки, но, посмотрев на свои чистые сапоги, раздумал.

— Спасибо, мостик, за отдых. Ну а попью лучше чаю.

А потом уж себе:

— Летать и летать. Только так.

Наконечный сдержал свое слово: главным для всех стали полеты, а учебными классами — аэродром и полигон. День весеннего равноденствия разделил в сутках время на день и ночь поровну, но командир с этим не согласился и оставил для ночи — сна — только шесть часов. Штурм стал всеобщим, недовольных и нерадивых не было.

Надо было добиться хорошего взаимного понимания летчиками друг друга в воздухе и беспрекословного повиновения младших по должности старшим.

Командирам и комиссару полка нужно было найти надломленных предыдущими неудачами. Среди уже воевавших и раненых отыскать тех, у кого, может быть, закрался в душу чертик страха. Внимательно присмотреться к новеньким, к молодым, так как молодость и незнание часто порождают легкомыслие. Успеть.

Ведров должен был за оставшееся короткое время, не выключая командиров из полетов и повседневной жизни, долечить им раны, а кое-кому и убрать особенно мешающие осколки. И тут больше всего досталось Пошиванову, который был самым богатым по «хранению» в теле фашистского железа.

Наконечный и Мельник долечивание ран и мелкие операции оставили на совести полкового врача и летчиков. Они должны были сами решать вопрос: когда летать, а когда «ремонтироваться». И если летчик приходил на полеты и просил подсадить его в самолет, то его подсаживали и устраивали в кабине молча, как будто ничего особенного в этом не было.

Успеть.

Партком и его секретарь Шумалов должны были навести порядок в своем партийном хозяйстве. Принять всех достойных в партию и повседневно вести широкую политическую работу. Работать со всеми вместе и с каждым в отдельности. Через политинформации, радио и письма связать полк с жизнью страны и подготовить людей к тяготам фронта.

Надо было показать людям трудности. Убедить, что только разгром врага мог вернуть людям полка их семьи, стране и народам счастье мирной жизни. Верность идеалам социализма и преданность партии, любовь к близким и Родине надо было превратить в ненависть к фашистским захватчикам, патриотизм и бесстрашие — в готовность к подвигу, знания и умения — в яростную и стремительную атаку, в постоянную жажду боя на уничтожение врага на земле и в воздухе.

Успеть.

Штаб обязан был всех обуть, одеть, оформить документы по ликвидации бомбардировочного полка и решить все правовые и финансовые вопросы полка штурмового, обеспечить семьи людей полка денежными аттестатами, разного рода документами, разослать письма и ходатайства по оказанию помощи семьям погибших и устройству эвакуированных.

Каждый и всякий по своей службе должен был что-то успеть.

И все эти «успеть» преломлялись через летчика, через его готовность вести бой, так как всю пирамиду боевой готовности полка венчает атака.

Все светлое время полк летал, а когда темнело — готовился к полетам. Спали летчики мало, но еще меньше спал технический состав.

Наконечный считал полеты, дни и торопился. Он хотел обогнать весну и события. Но, оказывается, считал не только он. Оценивали готовность полка к боям и старшие начальники.

Через месяц после начала полетов на штурмовике полк получил распоряжение: полеты прекратить, подготовиться к перебазированию. Куда? Пока не было указано. Но направление могло быть только одно — фронт.

Сейчас летчикам было легче, чем в июне сорок первого. Они знали врага, а война накрепко вошла в суровый быт, в повседневную жизнь.

Командир и комиссар считали, что полк готов к боям. Как начальники они спокойно ждали приказ и были уверены в его выполнении.

Они знали подчиненных им людей.

А личное?

Личное для Наконечного сейчас как бы не существовало. Горе, которое он глубоко прятал у себя в груди, проросло у него ненавистью к армии врага, к фашистской идеологии мракобесия и разрушения, превратилось в духовное орудие превосходства над вражеским солдатом и офицером. Его личные интересы сейчас были сконцентрированы только на атаке, на прицеле и боевых кнопках сброса бомб, пуска реактивных снарядов, гашетках для стрельбы из пушек и пулеметов.

Для Мельника личное, в узком смысле этого слова, было проще: семья его в Ростове, может, будет под Уфой. Но так это было только на первый взгляд. Комиссар, убеждая других, был сам глубоко уверен в том, что погибшие и плененные сотни тысяч бойцов и командиров, разрушенные деревни и поселки, сгоревшие хлеба и леса — все это его личные потери, тяжелая дань за оставшихся в живых. Для него неоспоримой истиной было одно — нужно пройти через огонь войны и уничтожить врага, чтобы победой почтить погибших.

Глава четвертая

Выстоять

Вчера железнодорожный состав увез на фронт последнее имущество и людей наземных служб полка. А сегодня уходил на запад и воздушный эшелон.

Осипов своим звеном взлетел последний, и теперь их замыкающая четверка «илов», выполнив прощальный круг над аэродромом, шла следом за виднеющейся впереди такой же группой. Погода была ясная, и видимость ориентиров более десяти километров создала у Матвея благодушное настроение. Делать было вроде бы и нечего: самолет летел как бы сам по себе, самостоятельно, и он стал вспоминать вчерашнее вручение ему карточки кандидата в члены партии.

Событие это вызвало у него праздничное ощущение и даже тревожное сердцебиение. Слова благодарности за доверие прозвучали у него напыщенно и очень громко, что не осталось не замеченным Мельником.

Он улыбнулся доброжелательно. И неофициально, по-дружески, сказал ему:

— Ты, Матвей, хотя и не казак, но карточку получаешь из рук донского казака. И с моим же поручительством. Так что я тебя считаю теперь донским казаком. А у нас обычай: когда бы и сколько бы казак ни пересекал Дон, вброд или вплавь, на коне, в лодке, на пароме, он всегда отдает Дону монету. Хоть копейку, но бросает в воду. Имей теперь это в виду.

Матвей не забыл наказ и запасся медным пятаком, он потяжелее других денежек. И теперь ждал свидания с рекой, готовясь исполнить положенный ритуал. Слева от самолетов на зеленоватых холмах проплыла Пенза с белыми дымками из паровозных труб. А потом показалась железная дорога, вдоль которой предстояло им лететь. Железные ниточки рельсов вначале ушли на юг от линии пути, а потом вернулись к самолетам, чтобы вновь убежать в сторону. Затейливо петляя в хаосе долин и холмов, дорога как бы сопровождала «илы» в их движении на запад. И когда самолет Осипова вновь пересек ее полотно, он усмехнулся: «Это тебе не в авиации: соединил на карте пункты вылета и посадки прямой линией, и вперед. Ни ухабов, ни мостов, только сам не заблудись». Определив, над какой точкой на местности они находятся, Матвей сказал по радио: «Пилоты, отметьте на карте место, где мы идем». И вновь стал рассматривать землю, стараясь запомнить увиденное.

Вскоре впереди появился лесной массив, протянувшийся полосой с юга на север, а за ним еще по-весеннему полноводная и задумчивая, прикрытая тенями леса река Цна.

Под правым крылом остался Моршанск, и ландшафт внизу быстро приобрел другой характер. По берегам безымянных речушек и оврагов вытянулись рядами домов деревни, а сама земля выровнялась, и вскоре в степной дали показался Мичуринск — первая и последняя посадка перед фронтовым аэродромом.

Быстрая заправка — и снова в воздух. Теперь самолеты пошли на юго-запад: за хвостом остались Липецк и Воронеж, потом показался капризный, весь в замысловатых завитушках изгибов, открытый ветрам и солнцу Дон. Осипов снизил группу, прижал ее поближе к земле. И когда самолеты оказались над водой, он в открытую форточку фонаря выбросил пятак, рассчитав, чтобы он попал по назначению.

Снова высоту набирать не стал, чтобы незаметно подойти к месту посадки. У земли скорость полета стала виднее, и навстречу помчались холмы, овраги, перелески, деревни с паутиной проселков. Потом как-то неожиданно из-за бугристого горизонта вырвалась Косторная, а за ней конечный пункт перелета — фронтовой аэродром.

Вечерело. Осипов собрал свое звено. — Наш полк вошел в состав штурмовой авиационной дивизии. Отступать больше не будем: пора и совесть знать. Под Москвой и Ростовом дали фрицам жару, и под нами земля, на которой были фашисты. Капониры для самолетов и землянки построены руками русских людей под дулами немецких автоматов, а доски взяты с разрушенных домов. Враг использовал наш лес для своих нужд. Оставил здешних людей без крова, многих лишил жизни. Это первый наш аэродром на освобожденной земле. Еще раз проверьте, все ли у вас в порядке на самолетах. Завтра готовность к боевому вылету с рассветом. И еще: командир разрешил по очереди звеньями облетать район, чтобы мы могли приспособиться к полетам и ориентировке в условиях магнитной аномалии, когда компас не всегда будет другом в нашем деле. Летать будем с полным боекомплектом реактивных и пушечных снарядов, пулеметов и подвеской четырех фугасных соток. Никто из нас с такой загрузкой «ила» не взлетал и не садился, поэтому такая тренировка не помешает, да и готовность самолетов к бою не снижается.

…Утро выдалось тихое. И командир полка разрешил изучение района базирования с воздуха, но перед обедом Наконечному самолетом связи доставили боевой приказ, а вместе с ним и фотопланшет большого немецкого аэродрома. Когда уже заканчивалась подготовка летчиков к боевому вылету, на аэродром прибыли командир дивизии с командиром истребительного полка, который должен был обеспечить штурмовиков прикрытием при проведении этой операции. Командиры расписали боевые группы и уточнили их задачи по фотопланшету, а потом обговорили с летчиками все вопросы взаимодействия с истребителями и зенитной артиллерией на линии фронта.

«…Наконец-то первый раз боевой вылет будет осуществлен под прикрытием истребителей. Как оно выйдет: блином или комом?..»

Матвей не впервой думал о совместных будущих полетах на боевые задания в составе смешанной группы, в условиях визуального и тактического и огневого взаимодействия. И сегодня, то есть завтра, мечта его могла осуществиться. Как? «Мы же идем с Борисом замыкающей четверкой. Если „мессеры“ прорвутся, то нашей спиной будет закрываться от атак врага идущий впереди полк. Нам первыми с ними драться. Надо их будет увидеть, понять их замысел и обыграть».

Первый штурмовой вылет, впервые один, без человека с пулеметом и глазами за спиной. Как взаимодействовать с прикрытием? Связь у них только между собой, так как у нас передатчики и приемники на другой частоте. Мы, значит, не можем друг другу подсказать, попросить, предупредить друг друга. Почему же начальники не договорились? Может, это не в их власти? Дивизии-то разные.

Рассвет застал Наконечного и его летчиков в кабинах самолетов. Командир испытывал желание как можно быстрее приступить к выполнению задания, но вынужден был ждать данных новой разведки аэродрома, на которую ушла пара истребителей ЛаГГ-3. Улетели они позже, чем планировалось, и от этого Гавриил Александрович нервничал, понимая, что ожидание в кабинах самолетов тяжело для летчиков. Командир дивизии, дав ему готовность к вылету с рассветом, изменил план, тянул время, осторожничал, видимо, хотел убедиться, что утреннего тумана не будет. Наконец стало известно, что немецкие самолеты пока на своих местах, погода хорошая, и аэродром ожил.

На старт вынесли знамя полка.

Первым на взлет пошел командир полка с эскадрильей Горохова, второй взлетела эскадрилья Русанова. На земле из пилотов остался один Митрохин — заместитель командира полка. Он стоял на взлетном поле и взмахом флажка отправлял в бой каждый очередной самолет.

Последними взлетели пары Шубова и Осипова, которым предстояло выполнять задачу подавления зениток противника на аэродроме врага, а если будет угроза, то и сорвать первую атаку фашистских истребителей. Летчиков успокаивало то обстоятельство, что обеспечивающие «лагги» должны были выйти на аэродром врага раньше штурмовиков за минуту, чтобы отвлечь огонь зениток на себя и не допустить взлета вражеских истребителей.

Наконечный, верный своей старой тактике, вел полк в тыл врага на малой высоте. Двадцать «илов» шли колонной четверок над поймой реки, стараясь как можно ниже прижаться к земле, чтобы не выдать себя.

Промелькнула под самолетами еще сонная линия фронта. Впереди курилась белым паром речка, виднелось пустынное шоссе… Низко стоящее над горизонтом солнце ярко светило летчикам в спину и прятало самолеты в своих лучах.

Сейчас успех решала внезапность. Надо было застать фашистские самолеты на аэродроме и выйти на него неожиданно.

Симметрию полета ударных четверок нарушали две пары, которые шли по флангам последней группы, то расширяя, то свертывая фронт построения полка. Маневрируя, Осипов и Шубов осматривали воздушное пространство позади группы. При этом траектории полета их пар, как лезвия раскрытых ножниц, перекрещивались.

Полет самолета с одной стороны боевого порядка на другую, в непосредственной близости от других машин, вызывал в Осипове напряженную настороженность из-за боязни столкновения с ними, но и одновременно вселял уверенность, что их не смогут неожиданно атаковать фашистские истребители. Он знал по своему опыту, что внезапная атака всегда опасней. И опасна она особенно сегодня в далеком стокилометровом тылу противника, когда большинство летчиков выполняют свой первый боевой вылет.

Поглядывая на горбатые силуэты «илов», Матвей сравнивал их с Су-2 и при этом испытывал чувство гордости. Сейчас его товарищи летели на врага не на деревянно-стеклянном бомбардировщике, а в бронированном летающем танке, вооруженном пушками, пулеметами, реактивными снарядами, начиненном бомбами. И все это через считаные минуты обрушится на вражеский аэродром. Ему было приятно, что бронестекла толщиной в шестьдесят миллиметров защищают его от пуль и осколков, придают уверенность и даже какое-то спокойствие, хотя он и знал, что снаряд все равно сильнее брони.

Матвей слышал в себе знакомую взволнованность и представлял, что сейчас переживает летящий в последней четверке Ловкачев, но был уверен в успехе, тем более что свои истребители получили задачу не допустить взлета «мессершмиттов». Но чем ближе была цель полета, тем меньше оставалось в Осипове оптимизма, острее становилось ощущение надвигающейся на него опасности. Он понял, что это чувство пришло к нему вместе с воспоминанием его последнего вылета, который закончился госпиталем.

«А ну-ка, Матвей, сосредоточься… Война — это тяжелая работа». И эти слова, сказанные самому себе, сняли с него напряжение и избавили от ненужных сейчас мыслей.

В воздухе было спокойно. Но вот в наушниках шлема послышался голос Наконечного:

— До цели три минуты. Начинаем разгон.

Осипов дал мотору почти полные обороты и пошел в развороте с правой на левую сторону строя, чтобы еще раз тщательно посмотреть, что делалось позади группы. В это же время пара Шубова пошла ему навстречу, пересекая его маршрут.

— Командир, сзади спокойно. Можно выполнять маневр.

— Добро. Смотреть внимательно. Справа под тридцать градусов аэродром, ориентируетесь по разрывам зенитных снарядов. Бьют по нашим истребителям.

Последние слова Наконечного о зенитном огне хлестнули Осипова по нервам, подобно кнуту. Он еще больше напрягся и подумал: «Тоже мне нашел ориентир! Чтобы его во веки веков не было!..» Мысль оборвалась новой командой: «…Приготовились… Горка…»

«Илы», задрав носы и заваливаясь в правый разворот, пошли ввысь. Сверху, поперек курса последней четверки, теперь уже справа налево шел Шубов и скороговоркой докладывал:

— Матвей, у меня норма. За тобой чисто.

— Хорошо. Я пошел низом. Хвосты почищу.

Врага за хвостами группы не было. И Осипов, поглядев на ведомого, резко потянул свою пару вверх, чтобы самому выйти на высоту начала пикирования и в это время осмотреть землю, уточнить, где же батареи зенитной артиллерии.

Наконечный набрал триста метров и увидел аэродром. Все было как на фотоснимке, только перед взлетной полосой находилось несколько рулящих бомбардировщиков.

Враг еще не обнаружил выходящих в атаку самолетов.

— Последняя группа, какая высота?

— Командир, — ответил Русанов, — у замыкающего четыреста метров. Дотянем до шестисот.

— Добро. Атака с шестисот. Разойдись по своим целям. Я пошел на взлетающих.

И в это время зенитчики увидели штурмовиков. Эрликоны сразу суматошно «замахали» своими снарядными трассами. Но было уже поздно. Симметрия копья распалась: четверки пошли по своим объектам. Еще мгновение, и поплавки фюзеляжей повернулись толстыми своими концами к земле: «илы» начали свое грозное пикирование. Теперь каждый на земле, кто хотел жить, должен был пасть ниц и надеяться, что в него не попадет снаряд, пуля или бомба.

Осипов увидел-таки «свою» батарею и, положив «ил» на крыло, пошел на нее. Поймал в прицеле орудия и ударил из пушек, пулеметов, ракет. Выходя из атаки, взглянул направо — ведомый рядом — и снова вверх.

— Шубов, где ты?

— Я на своей стороне. Не лезь на аэродром. Сейчас замедление кончится и бомбы будут рваться.

— Хорошо. Я только короткий боевой и по аэродрому зайду, у меня еще бомбы целы.

— Давай. Я тебя вижу.

В наушниках послышался голос Наконечного:

— Я — Сотый, ухожу. Замыкающие, я — Сотый, ухожу.

— Понятно, — ответил Шубов. — Мы сейчас тут подчистим и тоже домой.

Выйдя на исходную позицию для атаки, Матвей Осипов увидел пару Шубова, которая прокладывала себе дорогу огнем и пикировала на дальнюю окраину аэродрома. Матвей быстро посмотрел вокруг: разрывов и истребителей врага рядом нет. Довернулся на пикировании. В прицеле двухмоторный бомбардировщик с работающими двигателями. Вновь ударил из пушек, пулеметов и ракет. «Юнкерс» взорвался. Осипов вывел свой «ил» из атаки над дымами взрывов и, когда нос самолета уперся в топливный склад севернее аэродрома, бросил серию соток.

Взгляд вправо назад. Ведомый на месте.

— Борис, уходим. Как ты?

— Уходим! Уходим!

Матвей развернулся вправо на солнце: оно теперь было и главным маскировщиком, и главным поводырем. Курс на него — это курс домой.

— Борис, ты меня видишь? Борис?..

Сделал змейку вправо, влево… Не видно.

Ввел машину в крутой разворот, чтоб осмотреть воздух вкруговую. Шубова не увидел, но услышал его короткую фразу:

— Матвей, «мессера».

Вираж заканчивался, и он решил уходить от аэродрома на восток, на солнце. Еще раз осмотрелся и увидел на подходе к нему, выше, цепочку немецких истребителей, идущих парами.

Истребителей увидел, а Шубова нет. Но он и не мог его увидеть, так крутил свою пару около аэродрома, а друг уходил следом за полком.

«Что делать? Если пойду на восток, то подставлю свою спину. Сразу собьют. Надо не от них, а на них. Все равно уйти без боя не дадут. Так хоть задержим. Полк уйдет».

— Володя, немцев видишь? Пойдем в лоб. Пушки перезаряди. Держись за меня зубами!

Оглянулся на ведомого. Тот качнул крыльями: «Готов!»

Матвей добавил мотору мощности и пошел на немцев с набором высоты. Мгновение, и он, поймав самолет ведущего в прицел, дал длинную очередь из пушек.

…Не попал. Немцы шарахнулись в разные стороны и вверх. Первый этап боя он выиграл.

Осипов проскочил под истребителями и круто развернулся им в хвост. Но враги уже разобрались в обстановке и выше «илов» стали в круг, чтобы каждому по очереди можно было идти в атаку.

Четыре пары фашистов наверху, а под ними только два его «ила» в крутом вираже.

Матвей посмотрел на ведомого:

— Бензин, снаряды есть?

Самолет качнул крыльями.

«Что делать? Сейчас немцы разберутся и начнут бить. Надо уходить».

Быстро взглянул на землю. Над фашистским аэродромом стоял сплошной дым, из которого вырывались вверх языки пламени. Удовлетворенно подумал: «Хорошо поработали».

И в это время пара «мессершмиттов», находящихся за хвостом, свалилась в атаку.

«Илы» сманеврировали. А когда немцы стали проскакивать вперед, Матвей поймал немецкого истребителя в прицел и нажал на гашетки… Пушки молчали.

В атаку пошла вторая пара. Он быстро перезарядил пушки и пулеметы.

Атака пришлась на ведомого, «ил» загорелся и, сменив сторону разворота, стал уходить к востоку, на лес.

Теперь уже Осипов оказался на месте ведомого и, закладывая немыслимые развороты, старался не давать бить горящий самолет товарища и себя.

Пушки и пулеметы по-прежнему молчали. Он перестал нажимать гашетки, понял, что боеприпасов нет, но этого нельзя было показать врагу. Маневрируя, бросаясь в атаку, он делал все, чтобы дать возможность ведомому отойти от аэродрома и сесть теперь уже где придется.

Попало и самолету Осипова: очередь прошила раскаленными иглами фюзеляж и крыло.

…Новая атака. Впереди сверкнул огненный шар: у напарника взорвался бензиновый бак. «Ил» ведомого, развалившись на части, упал на землю. А Володя не выпрыгнул.

Матвей положил машину в глубокий вираж над местом падения своего товарища. И как только перед носом самолета показалось солнце, резко вывел самолет на прямую, прижал его к самой земле и пошел на восток.

Выждал секунд тридцать. Быстро поразворачивал самолет из стороны в сторону: сзади, с дымком за хвостом, шел один Ме-109 — догонял. Бой еще не был закончен…

Одна, вторая, третья атака. Немец стрелял экономно, короткими очередями. Знал, что, если первыми снарядами не попал, остальные тоже пойдут впустую.

Ме-109 заходил вновь. Матвей видел через заднее бронестекло его желтый мотор. Видел, как немец водил носом самолета, уточняя прицеливание. Ждал, когда надо сманеврировать, но не успел. Вражеский огонь опередил его. Что-то стукнуло, звякнуло в самолете прежде, чем он успел дать ногу и выйти из прицела.

Глянул на крыло — новые дырки, посмотрел назад через бронестекло: понял, что звякнуло на том месте, через которое он смотрел на истребитель, вместо трех слоев брони остался один.

И так семьдесят, восемьдесят километров.

Сзади идущий прицеливается, передний маневрирует и обманывает: тащит заднего за собой на церковную колокольню, столбы около дорог, ныряет за бугры и перелески, рассчитывая, что, увлекшись прицеливанием, немец просмотрит препятствие и врежется в него, потому что на солнце смотреть трудно. Однако немец оказался опытный и, видимо, тоже в светофильтровых очках.

Игра в «кошки-мышки» продолжалась, но немец больше так и не мог попасть в штурмовик ни одной очередью.

…Промелькнула линия фронта, и немец ушел назад с разворотом вверх.

«Вот когда кончился бой», — подумал Осипов, сориентировавшись по солнцу, довернул самолет в сторону аэродрома. Жить пока еще было можно: горючее есть и мотор исправен. Матвей прикинул, сколько времени ударная группа была над аэродромом врага, и удивился: с подходом к цели и уходом от нее не более минуты. А они с Шубовым оставались над целью около трех минут. Все знания, умение и ненависть к врагу были вложены в этот малюсенький отрезок войны. Годы учебы и секунды атаки.

Осипов подошел к своему аэродрому, быстро осмотрел его и отметил, что все самолеты на своих местах. Не будет только одного — Володиного.

После посадки к капониру подъехал на полуторке майор Митрохин, не торопясь вылез из кабины и стал молча осматривать самолет.

Обошел кругом, потом спросил:

— А где ведомый?

— Товарищ майор, во время воздушного боя ведомый был подожжен, самолет взорвался в воздухе.

— Садись в кузов. Поедем к командиру объясняться.

Разговор у командира полка закончился быстро. Осипов на листочке бумаги нарисовал все, что он делал в воздухе, и рассказал, как был сбит ведомый.

— Зачем же ты полез парой в эту волчью стаю?

— Товарищ командир! Если бы я повернулся к ним сразу спиной, было бы хуже не только мне, но и Шубову, и всему полку. Я думаю, что они от нашей атаки просто обалдели от неожиданности и все восемь остались при мне.

— Похоже, что так, — откликнулся Наконечный. — Значит, говоришь, ведомый твой наверняка погиб?

— Жаль, но так. Я же рядом был. А взрыв случился на высоте метров двадцать. Тут ничего не сделаешь.

— Подождем донесения партизан. Ладно. В вину мы это тебе не ставим. Если все так, то и поблагодарим. Иди отдыхай. А на разборе вылета расскажешь летчикам, как маневрировал. Ошибочка, конечно, вышла, но более чем потом исправился: не удача, а умение твое видно, раз за семьдесят километров немец тебя не мог сбить. Комиссар! А ведь прав Осипов. Если бы не его разумная дерзость, то могли бы и нас догнать.

— Могли. Мне думается, что немцы от жадности торопились и при атаках мешали друг другу. А когда поняли это, он уже уходил, поэтому послали вдогонку только одного, чтобы сподручней было «добить».

— Начальник штаба! Этот эпизод в донесение. Посмотрим контрольный фотопланшет. Если налет получился хороший, а я в этом уверен, то через денек представим Осипова к ордену. Нет возражений?.. Митрохин, разбор боевого вылета вечером. А сейчас первую эскадрилью в готовность к новому полету, второй эскадрилье отдыхать.

— Есть!.. Товарищ командир, разрешите подготовить проект приказа и поздравить полк с успешным началом боевых действий, а тем, кто сегодня выполнил первый боевой полет, объявить благодарность.

— Не возражаю. А как комиссар?

— Согласен. Добро. Быть по сему.

Матвей не первый раз видел, как погибают самолеты и люди в бою. Но сегодня он никак не мог избавиться от чувства вины перед Володей, перед полком. Если он себя рассматривал в третьем лице, то был прав. Но как только переходил на «я», у него сразу возникало множество вопросов к себе, которые обобщались одним: а все ли ты сделал, чтобы вернуться с задания вдвоем? И тут его начинали осаждать разные варианты маневров и собственного поведения, которые теоретически «обеспечивали» уход из боя без потери ведомого.

Угрюмость у Матвея не проходила. Стремление Маслова и Горбатова вывести его из этого состояния не помогло.

Тогда Маслов пошел к Русанову и привел его с собой.

— Осипов, ты чего нос повесил? Жаль ведомого?

— Угу!

— А ты думаешь, нам не жаль? Жаль. Но ты себя казнить не имеешь права. А тебя никто не обвиняет. Ты сделал все правильно. Сделал во имя других.

Матвей молчал.

— Ну чего ты набычился?

— Афанасий Михайлович, в теории все верно, а сердцу не прикажешь. Поймите — первая потеря в первом вылете, да еще моя. А первое всегда тяжелей.

— Хоть первая, хоть последняя потеря, а кого-то нет. Нет человека — друга, товарища, однополчанина. К этому не привыкают.

— Вот-вот. Какой палец ни режь, все равно больно.

— Знаешь что? Снимаю тебя с дежурства. Пойди погуляй, развейся. А успокоишься — придешь.

Весна и на фронтовых землях полностью вступила в свои права. Но летчики мало видели на полях яркой зелени озимых, да и свежая пахота тоже была нечастой. По обе стороны фронта земля пустовала: или пахать было некому, или пахать было нельзя.

Май принес долгожданную весть — части Красной Армии под Харьковом перешли в решительное наступление.

Затишье закончилось, и не только в районе боев, но и на Брянском фронте. Воздушная разведка стала докладывать о том, что немецкие войска по шоссейным и железным дорогам устремились на юг — к Харькову.

Обстановка накалялась. Теперь полк Наконечного вместе с другими полками дивизии делал в день по два-три вылета на колонны врага.

…День был уже на исходе, когда Осипов из боя привез и последние разведданные о передвижениях фашистских войск. Во время доклада Матвея на командном пункте полка появился Михаил Маслов со своими летчиками — очередная группа на боевой вылет. Летчики уселись за стол подготовки, а Маслов подошел к карте командира и, когда Осипов закончил доклад, сказал:

— На этих дорогах в августе прошлого года мы били танки Гудериана. Тогда они шли на Москву. Теперь, выходит, наоборот: дороги те же, но головы колонн повернули на юг. Неплохо. В сорок первом тут тяжело было, делали до пяти вылетов в день.

— Ну, наверное, и сейчас не легче будет, — ответил Наконечный и добавил: — Маслов, времени у нас в обрез, вот-вот стемнеет, быстро готовь группу, пойдешь на эти две колонны. Восточная дорога основная, западная — запасная.

— Есть, командир. Я готов. А порядок в воздухе я разберу у самолетов. Разрешите ехать?

— Добро. Поезжай.

Через несколько минут эскадрилья Маслова взяла курс на запад. Солнце готовилось уходить за горизонт и слепило летчиков. Маслов посмотрел в сторону: видимость отличная, а впереди как будто стена поставлена из света. Взглянул вверх — чистое голубое небо с белыми нитями облаков на большой высоте, а ниже отдельные простыни слоистых. А на земле зелень — многоликая, неисчислимых оттенков от солнечного света. Весенняя цветная молодость природы принесла ему в кабину запахи свежести и чистоты.

В одно мгновение пронеслись воспоминания о поездках с женой и детьми к матери в деревню и тут же сменились ощущением жгучей боли в сердце. Он задержал от боли дыхание, а потом осторожно и глубоко вздохнул. Дышать стало легче. Но через эту боль Маслов заново перечувствовал безвозвратность случившегося и как-то по-новому понял, что ни жене, ни девочкам уже ничего не надо. Все его существо прошило одно чувство: ярая, всепоглощающая ненависть к врагу.

Он сжал зубы, отчего на скулах заходили желваки, и приготовился к тому, что для немцев все эти весенние краски будут сейчас заменены дымом пороха, грохотом пушек и взрывом бомб, завыванием реактивных снарядов. Жизнь будет заменена смертью.

Маслов посмотрел на местность и на карту: скоро появится нужная дорога. Куда за этот час ушли немцы? Теперь, наверное, голова колонны уже километров на двадцать южнее. Довернулся влево и увидел впереди узкую полосу деревьев — дорога. Покачал самолет с крыла на крыло: «внимание» и пошел в набор высоты.

Солнце больше не слепило. Ушло под крыло. И Маслов увидел танки и автомашины, стоящие по четыре-шесть в ряд. Дымились походные кухни, около них толпились людские очереди — солдаты ужинали перед ночным маршем.

Маслов еще раз осмотрел небо:

— Никаких истребителей нет. Идем в атаку!

Доворот командира на цель сразу перестроил пеленг восьмерки в колонну. Небо из лобового стекла ушло вверх, а в прицеле показалась косо бегущая под самолет, разбухшая от людей и техники дорога.

Немцы увидели штурмовики и стали разбегаться от кухонь. Эрликоны выбросили навстречу пикирующей группе огненный веер снарядов.

Но куда можно убежать от самолета и снаряда? Маслов, не меняя прицеливания для сброса бомб, дал две короткие очереди из пушек и пулеметов, пустил два реактивных снаряда — удар по психике зенитчиков, — и «эрликоны» захлебнулись.

Скомандовал:

— Первая атака — бомбы!

…Вышел из пикирования. Дал мотору полную мощность и полез правым разворотом вверх, чтобы уже со стороны солнца завершить начатое.

Взглянул назад: ведомые самолеты, накренившись на правое крыло, тянулись за ним. Осмотрел небо. Истребителей врага нет. Смотрел больше за небом и подчиненными. Цель потерять было невозможно: там, где раньше были видны стройные ряды танков и автомобилей, стояли дым и пыль, из которых вырывалось клокочущее пламя.

…И снова вниз — новое пикирование. Опять в прицеле бешено несущийся на самолет враг. Ушли реактивные снаряды, чтобы вновь посеять на дороге смерть.

…Мотор опять ревом тащил самолет вверх, а Маслов смотрел, как его ведомые один за другим по-ястребиному падали на врага, чтобы перед выходом из пикирования послать на вражескую колонну новый залп снарядов.

Затем штурмовики, подставив спину солнцу правым разворотом, вновь набирали за командиром высоту, чтобы оттуда снова устремиться на фашистов.

Огонь и дым захватили новую площадь в стане врага.

Маслов выбрал другую точку прицеливания. И вновь ему навстречу неслись машины и мечущиеся солдаты.

Грохотали пушки, со злым визгом работали пулеметы. И самолет зло содрогался от этих очередей…

Высота минимальная. Пора выходить из пикирования.

Маслов потянул ручку управления самолетом на себя и над самыми деревьями и горящими машинами вышел из атаки.

— Конец атаке. Идем домой.

Кто-то торопливо ответил:

— Командир, давай еще раз!

— Хватит! Всем ко мне!

А сам довернулся на самолеты, выходящие из огня и дыма. Это сразу уменьшило расстояние между ним и замыкающими летчиками.

Осмотрелся назад, вправо, влево: в воздухе, кроме его группы, никого не было. На этот раз обошлось без воздушного боя и, видимо, без потерь.

Через несколько минут солнце ушло за горизонт. За спиной полыхал пожаром закат. Самолеты летели навстречу надвигающимся сумеркам.

Вечерняя пора обычно настраивает человека на задумчивый, умиротворенный лад. Но сейчас природа была бессильна: возвратившиеся летчики, возбужденные боем, веселой гурьбой шли к командному пункту полка, громко разговаривали и смеялись, наперебой делились впечатлениями от вылета, о виденном и сделанном.

Радость за успех, гордость за бескровную победу омрачил майор Митрохин, который после доклада Маслова в чашку меда вылил ложку дегтя:

— Товарищ командир, а ведь Маслов над целью действовал не по боевому уставу. Такой способ атаки документами не предусмотрен. Фактически все летчики действовали над целью без строя, почти самостоятельно. А если бы в это время пришли немецкие истребители? Что осталось бы от группы? Как бы мы потом отчитывались перед вышестоящими начальниками?

Лицо Маслова стало красным, а на лбу выступила испарина.

— Разрешите?

Наконечный немного помолчал и отрывисто бросил:

— Давай оправдывайся.

— Мы на земле этот вариант боя разработали: каждый сзади идущий защищает переднего своим огнем, а моя обязанность защищать последнего, если появится необходимость. В этом случае все самолеты встали бы в такой круг, а потом уже змейкой уходили бы домой.

Однако Митрохин с доводами Маслова не согласился:

— Если каждый будет делать все, что ему взбредет в голову, то мы тогда и летчиков не наберемся.

— Но мы же не выдумывали, а посчитали хорошо и делали это не без ведома командира эскадрильи. Это же неново. Самолет одноместный, и на нем бой надо строить так же, как на истребителе, — не сдавался Маслов.

— Ты, старший лейтенант, меня не поучай, иначе моя должность, да и я сам тут, наверное, буду тогда полку не нужен. Если что-то надумал, то извольте доложить и получить разрешение. А это самоуправство. Я еще комэску за это всыплю.

— Вот что, Маслов, — заговорил Наконечный, — в этом Митрохин прав. Есть у тебя рациональное зерно: без поиска бой и жизнь выиграть трудно. На шаблоне долго не проживешь. Но в экспериментах должны быть система и законность, хотя бы определенные командиром полка. Так что ты учти это на будущее.

Но все же вылет по-настоящему удался. И когда через несколько дней от партизан стало известно о больших вечерних потерях немцев, то Маслов и его летчики неприятный разговор на докладе уже восприняли более доброжелательно, как неизбежную и нужную нахлобучку, сделанную для их же пользы.

Маслова радовало и то обстоятельство, что Наконечный, еще раз отчитав его за самовольство, заставил на полковом разборе боевых действий рассказать и нарисовать все маневры, которые он делал над целью. Новый способ атаки в полку получил право гражданства.

Вылет группы Маслова на боевое задание оказался для полка последним на этом фронте. Командир дивизии получил приказ перебазировать свои полки на другое направление.

Отправив тылы и техническую службу железной дороги, Наконечный улетел. Вылет же эскадрилий командир разрешил с таким расчетом, чтобы они прибыли на новое место перед вечером, когда у немецкой воздушной разведки меньше шансов их обнаружения и последующего немедленного нападения на аэродром.

На этот раз вместе с летчиком в самолете летел и техник, который был помещен в технический люк, предназначенный для осмотра управления самолета. Лететь там было неудобно: ни сиденья, ни связи с летчиком. А в случае воздушного боя обстановка еще более усложнялась, так как техник был не только без всякой защиты, но и без парашюта. Это обстоятельство отбирало моральное право у летчика на использование и своего парашюта в случае крайней необходимости. Риск был велик, но оправдан. Самолет и экипаж после прихода на новый аэродром были сразу боеспособны.

Однако комиссар полка Мельник не слышал ни одной жалобы на это нововведение, а, наоборот, убедился, что люди довольны этим решением, так как оно давало большой практический выигрыш. Ну а риск? Риск, конечно, был, но ведь в любом большом деле, а особенно на войне, без разумного риска не обойтись.

Эскадрилья Русанова летела в кильватере звеньев. Командир вел своих летчиков на высоте пятьдесят-сто метров вдоль поймы реки Оскола. Осипову хорошо было видно, как передние самолеты, используя левый, более ровный берег, распластав свои широкие крылья, стремительно неслись вперед. Вдоль реки, повторяя ее изгибы, тянулись железная и шоссейная дороги, плотно забитые эшелонами и колоннами войск. Осипов внимательно рассматривал обгоняемые железнодорожные поезда — все старался найти «свой» эшелон, в котором двигались имущество и люди полка, но потом убедился, что это невозможно: составы были похожи друг на друга, как близнецы, потому что везли они подразделения, тоже сделанные по стандарту, по единой схеме. Матвей начал навскидку определять, сколько в каком составе вагонов и платформ, что на них погружено.

И «превращать» составы в танковые и стрелковые подразделения. Он трудился старательно, считая, что такая тренировка пригодится ему в разведывательных полетах над территорией противника.

Наконец лесистый бугор зажал реку в узкую долину. Самолеты пошли вверх, и Осипов увидел Валуйки и железную дорогу, по которой они осенью сорок первого добирались в запасной полк…

Судьба — на полетной карте у него опять появился Харьков. Приказ, как бумеранг, вернул людей Наконечного через год в печально знакомые места.

Матвей не нашел «свой» эшелон. Но начальник штаба и люди полка, находящиеся в эшелоне, видели в небе своих. Они с радостью заметили белую стрелу на фюзеляжах — опознавательный знак полка. Посчитали, сколько прошло мимо них самолетов, и узнали, что улетели все. Самолеты вначале летели бесшумно, а потом эшелон догонял рокот моторов, сила которого нарастала по мере того, как горбатые самолеты выходили на траверз состава. Звуковые волны прибоя возвещали появление каждой группы и провожали затухающим гулом отлива. И когда рев моторов достигал наибольшей силы, радость встречи в эшелоне достигала высшего своего проявления и вагон во все свое многоголосое горло кричал «Ура!».

Самолеты ушли, и Сергеев вновь занялся своими штабными делами. Перестук вагонов «Е-дем, е-дем, ку-да, ку-да? Е-дем, е-дем, ку-да, ку-да?» заставлял его писать под этот ритм. Так было удобней. Буквы выходили из-под пера ровными и без всяких каракуль. Но через какое-то время его ухо уловило новый звук: гул работающих авиационных моторов. Находящиеся вместе с ним в вагоне командиры еще ничего не слышали.

А он сказал:

— Спокойно, идут чужие самолеты.

Высунулся из вагона наружу: солнце было низко над западными буграми берега, и вагоны бежали около ломаной границы тени от них. Посмотрел вверх и сразу увидел блестевшие животами на солнце немецкие «юнкерсы», которые перестраивались в длинную колонну.

«Значит, бомбы каждый штурман будет бросать самостоятельно», — подумал он.

— Бомбить будут! Дежурный, дать сигнал «воздух»!

Над эшелоном понесся торопливый звон колокола, а машинист, уже не надеясь выскочить из-под бомб, начал тормозить. Состав, сбавив скорость, продолжал идти вперед, но в случае необходимости его можно было и сразу остановить. Машинист знал, что от такой скорости потерь по его вине в людях не будет, даже если бомба попадет прямо в вагон или на полотно дороги.

Надежда на «может, пронесет» кончилась: с переднего самолета посыпались бомбы… Грохот, пыль, звон и треск. За первым ударом новый, за ним еще. И обязательно кажется, что разрывы совсем рядом, а очередная бомба падает на тебя.

Эшелон остановился. Люди стали разбегаться от вагонов в разные стороны. И Сергеев с горечью подумал, что теперь ими уже командовать невозможно, да и нет смысла. Тело его напряглось до предела. Тоже хотелось куда-то бежать, но он, стиснув кулаки и зубы, заставил себя лежать у насыпи дороги. Оставалось только ждать, что же будет дальше. Самолеты, сделав круг, снова стали заходить на эшелон. Тогда он крикнул оказавшимся вблизи людям:

— Чего стоите, лезьте под вагоны и ложитесь. Теперь это самое безопасное место.

Вновь начали рваться бомбы. Его обдало горячим вонючим воздухом, боком стукнуло о колесо вагона. В ушах стоял звон, и он почувствовал, как у него дрожит все тело, а к горлу подкатывается тошнота.

Затихли разрывы, и он вылез из-под вагона. Ноги были чужие, ватные. К мокрой спине противно прилипла гимнастерка.

Поднял голову вверх: где самолеты? «Юнкерсы» делали новый заход и начали снижаться на эшелоны.

Горло пересохло. Превозмогая нервную дрожь, заорал:

— Под вагоны! Сейчас стрелять будут!..

Над головой с воем неслась смерть, и в ее реве он слышал пулеметные очереди, цоканье и щелчки пуль.

…Налет кончился. Сергеев подошел к паровозу:

— Машинист, как дела?

— Локомотив исправный. И вроде бы крыши вагонов все на месте. Видимо, прямых попаданий бомб нет. Помощник побежал смотреть колеса и сцепку… Собирайте людей. Если у меня все будет в порядке, скоро поедем.

Машинист скрылся в темном проеме окна, и над громадой паровоза появилось белое облако пара. Сиреневая тишина заполнилась долгим призывным гудком.

Разбежавшиеся начали собираться к стоящему поезду. Шли к головным вагонам, где размещались санчасть и штаб. Вели раненых, несли убитых.

Пока Сергеев давал распоряжения по проверке людей и подготовке эшелона к движению, полковой врач с фельдшером и двумя медицинскими сестрами вступили в свои права. И вскоре паровоз потащил за собой вагоны, наполненные новым горем и страданиями, дальше на юг.

Наконечного на новом аэродроме ждали.

— Товарищ командир, майор Орлов — командир батальона обслуживания, поступаю в ваше распоряжение.

— Добро. Подполковник Наконечный — командир полка. Будем служить и воевать теперь вместе. Кто тут до нас был?

— Был полк бомбардировщиков на Су-2, но он ушел в тыл на переформирование. Ничего у них из самолетов и летчиков не осталось.

— Ну что ж, давайте, командир, транспорт, да объедем быстро владения, чтобы я мог дать указания подчиненным. А по дороге и доложите все вопросы.

…Аэродром был опален огнем войны: часть построек разрушена, по стенам других — россыпь осколочной ряби, подсвечиваемой снизу битым оконным стеклом, земля густо посечена оспинами от разрывов бомб, на дальней окраине — бесформенные остовы сгоревших самолетов; южнее аэродрома — позиции зенитной артиллерии, закопченная пожарами железнодорожная станция, мост через речушку.

Оглядев всю эту неприглядную картину, Наконечный озабоченно спросил:

— Где, Орлов, думаешь людей располагать? На аэродроме, вижу, небезопасно, да и отдохнуть немец не даст.

— Предлагаю, как и предыдущему полку, в поселке. Его еще ни разу не бомбили. Он в центре от военных объектов, но и не близко к ним.

…Летчиков и техников разместили на первом этаже школы. На втором и третьем этажах занимались дети, а на ночь приезжали на короткий отдых военные, — никто друг другу не мешал.

…Матвею не спалось. Закурив папиросу, он не торопясь вышел в коридор. У наружной двери на тумбочке горела большая керосиновая лампа, а на стуле сидела девушка с книгой в руках. Услышав шаги, она подняла голову. И Матвея словно кто в грудь толкнул: на него внимательно и выжидающе смотрели такие до боли знакомые, огромные голубые глаза. Чувство испуга и какого-то радостного удивления приковало его к месту. Вспомнив, что он без гимнастерки, Матвей еще больше растерялся. «Стою, как парализованный, надо хоть голос подать…» — подумал он.

— Здравствуйте! А вы что, будете нас ночью охранять? — кое-как преодолев смущение, спросил Матвей. И в ответ мягкий певучий голос:

— Нет. Охраняют вас красноармейцы с винтовками, но они на улице стоят. А я здесь за порядком слежу…

«Она Светлана! Я не могу ошибиться! Но увы! Меня не узнают. Надо начинать все сначала…» — принеслось в голове.

— Понятно. Давайте знакомиться — Матвей Осипов, летчик. — Он улыбнулся: — А вы — Светлана.

Девушка улыбнулась:

— Верно. Только пока я Светлана, и всё.

— Это как же понимать?

— А вот так: профессии у меня еще никакой нет. В этом бы году десять классов закончила, а тут был фронт. Страх, что творилось, да и сейчас бомбят все время.

— Не горюй, Светлана, теперь вот наши наступают. Так что на следующую зиму опять будешь учиться.

— Хорошо бы…

— Что, сомневаешься?

— Почему же? Верю. Но пока пошла в БАО[6] работать, а дальше видно будет.

Матвей вел этот ни к чему не обязывающий разговор, а в душе росла обида: неужели Светлана не помнит ни его лица, ни фамилии, ни имени? Ему страстно захотелось, чтобы прошлая весна не затерялась в девичьей памяти навсегда, но и напоминанием о встрече боялся поставить девушку в неловкое положение.

«Как поступить?.. Если не сказать сейчас, то не говорить вообще. — Наморщив лоб, он лихорадочно искал решение. — Зачем же врать?.. Нам было весело. Почему же она была должна запомнить нас?.. А письмо?.. Это что — девичья шутка? Просто решила подурачиться?..»

В этих рассуждениях с собой он совсем потерял нить разговора, и девушка, испытывая неловкость в обществе молча стоящего Матвея, вывела его из глубокой задумчивости вопросом:

— Вы меня слышите?.. Что-нибудь случилось?

— Случилось, Светлана, случилось! — Он улыбнулся и сделал к ней еще шаг. — Мне вдруг вспомнился Киев. Девушка с туфлей в руке и два молодых летчика…

С каждым новым словом глаза Светланы приобретали какое-то удивленно-виноватое выражение. Но через растерянность и стеснительную улыбку на лице все явственнее проступала радость ничем не омраченных, приятных воспоминаний. Она встала.

— И вот я спрашиваю себя, — продолжал Матвей, — не мы ли это были?.. Я — это Матвей! А вы — Светлана! Саша отсутствует. Воюет в другом полку.

Матвей замолчал, лукаво улыбаясь. Он был рад, что ему удалось превратить выяснение отношений в шутку.

— Вы меня, Матвей, простите! Я очень хорошо помню тот день и часто его вспоминала. Но встретиться здесь, в такое время, когда все рушится… Это невероятно!..

Они наперебой стали вспоминать киевское совместное путешествие, послание гимназистки, как Светлана назвала свое письмо, и смеялись, закрывая рты ладонями, чтобы кого-нибудь не разбудить ненароком.

Матвею не хотелось уходить, но он понимал, что разговор надо заканчивать, что пора поздняя.

— Светлана, а когда кончается ваша смена?

— Завтра вечером.

— Если мы успеем приехать с аэродрома, можно я вас провожу домой?

— Как-то непривычно. Меня, кроме мальчиков из нашей школы, никогда никто не провожал.

— Но я и есть мальчик из вашей школы. Мы же здесь живем.

Они засмеялись.

— Вы, Матвей, идите спать. А то ведь вставать рано.

— Хорошо. Спокойного дежурства, Светлана.

— А вам спокойной ночи.

Матвей повернулся и пошел. Он чувствовал, что вслед ему смотрят огромные голубые глаза. Матвею хотелось оглянуться, но он почти вслух приказал себе: «Не оглядывайся!» — и сдержал себя.

Провожающий взгляд Светланы заставил его подтянуться, расправить плечи. Ему хотелось идти широким военным шагом, и только сознание того, что многие уже спят, удержало его от этого мальчишеского поступка.

Совинформбюро еще передавало о наступлении советских войск в районе Харькова. Но на самом деле наступающие войска уже исчерпали свои возможности. Осипов, как и многие, не угадал. Наступление закончилось без победы. Фашистское командование, оправившись от неожиданности, смогло произвести крупную перегруппировку своих войск и подготовило страшной силы контрудар. В создавшейся обстановке судьба частей Красной Армии, находящихся на Барвенковском плацдарме и южнее Харькова, была предрешена. Только ввод в сражение новых крупных оперативных резервов мог исправить ошибки и просчеты командования Юго-Западного фронта. Но резервов не оказалось.

Из района Славянск — Краматорск в направлении на север и северо-запад ударная группировка армейской группы «Клейст» в составе одиннадцати дивизий обрушилась на коммуникации наступающих. Из района Волчанска части 6-й немецкой армии устремились на юг. И через несколько дней в районе Балаклеи захлопнулись клещи. Советские войска, находящиеся западнее реки Северский Донец, были отрезаны.

Лето вновь превратилось в период тяжелейшего испытания армии и народа, тыла и фронта.

Июльским утром четырнадцать немецких дивизий и крупные силы фашистской авиации из районов Волчанска и Чугуева были брошены в наступление.

Оказалось, что командованию Юго-Западного фронта противопоставить лавине немецких войск, устремившихся на восток, в излучину Дона, нечего. У фронта в резерве сил не было.

Уже после нашей победы, после окончания Великой Отечественной войны историкам стало известно, что Военный совет ЮЗФ обратился в Ставку Верховного Главного командования с просьбой срочно усилить войска фронта за счет стратегических запасов, находящихся в ее резерве. Однако просьба была невыполнима.

Стало известно и письмо Верховного, направленное в адрес командования ЮЗФ, в котором говорилось: «…Вы неоднократно убеждали нас в успехе наступления ЮЗФ по освобождению Харькова, Полтавы и дальнейшего продвижения на Запад. Мы согласились с Вами. А теперь Вы просите резервы!

У нас нет резервов. Есть всего не полностью сформированных два стрелковых корпуса. И мы их отдаем Вам…»

ЮЗФ рухнул. Немецкие войска в полосе от Волчанска до Ростова-на-Дону устремились на восток и Северный Кавказ.

Только взятие И. В. Сталиным ответственности за трагическое положение ЮЗФ на себя (Ставку), выраженной словами: «…Мы согласились с Вами…», спасло командование (Тимошенко, Баграмян, Хрущев) от повторения судьбы руководства Белорусского округа в 1941 году.

Это новое кровавое сражение было только частью обдуманного плана, который определялся директивой Гитлера № 41:

«Как только условия погоды и местность будут благоприятствовать, немецкое командование и войска, используя свое превосходство, вновь должны захватить в свои руки инициативу и навязать противнику свою волю. Цель состоит в том, чтобы окончательно уничтожить живую силу, остающуюся еще в распоряжении Советов, лишить русских возможно большего количества важнейших военно-экономических центров. Для этого будут использованы все войска, имеющиеся в распоряжении германских вооруженных сил и вооруженных сил союзников… Первоначально необходимо сосредоточить все имеющиеся силы для проведения главной операции на южном участке фронта с целью уничтожения противника западнее реки Дон и в последующем захватить нефтяные районы Кавказа и перевалы через Кавказский хребет».

Авиации Юго-Западного фронта, как и полку Наконечного, выпала тяжелая доля: в условиях громадного превосходства сил врага на земле и в воздухе надо было помочь вырваться из окружения своей пехоте. Вместе с артиллеристами и танкистами остановить новую лавину немецких танков, для которых здесь, в степи, везде была дорога.

…Сегодня в первом вылете Наконечный сам повел летчиков в бой. Перед ним на многие километры вокруг расстилалось штилевое море степи, на котором островами были разбросаны населенные пункты. Эскадрилья, построившись пеленгом, шла на малой высоте, а где-то выше, в лучах жаркого солнца, шли истребители прикрытия. Видели они штурмовиков или нет, но старания Наконечного отыскать их ничего не дали: или солнце мешало, или были они далеко. Командир понял, что от такого прикрытия пользы будет мало и рассчитывать надо только на собственные силы. Оставалось лишь надеяться, что эти «лагги» придут в район цели своевременно и возьмут на себя часть огня «мессершмиттов».

…Впереди показалась дымная линия фронта, а за ней и пыльные ленты дорог, забитые вражескими войсками. Немцы начали стрелять, и подполковник отвернул группу чуть дальше от дороги. Колонна была сейчас только запасной целью. Ему нужно было найти переправу. Вдали, на ровном степном горизонте, стал вырастать пенистый зеленый вал леса — показался правый высокий берег Северского Донца, а чуть позже заблестела и сама река. Это и был его рубеж атаки.

— Я — Сотый, приготовились. Впереди река, сейчас пойдем на юг. Ищем мосты! Оружие приготовить!

Он прикинул, откуда, примерно, должны начинаться виденные им дороги с войсками, и, не доходя до реки три-четыре километра, повел группу вдоль восточного берега. Посмотрел, нет ли близко врага в воздухе, проверил еще раз, как идут за ним его подчиненные: Осипов, как и раньше, рядом слева, а правее со звеном — Русанов, заместитель на этом полете. Показалась цель — переправа. Наконечный снял бомбовооружение и эрэсы с предохранителя, облизнул высохшие сразу губы и, качнув самолет с крыла на крыло, начал доворот на мост с набором высоты.

Находясь в развороте, Наконечный увидел, как с берегов у моста поднялась пыль. Стреляли, наверное, в них, но из чего — не разобрать. Он вывел самолет в направлении моста и, хотя стреляющие батареи были еще за дальностью действительного огня, дал длинную очередь из пушек — сигнал для группы о начале психической атаки на зенитчиков. Еще раз охватил взглядом переправу и танки на ней, берега реки, по которым прыгали огненные зайчики от выстрелов, и стал наводить свой самолет на левый обрез моста, чтобы дать место для прицеливания идущим справа. Подождал, пока подошла расчетная дальность сброса бомб, и нажал кнопку. Бомбы серией пошли вниз, падая на землю в двадцати метрах друг от друга.

— Я — Сотый, еще заход.

Прижал машину поближе к земле, чтобы быстрее выйти из зенитного огня. Посмотрел влево — ведомый на месте, вправо — одного не хватало. Значит, «остался» над переправой.

— Я — Сотый, семь секунд прошло. Бомбы взорвались, разворот на мост.

И начал разворот, рассчитывая пойти в атаку метров с трехсот.

Мост сначала появился сбоку, а потом и по курсу. У восточного берега, куда он сбросил бомбы, понтонов не было. Они сделали свое дело, и Наконечный решил эрэсами добить целые понтоны.

— Я — Сотый, эрэсы по мосту, и уходим!.. Атака!

И сам пошел в пикирование, но в это время в самолет попало что-то тяжелое. Наконечный подумал, что его чем-то сильно ударило по голове. В прицеле сразу пропали и река и мост. Показалось, что от удара потемнело в глазах, а может быть, он и сам неожиданно зажмурился. Гавриил Александрович напряг все мышцы лица, чтобы поднять веки — и слепота прошла. И от того, что он увидел и ощутил, молнией сверкнула мысль: «Вращает. Надо прыгать…» Но тут земля приняла его в свои объятия.

…Осипов видел в прицеле мост и краем глаза справа самолет командира. Видел, что по ним били эрликоновские пушки. Направил машину на них, дал длинную очередь и пустил два эрэса. Вновь быстро довернулся на мост, но командира впереди не было. И тут же он заметил ниже падающую стальную птицу без крыла. Нервный спазм сжал горло.

Матвей помнил, что сзади справа идет звено Русанова, он положил машину в левый крутой вираж, чтобы окончательно убедиться в том, что произошло.

Теперь для него никакой огонь с земли не существовал. Развернув самолет на обратный курс, Матвей сразу увидел место гибели своего командира.

С восточного берега реки по нему стреляли. Проглотив слюну и комок в горле, он вновь развернулся на зенитные пушки и пошел в атаку; две длинные очереди из пушек и пулеметов, залп четырьмя эрэсами — и батарея замолчала.

Осипов вышел из атаки, дал мотору полные обороты, потом форсаж и, опустив машину почти на самую землю, стал догонять Русанова. Впереди показалась дорога с войсками на ней. Он потянул машину вверх, набрал сто метров, чтобы можно было прицелиться снова к земле. В прицеле большой грузовик с пушкой на прицепе. Матвей сжал зубы до боли в челюстях. Дал залп из четырех стволов, и на земле полыхнул взрыв.

Самолет подбросило вверх, чем-то сильно стукнуло, а Матвея обдало жаром и дымом. Довернулся вдоль колонны: в прицеле небо, потом машины, снова небо — опять машины, вверх набор высоты, вниз — стрельба. Он стрелял и стрелял, пока пушки и пулеметы не замолчали — снаряды и патроны кончились. «Кровь за кровь. За око — два ока. И так будет до последнего живого захватчика на нашей земле».

Митрохин, закончив разбор боевых действий за день, вместе с комиссаром, начальником штаба и летчиками отправился на ужин. В столовой было тихо. Когда сели за столы, четыре прибора оказались свободными.

Митрохин встал:

— Товарищи, мы сегодня прожили тяжелый день войны. Не все сейчас здесь с нами. Нет и командира полка Наконечного. И хотя мы солдаты и труд наш кровавый — к этому не привыкают. Мне и вам тяжело. Еще раз почтим память погибших.

Матвей сегодня впервые выпил фронтовые сто граммов. Водка была теплая и противная, как горькое лекарство. Выпил, потому что так делали на поминках по умершим. И когда в голове появилась какая-то тяжесть, обратился к Русанову:

— Товарищ командир, а мне все же думается, что нашего подполковника не эрликоны сбили.

— А кто же?

Летчики за столом насторожились.

— Ну, теперь в нас здесь все стреляют: минометы и танки, винтовки и автоматы. Степь-то как стол. Нас на бреющем за десять, а то и за пятнадцать километров видно.

— Конечно, постреливают, только попасть очень трудно.

— Трудно, но можно. Не эрликоновским же двадцатимиллиметровым снарядом крыло оторвало. А ведь ни на первом, ни на втором заходе крупной зенитки я не заметил. Разрывы были только эрликоновские.

— Ну, мог и не видеть их.

— Мог. Но когда я на обратный курс над переправой развернулся, так за вами тоже ничего подозрительного не обнаружил.

— Может, эрликоном в снарядный ящик или бомбы попали и это вызвало взрыв.

— Да нет, бомбы он уже сбросил. На первом заходе.

— Тогда почему крыло оторвалось по самый фюзеляж?

— Может, и дикий случай, но, кажется, из танковой пушки в самолет болванкой бронебойной попали.

— Домысел твой, Осипов, конечно, лихой, только опровергнуть его я не могу, а ты доказать не в силах. Но на войне всякое бывает. Закончим этот разговор. А подумать над ним стоит. — И, обращаясь к остальным, закончил: — Давайте есть, а то ужин остынет. Конечно, после всего случившегося жевать трудно, но надо. Ведь завтра будет новый день. Нужны и новые силы.

Дежурство закончилось. В школе Светлане делать больше было нечего, но домой она не торопилась. Стемнело, а летчики все не появлялись, и от этого ей становилось все тревожней. Наконец, как-то неожиданно, один за другим вышли пилоты. И в этой непривычно молчаливой группе людей Светлана сразу увидела Матвея. Сердце у нее вдруг гулко застучало, и какое-то неизведанное до этого чувство пронзило все ее существо. Она смотрела на Матвея широко открытыми глазами, в которых отражались и радость, что вот он здесь, рядом, живой, и затаенная боль от неуверенности за его жизнь…

«Будет ли он всегда возвращаться к тем, кто его ждет? — подумала Светлана. — Ведь перед моими глазами прошел уже не один полк, в котором никого из летчиков не осталось. Что-то будет с Матвеем, его товарищами? Из боя не все возвращаются. Сегодня же их пришло на отдых меньше. Где они, что с ними?»

Матвей уловил ее напряженный ожидающий взгляд и, повинуясь ему, быстро умылся, переоделся и выскочил в коридор.

Светлана стояла около дежурной комнаты и что-то говорила женщине, пришедшей ей на смену. Чтобы не мешать разговору, Матвей вышел на крыльцо и, сев на ступеньки, закурил. Мглистая вечерняя тишина окружила его. Неожиданно ее нарушил звук работающих моторов, и Матвей определил, что идет «юнкерс». Поднял лицо к почерневшему небу, на котором уже зажглись звездочки, но самолета не нашел. И тут послышался звук каблучков, на ступени лег белый квадрат света. Дверь закрылась, и темень еще более сгустилась.

— Здравствуй, Светлана.

Светлана стояла, привыкая к темноте.

— Матвей, ты?

— Да.

— Вот теперь я тебя вижу.

— Светлана, я провожу тебя, хорошо?

— Может быть, уже поздно, тебе ведь завтра опять рано вставать.

— Ничего. Я быстренько посплю — и на аэродром.

— Ну, хорошо. — В голосе была слышна улыбка. — Я живу недалеко, так что быстро вернешься и не заблудишься.

— А я этого не боюсь.

— Не надо обижаться, я это просто так сказала. Идем.

В небе снова возник звук летящего на восток самолета.

— Это уже второй. Бомбить идут.

— А немцы тут почти каждый вечер бомбят.

— Свирепствуют…

Осипову было приятно идти рядом с девушкой. Он слышал свои шаги, Светлана же бесшумно ставила ногу на землю, и от этого у него появилось ощущение ее воздушности. Темнота еще больше усиливала появившееся представление.

В молчании они прошли несколько шагов.

— Мне показалось, что вы все в последние дни, да и сегодня, какие-то очень грустные?

— Будешь грустный: командир полка погиб… и не один он.

— Вот беда-то… Мой папа и брат тоже где-то воюют. Мы с мамой так боимся… И когда все это кончится?

— Я думаю, не скоро еще. Немец опять начал наступление. Вам бы лучше уйти отсюда…

— Мама не хочет. Говорит: «В своей хате буду и мужа, и сына ждать. Будь что будет». Да и я теперь работаю… Так что мамино решение остается в силе.

Светлана взяла Матвея за руку:

— Скажи, а тебе страшно там?

Матвей не ожидал такого вопроса. А до этого момента и не ставил его перед собой. И теперь думал: как же все это на самом деле выглядит? Что он думает и ощущает в бою? Ему захотелось найти правду в своем, человеческом поведении и ответить на вопрос по-честному, без бравады.

Светлана, видимо, поняла его затруднение, отпустила руку Матвея и шла теперь молча.

— Света, может, я и не все в этом понимаю правильно, но, наверное, надо ответить так: когда получаешь задание на вылет — всегда волнуешься, а в воздухе и над целью — работаешь. С тобой опыт и ненависть к врагу; если ты его не убьешь — он убьет тебя. В это время бояться некогда. Потом, после вылета, когда остаешься наедине с собой и начинаешь вновь вспоминать вылет и бой, то бывает и страшно до озноба, а по спине мурашки ползают… Иногда во сне воюешь, и тут тоже бывает не до смеха: на тебя нападают, а ты никак из-под атаки вывернуться не можешь и маневрируешь до того, что во сне устаешь, а проснуться не можешь. Вот тут уж по-настоящему страшно бывает, даже вспотеешь, как в настоящем бою… Был у меня не так давно, на другом фронте, боевой вылет на немецкий аэродром, в котором погиб мой ведомый летчик. Тяжело было, немец гнался за мной почти сто километров, стрелял. Два раза попал в самолет. Но я все же выбрался из этой передряги. Как видишь, живой. Так вот, когда мы с немцем играли в «кошки-мышки», страха не было! Все время думал, как его обмануть. А позже… Несколько ночей воевал во сне. И так бывает не только со мной. Ребята иногда тоже ночью дневные бои видят.

Какое-то время шли молча. Стал слышен прерывистый гул моторов очередного немецкого бомбардировщика. Где-то южнее в небе бесшумно шевелились щупальца прожекторов. Их безмолвные лучи были пусты и холодны. Вверху для них не было никакой опоры, и они пропадали бесследно в вышине.

— Спасибо за правду, Матвей. Наверное, на войне у всех так.

И снова пошли молча.

Сердце девушки наполнилось теплотой к этому совсем незнакомому пареньку, который вместе с ее отцом и Миколой выполняет тяжелую солдатскую работу. Ей страшно захотелось, чтобы все пули и снаряды пронеслись мимо самолета Матвея, чтобы он не пострадал на войне, которая уже многим и многим принесла горе, страдания и смерть… Если бы она верила в бога и могла молиться?

Матвей думал о случайности встречи. Он благодарил эту вторую случайность: на его пути еще не встречалось такого необыкновенного человека, который бы излучал вокруг себя столько света и тепла. Их сегодняшнюю встречу его сердце отмстило радостно-тревожным перестуком. Оно уловило, вероятно, предназначенные ему лучи, идущие от Светланы, и теперь, как подсолнух к солнцу, тянулось к ней…

— Какое у тебя прекрасное имя, — как бы отвечая своим ощущениям, сказал Матвей. — Светлана, Света, Светик… Когда ты рядом, и на душе светлей становится.

— Правда, Матвей? Тебе нравится мое имя? Это меня так отец назвал…

Светлана остановилась.

— Вот наша хата.

Матвей сразу загрустил. Он стоял так близко от Светланы, что чувствовал запах ее волос. Ему нестерпимо захотелось взять эту хрупкую, беззащитную девушку на руки и унести подальше от свиста пуль, от падающих бомб…

Пытаясь заглушить нахлынувшие на него чувства, Матвей прервал затянувшееся молчание:

— Света, ваш дом рядом со станцией, и это небезопасно.

— А у нас погреб есть..

— Погреб? — Матвей усмехнулся. — Хочешь, расскажу тебе, что с нами было, как только мы сюда прилетели?

— Я слушаю тебя. — Она взяла его за руку, словно боясь, что рассказ быстро окончится и он уйдет от нее в неизвестность…

Вздрогнув от этого нежного прикосновения, Матвей с трудом заставил себя говорить:

— Самолеты нашей эскадрильи поставили в самом южном углу аэродрома. От стоянок речка и железнодорожный мост через нее в километре. Собралось нас несколько человек, летчиков, и попросили мы разрешения у нашего командира Наконечного пойти на речку выкупаться. Метрах в двадцати от моста разделись и прохлаждаемся. Шутим, и никто не услышал, как за облаками к этому месту подошли «Юнкерсы-88». Наверное, летели со снижением на убранных моторах, чтобы шуму было меньше. Когда они вышли под облака, кто-то из ребят как закричит: «Братцы! „Юнкерсы“ на мост заходят!»

А мы все голышом. Куда от бомб бежать? Как я додумался, не знаю, только диким голосом заорал: «Всем под мост!» — и сам, что есть духу, к нему. Оглянулся, ребята бегут за мной… Добежал. С размаху животом на землю. Прижался к бетонной береговой опоре. А ребята за мной падают, кто рядом, кто на приятеля, как блины, шлеп, шлеп… Если есть душа, то не знаю, где она у нас в это время была. Только слышу коротенький свист, словно кто сверло на больших оборотах ввинчивает. А потом началось: грохот, звон, вонь, пыль, сажа. Било нас воздухом о землю и из воздуха землей. Потом сразу все стихло. Слышу, зенитки тихонько, как собачонки из подворотни, тявкают… Ушли немцы. Две девятки их было. А мост стоит. Посмотрели мы друг на друга: черти, а не люди. Посмеялись! Рады, что живы остались. Одежонку собрали, выстирали, сами вымылись. Техники с аэродрома собрались идти наши останки собирать, а мы живехонькие им навстречу.

— Зачем же вы побежали под мост, если догадались, что его бомбить будут?

— Тут, Светланочка, наверное, моя прошлая профессия сказалась. Я раньше летал и воевал на бомбардировщике и изучал закон рассеивания бомб как элемент вероятности попадания в цель. Вот, видимо, и сработал в голове у меня этот закон. Бомбе ведь легче рядом упасть, но не в цель. А если бы побежали от моста — побили бы нас начисто, видишь, как бывает, а ты говоришь — погреб…

Матвей замолчал. Светлана тоже какое-то время стояла в задумчивости.

— Как странно бывает на войне, — почти шепотом заговорила Светлана. — Случайность может распорядиться человеческими жизнями. Спасибо тебе, Матвей. Пора прощаться. Тебе надо хоть немного поспать. — Она, как дуновение ветерка, коснулась губами его щеки. — Спокойной ночи, Матвей.

— Спокойной ночи, Светлана…

Шел обратно неторопливо: не хотелось стереть ощущение не поцелуя, а горячего прикосновения к щеке. Неторопливо текли мысли. Нет, не мысли, а, скорее, озвученные ее певучими словами, звуковой тональности голоса, может быть, сохраняющегося в нем запаха ее жизни.

Почему-то вдруг вспомнилось далекое теперь детство. Школа. Девочка из соседнего четвертого класса, при виде которой у него кружилась голова. Память вскрыла ему только ощущение того его состояния, но он не мог вспомнить сейчас ее имя, а ее облик расплывался в какой-то неопределенности и воздушности.

Он всегда старался быть где-то близко около нее, идти следом, но так ни разу и не поговорил. Только старался быть лучше.

Что это было?.. Влюбленность?.. Наваждение?..

Другая школа. Другие девчонки в ней были ему неинтересны. Посетившее его состояние блаженного головокружения постепенно исчезло.

И вот теперь, через годы, новое повторение забытого старого. Радостно-тревожное состояние души и сердца.

* * *

Наступление немецких войск продолжалось. Переправы теперь уже не являлись основными целями. Главные силы врага находились на восточном берегу реки, и нужно было их бить, пока они шли в колоннах к линии фронта.

Сразу с рассветом на разведку вражеских колонн с одновременной их штурмовкой ушли шесть «илов» во главе с комэском Гороховым. Все летчики ждали результатов этого вылета, чтобы, получив свежие сведения о противнике, вновь обрушить на него свой огонь.

Расчетное время полета окончилось, но группа с задания не возвращалась. Митрохин нервничал, но старался не показывать вида. На командном пункте полка было тихо. Ведущие групп, находившиеся у командира полка, боролись с волнением каждый по-своему: Русанов играл сам с собой в шахматы, Маслов уткнулся в карту обстановки и что-то на ней старательно изучал. Тишина накалялась растущей тревогой. Долгое молчание оказалось не под силу начальнику штаба. Он встал из-за своего стола с телефонами и закурил.

— Товарищ командир, разрешите, я позвоню в дивизию, а потом доберусь и до истребителей.

— Потерпи еще минут пять. Бензин пока есть.

И когда казалось, что все уже кончено, через открытую дверь в землянку проник звук летящего самолета.

Митрохин, а за ним и остальные выскочили наружу; Ил-2 заходил на посадку.

Штурмовик был далеко, но Сергеев сбегал за биноклем и сказал:

— Двадцать пятый бортовой. Шубов пришел.

При посадке самолет, коснувшись земли, как обычно, тремя точками, сделал попытку «пойти на нос», но летчик этого не разрешил, и пробег закончился вполне благополучно.

Сергеев, глядя в бинокль, прокомментировал:

— Оба колеса разбиты. Машина в пробоинах. Видать, непросто было домой добраться. Мотор выключен.

Митрохин и командиры полезли в зелено-камуфляжную обшарпанную «эмку», а по аэродрому, опережая их, уже бежали люди. Пока ехали, Шубов открыл фонарь и, поставив ноги на крыло, сел на край кабины. Он снял шлемофон, но, увидев машину командира полка, опять его надел и спрыгнул на землю.

— Товарищ командир, младший лейтенант…

— Хорошо. Где остальные?

— Нет остальных. Я один.

— Как нет?

И тут Борис сорвался на крик:

— Сволочи, а не истребители! Разве так прикрывают? Мы сами по себе, они сами по себе.

— Подожди, Шубов, успокойся. Что, всех сбили?

— Нет, я еще остался пока живой.

— Не ерепенься, отвечай! — прикрикнул Митрохин.

— Всех.

— Садись в машину. На, покури и помолчи… Приедем, доложишь толком. Инженер, машину убрать, осмотреть и доложить. Людей с поля по местам…

— Начальник штаба, доложите в дивизию, что из шестерки Горохова пришел один, разведданные и о потерях передадите повторно. Шубов, садитесь. Сначала разведданные, а потом разберете вылет… Рассказывайте!

— Сначала мы пошли к Волчанску. Восточнее его все дороги забиты немецкими войсками. Куда ни брось бомбы, куда ни стреляй — везде цель. Зенитного огня много. Командир выбрал колонну погуще, и мы сбросили бомбы. Направление движения колонны не так, как несколько дней назад: не на юг и юго-восток, а на восток в направлении на Валуйки. Линия фронта уже изменилась: сбили наших с позиций. После бомбежки пошли на юг, в сторону Чугуева. Здесь набросились на нас «мессершмитты», наверное, более двадцати штук, и началось…

— Подожди. Давай сначала наземную обстановку.

— А больше я ничего на земле не видел, не до этого было.

— Майор Сергеев, передайте разведданные. Теперь, Шубов, всё о вылете: от встречи с истребителями прикрытия и до возвращения домой.

— Пришли к ним на аэродром. Взлетела шестерка, показалась нам. Поговорили с командиром по радио и вместе пошли по заданию. А дальше все по-старому: чем ближе линия фронта, тем «лагги» лезут выше. Мы животы ободрали о землю, а они — парят в поднебесье. Линия фронта, а истребители кричат: «Потеряли вас, „горбатые“, дайте свой маршрут!» Командир им передал, а они в ответ: «Идти с вами не можем, ведем бой с немцами». Пойди разберись. Ведь они с нами еще ни одного совместного боя не провели. Бьемся каждый сам по себе. Наверху, конечно, воевать легче. Я сейчас докладываю одно, они — другое. Нам надо высоту полета поднимать: им будет виднее, а нам легче маневрировать. Все равно тут, в степи, на бреющем от врага не спрячешься.

— Ну, это уже теория. Давай о вылете.

— Когда развернулись на юг, то успели атаковать еще одну колонну эрэсами. Командир увидел немецких истребителей вовремя. Дал команду сначала на уход, а когда они нас начали догонять, то построил группу в круг. Только шести самолетов для этого мало. Все время находишься в крутом вираже, чтобы видеть хвост впереди идущего. Как отвлекся на атаку по немцу, сразу оборона нарушается, а этим они и пользуются: тут же другая пара бьет твоего подопечного. Много было немцев, и за каждым не усмотришь. У них тактика простая: идут парами в атаку сразу на несколько самолетов. Мы защищали друг друга. Но не поймешь сразу, кто из них делает ложную атаку, чтобы тебя за собой утянуть. Атакуешь, а другая пара в это время бьет тебя. Вертелись вначале успешно, а когда двух сбили, круг стал невозможен. Вначале между нами связь была, а потом от вибраций при стрельбе настройка приемников ушла. Снова подстроить волну уже не было возможности. Отбивались и на виражах, и лобовыми атаками, ходили змейкой и ножницами. Не поймешь — где командир, а где подчиненный. Крутились долго, пока я один остался. Думал, если не убьют, то упаду у них без горючего. Но вот выбрался. Что я там выделывал, сейчас мне трудно представить. Как сам не убился, пока еще не пойму.

— Ну, хорошо. Только вас били или и вы сдачи давали?

— Видел двух сбитых «шмиттов», и одного еще я, наверное, срезал. Хорошо попал: «пух» с него посыпался. Куда он делся, смотреть было некогда.

— Сбитые «илы» садились, падали или летчики прыгали? На своей или чужой территории?

— Не видел. К себе я вышел один. Что горит в этой суматохе, не разберешь: пожаров на земле много.

— Хорошо, Шубов. Подумай, что вспомнишь — доложить. Пока отдыхай. Точнее, иди в эскадрилью, а там посмотрим. Начальник штаба, донесение оформить. Я сейчас о безобразном поведении истребителей буду говорить с командиром дивизии. Но они не его подчиненные. Наверное, нельзя их обвинять в коллективной трусости. Это, вероятнее всего, неумение и непонимание нашей тактики. Однако нам от этого не легче, и выход надо искать.

Вошел инженер.

— Что с самолетом?

— Крылья, фюзеляж, винт избиты до такого состояния, что ремонтировать нельзя. Цела только бронекоробка, в которой находится летчик, мотор и бензобаки.

— Понятно. Вот это машина! В другой не было бы и Шубова… Командиры, отправляйтесь сейчас к себе в эскадрильи! Русанову всех летчиков собрать вместе. Бой и обстановку разобрать. И побеседуйте по вопросам, которые затронул Шубов. Но сами понимаете: мнение мнением, а закон законом. Мне думается, что время подошло к тому, чтобы нам, начальникам, определиться и сказать свое слово.

— Правильно! Мне хотелось бы тоже побыть с пилотами, но боюсь, что у Афанасия Михайловича тогда разговор не получится, могут постесняться. — Мельник встал. — Займусь лучше я парткомом и техниками. У них положение не простое: ремонт и эвакуация битых самолетов, обеспечение боевой работы — не спят сутками. А самое главное — очень переживают за исход каждого вылета, за каждого невернувшегося летчика. Мне думается, что их угнетают не только потери. Ведь летчики-то моложе техников на пять, а то и на десять лет. У пилотов звания сержант, старшина, младших лейтенантов и старше всего несколько человек. А техники — воентехники второго и первого рангов. Вот и получается, что «отец» посылает в бой «сына», а сам сидит за его спиной. Они в этом не виноваты. Дело в профессии. Но какова моральная тяжесть их положения при каждой потере: видеть, как льется кровь, и при этом не иметь возможности самому ухватить врага за горло, схватиться с ним насмерть.

— Сложно вы думаете, Фрол Сергеевич, да, наверное, немного и усложняете проблему. Но крамолы я в этом не вижу. Раз зашел об этом разговор, то надо поручить и майору Сергееву работу: собрать всех механиков, мотористов и рассказать им что нужно. Пусть он разберется и с новыми оружейниками — девушками. Ведь они впервые у нас настоящими солдатами служить будут. А тут сразу на их голову такая трагедия. Не поддержим — сломаться могут.

Митрохину разговор с командиром дивизии успокоения тоже не принес. В ответ на претензии к истребителям из-за плохого прикрытия он получил нагоняй за понесенные полком потери, а в конце ругательного разговора понял, что они всех так прикрывают. Разговор о новой тактике не получился. Старший начальник запретил при ведении боевых действий полет к цели на высоте, а уход — по обстановке, закрывшись от эксперимента официальными документами и личным опытом войны в Подмосковье осенью и зимой сорок первого.

Отругал, «запретил», но все же пообещал попытаться на день высвободить полк из боевой работы, чтобы люди могли разобраться в случившемся. И сдержал слово. Митрохин же был накрепко связан последними указаниями полковника Горлова. Любой эксперимент мог теперь расцениваться старшим как прямая недисциплинированность, сознательное игнорирование его указаний и невыполнение боевых документов.

…Разбор обстоятельств гибели группы Горохова ничего неожиданного не дал. Старые пилоты, имеющие боевой опыт сорок первого года, высказывались против непрерывного бреющего полета. Малая высота здесь, в степи, не прятала самолеты от глаз врага.

Чтобы довести разбор обстоятельств гибели группы до конца, командир полка на свой страх и риск послал Русанова, после его разговора с летчиками, к истребителям, с надеждой найти с ними общий язык: объяснить, что нужно штурмовикам, и понять трудности и возможности летчиков с «лаггов». Митрохин очень надеялся, что заместителю как-то удастся примирить интересы сторон и найти приемлемое решение.

Комиссар полка высказался за то, чтобы поднять высоту полета. Это облегчило бы истребителям наблюдение за «илами», создало бы предпосылки к тому, что до цели они смогут идти общей группой, сумеют помочь друг другу. Ну а если общий бой не получится, то «мессершмитты» вынуждены будут делить свои силы на две части — на «илов» и на истребителей, — что ослабит удар и по истребителям, и по штурмовикам.

Матвей Осипов после гибели Наконечного и от горя, и от все усиливающейся жары почернел, лицо его осунулось и совсем утратило юношеские округлые черты. Разговорчивость сменилась сосредоточенной молчаливостью. Напряженная работа мысли требовала уединения, и он искал его. Оставшись один, он то и дело вытаскивал свой блокнот, читал прошлые записи, возвращался к прежним своим соображениям. Делал новые пометки по горячим следам.

Только одна Светлана, ее вид, ее присутствие выводили его из раздумий, заставляли на какое-то время как бы отойти от обрушившихся на полк невзгод. На миг расслабиться, размагнититься.

Разбор воздушного боя, в котором погибли Горохов и его летчики, вновь обострил в нем желание понять пружины, приводящие в движение врагов его народа. Враг наступал. И все время над всем главный вопрос: когда же наступлению будет положен конец? В воздушном бою не было неясностей. Его исход решали прежде всего численное преимущество фашистских летчиков, лучшие маневренные качества «мессершмитта». В этом и только в этом — правда: бомбардировщик или штурмовик всегда был и будет менее поворотлив, нежели самолет-истребитель. Бой — частность. Его же прежде всего сейчас интересовали враги как люди: солдаты и офицеры, главное — летчики, которые были, наверное, его же возраста и не образованнее пилотов его полка.

Матвей опять и опять вытаскивал свой обшарпанный портфельчик, хранивший разные сообщения, которые он начал собирать еще в госпитале.

Он искал газету «Красная Армия» за октябрь прошлого года, которая, как ему казалось, могла помочь в его размышлениях. И вновь стал перечитывать отчет об антифашистском митинге, состоявшемся в Москве. Его обращение «К молодежи всего мира».

Слова, обращенные к советской молодежи, были понятны, мысли знакомы, казались совершенно естественными. И он был убежден, что они также близки молодежи полка, комсомольцам его Родины.

«…Молодежь Германии!

Несмываемым позором легли на тебя слезы и кровь детей, женщин и стариков. Никогда немецкая молодежь не играла такой преступной роли, которую навязал тебе Гитлер. И до тех пор, пока ты играешь эту роль, только презрение и смерть являются твоим уделом. Уже миллионы немецких солдат погибли…»

Читать Матвей дальше не стал…

«Способен ли понять сейчас молодой немец то, что здесь написано? — думал он. — Вероятнее всего, прочитав или услышав, он не усомнился в своих действиях, а тем более в Гитлере. У их ног побежденная Европа. Фронт под Москвой, Ленинградом, в Донбассе, и мы вновь отступаем… Нет, обстановка не для критического размышления. Чтобы заставить немца усомниться в Гитлере, его надо крепко, очень крепко побить. Мы убеждены в правоте нашего дела и не мыслим себя без социализма. Враг же за линией фронта: армия, немцы, молодежь в Гитлерюгенд поверили Гитлеру и приняли фашистские бредовые идеи „мирового господства“. Немцы верят, что они „высшая раса“, призванная управлять миром. Они, немцы, и молодежь в частности, верят в правоту своей войны и действий.

Вера?.. Много это или мало?..

Мало, чтобы убедить другие народы в их неполноценности, в необходимости рабской покорности перед завоевателем. Вера — это и не так мало, чтобы идти в огонь. Во имя веры убивать и жечь, завоевывать и гибнуть самим. Вера! Религия основана на вере, на слепой догме. И в нее столетиями верят миллиарды людей. И не просто верят, а под религиозными лозунгами и знаменами уничтожали и уничтожают друг друга в войнах, сжигают себя на кострах. Надо заставить немцев усомниться в их фюрере! В их вере. В идеях. А для этого есть только один путь — их поражение! Но кто в Германии усомнится раньше: молодежь или пожилые люди? Исполнители или руководители?..»

Мельника вызвал комиссар дивизии. Фрол Сергеевич ехал с плохим настроением: догадывался, что разговор будет по его последнему политдонесению. Зная наперед о предстоящих неприятностях, он уже несколько раз вспоминал все им написанное и приходил к выводу, что вопрос изложен правильно, ничего выдуманного нет. Пока доехал — стемнело, и это немного успокоило его: сегодня уже вылетов не будет. Он всех своих утром увидит вновь.

Комиссар встретил Мельника сдержанно и подчеркнуто официально: из-за рабочего стола не вышел и руки не подал. Такой прием насторожил и разозлил Фрола Сергеевича: он не чувствовал за собой никакой вины и к тому же не терпел чиновничьего пижонства.

— Мельник, вы последнее донесение серьезно писали или впопыхах, с эмоциями?

— Серьезно и без спешки.

— Почему же вы, капитан, осуждаете все и всех? Оказывается, вы один все видите и все понимаете, а мы и старше нас — зеленые и неразумные. По вашему мнению, надо отменить боевой устав и всем дать возможность действовать только по собственному разумению.

— Я так не считаю, и в полку у нас вопрос так не стоит. Только нам виднее в бою, как и что. Тактика, как живое дело, по законам диалектики явление подвижное. А из-за косности мы несем лишние жертвы.

— Опять поучаете. Ваше дело не бузотерить, не выискивать виновников, а стоять на страже приказов старших и заставлять людей лучше воевать.

— Летчиков заставлять воевать не надо. Они летают не за страх, а из любви к Родине, верят в наше правое дело и в неизбежную победу. Вместе с ними и комиссар полка летает как летчик. Нас ведет в бой ненависть к врагу и честь за погибших.

— Комиссару летать часто совсем не обязательно.

— Ну, это кто как понимает свое дело.

— Не дерзи. Ты же не рядовой летчик. Ну, пошел в бой, когда надо, когда нужно воодушевить людей, когда трудно.

— А теперь каждый раз трудно; вылетая, не знаешь, придешь ли обратно. Но отказов идти в бой не было ни одного… Летчиков осталось мало, уже меньше половины полка, поэтому, если бы и не хотел лететь, так надо. Иначе никакой политработы не получится.

— Командир-то в бой ходит?

— Редковато, но летает. У него дел много. А на маленькие группы у него, наверное, и нет нужды себя наряжать на вылет.

— Однако ты же летаешь… Мой тебе совет: хоть ты и комиссар, а летай пореже. И пока молод, не мешало бы тебе прислушиваться к старшим по возрасту, званию и должности. А то гребем в разные стороны.

— У Горького, например, выживают те люди, которые гребут против ветра, то есть ищут и побеждают. А авторитет, мне думается, надо создавать не кровью, а победами. Нас вам трудно понять. Не потому, что вы плохой, а потому, что в армии не служили и наш бой и его психологию не представляете.

— Ну, это ты уж слишком, товарищ Мельник. Я к тебе с уважением, по-отечески, а ты меня плетью. Так не годится… Ну да ладно… Не будем считаться. Прощаю тебе за твою молодость и храбрость. С донесениями поаккуратней: что написано пером, не вырубишь топором. Очертя голову в огонь не лезь, не горячись. Войны еще впереди много, успеешь. Людям надо разъяснить смысл законности, не забывай про митинги и общие собрания. Что касается нас с командиром, то мы постараемся принять по истребителям меры. Но только вам могу сказать, что дальше будет еще труднее…

— Работу мы проводим, разъясняем. Люди всегда готовы идти в бой и работают без отдыха сутками. Но трудно объяснять смысл боевого устава, когда жизнь требует другого. А как в других полках?

— Вообще-то задавать вопросы старшим не положено. Но так и быть, скажу: плохо, тоже большие потери. На этом участке фронта наступает армейская группа «Вейхс», что-то около двенадцати-пятнадцати дивизий, а поддерживает ее вся авиация Четвертого воздушного флота. И мне думается, что вскоре будет нам еще тяжелее. Возможно, фронт не удержим. Есть еще какие-либо вопросы? Нужна моя помощь?

— Нет, все ясно.

— Ну, тогда учти мою критику и выполняй указания. Успехов тебе в полку.

Удовлетворения Мельнику разговор не принес. Но определил суть отношений, приоткрыл перспективу ближайших событий. Начальник не хотел получать откровенных донесений, идущих вразрез с официальными воззрениями, так как их нужно было докладывать дальше уже с его собственными выводами и предложениями, к чему он, видимо, не готов и боится откровенных, справедливых суждений. А раз так, то облегчения не предвиделось: с одной стороны — летчики, с другой — начальник, относящийся недоброжелательно, который может запретить летать, оторвать его от живого дела, от людей. Но служебные неприятности тонули в опасности предстоящего: «Возможно, фронт не удержим». Мельник спрашивал себя: «Куда же еще отступать? Украина вся за линией фронта. У врага! На севере тоже не лучше». Мельник опять вспомнил заученные навечно слова Фрунзе, с которыми, как он понимал теперь, полководец обращался не только к юношам и девушкам: «…будущая война явится для нашего Союза решающим испытанием, ибо основными, глубокими являются те интересы, которые будут брошены на чашу весов. Нам нельзя рассчитывать на то, что война, которую нам придется вести, будет легкой войной, что она может быть кончена без больших усилий, без больших жертв…»

Слова Фрунзе перелились в собственные мысли Мельника, в новые вопросы. Он с огорчением думал о том, что эти мудрые слова подтверждаются, а сказаны они были за шестнадцать лет до трагедии.

Русанов вернулся в полк уже в сумерки и теперь докладывал Митрохину результаты своего полета: — Обвинять истребителей в том, что они уклоняются от боя, нельзя. Потери у них тоже немалые. Воздушные бои ведут они почти в каждом полете. Но беда в том, что они дерутся в одном месте, а нас бьют в другом. Как только немцы навязывают бой, они нас теряют на фоне земли. Я им говорю: идите ниже, рядом с нами, тогда будет легче смотреть. А они: «Не можем». И правы в этом по-своему. Самолет-то деревянный, тяжелый, не как у нас. Там каждая пуля бьет навылет. Но и не в этом дело. Они говорят, что огонь с земли еще не самая главная опасность. ЛаГГ-3 разгоняется долго. И если им идти с нами рядом, на малой скорости, то они с «мессершмиттами» ничего не сделают и будут биты. Вот они и лезут вверх, а там скорость держат больше и за счет моторов, и за счет использования высоты. Самолет-то делали не для боя у земли. Просят одно — поднять высоту вашего полета. Требование справедливое, на мой взгляд. Какая у нас будет новая опасность? А никакой. Практически ведь немцы до линии фронта на нас нападать не успевают. Нам же легче будет ориентироваться, лучше организовывать взаимодействие с истребителями, цель искать проще. А огонь с земли далее менее опасен, так как нам маневрировать свободней. Атака же с пикирования намного эффективней.

— Все ты правильно говоришь, капитан, и люди за это. Но полковник Горлов категорически запретил. Мельник за «ересь» и строптивость вызван в дивизию к своему начальству. Мне думается, что ему там сейчас несладко.

— Товарищ командир! Ну, вспомните Наконечного, ваше перед ним выступление в сорок первом. Ведь тогда убедили командира на эксперименте высотой. Получилось. А потом другие полки стали летать более свободно. Выбирали, что лучше.

— Ладно. Иди отдыхать, а я подожду комиссара. Если он ничего нового не добился, то денек потерпим, а там будем, наверное, на свой страх и риск пробовать. Лишь бы остались силы на пробу. Завтра я сам первым слетаю по старой тактике. Еще раз посмотрю…

Митрохин закурил, вызвал к себе дежурного по штабу:

— Тут должен быть лейтенант Ловкачев. Пусть он сейчас принесет отчетные схемы воздушных боев, которые ему поручал чертить начальник штаба.

Ловкачев у Митрохина был «своим» человеком. Ему нравился этот высокий и стройный блондин с первого дня прихода в эскадрилью. В первый год воевать он его не торопил. Теперь его любимец выходил на широкую дорогу: был в строю. Летал в бой, тренировался на штабной работе. Митрохин был уверен, что им все сейчас сделано для продвижения его по службе. Лишь бы глупая «случайность» не внесла свои коррективы.

Вошел Ловкачев:

— Товарищ командир…

— Не надо. И так вижу. Давай схемы и садись. Пока их смотрю, расскажи, что ты думаешь и что слышал о последних боях. Как настроение у людей?

— Настроение среднее. Все понимают, что обстановка тяжелая, и думают о том, как лучше сделать, чтобы своих потерь было меньше. Злы на истребителей. По себе скажу, что когда идешь на вылет, то нервы натянуты, как струны. Знаешь, что любой промах будет последним.

— Ну, это ясно и так. А что говорят о нашей тактике?

— Пожалуй, все против непрерывного бреющего полета. А наиболее активно против него выступают Маслов, Шубов, Осипов, Пошиванов, да и другие, кто уже разобрался в войне и составил какое-то свое мнение. Русанов свою точку зрения прямо не высказывает, но вопросы, которые он задавал на диспуте, были такие, что можно сделать вывод: он проверял именно эту идею.

— Ну, а все же поконкретней что-нибудь скажешь?

— Например, Шубов и Пошиванов. Они воевали больше всех, к ним и прислушиваются. Шубов прямо заявил, что на бомбардировщике уход от земли в сорок первом уменьшил свои потери и улучшил условия бомбометания. Маневр же высотой расширил тактические возможности — облегчил боевую работу. Маслов и Осипов примкнули к Шубову и заявили, что в рассуждениях спорщиков видят здравый смысл, но опыта таких полетов еще не имеют, дескать, воевали до этого на малых высотах, но в другом районе — над лесисто-болотистой местностью, где бреющий полет себя оправдывал.

— Ну, а ты что думаешь?

— Вообще-то бомбы можно бросать и с бреющего, а перед стрельбой из пулеметов и пушек, да и эрэсами все равно надо набирать какую-то высоту. Бреющий нас не прячет, бьют по нам все, только что палки не бросают. Истребителям с нами на бреющем трудно.

— Хватит. А то как «Отче наш» читаешь. Еще к тебе один вопрос: как принято увеличение бомбовой нагрузки?

— Очень хорошо. Все с удовольствием подвешивают шестьсот килограммов, а на взлете и в воздухе поведением самолета довольны.

— Ладно. Схемы я посмотрел. Сделано хорошо. За наблюдательность и слова тебе спасибо. Можешь идти спать.

Митрохин тоже встал. Потянулся до хруста в суставах и пошел к начальнику штаба. Сергеев лежал на топчане. Спал. Рядом, за столом с телефонами, положив голову на раскрытый журнал приема телефонограмм, спал дежурный командир. Лампа, сделанная из гильзы, горела маленьким огоньком, не коптила.

Митрохин вернулся на свою половину, снял ремень с пистолетом, сапоги и тоже прилег на солдатскую кровать. Хоть и устал, но сон сразу не пришел: мысль снова вернулась к разговору с Ловкачевым… А когда она в полусонной дреме начала путаться, подумал: «Надо лейтенанта назначить командиром звена, вместо вчера погибшего». До утра оставалось три часа…

Солнце в своем вечном движении по небосводу не смогло начать день раньше летчиков. Когда оно появилось над горизонтом, они были уже в самолетах…

Осипова включили в боевой расчет на этот вылет ведомым у командира полка, и теперь он сидел в кабине, ждал ракеты — сигнала на запуск мотора. Солнце поднялось сбоку и осветило мокрую, росой умытую травку. Воздух наполнился дымкой, которая размывала очертания самолетов на другом краю аэродрома, делая их невесомыми, как бы парящими в воздухе, потому что там, вдалеке, зеленый цвет травы постепенно переходил в белесо-голубой у земли, а выше сливался с чисто-голубым сиянием неба.

Осипов оторвался от созерцания этой мирной картины, перевел взгляд в кабину, но не смог сосредоточиться на ее осмотре. Глаза выхватили из всех предметов его рабочего места только верхний прямоугольник ручки управления самолетом, а посредине его гашетки пушек, пулеметов, у реактивных снарядов и красный колпачок, закрывающий кнопку сброса бомб.

В груди стало холодно от мысли о дикости предстоящего, совершающегося каждый день. Он закрыл глаза, откинулся на спинку сиденья и тут услышал голос техника:

— Командир, уснул?

Матвей открыл глаза. Петров стоял у передней кромки крыла. Одной рукой он держался за ствол пушки, а другой взялся за указатель выпущенного положения шасси. Осипов не успел ему ничего сказать, как тот был уже на крыле у кабины.

— Нет, не сплю. Думаю.

— О чем, если не секрет?

— Да так, о разном. О том, что вот взошло солнце, осветило землю и греет мне голову и щеку. Так было, и так будет: рассвет, день, ночь. А нас может не быть… У тебя, Петров, дети есть?

— Нет, — несколько удивленно ответил Петров.

— А хоть одно дерево ты когда-нибудь посадил?

— Не пришлось.

— Может, и не придется.

— Не сложно ли, командир, перед боевым вылетом?

Петров положил руку Осипову на плечо и, чтобы скрыть нахлынувшее волнение, нагнулся в кабину, стал осматривать, чисто ли лобовое стекло. Через тонкий комбинезон его ладонь ощутила жесткое, костистое плечо летчика. Плечо молодого по возрасту, но рано повзрослевшего в огне войны человека. Он был рад неожиданной откровенности своего командира, но с радостью появилось и беспокойство: как же он сейчас пойдет в бой, когда в голове у него сплошные вопросы и мысли о смерти?

— Хватит, Матвей. Давай перестраивайся, думай о полете.

— Да я все продумал. Командир дал подробные указания, как действовать будем. Не беспокойся. Одно другому не мешает. Будет ракета, и, пока запустим мотор, все эти мысли вылетят из головы и останется только работа.

Митрохин повел восьмерку на железнодорожную станцию. Все, о чем говорили в эти дни, вновь было перед глазами, как при повторном просмотре кинофильма: взлет и сбор группы, приход на аэродром истребителей, полет с ними к линии фронта. Он поглядывал наверх, где шли «лагги», видел повторение давно знакомого: чем ближе была линия фронта, тем выше уходили истребители, и у него все меньше оставалось шансов на совместный с ними бой.

Проскочив линию фронта, командир повел самолеты еще ближе к земле, чтобы затеряться в ее пестроте. До цели оставалось около сорока километров — почти восемь минут полета. Это могло быть и мало, и очень много: все зависело от того, встретят ли они, а точнее, успеют ли их встретить до станции немецкие истребители. Раннее утро как будто создавало благоприятные условия — неожиданность. Но все может быть и наоборот. Матвей посмотрел назад, вверх: «лагги» хоть и высоко, но шли его маршрутом. Стало веселее. Навстречу летели поля и пыльные от движения врага проселки. Наискось унеслась назад маленькая речушка. Промелькнули сбоку разноцветные светлячки снарядов. Неожиданно из-за густой дорожной посадки, прямо под самолетом, появился полевой немецкий аэродром, и Митрохин вздрогнул от увиденного: по зелени невспаханной земли, вдоль дороги взлетали немецкие истребители, а еще больше их стояло в стороне. Стрелять по ним без сложного и длительного маневрирования было невозможно. Он их проскочил. С горечью подумал: «Вчера этого аэродрома никто не видел. Теперь быть беде — до цели-то еще далеко, а от них так просто не уйдешь».

Митрохин взглянул вверх: «лагги» всей четверкой через огонь зенитной артиллерии падали на взлетавших «мессеров». Нажал кнопку передатчика и, сдерживая волнение, нарочито спокойным голосом передал:

— «Горбатые», я — Митрохин, первых отсекут. А дальше пойдем сами.

Он попытался увидеть, что делается позади группы, но близость земли, опасность столкновения с ней не давали ему оглянуться.

Помог понять обстановку и подстегнул нервы голос Русанова:

— Командир, шестерка «сто девятых» догоняет.

— Далеко? Успеем дойти до цели?

— Наверное, успеем.

Еще минута полета, и через несколько секунд от красных станционных зданий, что показались между деревьями, брызнули сполохи огня, зенитчики защищали себя и станцию.

Митрохин довернулся на центр станции и стал прицеливаться, готовясь сбросить бомбы. Пушками и эрэсами пытался прижать зенитчиков к земле, но те оказывались уже с боков, и самолетный огонь был им не страшен. Станция неслась навстречу, и он подал команду:

— Приготовились! — Наконец «ил» вышел на расчетную дальность. Он крикнул: — Бомбы! — Нажал кнопку сброса. Его и летчиков серии из шести «соток» пошли к земле.

Разворот к земле, и домой!

Отдал распоряжение, а сам уже знал, что развернуться ему будет трудно: педали руля поворота болтались свободно — огнем с земли перебили тросы управления.

— Русанов, у меня с управлением непорядок. Уводи группу.

— Вместе пойдем.

— Приказываю — уводи. Осипов останется.

— Понял.

Матвей посмотрел на уходящие самолеты и увидел, как после прекращения с земли огня на них бросились немецкие истребители. Резко развернул машину и верхом пошел на другую сторону самолета командира, чтобы посмотреть, что же делается за их парой. Оглянулся назад, и сердце забилось тревожно: за ними тоже увязалась четверка желто-зеленых смертельно жалящих стрекоз. Камуфляж был непривычный — больше желтого, чем зеленого. «Появилась, видимо, какая-то новая часть. Откуда они? С опытом или новички? Этого аэродрома вчера не было».

Митрохин потихоньку разворачивался вслед уходящей вперед группе, а Матвею нужно было опять идти в змейку — иначе ничего не увидишь, что делается за хвостом. А не увидишь — собьют первой же очередью.

Немцы не торопились с атакой, наверное, договорились, что и как делать. И это их спокойствие говорило об уверенности в исходе предстоящего боя.

Осипов воспользовался предоставленным временем, перезарядил пушки и пулеметы.

Наконец первая пара пошла в атаку сразу на два «ила». И Матвею надо было решать, что делать: сманеврировать самому — значит оставить Митрохина без защиты. Тогда его сразу собьют. Маневрировать он же не может. Такой расклад не годился.

Определив, какой самолет атакует подбитого, Осипов пошел на него. Немец на близком расстоянии попал Матвею в прицел. Он увидел на фюзеляже нарисованную игральную карту — пиковый туз.

Белый кок его винта черными рисованными линиями ввинчивался в воздух.

Матвей нажал на гашетки — от машины немца что-то оторвалось. Немец дернул самолет вверх и пропал из поля зрения.

Сзади по самолету Матвея хлестанула очередь, и он рванул машину в сторону. Вывернул! «Где командир?»

Митрохин буквально полз по земле. За самолетом тянулся белый дымок — выливалось или горело масло. Мотор же без масла долго работать не сможет.

От злости на себя Матвей задохнулся: как же так, на самолете врага видел все заклепки, не промахнулся, а он не взорвался. Улетел, но думать дальше было не время.

Посмотрел назад через прозрачную броню — в атаке два истребителя и собираются бить только его. Матвей убрал обороты мотора и круто развернулся на дальнего, третьего немца. Маневр спас его. Над головой пронеслись огненные трассы — мимо. Впереди диск вращающегося винта тянул за собой песочного головастика к машине Митрохина. Матвей подвернулся — и самолет врага закрыл собой стекло кабины. Мотор «сто девятого» коптил. Матвей дал длинную очередь, и от кабины и мотора полетели клочья. И в этот же момент по самолету Осипова вновь застучало молотом железо, выброшенное пушками врага, в кабине что-то хлопнуло.

Новый разворот, чтобы посмотреть, что за хвостом. Врагов осталось только двое.

А командир? «Ил» Митрохина продолжал полет над самой землей. Вид у него был как у старьевщика, несущего на спине мешок с барахлом. В разных местах, на крыльях и фюзеляже болтались какие-то тряпки и палки. Значит, ему еще раз попало.

Сверху проскочил «мессершмитт», дал на пикировании очередь по Митрохину и ушел вперед. Что же он собирается делать?

А сзади новая атака по Матвею. Он сманеврировал, и очередь прошла мимо.

Немец сменил цель и пошел на Митрохина.

Осипов довернулся на истребителя, подбирающегося к самолету командира, и открыл заградительный огонь. Немец рисковать не стал и крутым маневром вышел из атаки, вверх и назад. Матвею за ним смотреть было некогда.

Передний немец, забравшись повыше, сделал разворот на Митрохина и с пикированием пошел ему в лоб.

Матвей понял: сейчас будет стрелять, если попадет — убьет! По полету атакуемого было видно, что Митрохин огнем врагу ответить не сможет — нет скорости. Мотор его коптил из последних сил. Скорость чуть-чуть только держала самолет в воздухе.

Немец пикировал сверху, самолет его стремительно рос в размерах.

Осипов поймал мотор немца на вертикальную черту прицела, чуть подождал и со злостью нажал на гашетки. Пушки и пулеметы вновь послушно рявкнули на длинном выдохе. И Матвей понял, что попал и опередил немца с открытием огня. На желто-зеленом поле крыльев у немца что-то блеснуло, и самолет, резко повернувшись вокруг оси, пропал сзади.

Новый разворот — теперь позади только один истребитель врага, и опять он в атаке. Матвей сманеврировал. Очередь прошла мимо. Немец прошел над «илом» Матвея верхом и крутым разворотом ушел в набор высоты назад.

«Как только бедный „илюха“ все это безобразие терпит, летит и не разваливается».

Матвей ходил над Митрохиным в крутой змейке. Опасался, что демонстративный выход немца из боя мог быть обманом, тактическим маневром перед неожиданной в таком случае атаке, атаке в упор, если у него еще есть боезапас.

Крутясь над Митрохиным, Матвей уже понял, что двух-то он сбил, а третий, с тузом, по которому он стрелял вначале, видимо, тоже не летает. Поэтому оставшийся четвертый — злой и мстительный — просто не уйдет.

И еще думал, что истребители эти, видимо, только что прилетели откуда-то. Опыта боев со штурмовиками не имели. Пренебрежительно отнеслись. Не думали, что напарник подбитого командира будет вести активный бой и рисковать собой. Действовали они в общем-то правильно. Атаковывали одновременно и ведомого, и ведущего. И если бы он, Матвей, был на любом другом самолете, а не на бронированном «иле», то их первая атака должна была быть для него и последняя.

И еще он думал о том, что, вероятно, «мессершмитты» были вооружены не пушками, а крупнокалиберными пулеметами, поэтому броня у него и выдержала.

«Буду считать, что везенье и уменье сложились в положительную сумму, в мою пользу».

Внизу промелькнула огненная и пыльная линия фронта, и сразу «ил» Митрохина запахал землю, вначале хвостом, а потом и мотором. Не упал, а сел без шасси на фюзеляж. Осипов положил машину в крутой вираж. Смотрел на самолет командира. Ждал, что будет делать Митрохин…

Открылся фонарь, и командир махнул ему рукой… На сердце стало у Матвея легче: «Не побился, не ранен».

А немец? Где он? Еще раз осмотрел воздух, чтобы не допустить неожиданной атаки. Убедился, что рядом ни знакомца, ни новых нет. Покачал машину с крыла на крыло, чтобы командир понял его решение: «Ухожу домой».

…Матвей заходил на посадку. Когда решил выпускать шасси, то не надеялся на удачу, потому что оба крыла были в пробоинах. Но оказалось все в порядке: зашипел воздух в системе и шасси вышло.

Колеса коснулись земли, и самолет затрясло. Он понял, что резина пробита, и выключил мотор. Самолет, пробежав метров сто пятьдесят, начал разворачиваться влево. Попытка удержать его на прямой ничего не дала. Тормоза не работали. Теперь Матвею оставалось только ждать, когда машина сама остановится, препятствий вблизи не было. Тревожило одно: выдержат ли стойки шасси, а то можно и перевернуться.

Пятнадцать-двадцать секунд пробега показались ему очень долгими. Самолет описал на разбитых колесах полный круг и затих.

В наступившей тишине слышалось только жужжание гироскопических приборов в кабине самолета да что-то шипело внизу.

Пока к самолету бежали люди, Матвей вылез из кабины, спрыгнул на землю и быстро обошел вокруг «илюхи». Посмотрел, что с ним: обшивка крыльев и фюзеляж походили на решето; винт продырявлен в нескольких местах; оба колеса разбиты. Целы только броня мотора и кабины. Он погладил рукой броневые обводы мотора. Прижался к ним щекой. Сталь, как кожа живого существа, разгоряченного боем, была горячей.

— Спасибо, дорогой. Еще поживем и повоюем. Давай держись.

Подбежал Петров. Обнял Осипова:

— Цел, командир? А Митрохин?

— Я-то цел. А командир на вынужденную сел на нашей территории. Остальные-то все пришли?

— Нет. Горбатов не прилетел.

Подошла полуторка. Разговор оборвался. Пришлось ехать на КП полка.

Митрохин прилетел в полк вечером на У-2. На вынужденную он сел сразу за своими окопами. Ему повезло: ни ранений, ни синяков, ни шишек, а «ил» пропал. Убрать его в тыл под огнем было невозможно. Пехота в этом месте стала отходить и сама подожгла самолет, чтобы не оставлять противнику.

После разговора с командующим ВВС фронта, пока ожидал «кукурузника» и добирался домой, Митрохин многое передумал. Вновь проанализировал свои полеты, полеты командиров эскадрилий и звеньев, вспомнил потери и как они описывались в донесениях. Настроение было тревожное. Необходимость какой-то смены в тактике пришла в противоречие с законностью. Командир дивизии требовал одно, а жизнь диктовала другое. Нельзя было отказываться от малых высот полностью, но варьировать высоты полета было необходимо. На этом настаивали все его подчиненные, и в их правоте он еще раз убедился сегодня. Постоянный бреющий полет превращал воздух из трехмерного пространства в поле с двумя измерениями, что значительно облегчало прицеливание зенитчикам и другим стрелкам. Он вспомнил слова Шубова, который вгорячах сказал: «…Но ниже-то некуда. Земля уже вместо помощника превратилась во врага: только и смотришь, чтобы не зацепиться». Верно ведь: ни маневрировать толком, ни прицеливаться нельзя. В сорок первом они все же убедили Наконечного в необходимости поднять высоты полета и бомбометания, а за ним пошли и другие.

Подлетая к аэродрому и продолжая еще спорить с собой, он все решительнее склонялся к новому: поднять высоту полета метров до шестисот. Земля недалеко, а полет, маневр, прицеливание, да и прикрытие «лаггами» будут лучше. Только еще не знал, как это ему удастся узаконить. Но надеялся, что с комиссаром Мельником они этот орешек разгрызут.

«Кукурузник», как бабочка, порхал над самой землей, перепрыгивал через столбы, провода и деревья, прятался в балках, едва не задевая колесами землю.

Чем ближе подлетал Митрохин к аэродрому, тем тревожнее билась мысль: как без него прошел этот длинный день? Все ли живы? Существует ли полк?

Наконец они поднялись над последними деревьями, и майор увидел ширококрылые зелено-коричневые «илы». Не успел их подсчитать, а У-2 уже катился и подпрыгивал по земле. Самолетик остановился. Пилот повернул к нему голову и крикнул:

— С прибытием домой. Мне побыстрее надо обратно, а то стемнеет!

Митрохин понял, что лейтенант не собирается подруливать к командному пункту, и быстро вылез на крыло:

— Спасибо за доставку. Счастливого пути!

…Кончился разбор боевого дня. Осипов пребывал в состоянии радостного смущения.

Утром, даже не заслушав доклада, его скоропалительно отругал начальник штаба полка за то, что он «бросил» командира полка в бою, в трудной обстановке и прилетел домой. Матвей знал, что в «бросил» никто не верит, но настроение и радость возвращения из боя были испорчены.

Незаслуженные подозрения больно задели самолюбие, и он не стал докладывать о воздушном бое и сбитых им самолетах, а, показав точку на карте, где сел Митрохин, ушел на самолет, чтобы избавить себя от возможных новых оскорблений и вопросов. Горечь незаслуженной обиды была еще сильнее от того, что «погиб» Горбатов — однокашник, хороший товарищ, добрый и спокойный в трудной обстановке человек.

Матвей издали увидел машину, поднятую на козелки, со всех сторон окруженную техниками и механиками. Каждый из них что-то резал, пилил, клепал, снимал, тащил, и ему показалось, что буквально через несколько минут от самолета ничего не останется.

К нему подбежал Петров:

— Командир, повезло нам! — Радостная улыбка на лице. — Все жизненные и силовые элементы целы. Винт и колеса заменим, а остальное, наверное, за сутки сделаем!

Не дождавшись ответа, заметив безразличие на лице пилота, техник посерьезнел и уже тише:

— Что-нибудь с Митрохиным случилось?

— Ничего с ним не случилось. Целый приедет. Попало мне. Начштаб отлаял, как с цепи сорвался, даже рта не дал открыть. Кричит: «Бросил командира!» А я в бою двух «шмиттов» сбил и одного, наверное, подбил, потому что он пропал после моей очереди и больше в бою не участвовал. Защищал его, сколько мог.

— Ну а потом как? Ты сказал об этом?

— Не сказал я. Ну его к ядрене фене. И ты молчи.

— Ах он, сука такая! Я это так не оставлю.

— Не лезь ты не в свое дело. Приедет майор, разберется. Он-то, наверное, видел. Сейчас ляпнешь сгоряча, а он не подтвердит. Тогда как?.. Спасибо тебе за добрую весть. Давай клепай! Я на КП, может, опять лететь придется.

Петров вскоре после его ухода прибежал на КП и притащил в своей пилотке бронебойные сердечники и осколки снарядов, которые собрал в фюзеляже у бронеплиты, прикрывающей задний бак самолета. В нарушение всех правил заскочил в землянку, где находились летчики и командиры за подготовкой к очередному вылету, и высыпал из пилотки все на стол начальнику штаба.

— Вот, посмотрите, почему Осипов живой. А то «бросил»! — И, не дожидаясь ответа, выскочил из землянки.

Перед Сергеевым на бумагах лежало около полукилограмма разной формы осколков, от которых на КП запахло порохом и боем. Матвей почувствовал, как по спине просквозил холодный ветерок, напряглись и мышцы ног.

Неловкость и тишину прервал Мельник:

— Ну, не будем усложнять ситуацию. Погорячился сначала начальник штаба, а теперь техник самолета. И одному, и другому было больно… На войне всякое бывает, а люди остаются людьми… Осипов, забирай свой металлолом и распоряжайся им как знаешь. А взаимные обиды надо забыть…

Сделанные им после этого еще два вылета так и не смогли вывести Матвея из состояния раздражения: обида не проходила.

И вот только теперь, когда сам Митрохин разобрал их совместный полет, при всех сказал ему «спасибо» и объявил, что он его представляет к высокой награде за верность службе, мастерство и смелость, Осипов был рад, что справедливость восторжествовала, но стеснялся перед товарищами. Стеснялся не за свои действия, а за то, как они были оценены командиром полка. В своем поступке он ничего героического не видел и был уверен, что любой из сидящих на разборе пилотов вел бы себя точно так же.

Поздравления ребят с предстоящей наградой породили у него чувство вины перед ними, потому что они воевали нисколько не хуже. И если уж награждать, то они все этого тоже заслуживают.

Однако признание правильности его действий, сознание того, что он представляется за этот вылет к правительственной награде, искренние поздравления товарищей-пилотов, которые не очень-то щедры на похвалу, пробудили в его душе, кроме радостного смущения, и другое чувство, чувство гордости. Оно было порождено не зазнайством, не ощущением своего превосходства над другими. Нет, он по-человечески гордился тем, что ему удалось справиться с собой и с «мессершмиттами» в таком непростом бою. И радовался, что не только он, но и самолет выдержал тяжелое испытание. А наедине все мысленно прокручивал перипетии воздушного боя, выписывая плюсы и минусы, особенно минусы, в маневрировании и прицеливании. Он знал, что этот бой никогда не забудет, но все же придирчиво записал его в свою тетрадку заметок о тактике боевых действий, в которой негласно фиксировался фронтовой опыт полка.

Осипов был увлечен Светланой. Он каждый раз переживал радость встречи как бы впервые. И не хотел, и не умел этому праздничному ощущению сопротивляться, хотя понимал всю призрачность дальнейших встреч, продолжения их дружбы. Он знал, что любой день, а может быть, и следующий вылет могут внести в их жизнь, в отношения печальный разрыв. Матвея непрерывно влекло к этой милой девушке, в которой он видел доброту и целомудрие. Когда Матвей смотрел на Свету, то все окружающее куда-то пропадало, растворялось, а была только она в своем скромном платьице. Взгляд ее больших голубых глаз не искал собеседника, не останавливал его, не испытывал над ним свою власть. Обращенный в себя, он был кроток и мягок… Матвей хотел уловить, в чем же заключается прелесть ее лица: оно поражало его, видимо, не красотой и определенностью черт и линий, а чем-то совсем другим, что обычно называют обаянием и пленительностью. И чем больше он смотрел на нее, тем очевидней ему представлялось, что она ему давно знакома и напоминает кого-то, кого он хорошо знает.

Матвей не видел Светлану уже несколько дней. За ужином, опять отдав товарищам свои сто граммов, он наскоро выпил стакан чаю и теперь, отпросившись у командира, торопливо шел к школе.

Светлана! Матвей еще издали увидел ее фигурку на крыльце школы, где он впервые ждал ее вечером. Начавшиеся сумерки уже немного затушевывали определенность очертаний, красок, и на фоне стены выделялся только силуэт Светланы. Совсем вблизи он разглядел, что она улыбается ему, а широко раскрытые глаза ждут.

— Света-цветочек, здравствуй! Я быстро умоюсь и…

— Здравствуй, Матвей, а я предлагаю другое.

— Что же?

— Бери полотенце, и пойдем к речке. А там решишь, просто умыться или искупаться.

— Вот здорово! Я — «за». Хорошо придумала!

Ни ждать, ни торопиться теперь уже было не нужно — они были вместе и теперь медленно, вдоль дороги, шли к реке. Скрывшееся за горизонт солнце еще ярко подсвечивало западную часть неба. На его бордово-желто-голубом, просветленном из глубины фоне черными горбами резко выделялся далекий правый берег Оскола. Улица оборвалась, и вместо горклого запаха дорожной пыли, жилья и придорожной полыни повеяло луговым воздухом. Запахло водой, зеленью и еще чем-то прелым. В тишине слышалось кваканье лягушек, а издалека негромко доносился звук работающих автомобильных или танковых моторов да своеобразный бочкообразный гул понтонного моста, по которому двигались войска.

— Ох и благодать! Света, а где купаться? Ведь до реки еще километра два.

— Мы туда не пойдем. Недалеко есть протока. Еще метров двести.

— Ладно. А ты будешь купаться?

— Я — нет. А тебе надо. День-то был не только длинный, небось и трудный.

— Да, как всегда. Утром встали рано, а будет ли вечер — не знаешь.

— Летали сегодня?

— Летали все. Без этого нельзя.

— Я каждый день так волнуюсь и переживаю! Ведь не бывает дня, чтобы кого-то недосчитались. Просто страх. Ну, когда все это кончится?

— Да, неважные пока у нас дела. Наверное, не удержимся, и отступать снова придется. Вам с мамой надо уходить. Езжайте на Урал. Я дам свой адрес. Там моя мама с родственниками что-нибудь придумают, устроят.

— Мама не хочет. Говорит, все растеряемся, если уедем, потом не найдем друг друга… Матвей, вот здесь мы купаемся. Вон мосток. Раздевайся на нем — и в воду. Тут неглубоко.

Протока была неширока. Небо опрокинуло в зеркало реки оба берега с деревьями и густым кустарником. Плотные тени у берега углубляли дно, а на середине, где течение было быстрее, тени дробились блестящей чешуей мелкой ряби, вода светлела. Протока как бы мелела. Матвей взглянул благодарно на Светлану и, спустившись по короткой тропинке, оказался на двоившемся в реке мостике. Снял ремень с оружием, расстегнул гимнастерку и оглянулся. Девушка засмеялась:

— Ну, хорошо, я отойду, а залезешь в воду — крикнешь.

Матвей сначала проверил дно, а потом окунулся с головой. Вода за день нагрелась, пахла тиной и рыбой.

Радостно крикнул:

— Я в воде!

И поплыл к другому берегу. Но там течение было медленнее: дно заросло водорослями, которые цеплялись за руки, ноги, щекотали грудь, и Матвей повернул обратно.

Света сидела на пригорке берега, четко вырисовываясь на светлом еще небе. К бодрости и свежести, охватившим Матвея, прибавилось чувство новой радости оттого, что самая красивая, самая умная (самая-самая) сейчас смотрит и ждет его.

Светлана смотрела на купающегося Матвея со сложным и смешанным чувством. То ей казалось, что на светлом плесе между тенями барахтается в воде ее старший брат, а то вдруг Матвей представлялся ей маленьким сыном, нуждающимся в ее ласке, заботе и участии. Потом она вспоминала, что это же совсем чужой человек, которого она узнала всего несколько дней назад, да и видит его только вечерами и всего по нескольку минут. Она спросила себя: «Почему же я так волнуюсь за него, когда он уходит на аэродром? Я знаю всех летчиков и командиров в лицо и по имени, но мне становится страшно, если я начинаю думать, что он сегодня не придет. Каждый день в их общежитии появляются все новые свободные постели, а сердце и думы возвращаются к Матвею. Почему он мне стал роднее других? Почему мне кажется, что я знаю его с самого детства?»

— Матвей! Хватит уже, а то простынешь.

— Пока не холодно. Ох и хорошо, будто заново родился!

— Вылезай быстро! Уже поздно.

Когда Матвей подошел, Светлана сидела к реке спиной.

— Света, я готов. О чем ты задумалась?

— Смотрю, как всходит луна. Вот давеча ты кричал: «Ох и хорошо, как заново родился». А что мы помним о том, как родились? Говорим эту фразу часто, а если вдуматься, так полная бессмыслица: никто не помнит, как он родился и что он чувствовал в это время.

— Ну, уж это критиканство.

— Почему? Просто я так думаю. А виновата в этом луна. — Матвей сел рядом.

— Луна?

— Восход для нас ее рождение. Сейчас она огромна, а поднимется над горизонтом и примет свой обычный вид, как по размеру, так и по внешности. Человек же родится беспомощный и малюсенький, хотя, наоборот, его возможности огромны. Луна взошла по своим законам. Человек родится тоже по своим законам, но каким светилом будет он на небосводе своей жизни: великим или неизвестным, сильным или слабым, счастливым или несчастным — никто при рождении сказать не может… Да еще эта война. Где сейчас тату и Микола? Живы ли? Говорят: «На роду написано». Разве тем, кто сейчас находится на фронте, было заранее определено, что ему надо будет воевать, быть убитым или остаться живым?

— Если в это поверить, то надо верить в бога или еще в какую-нибудь чушь. Вот, например, у нас никто не хотел брать самолет с номером тринадцать, говорят — «чертова дюжина», «несчастливый номер». Разобрали все самолеты, пока я был дежурным по части. А когда освободился и пришел на аэродром, то остался свободным только этот тринадцатый номер. И пришлось его брать, хотя, откровенно скажу, мне тоже не хотелось. А теперь думаю, может, меня и самолет не бог, а черти берегут?

Света улыбнулась:

— Ну, Матвей, это все выдумки. Пойдем домой, а то уже поздно. Тебе надо отдыхать.

— Да я успею.

— Нет-нет! Если ты не выспишься, я буду еще больше волноваться и ругать себя. Лучше пойдем.

Светлана встала, Матвей уловил колебание теплого воздуха, нагретого и настоянного запахом ее тела, и удивился неожиданно появившемуся желанию обнять и поцеловать девушку, а потом испугался этой мысли, подумав, что обидеть человека легко, но оправдаться перед ним и своей совестью будет трудно.

Шли молча. Их захватило величие восхода луны, которая, накалившись до оранжевого свечения, уже подняла свой диск над горизонтом. Неслышное движение тепла от земли вверх размывало четкость ее круга, а далекие нити облаков черными штрихами разрезали чуть дрожащее тело светила на самые неожиданные и все время меняющиеся дольки. Луна поднималась все выше, цвет ее непрерывно менялся от оранжевого к бело-голубому, а лучи, освещавшие землю, становились холоднее. Небо стало черным, а на нем ярко, холодно мерцали в беспорядке разбросанные фонарики звезд. Наконец воздух и все вокруг засияло бело-голубым леденящим светом. И хотя было еще тепло, но уже не верилось, что прошел день с его горячим и ослепительным солнцем, с зеленью травы, золотом пшеничного колоса и щебетанием птиц.

— Матвей, это как колдовство. Все изменилось за какие-то минутки. К добру или к несчастью эта дикая и холодная красота лунной ночи?

— Мне думается, что к добру. На это надо надеяться, в счастье верить и за него бороться.

— Да-да! Мама и я, мы надеемся и верим сразу обе и каждая в отдельности.

Она взяла Матвея за руку у запястья, и он через гимнастерку почувствовал ее горячие пальцы и ладошку. Ему было приятно прикосновение Светы, и он шел осторожно, стараясь идти в ногу, чтобы не спугнуть ее ласковость. Они уже прошли весь поселок, но почти не видели домов, деревьев, заборов и дороги, а плыли в лунном сиянии, как по морю, не чувствуя под ногами земли.

Хата Светы появилась неожиданно для них, а они, обескураженные этим, остановились у калитки и растерянно посмотрели друг на друга. Преодолев смущение, Матвей растерянно взял руки Светы в свои, привлек ее к себе. Девушка доверилась и прижала свой лоб к его груди. От волос струился услышанный им на реке теплый запах жизни. От нахлынувших чувств земля под ногами Матвея словно бы качалась. А потом Света подняла голову, и он увидел ее огромные глаза прямо перед своими и так близко, что от неожиданности отпрянул назад. И тут ему чем-то обожгло щеку, а когда он понял, что это поцелуй, девушки с ним рядом не было. Она стояла за калиткой.

— Матвеюшка, надо идти спать.

— Света!

— До свидания. Иди отдыхай. Я буду ждать тебя всегда.

— Света, но я не хочу уходить. Это несправедливо.

— И я не хочу. Но надо. Уже поздно.

— Спокойной ночи, Света-цветик.

Матвей подчинился. Щека горела, словно от ожога. Взволнованное сердце радостно и громко стучало в груди. Забыты были все невзгоды, хотелось петь, но он сдержал себя.

Второй поцелуй! Матвея никто и он еще никого не целовал. А из детства сохранил в памяти только один поцелуй матери при встрече после долгой разлуки. Он не знал, кто в жизни счастливей: тот ли, который от частых поцелуев не знает им счета, или он, уральский парень, которому достались в жизни лишь три поцелуя.

…Осипов пришел в общежитие, разделся и лег. Хотя уснуть не мог, и это не расстраивало его. Тихая радость тоже была отдыхом. Ему, молодому и сильному, сейчас спать было и не обязательно. Он вспомнил весь сегодняшний вечер, снова пережил счастливую волнующую необычность. Немного обиделся на себя за то, что не решился поцеловать Свету, а потом сказал себе шепотом: «Молодец, и правильно сделал». Затем почти бездумно закрыл глаза и попытался уснуть, но тут кто-то вошел в комнату, кашлянул:

— Пилоты, пора вставать… — Матвей узнал голос начальника штаба полка.

Митрохин все же решился на пробу новой тактики. Однако после вынужденной посадки, а может быть, и оттого, что пришлось пережить в последнем вылете, спина болела. Радикулит донимал по-настоящему. Поэтому не он, а комиссар повел утром в бой оставшуюся в полку сборную эскадрилью. Выруливая для взлета, Мельник с грустью осмотрел пустой аэродром и вспомнил Киев и Днепр сорок первого. Последний вылет Наконечного, смерть Чумакова. Проводы Русанова при развернутом полковом знамени и прощальные рукопожатия с убывающими в другой полк.

Воспоминания и сравнения прошлого с настоящим испортили ему настроение — желание лететь пропало. Но он переборол себя и, пока летчики устанавливали за ним свои самолеты для взлета, немного успокоился, рассудив, что теперь с ним идут опытные бойцы, поэтому больше шансов вернуться с победой. Сегодня у них все новое: высота полета, боевой порядок, способ атаки и маневрирования. А главное, это все неожиданно для противника.

В воздухе волнение улеглось. Не относящиеся к полету мысли ушли, и Мельник уловил в себе обычный деловой ритм. С ними сейчас были истребители, которые зигзагами ходили над «илами». Это еще больше укрепило в нем уверенность в благополучном исходе полета.

Триста метров, на которых он вел свою группу, представлялись ему большой высотой. Казалось, что его сейчас видят за добрую сотню километров, и у него в голове боролись два мнения — лучше или хуже? Впереди появились дымы войны, и комиссар перевел группу в набор высоты.

В наушниках шлемофона послышался щелчок (кто-то включил передатчик), а за ним и голос командира истребителей:

— Вы что, низом не пойдете?

Мельник ответил:

— Нет, работать будем с пикирования. Если обстановка позволит, сделаем два захода. Пошли вверх!

— Ладно. Вам и нам будет лучше. А то у земли уже все животы ободрали.

На тысячу метров ниже самолетов показалась линия фронта. Огня с земли не было. Наверное, немцы не разобрались, чьи машины над ними, или посчитали, что нет необходимости стрелять, раз их не бьют. Земля спокойно плыла навстречу, а хорошая видимость позволила Мельнику еще издали заметить определенную ему для штурмовки дорогу. В десяти километрах от линии фронта она была сплошь занята войсками, которые шли на восток тремя колоннами.

Комиссар перестроил самолетный клин в пеленг и приготовился к атаке. Но немцы опередили его, поставив между ним и собой стену заградительного огня. Начинать пикирование было рано, и Мельник повел самолеты выше разрывов. До начала атаки еще оставалось несколько секунд. Осмотрелся. В воздухе только свои, «илы», четверка «лаггов» сзади и выше его летчиков. Он остался доволен обстановкой и вновь бросил взгляд вниз. Теперь уже никакой огонь с земли не мог заставить его свернуть с курса. Мельник нажал кнопку передатчика, выждал, пока лампы нагреются.

— Атака по дороге! Прицеливание самостоятельное! Второй заход правым разворотом! Пошли!

Комиссар ввел самолет в пикирование и про себя отметил, что времени на прицеливание из такого положения уйма, все видно, особенно зенитные пушки. Нажал для острастки пару раз на пулеметные гашетки, а потом, когда дорога пришла на угол сброса, отправил бомбы немцам на голову. Снижаться дальше было нельзя — бомбы с мгновенным взрывателем, и он вывел машину из пикирования. Посмотрел через правое плечо назад: «илы», косо перечеркнув небо и горизонт, углом шли к земле, зенитного огня не увидел. И когда последний сбросил бомбы, Мельник дал мотору полные обороты и полез вверх. Самолет карабкался на высоту, а он перенес взгляд в левую форточку, но ничего не увидел. Крыло и кабина закрыли почти все небо. Земли же не было вовсе. С этой стороны он и его летчики были слепыми.

— «Маленькие», смотрите слева по развороту, а то нам ничего с этой стороны не видно.

— Смотрим. Давай поторапливайся, «худые» появились.

— Далеко?

— Если покруче разворот — успеем.

Мельник посмотрел вправо, но «илов» не увидел. Взглянул в заднее бронестекло, они шли у него в хвосте, чтобы не отстать. Да, так и им, и ему было удобнее маневрировать… Вновь в прицеле появилась дорога, в дыму и огне от сброшенных бомб.

— Атака! Уход змейкой! «Маленькие», прикройте замыкающих!

— Давай-давай! Поможем!

Пошли в ход эрэсы, пушки, пулеметы… А потом начались многократные развороты, именуемые змейкой. Он был спокоен за летчиков. Знал: опытные пилоты не оставят без защиты впереди идущего, а его главная задача все время идти встречным курсом к последнему. Развернув свою машину носом на замыкающего, взглянул на этажерку: «илы» внизу. «Лагги» чуть выше замыкают их кордебалет. «Мессершмитты» вверху и ныряют, атакуя по очереди то одного, то другого. Наблюдая за боем и руководя им, Мельник понял, что немецкие летчики боятся попасть кому-нибудь в прицел и поэтому огонь ведут с больших дистанций и углов пикирования. Это уже выигрыш.

Наконец Мельник выбрался на свою территорию. Ме-109 отстали, а «лагги» «закричали», что нет горючего, и сразу пропали — ушли на посадку.

На душе у комиссара был праздник: бой остался позади, удар по колонне получился, все возвращаются назад. Пусть мы ни одного не сбили, но перед нами стояла другая задача. А раз так, то это уже победа.

Ему было жарко, Фрол Сергеевич откатил назад сдвижной фонарь, поставил его на стопор. В кабину ворвался свежий воздух, дышать стало легче. Оглянулся на товарищей. Пилоты, сделав то же самое, отдыхали. Открытие фонаря — нарушение. Но промолчал, тем более что первым нарушителем оказался он сам. Немного отдышался, захлопнул фонарь и посмотрел назад — самолеты шли с закрытыми фонарями.

Улыбнулся весело:

— Молодцы, спасибо!

Радость успеха не могло омрачить и ранение Ловкачева в голову. Действительно, сегодня всем сопутствовала удача. Рослый летчик сидел в кабине высоко, и осколки снарядов от задней наклонной бронеплиты бензобака рикошетом вошли в щель фонаря и попали в кабину. Мельник радовался: «Жилистый парень! Надо же такому быть — располосовало голову в двух местах, а он не упал и не жаловался. Выправляется!»

Спросил:

— А как ты терпишь?

— А что делать? Жить захочешь, вытерпишь, может, и больше.

— Ну-ну. Я очень рад за тебя. Спасибо за терпение, а теперь давай на перевязку.

После доклада и разбора, когда остались втроем с командиром и начальником штаба, Мельник в раздумье спросил Митрохина:

— Как докладывать о новой тактике будем?

— А чего о ней докладывать. Из пушек, пулеметов и эрэсов по земле разве можно по-другому как-то прицельно стрелять, кроме пикирования или планирования? Нет, нельзя. Надо идти носом вниз, а хвостом держаться за небо. Но для этого нужно сначала набрать высоту. А где ее набирать? В приказах, в боевом уставе не сказано.

И командир засмеялся, довольный своей изворотливостью, юмором, возвращением Ловкачева и тем, что сегодня первый вылет получился как нельзя лучше.

Для Осипова и еще троих летчиков отдых оказался коротким. Нужно было снова идти в бой. Цель та же — колонна. Матвей понимал, что теперь их туда так просто не пропустят. Поэтому, получив задание, спросил у Русанова:

— Как вы думаете, что сейчас лучше? Поставить на бомбы замедление и бросать с бреющего или повторить с пикирования?

— Я думаю, мелкого огня там очень много. Давай сверху, только повнимательней, чтобы истребители раньше времени не поймали.

— Постараюсь.

Матвей шел к самолету с тревожным чувством. Его машина с чертовой дюжиной на фюзеляже в последнем вылете была побита и теперь стояла на ремонте. Лететь же на чужой явно не хотелось. Он спрятал от других свою тревогу, но сам себя спросил: «Что это — привычка или суеверие?» Усмехнулся и решил ответа на «или» пока не давать. Беспокоил и малый состав группы — две пары. Что ими можно сделать? Ни воздушного боя с толком не провести, ни по земле ударить с чувством. Однако силы в полку были на исходе, а пехота требовала помощи. Надо было лететь.

Линия фронта последние дни вплотную приблизилась к аэродрому. Полет на задание стал занимать всего двадцать минут времени. Двадцать минут, если удастся проскочить зенитные завесы и фейерверки, а потом обмануть немецких истребителей.

Петров оказался уже на самолете Русанова, который выделили Матвею, — пришел проводить в полет. В полку сложилась традиция, что летчика в бой всегда провожает свой техник. Поэтому техник Русанова, доложив Осипову, что самолет готов, отошел. Он стоял у крыла, ревниво наблюдая за происходящим в кабине самолета, готовый помочь, если в том появится необходимость.

— Командир, ремнями поплотней притянись. Застегни нагрудный ремень. Что мы — зря его делали? — сказал Петров.

— Давай твой ремень. Чем черт не шутит.

— Черт не черт, а в случае чего лоб о прицел не разобьешь.

— Ну, все, давай запуск.

Осипов оказался над аэродромом истребителей неожиданно, так как иначе их поведение объяснить он не мог: четверка штурмовиков выполнила один, второй, третий круг над ними. Но никто на сопровождение не взлетал. Наконец в наушниках послышалось:

— Хватит ходить, давай ложись на курс. С тобой пойдет пара.

— Хорошо. Тогда поехали. Цель старая.

Матвей посмотрел на аэродром: две пыльные ниточки, тянувшиеся по земле, оборвались, а на их конце, как две иголки, заблестели зеленью остроносые истребители.

— «Маленький», твой позывной?

— Сто пятнадцатый и Сто двадцатый.

— А мой — Семьсот девятый.

— Ладно. Как пойдем: верхом, низом?

— Бомбы без замедления.

— Понял.

Подготовка к совместному полету и бою была закончена. Будущий успех или поражение теперь определялись многими составляющими. Выход на цель и прорыв через зону огня лежали полностью на совести Осипова. Успех же в воздушном бою определится соотношением сил противников, единством действий летчиков и умением разгадать замысел врага. Свой план боя может оказаться несостоятельным, и тогда потребуется экспромт, импровизация с той лишь принципиальной разницей, что нотными строчками на небесном полотне будут пушечные и пулеметные трассы, а вместо нот на них — самолеты.

Жизнь и смерть встретятся в контрапункте, и может оказаться так, что заключительным аккордом этой какофонии войны станет удар одного или нескольких самолетов о землю. И гибель каждого из них воспримется солдатами, всеми, кто увидит падающий самолет, по-разному: будет падать самолет с крестом — ликующая радость вызовет непроизвольный крик «Ура!», придаст новые силы красноармейцу; упадет самолет с красными звездами — фашистская сторона испытает чувство удовлетворения и с еще большим остервенением полезет вперед.

Победа или поражение, жизнь или смерть, печаль для одних и радость для других — реальная дикость войны — сейчас летела на группу Осипова со скоростью около ста метров в секунду. И если бы летчики не несли сейчас в своих сердцах уверенность в победе и надежду на жизнь, любовь к Родине и ненависть к врагу, которые утверждали в них жизнь, то вряд ли нашлись бы у них силы переступить огненную черту.

…Линия фронта. Она вновь сдвинулась на восток и теперь своим острием перерезала железную дорогу, идущую из Волчанска на Купянск. Горели хаты и скирды старой соломы, горели машины, а местами и сама земля. Дым сносило к югу разноцветными хвостами, которые вдали от огня растрепывались ветром вширь, становились прозрачными, и сквозь них было видно, что делается внизу. К фронту тянулись вдоль дорог пыльные шлейфы.

Матвей, осмотревшись вокруг и убедившись, что в воздухе врага близко нет, добавил скорости и пошел наискось через пылящие дороги. На глаза попалась речушка с двумя рядом стоящими мостиками. Западный берег был запружен войсками, которые подходили быстрее, чем переправлялись.

Немцы тоже увидели самолеты и открыли заградительный огонь, пытаясь сбить их с курса.

Матвей положил группу в змейку, а сам лихорадочно думал, что делать: бить мосты или войска? Мосты соблазнительнее. Но если не попадешь, бомбы уйдут впустую. Лучше войска, тут промаха не будет.

Приготовились. Бомбы серией на войска. Проскочил еще один огненный частокол и пошел в пикирование. Бросил быстрый взгляд назад: «илы» висели рядом, опустив свои железные носы к земле.

И снова глазами в прицел: машины и танки быстро росли в размерах. Наконец угол прицеливания и высота сброса совпали.

— Приготовились! Бомбы!..

Вышел из атаки, дал мотору полную мощность и боевым разворотом вверх, чтобы ударить по фашистам еще раз.

— Семьсот девятый, закругляй. Я тебе помочь уже не могу. Со мной четыре «шмитта».

— Не вижу. Теперь уже надо доделать атаку.

— Смотри, подо мной еще четыре, на тебя пошли.

Матвей посмотрел, но «мессеров» не увидел. Если немцы не ждут от них новой атаки и построят свой маневр на их уход, то он успеет без помех выполнить вторую атаку.

Передал:

— Разворот покруче. Залпом все эрэсы, потом к земле и змейку парами. — Снова посмотрел назад: не видно сверху. Подумал: «Плохо. Если они сзади и под нами, побьют на пикировании или при выходе из него».

Впереди показалась дорога, и он повел штурмовиков вниз. Прицеливаясь, Осипов отметил про себя, что огня с земли нет, значит, «мессершмитты» где-то рядом.

Но сделать что-либо по-другому было уже нельзя. Теперь все решали секунды. Переставил прицел на стрельбу, дал залп из всех видов оружия. Взвизгнув, словно огненный бич, ушли эрэсы, зарычали пулеметы, загрохотали пушки. Самолет от их работы дрожал. Начал вывод из атаки, и в это время чем-то гулко ударило сзади. Смотреть назад было некогда. Резкое движение ногами, и машину юзом вынесло из очереди в сторону.

— Ниже к земле! Я пошел верхом направо.

Он положил самолет в разворот и оглянулся. Вторая пара целая, а он один. Еще круче разворот. Напарника нет, а на хвосте четыре «мессера»: двое за ним и двое за ведомыми. Вторые оказались перед ним боком, но прицелиться Матвей не успел. Дал длинную очередь. Немцы дрогнули и вышли из атаки. Теперь быстрее влево. Но сзади опять хлестнуло. «Пока жив!» И снова наискось к Осипову неслись два штурмовика и пара «мессеров» за ними. Он почти в лоб открыл огонь. Немцы отвернули. А теперь разворот в обратную сторону! Не разворот, а дикость! Руль поворота ногой до отказа — и самолет каким-то немыслимым пируэтом занес хвост в сторону и понесся в новом направлении, а очередь врага — мимо. Еще раз вышел в лобовую. Поймал-таки одного «109-го» с большим упреждением в прицел и с остервенением нажал на все гашетки. «Мессершмитт» неуклюже дернулся, перевернулся животом вверх, точно оглушенная рыба. Сзади показалось пламя.

Осипов на какой-то миг засмотрелся на горящего и сразу был наказан: в «ил» впились огненные струи. Машину затрясло и потащило вверх. Матвей отдал ручку от себя — никакого эффекта. Тогда он убрал обороты мотора, самолет стал выравниваться. И тут только до него дошло, что управление перебито. Сообразил, а «ил» уже шел носом к земле. Осипов сунул сектор газа вперед: мотор взвыл, и нос начал подниматься. Еще одна очередь сзади. Земля совсем рядом. Дал мотору форсаж, и «илюха» послушался: в лобовом фонаре кабины показался горизонт. Подсознательно отметив, что до земли метра два-три, он выключил мотор. Все. Что будет? Повезет или нет? Матвей бросил ручку управления — она теперь не нужна. Уперся руками в головку прицела и приборную доску. Потянулись длинные-длинные секунды. «Ил» вновь начал опускать нос и пошел к земле.

Мгновение! Какое оно было? Матвей не видел.

Глаза Осипова закрылись помимо его воли, и он полетел вперед. Удар он «услышал» и «почувствовал» позже, когда его окружали темнота и жужжание гироскопических приборов в кабине. Они и «разбудили» его. В голове шевельнулась мысль: «Жив?.. Где я?»

Наконец Матвей разобрался, что он не перевернулся и лежит под приборной доской, раз нос упирается в ножную педаль управления рулем поворота. Привязные ремни лопнули, и его сюда засунуло. Уперся руками о колонку, в которой вращается соединительная тяга педалей, и боком выбрался на пилотское сиденье. Огляделся. Темнота в кабине усиливалась оттого, что фонарь был залеплен землей и засыпан травой. Расстегнул замки парашютных лямок, сбросил их с плеч, освободился от ножных обхватов и стал ощупывать себя: искать, где поломаны ребра и кости ног. Сначала действовал осторожно, а потом стал простукивать себя безжалостно и с удивлением… Нигде боли и хруста не слышал и все более убеждался — кости целы.

Решил выбираться из кабины. Сунул полетную карту за голенище сапога, вытащил из кобуры пистолет и прислушался. Стреляли, открыл форточки: стало слышней и видней. «Раз стреляют, значит, где-то свои рядом». Осипов огляделся: степь, никого не видно. Стреляли с двух сторон, но не в него. Посидел, слушая бой, и понял, что оказался он на «ничьей» земле, а раз так, то скоро им заинтересуются фашисты. «Надо уходить. Куда?..» Посмотрел на приборную доску: компас показывал, что нос самолета направлен на восток. Там должны быть и свои. Решил открывать фонарь рывком и сразу через борт вываливаться на остаток крыла, а с него скатываться под мотор. Сделать это надо было быстро, чтобы не подстрелили.

Скорчившись, сел с ногами на сиденье. Напрягся весь. Приготовился. Обеими руками взялся за рукоятку открытия фонаря и сильно дернул ее на себя, рассчитывая одним движением откатить фонарь назад. Но… Ручка отошла, а фонарь ни с места. Рванул что было силы. Рукоятка оборвалась, а фонарь не сдвинулся. «Заклинило!.. Придется вылезать по-змеиному. Ударился о землю на скорости километров триста пятьдесят. От другого самолета и от меня собирать бы было нечего. А тут фонарь заклинило, а кабина и я — целы. Чудо!» Сунул руку в форточку, за ней плечо и голову… Поторопился — другое плечо не проходило. Как улитка, втянул себя обратно в кабину. «Надо попробовать по-другому». Снял ремень с кобурой, вложил в нее пистолет и отправил снаряжение и шлемофон наружу. Примерился еще раз и полез в форточку боком сразу двумя руками вперед. Высунул их до локтей, вытянул вдоль, сколько мог, сцепил пальцы в замок, чтобы зажать покрепче меж руками голову, и стал протаскивать себя дальше, упираясь ногами в противоположный борт кабины, зная, что назад уже хода нет. «Протолкну голову и остальное пройдет. Когда фонарь делали, наверное, думали, чтобы человек мог пролезть».

Получилось, просунулся. Вытолкнул себя по пояс на воздух. Нашел ногами ручку управления самолетом, оттолкнулся от нее еще раз и вывалился наружу. Отдышавшись после тяжелой работы, пополз под мотор. «Только бы шальной пулей не убило и на минное поле не попасть. Теперь у меня с трех сторон враги: впереди, позади и снизу. Если выползу, еще повоюю…»

И тут услышал:

— Давай, летчик, давай. Только не торопись. Ползи плотнее. Сейчас мы тебя прикроем.

Над головой застукал «максим», а потом левее редкими очередями, как отбойный молоток, заработал «дегтярев».

Матвей не выдержал, приподнял голову, бросил взгляд вперед и метрах в ста пятидесяти увидел бруствер окопа. Это была уже жизнь… Глаза защипало, а горло сдавило так, что стало трудно дышать.

Светлану будто током ударило известие: «Матвей не прилетел!» Искра нервного потрясения молнией пронеслась от головы через сердце к ногам и оглушила ее. Бессмысленно смотрела она на Шубова, который продолжал говорить, но слов его не было слышно.

Борис же, увидев, как розовое лицо девушки заливает бледность, а широко открытые глаза смотрят куда-то мимо него, понял, что она сейчас его не слышит, и растерянно замолчал. Он стоял перед Светланой и не знал, что ему делать: уйти, побыть с ней, говорить о возможном возвращении Матвея или просто молчать.

Неловко переступив с ноги на ногу, Борис пожалел, что сказал о Матвее, и мысленно выругал себя за прямой ответ на ее вопрос. Только теперь, увидев, как огромные глаза наполняются слезами, он понял жестокость своих слов. Шубову стало стыдно перед девушкой, как будто бы его уличили сейчас в чем-то нехорошем. И он понял: нехорошее то, что он просмотрел отношения Светланы и Матвея и не увидел глубины их чувства. Светлана стояла вполоборота. На неподвижном лице не было выражения страдания, но слезы, заполнившие ее глаза, капля за каплей скатывались по щекам, оставляя мокрые дорожки.

Борис молча пододвинул стул, не говоря ни слова, взял Светлану за плечи и так же молча усадил. Потом принес воды, которую она безропотно выпила.

— Светлана, вы раньше времени не волнуйтесь. Еще, может, все обойдется.

— Не надо. Боря… Я пойду…

— Я провожу вас.

— Нет, нет. Я одна.

Светлана шла, как старушка, не поднимая и не сгибая ног. Борис, решив все же проводить, вернее, присмотреть за ней, шел в отдалении, стараясь в темноте не потерять ее из виду. И теперь, оставшись наедине с собой, он удивлялся своей житейской близорукости. Он вспомнил, как однажды она поразила его своей привлекательностью и ярко проявившейся на лице радостью. Он тогда шутливо обратился к ней:

— Светланочка, здравствуй! У меня такое впечатление, что внутри у тебя солнышко светит.

А девушка тоже шутливо ответила:

— Светит, потому что я Света, — и счастливо засмеялась.

Оказывается, то был свет любви, свет радости жизни, а он в ее ответе, кроме игры слов, ничего не увидел. И вот теперь оглушил ее горем. «Гибель Матвея тяжело ранила ее. Я — балда, нанес ей своей бездумностью тяжелую душевную рану».

«…Надо подумать…» Но в голове у Светланы была тяжелая пустота, которая вытеснила мысли, оставив какие-то их обрывки.

Калитка…

Крыльцо…

Двери…

Свет от лампы в глаза.

Мама у стола. Добрый и самый родной с детства человек.

Светлана подошла, молча опустилась на пол. Она охватила мамины ноги и молча положила голову на колени. И тут девушку обожгла боль непоправимой утраты.

— Ма-мо! Ой, лихо мне!

И женщина — мать солдата, жена солдата — испугалась. Сердце куда-то упало вниз, а потом бросилось вверх и тревожно застучало.

— Доча? Что случилось, родная? — прошептала она. — Микола? Тату?

Она попыталась справиться с волнением, но голос дрожал.

— Говори скорее, что случилось, а то сердце разорвется.

— Матвей не вернулся. Улетел на задание и не прилетел.

В голове матери тугими толчками забилась мысль:

«Не то, не то, чего испугалась. — А потом: — Что ты, сумасшедшая баба? Дочь плачет. Парубка убили, а тебе не то. Ведь беда случилась».

Сказала вслух:

— Света, может, он живой? Может, только самолет?.. Приходили же другие пешком, приезжали машиной, кто в госпиталь попадал. Сама же говорила.

Мать положила руки дочке на голову и стала гладить, перебирать волосы. «Пусть поплачет, облегчит душу… Парубок был хороший, добрый да скромный, даже не верилось, что он на войне летает… Ох, дочка, дочка. Взрослая ты стала. Полюбила в несчастье, бедная ты моя горлица. Не став женой, овдовела».

…Светлана затихла. От матери шло тепло и спокойствие, тихая уверенность и надежда. Натруженные руки ее были легкими, нежными и такими домашними. И показалось ей, что она вновь маленькая, что нет никакой войны и сейчас мама будет рассказывать сказку или говорить о том, что она сегодня делала и что еще осталось сделать…

Так и сидели, не меняя позы. Мать боялась вспугнуть наступившее успокоение. Пальцы, не торопясь, перебирали волосы, разделяли их на прядки, передвигали от одной ладони к другой. Ее руки сейчас жили самостоятельной жизнью, а в голове текли привычные мысли: «Где же Микола? Что с чоловиком? Живы ли? Так давно нет писем…» Она глубоко вздохнула.

Светлана подняла с колен голову и посмотрела в глаза матери.

— Доченька, вставай, родная, а то снизу холодом тянет.

— Ничего, мамо, не холодно… Как же теперь?

— Не торопи судьбу, надейся. Я, что ни день, одно думаю и надеюсь. Мне еще твоя бабушка говорила: «Не каждый, кто с войны не пришел, мертвый…»

Матвей попал в окопы к обстрелянным, знающим войну людям, которые не боялись смерти, но и не искали ее. Осипов хотел остаться на передовой, чтобы достать парашют из самолета, но комбат Ахмет Юсупов, воевавший с первого дня войны, уже выработал свои правила поведения.

— Знаешь, летчик, ты наш гость, и желание гостя — закон. Но у нас дела пехотные, а тебе надо в небе летать. Башка цела, кости тоже, живи сто лет, поэтому давай на вторую позицию и там передохни.

— Да я лучше с вами здесь до вечера повоюю. А стемнеет — сползаю к самолету.

— Ну, нет, дорогой. За желание помочь спасибо, но мы тут сами справимся, а то зацепит тебя ненароком шальная пулька или осколок, мы себе не простим этого. Нет, давай на отдых. Вот тебе сопровождающий. — Он показал на красноармейца.

Матвею пришлось подчиниться обстоятельствам. Капитан и летчик на прощание обнялись и по-братски поцеловались.

Вскоре Осипов оказался на командном пункте командира полка. Его поздравили со вторым рождением и вспомнили русское гостеприимство. Матвей, выполняя приказ старшего, в одиночестве выпил из солдатской кружки водку, закусил салом, хлебом и луком, запил теплой водой. Расторопный начальник штаба подготовил справку с полковой печатью, в которой говорилось о том, что они, наблюдая воздушный бой, видели, как Осипов сбил немецкий истребитель. Однако просьба Матвея разрешить ему остаться с ними до вечера, чтобы попытаться спасти парашют, ни к чему не привела. Командир полка был неумолим:

— Эх, летчик! Что теперь значит твой парашют, когда кругом все рушится, люди гибнут тысячами. Я за парашютом к самолету, вернее, к тому, что осталось от него, никого не пущу. Жертв и так хватает… Давай маршируй к себе на аэродром да бей немцев сверху покрепче.

Матвей согласился с этой житейской и солдатской мудростью:

— Хорошо, командир. Спасибо за гостеприимство, а если все же парашют будет у красноармейцев в руках, так смотрите на него, как на подарок. Шелку там много, пригодится.

— Вот это другой разговор!

…Вечерело. Небо успокоилось. Освободилось от самолетов. Затихли за спиной и артиллерийские громы — линия фронта осталась позади. Ежедневное недосыпание, дорожная сутолока, пережитые волнения и выпитая на передовой водка сделали свое дело. Матвею страшно захотелось спать. В стороне от дороги он увидел копну прошлогодней соломы. Разгреб ее до чистого желтого цвета и соорудил постель. Лег на спину, оглядел уже темнеющее небо и подумал: «Отдохну немного и по холодку пойду дальше». Он проснулся под утро. Хотел встать, но от неожиданной боли вскрикнул и удивленно остался лежать. Болело все: руки, ноги, спина.

«Что же случилось? Вроде бы и не замерз?» Он вспомнил вчерашний день и мгновение перед ударом о землю. Именно это мгновение, потому что самого удара он не ощутил от огромного нервного напряжения, ведь в этот миг решался вопрос жизни и смерти.

«Вот оно как. Напоминание, почему ты жив. Спасибо техникам за нагрудный ремень. А то бы…»

Матвей с трудом приподнялся и сел. Стал растирать себя. Став на ноги, отряхнулся, немного размялся и заковылял к ожившей по-утреннему дороге. Ступни, колени и мышцы ног, принявших через педали управления удар на себя, пронизывала острая боль. Кое-как добрался до перекрестка, где был регулировочный пост дорожной комендатуры, рассказал старшине, в чем дело.

…Через полчаса Матвей сидел в кузове полуторки вместе с ранеными. Машина быстро катила по пыльной дороге. Скоро должна была показаться речка Оскол, а за ней и аэродром полка. Откуда-то с востока послышался отдаленный гром, Матвей удивленно осмотрел ясное небо. Кто-то из раненых сказал:

— Опять где-то бомбят. Вот, сволочи, сыплют. Хоть бы наши им давали сдачи почаще да побольше.

— Даем сколько можем, — ответил Матвей, — да не всегда получается как надо и где надо.

Настроение у Осипова улучшалось, как у всякого путника, который после долгих дорожных мытарств предчувствует конец пути. Навстречу поднималось солнце, и Матвей, закрыв глаза, подставил ему лицо. Сквозь шум работающего мотора и погромыхивание кузова он услышал гул немецких самолетов. Еще не увидев их, Матвей определил, что самолетов много. Машина остановилась.

«Юнкерсы» летели метрах в пятистах от земли, а над ними ходили парами «мессершмитты». Воздух наполнился низким прерывистым звуком их моторов. Потом к чужому гулу примешался высокий и звонкий рев моторов И-16. Четыре «ишака»[7], лобастые, коротенькие, прижимаясь к земле, шли наперерез «юнкерсам». Вот они догнали строй немцев и враз пошли вверх, показав свои зеленые спинки, коротенькие закругленные крылья и скошенные под лепесток ромашки хвосты.

Сердце Осипова тревожно застучало в виски. Нервы напряглись, и он ухватился за борт кузова. «Глупость! Что они делают: смелость отчаяния или тупость самоубийцы? Лезут прямо под немцев. Сейчас на горке потеряют скорость, а „мессеры“ выше, да еще на хорошей скорости ходят. Пропадут „ишачки“ из-за своей бесшабашности. Беда! Вместо риска — авантюра!»

Матвей услышал выстрелы авиационных пушек, рычание скорострельных пулеметов ШКАС и ответное, дробное, волнообразное выстукивание очередей немецких пулеметов.

«Ишачки» снизу вверх проскочили строй последней семерки «юнкерсов» и, накренившись на правое крыло, опрокинулись на спину, блеснув на солнце синью фюзеляжа и крыла. «Мессершмитты», как испуганная стая воробьев, разлетелись в разные стороны, а потом, разобравшись в обстановке, бросились вниз.

Матвей, сжав зубы и кулаки, наблюдал за боем. В голове была только одна мысль: «Успеют или не успеют немцы выйти на дистанцию огня до того, как И-16 повторно атакуют „юнкерсов“?» Осипов понял замысел командира своих истребителей. Его тактика основывалась на внезапности. Он собирается вести оборонительный бой только после удара по основной группе. «Ишаки» открыли огонь раньше, чем «мессершмитты», и, закончив атаку, «нырнули» под бомбардировщиков. Немцы за ними. Матвей стучал рукой по борту кузова и кричал: «Разворот! Разворот вправо! Разворот круче!»

И его словно бы услышали. Юркие коротышки круто легли в разворот. Но враги все же успели дотянуться до них своим огнем. Рокот немецких пушек еще не закончился, а один И-16, вспыхнув оранжевым пламенем, кинулся вверх. Дыхание у Матвея остановилось: «Убит или сам тянет?..» Самолетик все больше и больше задирал нос кверху и закручивался на правое крыло, а за ним хищно тянулась пара «мессеров». Наконец И-16 лег на спину, и из него выпал черный комочек. Длинные секунды ожидания, и вот на солнце блеснул белый шлейф шелка, а потом раскрылся серебряный зонт парашюта. Только теперь Матвей выдохнул, смог видеть и слышать остальное. Тройка И-16 в сумасшедшем вираже носилась друг за другом, выше их шестерка «мессеров» ходила парами и выбирала выгодный момент для удара. Там, где свои истребители сделали первую атаку, поднимался к небу столб черного дыма — упал «юнкерс». Горящий И-16 врезался в землю, летчик на парашюте приземлился, а девять самолетов продолжали свою двухъярусную карусель. Изредка параллельность вращения нарушалась, немцы пикировали на истошно ревущих моторах наших истребителей. И тогда один или сразу два коротеньких торопыги устремлялись на пикирующих, которые тотчас прекращали атаку и снова взмывали вверх.

— Ну что, летчик, выкрутятся твои хлопцы? — спросил раненый сержант.

— Если горючее есть, то, может, и обойдется. Немцы, по моему расчету, должны раньше уйти. Они же с задания. Это наших и выручит.

Вскоре «мессершмитты», перестроившись клинообразной шестеркой, исчезли в голубом мареве неба.

«Ишаки» сбавили обороты моторов — звук их работы понизился, ослабел. Они успокоенно сделали круг над районом боя, снизились над местом приземления своего товарища и ушли на восток.

А на дороге был праздник. «Дорога» считала бой выигранным. Хоть и маленькая, но все же победа. И хотя до летчика, приземлившегося на парашюте, было не менее трех километров, многие устремились туда. Матвей был бы рад тоже броситься вперед, но машина тронулась. Он не стал спрыгивать, не мог: ноги болели.

Через час машина уже спускалась с холмов правого берега Оскола. Под кручей дорога упиралась в понтонный мост через реку, берега которой буйно заросли ракитником и кустами. За ней старицы, луг, утопающие в зелени садов белые хаты и красная школа, их общежитие. А дальше виднелись две железнодорожные станции и между ними аэродром, на котором стояли самолеты.

Но тут радость сменилась тревогой: южная станция подозрительно дымилась, и постройки около нее выглядели как-то необычно. Осипов понял, что станцию недавно бомбили. И тут уловил связь между последними событиями: далеким громом среди ясного неба, двумя группами «юнкерсов», идущими с востока воздушным боем у него над головой. Шофер не торопясь вел полуторку вниз, отчего берега Оскола как бы поднимались вверх, закрывая окружающее, и Матвей не успел увидеть домик, в котором жил самый дорогой для него человек.

Неизвестность волновала все больше. Хотелось бежать туда, где среди зелени вишен и яблонь стояла хата Светланы. Однако нужно было сначала явиться в штаб, доложить командиру полка о своем последнем вылете. Ему еще предстояло отчитаться за потерю ведомого летчика. Неизвестна была ему судьба летчиков второй пары «илов», хотя пехота и говорила ему, что ведомые им летчики ушли в тыл. Хотя за ними крутились два немецких истребителя, но настойчивости особой в атаках «мессершмиттов» они не наблюдали. Вдруг его обвиняют в этом? И чем ближе был аэродром, тем тревожнее становилось на сердце. Чувство вины за неудачу в последнем вылете заслонило радость возвращения. Осипов задумался и не заметил, как машина подошла к шлагбауму, перекрывающему въезд на аэродром.

— Летчик, приехали!

— Да-да. Это мой аэродром. Спасибо за помощь… Счастливой вам дороги!

Как только Матвею открылось поле аэродрома, он сразу посчитал самолеты своей эскадрильи: на стоянке было четыре «ила». Не хватало только потерянных в его вылете.

Ноша виновности, давившая на совесть, чуть полегчала.

Доклад о результатах вылета Митрохин слушать не стал, сказав: «Летавшие с тобой пилоты отчитались за тебя и за себя; видели, как твоего напарника сбили зенитчики в начале пикирования. Обвиняют себя за отставание при маневре на повторную атаку цели: выход из атаки головной пары прикрыть не успели. Истребители же повторный заход на цель не обеспечили. Сообщили, что ведут бой. Между прочим, из того боя „лагг“ один домой тоже не вернулся».

Митрохин прочитал докладную командира стрелкового полка о том, что они наблюдали воздушный бой трех «илов» с четырьмя «мессершмиттами», в котором ведущий группы сбил один немецкий истребитель. Улыбнулся:

— Ты, Осипов, похож уже больше на истребителя. Одним словом, специалист по «мессершмиттам»… Поздравляю. А теперь иди к Ведрову. Пусть доктор тебя хорошенько посмотрит. Счастливый ты! Выдержать такой удар. И пришел на своих двоих… Чудо! В твою и нашу пользу.

Когда Осипова отдали доктору, комиссар полка, потирая руки, радостно заявил:

— Конечно, теперь мне могут и не поверить, но я очень надеялся, что он вернется.

Митрохин посмотрел на присутствующих начальников:

— Мы всегда надеемся на возвращение, и твое желание не ново.

— Дело не в желании. Я техника расспрашивал, как Осипов готовился к вылету. Петров рассказал все, а потом говорит: «Товарищ комиссар, командир так привязался, что он из ремней ни в коем разе не выскочит». Вот я и ждал его.

— А что же молчал?

— События такие торопить нельзя. Пусть теперь он про эти ремешки, которые ему жизнь спасли, и расскажет всем летчикам.

Выйдя от командира, Осипов попал в руки к Ведрову. Полковой врач с пристрастием осмотрел и ощупал его. Не найдя ничего, кроме растяжений и ушибов, он перебинтовал ему ступни ног и решил отвезти его в госпиталь. Но Матвей уговорил Ивана Ефимаовича оставить его в части. Очень хотелось встретиться со Светой и оставшимися в живых товарищами.

Однако в школе было пусто. Светланы на работе не оказалось. Матвеем овладело тревожное желание немедленно увидеть ее, и он заковылял по знакомой улице.

Остро пахло пожарищем, едким, дерущим горло дымом сгоревшей взрывчатки и еще чем-то зловонным.

Повернув за угол. Осипов остановился пораженный и растерянный. Ноги вросли в землю. Перед ним было то, что раньше называлось улицей, а теперь не имело названия. Крупные бомбы сделали свое дело: поваленные деревья, какие-то дымящиеся обломки, горы вывороченной земли, а подальше закопченная станция с темными обгоревшими вагонами, между которыми сновали люди. Надо было идти. И он пошел.

Когда ноги Осипова оказались на бруствере рыхлой земли, окаймляющем воронку, он вспомнил, что есть еще погреб. «Где же он?..» Нашел погребок. Вход забросан свежей землей и обломками саманного кирпича. Матвей спустился по ступенькам вниз, но никаких признаков жилья в погребе не нашел. Он вылез наверх и решил поискать кого-либо из соседей. Осмотрелся и только теперь увидел в конце разбитой бомбами улочки группу людей. Женщины, мужчины и ребятишки разбирали завалившуюся хату. Светы и ее матери среди них не было.

Железнодорожник, видимо старший команды, пошел навстречу:

— Здравствуйте. Кого командир ищет?

— Двух женщин. Вон там хата стояла.

— А кто вы им будете?

— Хороший знакомый.

— Плохи твои дела, товарищ летчик. Нету их совсем. Бомба прямо в дом угодила.

— Может, ушли куда?

— Нет, мы проверяли. Все, что можно было сделать, уже сделали. Помощников тут…

Выяснять подробности не имело смысла. Матвей повернул обратно. Едва передвигая ноги, он шел по земле, опаленной взрывами и обагренной кровью ни в чем не повинных людей. С горечью смотрел на воронки могилы и видел из сложенных деревьев и заборов кладбищенские кресты.

Прилетели две вороны, и их появление больно резануло по сердцу — почуяли смерть. Осипов взял палку, бросил в них. Птицы поднялись и бесшумно перелетели на другое место. Тогда он вытащил пистолет. Вороны, видимо, уже были знакомы с этим предметом, поднялись и полетели к станции. Ветерок донес до уха от ближней воронки какое-то бормотанье. Матвей подошел ближе и увидел на дне ее женщину в светлом, испачканном сажей и землей, порванном по подолу платье. Она перебирала скатывающиеся к ней сверху комочки земли и непрерывно и быстро говорила: «Детки, где вы? Идите скорей ко мне…» Матвею стало трудно дышать. Бессильный помочь этой раздавленной горем женщине, он пошел дальше, и ноги вновь привели его к тому месту, где земля была разворочена самой кровавой для него воронкой.

Обессиленный, Матвей сел, и тишина окружила его со всех сторон… Он не помнил, думал ли он о чем-нибудь. Время текло помимо него. Может быть, приходили люди, но он их не видел, а они по-житейски были мудры и не мешали ему.

Потом он услышал звук работающего мотора, погромыхивание и дребезжание кузова. Из-за поворота показалась видавшая виды санитарная машина. Подъехала и остановилась. Подошел Ведров:

— А я тебя ищу…

Положил руку на плечо, потом достал папиросы и молча дал закурить…

— Кругом теперь столько горя… Ты потерял и знаешь где. А я даже не знаю.

— Иван Ефимович, как же так? Почему?

— Мы с тобой солдаты. Надо ехать. Смотри, уже день к вечеру покатился. Приедем, я тебя еще раз ощупаю. Да и корсет надо тебе соорудить из брезента. Ходить, да и летать через денек-другой в нем будешь. Позвоночник беречь надо. Не пойму, как ноги и ребра твои выдержали. Я ведь был судмедэкспертом. Чего только не насмотрелся и всегда удивлялся, каким может быть крепким и сильным человек, но и, наоборот, до обидного слабым и уязвимым.

Никто Осипова в полку не ругал. Его появление было для всех приятной неожиданностью. По докладу прилетевших домой летчиков, Матвей «приказал долго жить».

Но и вернувшихся с задания «не казнили»: они сразу доложили, что не успели сорвать атаку немцев на ведущую пару. Бой-то начался для всех неожиданно. Были заняты землей, а «лагги» поздно увидели врага.

После возвращения в полк короткая летняя ночь показалась Осипову неимоверно длинной. Малейшее шевеление вызывало стреляющие боли по всему телу… Перед открытыми глазами белел потолок, и он видел на нем Светлану, сидящую на берегу, и яркую луну за ней. Огромные девичьи глаза стали надвигаться на него и оказались рядом с его лицом. Матвею почудилось дыхание Светланы, а потом он явственно почувствовал на щеке ожог поцелуя и услышал слова: «Я буду ждать тебя всегда». Он шевельнулся, и видение пропало…

Прошли долгие или короткие бездумные минуты, и Матвей увидел черные руины улицы, землю в воронках и узнал среди них самую страшную. «Не воронку — могилу. Как у летчиков: вместо холмика земли кратер от упавшего самолета, в котором тело летчика, подобно метеоритному веществу, больше испаряется, чем остается». Матвей прикрыл глаза рукой: «Она ждала меня. А я не мог прийти к ней на встречу. Я должен отомстить фашистам за нее, за всех, кого уже нет в живых, и за тех, которые еще погибнут. Мстить, пока ни одного оккупанта не останется на нашей земле».

Начало светать. Матвей больше не мог лежать. Он, превозмогая себя, поднялся и, стараясь не шуметь, вышел на улицу. Школьное крыльцо вновь напомнило Светлану, и ему захотелось еще раз побыть на улице горя, чтобы запомнить ее навсегда. Все еще спало. Но вот тишину нарушили петухи. Их звонкие «ку-ка-ре-ку» в предрассветных сумерках утверждали и пробуждали жизнь.

Он подошел к знакомому повороту. Запахло гарью. Дальше все было мертво. Тихо, как на кладбище. Матвей опустился на колени, взял горсть земли и высыпал ее в воронку. Она тонкой струей побежала по скату, несколько крупинок докатились до самого дна, а потом все опять успокоилось.

«Светланочка-цветочек, ты не умерла, ты на всю жизнь со мной… Прими мою клятву: я буду мстить, сколько хватит сил!.. Прости! Мне пора!»

Линия фронта севернее аэродрома продвинулась к Воронежу, а южнее начала проваливаться в излучину Дона. Полк Митрохина потерял боеспособность — осталось всего пять ремонтируемых самолетов и с командиром полка и комиссаром семь летчиков.

Командир помнил, как в сорок первом, почти в такой же обстановке, старший начальник забрал из полка последние самолеты и летчиков. Он беспокоился о будущем полка. В живых остались летчики, прошедшие через огонь. Если их заберут, то с ними уйдет опыт войны. А без него новым людям бои будут стоить большой крови.

Однако волнения быстро кончились. К вечеру на аэродром приехал командир дивизии. И сразу начал с вопросов:

— Что командиру и комиссару лучше: отдать летчиков и самолеты в другой полк или наоборот?

Командир с комиссаром переглянулись.

— Мы обсуждали с Мельником создавшееся положение. Оставшихся летчиков от нас лучше не забирать. Пополнить нас самолетами, или мы отдадим самолеты и уедем с оставшимися пилотами за пополнением и новой матчастью.

— Что для вас лучше, комиссар?

— Первый вариант, но с дополнением.

— Каким?

— Начальников из летного состава других полков нам не надо. Командиры у нас есть свои. Но можно пополнить полк молодыми, точнее, рядовыми летчиками.

— Значит, своих отдавать не хотите, а к себе берете? Как же так?

— Я же предлагаю пополнить только рядовыми.

— Хорошо. — Полковник засмеялся: — Будем считать, что я угадал ваши думки. Решение-то у меня было. Только хотелось еще раз проверить: не ошибся ли?.. Даю вам четыре самолета и двух рядовых летчиков. Итого получится эскадрилья. Не густо, однако воевать еще можно. В другом полку такое же положение. А третий — уходит в тыл. У него в наличии остались полковое знамя и техсостав.

…Русанов закончил подготовку группы на боевой вылет. Шел в этом вылете и Матвей. Он говорил себе: «Это мой первый вылет после воскресения».

— Товарищи летчики, вы видите, что аэродромы врага вплотную придвинуты к полю боя. Он готовится и дальше наступать. В приказе народного комиссара обороны 227 сказано: «Отступать дальше — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Ни шагу назад». Так вот, мы должны сделать все, чтобы помочь нашей пехоте выстоять. Война, бои не могут быть без потерь и с нашей стороны. Сейчас на Гитлера, его армию работает почти вся Европа. Но фашистский тыл непрочен. Народы не могут долго переносить порабощение и издевательства. Уже идет разговор о втором фронте, на нашей земле создастся польская армия, и этот пример поддержат другие народы. У нас большие потери. Но мы — армия, народ — не уничтожены, стали опытнее, а значит, сильнее. Мы убедились, что можем бить врага на земле и в воздухе. Вместе с нашим героическим тылом мы отстоим жизнь нашего Отечества, народов, населяющих его просторы. Война с нами — это роковая ошибка фашистов. Их «блицкриг» уже не состоялся, — Афанасий Михайлович замолчал. Осмотрев внимательно взглядом сидящих на земле летчиков, понял, что говорил правильно.

— По самолетам!

Осипов в этот раз шел ведомым у Маслова. Страха, сомнения и напряженности не было, хотя такое иногда и случается в первом вылете после того, что с ним произошло. Он желал одного: быстрее увидеть и бить врага.

Показалась линия фронта, и в наушниках Осипов услышал голос Маслова:

— Матвей, смотри, не зарывайся. Одним вылетом всего не сделаешь. Держись пошире.

Осипов качнул самолет с крыла на крыло — понял. А сам отошел немного в сторону, чтобы свободнее было маневрировать и прицеливаться. Немцы не обратили внимания на высоко идущие самолеты — пропустили их в тыл без обстрела. Тыл сегодня исчислялся тридцатью километрами, а там немецкий аэродром. Он увидел его издали: пыль, самолеты на голой степи — и обрадовался, потому что искать другую цель было не нужно.

Передняя четверка развернулась на левую окраину аэродрома и ринулась вниз. Только теперь с земли увидели «илы», и по небу заметались эрликоновские красноватые трассы. Поздно. Уже ничего нельзя было изменить. Маслов повел свою четверку в пикирование. Матвей в прицеле увидел землю, а на ней близко стоящие друг к другу самолеты с прямоугольным крылом — Ю-87. Поймал в прицел одного «лапотника» и пустил два реактивных снаряда. И тут услышал строгую команду:

— Прекратить! Только бомбы!

Матвей со злостью выругался, перевел взгляд на машину командира. В это время от нее отделилась первая черная капля — «сотка». Перехватив ручку управления самолетом в левую руку, Осипов правой рукой что было силы рванул рычаг аварийного сброса — бомбы ушли на врага залпом: «Получайте, гады! Это только начало!»

Новый заход.

Матвей ничего не видел, кроме «юнкерсов» на земле. Молнии ненависти рвались из пушек и били по земле, где сейчас в страхе ползли, разбегались, падали грязно-зеленые фигурки людей — смертельных врагов его Родины.

— Матвей, выводи!

Осипов опомнился и вывел машину из пикирования. Быстро крутанул головой: все восемь на месте, а выше свои «лагги». «Это вам не сорок первый!» — подумал он.

Взрыв ненависти, как порыв творчества, только теперь его раскрепостил. Его жажда мести сейчас, в этот миг, была удовлетворена, и Матвей был по-своему счастлив.

Да, в тяжком горе, которое ему суждено нести через всю жизнь, длинную или короткую, он ощутил себя счастливым лишь в минуту возмездия.

Что же в таком случае счастье?

Счастье — это когда человеку становится лучше. А ему сейчас действительно было легче и радостней…

Глава пятая Испытание

Прошло два месяца.

Полк вновь был готов к боям. Осипов видел себя уже в небе Сталинграда или Северного Кавказа, где решались судьбы летных сражений, а может быть, и более важное — будущего.

Многое за это время изменилось в жизни Осипова и его товарищей. Оставшиеся в живых летчики получили новые воинские звания и были награждены орденами.

Нет людей равнодушных и к порицанию, и к похвале. А награждение первым орденом оставляет глубокий след на всю жизнь. Награда — признание, и оно особенно было дорого им, уже два лета подряд летящим через огонь… Война — не призвание. Они выполняли свой солдатский долг перед Родиной. Уже не раз редели их ряды, а оставшиеся в живых не всегда приходили домой на своем крыле, но воля их не ослабла. С наградой она еще больше укрепилась. Признание и опыт давали Осипову и его товарищам новые силы.

Матвей особенно радовался за Пошиванова, голубые петлицы которого украсились золотым галуном и ярко-красными кубиками лейтенанта. Летчики по-своему отметили производство Степана в командиры. Подарили ему синюю пилотку, коверкотовую гимнастерку, синие галифе и хромовые сапоги. Подготовили это втайне от него: сняли с себя, почистили, погладили, и получилось как новое. Неизвестно, кто от такого подарка получил больше удовольствия: радостная смущенность и детская благодарность, как от хорошего новогоднего подарка, на лице Степана были искренними, но не меньшее человеческое счастье испытали и дарившие.

Изменился и полк: в его составе уже стало три эскадрильи. Но сержантов-летчиков в полку не убавилось, а, наоборот, стало еще больше. И все они не имели боевого опыта. Несмотря на то что полк все же получился «сержантским», Митрохин считал, что новые бои пойдут успешней. Маслов, Осипов, Шубов стали командирами эскадрилий и могли на практике показать молодежи, как надо воевать в той или иной обстановке. Да и, кроме них, в каждой эскадрилье набиралось еще по одному-два командира звена, которые бывали уже в бою.

Учебные полеты были закончены. Директива о формировании полка в составе трех эскадрилий породила в душе Осипова радость и раздумья. Вернула его мысли в сорок первый год. В полку тогда было пять эскадрилий и более шестидесяти самолетов. В его теперешнем понимании войны такая часть могла существенно влиять силой удара в какой-то момент наземного боя в нашу пользу или нанести большой урон войскам врага. Но незнание тактики врага, догмат устаревших боевых уставов, неознакомление командования сухопутных войск с реальной боевой эффективностью авиации привели к тому, что их полк, как и другие части, действовал маленькими группами, разрозненно по месту и времени. Такая тактика снижала боевую эффективность, множила потери самолетов и людей. Полк за весь сорок первый год так и не сделал ни одного боевого вылета сразу всем составом.

«Чему же я научился, что понял к сорок второму году?

На рубеже сорок второго новых самолетов было мало, летчиков с боевым опытом еще меньше, и полки стали формировать из двух эскадрилий. Всего по двадцать шесть самолетов. Командование торопилось их подавать на фронт, затыкало дыры.

Часть, не успев приобрести боевой опыт, теряла и летный состав, и технику. Наземные службы и знамя увозились в тыл на новое формирование.

И примером тому — судьба полка. Мы в этом году полком выполнили всего один вылет. Летали эскадрильями, шестерками, четверками и даже парами. Летом быстро потеряли боеспособность и ушли в тыл на переформирование.

Летчиков-командиров, как мы говорим — стариков, уже нет. Я — лейтенант на двадцать первом году жизни — уже командир эскадрильи. Такой же Шубов. Других нет. Прибывшие пилоты еще моложе. Партийная организация — это технический состав и пятеро летчиков.

Полк получился сержантско-комсомольский.

Конечно, три эскадрильи лучше, чем две! Если летать в бой полком да отрабатывать эффективное взаимодействие с истребителями прикрытия, то можно и долго воевать. Но этого можно добиться только в том случае, если штурмовики и истребители будут в одном подчинении у старшего командира. Чтобы мы, по возможности, лично знали друг друга.

Как мог повлиять, например, мой вылет четверкой „илов“, когда меня сбили, на продвижение колонны врага, состоящей из сотни машин, танков, орудий и тысяч людей с оружием?

Никак! В самом лучшем случае — задержка движения на пятнадцать-двадцать минут, потребная, чтобы передать убитых и раненых соответствующим командирам, а сгоревшую технику в степи можно просто объехать.

В этот день от нашего полка враг получал уколы от шести и четырех самолетов в группах, а наши потери — три самолета и два летчика.

Так и не слетали на эту немецкую армаду ни полком, ни дивизией, а в ней ведь три полка. Если б разом бить в одном месте всеми полками друг за другом, наверное бы остановили? Не щекотали, а били бы до большой крови».

…Митрохина разбудил среди ночи дежурный и, когда командир оделся, подал ему телеграмму за подписью командира Запасной авиационной бригады:

«Вам надлежит со всем летным составом полка к 10.00 явиться на заводской аэродром, где получите дальнейшие указания».

— У вас есть расписание пригородных поездов?

— Есть, командир. Первый уходит в шесть часов, последующие — через каждый час. Надо ехать шестичасовым.

— Хорошо. Спасибо… Летчиков, комиссара и начальника штаба поднимите в четыре. Закажите чай в столовой на четыре сорок пять. Ко мне придете в три тридцать. Все понятно?

— Так точно…

Еще можно было полежать около двух часов, и подполковник решил этим воспользоваться. Но сон не шел. Тревожило необычное распоряжение. Он догадывался, что им придется куда-то лететь, но не на своих самолетах и без своих техников. Куда?.. Если пригнать на этот аэродром, то дело несложное. Но на формирование машины такими партиями не дают. Значит, будет более трудное поручение. А может быть, это перелет на фронт? Надо будет летному составу взять самые необходимые вещички с собой. Неизвестно, на сколько дней затянется эта «командировка»…

Все выяснилось на аэродроме. Предстояло лететь под Сталинград. На подготовку людей и техники — два часа. Самолеты к вечеру должны были быть на фронтовом аэродроме. Утром уже участвовать в боях. В обратный путь этой ночью на Ли-2.

Митрохин был рад такому поручению. Это дополнительная тренировка для летчиков. Да и сам он мог за несколько часов пребывания на фронтовом аэродроме поговорить с воюющими и присмотреться к происходящему, оценить своих людей и недоделки в подготовке. Предстояло сделать одну посадку: одним в Энгельсе, другим в Саратове. Сам по себе маршрут несложный, если не будет непредвиденных обстоятельств по отказам техники и обстановке на фронте.

Когда подготовка летчиков к перелету в эскадрильях была закончена, самолеты от завода приняты и опробованы, подполковник собрал всех пилотов.

— Товарищи летчики! Каждая эскадрилья идет двумя группами. Первую группу веду я, замыкающую — капитан Русанов. Взлет групп с интервалом в пять минут. Первая, третья, пятая группы садятся в Энгельсе, остальные — в Саратове. Мне думается, сразу после Саратова надо быть готовым к воздушному бою с немецкими истребителями, поэтому пойдем пониже и восточнее Волги. Запуск моторов и отсчет времени по моему самолету.

…Группа Осипова взлетала пятой. Он был рад этому обстоятельству: садиться ему в Энгельсе, на центральном аэродроме своего родного училища, из которого он ушел в «большую жизнь» весной сорокового года. Не ждал, что придется так скоро свидеться, и теперь волновался, как будто предстояло встретиться с родной матерью после долгой разлуки.

Осипов и его летчики сидели в кабинах, ждали свое время для запуска.

Мысли Матвея гуляли в прошлом и гадали о будущем. Они исследовали вариант невозвращения из-под Сталинграда. Могло получиться и так, что обстановка вынудит командование бросить их в бой. «Мы же для комфронта свои. Воинские звания и ордена получены по документам Сталинградского фронта». Полк воевать готов. Летчики обучены лучше, чем весной, когда им пришлось воевать на Брянском фронте. У командиров, у нас хороший свежий боевой опыт.

Если будет так, что они здесь оставят: знамя и техсостав, традиции и техников-соратников по бою, оставим память о себе. Полку дадут новых пилотов и ознакомят с боевыми заслугами предшественников. Перетрется, перемелется, нас быстро забудут, а полк будет жить. Мы, прилетевшие, растворимся среди новых людей и примем их традиции и истории, что-то внесем свое. Если раздадут эскадрильями — хорошо будет.

Возможно?.. Все может быть. Хотя нежелательно.

«Что здесь мне запомнилось?.. Аэродром и полеты с утра до вечера. Правда, памятно и получение наград».

Необычность обстановки его нервировала. Проверяли внешний вид, инструктировали, чистили. А потом ввели, как под конвоем, в зал, где совсем незаметного вида человек читал тихим голосом приказы по Сталинградскому фронту, второй, подобный первому, вручал орден и подавал для пожатия нежную руку.

Матвей, когда стали угощать шампанским, расстроился. Награждавший только и сказал: «Еще раз поздравляю всех награжденных и желаю новых боевых успехов». Не дождался, пока летчики выпьют шампанское, пригубил свой бокал и молча ушел.

Матвею тогда очень захотелось, чтобы им ордена вручили бы на аэродроме перед строем, при развернутом полковом знамени. Но начальство, видимо, посчитало, что они оказали летчикам более высокую честь.

Надо было запускать моторы своей группе. Размышления оставили его, вытеснились привычной работой…

Взлетели.

Замутненный городом воздух сносился потоком ветра от Волги в степь и размывал в мареве жаркого дня окраины. Многоцветье крыш домов и заводов, пустырей и складов, белых пароходов, камуфлированных барж, буксиров вскоре осталось позади. Волга сделала резкий поворот вправо, ушла кормить и поить своей водой Сызрань, и самолеты повисли над желто-бурой степью. Над головой в зените ослепительно-яркое солнце, а внизу степь — огромная столешница, оструганная фуганком, с редкими прожилками сухих оврагов и сучками-хуторами, негусто разбросанными около них.

Ни машин, ни людей, ни повозок. Если бы не было на этой равнине редких черных квадратов пахоты, то можно было бы подумать, что внизу мертвая земля. Смотреть на равнинное однообразие стало нудно, и Матвей довернул свой самолет вправо, чтобы пораньше вновь выйти на Волгу. Решил, что так будет интересней, да и аэродром не проскочишь… Показался вначале правый, высокий берег реки, а потом вода. И Матвею почудилось, что в кабине стало прохладней.

Волга трудилась. Вода ее плотно была занята баржами и буксирами, которые шли и вверх, и вниз по течению. Разглядывая движение по водной дороге, он все больше убеждался, что именно по реке-матушке снабжались южные фронты, а на север шли нефть и бензин. Кажется, только сейчас Матвей по-настоящему осознал, что для него и всей страны значат Волга и Сталинград. Он горько усмехнулся:

— Быть или не быть? Вот в чем вопрос.

Отозвался заместитель, идущий за ним.

— Командир, повтори! Не понял?

Матвей про себя выругался. Оказывается, в задумчивости он незаметно для себя нажал кнопку передатчика, и его мысли стали достоянием всех. А кроме этого, сам же нарушил и указание о строгом радиомолчании в полете. Теперь надо было отвечать, иначе будут вновь переспрашивать.

— Посмотри на Волгу и поймешь, что она для нас есть, особенно сейчас. А вообще разговоры прекратить. Идти молча.

Внизу пошли знакомые по курсантским полетам места.

На правом берегу, высоко на холмах, показался размашистый, разноцветный, деревянно-каменный, с пакгаузами у воды и толпой пароходов вдоль берега Саратов. А ниже, на другом берегу, пыльный и маленький городок, на окраине которого, вдали от воды, плотной кучкой стояли краснокирпичные многоэтажные дома.

Матвей радостно отметил, что городок училища, огромный Дворец культуры и ангары целы. Аэродром жил. У севших раньше «илов» сновали люди и автомашины. Хотелось сделать круг, чтобы посмотреть родное гнездо, свое «пятое летное поле», но надо было идти на посадку…

…Снова на юг. Но теперь уже с опаской поглядывая на синее небо. Справа Волга, а слева железная дорога, идущая на Астрахань. Матвей хорошо помнил Заволжье. Этой дороги здесь не было раньше. Наверное, она и не появилась бы еще неизвестно сколько лет, если бы не было немцев на Северном Кавказе. Матвей вел свою группу низко над землей, стараясь все время лететь между артериями, питающими фронт. Это для него сейчас казалось очень важным, потому что и река, и железная дорога патрулировались истребителями, которые могли оказать ему помощь в воздушном бою. Но, видать, ни истребители, ни зенитная артиллерия не могли полностью обезопасить пароходы и поезда от вражеской авиации: на воде, уткнувшись носом в берег, горели две наливные баржи. Танки их уж лопнули от температуры, выбросив огромный столб огня и черного дыма вверх, а разлившееся горючее попало на воду и уносилось течением вниз, отчего казалось, что горит сама волжская вода.

Матвей повернул группу ближе к дороге, чтобы без ошибки выйти на озеро Эльтон, а уже потом от него искать неизвестный конечный аэродром.

Соломенная желтизна степи все чаще стала перемежаться песчаными плешинами и солончаками, на карте уже не отдельные, а целыми россыпями появились татарские названия.

«Сколько же веков прошло со времен крушения Золотой Орды! — подумал Матвей. — Ушел тот народ, а данные им названия в этих местах все еще живут. Сколько же веков надо будет прожить людям после нас, чтобы не мерить свои дела или выдающиеся события словами „до войны, после войны“?!»

Из песчано-голубой дали Эльтон выплеснулся своими снежными соляными берегами. Глянцевая вода лежала в чаше спокойная, без морщин, неживая. Несмотря на жару, у Матвея не появилось желания искупаться в этой с холодным блеском, но наверняка горячей воде…

Ориентиров, которые бы говорили Матвею о том, что от Эльтона они идут правильно, не было. Он полностью доверился трем своим постоянным друзьям: компасу, скорости и времени, надеясь, что они и сейчас его не подведут. Надо было лететь еще минуту, когда впереди поднялась в небо длинная полоса песка — кто-то взлетел. Значит, все было правильно… Впереди аэродром, а еще дальше разноцветные дымы сталинградских пожаров.

На Матвея пахнуло войной, смрадом горящего города. От этого ощущения он встревожился, внутренне напрягся. Решил подсказать пилотам, куда смотреть, и включил передатчик:

— Пилоты, посмотрите вперед и запомните. Не каждому дано это видеть.

Отпустил кнопку и остальное договорил себе:

«Город горит два месяца. Горит все — даже железо. Горит, но не сгорает. И сильнее огня там люди, которые уже почувствовали в себе неимоверную силу и уверенность. Они знают, что выстоят. Не каждой жизни хватит, иная бывает тут коротка, как мгновение. Вместе же их жизни бесконечны!»

Матвею захотелось быть там, с этими летчиками, артиллеристами и танкистами. Заходя на посадку, он захотел здесь остаться и даже надеялся, что будет так: их могут не отпустить.

Радио самолетов и земли молчало, но снизу взвилась в небо зеленая ракета — посадка разрешена. Даже Осипову, знавшему войну, было непривычно после тыловой радиоболтовни это деловое и настороженное молчание.

Самолет после посадки еще не успел остановиться, а впереди появился красноармеец с белым и красным флажками. Расставив руки в стороны, как крылья, он побежал, забирая вправо, — надо было рулить за ним.

Наконец мотор выключен. И пока Матвей выбирался из кабины, «илюху» уже почти полностью закрыли маскировочными сетями лоскутного безрадостного цвета.

— Здравствуйте, сталинградцы! Как живем? — Матвей поздоровался за руку с потным, раскрасневшимся своим провожатым.

— Живем хорошо. Только летчикам тяжело.

— Понятно. Кто принимает самолет?

— Сержант Кричев, товарищ лейтенант.

— Моя фамилия Осипов. Самолет исправен. Журнал подготовки в кабинной сумке, весь инструмент и формуляры в техническом люке. Там же мой чемоданчик. Достаньте кто-нибудь… Аппарат хороший, сам летает. Ну, счастливо. Может, и увидимся.

Матвей попрощался и полез в кузов подошедшей за ним полуторки. Машина начала петлять между разбросанными по степи самолетами. Осипов не успел еще собрать своих пилотов, как над аэродромом появилась группа Русанова.

Возбужденный своим первым в жизни перелетом, сержант Чернов немножко с удивлением прокомментировал:

— Командир, посмотри-ка, ведь все пришли.

— И очень хорошо. Неисправность на таком перегоне хуже нет. Останешься один — намучаешься. Один ты, как бездомный пес, никому не нужен на промежуточном аэродроме. С грехом пополам, с проволочками долетишь до места, а потом куда? Своих опять уже нет. В этом случае уж лучше остаться в новом полку, чем своих по свету искать.

Вмешался Пошиванов:

— Лучше-то лучше. Но ведь незаконно… Чего доброго, пока разберутся начальники, в дезертирах находишься. Конечно, могут и перевод по просьбе оформить. Да на войне всякое бывает — придет перевод, а человека уже на этом свете не окажется.

— Все это, Степан, правильно. Но мне думается, что в такой человеческой мешанине отбиться от своих только порядочному командиру и красноармейцу страшно. Зато подлецу сподручно: не дезертир, не без вести пропавший, не убитый, но и не живой. Так, тень на государственном коште. А потом где-нибудь и когда-нибудь, когда уже за свою шкуру будет не боязно, этот тип объявится. И закон не ухватит. Потому что на какой-нибудь бумаге будут стоять штемпели, удостоверяющие, что он усиленно искал свою часть. — Наклонился к кабине: — Эй, шофер! Давай вон за той машиной. Там наш командир…

…Солнце упало за дымный горизонт, и в начавшихся сумерках низко над землей показался самолет. Толстоголовая, пузатая рыбина, с двумя крыльями вместо грудных плавников, сделав разворот, пошла на посадку. Его ждали: обшарпанный, видавший виды грузовой Ли-2 прибыл за летчиками. Через несколько минут сел еще один такой же самолет. Надежды Осипова не оправдались.

Вместе с темнотой пришло разрешение на вылет. И прилетевшие днем снова поднялись в воздух, но теперь уже пассажирами… В грузовой кабине горела одна малюсенькая лампочка над пилотской дверью, которая не разгоняла мрак, а только определяла, где нос, а где хвост самолета. Фюзеляжные иллюминаторы, не добавляя освещенности, дымились темно-синими ледышками. В мерцании света только угадывались белесые силуэты летчиков, расположившихся на откидных сиденьях. Бочкообразный фюзеляж, вбирая в себя все вибрации и шумы от работающих моторов, с дрожью басовито гудел. Обычного разговора в этом гуле, дребезжании и еще невесть каких звуках услышать было нельзя. А кричать никому не хотелось. Сидели молча…

Минут через десять после взлета открылась дверь из кабины летчиков, и только потому, что Русанов сидел первый, вышедший наклонился к нему и прокричал в самое ухо:

— Товарищ летчик! В хвосте лежат чистые крыльевые чехлы. Пусть два человека их расстелют по полу, а потом ложитесь все спать. Лететь будем долго. И чтоб никто не курил.

Майор по словам определил, что с ним говорит бортмеханик.

— Хорошо. Сейчас организуем. Спроси у командира разрешение на меня. Хочу побывать в кабине. Спать не хочется, а в самолете таком впервые.

Бортмеханик ушел. Русанов за руку подтащил к себе Осипова:

— Матвей, давай в хвост за чехлами, и укладывайтесь спать. Вместо подушек — парашюты…

Вскоре полторы эскадрильи во главе со своим командиром спали…

У Русанова из головы не уходили думы, навеянные разговором с командиром полка, которому они оставили самолеты. Он вспомнил, как обрадовался человек, когда их увидел: думал, что прибыло к нему пополнение. Позвонил при нем куда-то начальнику. А потом потухшим голосом прокомментировал:

— Комдив говорит, что вы для другого дела предназначены. Не знаю, что важнее сейчас Сталинграда. Ну, ему виднее. Жаль, повоевали бы вместе. Вижу, ребята у тебя боевые.

Он понимал его, как самого себя. И согласен был воевать здесь. Но служба есть служба. При них пришла с боевого задания из шестерки четверка. Опять двоих недосчитался полк.

Ему разрешили зайти в пилотскую кабину. И теперь он молча смотрел мимо головы летчика вперед. Самолет все еще набирал высоту. Волга иногда была видна отдельными блестками с левого борта. За ней, уплывая под крыло, кустилась длинная лента пожаров… Правая сторона неба хорошо вызвездила, но ниже звезд была непроглядная темень. И в этой темноте казалось, что у самолета нет правого крыла.

Впереди по курсу полета, в темном ночном небе, низко над горизонтом висел ковшик Большой Медведицы, а выше неярко, одиноко светилась Полярная звезда. От Полярной он снова вернулся взглядом к ковшу Медведицы и стал разглядывать его ручку. Предпоследняя звезда была не одна — близко к ней мерцала еще одна малюсенькая. Он почему-то представил их двумя живыми существами на прогулке и подумал: «А ведь примерно в этом же направлении, только совсем близко, наш дом, а в нем и моя „двойная звезда“ — Лиза и Роман. Но как к ним попасть? Хоть бы увидеть одним глазом. Фронтовые дороги сделали это небольшое расстояние почти непреодолимым. Надо надеяться… Без надежды жить почти невозможно. За нее борются миллионы людей».

Память Афанасия Михайловича стала настойчиво выискивать и возрождать эпизоды семейной жизни. Взявшись рукой за подлокотник командирского кресла, он привалился левым плечом к переборке, отделяющей штурмана от пилотов, и закрыл глаза. Так лучше вспоминалось…

Афанасий «увидел» округлое, с задорным носиком лицо жены, окруженное пепельными волнами волос. Лиза смотрела на него тревожно-радостными карими глазами и, как всегда, улыбалась немножко одной стороной рта, отчего на правой щеке появилась маленькая ямочка. Видение настолько было ярким, что он готов был услышать и ее звонкий, высокий и чистый голос, спрашивающий:

«Ну что, пилот? На сегодня служба закончена?»

«Нет, моя любовь! Служба теперь не кончается ни днем ни ночью. И так будет, пока не кончится эта война».

Усилием воли Афанасий Михайлович «стер» портрет жены и стал «рисовать» сына.

Вначале появилась кудряво-лохматая головка. Лиза не давала его до года стричь. Но лицо сына двоилось: то он видел в нем жену, а то себя. И подумал: «Наверное, на самом деле так, потому что в Романе мы оба».

От Романа пахнуло молоком, гречневой кашей и чем-то, что все вместе означало: родной дом.

Насмотревшись на сына, он решил посчитать, сколько они были вместе: «Два года вместе и два отдельно, а Ромашка прожил половину своей жизни без отца. Интересно, какой он сейчас?..»

И тут до Русанова вновь донесся шум работы моторов, дрожь переборок. Он достал носовой платок, вытер заслезившиеся глаза, тихонько высморкался. Чтобы погасить нахлынувшее волнение, стал расспрашивать борттехника о самолете. Они разговаривали не торопясь: впереди еще был длинный путь, а Ли-2 делал свое дело — вез Русанова, спящего Осипова с летчиками навстречу новым заботам, неизвестным осложнениям и опасностям.

Русанову повезло, полку было приказано перебазироваться под Москву. И у майора появилась надежда, что, возможно, обстоятельства позволят ему увидеться с семьей, хотелось немедленно сообщить об этом Лизе, но писать было опасно; планы на войне чаще изменялись, нежели выполнялись. И тогда из ожидаемого свидания могла вырасти еще более тягостная разлука. Два дня сборов показались ему неимоверно длинными, а ночи бесконечными. Русанову не спалось: ожидание и неуверенность мешали ему. Одна и та же мысль все время преследовала его: «Вдруг обстановка изменится, и нас пошлют на другой фронт». Успокоился, когда командир полка взлетел во главе первой группы — перелет начался…

Курс на северо-запад, на Горький, на Москву.

Русанов внимательным взглядом проводил уплывшую назад волжскую петлю вокруг Жигулей и с интересом стал рассматривать летящую навстречу самолету землю. Здесь он был первый раз…

Показался Ульяновск, давший миру великого Ленина, и Волга стала уплывать вправо. Под самолетом все больше разгоралось осеннее разноцветье лесов, от которых на душе стало теплее. Видно, где-то в душе, в ее глубинах осталась на всю жизнь память детства, память о лесе, в котором он рос. Сейчас, рассматривая желто-бело-оранжевые березовые рощи, зеленые дубовые перелески, багряные брызги ольховников, он наслаждался, отдыхал от степного однообразия. Наверное, как он в лесах, так и украинец или казак видят степи и красоту, которая недоступна ему. Ближе к Горькому лесов становилось все больше. Золото лиственной осени начало вытеснять зелень сосен и елей. Наконец, справа и слева, косо перечеркнув землю, к самолету устремились две реки! Впереди показался дымящий заводами город.

«Два ручейка, — подумал Русанов, — зародившись не так далеко друг от друга, описав сотни километров замысловатых зигзагов меж лесистых косогоров, окаймив и напоив своими водами Русь изначальную, превратившись в Оку и Волгу, встретились здесь друг с другом, объединились воедино, породив новую силу».

Аэродром оказался рядом с Москвой. Новая дивизия. Новые начальники. До предела насыщенные хлопотами дни по устройству полка. Русанова не покидала надежда увидеть семью. Надежда все время была рядом с тревогой: «А вдруг улетим?» Все же Русанов не улетел. Три часа езды попутной машиной, около часа пешком по сосновым боркам, просветленным березовым перелескам, мимо озера, в котором он купался мальчишкой. И вот они — один и второй мосты через Клязьму. С моста на улицу вправо. Дом. Дом детства…

Дверь закрыта. Ключ на знакомом месте. Но радость встречи опять отодвинулась. День нахмурился. «Куда пойти?.. Лучше за женой. А потом к матери и сыну. Иначе их можно напугать неожиданностью».

Показав вахтеру документы, попросил, чтобы вызвали жену.

— Вы только сразу ничего ей не говорите. Скажите: «Какой-то военный вас просит выйти…»

Древний дед, шаркая валенками, пошел выполнять просьбу. С каждой новой минутой все тревожнее стучало сердце и росло нетерпение. Он не помнил, чтобы так волновался перед боем или в былые годы, когда еще ухаживал за Лизой. Но ничего не мог с собой поделать. Отошел в сторону от проходной и присел на скамейку. И как-то просмотрел, когда Лиза выпорхнула из дверей. Выбежала и остановилась, еще его не видя. Он встал и осипшим от волнения голосом позвал:

— Лиза!

Русанов увидел на лице жены вначале испуг неожиданности, потом растерянность, изумление, наконец, радость и шагнул к ней. Она вихрем бросилась к нему и с разбегу ткнулась головой в грудь.

— Лиза!.. Ли-за!..

Слов больше не было. Он обнял вздрагивающие плечи и стал целовать прикрытую косынкой голову.

— Лиза!.. Ну, хватит бодаться… Посмотри на меня.

Ее руки с силой сжали его чуть выше пояса, а потом появились сумасшедшие от радости, полные слез глаза.

— Здравствуй, Ли-за!

— Здравствуй, му-уж!

Она быстро положила руки ему на плечи, поднялась на носки и чмокнула его в щеку…

Они сейчас были только двое. Никого не видели и ничего не слышали, кроме своих глаз и слов. Им было хорошо. Вахтер, вопросительно наблюдавший их встречу, наконец понял, что происходит у него перед глазами; удовлетворенно хмыкнув, повернулся к ним спиной, чтобы невзначай не нарушить их радость…

Двор детского сада был полон снующей в разных направлениях ребятни. В воздухе стоял перебой голосов, как над потревоженной галочьей стаей. Но дети в этой толчее и гвалте уверенно занимались своими делами. Русанов никак не мог в этом муравейнике найти сына. Лиза весело смеялась над его беспомощностью и не хотела показывать мальчишку. И, только почувствовав, что затянувшийся поиск заставил нервничать мужа, решила прекратить игру. Погладила его по спине и примирительно сказала:

— Не сердись. Сейчас найдем. Вон смотри: карапуз в зеленом пальтишке, красной шапочке и красных ботинках. Только ты не торопись к нему. Вдруг не узнает. Еще испугается. — Постучала рукой по штакетнику. Дети, как по команде, повернулись на стук. В глазах вопрос: «За кем?»

— Ро-ман!.. Ро-ман!

Сын услышал. Бросил дела, побежал к калитке. Русанову хотелось броситься навстречу, но он усилием воли сдержался. И сразу понял, что жена была права. Роман взглянул на него, как на чужого дядю, и побежал к матери.

— Здравствуй, Рома! Как твои дела?

— Холошо. Сегодня не длался.

Лиза взяла сына на руки.

— Рома, посмотри, кто со мной рядом стоит. Это наш папа! Разве ты его не узнал?

Детские глазенки внимательно рассматривали Русанова. И он почувствовал смущение.

— Папа без пилотки, и он на флонте.

Русанов снял пилотку.

— Роман! Я только сегодня приехал, чтобы с тобой повидаться. Иди ко мне, как мужчины давай обнимемся.

Русанов протянул руки. Сын, его сын, их сын, был у него на руках.

— Роман, — вмешалась Лиза, — обними, обними папу!

Русанов посмотрел на жену. Лицо ее светилось улыбкой. И тут он услышал тишину. За заборчиком дети, видимо, уже давно не бегали и не шумели, а смотрели на них. Которые посмелее, подошли вплотную к штакетнику и внимательно разглядывали военного — отца Романа. Лица не по-детски были серьезны. И сразу безоблачная радость встречи испарилась.

— Лиза!

Русанов показал глазами на детей. Просто уходить теперь было нельзя, надо было что-то сказать им, что-то сделать. Поставил сына на землю, не выпуская малюсенькой ладошки из своей, подошел к заборчику:

— Здравствуйте, дети!

В ответ нестройное и многоголосое:

— Здравствуйте.

— Как только ваши папы разобьют фашистов или отпуск получат, так сразу тоже к вам приедут. Вот мне дали отпуск на три дня, я и приехал к Роману. Ну, растите большие. До свидания!

Взял сына вновь на руки, круто повернулся к детским глазам спиной. Сзади было тихо.

— Лиза, пойдем!

И, не оглядываясь, зашагал. В глазах жгло, как от луковицы.

— Не надо, Афанасий. Успокойся. Немножко нескладно получилось, но греха тут нашего перед детьми нет… Дети всегда, наверное, завидуют тому ребенку, за которым раньше пришли.

— Верно, конечно. Но эта встреча мне запомнится… Летчикам расскажу.

С запада небо стало затягивать тяжелыми облаками, передняя кромка которых, как линия фронта, сразу разделила голубой простор на две непохожие половины. Наступающее ребро облаков заслонило от Русанова, Лизы и Романа солнечный свет. Горевшие в лучах окна домов потухли, остыли и теперь смотрели на улицу, на прохожих своими темными глазницами. Короткий осенний день быстро уступал место ночи. В окнах нигде не было видно огонька. Светомаскировка делала их похожими на близорукий взгляд человека, полностью погрузившегося в свои нелегкие думы. За невидящими стеклами зрачков жили напряжение, тревога и настороженная тишина.

Смена освещения, быстрый сумрак передались им сменой настроения: Роман перестал задавать вопросы и молча обнял отца за шею, а Лиза взяла мужа под руку и теперь, как солдат в строю, шла с ним в ногу.

Дом. Из окна во дворе, сбоку, вдоль косяка, тоненькой золотой ниточкой пробивался свет. Мама была дома. И сердце Русанова вновь учащенно забилось. Сдерживая себя, он громко топал сапогами на крыльце, чтобы мать услышала и приготовилась к встрече. Афанасий был уверен, что мама по его чемоданчику все поняла, но теперь хотел избавить ее от лишнего волнения… Из темных сеней потянул на себя дверь. В глаза ударил яркий свет, а в лицо тепло и запах дома. Мать сидела с уголка у накрытого к ужину стола и виновато-радостно улыбалась вошедшим.

— Матушка, родная, здравствуй! — почему-то по-отцовски вырвалось у Афанасия, и он пошел к столу.

— Здравствуй, сынок. Ты уж извини, встать не могу. Ноги от радости не держат.

Афанасий наклонился, поцеловал мать в голову. Поставил сына на пол.

— Роман, поздоровайся с бабушкой.

— Здравствуй, Рома, здравствуй. Дождался отца-то. Вот, видишь, какие мы счастливые. Еще бы приехал дед Михаил, было б совсем хорошо…

Поцеловала внука.

— Ну, иди раздевайся.

— Здравствуй, мама! Тебе помочь?

— Да нет, теперь уж я сама.

Лиза подошла к свекрови и мужу со счастливым и мокрым от слез лицом.

— Мои вы хорошие. — Мать встала. Обняла обоих. — Рада я. Ох как я рада! Ну, идите. Сейчас ужинать будем. А уж потом поговорим, отцовские письма почитаем…

Перед рассветом Афанасий Михайлович проснулся оттого, что услышал всхлипывание и почувствовал на своем плече мокрую щеку жены. Чуть пошевелился, чтобы было удобнее, и стал перебирать тихонько ее волосы.

Мокрая щека немного холодила плечо, отчего теплота радости и счастья, наполнявшая его тело, стала еще заметней.

— Лизонька, радость моя! Успокойся. Слезы — они, знаешь, спокойствия не прибавляют. Если так и дальше будет продолжаться, то весь праздник размочишь.

— Это не я, Афонюшка, плачу. Это моя радость через край выливается. На душе и сладко, и тревожно. Ты уезжаешь сегодня, а меня с собой взять не можешь. — Лиза примолкла, но Афанасий не успел ей ответить. — Пусть, родной мой, эти слезы будут уверенностью и надеждой, что наше свидание не пройдет бесследно и у нас будет еще один ребенок. Еще один сын, и назовем мы его Афанасием.

Мужское сердце ответило жене согласием, выразив его гулким и частым перестуком. Афанасий никак не мог найти нужные слова, но слышал, как все его тело заливало горячим счастьем. Он привлек жену к себе:

— Ли-за! Ли-за!.. Что ты надумала?

— Ты что, против?

— Нет, нет! Не знаю, как и сказать. Еще тревожней мне будет. Как ты одна тут справишься? А вдруг что со мной случится?

— Не надо так говорить. Давай будем радоваться. Тревоги нас всегда найдут.

На какое-то время они замолчали, думая каждый свою думу.

— Послушай, Лизонька! Может быть, ты тогда лучше поймешь, что со мной происходит… На днях мы увидели Волгу от Сталинграда до Горького. Перед нами проплыли десятки городов и тысячи деревень. И всюду там люди. Какая неистовая сила жизни и любви к своему дому, земле прошла перед моими глазами. Смотрел и надеялся на нашу встречу. Мы ее честно заслужили. Нам, солдатам, нельзя, невозможно идти в бой без надежды, без веры в радость встречи с женой, сыном. Если это отнять у человека, тогда трудно выжить и победить врага. Ведь идешь через огонь и смерть именно ради жизни, ради нашего счастья и счастья людей. Потеря чувства Родины, семьи порождает безразличие, а оно страшно — отнимает силы и ненависть к врагу.

— Все ты правильно говоришь… Но нам, солдаткам, тоже несладко. Хорошо, что я в своем доме и привычная работа. А сколько эвакуированных мыкается. Потеряли детей и мужей. Горе-то какое по земле разлилось… Дети рано повзрослели. Совсем еще мальчики заменили в тылу отцов. А наш Ромашка, когда передают сводку с фронта, примолкает, слушает и не шелохнется, вроде бы что-то понимает.

— Понимает… А больше, наверное, на реакцию взрослых смотрит и определяет, какие вести с фронта.

— Ты за нас, любимый, не волнуйся. С нами ничего не случится. Ты уедешь, и опять мы с Ромкой будем ждать и надеяться. А во мне будет расти новая радость, новая жизнь. Когда ты вернешься, мы тебя будем встречать уже втроем: Роман, маленький Афанасий и твоя, вечно твоя Лиза…

Вернувшись из штаба дивизии, Митрохин собрал всех летчиков полка, чтобы поставить им задачу.

— Товарищи командиры! Товарищи летчики! Довожу до вас две новости.

Первая. Командир дивизии полковник Камнев велел сообщить вам, что дивизия полностью укомплектована. В ее составе три штурмовых полка. Полки имеют боевой опыт. Наш путь вы знаете. Второй полк на самолетах Р-5 воевал ночью с сорок первого на сорок второй. В нем воевали летчики-инструкторы из какого-то училища. Восполнил потери молодежью и переучился на наши самолеты. В третьем полку руководящий летный состав с ограниченным боевым опытом. Недавно сформирован. Как будем воевать, вам понятно. Где и когда — не сказал. Тыловые части и связь в наличии и укомплектованы. Летный состав дивизии вы теперь представляете. Много молодежи. Где и когда пойдем в бой, не сказал, но просил передать слова командира авиакорпуса: «Никто из корпуса в другие части не уйдет. В тыл уходить не будем». Сколько дивизий в корпусе, полковник нам не сказал. Видимо, позже все это сами узнаем. И еще была доведена фраза комкора: «Прошу передать летному составу. Вместе до победы!»

А теперь второе. На испытательный полигон доставлена трофейная боевая техника фашистской армии: самолеты, танки, артиллерия, автомобили. Все это расставлено в определенных тактических вариантах. По разным целям будут бомбить и стрелять истребители, штурмовики и бомбардировщики. Нам приказано подготовить пару «илов» по танковой колонне, звено — по артиллерии на огневой позиции, эскадрилью — по оборонительной позиции роты. Все цели настоящие. Техника заправлена горючим и имеет на борту полный боекомплект. Люди заменены манекенами. Смотреть применение наших средств поражения будут самые высокие начальники и, возможно, сам товарищ Сталин. Условия работы: бреющий полет, израсходовать весь боекомплект самолета с одной атаки, никаких повторных заходов, потому что сзади будут вплотную по времени идти другие экипажи и группы. Назначаю командиром пары Осипова, звена — Шубова, эскадрильи — Маслова. Вылет завтра. Время будет уточнено. А теперь за подготовку…

Утро выдалось на редкость хмурое. Холодный дождь то усиливался, то немного ослабевал. Светлело небо, и ритм жизни на аэродроме сразу убыстрялся, но ненадолго. Через двадцать-тридцать минут аэродром вновь затягивался густой водяной дымкой. Этот холодный душ остужал горячие головы, оцепенение опять овладевало аэродромом. Как часто бывает в таких случаях: все готово, люди рвутся в воздух, начальники нервничают, но никто ничего не может сделать с погодой. Тут приказать некому и повлиять на обстоятельства нет никакой возможности.

Наконец звено Шубова и эскадрилью Маслова освободили от дежурства. Осипов и его ведомый старшина Цаплин остались на КП полка вдвоем.

Когда аэродром затянуло очередной волной дождя, Осипов посмотрел на часы — стрелки ушли за одиннадцать.

— Цаплин, мне думается, что если бы на полигоне не было начальников, которые приехали посмотреть нашу работу, то давно бы с нас эту задачу сняли.

— Наверное, так. Чего бы нас в готовности держать. Это ж не на фронте. Дело к обеду, а там скоро и сумерки. Видать, не слетаем сегодня.

— Слетаем или нет — пока неясно. Но готовыми надо быть на самую плохую погоду. Будет малюсенькое окошечко, и пошлют.

— Пошлют — слетаем.

Осипов посмотрел в окно. Дождь хоть и стал меньше, но продолжался.

Вошел начальник штаба:

— Осипов, сколько тебе времени надо на полет до цели?

— Двадцать одну минуту.

— Ну, тогда нормально. Передали, что на полигоне погода улучшилась и сейчас будем работать. Впереди тебя пойдут две пары истребителей, потом ты, а сзади — бомбардировщики: один и звено. Твое время удара — двенадцать тридцать. Цель прежняя: колонна танков.

— Понятно. Тогда мы побежали. Через двадцать минут вылет.

— Давайте по самолетам.

— Цаплин, по коням. Не забудь обогрев ПВД[8] включить, а то забьет водой или снегом и приборы поотказывают.

— Не забуду, командир.

Матвей не воевал вместе с Цаплиным, он пришел в полк с последним пополнением, из госпиталя. Но два месяца совместной службы и полетов позволили обоим хорошо понять друг друга, проникнуться взаимной симпатией и доверием. Оба надеялись на фронте летать в паре, бок о бок и крыло в крыло идти через огонь. Зная дисциплинированность и аккуратность Цаплина, Осипов не донимал его мелкой опекой, но все же командирская привычка взяла свое: не удержался и напомнил летчику о его подготовке к вылету. Присматривался к старшине с пристрастием, видя в нем всегда кандидата на командира пары и командира звена. Надеялся, что в бою Цаплин себя покажет зрелым солдатом и его задумка осуществится…

…Взлетевшая пара «илов» обрушилась ревом моторов на крыши домов аэродромного городка и сразу скрылась за плотной сеткой дождя. Ни Осипову, ни Цаплину еще ни разу не приходилось летать в такую погоду: облака не позволяли набрать даже сотни метров высоты, а дождь залил переднее стекло фонаря кабины матовой голубизной, через которую ничего нельзя было разглядеть. Матвей посмотрел вправо, на самолет своего ведомого. Цаплину, видимо, было невмоготу сидеть в дождевой мышеловке, и он сдвинул назад фонарь кабины. Сказав про себя старшине спасибо, Матвей тоже снял броневой колпак с переднего стопора и откатил его по направляющим рельсам назад. В кабине стало шумно, но зато в стороны все видно — можно было ориентироваться.

Земля стремительно вырывалась с боков залитого водой лобового стекла и сразу пряталась под широкие крылья. Мелькание дорог, перелесков, деревень и поселков было утомительным. Глаз не успевал их узнавать. Матвей решил, что если он будет пытаться в этих условиях вести детальную ориентировку, то обязательно запутается и заблудится. Надо выдерживать курс полета как можно точнее, чтобы не проскочить стороной изгиб Клязьмы и массив леса, от которых начинался боевой курс.

— Цаплин! Помогай с ориентировкой! Правильно идем?

— Вроде бы да!

…Прошло пятнадцать минут полета, и Матвей повел самолет вверх, под самую кромку облаков, чтобы хоть что-то видеть на земле. Тут облака поднялись уже до двухсот метров, посветлело. Вперед стало видно километра на три. Можно было посмотреть и на карту, найти свое место над землей. Облегченно вздохнув, Матвей перехватил ручку управления самолетом в левую руку, а правой надвинул фонарь на кабину. Оглянулся на ведомого. Цаплин закрыл фонарь и, увидев голову Осипова, повернутую в его сторону, показал в форточку сначала пять растопыренных пальцев, а потом один большой палец, поднятый вверх. Значит, у него было все хорошо.

Показалась речушка, а за ней и лес. Над лесом надо было ставить оружие в боевое положение.

— Копна, я — Семьсот двенадцатый, парой прошу разрешения работать.

— Семьсот двенадцатый, я — Копна, разрешаю подход. Подтверди цель.

— Я — Семьсот двенадцатый, колонна танков… На боевом.

— Я — Копна, разрешаю работу.

— Цаплин! Перезарядка, все снять с предохранителей.

— Сделал. Полигон вижу…

— Хорошо. Колонну нашел. С правым доворотом, пошли. Подойди поплотнее.

Матвей довернулся на левую половину выстроенных цепочкой танков и перевел машину на снижение: в прицеле танки быстро росли в размерах.

Огонь…

Загрохотали пушки. Взвизгнув, ушли реактивные снаряды — все восемь в одном залпе. Матвей перехватил гашетки, и к пушкам добавился вой пулеметов.

Земля была уж совсем близко, когда отпустил гашетки пушек и пулеметов. Вывел самолет из снижения метров на двадцать-тридцать и нажал на новую кнопку — пошла вниз бомбовая серия, а другой рукой сразу дернул рычаг аварийного сброса, чтобы не осталась в люках случайно зависшая бомба.

Оглянулся назад. Цаплин шел рядом. Вытер рукавом взмокший лоб — двенадцать секунд атаки кончились.

— Семьсот двенадцатый работу закончил.

— Я — Копна, вижу. Молодцы! Конец связи.

Матвей развернул самолеты курсом домой и услышал, как очередной бомбардировщик докладывал полигону о своем прибытии. Подождал, пока закончился разговор земли с самолетом.

— Цаплин, аварийно бомбы проверил?

— Проверил. Все на предохранителях.

…Короткий передых кончился. Облака вновь начали жать самолеты к земле, пошел дождь. И чем ближе Осипов и Цаплин пробивались к дому, тем плотнее лились потоки воды. Впереди ничего не было видно, по боковым стеклам неслись косые струи, которые воздухом забрасывало в кабину. «Илы» шли над самыми крышами домов, макушками деревьев, а впереди их ждали многоэтажные дома, трубы, мачты.

Матвей посмотрел на Цаплина. Тот опять открыл фонарь и шел вплотную к его самолету.

«Он сейчас полностью доверился мне, — подумал Осипов. — Если я за что-нибудь зацеплюсь, то оба погибнем. Один он из этого ада не выбьется».

— Цаплин, слышишь меня?

— Слышу, командир.

— Вперед или назад пойдем?

— Если найдем аэродром, то вперед.

— А если нет? Ничего не вижу. А как там сядем среди труб и домов?

— Тогда на запасной.

— Вот это другое дело. Давай вправо «блинчиком». Слева от нас где-то рядом большие мачты.

— Понял.

Это «понял» выдало всю внутреннюю напряженность Цаплина. Матвей почувствовал, что ведомый очень боится потерять его самолет в этом дожде, потому что не знает, где они сейчас находятся. А в такую погоду, да еще в Подмосковье, с его путаницей дорог и поселков, ориентировку восстановить почти невозможно…

…Снова полет на восток… Прошли длинные пять-семь минут, и самолеты выскочили из-под «душа». Матвей облегченно вздохнул и почувствовал, как расслабились мышцы спины.

— Командир, а самолеты-то здорово вымыло, как новенькие!

Счастливая улыбка и радость жизни послышались в этих словах Матвею. Надо было обязательно поддержать разговор:

— Хорошо. Техникам работы будет меньше.

Прошло еще несколько минут, и «илы» оказались над желтым полем. По краям его стояли самолеты различных марок. По длинной стороне, от леса, лежало посадочное Т. Можно было идти на посадку…

Вскоре над аэродромом прошел дождь, из-за которого пара «илов» вернулась на запасной аэродром. Наконец дождь прошел, и в воздухе установилось затишье. Небо просветлело. Можно было лететь.

Осипов связался по телефону со штабом дивизии. Слышно было плохо.

Начальник штаба дивизии сердился на плохую связь, Осипова и погоду.

— Что тебе, Осипов, надо?

— Разрешение на перелет домой. Нам здесь вылет разрешают, если вы примете. Дождя метеорологи больше не дают!

Трубка молчала.

— Алло! Товарищ подполковник, вы меня слышите?

— Слышу, не тарахти… Сколько тебе лететь?

Осипов узнал голос комдива — полковника Камнева.

— Двадцать шесть минут.

— А через сколько вылетишь?

— Минут через пятнадцать.

— Давай вылетай. Скажи там, что я разрешил.

…Осипов вел свои самолеты над шоссе, что с востока упиралось в Москву. Шоссе было прямое, как летящая стрела. Нужно только не прозевать ориентир, чтобы от него, уже «держась» за железную дорогу, прийти к себе домой, на аэродром. Но чем дальше они продвигались на запад, тем ниже и ниже опускались облака, и, наконец, облака и земля соединились вместе. Туман спрятал от Осипова весь мир, оставив ему лишь маленький эллипс земли в уголке между крылом и мотором. Затем эллипс превратился в малюсенький пятачок, который то и дело задергивался белым волокном. Идти ближе к земле уже было нельзя. Осталось одно — повернуть назад.

— Цаплин, опять надо возвращаться. Ты держись за меня повнимательней. Мне на тебя смотреть нельзя, можно землю потерять.

— Понял, командир. Удержусь.

…Осипов после разворота снова нашел шоссе, и теперь оно указывало им путь на восток. Но полет в обратную сторону тоже не принес облегчения. Впереди белая стена, а ниже самолетов на десять метров бешеное мелькание пестрой мозаики со скоростью восемьдесят метров в секунду. Матвей смотрел больше на часы и их секундную стрелку; он боялся пропустить нужный ему ориентир, от которого можно будет развернуться на аэродром. Все время сверлила мысль: «Если пропущу ориентир — пропадем». Под левым крылом летело шоссе. Осипов ждал, когда появится мост через реку, и воспроизводил в памяти картину аэродрома. Матвей вспомнил, что аэродром позволял садиться только по длинной его стороне. Мелькающее шоссе мешало думать. Но все же картина предстоящей посадки прояснилась.

«После взлета разворачивались влево на сорок пять градусов, чтобы выйти на этот теперь спасительный или „чертов“ мостик. Значит, пройдем аэродром, потом развернемся строго на восток, затем вправо на сто восемьдесят градусов и постараемся попасть на посадочное поле. Если не попадем, то придется уходить на шоссе и искать мост, а потом от него снова танцевать, как от печки…»

В положенное время выскочил из тумана мост, и Осипов развернулся на северо-восток. И опять перед глазами компас, часы, а внизу — летящий навстречу маленький кусочек большой земли. Желто-зеленые пятна мелькали перед глазами, но на них Осипов не отвлекался. Главное было впереди. Надо выскочить на аэродром и не просмотреть его. Решен будет первый этап, тогда появится надежда и на второй. Теперь нужно было выждать три минуты и десять секунд. Осипов не слышал ни работы мотора, не обращал внимания на то, как управляет самолетом. Внимание было сосредоточено на курсе полета и времени. Секундная стрелка казалась ему очень ленивой. Она, не торопясь, прыгала с одной отметки на другую, и каждый ее круг был мучительно долгим. Казалось, что часы вот-вот остановятся. У Осипова появилось желание их подзавести, но он заставил себя этого не делать, так как хорошо помнил, что перед вылетом с аэродрома проверял их завод.

— Цаплин, до аэродрома тридцать секунд. Если увидишь, скажи.

— Понял!

Матвей впился глазами в землю. Вышли и последние секунды, но аэродрома не было. Надо было выдержать характер. Подождать еще секунд двадцать, а то и тридцать. Они уже не имели принципиального значения, потому что на возврат у него будет все равно точное время. Пошли для Осипова самые длинные секунды жизни. Он ждал: земля, курс, время и снова земля.

И через пятнадцать секунд все его существо обожгло радостью — внизу мелькнули постройки, потом в поле зрения попали два самолета, за ними желтоватая поляна.

Радостно крикнул:

— Цаплин, аэродром! Будем садиться!

— Хорошо, командир. Понял.

Место их спасения осталось позади, и теперь на него нужно было снова выйти, но уже по посадочной полосе.

Выждав нужное в его понимании время, Осипов плавно развернулся на восток. Над лесом туман стал еще плотнее и полностью съел всякую видимость. Тридцать секунд полета, и опять разворот на обратный курс. Курс, который мог обеспечить жизнь.

— Цаплин, выпускаем шасси…

— Выпустил.

— Садиться будем вместе, парой.

— Понял, понял.

— Выпускаем закрылки наполовину.

— Выпустил.

Осипов смотрел на землю. Сейчас должен быть аэродром. Вот он. Но под «илами» были стоянки и на них самолеты. Полоса для посадки оказалась левее. Радиус разворота на сто восемьдесят градусов был учтен с ошибкой.

— Спокойно, Цаплин. Сейчас поправимся. Убираем закрылки. Шасси не трогать.

— Убрал. Шасси выпущено.

— Молодец. Не горячись. Теперь-то уж сядем.

— Давай, давай, командир!

— Разворот вправо, опять на курс девяносто градусов.

И опять курс, время. Длинных сорок пять секунд.

— Время вышло. Разворот на посадочный курс.

— Возьмем поправку, Цаплин, вправо на пять градусов. Должно сейчас получиться… Закрылки наполовину. Так и будем садиться.

— Понял, понял!

Голос Цаплина звенел и тревогой, и радостью, и уверенностью.

Время вышло. Лес кончился. Внизу желтое поле. Осипов отжал машину вниз — аэродром.

— Садимся.

Перед Осиповым взлетели две красные ракеты.

— Садись!

Сажая машину, Матвей в правом верхнем углу фонаря увидел уходящий на второй круг самолет. Уходил Цаплин.

«Куда? Зачем?..» Матвей был на земле. Туман не позволял видеть впереди себя далее двухсот метров. Надо было тормозить, быстрей остановить самолет.

— Ты почему не сел?

— Как «почему»? Красные же ракеты нам дали.

— Ладно. Потом разберемся. Где ты сейчас?

— Развернулся на обратный посадочному курс.

— Хорошо. Выдерживай время сорок пять секунд и одинаковый крен на разворотах.

— Буду стараться.

Осипову теперь было трудно понять, где ему пришлось тяжелее: в воздухе, во время поиска аэродрома, или теперь, когда его товарищ остался один в воздухе, а он ему уже ничем помочь не может. Это была не боязнь за себя, а чувство командирской озабоченности за судьбу человека, который поднялся в воздух, выполняя его, командирскую, волю.

Время захода на посадку прошло, а самолета видно не было.

— Как дела?

— Не попал на аэродром.

…Еще прошло два пустых захода, и Матвей окончательно убедился в том, что Цаплин аэродрома не найдет. Где-то у него произошла ошибка. Теперь надо было спасать летчика.

— Цаплин, ты меня слышишь?

— Слышу.

— Кончай искать аэродром. Разворачивайся на север, набери метров триста высоты в облаках и прыгай с парашютом, брось самолет. Понял?

Ответа не последовало.

— Цаплин, брось самолет! Прыгай, пока есть горючее!

Летчик молчал. Почему? Может быть, он действительно не слышал? Сбилась в этот момент настройка приемника? Или не хотел прыгать, а надеялся спасти машину? Ответив же на полученный приказ, надо было его выполнить.

— Цаплин, как слышишь меня?

Радио молчало, и Осипов понял, что разговора больше не состоится. Выключил свою рацию и мотор самолета. Осталось одно — ждать.

Подъехал полковник на «эмке». И люди, стоявшие у самолета, расступились.

Доклада Осипова полковник принимать не стал.

— Где второй самолет?

— Не знаю. Велел прыгать, но летчик на это не ответил.

— Прыгать. А почему не посадил?

— Сели бы, если не финишер. Когда мы из тумана выскочили, тот дурень нам в лоб две красные ракеты.

— Почему?

— Не знаю. Надо у него спросить.

— Поехали.

Начало темнеть. У посадочного «т», на маленькой скамейке, как старый, нахохлившийся от дождя ворон, сидел пожилой красноармеец. От пилотки и до ботинок с обмотками все на нем было мокро. Видимо, сидел он тут с самого утра. Не только промок, но и промерз. Лицо было сине-землистого цвета, подбородок ощетинился небритым седеющим волосом.

— Стрелял ракетами, когда садились «илы»?

— Стрелял.

— Какими?

— Как какими? Красными положено.

— Что положено и почему?

— Сначала я слышал, что гудит где-то. Потом вижу, выскакивают два самолета, но наискосок к «т». Ну зашли так, что надо было уйти на повтор. Ушли, значит. Потом вижу, вновь выскакивают и садиться хотят строем. Сразу оба, вместе. Но это же запрещено! Ну, я по инструкции, как положено, дал красные ракеты, чтобы, значит, один сел, а второй шел на повтор.

— Как же можно было угонять на второй круг в такую погоду?

— Так я откуда знаю? Раз летают, значит, можно. А у меня инструкция: колеса не выпустил на посадке — красная ракета, вдвоем заходят садиться — красная ракета, занята посадочная — тоже красная ракета.

Подошла полуторка. Из кабины выскочил летчик с повязкой на рукаве «Дежурный по аэродрому».

— Товарищ полковник!

— Что «товарищ полковник»? Сейчас начнется. Слушаю.

— Упал самолет. Пост ВНОС[9] сообщил. Вот здесь.

Показал на карту, на которой километрах в двадцати севернее аэродрома стоял крестик.

— Ну! Что тянешь?

— Летчик погиб.

— Так, мать его, туман этот и вас, дураков, летающих в такую погоду.

Матвей глубоко вздохнул. Спине стало холодно. Переступил с ноги на ногу.

— Кто тебя выпускал, лейтенант?

— Дежурный. Он разрешил и звонил на старт вот этому деду.

— Не деду, а красноармейцу или финишеру.

К дежурному:

— Дал разрешение?

— Давал. Но лейтенант Осипов перед этим разговаривал со своим командиром, начальником штаба дивизии, по телефону, и тот ему разрешил.

— Ему разрешил. А ты сам это по телефону слышал?

— Нет. Мне Осипов передал его разрешение.

— Ладно. Хватит. Давай, дежурный, свертывай старт, красноармейца с собой в машину. Сразу каждому написать объяснительные записки, и тебе, Осипов, тоже. Самолет твой под арест, пока ваши начальники не разберутся, что с тобой делать. Поехали в санчасть. Дам тебе фельдшера, санитарную машину, носилки и людей. Надо вытащить из обломков твоего пилота.

— Дежурный, позвони на пост ВНОС, чтобы машину встретили на дороге, а то уже темно будет. Ничего там не найдешь.

Ранним утром открытый «ЗИС» мчался по шоссе к Москве. В кабине рядом с шофером сидел майор Ведров, приехавший за погибшим и Осиповым. В кузове рядом с Матвеем сидел капитан НКВД, а на полу стояли носилки, накрытые белой простыней. Носилки и простыня в нескольких местах были перехвачены шпагатом, чтобы покрывало не сорвал ветер, отчего тело Цаплина напоминало мумию. Матвей сейчас не видел ничего вокруг и не ощущал холодного мокрого ветра, бьющего в затылок. Взгляд его был устремлен на носилки, и, когда они отползали от тряски почти до самого заднего борта, он подтягивал их к себе. Делал это он сосредоточенно, как будто бы в положении носилок сейчас было главное.

…Самолет Цаплина нашли только утром. От лесной полянки он был отделен двумя десятками крупных сосен и блестел среди темных стволов своей чистой голубизной. Кабина летчика была внизу, а сверху, как два часовых, поднявших высоко свои головы, торчали колеса шасси. Целый самолет. Только за хвостом несколько срубленных крылом деревьев.

Из-под самолета его позвал фельдшер:

— Эй, летчик, иди помоги… Видишь, что получилось: парень весь целый, на привязных ремнях висит. Бензина нет. Чисто. Когда самолет ударился о землю, то фонарь сорвался с заднего стопора, пошел вперед и своей массой разбил голову летчику. Упади с закрытым фонарем — был бы живой.

Закончив работу, фельдшер налил ему полстакана спирту и, заставив выпить, сунул в руку кусок хлеба.

— Пожуй немного. А то на тебя жалко смотреть: не обедал, не ужинал, не спал. Своим горем теперь этому хлопцу уже не поможешь.

…Матвей очнулся. Капитан толкал его в плечо:

— Слушай, Осипов, а ты, часом, не пьяный вчера летал?

— Это вы сейчас придумали?

— Не придумал, а слышу. Запах от тебя идет. Запах есть, а не пьяный. Значит, перегар. Пил вчера, когда летал, наверное.

— Мне фельдшер сегодня утром дал там, в лесу, где Цаплин упал.

— Ну-ну… Почему ты сел, а его одного в воздухе оставил?

— У вас же объяснительная. Там все написано. Зачем вновь спрашивать?

— Это не твое дело. Раз спрашиваю, отвечай. Мне поручено разобраться в причинах и виновниках катастрофы.

— Сели бы оба, если бы не ракеты. Велел садиться, да поздно увидел, а за ним бесполезно было идти. Все равно бы не нашел в этой муре.

— Вот ты говоришь, что командир дивизии тебе вылет разрешил. Я ему звонил и спрашивал о его согласии на прием самолетов, но он это не подтверждает. Говорит, что у него с тобой никакого разговора не было.

— Был. Врет он. Начальник штаба слышал.

— Врет или не врет, еще посмотрим. Только у тебя и того дежурного, на кого ты ссылаешься, как на свидетеля, нет никаких доказательств. Раз так, то поверят начальнику, а не тебе.

— Начальству, да и вам, всегда виднее.

— Конечно… Еще вопросик. Может быть, ты специально Цаплина одного в воздухе оставил?

— Это зачем?

— Как «зачем»? Вдруг поссорились раньше? Враждовать начали. А тут такой случай, рассчитаться можно.

— Дурак ты, хоть и капитан.

— Ну, ты, полегче. Не ты, а я веду следствие. И не задирай. Отвечай, были в ссоре по работе или из-за девочек каких-нибудь?.. Ну, как знаешь. Будешь отвечать или нет, а судить тебя трибуналом будут. Так что не ерепенься. Вот приедем, и пойдешь под стражу. А побежишь — пристрелю из твоего же пистолета. Так что подумай…

Капитан сдержал свои слова: сразу привез Осипова на гарнизонную гауптвахту.

Показав начальнику караула свои документы, записал Матвея в журнал учета арестованных.

— В одиночку его посадишь. Он подследственный. Можно сказать — преступник. Пойдет под трибунал. Никаких поблажек. Смотри, чтоб не сбежал. Караул будет ужинать, покормишь лейтенанта. В сортир с выводным при оружии. Проверить карманы. Все лишнее и ремни забрать. Завтра документы на него будут.

Капитан ушел.

— Товарищ лейтенант! Обыскивать вас не буду. Сами карманы выверните и ремни снимите. Неловко мне это говорить. Но закон! Нарушим его, а тут вдруг нагрянет проверка, тогда и меня рядом с вами посадят по дружбе. С орденами под моим началом никто еще не сидел. Туалет в конце коридора. Можете пройти. Камеру сейчас почистим. Матрац дадим, и отдыхайте. Утро вечера мудренее.

Матвей молча сдал, что было приказано, и так же молча отправился в указанном направлении.

Услышал в себе что-то новое, какую-то искорку смены в настроении.

«Что же произошло?.. Ушел чванливый энкавэдэшник, полдня нагонявший на меня страх, пытавшийся в чем-то несуществующем плохом меня уличить, поймать, спровоцировать, грозивший все время судом, хотя расследование еще и не проводилось. Не он же решает, отдавать меня под суд или не отдавать. Значит, только уход его облегчил мое душевное состояние… Наверное, так. И сказался еще один момент: старшина увидел во мне и человека, и лейтенанта с орденом. Понимая, что их случайно не дают. Видимо, не все, кто побывал у него под арестом, перед глазами, оказались преступниками. А чаще ошибки служебные, грехи молодости приводят нас сюда, грешных. Потому-то он и отнесся ко мне не по словам капитана, а с позиции своего разумения и понятия жизни. Лет-то ему под тридцать, не петушок-несмышленыш.

Действительно, утро вечера мудренее. В полку, наверное, тоже о чем-то думают, а может, и делают».

Тревожные рассуждения не покидали Матвея. Неопределенность его действенную натуру угнетала. Он то ходил из угла в угол по камере, то садился на топчан в поисках места или положения тела, которые позволяли сосредоточиться, выстроить логику событий и своего поведения. Определение его вины или преступления поддавалось одной схеме рассуждений. Изначально, отправной точкой будущего было поведение командира дивизии. Гибель Цаплина и красные ракеты, явившиеся тому причиной, оставались за кадром при определении его будущего.

«Командир полка Наконечный тоже был какое-то время преступником. Но обошлось. В тот период многих арестовывали, но и кое-кого отпускали».

Наконечный никогда и ни с кем в эскадрилье не делился своими мыслями по случившемуся с ним неожиданному походу в тюремную камеру. Узнали летчики об этом случайно. Кто и когда подкинул этот эпизод из биографии командира, осталось тайной. Но, узнав ее, никто не заводил разговор на эту тему. Видно, стихийно, подсознательно поняла молодежь ненужность и опасность таких разговоров.

Матвей, узнав об этом, думал тогда, что если летчик-командир, участвовавший в боях на Халхин-Голе, получивший за это орден Красного Знамени, оказался необоснованно подозреваемым, то обсуждать этот факт не нужно.

Находясь сейчас под замком, он по-новому оценил свое выступление на комсомольском собрании весной сорок первого года, настойчивый интерес к нему работника «Смерша». И с благодарностью вспомнил теперь действия командира, сумевшего увести его от назойливой требовательности и дачи письменного объяснения… Командир и война оградили его от возможных опасных последствий.

Оказавшись за решеткой, он вспомнил раскулачивание трудового клана прадеда и деда, с их детьми, невестами, внуками и правнуками. Перед его мысленным взором всплыла эта дикая картина — крик, шум, пыль, тревожный рев скота, плач женской половины раскулачиваемых и угрюмость мужиков; мат и потасовку алчущих в захвате и растаскивании чужого добра.

Только теперь он задумался над своей судьбой с другой, неожиданной для самого себя стороны. Как же он попал в авиацию, с такими сомнительными родственными связями?

Поразмыслив, он нашел, как ему показалось, правильное объяснение: у мамы была другая, по мужу, фамилия. Ее работа, его — на заводе решили вопрос положительно, хотя он и не был комсомольцем. Сам не додумался, а другие не предложили.

Вместо сна его окутывала тревожная дрема. Сновидения и бодрствование перемежались, но калейдоскоп мыслей был постоянно тревожным. Ярко вспомнился июль сорок второго, когда на утреннем солнцепеке зачитывал приказ № 227. Тяжесть обстановки и потери полка по прочтении стали более понятны; предел, к которому подошла страна, определился в его уме однозначно. Вечером они с Шубовым уединились и обсуждали, что же им дальше делать. Говорили долго и решили воевать до победного, вплоть до партизанщины. Сколько ни перебирали факты из жизни и боев полка, не нашли людской вины, кроме Ловкачева и Гарифова. И пришли к выводу, что осуждения и упреки, озвученные в приказе, их полка не касаются. Требования заставляют их воевать лучше. Воевать, не жалея себя.

Вспомнив это, Матвей пытался теперь представить, как 227-й приказ может отразиться на решении его судьбы.

«Командир дивизии уже отрекся от своих слов. И будет защищать себя с настойчивостью. Прав капитан НКВД. Ему поверят. Или уже поверили. Дежурный лейтенант на аэродроме — не авторитет. Тем более что трубку телефонную он у уха не держал.

Если следствие признает правдой показания полковника, то свидетельства дежурного по аэродрому не будут приняты во внимание. Он ведь ссылается только на то, что я ему сказал. Дежурный не виновен. Получается, что я его обманул. Вырисовывается только моя вина. Вина или преступление?

Вина — это недисциплинированность, приведшая к тяжелым последствиям: гибели летчика и потере самолета… Такая позиция, видимо, не пройдет. Начальники будут спасать штаб. Их позиция — я совершил преступление. Преступление — это суд. Судьи найдут необходимые статьи.

Преступление совершено не на фронте. Воспользуется ли трибунал Приказом Сталина 227?

Новая дивизия, только что сформированный корпус! Одним лейтенантом больше или меньше, когда гибнут тысячи! Они, начальники, нас же не знают. Я для них кот в мешке: не видели, не слышали, не говорили. Через защиту „чести“, через мое осуждение для старших и для младших будут продемонстрированы воля и стремление в наведении порядка и дисциплины. Назидание подчиненным на будущее».

Осипов находился в неведении уже три дня и четыре ночи. Следователь не приходил, его никуда не вызывали, объяснений никаких не требовали. Его обращения к начальнику гауптвахты наталкивались на молчаливую глухоту.

Наконец-то неопределенность кончилась. Позади было следствие без допросов и скорый суд без вопросов.

Члены трибунала и единственный представитель полка в суде майор Ведров ушли. В тишине зала, как эхо, Осипову все еще слышались слова: «… восемь лет лишения свободы заменить отправкой на фронт. В штрафной батальон не направлять. Для отбывания наказания оставить в полку на должности рядового летчика. Из-под стражи освободить. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит».

«Вот, Матвей, и вернулся ты к своим летчикам, — подумал Осипов. — Но кем?.. Преступником. Не все тебя теперь в полку понимают, да и поймут ли потом? Катастрофа есть катастрофа. Тем более что приговор зачитают перед строем полка. А это официальный документ… Кто будет после этого обсуждать обстоятельства гибели Цаплина и наберется смелости вслух сказать, что Осипов вылетал не самовольно?»

Он не знал, кто пытался и пытались ли доказать его невиновность. Но был уверен, что в его «преступную недисциплинированность» никогда не могли поверить Русанов и Мельник. А раз они не помогли доказать его невиновность — значит, не смогли.

В глубокой задумчивости Осипов спрашивал себя: «Почему же на гауптвахту ни разу не пришел следователь?.. Почему не был я вызван ни командирами, ни комиссарами?.. В чем же дело?.. Может быть, так положено судить по закону военного времени?..»

В сознании никак не укладывалось его новое служебное и правовое положение, что он по чьей-то злой воле отброшен на пять служебных ступенек вниз, отброшен вновь на исходную жизненную позицию и лишен права на свой новый шаг вперед. И в том, как поступили с ним, он не видел вины Цаплина. Жалел загубленную жизнь и винил себя в том, что не предусмотрел такой вариант событий: подчиняться только ему, его команде. У старшины же сработал автомат дисциплины.

В пустом зале раздались гулкие шаги, и Матвей увидел возвратившегося полкового доктора.

— Матвей Яковлевич, надо идти. Тут тебе нечего делать. Ничего нового больше не узнаешь.

— Хватит и этого. А куда идти? Я теперь вроде бы как шелудивый пес. Обгадили всего. Мне сейчас стыдно людям в глаза смотреть. А ведь нужно будет с ними жить и воевать.

— Я не думаю, что у нас в полку подлые люди. А летчики — они народ грамотный, сами разберутся и в обстановке, и в суде.

— Иван Ефимович, я вам, как отцу, могу сказать, что моей вины в смерти Цаплина нет. Совесть перед ним у меня чиста. А говорить об этом на людях я не могу.

— А ты и не говори. Все уляжется. Пойдем, комиссар тебя ждет.

…Мельник поздоровался с Осиповым за руку и указал на стул.

— Случившееся событие очень печальное. Я не верю в твое самовольство. Но личные убеждения не всегда сильнее законов и обстоятельств. У меня к тебе одно требование: о суде нигде не говорить и его решение не обсуждать. Служить тебе придется в своей же эскадрилье, а командовать ею будет Пошиванов. Исподволь ему помогай. Какие ко мне вопросы?

— Спасибо на добром слове. Вопросов нет.

Матвей расстегнул карман гимнастерки, вытащил из него кандидатскую карточку, орден Красного Знамени и молча положил их перед комиссаром.

— Это зачем? — Мельник недоуменно посмотрел на летчика.

— «Зачем»? Орден-то я еще на гауптвахте, перед судом снял. Думал, меня судить будут, а не боевые солдатские заслуги. И еще задумка была: в анкете, как там у трибунальцев называются данные на «преступника», не знаю, может, орден не значится, так у меня останется на память о былом, а то ведь и отобрать могли. Вообще-то странно все с судом выглядело: следователь ни разу не приходил; никто меня не допрашивал; удостоверение командирское у меня было и кандидатская карточка в кармане, орден — в другом: вопросов в суде не задавали. Поставили по стойке «смирно». Зачитали, что написано у них там на бумаге: «Приговор окончательный и обжалованию не подлежит». Повернулись и ушли… Понял ли я, что мне определили, их уже не интересовало. Снимать ли мне лейтенантские кубики с петлиц или по-прежнему лейтенантом быть? Теперь вот вы спрашиваете. Зачем я их на стол положил? А как же может преступник быть кандидатом в члены ВКП(б) и еще ходить с орденом? Да и с петлицами. Ясность нужна.

— Осипов, ты не дури. В приговоре нет частного определения в Президиум о лишении тебя награды, исключать тебя из кандидатов мы и не собирались, то же самое и со званием. Носи себе и нам на радость.

— Фрол Сергеевич! Вы мне давали рекомендацию. Не могу я так. Положите орден и карточку в сейф к себе. Смогу оправдаться, тогда вернете…

Мельник молчал. Глаза смотрели мимо собеседника, а левая рука тихонько постукивала пальцами по столу.

— Наверное, прав ты, Матвей, давай уберу. Еще какие пожелания?

— Если убьют меня в таком положении, мать пенсию получит?

— Если убьют?.. Жить надо. А убьют — обязательно получит. Не надо об этом думать. Война есть война, всякое может быть… Я очень буду ждать того момента, когда смогу по твоей просьбе вернуть то, что сейчас кладу в сейф. А теперь иди к командиру полка, официально надо передать эскадрилью Пошиванову и на этом поставить точку.

Имей в виду, приказ командиром корпуса на тебя и Пошиванова уже подписан. Заместителем к нему назначен Ловкачев.

Матвей поднялся:

— Спасибо, Фрол Сергеевич, за поддержку. Разрешите, я пойду.

— Подожди. Вот возьми книгу, почитай, подумай. У этого человека было еще более сложное положение, чем у тебя. Островский совсем ослеп, когда вышло вот это, первое издание. Не видя книги, он ее нежно ощупывал и радовался. Обреченный, а радовался. И когда его пальцы нащупали тиснение на обложке, он прижал книгу к груди и надолго замолчал. Потом улыбнулся и сказал, что художник очень хорошо понял его книгу. Штык и веточка — это символ. Символ веры и жизни. Борьба во имя жизни. Николай Островский был бойцом до конца: боец на фронте, боец против болезни и своих недугов. Родные рассказывали, что, оставаясь один, он иногда брал книгу в руки, ощупывал тиснение и улыбался.

…Дни были заняты, и Матвей, перечитывая книжку по ночам, все больше роднился с Павкой Корчагиным, проникался его одержимостью, радовался вместе с ним успехам и переживал предательство. И это сопереживание как-то по-иному повернуло его собственное горе, сделало его не исключительной частностью, а явлением борьбы каких-то людей за свои эгоистические, шкурные интересы, в которой он оказывался чистой случайностью. В один из дней Матвей принес на самолет два тюбика краски и полез в кабину. Посидел, выбирая место на приборной доске, и принялся за работу. Ниже и чуть правее авиагоризонта, так, чтобы всегда было видно, нарисовал перекрещивающиеся зеленую веточку и красный штык — любимый символ Островского, его веру в торжество жизни, веру в необходимость борьбы за эту жизнь, за ее справедливость.

Лейтенант Пошиванов вел свою эскадрилью на фронт. Но летел он не впереди нее, а во второй замыкающей шестерке, шел в затылок ведущей группе, которую возглавлял только что назначенный к нему заместитель — Ловкачев.

Такой порядок перелета Степан определил для обучения Ловкачева, который еще ни разу не командовал хотя бы двумя самолетами как командир звена и не испытывал на себе тяжести командирской ответственности за свои действия.

Для комэска место во главе группы было не ново, но чувствовал он себя не совсем спокойно, не успел еще привыкнуть к тому обстоятельству, что его бывший командир оказался у него в подчинении на правах рядового летчика-штрафника. И хотя трений с Осиповым никаких после суда не возникало, но он все время чувствовал предупредительность и вежливую официальность с его стороны, настороженность всей эскадрильи в их взаимоотношениях. Самолет Осипова с большой цифрой тринадцать на фюзеляже шел сейчас у него ведомым — слева. И ему подумалось: «Эта цифра для Матвея все время была счастливая. Пусть и сейчас ему повезет. Он должен обязательно оправдать себя. А я постараюсь помочь».

Беспокойства ориентировка не вызвала — под самолетами тянулась железная дорога Москва — Ленинград. И эта простота полета до города Калинина создала ощущение свободного времени. Внизу плыл безрадостный, со снежной проседью, пейзаж поздней осени. Стылая унылость лесов и деревень отбила всякую охоту к рассматриванию земли. И ему захотелось подумать о чем-то другом, не относящемся непосредственно к полету.

Проверив связь с Ловкачевым, Степан вспомнил приезд к ним главного конструктора Ил-2 и разговор с ним.

Улыбнулся хитрости главного, который, видать, специально устроил «базар» из разговора, чтобы побольше высказалось нетерпеливых, кто помоложе. Поперебирал в памяти говоривших. И получалось, что, в общем-то, летчики говорили о прицеле, который неудачно расположен. Поэтому при вынужденных посадках пилоты разбивали об него голову. Потом стали говорить о недостатках одноместного самолета и связанных с этим потерях от фашистских истребителей.

Когда же «неорганизованный» разговор сам по себе затих, главный конструктор добрался до них, начальников. А какой он, Степан, к черту, начальник в таком разговоре, что он мог толкового сказать этому хитрюге инженеру, который, говорят, раньше и сам летал.

И опять при этом воспоминании появилась скупая улыбка на плоском удлиненном лице.

— Вот вы, товарищ лейтенант, как уже порядочно повоевавший человек, что по этому поводу скажете?

Вспомнил ответ свой и вновь посчитал его правильным.

— Что думаю? Думаю, что Ил-2 никогда не будет маневрировать как истребитель, да еще с бомбами. К тому же мы больше смотрим на землю, на ней врага ищем. Поэтому можно и прозевать истребителя. А в бою побеждает тот, кто раньше бьет. По-моему, если стрелка посадить с хорошим пулеметом, то это уже будет здорово. Потери будут меньше.

Вспомнил и прощание. Конструктор обещал учесть их критику и предложения в самые короткие сроки.

«Посмотрим, если доживем, какие это короткие сроки и усовершенствования будут».

Не знал Пошиванов, да и большие командиры, что штурмовик был задуман двухместным, с воздушным стрелком в задней кабине. И этот задел не был уничтожен. Что Ильюшину надо просто достать старые чертежи и расчеты, показать уже на опыте войны жизненность и необходимость своей идеи и запустить ее в дело. Поэтому-то главный и заверил летчиков о коротких сроках.

Показался Калинин, начавшая замерзать, покрытая ледяным «салом» Волга. Ловкачев развернул эскадрилью на запад. Слева на самолеты надвигался Ржевский плацдарм фашистских войск, а справа — Демянский «аппендикс».

Нарисованная на карте красным карандашом линия фронта бежала неправильным кругом по лесам и болотам, оставив на чужой стороне Ржев, Смоленск, Невель, Великие Луки, Демянск.

«Горлышко и сама колба, — подумал Степан. — Лишь бы ее не захлопнули. А то уже так было в этом году под Харьковом: влезли, да не все обратно выбрались».

Прибытие на фронт сразу нескольких полков штурмовиков не осталось не замеченным для гитлеровского командования. При летной погоде воздушные разведчики Люфтваффе стали усиленно бороздить небо. За ними появились и бомбардировщики. Полку Митрохина не суждено было спрятаться в пестроте перелесков и полян. Три полка самолетов и три их батальона обеспечения, штабы, лазареты, склады и столовые, и все это на одном аэродроме, невозможно было скрыть от врага.

Бомбили чаще ночью. Как только сбрасывались САБы[10], зенитная артиллерия старалась их сбить, чтобы лишить возможности немецких штурмовиков провести прицельное бомбометание. 37-миллиметровые пушки расстреливали висевшие в небе «фонари», а средний калибр с помощью прожекторов и звукоулавливателей начинал охоту за «юнкерсами».

Зенитчики и прожектористы сражались с врагом, а всем остальным было не до сна — тревожно ждали взрывов бомб и окончания налета, постоянно помня, что свистящая бомба — «чужая». Ухо и сердце постоянно были настороже.

Днем на аэродроме действовали другие законы: по воздушной тревоге дежурные истребители взлетали на отражение налета, зенитчики всем скопом вели огонь по фашистским самолетам, а все свободные от боя люди разбегались по окопам и землянкам.

В полукилометре от деревни, в которой жил полк, ближе к аэродрому, на маленьком болотистом островке стояла зенитная батарея. Когда она вела огонь, в домиках звякали переклеенные бумажными лентами стекла, открывались двери, а воздушные волны от выстрелов больно били по ушам. Осипов же обрадовался такому соседству, потому что давно искал возможность для изучения принципов организации и ведения огня батареей среднего или крупного калибра. Раньше ему удалось побывать несколько раз у зенитчиков малокалиберной артиллерии, и он после этих посещений почувствовал себя увереннее в зенитном огне противника, так как хорошо представлял действия врага и возможные его ошибки.

На батарее Матвей был уже своим человеком. Если удавалось, то по сигналу воздушной тревоги он бежал не в щель, а к зенитчикам, стремясь в бою постичь их премудрости и законы ведения огня.

Вот и сейчас, пробежав около семисот метров, он был на батарее.

Все номера уже заняли свои места. Батарея приготовилась к бою, но самолетов еще не было слышно и видно. Наконец дежурный телефонист высоким голосом прокричал:

— Внимание! Квадрат тридцать два, курс девяносто, самолеты противника!

Широкие раструбы звукоулавливателей нашли группу, и действия расчетов, движение артиллерийских стволов приобрели осмысленность.

Наконец ухо уловило угрозу, идущую сверху. Густой басовитый звук нарастал. Показались две группы «юнкерсов» — вражеская атака надвигалась. Но Осипова интересовали не «юнкерсы». Он смотрел за действиями расчетов и их командиров. Смотрел и слушал. Матвей хотел найти в бою батареи секунды, которые позволят ему там, наверху, использовать их с выгодой для себя, позволят сделать огонь менее опасным. Девятый номер доложил:

— Цель поймана!

Восьмой и седьмой прокричали:

— Совмещение есть!

Слышится голос второго:

— Совмещение есть!

— Огонь!

Голос комбата прозвучал резко. Рубанул воздух опущенный флажок. Бой начался.

Залп…

Батарея зло рявкнула железными глотками, земля под ней прогнулась, с лязгом открылись замки и выбросили со звоном и дымом стреляные гильзы. Орудия проглотили с рук подносчиков по новому снаряду, и снова залп.

Дым и пыль, грохот выстрелов, звон вылетающих из орудий стреляных гильз, низкий, прерывистый гул работы моторов вражеских самолетов — все это смешалось в зловещую какофонию боя. Уже не слышно доклада номеров орудий, голоса командира батареи, а только виден взмах его флажка, после которого следует залп.

Матвей посмотрел вверх. Белые облачка разрывов окружали самолеты. Но вот «юнкерсы» изменили курс и, наверное, скорость полета, и разрывы ушли от них влево и остались сзади. Затем разрывы опять догнали группу. И он увидел, как один самолет накренился и резко пошел вниз, оставляя за собой шлейф черного дыма.

В наступившей тишине неожиданно странно прозвучал голос:

— Цель исчезла.

Самолеты вошли в мертвую для батареи зону, и теперь орудия беспомощно описывали в небе круг, чтобы, может быть, потом еще сделать несколько залпов, уже вслед уходящему врагу.

И пока орудия молчали, Матвей услышал вверху короткие пулеметные очереди — это стрелки врага боролись за свою жизнь, пытаясь заставить замолчать обнаруженные ими батареи. Он осмотрелся — возле второго орудия три красноармейца лежали на земле. Правда, было еще непонятно, что с ними произошло: ранены, убиты или, испугавшись, залегли.

К залпам батарей, пулеметным очередям с неба прибавился глухой затяжной гром разрыва бомб, и «юнкерсы» начали разворот домой. Из строя вывалился еще один самолет и начал отставать. Зенитный огонь прекратился: к врагу приближались четыре маленькие точки — истребители.

Здесь, на батарее, бой уже кончился. И хотя Матвей только наблюдал, у него вместе с беспокойством за судьбу тех, на кого были сброшены бомбы, появилось чувство удовлетворения и солдатской радости: мы тоже не лыком шиты, даром этот налет врагу не прошел!

Отдав почести убитому, Матвей попрощался с комбатом и пошел в эскадрилью. Надо было подвести итог тому, что он увидел и услышал. Ему стало понятней, как на батарее готовится огонь, вводятся поправки в прицельные данные. Он уже видел большие возможности в преодолении этого огня с помощью маневра, разных тактических приемов выхода на цель. Стало совершенно ясно, что самый опасный — первый залп. Надо научиться думать в воздухе и запомнить одно правило: если не стреляют, значит, прицеливаются. Поэтому над врагом без маневра ходить нельзя.

Опоздали штурмовики. Их прилет на фронт совпал с относительным затишьем. Как принято было говорить, «шли бои местного значения». Стороны улучшали свои позиции, «зализывали» раны, получая пополнение, вели разведку, накапливали запасы.

Летчики и техники понимали, что без «боев местного значения» войны не бывает. И, разбирая по вечерам ход боев под Сталинградом, сожалели, что не довелось принять в них участия.

Дебаты и споры о фронтовых перспективах особенно часто разгорались в землянке боевого дежурства. И когда спорщики не могли найти единого мнения, шли к Русанову, который спокойно остужал горячие головы одним и тем же доводом:

— Ну что вы шумите? Подумайте: зачем было сюда, в «мешок», сажать целый корпус штурмовиков, если здесь не предвидится активных боев? Что он, был бы лишним под Сталинградом? Поймите вы, что весной, когда весь этот снег превратится в воду, откроются речушки и болота, пропадут все зимники[11], тут вообще нельзя будет воевать по-серьезному. Какой же можно сделать вывод? Командование готовит серьезную операцию зимой. Так что, пока затишье, готовьтесь, учитесь и набирайтесь опыта. Потом будет поздно.

…Погода не баловала летчиков. Низкая облачность прижимала самолеты к земле, мешала выполнению боевых задач. Наступившие холода, частые снегопады изменили землю. Осталось два цвета: зеленый — лес, белый — все остальное. Где поле, болото или озеро, можно было понять только с помощью карты. Маленькие деревеньки и проселочные дороги скрылись под белым саваном. Казалось, что земля и все живое на ней спит крепким зимним сном. Враг жался к населенным пунктам, городкам. И там, где была жизнь, белое покрывало, окутавшее землю, становилось грязным. Темные пятна мазута и сажи сразу выдавали немцев воздушной разведке.

На боевые задания полк летал маленькими группками по два, четыре, реже шесть самолетов. Нельзя было сказать точно, какие потери нес враг от налетов штурмовиков, но полк Митрохина незаметно таял.

Осипов часто летал на разведку и всегда с бомбами, чтобы не только увидеть. Увидеть для него было мало. Его посылали на боевые задания всегда, когда можно было лететь хотя бы одному и когда летали другие.

Вот и сейчас он был ведомым капитана Русанова, летел в четверке «илов» на «свободную охоту». Вторую пару возглавлял Пошиванов. Степан специально попросился в полет с Афанасием Михайловичем, чтобы поучиться у него этому сложному способу ведения боя. «Охота» не была предусмотрена боевым уставом, а появилась стихийно, под давлением обстоятельств: плохой погоды, отсутствия точных данных о противнике и больших пространств, на которых были разбросаны войска.

Породили «свободную охоту» и воздушные разведчики. Полет на малой высоте создавал условия для непосредственного столкновения с врагом. Летчик видел не только автомобили, танки, пушки и повозки, но мог отличить солдата от офицера. По разведчику стреляли, и ему нужно было постоять за себя своим огнем. Самооборона быстро переросла в совершенно новый принцип «разведки»: увидел — уничтожаю. Теперь действия летчика чем-то отдаленно напоминали приемы охотника при выслеживании дичи. Для успеха полета нужны были хитрость, разумная смелость, высокая выучка, знание местности и повадок зверя — врага. У летчика главным союзником победы была внезапность. Изрыгающий из себя огонь зелено-белый Ил-2 внезапно вырывался из белой зимней мути неба, сеял у врага страх и смерть и сразу пропадал. Легче было найти, наверное, иголку в стоге сена, нежели поймать такой «ил»-отшельник. Но все же иногда «охотники» не прилетали домой. Невозвратившиеся молчали…

К Русанову, который непосредственно организовывал боевое дежурство, устанавливал очередность вылетов, делал разбор полетов и обучал летчиков этому новому виду войны, шли со своими сомнениями и за советом лейтенанты и сержанты, воевавшие и новенькие. Всякая удача коллективно обсуждалась, причины невозвращения предполагались… Учились военной хитрости. Выживали сильные.

…Степан выпросил этот полет у Митрохина. С большим трудом. Командир полка не хотел в один вылет отпускать сразу и своего заместителя, и командира эскадрильи, но вынужден был уступить настойчивости молодого командира, когда тот заявил:

— «Охота» предполагает свободу действий и широкую инициативу. Оказывается, этим надо уметь пользоваться. Своими же действиями я недоволен. А мне ведь людей надо в бой водить. Отвечать за их жизни. И тоже учить.

Только после этого Митрохин сдался…

Самолеты шли низко. Пространство между лохматыми космами облаков и землей было заполнено голубоватой дымкой, которая сокращала обзор и размывала горизонт. Над белым снеговым полем терялось ощущение реальной высоты полета. Русанов смотрел на приборы в кабине, а потом снова на землю. Но смотрел не вдаль, а поближе. Тогда взгляд выхватывал из белой безмерности темные пятна лесков, деревьев, домов, и ощущение, что тебя закрыли в белый шар, пропадало.

Линия фронта осталась далеко позади «охотников». Русанов вывел штурмовиков почти к самому Смоленску, от которого в район Ржева параллельно линии фронта тянулись две дороги. Они были накатаны, но пустынны, а отдельные автомашины и повозки его не интересовали. Командир сосредоточенно, то слева направо, то справа налево, наискось перерезал коричневые дорожные ленты, и ему казалось, что снежный накат имеет ребристую поверхность. Снижался как можно ниже на пустынных местах, чтобы лучше проверить свое предположение, но уверенности не было. Мысленно сожалел, что нет солнышка, которое бы сразу разрешило его сомнения.

Пошиванов шел своей парой в колонне, и Русанов видел его только при смене стороны разворота.

— Степан! Ты не заметил на дорогах гусеничных следов? Кажись, танки шли?

— Похоже, командир.

В разговор вмешался и Осипов, который тоже об этом уже давно думал:

— Очень даже похоже. Надо идти на север, там все прояснится: или ушли, или идут. Позавчера этого здесь не было.

Еще промелькнули десять километров и две минуты полета. Внизу, на снегу, появились широкие грязные пятна, проталины от костров, обочины дороги были размочалены следами гусениц. Русанов окончательно убедился, что по дороге шли танки, а тут был привал. Враг делал остановку. И костры разжигать не побоялись, рассчитывали на защиту снегопадов, а также свою отдаленность от линии фронта.

Русанов повел машину вверх, чтобы узнать высоту облаков. Надо было определить, как бомбить и стрелять, если они сейчас найдут что-то. Самолет набрал сто метров и зацепился кабиной за облачную крышу.

«Немного. Для всех штурмовых премудростей всего семьдесят метров».

Настроение летчиков изменилось. Возникла напряженность ожидания встречи с врагом. И встречу не пришлось долго ждать. Впереди показалось черное тело колонны.

— Атакуем по хвосту с выходом влево! Оружие проверить!

Работа танковых и автомобильных моторов заглушила гул авиационных двигателей, пока «илы» выходили на дальность открытия огня, а наблюдатели за воздухом, если они были, просмотрели выскочивших из-за бугристого перелеска штурмовиков. Колонна продолжала свое размеренное движение.

Русанов оглянулся назад. Пошиванов шел сзади и справа на дальности около километра. Все правильно. Можно было заняться врагом. Длинная очередь из пушек, потом две бомбы, и снова под облака… Разворот. Опять вниз. Огонь. Бомбы…

Новый разворот, и новая атака.

Немцы всполошились. И те, кто не обезумел от страха, открыли огонь. Врагу с дороги деваться некуда, кругом глубокие снега.

Самолетная змейка рассекала колонну на части, и места раздела обозначались кострами горящих машин, дымом разрывов бомб.

Русанов добрался до головы колонны и залпом из четырех эрэсов поджег головной танк. Теперь колонна была остановлена: хвост, голова и середина горели.

— Пошли на другую дорогу. Посмотрим.

И вторая рокада в этом месте тоже была занята. Но боеприпасы уже кончились, пришлось уходить.

— Атакуем пушками по голове — и домой.

Дорога ощетинилась оружием и трассами-копьями. Тут уже внезапности не было. А задний ход включить невозможно. Скрестив огненные шпаги с врагом, «илы» «пробрили» над передними танками и, прижавшись к земле, исчезли в сизом, морозном воздухе.

Русанов осмотрелся: идущие с ним целы, на хвосте истребителей не видно.

Облегченно вздохнул, уверовав, что все обошлось.

Вел группу домой и думал, что сегодня на эти колонны многих пошлют. Немцы теперь настороже, погода самая дрянь: ни видимости, ни высоты. Померил несколько раз облачность, но выше двухсот метров нигде не поднялся. Значит, «илы» будут ходить одни, без прикрытия, небольшими группами.

Враг же, если сможет по погоде, «повисит» сейчас над колоннами истребителей.

День обещал сложиться нелегкий…

У сержанта Чернова, шедшего рядом с Пошивановым, сегодня был третий боевой вылет.

Чернов был возбужден. Ему еще не приходилось видеть сразу так близко столько вражеской техники, стрелять в упор и быть уверенным, что сброшенные с высоты пятидесяти метров бомбы, как и бомбы командира, не упали на пустое место. Он сегодня по-настоящему открыл свой боевой счет. К радости удачи, правда, примешивалось и неудовлетворение собой, потому что в период поиска врага, при этом бесконечном петлянии по дорогам, он окончательно заблудился и совершенно не представлял, где и сколько они ходили по чужой территории. Услышав команду «Домой!», он с ужасом поймал себя на мысли, что ему одному домой сейчас не прийти.

«Домой»… Выйдя из последней атаки, он вновь перезарядил пушки и пулеметы, чтобы быть готовым к воздушному бою. «Домой» — это еще не дом. Линия фронта где-то впереди, а через нее могут и не пропустить. Может быть, еще придется «продираться» через истребители и огонь с земли.

Радость победы не могли омрачить даже пробоины на крыле. Самолет его слушался.

Сержант нравился командиру эскадрильи своей стройностью, тонкой и строгой красотой лица, которое украшали высокий открытый лоб и чуть рыжеватые, волнистые волосы. Когда Степан смотрел на этого летчика, ему всегда почему-то думалось, что было бы лучше Чернову быть музыкантом — скрипачом, например. Железный Ил-2 и работа, которой они занимались на войне, никак не хотели в его голове соединяться в единое целое с личностью этого юноши. Но Чернов все делал хорошо. Хорошо летал, был улыбчив и добр к людям, любое дело у него спорилось. Веселый, но не балагур, смелый и вместе с тем не бесшабашный, активный на комсомольских собраниях, любых занятиях, умеющий расспросить, рассказать и спеть — он не любил одиночества, а люди, видимо, чувствуя это, тоже тянулись к нему.

Подметив его грамотность, умелое обращение с людьми, Пошиванов взял его к себе ведомым, чтобы передать опыт, а может быть, и помочь вырасти в командира. В наушниках, как музыка, прозвучал голос Русанова:

— Линия фронта. Через две минуты железная дорога.

Для группы боевой вылет уже почти закончился, но имелось еще время для учебы. И майор решил его использовать.

— Степан, можно поманеврировать! Только внимательней! Земля близко, и видно плохо. Не потеряйтесь!

Пошиванову такое решение импонировало.

— Понял, командир! Чернов, сделаем две-три змейки!

Убедившись, что ведомый идет справа, комэск энергично положил машину на левое крыло и пошел под пару Русанова, предполагая, что самолеты врага слева. Разворот унес его сразу в сторону, а ведущая пара рывком ушла вперед. Отбив «атаку» противника, Степан убавил мотору обороты, положил машину в обратный разворот и удовлетворенно отметил, что Чернов вовремя перешел на другую сторону строя, освободив ему с правой стороны место для маневра и огня.

Головная пара, показывая в развороте свои спины, неслась ему навстречу почти в лоб, и, как только ее самолеты скрылись у него под крылом, он опять сменил сторону разворота. Земля с правого борта перешла на левую сторону, а правое крыло, цепляя облака, уперлось в небо… Самолеты Русанова опять оказались обращенными к нему спиной — выполняли правый разворот.

— Степан, хватит! Я тебя вижу.

— Понял, командир! Закончил маневр. Пристраиваюсь…

…Объединившись в своем железном клине, «илы» вновь понеслись на север, к аэродрому.

…Азарт и волнение вылета у Чернова улеглись. Поставив пушки и пулеметы на предохранитель, он пошел на посадку. Все шло своим чередом. Самолет уже бежал по земле, как вдруг его начало разворачивать вправо. Сержант зажал левый тормоз. Не слушается… Кончится укатанный снег, а дальше может быть плохо! Выключил мотор. Поздно! «Ил», забирая все больше вправо, начинает опускать нос. Ручку управления самолетом на себя, до отказа. Нет! Все равно нос идет книзу. Секунды… И Чернов понял, что колеса и хвост уже не на земле, а в воздухе. На земле только мотор. Самолет встал на нос. Мгновения, которые машина стояла на моторе, показались наблюдающим посадку до бесконечности длинными. А Виктору — вечностью. «Что дальше? Обратно на колеса или на спину? Нет, глаза уж не видят снега. Значит, на спину!..»

Удар и скрежет. Темнота. Боль на щеке, и по ней что-то течет. «Пожар или обойдется?» Чернов уловил запах бензина. Повиснув на привязных ремнях книзу головой, решил их пока не расстегивать. Дышать от бензина становилось все труднее. Послышался стук. Стучали по самолету чем-то металлическим, а потом донеслись слова:

— Чернов, живой?

— Живой!

— Сейчас откопаем. Не волнуйся, пожара нет!

— Да я и не волнуюсь. Только дышать нечем. Бензина много…

Темнота начала сереть, потом с боков появился свет. Снег расчистили, и в кабину пошел воздух.

Послышался голос инженера полка:

— Ты где там?

— Пока на ремнях вишу. Не знаю, что лучше: отстегнуться или не надо?

— Не надо. Фонарь от удара с направляющих рельсов слетел. Сейчас мы его вытащим. А уж потом замок расстегнешь и выпадешь. Не побился там?

— Да вроде бы все цело.

Мерзлая земля не хотела поддаваться лопате, и подкоп шел медленно. Периодически доносился голос инженера: «Потерпи, милок!» Еще немного осталось… Наконец фонарь убрали.

— Ну, давай! Эвакуируйся!

Виктор опустил руку за голову, но земли не достал.

— Я же землю рукой не достаю! Если расстегну ремни — сломаю себе шею.

— Тоже правильно. — Инженер замолчал, обдумывая решение. Потом в кабину донеслось: — Давайте по одному человеку с боков лезьте к кабине и поддержите летчика, когда он расстегнет ремни.

В кабине опять стало темно.

— Ну, мы готовы. Давай!

Щелкнул замок — и Виктор повалился вниз. Упал на чьи-то плечи, а с них сполз на землю.

— Тащите его оттуда за воротник, а то он с парашютом не повернется.

— Порядок, ребята! Я его тоже расстегнул и лямки снял.

Кто-то потащил его за ворот комбинезона из кабины. Виктор несколько раз оттолкнулся ногами, помогая невидимому товарищу. Стало свободней, и он перевернулся на живот. Можно было действовать самостоятельно… Вылез. Встал на ноги. Осмотрелся. Около самолета — весь полк. Медленно пошел к Митрохину.

— Товарищ подполковник, сержант Чернов задание выполнил…

— Вижу, что выполнил. А самолет поломал. Судить за это надо.

Стоявшего рядом с Русановым Осипова как будто кто хлыстом стеганул по спине.

— Так всех пересудите. Будет не полк, а исправительная колония.

— Не вмешивайся, лейтенант!.. Русанов, идите на КП докладывать о вылете. Я тут сам разберусь. За помощь техникам спасибо. Разойтись и заниматься делом! Инженеру самолет осмотреть и доложить возможность и сроки ремонта.

Митрохин повернулся к Чернову, чтобы и ему дать указания, но тот его опередил:

— Товарищ командир, тормоза отказали. Может, пробиты они?

— Я и без тебя вижу, что колесо разбито. Надо было шасси сразу убрать. И сам цел был бы, и самолет тоже. Ладно уж, иди в лазарет. Пусть щеку зашьют…

Потепление принесло с собой обильные снегопады. Снег стал полным властелином дорог и аэродромов. Главным оружием сделались лопаты, волокуши и катки. Даже если и появлялись окна летной погоды, то выпустить самолет на боевое задание было непросто. Прежде чем взлететь, приходилось вначале вытаскивать из снежного плена машины. Иногда это, на первый взгляд, простое и обычное дело приобретало характер целой операции. Самолет Осипова был избавлен от такого перетаскивания со старта в капонир и обратно. С «илом» Осипова решили проблему просто: его не убирали на стоянку с площадки боевого дежурства. Техник самолета Петров, чтобы не бегать по километру за всякими ключами и чехлами, перенес незаметно все имущество на «новое» место и спрятал его в снежную нору, чтобы оно не мозолило глаза начальникам. Самолет теперь был всегда готов к вылету, а техник и летчик — в землянке для дежурных, у телефона.

Сегодня Осипов вылетел на задание один. Его самолет пробивался через снегопады на юг. Позади штурмовика осталась железная дорога Ржев — Великие Луки, потом — редколесьем покрытые болота. Холмы, возвышенности и перелески — у оккупантов, а снежная открытая низина с замерзшей под ней водой и трясиной принадлежала Красной Армии. Линия фронта была засыпана снегом, жизни и войны на ней Матвей не увидел. А когда проскочил в тыл к немцам, подумал:

«Если наши до весны из этих болот не выберутся, то потонут в них, надо сейчас идти вперед или перед весной уходить назад на целых двадцать-тридцать километров. Видать, при наступлении не хватило силенок сбить немца с этих лесистых высоток…»

Под левым крылом летела навстречу белой стрелой мертвая дорога. Целей для атаки Матвей не видел. Чем дальше самолет уходил на юг, тем лучше становилась погода. Это и радовало, и настораживало «охотника». Можно было не опасаться, что столкнешься с какой-нибудь горушкой или вышкой, лучше стало вести поиск врага. Однако росла и вероятность случайной встречи с немецкими истребителями. Уходить в облака от них в такую погоду было нельзя. Низко. Потом выйти из них будет непросто. Бой же вести в глубоком тылу не хотелось. Свяжут воздушной каруселью, и останешься без бензина. А на самолюбии не улетишь. От многодневных полетов при стометровой облачности сейчас, когда облака позволили Матвею набирать триста и четыреста метров высоты, он чувствовал свою оголенность, ощущая эти сотни метров так, как будто бы под ним были не метры, а целые километры прозрачного воздуха. Ему казалось, что в кабине стало легче дышать, и он пил эту живительную влагу полной грудью. Матвей надеялся на свой опыт, на бело-зеленый камуфляж своего «ила», который растворял в зимней пестроте очертания самолета, делая его почти невидимым, на внезапность своего появления в этом районе. Линия фронта осталась почти в ста километрах позади. Тут его никто не ждал. Здесь был уже настоящий тыл. Целей по-прежнему не было, у него созрело решение — лететь на железнодорожную станцию большого города, которая питала немецкий фронт, а затем выйти на шоссе, идущее от станции на восток. Там уже с гарантией можно найти цель, но не торопиться, выбрать что-нибудь стоящее.

Самолет прижался к самой земле и, слившись с ландшафтом, устремился дальше на юг. Наконец показалась железная дорога. Матвей выполнил правый разворот, и на него стали надвигаться высокие холмы, ограждающие станцию с севера и юга города, поднимающиеся амфитеатром вверх, и закопченное паровозными дымами, углем и мазутом скопище красных вагонов. Вверху перед самолетом хлопнуло несколько разрывов зенитных снарядов. А Матвей удовлетворенно хмыкнул:

«Угадал, пушки-то стоят наверху, стрелять сейчас по нему — значит стрелять по станции. Надо только суметь из этой долины после атаки выскочить, и чтобы не через батарею».

В лоб мелькнула трасса металла, и Матвей нажал на гашетки пушек и пулеметов, а потом послал вперед два реактивных снаряда. Станция… Шесть нажатий на бомбовую кнопку — и на вагоны ушли стокилограммовые фугаски. Они должны разорваться через семь секунд, когда уже его здесь не будет. «Теперь самое главное — уйти. Сначала еще ниже к вагонам, столбам, постройкам. Наверное, начали рваться бомбы? Сделаю резкий боевой разворот. Надо перескочить через седые от снега косогоры».

Осипов дал мотору полные обороты, включил форсаж и начал разворот. «Ил» взревел, задрал нос к облакам и лег круто на левое крыло…

«Не стреляют? Огня не видно… Значит, ушел. Если истребители взлетели, то будут искать меня на севере, а я пойду южнее. Как можно ниже. Надо потеряться в снеговой пестроте».

…Еще разворот… «Ил» пошел курсом на восток. Через несколько километров Матвею надо будет вновь пересечь железную дорогу и шоссе.

Он сделал крутую змейку, чтобы посмотреть, нет ли за ним преследователей, и, убедившись, что за хвостом все спокойно, пошел вдоль шоссе. Горючего для «охоты» оставалось еще километров на пятьдесят, на десять минут полета.

Вдали, на бело-коричневом полотне шоссе, показалась колонна машин. Еще не различая, что за автомобили, Матвей повел самолет вверх, чтобы обеспечить себе возможность прицеливания и стрельбы. Догнал маленькую колонну и обрадовался, как будто бы встретился с давно желанным и старательно выслеживаемым зверем. На дороге шли две легковые машины, два автобуса, а сзади и спереди — по одному броневику.

«Так портянки и свиную тушенку не возят». Броневики Матвея не интересовали.

Вот она, долгожданная атака: «ил» опустил острый железный нос к земле и устремился на головной легковой автомобиль. Огонь! Длинная пушечно-пулеметная очередь… Автомобиль споткнулся, его занесло в кювет и опрокинуло вверх.

Арканная петля правого боевого разворота на 270 градусов, и штурмовик опять понесся в смертельной для врага атаке к земле; грохотали пушки, рычали с каким-то завыванием пулеметы, огненными тире ушли шесть реактивных снарядов… Секунды атаки кончились, и самолет вышел из пикирования. Штабной колонны больше не было.

«Теперь на север, домой. Только бы не просмотреть какого-нибудь блуждающего истребителя». Матвей с усмешкой вспомнил последнюю атаку и храбрость безумия какого-то немца, стоящего на дороге и стреляющего в него из пистолета. «Наверное, выскочил из автобуса и дальше не знал, что делать. Упал бы в кювет, может, и жив остался». Потом выругал сам себя за эту сентиментальность: «Тоже мне… либерал нашелся. Если бы ты его сейчас не прикончил, может, он через час сколько бы наших душ загубил… Хорошо, что он не упал, не уполз… Бешеному волку — волчья и смерть».

В свободные часы, особенно ночью, мысль часто возвращала Матвея к одной и той же проблеме:

«Видно, не зря он, человек, осужденный судом, не исключен из кандидатов в члены партии. Поэтому ему все время доверяют одиночные полеты в тыл врага. Но если он там погибнет, как же они будут докладывать о случившемся? Ведь гибель такого летчика надо обязательно подтвердить. В данном случае только гибель в бою реабилитировала его перед законом, а для этого нужны свидетели.

А если не подтвердить, то он „пропавший без вести“. Пропавший? Значит, он не мертвый и не живой. И таких ребят в полку набирается уже много. Его можно считать изменником, перелетевшим к врагу, а также погибшим из-за своей оплошности или от огня врага. Однако предположение в законе бесправно». Когда Матвей впервые додумался до этой истины, стало жутковато. «Как же так? Если бы начальник штаба подтвердил разрешение командира на вылет, вряд ли бы его или меня судили. Да, полковник мог быть наказан за ошибочное решение. Но ошибка — не преступление. Трус и подлец! Для него личное взыскание значило больше, нежели честь и жизнь подчиненного. Во имя личного благополучия, карьеры он взвалил ему на плечи дополнительную тяжесть. Сознательно, а не по недомыслию использовал свое право распоряжаться его жизнью, честью полка, а может быть, и вдвойне печальной старостью матери, породившей такого „непутевого“ сына, который и умереть-то не смог, как хороший солдат, у товарищей на виду».

Ночью эта мысль часто не давала ему покоя. И только днем она переставала его тревожить: днем нужно было работать, нужно было воевать и обязательно выжить до снятия судимости. Только после этого смерть могла иметь на него такие же права, как и на любого летчика или моториста их полка. Тут уж могло быть и равенство, ведь на войне не все выживают, а гибнут не всегда самые слабые.

Когда эти мысли не давали Матвею спать, он вспоминал опять лето сорок второго, Приказ Сталина номер 227, которым определялись виновности и меры наказания за провинности или преступления. Приказ читали перед строем полка. Звучал он грозно. Но в нем не было ни слова об авиации. Он как бы не касался непосредственно их, стоящих в строю летчиков, которых уже вновь осталась половина. И эта половина живых и другая половина уже погибших ни разу не отказалась от выполнения боевых задач, часто невыполнимых из-за малочисленности группы, идущей на боевое задание, или несоответствия боеприпасов характеру цели…

«Искупить кровью свою вину». Чьей кровью? Своей или врага? «Использовать штрафные роты и батальоны на наиболее трудных участках фронта, в наиболее сложных моментах боя».

«Искупить свою вину». Что же нужно было сделать для «искупления» и за какой период? Уже три месяца у Осипова не было отдыха. Полеты в одиночку на «свободную охоту» и разведку, когда есть хоть малейшая возможность пробиться через снегопады и низко висящие облака. Воевать, когда никто не летает. Вылеты на штурмовку заранее известных целей, в составе группы замыкающим, чтобы исключить неожиданное нападение вражеских истребителей на впереди идущих и принять первый удар на себя.

Он знал, что командиры эскадрилий были против такого постоянства, но начальники из дивизии требовали выполнения отданных ранее распоряжений. За это время Матвей привык к одиночеству в чужом небе над землей, занятой врагом. Стремился к уединению и на земле… Он все время обостренно чувствовал необычность отношений. С рядовыми пилотами одинаковости не получалось; огромная разница в опыте войны, как ни старался вначале Матвей, не позволяла им признать себя равными с ним. Подыгрывать молодым он считал унизительным, а роль негласного воспитателя выглядела сомнительно. Заместители и командиры эскадрилий и звеньев в его присутствии вынуждены были искать линию поведения, и его настойчивость в продолжение прежних товарищеских отношений могла быть принята за назойливость или молчаливое отрицание приговора трибунала. С техниками, кроме Петрова, тоже было сложно. Хорошие и уважительные люди, добрые товарищи, они все время своим поведением подчеркивали его командирскую бытность, и это шокировало Матвея, ибо теперешнее положение не давало ему права на такой почет.

Ощущение изолированности особенно усилилось после одного боевого задания, на которое Матвей летал ведомым в группе Ловкачева. После посадки он задержался у самолета, осматривая пробоины, и пришел последним на доклад, за что получил публичный нагоняй:

— Лейтенант, потрудитесь в следующий раз не опаздывать. Мне вас ждать не положено, а должно быть наоборот. И запомните это, если, конечно, хотите, чтобы служба шла в правильном направлении…

Матвей промолчал, но ударил его Ловкачев больнее, чем суд. Он понял! Бывший подчиненный сознательно, долго выискивая повод, оскорбил и унизил его, подчеркнув этим, кто есть кто в настоящее время. Утверждался, раздавая долги за сорок первый год, когда он перед каждым летающим в бой лакействовал и готов был пройти через любое самоунижение.

Матвей понял, что Ловкачев не только открыто отомстил ему за свое пресмыкательство перед всеми идущими в бой в сорок первом, но и за подчиненность свою младшим по возрасту и званиям осенью и летом сорок второго, когда он, лейтенант, ходил подчиненным в боевых порядках у сержантов. Но ему еще и потому, что удар и оскорбление им Матвея лично ему ничем не грозит. Даже наоборот, начальство узнает о его «справедливой и строгой» требовательности.

Ловкачев, демонстративно оскорбив Осипова, понимал, что облака, снегопады, обледенение и огонь врага не главные враги в жизни Матвея. Главное не в войне. Главное в судьбе Матвея — неистребимое желание дивизионных начальников быстрее избавиться от него, закрыть трибунал его гибелью.

К этой мысли он пришел совсем недавно, наблюдая за вылетами Осипова. Задания давались персонально для него из штаба дивизии и такие, что из них вернуться обратно с докладом вряд ли было можно. Матвей же наперекор обстоятельствам жил. Вылеты почти все подтверждал фотоаппаратом, а иногда и помимо него партизанскими донесениями. Осипов Ловкачеву был нежелателен — ненужный свидетель его биографии по сорок первому году.

Сейчас, оскорбив штрафника, он надеялся: в дивизии узнают об этом. Сделано-то все в рамках закона. Без мата, строго и вежливо. В дивизии могут признать его своим союзником.

Матвею хотелось поговорить с Мельником или Русановым, но его сдерживал Шамалов — секретарь парткома полка. Так сложилось, а может быть, Мельник и разделял функции, что секретарь больше общался с техническими службами и поэтому ежедневно видел Осипова на аэродроме, иногда у самолета, иногда в землянке. Мягкость и доверительность его в обращении с людьми располагала к откровенности, и разговоры с ним были для Матвея своего рода выпусканием пара, разрядкой напряженности, заземлением на правду и справедливость. Когда Матвей закусывал удила, Шамалов всегда находил доводы, чтобы успокоить его:

— Не торопись. Поверь мне как старому секретарю райкома: и комиссар, и Афанасий Михайлович все знают и все видят. Работают они и на твое доброе имя в полку, и в жизни. Поторопишься — обидишь их своим недоверием. Они понимают, вмешиваются, но ничего не могут изменить в данный момент. Я подслушал случайно фразу, сказанную Ловкачеву Русановым. Не знаю, о чем шла речь до этого, но услышал такие слова: «Старший лейтенант, в общении с подчиненным не задавайся. Будь ты вежлив. Ведь ты с ним в бой ходишь. В драке, как ни странно, порядочные люди не бьют лежачего».

После такой весточки Матвей более спокойно стал вспоминать поведение Ловкачева.

Увидел — летчики отстранились от замкомэска. Он оказался один. Индивидуальные общения с ним прекратились. Вопросов ему не задавали, просьб не высказывали, называли его только полным титулом. И Матвей воспринял это как осуждение одного и поддержку другого. И другим оказался он — судимый. Он — разжалованный.

Сосредоточенную замкнутость Осипова давно подметил и Мельник и, решив поговорить с ним, искал удобный случай, понимая, что официальным вызовом на беседу ничего не достигнешь.

Настала оттепель. Влажный ветер снял с елей и сосен белую фату и заставил их по-весеннему зазеленеть. Снег потерял свою белизну, заноздревател и осел. Воздух наполнился голубым туманом, переходящим в низкие облака. Самолеты, накрытые чехлами, стояли, как нахохлившиеся грачи. Никто не знал, когда кончится внеплановая весна, но воевать в такую погоду авиации было невозможно. Командование воспользовалось передышкой, отправило Русанова с группой летчиков и техников на завод за самолетным пополнением. Оставшиеся на аэродроме ремонтировали «илы», учились, чистились и по возможности отдыхали. Летной погоды не было, а дежурство эскадрилий на боевой вылет продолжалось.

Матвею надоело сидеть в прокуренной насквозь землянке дежурных летчиков, и он перебрался к своему «илу», стоящему у взлетной полосы. Петров был рад приходу командира. Быстро притащил ящик из-под стокилограммовой фугаски и сделал из него у колеса под крылом что-то напоминающее диван. Уселись рядом. Наговорились досыта. Решили пить чай, однако чаепития не получилось.

Подошел Мельник, улыбаясь, поздоровался за руку.

— Здравствуйте, экипаж. Ну, о чем говорим? Я с утра обхожу полковые владения, так что всех уже повидал, со всеми побеседовал. А вы получились как бы на десерт.

— О разном говорили, комиссар.

— Ну, если секрет, то не настаиваю.

— Секрета нет. Петров вот сетовал, что полк поредел, а линия фронта не изменилась. Он хоть и остается на земле, а душой все время рядом со мной воюет. Вы сами понимаете, нам с ним скрывать друга от друга нечего — в одном экипаже с сорок первого года, как Су-2 получили.

— Знаю и вижу. С тобой беда случилась, у Петрова лицо осунулось. Так близко к сердцу чужое несчастье может принять только настоящий друг. Но жизнь идет, и жить надо. Буду настаивать, чтобы трибунал повторно рассмотрел твой вопрос с учетом уже проделанной тобой боевой работы. Как думаешь? Не пора ли тебе немножко встряхнуться и в порядке шефской помощи позаниматься с вновь прибывшими летчиками и воздушными стрелками!

— Вы думаете, в моем положении это будет удобно?

— Удобно. Обиду демонстрировать не надо, а знания и опыт передай новым сержантам. Народ молодой, горячий, поэтому будь готов ко всему. Может зайти разговор и о суде. Если случится, не стесняйся, расскажи, только без геройства, критически. Сплетен после такого разговора не будет, а авторитет может возрасти.

— Летчиков новых учить — это понятно. А как Митрохин?

— С Митрохиным я уже говорил. Он не возражает.

— Какие же это стрелки прибыли?

— Стрелки и стрелки-радисты с бомбардировочных самолетов. Наверное, это связано с обещанием товарища Ильюшина дать двухместный самолет.

— Вот оно как… Хорошо бы самолет со стрелком получить.

— Желание твое мне понятно: «будет день, будет и пища…» А «пища» такая: прибыло-то шесть летчиков и шесть воздушных стрелков. Их готовили экипажами. Обещают шесть самолетов новой серии — с задним пулеметом для эксперимента. Митрохин решил так: четыре самолета командирам эскадрильи, один в управление полка и один тебе. Как видишь, и к тебе проявляет заботу. Ты садись за книжки: разберись с воздушной стрельбой. Проверь, что «стрелкачи» знают из теории. Может, еще ни разу и не стреляли, а вместо мешка в задней кабине сидеть будут. Так как с предложением?

— На предложение, товарищ комиссар, согласен.

— Вот и хорошо. У тебя, Петров, какие трудности? Как настроение?

— Настроение сейчас улучшилось. Посветлело на душе. Трудностей не больше, чем у других. Самолет исправен.

— Ну а все же? Если по-житейски?

— По-житейски? По-житейски есть одна думка.

— Давай ее для общего пользования.

— У многих глаза слезятся и десны кровоточат. Эти американские тушенка, колбаса и галеты, наверное, не очень-то с витаминами.

— Ну и что? Думаешь, цинга?

— Не знаю. Для этого есть доктора, а у меня — предложения. Надо на болота сделать разведку. Может быть, клюкву или морошку удастся найти. Это же лучшее лекарство. Если получится, то выделить несколько человек, как наряд на кухню, и кормить всех этой ягодой. Должно помочь.

— Давай твою руку. Предложение принимаю… Нет больше вопросов?.. Ну, успехов экипажу… А ты, Осипов, садись за книжки и организуй школу. Летчиков сам вывозить на учебно-боевом самолете будешь… А потом и боем крестить. Надо быстрее копилку капиталом твоим доверху наполнить.

Во второй половине дня пошел густой снег. Вначале снежинки были большими и мохнатыми. Они не падали, а, перемешавшись с туманом, медленно оседали на землю. Когда снег оторвал туман от облаков и прибил его к земле, ртутный столбик в термометре начал падать, а снежинки стали маленькими и жесткими. К вечеру снег прекратился. Облака поредели, в разрывах между ними голубело небо.

Нижний край их порозовел от заходящего солнца. Термометр показывал уже ниже двадцати. Потепление кончилось.

Даже не синоптикам стало ясно — быть погоде.

Радовались вновь прибывшие летчики: наконец-то удастся полетать, потренироваться. Только не было восторга у старшего инженера полка. Кутков представлял, какая предстоит ночь. Ему и техникам спать не придется. Вызвал к себе инженеров эскадрилий:

— Вот что, товарищи! Летный состав готовится на завтра летать. Какие будут полеты, я пока не знаю. Но нам с вами все равно, боевой вылет или учебный. Самолет должен быть исправным. Температура за ночь понизится до тридцати, поэтому смотреть в оба и самим не спать. Составить график дежурства. Моторы всю ночь подогревать, перепроверить и обогревать аккумуляторы. Мороз «выжмет» воду во всех воздушных баллонах и системах самолета, она там позамерзнет, а потом начнутся отказы в работе оборудования и вооружения. Все трижды проверить перед вылетами. Если вопросов нет, то давайте по эскадрильям и за работу…

Осипов спал тревожно. В морозном воздухе хорошо распространялся шум прогреваемых на аэродроме моторов. Звуки пробивались через окно, отчего снившаяся война становилась более реальной. Матвей сейчас вновь видел то, что было когда-то с ним и с его товарищами. Днем он создавал эти картины боя на занятиях с молодыми слушателями. А теперь быль и теория друг с другом тесно переплелись и были похожи на явь. Сон превратился в кинофильм, в котором перепутали части. Менялся звук от работающего мотора, и сновидение прерывалось, чтобы вскоре начаться вновь.

…Разбудили затемно. Побрившись, Матвей быстро оделся и вышел на улицу встречать рассвет. Он любил зарождение нового дня. Рассматривая посветлевшее небо, он чувствовал, что раздражение от неудавшегося отдыха быстро проходит. Темнота еще не сдала своих позиций, но на востоке небо уже разгоралось жарким пламенем. Солнце выбросило из-за горизонта оранжево-голубой веер. Лучи, как живые, шевелились и постоянно меняли свои цвета, все больше и больше накаляясь у основания. Потом горизонт вспыхнул красным огнем — показался солнечный горбик.

«Здравствуй, солнце! Здравствуй, день! Какой-то ты сегодня будешь? Кто после тебя встретит день следующий?..»

Ждать вылета не пришлось. У столовой Осипова встретил посыльный:

— Товарищ лейтенант! Вам срочно на КП надо.

— Что, и чаю нельзя попить?

— Велели срочно, и чтоб не задерживались.

— Ну, раз так, то я пошел. А ты заскочи в столовую и возьми там что-нибудь пожевать.

…Вылет на разведку для него был не нов. В таком ослепительном сиянии разгоравшегося дня Матвею давно не приходилось быть в воздухе. Сегодня у него было праздничное настроение: на задание он шел не один. Командир дивизии расщедрился и дал ему на прикрытие пару «яков».

Это уже помощь.

После взлета, как всегда, Матвей решил перезарядить и опробовать пушки и пулеметы, чтобы подготовиться ко всем превратностям судьбы, но не тут-то было. Кран воздушной системы замерз и не открывался. На земле отворачивался, а тут нет. Самолет продолжал набирать высоту. Внизу все шире открывалась бескрайняя панорама яркой зелено-белой земли, выше до боли в глазах сверкало голубое небо.

Но Осипову было не до красоты. Он бросил ручку управления, расстегнул привязные ремни, чтобы удобнее работать, и двумя руками пытался открыть замерзший кран.

— Эй, «горбыль»! Что у тебя машина, как пьяная, с крыла на крыло валяется?

Матвей понял, что это обращение его товарищей по вылету.

— Не пьяная. Кран перезарядки никак не могу открыть.

— А ты постучи по нему.

Матвей вытащил из пистолета обойму, патрон из ствола и стал им, как молотком, стучать по крану. Однако попытки ничего не дали.

— Хлопцы, я без оружия, не могу перезарядить. Может, пойти так?

— Ты на нашу совесть свою жизнь не клади. Давай назад.

— «Давай, давай». На земле разведданных ждут.

В разговор вмешалась земля:

— Прекратить болтовню. Давайте быстро на посадку. «Маленьким» дозаправиться. Осипову сейчас дадут другую машину.

Возвращение с боевого задания по неисправности самолета — явление редкое. И сейчас, подруливая к своей стоянке, Осипов, увидев идущих начальника штаба и инженера полка, разозлился на себя, на Петрова, на самолет, на мороз. Однако сделать ничего уже было нельзя. Сейчас будут его «пытать», смотреть этот чертов кран. А задание сорвано.

Осипов выключил мотор. Спрыгнул на землю. Глянул на Петрова, стоящего в горестной растерянности у крыла, и вместо злости в груди появилось чувство жалости. Сразу вспомнилось, что техник ночь не спал, прогревая мотор. Какой сон, когда каждые два часа он выбирался из теплой землянки на мороз.

— Брось, старина, не печалься. С этими кранами сегодня еще будут фокусы.

— Не успокаивай, командир. Первый раз за всю войну машина не ушла на задание. Что там ни будет, а срам на душу взял.

Матвей нагнулся, засунул руку в голенища унтов. Вытащил из одного пистолет, а из другого обойму и зарядил оружие.

Подошли начальники. Матвей хотел доложить, но Сергеев опередил:

— Ты, Осипов, не психуй и страху на нас не нагоняй! Оружие убери. Зачем балуешься?

— Не балуюсь, товарищ майор, а заряжаю.

— Выходит, с разряженным летал? Непохоже на тебя.

— Я в воздухе разрядил. Молоток был нужен для крана.

— С кранами мы тут разберемся, а ты иди на самолет командира. Как только истребители будут готовы, по зеленой ракете запуск и вылет по прежнему заданию.

— Понял. Не разбираться, а отогревать краны надо. — Хлопнул меховой перчаткой по крылу. — Я пошел…

Сергеев хотел прикрикнуть на лейтенанта, но сдержался, поняв, что вольности в поведении связаны не с проявлением недисциплинированности. Зная строптивость Куткова в вопросах субординации и устава, он прихватил его за руку и, сделав знак головой, запретил ему вмешиваться в разговор. Когда Осипов отошел шагов на пять, сказал инженеру:

— Не надо сейчас на это обращать внимание. Расстроен человек, перенервничал. И снова лететь.

Самолет из управления полка обычно никому на полеты не давался. Теперь же Матвей получил его. Уже одно это обстоятельство подсказало ему, что в вылете очень заинтересовано командование. Нужно было поторапливаться. После запуска мотора Осипов прямо на стоянке перезарядил пушки, пулеметы и теперь, подруливая к взлетной полосе, выбрав пустую окраину аэродрома, нажал на гашетку пулеметов — ШКАСы дружно рыкнули очередями. Нажал на пушечную гашетку — пушки ответили: да-да-да-да.

Взлет. Под крылом промелькнула опушка леса. Рычаг шасси на уборку. Но… Уши не слышат привычного шипения воздуха, а зеленые лампочки сигнализации «шасси выпущено» горят, механические солдатики на крыле показывают, что колеса с места не стронулись.

Отрегулировав мотору необходимые обороты и мощность, Матвей вновь поставил рычаг уборки и выпуска шасси в положение «выпущено». Проверил кран воздушной системы. Все правильно. Кран открыт. Снова рычаг на уборку… Шасси ни с места.

Подошли «яки». Один пристроился слева, другой справа.

— Что, «горбыль», решил маскироваться под Восемьдесят седьмого[12]?

— Не зубоскальте. Мне не до смеха. Теперь колеса не убираются. Может, пойдем так?

— Не смеши людей. Подумай про нас. Что мы с тобой будем там делать? Тебя собьют, и нас прихватят.

— Убьют или нет, еще вопрос. А вот бензина может не хватить. Возвращаемся.

— Я — Кама! Осипова на связь, — позвала земля.

— Кама, слушаю! Шасси не убирается.

— Я — Кама, знаю. Давай на посадку… «Маленькие», Триста пятнадцатый, как слышишь?

— Слышу хорошо.

— Идти на разведку парой самостоятельно. Район и задание прежние.

— Понятно. Выполняю… Ну, «горбыль», до встречи!

— Ни пуха ни пера!

«Пропади они пропадом, такие полеты. Что же это делается? Как теперь людям в глаза смотреть? Второе возвращение в один день, и на разных самолетах. Что они там сейчас, на земле, обо мне думают?»

От волнения и обиды в голову ударила кровь. В ушах зазвенело.

Матвей уже не раз замечал: как только сильно разволнуется, обязательно появляется звон в ушах и тяжесть в висках. Это все та чертова фугаска сорок первого года, что упала на бруствер окопа, давала о себе знать.

Ему сделалось жарко и стыдно, как будто он был сейчас в чем-то виноват перед собой, как будто бы он сам себя уличил во лжи. Умом понималось, что нет его вины ни в первом, ни во втором случае. Но все же люди вольны думать по-своему. А тут еще суд висит на шее.

«О-хо-хо!.. Жизнь наша бренная… Как ни крутись, а надо идти на посадку…»

Сергеев докладывал по телефону начальнику штаба дивизии:

— Осипов опять возвращается. Теперь шасси не убралось.

— У истребителей оружие стреляет и шасси убирается, а у него все наоборот.

— Ну, в этом-то он не виноват. Тут мороз и инженерная служба.

— Это еще надо проверить.

— Мы это сделали. Сейчас на всех самолетах проверяются воздушные системы, оружие, шасси, бензин. Больше отказов не будет.

— На контрольную разведку за истребителями срочно послать Осипова. Он этот район хорошо знает и разведчик поопытнее.

— Надо бы дать ему передохнуть. Дважды вернулся, перенервничал, устал, суеверия могут на психику давить. Он же не один в полку.

— Нет, такой один… Сергеев, вы неправильно понимаете нашу позицию. Нашу, то есть командования дивизии. Чем больше он будет летать, тем быстрее снимем судимость и поставим его командиром. Командиры-то нужны.

— Все у вас получается правильно, но…

— Сергеев, учитесь выполнять.

В трубке щелкнуло, и разговор оборвался. Старший положил трубку.

«„Прав“. В армии тот прав, у кого больше прав. Только сколько Осипову летать? Кто-нибудь определил эту норму во времени, в вылетах или в уничтоженной технике врага?..»

— Дежурный, взять полуторку и срочно Осипова ко мне… Посыльный, подогрей летчику кружку морса на «буржуйке».

Сергеев взял из лежащего на столе портсигара папиросу и в задумчивости постучал ее мундштуком по столу и закурил…

«Где же правда?.. Их „позиция“ или его?.. Что он торопит: реабилитацию Осипова или похороны телефонного разговора в свое оправдание? Наверное, второе!»

Русанов пригнал из тыла самолеты и обрадовал всех приятной неожиданностью: несколько машин было новой серии — с двухместной кабиной и пулеметом для стрельбы назад. Сдержал-таки свое слово главный конструктор, данное им летчикам на аэродроме под Москвой. Теперь пилоты получали нового помощника стрелка. Конечно, один или два стрелка в группе не могли решить проблему обороны от истребителей, но вероятность внезапной атаки врага резко сократилась.

Внезапность. Это из-за ее злой силы чаще всего «мессершмитты» добивались победы над «илом».

…Митрохину приказали сразу же испытать новые самолеты в бою. Надо было посмотреть, какие новшества они могли внести в тактику и боевые порядки.

…Русанов вел за собой пять самых опытных пилотов полка. В прозрачном воздухе ярко освещенная солнцем восьмерка «илов» была видна издалека и своим клином напоминала гусиный косяк.

Осипов, как всегда, вел свой самолет на самом опасном месте — на фланге строя с солнечной стороны. В случае атаки немецкие истребители обязательно должны будут нападать из-под солнца, рассчитывая на внезапность.

Предполагая такой вариант начала воздушного боя, Матвей прикрыл глаза светофильтровыми очками и смотрел сам больше под солнечную сторону и подсказывал воздушному стрелку.

Новый член экипажа — Конаков Дима, выбранный им, оказался более грамотный и сообразительный, летал до этого больше других. Матвей с ним даже успел до боевого полета слетать на полигон для тренировки.

— Конаков, сейчас линия фронта будет, поэтому внимательней будь. Как говорил, не на небо смотри, а под солнце и под хвосты самолетов, идущих рядом.

— Командир, я все это помню, учил же меня.

— Хорошо, что помнишь. Но полет-то такой первый.

От яркого света ломило в глазах, и Афанасий Михайлович надвинул на нос летные светофильтры. Стало легче, и он посмотрел вверх. В поднебесье сверкали белыми крыльями «яки» сопровождения. Разделившись попарно, они то пропадали за броней фонаря, то вновь появлялись в поле зрения. Потом двое из них, накренившись на крыло, пошли вниз, ближе к «илам». Догоняя строй, они все больше увеличивались в размерах.

В наушниках послышался треск от включенного приемника.

— Не «горбатые», а гуси-лебеди плывут под нами. Издалека нам кажется, что вы машете широкими крыльями.

— За комплимент спасибо. Скажи, с какого расстояния видна разница в самолетах?

— Четко метров с трехсот. Чем больше сбоку, тем виднее.

Пара «яков» прошла наискось над строем и, оставляя за собой темные полоски копоти выхлопных газов, вновь устремилась вверх.

Задирая все больше и больше моторы к солнцу, «яки» какое-то мгновение шли вертикально в белесую голубизну, потом опрокинулись на спину и замерли, отдыхая.

Русанов счастливо улыбнулся, понял: летчики не летали, а купались в наполненном до краев светлом, замороженном до полной неподвижности воздухе. Это зимнее яркое великолепие покорило их и превратило в веселых детей. Самолеты лежали над ним на спине — летчики рассматривали мир только им доступным способом. Но вот вверху ярко вспыхнули солнечные зайчики от крыльев, «яки» провернулись вокруг продольной оси…

Майор, подавив улыбку и вздохнув, начал готовиться к тому, во имя чего они сейчас были в воздухе. Не хотелось верить, что впереди, всего в пятнадцати километрах, в трех минутах полета идет война.

Где-то у линии фронта находится командный пункт, и нужно с ним связаться, чтобы получить уточнение задачи. Такого в практике у него еще не было. Он очень хотел, чтобы эксперимент прошел удачно. Успех открывал бы в будущем большие возможности в повышении боевой эффективности штурмовиков.

— Всем приготовиться! Я — Двести десятый, вызываю Молот!.. Я — Двести десятый, вызываю Молот!..

Нагнулся вперед. Дотянулся до рукоятки настройки приемника и стал искать нужный позывной… В наушниках что-то пискнуло, и через шорохи эфира пробился звонкий девичий голос:

— Я — Молот, я — Молот, Двести десятого слышу. Вызываю на связь…

— Молот, я — Двести десятый, слышу хорошо…

Ответ прозвучал неожиданно мужским голосом:

— Двести десятый, я — Молот. Цель подтверждаю. В воздухе пока спокойно…

— Молот, я — Двести десятый… Понял вас… Понял!..

«Вот это уже деловая и рабочая обстановка. Коли что, так и подсказать могут».

Посмотрел на ведомых. Клин «илов» рассредоточился на пары. Справа на самолете Маслова стрелок катал на турели пулемет от одного борта к другому и прилаживался к нему, чтобы было сподручней стрелять. По внутренней связи вызвал своего стрелка:

— Тихонов! Через минуту линия фронта. Держи ухо востро, а глаза пошире…

Показался город. Копоть войны испачкала девственную чистоту снега, а потом испоганила и лазурь неба рыжевато-черными разрывами зенитных снарядов. В грязной пестроте домов и улиц Русанов не видел стрелявших, а железнодорожная станция просматривалась издалека. Ему захотелось сразу довернуть группу на станцию — так быстрее можно было выйти на дальность начала пикирования, но это раскрывало зенитчикам его планы, лишало свободы маневра.

«Ближний путь еще не самый короткий в нашем деле. Наскочишь на заградительный огонь». Решил уходить от разрывов ступеньками влево, прячась под солнце… Посмотрел на ведомых — все на местах. Голову вверх — «яки» в развороте шли боком к земле.

— Цель вижу… Похитрить надо… Атака правым разворотом.

Когда разрывы подбирались близко, Русанов отворачивал, прибавлял скорости и снова выжидал… Выжидал и твердил сам себе: «Смотри, не опоздай с маневром, четвертый или пятый залп должен попасть по группе…»

Пора было начинать атаку.

— «Маленькие», как там у вас?

— Пока тихо! Хватит петлять.

— Уже все! Пошли и разворот.

В лобовом стекле вместо неба появились бегущие справа налево улицы и дома, потом станция. Русанов вывел машину из разворота и по прицелу навел самолет на пыхтящий белым дымом паровоз в голове состава. Земля, паровоз, вагоны летели прямо на него…

Тихонов не был новичком в авиации, но сегодня выполнял свой первый боевой вылет на штурмовике. Непривычный для него боевой порядок группы, хождение над ним истребителей, разрывы зенитных снарядов — все это он воспринимал как должное. Но когда командир положил машину в крутой разворот, у него создалось впечатление, что самолет не разворачивается, а, накренившись, летит животом вперед. Земная пестрота, разрезаемая надвое килем и рулем поворота, стремительно вырывалась из-за стабилизатора и уносилась вдаль. От неожиданной перегрузки более тяжелая задняя часть пулемета вырвалась из рук и ушла вниз к патронному ящику. Взял снова пулемет в руки и упер его в грудь — так было легче держать. Потом земля пропала. За хвостом осталось одно небо да разрывы зенитных снарядов. Тихонову показалось, что подвесное сиденье из-под него кто-то выдернул, он поплыл по кабине, а потом стал падать спиной к земле, отчего никак не мог вначале вдохнуть, хотя воздуха в груди явно не хватало.

«Ага! Началось пикирование».

Справа к самолету потянулись светящиеся нити снарядов или пуль, но, не успев их перехватить, отстали.

Наконец спина нашла точку опоры. Тихонов успокоился, глубоко вдохнул прохладный, чуть попахивающий бензином воздух и обрел способность смотреть и думать.

Рядом, кроме самолета Осипова, пикирующего левее их, никого. Сзади было чистое небо.

Упираясь спиной в бронеплиту бензинового бака, думал: «Да, секунды ответственные, а сделать в таком положении сейчас ничего нельзя… Стрелять невозможно». Вздрогнул от неожиданного резкого воя. Самолет Осипова охватило с крыльев пламя, и, только когда вместе с грохотом пушек и пулеметов он уловил тряску своего самолета и запах пороха, догадался. С воем ушли эрэсы. Соседний самолет не горит — стреляет.

В это время его вдавило в сиденье, пулемет опять вырвался из рук, небо ушло вверх, показались земля и идущие сзади самолеты.

Русанов вывел самолет из атаки.

— Командир, «илы» все!

— Где истребители?

Стал искать «яков». Увидел. В вышине хоровод из самолетов. А ниже него, ближе к ним, четыре с прямоугольными крыльями — «мессеры».

— Командир, «яки» отстали. Дерутся! На нас идут две пары «сто девятых».

— Дай сигнал — красную ракету.

Тихонов взял заранее приготовленную ракетницу. Выстрелил — и сразу за пулемет. Чем ближе подходили немцы, тем громче стучало сердце. Тихонов еще раз проверил, как заправлена патронная лента в ШКАС, нет ли где перекоса. Откатил пулемет к левому борту и перебросил направо, откуда шли «мессеры».

Русанову немцев не было видно: мешала броня фонаря.

— Где там фрицы?

— Догоняют! Разошлись по два… Вот пошли в атаку на фланговых…

Тихонов облизнул сразу пересохшие губы. Расставив пошире ноги, заклинил себя между бортами кабины. Ноги обрели устойчивость, а руки мелко дрожали.

Майор стал убавлять скорость, уменьшил обороты мотора почти наполовину. Взгляд в форточку: налево — назад, направо — назад.

«Илы» Шубова и Маслова со своими ведомыми накренились и, показывая друг другу спины, пошли с фланга на фланг, уводя за собой атакующих… Прошло несколько секунд — кривые их полета пересеклись у него за хвостом. И в это время сзади рванулась в воздух хлесткая пулеметная очередь. Пулемет стрелка чуть помолчал и длинно выдохнул огнем навстречу врагу. Линия атаки «сто девятых» надломилась, и они пошли вверх…

Теперь Русанов, добавив мотору мощности и снижая еще больше свою четверку к земле, старался набрать потерянную скорость полета, чтобы помочь занять свое место в строю проскочившим над ним «илам». Собрал снова своих в кулак — Маслов и Шубов летели рядом.

А немцы? «Мессершмитты» вышли вверх на фланги группы и плыли параллельным курсом. В атаку пока не шли. Наверное, думали: «Что же произошло? Какие такие задние пулеметы? Откуда?» Но вот, видно, совещание кончилось. Решили еще раз попробовать ухватить кого-нибудь за «бок».

— Пилоты! Атака, не зевать!

Обе пары друг за другом падали на один фланг, на Маслова, Шубов крутым разворотом стал выводить свою пару «мессерам» в лоб. Маслов выжидал, смотрел, как сокращается расстояние.

— Пора! Разворот!

И опять Маслов несся боком на Русанова, обходя пару Шубова спереди.

Ведущий немец, видя, что «илы» уходят из его прицела, послал вслед штурмовикам метров с пятисот три длинные огненные очереди, но они пролетели за хвостами. Не попал. И сразу кинулся от Шубова вверх.

Тихонов смотрел через прицел, как «мессер» отворачивал от его и соседнего пулеметов. Ведущий немец на пикировании набрал большую скорость, и теперь она его выносила на пулемет.

Второй отвернул раньше и был не опасен.

А этот… прижал пулемет к плечу… Злорадная, торжествующая ухмылка перекосила лицо. Немец заслонил собой все кольца прицела. «Ох и хорошо! Получай!» Пулемет бил в плечо, стремился вырваться из рук. Отпустил спусковой крючок. Посмотрел влево. На самолете Пошиванова от заднего пулемета тоже тянулась к немцу огненная струя. «Мессершмитт» вспыхнул, уносясь от них все дальше влево…

Радость победного возвращения у штурмовиков была недолгой. Через несколько минут после их посадки пришли домой и «яки». Одного у них не хватало — летчик выпрыгнул из горящего самолета над территорией противника.

Осипов закончил с новыми летчиками наземную учебу, проверил в полетах, и командир полка раздал их по эскадрильям для ввода в бой. Лично Матвею не хотелось в его положении брать на себя ответственность за чью-то жизнь, но Мельник все же уговорил… Теперь он и на земле, и в полете был не один — учил молодого летчика войне.

В молоденьком сержанте еще жила детская непосредственность — все его думы и переживания можно было прочесть на широкоскулом лице, а черные раскосые глаза доверчиво смотрели на окружающий мир.

Осипов уже сделал в паре с Борубаем несколько боевых вылетов, но не увидел в них инициативы своего ученика. Злость войны и ненависть к врагу не проснулись пока в его сердце. Он еще не видел горя и смерти близких, его самого не опалила боль раны, не испугала близость собственной смерти. Миллионы убитых на войне за тысячи километров от родного аула — абстракция цифр. Это не похоронка на отца или брата, когда смерть превращается в конкретность и заставляет оставшихся в живых страдать.

Глядя на Борубая, Матвей вспоминал свой первый день войны: они, лейтенанты и сержанты сорок первого, тоже не видели и не чувствовали смерти, пока она их не ударила наотмашь. И у тех, кого война не убила сразу и не искалечила, смелость незнания постепенно сменилась зрелой настороженностью, злостью и напористостью в бою, потому что только неослабное напряжение позволило превозмочь себя, извечный инстинкт самосохранения, и идти в огонь, не убегать от врага, а нападать и, даже защищаясь, побеждать.

Осипову не хотелось, чтобы Борубай оказался игрушкой случайности. Он надеялся, что его ученику достанется посильная ноша. Только пройдя через огненное горнило испытаний, юноша мог стать настоящим мужчиной. Булат родит жар и холод, только сталь надо правильно закаливать.

Потеплело. Небо хмурилось, воздух над опушкой леса туманился, а настроение у летчиков в полку было праздничное… Линия фронта отодвинулась далеко на запад. Окруженные в городе фашистские войска явно доживали последние дни. Кольцо вокруг города все больше сжималось. Надежды немцев на деблокирование рухнули. Со своими их теперь связывало радио да транспортные самолеты, пробиравшиеся к ним в плохую погоду и ночью.

Осипов и Борубай собирались лететь. Матвей, поздоровавшись с Петровым, с улыбкой смотрел, как его ученик, чуть наклонив голову набок, принимал доклад о готовности самолета к вылету. Сержанту, видимо, было мучительно неловко стоять перед рослым Зарубиным — воентехником второго ранга. Наверное, он не мог примириться с такой ситуацией, что сержанту докладывает старший по званию. Тем более что в его народе старший всегда почитается и уважается младшим. Чувствовал Матвей это по их отношениям, потому что за все время их совместной службы он еще не слышал от пилота других слов, кроме «хорошо, командир», «сделаю, ага[13]», «виноват, агай[14]».

…Борубай смотрел на самолет, как на живое существо… Глаза осматривали, а рука гладила железо крыла и мотора, дерево фюзеляжа, как будто бы перед ним был не штурмовик, а конь. В частях машины виделись ему холка, грудь и круп горячего скакуна. Техник часто слышал, как летчик говорил «илу» одному ему понятные слова, но тактично молчал. Зарубин был старше своего летчика на тринадцать лет, и в нем боролись сложные чувства. Его не беспокоили их воинские звания. Он был выше этих обстоятельств. Для него пилот — всегда командир, а в данном случае не только командир. Ему хотелось помочь Борубаю быстрее повзрослеть. Он видел в нем своего младшего брата, а иногда и быстро выросшего сынишку. Борубай был у Зарубина уже пятым командиром за войну. И он поклялся перед памятью погибших сделать все, что в его силах. Он до слез был рад случаю, который свел Борубая с Осиповым, соединил их судьбы в одной паре, зная, что Матвей отдаст ученику все, что знает и умеет, не оставит его в минуту испытаний без помощи.

«Ох, как трудны первые шаги, а они часто определяют длину дороги жизни».

…«Илы» летели низко над землей. Под крылом в неширокой лесной просеке, как в высоких берегах, струился ручеек железной дороги, пробирающейся к Великим Лукам. Рыхлые, грязно-серые облака висели над самой кабиной, а впереди взгляд упирался в водянистую промозглость. Когда до города оставались считаные километры, видимость начала улучшаться, а облачный козырек чуть приподнялся вверх. Уже можно было что-то увидеть и на земле, и впереди себя.

— Самая погода для транспортников… Готовь оружие! Смотреть внимательно! Я буду связываться с командным пунктом… Молот!.. Я — Триста двенадцатый, цель — артиллерия на железнодорожной станции, буду через две минуты…

— Я — Молот! Цель подтверждаю. В воздухе спокойно.

Лес кончился, и на снегу показалась грязная рыже-красная куча битого кирпича. Хаос набок поваленных крыш и еще чего-то, что раньше называлось домами, заводами, станцией и улицами, было городом. Жиденький огненный фейерверк взвился перед носом самолетов Осипова и Борубая… Мимо.

— Давай, Бору, чуть вправо. Где-то тут, в развалинах пакгаузов, еще есть артиллерия. Не видно только.

Станция осталась позади. Западнее щебня и рваного железа — аэродром. «Тоже пусто».

— Молот! Не видно пушек, и самолетов тоже нет. Куда бомбы бросать?

— Я — Молот. Надо завалить водонапорную башню, там у них наблюдатели. А потом побарражировать над своей территорией юго-западнее аэродрома. Пока есть горючее. Может, какой-нибудь и прилетит транспортник.

— Понятно. Выполняем!

Пара Осипова обогнула вражеское кольцо с юга, вышла вновь на железную дорогу и развернулась на запад.

— Бору, эрэсы пускать будем по одному, чтобы в лоб нам не стреляли. Бомбы бросать по моей команде самой плотной серией. Становись поближе. Понял?

Самолет ведомого покачался с крыла на крыло. И опять впереди реденькими красными прожилками огневая завеса. Осипов повел машину со снижением к земле, стреляющих не увидел, но послал вперед два эрэса. Вдогонку ушли цепочкой снаряды сержанта.

— Не горячись! Побереги.

Над развалинами показалась башня. Матвей по прицелу довернулся на нее. Больше маневрировать было нельзя. Снова послал вперед два снаряда и стал ждать, пока самолет придет на дальность бомбометания…

— Бору, приготовились… Бомбы… Молот, сбросили. Замедление семь секунд.

— Выходи из огня. Результаты бомбометания сообщит пехота.

Внизу опять снежное поле с прокатанной взлетной полосой, пустыми самолетными стоянками. Но сейчас зенитчики уже не спали: встретили «илы» разноцветными всполохами трасс. Осипов услышал хлопок разрыва, щелчок попадания, самолет слегка тряхнуло, как на воздушной яме. Территория врага кончалась.

— Как там у тебя, все нормально?

Борубай покачал самолет с крыла на крыло. Матвей осмотрел, сколько мог, самолет, проверил его исправность по приборам и пришел к выводу, что попадание пришлось по пустой конструкции. Можно было дежурить…

Осипову надоело петлять над перекрестком дорог, выписывать в воздухе бесконечное число раз фигуру, похожую на цифру «восемь». Глаза намозолила однообразная облачная серость и мелькающая безликая пестрота под крылом. Матвей уже не искал в небе неожиданно появившуюся точку, которая могла быть самолетом.

За эти двадцать минут над городом побывало еще три пары «илов», но ему смены пока не давали. Он завидовал проходившим позже него. «Сделал быстро, что приказали, — и восвояси». Завидовал им и сочувствовал Борубаю, которого, наверное, уже до тошноты довела сегодняшняя тренировка в групповой слетанности.

Горючее подходило к концу. Пора было проситься домой.

— Молот, я — Триста двенадцатый, мне пора домой по горючему.

— Сколько еще можешь продежурить?

— Не более двенадцати минут.

— Хорошо! Сделай еще две восьмерки, мы тебя сменим очередной парой.

— Понял, выполняю.

Прошло две-три минуты, и в эфире прозвучала тревога:

— Триста двенадцатый, я — Молот, как слышишь?

— Хорошо слышу.

— Сейчас пехота передала, что минут пятнадцать назад на Луки прошел «юнкерс». Давай быстро за ним.

— Понятно!.. Борубай, пошли! Скорость побольше, может, еще и не улетел.

Матвей повел машину вверх, поближе к облакам, чтобы был побольше обзор, да и стрелять на пикировании сноровистей. Минута полета, и впереди снова показались развалины, а ближе и левее — белое ровное поле. Ю-52[15] уже взлетал.

— Бору! Видишь «юнкерс»?..

Посмотрел на ведомого. В форточке фонаря торчали рука и поднятый вверх палец.

— Хорошо. Атакуешь первый. Выход из атаки с разворотом влево. Если не собьешь — повторная атака.

…Светлячки снарядов зенитной артиллерии остались сзади. «Юнкерс» уже в воздухе. Моторы на полной мощности коптили. Летчик, сколько мог, задрал самолет вверх — набирал высоту. А до облаков ему всего триста метров.

— Бору, бей наверняка, облака близко. Ну, пошел! Прикрою! Мотору полные обороты!

Матвей круто положил машину на левое крыло. Отсчитал в развороте десять секунд и сразу вправо. Взгляд назад. Сзади все спокойно, истребителей нет. Нашел впереди «юнкерс» и впившийся в его хвост «ил». Борубай стрелял. Вражеский стрелок тоже. Кто кого?

Осипов сам пошел в атаку. Передний «ил» начал отваливать, и, хотя еще было далековато, Матвей дал пушечную очередь. Теперь по выходящему из атаки стрелок стрелять не решится.

«Юнкерс» рос в прицеле. Матвей наложил поперечную линию прицела на передний мотор. Теперь самолет врага летел в перекрестье, туда, где пойдут снаряды, и нажал на все гашетки…

Проскочил под угловатым фюзеляжем и с разворотом пошел за Борубаем. Оглянулся назад: самолет врага перевернулся на спину и сначала уперся неубирающимися колесами в небо, а потом, наклонившись моторами вниз, устремился к земле…

— Бору, хватит. Пристраивайся. Пойдем домой. Поздравляю с первой победой!

Борубай ликовал. Впервые перед ним так близко был враг и он стрелял в него. Ему хотелось сказать что-нибудь хорошее командиру, но на самолете был только приемник — радость сердца осталась неразделенной.

За спиной осталась война. Но возбуждение атаки не проходило. Сержант нет-нет да и смотрел в прицел, где только что, всего десять минут назад, виднелся вражеский самолет. «Юнкерс», как икряной сазан, был неповоротлив. Близкое расстояние позволило рассмотреть подпалины от моторной копоти на крыле и фюзеляже, черную полосу, окантовывающую опознавательный крест. По рулям управления было видно, что фашистский летчик пытался сманеврировать, но не успел.

Пара «илов» летела на высоте двести метров. Летчики отдыхали. И Матвей решил посмотреть, как Борубай будет себя чувствовать и что делать, оставшись в небе один.

— Бору, хватить бездельничать. Выходи вперед. Пойдешь домой самостоятельно. Я буду ведомым.

Борубай, услышав в окрике командира улыбку, обрадовался. Добавив обороты мотору, стал обгонять машину командира.

Аэродром! Благополучная посадка и доклад.

…Осмотрев самолет, Борубай подошел к Матвею:

— Товарищ командир, задание выполнил. Самолет исправен. Какие ко мне замечания?

— Замечаний нет. Поздравляю тебя с победой. «Юнкерс» твой.

— Нет, командир! Вы стреляли по нему сами. И после атаки вашей, агай, он упал!

— Раз командир говорит, что ты сбил, значит, сбил. Какой еще разговор? Не перечь старшему.

Осипов засмеялся. Обнял сержанта:

— С победой тебя… Петров, Зарубин, поздравьте молодца с первым успешным воздушным боем.

Техники заулыбались. И, не дожидаясь очереди, сразу оба взяли его, как ребенка, в охапку. Оторвали от земли, смеялись и качали на своих сильных, мозолистых руках.

Осипов от души посмеялся. Но, увидев слезы на глазах Талгата, посерьезнел:

— Хватит, мужики, нарушать субординацию. Спасибо за самолеты и искренность вашу. Давайте к лошадям, а мы на КП… Талгат, будешь докладывать о выполнении задания. Расскажешь, что видел, что чувствовал. Скажешь о сбитии «юнкерса», как я тебе сказал… Если что надо будет дополнить, я скажу после…

Митрохин оборвал начало доклада Борубая:

— Почему ты, а не Осипов докладывает?

— Товарищ командир, моя вина. Я же ввожу человека в бой. Учу видеть и думать. Себя и врага оценивать. Прошу его послушать. Будем знать, что он за джигит. С пользой воюет или нет. Может, он, слепой и глухой, безнадежный!

Замолчал улыбаясь.

Митрохин подобрел:

— Давай сержант, докладывай свою зрелость и зрячесть!

Борубай проснулся. Волк и «юнкерс», сведенные сновидением в один ряд, пропали. В тишине слышно было посапывание спокойно спавших. Где-то за черным потолком, выше крыши, в глубоком ночном небе на тихой басовой ноте гудел железный шмель.

«Чей? Война не спит… А ты, Борубай, далеко улетел, в самое детство. Забыл наказ командира, что про войну нельзя забывать и во сне. Злости не будет. А без нее убить могут. Сам станешь для „мессершмитта“ убегающим волком…»

Но тут опять мысли перепутались, и он провалился в бездумную тишину.

Освобождением Великих Лук начался новый год на Калининском фронте. В потоке названий городов и деревень, освобождавшихся во время зимнего наступления Красной Армии, это событие для некоторых, может, и прошло незамеченным. Но для Борубая оно было памятным. В боях за этот город он почувствовал себя воином, сбил свой первый самолет и получил главную солдатскую награду — медаль «За отвагу». Так уж получилось, что Митрохин вместе с медалью вручил ему и офицерские погоны младшего лейтенанта. Летчик радовался этому и одновременно сожалел, что не пришлось поносить заветную, золотом окантованную голубую петлицу с красным эмалевым кубиком.

Вручая награды Борубаю и Шубову, Митрохин не был спокоен. Только он один знал, что в штабе дивизии лежит орден Осипова. Награда пришла ему за переправу, разбитую еще в июле сорок первого года. Но не мог же он зачитать перед строем Указ о награждении человека, осужденного судом и отбывающего меру наказания на фронте. Надо или отсылать орден назад, или реабилитировать летчика.

«Легко сказать — отослать, а ведь это писать представление в Москву, брать на себя ответственность. Проще решить вопрос с командиром дивизии. За снятие судимости и замполит перед политотделом походатайствует». Не любил он кого-нибудь просить, не любил и просьбы слушать. Но тут надо было себя превозмочь. Тем более что где-то глубоко в груди жило чувство благодарности к этому парню за памятный командиру полка летний вылет, за который Осипов был награжден орденом Боевого Красного Знамени. Решившись на снятие судимости с Осипова, Митрохин теперь искал удобный случай, чтобы не вышло осечки, так как понимал: если с первого захода этот вопрос не решить положительно, его или не будут вторично слушать, или Осипов не доживет до второго раза.

«Кто же и что будет за снятие судимости? — спрашивал он себя. — Полк за оправдание. Представим старые и новые боевые характеристики. Ходатайство.

Командир дивизии — человек скрытный, имеет высокую награду, обтертый и обломанный Москвой, известный в верхах. Ему не нужен летчик-штрафник, гирей на теле дивизии… Поддержит. Он заинтересован поскорее сомнительный приговор отправить в архив для поднятия своего авторитета перед подчиненными.

Командир корпуса?.. Власть и строгость свою показал пришедшим под его начало при формировании. Комэск оказался удачным и нужным экспонатом: курочка ко Христову дню. Теперь может проявить и заботу о подчиненном: строг, но и заботлив. Не злопамятен, хорошее видит… Хотя за время существования корпуса никто пока нового ордена не получил.

Политработники поддержат: Осипова же из кандидатов не исключали. Взыскания не накладывали.

Трибунал приговором ни воинского звания, ни ордена не лишал. Был строг, но и „доброжелателен“. Возражать, видимо, не будет.

Вся вина летчика-командира определялась только поведением командира дивизии, утверждавшего, что комэск вылетел самовольно. Убить руками немцев „виновника“ ему пока не удалось. И на рожон сейчас он не полезет, один против всех. Промолчит. Не напомнит о себе, не в его это интересах. Теперь же его не накажут».

И вскоре такой случай представился — пришел долгожданный великий праздник. Митрохин прочувствовал это на себе. И убедился на поведении своих подчиненных, когда читал перед строем полка:

«…Войска Донского фронта в 16.00 2.02.43 г. закончили разгром и уничтожение окруженной Сталинградской группировки противника… В связи с полной ликвидацией окруженных войск противника боевые действия в городе Сталинграде и в районе Сталинграда прекратились…»

Последние слова потонули в радостном крике. «Ура!» неслось, не умолкая. Строй рассыпался: объятия и поцелуи, поздравления и смех радости. Он, командир, не мог и не хотел обвинять людей в неуставном поведении. Восторг должен был найти выход. Эта энергия порыва была введена Митрохиным в русло митинга.

Говорить хотели все. Слушая горячие речи, клятвы бить врага насмерть, он тогда и сам еще не осмыслил полностью величия происшедшего. Он слушал, радовался, но это не мешало ему обдумывать одну мысль: в эти дни можно было решать все затруднительные для командования вопросы, в том числе и судьбу Осипова.

В радости победы боль утрат как-то притупилась. Личное горе всегда горе. Но если видно, что твое горе обернулось для тысяч других радостью свершения давно задуманного, слезы делаются не так горьки, не так едучи. В них все равно слышится привкус чего-то обнадеживающего. Ветер успехов приоткрыл своим дуновением занавес надежды для многих. И задел крылом справедливости судьбу Матвея.

С Осипова сняли судимость.

Его душа вырвалась в яркий солнечный день. Голова от радости закружилась. А в ушах опять появился звон. Но в этом перезвоне Матвей слышал «Славься» Глинки, которое не только отдавало должное, но и требовало нового, возвышенного служения Родине.

Чтобы справиться со своими чувствами, Осипов, выбрав момент, ушел с КП полка, освободившись от поздравлявших товарищей.

«Одно испытание позади… Что же мне еще уготовила судьба?.. Если б знать… Нет, наверное, так было бы хуже. Тогда бы человек ждал и надеялся, а не боролся. Превратился б в созерцателя, потребителя обещанного…»

Топтался на лесной тропинке в одиночестве до темноты. Думал о том, как ему дальше жить. Утвердился в равенстве с другими.

Успокоился.

Одного себе он не сказал: война уже определила его судьбу — испытание огнем. Для солдата это состояние стало привычным внутренним миром. Хождение через смерть — профессией.

Глава шестая

Южнее курска

Пришла весна.

Большая война на Калининском фронте стала невозможной.

Апрель превратил снега в водянистые голубые кисели, дороги — в ручьи, аэродромы — в озера, окопы — в канавы. Бездорожье лишило войска подвижности и силы. Вода стала сильнее пушек, бомб и минных полей. Разделила окопы врагов паводками и проснувшимися топями.

Летчики получили передышку. Командиры обобщали опыт зимних боев. Все, от солдата до командира полка, слушали радио и переставляли флажки, обозначая ими продвижение своих войск на запад. И, наконец, интерес к радио пропал: новости с фронтов стали передаваться одной-двумя фразами — «Войска вели бои местного значения. Улучшали позиции».

Зимнее наступление кончилось. Снята блокада с Ленинграда, ликвидированы Демянский «аппендикс» и Ржевско-Вяземский плацдарм. Эти сведения были особенно дороги и памятны полку, который в дни победы внес свою лепту, но и понес немалые жертвы. Митрохин каждое утро начинал с обхода стоянок самолетов и взлетной полосы. Эти обходы не радовали его.

— Сколько раз можно повторять, — выговаривал он командиру батальона обслуживания, — не надо давать застаиваться воде. Убирайте ее. Делайте канавки, отводные ямы.

Разгреб лопатой снежную кашу, прорубил наледь до самой земли. Видишь?.. Земля мерзлая. В ней воды нет. С такого аэродрома можно взлетать. Весь батальон, прикажу и всех свободных людей полка вывести на аэродром. Тебе дать людям инструмент, все, что есть. Воду убрать. И впредь не допускать этакое безобразие.

— Все равно плывет аэродром.

— Прекратить всякие крамольные разговоры. Работать! Не справимся мы, и на других аэродромах тоже — сотни самолетов корпуса будут надолго выключены из войны.

Состояние аэродромов волновало не только Митрохина. Старшие с решением не опаздывали. Полк получил приказ перебазироваться на тыловой аэродром.

Самолет Осипова шел на восток, курсом на Ржев.

Рядом на привычном для обоих месте висел в небе «ил» Борубая. Внизу ровной лентой бежала оттаявшая на солнце насыпь железной дороги, не торопясь плыли зеленые сосновые и еловые перелески. Солнце светило через плотные перистые облака, не давая теней, отчего земля и все, что было на ней, казалось плоским, а краски приглушенными. И хотя фронт далеко ушел на запад, внизу все говорило о войне: сожженные станции и деревни, многослойная паутина окопов, черные плешины выгоревших лесов, запутанные клубки мертвых дорог. Километры и километры исковерканной земли и людской обездоленности…

Левее полета показались развалины, которые раньше назывались городом Ржевом. Разглядывая нагромождения битого кирпича, обгорелых бревен, железа и еще неизвестно чего, Матвей услышал в душе грустные нотки, как будто он смотрел на заброшенный погост, но одновременно с ощущением печали у него появилось внутри и что-то другое. Что не поддавалось четкому определению. Оставив оценку своего внутреннего «я» на потом, он включил передатчик:

— Бору, пойдем вправо на Сергеевку. Посмотрим. Наверное, не забыл ее. Три раза с тобой на нее ходили. С этой станции выгрузки немецких войск не все домой возвращались. Да и тебе однажды попало. Вираж сделаем, чтобы лучше оценить свою работу, и пойдем дальше.

Развернувшись снова курсом на Москву, Матвей наконец-то понял сложность своих чувств при разглядывании Ржева: на сожаление наложила свою печать его совесть. Ему повезло — он не сделал ни одного боевого вылета на этот город. Его война с немцами не оставила в этом городе ни одной царапины, ни одной воронки.

Разглядывая землю, Матвей думал о себе.

После снятия судимости он вскоре понял, что положение на службе не упростилось. Числился он по-прежнему за эскадрильей Пошиванова, а задания чаще всего получал от Митрохина или Русанова. Вот и теперь полк еще сидит на фронтовом аэродроме, а он, как извозчик, везет начальника штаба полка на новое место, чтобы подготовить прием самолетов и размещение людей. Задания эти иногда затрагивали интересы других командиров, что вызывало взаимную неудовлетворенность. И только его давнишняя дружба с Масловым, Шубовым, Пошивановым пока позволяла им сообща решать возникающие сложности.

Дружба дружбой, но нужно было в корне ликвидировать нарастающие трения. А так как без начальников найти выход было нельзя, то он решил пойти к Русанову и рассказать ему все как есть.

Он пришел к нему поздно вечером.

На стук послышался добрый голос:

— Входи, входи… Осипов? По делу или просто повечерять?.. Раздевайся.

— В общем-то по серьезному для меня вопросу.

— Проходи и садись… Давай твой серьезный вопрос…

— Командир полка и вы все время сажаете меня в чужие сани… Кто я такой в полку? Рядовой летчик. А вы мне то одно задание, то другое даете, которое мне по рангу не подходит.

— Мы тебя знаем, доверяем и надеемся на тебя, поэтому и даем. Ты что, от заданий устал?

— Я-то не устал. За доверие спасибо. Но вы меня с командирами эскадрилий лбами сталкиваете.

— Вот ты о чем… Может быть, и твоя правда. Я, например, по-честному признаюсь, не думал об этом… Ты что, поссорился с кем-нибудь на этой основе?

— Пока не поссорился, но холодновато жить стало… Я никакой должности не прошу: рядовой — значит, рядовой. Мне и задания надо давать по этому положению. А то вроде бы появился в полку комэска-стажер, который готов командовать любой эскадрильей, но ждет, пока место освободится. На войне же должности чаще всего одним способом освобождаются…

— Тут ты, Матвей, далековато хватил. Никто так не думает. Вероятнее всего, это твое личное ощущение обстановки. Хорошо, что вовремя почувствовал… Командиру я об этом скажу, но в другой немножко форме. Подправим дело.

— Афанасий Михайлович, обижать вас я не собирался. Если что не так, вы меня извините. Резковато, может быть, получилось, но мне на самом деле не очень сладко. Как белая ворона. Мое же отношение к вам всегда было одним, и вы об этом знаете.

— Ну ладно, ладно. Я не о форме, а о сути вопроса. Голова дана и начальникам для того, чтобы они тоже думали… Будем считать инцидент исчерпанным. Давай чай пить…

«Исчерпанным… — Матвей улыбнулся. — А то, что я сейчас впереди полка „на лихом коне“ лечу в Москву, — это не инцидент?..»

Ему вспомнился последний полет, вернее, пролет над Москвой вскоре после снятия судимости и получения ордена… Митрохин послал его старшим в Куйбышев, на завод, получить шесть новых «илов» и пригнать их в полк.

Лейтенанта во главе пяти летчиков, семи техников, не подчиненных ему. Когда же Матвей от выполнения этого задания стал отказываться, то командир полка рассердился:

— Хватит разговоров! Тебе доверяют, а ты ведешь себя неразумно: ты тоже был командиром эскадрильи, опыт твой не убавился, а прирос за последнее время. Справишься с заданием. Я в этом не сомневаюсь. А у нас будет больше шансов восстановить тебя в должности. Получи документы. Список людей у начштаба. Приведешь всех на командный пункт, перед тем как сесть в поезд. Я им соответствующее внушение сделаю. Будут считать, что у тебя в подчинении находится четвертая эскадрилья.

Трудности с перелетом с завода в полк до сих пор вспоминались Матвею как кошмар, как стечение обстоятельств, направленных против него: снегопады, туманы, обледенение, неисправности, полуголод, грязь, вши, клопы.

Мимо Москвы Матвей летел в снегопаде, над самой землей. Матвей тогда решил специально уклониться влево от маршрута, чтобы пораньше выйти на железную дорогу, идущую от Москвы на Калинин. Однако перестарался. Вывел группу прямо к Кремлю.

Случилось это настолько неожиданно, что он испугался даже.

Успел только крикнуть по радио летчикам:

— Смотрите! Слева Кремль! Может, второй раз и не увидим!

Всего-то три-пять секунд — и видение пропало. Как будто бы и не было.

Сели в Калинине, и он спросил пилотов:

— Видели Кремль?

А в ответ:

— Слышали тебя. А увидеть не успели. Смотрели за твоим самолетом и за соседом. Боялись потеряться. Видимости-то никакой не было.

И он понял их состояние: оторвись от ведущего — и никакого Калинина с его аэродромом они не нашли бы.

Матвей был доволен тогда, что все целы и на земле. А потом стал думать о другом: посадят его вновь за то, что залетел в запретную зону. И не просто на Москву, а прямо на Кремль.

Ночью немцы аэродром бомбили. Но обошлось. Самолеты и люди не пострадали. Добрались на следующий день к своим.

Докладывал о выполнении задачи. О том, что грех случился. Переборщил немного с расчетами.

Митрохин хмурился. Но исправить случай он ведь не мог. Только и сказал: «Напиши в докладной о выполнении задания и об этом случае. Сошлись на погоду. Это же объективно. Хотел тебе благодарность объявить. Но подождешь».

Обошлось!

Наконец впереди слева показался город, потом русло канала Москва — Волга, петля Москвы-реки и внутри ее аэродром.

— Бору, как слышишь? Видишь аэродром?

— Вижу. Хорошо.

— Что видишь? Это же Москва! — И Осипов вдруг запел:

На земле есть повсюду дороги,

И в Москву все приводят пути.

Городов на земле очень много,

Но таких, как Москва, не найти!..

Понял, куда мы прилетели? Пошли на посадку!

Круглое летное поле, обнесенное от прибылой воды по периметру дамбой, с воздуха походило на огромную залитую водой сковородку. Места посуше сплошь были заставлены «илами»…

Пара Осипова пришла сюда далеко не первая. Их ждали, и организовывать им ничего было не нужно. Не прошло и часа, а Сергеев уже получил на полк толстый пакет с надписью: «Секретно. Полетные карты. Вскрыть лично командиру полка с прибытием на аэродром в пять часов утра следующих суток». И Сергееву, и Осипову стало понятно: здесь они временно. В пакете — их новая военная дорога. Теперь все зависело от того, как быстро освободят аэродром прилетевшие ранее.

…К середине дня аэродром опустел. Однако ненадолго. Вскоре небо вновь загудело самолетами. Пришел Митрохин со своими летчиками. Самолеты не приземлялись, а приводнялись, поднимая фонтаны воды, которая двумя плотными боковыми бурунами разлеталась от колес в стороны. Полк сел. Но в небе появлялись все новые и новые группы. И опять на аэродроме стало тесно…

Утро.

Скорые сборы… Вылет без задержки…

И опять на карте знакомые для Матвея названия: Ряжск, Мичуринск, Воронеж, река Оскол, Валуйки и после них разлив бескрайней, начинающей зеленеть равнины.

Чем дальше на юг уносил Осипова самолет, тем острее он ощущал наступление весны, приближение новых больших событий. Все острее в сознании звучал вопрос: где воевать? Здесь или еще южнее?..

Не было в самолетах, летящих на юг, безразличных людей. Каждый летчик и техник, офицер или сержант видел в этом перелете свой смысл… Старожилы, встретившие войну в сорок первом, наверное, больше, чем необстрелянная молодежь, понимали, что главные события летом будут не под Москвой и Ленинградом.

Осипов же, узнав о маршруте полета, заволновался. Слишком много в его короткой жизни было связано с этими местами. И теперь, наблюдая из самолета смену времен года, он все сильнее ощущал свою радостную взволнованность и внутреннее напряжение.

Показался сбросивший с себя снега, но еще не умытый дождями Мичуринск. И Матвею пришла в голову мысль о том, что ведь ровно год назад они садились здесь своим полком. Всего год. Перед мысленным взором промелькнули лица и фамилии летчиков весны сорок второго. Память выделила и тех, кто сегодня вновь будет садиться на эту бетонную полосу.

После посадки он вылез из самолета, постоял в глубокой задумчивости, а потом подозвал к себе техника и стрелка:

— Вот что, Петров и Конаков. На этом аэродроме мы были весной прошлого года перед Брянским фронтом. Не все с этого фронта ушли с нами дальше. Мы всех помним, кто там остался, но не знаем их могил. Прошу снять шапки. Поклонимся их памяти, помолчим минуту. Они эту воинскую почесть заслужили…

Но в полку уже не для всех эти места были знакомы. Год оказался длиннее жизни многих.

Кончался апрель… Митрохина все больше настораживали события на юге. Упорные бои в районе Мысхако — станицы Крымской сделали «спокойствие» почти невыносимым. Воздушная война там вспыхнула с новой силой и достигла своего апогея. Бои в воздухе продолжались непрерывно по нескольку часов, втягивая в свою орбиту десятки самолетов с каждой стороны. Командир полка был уверен, что разгоравшийся пожар вот-вот захватит и их.

Полк подняли по тревоге ночью. Осипов выскочил из хаты под темное звездное небо. Глубоко вдохнул прохладного, пахнущего пылью, влажного воздуха. Деревенская улица была заполнена бегущими людьми. Прислушался — кроме людского гомона, ничего. Танков и самолетов не слышно. Пожара не видно… Спрыгнул с крыльца и, влившись в общий поток, побежал.

В сарае, приспособленном для подготовки летчиков к боевым вылетам, стоял полумрак. Люди устраивались за столами. Командиры проверяли, все ли собрались. Сарай за несколько минут наполнился гулом сдержанных разговоров, сладкого позевывания, шуток и беззлобного переругивания с соседом из-за тесноты.

Лампы-гильзы коптили, освещая колеблющимися языками пламени дощатые столы, лежащие на них карты, летные планшеты.

Появился Митрохин, и водворилась тишина.

— Товарищи! На рассвете мы должны нанести удар полком по одному из аэродромов противника. Летит весь наш корпус, летят и бомбардировщики, и истребители. Так что фашистам будет жарко… Полк поведет Русанов. Он и поставит конкретную задачу. После окончания подготовки никому из помещения не выходить. Подойдет время, будет команда сразу по самолетам.

…Подготовка и вопросы закончились раньше, нежели наступил рассвет, и Русанов разрешил курить и отдыхать. Пошиванов дунул на качающийся над гильзой огонь, и темнота над столами эскадрильи сгустилась. Пример был подхвачен другими, и вскоре только свет на командирском столе да изредка вспыхивающие светлячки папирос кое-как освещали помещение. Разговоры смолкли: каждый из тридцати летчиков и пятнадцати воздушных стрелков остался наедине со своими мыслями и чувствами…

О чем может думать человек, знающий, что через несколько минут ему нужно будет взлететь и идти за сотню километров в тыл к врагу?.. Мысль Матвея причудливо вновь и вновь проявляла события прошлых вылетов. Всплывали из закромов памяти и ошибки, и успехи. Неожиданно мелькали картинки детства, и сменяли их возможные варианты боя и собственной гибели… Ожидание перед боем всегда противоречиво. В голове боролись желание и боязнь, самосохранение и ненависть, уверенность и сомнение. Ожидание наедине со своими мыслями было утомительно.

И кто-то не выдержал. Тихо и неуверенно, для всех неожиданно, в пропахшей керосином, табаком, людьми и сеном темноте прозвучало тягуче-напевное:

На рейде большом легла тишина,

И море окутал туман…

Осипов глубоко вздохнул, кашлянул, душа его отозвалась на раздумье запевшего. И уже два, потом три голоса:

А берег родной ласкает волна,

И тихо доносит баян.

Всем стало легче. Одиночество было изгнано из темноты. Появился общий смысл ожидания, одинаковая его эмоциональная окраска. Теперь уже силой музыки и слов все объединились в едином хоре:

Прощай, любимый город,

Уходим завтра в море,

И ранней порой

Мелькнет за кормой

Знакомый платок голубой.

Запевающий с появившейся артистической искоркой выводил второй куплет. Ему дружно подпевали, но Матвей уже не пел и не вслушивался в музыку. Она уплывала от него вдаль и слышалась приглушенной. Ее отодвигала захватившая его мысли по-новому понятая сила слов о «..дружбе большой, о службе…».

«На самом деле, — подумал он, — большая дружба помогает службе, выручает в бою. Человек без друзей что перекати-поле, кустарь-одиночка, эгоист».

Теперь уже слова «прощай, любимый город» не звучали для него обреченно. В них было прощание не навсегда, а на время, по необходимости, потому что без похода, без полета не может идти служба, не может делаться дело.

Забрезжил рассвет. Бездонная чернота неба сменилась мутноватой серостью, растворив в ранней неопределенности звезды. Невидимый еще солнечный свет, отразившись от неба, упал на землю. Стали проглядываться возвышения соседних капониров и самолеты в них. Аэродром наполнился ревом и искрящимся мерцанием выхлопов пламени авиационных моторов. Какое-то мгновение — и напряженная неподвижность вытолкнула из капониров «илы»: Русанов повел полк на взлет…

Когда пыльное марево нагретого работающими моторами воздуха проглотило впереди взлетающую пару, «илы» Осипова и Борубая начали разбег навстречу взлетным кострам, указывающим не только направление, но и конец аэродрома. Осипов не торопился поднимать тяжело груженную машину в небо и, только убедившись, что скорости уже достаточно, оторвал ее от земли. Впереди было видно плохо. Невидимое днем пламя выхлопа разогрело патрубки мотора докрасна, и огненные блики на фоне кабины делали иногда стекла непрозрачными. Матвей посмотрел назад — самолет Борубая шел рядом, украшенный огненными ручейками пламени, идущими от мотора.

«Значит, и у меня так. Выхлоп видно лучше, чем огни на крыле». И выключил АНО[16].

Впереди и выше их полета на все больше краснеющей плоскости неба самолеты ему виделись черными силуэтами. Железные птицы, подняв правые крылья вверх, закручивались в дугу сбора. Прошло несколько минут, и в воздухе из «илов»-одиночек вырос плотный сгусток крылатого железа, начиненного смертоносным грузом бомб, ощетинившегося пушками, пулеметами и реактивными снарядами, объединенного волей командира.

Русанов закончил разворот, оставив у летчиков за спиной нарождающийся день. Идущий от далекого горизонта свет осветил штурмовики снизу, отчего в предрассветном небе их крылья засверкали благородным блеском серебра. С аэродрома летящие самолеты казались стайками ласточек, легких и беззаботных, собравшихся вместе для того, чтобы порезвиться в лучах восходящего солнца. Парадная стройность, видимая яркость групп пробуждала в сердцах техников гордость и ощущение весенней радости, вселяла в них надежду на успех полета. И в этот момент, наверное, никто не вспомнил, что летчики пошли догонять ночь, а впереди их ждет бой.

Все больше светлевшее небо догоняло группу. День в небе наступает раньше, чем утро на земле. Осипову казалось, что жило только небо, наполненное «илами» и «яками» сопровождения. Гул мотора своего самолета и полная тишина в наушниках создавали иллюзию бесшумности полета остальных машин и еще больше «отдаляли» от него невидимую землю.

Ему, идущему последней парой, были хорошо видны все самолеты полка и истребители, державшиеся ближе к темной стороне неба.

«Молодцы, „ястребки“, — подумал Матвей, — летчики идут в темноту от „илов“ не случайно, а чтобы смотреть на штурмовиков как бы из темной комнаты. Так больше шансов перехватить немецких истребителей, если они появятся до подхода к „илам“».

Линия фронта осталась позади, и Русанов развернул группу на юг. Там, в редеющем сумраке, находился невидимый пока Харьков!.. Мысленно Матвей перелистал книжку памяти не только цифрами, но и картинками: сорок первый, сорок второй, теперь вот и сорок третий. Как-то будет?..

Самолеты все дальше и дальше углублялись в чужое небо, а Матвей все явственнее чувствовал, как обостряется в нем восприятие окружающего мира и растет напряженность внутреннего состояния. Подав Борубаю сигнал «внимание», он снял оружие с предохранителей.

«Скоро. Очень скоро начнется то, из-за чего мы сюда пришли. А ти-ши-на…»

За спиной появился холодок волнения и настороженности. И тут он уловил, не увидел, а, скорее, почувствовал, что Русанов начал незаметное для глаза снижение, чтобы исподволь набирать скорость, что позволило бы оставить первый внезапный залп зенитной артиллерии за хвостами. Ему отставать было нельзя, и Матвей добавил мотору оборотов.

Истребители почувствовали смену рабочего ритма и тоже изменили рисунок полета. Четверка «яков» нырнула вниз, пропала под строем и вновь резко выскочила на левой стороне носами вверх. А со светлой стороны неба ей на смену пошли и другие. Их озабоченность безопасностью и видимая готовность к немедленному активному бою были приятны Осипову. Он улыбнулся удовлетворенно и неожиданно сказал вслух:

— Смотрите? Смотрите, смотрите, миленькие! Хорошо смотрите!

Впереди показался гибкий и разноцветный, с качающимися кронами бамбуковый лес. Его кланяющиеся стволы на самом верху были украшены сверкающими искрами листьев.

Огненные вершины, будто раскачиваемые ветром, то сходились куполом, то расходились в разные стороны. Появились щупальца прожекторов и погасли.

«Стреляют, но не по нам. Значит, кто-то идет раньше нас. И хуже, и лучше». Осматривая воздух, Матвей справа впереди еще над одним аэродромом увидел утренний фейерверк.

«Значит, и туда кто-то пришел».

Команды Русанова «Приготовились! Атака!» совпали с ответом земли: навстречу поднялся огненный частокол. Разрывы снарядов на конце трасс, бездымно и беззвучно вспыхивая огненными дорожками вдоль и поперек строя самолетов, раздвинули их в стороны, но сдержать не смогли — головная группа провалилась пикированием на темнеющую ниже в тысяче метров землю. Замыкающая строй полка шестерка Пошиванова разошлась по парам и устремилась на батареи.

Осипов уже не смотрел за первой группой. Обгоняя вторую, он торопился к дальней стороне аэродрома, откуда мимо него летели роем светлячки. Дал пушечную очередь по батарее, послал ей вслед два эрэса. Далеко. Снаряды и эрэсы нырнули ниже цели. Недолет.

Посмотрел влево. В группе, начавшей пикировать, один «ил» горел.

«Эх, не успели придавить зенитчиков».

Снова взгляд на батарею:

— Теперь пора. Бору… Огонь!

Светлячки с земли метнулись к нему. Осипов скольжением в сторону вывел самолет из трассы… Снова прицел: «Еще огонь!» Хвостовое пламя эрэсов уперлось в начало трассы, идущей от земли в небо. Светлячки исчезли.

«Где горящий?»

Косматая комета пикировала в строю других самолетов, посылая вперед себя на землю огненные щупальца.

«Живет. А кто?.. Надо посмотреть, что сзади. Нет ли отставших…»

— Бору! Влево разворот покруче…

Группа над восточной окраиной аэродрома вышла из атаки и стала уходить. Горящий самолет полез вверх, набрал метров триста. Из огня выскочил черный комочек и закачался на парашюте. «Человек жив. А что дальше?»

Осипов посмотрел вниз — под крылом стоянки Ю-87.

— Бору!.. Бомбы!

И выбросил серией из четырех кассет всю осколочную бомбовую мелочь на дымящуюся от языков пламени землю…

Солнце выбралось из-за горизонта, послав навстречу «илам» ослепительный свет, спрятав в своей сияющей яркости уходящих от аэродромов врага летчиков.

…Осипов осмотрелся: рядом свои «яки»… Строй догоняли лобастые самолеты.

«Неужели „фокке-вульфы“?».

— «Горбатые», «маленькие», сзади чьи-то истребители.

— Видим, видим. Это свои.

Обгоняя строй, верхом уходили домой «лавочкины»…

Промелькнул внизу дымящийся туманным паром Северский Донец, потом приречные перелески. Линия фронта. Осипов, как и многие другие летчики, почувствовал теперь тугие привязные ремни и ощутил нывшие от напряжения мышцы спины и плеч, натертую воротником шею, вдохнув горячий воздух, идущий от перегретых радиаторов мотора. Облизнув пересохшие губы, открыл броневую заслонку водомасляного радиатора. Хотелось пить.

Прошло полтора часа после возвращения полка, и подполковник Митрохин вызвал Осипова на КП.

— Лейтенант, тебе поручается выполнить повторный налет на аэродром.

— Одному?

— Зачем же одному? Для этой задачи выделяется шесть «илов» и шесть «яков». Наши летчики по твоему выбору, а истребителей дадут.

— Товарищ командир, я же рядовой. Рядовым и пойду.

— Приказ есть приказ. Наверное, не одни же мы в это время пойдем. А тебя посылаем специально: район этот тебе хорошо знаком, и опыт есть. Этим полетом экзамен на выдвижение держать будешь.

— Понятно… В паре Борубай, а остальных назначайте сами. Только машины надо бы со стрелками.

— Дадим.

Пока собирали летчиков, Матвей успел загнать свое волнение, вызванное безнадежностью задания, далеко внутрь.

«Сейчас самое главное — не показать личное сомнение в благополучном исходе полета. Если пилоты увидят на лице командира страх или растерянность, то „труба“, в бою могут и не подчиниться, начнут действовать каждый по своему разумению. Тогда конец…»

Шесть больших и столько же маленьких самолетов дружно гудели над землей. Крылатые машины не волновались: железо и дерево бездушно. Люди же в самолетах, оставшись наедине со своими мыслями, думали и чувствовали по-разному. Едиными были только приказ и долг.

День достиг своего великолепия: солнце, небо и земля старались удивить друг друга своими яркими нарядами, выбрав средством общения прозрачный воздух. Но это не радовало Осипова. Он сейчас думал, что ему делать.

«Разворошили там осиное гнездо. Теперь фрицы долго будут настороже. И без внезапности такой маленькой группкой можно и не выбраться обратно… Идти бреющим или вверху? Что же лучше?.. Как истребители? Надо спросить…»

— Корнев, поползешь животом по земле всю дорогу или нет?

— Какой прок тогда тебе в нас. Твой утюг пусть ползет, а мы вверху будем. Наша «балалайка» без скорости и маневра тебе обуза и нам смерть.

— Демаскировать будешь меня сверху.

— По-другому не могу.

— Ладно. Полезли в гору. Впереди вроде бы кучёвочка пошла. За ней пойдем. С земли нас не видно будет.

— Хорошо. Согласен.

Решение принято. Машины начали уходить от земли все дальше и наконец оказались за бело-синими блинами облаков. Солнце палило. Его лучи, отражаясь от облачности, освещали самолеты снизу солнечными вспышками света. И от их яркости было больно глазам.

— «Горбатым» и Корневу смотреть за воздухом. Не прозевать чужих истребителей…

Прошли минуты молчаливого настороженного полета, и под самолетами поплыла «чужая» земля.

— Конаков, как там у тебя дела за хвостом?.. Ты что, спишь?

— Нет, командир. Смотрю. Вблизи все хорошо. Сзади слева, выше появились какие-то самолеты. Наверное, наши. Следом за нами из тыла идут. Может, бомберы, нам «помогать» над целью будут?

— Давай смотри, да не заглядывайся… Корнев! Сзади самолеты видишь?

— Наблюдаем. Похоже, «пешки»[17] с истребителями. У них, видать, скорость поболе. Подойдут, посмотрим.

— Ладно. Привести оружие к бою. До цели сорок километров.

«Если бомбардировщики идут на Харьков, то лучше и не придумаешь. Сейчас они меня обгонят, и я под их шум и тарарам проскочу на цель, а там…»

Посмотрел влево. Самолеты почти догнали, но в солнечных лучах были плохо видны.

— Командир, двадцать пять «пешек» и двадцать истребителей. Со снижением, на скорости идут.

— Хорошо. Нам на руку.

И в это время взволнованно закричал Корнев:

— Осипов, уходи в сторону! Это «дорнье»[18] и «мессершмитты»!

Матвей встревоженно взглянул на догоняющую их чужую группу… И понял: уходить поздно… «Мессершмитты» уже увидели непрошеных «гостей» у себя в глубоком тылу, около своих аэродромов. Их, как стайку комаров, сдуло ветром от своих подопечных, и они сверху кинулись к «илам».

Неслись секунды… «Что предпринять? До земли две тысячи метров, до цели сорок километров полета. Наверное, по радио фрицы уже передали своим, и там взлетает новая партия „шмиттов“. Если дальше пойду, никто не вернется…»

В наушниках раздались звенящие волнением слова:

— Я — Корнев, пошел в лобовую, хвосты не подставлять.

Решение товарища подстегнуло Осипова. Решился:

— «Горбатые», — скомандовал Осипов, — сначала общий круг, потом спиралью к земле. Летчикам защищать впереди идущего, заднего — стрелкам.

Матвей положил машину в разворот и посмотрел назад… Истребители часть врагов взяли на себя. Отбили первую атаку. «Где же остальные?»

— Стрелок, как там?

— Одна группа «сто девятых» под нами, другая — падает сверху. Круче разворот.

Турельный пулемет разразился длинной очередью. Маленький перерыв — и снова огонь.

— Побереги патроны!

Осипов осмотрелся. «Пока „илы“ все целы, а как у „яков“?.. Не видно?»

— «Горбатые»! Сбросить все бомбы аварийно, легче будет. Пошли в спираль.

Снизу перед мотором выскочил желто-зеленый «немец». Расстояние метров двадцать. Видны заклепки, переплеты остекления кабины. Вражеский летчик дал ногу и отклонил руль поворота до отказа в сторону.

Осипов от неожиданности опешил. «Видать, скорости у „его девятого“ нет. Летчик хочет свалить его вниз, а он не подчиняется пилоту. Ну, прощай, фриц, отлетался». Прикусив губу, Матвей чуть довернул по прицелу свой «ил» и со злостью нажал на гашетки пушек, пулеметов и эрэсов. Молчок — огня нет. «Что такое?» Взгляд в кабину: «Мать его… Как же я в суматохе зацепил предохранители?» Снял оружие с предохранителей, глазами снова в прицел — пусто. Ушел немец дальше жить.

Группа штурмовиков, скручиваясь пружиной, снижалась к земле. Новая атака «мессеров». И один «ил», разорвав спираль и все больше увеличивая угол пикирования, понесся к земле. «Видимо, конец кому-то». Но смотреть за ним Осипову было некогда… «Если свежие не подойдут, то эти „шмитты“ скоро нас бросят. У них, должно быть, горючее на исходе. Ведь они с задания шли». Эта мысль обрадовала Осипова: «Земля уже близко. Еще одна-две атаки, и снизу мы будем неуязвимы».

— Держаться друг за другом. Выходить из круга — солнце на правый борт. Еще один оборот.

Снова шестерка злых «ос» бросилась в атаку. «Кого будут атаковывать?.. Так, задние пулеметы у всех работают».

Чей-то «ил» ударил по фашистскому истребителю, тянувшемуся к Осипову. Трассы летчика и Конакова встретились у мотора врага. «Мессершмитт» вспыхнул и, перечеркнув круг штурмовиков своей траекторией полета, врезался в задворки деревеньки.

— Выходим из круга на славянский курс[19], солнце справа. — Матвей посмотрел назад: «илы», выйдя из правого виража, под острым углом слева шли на него. Три… А где же пятый? — Конаков, где еще «горбыль»?

— Сзади четыре.

— Я вижу трех.

— Борубай справа нас прикрывает, но у него что-то неладно, дымит…

Атака сверху, разворот вправо, под атакующих. Пулемет с короткими передышками опять начал выбивать огненную дробь.

— Бору, как там у тебя?

— Плохо, сейчас садиться буду. Ни воды, ни масла в моторе — все вытекло.

— До линии фронта километров пятнадцать.

— Не дойду. Сажусь.

Осипов посмотрел назад: «ил» с отворотом в сторону от полета пошел на посадку.

— После посадки, Бору, по воде, по оврагам уходи, но сначала не к линии фронта…

Еще три минуты полета, и Донец отделил зло боя от жизни.

Матвей глубоко, с сожалением вздохнул. Осмотрелся. Четыре «ила» рядом. «Яков» тоже не видно. «Видать, у „шмиттов“ ни горючего, ни снарядов больше не было. А то бы еще истерзали. Эхма, да не дома. Дома же сейчас тоже будет несладко. Всыплют по первое число».

Незасеянное поле мягко ударило самолет по «животу», и «ил», нагребая на себя чернозем и одичавшее разнотравье, пополз к оврагу, занося правое крыло вперед. Отдав энергию полета земле, он в изнеможении затих, распластав по траве широкие, теперь уже беспомощные крылья. «Ил» перестал быть штурмовиком.

Последним мгновением движения Борубая отбросило назад, и это послужило для него сигналом к новой жизни. Он понял: «Жив. Полет закончился».

Выскочил из кабины на моторный капот, встал во весь свой невысокий рост.

— Сверчков, вблизи никого. Уходим без шума. — Выдернул карту из планшета, сунул ее за одно голенище, радиотаблицу позывных — за другое. — Ты нигде не поцарапан?.. Ну, побежали. Теперь чем быстрей и дальше уйдем, тем лучше.

— Давай, командир, я за тобой…

Экипажу повезло. Войск противника вблизи не оказалось… Прошел уже час, а Борубай и Сверчков все еще двигались на запад.

«Сколько можно уходить в тыл? — думал летчик. — Чем дальше уйдем, тем больше нужно будет пройти обратно. По следу спокойно. Наверное, никто не видел нашей посадки. Плюхнулись с бреющего под общий шум группы. Надо остановиться, одуматься и выработать план».

— Сверчков, стоп. Давай малый привал…

— Уходить, командир, надо.

— Нам домой надо, а мы от своих убегаем… План такой: сначала определимся, где мы находимся, а потом наметим, как будем выходить на линию фронта и где переплывать Донец. Ты плавать-то умеешь?

— Не очень, но переплыву. Смеялись на перекуре с ребятами, когда кто-то сказал, что «два сапога в одной связке тонут быстрее, чем один», а вот теперь придется форсировать, если доберемся.

— Доберемся, если не ошибемся… Нам надо вылезать из оврага наверх. Мой дед Балты говорил, что заяц никогда в низине не отсиживается, а только на бугорках, чтобы видно было. В лес не полезем, потому что там войска могут от нашей разведки прятаться. Идти будем полем и оврагами друг от друга метров на сто-двести. До войск на линии фронта пойдем днем, а через Донец — ночью.

— Понял. Можно я впереди пойду?

— Это зачем? Разведчиком?

— Тебе лучше будет видно, что делать дальше. Если влипнем, так я один.

— Ну, это ты брось. Первым пойду я. Мне, охотнику, виднее.

— Командир, я же городской. И в этой природе — поле, лес, болото, овраги, речки, кочки — ни черта не понимаю. Если от тебя потеряюсь, то пропаду.

— Не потеряешься. В тылу несложно. Но на линии фронта надо смотреть да смотреть. Там надо быть невидимкой — шаг без треска, патрон без осечки, а выстрел без промаха… Посиди здесь, я на разведку выберусь.

Сверчков остался один. От тишины звенело в ушах, хотелось пить, но овраг был сухой. Он был недоволен собой, так как не смог убедить командира в порядке передвижения. Он боялся не за себя, не за то, что «потеряется». Ему хотелось как-то обезопасить командирскую жизнь от случайного выстрела, может быть, и мины. Если идти по-волчьи, след в след, то второму уже легче. Если первый попал в засаду, то у заднего еще есть хоть и маленький, но шанс.

«Ну ладно, потом еще попробую».

…С детства полюбившаяся степь была хорошо знакома и понятна Борубаю и как пастбище, и как поле охоты. Ему были знакомы чувства и охотника, и пастуха, охраняющего стадо от сильного и осторожного зверя. И теперь эти два противоположных опыта объединились в единое стремление — обмануть, выжить и выйти к своим. Он все время шел так, чтобы ему было видно как можно дальше. Шел открыто и не боялся. Успевал увидеть и услышать врагов раньше, чем они его. Сверчкову поведение командира казалось странным, похожим на колдовство. Но на самом деле ничего загадочного не было. Степь была для Борубая родным домом. Он все время искал и ждал врага, и это позволяло ему видеть первым… И только когда солнце упало на край степи, а даль из розовой превратилась в темно-синюю, летчик разрешил себе и стрелку отдых.

— Хватит мышковать[20], пора и отдохнуть, а то в темноте напоремся на кого-нибудь. Спать будем по-заячьи, так спокойней.

— Разве тут уснешь. Что значит по-заячьи?

— Спина к спине и на бугорке: теплее, видно и слышно.

— Я буду дежурить.

— Не надо. Я все услышу с закрытыми глазами.

— А если сцапают?

— Ничего не будет. Раз до сих пор нас не гоняли, то ночью не будут. На следе никого нет.

…Недоспанная накануне ночь, волнения двух вылетов, не менее чем 20-километровый пеший и голодный рейд по немецким тылам сломили бодрствование летчика — Борубай уснул… Он смежил веки только на одно мгновение. Закрыл и открыл, но увидел уже утро. Разбудили самолеты. Под пронзительно-синим куполом утреннего неба неторопливо гудели три косые линейки пеленга[21] «илов». А выше, как мальки в воде, ходили истребители. Толкнул стрелка и лег на спину, чтобы лучше было видно небо.

— Чей-то полк идет. Опять, наверное, на аэродром… Не наши. Мы таким кособоким строем не ходим. Видишь, все самолеты справа от ведущего. Командир может разворачиваться только влево, а вправо маневра нет. Передние самолеты не могут помочь огнем задним, левый — самому правому. Кто-то придумал же такую дребедень, а теперь люди мучаются… Ждать возвращения будем?

— А кто их знает, где они обратно пойдут. Это сытому можно ждать. У нас же «кишка кишке кукиш кажет».

— Чудак, натощак легче бежать. Сытый зверь лежит или спит, а голодный бегает. Так и мы.

— Ладно уж. Мы все же человеки… Давай командуй.

— До речки километров пять, может, семь осталось. Теперь, наверное, больше ползти будем. Фрицы тут чувствуют себя в полной безопасности: впереди вода, оборона на высоком лесистом берегу. Их спокойствие нам на руку.

…Перебежки, переползания и переходы прошли удачно. Солнце было еще высоко в небе, когда Борубай уловил запах и свежесть воды. Теперь надо было посмотреть за врагом — разведать спуск к реке: «Не возят же на передний край воду из тыла. А если так, то где-то есть тропинка, по которой ночью ходят к речке. Где бы я ее себе оставил? С самого крутого бугра или из низинки, из овражка? Наверное, из овражка. И землянку бы в нем вырыл — работы-то наполовину меньше, а жить безопаснее».

Солнце жгло. Язык и губы стали сухими, шершавыми, руки и коленки саднили. Но Борубай все полз и полз вдоль предполагаемого переднего края, выискивая подходящее место. Наконец в низинной поляне он увидел две ручные тележки с бочками на них, а рядом дымившую походную кухню. От бочек тропинка дугой сбегала в лес, падающий под уклон. Вдоль лесного прогала тянуло ветерком… Выход к воде найден. Но река для летчика была и близкой, и бесконечно далекой. Где-то там, у конца тропки, обязательно будет охранение. За берегом всегда смотрят. И во всех сомнительных случаях его освещают и простреливают. А если еще есть собака?

— Сверчков, вот она, «дорога жизни». Только не всегда прямая дорога короче кривой. Может, еще поищем?.. Только ползать тут тоже небезопасно.

— Лучше наверное, командир, тут отсидеться. Сколько можно высматривать и выжидать? Может, они за водой и не ездят.

— Может, может. Знать бы, что на том конце тропинки: колючая проволока, блиндаж, окоп, дзот? Какие-нибудь рогульки с развешанными банками выставляют на ночь? Тронешь, и зазвякает эта гадость… Хорошо бы туман перед утром.

— «Да ночку потемней».

— Не зубоскаль. Нас не так уж много через фронт к своим вышло.

— А чего плакать раньше времени. Люди на смерть с песней ходят, а мы к дому пробиваемся.

— Я не за слезы. Шутливое настроение может привести к потере осторожности… Значит, остаемся здесь? Я изучаю тропу, а ты наблюдаешь за тылом.

…Два лагеря, тайный и явный, жили каждый своей жизнью. Фашисты вели себя так, как будто в сотнях метров от них и не было линии фронта; в тайнике летчиков была тишина, постоянная настороженность, нервы натянутые, как струны. От неподвижности мышцы окоченели. Тела от волглой земли прозябли, и все чаще их била непроизвольная дрожь. Хотелось быстрее темноты и действия.

Наконец солнце закончило свой дневной круг по небу. И голубой цвет в седлообразном развале берега пропал. Небо на востоке загустело до черноты. Она стала разливаться по всему небосводу. Появились звезды. Но они не освещали землю, а давали лишь возможность людям увидеть окружающий их огромный мир бескрайности и сличать с ним свои устремления.

Темная тишина, разрываемая взлетами осветительных ракет и дежурными пулеметными очередями, волнами накатывалась на длинные и томительные минуты ожидания. Темнота, пропахнув лесом и дымом кухни, все больше наполнялась нетерпением пилота и стрелка, с которым пока еще справлялась их осторожность.

Борубай ждал: «Если не завтра, то сейчас фрицы поедут за водой. Тянуть им время нет никакого расчета, ночь-то короткая. Нам же переходить надо или как можно раньше, или перед самым утром. Сейчас еще ночной настороженности мало, а на рассвете появится сонливость».

— Сверчков, разуваемся: идти будем тише и плыть — легче. Подождем еще полчаса… Пойдем — ты по правой, а я по левой стороне тропы.

— Понял, командир.

…Послышалось движение. Потом в отсвете далекой ракеты появился качающийся призрак на колесах. Послышался тихий гортанный разговор, и мимо прокатилась тележка. Оси были хорошо смазаны, и колеса вращались неслышно. Прозвучало несколько непонятных слов, и в воздухе остался только звук шагов.

Борубай успокоился: «Без фонарей идут, не рискуют ими пользоваться. Это уже удача».

— Пошли следом, только не оступись.

Двигающихся впереди было не видно. Выручал доносившийся ритм движения. «Спасибо кованым сапогам да широким голенищам, а то хоть пропади… Ага, пост. Разговаривают… Поехали дальше. Часовой стоит справа, значит, надо идти за левыми деревьями. Только бы не мины».

По-прежнему у реки, где-то сбоку от тропы, в небо изредка взлетали осветительные ракеты. «Что же лучше? Ложиться на землю, когда она светит, или стоять, где застала? Осматривать местность или зажмуривать глаза, чтобы потом, когда она потухнет, можно было сразу идти вперед». Но сколько Борубай ни пытался уловить момент свечения, ничего из этого не получалось. Ракета всегда оказывалась в небе неожиданно и притягивала взгляд своей яркостью, а потом он ничего не видел внизу. Сначала было страшно, но они заставили себя не падать на землю, пока дрожащий свет освещал землю. Неподвижность была менее заметна среди деревьев, нежели суматошное падение неизвестно на что. Чувство страха, что тебя видят отовсюду, постепенно прошло. Надо было рисковать: лучше стоять, прижавшись к дереву, и постараться что-то увидеть вокруг себя, нежели ползти подобно кроту.

…Летчик забрал стрелка на свою сторону. Отошел с тропы на шаг в лес. Дальше уходить было опасно: можно заблудиться и подорваться. Шли, держась за руки, след в след. Борубай поднимал ногу и, прежде чем поставить ее, голой ступней долго ощупывал, что лежит на земле. Иногда наклонялся и рукой готовил место для ноги.

Впереди вновь послышался приглушенный разговор, потом булькающие звуки переливаемой жидкости. Борубай слушал разговор и звук воды, наливаемой в бочку, а в ушах больше всех звуков звучали свои слова: «Близко!.. Спасение совсем рядом!..» И от этих немых, сильно бьющих в сердце мыслей росло нетерпение и хотелось идти еще быстрее. Но он сдерживал себя, тормозил каждый шаг. «Если все правильно, то до поста еще шагов пятьдесят-сто… Придется выжидать… Пока не разберусь, рисковать не буду. Дальше идти нельзя».

Он «слушал бочку». Чем больше наливали в нее воды, тем глуше становился звук падающей струи. Не видя берега, он уже был уверен, что тележка от берега стоит недалеко, потому что каждое новое ведро немцы приносили через тридцать-сорок секунд. «Или лес вплотную к воде, или чем-то замаскирован выход тропы к реке… Выползать только тропой и по ней к воде… Только тут нет мин. И пост где-то совсем рядом с берегом…»

Воду наливать перестали. Поехали… Темноту лесного прогала заполнила движущаяся чернота.

Борубай и Сверчков затаились лежа, стараясь как можно тише и реже дышать. Сейчас решалось почти все. Эти уйдут, и перед ними останется дозор и река.

— Wir kommen noch einmal.

— Gut[22].

Разговаривали совсем рядом.

«Значит, до остающихся на дежурстве метров двадцать и там столько же…» Двое прокатили бочонок в трех метрах. Сердце Борубая от волнения стучало так громко, что его тревожное напряжение сильными толчками отдавалось в виски. Лицо горело. Вспотевшие руки мелко дрожали, а разутым ногам стало холодно. Борубай нащупал рукой стрелка, нашел его ухо и, сдерживая дыхание, зашептал:

— Пока эти уходят, шумок надо использовать. Нас тут не ждут. Мы их раньше увидим. Придется стрелять в упор. Стреляю я — и сразу в воду. Немцев двое. С тропы никуда. Я первый выхожу…

Вышел на тропу. Постоял, успокаивая дрожь волнения и напряжения в ногах. Не оглядываясь, услышал совсем рядом прерывистое дыхание стрелка и левой рукой отодвинул его назад. Сделал по-кошачьи десять шагов и замер в неподвижности; не нашел, где находилось охранение. Нужно было вновь лежать. Ждать ракету или услышать разговор.

По напоенному приречной сыростью воздуху издали приплыли звуки шагов, опять шли хлябающие широкие голенища и кованый каблук. Катили вторую бочку. «Или их опередить, или вновь прятаться и ждать?.. Если ждать, то наверняка увидим, где передние немцы… Чертовы фрицы, давайте ракету, а то поздно будет. Уползать уже надо».

За левую пятку ухватилась рука стрелка и стала дергать ногу в сторону.

Впереди что-то звякнуло, послышались шаги и тихий голос:

— Das seint Sie wieder[23].

Взлетевшая ракета ударила бичом по нервам. В ее пульсирующем полумраке Борубай увидел два человеческих силуэта в касках, метрах в пяти от себя, и лежа выстрелил в одного и сразу в другого. Вскочил уже в темноту.

— Вперед…

Два прыжка. Еще два выстрела в лежавших — и прямо в мелкий ивняк. Река… Шагнул на тускло блестевшее зеркало. Окунулся сразу с головой. Вода кинулась ножами в прорехи обмундирования, обожгла холодом, обхватила грудь обручем, не давая вдохнуть.

Широко открытый рот торопливо хватал воздух, как при удушье, но самое страшное уже было позади. Первый, самый маленький вдох был сделан. Дыхательные мышцы не свело судорогой, они начали работать… Увидел: стрелок выскочил из кустов.

— Прыгай. Сейчас начнется. — Повернулся к другому берегу и услышал сзади громкий всплеск, испуганное «ох». И в это время ночное небо вспороли несколько ракет, за ними сразу еще и еще. Вода в этом мертвом свете показалась тяжелой ртутью. Борубай заставил себя нырнуть и, чтобы освободить руки, сунул пистолет в карман.

Сделал руками гребок, который вытолкнул его из воды. Оглянулся на чужой берег: на тускло блестевшей воде в трех метрах от него черным шаром виднелась голова стрелка.

— Под водой плыви. Давай, ждать больше нельзя.

Вновь нырнул… Из-под обмундирования с хлопаньем вышел последний воздух, и теперь его уже не выталкивало вверх. Мышцы живота судорожно заставляли сделать вдох. Вынырнул. Вверху висели «фонарики» тревоги. Два жадных вдоха, и снова водяная темнота…

Вода под обмундированием от тела согрелась, а кожа пообвыклась и уже не слышала холода. Плыть стало легче.

«…Поспокойнее и экономнее движения. Выныривать надо лицом вверх… Нет, лучше больше не нырять. Сейчас, пока есть воздух, повернись на спину и всплывай наверх… Так… Теперь тихо, очень аккуратно надо высунуть наружу нос и рот…»

Борубай, едва шевеля руками, поднял грудь выше ног, чуть запрокинул голову назад… Живительный воздух полился в грудь, наполняя исстрадавшееся тело эликсиром жизни.

«Теперь незаметно вперед…»

Ноги и руки не торопясь проталкивали тело к другому берегу. А над головой все продолжали взлетать ракеты. Через тонкую водяную пленку до ушей доносился разнобой автоматной стрельбы.

«Около меня пуль нет, значит, не заметили. А стреляют, наверное, по темным местам, где плохо видят… Похоже, что стреляют теперь с двух сторон… Однако холодно стало… Обидно, если судорога утопит…»

Время проявлялось только через треск разрывавшейся вверху осветительной ракеты да глухой стук пуль о воду. И всякий раз сердце подавало тревожный сигнал новой опасности, ждало огонь по себе, отчего Борубаю хотелось спрятаться под воду и сжаться в маленький комочек. И только после того как настороженная мысль отмечала: «Не по мне. Не видят… Не поддавайся страху», — руки и ноги вновь брались за дело… Пловец теперь уверился в том, что его не видят с берега, оставшегося сзади, и изменить что-либо может только чистая случайность. Но ощущение опасности не пропало. Вначале он все время ждал пули в торчащий из воды подбородок, а теперь от этого ощущения зачесалось темя… Настывшее тело, близкая возможность спасения и нарастающая возможность чьей-то ошибки со своего берега по-новому обострили чувства. Почему-то предстоящее виделось ему на фоне красной дали, из которой вырывались картины гибели и радости спасения…

Наконец ноги зацепили грунт, и он, подтолкнув себя еще дальше, спиной почувствовал ровную покатость прибрежного дна. Еще усилие, и затылок лег на сухую землю. Тело расслабилось. Еще лежа на спине, поднял голову, посмотрел на речную даль. Вода спокойно катилась влево, на ровной глади ничего. На другом краю струящегося темного серебра черная стена вражеской обороны.

«Где же стрелок?.. Мог раньше выплыть и теперь, как и я, отдыхает на берегу… Может, течением снесло… Теперь только ждать…»

Замерзшее тело начало дрожать. Дрожь добралась до зубов. Чтобы они не стучали, Борубай крепко сжал челюсти, перевернулся на живот.

— Эй, на берегу! — позвал осторожно.

— Мы тебя давно видим. Выползай прямо, тут неопасно. Мин нет.

…В землянке Борубая отогрели. Растирка и внутренний водочный «сугрев» свалили его с ног. Очнулся от сонного беспамятства утром… Оделся в сухое. Живой и целый, но без радости. Стрелка не было. Не переплыл. Никто его не видел. Сгинул человек.

День клонился к вечеру. У командного пункта полка стоял Митрохин с командирами и еще раз уточнял порядок на завтра. Убедившись, что все его поняли, решил попрощаться с подчиненными, но в это время перед глазами выросли две фигуры: Осипов и Борубай. Младший лейтенант и командир полка шагнули друг другу навстречу и обнялись, как сын с отцом.

— Рад, очень рад видеть тебя. Поздравляю с возвращением. Пошиванов, принимай отважного казака. За одного битого двух небитых дают. Молодец, что выбрался. Здоровайся со всеми… Не ранен, не побит?.. Где стрелок?

— Нет стрелка, товарищ командир. Или утонул в Донце, или убит, когда переплывали. Вот документы о моем переходе линии фронта…

Митрохин читал в молчаливой тишине. Закончив, передал справку Сергееву и Мельнику.

— Жаль, хороший был паренек. Тебя, Борубай, никто ни в чем винить не собирается… Случай. Могло получиться и так, что никто бы не переплыл. За настойчивость хвалю. Надо, начальник штаба, собрать летчиков, пусть пилот расскажет о своем опыте. Может, и пригодится кому.

— Командир, — вступил в разговор Мельник, — справка написана так, что не очень поймешь судьбу Сверчкова. Ночь есть ночь. Кто там в темноте все разглядит. Ясно одно: документ подтверждает, что два человека под огнем переплывали реку. Один выплыл, второго нет. Но семье не все равно: «пропал без вести» или «погиб в бою смертью храбрых».

— Конечно, надежда — и нет надежды.

— Не только это. Но и нет пенсии или есть пенсия.

— Это тоже верно…

— Не будем предрешать. Пусть Борубай передохнет денек. Напишем рапорт об обстоятельствах перехода линии фронта, а потом решим, как быть…

— Скажи нам, — обратился он к летчику, — у тебя есть какие-либо замечания и претензии к Осипову по вашему вылету?.. Может быть, ошибки командира группы привели и к потерям, и к неисполнению задачи?..

— Какие могут быть претензии? — возмущенным, резким тоном переспросил Борубай. — Не надо нас обижать, товарищ подполковник. Мой командир — настоящий командир! Хороший друг — джаныбар[24].

В глубокой задумчивости, походкой уставшего человека ушел Маслов с КП. Он радовался возвращению Борубая и грустил о судьбе Сверчкова. В сознании у него не оставалось сомнения в справедливости выражения «погиб смертью храбрых»: возврата на западный берег у воздушного стрелка не было. Там остались два вражеских трупа. «Возвратившегося» простить немцы не могли.

Закончив рабочий день, Маслов отправил эскадрилью на ужин, а сам медленно пошел к ручью. Хотелось уединения… Березовая куртина встретила его тишиной.

Здесь был свой, особый мир: зеленокосые, белоствольные сестры-красавицы, опушенные по бокам дружным кустарником, прикрывали легкой тенью чудо степного края — прозрачный холодный родник. Пробиваясь из земли тонкой говорливой струйкой, ключ поил, одарял силой, прохладой и успокоением каждого пришедшего к нему, а потом бежал по овражку в никуда, растворяясь в жизни трав и свете солнца. Любили это место соловьи, полюбил и полк. Пили люди ледяную воду ключа. Берегли от небрежности.

Маслов нагнулся к ручью, зачерпнув в ладони искрящейся прохлады, напился из живого блюдца и не торопясь растер влажной рукой лицо. С тех пор как погибла семья, сумерки всегда пробуждали в нем желание одиночества. И когда уединение удавалось, то мысли уносили его от войны в прошлое, в котором почти всегда отыскивались милые сердцу подробности, возвращающие ему силу и уверенность в будущем. Он присел и, облокотившись на колени, стал смотреть на рождение воды: она, переполняя дощатый сруб, серебристым бугорком переливалась на волю и устремлялась по низинке в недалекий свой путь.

Вспомнилась ему река Пана, на которую он не раз ходил с дедовской артелью искать жемчуг. Речная гладь реки спала среди зеленых берегов. На плесах — лебеди, а в заводях — утки. Иногда вода замирала удивленным зеркалом, отражая небо, сосны, березы и редкие огненные осины. Белые березочники, чистые и высокие сосновые боры, горящие медью стволов, перемежались темными ельниками и черными скалами. Неожиданно гладь реки переграждалась порогами, и тогда вода бросалась на бурые валуны, поднимающиеся со дна, и зло шумела.

«Как на войне, — подумалось Илье, — оплошать нельзя. Река не только искупать, а и убить может. Так и бой, вырастая из тишины, порогом жизни становится».

А в тишине все журчала не прерывающаяся издревле вода ключа… Соловей давно перестал обращать внимание на присутствие человека и неторопливо занимался распевом своего голоса, он все больше усложнял свои упражнения и, наконец, от простых пощелкиваний повел свои песни на самых высоких регистрах.

Пение постепенно завладело Масловым без остатка. Он сидел, закрыв глаза, и ощущал состояние легкого опьянения и сладкого ожидания все новых и новых звуков. Подвижность и полная свобода голоса птицы напомнили ему великую Нежданову, и он удовлетворенно подумал, что человеческий голос ушел несравненно дальше соловьиного по тембру, по плотности и силе, по своему невероятному проникновенному звучанию.

Вдруг соловей замолчал, и Маслов услышал шаги. Оторвав взгляд от воды, он увидел Горохову.

Неожиданная встреча испугала ее.

— Ой!.. Я вам помешала?

— Ну, что вы… Ключик общий… Проходите.

— Я быстро. Наберу фляжку и уйду.

— Зачем же быстро? Посидите, коли пришли. Сейчас, наверное, опять соловей запоет, вместе и послушаем.

— Случилось что-нибудь, товарищ капитан?

— Да как сказать. Борубай через фронт перешел, а стрелок не вернулся. Я давно уже здесь сижу, все на воду смотрел и думал о своей жизни, о молодости, о жемчуге вспомнил.

— При чем тут жемчуг?

— А при том, свет-Васильевна, что только в чистой воде он водится. Где живет семга, там может быть и жемчужница. У нас, поморов, поверье есть: жемчужины зарождаются в жабрах семги. Раковины же открываются только в солнечный день, и рыба опускает в какую-то из них искру жемчуга.

— Как интересно! А вы, Илья Иванович, жемчуг находили?

— Находил. Но недорогой. Бывает он серебристым, желтоватым, розовым, но самый редкий — черный, с мерцающими невидимыми звездочками… И у каждого человека свой любимый цвет. Вот вы для меня, например, черная жемчужина.

Лицо Гороховой вспыхнуло, она вскочила со скамейки.

— Не надо так, товарищ капитан.

Маслов тоже встал.

— Елена Васильевна, я вас не хотел обидеть. Жемчужиной всегда называли самое красивое, самое лучшее. Так на Руси издавна повелось… Давайте ваши фляжки. Я наберу воды и пойдем. Не подумайте плохо. Мне уже тридцать два года, и никакой семьи нет. Иметь же новое счастье не собираюсь. Не до этого. Убиваю врага — успокаиваюсь. Сердце щемит, душа не болит.

— Я, Илья Иванович, не обиделась. Испугалась ваших слов.

Еще в августе прошлого года приехала в полк вдова Горохова. Появилась неожиданно, без предупреждения, и этим вызвала некоторую растерянность у Митрохина и Мельника.

Через несколько дней, после обычных в таких обстоятельствах разговоров, Мельник решил отправить Елену Васильевну «домой», но не тут-то было.

— Фрол Сергеевич, а зачем вы торопитесь меня выпроваживать?

— Мы вас не выпроваживаем, а хотим помочь с отъездом.

— Товарищ комиссар, это ваш и мой полк. Здесь погиб мой муж, и я хотела бы посильно его заменить.

— Как же это можно? Летчик и учительница — профессии и возможности разные.

— А что, девочки-оружейницы особые учебные заведения кончали? Неужели я их дело не освою? Приняли они меня хорошо, мы уже и подружились.

— Они призваны в армию, а вы гражданский человек — молодая, образованная и красивая женщина. Елена Васильевна, вам надо учить детей. И на этом поприще вы принесете больше пользы.

Разговаривая с ней, он пытался найти неопровержимые мотивы, которые бы укрепили его позицию.

— Спасибо за характеристику. Но тридцать лет — это уже не такая и молодость. Детей у меня нет, поэтому и меня призвать могут. Только в этом вы мне должны помочь.

— Легко сказать «помочь». Это все не так просто делается… Я вижу, вы с моим мнением не согласны. Пройдемте к командиру.

У Мельника пониже ушей от плотно сжатых зубов катались желваки. Он то хмурился, то собирал морщины на лоб. Ему давно стало ясно, что у Гороховой все приготовлено для отказа. Но таких аргументов сразу не нашлось. Надо было выиграть какое-то время для обдумывания ситуации и только потом продолжать разговор.

— Если нет возражений, то пригласим и начальника штаба. Вместе обсудим…

— Мне возражать сейчас, как будущему красноармейцу, уже не положено, — и улыбнулась с хитрецой.

Пока шли, Мельник перебрал в голове возможные варианты отказа, но вразумительного ничего не нашел. «Призвать ее могут, тем более что по личному желанию. Если не к нам, то в другое место. Но если в другое любое место могут, то почему не к нам? От нас ходатайство райвоенкомату, и вопрос будет решен положительно… Что же „за“ и что „против“?.. За — она полковая вдова. Наш, свой человек. Ей и нам дорога память о Горохове. Человек она грамотный, все может… Против — молодая, красивая, бездетная, у ней вся жизнь еще впереди. Рано или поздно ей нужно будет устраивать свою личную жизнь. А если она это начнет рано, если не замужество в полку, а просто так: „Бери от жизни все, что можешь“. Возьмем позор на свою голову, надсмеемся над памятью погибших, опозорим в ее лице не только память Горохова, но и остальных наших жен».

— Елена Васильевна! И хорошо, и трудно будет вам служить в полку мужа. Все дела и поведение ваше однополчане будут рассматривать втройне с пристрастием и через призму памяти о погибшем. Сложно это очень быть все время на виду, все время под перекрестным огнем…

— Фрол Сергеевич, я этого не боюсь и поняла, о чем вы не сказали, но подумали. Я не обижаюсь… Вы правы… Однако меня нужно тоже правильно понять: я должна продолжать борьбу мужа, пока у меня хватит сил…

«Сражение» выиграла женщина. В полку появился новый солдат — Горохова. Попытки определить ее в штаб писарем потерпели провал. Можно было приказать, но Митрохин от этого метода отказался: Горохова была определена оружейницей в экипаж Шубова. Сделано это не случайно было. Вдова пришла туда, где раньше служил се муж.

Зима для Гороховой прошла быстро. Опыт учителя помог ей войти в новую жизнь, а знания — освоить новую профессию.

Чем больше Елена Васильевна видела войну, поведение людей в минуты смертельной опасности, тем больше она проникалась уважением к повседневному их мужеству. Из личного горя вырастала новая большая гордость за погибшего мужа. Его образ, не теряя теплоты, очищался от повседневности.

Ее потрясли слова Шубова: «А что ее бояться, смерти-то? С ней мы при жизни не встретимся. Она всегда чужая, потому что видим мы ее со стороны. Страшна не смерть. Страшно потерять напрасно, по-глупому свою жизнь, отдать ее врагу задаром. Погиб товарищ, а осколки от его смерти в моем сердце, ему больно. Оно плачет, а я не имею права сейчас… Может быть, ночью, втихомолку, чтобы другим не было слышно. Мои слезы для других новые страдания».

Маслов со дня приезда Гороховой в полк не мог избавиться от ощущении какого-то родства с ней. Впервые со дня гибели семьи Илья увидел во вдове погибшего друга женщину, с которой ему хотелось побыть рядом. Опаленная горем женская красота у Елены достигла четкой определенности линий, сочетающих в себе и решительность и мягкость. Пышные темные волосы, как откинутая назад траурная вуаль, обрамляли чуть продолговатое, с широко посаженными глазами лицо, в котором угадывалось что-то цыганское. Ему было жаль и пышной прически, и немудрящих нарядов, которые теперь сменили стрижка под мальчика и солдатская одежда. Первое впечатление не проходило, и невидимые лучи, излучаемые Еленой Васильевной, отогревали душу Маслова, и на его губах иногда появлялось неуловимо новое выражение.

В его душе теперь рядом с печалью о срубленном войной дереве любви стал пробиваться новый, свежий побег чувств, отрастающий, наверное, от тех же корней. Он хотел ее видеть, но это было невозможно. Между ними стояли и смерти их близких, и ревность коллектива к памяти погибших, и служебное положение. Хотел, но не искал встречи наедине. Такое событие могло оскорбить Елену Васильевну, унизить его в ее глазах и перед товарищами. Необходимо было разобраться в себе и определиться, что же делать дальше. Надо было собрать все кирпичики своих чувств и мыслей вместе и выложить фундамент отношений.

«Мое желание — это еще не обоюдное стремление. Кто я для нее? Командир. Начавший лысеть вдовец. Может быть, товарищ ее мужа. В самом благоприятном случае хороший человек, такой же, как она, потерявший семью. Ей дорога память о муже. Во имя этого она здесь. Сменила тыл на фронт, привычную и любимую работу с детьми на тяжелый труд оружейницы, таскающей на морозе и в слякоть бомбы, патронные ленты, снаряды, пушки, пулеметы.

Прийти в полк мужа, в экипаж мужа, случайно невозможно.

Впереди войны еще много. Время и судья, и строитель. Может быть, наш возраст и одинаковость судьбы приведут со временем к товарищескому сближению, к дружбе».

Человеку в зимнюю стужу, изголодавшемуся по солнечному теплу, весной всегда лучше, несмотря на то, что он не может дотянуться или хотя бы приблизиться к солнцу, его обогревающему. Такое произошло и с Масловым. Поняв Елену Васильевну, разобравшись в себе, он успокоился, оставшись наедине со своей весенней радостью.

…Елена Васильевна испытывала какое-то тревожное оживление. Ей хотелось сейчас действительно быть настоящей черной жемчужиной и мерцать в ночи теплыми звездочками добра для людей, для Ильи Ивановича. Хотелось защитить от зла войны и Шубова, и Маслова, и всех летчиков и однополчан…

«Однако, Ленка, ты не девчонка. И тебе невредно было бы придержать свои эмоции и фантазию… В общем-то, Илья Иванович замечательный человек. При всей его кажущейся задумчивой суровости и угловатости он, оказывается, чуть ли не поэт… А почему тебя, собственно, встревожили так слова о черном жемчуге? Что в тебе проснулось: женщина или тщеславие?.. Хвала женской красоте всегда была эликсиром для бабьей души. Значит, и ты баба, как все?.. Но, но, но!.. Наверное, хватит углублять бесперспективные исследования своих составных частей — души и тела… Солдат состоит из себя, долга и воли».

Горохова подошла к «своему» самолету, положила фляжки с водой в нишу, сделанную в капонире. В теплых сумерках приближающейся ночи уже исчезла другая сторона аэродрома, где располагалась эскадрилья Маслова. В «ее» капонире, прикрытом сверху маскировочной сетью, настороженно ждал следующего дня «ил» Шубова. Под его широким крылом было уже совсем темно, Елена Васильевна взяла самолетный чехол, шинель и стала готовить «постель». Ей хотелось побыть одной, рядом с этой стальной машиной, которая руками командира делала работу войны…

Закончив разбор боевого дня и отыскав среди сидящих Осипова, командир задержал на нем взгляд:

— Лейтенант Осипов, вам остаться! Остальные все свободны.

Ожидая, пока летчики выйдут с КП, Матвей перебирал в голове свою службу за последний день и неделю, но причины для неприятного разговора не нашел. Однако полного спокойствия на душе не было: всякий неожиданный интерес начальника вызывает у подчиненного массу вопросов к себе и, прежде всего, поиск своих промахов, потому что за хорошее обычно благодарят в присутствии всех. Наконец землянка опустела. Осталось четверо: Митрохин, Мельник, Русанов и Осипов. И это еще больше насторожило Матвея.

— Матвей Яковлевич, — начал Митрохин. — Мы долго думали, прежде чем говорить с тобой. В полку создается четвертая эскадрилья, наше мнение представить тебя к назначению на должность ее командира. Что на это скажешь?

Матвею стало жарко от нахлынувших чувств. Он иногда думал, что рано или поздно его должны повысить в должности. И вот ему возвращают прежнюю должность без промежуточных степеней, значит, полк не принял его обвинения, сфабрикованного в дивизии… К сердцу стала подкрадываться тревога: вдруг штаб дивизии воспротивится такому предложению.

Прежде чем ответить, нужно было справиться со своим волнением… Молчание затянулось. Но старшие не торопили с ответом, понимая состояние офицера. Молчание нарушил Мельник:

— Что молчишь? Боишься или еще что?..

Помощь была оказана. Но мысль еще не отрешилась от всех неудач, постигших его в последний год, не признавала реальность возможного назначения. Голова была полна сомнений, но вслух сказал:

— Товарищ командир, за доверие спасибо, постараюсь оправдать.

— Хорошо. Раз согласен, представлю материал командиру дивизии.

Осипов при словах «представлю материал командиру дивизии» напрягся. По спине потянуло холодом.

— Ты что нахмурился? Сказал «…постараюсь оправдать», а на лице изменения. Как будто передумал, потому как осознал, что на молодой эскадрилье трудно воевать, хлопотно командовать. Не молчи, скажи, в чем дело-то?

— Я думаю, что комдив не утвердит мою кандидатуру, потому что мы с ним стоим на разных позициях в оценке моей службы.

— Вообще-то твоя мысль обоснованна. Это могло бы и случиться, но не получится. Он уже не командует. Ушел на повышение. Когда он отдавал приказ послать на Харьков небольшую группу для оценки результатов удара по аэродрому, то приказал послать именно тебя. Почему, ты должен понять.

— Товарищ командир, нет вопросов. Готов служить, кем прикажут.

— Хорошо! И сразу за работу. Горячие денечки на носу… Завтра утром полетишь в зап за пополнением. Отберешь там сорок экипажей прямо с самолетами. Через день туда прилетит Мельник и проверит твою работу, поможет, где надо. До активных боев новая эскадрилья должна быть по полной форме… Все ли понятно, лейтенант?

— Насчет запа понятно. По новой эскадрилье есть вопрос… Она вся молодая будет или немножко дадите летчиков с боевым опытом?

— Дадим человека три-четыре. А больше не сможем…

— Матвей, — вмешался Русанов, — жизнь покажет, как быть с этой эскадрильей. Комэск ты будешь уже не новый, на второй заход пойдешь.

Уходя с КП, Осипов уже думал об эскадрилье и ее людях, о новых трудностях и возможных решениях, хотя эскадрильи еще и не было.

Повышение по службе для любого командира — это не просто новая должность, но и большие заботы, и даже тревожные мысли. Любая помощь и советы старших «с чего начать, как начать» всего лишь надежды на понятливость их подчиненного. Потому что на каждый совет «что надо» еще нужно, наверное, не менее двух десятков советов «как надо и можно это достичь». Собственная линия поведения и возможная — подчиненных. Сотни вопросов быта и боя. И на них нет готового решения. Советами и указаниями может быть определена только общая линия поведения и основы служебной ответственности. Могут быть рассказаны только принципы. А жизнь?.. Жизнь, она ни в какие каноны не помещается, в ней каждый день нов по-своему.

Хаос облачных гор заставлял Осипова все выше и выше поднимать «ил» над землей. Громады облаков, белых, фиолетовых и почти черных, заняли все пространство от самой земли до самолета и лезли выше него в небо. Их кажущаяся неподвижность была обманчива, а скрытая жизнь страшна. Внутри этого возмущенного водяного пара клокотали воздушные вихри. От скрытой энергии ослепительно сверкающие верхушки, выше всех взметнувшиеся вверх, курились вулканическим дымом. Поднимая себя в голубую высь, облака бросали вниз воду, град и метали молнии.

Под самолетом был атмосферный фронт — линия раздела теплого и холодного воздуха. Тепло не хотело сдавать своих позиций без боя. Шла бескомпромиссная борьба слепых сил природы. Их стихийной силе Осипов противопоставил «знания и опыт». Не пробившись вперед под облаками, он решил перейти этот «мирный» фронт верхом. Самолет набрал уже пять тысяч метров, но небесный простор все еще был перегорожен облачными грядами и вершинами. В кабине стало холодно. Холодно ему, но он был не один в полете. В задней кабине находились еще два человека: техник и механик, летевшие ему в помощь для приемки самолетов.

— Петров, как там у нас дела?

— Пока дышим, но не очень шибко. Замерзли, как суслики. Долго еще вверх лезть?

— Нет, выше не пойдем. Бесполезно. Придется обходить эти горушки. Бери карандаш и бумагу. По моей команде будешь записывать время и курсы полета. Без помощника в такой обстановке не справиться одному.

— Давай, я готов.

Взбесившиеся облака хватали самолет за крылья, трясли на сумасшедших ухабах, кидали на него снег и лед, заставляли лететь в глубоких облачных долинах и ущельях, выписывать крутые развороты вокруг горных безымянных великанов. Назад пути не было. Оставалось одно: все вперед и вперед на северо-восток. Тряска и болтанка самолета выворачивали душу наизнанку. В разноцветной пелене облаков ему казалось, что он куда-то падает или летит не так, как надо. Безумное солнце металось по небу вокруг «ила», выполняющего развороты то в одну, то в другую сторону.

Механик не выдержал:

— Техник, не заблудится наш командир? Побьемся, поди, если и дальше так будет.

— Не заблудится… Митрохин знает, кого посылать.

…Двадцать минут полета. Не столько разума, сколько юношеской дерзости и настойчивости, понимания, что назад уже возврата нет. Борьба со стихией и собственным сомнением в успехе задуманного.

Разворот: технику — «время и новый курс полета…». Опять разворот — «время, курс». И кажется, что это уже сделано бесконечное число раз.

Наконец смелость была вознаграждена. Горы облаков резко оборвали свое буйство. Их крутые склоны покатились вниз и перешли у далекого своего основания в облачную равнину.

У Матвея вырвался глубокий вздох облегчения. Половина дела была выполнена. Теперь нужно было посчитать, куда занесла их железная птица и, может быть, безрассудство.

Положив «ил» в пологую спираль, Матвей вытащил карту из планшета, развернул ее, как позволяла кабина, достал из-за голенища сапога масштабную линейку и под диктовку Петрова начал считать все самолетные зигзаги.

— Ну что, мерзлые суслики, вроде бы и не так уж плохо получается. Если не напутали, то скоро будем на аэродроме…

Опущенное вниз крыло с разворотом зацепилось за ровную облачную гладь, потом в нее окунулся и весь самолет. Виток спирали в белой неприглядности, и облака превратились в крышу над головой. Под самолетом показалась пестрая земля… Курс на север. Пять минут напряженного ожидания, узнавания пролетаемой местности, семнадцать минут спокойного летного отдыха, и впереди знакомый аэродромный бугор с «орлиным гнездом» зимы сорок первого года.

Вместо положенных ему по плану сорока «ил» пробыл в воздухе восемьдесят трудных и длинных для его экипажа минут.

Весть о прилете с войны командира-орденоносца в считаные минуты разнеслась по запасному полку. «Забирать на фронт будут».

Летчики хлынули к штабу. И когда Осипов вышел из кабинета начальника, дорога ему была перегорожена «плотиной» худощавой юности в форме младших лейтенантов. Настороженные, ждущие и любопытные глаза. Светловолосые и темные, стриженые и с прическами головы. Плечи в погонах с одной голубой дорожкой и маленькой, одинокой, скромной звездочкой. Зелень новой и стираной одежды, сапоги и обмотки…

— Здравствуйте, пилоты… Что собрались?..

В ответ нестройное: «Здравствуйте», «На фронт надо», «Про войну расскажите», «Кого брать будете?», «Много ли нас надо?..».

Пока неслось это «здравствуйте» и накатывались, сталкиваясь друг с другом, вопросы, он охватил, сколько мог, взглядом собравшихся, вобрал в себя мозаику выражений, личностей. Но только ночью смог понять то, что он увидел… Перед ним были желание сразиться с врагом, житейская и военная неопытность, человеческая настороженность. Но не было трусости. «Она, возможно, и есть в запе, — подумал он, — но не в этой толпе ожидания». Из стоявших перед ним людей каждый хотел, чтобы выбор пал на него.

— Я лейтенант Осипов. Мне приказано отобрать сорок экипажей. Это целый полк по новой организации. Позже прилетит майор Мельник и определит, кто в какой полк попадет. Все будете в одной дивизии. Кандидатов предложит командование запасного полка. Буду просить членов партии и комсомольцев, прошедших курс летной подготовки на штурмовика. Тех, кто летает покрепче, потому что учить на фронте чаще всего некогда. Если таких окажется много, то в первую очередь возьмем тех, у кого с фашистами есть особые счеты. Сейчас мне ваши начальники подготовят список кандидатов. С летчиками я побеседую, а потом слетаем на пилотаж. И если взаимно останемся довольны друг другом, летчик получит воздушного стрелка, самолет — и на фронт. Так что далеко не расходитесь.

Вечером Матвею положили на стол пятьдесят личных дел и летных книжек кандидатов, наиболее подготовленных для фронта летчиков. Дали номера сорока самолетов и предложили во второй половине следующего дня начать их перегонку группами по десять машин на фронтовые аэродромы. Трудно пришлось Матвею.

— Товарищ полковник, вы командир полка, а я лишь командир эскадрильи. Исполнитель. Майор Мельник проверит вашу и мою работу. Прилетит он послезавтра. На фронт не полечу, пока сорок пилотов не проверим в воздухе. Это не мое желание, а приказ командира корпуса. У вас есть соответствующий документ с номерами, печатями, подписями.

— Осипов, мне приказал командир запасной бригады, штаб его в Куйбышеве, завтра начать перегонку экипажей.

— Доложите ему, что лейтенант связан решением своего командира. Нарушить его я не имею права. Мне же голову оторвут.

— Тогда мы сами поведем экипажи на ваши аэродромы. Отлидируем, так сказать, своими инструкторами.

— Дело ваше. Мне приказано отобрать экипажи и перегнать их в Бутерминовку — наш тыловой аэродром. А оттуда их уже полковые командиры своими людьми поведут на фронтовые аэродромы. Моих, точнее наших, пятнадцать экипажей мы с майором поведем к себе после дозаправки бензином. Бензин там на все самолеты заготовлен. Так мне сказали перед отлетом к вам.

— Пойми! У меня же приказ своего начальника.

Матвей засмеялся:

— А у меня приказ своего… Хотите лететь сами? Летите. Только можно под суд загреметь. Или должности лишиться. Мне же неудобно с вами спорить. Не по рангу. Я вот листаю летные книжки. Налету ребят на «иле» шесть-семь часов. Какие они вояки? Вы же лучше меня понимаете… Ни вы, ни я не знаем, успеют ли младшие сержанты до боевого вылета хотя бы еще несколько полетов сделать в полках. А ведь некоторые из них уже до двадцати дней не летают. У вас же лимит. Отлетал программу и сидит. Ждет, когда его заберут.

— Ладно! Иди пей чай. Поужинай. Пойду звонить своему генералу. Доложу о твоей настырности.

…Не рискнули тыловые учителя…

Утром Матвей попросил подготовить два учебно-боевых «ила», чтобы он мог работать без перерыва: на одном летает, а второй готовят — заправляют бензином, маслом, воздухом.

И началось.

Восемь летчиков — шестнадцать полетов и передых. Потом снова такая же карусель. Пока не стемнело. Благо день весенний долгий.

Спасибо командиру полка. После обеда дал в помощь двух летчиков-инструкторов и еще четыре учебных «ила», на которых кандидаты на фронт выполняли программу, определенную Осиповым.

На второй день, к обеду, все пилоты побыли в воздухе, потренировались, получили самолеты и стрелков.

Командир запасного полка пожал Осипову руку:

— Настырный ты мужичок. Прав, что настоял. Хоть и ограбил ты меня бензином, но я не в претензии. Ребята-то в огонь пойдут.

После того как части корпуса перебазировались на юг, Митрохин решил уйти с должности командира полка. Где-то в глубине души он считал себя виноватым и перед своей совестью, и перед подчиненными ему людьми. Уже больше года прошло с тех пор, как он летал последний раз на боевое задание, но никак не мог себя заставить вновь «перешагнуть» огненный рубеж, называемый линией фронта. После вынужденной посадки на подбитом самолете, когда фактически Осипов его спас, что-то у него внутри сломалось. Чувствовал он себя униженно, настроение было омерзительное. Бесконечные осмотры Бедровым явных изъянов не находили. Одни и те же «дежурные» слова слышались ему даже ночью: «…возрастные изменения в пределах нормы. Нервы, товарищ командир, надо лечить».

Написав рапорт с просьбой перевести его на любую штабную или тыловую работу по состоянию здоровья, он теперь с нетерпением ждал решения его судьбы. И чем больше лето вступало в свои права, тем неспокойнее было у него на сердце: командирский опыт и два года войны подсказывали ему, что скоро, очень скоро развернутся главные события. Когда же пришло распоряжение сформировать в полках еще одну эскадрилью, а командирам добавили и помощника, он стал догадываться: создастся скрытый резерв на предстоящие бои.

Решая в старшем штабе свою судьбу, он не забывал о Ловкачеве, смог убедить командира дивизии в том, что его любимец больше всего подходит для инспекторской работы. Доказать это было нетрудно, так как старший лейтенант был образованнее многих; имел за плечами авиационный техникум и довоенный полный курс летного училища. Кадровиков такое предложение тоже устраивало: они давали офицера из дивизии на должность помощника командира в полк.

Ловкачев ушел. Его новое назначение для Митрохина прозвучало личной победой, выигранным сражением, так как в этом подполковник усматривал глубокий смысл: во-первых, старший лейтенант сразу шагнул на майорскую должность, во-вторых, оказался перед глазами начальников, а как показать себя старшим, он знает, в-третьих, инспектор не командир эскадрилий, не основной боец полка, поэтому летать в бой придется пореже и, чаще всего, когда захочешь. «Воевать с желанием в удобное для тебя время — вещь великая, — думал Митрохин. — Время же и обстановку умный человек всегда сможет определить для себя правильно».

После ухода Ловкачева Митрохин еще больше замкнулся, мучительно переживая свою ненужность, видя, что не он, а Русанов является хозяином положения. Он не сердился на Афанасия Михайловича. Майор был отличным заместителем, знающим свои права и обязанности, нигде и никогда не унижающим его командирское и человеческое достоинство. Но Митрохин сам чувствовал, что он часто бывал ржавой стружкой в колесе, отчего полковые дела иногда шли со скрипом. Он хотел, очень хотел, чтобы должность и дела у него принял Русанов. Сделал для этого все от него зависящее и был страшно огорчен, когда его желание не осуществилось. Вместо него прислали из другой дивизии капитана Челышева. Митрохин сердился на нового в полку командира. Про себя ругал командиров дивизии и корпуса, которые обидели полк и Русанова. Злился на себя из-за того, что уезжает в тыл в разгар войны. Ворчал на всех, чтобы скрыть двойственность своего состояния, потому что вместе с горечью расставания в сердце жила и маленькая радость от того, что ему больше не придется чувствовать себя виноватым перед летчиками и старшими. Разумом он понимал, что его преемник — солдат. Ему приказали, и он прибыл на новое место службы так же, как, может быть, через несколько дней это сделает Русанов. Но сердцу было больно отдавать своих людей в «чужие» руки. Настолько больно, что Митрохин ничего не смог сказать полку при прощании. Чувства переполнили его, горло сжали спазмы, глаза наполнились слезами. И в этот момент ему не было стыдно своей слабости. Он молча поцеловал знамя полка, отдал честь строю и, ссутулившись, зашагал в командирскую землянку. Шел не торопясь, а ему в затылок бились напряженные слова, произносимые новым командиром: «…рождения тринадцатого года, член ВКП(б), воюю с осени сорок первого, женат, двое детей…»

Двери землянки отрезали сотни взглядов, буравивших ему спину, и конец того, что говорил о себе Челышев. Митрохина окружили тишина и безответственность.

Расслабленной, шаркающей походкой уставшего старого человека он подошел к скамейке и сел. Опустив, как плети, руки между колен и голову на грудь, он тихонько, с поскуливанием, заплакал, заново переживая и свою слабость, и публичное свое унижение. Не пытаясь смахнуть слезы, он вновь с чувством стыда вспомнил отказ командира дивизии, сославшегося на занятость, приехать в полк и зачитать приказ о его новом назначении.

«Сам генерал не приехал и заместителей не пустил… Заставил меня перед полком читать приказ о своем убытии в тыл. О том, что у подполковника дела принимает капитан. Вот как они: ниже капитана меня поставили. Капитан-то на полковничью должность прибыл. Я же „в распоряжение командующего войсками военного округа“. А там что дадут? И жить не захочешь. И детям не скажешь».

Майор Русанов был оглушен случившимся. Не мог понять происшедшее.

Митрохин неделю назад пригласил его к себе и попросил прочитать боевую характеристику на него, что было в армейской службе необычным, не применялось старшими. В конце ее он прочитал «аттестацию», которой его рекомендовал с обоснованием на должность командира их полка.

— Афанасий Михайлович, я в ближайшее, видимо, время оставлю полк и очень хочу, чтобы вы приняли у меня дела и должность. Фактически последнее время вы уже благородно командуете им. Говорил я о вас и с командиром дивизии неоднократно. Думаю, что мое представление будет осуществлено. Буду очень рад. Знаем предстоящее в полку только мы двое. Подождем решения старших.

Привыкнув сдерживать эмоции, Русанов молча перенес нанесенное ему оскорбление недоверием. Переболел бессонной ночью, а утром, вылив на себя ведро холодной воды, пошел за указаниями к новому командиру.

Не договариваясь, Челышев и Русанов стали обращаться друг к другу без званий и фамилий, а по имени-отчеству.

Когда Челышев как-то рассказал ему свою жизнь и службу, Русанов понял тайные мотивы нового назначения: командир дивизии и Челышев знали друг друга по службе в авиационном летном училище.

Осипов формировал новую эскадрилью: учеба и полеты, организационные партийные и комсомольские собрания, беседы и политинформации, хозяйственные заботы и маскировка самолетов, рытье окопов на случай бомбежки или обороны аэродрома. Люди и дела. Дела и люди… Короткая ночь, а утром все сначала… Он был рад, что выдалось несколько дней без боевых вылетов, и насытил их с утра и дотемна учебой на земле и в воздухе. Матвей хорошо помнил Наконечного, который любил повторять: «Тяжело в учении, легче в бою. Повторение — мать учения». Ему хотелось, чтобы его подчиненные как можно больше узнали премудростей войны и научились их делать. Из умения «делать» теперь вырастала жизнь каждого из них и эскадрильи в целом.

Он оказался в обстановке, очень похожей на июнь сорок первого года, когда Русанов готовил свою эскадрилью к первому боевому вылету. Только тогда всем было труднее, потому что командир, его летчики и штурманы знали врага только теоретически.

Сейчас же у него за плечами два года войны. Рядом друзья и командиры, возмужавшие в боях, а на аэродроме новые и хорошие самолеты. Третье лето и две зимы шли они через огненную академию, через победы, ошибки и поражения. Побеждали и терпели поражения. Но даже погибшие через свою смерть оставляли опыт живым.

И теперь, целыми днями занимаясь полетами и наземной учебой с молодежью, Осипов стремился отдать новым летчикам все, что сам узнал о войне за эти тяжелые годы. Научить, объяснить, показать и предупредить, чтобы они не ждали легкой победы. Он своим солдатским умом понимал: враг был уже надломлен. «Тотальная» мобилизация сил гитлеровской Германии имела своей целью летом сорок третьего склонить в свою пользу чашу весов, на которых уже лежали миллионы убитых. Для Гитлера вопрос встал ребром: «Этим летом или никогда».

Матвей был уверен, что настало время сказать врагу «никогда». Только надо было это сказать так, чтобы после решения этого смертельного спора в полку осталось как можно больше живых.

Желая всем долгой жизни, надеясь на нее, он с сожалением думал о том, что для всех жизнь не может быть длинной, так как это невозможно. Войны без потерь, без жертв не бывает. И в этом возможном печальном факте он и себя рассматривал в третьем лице. Это не пугало и не ослабляло его. Опасность не обезоруживала, а заставляла вновь и вновь рассматривать накопленный за войну опыт уже через призму новой командирской должности, выискивать и брать на вооружение те способы и приемы войны, которые в прошлом обеспечивали победы.

…Осипова приняли в партию. Вернувшись поздно вечером из политотдела дивизии с партийным билетом, он долго не мог заснуть. Снова перед ним промелькнули события из его жизни. Память не хотела воспроизводить «нормальные и естественные» события, потому что они обычно с трудом поддаются анализу и объяснениям. Вспомнить «рядовой» полет, бескровный успех было труднее, нежели просчеты и поражения. И он не обижался из-за этого на свою голову, так как знал, что «плохое память каленым железом выжигает, а о хорошем на воде вилами пишет».

Капитан Челышев и его летчики встретили утро в воздухе… Под самолетами клубился утренним туманом Северский Донец, но был он необычного цвета. Командир полка стал внимательнее осматривать землю, и у него сразу зародилась тревога. Там, где линия фронта делала поворот на запад, к Белгороду, по позициям советских войск метались огневые вспышки снарядных разрывов, поднимая пыль и дым, которые грязно-бурым покрывалом затягивали русло реки. Увиденное им непохоже было на обычный артиллерийский налет.

«Вероятно, серьезная проба сил, если не больше? Неужели началось?» — подумал он.

— Земля, я — Беркут, наблюдаю под собой интенсивную артиллерийскую стрельбу врага. Жду указаний…

Командование фронта знало день начала немецкого наступления, но трудно было угадать час. Ночью командующий Воронежским фронтом решился на большой шаг — провел мощную артиллерийскую контрподготовку. Но авиация явно запаздывала. Выполняя намеченный план, КП Воздушной армии еще не успел понять, что артиллерийской подготовкой врага началось главное сражение года.

— Знаю, Беркут. Выполнять задачу. Смотреть внимательно за воздухом.

— Беркут понял… Выполняю…

Нужно было идти штурмовать аэродром. Полк Челышева шел в тыл врага не один. Командующий Воздушной армией еще надеялся захватить вражескую авиацию на земле. Он хотел все же успеть перед началом ожидаемого немецкого наступления еще раз ударить по аэродромам, чтобы облегчить себе последующую борьбу за завоевание господства в воздухе.

…Неистовствовала вражеская артиллерия, стремясь открыть дорогу на Курск. Казалось, все рухнет в этом огненном месиве. Но сотни километров окопов и траншей, тысячи блиндажей и укрытий первой оборонительной полосы надежно защищали людей и технику войск, принявших на себя удар. За спиной находившихся на переднем крае располагались, зарывшись в землю, все новые и новые дивизии, корпуса и армии: сотни тысяч бойцов и командиров, тысячи орудий и минометов, танков и самолетов.

Челышев не видел и не знал, что делалось сейчас на оставшейся позади линии фронта. Но навстречу, намного выше его полета, стали появляться одна за другой большие группы немецких бомбардировщиков и истребителей. «Мессершмитты» не «захотели» на него нападать, а пошли на север, охраняя «юнкерсы».

Он заволновался. Его охватила тревога за судьбу войск, находившихся у него за хвостами самолетов его полка.

— Земля, я — Беркут. Докладываю: мне навстречу идут группы немецких бомбардировщиков и истребителей. Идут выше меня. У меня высота две тысячи, а они летят на три-четыре. Истребители меня не трогают. Прикрывают свои «юнкерсы». Думаю, что аэродром уже пустой!

Командный пункт командира корпуса не ответил.

Челышев понял это как подтверждение выполнения прежде подготовленной задачи. Хотя и беспокоила мысль, а вдруг его и не слышали.

«Началось… Моя группа для них сейчас частный случай. Ведь они меня видят. Наверное, доложили на землю своим начальникам о нашем полете и получили указание со мною не связываться. Сейчас главное для них — линия фронта… Значит, аэродромы будут пустые… Эх, опоздали мы с налетом…»

Тридцать минут молча терпела фашистскую артподготовку оборона. Потом прогнулась и раскололась земля, упало на головы небо: артиллерия Воронежского фронта открыла ответный огонь. В какофонии бушующей смерти невозможно было вначале понять, чей «оркестр» сильнее, кто бьет больнее.

Казалось, что уже нельзя наполнить новым грохотом пропитанный смертью и смрадом войны воздух, но это чувство оказалось ошибочным. Небо начало вибрировать, заполняться с севера и юга самолетами. На гул артиллерийской канонады стали накатываться волны хлесткого прибоя залповой стрельбы сотен и сотен зенитных пушек, которые разделили небо на новые делянки смерти, располосовали огненными рубцами заградительных завес. Бомбардировщики врага остановить, сбить с курса удавалось не везде. Они шли через огненные рубежи, окруженные роями своих и советских истребителей, взрывались в вышине, падая, оставляли на небе недолгий черный автограф, ударяясь о землю, мгновенно превращались в ничто. Пробившиеся к цели и уходящие с боевого курса — все бросали вниз принесенные в своих чревах бомбы, которые обрушивались на пространство и землю с визгом свистушек и страшным громом разрывов, новым дымом, чадом, кровью и смертью.

В страшной напряженности борьбы, в условиях неимоверной опасности для жизни оборона находила в себе силы радоваться, когда сверху падал сбитый самолет с крестами. Но если к земле устремлялся, кувыркаясь, истребитель с красными звездами — все, кто видел, напряженно кричали: «Прыгай!..» Иногда этот крик «помогал» пилоту осознать эту единственную возможность сохранить себя для новых боев, и в гуле сражения можно было услышать крик радости и облегчения. Если же краснозвездная машина билась своей грудью о землю вместе с летчиком — каждый страдал, словно терял своего сына или лучшего друга.

Бомбы и машины падали между людьми, раскачивающимися на парашютах, выпрыгнувшими из переставших слушаться самолетов. Который свой? Кто чужой? Свой — можно помочь. Чужого надо пленить или застрелить сейчас же, пока он виден: снова дуэли воли, в том числе и на пистолетах, а если доживут оба до земли — на ножах, на кулаках, когда победа и право на жизнь будут добываться даже зубами.

Еще несколько ужасно длинных минут царствования раскаленного, воющего, рвущегося на части неистовствующего железа, и исступленная в своей неотвратимости злоба пошла на убыль… Оставшиеся в живых по одну и другую стороны ничейной земли ошалело, с недоверием ощутили и услышали наступившую тишину… Кто с икотой, кто с нервной усмешкой, кто со слезами стал дрожащими руками ощупывать себя, чтобы убедиться в своей жизни, целости. И когда это станет явно — вылить себе на голову фляжку или ведро воды, взять дрожащими губами папиросу или сигарету и жадно закурить…

Челышев возвращался из тыла. Аэродром врага оказался пустым, и он успокаивал себя тем, что ему удалось разглядеть склад горючего и поджечь его. Шел он бреющим и пока удачно прятал полк в приземной пестроте от идущих с севера самолетов врага. Он уже теперь не видел той парадности и порядка, который был раньше. Разброд и неорганизованность, пустые места в строю групп позволяли ему сказать самому себе — фрицам здорово досталось…

На линии фронта земля как после страшного землетрясения или вулканического извержения. Не видно жизни. Все живое попряталось, скрылось в дыму и в неопределенности…

Оборона ждала, что будет дальше…

Фашистское командование было в смятении — потери и неожиданность встречного удара смяли колонны, изготовившиеся для броска. Потребовались часы, чтобы осмыслить происшедшее. «Лучше бы сейчас не атаковать». Но машина фашистского наступления уже была запущена.

…Перед рассветом немецкие войска выслушали приказ Гитлера: «…С сегодняшнего дня вы становитесь участниками крупных наступательных боев, исход которых может решить войну… Мощный удар, который будет нанесен советским армиям, должен потрясти их до основания…» С опозданием, но командование группы армий «Юг» все же решило наступать. Оно бросило 24 дивизии 4-й танковой армии и оперативной группы «Кемпф», объединяющих в себе 440 тысяч солдат и офицеров, 4 тысячи орудий и 1500 танков на оборону двух армий Воронежского фронта… Гитлер, видимо, считал, что отказ от летнего наступления означал бы признание того бесспорного факта, что перспективы успеха в войне для него окончательно потеряны. Для цементирования фашистского блока, для отсрочки открытия второго фронта гитлеровская Германия нуждалась в крупной победе. В помощь сухопутным войскам он выделил два воздушных флота — более 2660 боевых самолетов.

Началось!..

Летчики ждали команду на вылет, находясь на КП полка.

— Товарищи! Друзья мои! — говорил Мельник. — Нам сейчас лететь в бой. Я тоже пойду с вами. Враг перешел в наступление. Мы давно ждали этого. Ждали не от нашей слабости, а для того, чтобы обороной обескровить фашистские дивизии, а потом разбить их. Сегодня сражение началось на земле. Но в небе оно не прекращалось. Небо Кубани, наши майские, июньские и сегодняшние налеты на немецкие аэродромы подорвали силу вражеской авиации. С апреля этого года враг потерял более 3600 самолетов. Нам будет трудно, но все же легче, чем могло бы быть, если бы не было предварительной борьбы за воздух. В нас верят партия и советские люди. Мы должны победить в этой битве. Пятьсот шестьдесят три года тому назад в великой Куликовской битве Русь добыла себе свободу. Русский человек вышел на поле битвы, чтобы победить или умереть. Было трудно. После битвы «Дон-река три дня кровью текла». Осенью 1941 года в битве за Москву гитлеровцы обошли Тулу и подошли к Куликову полю. Но все попытки врага продвинуться дальше кончились неудачей. На святыню Руси — поле Куликово — немца не пустили. Потом зимнее контрнаступление под Москвой отбросило захватчиков на запад. Я не знаю, как будет названо сражение, которое началось. Но я уверен, что оно решающее в этой войне. У воинов Дмитрия Донского, у бойцов и командиров под Тулой, у нас с вами за спиной были и есть Дон и Россия. У воинов Дмитрия на берегу Дона оказался родник, из которого они пили воду в ночь перед битвой. Родник этот и поныне называется «Прощальным». У нас с вами рядом с КП полка есть свой ключ. Мы все его полюбили. Давайте назовем его «Победным». Пусть его холодная вода с сегодняшнего дня будет для нас каждому любимой рекой и живой водой, частичкой родного края, который невозможно отдать врагу. Защищая малое, мы защитим Родину…

Окопы, доты и дзоты четырнадцати обороняющихся дивизий Воронежского фронта через ряды колючей проволоки и минные поля ощетинились пушками и пулеметами в заранее пристрелянное пространство. Тысячи танков ударили с юга. Но оборона устояла… Обозначилось направление главного удара — на Обоянь и Корочу. И тут на земле и в воздухе от снарядов и пуль, танков и самолетов стало тесно. Смерть опять торопилась собрать новую подать — косила бойцов и офицеров, сжигала танки и пушки, снимала с неба самолеты. Земля перемешалась с травой, ломаным железом и кровью. Пролитой крови не хватало остудить накал борьбы, и от людской ярости леса вначале заволоклись дымом, а потом вспыхнули огнем — загорелись…

Капитан Челышев снова вел свой полк в бой. Прошло всего несколько часов вражеского наступления, но землю около шоссе, идущего на Обоянь, уже не узнать: пропала зелень трав и желтизна начинающих колоситься хлебов. Черные дымы пожаров, пыль от движения войск — маскирующая состав колонн и одновременно указывающая издалека на их присутствие. Дымящаяся, перепаханная снарядами, но еще более родная и любимая земля России.

Линия фронта встретила его многоярусным заградительным огнем. Он впервые видел, чтобы зенитная артиллерия была вплотную подтянута к передовым подразделениям и защищала не отдельные районы, а, видимо, ставила перед собой задачу не пустить чужой самолет через линию фронта. Прорвавшись через первый рубеж огня, уклоняясь маневром от все новых и новых залпов, Челышев искал танки на заправке. Данные о них были неточными, а место приблизительным. Воздушный разведчик не успел передать все, что увидел: замолчал на полуслове и не вышел из этой пляски огня на свою территорию. Теперь ему надо было найти танки, еще не развернувшиеся в боевой порядок. Для полка нужна была групповая цель. Глаза искали. Руки и ноги автоматически делали свое дело. А в голове, помимо войны и дела, появилась новая тревога. Тревога не за свои, солдатские жизни, а за жизнь тех, родных ему людей, которые были тут, на земле.

«Внизу, в этих горящих и дымящихся деревеньках, превращенных войной в ад, где сейчас царили бесправие и произвол, наверное, есть жители — дети, женщины и старики… Где они, бедные, сейчас прячутся?.. Танки могут быть и между домами, и в домах. Бить их придется, где они окажутся… Прости, земля. Простите, люди, если вам будет больно…»

— «Горбатые», я — Беркут. Танки вижу. Смотрите левее полета у лесочка.

Около ста желто-зеленых камуфлированных коробок, прикрываясь от наблюдения с севера дубовым бором, заправлялись. Над скопищем танков, бронетранспортеров и заправщиков — пыль и сизый от выхлопа работающих моторов воздух.

— Пошли в атаку. Все израсходовать в один заход…

Танки увидели падающих на них пикированием «илов». Стали защищаться.

…Огонь на огонь…

Маслов шел в замыкающей эскадрилье и больше всех видел, в каком аду шел полк. Смотрел и удивлялся: «Оказывается, даже в таком огне возможна жизнь. Жаль, что не для всех, но во всяком случае для большинства… Пока только двух нет, может быть, еще и выберутся на свою территорию?»

Маслова беспокоил уход домой. Из прикрывающих «яков» уже никого не осталось. Всех связали боем «мессершмитты», и теперь его «хвосты», кроме собственного огня стрелков, некому было прикрыть. Предчувствие не обмануло его. Не успел он закончить выход из атаки, как огонь зенитной артиллерии оборвался, а стрелок взволнованно доложил:

— Командир, истребители, их много.

— Не тарахти. Насколько много? Где они?

— Пикируют сверху… Штук десять.

— Ладно. Беркут, истребители! Придержи скорость. Я пойду змейкой.

— Давай, я их вижу. До своих десять километров. «Две минуты полета. Две, ну три атаки, а у себя будет легче…»

Первая атака… Враг осторожничал: в атаку все сразу не пошли — одни атакуют, а вторая половина охраняет.

Вторая атака… Поменялись местами: первые пошли вверх, вторые пикируют. Впереди один «ил» загорелся. Маслов подсказал летчику:

— Давай тяни, сейчас будет линия фронта…

«Мессеры» приготовились к новой атаке. Но тут с земли поднялся огненный смерч. Он видел, что стреляли все и всё, но не по штурмовикам, а, наоборот, в их защиту. Он благодарно улыбнулся: «молодцы зенитчики», оглянулся назад: «мессершмитты» уходили вверх. В огонь не пошли. Убедившись, что под крылом своя территория, Челышев успокоенно спросил своего стрелка:

— Борода, как там?

— Порядок. Одного «сто девятого» сбили, наверное, с земли. Наш горящий сел.

О том, что самолет горит, Матвей понял сразу. Стукнуло чем-то тяжелым по «илу»; запах пороха, бензина и завихрения дыма в кабине… Испуга не было. Закрыв форточки фонаря, он надвинул очки на глаза и вспомнил, что командир перед этим передал по радио: «…до своих десять». Значит, теперь совсем рядом линия фронта, и надо будет сразу садиться… Горело где-то сзади, а может, и снизу. До земли несколько метров. Промелькнули внизу окопы… Посмотрел вперед… как будто ровно, препятствий нет… «Сажусь!..» Кран шасси на выпуск. Выключил мотор… Увидел перед собой окоп, а «ил» уже зацепился за землю. Потом со скрежетом отскочил от бруствера и, пролетев метры инерции, уткнулся мотором в землю. Ранее сносимое назад ветром полета пламя кинулось на кабину, но фонарь защитил летчика.

Не дыша, расстегнул привязные ремни и замки лямок парашюта. Закрывая лицо перчаткой, Осипов открыл фонарь и выскочил из кабины на плоскость в огонь. Побежал по крылу, сердце разрывалось, хотелось вдохнуть, но вдох был равносилен самоубийству… Мир огня кончился. Под ногами земля. Вдох. Еще десяток сумасшедших прыжков, и его ударило в спину горячим воздухом взрыва, сбило с ног. Снова вскочил и побежал, но услышал крик:

— Стой, летчик! Стой!.. Теперь уж не торопись, а то на мины набежишь!.. Давай сюда!..

Матвей остановился. Легкие, как кузнечные мехи, усиленно накачивали в тело кислород. Невдалеке, под мрачным облаком взрыва, соединяясь с небом черным столбом дыма, умирал его крылатый танк.

У окопа, видневшегося сзади «ила», сидели люди и махали ему руками…

— Я — командир батальона… Закуривай…

— Лейтенант Осипов.

— Видим… А другой сгорел?

— Нет. Я один был. Это одноместная машина. Их немного еще осталось, вот и долетываем. Так что никто не погиб. Только вот лицо немного щиплет.

— Твой самолет у нас перед глазами сегодня четвертый, а живой — ты первый… Счастливчик…

— Невелико счастье, коль упал и чуть не сгорел.

— «Чуть» на войне не считается… Тут такое бывает, что не поймешь, кто и куда летит, чей падает и кому победа принадлежит. Иногда по сто — сто пятьдесят самолетов в одном «клубке» вертятся. Попробуй разберись. А ты — «чуть». Напугал ты нас здорово: несся чертом на окоп. Когда ударился о бруствер, думали, всем будет крышка. Вон колеса валяются, оборвало их ударом.

— Выпускал-то я их в самый последний момент. Этого делать не положено по законам. Но, может быть, они меня и спасли, а без них при ударе о землю взорвался бы…

— Значит, еще раз счастливчик… Тебе надо уходить отсюда… Сержант, быстро проведешь летчика на вторую позицию. Передашь ротному: пусть отправит нашего друга к медицине. Там отмоют и смажут вывеску, а то пропадет «девичья» красота…

Траншея все дальше уводила Осипова в тыл от места его нового рождения. Впереди — широкая спина в потной гимнастерке, по бокам, в толще чернозема, ниши с боеприпасами и огневые ячейки.

— Слушай, сержант, зачем боеприпасы и прочие премудрости в траншее?

Сержант засмеялся:

— Это не премудрости, а отсечная позиция. Если немец прорвется через первую позицию, то можно по траншее подать резерв и ударить из нее во фланг наступающим.

Сзади загудело, загрохотало, земля заполнилась мелкой дрожью. Провожатый остановился:

— Я дальше не могу. Вы на меня не обижайтесь. Артналет начался, значит, фашисты сейчас в атаку пойдут. Мне туда, к своим, надо… По этой траншее еще метров сто, а там встретят…

— Доберусь, ты не беспокойся… Будь здоров.

Сержант побежал назад. Осипов посмотрел ему вслед. В груди появилось чувство теплоты, признательности и гордости за этого человека, которого он на всю жизнь запомнит под псевдонимом «Сержант». Подобных ему многие «тыщи». На них, на их беззаветной преданности держится война. Бежит сейчас он навстречу смертельной опасности. Ему никто не приказывал. Была возможность и задержаться с его проводами. Бежит он в бой по велению долга, по зову своего сердца, по благородному чувству фронтового товарищества и побратимства. «Командир, его подразделение, его участок фронта в опасности».

Поворот траншеи скрыл бегущего. Матвей зашел в стрелковую ячейку, посмотрел, как разрывы поднимают косматые охапки земли вверх, и ему сделалось грустно от чувства своей одинокости. Захотелось вернуться к тем людям, которые торопились отвести его в тыл.

Снаряды продолжали перепахивать землю. Слух к звукам непрерывных разрывов притупился. Наблюдение пляски огня и воя металла со стороны ослабило напряжение и уменьшило ощущение личной опасности. Наконец грохот на какой-то миг оборвался, и снаряды, взвизгивая и подвывая, пошли через его голову, чтобы через секунды вновь обрушиться на новый участок обороны, но уже дальше, в тылу. Потом в свисте полета, вое снарядов он услышал новый, непонятный ему шум. И мимо него туда, где раньше рвались снаряды, побежали солдаты с автоматами, ящиками гранат и патронов, протащили противотанковые ружья. Он был рад их появлению и решил, что подождет командира и присоединится к ним. Пробежали два пулеметчика, и появился офицер в его же звании.

— Эй, командир, возьми меня с собой.

— А ты кто?

— Летчик я со сбитого самолета.

— Нет, друг, нам с тобой не по пути. У нас у каждого свое дело. Ты шагай быстро в обратную сторону, а то командир полка уже дважды драил комбата из-за того, что тебя к нему не доставили… За желание помочь спасибо, а нас не подводи. Ну, давай, а то мне некогда…

Новая теплая волна поднялась в сердце Матвея от увиденного и от того, что о нем помнят. Не только не забыли, но и хотят, чтобы он быстрее ушел с переднего края и занимался своим делом, делом летчика…

К вечеру Осипов добрался к своему аэродрому. С дороги ему были видны капониры, и он решил напрямую пройти оставшийся километр пешком, чтобы размяться от долгой и тряской езды на попутных машинах. Кроме того, нужно было и как-то собраться с мыслями перед докладом командиру о своем возвращении.

Относительная тишина поля, недолгое одиночество позволяли сосредоточиться и снова пережить события дня… Сколько человек о нем сегодня беспокоилось и приняло сердечное участие в его судьбе?.. Десятки… И это в то время, когда грохочет небо и стонет земля, когда гибнут тысячи, когда каждый помогающий, от «сержанта» и до полковника, сам не знает, что будет с ним через минуту.

Шло собрание. Комсорг эскадрильи младший лейтенант Чернов предоставил слово докладчику.

Осипов, прежде чем начать говорить, внимательно осмотрел сидевших в капонире людей.

— Товарищи! Мне, вашему командиру и коммунисту, было очень важно убедиться в том, что к вопросу «О задачах комсомольцев в бою» нет равнодушных. Вся эскадрилья здесь. Мы последние дни много летали и кое-чему научились. Время затишья кончилось, и в начавшемся сражении нам придется наравне с опытными летчиками добывать победу. Без дисциплины, смелости, умения и непрерывной учебы в бою и после него невозможно успешно малой кровью бить врага. О том, как воевать, мы много уже говорили: полученное боевое задание должно быть выполнено. Чтобы хорошо воевать, надо понять: кто ты и зачем живешь на земле? В нашей газете «Советский пилот» за восьмое апреля напечатано «Сообщение чрезвычайной государственной комиссии… о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков…» Вот несколько примеров из мест, где полк воевал прошлую зиму: в деревне Драчево немецкий лейтенант в доме колхозницы Чистяковой сжег 200 жителей заживо; в деревне Двоевка немцы бросали в колодцы живых детей; в деревне Песочная сожгли более 100 человек; в деревне Ханино сожгли 79 военнопленных, из районов Вязьмы и Ржева на каторжные работы в гитлеровскую Германию угнано 16 500 человек. Приводятся данные о разрушениях. Например, в Вязьме из 5500 зданий уцелело всего 51. Обстановка складывается так: мы должны уничтожить врага, пришедшего на нашу землю с тотальной войной. Отныне мы должны каждый день спрашивать друг у друга: «Сколько ты убил фашистов сегодня?» И требовать от себя и других: «Завтра убей больше». Личный счет уничтоженных врагов и его техники должен стать большой силой в боевой работе и оценке мастерства каждого из нас. В сорок первом, под Киевом, нам было очень тяжело. За день до своей гибели капитан Чумаков, собрав нас вечером, говорил о жизни, любви к своему народу и закончил свою беседу словами Маяковского из поэмы «Хорошо». Вот это место:

…землю, которую завоевал

и полуживую вынянчил,

где с пулей встань…

с винтовкой ложись,

где каплей льешься, с массами, —

с такою землей пойдешь на жизнь,

на труд, на праздник и на смерть!

Товарищи, главный смысл нашей жизни сейчас в словах: «Убей захватчика! Фашистом меньше — победа ближе!..»

— Вопрос к докладчику.

Поднялся прибывший с последним пополнением черноволосый, высокого роста летчик.

— Существует ли уважительная причина невыполнения задания?

— Товарищ Ртищев, в такой обстановке существует только одна — смерть.

— Есть еще вопросы к докладчику?

Вопросов больше не задали. И теперь комэск слушал короткие, как реплики, но страстные выступления своих подчиненных. Он был убежден, что никто из них не свернет с боевого курса, не нарушит приказ. Могут быть только ошибки от неумения или от очень большого желания сделать как можно лучше. Ему было радостно и тепло от товарищеской готовности говоривших помочь друг другу, от отзывчивости этих сердец. Свои мысли не мешали четко и заинтересованно воспринимать их слова…

Чернов зачитал резолюцию. И хотя в ней, по мнению Осипова, не все было точно, но главное было сформулировано правильно. Чтобы не портить атмосферу общего единодушия и порыва, он не стал вмешиваться с редакторскими поправками. Собрание голосовало:

«…Лучше умереть в бою, но не возвращаться с позором, не выполнив задания, не прорвавшись через огонь и не поразив цель!»

Против и воздержавшихся не было. А это самое главное. Ведь им завтра идти в бой. И многим первый раз…

Через неистовство огненного шквала, отбрасываемые назад контратаками, пробивая себе дорогу танками, артиллерией и ударами десятков самолетов, непрерывно вводя в сражение все новые силы, наступающие с остервенением обреченности прогрызали метры успеха.

Оборона за прошедшие двое суток, прогнувшись кое-где до второй оборонительной полосы, отдала врагу только то пространство, где не осталось живых. Воздух надсадно гудел самолетами, гремел пушками и пулеметами, свистел падающими бомбами. Что не успевало сгореть и умереть наверху, догорало и умирало на земле, оставляя после себя дым и копоть.

Прорываясь через зенитный огонь и истребительные заслоны, бомбардировщики и штурмовики бомбили и штурмовали почти одни и те же районы боя. Вылет за вылетом на танки и артиллерию. Требование у пехоты одно: «Давай! Давай, что есть! Быстрее на взлет!» У каждого советского солдата любого ранга и профессии «свой» участок фронта, свой бой стал самым главным в его жизни. Здесь он должен был победить. Об отступлении никто не думал.

…Ранним утром Осипов вел свою эскадрилью на поиск танков. Ему нужны были только танки. В люках находились новые, маленькие, не внушающие на первый взгляд доверия бомбы ПТАБы[25]. Их привезли на аэродром транспортными самолетами. И прилетевшие на Ли-2 люди сами показывали, рассказывали и загружали «илы» своим новшеством. У него до сих пор в ушах звучали слова: «Тыл и фронт на эти бомбы возлагают большие надежды». Значит, на него, на эскадрилью легла особая ответственность за их первое применение.

За ночь небо остыло от вчерашних воздушных боев. Дым пожарищ осел, открыв взгляду далекую перспективу изломов линии фронта, обозначенную догорающими кострами боевого железа, деревень и перелесков.

Две шестерки «илов», идущих в колонне, и десятка «яков» этажеркой над ними были пока одни в воздухе. Видимо, им сегодня приходилось начинать в небе новый день войны. Кажущаяся тишина была обманчивой, ненадежной, поэтому Осипов заранее начал готовиться к встрече с врагом. Он обеспечил себя высотой, набрав две с половиной тысячи метров, рассчитывая позже высоту превратить за счет снижения в скорость. Скорость же — это свобода маневра, уход от огня и другие преимущества. Еще минута полета отделяла группу от вражеской территории, а он уже начал разгон скорости. Самым главным для него было увидеть первый залп разрывов. Не дать его сделать зенитчикам по-настоящему прицельно.

Докладывая на землю о выполняемой задаче, он еще и еще осматривал своих штурмовиков, истребителей прикрытия, воздух и землю, проверяя и себя, и подчиненных и выглядывая врага; но в голове все время жила дежурная мысль: «Пока нормально. Сейчас должен быть первый залп. Где же он?.. Плохо, когда не стреляют. Не стреляют — значит, прицеливаются».

— Рассредоточиться, «горбатые»! «Яки», линия фронта!

Переложил самолет плавно в другой незаметный разворот, еще увеличил снижение.

«Почему не стреляют фрицы?»

— Стрелок, как сзади?

— Пока порядок!

Наконец-то перед самолетами выросла долгожданная стена заградительного огня. Неопределенность кончилась.

«Вот теперь все понятно. — Осипов посмотрел на высотомер. — Высоты еще больше тысячи метров. Еще вниз. Скорость больше».

Стену разрывов выше самолетов снесло назад.

— Стрелок, как?

— Разрывы выше, за хвостами.

— Корнев, я искать цель буду. Смотри лучше за воздухом. Сейчас разрывы поведут вниз, мы пошли вверх…

— «Горбыль», где ты идешь? Не вижу тебя!

— Высота девятьсот метров. Иди по разрывам зенитки. Мы под ними, ниже идем.

Двухкилометровая карта, как хорошая фотография, точно копировала пролетаемую местность. Ему, командиру эскадрильи, надо не только найти танки, но и точно знать, где он их нашел, чтобы не ударить по своим, чтобы дать потом разведданные.

Карта… Местность…

Разрывы… Маневр… Разворот… Вниз…

Воздух… Группа…

Разрывы… Маневр… Разворот… Вверх…

Местность… Карта…

Группа… Воздух…

Наконец глаза нашли все же пригодную для эксперимента цель: две параллельно идущие дороги по днищу неглубокой балки сплошь были заняты танками, стоящими без движения.

— Корнев, вижу танки! Как воздух?

— Одна зенитка… Спокойно…

— «Горбатые», два захода; постараемся оправдать надежды! Гривцов, твоя шестерка бьет ближнюю дорогу, я — дальнюю.

Сколько труда было затрачено на поиск цели! Разве теперь могли задержать или «отменить» атаку эрликоны и какие-то там пулеметы? Осипов обязан был донести до врага не только своих сто двадцать бомб «большой надежды».

Выполняя доворот на цель, он рассчитывал начало атаки так, чтобы последнюю высоту отдать для пикирования, превратить ее в скорость, в удар.

Беззвучно неслись по небу трассы, преграждая путь «илам» к танкам. Но горбатые самолеты, прокладывая себе путь реактивными снарядами, пушками и пулеметами, пикировали и с высоты ста метров высыпали на танки по две кассеты маленьких бомбочек… Снова вверх… Моторы и скорость затаскивали самолеты все выше.

Разворачиваясь, «илы» лежали правым боком к небу и земле. Осипов старался побыстрее развернуться, чтобы использовать испуг и панику в стане врага, обязательно порожденные первой атакой.

Сначала у крыла, потом у мотора вновь стала проектироваться перехваченная огнем и дымом дорога с танками…

Опять все сначала: эрликоны, пикирование, пушки, пулеметы, эрэсы, еще две кассеты ПТАБов с каждого самолета… После сброса бомб ниже к земле и бреющим полетом на север…

После линии фронта Осипов набрал сто метров высоты: «Пусть летчики отдохнут».

— Земля, я — Семьсот тринадцатый, задачу выполнил. Бомбы хорошие. Примерно в десяти километрах от линии фронта на дорогах появляются войска ротами и батальонами, танки пока в колоннах. Похоже, резервы.

— Семьсот тринадцатый, доклад принял. Над местом твоей работы вижу огромный клуб дыма.

— Разведданные приняли. Что за объект обрабатывали? Мы видим большие клубы дыма. Доложи!

— На заправке стояли двумя колоннами танки, бронетранспортеры и заправщики. Не менее двух батальонов. Сделал два захода. Боеприпасы новые. Результат доложить не могу. Все закрыто дымом от пожаров. На мой взгляд, получилось хорошо.

— Понятно. Результат уточним. Иди домой. Доложи командиру: Старший начальник объявляет группе благодарность.

Вечером от командира корпуса пришла телеграмма: «По данным воздушного разведчика, работа группы Осипова оценивается высоко, колонна танков разгромлена. Командующий наземной армей наградил командира группы орденом Боевого Красного Знамени. Наградной лист представить. Осипову присвоено воинское звание старший лейтенант».

На аэродроме новая группа Ли-2 из своих пузатых фюзеляжей опять выгружала ящики с ПТАБами. И так будет продолжаться до тех пор, пока эти бомбочки не дойдут с заводов по железной дороге. Бомбы сразу заявили о себе во весь не по росту громкий голос. И теперь, когда их не окажется на аэродромах, все — от командующего фронтом и до оружейника самолета — будут нервничать и ждать с нетерпением очередного транспорта, потому что, устремляясь сотнями штук из люков «илов» к земле, они накрывали своим полем разрывов большие площади. Попадая в танк, хотя бы одна, она зачастую справлялась и с «тигром», и с «фердинандом».

Маслов из боя прилетел озлобленным на старших. Неудача в последнем бою не только выбила из присущего ему уравновешенного состояния, но и окончательно убедила в ошибочности их тактики последних дней.

По его пониманию, он все делал правильно, но сил опять оказалось мало. Бомбы сброшены кое-как. Урона врагу, наверное, нет. Зато какой у самого ущерб, хуже не придумаешь: один «ил» сбит над территорией противника, другой сел на вынужденную, в третьем привезли стрелка мертвого. Как «яки» выбрались из боя, пока неизвестно. Уже не первый раз он и другие ведущие групп наблюдали, как фашистские истребители смешанными группами — «мессершмитты» и новые четырехпушечные «Фокке-Вульфы-190» — ходили над полем боя по десять-двадцать самолетов, объединенные под единым командованием. Первые связывали боем «яков», а вторые били «илов».

«Что же мы делаем? — думал он. — Из-за того, что танки врага рассредоточились и крупные резервы на дорогах найти трудно, мы начали летать мелкими группами. Получается так — можно прийти на выполнение задачи, когда в воздухе истребителей врага нет. И у тебя тогда оказывается только один противник — зенитная артиллерия. Но ведь случается и так, как сегодня: мои „илы“ и „яки“ сопровождения еще перед линией фронта были встречены истребителями немцев. „Мессеры“ сразу бросились на четверку „яков“, а новые „фокке-вульфы“ — на меня, и началась „потасовка“. Хорошо, „лавочкины“ откуда-то подоспели — выручили».

Закончив доклад о вылете и потерях, Илья Иванович не стал ждать вопросов, а сам перешел на Челышева в «наступление»:

— Товарищ командир! Нельзя же нас посылать на задание по принципу «может, проскочат».

— Вас не посылают, а ставят задачу. Наряд на вылет не я определяю, а дивизия.

— Да все это ясно. Можно же генералу сказать, что надо на силу отвечать силой. Раз враг вылетает большими группами, и нам надо так делать.

— Цели дают прямо у линии фронта маленькие, поэтому и наряд такой.

— Но воздушная-то обстановка не как на полигоне.

— Ну, хватит. Разберемся с обстановкой. А ты с начальниками не спорь. Последнее время все лезешь в «драку», поучаешь. Не надо так. Мне тоже больно видеть, как наши маленькие группки бьют… Можешь идти!

Мельник подождал, пока Маслов закроет дверь землянки… Подошел к командирскому столу:

— Устин Прокофьевич, по-моему, Маслов прав. Немцы решили хотя бы на маленькое время, в какие-то отдельные моменты, но быть сильнее нас над полем боя. И им это иногда удается. Наши же только эшелонированные действия привели к дроблению сил. Четверками да шестерками не только на земле врага не уничтожаем, а и в воздухе против ЗА и истребителей ослаблены.

— Я все это понимаю. Но ты же видишь, какие дают цели: батарея, рота или еще что-нибудь в этом роде. Нас же подтянули сейчас к самой линии фронта. Это не авиационные, а артиллерийские цели. Может, у артиллерии боеприпасов нет или потери восполнить нечем. Иную цель с земли в бинокль надо искать, а тут ищи ее с воздуха. Вроде бы занозы вытаскиваем. Разве это дело? Наша работа — резервы и предбоевые порядки бить там, где артиллерия не достает.

— Понимаешь-то ты правильно. Но с сегодняшней тактикой побьют наших летчиков. Надо идти к начальникам и рассказать, что говорят пилоты.

— Я уже докладывал… Получил сполна. Теперь иди ты. Только имей в виду: поучения старших равносильны плевку на горячую сковородку.

— Ладно. Поеду в политотдел. «За одного битого двух небитых дают».

Разговор Маслова с Челышевым, командира и замполита между собой, стал достоянием полка.

Никто не знал, о чем и с кем говорил Мельник в штабе и политотделе дивизии. Но были уверены, что какой-то разговор состоялся.

Так уж получилось, или разговор Мельника сыграл свою роль, или старшие сами уловили смену в тактике противника, только через день штурмовики на задания опять стали ходить более крупными группами. Авторитет же Фрола Сергеевича в полку еще больше вырос.

И теперь, когда разговор с командиром полка стал известен подчиненным, он предпринимал все возможное, чтобы как-то замять этот инцидент, подкрепить авторитет нового командира, тем более что Челышев все понимал и делал правильно. Непререкаемость же командирского слова должна была скоро прийти к нему. И это произойдет обязательно, как только люди избавятся от старых представлений. Перестанут к Челышеву подходить с меркой на Митрохина, будут непосредственно воспринимать его дела и слова. А дела у него хорошие. Он сам с летчиками в бою. Бой — мерило его честности и ответственности. Любви и преданности полку и его людям. Старания Мельника и парткома по укреплению авторитета полка совпали с решением старших. Они тоже, видимо, думали об этой проблеме, очень важной для Челышева, как и всякого офицера, имеющего в своем подчинении людей, отвечающего за их жизнь, службу и бои.

Вечером пришла телеграмма из штаба авиакорпуса, с номером приказа по фронту, которым капитан производился в майоры.

Прошло несколько дней ожесточенных боев… Фашистские дивизии, израсходовав свой наступательный потенциал и не сумев прорвать всю глубину обороны, в изнеможении остановились перед новым рубежом сопротивления. Заметно очистился от «юнкерсов» и «мессершмиттов» воздух… Понесенные потери и пролитая кровь оказались слишком большой платой за отвоеванные у Красной Армии километры выжженной земли.

Накал борьбы спал.

Обороне стало ясно, что дивизии и авиационные эскадры врага нуждаются в пополнении, а их построение — в перегруппировке, если, конечно, фашистское командование еще не отказалось от наступательных планов. Советские солдаты и офицеры в полках и дивизиях пока еще не знали, что произошло. Но в штабах фронта, армий и корпусов, в Москве уже поздравляли друг друга — оборонительное сражение было выиграно.

Стороны торопливо приводили себя в порядок. Настороженно наблюдали друг за другом. Вели усиленную разведку и местные бои по улучшению своих участков обороны.

Противостояние было зыбким.

Русанов никак не мог выбрать время прочитать письмо жены.

Под вечер, когда боевые вылеты закончились, а на КП остались одни командиры эскадрилий, он ушел в дальний угол землянки и все же умудрился наконец выбрать для этого минутку, решив быстренько взглянуть, что в нем, и поделиться тыловыми новостями со своими товарищами.

«Здравствуй, Афонюшка! — начал читать он. — За нас не беспокойся. У нас все хорошо. Спасибо тебе, родной, что не забываешь нас: чем чаще ты пишешь, тем нам спокойней. Дед Михаил пока жив, письма приходят. Шлем мы тебе все привет: мама, Роман, маленький Афанасий и я, твоя Лиза…»

Он перечитал последние слова: «… мама, Роман, маленький Афанасий и я, твоя Лиза…»

«Так это же у меня родился сын… сын!.. Сын!!» Он схватил себя за волосы, потом за уши, за нос, потер себе щеки, шею. Ему хотелось кричать, прыгать, петь во всю мощь своих легких… Но рабочая обстановка командного пункта, находившиеся рядом товарищи сдерживали проявление радости. Оглохнув от противоречивости чувств, от радостного возбуждения, он не заметил, когда из отсека оперативного дежурного вышел командир, и совсем не слышал слов, обращенных к нему.

— Русанов! Что-нибудь случилось?.. — видимо, уже не первый раз спрашивал командир. — Ну, что же вы молчите? Мы же тут все свои…

Поняв наконец, что обращаются к нему, Русанов встал и, улыбаясь, направился к Челышеву, держа письмо в вытянутой вперед руке. Вопросительно взглянув на майора, командир взял письмо и стал читать. Письмо было коротким, Устин Прокофьевич быстро пробежал по нему глазами.

Взглянув на блаженно улыбающегося Афанасия Михайловича, вновь, теперь уже с озабоченным видом, уткнулся в листок бумаги. Со второго захода Челышев понял главную его суть. Он вспомнил, что у заместителя в личном деле значится один сын, да и Русанов говорил ему об этом, когда представлялся. И, усвоив эту главную истину, он заулыбался. Весело оглядел всех и, шагнув к Русанову, радостно проговорил:

— Поздравляю! Дай я тебя расцелую и обниму, дорогой!

Он обхватил его крепко, по-мужски, в охапку и трижды поцеловал, приговаривая при этом:

— Вот молодец! Вот орел! Вот порадовал!..

Челышев отбежал на середину командного пункта и, потрясая в воздухе письмом, радостно объявил:

— Товарищи! У Афанасия Михайловича родился сын — Афанасий Афанасьевич Русанов! Как говорят, в нашем полку прибыло. Будем считать это событие нашим общим праздником…

Шумно и весело поздравляли Русанова, обнимали с шутками, а Афанасий плакал. Плакал с радостью и горячей волной благодарности к этим, не огрубевшим от войны людям.

— Комиссар, — обратился к Мельнику Челышев, — объявить по полку: у полка родился сын. Первый ребенок и первый сын за всю войну. Первый и, я уверен, не последний.

— Хорошее твое предложение, командир. В этом рождении — вера в нашу обязательную победу.

— Начальник штаба, по случаю семейного праздника — на завтра Русанова из плановой таблицы на вылеты исключить. Поставить мою фамилию.

— Товарищ командир, этого делать не положено. Очередность моя, и она должна соблюдаться…

— Товарищ Русанов, это с каких пор вы стали поучать командира?

По интонации его фразы можно было догадываться, что он хотел еще что-то сказать, но заговорил Мельник:

— Товарищи командиры! — Подождал, пока разговоры немного стихли, и продолжал: — Мне поручено было после конца рабочего дня зачитать телеграмму, подписанную командирами дивизии и корпуса на имя капитана Челышева. Мне думается, генералы не обидятся на меня, что я нарушил немного их указания. Обстановка у нас сейчас сложилась особенная. — Он аккуратно развернул телеграмму и прочитал: «Поздравляем капитана Челышева Устина Прокофьевича с присвоением очередного воинского звания майор. Желаем новых боевых успехов личному составу полка». И подписи… — Мельник подошел к Челышеву: — Ну, майор, от всего сердца поздравляю. Так держать!..

Челышев весь светился радостью. Они стояли с Русановым в обнимку, как два именинника. В землянке была общая радость.

Русанов знал, что не уснет сегодня, и потому после ужина пошел на аэродром. Сказав об этом командиру, попросил его, чтобы тот утром не торопился на КП, поспал хорошенько.

Проверив связь, изучив последние данные по линии фронта и развединформацию, он пошел подышать свежестью, посидеть у ключа… Хотелось тишины и уединения. Только оставшись наедине с собой, можно было хотя бы мыслями приблизиться к дому, к детям, к Лизе. К тому, что стало для него еще ближе и роднее. Радость должна была отстояться, успокоиться.

У родника было тихо. «И соловьев не слышно, — подумал Русанов. — Может быть, и кончился у них период любовных утех. А заботы о кормлении потомства отнимают все силы: стало не до песен».

Светлая июльская ночь под деревьями была темнее и прохладнее. Сонный воздух заштилил и не беспокоил листву берез. Луна через кроны деревьев дрожащими серебряными монетами осыпалась вниз, и они беззвучно падали на воду, не нарушая ее волнующей зеркальности.

Из глубокой задумчивости он очнулся оттого, что листочки над головой ожили, зашелестели трепетно. Посмотрел вверх: серебро луны ушло, листья казались темными на сером фоне пробуждающегося неба.

Подставляя сложенные вместе ладони под переливающуюся струю, Афанасий Михайлович плеснул несколько пригоршней ледяной воды на лицо. Долг и служба уже ждали его.

Для сына новый день. Только на фронте не все доживут его до вечера. Какая ответственность, сынок, ложится на твою жизнь! Скольких ты должен заменить…

Утро занялось фашистской артиллерийской канонадой. Вслед за огневыми налетами около семисот немецких танков, стремясь снарядом, огнеметом и гусеницей разорвать канаты окопов и траншей, двинулись вперед. Когда рассвело, на помощь танкам пришли пеленги, клинья и колонны самолетов с крестами на крыльях. Но в небе они оказались не одни — самолетов со звездами оказалось еще больше. Натужный вой авиационных моторов, носящихся друг за другом истребителей, гул полета бомбардировщиков и штурмовиков, торопливое стрекотание немецких эрликонов и советских «шваков», перестук крупнокалиберных пулеметов, захлебывающаяся в своей спешке зенитная стрельба, длинные, громоподобные раскаты серий рвущихся бомб вновь вплелись звуковой мозаикой в то затихающий, то вновь разгорающийся наземный бой.

Опять человек против человека, люди против людей. Только одни защищали свой дом, другие пытались разграбить его.

Но если на земле при неудачном стечении обстоятельств боя пехота, танки и артиллерия могли выжидать, менять позиции, отходить на исходные и запасные рубежи, проводить повторную подготовку и контрподготовку, то в воздухе все эти тактические приемы были неприемлемы. В небе воля одного бескомпромиссно и немедленно навязывалась другому. Результаты воздушных боев становились видными сразу.

Волна за волной накатывались самолеты врагов друг на друга, пронизывали на встречных курсах боевые порядки неприятельских групп, чтобы донести бомбы до наземных целей. Закручивались в гигантские клубки воздушных боев. Групповые схватки распадались на поединки, которые через некоторое время вновь перерастали в коллективную борьбу. И от боя к бою все очевиднее становилось, что воздушное сражение выигрывала авиация Воронежского фронта…

Завоевание господства в воздухе давалось нелегко. Полки истекали кровью. Все меньше оставалось самолетов. Вылет за вылетом. Бой за боем. Победы и потери. Нервное перенапряжение и неистовая жара действовали изнуряюще. Люди в полках почернели и осунулись, все реже слышались шутки.

Зарулив самолет в капонир, Осипов быстро выскочил из кабины, которая, подобно перегретой печке, излучала пропитанный бензином жар.

Посмотрев, как идет посадка, подумал, что есть несколько минут для отдыха, и решил воспользоваться уже отработанным в экипаже методом.

— Петров, душ будет?

— Будет, командир, все готово… Кравцов, давай воду.

Матвей быстро разделся, подтащил к консоли пустой черный ящик из-под стокилограммовой фугаски и стал на него. Петров влез на крыло и, приняв от механика ведро, ладонью плеснул воду вниз, на голые плечи.

— Как?

— Хорошо! Лей на макушку, только не очень торопись. — Прохладная вода обволакивала тело тонкой пленкой, приятно щекотала кожу. Матвей, крякая от удовольствия, с силой растирал ладонями лицо и грудь, чувствуя, как с перегретого тела вместе со струйками воды скатывается напряжение полета. Стряхнув остатки воды с коротко стриженных волос, закрыл глаза, постоял с минуту, наслаждаясь отдыхом, и, не вытираясь, оделся. Испаряющаяся под одеждой вода создавала ощущение холодка и утренней свежести… Всего несколько минут, и он почувствовал себя отдохнувшим.

— Спасибо, друзья! Я к командиру полка на КП. Купайте Конакова. Какие бомбы вешать — сообщу по телефону.

После доклада о вылете летчикам эскадрилий разрешили пообедать. В столовой пилоты сидели молча, безразличные к еде. Комэск по себе знал, что это первый признак нервной усталости, которая была вполне закономерной. Выпавшие младшим лейтенантам и стрелкам испытания были слишком непривычны для них и поэтому особенно тяжелы…

Убедившись, что обеда не получается, Осипов наклонился к своему заместителю и, улыбнувшись, тихонько, чтобы не слышали другие, отдал распоряжение. Лейтенант Гривцов быстро ушел, провожаемый недоуменными взглядами сидевших за эскадрильским столом.

— Он сейчас вернется. Я велел ему позвать нашего адъютанта. Он мужик здоровый — пусть за всех нас обедает. Между прочим, ведь он тоже иногда за стрелка летает, но от этого у него аппетит не страдает, и он не худеет.

Шутку приняли. Матвей это понял и по сдержанным ироническим улыбкам, и по тихим репликам.

— Вы думаете, на одном квасе долго протянете? Самолет же на воде не летает. Ему подавай бензин. Так и человек — не одной водой жив.

Прибежал запыхавшийся адъютант и подал Осипову солдатскую фляжку в брезентовом чехле.

— Давай команду, пусть щи несут! А вы, пилоты, берите ложки в руки. Сейчас каждому придется принять по две столовых ложки аппетитных капель.

Отвернул пробку. Понюхал… Из горлышка фляги противно пахло водкой.

— Только, чур, без команды не запивать и не заедать. — Поднялся и налил сидящему рядом Ртищеву в подставленную им ложку. Ртищев хлебнул и сморщился:

— Так это же водка… Теплая…

— А ты что думал, я тебя за обедом керосином холодным поить буду?

Стол дружно разразился хохотом.

— Глотай вторую. Не задерживай движение. И посиди, «посмакуй». От двух ложек не захмелеешь… Передавайте по кругу; но больше двух ложек принимать запрещаю!

Фляжка, обойдя круг, вернулась снова к Осипову. Он тоже налил себе в ложку и хлебнул противное лекарство.

— А теперь за еду!

Ел сам и радовался — ложки дробно постукивали о тарелки…

Осипов вел остатки своей эскадрильи в новый бой. В полуденном, раскаленном зноем небе «ил», нагретый солнцем, не остывал. Металл кабины и через кожаные перчатки был горячим. Только голова, защищенная зимним меховым шлемофоном, не слышала обжигающего света. Матвей опустил на глаза светофильтровые очки. Видно стало лучше — земля и самолеты приобрели конкретность, а горизонт как бы расширился. Впереди, сквозь марево перегретого воздуха, он увидел боевой порядок группы — около сорока самолетов, которая общей колонной шестерок шла на очередное задание. Все, что осталось исправного в дивизии, было сейчас в полете. Выше, в вылинявшем от пыльной сухости небе, ходили «яки» прикрытия.

Рассматривая построение истребителей, он силился представить возможный их план воздушного боя и был недоволен их малочисленностью.

«У них, наверное, тоже не густо осталось, — думал он. — Им трудно делить свои силы: своей одной дивизией прикрывать штурмовиков двух дивизий корпуса в боевых полетах и защищать наши и свои аэродромы базирования от ударов врага с воздуха».

На южной половине неба, откуда жгучий Ярило освещал землю, появились дымные мазки войны. Группы штурмовиков, идущие за головной шестеркой, начали вспухать вверх, каждая забиралась выше предыдущей, выстраивая лесенку к себе в тыл, чтобы потом эти ступеньки высоты превратить в скорость, использовать ее при догоне и маневре.

Пока впереди идущие были в более выгодном положении. В случае воздушного боя они могли обороняться сами и их защищали все идущие за ними. Матвей шел последним и мог надеяться на свой огонь и на помощь истребителей, если, конечно, «яки» вовремя обнаружат истребителей противника и успеют сманеврировать. Но у замыкающего было преимущество в борьбе с зенитной артиллерией — он лучше увидит ее огонь, что облегчит принятие решения. Глубина колонны в пять километров — минута полета — позволяла ему «спокойно» решать шараду: бить зенитную артиллерию или обходить.

Главная сложность была впереди. И начиналась она с момента расхождения шестерок по своим целям. Как будто бы и небольшой разнос точек прицеливания, но это сразу нарушало огневую связь с соседом. Принцип «по цели действуй самостоятельно» не всегда позволял после атаки группкам самолетов вновь собраться в единый кулак. Это уравнивало шансы успеха и ошибки для «головы и хвоста» колонны. Ставило перед истребителями прикрытия подчас задачи неразрешимой сложности, так как они не всегда угадывали, кто из их подопечных прежде всего будет нуждаться в помощи.

Под Орлом, где дух и сила гитлеровских летчиков уже были сломлены, тактика сосредоточенного удара по группе близких друг к другу целей под общим истребительным прикрытием оправдала себя.

Здесь же, на юге, в районе Белгорода, накал воздушных боев только пошел на убыль. Небо все чаще и на более длительный срок принадлежало советским летчикам, но еще не настолько, чтобы не ждать серьезного сопротивления. И Матвей готовился к самому трудному.

…Атака «илов» и организованный огонь врага остались позади. Матвей осмотрелся — из пикирования вышли все.

Впереди галочья стая самолетов, уходящих широким фронтом на восток, а между ними неожиданные всплески зенитной стрельбы и снующие маленькие фигурки истребителей. Расстояние и задымленный воздух смазывали четкость силуэтов, но характер полета одних и других сразу насторожили: «яки» и «илы» вели бой с «мессершмиттами».

Невдалеке пяток одиночных, идущих вразброд «илов», и над ними шестерка со скошенными, утонченными хвостами самолетов — «шмитты». По «походке» штурмовиков Матвей сразу определил: неопытные, наверное, без командира. Не знают, что делать. Чьи они?

— Конаков, за нами «яков» не видно?

— Свободных нет. Дерутся. Часть ушла с основной группой.

— Плохо, выручать новеньких надо.

Сколько мог, прибавил скорость.

— «Горбатые», я — Семьсот тринадцатый, поможем отставшим. Пристроим их к себе. Машины с задними пулеметами на фланги.

Его помощь запаздывала… Немцы попарно пошли в атаку. Новенькие — теперь Матвей в этом окончательно убедился — маневрировали, как бог на душу положит. Маневрировали, зная один принцип — «по прямой не ходи».

До атакуемых около километра — далеко.

Начал задирать нос машины вверх.

«Может, отпугнем заградительным огнем?»

— Приготовились… Всей группой огонь…

Не помогло. Атака состоялась. Один «ил», не выходя из разворота, вспыхнул и, завалившись в глубокую спираль, ударился о землю.

Взрыв… Кто?.. Кого не стало?

Немцы, увидев стрельбу сзади, видимо, решили, что вторая атака по одиночкам им может дорого стоить. Расходясь с набором высоты боевыми разворотами в разные стороны, «сто девятые» вышли на фланги группы Осипова, и он понял, что второй удар будет нанесен по его «илам».

Пока «мессеры» выполняли свой маневр, Осипов догнал «несмышленышей».

— «Горбатые», пристраивайтесь слева и слушай команды… Фланговые змейку над строем. Вперед никому не выскакивать.

— Командир, — крикнул Конаков, — пошли в атаку! Справа четыре. Давай под них.

Осипов довернулся, и немцам сразу пришлось резко увеличивать угол пикирования. Близкая земля не позволяла теперь им закончить атаку прицельной стрельбой с малой дистанции… Враги вышли из атаки вхолостую. Не стреляли.

«Удача». Но пристроившиеся самолеты из-под атаки «кинулись» вперед, обгоняя командира.

«Если выйдут вперед, потеряю управление».

— Вы куда побежали? Вперед ведущего запрещаю выходить.

Дал полные обороты мотору, чтобы самому удержаться на уровне обгоняющих.

— Отбили, командир, атаку. Все целы.

— Хорошо… Тормозим. Поменьше скорость. Доворот вправо.

Группа опять приняла необходимую стройность: клин в центре и две пары над ним в змейке…

Новая атака…

Опять рывок чужих самолетов вперед. Осипов за ними. Пулемет стрелка короткими очередями взахлеб отбивал атаку.

— «Горбатые», не выскакивать вперед, уменьшаем скорость. Конаков, у всех задние пулеметы работают?

— Работают. Фашисты не очень-то лезут на огонь. Видать, рога уже порядком обломаны.

— Обломаны? А может, и нет. Ты смотри, чтобы тебя не надели на снаряд.

…Непрерывные развороты и отвороты: вправо и влево, но больше вправо, под истребителей врага. «Броски» на скорости вперед и очередное торможение, чтобы удержать «чужаков» в повиновении. Сверху «мессершмитты», внизу стрельба и дым. Магнитная аномалия и маневры крутят компасы как хотят. Компас и маневры сбивают с толку Осипова.

«…Какой курс? Куда пропали впереди идущие самолеты? Куда лечу? Хоть бы помог кто?» — думает он.

Матвей устал от напряжения затяжного оборонительного воздушного боя и не может понять, почему они все еще находятся на территории противника. Бесконечные развороты для срыва атак противника то в одну, то в другую сторону, недостоверность показаний компаса, настороженность к неожиданностям пристроившихся к нему летчиков, постоянное наблюдение за врагом для определения возможного варианта нападения и поиск своих контрмер не оставляли ему времени и возможностей для того, чтобы сличить местность с картой. Он не знал, где сейчас находится группа, но уже чувствовал неладное. Нужно было срочно определить если не место, не район, то хотя бы правильный курс полета в нужном направлении. Выбрав свободную минутку — «мессеры» вновь занимали исходные позиции для атаки, — спросил:

— «Горбатые», кто знает, где мы? Я запутался. Курсом-то правильным идем? Наверное, к югу много уходим?

В ответ молчание… «Тоже не знают».

Новая атака… Ответные меры…

— Командир, мы же больше тебя крутимся… Не до ориентировки. Курс полета по солнцу выдерживай.

«Гривцов голос подал. Молодец заместитель. Однако и сам не знает, где мы. Надо влево. А немцы не дают. Все атаки со стороны солнца».

…Бой продолжался, но немцы его больше обозначали. Собой во имя победы рисковать не собирались… Матвей, выполняя «нужные» маневры, рассчитывал в уме азимутальное[26] положение солнца на это время дня на небосводе. Посчитал. Прикинул угол между направлением на солнце и продольной осью самолета. Ужаснулся — получалось, что он летит с ошибкой в курсе до сорока градусов. Атаки истребителей все время с одной стороны, из-под солнца, закрутили его в правую сторону. И он теперь идет вдоль линии фронта. Поэтому бьют его все время и с земли, и истребители не уходят.

«Вот шляпа. Как только до сих пор никого не сбили…»

Кончилась очередная осторожная атака врагов, и, как только они начали выход из нее вверх, Матвей повел своих летчиков в левый разворот. Немцы отстали.

…Под крылом, видимо, своя территория. «Где я? Хватит ползать у земли».

— Смотреть за воздухом!

Высота в двести метров открыла Матвею темные дали… Перед глазами — петля железной дороги. Осипову не понадобилась карта. Ему это место было памятно по сорок второму году — здесь ему пришлось тогда выползать с нейтральной полосы.

Все заметно упростилось: Северный полюс, солнце, земля, карта и самолет в голове переместились в разных направлениях и вошли в единую систему координат. Компас и его показания больше не беспокоили Осипова, хотя и были по-прежнему ложными. Жара в кабине существовала и не уменьшалась. Но капельки пота на лице и влажные перчатки были, видимо, не только от духоты, напряжение опасности и ответственности — тяжелей жары.

Местонахождение самолетов стало Матвею известно, но свой аэродром оказывался недосягаемым. В баках для этого не хватало бензина. И Осипов решил посадить группу на ближайший аэродром. Их много сейчас было создано, настоящих и ложных, действующих и запасных вдоль реки Оскол. Важно только было сесть на аэродром к штурмовикам, потому что у истребителей или бомбардировщиков могло не оказаться нужного инструмента, запасных частей и мало ли еще каких-то «необходимостей» — самолеты ведь шли с боевого задания. И если нет раненых и серьезных повреждений, если никто не поломает машину при посадке на незнакомом аэродроме, то они часа через два-три доберутся домой. Его тревожило только одно обстоятельство: они с Мельником забрали в бой последние исправные самолеты, и теперь в полку почти ничего нет, если не пригнали ожидаемые новые самолеты из тыла. Техники и инженеры с ног сбились: день и ночь ремонтируют и латают, но не успевают. Да и облетывать каждую машину после ремонта надо. На это опять подавай время и летчиков, а их, опытных, тоже свободных нет.

Осипов нашел нужный аэродром.

Бывает же так, но редко: посадка обошлась благополучно, ремонта никому не требовалось. Но радость благополучной посадки была омрачена. Осипов узнал, что с ним пришли самолеты их полка, но среди них не оказалось Мельника и его заместителя. Одного сбитого он видел сам. Мысль, кто погиб и где второй, жгла сердце.

Пока хозяева на руках раскатывали по аэродрому и маскировали прилетевших, прояснилась обстановка. Полк, на чей аэродром села группа Осипова, прилетел десять дней назад, и не один. За это время никто из них не сделал ни одного полета. Замаскировались и ждали распоряжений.

Командир полка был страшно зол на посадку «блударей» и боялся, что немецкая разведка раскроет теперь истину. Первые дни наступления фашистская авиация бомбила несколько раз аэродромы, но больше попало ложным. Отсутствие полетов и маскировка убедили немцев, что эти аэродромы — бутафория. И воздушная разведка противника потеряла к ним всякий интерес. А теперь?

— Кто такие? Почему самовольно, без разрешения сели? Кто командир?

— Я командир, старший лейтенант Осипов. Сели мы без горючего, и нам было не до разрешения. В бою я потерял ориентировку, а когда восстановил, то домой уже не на чем было идти. Дайте нам бензина, и мы сейчас же улетим.

— Чтобы снова заблудиться?

Матвея ударила по нервам обида… Резкий ответ молнией вспыхнул в мозгу. Но усилием воли он сдержал себя… Рядом стояли подчиненные ему летчики, надо было постараться сохранить спокойствие.

— Товарищ подполковник, не от хорошей жизни мы тут оказались. И дома сейчас переживают. Прошу вас, позвоните в дивизию нашу или корпус, скажите, что мы у вас и просим разрешения на вылет.

— Хорошо. Не лей слезу. Сколько надо бензина? Только не жадничай, у нас лишнего нет…

Челышев был в крайне удрученном состоянии. Из шестерки Мельника не вернулось ни одного самолета, да и сам Фрол Сергеевич не прилетел. Группа Осипова тоже пропала полностью. Истребители дрались, и их самолетов не видели.

Что-то случилось? Не может быть, чтобы всех посбивали. Не тот теперь враг. Но где они? Вопросы оставались без ответа.

«Полк небоеспособен… Летчики еще есть, нет самолетов. Ремонт к концу дня выдаст пять, ну семь самолетов. Если из тыла к вечеру не пригонят новые, завтра „сушить весла“. Как так можно?.. Эх вы, злодеи: тоже мне комиссар и комэск. Вы же не имеете права не прилетать… Ну, в крайнем случае, не приходить».

Очумевший от телефонов, прокурившийся на пять лет вперед Сергеев, оставив за своим столом оперативного, нашел командира у ключа. Челышев сидел на скамейке и сосредоточенно рассматривал, как поднимающаяся внизу вода, образуя поверхностный глянец и обтекая опущенную в нее веточку, двумя тонкими волнами-усиками перекатывалась через сруб.

— Извини, командир. Дивизия недовольна нашими потерями. Сняли с нас из-за этого на вечер готовность. Приказали: принять пополнение, скорее ремонтироваться и утром быть готовыми к боевым вылетам. Товарищ командир…

— Успокойся. Слышал я все… Вот смотрю на эти струйки от хворостинки — левая и правая одинаковы. Так и у нас с тобой сейчас: прилетят или нет, придут или нет — тоже шансы одинаковы. Но ответ нужен. Утром люди должны что-то знать, прежде чем подняться в бой.

— Думаю, найдутся. Хоть и не все, но придут или прилетят… Командир, инженеры облет просили. Все готово. Можно разрешить?

— Пусть облетывают. А где пополнение?

— Пополнение сидит на последнем промежуточном аэродроме на заправке. Скоро будут вылетать. Наверное, через час или полтора долетят. К нам идет пятнадцать самолетов.

Инженер полка, положив на стабилизатор[27] карту ремонта самолета и тыкая в нее карандашом, объяснял Маслову суть вопроса:

— Илья Иванович, вот в этом месте был перебит лонжерон[28]. Лучше было бы отправить крыло на завод, но запасных крыльев не было, и ремонт решили сделать сами. Теперь надо машину облетать.

— Раз надо, значит, надо. Я так понимаю, что лететь мне предлагаешь?

— Именно предлагаю. Приказывать не хочу. Ремонт сложный. Но я уверен. Сам полечу с тобой.

Маслов улыбнулся:

— В роли заложника?

— Не совсем так: заложники — люди невиновные. А я лицо ответственное. Мне думается, что лететь тебе совсем не обязательно.

— Не могу по-другому. И давай разговор этот прекратим. Если летишь, то испытывать будем вместе…

Дождей давно не было.

До желтизны выгоревшая на солнце трава плохо прикрывала растрескавшуюся от сухости землю. Пересохшая верхняя корочка ее под колесами самолета превращалась в мелкую пудру и ветром вращающихся винтов раздувалась за хвостами широкими пылевыми шлейфами. Поднятая в воздушное безветрие черноземная сажа неохотно оседала вниз и долго висела над летным полем, накрывая его шапкой замутненного воздуха.

Маслов сердился на ранее взлетевших летчиков, которые вновь подняли над аэродромом пыльный «туман», мешающий выруливанию. Два самолета тоже были подняты в воздух после ремонта.

Наконец, невдалеке от посадочного «т» — места начала взлета — он увидел Русанова. Капитан был в наушниках и с микрофоном в руках от маленькой переносной радиостанции.

Рядом радист, оседлав приспособление, похожее на велосипед без колес, крутил ногами педали привода генератора станции, обеспечивая ее работу. Это новшество уже успели оценить летчики и начальники. Маломощная радиостанция надежно обеспечивала полеты в районе аэродрома, не мешая экипажам разговаривать над линией фронта.

— Маслов, восток и юг заняты. Будешь работать севернее.

— Хорошо. После облета зайду на полигончик, проверю пристрелку оружия.

Наблюдая за тремя летающими самолетами, Русанов думал о не вернувшихся из последнего боевого вылета. Группы Осипова и Мельника не могли погибнуть полностью: не то уже время, чтобы сбивать целыми шестерками. Где-то сели. Если не все, то большинство.

Надо ждать. Кто-то обязательно объявится. Время прояснит многое и по Осипову, и по Мельнику…

Два «ила», закончив свои «выкрутасы» в зонах пилотирования, перешли на стрельбу, ныряя поочередно к наземной цели. Русанов видел по маневрам и огню: летчики стреляли с удовольствием. Эти ежедневные упражнения стали привычными и его не беспокоили, не вызывали новых эмоций. Мысли незаметно уплыли от дел службы к дому. Глаза наблюдали за воздухом, а перед глазами стояли дом, Лиза, сыновья. Желание увидеть своих на миг заслонило все непосредственные заботы.

…«Ил» Маслова, отпикировав положенные сотни метров, обозначил конец атаки пушечной очередью и круто взбирался снова вверх.

«Надо попросить, чтобы Лиза немедленно, в самое короткое время, сделала фото и прислала его. Почет какой. Полковой сын!.. Вместе с письмом пошлю „удостоверение“ на усыновление, хоть и не узаконенный документ „сверху“, а с печатями. Какими будут мои сыновья? Может…»

Маслов вновь устремился к земле… Пушки… Пулеметы… Начался выход из пикирования…

Русанов вздрогнул и вскочил на ноги. Взгляд его отметил что-то непривычное. Самолет Маслова дернулся и, задирая нос в небо, необычно накренился, показав голубой низ фюзеляжа. И он понял: крыло. Больше половины правого крыла заломилось вверх и оборвалось, «ил» вращало уже мотором вниз.

— Прыгай! Быстрее прыгай!.. Нет, не выпрыгнуть…

«Ил» ударило о землю…

Неожиданная боль в пояснице заставила Русанова вскрикнуть. Он плюхнулся на табурет и снова ойкнул. Резкая боль под ремнем брюк не давала встать. Он беспомощно смотрел на выброс дыма и пламени от земли вверх. Докатился до него звук удара, а за ним — взрыв…

Зазвонил телефон, стоящий на земле. С трудом нагнулся к нему:

— Русанов. Слушаю… Что случилось?

— Крыло, товарищ командир, у Маслова на выводе из пикирования сломалось… Нет, все было в пределах допустимого. И угол цифрования, и высота вывода из него, и стрельба на положенной дистанции… С кем летал, не знаю. А облетывал машину с ремонтным крылом… Нет, в таком положении ничем помочь было нельзя. Крикнул, чтобы быстрее прыгал, но он уже не мог… Раз надо, то буду здесь… Буду ждать.

Боль в спине притупилась. Разлилась вширь, разделив широким поясом тело на верх и низ.

— Радист, у тебя папиросы или махорка?

Русанов не курил, но иногда, когда ему бывало особенно тяжело, он мог закурить, совершенно не думая о том, что при этом испытывает. И сейчас у него появилась потребность в этом, как он говорил, дрянном дыме.

— Маршанская есть.

— Дай мне на козью ножку… Ни за понюх табаку комэск погиб. Уж лучше бы в бою. Там хоть оправдание какое-то есть. И не обида, а злость на врага с живыми остается…

Над Осколом показалась группа самолетов. Русанов надел наушники и заставил радиста крутить «солдат-мотор», но, кроме шороха, атмосферных помех и потрескивания искрящих щеток генератора, уши ничего не услышали.

Посмотрел в бинокль — к аэродрому подходили «илы», но если они и разговаривали между собой по радио, то, видимо, на другой волне. Он понял: прилетели не свои «пропавшие», а очередное пополнение. Новые самолеты не отозвались теплом в его груди, не принесли на своих крыльях Русанову радости. Перед глазами, разбросавшись по земле, чадил догорающий костер оборвавшихся жизней.

«Где же двенадцать своих? Сколько нас за эти годы улетело с полковых аэродромов по маршруту только в одну сторону! Сколько сегодня на „Дуге“ вместе с Масловым погибших, раненых и пропавших!»

Самолеты, поблескивая своей новизной, садились. Их широкие крылья будоражили застоявшийся воздух, и его стал обдувать ветерок с запахами свежей краски, горячего масла, едкой гари — запахами жизни и только что случившейся смерти.

Перед заходом солнца Осипов добрался к себе, но не ощутил восторга от встречи с домом. Наверное, не испытывали настоящего удовлетворения и остальные летчики.

Еще в воздухе, увидев дым и толпившихся около обломков самолета людей, он понял, что произошло несчастье…

Не верилось, что нет больше Маслова и «вредного» инженера. Несчастье с Ильей потрясло Осипова. Его разум не хотел мириться с совершившейся несправедливостью. С гибелью не на войне. К трагедии над аэродромом прибавились еще и мысли о судьбе Мельника, так как никто не знал, чей самолет был сбит у них на глазах. И когда Челышев отчитывал его за «позднее» возвращение, Матвей мыслями был очень далек от восприятия довольно оскорбительных слов. Попало за потерю ориентировки и за то, что в полку так и не получили сообщения о месте их посадки. Где-то застрял звонок на одном из многих промежуточных коммутаторов или передающих звеньев. Исчезновение без вести Мельника и двух групп самолетов, катастрофа Маслова настолько, видимо, потрясли майора Челышева, что за ними начисто исчезли и выигранный Осиповым воздушный бой, и спасение четырех молодых экипажей.

Обиды у Матвея не появилось и на командира дивизии, который по телефону резко, но и справедливо выговорил ему за допущенную оплошность:

«…Ты не имел права ошибаться в знакомом тебе районе».

Усталость, а может быть, и неосознанная, затаенная обида на начальников, которые в последнем вылете видели только его провинность, выплеснулись у Осипова наружу совершенно неожиданным образом.

После разговора с генералом, когда Матвей уже уходил к себе в эскадрилью, его окликнул мягкий, на вкрадчивых интонациях голос:

— Товарищ старший лейтенант, подождите еще минутку.

Матвей повернулся к говорившему и увидел за дальним столом сидящего в уголке землянки Ловкачева.

— А ты откуда здесь взялся? — резко спросил Матвей. — Тебе что от меня надо?

— Не тебе, а вам, — это во-первых. — Ловкачев встал. — А во-вторых, я здесь на службе. Можете меня называть «товарищ инспектор» или «товарищ капитан».

Осипов с удивлением разглядывал Ловкачева: его отутюженную новенькую гимнастерку, на которой красовались чистенькие капитанские погоны; нашивку о ранении, начищенные до блеска два ордена. И по мере того, как Ловкачев развертывал свою программу из «во-первых и во-вторых», в Матвее все больше закипало раздражение и просыпалась ненависть к этому человеку. Матвей каким-то непонятным ему зрением, боковой мыслью увидел рядом с лощеным штабистом погибшего майора Мельника, находящегося на КП Русанова в белесой от пота и стирок гимнастерке, только что погибшего Маслова.

— В-третьих, — стучал в голове голос Ловкачева, — вам надо написать объяснительную записку по поводу блудежки и пристраивания к своей эскадрилье остатков группы Мельника.

— Командиру дивизии я доложил. И писать ничего не буду. Что надо, возьмешь, товарищ будущий полковник, из боевого донесения.

— И все же придется написать. Чтобы был документ за вашей личной подписью.

— Знаете что, товарищ капитан! — Матвей говорил звенящим от напряжения голосом. — Идите вы от меня со своими писульками к …! — Осипов зло выругался и, хлопнув дверью, выскочил на воздух.

Под холодным светом луны Осипов пошел к месту падения самолета Маслова, как к могиле.

Похороны были назначены на утро. Похороны — ритуал. Тела и души комэска и инженера почти полностью испарились. Пошел к пожарищу в ночь. Потому что новый день ранним вылетом мог лишить его возможности попрощаться с ушедшими из жизни. Да и мало ли что принесет ему новый день войны. Катастрофа пахла горелой резиной, бензином, полынью, землей и еще какими-то запахами смерти и пожара. В глубокой тишине, в соседстве с исковерканным, тускло поблескивающим в лунном свете железом Матвей, сняв пилотку, молча стоял на границе пожарища. Дальше, как черная надгробная плита, была выгоревшая трава и обуглившаяся земля.

«Смерть за смертью, и так каждый день. Только и радости, что у Русанова родился сын.

Неправда, Осипов… В тебе сейчас говорит только печаль по потерянному другу. За каждую нашу утрату враг тоже расплачивается своими жизнями… Проиграл Гитлер наступление, а с ним и войну… Прошел день бед. Только, наверное, он еще не последний. Хоть бы Мельник целым вернулся…» Он вспомнил сегодняшнее свое «свидание» с их аэродромом сорок второго года, когда летел домой. На дне вечерней тени, отбрасываемой западным высоким берегом, он вновь увидел школу — общежитие, знакомую станцию на железной дороге, широкую плешину пожарища среди домов и садов.

Над старым аэродромом он посмотрел на идущие рядом с ним самолеты и удивился своему открытию: для летчиков и стрелков, летевших с ним рядом, это место просто географический объект с собственным названием, потому что личные потери и приобретения они начинали считать всего с прошлой зимы и весны сорок третьего.

Но для него с Масловым прежний аэродром — частичка личной биографии, этап в боевой истории полка. «Наверное, и без войны нередко трагично и неожиданно обрываются людские планы. Один человек, что отдельное зернышко, не всегда плодоносит: „Ваше благородие Случай“».

До его слуха донесся шорох шагов. Матвей повернулся на звук и скорее почувствовал, чем увидел, что к нему идет женщина.

— Кто тут ходит? — спросил он.

— Горохова я… По голосу — Осипов?

— Правильно, Елена Васильевна. Идите сюда. Что вы тут делаете?

— Здесь, Матвей, можно только грустить и думать. Вы на меня не обижаетесь, что я вас так назвала? Про себя я вас всех по имени зову, такая уж учительская привычка.

— Просто непривычно… Как вы тут оказались?

— Я давно пришла. Люди ушли, а я осталась. Впервые передо мной место гибели летчиков. Я здесь вижу не только могилу Маслова и Коткова, но, мне представляется, и еще многих и многих. Но тебе могу сказать, что Илья Иванович был близок мне своей судьбой. Я вспомнила здесь один с ним разговор и плакала, плакала о нем, о его погибших детях и жене. Мне Маслов чем-то напоминал мужа. Я над этим не раз думала. Может быть, со временем Илья и разбудил бы во мне женщину. Я чувствовала его внимание ко мне. Он был предупредительно вежлив. Вежлив, но не ласков. Ласка была у него спрятана в сердце. Нас тянуло друг к другу. И эти только зарождающиеся чувства привели бы, наверное, к более серьезным отношениям. Возможно, нас сближали взаимное горе, взаимные утраты. У меня не было детей, а он потерял сразу двоих — это ужасно. Невыносимо потерять даже одного. Но тут нет места арифметике. И вот я думаю, Матвей, что увидела только восход нового дня и вновь для меня ночь. Я потеряла не близкого, но дорогого для меня человека. Ну, как говорят, поплакала в жилетку, выговорилась, и сейчас мне легче…

Матвею казалось, что он стоит рядом с матерью, обремененной большим горем. И это было почти правдой — его матери от роду было всего-навсего на десяток лет больше.

…Осипов не мог спать. Его потрясла глупая случайность гибели Маслова и Коткова. Чем он больше думал о сломавшемся крыле, тем выше вырастал нравственный облик этих людей, их благородство. Он почти был уверен в том, что Илья и инженер, сомневаясь в прочности крыла, решили проверить его на большей перегрузке, чтобы в бою оно никого не могло подвести. «Если бы не было войны, не было бы битых и ломаных крыльев, не было бы погибших, не вернувшихся и пропавших».

В жестокости войны, несправедливости фашизма Матвей видел средневековую инквизицию и мракобесие. Его открытая человеческая душа, его доброе сердце страдали всегда, когда на аэродроме были раненые и убитые. Иногда ночью он плакал. Но это были слезы не жертвы, не отчаяние слабого человека, неспособного управлять собой. Мучительные спазмы не были проявлением уязвленного самолюбия — это был бунт и крик неспящей совести, совести сильного и решительного человека, который мучился тем, что им мало сделано за прошедшие дни войны, а фашистские разбойники продолжают грабить и убивать на его родной земле дорогих ему, ни в чем не повинных людей.

Опершись спиной о стену дома, Матвей одиноко сидел на темном крыльце. Ничего не видящие перед собой глаза смотрели в небо. Если бы изредка вспыхивающий огонек папиросы не освещал задумчивое лицо, то можно было бы принять его неподвижность за сон в неудобной позе. Перебирая в памяти день за днем всю войну, он не торопясь вспоминал всех лично знакомых ему погибших летчиков и при этом глубоко страдал. Его чувствительное сердце воспринимало чужую беду с пронзительной болью и отзывалось светлой радостью на самую маленькую удачу.

Калейдоскоп лиц, фамилий, отдельных атак и целых боев, самолеты в пробоинах и крови, радость побед и горечь поражений, госпитали и похороны, редкие фронтовые праздники награждений…

Усилием воли Матвей собирал роившиеся в беспорядке мысли в строгую временную последовательность, так как знал, что бессистемно нельзя вспомнить всего. Сбои в размышлениях помогали приводить в порядок гудевшие в небе самолеты, которые через равные промежутки времени проходили над ним, создавая ощущение ритма. Слышимый гул успокаивал: в небе уже вторую ночь с вечера и до утра шли свои самолеты — дальняя авиация бомбила железные дороги и войска врага. Ощущение находящейся в небе силы, несмотря на горестные раздумья, как-то бодрило, создавая уверенность.

Нелегкие, тревожные ночи раздумий не ослабляли его. Наоборот, они накапливали в нем, как в аккумуляторе, громадный заряд психической энергии, которая позволяла ему с исключительной настойчивостью и бесстрашием, не чувствуя усталости, разить врага, быть неутомимым как в первом, так и в четвертом вылете за один день.

Наплывшие из ночи облака незаметно для Осипова спрятали от него звезды, еще больше зачернили темноту. Он обратил внимание на происшедшую в природе перемену лишь тогда, когда почувствовал запах воды в воздухе, а потом и ощутил ее на приподнятом вверх лице…

Облака через невидимое мелкое сито уронили на землю не дождь, а водянистую пыльцу, от чего сверху повеяло прохладой. Идущая с неба свежесть отвлекла Матвея от прошлого, разъединила цепочку нанизывающихся друг на друга мыслей, и он, ощутив облегчение бездумья, отдался этому состоянию…

Открыв глаза, он удивился: брезжил рассвет. Волосы и гимнастерка отсырели, лицо волглое, как бы умытое, но еще не вытертое насухо полотенцем.

…Еще одна отчаянная попытка врага танковым тараном прорвать оборону окончилась неудачей. Войска фронта, опираясь на тыловую армейскую полосу, устояли и всю ночь сами готовились к контрудару, стремясь решительными действиями упредить новые намерения противника.

День занялся пасмурный. Но авиация фронта ранним утром поднялась в воздух, чтобы своими ударами подготовить предстоящую атаку. Русанов шел во главе полка, растянутого длинной колонной. Подняты были в бой все исправные самолеты. «Старых» летчиков не хватило, и пришлось взять с собой часть прилетевшего вечером пополнения. Летели в полном молчании, но приемники бортовых радиостанций до отказа были заполнены голосами чьих-то докладов, запросов и команд — впереди идущие уже начали уничтожение фашистских танков и артиллерии. Небо зависало облаками над полями разгорающегося сражения и прижимало самолеты низко к земле, лишив их свободы маневрирования по высоте. Истребителям, штурмовикам и бомбардировщикам было тесно в узком подоблачном коридоре, но поток групп не иссякал. Напряженность обстановки, плохая погода и молодые экипажи в группе породили у Русанова тревогу.

«Как молодежь справится сегодня? Облака и дым пожарищ — серьезная помеха. Оторвется кто-либо из них от строя и пропадет. Один не доберется домой…»

Размышления оборвались. Его вызывали на связь… Командный пункт командира корпуса торопливо спрашивал открытым текстом:

— Русанов, я — Гора. Ты по плану идешь? Отвечай коротко…

— Я — Русанов. По плану.

— Цель подтверждаю. Артиллерия южнее оврага. Весь боекомплект за один заход и уходи бреющим… Среди наших отдельные пары «мессеров» снуют. Смотреть самим.

«Смотреть. Разве в этой дымной мути, среди самолетов, идущих справа и слева, как кета на нерест, увидишь чужих мальков, пока они тебя не укусят? Найдешь, а стрелять нельзя — в своих попадешь…»

— Я — Гора, указания для всех: кто увидит зенитку, бить немедленно и доложить, что по своей цели не работал!

«Наверное, уже выдохлась зенитная артиллерия. Тридцать минут их мутузят. Небось стволы красные или снарядов нет…»

Русанов нашел определенные ему для удара батареи полевой артиллерии и обрушил на них огонь, бомбы, злость. Уходя домой, он больше беспокоился уже не о том, что его будет бить враг, а смотрел вверх, чтобы не попасть под чьи-нибудь бомбы.

Пожары, самолетная теснота и редкий зенитный огонь вроде остались позади. Под крылом своя земля, густо разрисованная пыльными шлейфами; по дорогам и полям батальонные и ротные колонны танков. Свои танки — десятки и сотни — шли к линии фронта.

Командир авиационного корпуса на КП, волнуясь и напрягая голос, кричал в микрофон:

— «Горбатые», смотрите, не перепутайте линию фронта! Смотреть внимательно за своими танками. Опознавание — зеленая ракета.

Генерал хотел исключить случайности, надеялся, что командиры групп не ошибутся. Беспокойство его не проходило. Опознавание не всегда летчики увидят… А где гарантия, что из двух сотен самолетов, идущих к фронту, начиненных бомбами, никто не ошибется, не перепутает своих с чужими. Танки сверху — коробки одинаковые, попробуй по раскраске их разбери. Пушка же в разные стороны вращается, может быть и назад повернута, по ней своих не определишь.

…Русанов никогда еще не видел в одном месте столько танков и мысленно представил, что произойдет через несколько десятков минут. «Если фашистская авиация не сорвет атаку, то могут быть грандиозный бой и великие последствия…»

Еще добрый десяток минут после ухода штурмовиков Челышева от линии фронта краснозвездные самолеты утюжили боевые порядки фашистских войск. Потом небо освободили, и пространство под облаками заполнилось новым воем и грохотом: артиллерия обороны начала подготовку атаки, обеспечивая развертывание танков в атакующие цепи.

…На узком поле, упирающемся с одной стороны в железнодорожную насыпь, а с другой — в речку Псел, сошлись лоб в лоб сотни танков… Лязг гусениц, орудийная встречная канонада, резкие звуки разрывов снарядов, скрежет ломающейся брони, зловонные огненно-черные костры горящих танков. Наверху гул авиационных моторов, стрекотание пушек и визг падающих бомб. Все слилось в едином, ужасающем, злобно-кровавом, громоподобном гуле сражения. Дрожала и стонала развороченная гусеницами и разрывами земля. Орали дикими голосами, истошно матерились, плакали и смеялись от ярости, страха, радости и боли. Заживо горели в танках и самолетах, гибли под железными черепахами люди.

Сцепившись в одном гигантском массиве железа, человеческих судеб и тел, танки уже не могли разойтись, люди — «ни вернуться, ни взглянуть назад».

«Тридцатьчетверки» и «исы», «тигры» и «фердинанды», легкие машины и бронетранспортеры перемешались между собой. Танковый клубок, втягивая в себя с дорог все новые и новые силы, смердя дымом и кровью, жил своей страшной жизнью пока на одном месте… Стороны надеялись на победу.

Самолеты и со звездами, и с крестами на крыльях оказались над танковым муравейником бессильными — летчики не могли разобраться, кто есть кто. Казалось бы, из безвыходного положения воздушные разведчики нашли выход — они увидели дороги, идущие к полю танкового сражения, и догадались, что результат контрудара танковой армии зависит от притока свежих сил к врагу с юга. По их предложениям, на основе добытых ими разведывательных данных штурмовики сосредоточили свои усилия на районе, из которого враг черпал новые силы. Но понимание этой истины недолго было односторонним достоянием. Командование группы армий «Юг» поняло, что только тот, кто перережет дорожные артерии, может рассчитывать на успех. Теперь уже не дерущиеся танки, а боеприпасы, бензин и резервы на дорогах стали главными объектами для авиации.

Несмотря на сложную погоду, воздушные бои вспыхнули с новой силой. Бои шли за право быть хозяином неба. И вскоре фашистская авиация уступила. Истребители Воронежского фронта воздушными заслонами «перегородили» небесные пути на север самолетам с крестами на крыльях, изолировали танковое сражение и свои коммуникации от воздействия вражеской авиации. Штурмовики и бомбардировщики сосредоточили свои силы на фашистских тылах. Для врага дороги сделались труднопроходимыми днем. Ночи же были короткими.

Мельник, похоронив в братской могиле у линии фронта стрелка, вернулся в полк. Потери полка за его отсутствие не позволили ему ощутить радость встречи с товарищами. Среди стольких несчастий его собственные «синяки», полученные им при вынужденной посадке, и объяснение в дивизии потеряли для него всякое значение. Общие успехи оборонительного сражения на земле не облегчали боль утрат, которая иссушила кожу на его скуластом лице, прорезала ее новыми морщинами в углах губ и вокруг глаз, то иногда лихорадочно загорающихся от внутреннего напряжения, то уходящих в себя в глубокой задумчивости.

С личным Фрол Сергеевич справился быстро. И опять заботы о готовности людей к боям, анализ результатов вылетов, получение и подготовка пополнения, ремонт самолетов, представление к наградам и письма родителям погибших захватили все его время и думы без остатка. Партийная работа, как и жизнь в ее многогранных проявлениях, не могла ограничиваться догматом инструкций и определенным временем. Успех в бою — радость, смысл и содержание их работы. Но разве он мог смириться с тем, что из последнего пополнения погибло два экипажа, даже не успев встать на партийный и комсомольский учет. И если бы не их оставшиеся документы, то долго бы пришлось выяснять личности погибших. Людей послали сразу в бой из-за острой необходимости. Но это не умаляло вины секретаря парткома и его личной вины как воспитателя и руководителя.

Челышев был очень обеспокоен действиями молодых летчиков из группы Мельника. В их ошибочных поступках он видел свою вину: «Не рассказал, не показал, не научил». Никто и никогда не может гарантировать, что ведущего не собьют. А получилось еще хуже: комиссара подбили и сбили заместителя. Может, у него перед атакой истребителей уже был поврежден самолет или самого ранили, поэтому он, оставшись командиром, и не управлял «илами». «У семи нянек» дети остались без присмотру: от впереди идущей группы оторвались, а сами не знали, что делать. Если бы не шел замыкающим Осипов, быть еще большей беде.

Возникшую ситуацию они не раз обсуждали с Мельником после его возвращения в полк. В попытке бегства от «мессеров», в желании выскочить вперед ведущего из-под атаки они не видели у молодежи полного стремления прикрыться чужой спиной.

Для того чтобы струсить и воспользоваться подлостью для собственного спасения, нужно было, прежде всего, понимать бой, знать, где и когда опасен враг. Без знания динамики боя, без определенного опыта нельзя прикинуться непонимающим или неумеющим дурачком. В поведении оставшихся без командиров летчиков скорее всего можно было усмотреть растерянность — они не знали, как им защищаться. В них ожил присущий всему живому инстинкт самосохранения, который требовал уходить подальше от опасности и «командовал» рукой, дающей обороты мотору, — скорость уводила от «смерти». Растерянность и паническое состояние их на первых порах привели к «неподчинению» Осипову.

И чем больше командир и замполит думали о происшедшем и анализировали потери полка, тем яснее им виделась недостаточная подготовка прибывающей молодежи. Особенно плохо было с воздушными стрелками: пополнение ими шло от случая к случаю. И чтобы как-то ликвидировать их недостачу, приходилось в спешном порядке готовить для этого оружейников, на место которых опять-таки нужны были люди. Обстановка требовала срочных мер, и Челышев решил создать у себя полковую школу, а для ее комплектования воспользоваться незаконным методом: самому набрать добровольцев из какого-нибудь маршевого батальона, направляемого к фронту…

Вокзал в Валуйках жил в напряженном прифронтовом ритме. Для каких-то составов это была последняя станция в движении на запад и первая перед обратным путешествием в тыл. Для других — очередная, может быть, даже не названная остановка. Поезда, состоящие из теплушек и платформ, разгружались и загружались, приходили, уходили и проходили.

Лейтенант Цибуля, человек покладистый и общительный, выполняя деликатные поручения командира полка по «подбору кадров», постучался в дверь с табличкой «Военный комендант» и, услышав негромкое «да-да», решительно шагнул навстречу воле случая.

— Товарищ майор! Докладывает лейтенант Цибуля. У меня письмо от командира полка до вас!

Немолодой, начавший седеть офицер вопросительно посмотрел на стоящего перед ним летчика. Не торопясь, взял бумагу из протянутой руки.

— Товарищ майор, я зараз волнуюсь.

— Волнуетесь? — Он понял, что «для вас», «до вас» летчику одинаково, он украинец. — Если так, то пакет, видимо, лично вас касается?

— Не только меня, — всего нашего полка.

— Вот как! Интересно…

Майор отдал Цибуле удостоверение личности. Показав ему жестом на стул и, устроившись за столом, занялся пакетом.

Цибуля был доволен. Первый этап он выиграл. Однако чтение затягивалось, и от этого росло в нем напряжение, появилось беспокойство от мысли, что вдруг майор что-нибудь не так поймет, не как им надо, и тогда будет трудно с ним разговаривать. Скажет «нет» и отрежет. Он тут привык принимать решения и ни перед кем не отчитываться. К власти ведь тоже привыкают…

Майор начал читать письмо в третий раз, и это немного успокоило Цибулю. «Снова стал читать, значит, не хочет просто отказать. Думает, а это уже неплохо. Могут появиться положительные шансы если не у него, то где-то в другом месте, и может быть, он сам их и подскажет…»

— Интересную задачку предложил мне решить ваш командир. Только ведь это безобразие с его стороны. Мне он предлагает превышение полномочий. Он хочет нарушить установленный порядок получения пополнения. Но первым, если не преступником, то нарушителем буду я.

— Товарищ майор! Мне неведомы ваши законы и полномочия, но положение у нас безвыходное. Людей нет. Летаем самоуком. Оружейники сами самолеты готовят на вылет и сами летают за стрелков. Устали, с ног валятся, а польза от них и в воздухе не очень какая выходит…

— Это почему же? Оружие знает, значит, стрелять умеет.

— Дело не только в оружии. Их учить воздушному бою надо, тактике, маневру. А до этого руки не доходят. Получается по пословице: «Скупой дважды платит, а лежачий два раза робит». Только рассчитываемся кровью и сбитыми самолетами, которые снова надо на заводе делать.

— Ну ладно, лейтенант! Хорошо просишь, от сердца твой разговор идет. Какие тебе больше специалисты подойдут?

— Пулеметчики, и лучше, чтобы уже воевавшие. Кто смерть видел и снова на фронт идет — не испугается.

— Пусть будет по-вашему. Пойдем к формирователям маршевых команд. Дам им разрешение на выбор тебе двадцати человек. Правда, придется посидеть. Ведь их тоже, пулеметчиков-то, да еще желающих в авиацию, не сразу найдешь… Агитировать сам будешь, только не очень громко. Беседуй тихонько с двумя, пятью человеками, чтобы не афишировать дело.

…Цибуля охрип и обалдел от многократно повторяемых одних и тех же фраз, но дело вперед продвигалось медленно. День заканчивался. Надежд на выполнение поручения оставалось все меньше.

Согласившихся ехать с ним в полк набралось пока только семь человек. Поэтому, получив для беседы новых людей, он сейчас хотел во что бы то ни стало их убедить.

— Товарищи, я адъютант, по-пехотному — начальник штаба эскадрильи из штурмового авиационного полка. Нам очень нужны пулеметчики для того, чтобы научить их летать воздушными стрелками. Вы пулеметчики?..

— Пулеметчики. Бондарь и я, Кузовков, со станкового «максима», а остальные ручники — с «дегтярева».

Отвечал высокого роста сержант. По взглядам и поведению собравшихся Цибуля сразу понял, что это не случайно. Сержант у этих шести человек, видимо, был не просто старшим по званию, но и признанным ими руководителем.

— Очень хорошо. Как раз такие специалисты нам и нужны.

— Какие из нас, пехтуры, летчики! Мы привыкли больше на своих двоих да на животе. До сих пор пятки и коленки саднеют.

Засмеялись дружелюбно, с гордостью за себя и свою пехоту. Засмеялся и агитатор от летчиков.

— Ну а теперь вам предлагают воевать в авиации. Небось, когда «илы» фашистов штурмуют, на душе-то веселее становится, уверенность прибавляется, да и немцев битых больше оказывается.

— Мы еще в госпитале собрались своей группой и решили проситься в один пулеметный взвод. А теперь надо думать. Конечно, когда свои летают, нам на земле легче. Но непривычно это — с земли в небо. Нас всех весной под Чугуевом поранило. Мне, например, по ногам попало. Пролежал я целую ночь в воронке. К утру не мог пошевелить ни ногами, ни руками. Ночью подморозило, и все на мне обмундирование в ледышку превратилось. Когда санитары подобрали, оказалось, ноги обморозились от пальцев и до того места, откуда растут. Вылечили. Ходить и бегать могу, ползать еще привычку не потерял. А в воздухе? Если ранят, в окопе не отлежишься. Санитар не появится со своими премудростями. Насмотрелись мы на эти ваши бои, аж иногда в животе колики. Кругом голый, спрятаться негде. Если ранили и «шарики» в разные стороны разбежались, то «прощайте, дорогие родители». Самолет подбили — тоже несладко.

— Ну, волков бояться — в лес не ходить. Убить и ранить на войне могут и в пехоте, и в авиации. Я не думаю, что вы ребята из трусливых. Но у нас лучше: слетал и, если живой и целый остался, пошел в столовую, пообедал за столом, на скатерти, если до ночи дожил, выспался на постели. Утром чайку попил и снова на войну. Вспомните, сколько раз вы на фронте во время боев досыта поели, в тепле на постели спали, а в бане мылись? Вот на тебе, сержант, штаны и гимнастерка как на вешалке, да и другие не очень-то с животами. А у нас на авиационных харчах подкормим, обучим, и будете вы воздушной пехотой.

— Вы, лейтенант, пряниками нас не заманивайте… Придем в полк, а потом окажется, что мы не подошли там по вашим нормам. Тогда куда? Один или два у вас, а остальным пинка в мягкое место. Как же тогда наше товарищество?

— Если кто летать не сможет, все равно у нас останется. Обучим и на земле нести службу: готовить бомбы, пушки и пулеметы к вылету. Так что давайте соглашайтесь — со всех сторон вам лучше у нас будет, чем в неизвестном еще пулеметном взводе.

— Как, будущие гвардейцы? Все понятно? — Сержант посмотрел на своих товарищей. — Выйдем, поговорим. Подождите нас несколько минут.

Пулеметчики ушли. Цибуля остался в комнатке один. Сержант ему понравился. Сомнения были, но была и надежда на то, что он их, точнее Кузовкова, убедил. Поедут с ним ребята.

И ребята поехали…

Три дня ожесточенного танкового побоища не дали на земле ни одной из сторон заметного преимущества. Противникам не удалось достичь намеченных ими целей. Огромные потери и длительное нечеловеческое напряжение подорвали силы втянутых в сражение войск. Враги перешли к обороне.

Спало напряжение и в воздухе. Фашистские эскадры понесли большой урон и уступили господство в воздухе советским летчикам. Превосходство в Пятом океане было добыто кровопролитными воздушными боями и смертельными схватками с зенитной артиллерией противника. Люди в авиационных частях устали. Если бы знать, что хочет предпринять противник, то можно было бы рассчитать и спланировать отдых и ремонт, прием пополнения и его учебу. Но командиру полка никто таких сведений дать не мог, и он должен был рассчитывать только на свою интуицию и расторопность. Не давали не потому, что старшие ничего не знали, не предполагали. Они многое видели и знали, рассчитывали и планировали. Но, по законам сохранения своих намерений в тайне, более высокие инстанции не могли сообщить в полк интересующие его сведения.

Челышев уловил смену обстановки. Он понял, что на земле наступил какой-то перерыв в решающем противоборстве. Если не равновесие сил, то выжидание или спешное подтягивание к району сражения новых войск. Как и многим в его служебном положении, ему не была видна длительность такой передышки, но он сразу решил воспользоваться относительным «затишьем» для учебы.

День учебы на фронте — находка, дорогой праздник, продляющий жизнь и делающий людей сильнее. Надо было в спешном порядке дать тренировку молодым летчикам. Полетать с вновь набранными воздушными стрелками. Определить их в эскадрильи и экипажи, дать поработать с пулеметом, пострелять по мишени сначала на земле, а потом и с воздуха. У него не затушевывался в памяти печальный случай с пилотами из группы Мельника, неумение их противопоставить нападающим фашистским истребителям свою волю, огонь и маневр, неумение вести активную оборону. Теория воздушного боя «ила» с истребителем после того позорного случая неоднократно изучалась с помощью расчетов и макетов, но он чувствовал, что молодежь все же скептически относится к его доказательствам. Нужен был убедительный пример, показ возможностей в натуре.

Устин Прокофьевич был очень доволен тем, что ему удалось заполучить пару «яков» к себе на аэродром. Теперь он мог провести учебный бой штурмовика с истребителем и показать молодежи, что «не так страшен черт, как его малюют».

Было трудно выпросить истребителей, но, оказывается, еще сложнее организовать показ «боя».

Его участники — старшие лейтенанты Осипов и Корнев — горячились и настаивали на полной свободе действий. Челышев понимал, что у командиров эскадрилий разгораются споры не только от стремления показать свой самолет с лучшей стороны, но и из честолюбивых мотивов — желания доказать друг другу и тем, кто будет смотреть, что Осипов есть Осипов, а Корнев тоже не лыком шит. И когда Челышев убедился, что без приказа он с ними ни до чего не договорится, ему пришлось тихонько, но твердо стукнуть кулаком по столу:

— Хватит, петухи! Мне ваш престиж не нужен. И никому он не нужен. Если будете партизанить, кто-нибудь окажется в земле. Повторяю, Корневу надо показать наиболее распространенные, типичные атаки «мессеров» по «илу» снизу, сверху, сбоку, Осипову — способы маневра, обеспечивающие срыв прицельного огня, и варианты использования хвостового и лобового оружия. Мы сейчас не можем играть в неожиданность. Этот элемент не проигрывается. Вы можете использовать предельные возможности своего самолета, но очередность показа тактических элементов определите. Будете о своих планах и действиях докладывать по радио, чтобы обучаемые могли думать за обе стороны. Закончите бой парным виражом, чтобы показать, что «ил» разворачивается с меньшим радиусом. Все поняли?

— Поняли, — ответил за обоих Корнев. — Подрезали вы нам крылья. Мы же хотели провести настоящий свободный бой.

— Мало ли что вы хотели. То, что вы задумали, была бы не учеба, а воздушное хулиганство и держание себя за одно место. Запомните: учеба, даже самая боевая, должна быть в меру безопасной… Осипов, тебе надо будет так строить свой полет, чтобы с аэродрома было видно. Имейте в виду, что земля круглая, но с буграми. Родная мать она нам, но ударить может до смерти!

Аэродром превратился в зрительный зал, а небо в большую сцену… Самолеты набирали высоту. Рядом с неторопливым «илом» то с одной, то с другой стороны с веселой легкостью ходила пара «яков». Летчики в воздухе и на земле у динамиков радиостанции молчали. Тишину напряженного ожидания разрядил Челышев:

— Товарищи летчики, особенно стрелки, обратите внимание вот на что. Истребитель опасен, только когда прицелится и выйдет на дистанцию действительного огня, а это не больше четырехсот, двухсот метров. Наша задача обороны состоит в том, чтобы сорвать прицеливание и огонь. Для этого у нас в руках маневр и оружие. Рано начнете маневрировать, враг имеет возможность принять контрмеры. Будете стрелять впопыхах, опытный враг сразу учует вашу слабинку и боязнь. Пойдет в атаку смелее. Запомнить надо на всю жизнь: если не сам атакуешь, то первая задача — выйти из-под удара, вторая — самому атаковать. Каким оружием — передними пушками или задним пулеметом — все зависит от обстановки.

В динамике послышался щелчок.

— Корнев, я готов. Разворачиваюсь на аэродром. Давай атаки снизу.

— Хорошо, Матвей. Триста пятнадцатому набрать две с половиной тысячи и смотреть за воздухом.

Один истребитель, оставив своих «попутчиков» ниже себя, пошел дальше в синеву неба, чтобы оттуда обезопасить учебу, исключить эту самую «неожиданность», которую отказался экспериментировать Челышев.

Через мгновение «як» Корнева, сверкнув голубым низом крыльев и фюзеляжа, опрокинулся на крыло и пошел к земле, чтобы занять исходное положение для атаки. Потом снизу кинулся вверх к «илу».

— Матвей, начали.

— Вижу, давай смелее.

Отвечая, Осипов шел еще по прямой, а затем резко положил машину боком к атакующему и пошел верхом на него. Перегрузка, видимо, основательно давила на плечи, мешала говорить, и до учеников радио донесло уже измененный его хрипловатый голос:

— Ну что, в прицеле?

— Нет, все время уходишь… Мне уже больше за тобой тянуться нельзя. Предел, по скорости выхожу из атаки.

Корнев прекратил крутой разворот на горке, и «як», как бы получив толчок в спину, рывком поднялся выше «ила». Летчик, набирая высоту, повернул его спиной к земле, чтобы не потерять из виду «противника». Превратив весь запас энергии в высоту, истребитель теперь устремился вниз.

— Атакую сверху…

Над аэродромом, надсадно ревя моторами, метались два самолета, чем-то отдаленно напоминая кобчика и ласточку. В репродукторах звучали хриплые, «простуженные» напряжением и перегрузками, отрывистые слова и короткие фразы, позволяющие понять земле, о чем думают сейчас «воюющие» для учебы два командира эскадрилий.

Челышев, чуть побледневший от внутренней собранности и ответственности, смотрел «бой» стоя. И как только передатчики «дерущихся» замолкали, он сразу нажимал кнопку микрофона и говорил в эфир только одно слово:

— Спокойно! Спокойно!..

Ему казалось, что бой идет уже целую вечность, и он начал от этого ощущения уставать, как будто бы на него все это время наваливались сотни килограммов ускорений, выжимали из него пот и мешали свободно дышать.

…«Як» вновь силой инерции забросило в небо выше «ила». Корнев намеревался еще раз атаковать сверху, но Осипов энергично развернулся под него и полностью сорвал замысел «врага» по бою.

— Хватит, дорогой! — Матвей, не отпуская кнопки передатчика, весело смеялся. — Давай убегай теперь от меня и начинай снова, только издалека.

— Молодец! Ух ты и хитрюга, чертов «горбыль»!

Вмешался Челышев:

— Вертелись больше двенадцати минут. Потом поговорите. Давайте совместный вираж и на посадку… — Только теперь он посмотрел, что делалось на земле. Все его летчики и стрелки на ногах. Огляделся по сторонам. На стоянках никто не работал. Весь технический состав тоже на ногах, задрав головы вверх, каждый стоял там, где его застал момент начала «боя». Страстная неистовость, зрелищная стремительность «боя» вызвали столько эмоций, что усидеть на земле оказалось невозможным, отвлечься другим делом или пустым разговором — кощунством. Даже сейчас, когда маленький и большой самолеты выписывали в небе кольцо, никто не отрывался от наблюдения за исходом соревнования.

…Мотор «ила» уже не выл, а зло рычал на полном форсаже, выбрасывая из себя дымящийся копотью выхлоп. Самолет не летел, а плашмя, всем животом и крыльями как бы опирался о воздух, все больше забрасывая мотор себе за спину. И упорство его было вознаграждено — «як» не удержался с ним в паре и начал уходить от него в сторону, все больше обгоняя разъяренного штурмовика. Прошло еще пять секунд, и даже неспециалисту стало видно с полной отчетливостью, что если сейчас Осипову уменьшить крутизну разворота, то его большим радиусом вынесет под хвост истребителя. После этого можно даже без прицеливания нажимать на пушечные гашетки, и верующие обязаны будут поставить свечку в память об убиенном.

Челышев совершенно был разбит напряжением и этим «проклятым» виражом. Все было сделано, наверное, выше всех полученных в КБ[29] расчетов. «Вираж на грани самоубийства. Еще совсем маленькое „чуть“, и ты уже не победитель, а покойник».

— Хватит виражить. Конец. На посадку… Летчики! Чтобы сделать такой вираж, надо очень много поработать. Знать, уметь и чувствовать машину своей задницей. В этом положении одно неверное движение, совсем незаметный перебор перегрузки, и вираж окажется выше возможностей самолета. Протест насилию — штопор, а вместе с ним и земля.

Самолеты садились… Наблюдавшие бой почувствовали облегчение, тяжесть напряжения спала. Гордость за Осипова, за «илюху», за хороший бой раскрыла губы в улыбки, нашла хорошие слова и задористые шутки. «Класс» превратился в шумную ярмарку, на которой все говорили одновременно, спешили поделиться своими впечатлениями и наблюдениями, высказать свою возросшую моральную уверенность, укрепившуюся в себе силу.

Подошли Осипов и Корнев.

— Что скажете, товарищи соколы? — спросил Челышев.

— Товарищ командир! Спина у меня мокрая. Сколько раз в прицеле я был, пусть Корнев скажет. Только по совести, как договаривались.

— Зачем врать. Матвей — молодец. Я сделал, наверное, атак пятнадцать, а в прицеле «ил» был на хорошую очередь раза три. В реальном бою мог еще и не попасть.

— У меня истребитель был на выстреле по-настоящему один раз. Все же тебе легче крутиться. Так и в бою: чаще всего «шмиттов» штурмовики сбивают на их проскакивании после атаки вперед «ила». Стрелок на маневрах, которые я вытворял, почти не мог стрелять. Пулемет из рук перегрузкой вырывает.

— Спасибо, молодцы. Напряженный и поучительный бой показали. Только я устал от ваших выкрутасов. Очень все натянуто было до самого, что «дальше никак нельзя»… А в общем-то, правильно, драться так драться уж так, чтобы не было боевых «ничьих».

Подернутое дымкой утро Осипов и Борубай встретили в полете.

На плечах у ведомого Матвея топорщились не обмятые еще парашютными лямками новые лейтенантские погоны. Борубай был торжественно подтянут, празднично настроен: человек, прошедший через огонь, вез новое свое отличие к месту его боевого крещения и хотел это совершить как можно лучше…

Низкое солнце меняло свою медную рубашку на ярко-желтую и пока не слепило глаза летчикам. Его лучи, освещая крыши хат и кроны деревьев, расчертили землю длинными синими тенями, оставляя в оврагах и балках еще голубой полумрак ушедшей ночи.

Линия фронта встретила пару «илов» и восьмерку «яков» из сопровождения заградительным огнем… Начался «рабочий день». Немцы не хотели пускать к себе посторонних наблюдателей и поэтому не жалели снарядов, а летчики не хотели с этим соглашаться.

Матвей летел вдоль линии фронта и не торопился идти в огонь. Ему было безразлично, где прорваться на чужую территорию, так как целью для него в этом полете была вся восточная часть фашистского клина, вбитого в оборону. Надо было осмотреть дороги, леса и занятую врагом территорию, чтобы как-то в общем плане представить намерения фашистского командования на ближайшие дни.

Вытягивая разрывы на себя, Осипов изучал огневые возможности врага и разгонял все большую скорость. И когда зенитчикам надоело ставить бесполезный забор из разрывов, «илы» круто развернулись на юг и, набирая высоту, проскочили через линию фронта. Немцы всполошились, но было уже поздно. Пристрелянные сектора остались позади.

Матвей осмотрелся: внизу, обезображенная черными полями пожарищ и оспинами воронок, земля недавних боев. Небо около самолетов неожиданно то в одном, то в другом месте покрывалось грязными клубками зенитных разрывов. Враги не могли поставить сплошные огневые завесы, поэтому вели огонь на поражение, стараясь теперь уже не преградить путь, а сбить прорвавшиеся самолеты. Маневрируя от разрывов, Осипов увидел выше себя еще десятку «лавочкиных». И даже в огне его сердце радостью отозвалось на заботу командира корпуса, который, посылая его на просмотр сотен километров дорог, нашел все же возможность уже за линией фронта усилить охрану. Жаль только, что эти истребители оказались из другого корпуса и радиостанции их были настроены на другую волну. Поговорить с ними Матвею не удалось.

«Илы», «яки» и «лавочкины», небо в хлопьях огня жили своей автономной жизнью. Просыпающаяся природа была еще в утренней дреме. Но воздух уже пришел в легкое движение и изогнул пыльные хвосты войсковых колонн. Войска врага торопились спрятаться в местах своего дневного назначения. Матвей по накату дорог, по хвостам не успевшей осесть пыли, по дымам из лесов, вспышкам, выстрелам солнечных зайчиков от стекол машин видел напряженную жизнь, дымящиеся полевые кухни, маскирующиеся войска.

И чтобы скрыть от него жизнь войскового тыла, воздух сейчас сотрясали стрельбой десятки пушек и разрывы снарядов, а пространство выше их полета заняли несколько пар «мессершмиттов». Зенитчики и истребители обязаны были сохранить тайну замысла своего командования. Зенитчики и Осипов с Борубаем были заняты каждый своим делом: первые стреляли, вторые маневрировали и смотрели. Фашистские истребители, находясь в меньшинстве, пока не решались начинать бой. Но так долго не могло продолжаться. К ним обязательно должно было прийти подкрепление, и тогда обстановка быстро усложнится.

Чем больше Осипов смотрел на землю, тем яснее ему виделась общая картина: немцы «перепутали» нахождение линии фронта. Вместо того чтобы продвигать резервы на север, их колонны настойчиво уходили на Белгород, на юг.

Сосредоточенность Матвея нарушило радио. Он узнал голос командира полка истребителей подполковника Меркулова:

— Семьсот тринадцатый, тебе не надоело еще лазить по кустам и искать сделанный для тебя снаряд?

— Надоело, Двести десятый. Только ведь надо. Потерпи. Еще посмотрим немного.

Чтобы не ошибиться и не выглядеть только разведчиком, он решил быть и охотником — бомбить и штурмовать обнаруживаемые им войска. Только пикируя на них до малой высоты, можно было еще раз убедиться, что ты не путаешь сторону движения. Его теперь уже не очень интересовали леса. Из лесов танки и автомобили могли идти в любую сторону. А вот двигающиеся — это уже плановость, выполнение какого-то замысла. Если не демонстрация, не ложное передвижение, то это отход. Каждое новое пикирование на очередную колонну все больше убеждало его: войска идут на юг, уходят из сделанного ими же самими мешка.

— Семьсот тринадцатый, я — Двести десятый, тебе пора уходить. «Лавочкиных» уже нет, остались драться… Давай влево, пошли на восток, а то подойдут новые фрицы и нас отсюда не отпустят…

— Пошли, мы уже все сделали. Разворот на солнце.

— Давай к земле. Я четверкой остаюсь наверху, а Гарик с тобой низом пойдет… «Маленькие», потянулись вверх. Смотреть за Гариком.

Осипов решил помочь командиру полка. Зная его горячий характер и «драчливость», хотел исподволь подсказать ему, чтобы тот не ввязывался в бой.

— Двести десятый, если «гансы» появятся, ты с ними не связывайся. Уходи. Дело-то сделано.

— Уйдем, если разрешат и если ума хватит!

Но следующее слово уже было другим. У Меркулова исчезли нотки иронической насмешливости и спокойной неторопливости.

— Шестерка «худых»[30] сверху. На нас падают. Разворот веером… Гарик, одну пару поставь выше себя. А мы этих придержим.

Матвей понял, что у него за хвостом началась новая схватка. Прибавил, сколько мог, скорости, прижал самолеты к земле. Торопясь домой, он прятал самолет в земной разнообразности красок, управляя машиной, смотрел кругом настороженно. Незаметно в голове зародилась раздвоенность мысли, а на сердце противоречивость чувств… Мозг подводил уже итоги полета и считал, что все удалось хорошо, а добытые сведения принесут большую пользу. Однако этот вывод столкнулся с неудовлетворенностью и, может быть, даже собственными осуждениями.

«А на каком основании ты успех приписываешь только себе? Ведь ты даже не знаешь ребят на „лавочкиных“, которые были вместе с тобой и молча взяли врага на себя. Они, наверное, еще дерутся. Все ли домой придут? Меркулов остался вчетвером против шести. Чем у него бой кончится?..» Сердце радовалось успеху и тревожилось за судьбу оставшихся боем прикрывать его жизнь.

Легко в книжке читать: «Каждый солдат должен знать свой маневр». Но когда твой маневр, твоя безопасность, а может быть, и жизнь закрывается грудью товарищей по оружию, то всегда хочется поменяться с ними и местами, и ролями. Эта неписаная солдатская этика, этика благородной души советского человека много раз выручала не только Матвея, но и других, идущих через войну солдат Красной Армии всех рангов и национальностей.

На войне в любом бою тяжело. Любой бой, даже самый победный, может стать для кого-то последним в его жизни. Особенно тяжел бой при вынужденной обороне. И обороняешься-то только потому, что враг в данный момент сильнее тебя. Не ты, а он диктует тебе свои условия. И, несмотря на это, красногвардейцы революции, красноармейцы и партизаны гражданской и этой — народной — всегда считали за честь быть в арьергарде, прикрыть отход своих товарищей на новый рубеж. Оставаясь в окопе, у переправы на верную смерть, они благодарили командиров за оказанное им доверие. И если случалось, что, выполнив задачу, кто-то все же оставался живым, то сам себя он никогда не считал героем. Товарищи в этом подвиге или самопожертвовании видели обычное и естественное выполнение службы и долга, а начальники не всегда с необходимой настойчивостью беспокоились о наградах.

…«Илы» вышли на свою территорию. Осипов еще раз осмотрелся кругом… Как будто бы все шло хорошо. Врагов в воздухе не видно.

— Гарик, мы дальше одни дойдем. Если есть горючее, иди к Двести десятому. Помоги там.

В ответ радостное:

— Спасибо, Семьсот тринадцатый! Мы назад!

«Яки» лихим боевым разворотом растаяли в синеве неба. Пошли обратно в огонь защищать не свои, а другие человеческие судьбы…

Истребители ушли. Место у командира справа освободилось, и Борубай занял его. Ведущему самолету стало безопасней. Между солнцем, возможным врагом, прячущимся в его лучах, и Осиповым теперь появилось препятствие из воли, разума и тела его подчиненного. Ведомого, товарища и друга, человека, считающего, что его предназначение состоит в том, чтобы принять удар на себя. Тень от низко идущей командирской машины стремительно неслась по земле. И Борубаю казалось, что это не тень от «ила», а тень беркута, летящего над степью вслед убегающей лисице.

«Раз нельзя передавать данные разведки по радио, надо обязательно дойти до дому, — думал Борубай. — Увиденное нами никак не должно пропасть. Сейчас командирская память — наша драгоценность».

Удовлетворение от сделанной работы, ощущение радости жизни переполнили душевную чашу. Охотник запел про то, как они высмотрели врага, хорошо стреляли и несут на крыльях добрые вести.

В штабах Воздушной армии фронта одновременно получили результаты наблюдений не менее десятка воздушных разведчиков. Донесения дополняли и перепроверяли друг друга.

Сведения о противнике, доложенные разведчиками, оказались идентичными.

Враг уходил. Сила переломила силу.

Летчики первыми увидели признаки победы, радовались ей. Пехота и танки, не ощутив еще ослабления врага к сопротивлению, сомневались.

Как только командование убедило себя в том, что фашистские войска начали отход, перед ним сразу возникли новые и не менее сложные задачи. Что делать?.. Дать отойти противнику на намеченные им самим рубежи бескровно или приложить максимум энергии дли того, чтобы сорвать плановый отход и этим облегчать себе решение задач в будущем?

Отступление врага у всех командных инстанций, оставшихся в строю с первых дней войны, восстановило в памяти картины сорок первого и сорок второго годов. Их собственные бои, сражения и так называемые отходы на «заранее подготовленные рубежи». И этот кровью оплаченный опыт позволил им быстро принять единственно правильное решение. Сорвать плановый отход, не давать врагу закрепляться на выгодных рубежах и нанести максимально возможные потери.

Но и командование группы армий «Юг» понимало, что если оно не сможет осуществить планомерный отвод войск, если прикрывающие отступление части будут смяты, то это приведет к тяжелейшим последствиями, итог которых трудно будет заранее предусмотреть.

Немцы отходили. Ведя тяжелые арьергардные бои, дивизии еще не успели полностью осознать свершившегося события: они потерпели поражение. Сила переломила силу. Цепляясь за чужие им бугры и овраги, леса и поля, деревья и речушки, они еще надеялись на фюрера, который «может и должен» их спасти, что обязательно свершится чудо, которое обещал Геббельс.

И опять враги сходились врукопашную, в танковых контратаках, в воздушных боях. Каждый старался сейчас создать себе благоприятные условия для будущего.

Контрудар танковой армии Воронежского фронта совпал по времени с началом контрнаступления войск Центрального и Брянского фронтов. Это ускорило принятие решения фашистским командованием на отвод войск армий «Юг» на Белгородском направлении.

Обстановка складывалась благоприятно. Но сил у наступающих частей оказалось недостаточно, чтобы смять немецко-фашистские части, прикрывающие отход. И когда это стало очевидно, Москва ввела в сражение новые и свежие войска — Степной фронт и еще одну воздушную армию.

Ранний день накалялся боями. Солнечный зной начисто уничтожил недавние следы дождя. Дрожащее марево горячего, пыльного и дымного воздуха плыло над полями боев, размывая контуры земных ориентиров и маскируя от летчиков войска.

Шубов, идущий во главе своей эскадрильи, сверху хорошо видел, как наземные бои выбрасывали в небо все новые порции пыли и копоти, расцвечивали фронт пожарами. Его не интересовали фашистские войска, охваченные огнем войны. Эти уже были обречены на уничтожение или беспорядочное отступление. Он искал колонны, ушедшие от боя на десять, а то и двадцать километров, потому что из них в глубине обороны враг будет создавать новые огневые рубежи. Наблюдая изуродованную сражениями землю, размочаленные дороги, разбитые и сгоревшие деревни, он с горечью отмечал, что между боем и хвостами догоняемых им колонн накопилось уже около десятка километров, а это означало, что враг смог оторваться и будет иметь время на каком-то далеком рубеже снова подготовиться к сопротивлению.

Найденная им колонна автомобилей встретила «илы» огнем, но он не стал тратить на нее боеприпасы. Искал танки или артиллерию — душу новой оборонительной позиции. Наконец увидел: колонна только что остановилась, и слабый ветер не успел еще полностью оторвать от нее пылевой шлейф. Солнечная дымка и запыленный сухостью воздух уменьшили видимость. И пока он рассмотрел, что было под ним, атаковать было поздно — танки оказались в мертвом для атаки пространстве. Нужен был новый заход.

— Выйдем из огня. Перестроиться в кильватер звеньев. Атаковать будем эту колонну четверками.

Подчиняясь командиру, штурмовики ушли от танков в жаркие солнечные лучи и пропали в нестерпимо ярком блеске. Огонь скорострельных зенитных пушек остался позади…

Борис осмотрелся. Группа перестроилась: звенья шли друг за другом. Истребителей врага не было.

— Пошли в разворот. За один заход и реактивные снаряды, и бомбы. После атаки выход вправо на автомобильную колонну. Атака пушками. Уход от цели змейкой.

Повторное обнаружение цели всегда легче, потому что в зрительной памяти летчика остаются мазки местности и сотни ее деталей, по которым вторая встреча с объектом атаки уже не является неожиданной. Шубов подвернулся на желтеющую возвышенность, у основания которой проходила дорога с танками. Мысленно определил рубеж встречи с зенитным огнем. Проверил, все ли оружие снято с предохранителей.

«Снято. Пора».

Зенитчики наконец увидели «илы» и сразу отгородили дорогу от них стеной заградительного огня.

— Атака. Я на голову колонны.

Танки кормой и боком вместе с дорогой неслись навстречу, увеличивались в размерах. И Шубову уже были видны люди, выскакивающие из танков и убегающие от них в сторону. Глаза зафиксировали танк в прицеле. Рука, нажимая на гашетки реактивных снарядов, послала огонь вперед самолета, а в голове мелькнула гордая и радостная мысль: «Приучили мы танкистов уважать себя. Боятся наших ПТАБов. Считают лучше и безопаснее вне танка».

Танк в прицеле взорвался. Рука нашла другую кнопку, и к земле пошли бомбы. Шубов начал вывод из пикирования, посмотрел быстро вправо и влево — ведомые шли рядом. Сбоку к ним тянулись жгуты эрликоновских трасс. Он увидел бронетранспортеры. Стреляли из них. О самолет ударились снаряды. Все это было услышано и прочувствовано уже не раз, и он понял, что его тряхнуло разрывом. В лицо дохнуло горклым дымом, а потом обожгло чем-то горячим. Еще миг, и Шубов увидел огонь. Надернул на глаза очки. Пламя лизало боковины фонаря, а кабина начала наполняться дымом.

«Плохо, — подумал Борис, — не уйти».

Передал по радио:

— За мной не ходить. Канатов, управляй группой.

«Лишь бы огонь не попал в кабину и мотор не остановился».

Шубов дал мотору полные обороты, резко выдернул свой «ил» от ведомых вверх и положил круто на левое крыло.

В наушниках услышал волнующе-требовательный голос своего заместителя:

— Командир, прыгай, прикроем тебя!.. Прыгай, командир!

Тело все больше заливала боль ожога, и Борис понял, что это горячая вода из системы охлаждения мотора.

«Только бы не потерять от этой боли сознание. Надо успеть найти эрликоны. Чтоб им, сволочам, пусто было…»

Поставил переговорное устройство на стрелка:

— Володя, прыгай! Прыгай немедленно, а то взорвемся!

В лобовом стекле фонаря опять появилась дорога, окутанная дымом и перехваченная огнем горящих танков. Он увидел около дороги стоящие бронетранспортеры и, превозмогая боль, узнал их. Они стреляли.

«Только бы не сбили, пока до них доберусь. Еще несколько секунд…»

Он перестал себя слышать и ощущать. Вся его воля сосредоточилась в глазах и на управлении самолетом. Надо было соединить траекторию полета самолета с бронетранспортерами. Он что есть силы сжал кисти и боялся пошевелить руками, держащими рычаги управления мотором и самолетом. Хотелось прикрыть от огня шею, но ему казалось, что, отпустив управление, он не найдет для руки новой опоры, не найдет пушечных гашеток. Отпустится, а потом уже вновь не возьмется, и тогда он не выполнит свое решение, проживет эти мгновения напрасно.

…Самолет послушался его, вышел из разворота, и теперь в лобовом стекле были бронетранспортеры. Только почему-то они приближались медленно. Борису хотелось одного: чтобы они быстрее летели на него, чтобы его сил и «илюхи» хватило до встречи. «Скорость, где ты?» И все же Шубов дожил. И штурмовик долетел до того момента, когда бронетранспортеры — сначала три, а потом только один — стали намного больше лобового стекла кабины и подтвердили в последний миг Борису Шубову, что он достиг последней цели своей жизни.

Старший лейтенант Канатов, заместитель Шубова, при атаке танков вел замыкающее звено и был со своими самолетами дальше всех от неожиданно открывшей огонь зенитной батареи. Что-либо предпринять было невозможно: мешало звено, идущее вторым. Он видел вспыхнувшую от мотора командирскую машину. Услышал Шубова и набор высоты воспринял как подготовку к парашютному прыжку.

Горящий самолет неожиданным разворотом снесло сразу назад, и он на какое-то малюсенькое время потерял его из виду.

— «Горбатые», разворот влево, все вдруг! Будете идти за мной…

Изменение направления полета позволило Канатову опять найти в небе, уже совсем низко над землей, огненный факел с дымным следом. И он понял, что видит не падение, а осмысленное последнее мгновение прекрасной человеческой жизни.

…Канатов увидел место таранного удара. В этих кустарниках раньше стояли зенитки, которые подожгли Шубова. Две из них были уничтожены самолетом и телом командира. А третья почему-то не стреляла.

Он подвернул свое звено на нее и пошел в пикирование. В горле был комок спазма, который мешал говорить, но он превозмог себя:

— Огонь по фашистам, пусть грохот пушечных очередей будет воинским салютом чести нашему командиру!

Звенья друг за другом устремились к земле, прочесывая ее огненными граблями снарядов, очищая от коричневой пакости, ползающей сейчас там, внизу, между танков. Дымящаяся, залитая огнем пожаров дорога не сопротивлялась.

— «Горбатые», надо выполнить завещание командира. Пойдем на автомобильную колонну…

Еще одна атака. Атака через огонь врага. Атака ненависти. Атака солдатской памяти и верности своему делу.

…Эскадрилья возвращалась домой без Шубова, но место командира в боевом порядке не пустовало — эстафету опыта и ответственности принял Канатов. Самолеты шли несимметричным клином. Никто из смотрящих на них сейчас с земли не мог подумать, что первым летит пилот, выросший несколько минут тому назад на целую голову и почувствовавший по-новому сложность положения идущего впереди, когда нужно самому «шагнуть» в огонь и повести в него других. Напряжение поиска цели и постоянного противоборства с врагом, ощущение на спине изучающего взгляда идущих за тобой, в котором может быть сочувствие и желание помочь, одобрение и осуждение, тяжесть возвращения из боевого полета, если обратно летят не все, невидимым грузом навалились ему сейчас на плечи.

Канатов, убедившись, что группу не преследуют фашистские истребители, отпустил «яки» сопровождения. Полет домой сложности теперь уже не представлял, забот поубавилось. Появилась возможность подумать о погибшем, о себе, о летящих с ним рядом.

И Канатов вспомнил, как Шубов рассказывал им, прибывшим молодым летчикам, что они попали в эскадрилью «Феникс»:

«Наша эскадрилья сильнее даже этой мифической птицы, так как нас невозможно запугать или уничтожить. И что бы с нами ни случилось, эскадрилья будет жить.

Весной сорок второго я остался один, а теперь нас опять много. И какое бы перо или звено ни вырывал враг из нашего тела, боевого порядка, оно опять возрождается. Наше коллективное сердце, общий разум и единство воли — непобедимая сила, мощнейшее оружие…»

«А кто я, Канатов?.. Еще и года нет, как на фронте. Летчики в эскадрилье и того моложе… Тяжело нам будет, если опытного командира не дадут!»

Выяснив обстоятельства гибели всеобщего любимца полка, Челышев собрал полк:

— Мы почтили память погибших траурной минутой молчания, но скорбь от постигшего наш полк горя останется с нами на всю жизнь. Коммунист Шубов прожил прекрасную жизнь, и мне как командиру и его товарищу сейчас не только горько от утраты. Я и мы все с вами горды тем, что жили и работали, служили и дрались с врагом вместе с ним, в одном боевом строю. Брали с него примеры мужества и бесстрашия. Умения ненавидеть и побеждать. Он был счастлив, так как в нем уживались рядом детская любовь к жизни с лютой ненавистью к врагу, товарищеская мягкость и суровая взыскательность, открытая веселость с необходимой сосредоточенностью.

Друзья! Побратимы! Шубов был награжден еще одним орденом Отечественной войны первой степени. Но, к сожалению, он не успел его получить… Вот эта награда. — Челышев открыл картонную коробочку, вынул из нее орден и поднял над головой. Солнечные лучи ударились в лучи звезды и вспыхнули искрящимися брызгами. — Оказывается, и солдаты плачут, но не надо этого стыдиться. Я плачу вместе с вами и горд этим, потому что в этой нашей скупой слезе есть великое братство, благородство помыслов и святая клятва помнить погибших вечно и, сколько хватит сил, мстить беспощадно, до полной победы. Комэск Шубов сделал все. Даже больше, чем мог. Смерть фашистским захватчикам!

— Товарищ командир! — Матвей поднял руку с зажатой в кулак пилоткой. — Разрешите сказать несколько слов.

— Говори, Осипов!

— Шубов для нас и для меня не погиб. Он будет сражаться вместе с нами своим опытом и любовью к Родине. У нас с Борисом сложилась традиция: не носить на гимнастерке ни одного ордена, не побывавшего в бою. Поэтому прошу доверить мне его «Отечественную», которую он не успел получить, на один вылет. Пусть золото и этого ордена пройдет через огонь врага. От него в доме родных запахнет порохом боя, а племянники будут знать, что орден дяди Бори не просто орден, а «крещенный огнем» знак солдатской славы и символ бессмертия.

— Доверяю, Осипов!.. Перед полком доверяю! Иди сюда!

Матвей подошел к командиру и на напряженно вытянутые руки принял орден Бориса. Внутреннее напряжение у него было такое, как будто на ладони положили не коробочку из картона, а целую человеческую жизнь, которую никак нельзя уронить, а надо обязательно донести до победного финиша.

— Спасибо, товарищ командир! — Осипов плакал. — Я оправдаю доверие полка!

…В землянке командного пункта Мельник вытащил из-под стола фанерный чемоданчик, положил его на стол и, присев к краю стола, задумался. «Как, оказывается, по-разному можно видеть человека. И сколько ни вглядывайся в него, сколько ни изучай, он все время будет нов…»

— Фрол Сергеевич, о чем думаешь? Я за тобой давно смотрю, и знаешь, такое впечатление, что ты глубоко уснул с открытыми глазами.

— Думаю о Шубове, командир, и наших людях. Об Осипове и его просьбе… Вспомнил одно высказывание в немецкой печати. Сейчас его найду и прочитаю, чтобы быть совершенно точным.

Мельник открыл чемоданчик и начал перебирать тоненькие папки, нашел, что искал, положил перед собой одну из них с надписью синим карандашом: «Враги о нас».

Со скрипом открылась дверь землянки, и вошел Осипов.

— Товарищ майор, разрешите?

— Заходи, старший лейтенант. Что у тебя?

Челышев поднялся с табуретки и сделал шаг навстречу Матвею. Взглянул на него и увидел на правой стороне гимнастерки новенький орден, тот, который только что передал ему.

— Я вижу, ты уже собрался идти в бой: орден для крещения приготовил. Только делай это аккуратно.

— Все будет хорошо, командир. Только я хочу взамен полученного оставить вам точно такой же свой орден. Война. По-другому не имею права.

— Не выдумывай, Матвей! — вмешался Мельник. — А то накрутим всяких осложнений и сами в них не разберемся. Лети без всякого залога. Мы верим в тебя. Так, командир?

Челышев засмеялся:

— Конечно. Иначе я бы на такой шаг не рискнул. Верю. Поэтому сразу и согласился.

— Будем считать, что инцидент исчерпан. Послушай и ты, Осипов. Мотай себе на ус. Вот эта газетка. Шестого сентября 1942 года Биржевая берлинская газета писала: «…Поведение противника в бою не определяется никакими правилами. Советская система, создавшая стахановца, теперь создает красноармейца, который ожесточенно дерется даже в безвыходном положении… Русские почему-то сопротивляются, когда сопротивляться нет смысла. Для них война протекает будто не на земле, а в выдуманном мире». Лучшей характеристики нашей системе, нашему человеку, пожалуй, и давать не надо…

На войне никого не удивишь звуком взрыва. Но таранный взрыв самолета привел в ужас врагов Бориса, врагов его Родины. Оставшиеся в живых в оцепенении смотрели на результаты тарана и думали о ненависти, которую они вызвали у этого солдата неба, если он отказался от возможного спасения и горящий вернулся снова на цель, чтобы своей гибелью еще раз посеять смерть среди них.

В полку не могли знать, что там, где недавно «работала» эскадрилья Шубова, долговязый немецкий майор, оправдывая свои потери перед приехавшим старшим начальником, вынужден был доложить о таране советского летчика и о том, что его танкисты морально потрясены этим событием.

После короткого молчания офицер, сидящий в автомобиле, ответил:

— Захоронить останки безумца с пользой для нас.

«Мерседес» оставил около майора пыльное облачко, ушел, а майор все еще стоял с вытянутой в фашистском приветствии рукой.

«С пользой для нас… Какая может быть польза от мертвого врага?..»

Отправляя в госпиталь раненых и хороня убитых, майор все время думал о полученном распоряжении, которое надо было рано или поздно выполнять. И когда в мучительном раздумье решение было найдено, он искренне ему обрадовался, как будто ему действительно повезло и он нашел реальную ценность…

— Солдаты Фюрера! Мы сейчас уходим отсюда к новым позициям. Но перед этим я должен выполнить приказ командира полка: похоронить красного летчика как воина. Хоронить своих тяжело. Но хоронить врага, который только что посеял в наших рядах смерть, нам приходится впервые. Эти русские для нас смертельные враги, и мы не сможем вместе с ними жить на одной земле. Их надо уничтожить. Но мы сегодня видели, что это сделать непросто. Умирая, этот красный дьявол горящим вернулся на наш батальон и отправил к Богу еще десять солдат Фюрера вместе с их оружием. Он наш враг, но его действия достойны уважения. Он умер как рыцарь неба. Если бы все солдаты Фюрера сражались за интересы Рейха так, как этот летчик, война уже давно бы победоносно закончилась. Россия стояла бы перед нами на коленях, а оставленные в живых русские работали на нас. Опустить прах в могилу… Засыпать.

Эскадрилья Осипова вернулась из боевого полета без единого снаряда и патрона. Матвей и его летчики штурмовали артиллерийскую колонну с полным самоотречением. Не разбили, а уничтожили и сожгли дотла, растерзали на составные части огнем в упор, разбросав в разные стороны автомобили и пушки.

Ярость, охватившая летчиков, только чудом не окончилась для Ртищева и его стрелка трагедией, гибелью. По натуре человек немножко медлительный и осторожный, с растянутой амплитудой движений, он настолько накалился ненавистью, что на выходе из пикирования ударился самолетом о вспыхнувшую пламенем от его огня машину. Спасло его действительно чудо. Удар пришелся на убранное правое колесо шасси, и оно честно отслужило свою службу. Приняв энергию на себя, ферма шасси сломалась, а колесо, пробив крыло, вывернулось на верхнюю часть плоскости. Только «ил» мог выдержать этот страшный удар.

…Закончив доклад о вылете, Матвей снял орден Шубова с гимнастерки, поцеловал его и передал командиру.

— Товарищ майор! Я должен при летчиках заявить, что в сегодняшнем вылете не все было правильно. Ненависть к врагу лишила меня рассудка, и я неоправданно рисковал людьми, доверившими мне свои жизни, злоупотребил вашим доверием и своей властью. Больше этого не повторится…

— Хорошо, Осипов. Осмысление своих действий и личное осуждение в присутствии подчиненных дает мне право считать вопрос закрытым… А вы, летчики, имейте в виду, что риск и безрассудство — понятия разные. Риск необходим, но он всегда должен быть расчетливый, выверен знанием и опытом. Безрассудство, по-моему, просто глупость, достояние, так сказать, мелкого человека, самонадеянного и пустого. Безрассудство обязательно рано или поздно накажет того, кто им пользуется.

…Осипов пришел на квартиру в начавшихся сумерках. Не зажигая лампы, снял с себя ремень, оружие, сапоги и бездумно лег на кровать. В голове было ощущение тяжелой пустоты, в ушах стоял легкий звон. Он всегда замечал, что после нервной встряски и фронтовой стопки перед ужином звон этот становился явственней. Иногда, если он невзначай в него вслушивался, звон мешал думать. Сегодня же он не мог не выпить поминальную рюмку, слишком много было прожито и пройдено вместе и рядом с Борей. Только на войне по официальной выслуге шесть лет. Но не столько годы, сколько родство душ объединяло их. Они были братьями по службе и помыслам.

Услышал легкий стук открывшейся двери. Вошла хозяйка — старушка, оставшаяся одна в доме. Дед умер, два зятя на войне, дочери и внуки в Германии на каторге.

— Как дела, соколики? Чего в темноте сидите?.. Да ты, Матвей, один. Лампу зажечь?

Не получив ответа, зажгла лампу, опустила на окна маскировку и, сердцем учуяв что-то недоброе, села молча у стола… В горнице установилась раскачивающаяся пламенем лампы-гильзы тишина. Запахло бензином, и это, наверное, потревожило в дальнем углу сверчка, который несколько раз скрипнул на высокой ноте, но, привыкнув к запаху и свету, замолчал.

— Матвей, где Боря? Что ты молчишь? Скажи что-нибудь. Ведь вы мне уже родные… Сама таких рожала. Знаю, что и слезы у вас есть, и больно вам, горько, а все говорите — сладко… Не из камня же вы?

Матвей посмотрел на пустую кровать у соседней стены, на висевшую над ней парадную гимнастерку Бориса. Подсунул руки под голову…

— Нет Бори, бабушка. Ушел от нас Борис навсегда. А плакать нечем. Наверху, бабушка, холодно и слезы вымерзают.

— Лукавишь, сынок. Она ведь горячая, слеза-то.

— Тогда, значит, высыхает, иначе куда же ей деваться.

— Не сохнет она сама. Не сохнет, а души сушит. Есть они и у тебя. Ты тут как хочешь, а есть.

— Как-то Борису, видать, очень тяжело было. Долго мы сидели на крылечке, курили молча. Вдруг он стукнул себя легонько кулаком в лоб и говорит: «Сколько раз меня товарищи и друзья выручали. А теперь и не сыщешь их всех. Кто где, и не ведаю. Ну, приснитесь вы хоть один раз сразу все, чтобы я мог вам спасибо еще раз сказать».

— Значит… Да, что вам говорить, шуточками все, прибауточками… Может, сынок, пойти мне где-нибудь самогоночки сыскать? Выпьем с тобой поминальную.

— Нет, бабушка, не надо. Кто хотел горе в водке или самогонке утопить, только сам в ней утонул, а горе-то наверху осталось… Утром воевать ведь надо. Как полетишь с больной головой?

— Ну, смотри. Не из камня же ты? Хоть ночью поплачь, легче будет… А я пойду к иконке, за всех вас помолюсь и поплачу. Только сомневаться стала, доходят ли молитвы наши. Ведь сколько сейчас матерей разных Богу молятся. Веры-то разные, но Бог-то один. Ну что он там думает, если на земле такое убийство идет… Прости, Господи, душу мою грешную…

Новый день начался для Гороховой незаметно, так же, как и кончился предыдущий. Она не хотела верить услышанному от летчиков, хотя знала, что, если остается для жизни хотя бы один шанс из тысячи, пилоты не «похоронят» товарища. Вернувшись от командного пункта, Елена Васильевна не уходила из пустого капонира. Новое горе, навалившись на плечи страшной тяжестью, оглушило ее. Она просидела на ящике уже много часов, но не замечала этого. Время остановилось. И только теперь, когда взошедшее солнце заглянуло через верхний край капонира, она очнулась и, еще не очень понимая, что сейчас — вечер или утро, осмотрелась вокруг. Пустой капонир почему-то показался ей опустевшим домом, пустой комнатой, из которой только что вынесли покойника и еще не успели навести жизненный беспорядок. Масляные пятна в центре полукруга, вытоптанная увядшая трава, на другой стороне — в ряд лежащие бомбы, приготовленные к подвеске, но оставшиеся на земле, потому что не вернулся командир и его самолет.

Она не плакала: сердце окаменело, душа застыла, а тело от долгой неподвижности одеревенело. Сколько может вынести один человек горя? Кто измерил эту меру? Как ее определить? Один предаст себя и близких только от испуга, еще не испытав боли. Другой проходит через сотни смертей чистым и незапятнанным… Тысячу раз был прав Ушинский, когда говорил, что не тот мужествен, кто лезет на опасность, не чувствуя страха, а тот, кто может подавить самый сильный страх и думать об опасности, не подчиняясь страху.

Боря знал войну и все время говорил о ее опасной стороне летчикам, учил смелой осторожности… Она много говорила с ним, учила его и училась сама, много слышала его разговоров с людьми. Теперь его нет. Нет уже третьего человека, которые были близки и дороги ей как люди: муж, товарищ, командир и одновременно сын. Она не могла больше только заряжать оружие и подвешивать бомбы. Решила летать хотя бы воздушным стрелком, где можно не только защищать своего командира и товарищей по полету, но и разить врагов из пулемета, когда самолеты идут бреющим.

Обстановка на фронте прояснилась: враг уходил.

Признал провал своего наступления и теперь спасал основные силы. Войска, прикрывающие отход, остались и без истребительного, и без зенитного прикрытия. Их судьба была предрешена: фашистское командование оставило части прикрытия на уничтожение в арьергардных боях во имя спасения отступающих ударных соединений.

Проход линии фронта без фашистского огня с земли был непривычен и нервировал летчиков Челышева, вызывая сомнения в достоверности линии фронта, полученной на командном пункте полка. Штурмовые же удары в непосредственной близости у линии фронта стали чреваты осложнениями — ошибешься и ударишь по своим. Поэтому штурмовики просили цели подальше в тылу, чтобы избежать неприятностей.

Челышев старался использовать период отступления немцев для тренировки молодежи. И пока противник вновь не организовал серьезного сопротивления, посылал молодых летчиков на боевые задания по три, а то и четыре раза в день. Они были этому рады, понимая, что им представилась счастливая возможность набрать необходимый опыт в упрощенной обстановке, что потом, в серьезных боях, может оказать большую помощь.

В эти дни командир дивизии прислал в полк Ловкачева и приказал Челышеву дать ему максимальную нагрузку в боевых полетах. Обучить его самостоятельному управлению боем шестерки и эскадрилий штурмовиков… Капитан старался…

Осипов шел сегодня на задание с Канатовым. Челышев поручил Матвею взять на себя вторую шестерку и посмотреть, как справится с заданием молодой комэск. Поддержать его уверенность в себе, а если появится необходимость, то и подправить действия старшего лейтенанта, подсказать ему решение.

Оба они, и Канатов и Осипов, понимали озабоченность командира полка, именуемую вводом в строй молодежи, поэтому спокойно занимались каждый своим делом. Положение Осипова в полете было деликатным, ему предстояло не только выполнить задачу под руководством молодого командира, но при этом не сковать его инициативу и не подавить волю, дать самостоятельность, но и исключить ошибки, потому что ошибки — это новые жертвы.

В сложной обстановке быстрого и массового передвижения своих и вражеских частей Канатову предстояло решить непростую задачу: определить новый оборонительный рубеж фашистских войск.

…Матвей смотрел на идущую впереди шестерку Канатова, и ему казалось, что она висит неподвижно. И только взгляд под свое крыло и ниже самолетов первой группы убеждал, что «илы» не висят в небе, а, не торопясь, летят.

Жаркое солнце изменило всю тональность земных и небесных красок, заполнив зеленые и голубые пространства желтизной. Суховей нес с юго-востока жар, насыщая воздух мельчайшей пылью и дымкой, размывающей резкость очертаний далеких ориентиров и скрадывающей линию горизонта, отчего казалось, что земля постепенно переходит в небо.

Группа подошла к рубежу, на котором дальнейшее продвижение врага на восток и северо-восток было остановлено. На земле это сейчас обозначалось линией потухших пожарищ. Матвей вспоминал, как выглядели эти земли и пятнадцать, и десять, и семь дней назад.

Летая тогда на задания каждый день, он с внутренним содроганием смотрел, как медленно, но настойчиво распространяется пламя пожаров на север. И однажды, когда от сражений земля дымилась на огромном пространстве, ему казалось, что клин на земле прожигает не война, а медленно ползущая лава невидимого, находящегося южнее той огненной кромки огромного вулкана. Языки коричневой лавы то в одном, то в другом месте пожирали все новые куски зеленой земли, сжигали деревни и леса, подминали под себя пушки, танки и людей, пытающихся остановить ее продвижение вперед поперечными рубежами окопов, лесных завалов и противотанковых рвов… Потом силы «вулкана» иссякли, и он не смог больше питать свои потоки смерти. Кромка огня вначале остановилась на месте, а потом стала отступать на юг, уходя обратно к старой границе весеннего равновесия сил жизни и смерти.

…Самолеты летели над изуродованной и обожженной землей. Окопные шрамы на ее теле извивались причудливыми зигзагами, как будто мучаясь от нестерпимой боли. На обширных полях и некрупных возвышенностях, изрытых снарядами и бомбами, повсюду виднелись ржавые и обуглившиеся, в одиночку и толпами разбросанные машины, танки и еще неизвестно какая техника, превратившаяся теперь в металлолом, который придется убирать годами, чтобы дать земле свободно вздохнуть. Иногда на глаза попадались живая деревня и тоненькая струйка воды вдоль белого мелового берега, и это сразу вызывало радостную мысль: «Не все разбито… Есть с чего начинать все заново».

Жили напряженно и пылили внизу только дороги. Дороги, разбитые вконец, разъезженные вширь, были заняты своими войсками, двигающимися на юг. Пехота и танки торопились и шли без остановок, шли сколько могли. На немецких воздушных разведчиков, изредка появляющихся высоко в поднебесье, никто не обращал внимания. Разведчиками интересовались и занимались только истребители, табулирующие на больших высотах. И если вверху раздавались пушечные очереди, то все считали это обычным, само собой разумеющимся явлением, и движение продолжалось.

Наконец под крылом проплыла предполагаемая линия фронта, и сразу войск на дорогах не стало; или оторвался противник от наших передовых частей, или попрятался, потом показались высокие белгородские холмы, и от них навстречу штурмовикам поднялся зенитный огонь.

«Значит, занято войсками, — подумал Канатов. — Пока отойдем. В большой огонь не полезу».

Он развернул группу «илов» вправо и пошел на юго-запад, решив подойти к предполагаемой новой линии обороны под острым углом. Надо было обязательно еще раз убедиться в предположении, что фашисты заняли прежние свои позиции и рубежи, с которых начинали наступление. Не хотелось, но надо вызывать огонь на себя. Канатов посмотрел на карту, потом на землю. «Сейчас должен начаться обстрел, если мое предположение верно… Так… все правильно. Дальше нас немец пускать не хочет. И нам лезть к ним сейчас нет смысла. До их позиций в свое время дойдет очередь».

— Матвей, на юг дальше не пойдем. Понятно и так. Разворот вправо на 180 градусов, и пойдем на восток. Найдем отступающую колонну и врежем фрицам!

— Давай, командир, работай!

…Канатов уводил группу домой, оставив после себя на дороге отступления врага еще одно пожарище. Осипов был доволен решениями и действиями нового ведущего. По «походке» Матвей с радостью видел, что старший лейтенант многому успел научиться у Шубова и сможет хорошо командовать и воевать. «И молодежь держится в боевом порядке уверенно, над целью не суетится — стала по-настоящему боевой».

— Матвей, я — Канатов, зайдем к Шубову?

— Не возражаю! Если найдешь, то тут рядом!

— Через сто лет найду!

Показалась обожженная взрывами дорога с разбитой, сгоревшей техникой. Закопченный кустарник траурной рамой окружал пепелище — место таранного удара.

— Я — Канатов! Посмотрите на место вечной славы!.. Пошли в пикирование… После вывода будем делать горку. Залп-салют по команде…

Штурмовики прошли низко над могилой бессмертия, оживив окрестность ревом своих моторов.

Внимание… Горка… Салют…

Двенадцать «илов» и восемь «яков» дали залп чести, залп памяти из всего оружия…

Самолеты шли домой, а Матвей думал о зенитном огне над Белгородом:

«Я бывалый солдат… Вижу, сел немец на старые позиции. Значит, отступления врага дальше не будет. Или новое противостояние, или полная подготовка нашего нового наступления? А это время и время. Новый прорыв — новые бои, новые потери. Не хватило у нашей пехоты скорости. Обогнать фашистские части на отходе и танки не смогли. В этом вся и заковырка…

За спиной у нас остались земли великой битвы… Как отметит мать-Родина эту нашу победу?.. Каким именем нарекут ее оставшиеся в живых?.. Что они сделают для того, чтобы сохранить навечно память о сотнях тысяч павших здесь сынах Отчизны? Чем обозначат братские могилы и обильно политые кровью поля бессмертной славы? Как сохранят в памяти потомков величие нашего нравственного и морального превосходства над врагом?..»

Иван Черных

СГОРАВШИЕ ЗАЖИВО

В 2004 году я в числе летчиков-ветеранов был приглашен на юбилей полка — 60 лет назад ему за активное участие в освобождении Севастополя было присвоено звание Севастопольский. Полк и ныне один из ведущих в Вооруженных Силах, оснащен самыми современными стратегическими бомбардировщиками дальнего действия — Ту-160, вооруженными ракетно-ядерным оружием, самонаводящимися пушками, автономно открывающими огонь по истребителям или ракетам, способными поражать цели с дальнего расстояния, не заходя в противовоздушную зону противника.

Мы с восторгом рассматривали воздушные чудо-броненосцы и радовались за преемников, которым довелось летать на них. Сожалели лишь о том, что мало приехало на юбилей ветеранов: многих уже нет в живых, других разбросала судьба не только по стране, но и по республикам, ставшим по чьей-то воле зарубежьем.

В полк я прибыл в 1950 году, после окончания Балашовского военного авиационного училища летчиков Дальней авиации; считал себя счастливчиком: прославленный полк, уже в сорок втором ему было присвоено звание «Краснознаменный, гвардейский». С первых дней войны экипажи наносили бомбовые удары по стратегическим объектам фашистов — Бухаресту, Будапешту, Берлину, Кёнигсбергу и другим городам, военно-морским базам. 19 летчикам было присвоено звание Героя Советского Союза, двум дважды. У асов было чему поучиться.

В перерывах между полетами или в ожидании улучшения погоды мы собирались в аэродромном домике, и частенько фронтовики предавались воспоминаниям о войне. Для нас, молодых летчиков, полковники Семен Павлович Золотарев, Иван Максимович Хрущев, Яков Иванович Штанев, майор Сергей Степанович Маркин были не только героями, асами, с кого мы брали пример, но и любимыми командирами, кому мы подражали; их воспоминания мы слушали с особым вниманием. Рассказы волновали нас, западали в память.

В то время я только пробовал свои литературные силы, и мне очень хотелось, чтобы о подвигах однополчан узнали многие советские люди. Так появились первые очерки, рассказы.

Позже, после окончания Литературного института имени А. М. Горького, я приступил к работе над романом. Большую помощь в сборе материала оказали мне бывший командир дивизии генерал Ф. И. Меньшиков, командир полка А. М. Омельченко, его заместитель по политической части Ф. П. Казаринов и другие ветераны.

Образы лучших людей полка, их судьбы и ратные дела и легли в основу этого произведения.

Автор

Часть первая

1

27/VI 1941 г. Боевой вылет с бомбометанием по Бухаресту.

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

Пятые сутки коротали летчики под крыльями бомбардировщиков, томимые жарой, не спадавшей даже после захода солнца, и ожиданием первого боевого вылета, первой встречи с опасностью. Каждый понимал, что кто-то с задания не вернется и что этим «кто-то» может оказаться его экипаж или лично он.

Темнота надвигалась медленно, как-то нехотя, а зарево пожара над Севастополем разгоралось все сильнее и поднималось вce выше. Его отблески долетали сюда, на Сакский аэродром, и зловещими кровавыми бликами вспыхивали на крыльях и фюзеляжах самолетов.

Майор Меньшиков закончил обход рассредоточенных и укрытых маскировочными сетками бомбардировщиков — время от времени командир покидал оборудованный в землянке КП, чтобы переброситься несколькими фразами с членами экипажей, разрядить нервное напряжение, — и вернулся к потрескивающей грозовыми разрядами рации, к загадочно молчавшим телефонам.

Пятый день идет война, пятый день полк находится в боевой готовности: летчики и штурманы, воздушные стрелки и радисты, инженеры, механики, техники, мотористы ни днем, ни ночью не покидают аэродром, ждут команды на вылет. И если в первый день настроение у летного состава было боевое, даже, можно сказать, приподнятое, то теперь Меньшиков видел, как потускнели лица многих: притух задорный, азартный огонек в глазах, поубавилось в разговорах острот, шуток. Причина понятна: немецкие летчики хозяйничают в небе, на глазах всего личного состава сбили два истребителя из соседнего полка, а бомбардировщики поджигают, как фанерные макеты, с первой атаки… Совсем не такая война, какой она представлялась, совсем не такой противник… Безнаказанность фашистов, их успехи на фронте угнетающе действовали на людей, вселяли в них неуверенность. Меньшиков пытался приподнять дух подчиненных рассказами об успешных боях летчиков других частей, о том, как били фашистов в небе Испании, но чувствовал: помогает это мало. Откровенно говоря, Меньшиков и сам испытывал тревогу, неуверенность. Нет, погибнуть он не боялся — о смерти он не думал. Тревожило другое: справится ли он с обязанностями командира полка? Всего три дня назад он командовал эскадрильей, даже заместителем командира полка не был, и вдруг: «Принять полк!» Предшественника забрали на место погибшего командира дивизии, заместитель же где-то застрял на курсах подготовки ночных летчиков.

Говорят, плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. Меньшиков завидовал своим товарищам, которые легко поднимались по служебной лестнице. Его же судьба не баловала: прежде чем стать летчиком, он отслужил срочную, три года проработал мотористом и лишь к тридцати годам окончил летную школу. Самолет он чувствовал и понимал, как живое существо, потому пилотажное дело давалось ему легко, а вот командирское… Товарищи чуть ли не каждый год получали повышение по службе, его же командиром звена назначили в тридцать пять лет, командиром эскадрильи — в сорок. И почти сразу — командиром полка.

Трудные, томительные часы ожидания. Почему КП дивизии не дает команду на вылет?..

Зарево над Севастополем то ослабевало, то усиливалось: видимо, бомбардировщики шли волна за волной. Да, преимущество гитлеровской авиации подавляющее. Не случайно немецкие военные теоретики в своих трудах доказывали решающую роль самолетов в будущих войнах. И сделали свое дело: Германия столько настроила бомбардировщиков, истребителей, разведчиков, что всюду в небе только они. А наши… Будто все уничтожены. Но нет же, не все! Полк Меньшикова не потерял пока ни одного самолета. Правда, и не совершил еще ни одного боевого вылета, другие же полки именно на земле понесли большие потери. Меньшиков за день до начала войны дал команду перелететь на запасной аэродром…

18 июня к Меньшикову приехали жена с дочуркой: до этого они жили в Подмосковье, где ранее служил Федор Иванович. Он не торопился брать их в Саки в предчувствии скорой войны — об этом только и говорили, — да и фашистская армия вела себя нагло, вероломно, пол-Европы уже захватила; но Зина сама приняла решение.

По случаю их приезда Федор Иванович устроил праздничный ужин, на который пригласил соседа с женой, уполномоченного особого отдела капитана Петровского, тоже до недавнего времени жившего одиноко — жена заканчивала институт в Киеве, — и им довелось скоротать вместе не один вечер. Нельзя сказать, чтобы они были большими друзьями, но друг другу доверяли. В полк Петровский прибыл весной, чуть позже Меньшикова; ранее, по его рассказам, служил в штабе округа, но за какую-то промашку был переведен сюда на юг и назначен оперативным уполномоченным особого отдела в полк. Он хорошо знал английский и немецкий, частенько слушал заграничные передачи. Меньшикову нравились его комментарии, его смелые, со знанием дела суждения о политике государственных деятелей. В тот вечер после небольшого застолья они, оставив жен обсуждать моды сезона, удалились в квартиру Петровского. Капитан включил радиоприемник. Диктор на английском языке говорил о чем-то возбужденно, запальчиво, часто повторяя: «Гитлер», «рашен».

— Все о войне, — закуривая папиросу, кивнул на приемник Петровский. — Говорят, что Гитлер сосредоточил и развернул вдоль нашей границы более сотни дивизий и что вот-вот произойдет вторжение.

— Ну, насчет вторжения они, пожалуй, преувеличивают, — высказал свое мнение Меньшиков, — хотя фашистская авиация наглеет с каждым днем, нарушает границу все чаще. А нам дан приказ не поддаваться на провокацию. Как это понимать?

— Как? — Петровский задумчиво выпустил дым. — Такими вещами не шутят. И англичане… очень уж злорадствуют. Хотелось бы им столкнуть нас лбами, с апреля вещают, что не завтра, так послезавтра Германия нападет на Советы… Сложная, очень сложная обстановка…

Англичанам, несомненно, верить было нельзя, но то, что немецкие самолеты часто вторгались на нашу территорию, летали над аэродромами, расположением войск, над военными объектами, очень и очень настораживало, и Меньшиков, пользуясь тем, что вскоре должны были начаться летно-тактические учения, 21 июня дал команду полку перебазироваться на запасной аэродром. Вот потому-то полк пока и не понес потерь.

Пока… Каким окажется боевой вылет? Без истребителей сопровождения придется нелегко. Меньшиков взглянул на часы. Без десяти одиннадцать. Пора бы взлетать: до Бухареста, по которому должна нанести бомбовый удар его группа, лету около трех часов да обратно столько же, а светать начинает в начале четвертого. Значит, фашистские истребители, севшие на острове Змеином, могут и постараются перехватить бомбардировщиков. Каждая минута промедления не на пользу полку. Майор снял трубку прямого телефона с КП дивизии. Ему ответили сразу:

— Оперативный дежурный слушает.

— Двадцать первый беспокоит. Как там обстановка? Почему нет команды?

— Ждите, — сухо ответил оперативный дежурный. — Команда будет.

— Пятые сутки ждем. Под крыльями, на голой земле…

— По мягким постелям соскучились? — перебил его недовольный голос командира дивизии. — Привыкайте, Федор Иванович, под крыльями спать и в кабинах самолетов. Даю вам еще два часа. И ни шагу от машин. Ясно?

Меньшиков положил трубку и, дав команду дежурному по аэродрому оповестить экипажи о двухчасовом отдыхе, вышел на улицу. Небо над Севастополем по-прежнему полыхало багрянцем, где-то гудели самолеты — нудно, с завыванием: не наши, — то там, то здесь ввысь взвивались ракеты, трассирующие пули. Голова была тяжелая, хотелось спать: с раннего утра 22 июня он на ногах и, можно сказать, не отдыхал, а в полете надо быть собранным, сообразительным, принимать решения в доли секунды. Надо обязательно поспать хотя бы эти два часа.

Майор постоял еще с минуту и направился к своему бомбардировщику.

До экипажа уже дошла команда об отдыхе: штурман, начальник связи и воздушный стрелок лежали под крылом на брезенте, положив под голову парашюты. Из темноты навстречу Меньшикову вынырнул механик — он был за дневального — и отрапортовал:

— Товарищ командир, экипаж находится на отдыхе.

— Вижу, вижу, — остановил его жестом руки Меньшиков. — Все в порядке?

— Так точно.

— Хорошо. Дежурьте. В случае чего я буду в кабине.

— Есть!

— Товарищ командир, идите к нам, — позвал штурман.

— Спасибо, в кресле удобнее.

Усталость взяла свое: он задремал. Сквозь сон услышал обрывки фраз:

— А может, отложим? Вряд ли она дожидается. — «Гордецкий», — узнал голос Меньшиков.

— Дожидается, — уверенно возразил второй голос. — Собственно, ты как хочешь, а я все равно схожу.

«Кто же это? Похоже, Туманов…Точно, он, дружок Гордецкого. И чего им не спится?» Голоса и шаги удалились, приятная тишина обволокла Меньшикова, и все растворилось в ней, исчезло.

Ему казалось, задремал на минутку, а открыл глаза — светает. Он ужаснулся: проспал вылет!

— Товарищ командир, взлет в четыре ноль-ноль, — приподнялся на крыло дежурный по аэродрому. — Все остальное без изменения.

«Так вот кто меня разбудил». — Меньшиков взглянул на самолетные часы — без семи минут три. Вот это вздремнул!

— Объявите: в три часа построение на последние указания.

Меньшиков обошел строй и остался доволен: отдых снял с подчиненных напряженность — лица посвежели, повеселели, в глазах засветилась прежняя уверенность. Лишь лейтенант Туманов стоял хмурый, глядя себе под ноги. Но он и в лучшие времена не отличался веселым нравом. Кто-то из полковых остряков нарек его Хмурым, так эта кличка и прикипела к нему намертво. Меньшиков же испытывал к лейтенанту чувство жалости и сочувствия: Туманов рос и воспитывался без родителей, видно, это и наложило отпечаток на его характер; зато он был дисциплинированным и исполнительным летчиком, разбирался в технике не хуже инженеров и пилотировал наравне с опытными летчиками. Потому майор и включил его в состав боевой группы, куда вошли лучшие экипажи полка.

Командир полка вышел на середину строя, где уже стояли начальник штаба, заместитель по политической части, старший инженер, метеоролог, и, к своему удивлению, обнаружил рядом с ними уполномоченного особого отдела капитана Петровского. Раньше он никогда не появлялся на построениях, тем более на последних указаниях перед полетами. Капитан напряженно и внимательно всматривался в лица летчиков, штурманов, воздушных стрелков и радистов, и нельзя было не заметить, что он чем-то озабочен, недоволен. Наблюдали за ним и стоявшие в строю.

Меньшиков поспешил начать последние указания.

2

27 июня 1941 г. …Haш Черноморский флот совместно с авиацией нанес удар по базе немецких кораблей в Констанце…

(От Советского информбюро)

Бомбардировщики тяжело завывали моторами, неся в своем чреве по тысяче килограммов бомб, а Меньшиков и командиры эскадрилий подвесили по тысяче двести. Собрались северо-западнее аэродрома, над озером, построились звеньями в правый пеленг, и Меньшиков повел своих ведомых к цели. Группа состояла из семнадцати самолетов. Девять из них во главе с командиром полка должны были нанести удар по военным объектам Бухареста и две четверки — по нефтезаводам Констанцы и Сулины.

Высота заметно росла, в кабине становилось прохладнее. Меньшиков отстегнул лямки парашюта и надел меховую куртку, захваченную на всякий случай. А когда стрелка высотомера перевалила за пять тысяч, почувствовалась и нехватка кислорода — голова дремотно затуманилась, в теле появилась слабость.

— Надеть кислородные маски, — приказал членам экипажа Меньшиков по самолетному переговорному устройству. Догадались ли сделать то же ведомые? Связи с ними не было — бомбардировщики шли в режиме радиомолчания, чтобы не дать немцам обнаружить себя. Похоже, догадались: самолеты летели как на параде, строго выдерживая место в строю.

Стрелка высотомера достигла шести тысяч, Меньшиков перевел бомбардировщик в горизонтальный полет и окинул землю взглядом. Под крыльями было уже море, пустынное, без конца и края. Ни одного кораблика, ни лодки. Будто все вымерло. Хотя появление корабля могло вызвать и появление истребителей: немцы выставляли посты ВНОС[31] и в море. Встречаться с истребителями Меньшиков опасался. Может, потому, что видел, как они поджигали наши бомбардировщики, может, потому, что до огня зениток было еще далеко.

Первое звено Меньшикова состояло из наиболее опытных летчиков, прошедших крещение огнем в Финляндии; за них командир беспокоился менее всего. Второе вел капитан Цветов, тоже боевой, обстрелянный пилот. А вот ведомые его, лейтенанты Туманов и Гордецкий, не только пороху — плохой погоды не нюхали. На земле вроде бы лихие парни, а какими окажутся в небе, в бою? Третьим шло звено капитана Колесникова с ведомыми старшими лейтенантами Ситным и Холоповым. На недавних летно-тактических учениях все три экипажа снайперски отстрелялись и отбомбились на полигоне. Колесников, как и Меньшиков, службу в авиации начал с авиамеханика, к летному делу относился как к сложной и ответственной работе, требовал от подчиненных пунктуального выполнения своих обязанностей, совершенных знаний и мастерского владения техникой. Две замыкавшие подгруппы (они шли четверками) вел заместитель командира полка по политчасти майор Казаринов, смекалистый, тонко разбирающийся в людях человек. В полку он со дня основания, принимал участие в его формировании и хорошо знал каждого летчика и штурмана; себе в группу он отобрал лучших.

Пошел второй час полета, и, потому что все было спокойно, бомбардировщики по-прежнему строго выдерживали строй, настроение у Меньшикова приподнималось, он обретал все большую уверенность.

* * *

Небо все больше затягивалось перистыми облаками, но они были высоко, и, судя по их ровному, спокойному тону, надеяться на то, что над целью облака станут плотнее и опустятся ниже, не приходилось.

Кислородная маска сильно врезалась в подбородок и давила на переносицу. «Надо после полета ослабить резинки», — подумал Меньшиков и чуть сдвинул маску на другое место. Стало полегче. А спустя немного почувствовал, что мерзнет левая нога. Тоже незадача. Давно следовало заменить унты — мех внутри вытерся, да все жалел, экономил; правда, сверху уж больно хороши — огненно-рыжие, лохматые, пушистые, с белыми разводами. Сам дважды подшивал дратвой, летчики узнали б — засмеяли… Теперь вот приходится расплачиваться за жадность, фасонистость.

— Командир, траверс Змеиного, — доложил штурман.

Траверс Змеиного — начало вражеских владений, и в любую секунду следует ожидать истребителей. Меньшиков напомнил:

— Усилить осмотрительность.

— В секторе три чисто, — первым отозвался начальник связи эскадрильи лейтенант Пикалов, летевший в экипаже за стрелка-радиста.

— В первом секторе чисто, — доложил и штурман.

Второй сектор — передняя верхняя полусфера — командира экипажа. Каждый обязан вести постоянное наблюдение за своим сектором и информировать обо всем замеченном. Такое распределение внимания позволяло своевременно обнаруживать противника и принимать необходимые меры безопасности.

— А как там ведомые? — поинтересовался Меньшиков.

— Топают следом. Как на параде равнение держат. — В голосе Пикалова довольство, словно в этом его заслуга. — Особенно наша группа. Крыло в крыло. Гитлер увидит — сердце в пятки уйдет. — Пикалов обрадовался случаю поговорить — два часа молчал, а в условиях напряженной неизвестности время тянется мучительно долго и безмолвие действует угнетающе. Но экипажи подходили уже к береговой черте, где радиолокационные станции проглядывали и прощупывали каждый клочок неба. Надо быть особенно внимательным, потому Меньшиков перебил лейтенанта:

— Потом поговорим, а пока — воздух и еще раз воздух!

В самолете снова воцарилась тишина, если не считать гула моторов, которые тянули однообразную мелодию, навевая тоску по жене, дочурке. Как они там? Два дня назад Меньшиков дал команду начальнику штаба начать отправку семей из гарнизона. Но дело оказалось далеко не простое. Начальник штаба, побывав на станции, докладывал:

— …Не то что к пассажирским — к товарнякам не подступиться. Все отдыхающие ринулись с побережья. Едут на крышах, на тормозных площадках, на буферах, на подножках.

— И наших надо как-то отправлять. Дальше будет еще хуже.

Сумел ли он найти какой-либо выход?..

Внизу показалась гряда вытянутых с северо-востока на юго-запад белых пушистых облаков — словно полоса созревшего хлопка. Посев муссона: морской влажный ветер, ударяясь о горы, поднимается ввысь, охлаждается, и водяные пары конденсируются в капельки. Так образуются облака.

— Группа Казаринова отвалила влево, — доложил Пикалов.

— Хорошо.

Гряда облаков уплыла под крылья, и впереди открылась земля. Такая же земля, как и наша: изрезанная речушками, испещренная селениями, озерками, квадратиками полей, садов, виноградников. Все тихо и спокойно — ни самолетов, ни огня зенитных батарей. Видно, геббельсовская пропаганда и впрямь убедила румын, что не осталось ни одного советского самолета, раз ПВО так беспечна. Что ж, тем хуже для нее. Через несколько минут она узнает, насколько «правдив» ее глашатай.

Меньшиков дважды качнул крыльями — «Всем внимание!» — и «зажал» стрелки приборов педалями и штурвалом. Бомбардировщик словно замер на месте.

— Отлично, командир, — доложил штурман. — Десять влево… Так держать. Можно потихоньку снижаться.

Где-то здесь, на подступах к столице Румынии, должны были располагаться зенитные средства ПВО и истребительная авиация прикрытия, но пока никаких признаков ни батарей, ни самолетов. Либо хорошо замаскированы, либо рассчитывают, что советская авиация сюда никогда не прилетит. Скорее всего, первое, и потому тишина эта, затаенность настораживала. В кабине, несмотря на минусовую температуру, становилось жарко: шея и спина Меньшикова взмокли, капельки пота покатились по лицу из-под шлемофона. Нервы! А штурман все командовал, как над полигоном:

— Еще пять вправо. Отлично. Так держать!

Впереди внизу из пепельно-серой мари выплывали очертания громадного черного города. Бухарест! Столица втянутой в агрессивную войну Румынии.

— Стоп, командир, больше не снижайся. Так держать!

Меньшиков отстегнул кислородную маску, закрутил вентиль. С жадностью вынырнувшего с большой глубины пловца вдохнул полной грудью чистый воздух.

Марь над городом заметно редела, высвобождая островерхие домики, многоэтажные здания, узенькие улочки, площади. По ним уже сновали трамваи, автобусы. Но пешеходов пока еще было мало. Столица только просыпалась.

Меньшиков мельком окинул взглядом уплывающие под крылья бомбардировщика кварталы, сличая их по памяти с фотосхемами, которые изучал перед вылетом, но ничего похожего не нашел и перенес взгляд на приборы — его дело выдерживать постоянную скорость, высоту, курс, от этого зависит точность бомбометания; а штурман найдет что надо.

* * *

Каждое звено имело свою цель. Тройка Меньшикова должна была сбросить бомбы на авиазавод, тройка Цветова — на электростанцию, тройка Колесникова — на королевский дворец.

— Так держать! На боевом!

Меньшикову очень хотелось взглянуть вниз, посмотреть, как выглядит авиазавод, но оторвать взгляд от приборов было нельзя ни на секунду, пока штурман не сбросит бомбы.

Наконец бомбардировщик вздрогнул и облегченно рванулся ввысь, Меньшиков попридержал его.

— Сбросил две ФАБ-250, — доложил штурман.

Теперь Меньшиков имел возможность посмотреть вниз, и он сделал это, но ничего не увидел: место взрыва было закрыто фюзеляжем и крыльями, надо бы накренить машину, но ведомые, возможно, еще не отбомбились и примут сигнал к развороту.

— Кажется, в самое «яблочко». — Голос штурмана был радостный, значит, сбросили удачно.

И тут же на этой фразе была поставлена точка. Нет, многоточие: впереди засверкали разрывы, и на горизонте повисли темно-бурые рваные кляксы. Огненные всполохи учащались, теперь они вспыхивали справа и слева, выше и ниже; вскоре все небо было увешано грязными «букетами». Бомбардировщик трясло, как телегу на ухабах, по обшивке хлестали осколки.

— Разворот.

Меньшиков бросил самолет вниз и, круто положив его на крыло, стал строить новый заход: в бомболюках висело еще шесть соток, надо и их послать в «яблочко».

В развороте он увидел результаты бомбежки экипажей: по всей территории громадного завода вздымались огненные фонтаны. Черный дым клубился над крышами и, растекаясь, полз к центру города. Пожары бушевали в нескольких местах: видно, бомбы угодили в топливные склады, в цеха покраски или в другие цеха с горючими материалами.

На выходе из разворота Меньшиков сквозь разрывы заметил звенья Цветова и Колесникова: несмотря на шквальный огонь, бомбардировщики шли строем — плотным правым пеленгом.

— Командир, высота две триста, хватит снижаться, — подсказал штурман.

Меньшиков толкнул сектора газов от себя. Моторы взревели, и бомбардировщик круто полез вверх.

— Стоп, командир. Так держать!

Штурман направлял бомбардировщик в самую гущу разрывов — уткнулся в прицел и ничего не видит, а перед глазами Меньшикова полыхали огненные вспышки, град осколков стегал по дюралевой обшивке с таким остервенением, что машина то и дело конвульсивно вздрагивала, и удивительно было, как это она еще держится, каким чудом осколки минуют жизненно важные места — моторы, бензо— и маслопроводы, бензобаки. Хотя в бензобаки осколки, наверное, попадали, но трехслойная, с самовулканизирующейся прослойкой резина не дает течь бензину. Попади туда зажигательная пуля — дело будет хуже…

Сладковато-горький запах сгоревшего пороха проникал в кабину, драл нос и горло, и руки инстинктивно крутили штурвал, бросая бомбардировщик то влево, то вправо, в обход разрывов.

— Командир, подержи, открываю бомболюки, — попросил штурман. — Вот так… Так держать, на боевом!

Да, ему легче: не видит, что творится впереди. Огненные всполохи то приближались к самому носу самолета, то удалялись: зенитчики ставили заградительный заслон, как опытные рыбаки ставят сети на пути движения рыбы. И все-таки бомбардировщикам пока удавалось миновать его, пробиваться к цели.

— Сброс! — будто выдохнул штурман, помолчал немного и заключил: — Теперь уходи, командир. Лучше вправо.

Меньшиков и сам уже принял такое решение: влево они уже делали разворот, и зенитки пристрелялись по тому курсу. Пусть попробуют поймать их на новом!

Освободившись от бомб, бомбардировщик словно обрел новые силы: моторы звенели, стремительно набирая скорость. Триста пятьдесят, четыреста, четыреста пятьдесят… Ветер свистел, выл и метался по кабине, поднимая пыль, стегая по лицу и глазам. И лишь когда грязно-бурые шапки разрывов остались позади, Меньшиков обнаружил, что колпак кабины пробит в двух местах. В эти пробоины и врывался неистовый ветер.

— Давай, штурман, курс к морю. Самый короткий.

— Сто, командир. Ровно сто — и на высоту. Теперь, того и гляди, истребители объявятся.

— Как там остальные?

— Топают, товарищ майор, — сразу же отозвался Пикалов. — Наше звено все на месте, Цветова — тоже. Выползает из зоны огня и третье звено… Дали сегодня мы Антонеску прикурить!

— Командир, справа вижу истребители, — тревожно перебил Пикалова штурман. — Набирают высоту и идут нам наперерез.

— Заходят, чтобы атаковать со стороны солнца. — Меньшиков уменьшил скорость, чтобы подтянулись ведомые.

Истребители проскочили вперед. Длиннотелые, тонкобрюхие. «Ме-109-Е», — определил по силуэту майор. Он слышал об этих машинах, показавших свои высокие летно-технические и боевые качества на заключительном этапе войны в Испании. Скорость — 570 километров в час, вооружение — двадцатимиллиметровая пушка и крупнокалиберный пулемет. ШКАСам[32] трудно будет противостоять им.

Бомбардировщики подтягивались почему-то медленно, особенно последнее звено. Похоже было, что самолет Колесникова подбит, а ведомые не хотели его оставлять. Меньшиков еще убавил обороты. Маневренность машины заметно упала, что в воздушном бою было пагубно. Но и бросить своего товарища в такой обстановке нельзя.

Да, самолет Колесникова подбит: едва заметная полоска дыма выбивалась из-под капота правого мотора. Винт вращался вяло, безжизненно — от напора встречного потока.

По времени «мессершмитты» уже набрали высоту, сделали разворот и идут в атаку. Солнце било прямо в глаза, что создавало фашистским летчикам идеальные условия для прицеливания. А тут еще скорость. Атаку сорвать можно только маневром. Меньшиков увеличил обороты моторам и положил бомбардировщик на крыло, туго закручивая левую спираль. Ведомые повторили его маневр. Машина Колесникова такой крен заложить не могла и стала отставать. Его ведомые зарыскали по курсу, понимая, что на малой скорости и пологом вираже сразу же станут добычей «мессершмиттов». Значит, не поняли замысла командира. А должны понимать по намеку. Пришлось выравнивать машину и дважды качнуть крылом влево — левый круг. Не успел он ввести бомбардировщик в вираж, как справа совсем рядом сверкнула огненная трасса, а спустя секунду из ослепительных лучей солнца выскочил тонкий и стремительный Ме-109-Е. Он был почти под девяносто градусов к бомбардировщику, пулемет штурмана достать его не мог. Пикалов же почему-то молчал.

— Стрелок!.. — Меньшиков не успел спросить, в чем дело, как почувствовал мелкую дрожь корпуса машины и увидел длинную трассу в сторону истребителя: Пикалов открыл огонь, но промахнулся.

За первым «мессершмиттом» вынырнул второй, третий. Они не стреляли — не сумели прицелиться в развороте — и пошли на второй заход.

Вторая тройка выпустила несколько очередей по бомбардировщикам Цветова и тоже промазала. Звено Колесникова пока не атаковали: то ли решили вначале разделаться с лидером, то ли понимали, что подбитая машина далеко от них не уйдет.

Истребители уходили вверх, вправо красивым боевым разворотом. Меньшиков толкнул сектора газа до упора и бросил бомбардировщик следом за ними. Штурман запоздало пустил вслед очередь, трасса растаяла вдали, не достигнув цели.

— «Мессеры» сзади! — крикнул Пикалов. — Восемь штук!

В тот же миг застучал пулемет, отдаваясь мелкой дрожью на штурвале. Майор продолжал закручивать боевой разворот вправо, теперь уже с намерением подойти к самолету Колесникова и прикрыть его своими пулеметами. Вот он наконец-то показался на встречно-пересекающихся курсах, еще немного — и можно будет перекладывать рули влево. И в этот самый миг пара истребителей, отделившись от восьмерки, ударила по израненному бомбардировщику.

Меньшиков видел, как трассы вонзались в левый мотор. Из него вырвались языки пламени, повалил черный дым. Бомбардировщик сильно накренился и, словно в предсмертном прощании, качнув крылом, сорвался вниз.

— Истребители слева!

Бросок влево. Справа, как молния, сверкнула трасса. Запоздай Меньшиков на долю секунды — она пронзила бы бомбардировщик.

А небо перечеркнул уже второй черный след. И не было ни времени, ни возможности взглянуть, чей упал самолет — наш или фашистский.

Бомбардировщик то и дело содрогался от стрельбы Пикалова и от вражеских снарядов, которые все чаще стегали по крыльям, фюзеляжу. Пока экипажу везло: снаряды миновали жизненно важные центры, но долго так продолжаться не могло.

Звено капитана Цветова отражало атаки более удачно: Меньшиков увидел, как пара «мессершмиттов», пикировавшая на нее, попала в перекрестье трех трасс; ведущий тут же вспыхнул и, не выходя из пикирования, пронесся мимо, к волнам Черного моря. Первый сбитый враг! Меньшиков готов был кричать от радости: значит, можно сбивать вражеские истребители, и горят они не хуже бомбардировщиков.

Второй Me-109 не рискнул продолжать один атаку и поспешил пристроиться к другой группе.

На какое-то мгновение наступила передышка, и майор, воспользовавшись ею, повел своих ведомых дальше в море, к родной стороне.

— «Мессеры» снизу справа! — крикнул Пикалов.

Очень уж короткая передышка… Нет, фашистов не остановила гибель одного пилота, они стали атаковать еще яростнее, снизу и сверху обрушились на флагмана: трассы распарывали воздух со всех сторон, куда бы ни метнулся бомбардировщик. И одна из них, длинная и тяжелая, гулко хлестнула по правому мотору. Бомбардировщик дернулся, стал крениться вправо. Запах горелого масла наполнял кабину; черная, пока еще жидкая струйка дыма затрепыхалась под капотом.

Рука Меньшикова машинально перекрыла топливный кран правого мотора, чтобы он не вспыхнул. Лопасти винта замедлили вращение и остановились совсем. Давление на левую ногу уменьшилось, Меньшиков осторожно и плавно вывел самолет из крена. Вывел и на какое-то время оцепенел: слева крыло в крыло летел «мессершмитт». Сквозь фонарь кабины хорошо просматривалось упитанное белобрысое лицо. Немец встретился с недоуменным взглядом советского летчика, победоносно улыбнулся, потом скорчил грустную мину и полоснул себя ладонью по горлу — все, мол, крышка тебе. Ему было лет сорок, фюзеляж истребителя испещрен крестиками — счет сбитых самолетов. Ас! Держится в мертвой зоне, ни штурману его не достать из пулемета, ни стрелку-радисту. Не могли прийти на помощь и ведомые — бомбардировщик закрывал истребитель своим корпусом.

Фашист все учел, все рассчитал и настолько увлекся психологическим воздействием, что не заметил, как снизу ему под брюхо поднырнул бомбардировщик. Сверкнула трасса и пропорола его от хвоста до мотора. Меньшиков увидел это лишь тогда, когда истребитель свалился на крыло и, перевернувшись, заштопорил вниз. На хвосте бомбардировщика, сбившего истребитель, мелькнула цифра «12». «Туманов!» Появлением его Меньшиков был удивлен не менее, чем пристроившимся истребителем. Как Туманов так быстро здесь оказался?.. Хотя не Туманов прилетел быстро, а бомбардировщик Меньшикова на одном моторе тянул медленно…

— Командир, снизу сзади два… — Пикалов не уточнил, что именно, и так было ясно — «мессершмитты».

Ниже летел Туманов. По логике вещей, атакуют его. Как ему помочь?

Но Туманов уже сам принял меры: его бомбардировщик, скользнув на крыло, стремительно понесся вниз, заставляя преследователей круто ломать линию. Там несколько выше летела еще пара бомбардировщиков. «Цветов и Гордецкий», — догадался Меньшиков. Туманов направился к ним. Самолет его из крутого снижения перешел в энергичный, прямо-таки истребительский боевой разворот. С бомбардировщиков Цветова и Гордецкого ударили пулеметы, стараясь отсечь истребителей.

Снова рядом прочертили трассы — и снова, кажется, пронесло. Пронесло… Только следом летели уже не два ведомых, а один. Может, второй пристроился к звену Цветова или к отставшей паре Колесникова?.. Нет, Цветов летел вдвоем с Гордецким. Пары Колесникова не видно нигде…

Майор переключился на внешнюю связь, нажал на кнопку микрофона:

— Ноль пятый, вызываю на связь… Ноль пятый… Но эфир безмолвствовал. Никто не ожидал, что так получится. Все были на внутренней связи.

И снова пулеметная дробь, огонь, удушье пороховой гари.

Когда Меньшиков вывел бомбардировщик из снижения, взору его открылась еще одна печальная картина: от пары бомбардировщиков Цветова, зажатой со всех сторон «мессершмиттами», отвалил ведомый и, оставляя траурный шлейф, понесся к водам Черного моря. Вдогонку за ним устремились два истребителя, поливая его огненными струями.

«Туманов!» — обожгла Меньшикова мысль. Он неотрывно смотрел за падающим самолетом в надежде, что члены экипажа покинут его. Бомбардировщик уже не отстреливался — либо стрелок-радист убит, либо кончились патроны. Но когда истребители стали выходить из атаки, блистер[33] вдруг ожил, плеснул очередью, да так метко, что первый истребитель густо задымил, круто полез было ввысь и тут же свалился на крыло.

Подбитый бомбардировщик был уже метрах в трехстах от воды, когда от него отделилась одна фигурка, затем другая. Похоже было, что прыгали они из нижних люков. Значит, стрелок-радист и штурман. Вспыхнули два белых купола. Только два…

Белые брызги взметнулись вверх, и бомбардировщик исчез в пучине, оставив лишь черный след в небе.

Парашютисты спускались медленно, и истребители продолжали кружить над ними, стреляя короткими очередями. У Меньшикова сердце разрывалось от жалости, особенно к Туманову. Юный голубоглазый лейтенант, всегда задумчивый и печальный, стоял в его воображении. С первого дня знакомства он вызвал у майора симпатию — стройный, тактичный, умный, а на лице его, добром и открытом, лежал какой-то странный отпечаток душевной тоски, одиночества…

Пикалов бил по «мессершмиттам» короткими очередями — видимо, кончались снаряды, — а истребителей становилось все больше, и они заслонили все остальное. Трассы пуль сверкали слева и справа, снизу и сверху; Меньшиков сам удивлялся, как ему еще удается маневрировать и уклоняться от атак.

Пулемет Пикалова смолк. Кончились патроны. Вот теперь «мессершмиттам» никто и ничто не помешает разделаться с подбитым бомбардировщиком. Зина может и не узнать, как все случилось. Трудно ей будет одной растить и воспитывать дочурку…

Снизу вперед выскочила пара истребителей. Штурман тоже не стрелял — у него снаряды кончились раньше, — и в этот миг непонятно откуда в сторону истребителей метнулась красная комета. Одна, вторая… Истребители круто отвалили в сторону, и — о чудо! — атаки прекратились. Меньшиков недоумевал: что это за новое оружие и кто вел огонь?

— А ведь драпанули, командир! — весело крикнул Пикалов. — Не иначе, ракеты наши приняли за крупнокалиберные снаряды.

Так вот в чем дело! Меньшиков грустно усмехнулся над собой, а душа у него ушла в пятки.

3

…Активно в эти дни действовала советская авиация, помогая наземным войскам.

(Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945)

На посадку бомбардировщики заходили с ходу. Меньшиков шарил взглядом по аэродрому, отыскивая приземлившиеся самолеты, не укрытые еще маскировочными сетями. Один бомбардировщик стоял в конце взлетно-посадочной полосы, около него сгрудились люди, подъехали санитарная и пожарная машины. Второй подруливал к командно-диспетчерскому пункту. Цветов. Там его стоянка. Третий самолет члены экипажа укрывали маскировочными сетями. Остальные, возможно, еще не сели.

Взгляд Меньшикова случайно упал на дорогу, ведущую в гарнизон, и задержался на ней: к аэродрому приближалась толпа женщин — жены летчиков спешили узнать о своих мужьях. Не одна из них умоется сегодня слезами… Может, и Зинушка среди них? Не должна бы, она понятливая — жене командира, даже если что случится, не резон выставлять напоказ свое горе, которое угнетающе действует на других… Хотя не так-то просто подчинить чувства разуму. Разве хватит у нее терпения томиться в неизвестности?

Он посадил самолет, зарулил на место, где его уже поджидали инженер полка, техник, механик и еще около десятка командиров и начальников служб. Отстегнул парашют, вылез на крыло и остановился с широко открытыми глазами. Он слышал, как осколки и снаряды гремели по обшивке, знал, что самолет сильно избит, но даже предположить не мог, что до такой степени: крылья и фюзеляж зияли рваными отверстиями, маленькими — от пуль и громадными — собака проскочит — от зенитных снарядов; половина элерона оторвана, руль поворота болтается на оголенных в стабилизаторе кронштейнах. Как самолет держался в воздухе и как удалось привести его и посадить?!

Инженер полка и техник ходили вокруг искореженной машины и покачивали головами. Меньшиков спрыгнул на землю, спросил у шагнувшего ему навстречу начальника штаба:

— Сколько экипажей вернулось?

— Пока семь. Казаринов — на одном моторе дотянул, бомбардировщик Цветова тоже сильно избит. Ну а вы прямо-таки в рубашке родились…

— Там к аэродрому женщины приближаются, — не дослушал Меньшиков. — Надо задержать их и если не вернуть, то, во всяком случае, не пустить на аэродром. Объяснить, что может быть налет… — Меньшиков запнулся, врать он не умел и не хотел, но другого выхода не было. — Пойдите к ним сами.

— Есть, есть, Федор Иванович. — Начштаба помялся и все же решился спросить: — Скольких?..

Он не договорил, но Меньшиков и так понял, о чем речь.

— Я видел двух. Один Колесникова, второй, кажется, Туманова. Летчик не выпрыгнул, а штурмана и стрелка-радиста истребители добивали уже под парашютами.

— Н-да… — глубоко вздохнул начштаба. — У нас тут тоже не все благополучно. Потом доложу. — Он собрался уходить. — Да, вашу жену и дочку отправили. Посадили в поезд на Москву.

— Спасибо. — Меньшиков перевел взгляд в конец аэродрома, куда приближался на посадку еще один бомбардировщик. Приземлился он мастерски, точно у «Т», словно возвратился не из боевого полета, где нервы, мышцы, каждая клеточка мозга были накалены до предела, а из обычного учебного полета. Пробежал до середины взлетно-посадочной полосы, замедляя скорость, и Меньшиков увидел на хвосте цифру «12».

— Туманов, — удивленно и обрадованно произнес начальник штаба. — Значит…

— Значит, кто-то другой, — дополнил его командир полка. — Я сам видел, как самолет упал в море. — И все-таки на душе стало полегче. — Готовьте донесение, я пойду на СКП, — отдал он распоряжение штурману и начальнику связи эскадрильи, только что выбравшимся из своих кабин.

Минут через пять подошла еще пара бомбардировщиков, потом через разные промежутки времени появились одиночки. И почти все летчики запрашивали посадку с ходу. Дежурный штурман и хронометражист отмечали в журналах время посадки самолетов.

И вот на аэродроме воцарилась тишина. На СКП никто первый не начинал разговора. Из семнадцати экипажей, улетевших на задание, вернулись только одиннадцать. Надежда была еще на экипаж Запорожца, который успел передать единственное слово: «Барахлит». Видимо, мотор. Бомбардировщик мог приводниться и экипаж спастись на резиновых лодках или сесть где-то на вынужденную.

Меньшиков поглядывал на телефон — может, кто-то откуда-то отзовется, — но аппараты безжизненно молчали.

Просидели в безмолвии еще минут двадцать. Омельченко не выдержал, положил микрофон, распрямился. Меньшиков тоже поднялся и побрел к выходу.

Его обдало горячим сухим воздухом, а в уши ударил негромкий то ли стон, то ли вой, надрывный, разноголосый, заставивший сердце содрогнуться. Голосили женщины, жены невернувшихся летчиков, штурманов, стрелков-радистов, и у него самого навернулись на глаза слезы. Но он понимал: слезами горю не поможешь и расслабляться ему, командиру полка, не к лицу. Он вытер глаза платком и пошел женщинам навстречу.

Чтобы привлечь к себе внимание, Меньшиков поднял руку и громко крикнул:

— Дорогие женщины! Прошу послушать меня! — Рыдания приутихли, в глазах женщин появилась осмысленность. — Только что мы вернулись из длинного и трудного полета. — Новые вскрики и всхлипы. — Вернулись пока не все. Пока! — повторил Меньшиков и сделал паузу. — Пока — потому, что в нашей профессии бывает всякое, и никто из вас не имеет права терять надежду. И я прошу вас всех, к кому вернулись мужья и к кому еще должны вернуться, отправиться сейчас домой. Понимаю ваше состояние. Поверьте, и мне не легче. Но слезы — плохой помощник. А нам предстоят новые полеты, новые бои с ненавистным врагом, которому мы должны отомстить за боевых товарищей. Так дайте нам отдохнуть, набраться сил.

И его послушались. Толпа стала редеть. Жены, чьи мужья вернулись, забирали своих ставших за эти дни во сто крат любимее и роднее супругов и уводили их домой. А вдовы все стояли, с надеждой поглядывая на аэродром, откуда подходили задержавшиеся у своих израненных машин командиры экипажей. Среди этих женщин — жены капитанов Колесникова, Запорожца. Меньшиков не раз видел этих молодых красивых женщин. Теперь их трудно было узнать: за несколько минут горе измяло, обескровило цветущие лица. Невдалеке от них стояла худенькая загорелая девушка с длинными косами в ситцевом, в горошек платьице, сшитом со вкусом и бережливо — выше колен, с большим вырезом на груди, с короткими рукавчиками. Раньше Меньшиков в гарнизоне ее не видел. Очень уж она переживает: глаза затуманены слезами, смотрят вдаль, на самолетную стоянку, где больше всего скопилось людей, и никого, кажется, не замечает. Девушка не обратила внимания на остановившегося напротив и рассматривавшего ее майора. Руки у нее загрубелые, работящие — видно, из местного виноградарского совхоза…

Внезапно лицо девушки озарилось радостью, и она улыбнулась. Меньшиков посмотрел туда, куда был направлен ее взгляд. С самолетной стоянки шли двое: Туманов и Гордецкий. Так вот за кого она переживала! А собственно, за кого? Сослуживцы частенько подтрунивали над Гордецким (хмурый вид Туманова не располагал к шуткам), спрашивали, как это он умудряется вместе с другом любить одну? Меньшиков такие подначки пропускал мимо ушей — шутка есть шутка, — но теперь видел: дело вполне серьезное. Девушка влюблена: она вся подалась вперед, готовая броситься летчикам навстречу. Сдерживало ее то ли присутствие людей, то ли еще что-то.

За ней наблюдали многие из тех, кто еще стоял здесь, а она по-прежнему никого не замечала, никого не слышала — все ее внимание, мысли и чувства были там, у Туманова и Гордецкого, а может, у кого-то одного из них. Когда они подошли совсем близко, девушка рванулась к ним и… обвила шею Туманова, трижды поцеловала его, не сдерживая слез. Туманов смутился, неуклюже попытался отстраниться. Девушка, словно опомнившись, повернулась к Гордецкому. Но нетрудно было заметить, что поцелуи ее были не такими искренними и горячими. «Теперь ясно, кого она любит», — подумал Меньшиков. Что ж, вполне резонно: хоть и хорош Гордецкий, а Туманов лучше — и симпатичнее, и сдержаннее, и добрее.

4

…На Луцком и львовском направлениях день 27 июня прошел в упорных и напряженных боях…

(От Советского информбюро)

В столовой царила мрачная, гнетущая обстановка: некоторые столы пустовали, и официантки с опечаленными лицами сновали между ними, боясь встречаться взглядами с вернувшимися из полета летчиками, евшими молча, без всякого аппетита.

Перед Меньшиковым стояли тарелки с мясом и свежими овощами, стакан со сметаной, а он лишь отхлебывал маленькими глотками чай — в горло ничего не лезло, хотя со вчерашнего обеда у него во рту крошки не было. Внутри все закаменело, захолонуло — и чаем не отогреть — от сознания таких потерь: шесть экипажей из семнадцати. Треть! Лучших экипажей. В первом боевом вылете…

Рядом с ним опустился начальник штаба.

— Вы ешьте, товарищ командир, а я буду докладывать, — сказал он и развернул папку. — Есть вопросы срочные. Нашему полку приказано нанести удар по танковой колонне в районе Томашув, Сокаль. Двадцатью четырьмя экипажами. Вылет — в четырнадцать ноль-ноль. Бомбометание — в восемнадцать. Посадка последних экипажей в сумерках. А завтра снова на Бухарест, Констанцу, Сулину.

Подошла официантка.

— Может, съедите что-нибудь, товарищ майор? — спросила она у начальника штаба.

— Нет. А вот чайку выпью с удовольствием.

— Кто летит? — Меньшиков отрезал кусочек мяса и положил в рот. Все же надо подкрепиться. Кто знает, когда теперь удастся попасть в столовую?

— Вторая эскадрилья. Подвесили тридцать тонн бомб. Маршрут очень уж дальний. Всюду, говорят, рыщут фашистские истребители. Положение на фронте серьезное: немцы вышли к Минску, Львову, Вильно. Бомбили Киев, Одессу, Смоленск. — Официантка принесла чай. Начальник штаба отхлебнул несколько глотков, глубоко вздохнул и с грустью продолжил: — В нашем районе фрицы, похоже, диверсантов выбросили: во многих местах телефонная связь нарушена.

— Усилили охрану?

— Само собой. Часовых и днем не снимаем.

В штабе Меньшикова поджидал оперуполномоченный капитан Петровский с лицом суровым, официально-предупредительным. Холодно протянул майору руку и, не поинтересовавшись боевым вылетом, пошел следом в кабинет.

— Что-нибудь удалось выяснить? — спросил Меньшиков.

— Ты о диверсантах? — Петровский выдвинул из-под стола стул, сел. — Пока ничего, — помолчал. — Дела очень плохи, Федор Иванович. Диверсанты — цветочки, а ягодки… — Капитан щелкнул костяшками пальцев по столу. — Вам известно, что ночью перед боевым вылетом кто-то отлучался с аэродрома?

— Отлучался? Куда?

— А вот это надо еще выяснить. Ты никого не отпускал?

— Разумеется. — Меньшиков соображал, кто же осмелился нарушить его строгий запрет. Вспомнился разговор Туманова с Гордецким. Почему они не спали и куда шли? Не они ли? — Я слышал голоса летчиков Гордецкого и Туманова. По-моему, только они не спали, — высказал предположение Меньшиков. — А направлялись они к землянке.

— Если бы… — вздохнул Петровский. — Они отлучались в городок.

— Зачем? — Меньшиков спохватился, увидев саркастически-насмешливый взгляд Петровского, и пояснил свое недоумение: — Дисциплинированные, хорошие летчики.

— «Дисциплинированные, хорошие»… — повторил с грустью в голосе Петровский. — Очень уж ты доверчив, Федор Иванович. А знаешь, с кем они встречались?

— Слыхал от летчиков. И видел ее сегодня.

— Кто она?

Меньшиков пожал плечами.

— Похоже, из сельских. Руки крупные, работящие.

— Вот видишь, как обманчива внешность. Она из интеллигентной семьи, дочь бывшего директора Краснодарского универмага Пименова. Слыхал о судебном процессе по делу о спекуляции?

— Нет. Я ведь недавно здесь, на юге… А при чем тут Туманов и Гордецкий?

— Я тоже интересуюсь, при чем. При чем их уход, при чем знакомство с этой девицей, дочерью осужденного. И еще есть одно «при чем». — Он выбил костяшками пальцов дробь на столе. — Не для распространения. В первый день войны, когда полк получил боевую задачу, она тут же была передана по радио. Со всеми подробностями: с маршрутом полета, количеством экипажей, эшелонами, временем удара по цели. Вот почему откладывался ваш боевой вылет. Этим утром, как только начала взлетать твоя группа, снова был засечен радиопередатчик. Тем же шифром сообщались коррективы налета.

— Не подозреваешь же ты Туманова и Гордецкого в шпионаже?

— А почему бы и нет? Ты уверен в них?

— Я ручаюсь за них.

— Не надо ручаться, Федор Иванович. — Петровский поднялся. — Что ты знаешь о своих подчиненных? Хотя бы о Туманове. Что он не имеет родителей, окончил 10 классов с отличием. А кто его воспитывал, у кого он, будучи беспризорником, набрался таких благородных манер, дисциплинированности, исполнительности? — Петровский колючим, ледяным взглядом пронзил Меньшикова. — Вот то-то. В общем, я уже доложил свои соображения по инстанции и получил «добро».

— В таком случае я тоже вынужден доложить свои соображения моему командованию, — ответил Меньшиков и полез в стол за бумагами, давая понять, что разговор окончен.

5

В напряженных воздушных боях рождались все новые и новые герои…

(Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945)

Вечером на аэродром прилетел на учебно-тренировочном самолете командир корпуса генерал Тулинов. После разговора с оперуполномоченным Меньшиков позвонил ему и доложил о результатах боевого вылета. Рассказывая о воздушных боях, назвал фамилии командиров отличившихся экипажей, среди них Туманова и Гордецкого, а уж потом сообщил об их проступке, стараясь смягчить вину подчиненных героическими действиями в полете.

— Послушаешь вас, так все у вас асы, а потеряли треть экипажей, — недовольно пророкотал генерал. — Ладно, прилечу — сам разберусь.

И вот прилетел. Меньшиков встретил его на аэродроме и на своей изрядно поношенной эмке повез в штаб полка. Генерал сидел молча, насупив свои широкие брови, отчего на лбу прорезались две глубокие морщины. Такое настроение командира корпуса не предвещало ничего хорошего, и Меньшиков не решался начать первым разговор, хотя очень хотелось узнать, какие потери в других полках и каково положение на фронтах.

Машина остановилась. Генерал вышел из кабины, но в штаб идти не торопился. Достал папиросу и сел на лавочку в курилке. Меньшиков остановился рядом, ожидая, когда командир начнет разговор.

Тулинов чиркнул спичкой, прикурил и, глубоко затянувшись, словно вздохнул о чем-то. Спросил, не поднимая головы:

— Почему такие большие потери?

Меньшиков ждал именно этого вопроса, но ответил не сразу. Почему? Он задал этот же вопрос себе, когда узнал, что из его группы не вернулось шесть экипажей. И когда уговаривал женщин разойтись по домам, уверяя, что их мужья еще вернутся, знал: нет, не вернутся, и ломал голову, почему огонь наших скорострельных пулеметов, считавшихся первоклассным оружием, столь малоэффективен. А когда Тулинов выразил недовольство по телефону — «потеряли треть экипажей», — голова и вовсе пошла кругом. Почему? Этот вопрос угнетал его, не давал покоя. Очень хотелось спать, и он не поехал с аэродрома, а зашел в землянку, сооруженную возле КДП, ткнулся на нарах в пахучую, скошенную накануне траву, еще волглую, источавшую все запахи земли, неба и солнца. Задремал он сразу, именно задремал, а не заснул, потому что вопрос о причинах больших потерь продолжал мучить его. Поначалу он искал ответ в своих действиях: где и какую он допустил ошибку? — но, когда вернулась вторая эскадрилья без семи экипажей, он понял: дело не в нем.

— Немцы оказались сильнее, чем мы предполагали, — ответил он генералу.

— Сильнее? — Генерал поднял голову, и его широкие брови круто изогнулись, выражая недоумение. — Или лучше подготовлены?

— Мы подготовлены не хуже, — возразил Меньшиков. — Но скорость «мессершмиттов» пятьсот семьдесят километров, почти вдвое выше наших «илов», и у них двадцатимиллиметровые пушки…

— А скорострельность разве не играет роли?

— Играет. Но немцы открывают огонь с шестисот-пятисот метров. Для ШКАСа такая дальность неэффективна. И нужен второй стрелок: задняя нижняя сфера у нас практически не защищена.

Генерал о чем-то подумал, взглянул на часы:

— Во сколько у вас построение?

— В двадцать ноль-ноль, после ужина.

— Хорошо, вот тогда и поговорим со всеми, послушаем мнение других. А где ваши особо отличившиеся, которыми особый отдел заинтересовался?

— Туманов и Гордецкий?

— Да, они самые.

— Отдыхали. Сейчас должны в столовую прийти.

— Вызовите их сюда.

Пока посыльный бегал за летчиками, Меньшиков докладывал Тулинову о результатах бомбометания, о том, что видел на пути к цели и на обратном маршруте. Они перешли в кабинет комполка, и Тулинов, расстелив на столе карту, отмечал на ней место встречи с истребителями, расположение зенитной артиллерии, кораблей в море. Генерал несколько отошел и, когда Туманов и Гордецкий доложили, что явились по его приказанию, даже протянул им руку и предложил сесть.

— Вдвоем уходили в самоволку? — задал он вопрос без проволочки и без той суровости в голосе, которая слышалась, когда он разговаривал по телефону.

Меньшиков заметил, как замкнулся Туманов, плотно сжал губы, видно, не желая отвечать на вопрос ни при каких обстоятельствах. Гордецкий же, наоборот, оживился, озорно блеснул темно-карими глазами и тут же выпалил:

— Так точно, товарищ генерал, вдвоем.

— Куда? — Откровенность лейтенанта не смягчила Тулинова, голос его зазвучал жестче, суровее. — Только честно, как на духу.

— Само собой, — не смутился Гордецкий. — К девушке. Она просила нас прийти еще днем, но мы не смогли. Пошли ночью, когда узнали, что вылет откладывается.

— А приказ командира?

— Так мы ж на несколько минут. И девушка просила… по очень важному вопросу посоветоваться…

— Сразу с обоими?

— Мы ее друзья. Вопрос действительно оказался важным: девушка решила уйти на фронт. Правда, об этом она сказала нам сегодня — ночью мы ее не нашли.

— Сколько вы отсутствовали?

— Минут тридцать. Нас в городок полуторка подбросила, что ужин привозила.

— А вы хорошо знаете свою девушку?

Туманов еще ниже опустил голову, Гордецкий и на этот вопрос ответил с прежней уверенностью:

— Так точно, товарищ генерал, хорошо. Она сирота, работает в колхозе. Вот на фронт добровольно решила уйти. Разве это не характеризует ее?

Генерал глянул в глаза Меньшикова, словно спрашивая у него ответа, согласно кивнул:

— Характеризует. А где ее родители?

— Мать умерла не так давно, а с отцом какое-то несчастье случилось. Мы о нем никогда разговор не заводим.

— Значит, на фронт решила… — в задумчивости повторил генерал, и лицо Гордецкого засияло.

— Товарищ генерал! — горячо заговорил лейтенант. — Возьмите ее к нам в полк, хоть воздушным стрелком, хоть мотористом, хоть еще кем-нибудь. Она толковая девушка, десять классов окончила, быстро войдет в курс дела. Ведь нам так нужны сейчас люди…

— Вы ее любите? — Генерал повеселел, лукаво прищурил глаза.

— Очень любим! И ручаемся за нее!

— Ну, коли ручаетесь… Оба любите?

— Так точно, оба.

— А не боитесь поссориться?

— Не боимся, товарищ генерал. Да и не о личном счастье время думать. Так что распорядитесь, товарищ генерал, чтобы ее зачислили в наш полк.

— Постараюсь помочь вам в этом вопросе. А что касается вашей самовольной отлучки… — Генерал повернулся к Меньшикову. — Накажите их, Федор Иванович, своей властью. Повторится нечто подобное — под трибунал. Ясно?

— Так точно! — подскочили лейтенанты со своих стульев.

* * *

На аэродром Меньшиков приехал с четко сложившимся планом разбора боевого вылета и конкретными рекомендациями на предстоящие полеты. В землянке, где он намеревался собрать летный состав, было сыро и сумрачно, на Меньшикова дохнуло каким-то могильным запахом — землей со свежими стругаными досками (землянку вырыли два дня назад), и он поспешил наверх, отгоняя вернувшиеся было мысли о погибших. Нет, разбор следует проводить под открытым небом.

Вдали показалась эмка. Генерал Тулинов остался после ужина в штабе, чтобы созвониться с командующим Южным фронтом, уточнить задачи. Что нового он привезет? Меньшиков направился к КДП, куда должна подъехать машина с генералом.

Тулинов вылезал из машины долго и нехотя, лицо его снова было хмурым и озабоченным; значит, вести неважные. Глянул на склонявшееся к горизонту солнце, потом на землянку и спросил:

— Может, на свежем воздухе поговорим? В землянке, пожалуй, тесновато.

— Да, здесь будет получше.

— Только выставьте часовых. И на ночь выделяйте оцепление аэродрома. В общем, бдительность и еще раз бдительность.

Минут через десять на грузовых машинах подъехал летный состав. К этому времени на месте, где буйно цвели маки, был установлен стол, около него три стула, а метрах в двухстах с разных сторон маячили часовые — боевое охранение.

Меньшиков построил летный состав, отдал генералу рапорт и после того, как строй громогласно ответил на приветствие комкора, дал команду левому и правому крылу изломать линию, образовать букву «П».

— А теперь всем сесть.

В строю послышались шутки, смех. Генерал подошел к столу, снял свою фуражку с большим квадратным козырьком — «посадочной площадкой», пригладил рукой реденькие светлые волосы. Шутки и смех прекратились. Генерал окинул всех взглядом и заговорил негромко, но властно, внушительно:

— Товарищи! Только что я разговаривал по телефону с командующим фронтом. Он поздравляет вас всех с боевым крещением, с первым трудным, но успешным боевым вылетом. По предварительным данным — дешифрованным снимкам и сообщениям иностранных агентств, в Бухаресте разрушен авиационный завод, а полутонная бомба угодила в королевский дворец. Кто из вас брал полутонную бомбу? — генерал повел взглядом по присутствующим. Встал капитан Цветов.

— Мой экипаж, товарищ генерал.

Ответил скромно, без импозантности, как и подобает командиру, и не «я», как ответил бы на его месте другой, а «мой экипаж». В донесении Цветов словом не обмолвился о своих заслугах, записал лаконично: «…Задание поразить королевский дворец пятисоткилограммовой бомбой экипаж выполнил». И теперь он стоял спокойный, даже, казалось, равнодушный, отчего его худощавое лицо с выгоревшими бровями и вовсе выглядело заурядным, похожим скорее на лицо деревенского простецкого мужичка, а не аса, командира эскадрильи.

Генерал удовлетворенно кивнул: «Садитесь» — и повернулся к командиру полка:

— Товарищ Меньшиков, представьте экипаж к награде. Командира — к ордену Красного Знамени, остальных к ордену Красной Звезды.

— Есть!

— Большой урон нанесен врагу и в портах Сулина и Констанца. Горят его нефтезаводы, склады, пакгаузы. Вторая эскадрилья бомбила в районе Сокаль, Томашув танковую колонну фашистов. Успешно действовали и другие полки нашего корпуса. Но несмотря на это, враг продолжает наступать. Я не буду останавливаться на положении на фронте, вы сами летали и видели: положение очень тяжелое. Фашисты пока имеют большое преимущество в живой силе и технике. Чтобы лишить их этого преимущества, надо сильнее их бить, уничтожать самолеты, танки, пехоту. Выявлять места их сосредоточения и бомбить. Не давать им покоя ни днем, ни ночью. Сегодня вы нанесли ощутимый удар по врагу и в воздушном бою показали пример мастерства и мужества, сбили семь фашистских стервятников, несмотря на то что летали без сопровождения истребителей. Для бомбардировщиков это неплохо. И все-таки наша радость омрачена потерями: с боевого задания не вернулись тринадцать экипажей. Мы точно пока не знаем, сколько сбито, сколько село на вынужденную, не дотянув до своего аэродрома, — такие есть, — но все равно, товарищи, потери очень большие. И я собрал вас, чтобы откровенно поговорить, в чем причина наших неудач, что нужно сделать, чтобы не нести потерь, эффективнее бить заклятого врага. Поэтому прошу прямо и открыто высказать свое мнение, не стесняться критиковать всех и вся, невзирая на ранги, если они в чем-то повинны. — Генерал снова обвел взглядом присутствовавших. — Ну, кто самый смелый?

Меньшиков следил за генералом и видел, как клонились головы летчиков и штурманов, как опускали они глаза долу. «Да что же это они, — недоумевал майор, — в бою не дрейфили, а тут сробели?.. Нет, не сробели», — понял он, встретившись со взглядом своего штурмана и прочитав в нем сочувствие. Призыв генерала «критиковать всех и вся, невзирая на ранги», подчиненные восприняли как обвинение в потерях своих командиров. Потому они и прячут глаза. В груди у Меньшикова приятно защемило: значит, любят его подчиненные, коль даже намек на его ошибку вызвал у них протест.

— Так что же вы? — спросил генерал. — Или враг настолько силен, что нет никаких способов бороться с ним?

— Разрешите? — поднялся старший лейтенант Ситный, командир звена из первой эскадрильи, невысокий, плотный, с курносым задиристым носом. Ни один спор не обходился без него. Вот и теперь первым выступил, чтобы возразить генералу, подискутировать с ним.

— Мы не думаем, товарищ генерал, что враг настолько силен, что нет никаких способов с ним бороться, — сказал он и откашлялся, готовясь сказать главное. — Но не надо искать причину наших больших потерь в командирах. Командиры наши тут ни при чем, учили они нас хорошо, и, если бы вы видели, как мы держали строй, как отражали атаки «мессеров», вы убедились бы в нашей высокой выучке. Почему же в таком случае большие потери? Причин много. Первая — «мессершмитты» превосходят нас в скорости и вооружении, в маневренности. Когда первые их атаки сзади с близких дистанций не принесли им успеха, они изменили тактику, стали заходить снизу, где у нас нет стрелков, и открывать огонь не с двухсот метров, как делали раньше, а с пятисот, шестисот, из пушек. Для нашего ШКАСа такая дальность, можно сказать, недосягаема. Вторая причина — отсутствие истребителей прикрытия. Хорошо еще, что «мессершмитты» атаковали нас после бомбометания. Будь мы с грузом, потери были бы гораздо бо́льшие. У меня все, товарищ генерал.

Тулинов, внимательно слушавший летчика и записывавший его высказывания в блокнот, вопреки ожиданиям Меньшикова, не стал ни полемизировать со старшим лейтенантом, ни комментировать его выступление, а разрешил ему сесть и заговорил не властно и категорично, как зачастую делал в силу своего волевого характера и служебного положения, а снисходительно, благосклонно:

— Вы неправильно меня поняли, товарищ старший лейтенант. Я вовсе не собираюсь искать виновных. Как я уже говорил, задание все выполнили успешно, и ваши командиры и все вы заслуживаете высоких наград. Разговор я завел лишь для того, чтобы выяснить наши недоработки, вскрыть слабые места, чтобы эффективнее бить врага. Вы правильно доложили об основных причинах наших потерь, и выводы мы, безусловно, сделаем. Об истребителях прикрытия я доложу главкому. Что же касается задней нижней полусферы бомбардировщика, разрешаю вам брать второго воздушного стрелка из механиков по вооружению. Какие есть еще суждения и предложения?

Руку поднял начальник связи эскадрильи лейтенант Пикалов.

Генерал одобрительно кивнул, и Пикалов встал, одернул гимнастерку.

— Лейтенант Пикалов, — представился он. — По поводу усиления огня наших самолетов у меня, товарищ генерал, есть еще вот такое предложение: уплотнить строй полета и летать на боевые задания не звеньями, а по меньшей мере эскадрильями. Огонь десяти пулеметов или трех — разница большая.

— А маневрировать как? — выкрикнул кто-то из летчиков.

Меньшиков повернулся на голос и увидел поднимавшегося старшего лейтенанта Маркина, маленького, худощавого пилота, мечтавшего перейти в истребители.

— В плотном строю фашистам и целиться не надо, — пояснил старший лейтенант свою мысль, — бей с тысячи метров, все равно в кого-нибудь попадешь.

— Ишь, как просто! Против десяти-то стволов?

— Пикалов дело говорит. Фашисты охотнее на одиночек набрасываются.

— Маркин прав: нельзя плотным строем… — Меньшиков почувствовал, как загорелось лицо. Не полк боевой — колхоз, галдят, как мужики на собрании. Выдержка генерала в конце концов лопнет, и тогда несдобровать командиру полка. Но Тулинов лишь поднял руку.

— Тихо, товарищи, не все сразу. У вас все? — повернулся он к Пикалову, затем к Маркину. — Садитесь. Итак, кто против плотного строя? — Но летчики притихли, и желающих продолжить спор не находилось. — Что же это вы? Или убедились, что Пикалов прав? Но, товарищи, будем мы летать и плотным строем, и разомкнутым, и эскадрильями, и звеньями. Как подскажет обстановка. Есть еще предложения?

К удивлению Меньшикова, руку поднял молчун, лейтенант Туманов. После беседы с генералом он, похоже, переродился — хмурость с лица исчезла, глаза горят задором, решительностью; даже заговорил!

— Я поддерживаю мнение Ситного, Пикалова и Маркина, — сказал Туманов. — Нижние кормовые стрелки очень нужны, уплотнение и укрупнение строя тоже. Но и это проблему не решает. Чтобы избежать крупных потерь, на мой взгляд, надо полностью перейти на ночные полеты. И еще один фактор. Мы — летчики дальнебомбардировочной авиации и, как учили нас, предназначены для действий по глубоким тылам противника. А какая же необходимость заставляет нас летать из Крыма под Львов, за тысячу с лишним километров вдоль линии фронта? Вернее, необходимость-то ясная. А целесообразность? Мы расходуем горючее, моторесурсы, силы, а, как известно, чем меньше сил в бою, тем меньше шансов на победу.

Впервые Туманов говорил так длинно и так убедительно, и впервые Меньшиков вник в суть сказанного и позавидовал ясности ума своего подчиненного, его глубоким тактическим познаниям и смелости суждений. А он, командир полка, до этого не додумался. А если бы и додумался, то вряд ли решился бы высказать эти мысли вслух.

— Разумные предложения, — одобрительно кивнул генерал и разрешил Туманову сесть. Меньшиков увидел за спиной лейтенанта капитана Петровского. Похоже, оперуполномоченный решил тенью следовать за летчиком и, похоже, не очень-то доволен снисходительностью генерала к лейтенанту. Чувство жалости снова шевельнулось в душе майора: Туманов радуется, что его поняли, поддержали, не догадываясь, какая над ним нависла угроза. Малейшая оплошность в чем-то — и ни командир полка, ни командир корпуса во второй раз отстоять его не смогут.

Разговор об увеличении эффективности действия бомбардировщиков и уменьшении их потерь в боях закончился, когда совсем стемнело. Над Севастополем снова занялось зарево. Тулинов направился к своему самолету. Меньшиков последовал за ним, чтобы проводить генерала.

— Да, — думая о чем-то своем, вздохнул генерал. — Много, очень много теряем. И они правы: надо перестраиваться. — Замедлил шаг, повернул голову к Меньшикову. — Засучивай рукава, Федор Иванович, и все силы на ночную подготовку. А пока… пока придется летать и днем и по дальним маршрутам.

6

…На морских границах первыми встретили и организованно отразили удар вражеской авиации моряки-черноморцы в районе Севастополя…

(Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945)

У капитана Петровского имелись веские основания не доверять лейтенанту Туманову: слишком много «тумана» в его биографии. В его личном деле черным по белому было написано: рождения 1919 года, с пяти лет воспитывался в детском доме, родителей и родственников не помнит. Хотя в пять лет память самая острая… В 1927 году его забрали из детского дома бездетные старики Терещенко в станицу Холмскую, где он жил и учился до 1934 года. Летом 1934 года, после окончания семи классов, сбежал от опекунов. С 1935-го по 1938-й учился в 1-й Краснодарской средней школе, окончил ее с отличием. У кого жил и где пропадал целый год — с 1934-го по 1935-й — полный туман. В 1939 году (еще один год — белое пятно) поступил в Тамбовскую школу пилотов и в 1940 году успешно окончил ее. В январе 1941-го прибыл в полк и в июне уже приступил к овладению ночной подготовкой. Не вундеркинд ли? Правда, то, что он летает превосходно, Петровский сам видел: сажает самолет точно у посадочного «Т», и колеса будто прилипают к земле; даже опытные летчики восхищаются его ювелирным мастерством. Школьные инструкторы и полковые командиры характеризуют Туманова только положительно: исключительно скромен, дисциплинирован, исполнителен. Если не брать во внимание уход перед боевым вылетом с аэродрома, так оно и есть. Но откуда взялись эти скромность, дисциплинированность, исполнительность? Из ответа секретаря Холмского стансовета на запрос Петровского о Туманове тот сообщил, что Александр Туманов в школе отличался недисциплинированностью, учился плохо, с трудом и натяжками закончил седьмой класс, занимался жульничеством, карманным воровством, воспитанию опекунов и учителей не поддавался, несколько раз сбегал из дому, а в 1934 году сбежал окончательно, и где находится — неизвестно. Выходит, за год без опекунов и школы под влиянием таких же шалопаев-беспризорников он из хулигана и вора стал пай-мальчиком… Очень, очень сомнительно. Сам Туманов объясняет свое перерождение тоже очень туманно: дескать, жизнь воспитала и директор 1-й Краснодарской средней школы, у которого он якобы проживал первое время после бродяжничества.

В школьные годы Петровскому доводилось встречаться с беспризорниками — их тогда в Одессе было пруд пруди, — и он знал, что это за люди и как трудно поддаются они воспитанию. Один из них, Коля Трык, не раз попадал в милицию, не раз был бит, когда ловили его с поличным, однако не бросал своего карманного занятия. Год назад Петровский случайно встретил Трыка в курьерском поезде Москва — Одесса, капитан ехал в отпуск к родителям. Трык был без правой руки, одет прилично и держался солидно — из худющего чумазого паренька он стал степенным полноватым мужчиной. Он тоже узнал Петровского — не раз дрались команда на команду (школьники и беспризорники). Разговорились, и Трык охотно рассказал о своем житье-бытье: воевал с белофиннами, теперь работает в Одесском пароходстве заготовителем, возвращается из командировки. Он даже пригласил Петровского «пропустить по сто граммов коньячку за встречу», но Петровский отказался. А утром соседи по купе обнаружили, что попутчик исчез с их кошельками и дорогими вещами…

Нет, не верил Петровский в перевоспитание Туманова и во многое другое из его биографии. Надо было все перепроверить, уточнить. А тут война… Столько новых забот свалилось на шею. Еще эта радиопередача… Перед самой войной и в первые ее дни немцы во многие прифронтовые районы и в места базирования наших войск забросили агентов и диверсантов. Появились они и здесь: третью ночь подряд подают сигналы ракетами своим самолетам, когда те пролетают над аэродромом. А вчера обстреляли наших бомбардировщиков на взлете. Посланная на поимки группа вернулась ни с чем, обнаружила лишь невдалеке от аэродрома следы от трехколесного мотоцикла да стреляные гильзы.

Вполне вероятно, что и радиопередачу вели те же мотоциклисты. Но кто их снабдил такой точной, исчерпывающей информацией?..

В радиограмме время взлета соответствовало последнему указанию Меньшикова — 2 часа ночи. Значит, данные агенту поступили после того, как Меньшиков дал команду отдыхать до часу.

С аэродрома ночью уходили только двое (Петровский опросил всех дежурных и дневальных, и, кроме Туманова и Гордецкого, никто назван не был). Значит, и секретные данные могли передать они, а вернее, он…

Как Петровский ни прикидывал, Гордецкий менее всего попадал под подозрение: из хорошей рабочей семьи, отец — член партии, мать — учительница. И сам лейтенант — душа нараспашку: доверчив, простодушен, не замечает даже того, что его избранница предпочтение отдает другому. А Туманов себе на уме, скрытен, насторожен, лишнего слова из него не вытянешь. Нарушить строгий приказ ради того, чтобы увидеть девушку… Совсем на него не похоже. Даже если и любит ее. Но, судя по их встрече на аэродроме, вряд ли… Она — да, кинулась ему на шею, не стесняясь посторонних, стала целовать, как законная жена. А он… даже растерялся.

Надо, очень надо было бы отстранить их от полетов. Если это Туманов, он не сидел бы сложа руки. А в небе за ним не особенно присмотришь. Не вернется в одно время на аэродром — вот и ломай тогда голову, сбили его или сам нашел себе где-то пристанище. И опять же Петровский окажется виноватым: «Мы тебе говорили… Мы тебя предупреждали…»

Капитан взглянул на часы — без пяти одиннадцать. Пора на аэродром. Закрыл папку, спрятал все в сейф. Придется начинать с мотоциклистов…

7

…По уточненным данным, в боях 27 июня на этом (минском) направлении уничтожено до 300 танков 39-го танкового корпуса противника…

(От Советского информбюро)

Проводив Тулинова, Меньшиков вместе с инженером полка и его заместителем по вооружению отправился в землянку, чтобы сформировать новые экипажи — заменить выбывших по ранению, подобрать наиболее подготовленных и смелых специалистов по вооружению в воздушные стрелки.

С подбором воздушных стрелков дело, к счастью, оказалось проще, чем предполагал командир полка: инженер по вооружению принес кипу рапортов от механиков, пожелавших из наземных специалистов стать воздушными бойцами.

Меньшиков пересчитал рапорты и ахнул:

— А кто же будет готовить вооружение, набивать ленты патронами, снаряжать бомбы?

— Пока возьмем самую малость, сколько требуется на боевой вылет, — ответил инженер полка майор Баричев. — Набивать ленты патронами попросим командирских жен, которые еще не уехали.

— Хорошо, — согласился Меньшиков. Подписал десять рапортов и, отпустив инженеров, присоединился к штурману и начальнику разведки, колдовавшим над выбором маршрута полета.

Лишь далеко за полночь ему удалось освободиться от служебных дел, и он тут же, в землянке, на устланных свежескошенной пахучей травой нарах лег отдыхать. Но сон долго не шел, в памяти, хаотично перемежаясь, всплывали дневные перипетии: разговор с генералом Тулиновым, с капитаном Петровским, высказывания летчиков о мерах по уменьшению потерь. Иногда в эту служебную сумятицу вплетались мысли о жене, дочурке: где они, что с ними?

…Он возвращался из отпуска в Подмосковье, где служил, отдохнувший, загорелый, полный сил и радужных надежд: впереди предстояли интересные полеты на новом тяжелом бомбардировщике по дальним маршрутам, бомбометания на полигонах, воздушные стрельбы. Он истосковался по полетам, несмотря на то что весь отпуск погода стояла отменная, море не штормило и он целыми днями пропадал на пляже, купался, читал романы, сражался с товарищами в шахматы. И только в первые дни мысли о полетах не тревожили его, не напоминали о себе. Но не прошло и недели, как ему снова захотелось в небо, и частенько, лежа на пляже, он ругал себя за бесцельную трату времени, своих товарищей, которые и разговаривать не желали о службе, «дабы не портить настроения». А ему хотелось снова в часть, к самолетам. Он понимал, что не прав: давно ли голова его, чугунно-тяжелая от всевозможных наук, валилась с плеч, и он засыпал, едва добравшись до постели? Недельного срока для восстановления сил, конечно же, недостаточно. И все равно скучал по полетам.

В поезде он тоже проснулся рано. Соседи еще похрапывали, читать было темновато, и он, поворочавшись с боку на бок, вышел из купе. В коридоре стояла лишь одна девушка, смотрела в окно и вытирала кулаком заплаканные глаза. Меньшиков подошел к ней и как можно ласковее спросил:

— Кто в такую рань посмел обидеть юную красавицу? — Он не придал особого значения слезам — девичьи слезы, что утренняя роса, появляются без причины и пропадают без последствий. Но он ошибся: девушка вдруг громко всхлипнула, и крупные слезы покатились еще сильнее.

Нет, это был не девичий каприз, не мимолетная обида, а большое горе. Меньшикову было жаль девушку, хотелось помочь ей, но он не знал, как и чем облегчить ее страдания.

Из служебного купе вышла проводница и стала успокаивать девушку:

— Ну, хватит, хватит, милая. Вот приедем в Москву — дашь родителям телеграмму, они что-нибудь придумают.

— А что случилось? — спросил Меньшиков. Проводница вздохнула:

— Да уж случилось… Приличная дамочка, одета прилично, разве подумаешь… А поди ж ты… Сошла в Рязани с единственным чемоданчиком, родственников, сказала, надумала навестить. А чемоданчик вот ее, оказывается… Разве подумаешь… А там и вещички, и документы в институт поступать. Вот как тут теперь быть?..

Девушка снова громко всхлипнула.

— Только-то и всего?! — весело воскликнул Меньшиков, стараясь подбодрить девушку. — Я думал, жених бросил. А документы — эка важность, новые выпишут.

— Когда? Через пять дней экзамены, — сквозь всхлипывания произнесла девушка.

— Экзамены можно сдавать и без документов.

Девушка отрицательно покачала головой:

— Кто поверит… И у меня ничего не осталось…

Теперь Меньшиков рассмотрел ее. Она не была красавицей, но личико довольно миленькое: кругленькое, румянощекое, как яблочко; губы пухленькие, сочные. Легкое шелковое платьице туго облегало высокую грудь, покатые плечи с полноватыми руками. Меньшикову больше нравились девушки худенькие, стройные — сам он был всегда подтянут, следил за своим весом и даже в отпуске не позволял излишеств ни в еде, ни в сне — главных виновниках полноты, — но в этой попутчице что-то было необычное, по-детски милое, невинное, вызывающее симпатию и доверие.

— Я засвидетельствую вашу личность, — продолжал он все тем же шутливым тоном, и девушка перестала всхлипывать. — Кстати, как вас зовут?

— Зина.

Так состоялось их знакомство…

В узенькое, под накатом оконце пробилась густая синева. Светало. Надо вздремнуть хоть часок. Он закрыл глаза, расслабился, стараясь ни о чем не думать, и сразу его обволокло легкой туманной дымкой. Откуда-то появилась Зина, ведя за руку дочурку. Они шли ему навстречу, радостные, улыбающиеся. Внезапно в небе появились «мессершмитты» и закружили над ними, стреляя из пулеметов. Зина и дочь бросились к нему. Непонятно почему, Зина стала звать его не по имени, а по званию:

— Товарищ майор! Товарищ майор!

Меньшиков открыл глаза. Его тормошил водитель:

— Пора, товарищ майор, на аэродром…

У КП Меньшикова поджидал инженер полка майор Баричев, пропахший бензином и маслом, в замусоленном комбинезоне, неумытый, усталый. Но доложил бодро: шесть бомбардировщиков уже подготовлены к полетам, еще четыре будут готовы к двенадцати часам. С остальными дело обстоит хуже — требуется замена деталей, более серьезный ремонт. Надеется, к вечеру машины четыре отремонтируют. И извиняюще попросил:

— Разрешите, товарищ командир, на шестнадцать человек летного состава оставить расход на завтрак на десять часов. До пяти утра они помогали техникам. — И, заметив на лице майора неудовольствие, пояснил: — Это их личная инициатива, привел ваш воздушный стрелок старшина Королев. Сказал, что успеют отдохнуть. В общем, убедил.

— Только воздушные стрелки помогали? — Меньшиков думал уже о Туманове: если окажется, что ночью он был на аэродроме, Петровского не убедят никакие доводы.

— И стрелки-радисты.

У Меньшикова отлегло от сердца.

— Разрешаю.

8

28/VI 1941 г. Боевой вылет с бомбометанием по танковой колонне в районе Броды…

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

Бомбардировщики, как и в первом боевом вылете, шли плотным правым пеленгом, звено за звеном. Группа на этот раз была небольшая, всего девять машин, и вел ее заместитель командира полка по политчасти майор Казаринов. Правда, теперь в каждом самолете было по два стрелка. В нижний люк удалось установить крупнокалиберный пулемет 12,7 мм. И погода благоприятствовала: кругом расстилались мощные кучевые облака, высокие белоснежные горы, и бомбардировщики летели между ними, как по ущелью, часто меняя курс, чтобы не влезть в зону невидимости и болтанки. В «окна» просматривались зеленые квадраты полей, узкие речушки и озера, белые украинские хатки под соломенными крышами с неизменными палисадниками, сараюшками, огородами. И эти хатенки, палисаднички, сараюшки казались такими уютными, милыми, умиротворяющими, и не верилось, что где-то совсем недалеко полыхает огонь войны.

Александр Туманов летел во втором звене лейтенанта Дмитрия Захарова замыкающим. Ведущий хорошо выдерживал скорость, курс и высоту, и ведомым не составляло большого труда держать строй: Александр отрегулировал управление триммерами с такой точностью, что бомбардировщик не требовал усилий, и летчик лишь держал руки на штурвале.

Когда Гордецкий рассказал Александру о разговоре Меньшикова с Тулиновым (а ему доверительно шепнул дежурный по аэродрому лейтенант Тенадзе), Александра охватили гнев и отчаяние. Хотел пойти к Петровскому и все выложить о себе: пусть делают с ним что хотят, судят его или милуют, но пусть знают — совесть его перед Советской властью чиста.

Гордецкий, заметив на лице друга злую решимость и поняв, что он может в горячке наделать глупостей, успокаивающе ткнул его в бок:

— Не кипятись и не переживай преждевременно. Петровский — не пуп земли, Меньшиков не особенно-то послушался его. Так что полетаем еще…

И вот они летят. Меньшиков — настоящий командир и добрейшей души человек. Другой на его месте вряд ли стал бы конфликтовать с оперуполномоченным, тем более что Александр и Гордецкий действительно были виноваты и заслуживали наказания. Надо во что бы то ни стало оправдать доверие командира. Он, Туманов, имеет право на все — на подвиг, на гибель, на возвращение тяжело раненным, не имеет права лишь попасть в плен… Нет, и погибнуть он не имеет права.

Облака стали редеть, до фронта оставалось не так уж далеко, и опасность встречи с фашистскими истребителями с каждой минутой возрастала. Командир группы качнулся с крыла на крыло — «Сомкнуть строй!». Александр продублировал команду по переговорному устройству:

— Усилить осмотрительность, подходим к линии фронта.

— Смотрим в оба, командир, — бодро отозвался стрелок-радист сержант Рыбин, уже обстрелянный над Румынией и сбивший там «мессершмитт». Стрелком с ним летел его друг механик по вооружению младший сержант Иван Гайда, тихий и застенчивый украинский паренек, по-крестьянски неторопливый и рассудительный. Когда объявили о записи желающих в стрелки, Гайда с полчаса ходил вокруг самолета, кусая в задумчивости губы. Решиться помог ему Рыбин.

— Не бойся, ты ж со мной будешь, а меня «мессеры» как огня боятся.

И Гайда написал рапорт. Но как он поведет себя в бою? Бодрый голос Рыбина несколько успокоил Александра: рядом с ним Гайде стыдно будет дрейфить.

Небо почти совсем очистилось от облаков, лишь вверху, на большой высоте, тонкой паутиной тянулась с запада на восток перистая зыбь да внизу, тысячи на две, встречалась еще отдельная размытая кучевка. В таких облаках не спрячешься.

Еще минут через пять Александр заметил на опушке леса танки. Они прятались под деревьями, вокруг суетились бойцы, укрывая машины ветвями, маскировочными сетками. Танков было немало, не менее пятидесяти, и Александр порадовался: есть, есть у нас танки, и здесь фашисты не пройдут торжественным маршем.

Но вскоре радость начала гаснуть: внизу тут и там пылали дома, вспыхивали разрывы снарядов. Фронт. Земля исполосована ломаными линиями траншей, видны пушки, разбитые машины, танки…

По курсу полета бомбардировщиков чуть выше повисли белые облачка — ударила зенитная артиллерия. Майор Казаринов начал противозенитный маневр — перевел бомбардировщик в набор высоты с отворотом вправо. Ведомые последовали за ним. Огонь зениток переместился вправо, а группа уже со снижением уходила влево. И все-таки разрывы снарядов приближались, полыхали то слева, то справа, то перед самым носом бомбардировщиков.

«А вот в такой ситуации плотный строй ни к чему», — подумал Александр и машинально крутнул штурвал вправо, пытаясь удержать вздыбившуюся вдруг машину, брошенную взрывной волной к левому ведомому. Снаряд разорвался совсем близко, под правым крылом, и, несомненно, натворил бед. Моторы, правда, никаких признаков неисправности пока не подавали, работали ровно и одноголосо, но Александра это не успокоило. Он глянул на приборную доску и увидел, как дергается, будто в предсмертной агонии, стрелка манометра масла правого мотора. Дернулась несколько раз и затихла на нуле. Видимо, перебита маслосистема. А без масла мотор долго не протянет.

Так оно и случилось: температура головок цилиндров быстро стала расти. Туманов убрал газ, выключил мотор, а питание левого мотора переключил на правую бензосистему, чтобы скорее опустошить бензобаки из правого крыла и облегчить его. Передал по радио ведущему:

— Альбатрос, я — Сорок пятый, поврежден правый мотор, иду на одном.

Казаринов сразу же отозвался:

— Сорок пятый, сбрось бомбы по переднему краю противника и возвращайся.

Туманов и сам подумал было об этом, но бросать «сотки» на окопы, по живой силе, мало толку. А до цели лету считаные минуты.

— Так разрешите по цели отработать? — уточнил свою просьбу Александр.

Казаринов с ответом не торопился, наверное, спрашивал у штурмана, сколько еще лететь до цели, а возможно, раздумывал. Наконец переспросил:

— На одном идешь?

— На одном. Но тянет хорошо.

— Разрешаю. Только не отставай. Сними нагрузку триммером.

— Командир, внизу колонна автомашин, может, жахнем? — предложил штурман.

Туманов посмотрел вниз — грузовики, штук десять, большинство крытые. Пылят от линии фронта.

— Наверное, раненых увозят, — высказал Александр предположение.

— А наших они не жалеют…

Нога уже ныла от напряжения, стала подрагивать. Александр перенес правую — вправо жать не придется — и нажал ею на педаль, давая отдохнуть левой.

Впереди показалось небольшое село с вытянутыми вдоль шоссе домиками. Именно по этому шоссе, как доложила разведка, движется танковая колонна Клейста. Где она сейчас, не свернула ли, не застряла ли где-нибудь?

— Приготовиться к атаке! — передал ведущий.

«Где, кого он увидел?» — недоумевал Александр, всматриваясь в пустынную ленту шоссе. Повел взглядом по селу и почти сразу наткнулся на темно-зеленые, с хоботами орудий коробки, приткнувшиеся к домам, в тенечек, и под кроны деревьев. А чуть подальше, за селом, на опушке леса их стояло не менее сотни. Фашисты, похоже, и предположить не могли, что их атакуют здесь советские бомбардировщики, по сведениям Геббельса, уничтоженные в первый день войны.

Танкисты, даже услышав гул самолетов, не проявили беспокойства, продолжали беспечно заправлять танки топливом, а некоторые заправлялись сами, расположившись в холодке под деревьями. Но слишком низко летели самолеты, чтобы не увидеть на их крыльях красные звезды.

Зенитки открыли огонь. Звено Казаринова успело проскочить заградительную стенку, вторая же тройка оказалась в самом центре разрывов, и бомбардировщик Захарова задымил.

Туманов был ниже ведущего метров на двести и хорошо видел, как командир звена пытался сбить скольжением пламя, но открытые бомболюки сильно тормозили и создавали завихрение, способствующее раздуванию пожара: шлейф дыма увеличивался и густел.

— На боевом!

— Хорошо, командир. Так и держи вдоль опушки. Бросаю все, серией.

— Давай! — тоже крикнул Александр, стараясь заглушить грохот разрывов. Бомбардировщик будто встрепенулся, освободившись от тысячекилограммового груза, и мотор, казалось, запел звонче, голосистее.

— Порядок, командир, — констатировал штурман. — В самую гущу врезали. Долго фрицы нас помнить будут. — Вдруг осекся и совсем другим голосом попросил: — Уходи, Саша. Быстрее!

Все произошло так неожиданно и стремительно, что, казалось, парализовало даже фашистов: стрельба зениток на какой-то миг смолкла, и все вокруг стихло, если не считать гула уходящих от трагического места самолетов да догорающих там танков.

Но это только казалось…

— Сзади сверху «мессершмитты»! — крикнул стрелок-радист.

Так вот почему прекратили огонь зенитки! Теперь дело продолжат истребители.

Александр крутанул баранку влево и изо всей силы нажал на левую педаль — при любых атаках маневрировать резко он мог только влево — вправо машина опрокинется.

«Мессершмитты» пронеслись вперед, к тройке Казаринова. Восемь штук. Звено ведущего встретило их дружным огнем: со всех трех бомбардировщиков сверкнули трассы. Ударили и истребители. Кто кого подбил, Александру досмотреть не удалось.

— Четверка справа, атакует нас! — доложил Рыбин.

Справа — это уже хуже, туда быстро не отвернешь, да надо, иначе «мессершмитты» прошьют без особого труда. Александр лишь ослабил левую педаль — и бомбардировщик повел носом вправо. Тут же с обеих сторон сверкнули трассы. Фашисты промахнулись и метнулись за самолетом Гордецкого, который подтягивался к тройке Казаринова.

— Еще вправо! — скомандовал Рыбин.

«Фашистские летчики заметили, что правый винт не работает, — догадался Александр, — атакуют только справа… Хотя бы перетянуть линию фронта…»

Он все-таки сманеврировал, и фашистские летчики снова промахнулись. Зато Рыбин оказался молодцом: изловчился и распорол брюхо одному «мессершмитту». Истребитель смрадно задымил, перевернулся через крыло и рухнул вниз.

Меткая очередь Рыбина разозлила фашистов: вокруг подбитого бомбардировщика закружили четыре «мессера». Иван Гайда стрелял все короче и реже — берег патроны, — а потом и совсем замолчал. И тут же по обшивке бомбардировщика хлестко ударило.

— Командир, ра… — Голос Рыбина заглушил треск разламывающейся машины. Бомбардировщик клюнул носом. Александр хватил на себя штурвал, но он подался без всякого усилия — самолет был неуправляем. Земля со свистом понеслась навстречу.

— Прыгайте! Всем прыгать! — крикнул Александр по СПУ.

9

2/VII 1941 г. Обучение летчиков взлету и посадке ночью, пилотированию по приборам…

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

Десятая ночь войны подходила к концу: тухли на небе одна за другой звезды, на востоке обозначилась полоска горизонта, а вскоре стали прорисовываться и контуры далеких зубчатых гор, островерхих кипарисов, тополей.

Десятая ночь… А кажется, что война идет целую вечность. Меньшиков чувствовал себя таким измученным и усталым, что голова валилась на грудь, глаза слипались и стоило большого труда отгонять сон, давать команды обучаемому, помогать ему при отрыве бомбардировщика от земли, на посадке, подсказывать, делать замечания. Десятая ночь. Наконец-то началась ночная работа. Поздновато, но… Лучше поздно, чем никогда. 27 экипажей полк недосчитался за эти дни. И каких экипажей! Капитана Колесникова, старшего лейтенанта Ситного, лейтенантов Тарасова, Захарова, Туманова…

Хорошо, что ночи пошли на прибыль, а этой — вообще, кажется, не будет конца: небо чуть посерело у горизонта, да так и застыло полусумрачным, словно испытывая терпение Меньшикова. И он, пока лейтенант Проценко, его обучаемый, рулил на стоянку, не выдержал: едва лейтенант выключил моторы, откинулся на спинку сиденья и, не расстегнув привязные ремни, уснул неспокойным зыбким сном переутомившегося человека. Достаточно было штурману позвать его: «Товарищ майор!», как Меньшиков поднял голову и обеспокоенно спросил:

— Что? Почему выключили моторы?

— Заправляться зарулили, — пояснил штурман. — И закругляться придется — вас командир корпуса на проводе ждет.

— Иду, иду. — Меньшиков отогнал остатки сна, затекшими, непослушными руками расстегнул замок привязных ремней, карабины парашютов и торопливо спустился на землю. От освежающего ветерка, доносившего запах моря, от оглушающей тишины, какая бывает только ранним утром и которую так любил Меньшиков, закружилась голова. Горизонт, виднеющиеся вдали деревья вдруг качнулись, заволоклись туманной дымкой. Меньшиков, чтобы не упасть, схватился за плечо штурмана, распрямился. Туман исчез, но в глазах продолжало рябить, и горизонт, и деревья качались из стороны в сторону, будто он стоял на палубе корабля в волнующемся море.

«Уж не заболеваю ли я? — с тревогой подумал майор. — Только этого не хватало. Кто же тогда будет вывозить летчиков ночью?»

К бомбардировщику подъехали топливозаправщик и полуторка с баллоном сжатого воздуха. Когда баллон сняли, Меньшиков сел в кабину к шоферу и приказал подбросить его к штабной землянке.

Дежурный встретил его на входе и отдал рапорт: в течение ночи, когда доносился гул фашистских самолетов, кто-то с северной стороны аэродрома трижды подавал сигналы ракетами, указывая место стоянок наших бомбардировщиков. Группа, выделенная для поимки диверсанта, вернулась ни с чем — он где-то прячется надежно.

Меньшиков вспомнил, что и он видел, как в небо поднималась горящая ракета, но не придал этому особого значения — могли стрелять наши бойцы от нечего делать. А оказывается, положение очень серьезное: диверсант и шпион (может, он одно и то же лицо, а может, их несколько) рядом, надо срочно принимать меры, пока не произошло худшее.

— Петровский знает об этом?

— Так точно. Он был здесь и лично руководил поимкой диверсанта.

«Тем хуже для него», — мелькнула у Меньшикова мысль. Может, теперь убедится, как не прав был в отношении Туманова.

Меньшиков вошел в землянку — отгороженную, с телефонами и радиостанцией комнатушку, — взял лежавшую на столе трубку:

— Слушаю. Двадцать первый.

— Здравствуй, Федор Иванович, — сразу отозвался Тулинов. — Как отработал?

— Хорошо отработал, товарищ Сотый. Плановую таблицу выполнил.

— И сколько у вас теперь ночников?

— Восемь.

— Маловато. — Тулинов с кем-то посовещался. — Сегодня вышлем вам пополнение: пять летчиков и четыре штурмана. Стрелков подбирайте у себя. Да, вот какая еще новость: Ситный и Идрисов объявились. Подбили их, сели на вынужденную чуть ли не на передовой. Блукали с отступающими частями. Только полчаса назад подали голос. Завтра-послезавтра вернутся. Но тоже без машин. Латайте свои. А когда у нас что-нибудь появится — подбросим. Теперь можешь Ситного помощником использовать.

Еще раз напомнив о форсировании ночной подготовки и пожелав успехов, Тулинов повесил трубку.

Сообщение генерала о том, что Ситный и Идрисов живы, подняло настроение Меньшикову: может, и еще кто объявится. Снова почему-то на первое место выступил Туманов. Очень уж о нем убивается Пименова. Два дня назад Меньшиков увидел ее и с трудом узнал — так похудела она и осунулась. Гордецкий, рассказывают, каждый день навещает ее, утешает: вернется, мол… Настоящая любовь, настоящая дружба. Меньшикову тоже очень хотелось, чтобы Туманов вернулся.

10

29/VI 1941 г. Боевой вылет с бомбометанием по скоплению войск противника в районе Кременца…

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

«Мессершмитт» стрелял издалека, потом несся на него, нацелив острым носом, намереваясь перерубить крылом стропы, и Александр начинал дергать накрученные на руки жгуты, раскачиваясь из стороны в сторону. Фашист не выдерживал, отворачивал в сторону, догадываясь, что русский летчик угодить хочет в винт, заплатить жизнью за жизнь.

Истребитель делал круг, круто разворачивался, и все начиналось сначала. Александром владела лишь злоба — ни о смерти, ни о спасении он не думал. Хотелось одного: угробить этого ублюдка, стремившегося во что бы то ни стало расстрелять, по существу, безоружного человека.

И все же он почувствовал приближение земли, отпустил стропы. Тут же последовал удар. Александра дважды перевернуло через голову — парашют продолжала нести инерция скольжения. Наконец купол зацепился за куст, и летчик вскочил на ноги. Молниеносно отстегнул карабины парашюта, бросился в лес, под укрытие больших деревьев, слыша приближающийся гул вражеского истребителя. И вовремя: «мессершмитт» спикировал на парашют, прошил его пулеметной очередью. Завершив свое дело, взмыл и скрылся за лесом.

Гул самолетов все еще стоял в ушах, а новая опасность уже висела над Александром, подгоняя его, заставляя напряженно искать выход: территория занята врагом, немцы, несомненно, видели, как спускался советский летчик, и послали на его поимку своих солдат. Надо быстрее уходить. Вначале нужно спрятать парашют, чтобы немцы дольше искали место приземления и не сразу узнали, что летчик остался жив.

Он вернулся к парашюту, стащил его с веток, скрутил в комок и запрятал в гущу куста.

Длинные тени от деревьев — солнце уже спустилось к горизонту — указывали направление на восток, и Александр поспешил покинуть гостеприимную опушку, которая приютила его. Вошел в лес и побежал в глубину, не обращая внимания на стегающие по лицу ветки, на рвущие комбинезон сучья.

Лес сменился густым перелеском, и идти стало еще труднее. Александр взял направление в низину, надеясь найти там ручеек. Кустарник наконец поредел и вскоре кончился совсем. Александр спустился в балочку, заросшую осокой, крапивой и ивняком. Поискал ручеек, лужицу. Ничего. Сухая земля. И такая стояла тишина, что было слышно, как стучит сердце. Ни выстрелов, ни птичьего голоска, ни даже комариного писка. Будто все вокруг вымерло.

По другую сторону балочки на бугре снова начинался кустарник. Летчик направился туда. Поднялся на бугор, и его взору неожиданно представилось село. Типично украинское, какое он с час назад наблюдал с высоты полета, — с белыми хатками, крытыми соломой, палисадничками, садами. Есть ли там немцы? Не видно ни души. Неважное предзнаменование.

Внезапно слева раздался топот и лошадиное фырканье. Александр притаился за кустом и увидел невдалеке двух всадников в немецкой форме. Они проехали проселочной дорогой по направлению к деревне. Значит, туда ему путь заказан. А так хотелось пить! И ноги подламывались от усталости. Придется обходить село ночью. Александр спустился к балке — здесь было прохладнее — и, забравшись в кусты, стал ждать, пока стемнеет. Усталость тут же дала о себе знать: глаза стали слипаться. Александр вынул из кобуры пистолет, загнал патрон в патронник и, поставив курок на предохранитель, прилег на бок, прикрыв собою оставшегося единственного друга, на чью помощь он надеялся.

11

6/VII 1941 г. …Боевой вылет с бомбометанием по Бухаресту…

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

Меньшиков долго стоял на аэродроме, глядя в сумеречное вечернее небо, где набирали высоту и подстраивались друг к другу бомбардировщики. Вот эскадрилья собралась — три тройки, вытянутые правым пеленгом, — и взяла курс на запад. На земле уже властвовала темнота, а небо все еще закатно багрянилось, и темные силуэты самолетов медленно и нехотя растворялись в нем, теряя очертания. Вот они исчезли совсем, а Меньшиков все стоял, смотрел вслед и чувствовал, как душа наполняется тоской и болью, словно он провожал боевых друзей в последний невозвратный полет, хотя эскадрилья улетала на первое ночное задание. То ли потому, что недельный перерыв в боевой работе отдалил его от потерь, и он стал потихоньку забывать горящие самолеты в небе Румынии, — а сегодня та картина воздушного боя всплыла вдруг со всеми подробностями, — то ли потому, что задание эскадрилье было особенно сложное и ответственное, он переживал сильнее, чем перед налетом на Бухарест, где участвовал сам.

Неужели и ночные полеты окажутся такими же роковыми, как дневные? Нет, не должно, не может быть. Ведь от полка, по существу, осталась одна эскадрилья.

Ждать, когда экипажи вернутся с задания, думать о них было так мучительно тяжко, что он, побродив немного по аэродрому, сел в эмку и поехал в гарнизон проведать свою квартиру, куда не заглядывал со дня отъезда жены и дочери.

Меньшиков открыл свою квартиру, и на него дохнуло застоялым, затхлым воздухом, словно в квартире век никто не жил. Луч карманного фонарика высветил пустые рамки из-под фотографий — символы пустоты, покинутости, — и у него стиснуло дыхание, будто сердце начало давать перебои; на глаза навернулись слезы. Он опустил луч фонарика на пол. Недалеко от двери стояли Зинины комнатные тапочки, детские ботиночки. Стол уже покрылся пылью. На диване лежало скомканное покрывало — Зина тоже торопилась.

Меньшиков поднял его, сложил конвертом. Опустился на диван. Пружины жалобно скрипнули, будто спросонья, и все снова стихло. Неуютно и мрачно было в его совсем недавно наполненной музыкой и радостным смехом квартире. Он выключил фонарик. Вместе с темнотой на него сразу же навалилась усталость, и скрипнувший диван как бы позвал: приляг хоть на минутку, как бывало…

Как бывало!.. Он приходил с полетов, брал газету и, положив под голову подушку, читал. Потом засыпал на часок, не более, чтобы бодрым и свежим вернуться в штаб и заняться «земными» делами: разбором полетов, составлением плановых таблиц предстоящих полетов, читкой документов. Иногда вечерами к ним приходили товарищи по службе. Пили чай, слушали музыку, говорили о всяких пустяках, шутили, смеялись. И было так весело, так хорошо!

Было, было… А теперь одни переживания. И сколько еще такое продлится? Думали, Гитлер через неделю выдохнется, а он все прет и прет. Сданы Каунас, Вильнюс, Минск, Ровно, Львов… Сколько еще придется пустовать его квартире и вернутся ли сюда Зина с дочуркой?

…Было воскресенье, и в институте, куда приехала поступать Зина, никого, кроме сторожа да коменданта, им разыскать не удалось.

— Вы рано приехали, — недовольно сказал комендант девушке. — Экзамены с 1 августа, общежитие освобождается только 30 июля. Так что три дня вам придется пожить у своих знакомых.

У Зины снова на глаза навернулись слезы. Меньшиков уже знал, что в столице знакомых у нee нет, денег ни копейки, она додумалась на ночь положить их вместе с паспортом в чемодан… Предложить ей поехать в Монино, в его холостяцкую комнатушку?.. Другого выхода он не видел.

— Идемте. Что-нибудь придумаем. — А когда вышли из здания института, сказал твердо, как давно решенное: — Поживете эти дни у меня.

Она испуганно замотала головой.

— А без документов вас ни в одну гостиницу не пустят. — Слезы струйками побежали из ее глаз.

— А это уже ни к чему, — ласково пожурил Меньшиков. — Надо не плакать, а искать выход. Раз вы не хотите ко мне, давайте сделаем так: я куплю вам билет на обратную дорогу, дам денег. До Пензы (родители ее жили там) недалеко, и вы к экзаменам успеете обернуться.

Она еще решительнее замотала головой.

— Почему?

— Мачеха больше меня не отпустит, — сквозь слезы выдавила она.

— У вас мачеха?.. А отец… родной?

Она кивнула.

— Но он… он послушает ее.

— Почему они не отпустят?

Она пожала плечами.

— Мачеха боится, что подумают, будто она меня выжила из дома. Настаивает, чтобы я училась в Пензе.

— А как она к вам относится?

Зина подумала.

— В общем-то, неплохо. Но мы не любим друг друга.

— За что?

— Я ее — за маму. Она липла к папе, когда мама была еще жива.

— А ты откуда это знаешь? — Он и сам не заметил, как вырвалось у него «ты», но поправляться не стал — так проще и доверительнее.

— Папа сам маме рассказывал.

— И после этого он женился на ней?

Зина печально кивнула.

— Он такой бесхарактерный…

— Почему ты думаешь, что и она тебя не любит?

— Я ж видела…

— И потому уехала?

Снова кивок.

— Да, печальное положение… Ну вот что, я оставлю тебе денег — и поступай как знаешь. Мне завтра на службу. — Он полез за деньгами. Она протестующе замахала руками.

— Нет, нет, я не возьму. Все равно без документов…

— Вот видишь, выход остается один — ехать ко мне. А я пока поживу у товарища.

Она все еще колебалась. Потом робко спросила:

— А у вас там… только мужчины?

— Не только. Есть и женщины, жены командиров. Да ты не беспокойся, никто тебя не обидит.

Последняя фраза, кажется, убедила ее, она пошла за ним.

До вечера они гуляли по Москве: ходили в кино, в парк, ужинали в ресторане. Настороженность и недоверчивость Зины развеялись, и порог общежития она переступила без прежнего страха. А на следующее утро, когда он пришел к ней, не заметил на лице и следов переживаний. Зина показалась ему еще более симпатичной.

Он положил на стол деньги.

— У меня к тебе небольшая просьба: сходить в магазии. Я весь день буду на занятиях, вернусь вечером голодный. Так что приготовь ужин по своему вкусу. Посмотрю, какая ты хозяйка, — весело подбодрил он ее. — И себя, разумеется, голодом не мори…

Через три дня Зина уехала сдавать экзамены. Не вернулась она, как обещала, ни в первое воскресенье, ни во второе, ни в третье. И он из-за занятости по службе не мог вырваться в столицу. Раньше, возвращаясь в свою комнатенку, он преспокойно заваливался спать, а теперь, несмотря на усталость, подолгу лежал с открытыми глазами. И он вдруг обнаружил, что скучает по девушке, что без нее ему стало одиноко и тоскливо. Вспоминает их встречу, перебирает в памяти все слова, сказанные ею…

Зина прислала письмо. Благодарила Федора за доброту и чуткость, сообщала, что экзамены выдержала успешно, зачислена студенткой 1-го курса филологического отделения и живет в общежитии; извинялась, что не смогла приехать — очень занята; приглашала к себе. А у него тоже начались полеты.

Однажды, уже поздней осенью, дежурная по общежитию передала ему конверт.

— Вас тут ваша знакомая дожидалась. Но не дождалась.

Он разорвал конверт. В нем были деньги и короткая записка:

«Федя, возвращаю долг. Большое спасибо за все. Надеялась тебя увидеть, но дежурная предупредила, что ты, возможно, не вернешься, будешь ночью летать. До свидания. Зина».

Ему хотелось броситься за ней вслед. Но она была уже в столице, а ему предстояло рано утром лететь на задание…

Мягкий диван, домашняя обстановка, а больше всего усталость и напряжение прошедших дней сделали свое дело — глаза сами собой закрылись.

«Надо позвонить на коммутатор, предупредить, где я», — подумал он. Дотянулся рукой до тумбочки, нащупал телефон, снял трубку.

— Волна слушает, — тотчас ответил незнакомый женский голос: на коммутатор взяли новых телефонисток, и Меньшиков не научился еще узнавать их по голосам.

— Это Двадцать первый. В случае чего звоните мне на квартиру.

— Есть, товарищ Двадцать первый, — по-военному ответила телефонистка.

Меньшиков положил трубку и, откинувшись на спинку дивана, уже сквозь сон вспомнил, чей это голос: Пименовой. После гибели Туманова она приходила к нему, просилась в воздушные стрелки — хотела мстить фашистам, хотя в смерть Александра, сказала она, не верит. «Правильно сделал, что отговорил ее, — подумал он теперь. — Не женское это дело — стрелять…»

Проснулся он так же внезапно, как и уснул. В окна уже вливалась предрассветная мгла, растекаясь по столу и стульям, книжному шкафу, шифоньеру. Всюду — на стульях, на диване в уголке (раньше он ничего этого не замечал), на кровати валялись вещи: Зинин халат, свитер, чулки, Нинины платьица, пальтишко с капюшоном, валеночки — то, что хотели они взять и не смогли. «Надо все собрать и уложить, — мелькнула мысль, — а как только они пришлют письмо, отправить им».

Он энергично поднялся, чувствуя себя отдохнувшим, полным сил, зашел в умывальник — вода, к счастью, еще была, — плеснул несколько пригоршней в лицо и поспешил на улицу, где в эмке крепким молодым сном спал водитель. Его не разбудил ни стук открываемой и затем захлопнувшейся дверцы, ни оклик. Лишь когда Меньшиков потряс его за плечо, шофер проснулся, вытер ладонью струйку слюны на подбородке и торопливо включил мотор.

Бомбардировщики стали возвращаться, когда солнце уже оторвалось от горизонта и повисло над палатками, раскинутыми на краю аэродромного поля. Их гул прозвучал как сигнал сбора: из землянок, капониров, из-под маскировочных сеток, где ремонтировались самолеты, из походных авиаремонтных мастерских выскакивали люди и бежали к взлетно-посадочной полосе, где должны были садиться вернувшиеся боевые машины.

Они летели со стороны моря прямо к четвертому развороту на небольшой высоте: первая тройка, спустя немного — вторая и затем третья. Меньшиков смотрел во все глаза, верил и не верил увиденному — вернулись все девять самолетов. И возвращались они совсем по-другому — по-парадному держали равнение, моторы будто бы пели торжественную песню победы, дружно, ладно, чистоголосо. Громогласное «ура!» подхватило их песню и троекратно пронеслось по летному полю.

Вернулись все. Все до одного!

12

29/VI 1941 г. …Боевой вылет с бомбометанием по танкам в районе Ровно, Мизоч. Высота — 2500. День. Продолжительность полета — 4 ч. 46 м…

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

Пименову то ли снилось, то ли вспоминалось самое мрачное, самое горькое и неимоверно тяжкое прошлое — воскресный июльский день 1938 года, день больших надежд и разочарований.

Он явился домой в начищенных до зеркального блеска хромовых сапогах — солнечные зайчики прыгали с одного носка на другой, когда он шел, — в отутюженных галифе и гимнастерке с белоснежным подворотничком, затянутый похрустывающей портупеей, в лихо сдвинутой набок пилотке: накануне он совершил первый самостоятельный полет, можно сказать, стал летчиком.

Рита, младшая сестренка, увидела его и онемела от восторга. Она ходила вокруг, рассматривая его со всех сторон широко раскрытыми глазами, трогая пальчиками с особой осторожностью складки на брюках, будто боясь обрезаться, петлицы с золотом шитыми буквами «ВАУЛ» — военное авиационное училище летчиков.

— Ой, Шурик, какой ты красивый! — сделала она наконец заключение и громко позвала: — Мама, мама! Иди скорее сюда!

Мать вышла из соседней комнаты, сжала на груди руки, глядя на него гордо, с улыбкой. Вдруг в глазах ее мелькнуло беспокойство, и она, подойдя к сыну, обняла его за плечи. Ее беспокойство сразу же передалось и ему: накануне вечером он звонил домой, отца не было, и мать сказала, что он задерживается — в универмаге началась ревизия. Он поспешно спросил:

— Отец дома?

— Дома, дома, — ответила мать и, поняв свою ошибку, заговорила радостно: — Ждет тебя с самого утра. Он уже знает, что ты вылетел самостоятельно. Вот готовимся в гости. Ты не забыл?

Еще бы! Забыть, что у Иры сегодня день рождения — восемнадцать лет! Разве он мог? Для нее он, пожалуй, и наглаживался, начищался, одеколонился. Ответил как можно равнодушнее, чтобы не выдать своих чувств:

— Нет, разумеется.

С Ирой, дочкой товарища отца, инженера приборостроительного завода, Александр учился в одной школе, на класс старше, но это не мешало им вместе ходить в школу, готовить уроки — жили они по соседству, — читать одни и те же книги. Она ему нравилась всегда, сколько он ее помнил, а что это любовь, он понял лишь в шестом классе. Черноглазая, с толстой смоляной косой, тоненькая и подвижная, как юла, она представлялась ему Бэлой, героиней любимой лермонтовской повести. И фамилия у нее была не русская, горская — Хаджи-Илья, и характером отличалась — своенравная, независимая, гордая. В школе на всех она смотрела свысока, за исключением Александра, несмотря на это, мальчишки ее любили, а девчонки ненавидели. И она платила им тем же: гордо проходила мимо, не удостаивая ни одну взглядом.

У нее была удивительная память. Училась она хорошо, знала наизусть почти все стихи Лермонтова и Пушкина и так выразительно читала «Песню про купца Калашникова», «Русалку», что у многих одноклассников наворачивались на глаза слезы.

Чувство Александра к ней с каждым годом росло. И Ира привязывалась к нему все больше. Когда она училась в девятом классе, ее отец как-то сказал шутя отцу Александра: «Слушай, брат Василий Петрович, коли в твоем Шурке будет путь, так отдам за него Иришку».

Ирина вспыхнула и так сердито взглянула на отца, что он вынужден был попросить прощения: «Ну, ты прости меня, Ирок, прости. Ведь это так у Пушкина написано, а я лишь имена подменил»…

В зале раздался непонятный шум и приглушенный вскрик. Александру показалось, что вскрикнула мать, и он кинулся в дверь. То, что он увидел, ошеломило его и приковало на месте: двое штатских и капитан милиции Гандыбин, которого Александр хорошо знал — он не раз бывал у них в доме, ездил с отцом на рыбалку, — стояли около отца Александра, показывая ему какую-то бумагу.

— Что ж, — пожал отец плечами. — Идемте. Вы убедитесь, что у меня ничего нет. — У двери отец обернулся и сказал ободряюще, но не совсем уверенно: — Не волнуйтесь, это недоразумение, я ни к чему не причастен…

13

28 июня 1941 г. Наша авиация вела успешные воздушные бои и мощными ударами с воздуха содействовала наземным войскам…

(От Советского информбюро)

Александр очнулся от еле слышного шелеста: какая-то птичка пролетела у самого уха и уселась над головой. И по лесу разнеслась переливчатая, такая знакомая и родная трель, какую он слышал еще до войны. Она на миг заглушила доносившуюся издалека артиллерийскую канонаду. Птаха так старалась, такие выводила переливчатые рулады, что грудь Александра, казалось, разорвется от безысходной тоски по далекому безмятежному детству. Так же пели птицы тогда в саду у бабушки в станице Холмской, куда приезжал он на время летних каникул! Бабушка, бывало, слушала их пение и приговаривала:

— До чего ж благозвучна божья пташка! И откуда у нее силы берутся выводить такие песни?

Александр приподнялся, хрустнула под ним ветка, и птаха вспорхнула. Он пошел вправо, убыстряя шаг, обогнул село и, держа Полярную звезду слева, двинулся напрямую. Шел то лесом, то мелким кустарником, то совсем пустырем — полем или дальними огородами — и вскоре почувствовал усталость: бездорожье быстро выбило его из сил. Он не остановился и не сбавил шага — днем идти вряд ли удастся. Наконец ему удалось попасть на малоезженый проселочный шлях. Кругом по-прежнему стояла тишина, даже канонада на востоке умолкла, и он рискнул идти по дороге. На всякий случай снял ремень с кобурой, положил их в шлемофон и, сойдя на обочину, закопал под кустом. Комсомольский билет и удостоверение личности завернул в платочек, засунул в нагрудный карман гимнастерки. Расстегнул ворот и подвернул его, чтобы не было видно из-под комбинезона. Теперь он походил на тракториста или шофера — они носили такие же комбинезоны, — но пистолет не выпускал из руки, держал за пазухой. И шагал теперь смелее, увереннее. Надежда на то, что он доберется до своих, придавала ему сил.

Гимнастерка на нем взмокла, все нестерпимее хотелось пить, но он шел и шел, не сбавляя шага, думая лишь об одном: как можно быстрее попасть к своим!

Внезапно ухо уловило приближающийся автомобильный гул. Похоже, впереди было шоссе: гул вначале усилился, затем постепенно затих — удалился. А следом за ним появился новый, более мощный рокот: не иначе, танки.

Александр сбавил шаг и, пройдя еще минут десять, увидел впереди движущиеся огоньки. Точно, шоссе. Он мысленно восстановил ориентировку: из Дубно на Ровно. Надо, пока темно, перейти его и забраться в глубину, подальше от трассы, где меньше вероятность напороться на немцев.

Колонна двигалась довольно быстро — километров шестьдесят в час. Торопятся фашисты, снаряды подбрасывают, горючее своим вырвавшимся вперед частям. Где теперь наши, сколько ему топать придется по вражескому тылу?

Александр приблизился к шоссе и, дождавшись, когда между колоннами появится значительный разрыв, перебежал дорогу и пошел прочь от нее по кочкам и рытвинам, с трудом переставляя утомленные, натруженные ноги.

Почти совсем рассвело, когда он вышел из леса, и взгляду его открылись белые украинские хатки, вытянувшиеся на бугре вдоль пруда, окаймленного развесистыми плакучими ивами. Там, куда он вышел, до воды было не более сотни метров, и его потянуло туда как магнитом. Но прежде он внимательно осмотрел берег, каждую хатку. Убедившись, что никто ему не угрожает, спустился к берегу и с жадностью припал к удивительно вкусной, прохладной воде. Напился вволю. Поднялся, расстегнул комбинезон, умылся. Сразу почувствовал себя бодрее, будто сбросил с плеч тяжелую ношу. В желудке заурчало, напоминая, что почти сутки у него во рту не было маковой росинки. Он пожалел, что отказался от второго завтрака, привезенного перед вылетом на старт, и усмехнулся над собой: на всю жизнь не наешься.

Еще раз осмотрел хатки. Ни единой души. Решил рискнуть — зайти в крайнюю и все разузнать. Обошел ветлу, поднялся на бугор и замер: около третьей хаты с краю, у забора, стояли привязанные, под седлами кони. Невдалеке от них ходил часовой.

Александр попятился с бугра и, пригибаясь, устремился к лесу. Лишь когда деревья надежно укрыли его, он перевел дух и сбавил шаг, давая сердцу передышку, чтобы унять суматошные рывки. Ноги подкашивались, и тело стало каким-то вялым, непослушным. Он, как и накануне, подобрал подходящий куст и забрался в самую гущину. Пожалел, что закопал шлемофон, — нечего было подложить под голову. Выбрал разлапистую ветку, подогнул ее. Жестковато, тонкие прутики впивались в лицо. Но ничего, терпимо. Главное, чтоб никто не наткнулся. И уснул, как и прежде, зыбким птичьим сном — глаза, хоть и закрыты, все видят, уши все слышат.

И снова ему то ли снилось, то ли мерещилось: он идет по Краснодару, по улице Кубанской, никого не видя затуманенными от слез глазами, еле сдерживая рыдания. Идет, не зная куда и зачем, не зная, что делать дальше. Сердце надрывно саднит от горя и отчаяния: их квартира уже занята другими, куда уехала мать с сестрой, никто не знает. Из училища, когда он доложил о том, что отец осужден за растрату, ему предложили уйти. Его мечта рухнула… А Гандыбин назывался другом отца, вместе с ним пили, проводили выходные дни…

Какая-то птичка села на куст и тут же вспорхнула. Он проводил ее взглядом и увидел среди листвы бледно-зеленые, с острыми уголками лепестков комочки. Орехи! Он, забыв обо всем, поднялся и в один миг нарвал пригоршню. Очистил, раскусил один, второй. В еще незрелой скорлупе таилось маленькое, с пшеничное семечко, зернышко да ватоподобная безвкусная прослойка. Утолить аппетит такими маковыми росинками было просто невозможно.

Александр вышел из куста, обшарил вокруг все взглядом — съестного ничего. Да и что могло быть в лесу? Вот если бы попались яблони или груши-дички! Или земляника. Ведь они уже созрели. Они должны быть, надо только на них напасть. Земляника, скорее всего, растет на поляне, на взгорках, а яблони и груши-дички — тоже поближе к опушкам. Он начал искать. Чтобы случайно не выйти к деревне, которая, по его расчетам, находилась на востоке, он сориентировался по солнцу, просвечивающему сквозь верхушки деревьев, и взял курс на юг. Яблони и груши не попадались, лес стал редеть, и он наткнулся на кустик с красными, как кровь, ягодами земляники. Он нагнулся и бережно, чтобы не потерять ни единой капли сока, сорвал их и положил в рот. Ягоды были такие вкусные и ароматные, что у него, как от хмельного, закружилась голова.

Он нашел еще кустик, еще, а потом целую грядку. Рвал их обеими руками, не обращая теперь внимания, что сок раскрасил уже пальцы, несколько раз капнул на комбинезон. Ягоды хотя и не насытили его, но он почувствовал себя свежее, тверже на ногах — какая-никакая, а пища, калории для организма, которых он за сутки потратил немало.

Александр так увлекся, что не заметил, как вышел на поляну. Земляника здесь буквально усыпала небольшой пригорок, и он, ползая на коленях, рвал ягоды, ел и ел…

Вдруг его чуткое, настороженное ухо уловило человеческий голос. Он вскинул голову и невдалеке увидел двух женщин в легких цветных сарафанчиках, тоже собиравших землянику.

— Ни, мамо, то, мабуть, Мыкола нашкодив, — донеслись до него слова, сказанные звонким детским голосом.

«Наши!» — обрадовался он и, вытерев тыльной стороной ладони губы, поднялся.

Занятые сбором ягод и разговором, женщины обратили на него внимание лишь тогда, когда он подошел и поздоровался.

Обе бросили свое занятие и пугливо уставились на него. Одной было лет сорок, вторая — девчушка лет четырнадцати.

— Не бойтесь, я свой, — попытался он успокоить их.

— Тэпэрь уси свои, — ответила женщина и глянула по сторонам в надежде увидеть защитников.

— Я летчик, — пояснил он. — Меня сбили, пробираюсь к своим. В селе немцы есть?

— Е, — уже смелее ответила женщина. — И нимци, и еще хтось. Дуже богато. Учора когось пиймалы, мабуть, тоже летчика. Кажуть, дуже змывались. Так шо в село не ходить.

Ясное дело, не ходить. Кого же немцы поймали? Вполне возможно, однополчанина.

— Не слыхали, как его фамилия?

— Ни. Его тетка Владислава сховала. А хтось выдал. Ее тожь пытали. Тикать вам надо.

Ясное дело, надо. Только как? До линии фронта далеко, с пустым желудком туда не дотопаешь.

— У вас поесть ничего не найдется? — стыдливо спросил Александр. — Я заплачу. — И для убедительности вытащил из кармана гимнастерки деньги.

— Нима ничего, мы ж на хвылынку забежали.

— Может, из дома принесете? Хлеба, картошки. — Он протянул ей деньги. Женщина подумала, взяла.

— Коли смогу.

— Я буду ждать вас здесь.

Она кивнула. Сунула руку в лукошко, и они с девочкой направились к селу. Он постоял, пока они скрылись за деревьями, и пошел следом, решив понаблюдать за ними из леса на случай, если женщина вздумает донести о нем немцам. Правда, на предательницу она не походила: лицо доброе, участливое, и сама предупредила его, чтобы в село не ходил. Но мало ли, как сложатся обстоятельства…

Женщина и девочка вышли из леса и пересекли лощину, тянувшуюся к пруду. Их дом оказался четвертым от края, рядом с тем, где утром стояли кони. Но теперь их не было. Не было и часового.

В селе царила какая-то напряженная, зловещая тишина. Редко кто появлялся на улице и быстро исчезал. Александр притаился за кустом и не выпускал из поля зрения ни одну хату. Женщина не выходила. Прошел час, другой. Чтобы не думать о еде, он стал восстанавливать ориентировку, размышлять, куда докатился фронт и где теперь наши. Они бомбили танковую колонну, рвущуюся к Бродам, где развернулось крупное сражение. Судя по тому, что артиллерийская канонада сегодня еле слышна, немцам удалось сломить сопротивление наших и продвинуться вперед. Значит, фронт удалился еще километров на двадцать-тридцать, а Александр прошел за ночь не более пятнадцати километров, петляя по бездорожью, обходя стороной села. И перспектив двигаться быстрее у него пока нет, и ждать контрудара наших войск пока не приходится. А каждый день пребывания в тылу врага ухудшает и без того шаткое его положение.

14

29 июня 1941 г. На Луцком направлении продолжаются крупные танковые бои, в ходе которых наша авиация нанесла ряд сокрушительных ударов по танкам противника…

(От Советского информбюро)

Александру удалось благополучно выбраться из Краснодара и добраться до станицы Холмской. Способствовало этому, видно, то, что Гандыбина не было в городе и его подчиненные не подняли на ноги всю милицию.

Бабушка встретила Александра слезами и причитаниями, дед цыкнул на нее:

— Ты чего это, курицына мать, мокроту разводишь? К тебе внук пожаловал, жив, здоровехонек, встречай его как положено.

Бабушка перестала всхлипывать, засуетилась, собирая на стол, а дед взял его под руку и увел в другую комнату.

— Ну, докладай, как и с чем пожаловал. — В его глазах, в голосе сквозила тревога. Дед прожил сложную и нелегкую жизнь, повидал всякое — и с японцами воевал, и с белоказаками, не раз бывал на волоске от смерти, — потому опасность чуял особенно остро. О том, что Александру придется уйти из училища, он предупредил сразу, как только осудили отца, но теперь дело было не только в этом, а в чем-то более серьезном и важном, и Александр не стал ничего утаивать, рассказал все как было.

Дед долго молчал, низко склонив свою седую голову. Бабка приоткрыла дверь, позвала к столу. Он снова цыкнул:

— Погодь ты! — И когда старуха закрыла дверь, потер бородку, покачал головой: — Значит, отомстить решил, курицын сын. А за что?

— Как за что? — не понял вопроса Александр. — Он же обыск у нас делал, ничего не нашел, а отца все равно осудили…

— А ты знаешь, кто такой Гандыбин?

— Еще бы. Начальник отделения милиции.

— Начальник отделения милиции… — с грустью повторил дед. — Велика шишка… А кто дефицитные товары спекулянтам сплавлял, знаешь?

— Откуда?

— Вот то-то и оно. Отец твой этим тоже не занимался. А куда смотрел?

— Гандыбин сам не раз просил у него достать то одно, то другое.

— То Гандыбин, — снова вздохнул дед. — Он для себя просил, а не для спекуляции. Со временем ты сам поймешь, что к чему. А вот что теперь делать?

— Дядя Костя советовал фамилию сменить.

— Как?

Дед опустил голову, сидел неподвижно с минуту, потом вдруг решительно распрямил спину.

— Идем обедать. На пустой желудок какие там думки…

Он ушел к своему другу, отставному адвокату. Терещенко, который лет десять назад, в голодовку, взял из детского дома приемыша, двенадцатилетнего балбеса Шурку (своих детей у Терещенко не было). Два года промучились с ним дед и бабка, стараясь научить его уму-разуму, на путь истинный наставить, но приемыш не поддавался ни ласкам, ни строгости: учился плохо, лазал по чужим огородам, а случалось, и по квартирам. С трудом закончив седьмой класс, он сбежал от стариков совсем. И вот уже более четырех лет о нем не было никаких известий.

— Может, от него какие документы остались? — шепнул дедушка Александру.

Вернулся он печальный и озабоченный, снова уединились в другой комнате.

— Нет, никаких документов не осталось. Да никаких у него и не было. Только свидетельство об окончании седьмого класса. И то он, курицын сын, спер. Значитца, смекал, что к чему. Да и, сказать по правде, не нравилась мне его фамилия — Туманов. С другой стороны, тезка твой. И отчества нету.

— Как нету? — У Александра уже зрели кое-какие планы.

— А так, — боднул дед головой. — Таковский был, курицын сын. Говорил: «Нет у меня отца, значитца, и отчества нет». И фамилию Терещенка не захотел взять. Так-то.

Александр достал свои документы, возвращенные из военного училища, — свидетельство об окончании десятого класса, свидетельство о рождении, комсомольскую характеристику. Всюду фамилия его была написана скорописными буквами. И воскликнул от радости:

— Есть, дедушка! Есть новая фамилия!

— Ну-кось, покажь.

Дед повертел бумажки, но замысла внука не понял. И Александр объяснил:

— Это очень хорошо, что у моего тезки фамилия Туманов. Подставить вот сюда палочку, а вот сюда и сюда закорючки — и Пименов превратится в Туманова…

15

…Наши боевые летчики отважно дерутся с противником, постоянно помня о взаимной помощи и выручке в бою…

(От Советского информбюро)

Александр часа три наблюдал за селом, особенно за четвертой хатой, где скрылись женщина с дочерью. Но они не появлялись. И вообще село выглядело как-то странно: единственная улица была пустынна. Редко кто выскакивал во двор и быстро исчезал. И немцев нигде не было видно. Александр ломал голову: что за зловещая тишина сковала село, что там случилось или какие события назревают? А голод еще пуще давал о себе знать. Хотя бы кусочек хлеба! Снова пойти, что ли, на бугор за земляникой? Он уже собрался покинуть свое укрытие, когда послышался треск мотора и на проселочной дороге, соединяющей тракт с селом, показался мотоцикл с тремя немцами в мышиного цвета мундирах, а невдалеке за ним — крытая брезентом грузовая автомашина.

Что-то теперь делается в полку, что о нем думают Рита, Меньшиков, Петровский? Каждый по-своему переживает его исчезновение. И никто даже предположить не может, в какой он сейчас ситуации. Вот ведь как нескладно порой распоряжается судьба жизнью человеческой: он изнывает от жажды, от голода, спешит к близким ему людям, а они считают его уже мертвым…

На душе у него постепенно утихло, и он уснул. И сразу ему явилась летная столовая, еще довоенная, с белыми занавесками на окнах, с накрахмаленными салфетками, с белоснежными скатертями; и на столах — что только душа пожелает: красные помидоры, сочные хрустящие огурцы, ломтики ветчины и чавычи, супы харчо и пити, всяческое жареное и пареное. Он ел то одно, то другое, все было такое вкусное и аппетитное, но какое-то нематериальное — он клал еду в рот, начинал жевать, и она, как восточная сладость, таяла, исчезала. Он ел, а голод не проходил, еще сильнее терзал желудок. От голода он и проснулся.

В лесу властвовал уже сумрак, и небо сквозь листву просвечивало не голубое, как днем, а синее с фиолетовым отливом, прохладное и бодрящее. Александр взглянул на часы — восьмой час. Вот это поспал! И, несмотря на голод, он чувствовал себя окрепшим, полным сил, зовущих к действию. Идти еще рано, надо дождаться темноты. Обойти село справа, пересечь шоссе и по ту сторону дороги пробираться лесом на восток. А пока совсем не стемнело — хоть немного подкрепиться земляникой. Как же выйти на ту поляну? Уходя от села, он круто взял вправо. Значит, надо вначале выбраться к селу, а оттуда на поляну. Он сунул пистолет за пазуху и, держа его в руке, осторожно стал пробираться сквозь кусты.

Село показалось быстрее, чем он предполагал — он отошел совсем недалеко, — и Александр приостановился, решив еще понаблюдать, что там творится теперь.

Ни одной души — ни жителей, ни немцев. Хотя не совсем так. У третьей хаты с краю у угла стоял мотоцикл, а во дворе прохаживался немец с автоматом в руках — часовой.

Александр задержал взгляд на мотоцикле, и в голове мелькнула заманчивая дерзкая мысль: вот бы махнуть на нем к линии фронта! За ночь можно было бы добраться до своих. И эта случайная, мимолетная мысль уже не отпускала его, зрела в реальный, конкретный план. В селе войск не видно. Мотоциклисты — либо патрули, либо какая-то временная власть, оставленная для устрашения и подбора местного начальства. Немцам, видно, не особенно-то здесь досаждают — чувствуют себя хозяевами, — и часовой выставлен скорее для порядка — беспечно расхаживает по двору, семечки щелкает.

Подойти незамеченным к дому, пожалуй, труда особого не составит: по лощине к пруду, а там рукой подать. Встать за углом и — либо рукояткой пистолета по темечку, либо ножом между лопаток…

Прошло с полчаса. Сумерки сгустились настолько, что предметы потеряли очертания; лишь крыши домов черными контурами просматривались на темно-фиолетовом фоне неба. В хате зажегся свет.

Выждав еще немного, Александр осторожно двинулся по лощине к пруду, чтобы зайти часовому с тыла. Поднялся по бугру к хате, перелез прясла палисадника. Ползком подобрался к окну. В хате слышались пьяный гвалт, хохот, пение. Там, судя по голосам, находилось не много народу. Александр пополз в сторону часового. Тот расхаживал по двору, мурлыкая песенку, — тоже, по-видимому, был пьян. Надо дождаться, когда он подойдет к углу.

Внезапно дверь скрипнула: кто-то вышел. Мурлыкание оборвалось. Немцы поговорили. Александр очень пожалел, что с пренебрежением относился в школе к иностранному языку: он ничего не понял. Вышедший помочился и снова ушел в хату. Самое время действовать.

Александр пружинисто встал, по-кошачьи неслышным шагом прокрался к углу и, достав из-за голенища нож, замер. Часовой продолжал мурлыкать, идя в его сторону. Но до угла не дошел, остановился и тоже стал справлять малую нужду. Он стоял лицом к двери и не успел ни обернуться, ни вскрикнуть — лезвие ножа полоснуло ему по горлу. Александр подхватил покачнувшееся тело и понес его к мотоциклу. Опустил бесшумно в коляску, взялся за руль и покатил мотоцикл со двора.

На улице ноги сами участили шаг. Он уже не боялся, что его услышат, и почти бегом направился по пыльной проселочной дороге из села по направлению к шоссе.

Когда он откатил мотоцикл от села метров на четыреста, впереди на шоссе показались движущиеся огоньки — колонна машин или танков шла на восток.

Александр остановился. Надо избавиться от фашиста. Подошел к нему, взялся за пояс. Немец оказался чертовски тяжелым (а в горячке он и не почувствовал этого). Снял у него с шеи автомат, положил в коляску — пригодится. Неплохо бы переодеться в его одежду, но мундир залит кровью. Она всюду липла к рукам, и Александр брезгливо вытирал их о комбинезон. И все-таки мундиром и пилоткой надо воспользоваться: на дороге его могут осветить фарами и нельзя допустить, чтобы кто-то из немцев усомнился, что это свой.

Он снял с фашиста ремень, расстегнул мундир, стянул его с одной руки, с другой; оторвал не промокший кровью кусок исподней рубахи и вытер им мундир. Пилотка была ему великовата, и он сдвинул ее на затылок, чтоб не сползала на глаза. Мундир натянул прямо на комбинезон — хорошо, что немец был упитанный. Поднатужился, выволок его из коляски и бросил рядом с дорогой.

Раньше Александру приходилось ездить на мотоцикле: Пикалов не скупился обучать своих однополчан и одалживал мотоцикл любому, кому надо было сгонять куда-нибудь, потому Александр без особого труда управлял могучим и резвым БМВ; мотоцикл бежал легко и послушно, как застоявшийся конь, игриво прыгая па выбоинах и ухабах. Фару Александр пока не включал, чтобы не привлекать внимания с шоссе. Надо пристроиться к какой-нибудь колонне машин и идти за ней, пока будет возможность.

Ему повезло: по шоссе как раз шли машины, крытые брезентом и открытые, с ящиками боеприпасов, с продовольствием. Александр выбрал разрыв между ними, включил фару и втиснулся в середину. Машины шли не очень-то шибко — километров пятьдесят, — а ему хотелось дать газ на полную мощность мотора. Но обгонять он пока не решался: вдруг кому-то захочется его остановить? Потому и плелся в колонне, стиснутый с обеих сторон врагами.

Смертельная опасность исчезла, и ему вдруг сделалось весело, он почувствовал такую уверенность в себе, что прибавил газу и тоже начал обгонять машину за машиной.

Местами дорога была разбита бомбежками, и, хотя воронки были засыпаны щебенкой, в колеях зияли выбоины, мотоцикл швыряло, как на трамплинах. Приходилось сбавлять скорость и втискиваться между машинами.

Внезапно ухо Александра в моторном рокоте уловило посторонний непонятный гул, похожий на приглушенный колокольный звон, только более глухой и не затухающий, а однотонный, даже чуть усиливающийся. Вскоре он понял, что это такое: впереди идущие машины высветили фарами фермы моста. Железо гудело и постанывало от тяжести, словно жалуясь кому-то на свою безрадостную и беспросветную судьбу. Что же это за речка? Стырь или ее приток? Машины шли безостановочно. Значит, никакой проверки не ведется. И не видно на обочинах зенитной артиллерии. Неужели так далеко ушли немцы?.. Небо пустынно. Лишь звезды печально смотрят вниз да гневно в бессилии стонет мост… САБ бы сюда да тройку бомбардировщиков с фугасно-осколочными, чтобы от моста и от этой колонны только дым да пыль остались…

Нет, фашисты мост охраняли: двое часовых по обе стороны с автоматами на груди провожали взглядами не сбавляющую скорость колонну. Александр проехал мимо, лишь на минуту почувствовав усилившиеся рывки сердца. Часовые не обратили на него внимания: мало ли, какой курьер мчится по своим делам к фронту? По своей охоте желающие туда попасть вряд ли найдутся.

Мост кончился, и Александр снова прибавил газу. Он так усердно гнал, что колонна вскоре осталась позади. А еще через полчаса впереди показались вспышки разрывов, и он услышал раскаты канонады. До линии фронта было уже рукой подать, но тут-то и начиналось самое трудное. Первое же село, в которое въехал Александр, было запружено танками, машинами, мотоциклами. Его могли остановить на каждом шагу, и он, чтобы избежать объяснения, не сбавил скорость, промчался по селу, будоража всех треском мотора.

Село осталось позади. Впереди все ярче и выше поднимались всполохи, все громче становилась канонада. Шоссе вело прямо на выстрелы, ехать по нему с каждой минутой становилось опаснее, и Александр свернул на первую же попавшуюся проселочную дорогу. Немцы наступают вдоль магистральных дорог; сплошной линии фронта, конечно же, нет, и надо попасть в такой разрыв.

Еще около часа он петлял по проселкам, тропинкам, бездорожью, пока мотоцикл не заглох — кончилось, видимо, горючее. Метрах в ста от него взметнулась в небо желтая ракета, осветив слева ржаное поле, а справа небольшой перелесок. Александр, преодолевая желание броситься в укрытие, остался на месте: наверняка его увидели, и, если он выкажет трусость, по нему откроют огонь. И точно: не успела ракета погаснуть, ему что-то крикнули на немецком языке: то ли звали, то ли спрашивали, что случилось. Он попытался завести мотоцикл — тщетно и, когда ракета погасла, юркнул в рожь.

Рожь была высокая и почти созревшая. Тугие колосья стегали по лицу, щекоча «усами». Его обдало приятным, напоминавшим что-то далекое: как-то во время летних каникул он у бабушки бегал с пацанами вот по такой ржи. Тогда ему здорово попало. «Ведь это же хлеб!» — возмущалась бабушка. А теперь этот хлеб он топтал ногами — стебли с хрустом лопались под сапогами — без всякой жалости. Вернее, жалость была — и к хлебу, и к нашим людям, которые сеяли этот хлеб и которым он теперь, даже если они его уберут, не достанется.

В небо снова взвилась ракета. Александр лишь пригнулся и ускорил шаг. Он прошел с километр, когда сзади застрочили автоматные очереди и одна за другой взмыли ввысь ракеты. Видимо, немцы обнаружили пустой мотоцикл и заподозрили неладное. Но стреляли они, судя по трассам и по наклону ракет, по кустарнику.

Теперь надо ухо держать востро — можно напороться на немецкие позиции.

Тревога вызвала ответную реакцию, и спереди, куда держал путь Александр, тоже взметнулась ракета. Надо подождать, пока фашисты успокоятся. Он опустился на сухую, не остывшую еще землю, посмотрел на звезды. Большая Медведица уже подняла «коромысло» — перевалило за полночь; часа два темного времени он имеет в запасе, поэтому можно не торопиться.

Он сорвал несколько колосков, размял их на ладони, сдул шелуху и ссыпал зерна в рот. Зерна были еще мягковатые, с молочком, и показались ему неимоверно вкусными; и снова ему вспомнилась бабушка, ее румяные шанежки, горячие, прямо со сковородки, которые они с Ритой очень любили. Александр нарвал еще колосков и с жадностью ел сочные зерна, стараясь утолить голод. Его трапезу прервала участившаяся стрельба справа. Он прислушался. Глухому частому стрекоту пулеметов отвечали более далекие одиночные выстрелы. «А ведь это отвечают наши, — обрадовался Александр. — Значит, наши не так далеко». Он выждал еще немного и пошагал прямо на восток, где было тише и спокойнее. Вспыхивающие вдали ракеты нарисовали ему довольно отчетливую панораму: от ржаного поля начинался спуск к неширокой, метров в сто, полосе леса. За лесом некрутой подъем, и что там, рассмотреть пока не удавалось.

Он передохнул, снял с шеи автомат и, пригибаясь, направился к лесу. Выстрелы по-прежнему раздавались слева и справа, впереди же, куда он шел, стояла полнейшая тишина. И не было ничего подозрительного, что еще больше настораживало его, держало нервы в предельном напряжении.

За полосой леса спуск стал круче, а низина оказалась заросшей то ли осокой, то ли камышом. По всем признакам, впереди должна быть река, если она не высохла. Очередная ракета справа высветила противоположный берег, более крутой и высокий, но более родной, притягивающий его словно магнитом. Оттуда, с самой высоты, небо вспорола огненная трасса. С противоположного берега ответили тем же — видно, перестреливались дозорные, предупреждая о своем бодрствовании.

По-прежнему методично взмывали вверх ракеты, Александр падал в траву и ждал, когда они погаснут.

Свет этой ракеты был, казалось, намного ярче прежних, и Александра тут же увидели: трассирующие пули потянулись к нему, зашлепали о землю над головой. И негде ни спрятаться, ни укрыться. С нашей стороны тоже открыли стрельбу, и тоже по нему. Он прыгнул вправо, влево, стараясь сбить стрелков с прицела, по-кошачьи забирался вверх. Наши, кажется, догадались, в чем дело, и перенесли огонь на немцев, прикрывая его. Он уже видел, откуда стреляют наши, видел бруствер окопа — до него метров пятьдесят, — еще чуть-чуть, еще немного сил…

Он услышал приближающийся свист и догадался, что это снаряд или мина, хотел припасть к земле (поможет ли?), но не успел — пламя ослепило его, швырнуло в сторону. В спину что-то ударило тяжелое, тупое; его закружило, завертело и понесло куда-то в черную пустоту…

16

9/VII 1941 г. … Боевой вылет с бомбометанием по танкам в районе Полонное, Чернобоки. Высота — 2500. Ночь. Продолжительность полета — 4 ч. 30 м. …

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

Капитан Петровский тоже ожидал улучшения обстановки, а она, как назло, все ухудшалась. Наши войска отступают, полк несет большие потери. А тут еще диверсанты… Обстреливают наши самолеты на взлете, подают сигналы ракетами немецким бомбардировщикам, когда те пролетают над нашим аэродромом…

Начальство очень им недовольно, требует более решительных действий…

Вчера ночью Петровский с приданной ему группой в двадцать человек пытался захватить диверсантов. С вечера на границе аэродрома по взлету самолетов устроили засаду. Дождались, когда диверсанты пустили очередь трассирующих пуль по взлетающему бомбардировщику — они оказались совсем близко, — и группа бросилась на выстрелы. Однако захватить никого не удалось. Не только захватить — увидеть: диверсанты словно сквозь землю провалились. Лишь стреляные гильзы да следы от колес мотоцикла удалось обнаружить на том месте, откуда велась стрельба.

Начальство снова очень недовольно Петровским: «Не обеспечил…», «Не учел…», «Не предусмотрел…». Да что начальство — он сам собой не доволен. Упустить каких-то двух-трех человек… Пока группа Петровского искала диверсантов в селе, куда привели следы мотоцикла, они стали подавать сигналы ракетами с другой стороны аэродрома появившимся немецким самолетам.

Но чем больше неудачи преследовали оперуполномоченного, тем сильнее и крепче становилась его уверенность в скорой поимке диверсантов и разоблачении радиста, тем хитрее он готовил им западню. И кое-чего успел уже добиться: ему удалось установить, что двое диверсантов в форме наших пограничников (один в звании капитана, второй — лейтенанта) дважды побывали в селе Аиш, в военном городке и даже на базе ГСМ, где заправляли мотоцикл бензином (капитан Нурахметов, начальник ГСМ, объяснил, что они предъявили ему такую грозную бумагу с требованием оказывать всестороннее содействие во всем, заверенную гербовой печатью, что он не рискнул спросить другие документы). Да если б и спросил, ничего не добился бы: уж коли они обеспечены «требованием содействия», другими документами — тем более. Правда, Нурахметов из-за страха и ротозейства мог и присочинить: кроме бензина, он снабдил «пограничников» двумя фляжками спирта, батарейками к карманным фонарикам, о чем умолчал.

Факты весьма существенные, подтверждающие, что диверсанты оторваны от своей базы, вынуждены обращаться к советским военнослужащим, надеясь на свои всесильные документы и на доверчивость советских людей… И не только на это: кто-то же снабжает их ценной информацией…

Почему Нурахметов умолчал о спирте и батарейках? Только ли из-за страха?.. Ведь он знает не только то, сколько самолетов планируется на боевые задания, но и в какое время намечается взлет, по каким маршрутам пойдут группы. Рацию можно возить с собой в мотоцикле. Отъехал куда-нибудь в сторону — и стучи ключом…

По распоряжению начальника гарнизона в авиагородок и на дороги, связывающие аэродром с городом и окраинными селами, выделены дозорные. Им поручено проверять документы у всех, независимо от звания, и подозрительных задерживать. Это на день. А ночью капитан Петровский снова должен заняться поимкой диверсантов. На этот раз операцию он продумал более тщательно и бойцов ему выделили, несмотря на трудности с людскими резервами, в три раза больше. Инструктаж группе Петровский назначил на 19.00. Оставалось полчаса, а он только возвращался с совещания от начальника особого отдела. Хотел заехать домой, к Оксане (минут десять можно было выкроить), но настроение было такое прескверное (и из-за разноса на совещании, и от усталости, и оттого, что был голоден), что лучше было Оксане не показываться: она очень чувствительна ко всяким его неурядицам и будет переживать больше, чем он. «Вот разделаемся ночью с диверсантами, — думал он (он почему-то был уверен, что теперь им не уйти), — тогда заеду домой и там часа три отдохну».

17

9 июля 1941 г. …Наша авиация бомбардировала Констанцу, порт и транспорты в Тулче, Сулине, нефтепромыслы в Плоешти…

(От Советского информбюро)

Темнело не по-летнему быстро — с запада наползали мощные кучевые облака. И Петровский, выйдя из столовой, принял решение выслать группы к местам засад минут на пятнадцать раньше. Пока он давал последние напутствия старшим, закончили ужин летные экипажи — вылет у них назначен на 22.00 — и дневные дозорные. Из докладов дозорных начальнику штаба выходило, что никаких происшествий и подозрительных явлений на дорогах не случилось. Петровский ожидал другого и потому счел необходимым самому поговорить с дозорными.

Старшие обстоятельно доложили, сколько и каких машин проследовало по их участку; в основном это были бензовозы, масловозы, грузовики с бойцами, с эвакуированными. Действительно, ничего интересного. Днем, видно, диверсанты отсиживались в укрытых местах. А если и ночью они сегодня не рискнут выйти или умчатся в другое место?

— Да вы не расстраивайтесь, товарищ капитан, — заметив огорчение на лице Петровского, стал утешать его немолодой старшина. — Поймаем этих наводчиков, как пить дать. Вон и пограничники нам на помощь подключились.

— Какие пограничники? — удивился Петровский. На совещании у начальника особого отдела присутствовал и представитель пограничников, но на просьбу принять участие в поимке диверсантов он ответил, что у них не хватает сил охранять побережье.

— Наши, с побережья, — пояснил старшина. — Капитан и лейтенант. На мотоцикле. Они стоят недалеко от нашего поста на шоссейной дороге.

«Они!» — Петровский почувствовал, как сумасшедше забилось сердце и на лбу выступила испарина.

— Они и сейчас там? — Петровский уже знал, что ему делать.

— Нас сменили, а их пока нет.

Недалеко от курилки сидел на своем мотоцикле лейтенант Пикалов, попыхивая папиросой. И ни одной грузовой машины. А чтобы захватить диверсантов, надо взять с собой хотя бы человек пять. И вызвать машину. Но прежде позвонить пограничникам — уточнить, не изменили ли они свое решение. Может, представитель доложил командиру отряда, и тот распорядился выделить двух человек?

Петровский быстро поднялся по ступенькам в кабинет заведующей столовой — телефон имелся только там — и позвонил на коммутатор:

— Нимфу прошу.

— С Нимфой уже часа два как связи нет, — ответила дежурная.

«Работа диверсантов». Это еще больше убеждало Петровского, что на дороге не пограничники.

— Соедините тогда с Тридцать первым.

— Слушаю Тридцать первый, — отозвался командир БАО.

— Семен Петрович, срочно вышлите машину к столовой… Какая есть под рукой. Немедленно…

Дозорные в четыре глаза вопросительно смотрели на Петровского: неужто пограничники — не пограничники?

Лишь Пикалов по-прежнему сидел на мотоцикле, беззаботно болтая о чем-то с начхимом капитаном Деревянко, назначенным командиром группы задержания.

— Товарищ лейтенант, вы что, не летите сегодня? — обратился Петровский к Пикалову.

— Машина в ремонте. — Пикалов сбил пепел с папиросы. — Командир летает, вывозит летчиков ночью. А в чем, собственно, дело?

— Дело в небольшом… — Петровский колебался, стоит ли привлекать члена экипажа командира эскадрильи. Если что случится с Пикаловым, полковое и его, Петровского, начальство будет очень недовольно. А почему недовольно? Не в личных же целях Петровский использовал начальника связи! Дорога каждая минута. Надо не дать уйти мнимым пограничникам. — В вашем мотоцикле. Не могли бы вы подбросить нас со старшиной к развилке на Саки и Аиш?

— О чем речь. — Пикалов поднялся с сиденья, затушил окурок и отнес его в урну. — Я в вашем распоряжении.

— А вам, товарищ капитан, — повернулся Петровский к Деревянко, — как только машина подойдет, группу в кузов и тоже к развилке. Оружие держать наготове. — Петровский достал пистолет, щелкнул затвором, загоняя патрон в патронник. — И вам, — дал он команду Пикалову и старшине.

— Вы думаете?.. — удивленно округлил глаза старшина.

— Думаю. Садитесь в коляску. Мы с лейтенантом будем вести с пограничниками разговор, проверять у них документы. Вам же следить за каждым их жестом, движением. Быть готовым опередить их. Стреляете хорошо?

— Да вроде бы… Из тридцати двадцать восемь выбивал.

— Вот и отлично, теперь представляется возможность на деле отличиться.

Пикалов и старшина перезарядили пистолеты. Мотоцикл взревел и рванул с места.

Сигнал остановиться — карманный фонарик мигнул несколько раз — они увидели, не доезжая развилки. Пикалов сбавил скорость.

— Приготовиться, — скомандовал Петровский.

Все трое расстегнули кобуры, сняли курки с предохранителя.

Было еще не так темно, и Петровский хорошо рассмотрел загорелое худощавое лицо капитана, его внимательные глаза, тонкие плотно сжатые губы. Ему было лет сорок, лейтенанту, круглолицему, тоже чернявому, лет тридцать.

Капитан осветил всех троих фонариком, всего по секунде, лишь на Петровском задержал луч чуть дольше и потребовал властно, как и подобает ответственному человеку:

— Документы. Проверка.

Петровский, Пикалов и старшина слезли с мотоцикла и встали, как было обговорено дорогой: Петровский — напротив капитана, Пикалов — напротив лейтенанта, а старшина позади, так, чтобы хорошо видеть обоих подозреваемых.

Петровский первым протянул удостоверение личности капитану. Тот осветил его, полистал, задержал взгляд на фотокарточке. Посмотрел на Петровского, снова на фотографию.

— А-а, соседи, Меньшиковские, — удовлетворенно произнес капитан. — Как поживает Федор Иванович?

Петровский хорошо знал, что разведчик — это человек, обладающий незаурядными качествами: невозмутимым спокойствием и мгновенной реакцией, находчивостью и изобретательностью, умением читать мысли противника и навязывать ему свою волю.

Если перед ним стояли разведчики, то они были талантливы: ситуация складывалась не в их пользу — двое против троих. Для какой цели прибыли эти трое, было яснее ясного…

Вопрос капитана как бы развеивал подозрение: видите, мы знаем даже имя командира полка… Может, и в самом деле они пограничники?.. Что ж, теперь твоя очередь, капитан Петровский, показать свою находчивость, изобретательность…

— Федор Иванович неплохо поживает. — Над ответом мудрствовать особенно не пришлось, а вот вопросик следует подбросить позамысловатее. Посмотрим, как вы знаете свою заставу… — Скучает, правда, по Машеньке. Как она там?

Петровский, пожалуй, не увидел, а скорее почувствовал молниеносный взгляд лейтенанта в сторону своего начальника. Да, о Машеньке он ничего не слышал. Да и откуда ему знать о маленьком красновато-буром косуленке, которого подобрали весной в горах пограничники. У малыша была сломана нога. Его принесли на заставу, вылечили, выкормили. И косуля так привязалась к своим спасителям, что не покидала заставу. Многие пограничники часами пропадали около косули, научили ее благодарить за лакомства поклонами, бить копытцем и трясти головой, выражая неудовольствие, если кто-то дразнил ее или ругал. Косуля стала любимицей всей окрестной детворы…

Да, лейтенант о Машеньке не имел понятия. Его интересовали другие имена, имена командиров…

Капитана же вопрос не смутил. Он даже усмехнулся про себя: вздумал старого воробья мякиной в силки заманивать. Ответил с иронией:

— Ничего Машенька. У нее забот меньше.

Достойный ответ. И все-таки знает он, чье это имя?

— Не напугали ее фашистские самолеты? Не сбежала? — задал Петровский более конкретный вопрос.

Капитан снова пожал плечами. Зато лейтенант приободрился, съехидничал:

— Это ваши женушки кинулись от вас, сломя голову. А наших не напугаешь. — И вдруг осекся.

Капитан вернул Петровскому удостоверение личности, посмотрел на Пикалова. Начальник связи протянул свое.

— Далеко путь держите? — спросил капитан, желая, видно, сменить тему о Машеньке.

— Да вот сюда же, по этому же делу, по которому и вы.

— Отлично, — обрадовался капитан, возвращая Пикалову документ. — Хоть на ужин подмените нас. С утра не ели. — Глянул на старшину. — А-а, это вы. На вторую смену?

— Приходится. Людей не хватает.

— Вот и у нас, — вздохнул капитан. — На ужин подменить некем. — Он взглянул на часы.

Машина что-то задерживалась. Отпускать же капитана и лейтенанта было нельзя…

— Конечно, мы одни тут справимся, — сказал Петровский. — И непонятно, зачем вас сюда, на наш участок, послали? Кстати, разрешите и нам ваши мандаты посмотреть.

— Пожалуйста, — улыбнулся капитан и достал из нагрудного кармана точно такое же, как у Петровского, удостоверение. Подписано оно было прежним начальником заставы, сменившимся год назад. Все в документе было правильно и точно. Другого Петровский и не ожидал. Но возвращать документ он не торопился: «Что-нибудь не так?!» — должен спросить капитан, или: «Да, я прибыл на заставу, еще при Афанасьеве. Теперь же у нас начальник Рогозинский». Но капитан ни вопроса не задавал, ни объясняться не собирался. Стоял расслабленно, ни одной черточкой не выдавая внутреннего напряжения… Нет, не у каждого на лице можно прочитать мысли…

Не вызывало подозрений и удостоверение личности лейтенанта. А вот нервы у него были намного слабее.

— Закурить не найдется? — обратился он к Пикалову. Одна из уловок отвлечь внимание. Но Пикалов молодец, отрицательно покачал головой. А старшина — разиня, полез за папиросами. Поверил, что они пограничники…

Со стороны гарнизона донесся гул автомашины. Отлично. Теперь-то им не уйти…

Лейтенант помял папиросу, сунул в рот. Старшина хотел услужить и спичкой, но лейтенант остановил его.

— Спички у меня есть.

Петровский краем глаза увидел, как он сунул руку в карман галифе. Досмотреть не успел: в руке капитана блеснул пистолет. Петровский ударил его по руке. Грохнули выстрелы.

Капитан дернулся и обмяк, ноги его подкосились…

Подъехал грузовик с группой захвата. Но помощи уже не требовалось: на земле лежали трое — капитан, лейтенант и старшина.

— Опередил, гад, — кивнул на лейтенанта Пикалов. — Я ж за вас больше переживал, за капитаном следил…

Петровский снял с капитана и лейтенанта полевые командирские сумки, достал из карманов удостоверения личности, портсигары, блокноты. В коляске мотоцикла нашлось и то, что окончательно подтверждало подозрение оперуполномоченного, — портативный радиопередатчик…

18

12/VII 1941 г. …Боевой вылет с бомбометанием по танкам в районе Фастов, Белая Церковь. Высота 1500. Ночь…

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

Еще одна летная ночь окончилась благополучно: летавшие на боевые задания экипажи вернулись невредимыми на свой аэродром, два молодых летчика, присланных на пополнение, вылетели самостоятельно. Прекратилась и стрельба из автоматов по нашим взлетающим самолетам, наведение ракетами немецких бомбардировщиков. Пикалов и Петровский ходили героями; только о них в полку и разговоры — как ловили диверсантов, как вступили с ними в единоборство и прикончили их. Рассказывают такое, чего и не было.

Меньшикову даже обидно стало за летчиков: в каждом вылете они подвергают себя большой опасности, и разве их подвиги можно сравнить с обезвреживанием диверсантов, а поди ж ты, какой фурор! Он понимал: то, что совершают летчики, никому не видно отсюда, и воздушные бои, бомбежка, дуэли с зенитной артиллерией стали обыденным явлением, а схватка с диверсантами — первый случай на всем Крымском побережье. Петровский сразу приободрился, повеселел и стал более благосклонен к своему соседу и прежнему приятелю, но у Меньшикова от этого сердце не оттаяло: людей, которые забывают дружбу, перечеркивают все прежнее ради своей цели, он не понимал и не прощал. Правда, у Петровского было смягчающее обстоятельство: ему приказали обезвредить вражеского агента в два дня; но пренебречь мнением своего приятеля, не посчитаться с ним — это было вне логики Меньшикова.

И все же, как бы там ни было, после обезвреживания диверсантов работать стало спокойнее, и летные экипажи, улетая на боевые задания, чувствуют себя увереннее, не думают: а не подложил ли кто-нибудь в самолет замедленную мину?

Меньшиков впервые за все эти дни позавтракал с аппетитом. Донесение в штаб корпуса было отправлено, срочных вводных не поступило, и можно было хоть пару часиков отдохнуть. Для большего спокойствия он все же решил заглянуть в штаб (хуже всего, когда только задремлешь, а тебя разбудят) — и пожалел: начальник строевого отдела старший лейтенант Дехтярь поджидал его с кипой бумаг, которые требовалось подписать. Откладывать на потом было не в правилах Меньшикова: человек тоже ночь трудился, — и он сел за бумаги. Так и пролетел час за чтением директив, за подписанием строевых записок, заказов, запросов, распоряжений; и, когда он вышел из землянки, солнце уже висело высоко над горизонтом и палило по-прежнему беззастенчиво, немилосердно.

По дороге из города мчался мотоциклист, оставляя позади клубы пыли. «Не иначе, Петровский», — подумал Меньшиков: в полку было только два мотоцикла — у Пикалова и Петровского. Пикалов после завтрака отправился на отдых, Петровский же снова где-то мотался.

— Товарищ майор! — позвал его снизу Дехтярь. — Вас к телефону оперативный дежурный из корпуса просит.

«Началось», — вздохнул с сожалением Меньшиков. Теперь, наверное, не уйдешь. Он тяжело и нехотя спустился по ступенькам.

— Слушаю. Двадцать первый.

— Доброе утро, Федор Иванович, — узнал он голос бывшего сослуживца майора Лебедя, ныне инспектора по технике пилотирования корпуса. — Как ты там живешь-можешь?

— Да живем помаленьку и можем не лучше. Сам знаешь, как с техникой. Не слышно, когда пришлете нам что-нибудь?

— Насчет техники не знаю, а вот люди твои потихоньку объявляются. Только что телеграмма из Ростова поступила. Туманов там в госпитале находится, с тяжелым ранением.

— Туманов?! — воскликнул Меньшиков не в силах сдержать радость. — Вот это хорошая новость. А еще кто?

— Больше никого.

У землянки пророкотал мотор мотоцикла и заглох. Точно, Петровский.

Майор вышел из землянки. Петровский поставил мотоцикл недалеко от входа и, увидев командира полка, протянул ему руку.

— Привет труженикам неба. Над бумагами корпим, а отдыхать когда будем?

Его покровительственный тон раздражал Меньшикова — ишь, заботливый какой, — и майор ответил, не скрывая иронии:

— Коль начальство не возражает, почему бы и не отдохнуть? Диверсанты прихлопнуты, экипажи все вернулись — можно спокойно поспать.

Петровский нахмурился. Он заметно похудел за эти дни, резче обозначились скулы, глаза ввалились, и их взгляд стал еще пронзительнее; подбородок заострился и сильнее выступал вперед; в профиль он очень смахивал на Мефистофеля.

— Если не считать тех, кто улетел раньше, — с сарказмом ответил Петровский.

— Кстати, кое-кто, кого ты имеешь в виду, тоже вернулся. Правда, тяжело раненным, но, во всяком случае, не предателем.

Петровский скептически усмехнулся:

— Что тебе еще известно? Ты хоть знаешь, где сбили твоего Туманова?

— Знаю. В районе Соколя.

— Правильно. А где его подобрали?

— Какое это имеет значение?

— Большое. Под Озерянами. Это более ста километров от места падения. Не слишком ли много он прошел за двое суток по оккупированной территории?

— Почему прошел? Наверное, пролетел на подбитом самолете.

— Три экипажа видели, как его самолет упал в районе Соколя.

— Значит, его подобрали наши отступающие части. Не немцы же доставили его в госпиталь!

— Не немцы, наши. Дело в том, что Туманова ранило не в самолете, а при переходе линии фронта. Правда, никакой там линии не было, и все-таки…

— Значит, он тяжело ранен? — Комок подкатил к горлу, и злость на Петровского мгновенно вытеснила жалость к Туманову.

— Тяжело, — подтвердил Петровский. — В ноги и в спину. — Петровский помолчал. — Так как думаешь, можно за двое суток пешкодралом сотню километров преодолеть?

— Если Туманов преодолел, значит, можно. К счастью, — я так считаю, — он жив и все объяснит.

— Разумеется, — утвердительно кивнул Петровский. И это снова взорвало Меньшикова.

— Скажи, Виктор Васильевич, а себе ты веришь?

— Себе верю, — отрубил капитан.

— А других, значит, считаешь хуже себя?

— Считаю, — без тени замешательства подтвердил Петровский. — Не всех. Мы с тобой, Федор Иванович, слишком долго смотрели на мир сквозь розовые очки и многое просмотрели.

— Что же мы просмотрели?

— А ты считаешь себя непогрешимым? — вопросом на вопрос ответил Петровский. — Тогда скажи, почему твой полк за полмесяца войны потерял чуть ли не треть боевого состава?

Меньшикову крыть было нечем. Он и сам не раз задавал себе этот вопрос и приходил к выводу, что не только внезапность нападения нанесла такой урон. О близкой войне говорили много, но говорили как-то залихватски. В частях царило благодушие; учеба велась без должного напряжения, без учета особенностей новой техники. Виноват в том был и Меньшиков. Но он все же возразил Петровскому:

— Трудно было предусмотреть такое стечение обстоятельств. И опыта у нас не хватает.

— Вот и я о том же, — примирительно сказал оперуполномоченный. — Некоторые твои летчики, и ты в том числе, считаете меня тыловой крысой: сидит, мол, в холодке, в земляночке, да выискивает, выдумывает внутренних врагов, а мы в небе кровь проливаем. Так ведь? Так. И не спорь со мной. А задумывался ли кто из вас, чего стоит разоблачение хотя бы одного агента? Три дня назад мы похоронили старшину Гусева. Скажу прямо: мы легко отделались при задержании таких матерых шпионов. И, окажись на месте Пикалова другой, не уверен, что дело кончилось бы только этим. А знаешь, что нашли в записных книжках диверсантов? Фамилии всего командного состава полка и базы. Значит, тот, кто передал эти сведения, находится либо у тебя в полку, либо в базе. Это я тебе рассказываю не для лекции. Значит, надо его искать, и мы, пока его не найдем, спокойно спать не можем. Теперь насчет Туманова и других, кто побывал там, за линией фронта. Жить хочется каждому, но не у каждого, когда на весах судьбы оказываются честь и жизнь, перевешивает первое. Находятся, к сожалению, и такие, кто продает Родину за полтора сребреника. Потому я вынужден проверять и перепроверять. Вот так-то, товарищ командир полка. — Петровский повернулся и пошел в землянку.

И на это возразить ему было нечего. Меньшиков постоял, все еще думая над его, наверное, вынужденным откровением, во многом соглашаясь с ним и сочувствуя ему, шагнул было к машине, как из-за землянки навстречу выбежала Пименова, вспотевшая, возбужденная. Не переведя дыхания, заговорила захлебываясь:

— То-варищ майор, ра-зрешите обра-титься?

«Узнала о Туманове», — мелькнула у Меньшикова догадка.

— Успокойтесь, слушаю вас.

Девушка глотнула воздуха, словно собираясь кинуться в воду, и заговорила, сбивчиво, отрывками:

— Простите меня, я дежурила на коммутаторе и… все слышала. — Из глаз ее покатились слезы. — Туманов жив… — Она поперхнулась концом слова.

— Так что же вы плачете, радоваться надо, — пожурил ее Меньшиков по-отечески.

— Но он… он тяжело ранен, — всхлипнула она, прикрывая лицо руками. — Отпустите меня к нему, товарищ майор. Хоть на недельку. Ведь за ним нужен уход.

— Успокойся, успокойся. — Меньшиков поправил сбившуюся на ее голове пилотку. — Ухаживать там есть кому. А отпустить, к сожалению, я никак не могу — и оснований нет, и дежурить на коммутаторе нужно.

— За меня девушки подежурят, я уже договорилась. Отпустите, товарищ майор, ему очень трудно…

Пять минут назад он и сам думал, что ему тяжело там и неплохо бы послать кого-нибудь из однополчан, поддержать его морально, а теперь заколебался.

— Вы ничем ему не поможете.

— Очень даже помогу! — воскликнула девушка, будто и в самом деле ее появление поставит летчика на ноги.

Может, и поставит — вон какая красавица; а любовь, говорят, лучшее из всех лекарств. И Туманов… Меньшикову очень хотелось, чтобы летчик вернулся в полк.

— Ну что ж, пожалуй, вы меня убедили. Когда сможете поехать?

— Хоть сейчас!

— Идите тогда в строевой отдел, передайте Дехтярю, что я велел выписать вам отпускной билет. На неделю. Только уезжать не торопитесь. Вечером от нас в Ростов должен полететь связной самолет, я предупрежу летчика.

Часть вторая

1

20/VII 1941 г. …В ночь на 20 июля наша авиация продолжала боевые действия по уничтожению танковых и моторизованных частей противника…

(От Советского информбюро)

В открытое настежь окно вливался такой ароматный, пропитанный запахами яблок, дынь, арбузов, воздух, что Александр, забыв о своих ранах, потянулся к изголовью.

Приподнял голову и выглянул «на волю». Тут же его поясницу пронзила боль, в глазах запорхали желтые бабочки. Он полежал неподвижно, выжидая, когда боль отпустит, и запах из окна вновь стал струиться прямо на него, напоминая о далеком детстве, бабушкиной бахче, вкусных дынях-медовках, арбузах-мурашках, небольших, тонкокожих, сладких как нектар.

Боль понемногу утихла, и он изловчился так положить голову, что увидел открытое окно. Росшая под самым окном акация не давала ничего рассмотреть. Листья на ней даже не шелохнулись, но все равно чувствовалось, как с улицы течет в палату прохладный, освежающий воздух, волнующий, зовущий туда, на простор.

На ветку села какая-то птичка — из-за листвы нельзя было разглядеть, то ли воробей, то ли синичка, — покрутила головкой, высматривая что-то, и улетела. Над подоконником закружил большой лохматый шмель, направился было в палату, но тут же шарахнул обратно — видно, не понравился запах лекарств.

Кто-то из раненых позвал: «Няня, утку». И у Александра на душе стало так тягостно и тоскливо, будто он попал не в госпитальную палату, а в камеру заключения. Ни поговорить по душам, ни поделиться мыслями… Вчера медицинская сестричка, юная курносенькая девчушка, предлагала ему услугу — написать родным письмо. А кому? Рите? Что он ей напишет? Дать Петровскому лишние козыри? И так капитан не спускал с них глаз. Может, совсем не возвращаться в полк? А что это даст? В полку Александра знают, Меньшиков грудью встал на защиту… И пусть Петровский не спускает глаз, убедится, что Александр ни в чем не виноват.

В палату вошел лечащий врач с сестрой — начался утренний обход. И акация будто бы проснулась: зашелестели листья, закачались тоненькие ветки; стая севших на акацию воробьев загомонила, засуетилась, заверещала, нарушая покой раненых. Няня шугнула их, и воробьи улетели, а спустя немного на подоконник опустился голубь-сизарь, крупный, нахохленный. Заглянул в палату, сделал один шаг, другой, настороженно замер.

— Гулю, гулю, — позвал его лежавший ближе всех к окну раненый. — Есть захотел? Посиди немного, вот принесут завтрак — и тебе чего-нибудь перепадет.

— Прожорливая, бесполезная птица, — отозвался второй раненый. — Раз его покормили, так он теперь каждый день повадился. А ну кыш отсюдова!

— Пусть посидит, — вступилась за голубя санитарка. — Глядишь, весточку кому-то принес, можа, тебе самому письмецо али привет.

— А твои как дела, герой? — вывел его из задумчивости голос врача, остановившегося у кровати. — Голубю завидуешь? На то он и птица… И твои дела не так уж плохи, температура спала, почти нормальная, значит, скоро танцевать будем. — Он откинул простыню, распахнул ворот рубашки, приложил к груди фонендоскоп. Послушал. — И сердце работает как часы. Так что радуйся, пилот.

К врачу подошла сестра и что-то шепнула ему на ухо.

— Какая невеста? — недовольно изогнул брови доктор.

— Вот его, — кивнула на Александра девушка.

— У тебя есть невеста? — не то сердито, не то насмешливо уставился на него врач, а Александр никак не мог взять в толк, о чем это они. Ирина? Но как она могла здесь оказаться? Второй год она живет в Москве и о том, что он стал Тумановым, не ведает, не гадает. Рита?! От этой мысли сердце так радостно застучало, что, кажется, даже голубь услышал его и вспорхнул с окна. Нет. Рита призвана на службу, и, даже узнай она, что он ранен, ее не отпустят.

— Что же ты молчишь? — спросил врач. — От радости в зобу дыханье сперло? — И повернулся к сестре. — Ну что ж, коль невеста, я думаю, надо разрешить. Только после обхода.

Александр от нетерпения кусал губы, прислушиваясь к каждому слову, к каждому движению врача, ожидая, когда он закончит обход. А тот будто нарочно подолгу задерживался у раненых, расспрашивал о самочувствии, о том, какие снятся им сны, обслушивал, общупывал, напутствовал, как малых детей.

Наконец он сложил истории болезней, передал сестре и, проходя мимо Александра, насмешливо подмигнул:

— Невеста — это хорошо! Здорово! Не забудь потом на свадьбу пригласить.

Рита появилась в проеме двери, как голубь на окне: глаза широко раскрыты, недоверчивы и настороженны, полы накинутого на плечи белого халата, приподнятые локтями, похожи на приготовившиеся к взмаху крылья. Она взглядом искала брата, и столько в этом взгляде было страдания, мольбы, надежды, что веки Александра набухли слезами, и он не выдержал, протолкнул сквозь сжатое спазмами горло еле слышное:

— Рита!

Она услышала его и, еще не рассмотрев, кинулась на голос.

Голубь хлопнул крыльями и шарахнулся с окна.

— Ну вот, я ж сказывала, вестку кому-либо принесет, — кивнула вслед голубю няня. — А тут даже не вестку, а родного человека.

Рита целовала его в губы, щеки, лоб, подбородок; улыбалась, а слезы бежали по щекам. Александр снял с ее головы пилотку, гладил по коротко подстриженным волосам и успокаивал:

— Ну что ты… что ты… Видишь, я жив, врач обещает скоро выписать, — приврал он. — Так что все хорошо.

Рита, кажется, поверила ему, вытерла глаза. Вопросительно окинула взглядом укрытое одеялом его туловище, спросила:

— Куда тебя?

— В ноги. Не очень, — поспешил он заверить. — Все цело.

— А в полк сообщили, что тяжело ранен. — Она испытующе посмотрела ему в глаза.

— Ну, само собой, — перешел он на веселый тон. — Все-таки в обе ноги и, если честно, и позвоночник зацепило.

— Тебе больно шевелиться?

— Есть малость. Но уже лучше, — снова заспешил он, заметив, как омрачилось ее лицо и посмотрела она на него с пронзительной жалостью. Надо было как-то разогнать промелькнувший в ее глазах хоровод невеселых мыслей, и он спросил: — Как дела в полку? Тебя кто отпустил?

— Меньшиков, разумеется. Тебе привет передавал, сказал, что ждет тебя. Он и на связной самолет меня устроил, и приказал начпроду продуктов тебе выделить. Я сахару тебе привезла, печенья…

— Кормят здесь неплохо, — перебил он ее, стараясь разговором заглушить вернувшуюся боль в пояснице, отдававшую в виски ударами противных тупых молоточков. — Хорошо, что врач пустил тебя. А как Гордецкий?

— Летает почти каждую ночь. Теперь полк больше ночью летает. Самолетов мало осталось. — Она заглянула ему в глаза и, увидев в них муку и не поняв, чем она вызвана, тоже поспешила перевести разговор на другое: — Ирина что-то молчит. Может, тоже ушла в армию, ведь она в Институте иностранных языков училась. Тебе хотел написать Гордецкий, а потом говорит: «Зачем писать, когда ты все на словах передашь?» Жалеет, что без тебя летает… Дмитрия Тарасова и его штурмана Бориса Еремина представили к званию Героя, а стрелков Сергея Ковальского и Бориса Капустина — к ордену Красного Знамени. Посмертно, — прервала она его размышления. — Экипаж Захарова тоже не вернулся…

— Я видел, как сбили его самолет, — сказал Александр. — По-моему, у самой земли кто-то выпрыгнул с парашютом.

— Говорят, все погибли. Петровский по нескольку раз опрашивал экипажи.

— А кто-нибудь видел, как взорвался мой самолет?

— Володя Гордецкий.

— А как я выпрыгнул?

— Нет, никто не видел. Все считали, что экипаж погиб.

2

28/Х 1941 г. …Перелет с аэродрома «Лита-2» на аэродром Новочеркасск…

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

Ранним утром, когда Меньшиков отправил два экипажа на разведку и бомбежку переправ через Днепр, с севера донесся гул артиллерийской канонады. Все, кто был на аэродроме (а там были многие), повернули в ту сторону головы, прислушались. Канонада не прекращалась. Еще накануне летавшие на боевые задания экипажи докладывали, что видели немецкие танки километрах в шестидесяти от Сак. Меньшиков по телефону доложил в штаб дивизии, просил назвать запасной аэродром на случай эвакуации, за что получил серьезную взбучку: «Твои летчики либо от страха ориентировку потеряли, либо немецкие танки с нашими спутали, — гремел голос в трубке. — И прекрати паниковать. Когда поступит приказ эвакуироваться, тогда будешь готовиться к перелету. А пока выполняй то, что от тебя требуют».

Полковник, был явно не в духе, и убеждать его в опасности не имело смысла. Меньшиков отдал приказ все ценное имущество упаковать и распределить по самолетам и автомашинам; держать все в готовности к отправке в тыл.

И вот артиллерийская канонада подтвердила правильность его решения. Пора бы давать команду самолетам взлетать, а автомашинам трогаться в длинный путь к Керчи — другие дороги все перерезаны, — но комдив молчал.

Взрывы усиливались, приближались… Похоже, бой идет где-то километрах в двадцати. А если так, то немецкие танки могут появиться здесь через час; тогда поздно будет «готовиться». И Меньшиков решил еще раз напомнить начальникам о своем существовании, спустился в землянку.

На этот раз полковник выслушал его терпимее.

— Хорошо, ждите, — сказал холодно. — Сейчас я свяжусь с командующим и выясню.

Прошло пять минут, десять, двадцать. В землянку набилось более десятка командиров и начальников служб, все с нетерпением ждали команды на эвакуацию.

— На севере громыхает все сильнее, — войдя на КП, сказал комиссар полка майор Казаринов. — Надо хотя бы семьи оставшиеся отправить.

— Громыхает не первый день, — возразил капитан Петровский. — А сегодня ветер оттуда.

— Пахнет не ветром, а порохом. Как бы потом поздно не было, — возразил Казаринов.

— Приказ был только один: ни шагу назад. Крым удержать во что бы то ни стало, — категорично напомнил Петровский.

— Все так, но семьи надо бы отправить.

— Моя тоже здесь. А если танки действительно прорвались, то отправлять поздно.

Меньшиков слушал спор комиссара с оперуполномоченным и не вмешивался. Оба правы: отправить не пожелавших в первые дни войны уехать жен командиров надо бы, но куда и на чем? Не перерезана одна-единственная шоссейная дорога на Керчь, но и она непрерывно обстреливается и штурмуется авиацией немцев. Да и машины загружены авиационным имуществом. И есть ли гарантия, что вскорости немцы не перережут последнюю дорогу?.. КП дивизии молчит, значит, положение действительно серьезное.

В землянку вошел лейтенант Пикалов.

— Товарищ майор, над аэродромом «рама» кружит, — обратился он к Меньшикову, — а некоторые самолеты уже без масксеток. И машины снуют туда-сюда.

Масксетки сняты с самолетов, которые через полчаса должны лететь на боевые задания; но Меньшиков распорядился бомбы пока не подвешивать. Техники поторопились снять маскировку, теперь сетки натягивать было поздно. И надо ли?

Меньшиков снова крутанул ручку телефона. Ответил оперативный дежурный. На просьбу позвать полковника сказал, что он разговаривает по другому телефону.

— Хорошо, я подожду.

Прошло еще минут пять, пока полковник взял трубку.

— Что у вас там стряслось? — спросил он недовольно.

— Ничего пока не стряслось, но уже «рама» кружит над аэродромом и канонада все слышнее.

— Только без паники, товарищ Меньшиков, — приструнил его полковник. — Сидите и ждите. Вас не забыли, и, когда потребуется, команду получите.

— А с боевым вылетом как?

— Я же сказал: ждите!

— Есть.

Все ясно: фронт действительно прорван, и те танки, которые наблюдали наши разведчики, — немецкие. За ночь они прошли километров тридцать. До аэродрома им остались считаные минуты.

Меньшиков остановил взгляд на командире батальона аэродромного обслуживания.

— Быстро грузите имущество. Все, кто не летит, на погрузку. Сигнал к отправке — две красные ракеты.

Меньшиков направился было в землянку, как его остановил голос руководителя полетов, находившегося на «вышке» — деревянной будке, откуда в мирные дни осуществлялось руководство полетами.

— Товарищ майор, к аэродрому приближаются мотоциклисты, целая колонна. Похоже, немцы.

Меньшиков рванулся сам на «вышку». То, что он увидел, поднимаясь по ступенькам, стиснуло его ознобом, и ноги мгновенно одеревенели, стали чужими. Он так и не смог подняться на площадку, застыл на предпоследней ступеньке. Да и незачем было подниматься, все хорошо видно отсюда: по шоссе со стороны Сак мчались мотоциклисты. Один за другим. Да, это были немцы: мотоциклы с колясками, с двумя седоками — один за рулем, второй за пулеметом, в касках, в очках. Где-то, значит, должны двигаться и танки. Точно: на самом горизонте он различил темные коробки, окутанные клубами дыма и пыли.

— Дождались, — простонал Меньшиков и глянул вниз, где с него не спускали глаз начальники служб: не услышали ли? Кажется, нет. Крикнул:

— По самолетам! Запускать моторы и взлетать без команды. Ведущий тот, кто взлетит первым. Курс — на Керчь. Наземному эшелону отходить на восток вдоль побережья. Я взлетаю последним. — Он взялся за перила и почти скатился вниз, где уже никого не было, кроме капитана Петровского. Оперуполномоченный поджидал его.

— Поздно, Федор Иванович, — сказал он категорично и безжалостно. — Наземный эшелон отойти не успеет, если не выделить группу прикрытия.

Капитан был прав, и Меньшиков позвал с «вышки» руководителя полетов.

— Разыщите начальника штаба, передайте мой приказ: группу прикрытия — к шоссе. Держать немцев, пока не взлетит последний самолет и не отойдет последний грузовик. Потом отходить на восток.

— Я останусь с группой, — сказал Петровский, когда руководитель полетов убежал. — За меня поработает Завидов.

— Можешь лететь на моем самолете, — без особой радости предложил Меньшиков.

— Мне надо остаться.

— Тогда другое дело. Жену не успел отправить?

— Нет… Группой командует Деревянко?

— Да, наш начхим. Дело он знает, и человек смелый. Постараюсь, как только взлетим, прикрыть бортовым огнем вашу группу. Это будет сигналом для отхода.

Они зашагали к бомбардировщику Меньшикова, стоявшему недалеко от землянки, у которого уже выстроился экипаж. Их догнал оперативный дежурный.

— Товарищ майор, связь со штабом дивизии прервана. Видно, немцы перерезали провода.

— А радиостанция?

— Немцы забивают ее: такой треск, что ничего не разобрать.

— Ясно. В распоряжение капитана, — кивнул Меньшиков на Петровского.

— Есть!

Оперуполномоченный протянул Меньшикову руку:

— Счастливо, Федор Иванович.

— И тебе, Виктор Васильевич.

Меньшиков уловил в голосе оперуполномоченного грусть и теплоту. Капитан понимал, на что идет: мало кому из тех, кто остается прикрывать отход полка и батальона, удастся остаться в живых. И Меньшиков простил ему его прежнюю холодность, черствость. Уж такое суровое время, не до деликатности.

А треск мотоциклов уже катился на аэродром, и вот с северной стороны донеслись первые выстрелы. Им ответили автоматные очереди. Заглушая их, взревели моторы бомбардировщиков, два самолета тронулись со стоянки и порулили к взлетно-посадочной полосе. К ним выбежал лейтенант Пикалов и знаками показал, чтобы открыли огонь по мотоциклистам.

«Молодец, — подумал о нем Меньшиков, — правильно сообразил».

Мотоциклисты скатывались уже с бугра и, как саранча, рассыпались в разные стороны, охватывая аэродром с запада и востока. Воздушные стрелки со многих самолетов открыли по ним огонь. Треск пулеметов, рев моторов, одиночные выстрелы слились в единую вызывающую озноб какофонию. Недалеко от бомбардировщика Меньшикова вспыхнул бензозаправщик. Пламя с такой быстротой охватило машину, что шофер едва успел отогнать ее. Меньшиков видел, как вывалился он из кабины и стал кататься по земле, гася загоревшийся на нем комбинезон.

Вокруг все ревело, гудело, трещало, стонало, и никаких команд уже дать было нельзя, никому и ни в чем помочь теперь не могли ни командир полка, ни командир дивизии…

Меньшиков в последний раз окинул аэродромное поле взглядом. Первый самолет уже оторвался от земли, второй бежал следом за ним. К взлетной полосе один за другим рулили четыре бомбардировщика. На остальных моторы работали. Кое-где суетливо бегали люди, заканчивая последние приготовления к взлету.

«Хорошо, что немецкой авиации нет, — подумал Меньшиков, — а то бы наделала она бед». Пора было и ему садиться в свой самолет. Он махнул экипажу рукой — «По кабинам!» — и, дав команду технику провернуть винты моторов, ступил на крыло.

Лейтенант Пикалов — он снова летел в экипаже Меньшикова воздушным стрелком-радистом — уже крутил турель влево-вправо и бил со стоянки по появлявшимся то там, то здесь мотоциклистам. А их становилось все больше. Огонь пулеметов, взрывы гранат опрокидывали мотоциклы, сбивали с них седоков, заставляли их искать укрытия, но сдержать такую лавину, казалось, ничто было не в силах.

— Запуск! — крикнул Меньшиков заученное скорее для себя, чем для техника, который, конечно же, не услышал его, но по взмаху руки понял команду.

Моторы, словно почуяв опасность, запустились с первой же попытки. Техник выдернул колодки из-под колес и, пока Меньшиков надевал парашют, пристегивался привязным ремнем, забрался в люк к стрелкам: Пикалов по СПУ доложил, что все к взлету готовы.

Майор дал газ моторам, развернул бомбардировщик вдоль взлетной полосы. За эти несколько секунд он увидел мотоциклистов среди аэродромных построек. Отряд из БАО (Меньшикову показалось, что среди бойцов находился и капитан Петровский) залег в траншеях и не давал немцам прорваться к складам и самолетам. Пикалов пустил длинную очередь по мотоциклистам, они шарахнулись за постройки. Еще Меньшиков успел обратить внимание на то, что у складов грузовых машин уже нет; значит, успели загрузиться и отъехать.

А танки уже спускались с бугра и так же, как и мотоциклы, «обтекали» аэродром справа и слева. Да, тяжело придется группе прикрытия. «Счастливо, Федор Иванович», — вспомнилось искреннее, душевное пожелание Петровского. Вряд ли им доведется снова свидеться. И ничем ему не помочь… Почему ничем? Вон как Пикалов шуганул мотоциклистов! А если пройтись над немцами бреющим?..

Разрывы снарядов полыхали уже по всему летному полю, и, если попасть в воронку, дело может обернуться худо…

Со стоянки, опережая Меньшикова, порулили последние два самолета, ревя моторами; летчики очень торопились и опробовали моторы на максимальных оборотах во время рулежки, а не на стоянке, как положено. Что ж, вполне понятно: танки и мотоциклисты заставляли спешить.

Очередной разрыв полыхнул совсем рядом.

— Командир, взлетайте! — крикнул по СПУ Пикалов.

Меньшиков толкнул сектора газов вперед. Бомбардировщик взревел затравленным зверем и рванулся со стоянки. Бежал он мучительно долго, и не по выбитой взлетной полосе, а наискосок, по жесткой, уже пожухлой от жары траве, вздрагивая на каждом бугорке, кустике. Меньшиков смотрел на горизонт, но видел и землю, готовый на случай встречи с воронкой подорвать машину.

К счастью, фашистские танкисты стреляли левее, и летное поле здесь было неповрежденным. Когда бомбардировщик наконец оторвался от земли, майор, чуть выждав, положил его в левый крен и оглянулся. Столкнувшихся самолетов он уже не увидел — там пылал громадный костер с черным, как сама нефть, дымом.

— Штурман, стрелки! — позвал по СПУ Меньшиков. — Слушаем, командир! — отозвался за всех Пикалов.

— Сейчас пройдем по краю аэродрома. Бейте по гадам со всех точек.

— Поняли, командир. Сделаем.

Меньшиков развернул бомбардировщик на север, откуда напали мотоциклисты и ползли танки, и вел его метрах в пятидесяти от земли, слыша, как строчат пулеметы. Стреляли штурман, воздушный стрелок из нижней турели, и даже старший лейтенант Пикалов умудрялся, когда Меньшиков накренял машину градусов на шестьдесят, бить из своей верхней турели.

Майор кружил и кружил, видя, как сваливаются с мотоциклов седоки, как разбегаются и прячутся по траншеям, словно крысы по норам, видел, как увеличивается колонна наших машин на шоссе от Сак к Керчи, как, отстреливаясь, отходит группа прикрытия.

— Командир, пора на восток, — напомнил лейтенант Пикалов. — Снарядов мало осталось, а не исключено, от истребителей отбиваться.

Не исключено. Меньшиков посмотрел в сторону складов, где перед взлетом видел Петровского. Там все еще шла перестрелка, мотоциклы так и не пробились к складам. К ним на помощь спешили два танка. И Меньшиков пожалел, что пришлось снять бомбы. Помочь пулеметами Петровскому он не мог. А было жаль его.

— Штурман, курс на Керчь, — разорвав спазмы, еле выдавил Меньшиков.

— Девяносто, командир. Наберите высоту…

3

25/ХII 1941 г. Боевой вылет с бомбометанием по Мариуполю. Высота — 2000. Время полета — 3 ч. 16 м. …

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

Поезд в Москву прибыл поздно ночью, и Александр, выйдя из вагона на заледенелый перрон, продуваемый холодным декабрьским ветром, заспешил в здание вокзала. В Москве ли Ирина теперь и найдет ли он ее? По существу, из-за нее он и приехал сюда. Узнать что-либо об отце, тем более помочь ему в такое трудное для Родины время, вряд ли удастся. Разве только поможет отец Ирины. В сороковом году Абдулле Хасановичу предложили в Москве большой пост, писала Ирина Рите, он дал согласие, и они уехали. С того времени и нет от них ни весточки. Что с ними случилось? А может, и ничего. Просто новое положение отца не позволяло им поддерживать связь с семьей осужденного. Хотя на Абдуллу Хасановича и на Ирину это не похоже.

Последние дни в госпитале, когда врач сказал, что направят его лечиться в Пятигорск на серные ванны, Александр все время думал об Ирине и не увидеть ее уже не мог. Он знал: положение в Москве чрезвычайно сложное, на каждом шагу проверки и его могут высадить на первой же станции. Рискнул, поехал. И вот добрался. Проверок действительно было много, он объяснял: еду в полк, ванны буду принимать после войны. И ему верили, несмотря на тяжелые ранения, указанные в санкарте.

Вокзал был забит бойцами и командирами, и не то что лечь — а спина требовала именно этого, — сесть было негде. Пришлось обратиться к дежурному помощнику военного коменданта. Тот проверил документы, окинул взглядом очень уж вытянутую фигуру лейтенанта и, поняв, что это от корсета, написал на клочке бумаги направление в гостиницу «Москва».

— Там, правда, не очень спокойно — фашистские самолеты к Кремлю стремятся прорваться, — но вы летчик, к бомбежкам привычный…

Метро еще работало, и через полчаса Туманов с ключом в руках поднялся на третий этаж. Номер был двухместный, но соседская кровать пустовала. Александр разделся, снял корсет. В комнате было прохладно, однако душ работал, и Александр испытал настоящее блаженство, стоя под теплыми струями живительной воды, снявшей боль в пояснице и влившей в тело силу, бодрость. Если бы он знал адрес Ирины, отправился бы к ней немедленно. Удастся ли ему разыскать ее? Удастся, иначе он все справочные и коммунальные службы на ноги поставит. С такой мыслью он и уснул крепким сном измученного дорогой и болями, выздоравливающего человека.

Проснулся он поздно, в десятом часу. Боль в пояснице почти не напоминала о себе, и он, затянув корсет, занялся гимнастикой, разминая и массажируя все те места, где ткани и нервы посекли осколки. Это для него стало первостепенной необходимостью, более важной, чем еда. И он верил в себя, в спасительную силу гимнастики, в то, что забросит палочку-помощницу не через два месяца, как советовали врачи, а через две недели.

Закончив занятия, он умылся ледяной водой — это правило он завел еще в детстве, — оделся и вышел в коридор к дежурной, чтобы выяснить, где находится справочное бюро и работают ли магазины, в которых можно приобрести что-нибудь в подарок. Денег у него было много — он получил полугодовое жалованье, — и купить Ирине хороший сувенир (она любила всякие безделушки) ему очень хотелось.

Дежурная назвала ему две ближайших горсправки — на площади Свердлова и на Казанском вокзале, — а за подарком посоветовала ехать на Тишинский рынок или на Зацепу.

Не было еще и десяти. В предутренней морозной дымке плавали пушинки изморози, оседая на ворс шинели, на ресницы. Дома, деревья, провода казались по-новогоднему наряженными, и настроение у Александра приподнялось. Он был уверен, что разыщет Ирину и вместе с ней отпразднует Новый год.

Справочная на площади Свердлова оказалась закрыта, и ему пришлось ехать на Казанский вокзал. Он быстро нашел маленькую будочку с вывеской «Горсправка», в которой сидела худенькая энергичная старушонка, укутанная темно-коричневой шалью, в белом полушубке военного образца. Старушонка внимательно выслушала Александра, все записала — фамилию, имя, отчество и год рождения Ирины, — велела прийти часа через два. Поначалу об отце Ирины он ничего не хотел спрашивать (наверняка на фронте), но потом передумал: а вдруг с Ириной что-либо случилось — попала под бомбежку (от этой мысли по телу пробежал озноб), вернулась в Краснодар, — и он попросил адрес и Хаджи-Ильи Абдуллы Хасановича.

Старушка закрыла оконце — будочка не отапливалась, — и Александр зашагал на трамвайную остановку.

Отец, не раз побывавший в Москве, рассказывал Александру, что это город нескончаемого потока людей по улицам, в метро, толчеи на автобусных и трамвайных остановках, город непрерывного движения, спешки. Теперь же улицы были пустынны, на трамвайной остановке прохаживался один военный. Москва будто опустела, и тишина стояла такая, что, казалось, слышно, как шелестят опускающиеся снежинки.

Где-то вдали звякнул трамвай, и его перезвон отозвался в ушах набатом. Он гулко простучал по стыкам рельсов. Народу в нем было тоже мало — еще двое военных, Александр сел, и трамвай покатил дальше.

На толкучке было пооживленнее: инвалиды, женщины, пацанва. Одни продавали, другие покупали, третьи присматривали, где чем можно поживиться. Товар в основном был мелочь — самодельные зажигалки, спички, самоваренное мыло — когда только люди научились этому? — всякие хурды-бурды, и Александр с полчаса бродил по рынку, пока нашел что надо. Интеллигентная немолодая женщина продавала крепдешиновый отрез на платье, яркий, цветастый, чем-то напоминавший платье Ирины, надетое в день совершеннолетия. Лучшего подарка он и придумать не мог. Заплатил, не торгуясь, и поспешил в справочную.

На Казанский вокзал он приехал за сорок минут до назначенного времени и, чтобы как-то скоротать время, бесцельно побрел по Каланчевской улице, рассматривая дома, очень разные по архитектуре и похожие друг на друга обклеенными крест-накрест бумажными лентами окнами, безмолвными пустынными дворами — ни играющих детишек, ни любящих посудачить женщин. Редко, очень редко встречались старичок или старушка, отгребавшие от дверей снег или тихонько бредущие куда-то.

Он взглянул на часы. Казалось, пол-Москвы исходил, а не прошло еще и получаса. И все же он не выдержал, зашагал к заветной будочке.

Старушка протянула ему в оконце клочок бумажки.

— Хаджи-Илья Ирина Абдулловна в книге адресов города Москвы не значится, а вот Абдулла Хасанович проживает по Потаповскому переулку, дом семь, квартира четырнадцать.

На душе у него стало так тоскливо и одиноко, как будто померк весь свет. Он ждал, надеялся, а этот клочок бумажки зачеркнул все его планы, все мечты. Где она, что с ней? Может, не уехала из Краснодара? Нет, оттуда она написала бы Рите. Все дело, видимо, в новом положении Абдуллы Хасановича. Но он здесь, и он-то знает, где его дочь.

Этот вывод несколько успокоил Александра, и он, уточнив у старушки, как добраться до Потаповского переулка, направился в метро.

Дом под номером 7 по Потаповскому переулку он нашел сравнительно быстро — старинный двухэтажный особняк с флигелем и мансардой, с широкой деревянной лестницей, ведущей на второй этаж. Как он и предполагал, в четырнадцатой квартире никого дома не оказалось. Александр позвонил соседям, но и там никто не отозвался. Он походил по длинному коридору взад-вперед в надежде, что кто-то в конце концов появится (ведь живет же в этом доме кто-нибудь), но ни одна из квартир не подала признаков жизни.

Александр спустился вниз и вышел во двор. Здесь тоже было пусто. От каждого подъезда к арке вели ровные, протоптанные в снегу дорожки. Слева и справа от двери возвышались клумбы, огороженные штакетником с девственно-белым, нетронутым снегом. Значит, детвору куда-то вывезли, иначе в этом «гнездышке» обязательно кто-то побывал бы. А с ними уехали старики и старухи. Остальные в армии, на работе. И все-таки уходить ему не хотелось. Не верилось, чтобы во всем этом громадном доме не осталось ни одного человека. Он неторопливо двинулся к соседнему подъезду, напрямую, вдавливая рыхлый, с голубоватым оттенком снег.

Неожиданно слева ржавыми петлями громко скрипнула дверь. Александр повернул голову и увидел вышедшего из флигеля маленького, худенького старикашку с деревянной лопатой в руках. Обрадованный Александр чуть ли не бегом заспешил к нему. Поздоровался и спросил, не знает ли он случайно Хаджи-Илью из четырнадцатой квартиры.

Старичок внимательно оглядел летчика с ног до головы, чему-то улыбнулся.

— Случайно не знаю. А как соседа знавал. Вы кто же ему будете?

— Старый знакомый, — уклончиво ответил Александр, теряя последнюю каплю надежды. Дедово «знавал» говорило о том, что Абдуллы Хасановича в Москве нет. — Где же он теперь, не скажете?

Старичок не торопился с ответом, переступил с ноги на ногу, еще раз осмотрел летчика.

— Почему не сказать. Скажу. Теперь знамо где — на фронте. Месяца два как призвали. Когда немец совсем близко подошел…

Все так, как Александр и предполагал.

— А дочь? Ведь у него была дочь.

— Была, — согласно кивнул старичок. — Та тута, в Москве. Дня два назад сюды наведывалась. Можа, что надо было, можа, просто так, хватеру проведать.

— Разве она не здесь живет? — спросил Александр, еле сдерживая радость. Ирина в Москве, это главное!

— Знамо, не здесь. Муж у нее большой начальник, в милиции служит, почище этих хоромы имеет.

Вот почему так больно в груди. А чего же он хотел от нее? Любви?.. Они больше трех лет не видели друг друга, и он весточки не подал о себе. Разве она не понимала, что он не может писать ей?.. Все она понимала. Потому и с Ритой порвала связь. «Муж у нее большой начальник…» Когда же она вышла замуж?..

Старичок наконец-то замолчал, смотрел на Александра как-то виновато, сочувственно — видно, догадался, какую рану нанес лейтенанту. Александр попытался согнать с лица огорчение, спросил первое, что должен был спросить на его месте разыскивающий знакомого, — ее адрес, хотя идти по нему не собирался.

— Недалече она живет, — снова оживился старичок. — На той стороне Чистых прудов. Тут вот дворами пройдете, пересечете Чистопрудный бульвар и справа от «Колизея» через два дома. А точнее можно у моей соседки спросить, она у них часто бывает.

— Спасибо, — поблагодарил Александр и пошел со двора, куда показал старичок. Обогнул один дом, другой, пересек трамвайную линию, вошел в сквер. Туман начал редеть, и снег из матово-голубого стал ослепительно-белым, неприятным, особенно на ровных, как тарелки, прудах, где виднелись теремки-домики для лебедей и уток — война помешала убрать их вовремя.

Александр прошел между прудов и остановился около киноафиши. «Джордж из Динки-джаза», — прочитал он аляповатые буквы, написанные прямо на фанере. В кино идти не хотелось. Он поднял голову и на фронтоне здания с колоннами увидел название кинотеатра — «Колизей». «Справа от „Колизея“ через два дома», — вспомнились слова старика. Так вот куда привели его ноги. Нет уж, сюда ему путь заказан.

Рано, рано еще Александру Туманову перерождаться в Александра Пименова…

А ноги не хотели уходить. Вернее, они пошли, но вопреки его воле, именно к тому дому, где жил «большой начальник», и остановились напротив высокого кирпичного здания. Глаза побежали по этажам, окнам, надеясь увидеть ее, ту, ради которой он сюда ехал, ради которой рисковал. Память восстановила обрывки фраз старика, которые он не слышал, но которые каким-то чудом застряли в голове: «Она учится и работает». Где, кем? В ту секунду это не имело для него никакого значения, а теперь он хотел, обязан был узнать: ей можно будет позвонить! И эта осенившая его мысль вмиг разметала тяжесть в груди, заторопила его, погнала снова к дому в Потаповском переулке. Пусть она замужем, пусть не дождалась его, оправдывал он ее, мало ли какие причины вынудили ее так поступить, и разве вправе он судить ее, не выяснив сути? Пусть замужем. Все равно он ее любит и должен увидеть. Она все объяснит. Да и в этом ли дело?.. И об отце, может быть, он что-то узнает…

4

…За 28 декабря под Москвой сбито 4 немецких самолета…

(От Советского информбюро)

Квартира у Ирины действительно была роскошная: широкий длинный коридор с зеркалами, шкафами, галошницами; большой зал с лепным, под люстру, потолком, с камином, выложенным цветными изразцами. Из зала дверь вела в следующую комнату. Полы из дубового паркета фигурной кладки. На стенах в золоченых рамках репродукции картин Брюллова, Репина, Шишкина. Посередине зала круглый полированный стол, у стены сервант с дорогой расписной посудой.

Когда они все это успели нажить?

Ирина будто прочитала мысли Александра.

— Это все не наше. И квартира, и мебель, и картины. В общем, все, что ты здесь видишь, — казенное. Посиди, я пойду на кухню и приготовлю что-нибудь.

— Не надо. Во-первых, я не голоден, а во-вторых, еще не рассмотрел тебя как следует и не обо всем расспросил.

Она согласно улыбнулась, села на диван рядом с ним, обвила и поцеловала робко, виновато, словно и не целовала исступленно только что на улице.

— Я все, все тебе расскажу… Если бы ты знал, как я мечтала тебя увидеть. Мне и теперь не верится, что это не сон. И вот ты передо мной. Ты надолго в Москву? — спохватилась она.

Он пожал плечами.

— Откровенно говоря, я не имел права сюда приезжать. У меня направление в Пятигорск, на излечение.

— И правильно сделал, что приехал сюда. Я буду тебя лечить лучше, чем в любом санатории. Куда тебя ранило? — Она ощупала его руки, плечи. — Значит, серьезно, если в Пятигорск на лечение? — В ее глазах и голосе тревога.

— Все серьезности остались позади, — успокоил он ее. — Немного отдохну — и в свою часть.

— Далеко это?

— На юге.

— Почему ты ни разу не написал?

— Поначалу не мог, а потом не знал твоего адреса. Ты даже Рите не сообщила…

Темная тучка пробежала по ее лицу.

— Да, не сообщила. Тоже не могла. — Она посмотрела на него, словно желая убедиться, верит ли он ей, и в ее глазах промелькнули грустные мысли. — Отец мне рассказывал, как вы с Петькой забрались в квартиру Гандыбина. Тебя повсюду искали…

Ее рассказ, напоминание о прошлом, а больше всего, наверное, то, что он пошел без палочки и перенапрягся, отозвались в пояснице острой болью, растекающейся по всему телу. Он стиснул зубы и откинулся на спинку дивана.

Ирина поняла это по-своему.

— Ты вправе меня презирать, — сказала она дрогнувшим голосом. — Я заслужила…

— Нет, — прервал он ее. — Не надо об этом.

— Ты побледнел. Тебе плохо? — Она встала с дивана в растерянности, не зная, что делать.

— Раны шалят. Пройдет…

— Прости, я совсем позабыла. — Она метнулась в соседнюю комнату, принесла подушку. — Приляг. Давай я помогу тебе сапоги снять.

— Не надо…

— Никаких разговоров! — вдруг властно прикрикнула Ирина, и ее черные глаза загорелись строгостью, решительностью. Она нагнулась и начала снимать с него сапоги. Возражать было бесполезно, и Александр подчинился. — А теперь ложись и жди. Я пойду на кухню, приготовлю тебе лекарства…

Пока она хлопотала на кухне, боль в пояснице утихла, и он лежал, размышляя о том, почему она вышла за Гандыбина. Он хорошо помнил вылощенного, скупого на слово капитана. Гандыбин был недурен собой и умел влезать людям в душу — даже отец Александра не раскусил его поначалу, водил с ним дружбу, а Ирина… что она в то время соображала?

Когда Ирина заглянула к нему из кухни и справилась, как он себя чувствует, он спросил:

— Ты об отце моем что-нибудь слышала?

— Конкретно — ничего. Но еще в начале войны Гандыбин говорил папе о какой-то директиве, по которой ряд осужденных были освобождены. Папа просил узнать о твоем отце. Но… то события под Москвой, то всякие другие причины. Он так ничего и не узнал.

Она застелила стол белой скатертью и вышла на кухню, откуда уже доносился запах жареного.

Если Гандыбин говорил о директиве и об отце, похоже, что отца освободили. А если так, то вполне вероятно, что он уже на фронте. Как его разыскать? Самому заниматься этим делом пока нельзя. Сказать Рите? Нет, и без того у нее нервы на пределе.

Ирина вошла в комнату, внесла тарелки с колбасой, рыбой, дымящуюся яичницу. Достала из серванта пузатую бутылку с заграничной этикеткой.

— Вот, будем лечить твои раны, — сказала весело, подзадоривая его.

Он наблюдал за ней, за ловкой работой ее рук, по-хозяйски сноровисто расставлявших тарелки, раскладывавших ножи, вилки, словно она готовилась к приему важных гостей. Она очень хотела сделать ему приятное, а он даже забыл вручить ей подарок — так был ошеломлен встречей. Когда вошли в квартиру, он, раздеваясь, положил сверток на галошницу и забыл.

Он поднялся и побрел в коридор.

— Вот видишь, — усмехнулась Ирина, — один только вид моих лекарств поднял тебя.

— Прости меня, раскис, как кисейная барышня.

— Ну что ты…

Он принес сверток, развернул газету, в которой был отрез, и накинул его на плечи Ирины.

Она ахнула, удивленная и довольная, поблагодарила его поцелуем.

— Где ты достал такую прелесть? Это же мое девичье платье. Ты его помнишь?

— Я привез тебе его специально, чтобы вернуть в те годы.

— Спасибо. Я действительно чувствую себя такой счастливой и свободной, как в тот день, когда ты приехал ко мне из училища. Нет, лучше. Моя любовь к тебе за эти годы стала еще сильнее, и теперь… теперь никто тебя не отнимет у меня. Садись. Я буду ухаживать за тобой, как самая верная, самая преданная рабыня.

— Ну зачем же? Любовь лишь тогда приносит счастье, когда она свободна.

— Да, да, — согласилась она, чмокнула его в щеку и налила рюмки. — Я уже пьяна от счастья. Давай, Шурик, выпьем с тобой за встречу, за любовь, которая помогла нам найти друг друга.

Ее глаза сияли и обдавали его интимной теплотой, волнующей, пробуждающей в нем новое, еще не изведанное чувство.

Они выпили.

— Закусывай, ешь. — Она намазала ему маслом ломоть белого хлеба, насильно втиснула в руку, положила на тарелку колбасу, ветчину, ломтики лимона.

Ему представилось, как Гандыбин сидит на его месте и как Ирина ухаживает за ним; кусок колбасы застрял в горле.

Александр положил вилку. Ирина не заметила резкой перемены его настроения, наполнила рюмки.

— А еще давай выпьем за верность, за то, чтобы теперь мы не потеряли друг друга.

— Ты же знаешь, что это несбыточно.

— Почему?

И все-таки ему было жаль ее обижать, и он ответил не то, что думал:

— Потому что война. — Помолчал. И обида сама вырвалась наружу: — Ты забыла, что дала обет верности другому.

— Обет верности… — Голос ее задрожал, на глаза навернулись слезы. — Когда я услышала, что ты убит, все для меня было кончено. Мне не хотелось жить. Но жаль было отца. Я существовала для него… А тут какие-то осложнения на заводе. И только Гандыбин мог выручить отца. И он выручил. Теперь я догадываюсь почему. Но тогда… Тогда мне было все равно. Отец просил не отказывать ему, и я послушалась… Если бы можно было заглянуть в сердце, ты бы увидел, что, кроме тебя, там никого не было. Гандыбин волновал меня не больше, чем вот этот шкаф. Как-нибудь я расскажу тебе, как я жила эти годы. Да и жила ли?.. Сегодня — самый счастливый день в моей жизни, и я — самая счастливая.

Ее слова растрогали его, и ему стало больно и стыдно за свою несдержанность, жестокость.

— Прости меня, — попросил он. — То, что с нами случилось, от нас не зависело. Да и не в том дело. Мы встретились — это главное. — Он поднял рюмку. — За нас.

То ли от коньяка, то ли от волнения лицо Ирины пылало, и большие сияющие глаза смотрели на него так преданно и распахнуто, словно она открыла ему всю свою душу.

Еще по дороге в Москву, лежа на полке, он часами обдумывал разговор с ней, слагал целые речи, страстные, убедительные — он даже удивлялся своему красноречию, — теперь же не мог найти теплого слова. Говорила больше Ирина. Рассказывала о налетах на Москву, о том, как училась тушить зажигательные бомбы, и ее голос звенел в ушах веселым колокольчиком, навевая что-то сказочное, погружая в сладостную истому.

Они запьянели быстро не то от коньяка, не то от счастья, — от любви друг к другу. Александр взял ее руку, поднес к губам. Ирина придвинулась к нему, обняла за шею, зашептала горячо, взволнованно:

— Милый мой, родной, желанный. Ты не представляешь, как я люблю тебя. Сколько я передумала о тебе! И вот теперь мы вместе, навсегда. Ведь ты заберешь меня с собой, не правда ли? Я научусь всему — готовить твой самолет к полету, стрелять из пулемета, вести радиосвязь. Ты знаешь, я уже учусь на курсах радисток. Вот и буду летать вместе с тобой. Ты хочешь этого?

Еще бы! Он и в самом деле решил забрать ее с собой в полк — нашлось же Рите дело! А Ирину можно будет и в экипаж зачислить — есть же целые женские полки, эскадрильи. А вести радиосвязь, стрелять из пулемета — дело нехитрое. Ирина хваткая и смелая женщина, она добьется, чтобы ее зачислили в экипаж. И ни в какой санаторий он не поедет — он чувствует себя отменно, — сразу в полк…

Проснулся он от боли в пояснице и не сразу понял, где он находится и кто лежит с ним рядом в широченной мягкой кровати под теплым пуховым одеялом с запахом белой сирени, а когда наконец все осознал, постель вдруг стала нестерпимо горячей и сиреневый запах — удушливым, раздражающим. Чужая постель, чужая жена! Какой он все-таки размазня! Раскис от рюмки коньяка, разомлел от сладких слов, от жаркого тела, принадлежащего другому. Разве это можно забыть? Нет, ни забыть, ни простить, и напрасно он строил иллюзии, былого не вернуть. Завтра же утром он уедет. И не в полк, а в санаторий — с такой поясницей о полетах думать рано.

Позвоночник ныл все сильнее: коньяк оказался слишком непродолжительным успокоительным средством и даже, кажется, обострил боль. Александр лежал, стиснув зубы, ругая и себя, и безмятежно посапывающую рядом Ирину. Спать больше не хотелось. Мягкая постель жгла поясницу. Он повернулся на бок. Боль не унималась. Рядом с кроватью на стуле темнело его обмундирование и манило в путь, будто обещая унять его страдание. Он поднялся. Ирина не проснулась.

Да, надо уезжать…

Часть третья

1

18/I 1942 г. Боевой вылет с бомбометанием по аэродрому Мокрая (Запорожье). Высота — 1500 м. Время полета — 2 ч. 46 м. …

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

Говорят, на войне привыкают ко всему. Может, и правду говорят. Меньшиков тоже привык ко многому: к обстрелам и бомбежкам, к недосыпанию и недоеданию, к внезапным перебазированиям и продолжению боевой работы без многих подручных средств, следующих с наземным эшелоном; он научился спать в кабине самолета и на КП, сидя на табуретке у телефона, мог сутками не есть, перебиваясь сухарем или хлебной корочкой, запивая простой водицей. Не мог привыкнуть он к двум вещам: к потере боевых друзей и к пронзительным степным ветрам, дующим днем и ночью, при ясном небе и в ненастье на этом новом аэродроме под Сальском, куда перебазировался полк в начале ноября. На тридцатиградусном морозе — а эта зима выдалась особенно суровой — ветер казался адским. Моторы запускались плохо, приходилось подолгу их подогревать, печей и маслогреек не хватало, техники и механики выбивались из сил, пока готовили бомбардировщики к боевому вылету.

В это утро ветер был особенно злым. Он рвал уже слежавшиеся буруны снега, нес поземку и больно хлестал колючими иглами по лицу, пронизывал меховой комбинезон, как старую кисею. Меньшиков, прикрыв лицо крагами, торопливо шагал к командному пункту, с сочувствием поглядывая на авиаспециалистов, хлопочущих у раскаленных морозом машин в стеганых куртках на открытом всем ветрам юру. Поступил приказ произвести разведку аэродромов Мокрая, вблизи Запорожья, и Херсона. В полк вылетели представители штаба ДВА и дивизии. Но не задание и не высокие начальники волновали майора. Мысли его в данный момент были далеко от них. В голове занозой сидели брошенные вчера как бы невзначай слова капитана Петровского: «Искусство командовать — не в умении повелевать, посылать на смерть во имя достижения цели; искусство командовать в том, чтобы в решительную минуту не бояться взять на себя ответственность за судьбу вверенных тебе людей».

Три недели провалялся Меньшиков на больничной койке, мучимый кошмарными видениями взрывов и стрельб на Сакском аэродроме, мыслью, что виноват в гибели Гордецкого, Деревянко, Петровского и всех тех, кто остался с ним в группе прикрытия.

Пока он лежал в лазарете, полком командовал его заместитель майор Омельченко: посылал экипажи на боевые задания, руководил работами по оборудованию аэродрома для ночных полетов, по созданию укрытий для техники и личного состава, организовывал снабжение питанием и всеми другими необходимыми видами довольствия. Дело это было нелегкое: на новом месте, когда у местных начальников в этой сложной обстановке имелись свои, не менее трудные, задачи, было не до них. Надо было обладать исключительной выдержкой, настойчивостью, умением неотступно и дипломатично вести длительные переговоры, прикидываться, если надо, незнайкой, а порой и превышать свои полномочия.

Омельченко имел немалый опыт работы заместителем командира полка, и, если бы не его командировка в канун войны в Монинскую академию, где он задержался чуть ли не на два месяца, полк возглавил бы он. Меньшиков, лежа в лазарете, не раз жалел, что такого не случилось: Омельченко оказался тверже характером, энергичнее, целеустремленнее. Он не раскис ни после потерь на Сакском аэродроме, ни за время своего единоличного командования, когда посланные им на боевое задание экипажи не возвращались. Правда, подчиненные почему-то недолюбливали Омельченко, и, когда Меньшиков вернулся в полк, летчики и штурманы встретили его бурным ликованием. «Ну какое отношение чувства имеют к делу? — рассуждал Меньшиков. — Требовательных командиров чаще всего недолюбливают…» С другой стороны, Петровский прав: «Искусство командовать — не в умении повелевать, посылать на смерть во имя достижения цели; искусство командовать в том, чтобы в решительную минуту не бояться взять на себя ответственность за судьбу вверенных тебе людей».

А как поступил бы Омельченко на Сакском аэродроме, будь он командиром? Как-то Меньшиков спросил у него об этом. Заместитель ответил уклончиво:

— К счастью или к сожалению, такой возможности мне не представилось.

Вот и понимай как хочешь…

Меньшиков не успел дойти до КП, как услышал сквозь вой ветра рокот моторов. Поднял голову и увидел заходивший на посадку Ли-2. С чем пожаловали представители штаба дальней бомбардировочной авиации и дивизии?

Ли-2 приземлился и порулил на самолетную стоянку, куда уже мчалась эмка, вызванная Меньшиковым из автопарка.

Из самолета по трапу на землю спустились генерал-майор, невысокий, коренастый, лет пятидесяти, и полковник, начальник политотдела дивизии.

Генерал выслушал рапорт командира полка до конца, подал руку, но как-то холодно, в силу необходимости, и поспешил в машину — ветер, видно, пробирал его насквозь.

— Разрешите с вами? — спросил Меньшиков.

Генерал кивнул на заднее сиденье.

Меньшиков подождал, пока сядет полковник, и примостился рядом с ним.

— Во сколько вылет на разведку? — Генерал посмотрел на часы.

— Через час двадцать, — ответил Меньшиков.

— Тогда давай на КП. — Шофер включил скорость.

Командный пункт располагался в одном из деревянных аэродромных домиков, продуваемых всеми ветрами. В небольшой комнате руководителя полетов, заставленной телефонами и радиоаппаратурой, было тесно и неуютно, зато от раскаленной докрасна «буржуйки» веяло спасительным теплом, и генерал сразу подобрел, сунул руки к печке, крякнул от удовольствия. Погрел руки, глянул на дежурного по полетам и радиста:

— Никого в воздухе нет?

— Пока нет, товарищ генерал, — ответил руководитель полетов.

— Тогда я вас попрошу: оставьте нас минут на пятнадцать.

Руководитель полетов и радист моментально исчезли. Генерал отошел от печки, сел во вращающееся кресло.

— Ну, рассказывайте, майор, как воюем, как выполняем приказ Ставки и лично товарища Сталина?

— Неплохо воюем, товарищ генерал. Два дня назад на железнодорожной станции Чаплино серией бомб разрушена казарма и столовая немцев. По имеющимся у нас данным, там погибла не одна сотня солдат и офицеров. Двенадцатого января наши бомбардировщики в Павлограде накрыли штаб немецкой дивизии — прямое попадание. Так что приказ Ставки и лично товарища Сталина выполняем.

— Так… А сколько экипажей планируете сегодня для удара по Мариуполю?

— Пять, товарищ генерал.

— Почему так мало?

— Не успеваем подготовить. Техсостав и сейчас трудится. Не хватает подогревательных печей, маслогрейка мала. И самолеты, сами знаете, битые-перебитые, требуют особого ухода.

— Какие будут пожелания, просьбы? — Вот теперь тон генерала спал.

— Пожелания, просьбы, разумеется, будут, — отозвался на доверительность Меньшиков. — Главное пожелание — пополнить полк новыми боевыми машинами. И летаем очень уж далеко, товарищ генерал. Фрицев за Миус отогнали, а мы сидим здесь, за полтысячи километров, по три часа моторы греем, чтобы запустить их. Какая уж тут боевая отдача?

Генерал отошел от окна, глянул на полковника, словно в чем-то его осуждал, потом на Меньшикова.

— А это вот дело говорите: больше на борьбу с морозом сил уходит, чем с фашистами. Где вы раньше базировались?

— В Михайловке. Недалеко от Ростова.

— Кто там сейчас?

Меньшиков пожал плечами:

— Наверное, никого.

— Хорошо. — Генерал повернулся к начальнику политотдела. — Вы тут работайте, Виктор Иванович, а мы займемся вопросом перебазирования. Что же касается новых самолетов, — это снова к Меньшикову, — придется пока подождать. Но будут, будут новые самолеты.

2

…За 17 января уничтожено 15 немецких самолетов…

(От Советского информбюро)

Ли-2 летел над самой землей, и Меньшиков, глядя в иллюминатор, видел ровные покрытые снегом поля без конца и края, наметенные кое-где сугробы, клубящуюся поземку. Редко попадались небольшие селения с приземистыми, крытыми соломой хатенками, занесенными почти под самые крыши снегом, безлюдные, пустынные. И ни клочка леса — снежная пустыня, да и только.

Но чем дальше тянули моторы самолет и подгонял его ветер, тем чаще попадались селения, тем холмистее и неровнее становилась земля; у домов — это уже были не хатенки, а дома, крытые железом или черепицей, — начали появляться палисадники, сады. И это волновало Меньшикова, казалось более близким, родным.

Они летели на старое место базирования, можно сказать, к себе домой. Правда, Михайловский аэродром не Сакский, это даже не аэродром, а большой, с чуть заметным покатом луг с неширокой речушкой-переплюйкой без названия, в которой воробью по колено. На лугу до войны размещалась районная МТС. Излишком жилплощади работники машинно-тракторной станции не располагали — три домика, клуб да мастерская, но их хватило для сильно поредевшего полка и БАО: в клубе разместился летный состав, один дом занял штаб, другой отвели под столовую, в третьем посменно отдыхали авиаспециалисты. Вырыли еще несколько землянок под складские и другие нужды.

Травяной покров луга и покатость, не задерживающая воду, позволяли летать с этого аэродрома до поздних осенних дождей. В ноябре, правда, полку пришлось покинуть аэродром не из-за ненастья, а из-за фашистов — их войска прорвались к Ростову. Теперь немцы за Миусом, снега в Ростовской области выпадает мало, его можно либо укатать, либо расчистить. Да и весна не за горами — здесь, как и в Крыму, в феврале теплеет.

От одной только мысли о тихой погоде с щедрым солнцем ему захотелось как можно быстрее вырваться из Сальских степей от сухих трескучих морозов, от пронизывающих ветров. Здесь и земля щедрее, и люди позажиточнее, подобрее, и все артерии снабжения войск проходят. А у сытого бойца и настроение лучше, и воюет он азартнее…

Не опередили ли их? Аэродром мог приглянуться фронтовой авиации — истребителям, штурмовикам, легким бомбардировщикам. И согласится ли на перебазирование командующий фронтом?

Впереди показалась длинная, вытянутая вдоль реки станица. «Михайловка», — узнал Меньшиков. В трех километрах от нее — их бывший полевой аэродром.

Ли-2 накренился и стал виражить над станицей. Меньшиков на окраине увидел мальчишек, катающихся с горки на досках: санок здесь не строят из-за малоснежной зимы. Только этот год выдался необычно холодным, метельным.

Вот и аэродромное поле. Все пусто, припорошено чистым белым снегом. Пустить трактор с волокушей, а потом с катком — и через сутки взлетно-посадочная полоса будет готова… И домики стоят целехонькие, манящие теплом, уютом. С каким наслаждением Меньшиков поспал бы сейчас на пахнущем сене, которое тогда было настелено прямо на полу клуба, на сцене, где разместился командный состав.

— А что, — прокричал генерал, кивнув за иллюминатор, — приятное местечко! Станица, правда, близковато, разве удержишь своих орлов?

— Удержим. Не такие они уж разгильдяи, товарищ генерал. Сами знаете, сколько на их счету вражеских самолетов, эшелонов, танков, переправ, — возразил Меньшиков.

Ли-2 сделал круг над бывшим аэродромом и взял курс на юг. Приземлился чуть ли не на окраине Ростова, где, прикрытые невысокими капонирами с натянутыми сетками, стояли истребители.

Генерала встретил худощавый энергичный капитан, командир БАО, отдал рапорт и, выяснив, что генералу требуется машина для поездки к командующему фронтом, отправился ее искать. Вернулся минут через семь на помятой, обшарпанной полуторке с «лысыми» колесами.

— Вот, товарищ генерал, грузовая; другой, к сожалению, нет. Зато шофер — экстра-класс, в два счета домчит до штаба, и Ростов знает как свои пять пальцев.

На лучшее генерал, видно, и не рассчитывал. Заглянул в кабину, поздоровался с шофером. Поблагодарив капитана, спросил у Меньшикова:

— Не замерзнете в кузове? Или, может, здесь, на аэродроме, меня подождете?

— Не замерзну.

Полуторка, гремя своими поизносившимися железками, катила по искалеченным снарядами и бомбами улицам мимо груд кирпичей, мимо каменных коробок с пустыми глазницами окон, и у Меньшикова сердце сжималось от жалости к еще совсем недавно одному из красивейших городов, которые ему довелось видеть, который он любил за зелень каштанов, акаций и лип, за великолепную архитектуру, за ровные широкие улицы. Теперь все было черно, затхло, удручающе. Будто и не росли по обочинам деревья, не сияли мрамором колонн белокаменные здания. Следы войны виднелись всюду, редкие строения не были посечены осколками, пулями.

У одного из таких домов, почти не пострадавшего от бомбежек и обстрелов, со всеми стеклами окон, правда заклеенных крест-накрест полосками бумаги, полуторка остановилась. У подъезда с автоматом на груди стоял часовой. Генерал вышел из машины и кивнул Меньшикову: следуйте за мной.

Часовой внимательно проверил документы, нажал на кнопку звонка, и почти в ту же секунду появился дежурный офицер с красной повязкой на рукаве. Выяснив цель прибытия генерала, дежурный сказал, что у командующего фронтом совещание. Лишь после настойчивого требования доложить командующему о том, что к нему прибыл представитель штаба дальнебомбардировочной авиации генерал Петрухин, дежурный отправился в приемную. Вернулся довольно быстро и без прежней властной категоричности, взметнув руку к козырьку, произнес:

— Командующий ждет вас.

Ждать генерала Петрухина пришлось долго. И когда он вышел, по его довольному лицу Меньшиков понял: дела неплохи. И не ошибся.

— Все в порядке, — сказал генерал, надевая шинель. — Командующий дал «добро». Надо только аэродром с замом по тылу согласовать. А его сегодня не будет. — Он взглянул на часы. — Ого! Не зря я чертовски проголодался.

3

…За 18 января под Москвой сбито 3 немецких самолета…

(От Советского информбюро)

Меньшиков до самого вечера сидел за телефонами: созванивался со штабом армии и дивизии, с тыловыми частями, со своим полком — с начальниками и подчиненными, — выпрашивал, заказывал, приказывал. На случай перебазирования надо было не только подготовить взлетно-посадочную полосу, но и запасти горючее, бомбы, чтобы в тот же день совершить боевые вылеты.

Когда дела были закончены, его снова увидел генерал Петрухин.

— Вы все еще здесь, Федор Иванович?

— Да вот утрясал кое-какие вопросы.

— Утрясли?

— Так точно.

— Вот и хорошо. Что теперь собираетесь делать?

— Да, наверное, отдыхать пойду, — неуверенно ответил Меньшиков, ожидая от генерала новую вводную.

— Отдохнуть не мешало бы. Да и в кои веки в город вырвались и вечер свободный выдался. Может, в театр махнем? Он только что вернулся из эвакуации и сегодня открывает гастроли.

— Я с удовольствием.

Они отправились к театру пешком. Проспект Ленина был разрушен не очень сильно по сравнению с той улицей, по которой они ехали, и они наслаждались тихой морозной погодой, ничего похожего не имеющей с сальскими ветрами, легкими пушистыми снежинками, пахнущими морем и навевающими довоенный Сакский аэродром. Их не огорчало даже то, что улицы были пустынны — редко, очень редко встречались прохожие, и большей частью военные.

Около театра прохаживались два лейтенанта-артиллериста да девчушка лет семнадцати — кого-то поджидали.

По бокам центрального входа висели красочные афиши с портретом симпатичной молодой женщины в кружевном пеньюаре с распущенными по плечам волосами.

— «Отелло», — прочитал Петрухин и причмокнул губами. — Недурственна. Очень недурственна.

Меньшиков хотел обратиться к девчушке с вопросом, где билетные кассы, когда к ним из дверей фойе направился немолодой мужчина в штатском.

— Здравствуйте, товарищ генерал и товарищ майор, — приветливо поздоровался он как со старыми знакомыми и представился: — Администратор театра Семен Яковлевич Гольдин. Прошу, — указал он рукою на дверь.

Меньшиков подивился распорядительности генерала: когда это он успел связаться с театром? Или кто-то из его знакомых предупредил администрацию о желании московского генерала побывать на премьере?.. Встречают как освободителей города. А не спутал ли их Семен Яковлевич с кем-то?..

— Мы еще билеты не взяли, — сказал Меньшиков, желая разобраться в ситуации.

— Никаких билетов, — возразил Семен Яковлевич. — Вы наши гости.

Меньшиков так пока ничего и не понял.

Фойе и зал были полупустые, хотя до начала спектакля оставалось десять минут. И это несколько успокоило Меньшикова: похоже, ждали именно их.

Администратор завел генерала и майора в директорский кабинет, помог им снять шинели и проводил их в ложу.

— После спектакля, если я, паче чаяния, задержусь где-нибудь, вы не уходите, дождитесь меня. Ведь у нас сегодня, по существу, открытие сезона.

Когда он ушел, генерал озабоченно почесал подбородок, загадочно и с присущей ему лукавинкой глянул в глаза Меньшикову и чему-то усмехнулся. То ли укорял: а ты — отдыхать, видишь, с какими почестями нас встречают? Генералу почести по праву, а ему-то с какой стати? Тем более, похоже, банкет затевается: «Ведь у нас сегодня, по существу, открытие сезона».

Играли «Отелло», спектакль, далекий от современной жизни, трагедию о большой и несчастной любви, заставляющей забыть войну и, быть может, потому так впечатляющую, навевающую прежние лучшие годы: знакомство с Зинушей, встречи весенними вечерами, когда терпкая зелень дурманила их своим запахом, вливала в душу нежные возвышенные чувства. Меньшиков смотрел на сцену, а вместо Дездемоны видел жену, и слова любви Отелло были как бы его словами…

Лишь в середине января ему удалось вырваться в Москву. Зина писала, что у нее будут каникулы, но она никуда не поедет. И хотя в письмах она ни словом не обмолвилась о своих чувствах к нему, он между строк читал, что ждет она его с нетерпением.

Было воскресенье. Он приехал в столицу в рань-раньскую и до общежития добрался, когда не было еще и девяти. К своему большому удивлению и огорчению, Зину он уже не застал.

— …Полчаса уже, как убежала, — сообщила вахтерша, сочувственно причмокнув губами. — Теперь только вечером вернется. Так завсегда они…

— А с кем она? — вырвалось у Меньшикова, и лицо его загорелось от стыда: вахтерша, конечно же, уловила в его голосе нотки ревности — губы ее дрогнули в улыбке.

— Да с подружками своими, Кланькой да Аськой, — попыталась она успокоить военного летчика.

— И куда же они убежали? — более равнодушно спросил Меньшиков.

Глаза вахтерши метнулись в сторону, и Меньшикову показалось, что в них таится хитринка. Знает она, где Зина. Но ответила женщина другое:

— У них дорог много. Сегодня сюда, завтра туда. Молодежь…

Меньшиков почувствовал на себе взгляд и обернулся. Сбоку стояла стройная симпатичная девушка в спортивном костюме, жуя яблоко, с любопытством и бесцеремонностью рассматривая его.

— А вы кто ей будете? — задала вопрос девушка.

Меньшиков смутился. Действительно, кто? Сказать, что брат… От одной мысли ему стало неловко.

— Да так… знакомый.

— Просто знакомым тетя Нюра адресов не дает, — категорично и с иронией заметила девушка, осуждая то ли тетю Нюру, то ли Меньшикова. — Вот если бы вы были Зине другом… — Девушка кокетливо подбоченилась, пристально заглядывая ему в глаза.

— Само собой, — признался он.

— Вот это другое дело! — обрадованно воскликнула девушка. — Не мучьте его, тетя Нюра, скажите, где Зина. Все равно товарищ военный узнает… И зачем томить его напрасно до вечера? Ведь все равно он будет ее ждать. — Она посмотрела на Меньшикова, требуя подтверждения ее слов. Он кивнул.

— Ох и болтушка ты, Люська, — недовольно проворчала вахтерша. — Вечно встрянешь… И какое твое дело?

— Экая вы несознательная, тетя Нюра, — стала укорять ее девушка. — Уважаемый человек, военный летчик, обратился к вам, а вы… Может, они друзья детства, может… Да и мало ли что «может»… Скажите же ему, где искать Зину.

— Знамо где… — Тетя Нюра опустила глаза. — Все там же, на Госпитальном валу.

— И в том же доме?

Вахтерша кивнула.

— Вы знаете, где это? — обратилась девушка к Меньшикову.

— Нет. Но найду. Подскажите только номер дома, квартиру.

— Я вас провожу, — вызвалась девушка. — Мне как раз в ту сторону. Подождите, я переоденусь…

Дорогой Люся рассказала, что Зина и еще три девушки устроились в домоуправлении на подрядную работу и по выходным дням, а иногда и вечерами — теперь вот во время каникул — ремонтируют квартиры: белят, красят, обклеивают обоями.

— …Клаву и Асю я понимаю, — осуждающе говорила Люся, — у них родители бедные, живут в селе. А у Зины отец врач. Но, видите ли, она слишком гордая, чтобы просить у них помощи…

«Так вот откуда у Зины появились деньги, чтобы вернуть ему долг». Меньшиков запоздало ругал себя: не придал этому значения, считал, что деньги прислали родители, и не спросил, наладила ли она с ними отношения. Оказывается, не наладила…

Еще в детстве отец не раз говорил Меньшикову: «Если хочешь узнать человека, посмотри на его руки…» И когда он увидел Зину в комбинезоне и платочке, забрызганных мелом, ее руки, изъеденные известью, сердце его сжалось от жалости.

Зину его появление ошеломило. Она застыла с щеткой в руке как изваяние, не ответив на его «здравствуйте». Смущены были и подруги — вид у них был не для свидания.

Надо было как-то разрядить обстановку, и Меньшиков сказал весело:

— Бог в помощь, прекрасные амазонки! Ну-ка, ну-ка, проверим, что вы тут натворили. — Обвел потолок, стены внимательным взглядом. — А что, очень даже здорово. И кто у вас тут главный?

Ободренные его веселым голосом, девушки заулыбались и единодушно указали взглядом на Зину.

— Она не только главная, — осмелела одна девушка, — она у нас и самая прилежная, самая умелая.

— Вот именно такую я давно ищу невесту, — пошутил Меньшиков, и его шутку тут же подхватили. Девушки побросали кисти, щетки, обступили его и засыпали вопросами:

«А когда свадьба?», «Разрешается ли летчикам венчаться?», «Будет ли свадебное путешествие на самолете?»…

Так, по существу, он сделал Зине предложение. Свадьбу они сыграли через месяц. Правда, это скорее была вечеринка в ресторане с его друзьями и ее подругами, без родителей (старики Меньшикова приехать не могли, а Зинины не пожелали), без посаженых отца и матери, без крестных и вообще без всяких свадебных обрядов и церемоний.

А через полгода Меньшиков получил назначение к новому месту службы. И стала кочевать с ним любящая и любимая Зинуша по дальним и ближним гарнизонам, принеся ему в жертву свою учебу, свою мечту стать учительницей, свою судьбу. Любовь к мужу, а потом и к дочери одержала верх надо всем. И она ни разу не пожаловалась, не пожалела ни о чем, не упрекнула мужа за нелегкую кочевую жизнь. Она всегда понимала его, и ему всегда с ней было легко и просто…

Когда в зале вспыхнул свет и Петрухин поднялся, Меньшиков заметил, как пристально за ними наблюдает невысокий упитанный полковник со второго ряда. «Наверное, знакомый Петрухина», — подумал Меньшиков и сказал об этом Петрухину. Генерал повернул голову.

— Да, немного знакомы. Это тот самый зам по тылу, к которому завтра идти. Полковник Журавский.

На выходе из ложи Петрухина и Меньшикова поджидал Семен Яковлевич.

— Идемте, я познакомлю вас с главным режиссером и директором театра…

Весь антракт они провели за кулисами. Знакомились с руководителями театра, художником, гримером. Семен Яковлевич сумел даже представить им двух местных звезд, актрис Елену Дубосекову и Земфиру Муссинбаеву, исполнительниц ролей Дездемоны и жены Яго.

Обе были премаленькие, прехорошенькие, Елене — лет двадцать пять, Земфире — не более тридцати; и Меньшиков заметил, как Петрухин сразу весь подобрался, подтянулся, будто помолодел лет на десять. Он галантно раскланялся перед актрисами, поцеловал им ручки и продекламировал, подражая Отелло:

— «Она меня за муки полюбила, а я ее за состраданье к ним…» Недурственно, очень недурственно. Кое-где, правда, переигрывает мавр, чрезмерно басит. Не находите?

— Да-да, — согласилась Дездемона. — Ему уже говорили не раз, а он увлекается и забывает…

Актрисы сделали книксен и со словами: «Надеемся, еще увидимся» — убежали. Генерал и Меньшиков вернулись в ложу.

— Ну что, Федор Иванович, где наши двадцать пять? — усмехнулся Петрухин. — Хотя вам-то что… Это мне, старику, пятый десяток накручивает. Н-да, — вздохнул он. — А недурственны, чертовски, очень недурственны.

Меньшиков снова обнаружил, что полковник посматривал в их сторону.

Улизнуть Меньшикову перед концом спектакля не удалось. Петрухин просто не отпустил его, даже пожурил:

— Нехорошо, Федор Иванович, не по-джентльменски. Нас представили, познакомили, и не зайти не сказать спасибо — просто неприлично.

Семен Яковлевич повел их в репетиторскую. Там собрались почти все актеры. Задержались в своих уборных Дездемона и Отелло — грим смывали, — но, пока Петрухин и Меньшиков знакомились с остальными, подошли и они. Елена и Земфира на правах старых знакомых взяли шефство над военными, повели их к небогато накрытому столу: на тарелочках лежали бутерброды с колбасой и рядом стояли рюмки, наполненные водкой.

Главный режиссер произнес речь:

— Дорогие товарищи! Сегодня у нас счастливый день: мы снова в нашем родном городе, снова играем на нашей сцене. И это благодаря нашей доблестной Красной Армии, представители которой присутствуют у нас. Это одни из тех, кто освобождал наш город, кто гонит врага вспять. Так выпьем же за нашу Красную Армию, за скорую победу над врагом!

К генералу и Меньшикову потянулись руки с рюмками, зазвенело стекло. Репетиторская наполнилась веселыми, радостными голосами, смехом.

Петрухин и Меньшиков уходили из театра возвышенные, одухотворенные, забыв на время о войне, о вчерашних и завтрашних трудностях.

Когда вышли на улицу, Меньшиков высказал закравшееся ранее подозрение:

— Товарищ генерал, похоже, они приняли нас за кого-то другого.

— Похоже, — усмехнулся Петрухин и подмигнул: — А что, мы тоже, кажется, неплохо сыграли роль непосредственных освободителей города…

4

За 19 января части нашей авиации уничтожили 39 немецких танков, 2 бронемашины, более 730 автомашин с войсками и грузами…

(От Советского информбюро)

Утром Меньшиков явился к заместителю командующего ВВС фронта по тылу, тому самому упитанному полковнику, который пристально поглядывал на них в театре. Журавский поздоровался с Меньшиковым за руку и с усмешечкой спросил:

— Как отдыхали, летчики-молодчики?

— Спасибо, товарищ полковник, хорошо отдыхали, — ответил Меньшиков. — В гостинице натоплено, правда, не жарко, но вполне терпимо.

— Еще бы! — совсем развеселился полковник. — После банкета с молоденькими актрисочками. — Он расхохотался, беззлобно погрозил: — Ну, летчики-налетчики! Нигде не прозевают. Мой генерал задержался, а они тут как тут…

Присаживайтесь, — хозяйским жестом указал он на стул и прошел за стол. — Из какой дивизии, перехватчики? Что-то я вас не помню.

— Из дальней бомбардировочной, — сказал Меньшиков.

— Из дальней? — удивленно вскинул бровь Журавский. — Вот не знал, что вы освобождали Ростов.

— Как же… — Удивление полковника несколько смутило Меньшикова. — Наши летчики много тут всякой вражеской техники накрошили.

— За что вас персонально и пригласили на открытие гастролей? — съязвил Журавский и уселся по-хозяйски за стол. Перекинул листок календаря, спросил официально, строго: — А с чем ко мне пожаловали?

— Наш двадцать первый полк… — стал объяснять Меньшиков, но Журавский перебил:

— Двадцать первый? Помню, помню. — Посмотрел на Меньшикова. — Тот самый, что на Сакском аэродроме сидел?

— Так точно.

— А вы командир, майор… майор?..

— Меньшиков.

— Да, да, Меньшиков. Тот, что на аэродроме паниковал?..

Теперь Меньшиков узнал голос: «Твои летчики либо от страха ориентировку потеряли, либо немецкие танки с нашими спутали…» Так вот каков этот хозяин аэродромов!..

И голова будто бы умная: с высоким лбом, большими залысинами; и вид наполеоновский — смотрит свысока, полководчески… Неужто он до сих пор не знает, что случилось на Сакском аэродроме?.. И Меньшиков не сдержался:

— Да, товарищ полковник, это я паниковал. За своих подчиненных беспокоился. А чье-то хладнокровие стоило им восьмидесяти жизней.

— А как же ты хотел, майор? — Журавский встал, вышел из-за стола и, заложив руки за спину, прошелся по кабинету. Он и в самом деле чем-то походил на французского полководца — ниже среднего роста, с выступающим животиком, нос небольшой, с горбинкой, двойной подбородок. — На войне и стреляют, и убивают. — Остановился напротив Меньшикова, взглянул на часы. — Так по какому вы делу?

— В настоящее время полк базируется под Сальском, — встал и Меньшиков. — Летать оттуда далеко, бесцельно жжем бензин, масло, расходуем моторесурс.

— На то вы и дальнебомбардировочная, — вставил Журавский. — Зато подальше от фронта.

— Вот мы и хотели бы поближе к фронту. До Сальска полк сидел под Михайловкой на полевом аэродроме…

— Понял вашу идею. — Журавский пристукнул рукой по столу, словно поставил печать. — Не выйдет. На этот аэродром мы посадим ближнебомбардировочную или истребителей. — Полковник повернулся и пошел на свое место, давая понять, что разговор окончен.

«А ведь он никого не собирается туда сажать», — мелькнула догадка у Меньшикова. Ему не раз приходилось встречаться с такими начальниками, которые любую идею подчиненных отвергали лишь только потому, что исходила она не от них, чтобы показать себя мудрее: они начальники, им и по штату положено выдвигать прожекты, а подчиненным — беспрекословно их выполнять. Журавский и там, на Сакском аэродроме, пресек Меньшикова, потому что считал, что лучше разбирается в обстановке, видит дальше и глубже. Чтобы убедиться в своей догадке, Меньшиков рискнул пойти на эксперимент.

— Вообще-то вы правы, товарищ полковник. Там у нас и аэродром стационарный, и жилье капитальное. А тут в палатках придется мерзнуть, того и гляди немецкая авиация шандарахнет. Но начальство не понимает… Пусть вначале ближнебомбардировочная и истребители путь нам расчистят…

Мина сработала. Журавский даже красными пятнами покрылся от такого признания. Круто повернулся и остановился напротив майора, пронзил его презрительным взглядом.

— Ах, вон оно что… С Сакского аэродрома спешили в тыл и теперь надеетесь отсидеться там, пока вам дорожку в небе расчистят ближние бомбардировщики да истребители? Не выйдет! И чтобы служба вам не показалась медом, приказываю завтра же перебазироваться в Михайловку…

5

2/II 1942 г. …Боевой вылет с бомбометанием по аэродрому Херсон…

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

Новый аэродром, а вернее, старый — летчики хотя и мало летали на нем, но успели полюбить его за простор, за сытую жизнь (колхозы снабжали их свежим мясом, овощами, фруктами), за везение (полк не потерял здесь ни одного бомбардировщика) — благоприятно подействовал на личный состав: лица летчиков и техников повеселели, в дни нелетной погоды, когда общежития не пустовали, окна дрожали от хохота, от задорных песен, от баяна, на котором виртуозно играл старшина Королев, воздушный стрелок из экипажа Меньшикова.

Хорошему настроению, правда, способствовали не только перебазирование и теплая погода — южные ветры несли уже оттепель, — но и боевые успехи: полк нанес ряд ударов по Мариупольскому и Харьковскому заводам, где немцы наладили ремонт танков, по Херсонскому и Николаевскому аэродромам, по портам и железнодорожным узлам с вражеской техникой. За боевые достижения Меньшикову и многим его подчиненным присвоили очередные воинские звания, а главное, полк, который был на грани расформирования из-за больших потерь, снова стал расти — прибыло пополнение из училищ, из госпиталей. За две недели вернулись восемь человек — летчики, штурманы, воздушные стрелки и стрелки-радисты, считавшиеся погибшими. А сегодня утром из госпиталя прибыл лейтенант Туманов. Меньшиков так обрадовался, словно дождался родного сына: обнял его и расцеловал. Правда, в санкарте, которую привез с собой лейтенант, было записано, что он нуждается в стационарном лечении, постоянном наблюдении врачей и, разумеется, к летной работе не допускается. Но важно, что он вернулся в полк, к фронтовым товарищам, к самолетам. Рвется в небо, утверждает, что чувствует себя хорошо. И дай-то бог. Для настоящего летчика полеты что воздух — без них он зачахнет. А врачи, они тоже люди и могут ошибаться. Во всяком случае, он, командир полка, сделает все, чтобы вернуть лейтенанта к летной работе. Хорошего помощника Меньшиков обрел и в заместителе по летной подготовке майоре Омельченко, богатырского сложения летчике, бывшем заводском испытателе.

— Туман редеет, товарищ подполковник, — доложил Омельченко. — Через часок можно взлетать.

— Экипаж и самолет готовы?

— Как учили, — ответил Омельченко своей любимой поговоркой. — Ночью на Харьков?

— На Полтаву, — уточнил Меньшиков. — Эскадра «Удет» там обосновалась.

— А как с прибывшими?

— Как и планировали. Вначале я слетаю с ними, дам провозные — и на боевое задание. А вот кого к Туманову в экипаж подберем?

— Так он же не допущен к летной работе! — не понял командира заместитель.

— Кем?

— Врачами, — уточнил Омельченко. — Разве вы не читали его санкарту? Он же в корсете ходит.

— Читал. И про корсет слыхал. Но мы-то с тобой командиры или администраторы бездушные? Туманова надо поддержать верой в его силы, в способности, подбодрить.

— Понял, товарищ подполковник. В таком случае можно Серебряного.

— Можно, — согласился Меньшиков. Но кандидатура пришлась ему не по душе. Серебряный прибыл в полк недавно из другой часта. Судя по летной книжке, налетал более двухсот часов, совершил двенадцать боевых вылетов. А полетел с тем же Омельченко — забыл на боевом курсе включить тумблер электросброса бомб, во втором полете и того хуже: чуть не потерял ориентировку. Нервный, суетливый, вспыльчивый. Любит выпить…

Омельченко, видно, догадался, чем озадачен командир, пояснил свой довод:

— У Туманова отличная выдержка, такт, он сумеет урезонить этого ветрогона.

— Будем надеяться. А радиста и стрелка?

— И радист со стрелком есть — Сурдоленко с Агеевым. Хорошие ребята. У Сурдоленко золотые руки, Агеев на счету имеет двух «мессеров».

Кандидатуру Агеева Меньшиков принял безоговорочно. А вот Сурдоленко… У парня действительно золотые руки, безотказный помощник авиаспециалистов — что ему ни поручи, все сделает. Грамотный, толковый парень, с последнего курса мединститута ушел в авиацию. И он, пожалуй, больше принесет пользы на земле, чем в небе. Но Омельченко и тут имел веский довод:

— Сурдоленко затем и бросил медицину, чтобы летать. Он уже зачеты начальнику связи полка по морзянке сдал. Подрезать ему крылья тоже непедагогично.

— Ну что ж, Сурдоленко так Сурдоленко, — кивнул Меньшиков.

6

23/II 1942 г. …Боевые вылеты не состоялись из-за тумана…

(Из боевого донесения)

23 февраля, в День Красной Армии, погода резко начала меняться: с Азовского моря подул теплый ветер, и к полудню аэродром затянуло густым туманом. О полетах не могло быть и речи, и Меньшиков разрешил работникам столовой накрыть на ужин столы по-праздничному, а в 18 часов объявил общее построение полка для зачитки приказа Верховного Главнокомандующего.

После обеда Александр хотел навестить Риту — она отдыхала перед дежурством, — но его увидел Меньшиков и нарушил все планы.

— Александр Васильевич, — обратился он к лейтенанту не как к подчиненному, а как к давнишнему приятелю, — к нам в полк прибыли девушки. На пополнение. В авиации они, сами понимаете, ничего не смыслят. А надо как можно скорее подготовить из них мотористов, прибористов, вооруженцев. Но вначале надо определить их, кого куда с учетом образования и способностей. Думаю, вы хорошо с этим справитесь. Сейчас девушки в штабе, ступайте и займитесь ими.

Их оказалось десять человек — молоденьких девушек, обмундированных в новенькие, еще топорщившиеся гимнастерки и юбочки, коротко подстриженных, очень похожих друг на друга, озорных, бойких на язык. Они, едва лейтенант представился и открыл цель своего прихода, окружили его и засыпали вопросами: будет ли лейтенант учить их, кто он по профессии — летчик или штурман, женатый или холостой. Поняв, что с каждым его ответом число вопросов растет в арифметической прогрессии, Туманов выбрал из всех самую говорливую и протянул ей лист бумаги:

— Составьте мне список девушек по алфавиту и по этому списку заходите ко мне по одной в кабинет командира полка.

Как Александр ни старался быть с девушками строгим и сугубо официальным, как ни стремился побыстрее закончить «аттестование», он еле управился к началу построения. Семерых девушек отобрал в мотористы, одну — в прибористы и двух решил рекомендовать в БАО — очень уж они были хрупкие, нежные.

Отправив девушек в распоряжение старшины, Александр заторопился на построение.

Уже начинало темнеть. Густой туман ускорил наступление сумерек. Земля будто парила: теплый ветер растоплял последние остатки снега, поднимал лохматые клочья влаги и гнал их к северу.

«Вот и прикатила весна», — подумал Александр, не зная, радоваться ему или огорчаться. Полеты теперь надолго закроют: то туман не позволит, то аэродром раскиснет. С одной стороны, будет время подготовить как следует экипаж, научить воздушных стрелков бить без промаха по целям под различным ракурсом; с другой — весь полк будет бездействовать, а немцы, по всему, именно на юго-западе сосредоточивают силы. И по рассказам однополчан, летавших на разведку, и по сообщениям Совинформбюро.

На полпути к казарме — построение намечалось там — Александра догнал штурман, капитан Иван Серебряный, в распахнутом реглане, в лихо сдвинутой набок фуражке. Рассказывали, что он носил ее и в Сальске, не обращая внимания ни на сильные морозы, ни на ураганные ветры. Ему шел тридцатый год. Но то ли за маленький рост, то ли за ребяческий, дурашливый характер все, старшие и младшие, называли его просто Ваней, подшучивали над ним и подтрунивали, кто как мог. Серебряный же шуток не понимал, «заводился», как говорили остряки, «с пол-оборота», и это еще более подогревало любителей позубоскалить. Александру же что-то в Серебряном нравилось, и они сошлись быстро.

— Построение на полчаса откладывается, — сообщил Серебряный. — Шефы наши еще не подъехали. Может, в деревню пока смотать?

— Не надо, — не поддержал инициативу штурмана Александр. — Я тебе свои сто граммов отдам.

— Да разве речь обо мне? — обиделся Серебряный. — Я себе и здесь достану.

Александр слышал, что его «штурманец» любит «подзаложить», но не придал значения слухам, а выходило — правда. Потому ответил более категорично:

— Не надо. О других начпрод позаботится.

Серебряный насупился и больше не обмолвился ни словом.

7

23 февраля 1942 г. … Войска Северо-Западного и Калининского фронтов заняли города Холм, Торопец, Селижарово, Западная Двина, Оленино, Старая Торопа…

(От Советского информбюро)

Полчаса на войне — время немалое, особенно когда тебя в эти минуты никто не тревожит, ничто не беспокоит. Александр весь день был на ногах, и раненая спина начала давать о себе знать, потому первым делом он решил отдохнуть. Только коснулся головой подушки, как сразу заснул. Разбудил его штурман, легонько тряся за плечо и приговаривая:

— Кес ке се, мусье, кес ке се… Храпит бестия командир, а там, того гляди, все вино выпьют. Мусье, а мусье, дьявол тебя побери!

Он был уже навеселе, лицо раскраснелось, глаза поблескивали, и весь он будто светился: бляха портупеи и пуговицы надраены; в хромовые сапоги с напущенными гармошкой голенищами хоть глядись, как в зеркало; на рукавах гимнастерки, на бриджах острые складки, фуражка набекрень, из-под козырька лихо спадает русый чубчик.

Лихой вид штурмана, его возбужденность разогнали сон Александра. Усталости и боли в пояснице не чувствовалось, и он поднялся, стал приводить себя в порядок.

Пока он подшивал свежий подворотничок, Серебряный докладывал последние новости: в полк приехала машина из соседнего села с женщинами и с председателем колхоза во главе, молодой казачкой. Привезли вина, фруктов. Ожидается грандиозный пир.

— А где ты успел хватить? — поинтересовался Александр.

— Где, командир, не спрашивай. А вот если хочешь, налью сто грамм. — Он похлопал по карману оттопыренных бриджей.

— Нет, не хочу, Ваня, и тебе больше не советую.

— Я тоже не хотел, но обидно, черт возьми. Вместе летали, бомбили, вместе на волосок от смерти были. А одним ордена и медали, а нам кукиш показали. Почему? Подумаешь — блуданул. Я ж не умышленно — компас барахлил…

— Не плачься, не посочувствую, — полушутя-полусерьезно сказал Александр. Ему не хотелось обижать штурмана, но то, что он потерял ориентировку в полете, было непростительно. Хорошо еще, что так кончилось, а сколько Александр знал случаев, когда из-за потери ориентировки гибли экипажи! Серебряный легко отделался — его сняли со штурмана звена. Но урок, кажется, не пошел впрок: вместо того, чтобы в свободное время позаниматься, Серебряный бражничает, волочится за каждой юбкой.

Туманов присматривался к своему штурману, и многое в нем казалось непонятным, противоречивым: Серебряный был начитан, эрудирован, имел отличную реакцию, но иногда у него образовывался провал в памяти и он нес околесицу; он был добр и покладист, но малейшая пустячная шутка порой выводила его из себя, и он с кулаками бросался на любого обидчика, будь тот хоть трижды здоровее. Значит, он не трус, а верит в сны: как огня боится покойников. Худшая из всех этих черт — пристрастие штурмана к спиртному. Серебряный частенько где-то добывал вино или водку, а напившись, становился несговорчивым, задиристым. Вот и теперь ответ Александра сильно задел его. Серебряный набычился, стал в позу,

— А я и не плачусь тебе, — сказал обидчиво. — Вижу, ты очень доволен, что тебя обошли. Ладно я — ориентировку потерял, а ты?.. На Бухарест летал, на Гребешув.

— Вот именно, — грустно усмехнулся Александр. — На втором же вылете сбили, как желторотую ворону. — Ему и в самом деле не было обидно, что его обошли орденами. Он объективно оценивал ситуацию — вернулся с задания один, без экипажа, полгода его не было в полку. Но Серебряный стоял на своем:

— Разве ты виноват, что тебя сбили?

— А кто? Фриц? Потому что точнее оказался? И хватит, Ваня, об этом. Мы не за ордена воюем. — Александр надел гимнастерку, застегнул портупею. — Казачки, говоришь, приехали?

— Целая машина! — оживился Серебряный. — Да тебе-то какое до них дело — твоя зазноба рядом. Кстати, я минут десять назад ее в БАО встретил. Интересовалась, где это ты запропастился, просила передать, чтобы ты обязательно разыскал ее сегодня.

«Надо после ужина сходить к Рите», — подумал Александр. Он уже три дня ее не видел, а Риту очень беспокоит его здоровье. А еще она боится, как бы в полк не нагрянул муж Ирины. Если он узнает, что какой-то летчик приезжал к жене, установить, кто он и откуда, труда особого не составит…

Ирина прислала два письма Рите, когда Александр находился на излечении в санатории, очень осторожно, намеками, спрашивала о нем, просила писать ей до востребования, объяснив, что ушла от мужа и постоянного адреса пока не имеет. Возможно, и так. А скорее всего, домашний адрес она не указала, боясь, что письма могут попасть к мужу. Хотя, если oн захочет, «до востребования» не спасут их.

Да, поездка в Москву была непродуманным и опрометчивым шагом: Гандыбин и в его судьбе может сыграть роковую роль. Рита каждый день ждет несчастья…

Александр и Серебряный вышли из казармы и направились к столовой, откуда уже доносились музыка, веселые голоса, смех. Однополчане толпились там, ожидая команды на построение, после которого состоится праздничный ужин с тостами, с танцами.

Почти совсем стемнело. Туман так загустел, что в двух шагах ничего не было видно. В столовой включили свет, не завесив окон. В такую погоду немецких самолетов можно не бояться: если и пролетит над аэродромом, все равно ничего не увидит. Правда, с юга потянул ветерок, слабый, едва приметный, но погода в этих краях, примечал Александр, непостоянна и капризна, как характер у южанок, — на дню десять перемен, особенно в переходное время года.

— К утру туман может разогнать, — высказал предположение Александр.

— Ерунда, — махнул штурман рукой в сторону аэродрома. — Это тебе не лето. Туман адвективный, с Азовского моря. Дня на три минимум закрыло. Так что, командир, можно отдыхать и веселиться.

На их голоса вышли Сурдоленко и Агеев.

— А где же ваши девочки, товарищ командир? — спросил Сурдоленко. — Нам сообщили — вам таких красоток доверили…

— Девочки есть, да не про вашу честь, — ответил за Александра Серебряный. — Ты хотя бы одеколоном освежился — до сих пор аптекой от тебя пахнет.

«Ну, началось, — усмехнулся Александр. — Сурдоленко действует на Серебряного, как красное полотнище на бодливого быка — сразу в бой бросается».

Сурдоленко ответил с усмешечкой:

— Точно, Ваня, пахнет аптекой. Для тебя ж лекарства ношу.

Агеев громко и искренне захохотал. Серебряный покусал губу.

— Коль носишь, дай тогда таблеточку, а то что-то внутри горит…

В это время в световом пятне от окон столовой появился подполковник Меньшиков. Начштаба запоздало скомандовал:

— Становись!

Не прошло и минуты, как полк выстроился ровной, плотной «коробочкой». Меньшиков зачитал приказ Верховного Главнокомандующего, поздравлявшего личный состав с 24-й годовщиной Красной Армии, и Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении летчиков, штурманов, воздушных стрелков и стрелков-радистов орденами и медалями.

— А теперь прошу на праздничный ужин, — пригласил жестом в столовую подполковник.

Дверь открылась, строй мгновенно рассыпался, и Туманов, словно увлеченный водоворотом, оказался в проеме. Он расставил локти в сторону, чтобы не надавили на поясницу, и его внесло в залитый светом зал со сдвинутыми буквой «П» столами, накрытыми белыми скатертями и заставленными закусками, графинами, стаканами.

Серебряный взял Александра под руку:

— Сядем рядом.

— Экипажем, — уточнил сзади Сурдоленко.

Так и сделали. Серебряный сел справа от командира, Сypдоленко и Агеев — слева, чтобы поменьше пикировались.

На самое видное, центральное, место Меньшиков провел женщин. То ли их необычный наряд — они были в вышитых русскими узорами белоснежных кофточках, на плечах — цветастые платки, — то ли Александр давно не видел женщин, они показались ему премилыми, несмотря на обветренные, загорелые по-летнему лица — весь день на ветру да на морозе.

Меньшиков подождал, пока все уселись и стук стульев и гул голосов затих, попросил наполнить стаканы.

— Товарищи, — сказал он, окидывая всех взглядом. — Сегодня у нас особенный день. Особенный не только потому, что отмечаем двадцать четвертую годовщину нашей славной Красной Армии; сегодня мы и чествуем наших героев-однополчан, удостоенных высоких правительственных наград. Особенный и потому, что рядом с нами сидят замечательные женщины-труженицы, наши русские красавицы, заставляющие хотя бы на миг забыть о войне и обратить внимание на то, что на дворе уже весна. Весна, несущая нам тепло, цветы, волнения, чисто человеческие земные радости.

Я поднимаю этот стакан за то, чтобы весна принесла нам и самую желанную, самую большую радость — победу! Чтоб мы вот так собирались не только по праздникам, но и по выходным, чтобы слово «война» ушло в небытие и чтобы вместо выстрелов пушек мы слышали только выстрелы бутылок шампанского. За победу, товарищи!

8

24/II 1942 г. …Боевые вылеты не состоялись по метеоусловиям…

(Из боевого донесения)

Меньшиков, распростившись с гостями и посадив их в крытую грузовую машину, предназначенную специально для перевозки людей, неторопливо зашагал в штаб. Настроение было превосходное, спать совсем не хотелось, несмотря на то что встал он рано и целый день мотался по аэродрому, проверяя, как идет ремонт и профилактические работы на самолетах. Надо было как можно эффективнее использовать нелетную погоду, более тщательно осмотреть бомбардировщики, устранить большие и малые дефекты. Обсуждал с командиром БАО план проведения торжественного вечера. Все прошло как нельзя лучше — и подчиненные, и гости остались довольны. И погода как по заказу выдалась: туман дал людям отдохнуть, привести технику в надлежащее состояние — в напряженных боевых делах не до всего доходили руки.

А ветер все усиливается, гонит, рвет туман; вон уже и огоньки папирос метров за сто видны, силуэты домов, деревьев просматриваются. К утру может окончательно распогодиться, и поступит команда на разведку или на бомбежку.

У штаба Меньшикова встретил дежурный по полку и доложил, что происшествий не было, личный состав после торжественного вечера отправился на отдых.

— Пришлите ко мне шифровальщика, — попросил Меньшиков и направился к себе в кабинет — маленькую комнатенку с легкими деревянными перегородками.

Здесь было тепло, тихо и умиротворяюще спокойно. Меньшиков снял реглан и, откинувшись на спинку стула, сладко потянулся, чувствуя, как по телу разливается приятная истома. Все-таки он здорово устал: восемь напряженных месяцев войны с недосыпаниями, недоеданиями, с постоянными волнениями и переживаниями. Говорят, нервные клетки не восстанавливаются, а сколько их сгорело в воздушных боях, на боевом курсе и над целью, когда кругом полыхали разрывы снарядов; да и на земле, когда в доли секунды приходилось принимать ответственнейшие решения, от которых зависели судьба и жизнь близких ему людей. Потому и во сне он не знает покоя, просыпается через каждые полчаса, как бы ни устал, как бы ни намаялся… Один лишь день передышки, а как легко, как благостно на душе! Еще и оттого, что наконец-то от Зины пришло письмо. Она с дочуркой в Ташкенте.

Минут через пять вошел шифровальщик, немолодой подтянутый старшина, и положил перед командиром папку с поступившими за день секретными документами.

Подполковник расписался в журнале и, отпустив старшину, углубился в бумаги. Здесь были приказы и директивы, инструкции и шифрограммы — документы срочные и важные, одни из которых следовало изучить и запомнить, по другим принять срочные меры. Меньшиков так зачитался, что не заметил, как перевалило за полночь. От дела его внезапно оторвал гул самолета. Кого это в такую погоду нелегкая носит? Он взглянул на часы — ого, второй час! Снял трубку и позвонил на КП дежурному по полетам. Хотя погода была нелетная, аэродром находился в полной готовности к приему и выпуску самолетов.

— Так точно, товарищ подполковник, гудит, — подтвердил дежурный по полетам. — Наверное, блуданул, бедолага, пытается пробить облака, а они метров сто, не выше.

— Не немец?

— Похоже, наш, Ли-2.

— А ну дай прожектор вертикально, может, световое пятно увидит.

— Есть. И ракету на всякий случай пульну.

— Давай. Я у себя в кабинете.

Меньшиков положил трубку, но документами заниматься уже не мог: самолет не давал покоя. Выглянул в окно и увидел, как голубовато-дымчатый луч, словно столб, уперся в косматое покрывало, плывущее над аэродромом в семидесяти-ста метрах. Гул самолета будто бы пропал. Подполковник открыл форточку — тишина. Но чуть погодя издалека, словно с того света, донесся еле уловимый, с натужными перерывами стон моторов — самолет набирал высоту. Стон усиливался и перешел в монотонное крепнущее завывание. «А ведь это „Хейнкель“, — определил подполковник. — И, похоже, снижается — заметил световое пятно».

Минуты через четыре вдруг из облаков в сторону прожектора полетела желтая ракета. Меньшиков обрадовался — наш. В эту ночь желтая ракета служила опознавательным знаком «Я свой».

Дежурный по полетам дал ответную ракету — «Принимаем». Самолет включил аэронавигационные огни и стал заходить на посадку. Зазвонил телефон, Меньшиков снял трубку:

— Слушаю.

— Товарищ подполковник, самолет заходит на посадку, радиосвязи с ним нет.

— Хорошо. Принимайте. После четвертого разворота включите прожектора.

Меньшиков не отходил от окна. Что-то в заблудившемся самолете ему не нравилось. Вечером метеоролог докладывал обстановку: всюду туман и низкая облачность, все аэродромы Южного фронта закрыты и всем полкам дан отбой полетам. Откуда же прилетел этот? Скорее всего, с севера или востока, туда циклон еще не распространился. И очень ненашенский звук — нудный, с завыванием, как у немецких. Но ракета — «Я свой» — желтая, а не красная и не зеленая…

«Приблудший» сделал четвертый разворот, встал на посадочный курс. Вспыхнувшие лучи прожекторов осветили укатанную взлетно-посадочную полосу. На самолете загорелись посадочные фары. Он снизился и вошел в лучи прожекторов. Двухмоторный, но совсем не Ли-2. Меньшикову показалось, что его силуэт очень уж похож на силуэт «Хейнкеля».

Снова зазвонил телефон.

— Товарищ подполковник, фашист! — запальчиво крикнул дежурный. — Со свастикой!

— Без паники, лейтенант, — как можно спокойнее сказал Меньшиков, заодно успокаивая и себя, — сердце так зачастило, что, казалось, содрогает все тело. — Возможно, наш летчик из плена сбежал (о таком случае он слышал недавно), а может… — Что еще «может», он и сам не знал. — В общем, встречайте, но будьте начеку, возьмите автоматы. Я сейчас подъеду.

Он позвонил в автопарк и приказал срочно выслать за ним машину. К счастью, шофер эмки находился в гараже, дежурный сообщил, что сейчас он подъедет.

Меньшиков вышел на улицу. Прожектористы не выключали прожектора, и в их лучах хорошо выделялся длинный фюзеляж приземлившегося самолета, работавшие моторы, два киля. Да, это был «Хейнкель». Он стоял почти посередине взлетно-посадочной полосы, молотя винтами. Вот в лучах мелькнули три фигуры. Надо бы выключить прожектора… Один из прибывших с КП полез на крыло, и в ту же секунду моторы взревели, «Хейнкель» рванулся с места. Вслед ему застрочили автоматы. Но что они могли сделать такой громадине! Самолет набрал скорость, оторвался от земли и исчез в темноте ночи.

Подкатила эмка. Меньшиков вскочил в кабину, крикнул: «На старт!»

Дежурный по полетам, молоденький лейтенант, недавно прибывший на пополнение, виновато доложил:

— Мы только на плоскость, а он, гад, по газам — видно, на шапках звездочки увидел. Если бы знали…

«Если бы знали… Если бы да кабы…» — усмехнулся над собой Меньшиков. Надо докладывать в штаб дивизии. За то, что упустили приземлившийся фашистский самолет, по головке не погладят. Расстроенный и обескураженный, Меньшиков поехал обратно в штаб. Почему «Хейнкель» произвел посадку на советском аэродроме? Заблудился? А откуда он знал сигнал «Я свой»? Совпадение? Но фашисты были наготове, моторы не выключили. Догадывались, что не у себя дома? Допустим. Но почему они кружили здесь, когда еще прожектора не были включены и никаких других ориентиров, за которые можно было бы зацепиться, не имелось? Что-то за всем этим крылось непонятное, загадочное. Ясно было одно: если фрицы рискнули на посадку, тому имелись серьезные причины. Наиболее вероятная из всех — кончилось топливо. В таком случае немцы далеко не улетят. И Меньшиков решил с докладом в штаб дивизии повременить, приказал дежурному по полетам обзвонить все близлежащие станицы и предупредить отряды самообороны о возможной посадке немецкого самолета, принятии мер к задержанию экипажа и немедленному сообщению об этом в полк.

Он сидел и ждал, листал секретные документы, но голова никакие приказы и указания не воспринимала. Мысль, что это за самолет и что за всем этим кроется, не давала покоя.

Начало светать, а ни из одной станицы из штабов самообороны, где круглосуточно дежурили комсомольцы, от зоркого ока которых ничто не укрывалось, звонков не поступало. Надо было принимать другие меры.

Меньшиков позвонил оперуполномоченному капитану Петровскому и, объяснив в двух словах суть дела, попросил приехать на аэродром.

Пока оперуполномоченный собирался, Меньшиков приказал подготовить к полету По-2, осмотреть, прогреть мотор. Сам же вооружился двумя автоматами (один для Петровского), дисками, гранатами-лимонками и поглядывал на небо, где все так же неслись рваные облака, прикидывая, куда улетел «хейнкель» и в каком месте он мог упасть или приземлиться.

Петровский, увидев на плече Меньшикова два автомата, понял, для какой они цели. Взял один, повесил себе на шею, как делали это немцы, спросил, кивнув на облака:

— Не помешают?

— Высоко не полезем. Твой сектор — правый.

Взлетели они в половине восьмого, а казалось, все еще светает — так низко стелились облака и так они были плотны, что солнце не пробивало их. Шли по курсу, по которому должен был уходить в сторону своих «хейнкель», и если полчаса назад Меньшиков надеялся найти фашистский самолет, упавший или приземлившийся, то теперь эта надежда с каждой минутой полета на запад падала: видимость ухудшалась, а облака прижали их чуть ли не к самой земле. Но Меньшиков летел, делая змейки вправо, влево, внимательно осматривая каждый бугорок, каждый холмик.

У небольшой станицы взял курс чуть севернее, прошел еще десять минут и подумал: «А не повернуть ли обратно?», когда на серой от влаги и тумана стерне увидел что-то похожее на самолет. Полетел туда. Он! Тот самый «хейнкель»!

Меньшиков сделал круг. Фашистские летчики произвели посадку по всем правилам аварийной ситуации — на брюхо. Винты моторов погнуты, за самолетом тянутся черные борозды, кабины пусты. Похоже, летчики остались живы. Но куда они подевались?

Пришлось сделать еще круг, побольше. Никого и ничего не видно… А сесть, пожалуй, можно вот на этом небольшом, с прошлогодним травяным покровом лужке.

Меньшиков повернулся к Петровскому, дал знак рукой, что идет на посадку. Тот понимающе кивнул.

По-2 чиркнул колесами по траве, легонько подпрыгнул пару раз и остановился. До «хейнкеля» идти было километра полтора. Меньшиков выключил мотор, вылез из кабины. За ним спустился Петровский, щелкнул затвором, загоняя патрон в патронник.

— Подожди, — остановил его подполковник. — На всякий случай придется тягу сектора газа отсоединить, чтоб мотор не запустился. — Он открыл капот и с помощью ножа, который всегда носил с собой, отсоединил тягу, а провода магнето поставил крест-накрест. — Теперь не запустят. Только идем подалее друг от друга. Хотя вряд ли они спрятались в самолете — окоченели бы к утру.

Петровский шел справа, автомат на изготовку с пальцем на спусковом крючке, но по его спокойному лицу видно было, что встречи с фашистскими летчиками он не ожидает и автомат держит на всякий случай, для порядка. После последнего разговора о Туманове он стал с Меньшиковым еще официальнее, обращается только по делам. Он и раньше не отличался общительностью, а тут и совсем стал букой. Создавалось такое впечатление, что он знает о доносе и испытывает угрызения совести. Не зря говорят, что время стирает из памяти все — и радости, и обиды. Меньшиков, во всяком случае, прежней уязвленности не испытывал. И письмо вспомнилось просто так, без всякого повода. Наоборот, глядя, как смело и уверенно шагает оперуполномоченный, твердо ставя свои короткие, сорок пятого размера ноги, Меньшиков проникался к нему уважением. Волевой и сильный человек: вывести отряд из глубокого тыла противника, пробиться сквозь танки и пушки, по существу, с карабинами да пистолетами не каждый сумел бы. Ну а письмо — такая уж у него должность. В доказательство того, что за донос он на него не в обиде, Меньшиков достал письмо, протянул Петровскому.

— Что это? — удивленно вскинул бровь капитан.

— Кто-то забыл поставить подпись, — улыбнулся Меньшиков.

Петровский развернул лист, не сбавляя шага прочитал. Помолчал с минуту.

— Давно это у тебя?

— Еще с Сальска, когда прилетал генерал Петрухин.

Петровский низко наклонил голову.

— Невысокого же ты обо мне мнения, — сказал с грустью. — Да ладно… Жаль, долго оно у тебя в кармане провалялось. Не на твоей штабной машинке печаталось?

— Нет. У моей такого перекоса буквы «р» нет.

Петровский снова помолчал.

— Кто-то хорошо осведомлен о наших взаимоотношениях. Решил эту бумажку в клин превратить… Жаль, долго у тебя пролежала. — Он ускорил шаг.

Петровский первым подошел к самолету, ступил на крыло и заглянул в кабину пилота, плексигласовый колпак которой был отодвинут назад.

— Пусто, — констатировал он.

Никого не оказалось и в кабинах штурмана и стрелков. По тому, что бросили их открытыми, привязные ремни и парашюты валялись как попало, нетрудно было представить, что покинуты они в спешке.

Петровского что-то заинтересовало в кабине стрелков, он долго лазал там, чем-то гремел и вот наконец вылез, держа в руках портативный радиопередатчик.

— Вот и выяснилось, почему он кружил, — сказал капитан сам себе и вздохнул.

— Не думаешь ли ты, что из-за этой шарманки? — спросил Меньшиков, действительно не понимая, почему так решил оперуполномоченный.

— Думаю, — твердо и убедительно сказал Петровский. — Иначе зачем было прицеплять эту шарманку к парашюту? Непонятно только, что помешало ее выбросить.

— Погода, что же еще.

— А двое с парашютами выпрыгнули. Им погода не помешала.

— С чего ты взял?

— Посмотри повнимательнее, там две фалы болтаются. В кабине стрелка. — Он помолчал, о чем-то думая. — Сел только экипаж, три человека: летчик, штурман и стрелок-радист.

Меньшиков тоже так решил. Собственно, и решать-то нечего: три парашюта лежат на сиденьях, значит, членов экипажа было трое. Предположение подтверждалось и следами на земле, ведущими от «хейнкеля» на запад. Петровский и Меньшиков пошли по ним. Метрах в трехстах наткнулись на небольшую кучу соломы, совсем недавно разворошенную.

Петровский снял автомат и копнул прикладом.

— Думаешь, клад оставили? — усмехнулся Меньшиков.

Капитан ничего не ответил, сосредоточенно разгребал солому. Показалось что-то темно-серое. Петровский нагнулся, потянул и вытащил мундир мышиного цвета с орлом над нагрудным карманом. Потом из тайника извлек планшет с картой и еще два мундира.

— Похоже, у фрицев было во что переодеться, — высказал предположение Меньшиков.

Петровский заторопился:

— Надо быстрее в станицу. Сообщить всюду, перекрыть все дороги. У таких запасливых «гостей» наверняка и документы наши имеются. Не иначе диверсантов выбрасывали.

— Следы как раз и ведут в станицу.

Они почти бегом пустились по следу.

В станице отряд самообороны был уже на ногах. Его поднял коллега Петровского лейтенант Завидов, оперуполномоченный БАО. Комсомольцы прочесали все дома и нашли заблудших: под видом советских летчиков они преспокойно отдыхали у одной колхозницы. У них действительно оказались советские документы, все трое неплохо владели русским языком. Поначалу самый старший по возрасту (позже выяснилось, что это командир экипажа) даже возмутился «бестактностью шантрапы», но когда их все-таки привели в стансовет и капитан Петровский, показав планшет, спросил, не они ли «потеряли» его в копне соломы, они не стали отпираться.

Несколько позже Петровский выяснил и главное, зачем экипаж прилетал. В районе Сальска выброшены два диверсанта, старик и девушка. Из-за тумана и сильного ветра штурман потерял ориентировку, горючее было на исходе, и летчик пошел на посадку на первый же попавшийся аэродром, не предполагая, разумеется, что он — советский. Сигнал «Я свой» — желтая ракета — якобы в ту ночь была у немцев. Но так ли это, следовало уточнить…

9

…Южный и Юго-Западный фронты получили задачу нанести поражение группе армий «Юг» и освободить Донбасс. Кавказскому фронту и Черноморскому флоту предстояло очистить Крым…

(Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945)

Александр очень пожалел, что отложил встречу с Ритой на завтра. Утром, когда он зашел в столовую, его увидел начальник штаба полка и приказал:

— Быстрее завтракайте и поезжайте в станицу. Там в клубе разместились прибывшие вчера девушки, будущие младшие авиаспециалисты. Пока у вас нет допуска к полетам и самолетам, будете учить их. Для начала растолкуйте им, что это за зверь — самолет, научите отличать плоскость от стабилизатора, киль от руля поворота.

— Боюсь, неважный из меня педагог получится, — попытался отказаться Александр, но майор категорично «успокоил»:

— А вы не бойтесь. Все равно посылать больше некого: техники заняты ремонтом, летчики — подготовкой к боевому заданию. В станицу вас полуторка подбросит, она скоро туда отправляется.

— Есть, — не очень-то бодро ответил Туманов.

— Везет же человеку, — острил за завтраком Ваня Серебряный. — Мало ему одной девушки, еще десяток подбрасывают — выбирай любую. Уступи в таком случае Риту, командир…

А ему было не до шуток. Рита разыскивала его не случайно — что-то, возможно, стало известно. Но сходить к ней в землянку, где жили девушки-телефонистки (Рита отдыхала после дежурства), не было времени: шофер уже поджидал его.

Колхозный клуб располагался в центре станицы — длинное одноэтажное здание, крытое железом, с двумя крылечками — центральный вход и служебный, в небольшую артистическую.

По логике, девушек разместили в артистической, но Александр постучал в центральный вход: если девушки здесь, мало ли чем они занимаются.

Ему никто не ответил. Александр толкнул дверь, и она открылась.

В зале было пусто: скамейки сдвинуты к дальней стене и сложены одна на другую, на сцене — кровати, заправленные солдатскими одеялами; почти как у летчиков, занявших эмтээсовский клуб, с той лишь разницей, что там, на сцене, разместился командный состав, в зале — рядовые экипажи. Откуда-то из глубины сцены появилась одна из вчерашних девушек-солдаток с красной повязкой на рукаве. Увидев лейтенанта, она легко спрыгнула со сцены и, энергично приложив руку к пилотке, четко доложила:

— Товарищ лейтенант, первое особое женское отделение занимается согласно распорядку дня. Дежурный по казарме рядовая Белоусова.

Александра приятно удивила, даже восхитила четкость доклада, хорошо поставленный голос, молодцеватая выправка девушки, словно она прослужила в армии не один год. И ее приподнятое настроение передалось ему.

— Значит, особое женское занимается согласно распорядку дня, — весело повторил он. — И где же оно занимается?

— А здесь, в актерской, — чуть заметным кивком указала девушка за сцену. И жест — вымуштрованного, знающего свое дело бойца.

— Сколько вы служите? — машинально спросил Александр, забыв, что вчера задавал этот вопрос.

— Второй месяц. Мы уже прошли курс молодого бойца, приняли присягу.

— А кто сейчас проводит занятия?

— Тоже лейтенант. Должность его и фамилию, простите, не знаю. — Девушка взглянула на часы. — Сейчас они заканчивают. А вы тоже будете у нас преподавать? — Она смотрела на него игриво-кокетливо, наклонив голову и приподняв подбородок, совсем забыв, что перед ней не кавалер, а командир и она находится не на танцах, а на дежурстве. И все-таки она нравилась ему. Не внешностью — лицо у нее было самое заурядное, даже грубоватое: широкий нос с большими ноздрями, крупные скулы, большой рот, — умением с достоинством держаться, быстро перестраиваться с военного языка на обычный, а точнее, на лирически-интимный. Ее поблескивающие глаза как бы говорили: «А вы мне чертовски нравитесь, лейтенант, и я бы с превеликим удовольствием провела с вами вечерок».

— Значит, скоро перерыв? — не выдержал он пронзительно-зовущего взгляда.

Она еще раз посмотрела на часы.

— Через две минуты. Идемте туда, я сейчас позвоню.

Они поднялись на сцену. На тумбочке у двери, ведущей в артистическую, стоял колокольчик — точь-в-точь как в школе. Девушка взяла его и позвонила. Реальность исчезла. Александру казалось, что все это — и одетая в солдатскую форму девушка, и кровати с тумбочками, и казарменная обстановка — всего-навсего игра: таким далеким, невоенным был школьный звонок. Но через минуту в артистической загомонили девичьи голоса, дверь отворилась, и на сцену вошел незнакомый лейтенант, которого Александр видел вчера с Петровским, что немало его удивило: при чем здесь оперуполномоченный? Но, вспомнив про новичков, понял при чем: кто же, как не он, должен проверить людей, прежде чем доверить им дорогостоящую технику? Лейтенант протянул руку:

— Завидов.

— Туманов.

— Покурим? — Завидов надел шинель и, застегивая на ходу пуговицы, направился к выходу. Александр последовал за ним. Симпатичное лицо лейтенанта, его простота и дружеский тон располагали, и, когда они вышли на улицу и Завидов, раскрыв портсигар, протянул Александру, тот машинально взял папиросу. Александр пробовал курить лишь однажды, еще в седьмом классе. Табачный дым тогда колом застрял у него в горле и навсегда отбил охоту курить. Но теперь папироса была в руках, и Завидов уже чиркал зажигалкой. Пришлось прикурить. Александр легонько потягивал дым и тут же выпускал его, боясь закашляться, как восемь лет назад, размышляя, случайная ли это встреча с работником НКВД или преднамеренно-запланированная и что Завидову и Петровскому известно о нем.

— Вы с пополнением прибыли? — спросил лейтенант. — Что-то раньше я вас не видел.

— Я недавно вернулся из госпиталя, — ответил Александр, удерживая на языке тот же вопрос (в его положении лучше отвечать и ни о чем не спрашивать).

— А я из БАО, — сказал Завидов. — Прислали, когда полк перебазировался из Сак и остался без оперуполномоченного. А когда вернулся Петровский, его оставили на своем месте, меня в БАО задвинули. Откровенно говоря, у вас лучше: народ дружный, в бою проверенный.

Лейтенант затянулся несколько раз, подумал и продолжил:

— Правда, все течет, все изменяется. Моему коллеге теперь придется попотеть. Кстати, он еще не вернулся?

В столовой Александр слышал разговор, что командир полка улетел с оперуполномоченным на поиски немецкого самолета, где-то ночью севшего на вынужденную, но прилетели они обратно или нет, не знал.

— Вряд ли. В такую погоду найти самолет непросто.

— Уже нашли, — уточнил Завидов. — И самолет, и летчиков. Жаль, что в По-2 только два места, а то бы их доставили в полк. — Лейтенант вдруг заторопился, раздавил носком сапога окурок, протянул руку: — До свидания. Рад был познакомиться с вами. — Повернулся и зашагал в сторону аэродрома.

Александр постоял еще немного и вернулся в клуб. Дежурная все так же лихо козырнула ему, скорее сообщила, как старому знакомому, а не доложила: «Девушки уже на местах» — и проводила его до самой двери артистической, превращенной в класс.

Он вошел, и девушка, чем-то похожая на дежурную, отрапортовала: «Особое женское отделение в количестве десяти человек присутствует на занятиях. Командир отделения рядовая Бакурская».

Александр поздоровался, разрешил сесть и, обводя девушек взглядом, словно споткнулся на одной, черноглазой, черноволосой, удивительно похожей… Галлюцинация? Наваждение?.. Тонкие сросшиеся на переносице брови, длинная — только у нее одной такая — шея… Такой она являлась ему, когда от боли в пояснице он терял сознание… Только не в этой солдатской одежде… Спина теперь почти не болит… Она смотрит ему в глаза, и он читает в них удивление, нет, уже радость. Или ему просто показалось? Теперь в глазах Ирины равнодушие, может, чуть заметное любопытство, с каким рассматривают впервые появившегося человека… Ирина это или не Ирина? Вот она опустила глаза, словно просила не раскрывать их знакомство.

Командир отделения Бакурская, перехватив его долгий недоуменный взгляд, поспешно встала и доложила:

— Извините, товарищ лейтенант, я вам не представила нашу новенькую, рядовую Гандыбину Ирину. Она прибыла к нам вечером.

«Так вот зачем нужен был я Рите», — догадался Александр и подосадовал на себя, что не разыскал сестру. Предупредила ли Рита Ирину, что у него другая фамилия и что никто не знает об их кровном родстве? Должна была предупредить. На всякий случай надо назвать себя. И он, поблагодарив Бакурскую, представился:

— Лейтенант Туманов. Мне поручено ознакомить вас с самолетом. Рассказать о его конструкции, о типах самолетов, которые имеются у нас и у немцев, научить вас распознавать их по звуку и конфигурации. Потом вас зачислят в экипажи, и техники с механиками будут делать из вас мотористов.

— А сколько часов отведено на знакомство? — спросила соседка Ирины, и в ее вопросе Александр уловил двоякий смысл.

— Пока два. На сегодня. — Девушки разочарованно загудели. — В ближайшее время, возможно, уже завтра, до вас доведут более обстоятельную программу с конкретными предметами, — успокоил их лейтенант. — Так что надоест еще сидеть в классе.

— Не надоест.

— Если с вами.

— Можно и вечером, — посыпались со всех сторон остроты. Да, девчата подобрались — палец в рот не клади. Только Ирина не произнесла ни слова. Она не сводила с него глаз, будто излучавших тепло, нежность, ласку, незримо передававших ему прикосновение ее рук, то теребивших его волосы, то гладивших лицо, шею, грудь. И он, знавший все типы самолетов как свои пять пальцев и умевший рассказывать живо, интересно, вдруг запнулся, потерял самую изначальную нить своей лекции, которую обдумал, пока ехал в станицу. Он молча стоял под десятком пар глаз, любопытных, иронических, скользил взглядом по лицам девушек, а видел только ее лицо, только ее глаза — полные любви и счастья глаза. Она нашла его, приехала к нему, бросив всех и все! Вот что самое важное!

— А дополнительные уроки вы будете давать?

— А как насчет астрономии? Ведь авиация и астрономия, говорят, неразделимы, и нам хотелось бы, чтобы вы рассказали о звездах…

Девушки смело атаковали его. Пора было начинать урок, а в горле у него пересохло, словно руки Ирины все еще обвивали шею, а жаркие губы не давали открыть рта.

Ирина тряхнула головой, опустив свои колдовские глаза, и наваждение исчезло, он обрел дар речи, заговорил чуть хрипловато, с каждым словом чувствуя, как крепнет голос, логичнее выстраиваются мысли, фразы. Любопытство, ирония в глазах девушек сменились интересом, внимательностью. Теперь и на Ирину он смотрел как на милого, прилежного ученика, которого следовало обучить нужному и серьезному делу. Он так увлекся, говорил с таким вдохновением, что не заметил, как пролетели 45 минут и дежурная позвонила на перерыв.

Девушки не торопились покинуть «класс», а некоторые и совсем не собирались уходить, вертелись около своего «учителя», подыскивая повод, чтобы заговорить, и он вынужден был попросить их оставить его с новенькой на беседу. Когда они вышли, Александр, не боясь, что их могут застать, подошел к Ирине, обнял ее за плечи и притянул к себе. Она обожгла его губами, горячим дыханием.

— Прости. Прости, что я так уехал, — говорил он между поцелуями. — Теперь ты понимаешь…

— Я поняла еще тогда, когда кинулась к тебе в гостиницу и мне сказали, что в двенадцатом номере проживал не Пименов, а Туманов… Зря ты сдрейфил, я бы еще тогда уехала с тобой.

— Вот потому и сдрейфил. Ты бросила институт?

— Сейчас это не самое важное.

— Думаешь, мотористом важнее?

Она посмотрела на него как человек, скрывающий какую-то тайну.

— А разве нет? Готовить самолеты к боевому вылету разве маловажно?

— Нет, но…

— Образование не позволяет, — усмехнулась Ирина. — Пусть тебя это не волнует. И слишком у нас мало времени, чтобы ломать над этим голову… Как твоя поясница?

А он-то думал, она ничего не заметила.

— В порядке. Скоро буду летать. А как твой Гандыбин, не кинется разыскивать тебя?

— Думаю, нет. Я ушла от него раньше, жила у отца… — За дверью послышались девичьи голоса.

— Давай встретимся вечером, — шепнула она.

— Где?

— На пути к аэродрому. У кладбища.

— Хорошо. Как только стемнеет.

В дверь постучали.

— Войдите, — разрешил Туманов, жалея, что так быстро окончился перерыв.

10

24 февраля 1942 г. …В последний час. Наши войска окружили 16-ю немецкую армию…

(От Советского информбюро)

В тот же день экипаж «хейнкеля» было приказано отправить в штаб дивизии. За ним прилетел Ли-2. Проводив «приблудших», Петровский неторопливо зашагал к штабу, еще раз обдумывая происшедшее, восстанавливая и домысливая картины, свидетелем которых довелось быть и которые, как говорят, остались за кадром.

Итак, последнюю радиопередачу вражеский агент вел в ночь на 27 июня. «Лечь на дно», как говорят подводники, его заставило многое: появление у аэродрома спецмашин с пеленгаторами, гибель связников. То, что радиопередачи мог вести кто-то не из мотоциклистов, застреленных Пикаловым, Петровский допускал и ранее. Даже если и они, кто-то же снабжал их разведданными. Кто?..

Вражеские мотоциклисты не раз вступали в контакт с начальником ГСМ БАО старшим лейтенантом Нурахметовым: заправлялись у него бензином, бывали даже на пустовавшей квартире — жена Нурахметова эвакуировалась с первым эшелоном. Но это была всего-навсего лишь ниточка, а других серьезных улик против него не имелось. Правда, перед самой эвакуацией на ГСМ у Нурахметова появился вдруг мотоцикл с коляской с заправленным бензином баком и запасной канистрой. Были белые пятна и в его биографии. Наблюдая за ним, Петровский все больше проникался подозрением: старший лейтенант, играя под простачка среди летчиков, был смекалист и умен среди начальства, шустро выполнял распоряжения и старался быть всегда на виду. Он ведал спиртом, предназначенным для антиобледенительной системы, и не скупился, отпускал его летчикам и на «личные» нужды. Знал он все, что творилось в полку. Потому его информация представляла для противника большую ценность.

Когда полк начал эвакуацию, Петровский принял решение остаться в отряде прикрытия, чтобы окончательно проверить свое предположение. Правда, имелась и вторая причина: переправить группу коммунистов и комсомольцев в Симферополь для дальнейшей подпольной работы в тылу немцев. В эту группу входила и его жена. Но более ответственной и трудной задачей он считал разоблачение вражеского агента. И не ошибся. В первом же ночном бою, когда отряд заслона пытался пробиться из окружения, Нурахметов исчез. Мог он, разумеется, и погибнуть, но никто этого не видел. И Петровский был почти уверен, что подозревал Нурахметова не напрасно. До сегодняшнего дня. Экипаж «хейнкеля» подтвердил отметку на карте станицы Михайловка: да, здесь экипаж должен был по сигналу с земли — желтая и зеленая ракеты — выбросить радиостанцию. Туман спутал все карты. Туман и… топливомер. Пока экипаж кружил над аэродромом в надежде, что топлива в баках еще достаточно, вдруг замигала сигнальная лампочка аварийного остатка топлива: то ли механик недолил бензина, то ли при обстреле самолета над линией фронта осколок пробил бензобак. Штурман же, накануне перебравший шнапса, потерял ориентировку и, увидев сигнал «Я свой», дал команду идти на посадку. На всякий случай просил моторы не выключать. Когда же наш дежурный со звездой на шапке полез на крыло, экипаж «восстановил» ориентировку. Но улететь далеко уже не мог — кончилось горючее.

Выброшенные старик с девушкой, контейнер с радиоаппаратурой, предназначенный, видимо, для них же, убеждали Петровского в том, что главный агент — в полку. Но у него имеются затруднения с передачей сведений, и ему на помощь посланы новые связники. Почему их выбросили в районе Сальска, а радиопередатчик — в Михайловке? Чтобы не подвергать никого лишней опасности? Похоже, в Сальске агент подготовил связникам явку, а здесь надеялся установить контакт с экипажем и заполучить радиопередатчик. Если это так, то, выходит, связь у него с «хозяевами» имелась. Плохо сработали наши спецслужбы? А если агент — член экипажа и радиопередачи вел, когда самолет находился за линией фронта? Возможно. Но такие запоздалые сведения не устраивают немецкие штабы, им нужно заранее знать, по какому маршруту вылетают бомбардировщики, чтобы подготовить истребителей для перехвата, вот для этой цели и посланы связники… Рано или поздно они должны выйти на радиста…

А может, в полку объявился новый агент? Вон сколько людей приходит из-за линии фронта. Капитан Калашников около двух месяцев пробыл на оккупированной территории. Где он болтался? Мог не только, как он рассказывает, прятаться по хатам солдаток и вдовушек, но и в гестапо, в немецкой контрразведке побывать. Туманов тоже без экипажа заявился, за две ночи около двух сотен километров по тылам немцев отмахал. Попробуй узнай, где тут правда, где ложь. А ведь узнать можно. Немцы в чужую страну, к чужим людям забрасывают агентов, а мы к своим не рискуем… Чего проще пустить по следу того же Калашникова, Туманова нашего человека и проверить, насколько верны их показания. Надо поставить этот вопрос перед начальником особого отдела. Игра стоит свеч…

11

В ходе зимнего наступления Красная Армия разгромила до 50 дивизий врага.

(Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945)

Серебряный помог Александру раздобыть вина, консервов, колбасы, и вечером лейтенант отправился в станицу, где еще днем снял крохотную комнатенку в пятистенном доме у одинокой старушки, муж которой умер перед самой войной. Старушка, узнав, что лейтенант случайно встретился с женой, тоже добровольно записавшейся в армию (пришлось Ирину назвать женой), искренне порадовалась счастью Александра и к его приходу поставила на стол миску с квашеной капустой, моченые яблоки и даже пару яичек. Потом стала помогать ему накрывать стол. Они готовились к ужину, как к величайшему торжественному событию. Для Александра и в самом деле событие было величайшее: все эти годы, месяцы, дни, особенно после встречи в Москве, он хранил воспоминание об Ирине, такое сильное и волнующее, будто он ощущал ее постоянное присутствие. Иногда ему чудился ее голос, и ее прекрасное лицо, густые черные волосы, омывающие пленительную шею, вставали у него перед глазами. Он жил самыми светлыми мгновениями в его жизни, восхитительными своей таинственностью, которые провел с любимой женщиной. Он не только не думал — мечтать не смел, что ему доведется снова испытать такое.

И вот она здесь, рядом с ним. Он даже забыл о той угрозе, которую таил ее приезд. Вернее, не забыл: мысль о том, что Гандыбин в любой момент может нагрянуть в полк, не раз возникала у него, но он лишь насмехался над своим коварным соперником — пусть испытает муки ревности, он заслуживает больших страданий за то горе, которое причинил Александру, Рите, отцу и матери.

На аэродроме стояла тишина. Полеты отложены по метеоусловиям и из-за непригодности аэродрома — земля раскисла, не взлететь. Меньшиков все силы бросил на ремонт самолетов, только его, Туманова, послал учить девчат — щадит из-за ран. Видно, полковой врач нарисовал довольно мрачную картину. Накануне он очень долго осматривал и ощупывал поясницу Александра, советовал не снимать пока корсет, оберегать спину от нагрузок, резких движений, охлаждения. Он и сам чувствует: плохи дела. Сколько прошло времени, а поясница, как у старика, реагирует на малейшие изменения погоды. Но все равно летать он будет. Может ходить, есть, думать — значит, и летать может; пусть попробуют ему доказать обратное. Правда, Меньшиков и не возражает, обещает, как только поступят самолеты, дать ему провозные и посылать на боевые задания. Добрый, чуткий человек. Все знает, обо всем догадывается, будто в душу заглядывает. Старается уберечь каждого подчиненного, а полк тает, как весенний снег…

Что-то задерживается Ирина. Вокруг уже не видно ни зги. Может, ее не отпускают? Им скидки на их молодость, «гражданское происхождение» не делают, сам оперуполномоченный приходил, чтобы предупредить о строгом соблюдении дисциплины, сохранении военной тайны. Кто они, кого из них готовят? Прямо-таки засекреченное отделение. А может, и впрямь засекреченное? «Младшие авиаспециалисты» — для видимости… Никуда не отпускают, ни с кем не разрешают встречаться. А такие отчаюги… И Ирина, конечно, сумеет удрать. Еще в Москве он заметил, что она сильно изменилась, стала волевой, решительной. Не побоялась привести домой, оставить ночевать, когда в любой момент мог заявиться муж. И сюда вырвалась, разыскала его… Неужто Гандыбин отступится от нее? Скорее всего, он отпустил ее как приманку. Что ж, пусть приезжает, повидаемся. Он потрогал на боку пистолет…

Вдали сквозь шум ветра послышались шаги. Он рванулся им навстречу. Ирина! Они снова обнялись, как в классе, только крепче, смелее, откровеннее — теперь им никто не мешал, никто не мог их увидеть.

Ирина, еле сдерживая прерывистое дыхание, целовала его и шептала:

— Милый… родной мой, любимый.

Когда она успокоилась, он обнял ее и повел к станице.

— А я уже начал было сомневаться, — признался он.

— Эх ты, — насмешливо пожурила она. — А я, как видишь, не сомневалась — приехала, разыскала.

— Как тебе удалось попасть служить именно к нам?

— Удалось, — все тем же весело-насмешливым тоном ответила она. — Нелегко, правда, но… Как в песне поется: «Кто хочет, тот добьется»… И учти еще одно обстоятельство: я закончила курсы минерно-подрывного дела.

— И тебя отпустили к нам? — еще больше удивился он.

— А почему бы нет? Я — южанка, полурусская, полугречанка, могу вполне сойти за крымскую татарку. В Крыму, говорят, очень много немецких войск.

— Значит?..

— Значит, — подтвердила она. — Тем более я рада, что разыскала тебя.

— А что означает твоя учеба у нас?

— Наверное, то, что нас будут выбрасывать с самолета, да и там придется с вами, летчиками, дело иметь. Надеюсь, ты не откажешься навестить меня?

Он плотнее прижал ее к себе.

— А как у тебя с мужем?

— Я тебе уже говорила — ушла от него.

— Но он может хватиться.

— Вряд ли. Он слишком честолюбив и эгоистичен, чтобы разыскивать неверную жену.

— Он узнал?

— Да. Когда он вернулся, ему кто-то доложил, что у меня был летчик.

— Два месяца, чтобы разобраться в своих чувствах, срок маленький.

— Пусть осмысливает еще месяца два. За это время многое изменится… А куда ты меня ведешь? — вдруг спохватилась она, когда мрак ночи прорезал узкий, как лезвие ножа, луч света, выбившийся из плохо завешенного окна.

— Я снял комнату, — смущенно пояснил он. — Там уже приготовлен ужин с вином и домашней закуской.

— Серьезно? — обрадовалась она с детской непосредственностью.

— Вполне. Не могу же я тебя, южанку, где гостеприимству придается особое значение, угощать только поцелуями.

— Что же ты не предупредил меня раньше? Я отпросилась бы до утра.

— Может, еще не поздно сделать это?

— Попробую.

Они завернули к клубу. Ирина ушла и вернулась довольно быстро. Весело сообщила:

— Все в порядке. Начальства нет, на мою кровать девочки уложат спать шинель.

12

25/II 1942 г. …Полеты не состоялись по метеоусловиям и из-за плохого, не пригодного для взлета и посадки аэродрома…

(Из боевого донесения)

После завтрака Александр повел свой экипаж в тир на отработку стрельбы по движущейся мишени из пулемета ШКАС. Занятия с девушками планировались на 15 часов, и он надеялся еще выкроить время на отдых — ночью уснуть не удалось.

Тир располагался менее чем в километре от аэродромных построек на берегу старого русла реки: низина с крутым обрывом, вдоль которого с помощью тросов и лебедки передвигался фанерный макет истребителя.

Некоторые командиры и воздушные стрелки скептически относились к стрельбам по мишени: в воздушном бою-де все выглядит по-иному — и прицеливание и стрельба, — и научиться сбивать противника можно только в реальной обстановке. Александр же считал, что, если воздушный стрелок научится на земле правильно брать упреждение, прицеливаться и вести огонь короткими очередями, до автоматизма отработает все действия, он не промахнется и не растеряется в воздухе. Те два боевых вылета, которые Александр совершил и которые теперь не раз вспоминал и анализировал, подтверждали верность его точки зрения: победителем из воздушной дуэли выходил тот, кто стрелял точнее, экономнее, хладнокровнее. В первые дни войны наши экипажи были обучены пилотированию, самолетовождению и бомбометанию, а вот стрельбе по воздушным целям внимания уделялось мало, и потому бомбардировщики несли большие потери от истребителей. И теперь Александр решил, прежде чем подняться в небо, научить экипаж защищаться на земле — от истребителей, зенитных снарядов, прожекторов. В тире они с Сурдоленко и Агеевым смастерили движущиеся макеты и тренировались каждый день, когда выдавалось свободное время.

В это утро Александр начал занятия с проверки знаний подчиненными тактико-технических данных немецких самолетов, и все трое, включая Сурдоленко, ни разу не побывавшего в воздушных баталиях, четко и безошибочно называли размеры «мессершмиттов», «юнкерсов», «хейнкелей», «фокке-вульфов», их скорости, вооружение. Александр остался доволен: его подчиненные серьезно относятся к наземным тренировкам. Серебряному он, собственно, вопросов не задавал, просил лишь иногда дополнить ответы воздушных стрелков, зная честолюбивый и занозистый характер штурмана.

— А теперь приступим к стрельбе. Кто желает первым показать свое мастерство? — спросил Александр.

— Не будем нарушать субординацию, командир. Первое слово предоставим товарищу капитану, — предложил Сурдоленко, и на этот раз Туманов не уловил в его голосе подвоха; лицо его тоже было серьезно, доброжелательно. Серебряный, польщенный оказанной ему честью, расправил грудь, шагнул к турели. Сказал с вызовом:

— Стреляю по заказу — любое количество патронов в очереди.

— Пять по три, — опередил всех Сурдоленко.

— Принято, — кивнул Серебряный и, сняв шевретовые перчатки, бросил их на свой лежавший у турели планшет. — Пять по три, итого пятнадцать, даю все в «яблочко».

Александр глянул в глаза Сурдоленко — не иначе, стрелок-радист снова что-то замышлял: вот теперь на самом их дне затаились чертики. Агеев тоже весь внимание, на лице играет усмешка. Стрелять такими короткими очередями в три патрона — задача сама по себе трудновыполнимая, да еще — в «яблочко». Может, стрелки просто подсмеиваются над бахвальством капитана, а может…

— Крути, — скомандовал Серебряный. — Только без рывков.

Сурдоленко взялся за лебедку. Затрещали шестерни, фанерный макет «мессершмитта» стронулся с места и пополз по экрану обрыва. Скороговоркой простучали две очереди, из-за макета что-то взметнулось — похоже, ворона — и упало недалеко на землю.

Серебряный на секунду опешил, потом зло глянул на Сурдоленко, который уже неистово хохотал, держась руками за живот, властно прикрикнул:

— Крути!

Сержант, видя, что шутка не выбила капитана из седла, усердно крутанул лебедку. Прозвучали еще три короткие очереди.

— А теперь иди, считай, — приказным тоном сказал сержанту.

На земле действительно лежало пятнадцать гильз. Сурдоленко развел руками:

— Точно, по заказу. Но мне показалось…

— А ты перекрестись, — оборвал сержанта капитан. — Идем.

Все четверо зашагали к мишени: впереди Серебряный и Сурдоленко, за ними Туманов с Агеевым.

Еще издали Александр увидел валявшуюся внизу у мишени ворону и подивился изобретательности Сурдоленко: надо же придумать такое, и так ловко, — упала, будто бы подстреленная.

Сурдоленко поднял ворону и снова захохотал:

— Ой да капитан! Целил в «мессершмитта», а попал в ворону!

От души смеялся и Агеев.

Серебряный рванул из рук сержанта ворону и запустил ее в овраг. Пригрозил:

— Ну, ты у меня доиграешься. Ты не Костя Корольков, и тебя я не пожалею. Ладно, шутник, — внезапно перестал Ваня злиться и шагнул к мишени. — Вот мой результат. Посмотрим теперь, каков ты в деле.

Серебряный на этот раз хвастался не зря — все пятнадцать пуль были в цели.

— Вот это стрельба! — восхищенно смотрел на пробоины Агеев. — Пять по три, и все — в «яблочко».

Но продолжить спор соперникам не удалось: на бугре показался посыльный из штаба и еще издали крикнул:

— Всем срочно к штабу, на построение!

Жизнь не бывает счастливой, бывают счастливыми лишь мгновения. Как сон, вспоминалась Александру встреча с Ириной в Москве, как наваждение — появление ее в Михайловке.

У штаба уже стоял строй — весь летный состав, — и вдоль него неторопливо расхаживал подполковник Меньшиков, поджидая задержавшихся. И когда экипаж Туманова занял свое место, подполковник вышел на середину и заговорил торжественно:

— Товарищи! Получен приказ: через два дня полку убыть на переучивание на новые самолеты ДБ-ЗФ, или, как их еще называют, Ил-4. Вам эти самолеты уже известны, соседи на них летают. Преимущества: моторы сильнее на 335 лошадиных сил, скорость больше на 125 километров, соответственно увеличиваются радиус полета, высотность. Вижу на ваших лицах радость и разделяю ее вместе с вами. А посему приказываю: за оставшиеся два дня привести в соответствие всю документацию — техническую и летную. Чтоб никаких «хвостов». Что берем с собой? Все, что необходимо для полетов: летное обмундирование, парашюты, карты; само собой разумеется, — продовольственные и вещевые аттестаты, личное оружие, противогазы.

— Куда едем? — раздался вопрос, когда подполковник сделал паузу.

— Куда? — Подполковник хитро прищурился. — Военные люди подобных вопросов не задают. Но вам, так и быть, скажу по секрету: в красивый и большой город. Заранее предупреждаю: лучшие костюмы не брать, гулять некогда будет. Переучивание рассчитано на минимально короткий срок. Возможно, оттуда же будем летать на боевые задания. Какие имеются еще вопросы?

Вопросов не было. Меньшиков скомандовал: «Разойдись!» — и, отыскав взглядом Туманова, подозвал к себе.

— А что с вами прикажете делать, Александр Васильевич? Медицинское заключение до сих пор не пришло, а без него я не имею права допустить вас к летной работе.

— Разрешите, товарищ подполковник, здесь пройти комиссию?

Меньшиков в раздумье почесал затылок:

— Под монастырь хотите меня вместе с доктором подвести?

— Не хочу, товарищ подполковник. Но не ехать же в санаторий за переосвидетельствованием?

— Разумеется. Но и наши вряд ли возьмут грех на душу, — очень уж выправка у вас за счет корсета безупречная.

— Корсет я сниму. Ношу просто для подстраховки.

— Ладно! — решительно заключил Меньшиков. — Семь бед — один ответ…

Полковой врач майор медицинской службы Мордухович долго и тщательно осматривал шрамы на теле Александра, особенно на пояснице, давил пальцами, создавая нестерпимую боль, но Александр молчал, а когда майор спрашивал: «Больно?» — отвечал: «Нет».

Потом Мордухович заставил его закрыть глаза, вытянуть вперед руки и растопырить пальцы, нагнуться и достать пол, попрыгать, поприседать.

У Александра в глазах плыли круги, мелькали бабочки, но он терпеливо выполнял все, что требовал доктор. Внезапно Мордухович прекратил свою экзекуцию и посмотрел ему в глаза:

— Голова не кружится? — Александр покачал отрицательно.

— И ничего не болит?

Александр с улыбкой пожал плечами — что за вопрос!

— А вот зрачки ваши говорят другое, — сердито заключил Мордухович. — Скажите, зачем вам это? В героя решили поиграть? Перед своей девушкой… Видел я ее — милая, симпатичная. Но поверьте мне, старому ловеласу, самые распрекрасные не заслуживают того, чтобы приносить себя им в жертву.

— Девушка здесь ни при чем. — Александр не сдержался от резкости. — Полеты для меня — все. В небе забываются все болячки и быстрее залечиваются раны.

— А если придется прыгать? Ваша поясница хрустнет как соломинка.

— Не хрустнет. Я буду летать в корсете.

Майор сочувственно вздохнул: ну-ну…

13

7/IV 1942 г. Тренировочные полеты по кругу. Отработка взлета и посадки днем на самолете Ил-4…

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

После сакских землянок и южного зноя, сальских бараков и пронизывающих ветров, после непрерывных боевых вылетов, бесконечных тревог, переживаний и недосыпаний жизнь в Воронеже, сравнительно тихом красивом городе, куда полк прибыл на переучивание, показалась раем. Летчиков расквартировали по частным квартирам около заводского аэродрома, где стояло несколько новеньких Ил-4. И хотя жили по строгому распорядку — завтрак с 7 до 8, занятия с 8 до 14, обед с 14 до 15, работа на матчасти с 15 до 19, ужин в 19, — появилась возможность выбраться вечером в кино, на танцы, а иногда и в ресторан.

На фронте было затишье, и это расхолаживало людей, делало их беспечнее. Даже он, Михаил Пикалов, а точнее, Пауль Хохбауэр, немецкий разведчик, временами забывал об опасности, подстерегающей его на каждом шагу, предавался разгулу и наслаждениям. Дела его, по его разумению, были не так плохи и не так хороши. Не плохи потому, что он вне всяких подозрений у контрразведки, не хороши потому, что до сих пор на него не вышли Гросфатер — дед и Блондине — блондинка, выброшенные в ночь на 23 февраля в районе Сальска. Уже отсюда, из Воронежа, Пикалову удалось во время осмотра одного из новых самолетов отстучать радиограмму, что встреча со связниками не состоялась. Ему ответили: «Ждать. Связники сами вас найдут».

Вот он и ждет. Теперь более спокойно, а поначалу нервы были на пределе — вдруг Гросфатер и Блондине арестованы? Органам безопасности нетрудно будет и до него добраться. А погибать ему совсем не хотелось — он еще и не жил как следует: то учеба в школе, муштра отца азам разведывательного дела, потом… Потом с восемнадцати лет жизнь под чужой фамилией, под страхом разоблачения. После окончания русской средней школы под Энгельсом, где Пауль проживал с родителями в колонии немцев Поволжья, он с другом, одноклассником Михаилом Пикаловым, решил поступать в военное училище. Вместе на квартире Пауля под диктовку его отца писали заявления, вместе отправляли документы. Разумеется, в разных конвертах, которые запечатывал тоже отец, и в конверт Пикалова положил фотокарточки сына. Почти в один день юноши получили вызовы и, радостные, счастливые, простившись с родителями, вместе сели в поезд на Харьков. Вдвоем они доехали до Ртищева, где предстояла пересадка. А далее Пауль с документами Пикалова поехал один. С Хохбауэром, как потом сообщил Михаил родителям, произошел несчастный случай: он пытался сесть на ходу поезда и попал под колеса.

Михаил Пикалов поступил в авиационное училище связи и через полтора года в звании младшего лейтенанта прибыл в полк ДВА в Саки на должность начальника связи эскадрильи.

«Хозяева» поначалу не особенно утруждали молодого агента: изредка в городе его встречал «земляк» или «приятель» по училищу, давал несложное задание составить списки личного состава либо раздобыть их фотографии. Потом задания стали усложняться: требовались секретные документы — уставы боевых действий, наставления, инструкции, директивы. А когда началась война, к Пикалову зачастил связник чуть ли не каждый день и требовал не только информации, но и срочных, до вылета, радиопередач, чтобы предупредить истребительные полки о маршруте и целях бомбардировщиков.

Пикалов понимал: передача с аэродрома — штука опасная, советская контрразведка не дремлет и рано или поздно запеленгует место передачи. Начнется слежка. Надежда была лишь на то, что советские контрразведчики не успеют найти агента: немецкая армия сокрушит Советы и к осени, как обещал Гитлер, война будет закончена. Но надежда не оправдалась: наступила уже весна, а немецкие войска не только не захватили Москву, но и на многих фронтах откатились назад. Советская контрразведка, как он и предполагал, повисла у него на хвосте. Чтобы пустить ее по ложному следу, пришлось пожертвовать коллегами из «Валли-4». Жаль было терять таких опытных связников, но другого выхода он, как ни старался, не нашел: предупредить «капитана» и «лейтенанта», что на них готовится облава, он не сумел. Хорошо еще, что в ту ночь его не запланировали в полеты и он получил возможность задержаться после ужина у столовой, узнать ситуацию и замысел Петровского. Попади связники в руки контрразведки живыми, вряд ли бы они умолчали о нем… В тот вечер он боялся, пожалуй, больше, чем в любом боевом вылете: оказался между двух огней, между своими и чужими. Можно, конечно, было прихлопнуть Петровского, но «лейтенант» сам подписал себе приговор. Нашел время острить: «Это ваши женушки кинулись от вас, сломя голову…» Осел. Попался на первую приманку. Хотя Пикалов и заткнул ему горло строгим взглядом, было уже поздно. А тут еще машина с группой…

Пикалов переживал: не вызвало ли подозрение у Петровского то, что «лейтенант» выстрелил не в начальника связи, а в старшину, и зачем было Пикалову стрелять в «капитана», когда Петровский, по существу, обезоружил его?

Кажется, не вызвало.

Пикалову пришлось на длительное время выйти из игры. Указания он принимал, но сам на связь не выходил. От него требовали, ему категорично приказывали, он отмалчивался. Не из-за страха, хотя безрассудно совать голову в петлю тоже не хотелось, а из-за злой ожесточенности на своих «хозяев»-недоумков, не понимающих, кого и во имя чего они заставляют рисковать. Разведчика, который располагает самой нужной, самой ценной информацией, внедренного в самый жизнедеятельный организм — Красную Армию. Он — разведчик, и его задача — добывать сведения, а не стучать ключом. В критических ситуациях — да, он готов, но повседневно, до вылета, — увольте. Видимо, в конце концов до них дошло, и они выбросили Гросфатера и Блондине, но где связники запропастились? То ли погибли, то ли затаились, как и он, до поры до времени.

Петровский дни и ночи не смыкал глаз, рыскал по округе, пронзал своим холодным взглядом каждого. И Пикалов боялся этого взгляда.

Контрразведчики, продежурив еще несколько дней и убедившись, что передачи больше не ведутся, убрали пеленгаторы. Петровский перестал шнырять по стоянке перед полетами, даже при эвакуации полка остался в группе прикрытия и теперь не поехал в Воронеж с летным составом на переучивание.

Здесь, в Воронеже, к нему привязался капитан Серебряный. Клянется по пьянке в верности дружбы, но Пикалов знает цену таким заверениям: пока он ссужает деньгами, Серебряный и верен. У пьяниц рука длинная, а память короткая, голова горячая, а душа — лед, и положиться на них нельзя. Особенно на Серебряного — честолюбив, обидчив, задирист. Сколько уже раз Пикалов уводил его от драк и скандалов! Будь на его месте другой, можно давно было подцепить на крючок, несмотря на то что он не летчик. Вот только если его использовать для обработки Туманова… Был сбит, вернулся без экипажа… Петровский не очень-то жалует его, а Меньшиков обожает… Во всяком случае, попробовать можно…

Вчера вечером Серебряный высказал желание купить мотоцикл, просил денег взаймы. Затея стоящая, в Саках «колеса» очень помогали Пикалову, жаль, не было возможности забрать мотоцикл…

Легкий на помине Серебряный первый повстречался ему у столовой, дружески протянул руку:

— Привет, Миша. Голова не трещит?

— Есть малость. С зачетной сессией тебя.

— Ох, эти зачеты, — покрутил головой капитан. — Как я сдавать буду — не башка, а колокол. Ты хоть приди помочь по радиооборудованию.

— Приду, — пообещал Пикалов. — Кстати, я включен в состав приемной комиссии, за начальника связи полка. Так что берегись: могу казнить, могу миловать.

Они вместе позавтракали и отправились в заводской клуб, где был объявлен сбор летного состава.

У клуба уже стояла группа летчиков. Пикалов рассмотрел среди них подполковника Меньшикова, его заместителя по политической части майора Казаринова и — у Пикалова молоточками застучала кровь в висках — капитана Петровского. Что заставило оперуполномоченного приехать сюда? Шифрованная радиопередача, которую Пикалов отстучал на прошлой неделе? Не слишком ли долго собирался Петровский? Нет, не должно быть: если бы передачу засекли, контрразведчики начали бы раскручивать дело по свежему следу. И глаза Петровского на этот раз намного спокойнее, чем были в Саках, когда он искал агента. Даже чему-то улыбается, беседуя с Казариновым. Конечно же, дело не в радиопередаче! Сегодня зачеты, и все экипажи приступают к полетам. Вот когда надо держать ушки на макушке…

До построения оставалось десять минут. Пикалов потолкался среди летчиков, послушал, о чем говорят. Тема в основном была одна — о зачетах. Оказывается, многим надоело сидеть на земле, зубрить «Конструкцию самолета», «Конструкцию двигателя М88Б», инструкции и наставления, и Пикалов недоумевал, что движет ими: патриотизм, как говорят политработники, или обыкновенный фанатизм недалеких, ограниченных людей? Что бы там ни было, он, Пикалов, не рвался навстречу опасности, где можно в любую минуту отдать жизнь, какие бы высокие цели ни ставил перед собой. Выиграет тот, кто победит, а победит тот, кто выживет. И уж он-то постарается оказаться умнее других. Нет, трусом он себя не считает и то, что требует от него фатерланд, делает, находясь под постоянной угрозой с обеих сторон: русские могут разоблачить, а соотечественники — сбить, несмотря на то что каждый раз ему сообщают сигнал «Я свой». Истребители действительно после сигнала прекращают атаку, но зенитчикам, когда летишь в группе, сигнал не подашь.

Петровский увидел Пикалова и протянул ему руку. Старший лейтенант пожал твердую и тяжелую, как свинчатка, кисть.

— С приездом, товарищ капитан. Подлетнуть решили вместе с нами на новом бомбере? — пошутил Пикалов. — Держись теперь, фриц…

— Становись! — прервал его голос начальника штаба. — Смирно!

Меньшиков неторопливо прошелся вдоль строя, поглядывая на летчиков радостными улыбчивыми глазами, заговорил бодро, со смешинкой в голосе:

— Вижу, отдохнули, сил набрались. А некоторые даже жирком обрастать стали. Пора, пора крылышки расправить. И погодка нам навстречу идет, — кивнул он на яркое весеннее солнце. — Итак, завтра назначаю полеты. Но, — он многозначительно поднял вверх палец, — для тех, кто сдаст зачеты. Сейчас все идем в сборочный самолетный цех, и члены комиссии приступят к проверке ваших знаний. Первыми сдают летчики, потом штурманы, а после уже стрелки-радисты и стрелки. Ясно? Вопросов нет? Тогда — шагом марш!..

Все было как в училище: длинный застланный красной скатертью стол, на стенах схемы и плакаты, в углу разрезанный, на металлической подставке мотор с красными ребрами. Члены приемной комиссии чинно уселись за столом, разложили на краю узенькие белые билеты с отпечатанными на машинке вопросами — по конструкции самолета, мотора и по электроспецоборудованию.

Пикалов примостился с краю, рядом с инженером по электроспецоборудованию.

Он почти не слушал, как отвечали летчики — они его не интересовали, — но, когда к столу вышел лейтенант Туманов, Пикалов весь превратился в слух: вот на этого летчика можно сделать ставку. Туманов и раньше нравился ему своей сдержанностью, немногословием, скромностью. Летал он превосходно, теорию знал как таблицу умножения, однако никогда не выставлял напоказ свои способности. А в первом боевом вылете и вовсе оказался молодцом: сам хладнокровно отражал атаки и вовремя приходил на помощь товарищам. Вот и теперь он держался перед членами комиссии свободно, просто, отвечал лаконично и ясно. По всему было видно, что это умный и способный человек. Иметь такого сообщника было пределом мечтаний.

Под этим впечатлением и вышел Пикалов на перерыв, когда летчики закончили сдачу зачетов. Но чем умнее человек, понимал Пикалов, тем труднее поймать его в свои сети, можно самому попасться. Надо действовать очень тонко и осторожно. И у него снова мелькнула мысль использовать для этой цели Серебряного.

Знания конструкции самолета и мотора у штурманов были ниже, и отвечали они далеко не так твердо, как летчики, а когда к столу вышел капитан Серебряный и уткнулся в схему работы магнето долгим блуждающим взглядом, по лицам членов комиссии побежали улыбки. Наконец Серебряного осенило, и, взяв указку, он бойко заговорил:

— Магнето служит для выработки электрического тока, который поступает по проводам к свечам, образует искру и воспламеняет топливную смесь в цилиндрах мотора. Магнето состоит из якоря, магнитов, двух катушек с обмотками, подшипников, проводов. — Серебряный замолчал и снова забегал глазами по плакату: надо было переходить к работе магнето, как стоял вопрос в билете, показать путь тока, а штурман этого явно не знал. Но вот он увидел нарисованную на плакате стрелку и оживился: — Магнитные силовые линии, образованные при вращении якоря, пересекают первичную обмотку и возбуждают в ней ток самоиндукции. Ток, двигаясь по первичной обмотке, образует вокруг нее также магнитное поле, силовые линии которого начинают пересекать вторичную обмотку. Образованный ток во вторичной обмотке пойдет по этому направлению, — капитан повел указкой. Но вот стрелка окончила свое движение, и указка остановилась. Немного подумав, капитан продолжил: — Если ток пойдет сюда… — он оторвал взгляд от схемы и посмотрел в сторону сидящих сослуживцев. Те покачали головой отрицательно, и Серебряный твердо заключил: — то это будет неправильно.

В классе и за председательским столом засмеялись. Когда смех стих, инженер полка попросил продолжить.

— Если же ток пойдет сюда, — указка двинулась в другом направлении, и снова — взгляд на товарищей, — это тоже будет неправильно.

Новый взрыв хохота заглушил доносившийся из цеха шум станков. Смеялись все, и Пикалов, видя, что Серебряный обиженно смотрит на него, ничего не мог с собой поделать, закатывался до слез.

Капитан немного выждал и сказал с раздражением:

— Чего ж тут смешного? Ведь это я для ясности. Ток пойдет вот сюда.

И хотя на этот раз он показал правильно, смех грохнул с прежней силой…

— Придете сдавать через пять дней, — строго заключил инженер полка.

Серебряный дождался конца зачетов и обрушил свой гнев на Пикалова:

— А ты чего зубы скалил? Тоже мне, друг…

— Не вали с больной головы на здоровую, — огрызнулся Пикалов. — Поменьше надо было вечерами шляться. А может, ты специально?.. — осенила его мысль.

Серебряный даже остановился, сжал кулаки и скрипнул зубами:

— Что ты сказал? А ну повтори!

Он и впрямь готов был полезть в драку. Но в планы Пикалова это не входило. Достаточно и того, что удалось довести его до кипения. Отец поучал: «Умей влиять на настроение людей и умей извлекать из этого настроения выгоду». Когда честолюбие Серебряного страдает, в гневе он действительно готов на безрассудство. Надо гнев этот направить на других…

— Ты горло на меня не дери! — оборвал его Пикалов. — Я повторил то, что слышал.

— От кого?! — схватил его за руку Серебряный.

— От бабки Маланьи… То ты ориентировку теряешь, то на зачетах шуточки дурацкие шутишь. Не смешно.

— А чего же ты ржал?

— Почему ж не посмеяться, если друг так хочет? — Мысль о том, что Серебряный дурачка строил, чтобы посмешить товарищей, только теперь пришла ему в голову. — Ты думаешь, я не догадался? И члены комиссии, по-моему, поняли…

— Ни черта вы не поняли! — горестно воскликнул Серебряный. — Пять суток… дудки! Завтра же я буду летать! — Капитан повернулся и стал отыскивать взглядом кого-то из командиров, все еще стоявших около цеха.

— Хочешь сегодня пересдавать? — догадался Пикалов. — Не выйдет. Инженер полка слов на ветер не бросает.

— Ты плохо знаешь Серебряного! — упрямо и хвастливо заявил капитан и зашагал обратно. Пикалов не стал его удерживать. А вечером выяснил — решение инженера полка осталось в силе; между капитаном Серебряным и лейтенантом Тумановым произошла размолвка, и Пикалов не знал еще, к лучшему это или к худшему. Во всяком случае, неожиданностью для него это не было. Неожиданным оказалось другое. После ужина командир полка построил весь летный состав и сказал с огорчением:

— Товарищи! У нас произошел безобразный случай. Какой-то разгильдяй во время сдачи зачетов додумался вырвать из секретной инструкции по эксплуатации самолета схему бензо— и маслопитания. Ясно, что этот бездельник не занимался как следует, а решил воспользоваться шпаргалкой. Схема, повторяю, секретная, и потому во избежание скандала прошу, кто это сделал, сегодня же сдать схему в секретную часть. В противном случае я вынужден буду обратиться в соответствующие органы. Время военное, и вы отлично понимаете, чем все это может закончиться. И для меня, и для того, кто это сделал. Убежден, что сделано это по недомыслию, а не по злому умыслу. Потому еще раз прошу: сдайте схему….

Пикалов невольно посмотрел на Серебряного. Капитан стоял за Тумановым, низко опустив голову.

Когда Меньшиков распустил строй и все поспешили по своим делам — одни на квартиры, другие на свидания, — Пикалов догнал медленно бредущего Серебряного и взял его по-дружески под руку.

— Чем опечален потомок великого князя? Неужто повергло его в уныние то, что ему дарованы еще пять свободных дней без страха и риска?

— Катись ты со своими шуточками! — огрызнулся капитан.

— Не нравится? — усмехнулся Пикалов. — А я вчера терпел твои шуточки, не злился.

Лицо Серебряного искривилось, как от зубной боли, и Пикалов решил сменить тему, чтобы не доводить его до белого каления. Ему нужна была откровенность Серебряного, а не злость, и он сказал сочувственно:

— Плюнь на все. Пять дней — не срок. Идем лучше по сто грамм.

— Не могу, — впервые за все время их дружбы отказался капитан. — Мне надо в одно место…

Пикалов был почти уверен куда. Предложил:

— Возьми меня с собой, пригожусь.

— Обойдусь как-нибудь без помощников, — неожиданно снова разозлился Серебряный.

— Вольному воля. — Пикалов не понял, что взвинтило штурмана, и решил действовать нахрапом: — Установить, кто вырвал схему из секретной инструкции, особого труда не потребуется: все, кто брал ее в секретной библиотеке, записаны.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего, — пожал плечами Пикалов. — Просто размышляю вслух. Появляться тому дураку в секретной библиотеке вряд ли стоит.

— За честное признание меньше наказание, — возразил Серебряный.

— Так думал Иванушка-дурачок, направляясь к царю с повинною, — вставил Пикалов. — Лучше сделать так: запечатать схему в конверт, опустить в заводской почтовый ящик и позвонить секретчику. Ни ему, ни Меньшикову не выгодно раскручивать это дело, тем более ясно, что сделано это по недомыслию. А уж если виновный сам заявится, рано или поздно ему это аукнется.

— Спасибо, — Серебряный пожал крепко руку Пикалова. — Ты настоящий друг, Миша…

14

3/V 1942 г. …Перелет из г. Воронежа на аэродром Михайловка…

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

Нет, не зря говорят, что самое дорогое, самое прекрасное у человека — жизнь. Потому что с нею связаны все наши радости, наше счастье, все наши надежды. Александр чувствовал себя так, словно весь мир лежал у его ног, словно он маг и волшебник и любое желание, стоит ему только захотеть, будет исполнено. Он — снова летчик, и пусть побаливает немного спина — Александр снова в небе, ведет новый дальний бомбардировщик Ил-4 с могучим мотором М88Б в 1100 лошадиных сил против 750 ДБ-3, на котором они летали ранее. Все радовало его — и майское ослепительное солнце, и чистое синее небо, и изумрудная зелень полей и деревьев, и безукоризненный, прямо-таки величественный строй бомбардировщиков, летевших поэскадрильно плотным правым пеленгом. Полк в полном боевом составе по новому штатному расписанию — 31 экипаж вместо 70 — возвращался на свой аэродром. 31 бомбардировщик — все остроносые, ощетинившиеся пулеметами, поблескивающие свежей краской, внушительные, грозные. Некоторым экипажам уже довелось совершить на них с Воронежского аэродрома по нескольку боевых вылетов. Летчики и штурманы остались довольны самолетом.

Александр на боевые задания еще не летал, но из рассказов товарищей сделал вывод: в настоящих воздушных схватках с истребителями Ил-4 еще не побывали и судить об их непогрешимости рано. А о том, что надвигаются грозные события, свидетельствовали военные сводки, донесения воздушных разведчиков. Немцы сосредоточивают на южном крыле фронта огромное количество войск, техники; все бывшие наши аэродромы запружены истребителями и бомбардировщиками.

Приближалось жаркое время, жестокие бои. Но Александра они сейчас не волновали — он летел туда, где его ждала любимая, и он уже мысленно произносил ей ласковые слова, обнимал, гладил нежную кожу лица, целовал прохладные милые губы.

Она писала ему не очень длинные, но полные любви, душевной теплоты письма, просила беречь себя, не рисковать безрассудно. Милая, дорогая Иришка! Если б она знала, как он истосковался по ней. Не было, наверное, часа, минуты, чтобы он не вспоминал, не думал о ней. Вот ведь как странно устроена жизнь: Ирина — чужой человек, чужая жена, а стала ему ближе, роднее сестры. Риту он, разумеется, любил, жалел, но она как-то отошла на второй план.

Командир полка предупредил, что как только экипажи произведут посадку на своем аэродроме, сразу приступят к подготовке к ночному боевому вылету: боевое задание уже получено. Но до ночи останется время, и Александр был уверен, что выкроит если не час, то хотя бы несколько минут, чтобы повидаться с Ириной. Может, она и сама, прослышав о возвращении полка, придет на аэродром встречать его.

Мечты, мечты! Он и предположить не мог, какое огорчение ожидает его… Встречать на аэродром их действительно пришли не только наземные авиаспециалисты, командиры и бойцы базы обслуживания, но и повара, и официантки, врачи и медсестры, жители из соседних станиц. Едва первая десятка прошла над аэродромом, как туда повалили люди. Они остановились на краю летного поля, недалеко от стартового командного пункта, и приветствовали приземлявшиеся экипажи помахиванием пилоток, букетами цветов.

Александр летел во второй десятке, когда встречающие уже сосредоточились на краю летного поля. И хотя бомбардировщик пронесся над ними в сотне метров, различить в толпе Ирину и Риту он не мог.

Самолеты встречали механики и разводили их по вырытым за это время капонирам.

Как только приземлился последний самолет, поступила команда строиться. Меньшиков объявил дальнейший распорядок дня: до 12 часов — подготовка самолетов к боевому вылету, в 12.30 — обед, после — отдых. В 18.00 — ужин. Построение на аэродроме — в 19.00. Разведчиком погоды летит экипаж капитана Зароконяна, осветителем цели — экипаж капитана Арканова. Цель и маршрут полета будут объявлены дополнительно.

Александр взглянул на часы — без десяти десять. Превосходно! Времени, как говорится, навалом, он успеет навестить Ирину.

У бомбардировщика его поджидал дежурный по аэродрому, тихонько шепнул:

— Там тебя ждут.

Дав команду осмотреть самолет, дозаправить бензином и маслом, Александр заспешил на край аэродрома, где все еще толпились люди — к самолетам бойцы из оцепления посторонних не пускали.

Он издали увидел, как навстречу ему пошла девушка в гимнастерке, юбочке и пилотке. Но это была не Ирина, что огорчило его.

Рита бросилась ему на шею и сквозь слезы спросила:

— Как твоя спина? И вообще как ты себя чувствуешь? Я все время так переживала… — Заметила, что он не слушает ее, шарит по толпе взглядом, сказала ревниво: — Не ищи. Ее вчера вызвали в Ростов. Она забегала ко мне, передала тебе привет и уехала.

У него надсадно заныло сердце, и безысходная тоска сдавила грудь.

— Не говорила, кто и зачем ее вызвал?

Рита покачала головой.

А он-то спешил! Опоздал всего на день… Зачем ее вызвали? Разыскал Гандыбин или по служебным делам?

— Ты не расстраивайся, — стала успокаивать Рита. — Она обещала вернуться. Сказала, что любит тебя и разыщет, где бы ты ни был.

— А другие девушки?

— Все на месте. Только ее вызвали и еще одну, какую-то Таю.

Тяжесть отлегла от сердца — похоже, не муж…

15

10/V 1942 г. Боевой вылет в район Симферополя с бомбометанием по аэродрому Саки…

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

Громадное красное солнце, похожее на раскаленный шар, лежало на вершине могучего плоского облака, поднимающегося из-за горизонта, и было видно, как это облако накаляется и прогибается под тяжестью шара. Все вокруг принимало красноватый оттенок — и крыши виднеющейся вдали станицы, и деревца на краю аэродрома, и даже закамуфлированные бомбардировщики.

Александр смотрел на закат, на багровые облака, и на душе отчего-то становилось неспокойно, тоскливо. Серебряный подошел к нему, сказал, как всегда, с усмешечкой:

— Солнце красно вечером — нам бояться нечего. Если красно поутру, вот тогда не по нутру.

— Похоже, врет твоя поговорка, — возразил Александр. — Есть чего бояться: видишь, какая наковальня поднимается? Быть грозе.

— Гроза не фронтальная, обойдем.

Словно в подтверждение слов штурмана, заработали моторы на одном самолете, на другом, и вскоре весь аэродром огласился могучим рокотом. Спустя немного бомбардировщики один за другим порулили на старт.

Александр провожал экипажи с какой-то печалью в сердце — может, оттого, что не летел с ними, может, после длительного перерыва обострилось чувство опасности, и, когда последний бомбардировщик скрылся в огненном мареве, пошел в капонир, к своему самолету, чтобы заняться каким-нибудь делом и отогнать невеселые мысли. Серебряный засеменил следом.

— А нам, значит, комполка какой-нибудь сюрпризец приготовил? — высказал он предположение.

Александр не ответил. Он и сам догадывался, почему их экипажу приказали задержаться со взлетом: Меньшиков его жалеет и опекает, а Петровский не очень-то доверяет. Вот потому и сидят они на земле, когда другие идут в плотном строю к цели…

Он забрался в кабину, посидел, подвигал педали, ручку управления, глядя, как из стороны в сторону отклоняется руль поворота, элероны, поставил стрелку высотомера на нуль. Несмотря на то что солнце почти совсем утонуло в облаке, дюраль еще не остыл и в кабине было душно, пахло ацетоном, краской. Александр спустился на землю, где его поджидал Серебряный.

— Ты, пожалуй, прав, командир, — кивнул капитан на облако, — быть грозе. Чувствуешь, как запахи обострились? И духота не спадает.

Они вышли из капонира и увидели отъехавшую от КП эмку. Командирская машина направилась прямо к ним.

— Становись! — скомандовал Александр экипажу.

Эмка затормозила метрах в пятидесяти. Меньшиков выскочил на ходу и, выслушав рапорт, спросил у Серебряного:

— Сколько бомб взяли?

— Как и велено: десять ФАВ-100 и две ФАБ-250, — ответил капитан.

— «Двестипятидесятки» снимите, — приказал подполковник и потянул ремешок свисающего почти до земли планшета Серебряного. Штурман уловил намерение командира, подхватил планшет и раскрыл его так, чтобы был виден весь маршрут полета на карте. — Полетите по другому маршруту. Вот сюда, — указал Меньшиков точку на карте. — Да, почти на свой бывший аэродром. Плато Орта-Сырт. Выход на цель ровно в час тридцать. Обозначение цели: пять костров с востока на запад и два по бокам — наше посадочное «Т». Плюс ко всему — две красные ракеты. Только после этого дадите команду прыгать. — Меньшиков обернулся, и Александр увидел у эмки девушку в голубеньком, в горошек платьице, достающую из кабины рюкзак и ватник. Когда девушка подняла голову, Александр онемел от удивления: Ирина! Меньшиков глянул в широко открытые глаза летчика, утвердительно кивнул: — Да, ваша бывшая ученица, теперь пассажирка. Доставить ее к месту в целости и сохранности. Выбросите ее и повернете на наш бывший аэродром. Надо бы побольше зажигательных взять, да ладно, теперь менять поздно. Самолетные стоянки так же, как у нас, расположены, заходите с юго-востока на северо-запад. Отбомбитесь — и домой. — Меньшиков пожал каждому члену экипажа руку и направился к девушке. Что-то сказал ей веселое, кивнул Туманову: принимай! Сел в эмку и уехал. Александр все еще с недоумением смотрел на Ирину, не зная что предпринять, как себя вести. Настолько все было неожиданным — ее появление, платьице в горошек, рюкзак, ватник…

Ирина как-то озорно глянула на него, на строй и наклонилась над рюкзаком.

— Сурдоленко, помоги, — пришел наконец в себя Александр и шагнул вслед за сержантом, который находился уже около девушки и поднимал ее рюкзак. — В свою кабину. И девушке подготовьте место. — Повернулся к Серебряному: — Снимайте лишние бомбы. — Взял Ирину за локоть и повел от самолета. Когда члены экипажа скрылись за капониром, притянул ее к себе, поцеловал: — Здравствуй!

Она прильнула к нему, обхватила за плечи.

— А все-таки мы с тобой счастливые, — сказала радостно, возбужденно. — Я хотела только увидеть тебя перед дальней и долгой командировкой, а оказалось, ты даже выбрасывать меня будешь…

Он не находил слов, лишь теребил ее густые черные волосы, заплетенные в косы и закрученные в тугой узел на затылке.

Их разговор прервал упавший с высоты гул самолета — нудный, с прерывистым завыванием. Запоздало заукала сирена, и все, кто был у самолета — штурман, стрелки, авиаспециалисты, — рванулись к бомбоубежищу. Александр тоже хотел бежать, схватил Ирину за руку и смутился: она насмешливо поглядывала то на убегавших, то на него.

— Что это? — спросила с наивной невинностью.

— Видишь ли… — неуверенно попытался Александр оправдать товарищей, — никто не боится так бомбежек, как авиаторы; может, потому, что сами бомбят. Кстати, нам тоже не мешало бы воспользоваться бомбоубежищем. Чем черт не шутит…

— Так это же «Фокке-Вульф», разведчик, — упрекнула Ирина. — Разве ты по гулу не узнал?

Александр поразился ее слуху: в небе и в самом деле завывала «рама», но отличить ее от других самолетов даже он, летчик, сразу не смог… Разведчик, конечно же, бомбить не станет. Прилетел, видимо, чтобы сфотографировать аэродром. Вовремя угодил — почти все самолеты находились в небе.

Зенитки открыли огонь. «Фокке-Вульф» покружил немного и удалился восвояси.

Из бомбоубежища показались Серебряный со стрелками и авиаспециалистами.

— Что, командир, решил проверить выдержку нашего нового члена экипажа? — сострил Серебряный.

— Нет, Ваня, это она проверила нашу. И, скажу тебе по секрету, некоторые очень некрасиво выглядели, особенно симпатичный капитан.

— Так я не от ганса, за папиросами в каптерку бегал. — Серебряный для убедительности достал портсигар.

— Ты же не куришь, — разоблачил его Александр.

— Чего ради дружбы не сделаешь, — остановился около них Серебряный и протянул девушке портсигар. — Закурите на счастье.

Ирина и Александр взяли папиросы. Серебряный щелкнул зажигалкой, дал им прикурить.

— Чтобы дома не журились. — Затянулся и закашлялся. — Не зря говорят: капля никотина лошадь убивает. — Раздавил носком сапога окурок, влюбленными глазами посмотрел на Ирину. — Оставайтесь в нашем экипаже насовсем. Такого штурмана из вас сделаю!

— Боюсь, Ваня, ты в первом же полете с ней потеряешь ориентировку. Да и кабина у тебя тесная.

— А ты не бойся, командир, с Ваней Серебряным она никогда ничего не потеряет.

— Уговорили. — Ирина выпустила изо рта дым, как заправская курильщица. — Так и быть, после войны займусь штурманским делом. А сейчас разрешите, товарищ капитан, кое-какую консультацию получить у командира. Конфиденциально.

— Пардон, пардон. — Ваня лихо козырнул и заспешил за стрелками.

16

…К лету 1942 г. сильно осложнилось положение советских войск в Крыму — в районе Севастополя и особенно на Керченском полуострове…

(Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945)

Чернильная темнота окутывала самолет. Частые вспышки молний били по глазам, ослепляя и оглушая. Не видно ни стрелок приборов, ни лампочек подсветки, не слышно гула моторов, лишь чувствуется, как бомбардировщик то проваливается вниз, то взмывает ввысь. Трещат и стонут нервюры, звенят от напряжения стрингера; кажется, самолет вот-вот развалится. С консолей крыльев срываются голубые огненные язычки электрических разрядов, а там, где крутятся винты, светятся неоновые круги. Непонятно, каким чудом держится самолет в этом адовом небе, бушующем грозовыми смерчами, и как ему, молодому летчику, удается вести его в кромешной тьме, когда из поля зрения то и дело исчезают авиагоризонт, указатель скорости, вариометр.

А молнии сверкают все чаще, все оглушительнее гремят раскаты грома.

— Штурман, стрелки, как вы там? — поинтересовался Александр по СПУ сквозь неимоверный треск электрических разрядов.

— Нам-то что, — отозвался Серебряный, — сидим, бога вспоминаем. А тебе как — ни одной стрелки не видно? Может, вернемся? Облака плотнеют, и если врежемся в саму грозу…

— Ты же говорил, бояться нечего, обойдем.

— И на старуху бывает проруха…

Вернуться… Заманчивая идея. Весь день они провели бы вместе… Столько ждал он этой встречи! И доведется ли увидеться еще! По слухам, фашисты свирепствуют в Крыму, большие силы бросили против партизан. А леса и горы там не ахти какие… Трудно придется Иринке. Жалость к ней, одиночество, которое он испытывал, пока не нашел ее, снова хлынули в душу, и он едва сдержался, чтобы не позвать ее по СПУ, не высказать своих чувств.

Перед самым носом бомбардировщика сверкнула молния, ударила сверху вниз, чуть наискосок, и в кабине остро запахло озоном.

— Товарищ командир, экипажи, что пошли на бомбежку, запрашивают запасную цель, — доложил Сурдоленко. — Не могут пробиться: гроза.

— А Меньшиков наказывал нам доставить ее в целости и сохранности, — напомнил Серебряный. — Мы не имеем права рисковать.

Александр, чтобы не выдать разрывающую душу тоску, хотел ответить шуткой, а получилось зло:

— Заботливый, погляжу. Рассчитываешь провести занятия, как ориентироваться по звездам?

Серебряный то ли не уловил злости, то ли не обратил на это внимания, хохотнул:

— А что, я такой.

Бомбардировщик швыряло, как утлое суденышко в штормовом море. Александр еле удерживал штурвал, то и дело выхватывал машину из падения, из кренов. Да, разумнее было вернуться. Он нажал кнопку СПУ.

— Сурдоленко, свяжи-ка меня с пассажиркой.

Он представил, как стрелок-радист снимает со своей головы шлемофон, надевает на Ирину, как пристегивает, касаясь руками ее шеи, ларингофоны, и в груди шевельнулась ревность. Ему захотелось самому погладить ее нежную шею, щеки.

— Товарищ командир, слушаю вас, — отозвалась Ирина официально, будто чужая, и все равно он уловил в ее голосе милые, родные оттенки, которые наполнили его сердце нежностью, любовью.

— Как себя чувствуете? — Он вынужден был говорить с ней на «вы», чтобы в случае каких-либо осложнений не бросить на нее и тени своей тяжелой судьбы — ведь, кроме Серебряного, никто в полку не знает, что они больше чем знакомые…

— Терпимо. Ваши ребята леденцами угостили — помогает.

— Вернуться придется. Видите, какая гроза?

— Очень даже красивая. Мне ни разу не приходилось видеть такое.

— Из этой красоты можно сразу в преисподнюю попасть.

— Догадываюсь. И все же возвращаться никак нельзя: меня ждут именно сегодня. Представляете себе, что значит переносить встречу в тылу врага?

Он представлял. И хотел сделать все от него зависящее и не зависящее, чтобы она осталась жива.

— Не лезть же в пекло! — вмешался Серебряный.

— Все, Ваня, дебаты окончены, — категорично пресек он разговор. — Летим к цели. Кстати, впереди вон «окно» уже просматривается.

Никакого «окна» он, разумеется, не видел; стрелки еще могут поверить ему, а штурмана, несмотря на всю его наивность, не проведешь. Да и в носу он сидит, все видит. Но Ваня промолчал. А минуту спустя сам поддержал командира:

— До цели осталось всего двадцать минут лету. Теперь, само собой, дотопаем.

Болтанка стала утихать, а вскоре вверху показалась одна звезда, другая, и вот уже по курсу действительно обозначилось «окно», в которое и вошел бомбардировщик, все еще вздрагивая изредка, словно от воспоминания о пережитом или от озноба.

— Доверни на десять влево, — попросил Серебряный. Он успел сориентироваться по звездам и уточнить курс. — Так держать. И можно потихоньку снижаться, а то заморозим нашего пассажира.

Александр сбавил обороты моторам, и гул заметно ослабел. Внизу то слева, то справа вспыхивали трассирующие пули, и, хотя до самолета они не долетали, у Александра снова душа наполнилась тревогой: что и кто ожидает Ирину внизу?..

— Командир, костры по курсу, — доложил штурман. — Переводи на горизонтальный.

Александр машинально взглянул на высотомер: да, хватит снижаться. Тысяча двести, высота, определенная для прыжка.

— Спасибо, товарищ лейтенант, за благополучную доставку, — прозвучал в наушниках голос Ирины. — Прилетайте в гости. Буду ждать. Не забудьте мои позывные.

— Не забуду… — Предательские спазмы сдавили ему горло.

— Горит красная ракета. Вторая. И костер выложен согласно условиям, — сообщил Серебряный.

— Вижу. Рассчитай поточнее.

— Как в аптеке, командир. Приготовились!.. Пошел!

Бомбардировщик даже чуть вздрогнул. Или это показалось Александру, а вздрогнул он сам? Он накренил машину, посмотрел вниз, но, кроме непроглядной черноты, ничего не увидел.

— Разворот вправо. Курс двести девяносто.

— Подожди, Ваня, надо убедиться…

— Ну-ну. Сделай кружок.

Лишь когда в небо взметнулись красная, а за ней зеленая ракеты, Александр вздохнул с облегчением и стал разворачиваться на заданный курс. Костры еще минут пять светились внизу, но вот исчезли — то ли их погасили, то ли затмило расстояние.

— Подержи, командир, я ветерок уточню, — попросил Серебряный.

Не успел он закончить промер, как впереди вспыхнули три луча прожектора и, расходясь и скрещиваясь, стали шарить по небу. Бомбардировщик шел им навстречу.

— Так держать, командир. Открываю бомболюки!

Самолет чуть клюнул носом: открытые створки бомболюков создали внизу дополнительное сопротивление.

На земле замелькали вспышки: зенитки открыли огонь. Но их было немного — сюда наши самолеты залетали редко.

Штурман сбросил CAБ, и аэродром осветился неярким, но вполне достаточным светом, чтобы рассмотреть на стоянках «юнкерсы», «хейнкели», «мессершмитты».

— Крути, командир, восьмерку.

Это означало, что нужно отвернуть вправо, затем влево и встать на обратный курс, чтобы штурман все хорошо рассмотрел и выбрал объект бомбометания.

Бомбардировщик послушно лег на правое крыло, на левое, и снова голос штурмана прозвенел в наушниках: — Так держать! На боевом!

Снаряды рвались совсем близко и ослепляли почти как молнии. Серебряный словно не замечал их, рассуждал вслух:

— Так… Отлично идем. Хорошо. — И вдруг заорал благим матом: — Стой! Стой, говорю, хрен моржовый!

— Как это «стой»? — опешил Александр.

— Да КП пропустил, кнопку забыл нажать! — чертыхнулся штурман.

— Лучше бы ты забыл штаны расстегнуть, когда на унитаз садился.

— Прости, зевнул, — оправдывался Ваня. — Надо еще раз зайти.

— Понятно, надо, — смягчился Александр. Руганью делу не поможешь, и лишняя взбучка лишь взвинтит штурмана. Да и понять его можно — такой перерыв в полетах…

— Как же я так? — сокрушался Серебряный. — Вел, вел…

— И увел, — весело вставил Александр, чтобы окончательно успокоить штурмана. — Придется наказать тебя, лишить фронтовых.

— Согласен, командир. Фронтовые сегодня не заработал. Из-за моего зевка снова в пекло лезть надо.

— Ну, это еще не пекло. Не зевни второй раз.

— Навек запомню. Так держать! Сброс!

Бомбардировщик облегченно взмыл, а внизу один за другим полыхнули разрывы. Загорелись стоявший невдалеке от КП самолет и бензозаправщик, освещая небольшой, с шахматными квадратиками на стенах домик

— Промазал! — чертыхнулся Ваня. — И бомбы все сыпанул.

— Хорошо, хоть в самолеты попал, — подбодрил штурмана Александр. — Оставим КП на другой раз.

— Курс шестьдесят. Набирай высоту.

— Высоко не полезем, попытаемся обмануть грозу низом. Рассчитай курс, пока облака не закрыли звезды.

Звезды действительно вскоре стали меркнуть, а через несколько минут исчезли совсем, но Серебряный уже сделал свое дело, и бомбардировщик прямым курсом шел к своему аэродрому. Снова начиналась болтанка, усиливающаяся с каждой минутой.

Сверкнула молния, какая-то замедленная, зигзагообразная. Высветила узкую полоску между космами облаков и бескрайней степью.

— Да, командир, «потолочек» у нас над головой. За высотой глаз да глаз нужен, — предостерег Серебряный.

— Зато никакой «мессер» не увяжется.

Минут двадцать они летели в кромешной тьме, ничего, кроме приборов, не видя. Молнии вспыхивали все реже и наконец остались позади. Облака оборвались, обнажив на востоке едва заметную серую полоску, — наступал рассвет.

Бомбардировщик неощутимо плыл в спокойном предутреннем воздухе, и Александр, откинувшись на спинку сиденья, думал об Ирине, о своей изменчивой судьбе: столько пережито радостей и горя, столько испытано невзгод, лишений! Судьба будто смеется над ним. Поманит к счастью, а едва он прикоснется к нему — все рушит.

— Аэродром по курсу! — торжественно возвестил Серебряный.

— Будем садиться с ходу.

Александр направил нос самолета в начало взлетно-посадочной полосы, выпустил шасси и закрылки.

— Возьмите немного правее, — предупредили его с КП. — Ночью аэродром бомбили, не попадите в воронку.

Значит, «Фокке-Вульф» кружил недаром. Только кого застали фрицы?

Лучше бы руководитель полетов не подсказывал под руку.

Александр увидел воронку, когда бомбардировщик уже бежал по траве. Она была не очень-то большая, но перепрыгнуть ее скорости не хватило бы. Александр резко толкнул правую педаль и нажал на тормоз. Самолет метнулся вправо, заскрипела резина. И все-таки скорость была еще великовата: бомбардировщик пополз юзом, стойки шасси не выдержали, хрустнули. Винты рубанули по земле, поднимая клубы пыли.

17

28/V 1942 г. …Боевой вылет с бомбометанием по аэродрому Полтава…

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

Весь май гремели грозы, особенно в конце месяца. Рано утром в чистом голубом небе на западе, у самого горизонта, появлялись белесоватые барашки, незримо округляющиеся, плотнеющие и поднимающиеся в зенит. К обеду барашки вырастали в мощные кучевые облака с крутыми шаровидными боками и темными лилово-сизыми основаниями. Едва завершалось внешнее оформление, как облака начинали стремительно набухать, раздуваться и темнеть. К вечеру разражались грозы, бушующие почти всю ночь. Но, несмотря на непогоду, бомбардировщики уходили на задания.

Отношение к Петровскому в особом отделе заметно потеплело, и работать ему стало спокойнее, легче, в полку вот уже полгода нет никаких ЧП. Все будто бы тихо, благополучно. Но именно — будто бы. До сих пор не обнаружены выброшенные с «хейнкеля» агенты, затаился прочно и вражеский радист — месяцами не выходит на связь со своими «хозяевами». Передал из Воронежа, что встреча со связниками не состоялась, и — ни звука. Возможно, имеет какие-то другие каналы связи. Как бы там ни было, разведчик опытный, знает себе цену и на риск не идет. Кто он и где? В полку, в батальоне обслуживания или еще где-то? Предпринятые Петровским меры результатов пока не дали. Большую надежду он возлагал на выброшенных с самолета, но они словно сквозь землю провалились. И все равно надо ждать. Рано или поздно они должны объявиться. Подаст в конце концов голос и радист, тем более что события на фронте развиваются непредвиденно, потребуют новой своевременной информации о войсках: успешно начавшаяся в районе Харькова операция закончилась поражением наших войск, фашисты перешли в наступление в районе Воронежа, Донбасса, в Крыму. Боевая нагрузка на полк Меньшикова возросла в несколько раз. Бомбардировщики из-за коротких ночей и активных действий немцев вынуждены летать на бомбежку переправ, скоплений войск и днем. Разведчик в таких обстоятельствах не может молчать. Надо ждать. Надо слушать и смотреть в оба…

Кое-что удалось Петровскому выяснить и об анонимном письме на Меньшикова: печаталось оно на машинке продовольственного отдела БАО. К сожалению, пользовались этой машинкой все кому не лень. И все же некоторых, представлявших особый интерес, Петровский выявил. Одним из них был старший лейтенант Пикалов…

Часть четвертая

1

5/VII 1942 г. …Боевой вылет с бомбометанием по переправе через Дон в районе Воронежа.

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

Солнце опустилось к самому горизонту, а жара не спадала. Горячий воздух неподвижно висел над аэродромом, перехватывал дыхание. Даже птицы куда-то попрятались, смолкли цикады, кузнечики; а люди стояли у капониров, напряженно всматриваясь в горизонт на западе, откуда должна была появиться семерка бомбардировщиков. Прошло уже полчаса, как ей следовало вернуться, и, хотя по расчету горючее в баках еще имелось, Александр видел, как нарастает на лицах однополчан тревога. Да и сам он понимал: задержка не случайная. Оттуда, с Дона, где фашисты навели переправу, которую полк получил задачу уничтожить, не вернулся уже не один самолет. И Александр недоумевал: всего три дня назад наши Ил-4 успешно отражали атаки истребителей, семерка капитана Арканова, встретившись с семью Ме-109, в течение пяти минут расправилась с ними, не потеряв ни одного своего; только экипаж капитана Зароконяна сбил двух «мессершмиттов». А вот теперь… Вчера не вернулся экипаж капитана Кучинского, сегодня утром — лейтенанта Алешина. И два бомбардировщика чудом дотянули до своего аэродрома — с пробитыми бензобаками, крыльями, рулями управления. Теперь задерживалась вся семерка — опытнейшие экипажи третьей эскадрильи, воевавшие с первых дней войны.

— Летят! — раздался чей-то радостный возглас.

Александр обвел небосвод взглядом, но ничего не увидел, хотя гул самолетов откуда-то действительно доносился.

Тройка бомбардировщиков появилась не с запада, а с севера; выскочила из-за колхозных садов и сразу пошла на посадку. Спустя минут пять приземлились еще два бомбардировщика. От капониров, разбросанных по аэродрому, со всех сторон к прилетевшим кинулись летчики, штурманы, стрелки-радисты, техники… Обступили друзей плотным кольцом и молча смотрели на них, не задавая вопроса, мучившего каждого. Лишь когда сквозь толпу стал пробиваться подполковник Меньшиков, ему навстречу шагнул капитан Арканов.

— Товарищ подполковник, боевая задача по уничтожению переправы выполнена, — доложил он глухо и безрадостно; поперхнулся, сглотнул тугой комок и продолжил: — Экипаж лейтенанта Вдовенко погиб. Погиб геройски: над целью самолет был подбит и загорелся. Летчик направил его в переправу.

— И никто не выпрыгнул? — спросил кто-то сзади.

— Мы не видели, — ответил за весь экипаж Арканов.

— Я как раз был на внешней связи и слышал, как Вдовенко передал: «Идем на таран переправы!» — дополнил рассказ капитан Зароконян.

— А Колесников? — спросил Меньшиков у Арканова о втором не вернувшемся экипаже.

— Сел на вынужденную. Подбили. Недотянул километров пятьдесят…

Вечером за ужином выпили фронтовые сто граммов в память о геройски погибших. Меньшиков распорядился:

— Всем на отдых. Подъем в три ноль-ноль… Туманов, вы тоже летите. На моем самолете.

Утро принесло нерадостное известие: фашистам удалось в районе Воронежа захватить небольшой плацдарм на левом берегу Дона. Крупные их силы сосредоточены между Доном и Северским Донцом. Полк получил боевую задачу нанести бомбовый удар по железнодорожному узлу Белгород, где разведка обнаружила большое скопление эшелонов с боевой техникой и живой силой.

Экипаж Туманова сидел в самолете, одетый во все меховое, — полет предстоял на большой высоте, — и Серебряный честил почем зря снабженцев, на складе у которых ничего не нашлось для него по росту: комбинезон болтался на нем как на вешалке; унты, несмотря на то что он намотал на ноги поверх портянок по полотенцу, елозили по голеням и никак не хотели держаться. Пока шли с построения к самолету, Ваня трижды садился переобуваться. Александр посоветовал ему пристегнуть унты к поясу — для этого имелись специальные лямки, — штурман послушался, и идти ему действительно стало легче, но теперь, сидя в кабине, он снова чертыхался: мешали лямки.

— Теперь ты можешь их отстегнуть, — подсказал Александр.

— А если прыгать придется? Унты слетят в два счета…

— Сорок пятый, на связь! — прервал их пикировку голос командира полка.

— Сорок пятый слушает, — отозвался Александр.

— Готовы к выполнению задания?

— Так точно.

— Вам изменение. Пойдете под Воронеж на разведку переправы. Сфотографируете ее и, если она восстановлена, сбросите бомбы.

— Один?

— Почему один? С экипажем, — пошутил Меньшиков.

— Понял.

Хотя понять было трудно: на такую цель — одному экипажу. Но другого выхода, видно, нет…

Александр спустился на землю, чтобы дать команду технику установить фотоаппарат; вылез из кабины и Серебряный. Расстегнул комбинезон, вытер вспотевшее лицо, шею.

— Значит, на высоту не полезем?

— Как слышал. Пойдем тысячи на две, фотографировать. Сам определи, с какой высоты.

— Отлично. — Серебряный сбросил комбинезон, отдал механику. — Отнеси в каптерку. — С сожалением посмотрел на свои лохматые собачьи унты. — Жаль, сапоги не обул, теперь придется таскать вот эти волкодавы.

Александр тоже снял свой комбинезон и попросил механика:

— Принеси кожаную куртку.

— Предусмотрительный, — усмехнулся Серебряный. — В каптерке держишь. А мне урок не впрок: в Запорожье все шмотки оставил на квартире, в том числе и летное обмундирование. Теперь вот получил на три номера больше. — Он вздохнул и стал привязывать лямки к поясу брюк. — Сон я сегодня хреновый видел: будто молния в наш самолет ударила. Выбрались мы из кабины, кто за что уцепился. Только Сурдоленко оттолкнулся и за край луны схватился. Кричит: «Деньги матери перешлите, пусть не плачет, мне хорошо здесь».

— Действительно, хреновый сон, — оборвал его Александр. — И штурман ты никудышный — веришь во всякую ерунду, другим рассказываешь.

— Может, и никудышный. Только вот попомнишь — собьют нас. Луна — это к покойнику.

Александр смотрел на Ваню и не верил своим глазам — вечный балагур и бесшабашный человек вдруг сник и говорил печальным, предсмертным голосом. Неужели он в самом деле верит во всякую чепуху?

На подготовку ушло около получаса. Группа, которой предстояло бомбить Белгород, уже взлетела, и с КП торопили Туманова:

— Чего тянете? Взлетайте,

— По местам! — скомандовал Александр.

Сурдоленко вдруг замешкался и, подойдя к технику, протянул ему пачку денег:

— Отошли матери. Адрес там, — указал он взглядом на пачку.

Александра взорвало:

— Что, и ты испугался сновидений?

— Каких сновидений? — не понял сержант.

Вообще-то, когда Серебряный рассказывал сон, сержанта поблизости не было; похоже, он и вправду не слышал предсказания штурмана, и Александр сбавил тон:

— Сам пошлешь после полета.

Сурдоленко пожал плечами:

— Так вернее.

На душе у Александра стало муторно и гадко, впору хоть отказывайся от полета. Он обозвал в душе себя трусом и поторопил Сурдоленко:

— Давай в кабину. Взлетаем.

Бомбардировщик бежал долго, нудно и жалостно воя, словно не хотел отрываться от земли. А из головы не выходил сон Серебряного, просьба Сурдоленко. Говорят, люди предчувствуют надвигающуюся беду… Чепуха! Просто у Серебряного не выдержали нервы, опасность взвинтила его, родила фантасмагорию, вот он и стал мистиком. Только вчера он шутил со Вдовенко, провожая его в полет, — и вдруг того нет. Вот Ваня и скис. Надо как-то подбодрить его.

— А погодка — миллион на миллион. Фрицы и не ждут нас. Давай, Ваня, поточнее ветерок рассчитай, чтоб с первого захода, пока фрицы не очухаются, все сделать.

— Грозился заяц поймать лису, — невесело отозвался штурман. — Ты лучше с моторами поколдуй, чтоб, как у «Юнкерса», выли.

— Это сделаем, — пообещал Александр. В прошлый раз он тоже летал на командирской машине и неожиданно для себя открыл одну вещь: когда убрал обороты одного мотора, гул обоих стал неровный, с волнами завывания, как у «Юнкерса». Но это было уже на обратном пути, над нашей территорией.

Теперь представлялась возможность проверить этот «эксперимент» в деле.

Внизу чуть правее показался Воронеж, затянутый смрадным дымом, стелющимся вдоль левого берега одноименной реки; то там, то здесь вспыхивали разрывы. Город обстреливала вражеская артиллерия, а может, бомбила авиация.

— Командир, десять влево, — попросил Серебряный. — Пойдем западнее.

Когда бомбардировщик, сделав петлю, взял курс вдоль Дона, в небе появились разрывы: фашистские зенитки, расположенные на правом берегу, открыли огонь. Александр набрал еще триста метров, и белые облачка стали вспыхивать то ниже, то выше: зенитчики пристреливались.

Александр посмотрел вниз. Правый берег Дона кишел людьми и техникой, по дорогам с запада на восток двигались колонны машин, танков, орудий. Все это скапливалось у берега и готовилось к броску через реку, где на левобережье почти ничего и никого не было видно: наши войска то ли хорошо замаскировались, то ли остались за Доном.

Бомбардировщик выходил на траверз Воронежа. Огонь и дым там бушевали повсюду.

— Командир, десять вправо… Так держать!

Александр молча вел бомбардировщик как по нитке. Разрывы теперь вспыхивали все чаще и плотнее, все ближе и ближе. Кабина наполнилась сладковато-горьким специфическим запахом сгоревшего тротила, в горле першило, из глаз лились слезы, мешая наблюдать за приборами и за тем, что творилось внизу.

Воронеж… Еще два месяца назад — тихий милый город со множеством деревянных домишек, родных и уютных, умиротворенных и гостеприимных, с добрыми, хлопотливыми людьми. Ровные улочки, тополя, акации, сирень в палисадниках. Теперь все дымилось, горело…

— Слушай, командир, а не перемудрил ты с этим звуковым эффектом? — спросил Серебряный. — Мне кажется, что и наши лупят по нам.

— Пусть лупят так же мимо, — оптимистично пожелал Александр. — Жаль, что мы не можем ответить фрицам. Посмотри, сколько техники скопилось. Черным-черно. Хоть одну б «соточку».

— Переправа важнее. Надо искупать их в нашем родном Дону, чтоб потомкам заказывали…

Грустные нотки в голосе Серебряного больше не слышались, но хватит ли у него выдержки в самую ответственную минуту, на боевом курсе? От его самообладания будет зависеть выполнение задания и жизнь всего экипажа…

Воронеж уплывал под крыло. Разрывы зениток поутихли. Но ненадолго. Впереди чуть заметной лентой обозначилась переправа.

— Снижайся до тысячи двести, — скомандовал штурман.

Александр отдал от себя ручку, и бомбардировщик клюнул носом. Переправа стала быстро расти, контрастнее выделяясь на водной глади. Да, за ночь ее восстановили, и теперь по ней, как муравьи перед дождем, мчались танки, машины с орудиями и прицепами, бензовозы.

— Может, сразу шарахнем? — предложил Серебряный. — Уж очень эффектно прут. И зенитки пока дремлют — похоже, вправду за своего приняли.

— Не станем переубеждать их, — ответил Александр. — Пройдем без бомбометания. Сфотографируем, пока они не разглядели нас.

Действительно, то ли из-за того, что немцы приняли Ил-4 за «Юнкерс», то ли плохо видели его на солнце — огонь они не открывали. Штурман без особого труда отснял правобережную часть переправы. Требовалось зайти еще раз, вдоль левого берега, но, когда бомбардировщик, развернувшись на сто восемьдесят градусов, лег на обратный курс, его встретил шквал огня. Стреляли зенитные орудия, пулеметы, автоматы — стреляло все, что могло стрелять; перед бомбардировщиком сплошной стеной повисли разрывы, сквозь которые, казалось, не пробиться. И обходить нельзя! Ни подняться, ни снизиться: снимки должны быть одномасштабные, монтироваться… Не лезть же в этот кромешный ад…

— Может, сделаем еще кружок да зайдем со стороны солнца? — предложил Александр.

— Нет уж, командир, обходить не будем, — упрямо возразил штурман, — слишком большой крюк. И зенитки не «мессершмитты», палят в белый свет как в копеечку.

Бомбардировщик вошел в зону заградительного огня, и его стало бросать, словно в грозовом облаке: слышно было, как скрипит металл, как барабанят осколки по обшивке, разрывая и корежа дюраль. Александр чувствовал каждый удар, и сердце замирало в ожидании самого страшного, уже однажды пережитого. Но он отгонял прошлое, туже сжимал штурвал, следил за показаниями приборов.

— Десять влево… Еще пять… Так держать! Включаю фотоаппарат, — доложил Серебряный.

Вспышки разрывов бушевали все яростнее. От смрадной тротиловой гари перехватывало дыхание, и не было времени, возможности надеть кислородную маску. Александр откашлялся, зажал замшевой перчаткой рот.

Лента переправы поползла под крыло. Бомбардировщик продолжало бросать и трясти взрывными волнами, сечь осколками, грозя разломить его в одно время на куски и развеять по небу. Каким-то чудом он еще держался. И не только держался — упрямо пробивался сквозь огненный смерч.

— Есть, командир! Съемку закончил! — торжественно воскликнул Серебряный. — Теперь можешь маневрировать по высоте. Набирай боевым — и шандарахнем!

Александр почти до отказа послал рычаги газа вперед. Бомбардировщик завыл от натуги и круто полез вверх по спирали, разворачиваясь к цели, над которой от разрывов образовалось целое облако.

Зенитчики поджидали самолет, но не рассчитывали, что тяжелая машина так быстро наберет около семисот метров, и разрывы повисли намного ниже. С высоты хорошо было видно всю систему огня зенитчиков: огненная воронка ползла за самолетом и медленно сужалась. Стоит попасть в ее центр — посыплются обломки. Им дважды удалось проскочить его…

— На боевом! Так держать! — Бомбардировщик чуть вздрогнул: открылись бомболюки.

Зенитчики подкорректировали расчеты, и воронка поднялась выше, опоясала самолет.

— Командир, вниз, на двести!

— Понял.

Бомбардировщик будто нырнул под разрывы. Александра приподняло с сиденья, привязные ремни впились в плечи, в пояснице кольнуло. Но было не до поясницы. Летчик резко потянул на себя штурвал, и новая тяжесть свалилась на плечи, грудь, притиснула к спинке сиденья.

Бомбардировщик облегченно рванулся ввысь. Александр инстинктивно глянул на землю, но, кроме облаков дыма, ничего не увидел.

— Есть, командир! Конец переправе, — радостно крикнул Серебряный. — Вправо девяносто и полный вперед! Домой!

Бомбардировщик понесся к земле, разворачиваясь к левому берегу.

— На правом моторе дымок, — доложил Сурдоленко,

— Знаю, — как можно спокойнее отозвался Александр и пояснил: — Наверное, маслопровод задело. — Он убавил обороты. Мотор заработал ровнее, но гарь усиливалась. Внезапно зенитки прекратили стрельбу.

— Смотрите за воздухом! — крикнул Александр. И едва он отпустил кнопку СПУ, как Сурдоленко доложил:

— Слева сзади два «мессера», дальность — тысяча.

Александр выждал немного и, резко изломив глиссаду, повел бомбардировщик ввысь. Почти одновременно застучали нижний и блистерный пулеметы.

Справа из-под крыла выскочили два длиннотелых тонкобрюхих «мессершмитта». Александр перевел бомбардировщик на снижение, и в это время мотор окончательно сдал — захлопал, затрясся, как в лихорадке.

— Правый горит! — Теперь уже в голосе Сурдоленко слышалась тревога.

— Вижу. Включаю противопожарную систему. — Александр говорил скорее для успокоения экипажа: когда горят бензин и масло, проку от противопожарной системы мало…

«Мессершмитты» снова выскочили справа — выходили из атаки тем же правым разворотом. Вдруг первый из них завис в верхней точке и, перевернувшись на спину, рухнул вниз.

— Есть один! — радостно воскликнул Серебряный. — Твой, Сурдоленко?

Но стрелку-радисту было не до радости, он еле проговорил сквозь раздирающий кашель:

— Вниз, со скольжением. Дышать нечем.

— Приготовиться к прыжку! — приказал Александр. — Я поднаберу высоту. — Он посмотрел вниз. Река. Поуже, чем Дон. Воронеж. Луг. Кое-где виднеются копны сена.

— А может, сядем? — предложил Серебряный.

— Мы попытаемся, а стрелкам — прыгать! — Голос Александра прервал сильный удар в носовую часть, словно бомбардировщик наскочил на препятствие. Снова кольнуло в пояснице. Но он тут же забыл о боли: правый мотор охватило пламя. Оно было такое сильное и яркое, что попытка сбить его пикированием ничего не дала. Кабина мгновенно наполнилась обжигающим лицо, руки и горло дымом. Кожа куртки затрещала. Александр нажал на кнопку СПУ и крикнул:

— Прыгайте! — Но голоса своего не услышал: СПУ не работало, видно, перебило проводку.

Огонь врывался отовсюду, обжигал руки, лицо, шею. Александр вспомнил, что в планшете у него лежат шевретовые перчатки. Нащупал его, вытащил перчатки, но надеть их уже не смог — руки были в волдырях и малейшее прикосновение вызывало страшную боль. Надо прыгать, открыть колпак. Он приподнял руки, прикрывая ими лицо от плеснувшего пламени. В голове закружилось, завертелось… Когда он очнулся, то первое, что увидел, — огонь вокруг себя. «Прыгать, прыгать!» — лихорадочно торопила мысль. Он отодвинул колпак, глотнул свежего воздуха, однако сил вылезти не хватало. «Надо уменьшить скорость», — догадался он. Опустился в кресло, крутанул ручку триммера, не веря в успех. И — о чудо! — бомбардировщик послушался. Еще, еще немного… Самолет поднял нос выше горизонта. Высота росла: 600, 700. Пора.

Языки пламени с силой врывались то снизу, то с боков, жевали кожу куртки, плескали в лицо, Александр схватил планшет и, уцепившись за края кабины, вылез наружу. Свежий прохладный воздух подхватил его легко и бережно, как долгожданного, отвел от самолета, превратившегося в комету.

Летчик не спешил дергать кольцо раскрытия парашюта, сознавая, что где-то рядом кружит истребитель, поджидающий его, чтобы наброситься и добить; видел, как бомбардировщик все еще лез вверх, пока пламя не добралось до бензобаков и он не взорвался, расплескав во все стороны огненные брызги. В какой-то миг в поле зрения мелькнули и три белых купола парашютов (значит, спаслись все), и это его обрадовало. Он стал отсчитывать: «Один, два, три», как отсчитывал при тренировочных прыжках. Судьба, сыгравшая с ним когда-то злую шутку, теперь отплачивала ему сторицей: не будь он начальником ПДС, разве сумел бы совершить такой затяжной прыжок? Пора! Он дернул кольцо, и купол парашюта наполнился воздухом метрах в ста пятидесяти от земли. Но и этой высоты хватило, чтобы увидеть, как фашистский летчик расстреливает в небе его друзей. Один, самый верхний, судя по беспомощно свисающим рукам и ногам, был уже убит, у второго фашист намеревался отсечь стропы плоскостью (видно, кончились патроны), но парашютист, сильный, кряжистый, — не иначе, Агеев, — энергично маневрировал, раскачивался из стороны в сторону, и «мессершмитт» проскакивал мимо.

Третьего Александр узнал сразу. Маленький, худенький — штурман. Но почему он без брюк и босиком? Несмотря на всю трагичность положения, Ваня выглядел смешно и комично, Александр вспомнил, как утром он честил интендантов, и догадался, в чем дело. Виноваты во всем унты: привязанные к поясу брюк, они стянули их при динамическом ударе. Не зря Ваня верил в судьбу: она будто специально подстраивала ему смешные ситуации и даже здесь, когда он висел на волоске от смерти, сыграла с ним такую злую шутку.

О своей больной спине Александр подумал лишь тогда, когда до земли оставалось метров пятьдесят и он увидел невдалеке, почти под ним, небольшой стожок. Надо было во что бы то ни стало попасть на него, чтобы самортизировать удар, и он заработал стропами. Тренировочные парашютные прыжки, совершенные им ранее в должности начальника ПДС, помогли и теперь: он опустился на стожок. И хотя сено было еще не слежалое и удара он почти не почувствовал, острая боль пронзила все его тело. Он полежал с минуту не шевелясь, затем отстегнул лямки парашюта.

Серебряный опустился метрах в трехстах и тоже не поднимался. Александр подождал еще минуты три и начал выбираться из стожка. Едва спустился на землю, как его окрикнул властный звонкий голос:

— Хенде хох!

И хлопнул выстрел. Пуля дзинькнула у самого уха летчика; он упал, схватился за пистолет, вернее, за место, гдe он висел, — кобуру вместе с пистолетом оторвало в момент раскрытия парашюта. Да, положеньице… И откуда здесь взялись немцы?..

Из-за стожка послышался ответ:

— Вставай, фашистская сволочь. Руки вверх! Хенде хох!

— Я свой, русский, — обрадовался Александр.

— Знаем вас, своих. — Из-за стожка снова пальнули. — Руки, руки поднимай. Хенде хох!

— Заткнись со своим «хенде хох», — прикрикнул Александр. — И прекрати палить — у нас ведь тоже имеется оружие.

Ругань и стрельба прекратились. Из-за стожка пугливо выглянула мальчишеская голова в кепке, но выходить паренек боялся.

— Иди лучше помоги подняться, — позвал Александр. — Не бойся.

— Еще чего, — сердито возразил паренек и вышел из-за стожка, держа наган на изготовку. К нему из-за второго стожка спешил на помощь дедок с сивой бородкой, вооруженный карабином.

— Это наши, Митря, — издали сообщил дедок. — Летчики.

Александр с помощью паренька поднялся и, превозмогая боль, вместе с ним и дедком направился к штурману.

Ваня лежал на спине в луже крови. Прострелены были плечо, рука, обе ноги. Александр, забыв о своей боли, склонился над штурманом.

— Давай-ка, отец, помогай, — попросил он старика, отстегивая лямки парашюта. — Отрежь кусок этой ткани, чтобы перевязать.

Старик и паренек начали рвать парашют. Серебряный слабо попросил:

— Пить…

На потрескавшихся губах выступила кровь, и Александр подивился, какую надо иметь выдержку, чтобы не застонать, не ойкнуть.

— Сейчас. Сейчас поищем воду, — успокоил он штурмана. Посмотрел вокруг — ни речки, ни озерца поблизости. — Село далеко? — спросил он у дедка.

— Далеконько, — ответил тот. — Надо бы подводу. Можа, Митрю послать пока?

К счастью, посылать не потребовалось: по лугу к ним мчалась машина. Из кузова ее выскочили красноармеец с винтовкой и девушка, тоже в форме, с санитарной сумкой на боку. Бегло окинув летчиков взглядом, она расстегнула сумку, достала из нее пакеты, бинт, пузырек с какой-то жидкостью, налила в мензурку и поднесла к губам штурмана. Серебряный выпил и заскрипел зубами.

У Александра то ли от собственной боли, которая снова дала о себе знать, то ли от страшного вида штурмана и его мук закружилась голова, и он, чтобы не потерять сознание, опустился на землю.

Девушка забинтовала Серебряному лицо и руки, повернулась к Александру.

— А что у вас?

— Ничего особенного. Подпалило малость. — Он протянул ей вспухшие, в волдырях руки.

Она осмотрела их, лицо, сочувственно вздохнула:

— У меня нет ничего анестезирующего, кроме спирта, — и налила мензурку.

У Александра болело все — и обожженные руки, и лицо, и поясница. Хотелось хоть чем-то заглушить эту боль, и он протянул руку к мензурке.

— Давайте спирт. — Он выпил. А когда девушка обработала ожоги и забинтовала лицо, руки, боль уменьшилась.

— Документы есть? — спросил у Александра красноармеец.

— Мы с боевого задания. Есть только талоны в столовую.

— Откуда вы?

— Из-под Ростова. Полк Меньшикова. Где-то здесь наши воздушные стрелки, поищите их. И фотоаппарат надо снять с самолета. Может, уцелел. Там важные сведения.

— Найдем. Обязательно найдем…

Сержант Агеев подошел, прихрамывая, сам — он тоже был ранен в ногу. Сержанта Сурдоленко старик и паренек нашли мертвым; фашистский летчик не пожалел снарядов, буквально издырявил его. Старик и паренек стали тут же рыть могилу.

Серебряный лежал неподвижно, плотно сжав потрескавшиеся губы и закрыв глаза. Казалось, он заснул. Но вдруг Ваня приоткрыл глаза и позвал:

— Сурдоленко! Сержант Сурдоленко! — Вопросительно посмотрел на Александра. — Где стрелок-радист?

— Нету больше Сурдоленко, — не стал врать Александр.

— Как? Не… Не может быть. — Серебряный заскрипел зубами. Боль мешала ему говорить. Собравшись с силами, он все же выдавил: — А ведь я… пошутил насчет сна. Хотел разыграть… — Он помолчал. — Меня в полк, командир. Только в полк, в медсанбат… в госпиталь не надо.

Рана у Агеева оказалась легкой — пуля задела мякоть голени. Когда девушка закончила перевязку, сержант отправился к видневшимся в полукилометре обломкам самолета.

Серебряный начал бредить — то звал кого-то, то командовал: «Так держать!», то что-то хотел объяснить. Девушка склонилась над ним, давала нюхать нашатырный спирт, но это не помогало.

— Его надо в госпиталь, — категорично заявила она. — Только в госпиталь.

— Готово, товарищ летчик, — подошел к Александру старичок.

Александр с трудом поднялся, попросил:

— Давайте, папаша, командуйте как надо. Вы лучше знаете наши обычаи. А у меня — спина, плохой я вам помощник.

Серебряный не приходил в себя. Его уложили на сено в кузов машины, и Александр попросил подъехать к остаткам самолета, где находился Агеев. Воздушный стрелок стоял у обломков с фотоаппаратом в руках — каким-то чудом он уцелел.

— Аэродрома поблизости нет? — спросил Александр у красноармейца.

— Нет, товарищ лейтенант.

— Тогда на ближайшую станцию…

2

6/VII 1942 г. Боевой вылет с бомбометанием по Харьковскому тракторному заводу…

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

Тяжелое ранение Серебряного разрушило все планы Пикалова: штурман, как глупый карась, заглотнул крючок под самые жабры, и теперь можно было делать с ним, как с глупым карасем, все что угодно; но едва ловец протянул руку к своей добыче, как налетела волна, вырвала из рук леску и унесла добычу. Когда теперь вернется Серебряный в полк, и вернется ли? А подручный Пикалову был очень нужен.

От выброшенных в ночь на 23 февраля связников ни слуху ни духу. «Валли-4» — разведывательный центр абвера, с которым непосредственно поддерживал связь Пикалов — на вторичный запрос о связниках ответил, как и прежде: «Ждите». Значит, с ними все благополучно, они выполняют другую задачу, а когда потребуется, найдут Пикалова. Вместе с тем центр требовал более полной и глубокой информации, более активных действий агента «Кукук-21», сообщений о маршрутах полетов советских бомбардировщиков и объектах их бомбардировки не перед самой целью, а заранее, перед их взлетом. Никаких оправданий, что советская контрразведка ищет радиста, что пеленгаторы круглосуточно дежурят вокруг аэродрома, центр во внимание брать не хотел. «Немецкая армия перешла к решительному победоносному наступлению, и каждый истинный немец должен отдать все силы, а если потребуется, — и жизнь во имя процветания нации, — отстучали ему шифрованную радиограмму. — Ищите другие способы, изобретайте, вербуйте…»

Командовать, поучать, разумеется, легче, чем выполнять приказы. Тем более, когда рядом с тобой враги, каждый твой шаг виден и слышен. И если бы он, Хохбауэр, не проявлял осторожности, слепо руководствовался указаниями центра, давно бы оказался в лапах контрразведки. Конечно, лучше было бы предупреждать о налетах советских бомбардировщиков заранее, когда они только собирались взлетать. Но как? В последнее время действительно пеленгаторы круглосуточно дежурят вокруг аэродрома, передачу сразу же засекут. А высчитать, кто вел передачу, останется делом техники. Нет, ставить себя под удар он не собирается. И хотя соотечественники вновь начали успешное наступление, до победы еще ой как далеко. А Пикалов-Хохбауэр должен выжить и дожить до нее. Интересно, сколько уже на его счету в Берлинском банке? Его ежемесячный оклад — 1000 марок, платным агентом он числится уже пятый год, плюс до сотни марок каждая развединформация (в зависимости от ее ценности). По приблизительным подсчетам, он уже обеспечил себе далеко не безбедную жизнь. Когда только война эта кончится? Наденет он шикарный штатский костюм, будет разъезжать по красивым городам, купаться в море, загорать, развлекаться с красивыми женщинами, пить, спать, сколько душе будет угодно…

Стоило ему только подумать о такой жизни, как тело его наполнялось сладостной истомой, его охватывало такое жгучее нетерпение, что он еле сдерживал себя, чтобы не развернуть турель пулемета и не чесануть по стоявшим рядом бомбардировщикам. Да, он хотел победы соотечественников. Скорейшей победы. И делал все для этого, зависящее от него и не зависящее. В назначенное время он залезал в любой бомбардировщик своей эскадрильи для проверки радиостанции, настраивал ее на нужную волну и принимал предназначенную ему шифрограмму. Сведения же, которые требовали и которые попадали к нему в силу его служебного положения и представляли ценность для центра, он передавал во время полета уже за линией фронта, куда пеленгаторы достать не могли, а если и доставали, то определить, кто вел передачу — свои или чужие, — не могли.

Не сидел он сложа руки и на земле. Так, пользуясь тем, что ему было поручено отбирать и готовить стрелков-радистов и воздушных стрелков, он включал в экипажи тех, кто был более «расторопен», на самом же деле — наиболее нервных, раздражительных, психически неуравновешенных. И учил их стрелять «с налету» — первыми очередями, навскидку, без тщательного хладнокровного прицеливания. Сам он умел поражать цели навскидку и восхищал в тире своим мастерством новичков, они старались ему подражать, но слишком мало отводилось им времени на тренировки. В воздушном бою же спешка и горячность приводили к неточности, к быстрому расходованию боеприпасов, к поражению…

«Ищите другие способы передач разведданных, вербуйте обиженных Советской властью, чем-то проштрафившихся, сейте недоверие друг к другу, подозрительность, разжигайте вражду…»

Неплохо бы заставить их воевать друг с другом. Но как? Общая опасность, единый враг, наоборот, делают их еще дружнее. Даже Меньшиков с Петровским, эти антиподы, недолюбливающие друг друга, находят общий язык. И письмо, на которое так рассчитывал Пикалов, не сработало… Нет, шантаж, интриги — тоже не его, разведчика, амплуа… А сообщник нужен. Очень нужен… «Ищите обиженных, проштрафившихся…»

Обиженных, проштрафившихся… Будто этот обиженный, проштрафившийся сразу мстить начнет… Туманов чем-то не по нутру Петровскому. Не очень-то радушно встретил его утром, несмотря на то что лейтенант вернулся обгорелым и с раненым воздушным стрелком. И в праздничном приказе его обошли: всем летчикам и штурманам ордена, медали вручили, а ему даже благодарности не объявили… Странный он и скрытный человек. Говорят, что воспитывался в детском доме. Так ли это? И где его родители, родственники?.. Жаль, очень жаль, что ранен Серебряный. Придется без него подбирать ключи к Туманову. Но прежде — выяснить, кто он и что из себя представляет…

3

12/VII 1942 г. Перелет с аэродрома Михайловка на аэродром Целина.

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

Александр слышал грохот, чьи-то возгласы, торопливую возню. Кто-то надоедливо и неотступно тряс его за плечо. Он чувствовал, понимал, что творится что-то неладное, а глаза открываться не хотели, сознание то и дело проваливалось.

— Да проснитесь же, товарищ лейтенант! — узнал он наконец голос сержанта Агеева. — Погибнуть летчику на земле — свинство!

«Это точно», — согласился он и с трудом разомкнул веки. Кто-то мелькнул перед глазами и скрылся за дверью. Перекрещенные бумажными лентами стекла окон их громадного общежития вдруг вздрогнули и со звоном посыпались на пол. Земля зашаталась под ногами, в уши ударил раздирающий вой пикировщиков.

Александр схватил с тумбочки брюки, гимнастерку, фуражку, планшет, оделся, натянул сапоги на босую ногу — портянки накручивать некогда — и побежал следом за сержантом. В сотне метров от общежития — траншея, ведущая к бомбоубежищу. Александр свалился в нее. Перевел дух, посмотрел вверх. В небе кружила четверка Ю-87. Фашистские летчики высматривали цели, и пикировщики один за другим устремлялись вниз. Вокруг них белесыми шапками вспыхивали разрывы снарядов.

Отбомбившись, «юнкерсы» взяли курс на запад. Грохот и гул затихли, лишь из-за казармы доносился треск, и черные клубы дыма почти вертикально тянулись ввысь.

— Спохватилась Маланья к обедне, а она отошла, — сказал с усмешкой старший сержант Гайдамакин, механик с соседнего самолета, вылезая из траншеи. — Снова фрицы опоздали.

Александр посмотрел на аэродром и, кроме своего «безногого» бомбардировщика, поднятого на козлы — запасное шасси до сих пор с завода не прислали, — да У-2, приютившегося у заброшенного капонира, ни одного самолета не увидел. И людей — никого.

— А где же все? — спросил Александр.

— Известно где — на задании, — ответил механик. — А оттуда — под Сальск, — вздохнул сожалеючи. — Снова перебазирование. И снова на восток. Так что поторопитесь в столовую, а то и позавтракать не успеете. Комполка туда поехал, наверное, скомандует свертываться. — И он торопливо засеменил на аэродром. Маленький, юркий, прозванный сослуживцами Золотником, он достойно оправдывал свое прозвище — появлялся там, где был нужен, и делал то, чего не могли другие. Видно, и теперь на аэродроме у него было дело.

Пока Александр переобувался, чистился, умывался, столовая действительно прекратила свое существование. На улицу были вынесены котлы, кастрюли, тарелки, миски, ложки; трое солдат и официантки все упаковывали в ящики. Подъехала грузовая автомашина, из кабины выскочил заместитель командира полка майор Омельченко, властно приказал:

— Быстро грузитесь — и на станцию. Все поедете тем же эшелоном. — Увидел Александра и подбежавшего Агеева. — А, и вы здесь? Позавтракали? Нет? Я тоже не успел. Поедите в вагоне. Помогайте грузить — и в эшелон.

— А самолет? — в недоумении спросил Александр.

— Какой самолет? Ваш?

— Ну конечно!

— Он же без шасси. А где его сейчас достанешь? Сожжем.

— Да вы что? — забывая о субординации, возмущенно воскликнул Александр. — Это же бомбардировщик! Отличный самолет.

— Был, лейтенант, был.

— Он и теперь… Я приказал отремонтировать его.

— Ну, коли приказал… — усмехнулся Омельченко. — Ремонтируйте, летите. Только учтите, если к моему приезду на аэродром не успеете, пешком придется топать до Целины.

— Понял. — Александр повернулся к Агееву. — Вася, захвати чего-нибудь перекусить — и на самолет…

Александр еще накануне, узнав от разведчиков, что немцы прорвали нашу оборону между Доном и Северским Донцом, приказал технику самолета любыми способами поставить бомбардировщик «на ноги». И теперь, придя на аэродром, застал техника и механика за работой. Им помогал старший сержант Гайдамакин. Авиаспециалисты что-то мороковали над березовой чуркой.

— Уж не хотите ли вы это бревно использовать вместо шасси? — с иронией спросил Александр.

— Хотим, — вполне серьезно ответил техник. — Колеса нашли, а стойками послужат бревна. По всем произведенным мною точнейшим расчетам — выдержат. При условии, разумеется, если летчик взлет и посадку произведет ювелирно.

— Летчик постарается. Но как вы крепить их будете?

— Все, командир, продумано. Золотник такое решение предложил, что Ильюшин позавидовал бы. А сержант не только идеями богат — у него и руки золотые. Так что не беспокойтесь, идите, собирайте свои шмотки — и полетим. А то как бы фрицы снова не пожаловали…

Сборы недолги: шинель, постель — в скатку, меховое летное и прочее обмундирование — в вещмешок. Но едва Александр собрался уходить, как появился дежурный по полку и передал приказание:

— Срочно в штаб, к оперуполномоченному.

— Только этого не хватало! — чертыхнулся лейтенант. — Зачем я ему потребовался?

— И вы, и воздушный стрелок, — развел дежурный руками.

Сержант Агеев уже поджидал своего командира экипажа у штаба. Вопросительно посмотрел на него. Чего, мол, оперуполномоченному надо? Ведь только неделю назад, когда члены экипажа вернулись в полк собственным ходом, а не на самолете, он часа по два расспрашивал каждого в отдельности, заставил писать подробное донесение, где, при каких обстоятельствах их сбили, кого куда ранило и в каком состоянии находился Серебряный, когда отправляли его в госпиталь. А еще раньше, когда они летали на выброску Ирины в тыл к немцам, Петровский потребовал письменный доклад от экипажа, будто заподозрил их в чем-то. И вот теперь…

— Разберемся, — ответил на вопросительный взгляд сержанта Александр и толкнул дверь в штаб.

Капитан Петровский сидел за столом, разбирая какие-то бумаги, кивнул Александру на стул. Сержанта попросил подождать за дверью. Когда Агеев вышел, капитан оторвался от бумаг, глянул в глаза Александру колюче, испытующе. Не спросил, а обвинил:

— В прошлый раз, когда вы выбросили нашего человека в тыл к немцам, вы ничего не утаили в донесении?

Александр пожал плечами, а сердце наполнилось тревогой — что-то с Ириной. Не зря Петровский и в прошлый раз дотошно расспрашивал обо всем. Александр скрыл только одно — о зеленой и красной ракетах Ирины, предназначенных только для него, которые невольно наводили на мысль о их давнем знакомстве. А открыть это — равносильно назвать свою подлинную фамилию.

— Что же вы молчите? — Петровский не сводил глаз.

— Я написал обо всем, — ответил равнодушно Александр.

— Вы помните тот полет?

— Разумеется. Наш предпоследний полет.

— Во сколько вы тогда вернулись с задания?

— В пять сорок две.

— Во сколько вышли на цель?

Тогда он задавал эти же вопросы и в той же последовательности. Александр помнил и свои ответы.

— В час тридцать, как и было задано.

— Опознавательные знаки цели?

— Костры буквой «Т».

— Что еще наблюдали?

— Ничего. Ночь была темная и тихая

— Во сколько произвели выбрасывание?

— В час тридцать четыре.

— Отошли от цели?

— Сразу. Сделали небольшой кружок. — Александру и в этот раз не хотелось говорить о красной и зеленой ракетах, а Петровский еще сильнее напряг глаза, даже прищурился.

— Стрельбу, взрывы не заметили?

В вопросе чувствуется подвох. Значит, кое-что ему известно. Но что?

— Нет, — ответил Александр. — Все было в порядке. Девушка даже квитанцию нам передала.

— Что еще за квитанция? — подался вперед капитан.

— Красная и зеленая ракеты.

— Почему об этом в прошлый раз не сообщили?

— Ну… это сугубо личное. Мы перед полетом договорились.

— Вы разговаривали с девушкой?

— Немного. Во время налета.

— О чем?

— Собственно, ни о чем. Покурили, пошутили.

— Конкретнее?

— Девушка приглашала прилетать к ней в гости.

— Вы знакомы с ней?

— Мне было поручено проводить с девушками занятия. — Александр выдержал пристальный взгляд оперуполномоченного.

Капитан неудовлетворенно хмыкнул, откинулся на спинку стула. Взял и протянул несколько листов чистой бумаги:

— Идите на улицу, найдите укромное местечко и опишите все подребно.

— Я уже писал, — недовольно поднялся Александр.

— Еще раз, — твердо подчеркнул капитан. — Более подробно. И про личную квитанцию не забудьте. А теперь попросите сержанта.

Агеев, чувствовалось, истомился весь от неизвестности и обеспокоенности. Спросил полушепотом:

— Чего ему?

— Иди, он объяснит, — кивнул Александр на дверь. Вокруг штаба — ни души. Скорее это уже не штаб, а заброшенная хатенка: все документы и мебель вывезены, командиры с начальниками уехали. Вот только капитан Петровский никак не закончит свои дела…

Александр отыскал чурбак, сел на него и, положив листы на планшет, задумался. Что случилось с Ириной? Неужели она попала в лапы фашистов? Петровского, судя по разговору, волнуют эти сигналы. А что, если после них на партизан напали немцы и Петровский заподозрил измену? «Вы разговаривали с девушкой?» Будто наш разговор имеет какое-то отношение к случившемуся…

Его раздумья прервал сигнал остановившейся невдалеке грузовой машины, в кузове которой находились девушки-солдаты и шестеро бойцов с карабинами и ШКАСом на самодельной подставке для отражения налетов вражеских самолетов. Из кузова выпрыгнула Рита и бросилась к Александру. На глазах ее блестели слезы. Поцеловала его троекратно в губы и, обдавая горячим дыханием, шепнула:

— Петровский ночью вернулся из Краснодара. Звонил начальнику, я дежурила на коммутаторе. Сказал, что побывал и в школе и что все оказалось, как он и предполагал. Думаю, это о тебе. — Слезы полились у нее из глаз.

— Успокойся. — Он прижал ладони к ее щекам. — Это еще ни о чем не говорит. Ты же знаешь, я ни в чем не виноват, поэтому ты зря волнуешься. Поезжай.

— Береги себя. — Она еще раз поцеловала его и, вытирая на ходу глаза, побежала к машине.

«Так вот почему Петровский потребовал новое объяснение, — мелькнула у него догадка. — Что ж, рано или поздно это должно было случиться. Жаль, очень жаль…»

Агеев вышел от Петровского с красным и мокрым от пота лицом, будто в парной побывал, выдохнул из груди воздух и сказал облегченно:

— Капитан велел на самолет идти. Сказал, что сейчас подойдет туда.

Александр ничего не понимал.

— А объяснительную?

Агеев пожал плечами.

— Он про твою знакомую пытал: о чем вы говорили, часто ли встречались. Будто на курорте тут… Я ему так и сказал. Еще о Серебряном спрашивал, почему мы в госпиталь его отправили. — Сержант внезапно замолчал: с аэродрома донесся рев моторов. — Никак наш?

— Похоже. Идем.

Агеев повеселел.

— Какой-то чокнутый наш опер. Что мы — враги штурману… или той девушке? — Сержант достал из кармана комбинезона кусок хлеба с салом, разделил пополам и протянул лейтенанту. Аппетитно стал жевать. — Никогда не едал такого вкусного хлеба и сала.

А у Александра, несмотря на то что в ужин он почти ничего не ел и не завтракал, кусок не лез в горло. Почему Петровский послал их на самолет, не стал ждать объяснительной? Что он задумал?

Откуда-то сверху донесся гул самолета. Александр и Агеев подняли головы — над аэродромом снова кружил «фокке-вульф». И ни одного выстрела зениток — все снялись со своих мест.

— Наш самолет, наверное, увидел, — высказал предположение сержант.

— Возможно, — согласился Александр.

— Как бы на взлете он нас не шандарахнул!

— Если взлетим, не шандарахнет.

Моторы на их бомбардировщике действительно работали. Впереди стоял техник и махал рукой: быстрее, быстрее!

Летчик и воздушный стрелок прибавили шагу.

Бомбардировщик стоял уже не на козлах, а на толстенных березовых протезах, подрагивающих от рокота моторов. Сбоку расхаживал заместитель командира полка по политической части майор Казаринов в летном обмундировании с планшетом через плечо.

— Где вы застряли? — недовольно спросил майор у Александра, стараясь перекричать шум моторов. — Минут десять уже молотят, — кивнул он на винты. — Быстро в кабину и по газам. Я колодки уберу.

Техник с механиком начали быстро сворачивать инструмент.

Александр поднялся на крыло, заглянул в пилотскую кабину и ахнул: приборная доска зияла пустыми глазницами — ни указателя скорости, ни высотомера, ни вариометра, ни авиагоризонта. Даже лобовое стекло снято. Те, кто улетал рано утром, посчитали, что судьба этого бомбардировщика предрешена, и раскурочили его до основания. Оставили только «пионер» — указатель поворота и скольжения, компас да термопару — прибор температуры головок цилиндров. На последнем взгляд задержался, и у Александра, кажется, зашевелились на голове волосы: стрелки термопар обоих моторов отклонились вправо до упора; значит, температура головок цилиндров выше 300°, а положено не более 140. Значит, моторы вот-вот заклинит. Взлетать нельзя ни в коем случае. Надо немедленно их выключить, дать им остыть, а уж потом готовиться к взлету.

Александр потянулся было к лапке магнето, но в последнюю минуту подумал, что надо поставить в известность Казаринова. Майор по жесту догадался, чего хочет летчик, и категорично замахал рукой — ни в коем случае, — показал в угол капонира, где раньше лежали баллоны со сжатым воздухом; теперь их там не было. Ну, конечно же, моторы запустить нечем. Придется взлетать на перегретых. Что из этого выйдет? Да еще с таким шасси. Нет, чужими жизнями рисковать он не имеет права. Александр спрыгнул на землю.

— Что еще? — подошел к нему Казаринов.

— Моторы перегреты, взять на борт никого не могу.

— Хорошо, взлетайте один. Авиаспециалисты и стрелок отправятся наземным эшелоном.

Как из-под земли появился капитан Петровский.

— Идите к самолету, — кивнул ему Казаринов на У-2. — Я сейчас выпущу Туманова — и полетим.

— Я с ним полечу, — указал взглядом на Туманова Петровский, — ведь он без штурмана.

«Боится, сбегу, — мысленно усмехнулся Александр и пожал плечами. — Что ж, лети, за твою жизнь я переживать не буду». Он энергично забрался в кабину, расправил под собой лямки парашюта, хотел было по привычке пристегнуть их, но передумал: все равно парашютом воспользоваться не удастся — высоту он более ста метров набирать не станет.

Петровский уселся на место Серебряного, обернулся к Александру, показал большой палец: все, мол, в порядке.

Александр дал команду убрать из-под колес колодки. Пока техник вытаскивал тяжелые треугольные чурбаки, он пристегнулся ремнями, надел шлемофон и знаком заставил сделать то же оперуполномоченного. Петровский с трудом натянул на свою большелобую квадратную голову маленький шлемофон Вани Серебряного.

Казаринов указал рукой направление взлета («Пошел!»), и Александр толкнул сектора газа вперед. Моторы взревели, и бомбардировщик стронулся с места. Совсем некстати вспомнился вопрос Ирины: «Почему ваши самолеты всегда взлетают под гору?» Вот ведь какая ирония судьбы: Ирина спрашивала для себя, а решать эту задачу практически приходится ему. Ранее он и не обращал внимания на то, что аэродром с покатом — для «здорового» самолета это существенного значения не имело, — а для такого «инвалида» — сущая проблема. Ко всему, и ветер не шелохнет. Итак, под гору…

Моторы с оглушительным ревом набирают обороты, и встречный поток воздуха, врываясь в проем, где должно быть лобовое стекло, прижимает летчика к спинке сиденья сильнее и сильнее. Значит, скорость нарастает. Не так быстро, как хотелось бы, но Александр и на это не надеялся. Мешают тумбы-стойки, завихрение у зева кабины пилота. Малейшая неровность аэродрома тугими ударами отдается на пояснице: без амортизационных стоек колеса не в состоянии гасить все толчки и колебания. Бомбардировщик гремит и трясется, как рыдван на ухабах.

Позади остается выбитая, без единой травинки взлетно-посадочная полоса, а самолет все бежит и бежит, не чувствуя опоры под крыльями. Моторы ревут надрывно, со стоном, и кажется, вот-вот не выдержат, испустят дух.

Давно, почти в самом начале разбега, Александр поднял хвост самолета, чтобы уменьшить лобовое сопротивление, но и это не помогает — бомбардировщик будто не собирается отрываться от земли. Александр старается ему помочь, берет штурвал на себя, создавая больший угол подъема, — никакого эффекта. А впереди уже видна лощина. Там бугры, яр. И теперь, даже если прекратить взлет, не спастись: тормозов у колес нет…

Поток воздуха с остервенением бьет в лицо, треплет комбинезон, словно хочет сорвать его с плеч, со свистом уносится в щели фонаря кабины и по фюзеляжу к хвосту, все сильнее прижимает летчика к сиденью, и это радует Александра, обнадеживает: значит, бомбардировщик набирает скорость и обретает устойчивость. Теперь можно и переводить его в набор высоты. Чуть заметное движение штурвала на себя — и земля уходит вниз.

«Вот тебе и взлет под гору!» — с грустью вспоминает он разговор с Ириной. Если бы она знала, какой это был взлет и что ожидает Александра впереди…

Понимает ли Петровский, в какую ситуацию попал? Ни черта не понимает. Сидит как пень, даже головой не поведет. Словно в отместку за его благодушное безразличие, правый мотор вдруг стрельнул короткой очередью, и из выхлопного патрубка полетели снопы искр. В кабине запахло горелым маслом. Петровский и на это не среагировал, думает, так и надо. А дело принимало серьезный оборот: перегрев мотора дал о себе знать, появилась какая-то неисправность.

Александр убавил обороты правого мотора — искрение уменьшилось — и снова потихоньку начал набирать высоту: для прыжка с парашютом потребуется минимум двести метров.

— Наденьте парашют, — приказал он по переговорному устройству Петровскому, не зная, как обращаться к нему: по званию — подумает еще, что заискивает перед ним, по фамилии — уловит неприязнь. Потому он просто скомандовал, как и подобает командиру корабля.

Петровский зашевелился, натянул одну лямку на плечо, другую. Что-то очень долго возился внизу, видимо, с ножными лямками, и снова затих.

— Пристегнули? — спросил Александр.

Петровский то ли не услышал, то ли не посчитал нужным ответить. В груди Александра закипело, и он повторил вопрос более требовательно, даже грубо.

— Лети, лети. В порядке, — буркнул Петровский. Прошло около получаса, пока бомбардировщик забирался на высоту двести метров — на большее с одним мотором он не был способен, — а впереди показалась невысокая гряда гор, тянущаяся с юго-запада на северо-восток. Чтобы обойти ее, потребуется не менее часа, а дорога каждая минута. Правда, гряда невысокая, но все равно надо набирать высоту.

Правый мотор будто бы утих — может, оклемался? Александр плавно и осторожно двинул сектор газа вперед — самую малость. Мотор тут же бабахнул, словно выстрелила пушка, и из появившегося рваного отверстия в капоте полыхнуло пламя. Александр понял причину искрения: сорвало со шпилек головку верхнего цилиндра. На малом газу головку что-то еще удерживало, теперь же ее сорвало окончательно.

Летчик одним движением убрал газ мотора. Бомбардировщик сильно накренился вправо, грозя перевернуться через крыло, и Александру с трудом удалось удержать его, а затем выровнять. Прилагая неимоверные усилия на штурвал и на педали, летчик изловчился и нажал на кнопку противопожарной системы правого мотора. Однако пламя лишь пригасло, но совсем не исчезло. Значит, через несколько секунд оно будет бушевать еще сильнее, пока не доберется до бензобаков…

— Прыгай! — приказал Александр Петровскому. Но капитан лишь глазом повел в сторону горящего мотора и еще плотнее уселся в кресле.

— Приказываю прыгать! — зло прикрикнул Александр, и тут только ему пришло в голову, что Петровский понятия не имеет, как это делать. Стал ему разъяснять:

— Откройте нижний люк, в который поднимались в кабину, возьмитесь за вытяжное кольцо парашюта и прыгайте головой вниз. Считайте до трех и дергайте кольцо. — Но Петровский сидел, не внимая словам, словно это его не касалось. — В чем дело, черт побери?! — рявкнул Александр.

— Не кричи, лейтенант, — спокойно отозвался наконец Петровский. — Прыгай сам.

— Не учи, кто должен прыгать первым. Здесь командую я. Прыгай!

Петровский секунду помолчал.

— Не могу я прыгать…

— Сможешь. Ты все можешь. Слушай только мою команду…

— Парашют у меня распущен.

— Как распущен? — не понял Александр.

— Так… Случайно. Зацепил вытяжное кольцо, он и распустился… Так что прыгай, лейтенант…

Пламя уже плясало на крыле, рвалось к кабине пилота — СО2 кончился. Надо перекрыть доступ бензина. Вот так. И перекачать топливо из правой группы в левую… Не терять скорость… Вот так… Увеличить крен. Падает высота — ну и пусть… Это даже лучше: возможно, успеем сесть до того, как огонь прошьет противопожарную перегородку и доберется до баков. Место внизу сравнительно ровное. Кажется, пшеница… Факел получится грандиозный…

— Прыгай, лейтенант, тебе на роду долго жить выпало, — вдруг прервал его мысли Петровский.

— Помолчи. Как-нибудь сам решу.

А пламя вдруг пугливо затрепыхало, сорвалось с крыла. Из-под капота высунулись еще несколько язычков, лизнули обшивку и пропали.

«Ура!» — мысленно закричал обрадованный летчик. Теперь жить можно. Правда, левый мотор тоже на пределе возможностей, тянет еле-еле, но это уже не пожар, можно потихоньку снижаться. Есть надежда сесть благополучно. Надо только подыскать подходящую площадку, не пшеничное поле.

Справа, почти по курсу, бежит грунтовая дорога. Не асфальтированная, но так накатанная, что блестит, как асфальт.

Александр довернул бомбардировщик вправо, вдоль дороги, и, прибрав обороты левого, повел самолет на посадку. В поле зрения попали широкие плечи капитана Петровского, чепчиком торчащий на его затылке шлемофон Вани Серебряного.

Дорога побежала навстречу быстрее и быстрее — земля приближалась, — Александр до отказа затянул сектор газа и выключил зажигание. Гул смолк. Лишь шум вращающихся винтов да встречный поток ветра утверждали, что машина жива и готова выполнить последнюю волю человека. Горизонт пошел под нос самолета. Летчик добрал штурвал и почувствовал легкий толчок колес о землю. Бомбардировщик чуть подпрыгнул — дорога все-таки была неровная — и побежал, гася скорость. Лишь в конце пробега, будто по желанию летчика, он свернул с дороги и остановился на обочине.

Александр посидел неподвижно с минуту, глядя на плечи Петровского, тоже не торопящегося покинуть машину, отстегнул привязной ремень, открыл колпак. Спустился на землю. Лишь после этого зашевелился и Петровский.

Потом они стояли рядом, не глядя друг другу в глаза. Петровский курил, Александр ждал, когда капитан произнесет суровый приговор. Но Петровский молчал. Глубоко затягивался не очень-то ароматным дымом, медленно выпускал его изо рта и смотрел под ноги в одну точку. Все-таки угрызения совести его мучили. И Александр решил помочь ему.

— Командуйте, капитан. Я в вашем распоряжении.

— Вы — командир, — возразил Петровский. — Я даже не член экипажа.

— Был, капитан, был. Теперь у вас появился еще один повод не доверять мне — вынужденная посадка.

— Не наговаривайте на себя, лейтенант… — Петровский сделал паузу перед тем, как назвать его по фамилии. Интересно, какую он назовет? Капитан помолчал, глядя пристально ему в глаза, как умел он это делать, и опустил фамилию. — Был у меня повод не доверять вам. Был. И вы сами знаете это. Теперь повода этого нет. И не потому, что вы, рискуя собственной жизнью, спасли меня. Нет. Доверять вам мы стали раньше, намного раньше того, как мне удалось узнать всю вашу историю, судьбу вашего отца, о чем было поставлено в известность командование полка.

Все Александр готов был услышать — и что он изменил фамилию, и что утаил свою связь с Ириной, и что Гандыбин разыскивает его, — все, кроме вот этой фразы: «судьбу вашего отца»…

Его будто парализовало, он не мог ни говорить, ни пошевелить рукой. Но вот оцепенение стало отпускать его, и он спросил, не узнавая своего голоса:

— Он жив?

— Да, жив. Освобожден и находится на фронте.

— Где? Вы дадите мне его адрес?

— Да. Только не сейчас, не сегодня.

— Спасибо. — Александр готов был броситься к капитану, к человеку, к которому еще несколько минут назад испытывал неприязнь, каждая черточка, каждый жест которого вызывали раздражение, негодование; теперь все в нем казалось симпатичным, даже нескладная угловатая фигура, несоразмерно крупная голова. Хотелось обнять его, по-дружески стиснуть плечи — Петровский вернул ему не только отца, но и веру в людей.

4

13/VII 1942 г. …Боевой вылет с бомбометанием по мосту через р. Дон…

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

Наземный эшелон тронулся в путь вскоре после того, как взлетел последний бомбардировщик. Если бы Рита видела этот последний самолет и знала, что в нем Александр, она бы умерла со страху. Она знала, что у брата самолета нет, что штурман его в госпитале, и надеялась добираться до нового места базирования вместе с ним. Но Александр ушел на аэродром и оттуда не вернулся: то ли улетел с кем-то, то ли… И все же думать, что с ним случилось самое худшее, она не хотела.

Грузовики, загруженные «под завязку», тяжело и медленно тащились по грунтовой дороге, поднимая клубы пыли. На небе не было ни облачка, и горячий ветер-суховей, дующий с Сальских степей, не освежал, а обжигал лицо, захватывал дыхание. Трехтонки, полуторки, бензовозы и масловозы растянулись чуть ли не на километр. Пыль дымовой завесой расстилалась вдоль обочины, привлекая внимание вражеских самолетов. К счастью, они пока не появлялись, но все, кто находился в кузовах машин, непрерывно посматривали в небо, чтобы вовремя предупредить шофера…

Рита ехала с девушками-телефонистками в кузове трехтонки на ящиках с упакованной телефонной аппаратурой. На помошь им и для охраны от нападения самолетов были подсажены шестеро солдат с пулеметом ШКАС и карабинами.

До переправы, куда держала курс автоколонна, было около сотни километров, но ехали туда довольно долго: по пути к колонне пристраивались все новые и новые машины, и, когда к 3 часам дня батальон наконец добрался до Константиновской, где через Дон курсировал паром, там уже скопилось столько людей и техники, что девушки ахнули:

— Это сколько же суток придется ждать, когда нас переправят?

Рита окинула взглядом паром. На него въезжало только по две машины или по танку. А вдоль берега толпилось их столько, что не перечесть. И каждый норовил пробиться поближе к переправе, без очереди влезть на паром. Кругом стоял шум, гвалт, ругань.

К их машине подошел веснушчатый сержант с облупленным носом. Рита не раз видела его в Михайловке, он даже пытался познакомиться с ней, но кто он и откуда, понятия не имела.

— Приихали, слезайте, — насмешливо и бесцеремонно сказал он. — Тутычки с нидилю загорать прийдется, если немец вплавь не заставит перебираться.

Рита отвернулась: что-то в сержанте ей не нравилось.

— А твий летун мог бы тебя и с собой узять, — не отставал сержант, мешая русские слова с украинскими. — Удвоем политив. Правда, самолет у него дуже ненадежный, но, коли сам оперуполномоченный рискнув политить, усе будет у порядке.

Лучше бы он не сообщал ей эту новость, заставившую вздрогнуть и замереть от страха. Может, он врет? Сержант, заметив, как изменилось ее лицо, покаялся:

— Простить… я не хотив вас обидеть…

Он что-то говорил еще, но Рита уже не слышала. Нет, он не врал: с Александром полетел Петровский. Боль сдавила ей сердце, она еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

Сержант стоял обескураженный и еще раз виновато попросил:

— Ради бога простить… Я ж не хотив… И чего вы за ним так убивайтесь… Тоже мини, франт, на якусь черномазую променял. Та они вмисти с ей ногтя вашего не стоят. Вы ж цены соби не знаете.

Он говорил так горячо и так искренне, что Рита опомнилась, взяла себя в руки. Но слезы предательски катились из глаз. Чтобы как-то выйти из этого трудного положения и разубедить сержанта, она даже улыбнулась и сказала как можно беспечнее:

— Ах, вон вы о чем. — Достала платочек, вытерла глаза. — Пылища страшная. Искупаться бы…

— А что, это мысль, — обрадовался сержант. — Пока суд да дело, можно подняться вверх по течению и окупнуться.

— Сейчас, кажись, искупает, — встрял в разговор пулеметчик, внимательно всматриваясь в небо. Откуда-то издалека сквозь гвалт и шум моторов доносилось еле слышное прерывистое завывание самолета.

— Воздух! — крикнул кто-то, и люди, как вспугнутое дикое стадо, бросились врассыпную. Веснушчатый сержант глянул влево, вправо — всюду бежали — и, не сказав ни слова, кинулся за толпой. Ритины подруги тоже выпрыгнули из кузова и исчезли в бегущей толпе, а она стояла на месте, не зная, что делать. Ей почему-то было стыдно и унизительно бежать вот так, сломя голову — ведь не убегали же пулеметчики и их товарищи! Бойцы спокойно смотрели вверх, приготовившись к стрельбе из ШКАСа и карабинов.

— Пименова! Сюда! — услышала она окрик. Голос был мужской, незнакомый, но она обернулась и увидела пробивавшегося к ней сквозь бегущую толпу лейтенанта Завидова. Они встречались раньше раза три, и каждый раз лейтенант заговаривал с ней. Нет, он не был назойлив, даже наоборот, чрезмерно скромен и робок, что никак не вязалось в ее понятии с его профессией. Она помнила Гандыбина, видела, как держит себя Петровский даже с большими начальниками; Завидов же отличался от них не только манерой держаться, но и внешностью, характером. Он был тонок в талии, узкоплеч, как девушка, и лицо у него было тонкое, с нежной кожей и большими серыми глазами, опушенными длинными ресницами. Рита еще при первой встрече с ним (а это случилось вскоре после гибели Гордецкого) поймала себя на мысли, что Завидов нравится ей, но, узнав, кто он, заволновалась — что-то он решил выведать у нее, коли набивается в кавалеры. И Рита пресекала его попытки ухаживать за ней. Завидов отступил. И вот теперь снова…

Лейтенант пробился к ней и властно прикрикнул:

— Прыгайте! Быстро!

Он подставил ей руки, и она, не отдавая себе отчета, прыгнула к нему. Он поддержал ее, схватил за руку и увлек за собой. Они бежали мимо окопов, битком набитых людьми, перескакивали через небольшие бугры и воронки, удаляясь от машины. Внезапно Завидов остановился, посмотрел вверх.

— Это разведчик, «Фокке-Вульф», — сказал он, кивнув на самолет.

Рита подняла голову и увидела двухмоторный, двухфюзеляжный самолет, прозванный бойцами «рамой». Он летел на небольшой высоте, тысячи на две, неторопливо, нарочито дерзко, словно бросал им вызов: вот, мол, лечу над вами и вы ничего поделать со мной не можете.

С машины и из окопов потянулись ввысь огненные струйки, раздался стрекот пулеметов и автоматов, заахали и захлопали зенитные орудия. Вокруг «рамы» белыми бутонами повисли облака разрывов.

Самолет сделал змейку, развернулся на обратный курс и улетел.

— Вот теперь следует ждать бомбардировщиков, — проговорил Завидов.

Бойцы начали вылезать из окопов и возвращаться к своим машинам, а лейтенант все стоял с ней и не выпускал ее руку. Рита только теперь заметила, что отбежали они довольно далеко, чуть ли не с километр, — когда только успели! — но теперь ей стыдно не было и страха она не испытывала: то ли не успела осознать опасность, то ли присутствие лейтенанта вытеснило все мысли и страхи.

Завидов повел ее к реке, и она безропотно пошла рядом с ним, не убирая руку.

— Надолго застряли здесь, — вздохнул лейтенант. — Еще бы хоть парочку таких паромов. Да где их возьмешь…

— А вы почему не улетели с полком? — спросила Рита.

— Мое место здесь, — ответил Завидов, и Рите показалось, что лицо его при этом как-то посветлело, он чему-то улыбнулся. — Здесь интереснее. Кто бы вас оберегал, если б не я?

— Стоило из-за меня одной?..

— Стоило! — негромко, но горячо и твердо воскликнул он. Помолчал, глянул ей в глаза и сказал с горечью в голосе: — Вы почему-то избегаете меня. Поверьте, я ничего плохого вам не желаю.

Она, разумеется, не поверила и ответила, не скрывая иронии:

— Я поняла это. Особенно сегодня. И видите — не тороплюсь от вас уходить, готова ответить на все ваши вопросы.

— Не надо, — болезненно поморщился он. — Я понимаю вашу настороженность к людям моей профессии, но давайте отбросим это. Другое дело, если вы не приемлете меня как человека, попросту говоря, я вам неприятен; тогда я уйду и больше преследовать вас не стану, хотя мне будет нелегко…

Его слова звучали так искренне, так убедительно, а серые глаза смотрели так умоляюще, что сердце у нее дрогнуло, и ей стало жаль его — она поверила ему.

— Почему же? — ответила она вдруг осипшим голосом. — Я ничего против вас не имею. Но… но какой разговор может быть между нами, кроме служебного?

— Не надо о службе. — Он поднял ее руку и прижал к своей груди. — Рита, я люблю вас.

— Вы забываете…

— Нет, не забываю… Отец ваш, насколько мне известно, пострадал из-за своей доверчивости. Тем более теперь он освобожден и добровольно ушел на фронт.

— Откуда вы это знаете? Вы… вы не обманываете? — Она не в силах была унять охватившую ее дрожь, спазмы давили горло, мешали говорить.

— Нет, Рита, не обманываю. Все это так, и вскоре я сообщу вам, где находится отец. А возможно, он сам разыщет вас.

Она готова была расцеловать его, припасть к груди. Случайно взгляд ее упал на набитую бумагами его полевую сумку, и страшная мысль пронзила ее будто током: а не хитрая ли это уловка? Он знает ее больное место и решил сыграть на этом. А она… растаяла, разомлела от ласковых слов…

— Давно отца освободили? — Она искала хоть маленькую надежду на правду.

— В феврале.

— И он до сих пор ничего не сообщил?

— Разве он знает, где вы?

— Знают бабушка и дедушка.

— И они ничего не написали?

— Я давно от них не получаю писем.

— Дело, наверное, в том, что мы часто перебазируемся, почта не успевает нас разыскать. Но волноваться нечего, теперь вы найдете друг друга. — Он открыто смотрел ей в глаза. А она не верила. Хотела верить и не могла. Потому ответила холоднее, чем подсказывало чувство:

— Спасибо…

«А что он знает о брате?» — мелькнула у нее мысль, и она сказала:

— Мне было приятно услышать ваше признание, но вы знаете: я люблю другого.

Он покачал головой.

— Нет…

— А Туманов! — почти воскликнула она. — Разве вы о нем не слышали?

— Слышал… Что он любит вашу подругу, Ирину.

Так… Ему действительно известно многое. Что же еще?

— У Ирины есть муж.

— Был. Она предпочла Александра. Хватит о них. Я счастлив уже оттого, что мое признание было вам приятно.

К ним подбежал боец:

— Товарищ лейтенант, там вас начальник эшелона разыскивает.

— Иду. — Завидов пожал ей руку. — Мы потом продолжим наш разговор. — Он повернулся и широко зашагал к переправе.

5

14/VII 1942 г. …В течение 14 июля наши войска вели ожесточенные бои против группировки противника, прорвавшейся в районе Воронежа…

(От Советского информбюро)

Фашистские бомбардировщики прилетели вечером. Шесть «юнкерсов». Два стали охотиться за паромом, кружа над ним, как коршуны над цыплятником, четыре бомбили скопившуюся у берега технику и не успевших убежать в укрытия людей. Зенитные орудия и пулеметы вели ответный интенсивный огонь, вечернее синее небо стало от снарядов серым, но бомбардировщики не улетали, делали заход за заходом, словно снаряды отскакивали от них как горох от стены, не причиняя им никакого вреда.

Рита сидела в окопе рядом с Завидовым (когда раздалась команда «Воздух!», он снова появился у машины и привел ее сюда) и почти не обращала внимания ни на рвущиеся совсем недалеко бомбы, ни на возникающие то там, то здесь пожары, ни на бомбардировщиков, круживших над ними и обстреливающих людей из пулеметов. Все это как бы отодвинулось на второй план. На первом был лейтенант Завидов со своей внимательностью, деликатной заботливостью, и мысль, искренен ли он, вытеснила все остальное. Его предупредительность, ласковые взгляды больших чистых глаз помимо ее воли распахивали настежь душу, и сердце ее, совсем недавно казавшееся окаменевшим, вдруг ожило, затрепетало. Как ей хотелось, чтобы все, что говорил Завидов, было правдой! Но разум подсказывал: не верь ему, он не может, не имеет права любить тебя. Даже если отец твой освобожден (в чем она тоже сомневалась), лейтенант вряд ли рискнет связать свою судьбу с дочерью судимого. Разве мало девушек, не менее красивых, чем она?.. Петровский полетел с братом не случайно, а Завидову, по всей вероятности, поручил что-то выяснить у нее…

Бомба ухнула рядом с окопом, в котором они находились. То ли взрывная волна, то ли инстинкт самосохранения швырнул Риту на дно траншеи, и она тут же почувствовала руки Завидова, бережно подхватившие ее, его грудь, прикрывшую сверху, откуда сыпались комья земля, доверчиво прижалась к нему — сердце не повиновалось разуму.

Сколько так просидела, чувствуя гулкое и частое биение его сердца, она понятия не имела — все, кроме него, даже время, утратило значение. Лишь когда в окопе громко захохотали и Завидов отпустил ее, до нее дошел смысл сказанного кем-то: «А лейтенант неплохо устроился, жаль, самолеты рано улетели».

Бомбежка действительно прекратилась. Замолкли пушки и пулеметы. Рита тоже хотела встать, но Завидов задержал ее:

— Не торопитесь, бомбежка на этом не кончится. Сидите здесь. До утра все равно мы никуда не тронемся. Я приду к вам.

Всю ночь просидела она в окопе, поджидая его. Бомбардировщики больше не прилетали, но шум, гвалт, рев танков, автомашин не утихали, и Рита не могла уснуть, лишь забывалась временами поверхностной, беспокойной дремотой, от которой голова тяжелела и нервы не расслаблялись.

Завидов пришел в окоп на рассвете, усталый, пропахший дымом. Девушки-телефонистки (они ночевали рядом с Ритой) потеснились, уступая ему место рядом с ней. Лейтенант принес плащ-палатку, набросил Рите на плечи — к утру похолодало — и молча опустился рядом. Его появление развеяло остатки дремоты, и прежний вопрос, что он хочет узнать у нее, навязчиво завертелся в голове. Она ждала, когда он продолжит начатый разговор, и боялась, что даже по намекам девушки могут разгадать ее семейную тайну, которую она даже во сне хранила от них: отец и брат часто снились ей.

Да, время и место для разговора самые неподходящие, а днем снова начнется катавасия: попытка пробиться к парому, бомбежки, стрельбы, прятанье в окопы, и кто знает, удастся ли еще встретиться с ним. Надо поговорить, обиняками, намеками выяснить, что ему известно о брате и с каким намерением полетел с ним Петровский.

Завидов сидел, откинув голову к стенке окопа, и то ли дремал, то ли, как и она, о чем-то думал.

— Как там наши? — спросила она. — Не сильно пострадали?

Он открыл глаза, непонимающе посмотрел на нее — спал, — и она пожалела, что разбудила его: он весь день и всю ночь не сомкнул глаз, оберегал их от диверсантов и шпионов, которые могли натворить черт-те что, — потом ободряюще улыбнулся.

— Спи. Все хорошо. — И моментально уснул.

«Поговорю позже, когда проснется, — успокоила она себя. — Приглашу к нашей машине, и по пути поговорим».

Небо на востоке заалело, и на берегу несколько поутихло; лишь у самого парома, где не прекращалась борьба за внеочередную переправу, слышалась перебранка, крепкие мужские словечки.

Еще издали Рита увидела сержанта, который накануне увел Завидова. Он тоже шел к окопу, где оперуполномоченный облюбовал для девушек приют. Только шел он не так, как она, с прохладцей, а торопливо, решительно. Нетрудно было догадаться: за лейтенантом.

Завидов поднял голову из окопа — видно, заслышав шаги (спал он с поразительной чуткостью) — и, опершись о бруствер, легко выпрыгнул наружу.

— Товарищ лейтенант, прилетел замкомдив подполковник Лебедь, вас требует, — козырнув, доложил сержант.

Завидов застегнул ворот гимнастерки, расправил под ремнем спереди складки. Посмотрел в окоп. Не найдя там Риты, обернулся. Их взгляды встретились. Она прочитала в его глазах сожаление. Он поднял руку, приветствуя ее, и попросил:

— Захватите потом плащ-палатку. — И быстро зашагал к колонне.

Рита проводила его взглядом, постояла немного и, забрав плащ-палатку, неторопливо побрела к своей машине.

Их колонна стояла на прежнем месте. Недалеко от машины, на которой ехала Рита, высокий рыжий подполковник расспрашивал о чем-то Завидова и начальника колонны капитана Терещенко. Затем Терещенко отдал какое-то распоряжение сержанту, и минуты через три к командирам подошли десять бойцов с автоматами. Терещенко построил их в колонну по два и повел за подполковником в сторону парома.

Минут через пятнадцать Рита поняла, зачем капитан и подполковник увели бойцов: перед колонной БАО дорога была расчищена, и машины одна за другой двинулись к переправе.

У причала возвышалась массивная фигура подполковника Лебедя. Он зычным голосом подавал команды через мегафон, и, к удивлению многих, его команды четко выполнялись: полки, батальоны, роты выстроились в отдельные колонны. На паром грузились лишь орудия. Некоторые из них, опять же по команде Лебедя, занимали позиции на правом и левом берегах для усиления прикрытия от нападения с воздуха. Майор, руководивший переправой вчера и не сумевший навести порядок, стоял невдалеке, безучастный, обиженный. Но вскоре, видно, здравый смысл взял верх, и майор, подойдя к подполковнику, стал подсказывать, где и кто еще нарушает порядок. Лебедь удовлетворенно кивал и тут же зычно командовал в мегафон; если не помогало и это, к нарушителям порядка отправлялся капитан Терещенко в сопровождении двух автоматчиков.

Как только завершилась переправа артиллерии, Лебедь энергично махнул танкисту, стоявшему на подножке бензовоза. Тот юркнул в кабину, и колонна, состоявшая из бензомаслозаправщиков, спустилась к настилу, с которого шла погрузка на паром, А за ними придвинулись и стали на очередь машины БАО. Справа из толпы собравшихся бойцов и командиров раздались было возмущенные голоса, но усиленный мегафоном бас Лебедя оборвал их:

— Данной мне властью предупреждаю: тот, кто попытается взять нахрапом, будет вносить дезорганизацию, переправится в последнюю очередь. Если я не сочту нужным применить более строгие меры.

Гвалт затих.

На паром въехали очередные бензовозы, и он отчалил, поднимая мутные буруны.

Рита стояла в кузове, притиснутая к кабине: в машину набилось столько бойцов, что трудно было дышать. Все стремилисъ побыстрее попасть на левый берег, подальше от опасности, — вот-вот снова пожалуют бомбардировщики.

К счастью, немецкая авиация пока не появлялась: то ли считала дело сделанным, то ли у нее были другие, более важные задачи.

Батальон аэродромного обслуживания закончил переправу в полдень. Когда последний грузовик въехал на паром, Лебедь приказал майору:

— Командуйте. Мне отлучиться надо.

— Да нет уж, — заупрямился было комендант переправы, — коли отстранили…

— Прекратите, майор, — рявкнул Лебедь. — Выполняйте приказ. — Сунул ему в руки мегафон и, спрыгнув с помоста, зашагал от реки.

На левом берегу капитан Терещенко собрал всех водителей машин БАО на инструктаж, объяснил порядок и маршрут следования, и колонна двинулась дальше.

Лейтенант Завидов сел в кузов рядом с Ритой, где остался прежний экипаж — четыре девушки и шестеро солдат. Колонна отъехала на километр, когда их нагнал Ут-2 Лебедя. Замкомдив пролетел на юго-восток. А спустя еще немного в небе появились «юнкерсы». Рита насчитала десять бомбовозов. И там, где полчаса назад люди, уверовав в свою счастливую звезду, с надеждой и тревогой ожидали паром, заполыхал огонь. Ввысь взметнулись клубы дыма, земли, пыли.

Самолеты делали круги, заходили с юго-востока, и Терещенко дал команду увеличить скорость: бомбардировщики разворачивались как раз над колонной БАО и не исключалась возможность, что станут бомбить и ее. Но фашистским летчикам, видно, не хотелось целиться в одиночные машины, когда у переправы их было скопление и куда бомбу ни брось — все равно попадет в цель.

На этот раз, несмотря на то что самолетов было больше, зенитчики вели огонь более слаженно и метко. Уже на втором заходе задымил «юнкерс» и со снижением потянул на запад. Потом на развороте, почти над самой колонной, вспыхнул второй: то ли его подбили раньше, то ли осколок зенитного снаряда достал его здесь. Рита наблюдала, как быстро разгорается пламя. Бомбардировщик накренился, и из него выпрыгнули два человека. Один почти сразу раскрыл парашют, второй пролетел метров сто пятьдесят, чтобы не попасть под обломки самолета, но перестарался — едва купол начал наполняться воздухом, летчик столкнулся с землей.

Завидов постучал по кабине и приказал шоферу свернуть к обочине дороги, остановиться.

— Вы и вы — со мной, — указал он на двух бойцов с карабинами, а еще двух послал к погибшему, наказав тщательно его обыскать и забрать все, что при нем.

Второго парашютиста несло вдоль дороги на юго-восток. Рита прикинула: опустится не далее полукилометра от них — и, не давая себе отчета, спрыгнула за Завидовым.

— А вы куда? — обернулся лейтенант.

— С вами, — ответила она.

Завидов лишь долю секунды думал, что ей ответить. Рите даже показалось, что он обрадовался ее решению, но он жестом руки велел ей остановиться.

— Не надо. Летчик вооружен.

Она и сама это знала. Но о том, что фашист, находясь у нас в тылу, окруженный столькими людьми, вздумает отстреливаться, она и мысли не допускала.

Рита бежала за Завидовым и солдатами по пшенице, больно стегавшей по голым коленям и рукам, не спуская глаз со снижающегося парашютиста. Он тоже видел их, тянул стропы, чтобы ускорить скольжение, на что-то надеясь.

А пшеница выросла высокая, чуть ли не в рост человека, с длинным тяжелым колосом, и Рите было жаль топтать ее, хотя понимала, что убрать урожай вряд ли удастся.

Парашютист упал метрах в двухстах. Отстегнул купол — белое полотнище хорошо было видно издали, — и то ли залег, то ли ползком решил уйти от них. Завидов приказал одному бойцу взять правее, второму левее, а Рите дал знак остановиться.

Она послушалась, постояла, пока они удалились метров на сто, и неторопливо и осторожно двинулась следом. Завидов и бойцы, разомкнувшись метров на тридцать, держали направление на парашют. Когда до купола осталось метров сорок, лейтенант крикнул:

— Хенде хох! Сдавайся!

Немец не поднялся и не отозвался.

— Дальше не ходите, — повернулся Завидов к Рите и, подняв пистолет, медленно пошел вперед. Бойцы — один справа, другой слева — не отставали от него.

Рита с затаенным дыханием наблюдала за ними, и сердце ее сжимал страх, не за себя, за них, и больше всего — за лейтенанта. Теперь она поняла: он ей небезразличен…

Завидов и бойцы сошлись у парашюта. Но там, судя по выражению их лиц, летчика уже не было. Они двинулись дальше, расходясь в стороны.

— Выходите, сдавайтесь! — снова крикнул Завидов, и снова немец не отозвался. Он будто сквозь землю провалился.

Завидов и бойцы ушли довольно далеко, и Рита не выдержала, потихоньку стала продвигаться за ними, жалея, что не взяла у оставшихся в машине карабин. Она миновала парашют. Белый шелк, чуть пригнув колосья, невесомо расстилался над землей, маня своей чистотой, умиротворяющим спокойствием. Захотелось упасть на него лицом вниз и лежать неподвижно, вдыхая запахи пшеницы, земли, неба…

От подвесной системы — лямок с металлическими карабинчиками — тянулся свежий след — примятая пшеница. По нему и пошел Завидов. Вскорости след пересек другой, третий. Их оказалось здесь, к сожалению, немало: люди, так бережно сеявшие семена, теперь безжалостно топтали плоды своих рук — было не до пшеницы.

И все-таки один след Рита выделила: пшеница здесь была примята так сильно, словно тащили кого-то волоком, а местами в земле виднелись лунки — человек полз, упираясь носками сапог. Она пошла по этому следу, чуть забирая влево.

Рита увидела его совсем неожиданно, не пройдя и метров пятидесяти: немец полулежал, опираясь на локоть и нацелив на нее пистолет. Она не испугалась, лишь вздрогнула от неожиданности и остановилась. Секунды три они смотрели друг на друга, словно гипнотизируя, заставляя один другого подчиниться своей воле: она — чтобы он опустил пистолет, он — чтобы она молчала. Можно, конечно, повернуться и уйти, а потом позвать Завидова, но этот трусливый фриц и так не посмеет выстрелить. И Рита властно скомандовала, по-завидовски:

— Хенде хох! Сдавайся!

Немец видел, что она без оружия, нагловато ухмыльнулся и предупреждающе поводил пистолетом: дудки, мол, убирайся подобру-поздорову.

Завидов был довольно далеко и вряд ли мог услышать ее голос, но обернулся и обратил внимание, что она чем-то озабочена, крикнул:

— Что там у вас?

— Сюда! — махнула Рита.

В тот же миг немец выстрелил. Она это поняла по вырвавшемуся из дула пистолета огоньку. Что-то тяжелое, сильное ударило ее пониже груди. В глазах засверкали искры, небо опрокинулось, а земля рванулась из-под ног. Еще Рита осознала, что падает. В какую-то черную, бездонную яму…

6

19/VII 1942 г. … Боевой вылет с бомбометанием по скоплению вражеских войск и техники на подступах к Ростову…

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

Рита никак не могла понять, где она и что с ней, хотела проснуться, отогнать этот страшный, кошмарный сон, поднимала голову, но сильная боль не только не позволяла сделать этого, но не давала даже разомкнуть век. Душил какой-то знакомый терпкий и неприятный запах. Вспомнила: так пахло в палате, где лежал раненый Шурик… Как она попала туда? Ведь Шурик давно выписался… И голоса какие-то незнакомые, непонятные. Эта страшная головная боль не дает сосредоточиться… И все-таки она разобрала: «Нет, нет… миновал», «Теперь все зависит от организма…», «Будем надеяться…»

Она собрала все силы и разомкнула веки. От боли в голове зазвенело в ушах, перед глазами все закачалось — окна, кровати, стоявшие неподалеку люди. И она, понимая, что снова может потерять сознание, и не желая этого, вынуждена была смежить веки. А когда боль чуть приутихла, не выдержала, посмотрела туда, откуда доносились голоса.

— Наконец-то, — подошла к ней женщина в белом халате и белой косынке с красным крестом. — Значит, будем жить. Только лежите спокойно, ни о чем не спрашивайте и не напрягайтесь. Вы ранены, вам сделали операцию. Все опасности позади.

Подошла еще одна женщина. Рите даже удалось их разглядеть: немолодые, симпатичные женщины, похожие друг на друга. Та, что подошла позже, положила Рите на лоб ладошку, прохладную, приятную. Подержала немного. Рите очень хотелось, чтобы она заговорила, сообщила, куда ее ранило. Но женщина лишь вздохнула, обернулась и сказала кому-то:

— Приготовьте чай. И полный покой. Никаких разговоров, никаких вопросов.

Женщины ушли. А вскоре молоденькая девушка подсела к ней с чашкой чая и, мило улыбнувшись, заговорила как с малым ребенком:

— Теперь мы молодцом. Сейчас попьем сладенького чайку, и нам станет еще лучше. Ну-ка, приоткрой ротик. Чуть-чуть… Больно? Ну, не надо, я сама.

Девушка аккуратно просунула руку под ее голову, приподняла немного и, зачерпнув чайной ложечкой из стакана светло-коричневой водицы, влила ей в рот. Теплая сладкая жидкость приятно растекалась в груди, проясняла голову. И Рита с жадностью пила каплю за каплей, желая утолить все нарастающую жажду.

Стакан опустел, и девушка ласково сказала:

— Вот и отличненько. Теперь сделаем укольчик — и баиньки.

— Пить, — выговорила Рита, и голова у нее снова закружилась.

— Пока хватит. Вот поспишь — тогда еще принесу.

Руки целы и невредимы, убедилась Рита, только шевелить ими невыносимо больно. А вот ног она не чувствовала. И не только ног — все от груди и ниже было сплошной болячкой.

Сестра сделала укол, и боль несколько приутихла. Рита еще раз попыталась пошевелить ногами, но не почувствовала их.

— Что со мной? — спросила она.

— Как что? Тебя же ранило. В живот. Слава богу, сердце и легкие не задело, так что проживешь сто лет.

Рита уснула. Сколько спала, она не имела представления. Наверное, долго. В палате горела электрическая лампочка, было тихо, лишь в углу кто-то жалобно постанывал.

В палату вошла женщина-врач, та, что прикладывала ей руку ко лбу, за ней — девушка-медсестра со стаканом чая. Врач, как и днем, подержала ладошку на лбу, послушала пульс и, вздохнув, проговорила сама себе:

— Кажется, и в самом деле получше.

Она еще сомневалась! Рите хотелось крикнуть: «Да, да!» Но какое там крикнуть — едва пошевелила языком, в голове зазвенело, как в колоколе, по которому били со всех сторон.

— Ты помолчи, помолчи, — догадалась врач. — Вот вылечим, тогда наговоришься. А пока дела твои не так уж блестящи. И потому лейтенанта твоего — он сегодня приезжал — мы к тебе не пустили. Очень уж он настаивал, прямо-таки рвался, но, сама понимаешь, целоваться вам еще рано. — Врач тепло улыбнулась и заключила: — Любит он тебя. Очень любит.

Потом, пока сестра мерила температуру, поила чаем, у Риты в ушах все еще звучали слова: «Любит он тебя. Очень любит».

Зачем Завидов приезжал? Любит ли? Или все дело в брате? В его поступках — в том, как он укрывал ее в окопе, как не разрешал идти за ним, когда ловили немецкого летчика, — не было никакой фальши, и никаких вопросов, касающихся брата, он не задавал. И глаза его были такие чистые, влюбленные. Нет, он не лгал… Ей очень захотелось увидеть его, услышать его голос…

Врач и сестра ушли, попоив ее чаем и сделав укол, а ей хотелось уже есть и спать. Значит, все хорошо, значит, дело идет на поправку.

В детстве, когда она болела, мать тоже заставляла ее спать, утверждая, что сон — лучшее лекарство. И постепенно ей и в самом деле становилось лучше: она уже не испытывала боли, когда разговаривала, могла поднимать руки, ела без помощи сестры.

Однажды утром врач вошла в палату с улыбкой на лице и сразу направилась к Рите.

— Ну вот, — сказала она весело, — теперь можешь поговорить со своим возлюбленным. В рань раньскую пожаловал, норовил до обхода прорваться, да дежурная не пустила. И правильно сделала: может, ты вовсе и не хочешь его видеть.

— Что вы! — вырвалось у Риты, и она почувствовала, как загорелось лицо от стыда. — Мне надо спросить у него кое-что, — оправдывалась она.

— Спросишь, спросишь. — И врач стала слушать ее, ощупывать, осматривать. Подошла медсестра и что-то шепнула ей на ухо — нашла время секреты водить! Но сказала, видимо, что-то важное: врач внимательно изучала листок с записями утренних и вечерних температур, озабоченно мдакнула. Еще раз послушала у Риты пульс. И заключила совсем другим, без прежней веселости голосом: — В общем, поговорить с лейтенантом разрешаю. Но без всяких эмоций. И никаких движений. Ясно? Рана в живот — дело серьезное…

Завидов вошел смущенный, растерянный — под бомбежкой он был совсем другим, — несмело приблизился, ступая на носки, и сказал полушепотом:

— Здравствуйте, Рита. — Помолчал, комкая в руках фуражку. — Я рад, что вам лучше… Простите меня…

— Не надо, — умоляюще остановила его Рита. — Я сама виновата.

— Нет, я не должен был разрешать вам… Предчувствовал, а запретить не решился, не хотел ущемлять вас. Теперь казнюсь за ту роковую ошибку…

Слова шли из самой глубины души, и во взоре его было столько страдания, что она окончательно убедилась: он не лжет. Вон и лицо осунулось, и темные круги залегли под глазами…

— …Вы мне не верили, я это чувствовал, потому не знал, как вести себя… Кстати, с братом вашим все в порядке, просил привет передать, скоро он сам навестит вас.

Значит, им все известно. Значит, они верят брату. Она дотронулась пальцами до его руки, поблагодарила:

— Спасибо. — И все-таки сомнение пряталось где-то в уголках души. — Почему вы не взяли его с собой?

— Я предлагал ему. Но он не мог: получает новый самолет. Вы не волнуйтесь, на днях приедет.

— А отец? Что слышно о нем?

— Пока ничего. Собственно, поисками заняться было некогда — столько дел… В общем, поправляйтесь, все остальное образуется.

От радости и благодарности к лейтенанту у нее по щекам покатились слезы. Завидов достал платочек и вытер ей глаза. Склонился к самому лицу и прошептал:

— Я люблю тебя, Рита. Ты для меня самый дорогой, самый близкий человек. Ты веришь мне? — Он взял ее руку, нежно погладил и поднес к губам.

— Верю. — Она улыбнулась ему, ответила на поцелуй слабым пожатием.

«Как непостоянна, изменчива, до глупости насмешлива моя судьба!» — думала Рита, когда ушел Завидов. Столько горя и потрясений пережила она, и теперь, когда она беспомощна и недвижима, судьба подарила ей любовь. Выживет ли она? Целую неделю лежит недвижима, и врач требует, чтобы даже не шевелилась. Температура не спадает, и врач обеспокоена. Значит, что-то серьезное. А ей так хотелось теперь жить! Отец освобожден, Шурику ничто не угрожает, ее любит Завидов, и она любит его. Он нравился eй еще там, в Михайловке, но она боялась его, глупая, не верила ему. А теперь… Теперь только бы выздороветь! Она ласками отплатит за свое недоверие, за холодность, за oгopчения, которые доставила ему. И спасибо тебе, судьба, что ты наконец-то сжалилась над бедной девушкой: нет ничего страшнее чувствовать себя чужой среди своих, испытывая недоверие, а то и презрение… Любовь… Это торжество прекрасного настоящего над темным прошлым, это наслаждение счастьем после стольких переживаний. Спасибо тебе, судьба, за все. Ведь не будь тех горьких, тяжелых дней и ночей, Рита не испытала бы настоящей радости, не узнала бы ей цену. И неважно, что она ранена, — счастье стоит этих мук, — она выживет, выживет во что бы то ни стало, даже если еще раз придется пройти через все испытания.

Снился ей Завидов, красивый, смелый. Они гуляли по пшеничному полю, и пшеница, только начавшая колоситься, еще зеленая, сочная, стлалась перед ними зеленым ковром, по которому идти было легко, неощутимо. Завидов держал ее за руку и нежным пожатием волновал сердце, заставлял биться трепетно и учащенно. Ей хотелось идти вот так с ним, ощущать пожатие руки, видеть его необыкновенное лицо, мужественное и милое.

Внезапно подул ветер, и пшеница распрямилась, стала густой, труднопроходимой. Колосья сплетались, цеплялись за ноги, обвивали их. Рита выбивалась из сил, стараясь не отстать от Завидова, а он удалялся, то и дело исчезал из поля зрения.

— Подожди, — умоляла она, — я очень устала.

— Ждать нельзя, — возражал он, — мы опоздаем.

Идти становилось все тяжелее, но остаться одной было страшно, и она рванулась за ним. Внезапно перед ними вырос немецкий летчик — здоровенный детина с неприятной рыжей физиономией. В руках у него парабеллум, которым он помахивал, насмешливо поглядывая то на Риту, то на Завидова. Вот он медленно приподнял пистолет и прицелился прямо в грудь лейтенанту.

— Нет! — крикнула Рита и бросилась вперед из последних сил, чтобы заслонить собой любимого. Выстрела она не слышала. Видела, как сверкнуло пламя, и ощутила не боль, а сильное жжение внутри, словно что-то там застряло раскаленное.

Немец куда-то исчез, а вскоре пропал и Завидов. Лейтенант позвал ее откуда-то издали: «Рита! Рита!..»

«Я здесь», — хотела она отозваться, но не могла — спазмы сдавили горло. Тогда она решила подняться, чтобы он ее увидел. Напрягла силы и… встала.

Проснулась она от острой боли в животе и удивилась: она сидела на кровати, свесив ноги. У двери тускло светилась настольная лампа, освещая склоненную голову задремавшей медицинской сестры.

«Что я наделала!» — ужаснулась Рита, чувствуя, как боль разливается по всему телу, как немеют ноги и руки. Попыталась лечь — и не могла: перед глазами зарябило, закачалось, расплылось радужными кругами. Теряя силы, она позвала:

— Сестра!

Та услышала ее и подбежала к ней.

— Да ты что? — прикрикнула она как на непослушного ребенка. — Разве можно? Тебе шевелиться не велено. — И поняла: раненой не до нотаций, — подхватила ее под руки, уложила на кровать. Рита это чувствовала и сознавала, а что продолжала говорить сестра, уже не улавливала. Боль сковала все тело, сдавила грудь. Последнее, о чем она подумала, — о только что виденном сне, о зовущем ее Завидове: «Рита! Рита!..»

«Теперь мне до него не добраться», — поняла Рита.

7

26/Х 1942 г. …Боевой вылет с бомбометанием по аэродрому противника в районе г. Армавир…

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

Мужественен тот, кто в трудных ситуациях не теряет присутствия духа и не страшится умереть за правое дело; доблестен он, если в критическую минуту думает не о смерти, а о жизни…

Смерть Риты, неожиданная, чудовищно нелепая, казалось, вырвала у Александра последнюю опору из-под ног. Когда она была рядом, он, не осознавая, чувствовал ее незримую поддержку, беспокойство и заботу о нем и сам жил для нее, зная, что она души в нем не чает. Правда, в последнее время, с тех пор как нашлась Ирина, он почти забыл о сестре: увидятся, обмолвятся двумя-тремя фразами — и по своим делам. А вот теперь, когда ее не стало, он понял, как нуждалась она в его напутственном ободряющем слове, в братском, чутком отношении, и казнил себя за черствость, невнимательность: нашел свою возлюбленную и забыл о сестре. А ведь за ней тоже ухаживали, она могла и хотела любить и быть любимой. Из рассказа Завидова, принесшего ужасную весть о гибели сестры, Александр пришел к выводу, что лейтенант нравился Рите (в него не грех было влюбиться, а возможно, так оно и было), но она не доверяла ему, остерегалась. Благополучие брата она ставила выше своих личных симпатий, чувств. А он…

Не успела зарубцеваться эта тяжелая рана, как последовала вторая: на имя Риты пришло письмо из станицы Холмской от дедушки с бабушкой, в котором сообщалось, что на отца получена похоронка: геройски погиб пятнадцатого июля под Ростовом. А Рита умерла от раны двадцать второго, на неделю пережила отца…

И остался Александр один. От Ирины — ни весточки. Вряд ли и она уцелела в этом аду войны. По сводкам и разведдонесениям, фашисты в Крыму свирепствуют с особой жестокостью, блокируют партизанские отряды регулярными войсками в горах и сравнительно небольших лесных массивах; с некоторыми отрядами давно уже нет никакой связи — видимо, уничтожены…

Говорят, нет таких сильных горестей, которых рассудок и время не могли бы смягчить. Постепенно оттаивал душой и Александр. Особенно легче стало, когда в полк, перебазировавшийся в начале октября на Каспийское побережье, вернулся Ваня Серебряный. Они встретились как родные братья. Ваня не изменился, все так же любил выпить, побалагурить, поволочиться за женщинами, и его неиссякаемый оптимизм, жизнерадостность как благотворный бальзам действовали на Александра, успокаивали его, заглушали боль душевных ран.

26 октября после послеобеденного отдыха шестнадцать экипажей полка собрались на аэродроме у своих самолетов в ожидании команды на боевой вылет. Еще утром вернувшийся с задания воздушный разведчик доложил, что на Армавирском аэродроме немцы сосредоточили более 100 бомбардировщиков. А час спустя наши истребители сбили «Фокке-Вульф», летчики которого на допросе сообщили, что гитлеровское командование отдало приказ нанести бомбовый удар по Баку и Грозному в ночь на 26 октября, уничтожить нефтезаводы, к которым оно так стремилось и которые, судя по сложившемуся на фронте положению, теперь уже взять не представляется никакой возможности, лишить советскую технику топлива.

К моменту прибытия летного состава на аэродром в полк из Москвы прилетел представитель авиации дальнего действия генерал-майор Петрухин и поставил задачу нанести по вражескому аэродрому упреждающий удар. На бомбардировщики было подвешено по полторы тонны бомб, воздушные стрелки зарядили пулеметы, летчики проверили заправку баков топливом. Последние указания давал сам комдив Судариков, сухонький, энергичный генерал-майор с тонким пронзительным голосом, который было слышно не только строю, но и всему аэродрому. Генерал объяснял важность задачи, расхаживая вдоль строя, а за ним неотступно следовал заместитель подполковник Лебедь, высокий, краснолицый, рыжебровый офицер.

Судариков закончил свою напутственную речь и ушел на KП дивизии, где находился Петрухин, ожидавший из Москвы приказ на вылет. Прошло около часа, а комдив все не возвращался. Видимо, начальство ломало голову о времени удара. Надо было так подрассчитать, чтобы угодить в самый «час пик», перед взлетом фашистских самолетов.

Шел шестой час вечера, а команды на вылет даже разведчику погоды не поступало. Экипажам надоело ждать, и они потянулись к машине командира полка. Здесь же расхаживал и замкомдив подполковник Лебедь, начальническим взглядом посматривая вокруг, но оставаясь ко всему безучастным. Александр знал замкомдива еще до войны. Служил он в полку, командовал второй эскадрильей, правда, очень мало: вскоре его взяли в корпус инспектором по технике пилотирования. И вот уже в тридцать два года он замкомдив, подполковник. В свой родной полк он приезжал часто, летал с летчиками на проверку их техники пилотирования, на допуск к ночным полетам и в сложных метеоусловиях.

Александр в эту ночь должен был лететь осветителем цели — значит, взлетать первым, не считая разведчика погоды, и потому неясность со взлетом беспокоила его больше всего. Он подождал-подождал и тоже не выдержал — зашагал к командирскому самолету, благо он находился в сотне метров. Ваня Серебряный был уже там и рассказывал какую-то байку — летчики весело хохотали. Не смеялся лишь Меньшиков. Когда Серебряный кончил, подполковник озабоченно посмотрел на свои наручные часы и сказал с досадой в голосе:

— Если до восемнадцати не взлетим, можно будет снимать бомбы.

— Это почему же? — услышал его Лебедь и остановился около командира полка.

— Потому что после двадцати одного часа на Армавирском аэродроме ни одного самолета не останется, — уверенно ответил Меньшиков и пояснил: — Немцы — народ педантичный, во всем любят точность, даже на войне строго соблюдают распорядок дня. Ужин — ровно в девятнадцать ноль-ноль. В двадцать ноль-ноль — последние указания на полеты. Еще полчаса уйдет на подвеску бомб, проверку оружия и техники. Итак, взлет — в двадцать один ноль-ноль. От нас до Армавира три часа лету, вот и прикинь, когда нам взлетать.

«Действительно, — подумал Александр, — простая и убедительная арифметика, а начальство голову ломает…»

— Резонно, — согласился Лебедь. — Чего же ты молчишь? Надо пойти подсказать начальству.

— Пойти, — усмехнулся Меньшиков. — Начальство поучать что тигра щекотать…

Александр уважал Меньшикова, был за многое ему благодарен, считал его рассудительным, мудрым человеком, и такое умозаключение поразило его: решается судьба Бакинской и Грозненской нефти, а подполковника, видите ли, беспокоит, как бы не задеть самолюбие начальников.

— Н-да, — неопределенно протянул Лебедь, то ли осуждая Меньшикова, то ли соглашаясь с ним. И тоже усмехнулся: — Что ж, придется мне пострадать за общее дело. — Он надвинул фуражку на лоб, словно готовился к встрече с ураганом, и зашагал в сторону КП дивизии. И все, кто слышал этот разговор, видел Александр, были на стороне замкомдива. Лебедь вырос в глазах даже тех, кто относился к нему с неприязнью, особенно после того, как через несколько минут вернулся и дал команду экипажам на вылет.

Первым взлетел разведчик погоды, он пошел по отвлекающему маршруту, а спустя десять минут — Александр. Какой это его боевой вылет? Восьмидесятый, сотый? После гибели Риты и отца он не считал вылеты, летал и летал: на бомбежку Харьковского тракторного завода, где немцы наладили ремонт танков, на уничтожение переправ и железнодорожных мостов, скопление эшелонов на железнодорожных станциях, на воздушную разведку, на отвлечение огня ПВО противника, на освещение целей САБами и на многое другое. Он выпрашивал у Меньшикова самые сложные задания, и ни разу ему в душу не закралась тревога об опасности, будто не было ни вражеских истребителей, ни зенитных орудий. И удивительное дело — за полгода напряженной огненной страды ни один снаряд серьезно не повредил его машину, ни один истребитель не вышел на дерзкую неотразимую атаку. А сегодня, когда руководитель полетов скомандовал: «Сорок пятый, вам взлет!» — тревога холодком вдруг обдала сердце.

Александр понимал: лететь первым — не только большая ответственность, но и большая опасность. И первый, самый плотный, заградительный залп твой, и прожектора, и истребители… Правда, на его счету таких «первых» было около десятка, но в этот раз он испытывал какое-то напряжение, непонятное волнение. И штурман притих, слова не вымолвит; на земле ему сам черт не брат, а тут, видно, не до шуток. И в самом деле — надо угол сноса рассчитать, ориентировку вести, следить, чтобы не подошел вражеский истребитель.

Небо быстро темнело, и вскоре непроглядная чернота окутала самолет. Южные ночи вообще темные, а эта была какая-то особенная, будто смолой все залили — ни звезд на небе, ни огонька на земле. Александр почти не отрывал взгляда от пилотажных приборов.

Через два часа впереди показалось зарево — линия фронта. Бомбардировщик благополучно пересек ее, углубился на занятую врагом территорию и, круто развернувшись, пошел на цель, чтобы сбить с толку посты воздушного наблюдения и оповещения: пусть думают, что это свои возвращаются с задания.

На небе в облаках появились просветы — светлячками замигали одинокие звезды.

— Командир, подержи, промерчик сделаю, — заговорил наконец Ваня Серебряный. И минуты через три радостно сообщил: — Порядок, командир, ветерок ангельский, 30 км, и как раз по курсу.

Александр на секунду оторвал взгляд от приборов и увидел вдали огни взлетно-посадочной полосы. Армавирский аэродром, где их полк тоже сидел перед тем, как эвакуироваться на Каспийское побережье. Фашисты не ожидали советских бомбардировщиков. Настолько были уверены в безнаказанности, что летали, как в мирное время, с полностью освещенным стартом. Подлетев ближе, Александр различил внизу два огонька, красный и зеленый, — аэронавигационные огни самолета. Он шел по кругу. Сделал четвертый разворот, и от него в сторону старта полетели желтая, потом зеленая ракеты. В ту же секунду на земле вспыхнул прожектор.

Фашисты явно обнаглели, пренебрегая самыми элементарными мерами предосторожности. Стоило проучить их за это.

— Командир, а ведь мы вполне можем сойти за фашистов, — подсказал Ваня Серебряный. — Может, тоже включим аэронавигационные огни да снизимся, чтобы получше все рассмотреть да поточнее прицелиться?

Александр подумал: «Идея заманчивая, но если немцы определят, что это чужой самолет, по аэронавигационным огням прицеливаться им будет легче и точнее». И все же рискнуть стоило. Он, как делал и раньше, прибрал обороты одному мотору, а второму добавил — гул получился прерывистый, с завыванием, — включил бортовые огни.

— Зенитки молчат. Точно, за своих приняли, — включился в разговор стрелок-радист из экипажа командира эскадрильи майора Арканова. Майор утром летал на воздушную разведку, а ночью руководил полетами и «уступил» своего стрелка-радиста на один полет Туманову, экипаж которого после гибели сержанта Сурдоленко и ранения Серебряного так и не был полностью укомплектован. В этот полет к Туманову напрашивался старший лейтенант Пикалов, снова подружившийся с Серебряным, и Александр дал согласие, но в последний момент подполковник Меньшиков почему-то воспротивился и заставил Пикалова заняться подготовкой молодых, еще не введенных в строй стрелков-радистов. — Я и ракет на всякий случай разных прихватил. Вот под рукой желтая и зеленая.

— Уговорили, уговорили, — ответил Александр. — Уже включил огни. Перевожу самолет на снижение. В районе четвертого разворота пустишь желтую и зеленую ракеты.

— Есть, командир. Будет сделано.

Александр вывел самолет на прямую вдоль взлетно-посадочных огней.

Стрелок пустил желтую и зеленую ракеты. Длинный луч прожектора лег вдоль ВПП, приглашая экипаж на посадку. Замысел удался.

— Так держать! — скомандовал штурман.

В отблесках луча прожектора обозначились силуэты самолетов, стартовая командная будка (все было так, как и при базировании наших самолетов), стоявшие около будки легковые автомашины. Меньшиков был прав: советские бомбардировщики прибыли в самый раз, когда фашистское командование напутствовало своих асов перед ответственным заданием.

— Десять влево!

Александр развернул машину как раз туда, где было наибольшее скопление самолетов.

— САБ! — крикнул Серебряный.

— Есть, САБ! — отозвался Агеев. И в ту же секунду аэродром осветило словно громадной люстрой. Стало светло как днем.

Александр не выдержал и взглянул за борт. Невдалеке от стартовой командной будки увидел строй летчиков: гитлеровское командование давало последние указания. «Сейчас мы внесем поправку», — подумал Александр, и в этот момент бомбардировщик облегченно взмыл: штурман сбросил бомбы внешней подвески.

Александр выключил аэронавигационные огни и с набором высоты стал разворачиваться для нового захода. «Теперь очередь фашистов, — подумал он, — зенитки дадут сейчас нам прикурить». Но, к удивлению, ни разрывов снарядов, ни лучей прожекторов не появилось. Горел лишь один, посадочный, прожектор, и к нему приближался самолет с включенными фарами. Наверное, у него кончалось горючее, и ему ничего не оставалось, как садиться, а это вызвало у зенитчиков недоумение: самолеты заходят на посадку — и вдруг над аэродромом повисает САБ, раздается взрыв. Ошибка своих или налет противника? Попробуй разберись, тем более что фашисты перелетели на этот аэродром лишь накануне.

Следовавшая за осветителем основная группа внесла ясность — аэродром заклокотал, как от вулканического извержения. Спохватились было зенитки, но специально выделенная для подавления их огня группа капитана Зароконяна быстро заставила их замолчать.

Александр уводил самолет от цели в темноту с легким сердцем и отличным настроением, и впервые за томительные дни после гибели Риты ему вспомнилась Ирина, ночь, проведенная с ней в станице Михайловке. Где она, жива ли?

8

2/XI 1942 г. …Боевой вылет в глубокий тыл противника (Крым, район Алушты, гора Чатыр-даг), выброска партизанам грузов, продовольствия…

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

Раскрашенные первыми осенними похолоданиями листья не шелохнутся. Лес будто еще дремлет, солнце уже высоко поднялось и залило всю яйлу Чатырдага, где расположился партизанский отряд после утомительного ночного перехода. На этой яйле следующей ночью предстоит принять самолет с Большой земли. Ирина изрядно озябла, оттого и проснулась. Где-то невдалеке раздается стрекот сороки. «Неужели немцы?» — тревожно мелькает мысль, окончательно разгоняя сон. Ирина высовывает голову, прислушивается. Рядом похрапывают товарищи. Шагах в двадцати бесшумно расхаживает часовой Геннадий Подорожный. Он спокоен и не обращает внимания на стрекот сороки. Значит, все в порядке, кто-нибудь из своих потревожил лесную сплетницу. Подорожный — опытный партизан, с первых дней оккупации Крыма в лесу и изучил повадки птиц.

Сегодня у Ирины, вернее, у группы, в которую она входит, очередное задание: встретить самолет, прибывающий с Большой земли, с оружием, боеприпасами, продовольствием и отправить с ним в тыл тяжелораненых.

Ирина спускается в самую низину: яйла представляет собой неровную покатую площадку километра полтора длиной и метров шестьсот шириной. «Самолеты взлетают под гору, чтобы быстрее набрать скорость и, значит, быстрее оторваться от земли», — вспомнились слова Александра. Вот и пригодились его уроки. Милый, любимый Шурик… Жив ли он?.. Перед выброской ее сюда, в тыл к немцам, начальник спецкурсов предупредил, чтобы на аэродроме она ни с кем и ни о чем не говорила. Чудак! Если бы он знал, кто для нее Александр. Да под угрозой смерти она не сдержалась бы! И когда приземлилась темной ночью здесь, в Крыму, она тоже нарушила указание, послала любимому прощальное приветствие — пароль — красную и зеленую ракеты, чтобы он не беспокоился. И поторопилась: не успел радист радировать в центр о благополучном прибытии разведчицы, как их атаковали немцы. Пришлось принять неравный бой, с трудом им удалось вырваться из устроенной карателями ловушки.

Площадка вполне подходящая, с твердым грунтом, покрытая высокой, уже пожухлой травой — без хозяйского глаза она выдула до колен. Посадке эта трава не помешает, а вот взлететь будет сложнее. Ирина остановилась, еще раз окинула площадку взглядом. Взлетит, под гору. А костры разложить придется вот так…

9

…В течение ночи на 2 ноября наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда, северо-восточнее Туапсе, в районе Нальчика…

(От Советского информбюро)

Она первая уловила гул самолета и сразу определила: наш, Ли-2. Растолкала прикорнувшего у сложенных в кучу дров командира, намаявшегося за эти сутки больше всех. Он за все в ответе — и за скрытый переход, и за доставку тяжелораненых, и за обеспечение благополучной посадки самолета, и за многое другое. Потому и отдыхал меньше других. Вот только с наступлением темноты, когда уложили хворост в кучи и все приготовили к встрече самолета, он прилег и мгновенно уснул.

Самолет зашел по направлению выложенных костров и почти у самой земли включил фары. Сел точно на траверзе светового «Т». Ли-2 развернулся и ослепил их светом фар. Ирина прикрыла глаза рукой. Самолет сбавил обороты, но летчики моторы не выключали, чтобы в случае ловушки взлететь без промедления. Открылась дверь. Ирина увидела в проеме человека и крикнула изо всех сил пароль. Спустилась лестница, и ей протянули руку. Она одним махом поднялась в салон и с замершим сердцем пошла по узкому проходу между ящиков и тюков к кабине летчиков. Ноги стали тяжелыми, пудовыми, их трудно было отрывать от пола — вот-вот подломятся, как бывает во сне… Навстречу ей вышел стройный подтянутый пилот в меховой летной куртке, в шлемофоне. Лица не видно, но походка… неторопливая, уверенная… Он!

— Шурик! — крикнула она и последним усилием воли рванулась к нему. И… беспомощно опустила приготовившиеся обнять его руки: нет, не он. Бледно-оранжевый блин от костров, пробившийся сквозь иллюминатор, высветил немолодое лицо с широким приплюснутым носом, раздвоенным подбородком. Не он…

— Туда нельзя! — властно скомандовал летчик. — Вы что хотите?

— Вы командир? — Ирина взяла себя в руки и заставила успокоиться.

— Нет, командир там, — кивнул мужчина на дверь пилотской кабины. — Он скоро выйдет.

— Как его фамилия?

— Капитан Прохоров. А, собственно, в чем дело?

— Простите… — Ирина повернулась и спустилась по трапу на землю.

10

22/XII 1942 г. Боевой вылет с бомбометанием по станции Тихорецк…

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

В декабре полили дожди, посыпал мокрый снег, и аэродром превратился в месиво — ни взлететь, ни сесть. Такое положение было почти по всему Кавказу. Бездействовали не только тяжелые самолеты, но и истребители и штурмовики. А на фронте назревал критический момент: под Сталинградом продолжались кровопролитные бои, для усиления группировки Манштейна гитлеровское командование начало спешно перебрасывать с Кавказа танковые и пехотные дивизии.

22 декабря советскому командованию стало известно, что на станции Тихорецк скопилось множество танков и другой техники, готовящейся к погрузке в эшелоны. На аэродром снова прибыл представитель авиации дальнего действия генерал-майор Петрухин с приказом нанести бомбовый удар по станции. Подполковник Лебедь, неделю назад назначенный командиром дивизии (в заместители себе он взял Меньшикова), долго расхаживал у карты, что-то прикидывая в уме, рассчитывая, потом остановился около своего заместителя.

— Придется, Федор Иванович, твоих орлят поднимать, — сказал он проникновенно, тоном просьбы, а не приказа.

Меньшикову льстило, что летчиков, которыми теперь уже командует майор Омельченко, все еще называют его орлятами. Он и в самом деле испытывал к ним родительское чувство и переживал за каждого как за родного сына; но просьба Лебедя, несмотря на подкупающую искренность, серьезно озадачила замкомдива.

— Как поднимать? — растерялся он. — Аэродром раскис, даже У-2 не летают.

— А мы должны взлететь! — гордо распрямился во весь свой богатырский рост Лебедь. — Я тут кое-что прикинул: ночью подмораживает, вот мы и попытаемся воспользоваться этим.

Комдив предлагал явную авантюру: ночью подмораживало так слабо, что лужи не везде схватывались тоненькой корочкой льда, и земля станет еще вязче, взлететь будет еще труднее. Меньшиков и ранее замечал за Лебедем стремление произвести на начальство впечатление неожиданным смелым решением, дерзостью, лихостью, и ему везло. Но Меньшиков знал: везение — штука обманчивая. И потому, когда комдив предложил ему должность заместителя, согласился не сразу. Предложение, разумеется, его обрадовало: плох тот солдат, который не мечтает стать генералом, а фортуна не очень-то баловала его чинами. Радовало и то, что Лебедь — смелый, волевой и решительный командир, поучиться у него есть чему. Беспокоило одно: вот эта самая рисовка, как говорят, игра на зрителя, способная в одно прекрасное время обернуться бедой. Но Лебедь был молод — ему шел тридцать пятый год (Меньшикову сороковой), — и Федор Иванович, надеясь, что с годами Лебедь станет серьезнее и рассудительнее, дал «добро». Теперь же пожалел об этом: волевое решение комдива может стоить кому-то жизни. И возразил:

— Зря ты, Семен Семенович, на мороз надеешься: здесь не Подмосковье, лужи даже не застывают. Штурмовики вон не рискуют, а они легче…

— Ну, это их дело. — Лебедь нахмурился, дугой выгнул шею. — А мы полетим, даже если Вселенная разверзнется.

— Вселенная-то не разверзнется, а вот шею себе кое-кто сломать может, — стоял на своем Меньшиков.

Лебедь принял предостережение на свой счет.

— Напрасно ты беспокоишься за мою шею. Она стоит не дороже тысячи тех, кто может погибнуть от фашистских танков, если мы их не уничтожим.

Этот довод окончательно склонил генерала на сторону Лебедя, и он поддержал комдива:

— Да, да, Федор Иванович, вы же знаете, какое положение под Сталинградом. Нельзя допустить, чтобы фашисты снова собрали там крепкий кулак. Надо попробовать.

— Сделаем, товарищ генерал, — уверенно заявил Лебедь и тоном, не терпящим возражений, приказал Меньшикову: — Позвони Омельченко, пусть готовит полк.

11

22 декабря 1942 г. …Юго-западнее Сталинграда продолжались ожесточенные бои. Советские войска сдерживают натиск крупных сил противника и наносят им огромный урон…

(Oт Советского информбюро)

Вечером действительно начало подмораживать. Тонкий, не видимый глазом ледок похрустывал под сапогами трех шагавших по аэродрому командиров — генерала Петрухина, подполковников Лебедя и Меньшикова. Недалеко от КП полка уже стоял ровный строй экипажей в меховом обмундировании с планшетами на боку. А на левом фланге возвышалась фигура майора Омельченко, очень похожая на Лебедя не столько статью и ростом, сколько энергичными жестами, походкой, действиями. И неудивительно: смелость, решительность Лебедя, умение проявить твердость характера в трудную минуту нравились многим, и комдиву подражал не один только Омельченко.

Майор подал команду «Смирно!» и четко отрапортовал генералу о наличии экипажей и самолетов и о готовности их к выполнению боевой задачи.

Генерал поздоровался с летчиками и, дав команду «Вольно!», вышел к середине строя. Заговорил мягким подкупающим баритоном:

— Товарищи! Все вы слышали об окруженной в Сталинграде группировке Паулюса. Наши доблестные войска громят ее и дробят на части. Гитлеровское командование принимает все меры, чтобы вызволить из окружения группировку. С Кавказа срочно отводятся войска противника, концентрируются в районах Тихорецка, Краснодара и перебрасываются по железной дороге в район Котельникова, где собирается мощный кулак. Мы не должны допустить этого. Надо сорвать замысел врага, разгромить его войска в местах сосредоточения. В частности, вашему полку приказано нанести удар по Тихорецку. Знаю, аэродром раскис, взлететь трудно, даже опасно… Но… надо сделать невозможное. — Он обвел строй взглядом. — Кто из вас первым рискнет взлететь, доказать, что для советских летчиков нет непосильных задач? — Он снова повел по строю взглядом, и Меньшиков увидел, как летчики опускают глаза.

— Разрешаю самолет поломать, разбить, — пришел на помощь генералу Лебедь, — но взлететь. Аварию не засчитаем. — Но и под его ободряющим взглядом головы летчиков клонились долу. Лишь когда он посмотрел на Туманова, тот не отвел взгляда. В глазах лейтенанта Меньшиков прочитал скорее безразличие, чем согласие. А может, бывшему командиру просто показалось?.. С тех пор как погибла Рита, Туманов стал еще молчаливее, замкнутее. Три года Меньшиков, можно сказать, опекал летчика, старался понять, что угнетает его, шел ему навстречу, но раскрыть душу подчиненного так и не смог. Риту Туманов, несомненно, любил, но до Меньшикова дошли слухи, что, пока лейтенант преподавал девушкам из спецгруппы самолетоведение, завел себе еще одну зазнобу, некую Ирину Гандыбину. И это не сплетни: Меньшиков сам видел, как переживал Туманов, когда должен был выбросить ее в тыл противника. Вот и назови себя после этого отцом-командиром…

— Что, лейтенант, попробуем? — повеселел Лебедь и ближе подошел к Туманову.

— Можно и попробовать, — согласился летчик без особого энтузиазма. — Только без экипажа.

— Без экипажа? — насторожился Лебедь, уловив в словах лейтенанта подвох. Но тут же по лицу его понял, что летчик говорит дело. — А-а… Само собой. И бомбы подвесим без взрывателей.

— Разрешите выполнять?

— Действуйте. Подвесьте десять соток, без взрывателей.

Туманов вывел экипаж из строя и широким шагом повел к своему бомбардировщику. Лебедь дал команду распустить строй, «коробочка» сломалась, нарушила очертания, но летчики, сбившись в кучу, не расходились, курили, негромко переговаривались и поглядывали в ту сторону, куда удалился экипаж Туманова.

Меньшиков почувствовал, как замерло у него сердце, когда бомбардировщик тяжело и неохотно тронулся со стоянки. То, что выбор Лебедя пал на Туманова, было не случайно. В полку есть немало хороших, превосходных летчиков, тот же Омельченко, в недавнем прошлом заводской летчик-испытатель, замполит Казаринов, комэск Шанеев, да и немало других, показавших свое мастерство на деле. И все-таки Туманов выделялся из всех: взлететь на перегретых моторах без пилотажных приборов и без шасси, сесть на грунтовую дорогу и не разбить машину, пилотировать на одном моторе и бороться с пожаром мог только ас. После того памятного полета многие летчики покачивали головой и говорили, что Туманов в рубашке родился, что, мол, ему повезло. Меньшиков и сам верил в везение, бывают такие случаи. Но везение Туманова исходило не из случайности. Меньшиков не раз летал с ним и всякий раз поражался удивительному чутью, интуиции Туманова. Его не надо было учить, не надо было ему подсказывать — он предопределял и схватывал все сам.

И все-таки каким бы способным и везучим человек ни был, каким бы мастерством и талантом он ни отличался, понимал Меньшиков, есть предел человеческих и технических возможностей. И в данном случае стихия — раскисший аэродром — была сильнее человека и машины. Колеса вон увязают по самые стойки, малейшая неточность — и самолет перевернется. А что может быть нелепее гибели у себя дома?!

Меньшиков не отрывал взгляда от бомбардировщика и до боли кусал губы. Зачем Туманов согласился?.. А Лебедь даже не смотрел в его сторону, отчитывал за что-то инженера дивизии полковника Баричева, человека, годившегося ему в отцы, добросовестного трудягу и опытного специалиста.

Бомбардировщик надрывался моторами. Рев стоял такой, что земля дрожала под ногами. Колеса зарывались в вязкое месиво и, выворачивая темно-бурые пласты, оставляли за собой глубокие неровные борозды.

— Загубит машину! — вырвалось, как стон, у Баричева, не слушавшего комдива — сейчас было не до его нотаций.

Меньшиков не мог больше смотреть вот так безучастно на безрассудство, хотел было пойти на КП, чтобы подсказать Туманову рулить не к линии старта, а на небольшой бугорок, что возвышался на краю аэродрома, где было не так вязко, но летчик сам догадался об этом — бомбардировщик изменил направление. До бугорка было метров двести, и самолет никак не мог преодолеть это расстояние: его вело в сторону, колеса ползли юзом, и летчик, давая полный газ моторам, чудом удерживал хвост крылатой машины в горизонтальном положении, не давая ей опрокинуться навзничь.

Наконец бомбардировщик выбрался на бугорок, и моторы приутихли, словно делая передышку перед стартом. Лебедь повернул голову, но взгляд по-прежнему был равнодушным, словно в самолете сидел не человек, которого он послал, быть может, на гибель, а ничего не стоящий робот.

Новый, более мощный рев сотряс воздух. Бомбардировщик двинулся с места и тяжело и медленно стал набирать скорость. Бежал он долго и томительно, и Меньшиков, глянув на лица соседей, не у одного заметил испарину.

Давно надо было поднять хвост машины, чтобы уменьшить лобовое сопротивление, а Туманов почему-то не делал этого: то ли боялся, что самолет может скапотировать, то ли специально создавал больший угол атаки для увеличения подъемной силы и уменьшения нагрузки на колеса.

До конца аэродромного поля оставалось метров триста, там начиналось более вязкое место. Скорость бомбардировщика достигла критического момента — ее не хватало для отрыва и было вполне достаточно, чтобы при малейшей оплошности летчика самолет перевернулся. А с таким грузом уцелеть Туманову вряд ли удастся.

Инженер дивизии полковник Баричев на полуслове оборвал разговор, и лицо его побледнело. Лебедь же и теперь стоял спокойный и невозмутимый, искоса поглядывая на ошалело ревущий от чрезмерной натуги самолет, словно опасность, нависшая над пилотом, его не касалась и не ему в первую очередь придется держать строгий ответ, если произойдет катастрофа.

Осталось двести метров. Сто. Меньшиков заметил, как Баричев опустил голову. И его голова невольно стала клониться книзу: видеть, как гибнет лучший летчик полка, было невыносимо.

Вдруг вздох облегчения вырвался у кого-то из груди. Меньшиков поднял голову и чуть не вскрикнул от радости: бомбардировщик оторвался от земли и медленно, но уверенно набирал скорость и высоту.

Лебедь и при этом не выразил никаких эмоций, повернулся и твердой походкой зашагал к командному пункту.

Капитан Зароконян, словно в назидание Меньшикову, поцокал языком:

— Вах, вах! Ни один мускул не дрогнул на лице.

— Признак недюжинной силы воли, — отозвался его друг капитан Кулешов. — У китайцев, говорят, выдать свои чувства считается чуть ли не потерей чести.

— Китайцы, они и есть китайцы, — не принял всерьез такое умозаключение Зароконян. — А Лебедь наш не лебедь — орел!..

На командном пункте собрались генерал Петрухин, подполковники Лебедь, Меньшиков и командир полка майор Омельченко. Лебедь, склонившись над списком боевых экипажей, сам отбирал их для выполнения боевого задания. Из тридцати отобрал лишь семнадцать. И как только Туманов, выработав на кругу горючее, произвел посадку — сделал он это не менее мастерски, чем взлетел, — комдив дал команду на вылет.

12

31/XII 1942 г. …Боевые вылеты из-за плохих метеоусловий не состоялись…

(Из боевого донесения)

В канун Нового года погода окончательно испортилась: средиземноморский циклон принес такой густой туман, что в двух шагах ничего не было видно. В полку наступило относительное затишье. Летный состав делился боевым опытом — бомбометанием, ведением воздушных боев и разведки, технический состав приводил в порядок боевые машины.

Окружение группировки Паулюса в районе Сталинграда, наступление войск Юго-Западного и Воронежского фронтов на Среднем Дону подняли настроение русских: в полку все буквально торжествовали, а он, Хохбауэр-Пикалов, сжимал от злости челюсти и мысленно разражался такими ругательствами в адрес своих «хозяев», которых, услышь они хоть десятую часть того, что он о них думал и чего им желал, хватила бы кондрашка. Они, видите ли, недовольны его работой: не сообщил о готовящемся бомбовом ударе по Армавирскому аэродрому, поздно передал радиограмму о вылете бомбардировщиков на Тихорецк. А как бы, спрашивается, он мог предупредить их своевременно, когда сам не знал, в какое время полку дадут команду на вылет? А когда узнал, все равно ничего поделать не мог — его послали в дивизию для координации связи с постами наблюдения. А его связники, выброшенные чуть ли не год назад, сгинули. И вместе с ними — портативный передатчик. Потому приходится ему пользоваться только самолетной радиостанцией и только в полете, чтобы не засекли его и не поймали на месте преступления. И так он рискует больше, чем надо: при налете на Тихорецк он отстучал ключом, едва поднялись в воздух, почти над своим аэродромом. И не его вина, что двух часов оказалось недостаточно, чтобы сотрудники «Валли-4» предупредили коменданта Тихорецка и успели рассредоточить войска и технику… Да, русские наделали там шороху — три дня рвались на железной дороге вагоны с боеприпасами и бушевали пожары; одна из лучших горнострелковых дивизий приказала долго жить… А они все его обещанками кормили: «Ждите». Вот и дождались… И, похоже, урок им не пошел впрок. Снова радируют: связники-де к нему посланы, пусть не волнуется, они сами его найдут. Найдут ли? Три месяца назад случайно он видел шифровку в штабе, в которой напоминалось о бдительности. Приводился пример, что в одну из отступающих частей под видом эвакуированной жены командира пробралась красивая молодая женщина, оказавшаяся немецкой шпионкой. Вполне возможно, что речь шла о его связной. А Старик либо тоже попал в руки контрразведки, либо сам ждет помощников. Как бы там ни было, надо самому позаботиться о сообщнике. Тем более что такой есть и давно нуждается в крепкой направляющей руке.

Капитан Серебряный после госпиталя стал еще бесшабашнее, пьет чуть ли не каждый день — где он только добывает водку? — на замечания Туманова не обращает внимания, и между командиром и штурманом образовалась заметная трещина, чем можно воспользоваться. К Пикалову Серебряный по-прежнему благоволит, по пьянке клянется ему в преданности и дружбе, желает летать в одном экипаже. А поскольку радиста у Туманова пока нет, а комэск то полетами руководит, то в штабе дивизии дежурит, Пикалов выполняет желание штурмана, планирует себя на боевые вылеты в экипаже Туманова, что еще более привязывает Серебряного к начальнику связи эскадрильи. Они вместе ходят на занятия, в столовую, вместе проводят досуг, когда выдаются свободные от службы минуты.

Сегодня, едва Пикалов закончил занятия с радистами, в класс вошел Серебряный и весело подмигнул ему:

— Есть шансы встретить Новый год по высшему разряду. Желаешь?

— В нашей-то дыре? — усомнился Пикалов, нарочито поддразнивая Ваню, чтобы тот быстрее выложил свои карты.

— Почему в нашей? В семи километрах от нас есть отличное рыбацкое село, Булак называется. Так вот, оттуда пришло приглашение отпраздновать Новый год вместе с ними в их клубе.

— Топать в такую погоду семь километров — уволь, братец. Я пас, — не согласился Пикалов.

— Ну и дурак, — констатировал Серебряный. — Там такие девочки! Полтора года мужчин не видели. Представляешь?

— Не очень. Даже если Омеля кого-то и отпустит туда, то часам к двум ночи прикажет явиться в полк. Мало ли какие могут поступить вводные.

— Не поступят, — стоял на своем Серебряный. — Ветродуи на целую неделю дают плохую погоду. И Омеля разрешил отпустить в Булак по восемь человек из эскадрильи.

— А Хмурый твой идет? — как бы между прочим поинтересовался Пикалов.

— Нет. Все о своей Рите тоскует… Да без него и лучше. Надоел он мне со своими нравоучениями. Так махнем?

Пикалов еще немного поманежил друга, помолчал и с улыбкой развел руками:

— Ну коли там девочки…

Омельченко для поездки в Булак выделил крытую грузовую автомашину, но, как Пикалов и предполагал, приказал всем к двум часам ночи быть в гарнизоне.

— Ну это как обстоятельства сложатся, — усмехнулся Серебряный…

Перед поездкой Ваня успел пропустить рюмку и, сидя в машине, сыпал такие небылицы, от которых товарищи то и дело хватались за животы.

Из клуба уже неслась музыка, и, едва машина остановилась, встречать летчиков вышли две молодые бойкие женщины, назвавшиеся Полиной и Антониной. В зале Пикалов рассмотрел их: обе симпатичные, любящие и умеющие поговорить — они так и сыпали приветствия летчикам, ведя их к сцене, где стояло несколько скамеек; Полина — высокая, крепкой кости, Антонина — среднего роста, но тоже плотная, крутобедрая, с сильными, жесткими от воды и ветров руками. Им было лет по двадцать пять, а судя по кольцам на безымянных пальцах правой руки, обе замужние.

— Беру на прицел Антонину, — шепнул Пикалову Серебряный.

— Не торопись, здесь есть моложе и лучше, — так же шепотом ответил Пикалов.

В середине зала под звуки вальса кружилось несколько девушек, и, хотя освещение было слабенькое — на стенах висели обыкновенные керосиновые лампы, — Пикалов успел рассмотреть красивые мордашки.

Полина и Антонина провели гостей к сцене и с радушной улыбкой гостеприимных хозяек предложили им осмотреться, выбрать себе партнерш и веселиться до одиннадцати часов. В одиннадцать все приглашались в столовую на праздничный ужин.

Полина и Антонина ушли. Танец кончился, и девушки выстроились вдоль стен, с любопытством рассматривая прибывших, перекидывая взгляды с одного на другого. Пикалов обратил внимание, что с него не спускает глаз невысокая красивая шатенка. Серебряный тоже заметил это и толкнул друга в бок.

— Крути виражи, Миша, два пулемета нацелили тебе прямо в сердце.

— Спасибо за предупреждение, — поблагодарил Пикалов. — С такой можно потягаться. — В это время снова заиграла музыка, и старший лейтенант расправил плечи. — Прикрой, Ваня, иду в атаку.

Девушка сделала вид, что не заметила направившегося к ней высокого командира, отвела взгляд в сторону и повернула голову лишь тогда, когда он произнес:

— Разрешите?

На ее лице не отразилось ни малейших эмоций, словно минуту назад она и не наблюдала за ним. «Ну, погоди, — мысленно пригрозил Пикалов, — я отплачу тебе за показное равнодушие». И сразу же нанес удар:

— У вас здесь очень мило. И женщины — сама прелесть, добрые, гостеприимные. Особенно вон та, высокая. Это ваша начальница?

— Да, наш бригадир, командир по-вашему, — чему-то усмехнулась шатенка. — С первых дней войны командует. Успешно командует, бригада ежемесячно почти вдвое план перевыполняет, и имя Полины Шажковой известно в стране получше, чем некоторых летчиков. Кстати, вы летчик?

— Летаем помаленьку, — преднамеренно принизил свою роль Пикалов и громко вздохнул.

Она клюнула на его приманку.

— А почему такой вздох? Потому что «помаленьку» или потому что «летаем»?

— Вы опасная женщина, ловите на слове.

— Ну что вы… Я только посочувствовала. Очень уж рисковая у вас профессия.

— По-моему, рыбу ловить — тоже опасно. Совсем это не женское дело.

— А я не рыбачка. Здесь оказалась по воле случая — немцы загнали.

— Нынче многие «по воле случая». И откуда же вы?

— Издалека. Из-под Киева. Слыхали такой городок — Хмельницкий?

— Слыхал. В школе проходили. И как это вам удалось вырваться оттуда? Там немцы быстро наступали.

— Муж помог. Он у меня тоже летчик. Истребитель. Думала, в Ростове пережду, потом в Сальске… А пришлось вот аж куда.

— И чем же вы здесь занимаетесь?

— Помогаю лечить больных, я медсестра. — Она вдруг спохватилась: — Видите, какая я болтушка, все о себе выложила. А о вас, кроме того, что вы летчик, ничего не узнала.

— А почему вы решили, что я летчик?

Она удивленно вскинула свою черную красивую бровь:

— Разве ваша форма ни о чем не говорит?

— Форма? — усмехнулся теперь Пикалов. — Недавно к нам на аэродром приходит старушка и спрашивает: «Где у вас тут летчик, который кастрюли чинит?»

Женщина рассмеялась.

— Нет, мой муж кастрюли не умел чинить. А вы умеете?

Он покачал головой:

— К сожалению. А сейчас, говорят, очень выгодная профессия.

— Какая же ваша профессия? Штурман, начальник связи эскадрильи?

— Вы даже такие подробности знаете? — Его и в самом деле удивила ее осведомленность: многие жены, как и та старушка, считали, что если муж служит в авиации, значит — летчик.

— Я была любящая жена, — с гордостью и улыбкой подчеркнула женщина, — и меня интересовало все связанное с профессией мужа.

— Вот теперь я поймаю вас на слове: почему «была»? — Ему нравилось играть с ней, и он чувствовал, что с этой женщиной можно легко договориться и неплохо провести ночь. Но обострять отношения с командованием полка ему не хотелось, и он «прощупывал» ее просто так, для интереса, ни на что не рассчитывая.

— «Была» потому, что давно о муже ничего не знаю. Мне сообщили, что муж выбыл по ранению, а куда… Никаких следов найти не могу. — Она глубоко вздохнула. — Нет никого несчастнее жен летчиков. А вы женаты?

— Нет, — покачал он головой. — Я не хочу делать несчастными красивых женщин. Лучше дарить им счастливые мгновения.

Она кокетливо закусила нижнюю губку, будто он озадачил ее своим откровенным признанием.

— А вы не из робкого десятка, — наконец сделала она вывод. — А я-то подумала — пай-мальчик. Мне даже показалось, что вы из тех летчиков, кто боится высоты.

Где он слышал эту фразу? Она… Блондине?

— Что же вы молчите? Разве я ошиблась?

Она ждет отзыв… Пожалуйста.

— Вы ошиблись в другом, — начал он тоже с вводной. — Чем больше высота, тем безопаснее. Точнее, чем дальше от земли, тем спокойнее.

— Вот теперь понятно, — обрадованно улыбнулась она. — Наконец-то разыскала вас. Далеко ж вы забрались.

— Я и сам надежду потерял.

— Мы ожидали вас в Сальске, а вы вон куда махнули.

— Дед тоже здесь?

Она неопределенно пожала плечами:

— Здесь ему неинтересно. Кстати, просил передать: начальство вами недовольно.

Ну, это не его забота. Его охватила такая злость, что от вспыхнувшего несколько минут назад к ней чувства не осталось и следа.

— Вас прислали помогать, а не инспектировать.

— Я представляла вас совсем иным, — кокетливо улыбалась крашеная шатенка, — этаким невозмутимым смельчаком. А вы, оказывается, очень нервны…

Рядом с ними кружились Ваня Серебряный с Полиной. Штурман весело и ободряюще подмигнул ему: с такой-то красоткой разве к лицу вешать нос? «И в самом деле, — упрекнул себя Пикалов, — вскипел, как капризная семиклассница. Нервы расшатались. А распускаться никак нельзя». И через силу улыбнулся:

— Простите… Они там думают, что мы тут водку пьем. Вот поживете — увидите. Кстати, как вы устроились?

— Не очень здорово. В общежитии. Пять пар чужих глаз.

Серебряный снова продефилировал рядом, показывая за спиной своей партнерши большой палец. Пикалов и сам был в восторге: «хозяева» постарались в выборе связной — редкостной красоты и, кажется, неглупа; большущие голубые глаза внимательны, заглядывают в самую душу. Но едва она произнесла пароль, как перестала интересовать Пикалова как женщина: любовь и дело в его понятии были вещами несовместимыми и, будь она сама богиня, он не поддастся чарам.

— Вы понравились моему другу, — сказал он, когда Серебряный несколько удалился.

— Вон тому маленькому капитану? — насмешливо спросила она. — Кто он?

— Штурман.

— Я думаю, вы подберете мне более достойную партию.

— Достойной партией займетесь после войны. А пока нам нужен этот капитан. Он уже почти наш.

— Это другое дело…

Едва танец кончился, Серебряный очутился около них без Полины. Пикалов представил его:

— Мой друг Иван Серебряный, потомок знаменитого князя.

Женщина взяла протянутую ей руку капитана и назвала себя:

— Тамара.

Снова заиграла музыка, и Серебряный, приложив руку к груди, поспешил пригласить ее на танец. Тамара как-то загадочно глянула в глаза Пикалова, то ли сожалея, что не удалось до конца поговорить, то ли упрекая за поручение. Но уже через минуту она весело хохотала, слушая какую-то байку штурмана…

Часть пятая

1

22/II 4З г. …Боевой вылет с бомбометанием по скоплению барж с боевой техникой у косы Чушка…

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

Александр, опробовав моторы, выключил зажигание, еще раз осмотрел кабину и вылез на крыло. Глянул на часы — шестой час, уже начинает темнеть, а штурман все не появлялся. С того дня, как он познакомился с этой красоткой Тамарой, хоть привязными ремнями пристегивай его к креслу: едва выдается свободная минута, он удирает к ней в село. А туда ни много ни мало — три километра… Бегал и за семь, в Булак. Втюрился, как говорится, по уши. А Туманову она не нравится — очень уж какая-то холодная вся. И не верит он в искренность ее чувств к Ване, не пара она ему. Но любовь, говорят, слепа, и штурмана не переубедишь… Не напился бы он. Хороший парень, умный, смелый, а вот с двумя слабостями совладать никак не может — с пристрастием к женщинам и к спиртному. Александр и по-хорошему уговаривал его, и грозил выгнать из экипажа — не помогает. Теперь вот жениться надумал, нашел время. И она… Ничего еще о судьбе мужа не знает… Приехала за Ваней на Кубань, куда перебазировался полк, сняла комнату в селе, что поближе к аэродрому, собирается в медсанбат сестрой поступить… Если Ваня и сегодня опоздает, придется докладывать командиру эскадрильи, больше укрывать его проделки нельзя.

— Юнаковский! — позвал Александр стрелка-радиста, молоденького сержанта, только что окончившего курсы радистов и назначенного в экипаж Туманова.

Из люка, расположенного у пулеметной турели, высунулась голова в шлемофоне.

— Слушаю, товарищ лейтенант, — откликнулся сержант.

— Готовы к полету?

— Так точно. Радиостанция работает нормально.

— Тогда сбегай на командирскую машину. Разыщи старшего лейтенанта Пикалова и узнай, не видел ли он своего дружка Серебряного.

— Есть. — Голова мгновенно исчезла в люке, и минуты через три Юнаковский, застегивая на ходу меховую куртку, заспешил к стоявшему на левом фланге бомбардировщику командира эскадрильи.

Туманов спрыгнул на землю, обошел самолет вокруг. После вчерашнего ночного боевого вылета на Керчь бомбардировщик имел жалкий вид. Всюду — на крыльях, в фюзеляже, в рулях управления зияли рваные отверстия. Зенитные батареи немцев словно поджидали нашу группу: открыли такой плотный огонь, что ни один самолет не остался без отметин. А два не вернулись…

За день механики и техники восстановили почти все самолеты, и они стояли теперь с подвешенными бомбами, готовые к новому боевому вылету.

Александр ласково и с благодарностью провел ладонью по дюрали: сколько боевых вылетов совершил он на этой машине, сколько провел жестоких схваток с «мессершмиттами». Не раз прилетал, как говорится, на честном слове: но, как бы ни был изранен самолет, он не подводил экипаж…

— Товарищ лейтенант, замполит идет, — предупредил Александра техник самолета.

Туманов вышел из-за крыла и увидел коренастую фигуру майора Казаринова. Расправил под ремнем комбинезон и шагнул ему навстречу. Отрапортовал:

— Товарищ майор, самолет номер семнадцать к полету готов. Экипаж производит предполетный осмотр.

Майор поздоровался с ним за руку.

— Самолет, говоришь, готов. А экипаж? — В прищуренных глазах замполита таилась хитринка. Значит, знает о Серебряном.

— Вот только штурмана поджидаем.

— А знаете, где он?

Александр, разумеется, догадывался, но выдавать подчиненного не хотелось, и он неопределенно пожал плечами.

— Н-да… — о чем-то своем подумал Казаринов. — Не повезло тебе со штурманом.

— Штурман он отменный, — вступился за Серебряного Александр. — И характером будто бы не из слабых, а вот пристрастился… Компания еще такая подобралась…

— Слыхал я, жениться он хочет?

— Собирается…

— Симпатичная невеста… К нам в БАО, в медсанбат просится. Я одобрил его выбор. Может, женитьба образумит твоего штурмана?

Александр глянул в глаза замполита: серьезно он? Прежних лукавинок не было; похоже, майор не шутил. Прибежал Юнаковский и, переведя дыхание, попросил у майора разрешение обратиться к лейтенанту.

— Давай, — кивнул Казаринов.

— Товарищ лейтенант, старшего лейтенанта Пикалова я не нашел, но комэск велел передать вам, что капитана Серебряного командир полка отстранил от полетов.

«Достукался, — мелькнуло в голове у Александра. — Омельченко — не Меньшиков, либеральничать с капитаном не станет, несмотря ни на какие его заслуги».

— А как же с вылетом? — спросил Александр у майора, — Ведь наш экипаж летит осветителем цели.

— Н-да… — задумался Казаринов. — Без осветителя никак нельзя. Бомбы уже подвезли?

— Так точно. Вон лежат. Может, из молодых штурманов кого дадите?

— Из молодых нельзя, — возразил Казаринов. — Коса Чушка — объект сложный, до тридцати зенитных батарей прикрывают. А идти первым. В общем, готовьтесь, я согласую с командиром. — Замполит направился к командному пункту.

* * *

Если верить историкам, Гай Юлий Цезарь умел одновременно писать, читать и вести с кем-то важный разговор. Ему, Пикалову, такого умения, конечно, не достичь, хотя приходится и потруднее: задавать вопросы радисту, слушать его ответы, настраивать радиостанцию на нужную волну — через три минуты «хозяин» выйдет на связь — и наблюдать за аэродромом (притом за капитаном Серебряным) не спуская глаз. Сегодня Князь проходит последнее испытание. Если он справится с ним, «Валли-4» приобретет еще одного ценного сотрудника.

Пока все идет как по писаному: Ваня опоздал на аэродром, командир полка отстранил его от полета…

Радист, несмотря на свою молодость и неопытность — сегодня он впервые летит самостоятельно на боевое задание, — отвечает четко и верно. В наушниках комариным писком прозвучали позывные «Валли-4», Пикалов как бы от нечего делать стал записывать цифры. Вскоре это ему «надоело». Он скомкал бумажку, сунул ее в карман и задал радисту новый вопрос.

А Серебряный с понурой головой стоял перед Тумановым. Тот что-то говорил ему внушительно и недовольно, потом махнул рукой и полез в кабину.

Ваня бесцельно побрел к соседнему самолету. Неужели сдрейфил?.. Его маленькая фигура скрылась за фюзеляжем. Пикалову очень не хотелось покидать этот укромный наблюдательный пункт: то, что будет делать Серебряный, он должен видеть собственными глазами…

Пикалов перевел радиостанцию на другую волну, надел наушники на голову радиста и, дав «добро», спустился на землю. Достал папиросу. У хвоста самолета остановился, Ваня Серебряный уже «заливал» что-то технику и механику из экипажа командира эскадрильи. Те весело хохотали. «Артист-юморист, — усмехнулся Пикалов. — Будто не его отстранили от полета, и будто не он пять минут назад стоял перед Тумановым с покаянием…»

К бомбардировщику подвезли бомбы. Техник полез в кабину, открыл бомболюки. Ваня Серебряный стал помогать вооруженцам подвешивать бомбы.

«Неужели он решил там, а не на своем самолете? — задумался Пикалов. — Пожалел Туманова или ситуация заставила?.. В конце концов, какая разница… Во всяком случае, для него, Пикалова, и для „Валли-4“… Вот разве для эскадрильи… Для нее разница есть — потерять командира или рядового летчика… Значит, и для Блондине с Пикаловым разница есть…»

Вооруженцы, один вращая лебедку, второй поддерживая бомбу, стали поднимать ее в бомболюк. Серебряный с замком в руках пошел к очередной «сотке». Вот тут-то Пикалов и увидел то, что не видели другие: Князь остановился около взрывателей и, сунув руку в карман, заменил один. «Тот ли? — мелькнуло было сомнение у Пикалова. Но он тут же успокоил себя: — От Лещинской Ваня никуда не заходил… Неплохо бы проверить. Но как? Свою причастность к этому делу ни в коем случае выявлять нельзя… Все станет ясно, когда экипажи вернутся с боевого задания…»

* * *

Александр думал о Серебряном: что теперь ему будет? Омельченко одним отстранением от полетов не ограничится, он уже предупреждал штурмана: еще одно опоздание, связанное с пьянкой, — и отдаст его под суд военного трибунала. А командир слов на ветер не бросает. И хотя Александр был зол на своего штурмана, почему-то жалел его: что-то с Ваней творилось непонятное. Поступки его были по-мальчишески глупы. У Александра в голове не укладывалось, как можно так безответственно относиться к делу, забывать обо всем на свете при виде красивой женщины, напиваться. Ведь умный человек, превосходный штурман, умеющий с первого захода поражать самые малоразмерные цели. В небе никакие снаряды не свернут его с боевого курса, а на земле сто граммов уводят черт-те куда…

Техник и механик по вооружению закончили подвеску бомб. Александр посмотрел на часы. До вылета оставалось пятнадцать минут, а штурмана все не присылали. Придется самому идти на КП, выяснять. В это время он увидел шагающего в его сторону майора Казаринова. В руке замполит нес планшет.

То, что Казаринов решил лететь в экипаже — осветителем цели, Александра не удивило: замполит в совершенстве знал штурманское дело и не раз уже летал на боевые задания то в роли летчика, то штурмана. Но так было до июля прошлого года, когда майор последним покинул на У-2 аэродром у Михайловки. Едва он набрал высоту, как его атаковала пара «мессершмиттов». Как ни крутил майор на своем тихоходе, какие виражи ни закладывал, истребителям удалось подбить У-2 и ранить летчика в голову. Чудом Казаринов посадил самолет и чудом спасся. Почти три месяца провалялся в госпитале. После того случая летал он мало — часто голова побаливала, и врачи не рекомендовали ему летать.

Была и вторая причина, сильно огорчившая Александра, что полетит замполит. В том же сорок втором после госпиталя Казаринов заехал домой и забрал у матери семилетнего сына — жена погибла при эвакуации, — а два дня назад, когда Казаринов находился на совещании, на аэродром налетели фашистские бомбардировщики. Сирена оповестила слишком поздно. Майор выскочил из землянки и, не обращая внимания на полыхавшие огненные смерчи, бросился искать сына, любившего бродить по стоянке, смотреть, как готовят самолеты к полетам. Он нашел его недалеко от разбитого бомбардировщика. Мальчик лежал, раскинув руки. Пальтишко было пробито и залито кровью. Казаринов подхватил сына и понес с аэродрома в медсанбат…

А вечером замполита снова видели на стоянке. И если бы летчики не знали о случившемся, никто не догадался бы, какое у майора горе. Казаринов, как и прежде, спокойно беседовал с членами экипажей, как и прежде, давал мудрые напутственные советы перед вылетом.

— Что, не такого ожидал штурмана? — подойдя, с улыбкой спросил Казаринов.

— Почему, я рад, — смущенно ответил Александр. — А что врач скажет?

— Его мы потом послушаем, после полета…

2

23 февраля 1943 г. …Западнее Краснодара наши войска, преодолевая упорное сопротивление противника, заняли несколько населенных пунктов…

(От Советского информбюро)

Фашистские истребители поджидали бомбардировщиков в сотне километров от цели, над Азовским морем. Юнаковский обнаружил их поздно и доложил лишь тогда, когда истребители открыли огонь. И ответил запоздало. К счастью, ночь была темная, а поскольку летчики целились по выхлопным огням из мотора, трассы прошли мимо. Александр сразу же убрал газ моторов — чтобы не было пламени — и бросил бомбардировщик вниз в сторону. Предупредил Юнаковского:

— Оставьте радиостанцию в покое. Следите за воздухом.

— Так они… стучат, запрашивают, — виновато промямлил радист.

— Потом ответите, сержант, — сбавил тон Александр. В первом боевом вылете, когда нервы напряжены, не так-то просто поспевать всюду — и отвечать на запросы земли, и поддерживать связь с экипажем, и следить за воздухом. Нужны железные нервы. А Юнаковский юн, робок… Правда, в стрелки-радисты сам напросился, закончил курсы с отличными оценками… Чтобы подбодрить сержанта, Александр похвалил его: — А здорово ты их. Боятся снова сунуться.

Действительно, атаки больше не повторялись. Но не прошло и трех минут, как впереди закачались длинные лучи прожекторов. Они наклонялись из стороны в сторону, скрещивались в одной точке, опускались к горизонту и, снова расходясь, шарили по небу.

— Впереди береговая черта, — доложил Казаринов. — До цели десять минут.

Его голос звучал спокойно и уверенно. И на душе у Александра полегчало: он винил себя за то, что не отговорил от полета больного человека, у которого к тому же ранен сын. Как себя чувствует майор, о чем думает? Раньше Казаринов считался хладнокровным, бесстрашным штурманом. Но это было до ранения. А нередки случаи, когда летчик или штурман, перенесший аварию, становится совсем другим — теряется в сложной обстановке, всего боится.

Однако, чем дальше летел самолет, тем больше Александр убеждался в необоснованности своей тревоги. Казаринов вел себя так, будто они выполняли обычное учебное задание.

— Командир, доверни пять вправо, — попросил майор, делая ударение на первом слове, чтобы Александр чувствовал себя хозяином и командовал им как рядовым штурманом.

— Доворачиваю. Следите за воздухом. — Александр накренил машину. Слева, совсем рядом, проползла серебристая полоса прожектора.

— Порядок. Открываю бомболюки… Сбросил. Разворот вправо.

Александр толкнул сектора газа вперед. Моторы взревели. Самолет, круто забирая вправо, устремился от берега. В бледно-желтом трепещущем свете сразу появились земля и море. Светящая бомба повисла чуть в стороне от косы Чушка. Ветром ее относило как раз к центру косы.

Сотни лучей взметнулись ввысь. Но было поздно: бомбардировщик удалялся в сторону моря.

Александр, пилотируя по приборам, наблюдал за обстановкой. В воздухе вспыхивали разрывы снарядов. Зенитки вели ураганный огонь. Лучи прожекторов метались по небу. А внизу летчик заметил приткнувшиеся к берегу баржи, длинную колонну машин и танков.

Зенитки продолжали ожесточенно стрелять. Некоторые из них били по светящей бомбе, стараясь погасить ее.

«Быстрее бы выходили экипажи на цель, — мысленно торопил Александр однополчан. — Самый удобный момент для удара». Однако на земле взрывов не было видно, по всей вероятности, бомбардировщиков задержали ночные истребители. Александр с тревогой посматривал на светящую бомбу. Около нее все ближе и ближе рвались снаряды.

Но вот, наконец, среди барж взметнулся огненный султан, затем взрывы заполыхали по всему побережью. Фашисты заметались по пирсу, танки поползли в стороны. Бомбы крушили их.

— Пройди немного на север, — попросил штурман. — А теперь крути на сто восемьдесят… Отлично! Так держать!

Самолет летел к еще полыхавшей пламенем цели. Впереди преграждали путь лучи прожекторов. Иногда в них мотыльками мелькали самолеты; сразу же несколько лучей скрещивались там…

— Видишь баржи? — спросил Казаринов.

— Вижу.

— Держи на них.

Ослепительный свет хлестнул по кабине. Александр на миг потерял приборы, сдернул рукой темные очки со лба.

— Так держать! — крикнул Казаринов.

Он боялся, что летчик сразу же попытается выйти из прожектора, — так некоторые делают, чтобы не дать зенитчикам расстрелять себя, но в таком случае бомбы прицельно не сбросишь. Александр хорошо понимал это и держал самолет на боевом курсе.

— Так держать!.. Сброс!

Александр накренил машину и энергично толкнул штурвал от себя. Бомбардировщик скользнул вниз. Стрелка указателя скорости побежала по окружности — скорость быстро нарастала. Еще мгновение — и самолет окунулся в темноту. Снова исчезли приборы. Но ненадолго — глаза освоились с темнотой. Александр сдвинул светозащитные очки на лоб и глянул вниз. Коса была объята пламенем. А от одной баржи во все стороны летели огненные брызги. По-видимому, там рвались снаряды.

Летчик перевел самолет в горизонтальный полет. И тут же снова его ослепило. Александр бросил машину в пикирование, крутанул штурвал влево, вправо.

На этот раз прожектор вцепился в самолет крепко. Ему на помощь пришли еще два.

Снова рядом грохнули разрывы.

— Саша, курс девяносто пять… Я ранен, — услышал Александр слабый голос замполита. — Держись…

Сильный удар не дал ему договорить. Бомбардировщик вздрогнул всем корпусом. Его швырнуло в сторону и выбросило из режущего глаза потока света.

Александр почувствовал недоброе. Едва различив стрелки приборов, потянул штурвал на себя. Но он не тронулся с места.

Заклинило.

Летчик напряг все силы. Острая боль кольнула в пояснице — старая рана напомнила о себе. Пришлось отпустить штурвал и выждать, пока боль утихнет. Потом он уперся локтями в подлокотники и ногами в педали, потянул снова. Штурвал не поддавался, и самолет по-прежнему не подчинялся воле летчика, стремительно несся к земле. Высота угрожающе падала: 700, 600, 500…

— Прыгать!

Александр взглянул вниз. Цель позади. Впереди — наша территория. Попутный ветер отнесет к своим…

— Товарищ майор! — позвал он. Ответа не последовало. «Потерял сознание…»

— Юнаковский, Агеев, прыгайте! — приказал Александр воздушным стрелкам.

— Не могу… ранен, — донесся в наушниках слабый голос Юнаковского.

Свист воздуха все нарастал, усиливалась вибрация. Выдержит ли самолет? В таких передрягах он уже побывал, весь излатан… Стрелка указателя скорости прошла красную черту. До земли оставалось метров триста. Еще немного — и прыгать будет поздно.

«Прыгай, прыгай!» — словно свистел ветер в ухо. Стрелок, похоже, выпрыгнул, а Казаринов и Юнаковский молчали.

Александр убрал газ и поочередно нажал на педали. Нос самолета заходил из стороны в сторону — руль поворота работал. Это ободрило Александра, и он снова потянул штурвал. За его колонкой зловеще светилась стрелка высотомера. 250, 200, 150 — безжалостно пробегала она цифры. Летчику казалось, что он ощущает холодное дыхание земли.

И вдруг Александр услышал слабый, но твердый голос замполита:

— Спокойнее, спокойнее! Держись, Сашок!.. Попробуй триммер.

А ведь и вправду… Майор дело советует. Александр совсем забыл о маховике слева по борту, предназначенном для снятия нагрузки со штурвала. Он схватился за него и стал вращать. Почувствовав упор, рванул штурвал на себя. Невидимая сила придавила его к сиденью. Бомбардировщик задрожал от перегрузки и медленно стал выходить из пикирования. Стрелка высотомера замедлила бег и наконец застыла. Летчик плавно толкнул сектора газа. Моторы запели и потянули самолет вверх…

3

…23 февраля, …Частями нашей авиации на различных участках фронта уничтожено или повреждено до 200 немецких автомашин с войсками и грузами, подавлен огонь 9 артиллерийских и 6 минометных батарей, рассеяно и частично уничтожено до батальона пехоты противника…

(От Советского информбюро)

Спустя полчаса замполит и стрелок-радист лежали в санитарной машине. Александр поехал сопровождать их до медсанбата.

На востоке уже алела заря. Звезды тускнели, растворяясь в голубом мареве.

Машина остановилась у большой обложенной дерном землянки, Александр и девушка-санитарка бережно вынесли носилки, на которых в забытьи лежал Казаринов. Осторожно спустились по ступенькам и вошли в длинный коридор со стенами из свежевыструганных сосновых досок. На небольшом расстоянии друг от друга в стенах виднелись фанерные двери, за ними палаты. Густой запах смолы и лекарств наполнял землянку.

Прибывших встретил пожилой мужчина в белом халате.

— Николай Иванович, в какую палату? — спросила девушка.

Врач подошел к раненому, бегло взглянул на забинтованные руки и ноги, пощупал пульс и заторопил:

— В операционную!

Потом внесли Юнаковского. Александра в операционную не пустили, и он побрел к выходу. Выйдя из землянки, oн только теперь почувствовал страшную усталость и тут же, у входа, опустился на деревянную скамейку, врытую в землю, специально сделанную для навещающих. Сколько просидел, он не заметил. Но когда к нему вышла та самая девушка, с которой он нес носилки, солнце уже было высоко над горизонтом.

Александр поднялся навстречу девушке, посмотрел на нее, пытаясь по выражению лица узнать, какое известие она несет ему.

Девушка устало улыбнулась:

— Все хорошо. Они будут жить.

А в казарме Александра ждало новое печальное известие: не вернулся экипаж командира эскадрильи капитана Кулакова…

4

26/II 1943 г. …Боевые вылеты из-за плохих метеоусловий не состоялись…

(Из боевого донесения)

В конце февраля южные ветры принесли с Черного моря малоподвижный циклон с сильными ветрами и холодными дождями. Летчики после утомительных напряженных боевых вылетов в Крым отсыпались, технический состав приводил самолеты в готовность.

В один из вечеров старший лейтенант Пикалов, хорошо отдохнувший и сытно поужинавший, сидел в столовой — в казарму идти не хотелось — и мысленно подводил итоги своей работы. Наконец-то «Валли-4» — разведывательный центр группы армий «Юг» — им доволен: почти все боевые вылеты полка предупреждены, ночные истребители и зенитчики встречают бомбардировщиков на подступах к объектам и наносят им ощутимый урон. Дважды соотечественники бомбили полк Омельченко на аэродроме. Блондине знает свое дело, и Князя так окрутила — хоть сегодня вербуй. Но это дело терпит, торопиться не следует. А Гросфатер так и не появляется, предпочитает командовать на расстоянии, вне видимости. Дрейфит, старый хрыч, дрожит за свою шкуру. Да, положение на фронте не в пользу соотечественников. Если Гитлер и Геббельс по-прежнему надеются только на лето, могут здорово просчитаться — Советы вон сколько клепают самолетов, танков, орудий…

За невеселыми раздумьями и застал начальника связи эскадрильи легкий на помине капитан Серебряный, начищенный, наглаженный и с красной повязкой на рукаве шинели — дежурный по части: наказание за самовольный уход к своей возлюбленной и опоздание на боевой вылет.

— Чаи гоняем? — подсел капитан к Пикалову. — Ничего покрепче не нашел?

— Так ты ж в наряде, а с кем тут еще тоску-печаль разгонишь? — сподхалимничал Пикалов, и Серебряный принял это за чистую монету.

— Не печалься, дружище, — хлопнул он по плечу старшего лейтенанта. — Худа без добра не бывает. Дежурный — это человек, облеченный большой властью и силой. В том числе технической. Загляни ко мне через часок.

— Не интригуй. Время — золото.

— Думаешь, у меня его навалом? Но — надо. — Подумал и пояснил: — Тамара замерзает в своей дырявой квартире. Видишь, какой холодище. Я на днях на станции был, договорился насчет угля. Поможешь мне? Ведь я водить не умею.

— А шофер?

— Зачем посвящать его…

— А дежурить кто будет?

— Помощник. А за помощника шофер сойдет. Обязан же я посты поехать проверить. Часа за два обернемся.

Пикалову возиться с углем совсем не доставляло радости. Но Ваня сам лез в петлю, и пора было затянуть ее так, чтобы он не пикнул и безраздельно находился во власти «Кукук-21» и Блондине. Для порядка Пикалов поломался:

— И охота тебе таким грязным делом заниматься?

— Тамара замерзает, — вздохнул грустно Ваня.

— Боюсь, подведешь ты меня под монастырь.

— Не подведу… Только надень комбинезон. Погрузить нам помогут, а разгружать самим придется…

Ночь была непроглядная, по-прежнему лил дождь. Колея дороги, заполненная мутной жижей, металась в свете фар то влево, то вправо. Машину водило из стороны в сторону, то и дело она ползла юзом. Не проехали и полчаса, как Пикалов взмок, словно потоки дождя лили ему за ворот комбинезона.

— Держи ровнее по колее, — посоветовал Серебряный.

— Поучи батьку щи варить, — зло огрызнулся Пикалов. — Голой задницей тебя б с твоей Тамарой по этой дороге, чтоб пыл любовный охладить.

— Зависть берет или ревность? — самодовольно усмехнулся Серебряный. — Все вы на нее зенки пялите. Но только попробуй кто помешать…

— А что ты сделаешь? — Самодовольство Серебряного смешило старшего лейтенанта, и он без жалости подзаводил его. — Начальника штаба или начмеда на дуэль вызовешь? А она точно им приглянулась.

— Гляди лучше за дорогой, — больно саданул его в бок Серебряный.

Собственно, тут никакой дороги уже не было — сплошная лужа, — а впереди в свете фар обозначился палисадничек. Пикалов крутанул баранку, чтобы объехать лужу, и машина тут же застряла. Как старший лейтенант ни газовал вперед-назад, колеса все глубже засасывала трясина.

— Ну вот, кажись, приехали. — Пикалов вытер рукавом комбинезона лоб. — Вылезай, подталкивай.

Серебряный послушно спрыгнул в грязь.

Но чем мог помочь полуторатонной, засосанной вязкой трясиной махине тщедушный шестидесятикилограммовый мужичок? Пикалов смеялся в душе над простофилей, смеялся и до отказа нажимал педаль газа, не жалея ни машину, ни своего «друга», — из-под колес летели фонтаны грязи, обдавая новенькую, может, в первый раз надетую шинель дежурного по полку, пытающегося своим хрупким плечом вытолкнуть машину.

— Еще! Еще! — кричал Ваня, когда Пикалов сбавлял обороты.

Около часа надрывно ревел мотор на краю станицы, пока к летчикам не подошел старичок. Посмотрел под колеса, безнадежно покачал головой:

— Зря машину насильничаете. Тут и трактор не сдюжит.

Пикалов выключил зажигание.

— А трактор есть в станице? — спросил он.

— Откуда? Все в МТС, к весенней посевной ремонтируются.

И только теперь Пикалов обратил внимание, что дождь прекратился, ветер повернул против часовой стрелки и усилился — верный признак улучшения погоды.

— Давно пора, — обрадовался Серебряный, словно уже выбрался из трясины. — Как поживаете, дедусь? Сильно немцы нашкодили?

— Знамо дело, — отозвался охотно старик. — Все, почитай, повыгребли. Не живем, а существуем. Слава богу, у кого коровенка осталась, у кого козочка. Так вот всей станицей и держимся.

— А бутылочку у кого-нибудь достать можно?

Дед подумал.

— А почему нельзя? Знамо дело, можно.

— Мы хорошо заплатим, — засуетился Серебряный и захрустел бумажками в кармане, будто старик имел водку при себе.

Старик довел их до калитки видневшегося за палисадником небольшого дома и повернул обратно.

— Прощевайте. Всего вам доброго.

— Спасибо. До свидания, дедусь, — за обоих ответил Серебряный.

Хозяева уже спали — в доме стояла полнейшая тишина, и света ни в одной щелочке не виднелось, — но Серебряный, не обращая внимания, забарабанил в дверь. Пикалов не стал его отговаривать: больше бед — строже ответ.

Наконец в доме проснулись — в щели занавешенного окна вспыхнул огонек. Скрипнула дверь, и из сеней заспанный женский голос спросил:

— Кто там?

— Свои, любезная, свои, — ласково отозвался Серебряный и пояснил: — Летчики мы, с соседнего аэродрома. Застряли тут около вас, из сил выбились. Пустите хоть водички попить.

Женщина молчала, раздумывая, видно, как поступить.

— Кого там нелегкая? — донесся из глубины хрипловатый старческий голос.

— Летчики, бать, попить просят. — И снова молчание.

— Мы заплатим. Нас вот сосед ваш к вам направил.

— Ладно, — согласилась женщина. — Только оденусь…

Хлопнула дверь. Они ждали минут пять. Наконец щелкнула защелка, отодвинулся тяжелый засов, и их впустили. Первое, что бросилось в глаза Пикалову, когда он вошел в дом, а вернее, в обыкновенную деревенскую избу, — черная худая коза с двумя козлятами. Она стояла на соломе, недружелюбно посматривая на пришельцев, нагнув голову и выставив вперед острые, чуть загнутые назад рога. Маленькие, такие же черные козлята испуганно жались к ногам матери. За козой с козлятами в левом углу Пикалов рассмотрел фанерную загородку с дверкой, начинавшуюся не от самого пола и не доходившую до потолка, — не хватило материала. Справа, в небольшом закутке за русской печкой, стояла кровать. На ней сидел старик в нижнем белье, взлохмаченный, нечесаный.

— Здравствуйте, — приступил Серебряный к переговорам. — Ради бога простите нас, нужда заставила потревожить. Застряли вот тут, — указал в сторону, где осталась машина. — Видите, как уделались. Разрешите хоть руки помыть.

Пикалов наблюдал, как женщина аккуратно и экономно поливала Ване на руки. Ей было лет тридцать, не более; сильная и ловкая, несколько полноватая, игривая — в ее движениях, в улыбке, которой она одаривала капитана и старшего лейтенанта, в неумелом кокетстве видно было желание понравиться. Дед искоса поглядывал на свою невестку, чесал пятерней бороду, недовольно покряхтывал.

Между тем Серебряный вымыл руки, умылся и, повеселевший, взбодренный, будто ничего страшного не случилось, начал «обрабатывать» старика:

— У каждого, дедусь, свои беды. Мы вот тоже, как говорится, пошли по шерсть, а вернемся стрижеными. Такое важное дело, а мы застряли. Промокли, продрогли, и, главное, согреться нечем. Так недолго не то что грипп — воспаление легких схватить. А нам летать надо, немцев громить. Может, найдется граммов по сто пятьдесят для сугреву? Мы хорошо заплатим и вас угостим. — Ваня достал из кармана гимнастерки пачку тридцаток.

Дед наметанным глазом стрельнул по пачке и кивнул на невестку:

— Разве что у нее где… Акуль, надо уважить красным командирам, — обратился он к невестке. — И в самом деле промокли, как бы не захворали.

— Да уж уважим, как не уважить, — расплылась в улыбке Акулина. Подала Пикалову полотенце и, взяв спички, вышла в сенцы. Вернулась с трехлитровой бутылью, до половины наполненной мутноватой жидкостью. Серебряный сунул ей в руки пачку денег.

— Что вы, что вы, — возразила женщина, — это же очень много.

— На остальные найдите чего-нибудь закусить, — не принял сдачу Ваня.

У хозяев нашлась и картошка, и квашеная капуста, и соленые огурчики. Через полчаса все четверо сидели за столом, и Серебряный, как заправский тамада, наливал рюмки и произносил тосты. Самогонка была вонючая и горькая (видимо, для крепости в нее добавили табаку), и Пикалов с трудом цедил ее сквозь зубы, а Серебряный пил, словно водичку, не морщась, не торопясь закусывать, как делал Пикалов, чтобы быстрее заглушить сивушный дух. Старик и молодица не отставали от Вани. Лица их раскраснелись, глазки пьяно поблескивали.

Молодица и впрямь была недурна: не красавица, но вполне пригожая, крепкая, в самом соку, кубанская казачка. Она все чаще бросала то на Пикалова, то на Серебряного призывные взгляды, поддразнивая их: ну кто из вас смелее, кто хочет испытать мои горячие объятия? Пикалов, хотя и старался пить «не по всей», чувствовал, что захмелел. Казачка нравилась ему все больше, и он подумал: а почему бы, в самом деле, не поиграть с этой похотливой толстушкой в любовь?

Акулина сидела напротив него, и он, вытянув ногу, легонько нажал на ее комнатную тапочку. Она высвободила пальчики и ответно нажала на его ступню.

Серебряный рассказывал о своих боевых подвигах, беззастенчиво привирал и прихвастывал; дед слушал его с открытым ртом, изредка задавая один и тот же вопрос: «Ну а когда ж война-то кончится?» Ваня отвечал: «Скоро, дедусь» — и продолжал рассказ. Пикалов и Акулина перестали обращать на них внимание, разговаривали о своем — о жизни в колхозе, — а жестами, глазами, прикосновениями друг к другу выражали нетерпение, желание быстрее очутиться вместе. И едва дед зевнул, как Акулина решительно поднялась и скомандовала:

— Спать, батяня. Спать. И товарищам командирам надо отдохнуть. Они умаялись с дороги, и еще дорога предстоит нелегкая.

Дед, пошатываясь, встал, окинул комнату несмышленым взглядом: где же ты всех разместишь?

— Ты на печке поспишь, — объяснила Акулина. — Товарищи командиры — за перегородкой, на моей кровати, а я в закутке, на твоей.

Акулина открыла завизжавшую ржавыми петлями дверцу, взбила подушки и позвала:

— Заходите, ложитесь.

Когда они проходили к загородке, коза снова встала и проводила их нацеленными рогами.

— Ну, ну, — погрозил ей Пикалов.

Серебряный, несмотря на изрядное опьянение, разделся по-военному, в два счета. И захрапел, едва коснувшись головой подушки. Пикалов позавидовал его спокойствию: военный трибунал, можно сказать, занес над ним свой карающий меч, а ему хоть бы хны — дрыхнет, забыв обо всем на свете: о том, что угнал машину, что могут хватиться командиры, и мало ли что может случиться в караулах, в части за время его отсутствия.

Дед тоже храпел на печи — на все лады. Акулина заворочалась, давая, видно, знать, чтобы Пикалов шел к ней. Он неслышно поднялся. Подошел к двери-калитке, легонько надавил на нее. Раздался оглушительный скрежет. Пикалов вздрогнул от неожиданности и замер. Понес его черт в дверь, когда перегородка выше колен начинается. И ведь помнил, что петли скрипят… Слава богу, дед не проснулся. И Ваня рулады на все лады выводит.

Пикалов постоял немного, лег на пол и двинулся вперед по-пластунски. Продвижение его остановил страшный удар в лоб. Из глаз посыпались искры. Поначалу он ничего не мог понять, лежал ошеломленный, скрюченный болью. И лишь когда зашуршала солома и тоненький голосок проблеял: «Бе-э-э», он понял, в чем дело.

«Чтоб ты сдохла!» — мысленно пожелал он козе, отползая обратно. Желание очутиться рядом с горячим телом Акулины отпало. Ему было и больно, и смешно. Внезапно его озарила мысль послать по своему пути Серебряного. Коза и теперь на страже, перебирает копытцами, охраняя своих чад.

Пикалов растолкал друга.

— Чего ты? — зевнул во весь рот Серебряный.

— Тс-с. Там Акулина тебя ждет.

— Какая Акулина? — никак не мог понять Ваня.

— Акулина, хозяйка, которой ты предложение хотел сделать, — не упустил случая подколоть Пикалов. — Иди, она ждет тебя. Меня отшила, говорит, капитана подай. Понял? — Ваня наконец сообразил, что к чему, повернулся на другой бок, сказал беззлобно:

— Пошел ты с ней к черту.

— Да ты что? — толканул его в бок Пикалов. — Она к нему со всей душой, а он… Такая женщина… Не позорь наши Военно-Воздушные Силы.

Сопя и вздыхая, Ваня нехотя поднялся.

— Только не через дверь — скрипит. Под загородку, вот сюда, — напутствовал Пикалов, слыша, как вблизи зашуршала солома и нетерпеливо стукнули копытца.

Ваня опустился на пол и едва пополз, как раздался тупой удар и победно-торжественное: «Бе-э-э!»

Серебряный ткнул кулаком уткнувшегося от хохота в подушку друга и лег, отвернувшись к стенке…

Рано утром, еще до света, их поднял дед и, найдя в сарае два бревна, приготовленных, по его словам, для ремонта сарая, отдал им:

— Пользуйте, вам они теперь нужнее.

Погода, как и предсказывал первый старичок, действительно разведрилась, небо прояснилось, и вчерашнюю хлябь схватило тонкой корочкой.

Пикалов и Серебряный подложили под задние колеса бревна и без особого труда выбрались на дорогу. Отнесли в сарай старику бревна, поблагодарили его и тронулись в обратный путь. Когда рассвело и они глянули друг на друга, на вздувшиеся на лбу шишки, громко захохотали.

5

…В течение 27 февраля наши войска вели наступательные бои на прежних направлениях…

(От Советского информбюро)

Как Пикалов и предполагал, подполковник Омельченко хватился Серебряного еще ночью. Помощник ответил, что дежурный поехал проверять посты. Но Омельченко был не из тех простачков, которых можно в два счета обвести вокруг пальца: он передал помощнику приказание, как только дежурный вернется в часть, позвонить командиру полка в штаб. Серебряный вернулся утром. Помощник передал приказание подполковника. Ваня грустно вздохнул, пожал плечами и констатировал:

— Кажется, влип. — Спросил у помощника: — Он еще в штабе?

— Нет, в столовую пошел.

Ваня поправил фуражку, шинель под портупеей и, подмигнув Пикалову — все, мол, будет в порядке, — зашагал в столовую.

Не возвращался он с полчаса и вернулся не один, а с молоденьким лейтенантом, недавно прибывшим на пополнение, без красной повязки на рукаве — повязка была у лейтенанта. Голова Вани была низко опущена, и капитан казался еще ниже ростом.

«А женщины его любят», — совсем некстати подумалось Пикалову.

— Финита ля комедия, как писал Лермонтов, — сказал, грустно усмехнувшись, Ваня. — Омеля решил трибуналом меня переделать. Принимай, лейтенант, всю эту хурду-бурду, — кивнул он на уставы, лежавшие на столе стопкой, журнал приема и сдачи дежурства, ящик с патронами в углу. — И помни: первое дежурство тебе передал потомок великого князя Иван Серебряный.

Пикалов дружески положил ему на плечо руку:

— Ты не расстраивайся, все образуется. Сдай дежурство и иди отдохни… Меня Омеля не спрашивал?

— А ты при чем? О тебе я словом не обмолвился.

— Ну ладно, я пошел. Надо переодеться, мне же занятия с радистами проводить.

— Топай.

На улице Пикалов мысленно похвалил себя за удачу и за смекалку: теперь капитан Серебряный, «потомок великого князя», сидел у него на крючке намертво. Сегодня вечером или завтра Блондине завершит дело. Ваня слишком честолюбив, чтобы сменить свою штурманскую профессию на рядового пехотинца. Он предпочтет выпрыгнуть с парашютом в тылу врага, и Пикалов в этом ему поможет. Но это крайний случай, если действительно вздумают его судить военным трибуналом, хотя Пикалов был почти уверен, что до этого дело не дойдет: штурманов сейчас и без того не хватает и подготовить их не так просто, а Серебряный, несмотря на все его недостатки, отлично ориентируется в воздухе и бомбит снайперски. Если Омельченко с этим не посчитается, то посчитаются другие, более высокие начальники. И Пикалов опять-таки придет на помощь Ване. А Ваня ценить дружбу умеет…

6

17/III 1943 г. …Боевой вылет на разведку с фотографированием аэродрома Багерово…

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

Весна сорок третьего пришла на Северный Кавказ дружная, стремительная. До самого марта держались морозы, потом зарядила непогодь — дожди со снегом. И вдруг все в один день переменилось: небо очистилось от облаков, ветер стих, и землю залили синь неба да яркое, по-летнему знойное солнце. Аэродром быстро подсох и заполыхал слепящими, как само солнце, одуванчиками. Зазвенели в небе жаворонки, загорланили на уцелевших деревьях грачи, латая старые гнезда, нежно и переливчато выводили рулады ласточки, сидя на карнизах у своих мазанок, помогая людям хоть на минуту забыть о войне, о том, что на каждом шагу их подстерегает смерть.

Лейтенант Туманов стоял около своего бомбардировщика и с интересом наблюдал за птицами — единственными, наверное, в природе счастливыми и беззаботными созданиями, которые всюду найдут себе уютный уголок, ни от кого не зависимыми, никому не обязанными… Воробьи ошалели от радости, то пулями носятся друг за другом, то, собравшись в стаю, верещат и бранятся, как девчонки на перемене, стараясь перекричать друг друга. И от этого яркого солнца, от обилия цветов и веселого гомона птиц у него на душе было радостно и грустно.

Он увидел, как от соседнего самолета к нему направился командир полка подполковник Омельченко. На лице тоже радость, улыбка. Предупреждающим жестом остановил летчика, собравшегося отдать ему рапорт:

— Вольно, вольно. — По-товарищески протянул ему руку для приветствия. — Здравствуй. Дотопал, говоришь? — кивнул он на самолет. — Поздравляю. И с успешным выполнением очередного задания, — подполковник хитровато прищурился, делая паузу, — и с очередным званием. Только что сам телеграмму читал — старшего лейтенанта тебе присвоили. Рад и горжусь — достоин. Сколько, говоришь, на «рентген» слетал?

— Второй десяток разменял.

— Н-да, — вздохнул Омельченко, — отдохнуть бы тебе, пока самолет ремонтируется. Но сам понимаешь, какое жаркое время. Фашисты делают все, чтобы удержать Голубую линию и Крым. Эскадру асов «Удет» сюда перебросили. Надо подкараулить ее на аэродроме, как прежде делали.

— А где базируется она?

— Как где? В Багерово. Я сам вчера видел, когда возвращался с задания, как вспыхивали там прожекторы и садились самолеты.

— И я видел. А днем разведчик летал, снимки привез — аэродром пустой.

— Значит, немцы используют Багерово только ночью.

— И я так думаю.

— Но командованию нужны доказательства. Ставка приказала нам во что бы то ни стало сфотографировать аэродром ночью. Трижды мы пытались это сделать, и сам знаешь, чем все кончилось.

Да, Александр знал: два экипажа с задания не вернулись, третий еле дотянул на изрешеченном осколками самолете с разбитым фотоаппаратом.

— Надо какой-то маневр придумать, — высказал он вслух свои соображения.

— Думали. Только немцы нынче не те стали, на мякине их не проведешь. И воюют: при обстреле зениток их истребители нас атакуют. Встречают на дальних подступах, словно кто-то их предупреждает… Ну да ладно, отдыхай, что-нибудь придумаем.

Омельченко ушел, а Туманов стоял, погруженный в невеселые думы. Два лучших экипажа погибли — капитана Кулакова и старшего лейтенанта Ситнова. Не раз Александр летал с ними на задание, не раз прикрывали друг друга огнем пулеметов от истребителей. Молодые красивые летчики. И вот их нет. А кто-то не вернется сегодня, завтра…

— О чем, командир, задумался? — прервал его размышления Ваня Серебряный. — Снова гречанка вспомнилась? — И он запел: — «Когда легковерен и молод я был, младую гречанку я страстно любил…» Кстати, ты не обратил внимания, натуральная она брюнетка была или, как моя, крашеная? Вчера присмотрелся, а она вовсе не шатенка, а скорее блондинка. Говорит, голубые глаза лучше гармонируют с темным цветом. Вот и пойми этих женщин. Хорошо, если у них только внешность обманчива…

Ваня все шутил. Чуть под трибунал со своими шуточками не угодил. Правда, женитьба, кажется, остепенила его: не пьет и к службе относится серьезнее. Свободное время больше с Пикаловым проводит, считает его избавителем от трибунала и предан ему как собака. Александру тоже пришлось повоевать за штурмана, и Омельченко, пожалуй, больше его, командира экипажа, послушался, чем начальника связи эскадрильи. Да разве дело в том? Главное, удалось спасти Серебряного от трибунала…

— Моя гречанка была натуральная, — ответил Александр на вопрос штурмана, — и ни в чем меня не обманывала, в этом я уверен.

Серебряный расстегнул ворот гимнастерки.

— Это хорошо, что уверен, — без прежней насмешливости согласился он. Помолчал и все-таки возразил: — Но… хороша Маша, да не наша. И далеко, ко всему. А моя под боком. Хочет все с тобой поближе познакомиться, в гости приглашает. Может, сходим, пока матчасть наша к полетам непригодна?

— Сходим. После ужина, когда экипажи на задания улетят.

7

…В течение ночи на 17 марта наши войска вели бои на прежних направлениях…

(От Советского информбюро)

Вечером резко похолодало. Земля еще не отогрелась, и, едва солнце опустилось за горизонт, стынью повеяло снизу и сверху, от посиневшего сразу неба, ставшего холодным, неприветливым. Александр и Серебряный провожали взглядом улетавших один за другим на юго-запад бомбардировщиков. Последним взлетел старший лейтенант Смольников на фотографирование аэродрома Багерово.

— Ну уж коли Смольников полетел на боевое задание, можно смело идти в станицу и по чарке выпить, — кивнул вслед Ваня.

Смольникова многие в полку недолюбливали, даже самый незлобивый Серебряный, и было за что: в полку летчик около года, а на боевые задания летал не более десяти раз — то вдруг болезнь у него какая-то обнаруживается, то неисправность самолета.

— Не спеши с выводами, а то вдруг передумает, — пошутил Александр. И как в воду смотрел: бомбардировщик вдруг уклонился на взлете к оврагу и прекратил взлет.

— Вот гад! — возмутился Ваня. — Опять на самолет свалит. И теперь не иначе…

— Не иначе, нас пошлют, — дополнил штурмана Александр. — Больше некого.

Не прошло и десяти минут, как к ним подбежал дежурный по аэродрому и передал, что их срочно вызывает на КП командир дивизии.

Полковник Лебедь, подполковник Омельченко и начальник штаба полка стояли на улице, о чем-то круто разговаривая со Смольниковым, — лица всех суровы, недовольны. Александр доложил о прибытии.

— На постановке задачи присутствовали? — без обиняков спросил у него Лебедь.

— Присутствовал, — утвердительно кивнул летчик.

— Какую задачу должен выполнять Смольников, знаете?

— Так точно. Сфотографировать аэродром Багерово.

— Теперь эта задача поручается вам. Ясно?

— Так точно.

— Полетите на самолете Смольникова.

— Только учтите — у него тенденция разворачиваться влево, — подсказал Омельченко.

— Не у самолета тенденция, товарищ подполковник, а у летчика, — не удержался Серебряный от реплики.

— Ну, это мы сами разберемся, — пресек разговор Лебедь. — Отправляйтесь на самолет, и через десять минут — взлет.

— Через десять не получится, — возразил Александр.

— Что? — Лебедь согнул свою длинную шею и непонимающе посмотрел на Омельченко. — Что он сказал?

— Через десять минут взлететь не сумею, — твердо повторил Александр. — Надо осмотреть самолет. Это во-первых. Во-вторых, через десять минут взлетать нецелесообразно по тактическим соображениям.

— Ну-ну, продолжайте, старший лейтенант. — Лебедь сбавил тон, и в его глазах появилось любопытство.

— Наши летчики уже трижды летали на это задание. Неуспех, думается, заключается не только в том, что аэродром сильно защищен артиллерией, прожекторами и истребителями, но и в нашем тактическом просчете: разведчик идет в общей группе на Керчь, когда все средства ПВО приведены в боевую готовность. И высота фотографирования — шесть тысяч — по-моему, великовата: могут облака помешать и локаторам легче поймать.

— Ваши конкретные предложения? — поторопил Лебедь.

— Разрешите мне, товарищ полковник, взлететь на сорок минут позже. К этому времени группа завершит работу, ПВО успокоится. Я на приглушенных моторах с семи тысяч снижусь до тысячи восьмисот…

Лебедь стрельнул взглядом в Омельченко, в Серебряного и снова в Александра.

— Хорошо, взлетайте хоть на час позже, но снимки — кровь из носа — привезти. Привезешь — к капитану представлю, не привезешь — в лейтенанты снова произведу.

— А мы, товарищ полковник, не за чины воюем, — с улыбочкой встрял в разговор Серебряный. — Можете считать нас рядовыми, но снимки мы привезем.

Лицо Лебедя побагровело, он круче согнул шею, но сдержался, согнал с лица огонь и перевел разговор в шутку:

— Ну-ну. Не хвались, говорят, идучи на рать…

— И еще вопрос разрешите, товарищ полковник? — не унимался Серебряный.

— Валяйте.

— У нас нет стрелка-радиста. Прикажите взять старшего лейтенанта Пикалова, начальника связи третьей эскадрильи. Мы с ним уже летали, и он сегодня свободен.

— Омельченко, распорядись, — повернулся полковник к командиру полка.

Бомбардировщик долго и нудно набирал высоту, и чем выше он поднимался, тем чернее становилось небо и ярче светили звезды, словно до них оставалось совсем недалеко. Члены экипажа изредка подавали голос, не желая, видно, отвлекать командира от пилотирования.

Наконец стрелка высотомера достигла семитысячной отметки. Александр отдал штурвал от себя — перевел самолет в горизонтальный полет. Машина сильно отяжелела, почти не реагирует на рули, долго «раскачивается», прежде чем опустить нос или накрениться. Кислородная маска больно давит на переносицу и подбородок, чистый кислород сушит горло, зато на такую высоту редко залетает зенитный снаряд, истребителей тоже пока не видно. Внизу — пустота и безмолвие, будто никого и ничего там нет — ни людей, ни сел, ни городов. Притаилось, спит все живое… Нет, не спит! Справа, чуть в стороне, вспыхивает ракета и взвивается ввысь, то ли указывая, где вражеская цель, то ли просто приветствуя наших летчиков. Кто он, этот смельчак? Профессиональный разведчик или оставленный на подпольную работу отчаянный мальчишка-комсомолец? А может, она, Ирина?..

— Командир, а не твоя ли это гречанка сигнал тебе подает? — спросил Ваня Серебряный, словно разгадав мысли Александра.

— Она, Ваня, она, — подыграл Александр. — Вчера по телефону звонила, приглашала в гости. Сказала, ждать будет, а Лебедь, видишь, в другое место послал.

— Ничего, Сашок, в другой раз к ней слетаем. А сейчас подержи режимчик, я еще раз промерчик сделаю.

Ваня Серебряный, баламут и бузотер, превосходный штурман и отменный воздушный разведчик. Неделю назад полк получил задачу разыскать и уничтожить головной склад боеприпасов фашистов, который снабжал всю Голубую линию. Экипажи избороздили Таманский полуостров вдоль и поперек, но никто даже признаков головного склада не обнаружил. И вот полетел экипаж Туманова. Серебряный сам выбрал маршрут. Ночь была темнее, чем эта. Над станицей Старо-Титоровка штурман попросил сделать круг. Внизу — тишина. Ни одного выстрела.

— Странно, очень странно, — высказал по СПУ мысль Ваня. — Спят фрицы или затаились? Спустись пониже, командир. Где-то здесь…

Александр посмотрел вниз и увидел чуть заметные огоньки, движущиеся в одну сторону и внезапно пропадающие.

— А ведь это машины, Ваня, с маскировочными козырьками фар, — высказал предположение Александр.

— Точно. Внизу склад, Саша. Бросим одну, для пробы, или сразу все?

— Если уверен, давай все.

— Даю. Серией.

Бомбардировщик облегченно взмыл ввысь, а на земле заполыхали разрывы одной бомбы, другой, третьей… И вдруг вся вселенная содрогнулась, бомбардировщик швырнуло воздушной волной на сотню метров…

Трое суток потом рвались в Старо-Титоровке боеприпасы — торпеды, авиабомбы, орудийные снаряды…

Нет, не зря Александр отстаивал Ваню от трибунала, толковый штурман. И человек неплохой. Только вот влюбчивый, и с женитьбой ему явно не повезло…

— Командир, цель впереди, тридцать, — доложил Серебряный. — Десять влево.

Александр оторвал на секунду взгляд от приборной доски и увидел впереди всполохи, похожие на зарницу.

— Вижу, Ваня. Кажется, наши неплохо поработали.

— Вот так бы и по Багерово…

— А что, если прилетим, а фрицев там нет?

— И ты сомневаешься?

— Да нет. Но немцы не дураки. Вчера тут кружили наши разведчики, позавчера. Вот возьмут фрицы да одну ночь и не прилетят, дадут нам возможность сфотографировать пустое поле.

— Прилетят, — уверенно сказал Ваня. — Они тоже хотят бить нас более эффективно, а из глубокого тыла летать — много сил и времени нужно. Да и горючку приходится экономить.

Доводы штурмана рассеяли сомнения. В самом деле, аэродром подскока — для немцев не просто эксперимент, а необходимость. С топливом у них становится все хуже и хуже, и летать приходится все дальше и дальше. Вот и вынуждены они хотя бы на ночь перебрасывать авиацию к линии фронта, совершать налеты на наши тыловые объекты, прикрывать порты, войска…

— Пора снижаться, — напомнил штурман. Александр убрал обороты, и бомбардировщик почти неслышно устремился вниз.

— Еще десять влево… Отлично, так держать.

— Аэродрома что-то не видно.

— Скоро увидишь. Мишель, как ты там, не уснул? — позвал Ваня Пикалова. — Смотри в оба, а то истребители быстро перышки опалят.

— Бдю, Ваня, бдю, — в унисон штурману весело отозвался Пикалов. — Помню, что у тебя медовый месяц, и твою красотку Тамару оставлять вдовушкой не собираюсь, хотя она мне и нравится. Но… дружба для меня дороже.

— Ценю и преклоняюсь!

8

17 марта 1943 г. …Наши летчики в воздушных боях сбили 6 самолетов противника…

(От Советского информбюро)

Пикалов выглянул из блистера в кабину. Воздушный стрелок сержант Агеев лежал на полу, у нижнего люка, внимательно наблюдая за воздухом. Истребители кружили где-то рядом — Пикалов слышал переговоры летчиков, команды с наземной станции наведения. В любую секунду они могли атаковать. Но другого, более удачного, момента для передачи не было, и «Кукук-21» застучал ключом. Он передал, что проверка завербованного произошла успешно — бомбардировщик, у которого Князь подменил взрыватель к ФОТАБ, с задания не вернулся; экипажи, летавшие в ту ночь, подтвердили, что видели сильную вспышку в небе, и высказали предположение, что снаряд или осколок попал в ФОТАБ; что советское командование догадалось о ночном аэродроме в Багерово и, видимо, в одну из ближайших ночей следует ожидать налета бомбардировщиков. О сегодняшнем налете на Керчь он умолчал: о задании он узнал поздно и предупредить Блондине у него не было ни времени, ни возможности — командир эскадрильи лично решил присутствовать на занятиях радистов, интересовался рядовыми Андрейчиком и Вуцесом, плохо усваивающими радиодело; передать же самому радиограмму — значило поставить себя под двойной удар: и со стороны контрразведки, и со стороны истребителей. А ему жить еще не надоело. Собственно, он еще не жил. Вот когда кончится война… Кончится ли она победой Гитлера? Если раньше он не сомневался в этом, то теперь прежняя уверенность пропала. Русские дерутся как черти. Откуда у них все берется? Самолетов стало больше, чем в начале войны, каждый день эшелоны с танками, с артиллерией, минометами, автомашинами движутся к фронту. В ставке фюрера, чувствуется, обеспокоены. Радиограммы агентам идут нервозные, категоричные. Руководители «Валли-4» требуют от них оперативности и полноты донесений. Будто здесь все секретные сейфы открыты. Он, Пикалов-Хохбауэр, делает больше того, что положено и что в его силах. И Лещинская. На удивление смелая и умная женщина. Поначалу Пикалов не очень-то доверял ей: красавицы, как правило, легкомысленны и похотливы, на первом месте у них флирт, а не разум. Но Лещинская оказалась не из таких — выдержанная, расчетливая, предусмотрительная. Не спешила появиться в гарнизоне, пока прочно не прижилась в рыбацком поселке, держала Князя на расстоянии, пока не закрепили брачный союз документально. И Ваня проснулся в чужой постели чужим для своей страны человеком. О том, что Пикалов с ними в одной упряжке, Князь даже не подозревает — Лещинская умеет держать язык за зубами. Она и с Пикаловым о себе не очень-то распространяется, и все-таки кое-что ему удалось о ней выведать: белоруска, внучка богатого фабриканта, мстит Советам за своих предков. Готовилась в разведшколе «Сатурна», работает на «Валли-4».

Что-то затянулось с ее зачислением в медсанбат. Петровский винтит вокруг нее, как овчарка у непонятного следа. Но не с его чутьем докопаться до ее прошлого: в «Сатурне» все учли и сделали так, что комар носа не подточит. И Лещинская не из простачков и не из трусливого десятка, не испугалась пригласить на свадебную вечеринку все полковое начальство, в том числе оперуполномоченного капитана Петровского. Веселилась, всех одаривала улыбками, вниманием. А больше всех на нее произвел впечатление командир Серебряного Туманов. Позже Лещинская сказала Пикалову:

— Вот с кем надо было свести меня: летчик, умен и что-то нелегкое у него на душе.

— Полгода назад его возлюбленная погибла.

— Полгода — срок не маленький.

— Он не из тех, кто легко сходится с людьми и быстро забывает друзей.

— Все равно надо попытаться подобрать к нему ключи. Летчик нам очень нужен, на всякий случай.

Он и сам знал, что нужен. Но Туманов — странный человек. Без роду, без племени, начальство не очень-то жалует его чинами, а он из кожи лезет, героизм свой показывает: не бросил на аэродроме разграбленный самолет, рискнул взлететь тогда, когда легкомоторные самолеты не поднимались в небо из-за распутицы, прет в самое пекло, будто ему жизнь надоела… И все-таки Лещинская права, надо подбирать к нему ключи.

9

…18 марта частями нашей авиации на различных участках фронта уничтожено или повреждено не менее 10 немецких танков, свыше 70 автомашин с войсками и грузами, подавлен огонь 15 батарей полевой и зенитной артиллерии, взорвано 5 складов противника с боеприпасами…

(От Советского информбюро)

Стрелка высотомера торопливо бежала по окружности, отсчитывая потерянные метры: 5000, 4000, 3000… Александр снял кислородную маску и услышал, как гулко бьется сердце в напряженном ожидании, в одном стремлении — подойти к цели незамеченным. Летавшие ранее сюда экипажи рассказывали, что аэродром прикрывает радиолокационная станция с мощным прожектором, который включается лишь тогда, когда ловит самолет. Потом к нему присоединяются другие. В перекрестье бьют зенитки, сзади подходят истребители. Но пока все тихо. Высота падает до 1800. Хватит. Александр дает газ моторам.

— Так держать! — властно и с мольбой кричит Ваня. — Так…

И вот она, ослепительная вспышка фотографирующей бомбы!

Глаза еще не успели освоиться с темнотой, как сверкнул голубой луч прожектора. Сверкнул как неотразимый клинок, с первого же выпада пронзающий противника. И все-таки он запоздал. Всего лишь на долю секунды, но этой доли вполне хватило, чтобы ночной фотоаппарат сделал свое дело. А теперь… Теперь, как в том полете на косу Чушка — вниз, влево. Александр накинул на глаза светозащитные очки и толкнул от себя штурвал. В бомбардировщик уже впилось около десятка лучей. Теперь рывок вправо. И вниз! Вот так. Лучи клонятся вместе с самолетом к самой земле, словно застряли в его чреве. Кругом бушуют разрывы снарядов, темноту пронзают трассирующие пули.

Вниз, вниз!

— Саша, что ты делаешь?! — истошно крикнул Серебряный. — Под нами Керчь, крыши домов. Набирай высоту!

Теперь и он во всполохах разрывов увидел горбатые крыши. Выхватил машину из крутого снижения и повел по горизонту. Низко? Да! Но в этом спасение. Лучи прожекторов выпустили самолет, отстали. Зенитные снаряды рвутся выше. И пусть фашисты лупят в белый свет как в копеечку.

— Под нами море! — торжественно доложил штурман. — Курс сорок пять.

— Домой? — с подвохом спросил Александр. Но Ваня этого не заметил, почти пропел:

— Домой, домой!

— Думаешь, к Тамаре своей еще успеешь?

— Нет. Лучше давай по пути к твоей гречанке заскочим, ведь она приглашала, — не остается в долгу штурман. И оба весело рассмеялись.

* * *

Александру снился берег Черного моря, пляж. Купаются люди, загорают. Он плыл к берегу, плыл, напрягая все силы, а волны относили его обратно. Он уже начал выбиваться из сил и в это время увидел Ирину. Она ходила по берегу и звала его не своим, а мужским голосом, и не по имени, а официально, по фамилии:

— Туманов! Туманов!

Он хотел отозваться, но понимал, что не может — захлебнется. Да и сил не было.

Тогда Ирина позвала штурмана:

— Серебряный! Ваня!.. Да проснитесь же вы, черти! — И Александр узнал голос — Омельченко. Тут же вскочил. Точно: над ними склонился командир полка с какими-то листами в руках.

— Проснулись, сони! — Подполковник обхватил руками Ваню, чмокнул в щеку, потом Александра. — Спасибо, други! Не мог утерпеть до утра, разбудил. Отличные снимки привезли. Аэродром действующий. Комдив велел реляцию писать, тебя — к капитану, — ткнул он Александра в грудь, — тебя — к штурману звена. В общем, с завтрашнего, нет, уже с сегодняшнего дня принимайте звено, капитан Туманов.

10

3/V 1943 г. За период с 17 по 27 апреля на Сарабузском аэродроме уничтожено нашей авиацией 70 самолетов и убито множество немецких солдат и офицеров…

(Из разведданных)

Крушение надежд, планов и всего, что было и что должно было произойти, свершилось в один миг, в прекрасное майское утро, солнечное и напоенное запахами цветущей сирени, яблонь, акаций, не предвещавшее даже маленького хмурого облачка.

У столовой сидели солдаты и сержанты, о чем-то оживленно споря. Среди них сержант Фокин, воздушный стрелок-радист из экипажа капитана Алферова, вернувшийся утром из краткосрочного отпуска за десять сбитых в воздушных боях истребителей.

Разговор был интересный, и Пикалов, достав папиросы, примостился на краю скамейки. Закурил.

— Ты что-то путаешь, Фока, — возражал Фокину старшина Погорелов, механик с командирской машины. — В ту ночь Кулаков летел контролером. Последним. И летчики видели, как взорвался его самолет над целью. Предполагают, что осколок попал в ФОТАБ, вот она и рванула…

— «Предполагают»! — передразнил Фокин. — А я сам видел старшину Королева, разговаривал с ним. Никто их самолет не сбивал. Они еще до цели получили задание после фотографирования лететь в Панино с посадкой в Воронеже. И сейчас экипаж воюет на Северном флоте…

У Пикалова похолодело в груди. Значит, никакого взрыва не было… Значит, все подстроено… А он-то развесил уши, поверил… Потому-то его и не планируют в полеты более двух недель, засадили в класс с молодыми радистами и заставили титикать на ключе, учить их приему, передаче. Значит, Серебряный… От этой мысли даже озноб пробежал по коже. Неужели этот недомерок все время его так ловко дурачил? А пьянки, а секретная схема, а любовь и связь с Лещинской?.. Кстати, он сейчас должен быть у нее… Так вот почему он при вербовке высказывал недоверие своей возлюбленной, требовал, чтобы его свели с «более солидным представителем разведки», и все время просил Лещинскую устроить ему рандеву с резидентом. Да, крепко же попался Пикалов-Хохбауэр на крючок. Усмехался над незадачливостью Петровского, считал его бездарью, а оказалось… Кого угодно мог он заподозрить в слежке, но Серебряного… А может, все это блеф, ошибка? Хотя какой смысл Фокину выдумывать? И говорил он с такой искренностью… Нет, он не выдумал, экипаж Кулакова жив… А что на это скажет Серебряный, новый сотрудник «Валли-4»?..

Пикалов заметил, как мелко подрагивают у него пальцы. Только не сорваться, не пороть горячку. Если его не арестовали, значит, что-то им нужно. Что — догадаться нетрудно: Петровский хочет выявить все его связи, арестовать сразу всех. Что ж, пусть подождет, «Кукук» торопиться тоже не станет. Надо предупредить Блондине. Хотя нет, она может наделать глупостей. Пусть пока все остается так, как будто ничего не случилось. А вот Серебряного прощупать надо. И в случае чего не церемониться с ним.

Пикалов сделал еще несколько затяжек, бросил окурок в урну и, не заходя в столовую, направился в станицу.

«Хвоста» за ним не было. Правда, это еще ни о чем не говорило: куда он направил стопы, нетрудно было определить, глядя вслед ему из окна столовой или казармы. А в станице — Серебряный и еще кто-нибудь. Что ж, пусть наблюдают, следят. Им овладела неодолимая решительность. Он еще им покажет, кто из них умнее и хитрее.

Неподалеку от села из-за куста репейпика выскочила вдруг грязная, с клочьями линялой шерсти собака. Бездомная голодная дворняжка. Она даже не тявкнула, выскочила, видимо, чего-то или кого-то испугавшись, и у Пикалова вздрогнуло сердце. Ее появление было таким неожиданным, а нервы его так напряжены, что рука невольно метнулась к пистолету. Страх тут же сменился злобой, и Пикалов, прикинув, что выстрела никто не услышит, а если услышит, не придаст значения — в тире почти каждый день стреляют, — вырвал из кобуры пистолет. Не целясь, нажал на спусковой крючок. Раздался слабый хлопок — сработал пистон, — но выстрела не последовало.

Пикалов рванул затвор. На землю из патронника вылетел патрон. Пикалов поднял его. Патрон как патрон, с пулей, с пробитым капсюлем. В чем же дело? Потянул пулю и… вытащил ее. Пороха в патроне не было.

Вот в чем дело!

Проверил второй патрон, третий. Все без пороха. Кто же это сделал? Хотя чего ж тут гадать? Тот, кто постоянно находился с ним рядом, следил за каждым его шагом…

На квартире Пикалов не застал ни Серебряного, ни Лещинской. Хозяйка пожала плечами: они уехали еще вчера. Кажется, в Краснодар, к родственнику Тамары…

Похоже, Серебряному удалось настоять на своем, добиться встречи с Гросфатером. Дуреха! И его, Пикалова, не предупредила. Нет, медлить нельзя. Петля затягивается…

Он зашел в казарму. Три экипажа, вернувшиеся на рассвете с боевого задания, отдыхали. Но вытащить у кого-нибудь патроны не удалось: недалеко находился дежурный и наблюдал за ним. Может, предупрежден…

Пора было идти проводить занятия. Командование, чтобы сковать его и обезвредить, закрепило за ним группу радистов, 16 человек. Половина из них, наверное, соглядатаи…

Он зашел в землянку, оборудованную под радиокласс. Старшина группы сержант Колинога, гибкий, подвижный, как пантера, отдал ему рапорт.

— Вольно, садитесь. — Пикалов взглянул на часы, делая озабоченный вид; попросил Колиногу: — Товарищ старшина, займитесь пока с группой. Я в штаб на несколько минут отлучусь.

На аэродроме, на самолетных стоянках — всюду виднеются боевые листки, плакаты с призывами равняться на лучшие экипажи капитанов Арканова, Зароконяна, Туманова. А у КП начальник фотолаборатории фотомонтаж вывесил — результаты успешного бомбометания станции Джанкой.

У Пикалова заныло сердце: всюду крах — и на фронте, и здесь. Видно, недолго осталось ему быть на свободе. Надо срочно что-то предпринимать. Но что? По земле далеко не убежишь, схватят за первым же поворотом. Не зря он раньше хотел в сообщники найти себе летчика… Надо же было клюнуть на бесшабашность и легковесность Серебряного. А Туманова упустил…

Еще не представляя себе, чем может помочь ему Туманов, Пикалов направился к его самолету.

Бомбардировщик уже был расчехлен, и около него, кроме техника, колдовавшего у мотора, Пикалов никого не увидел. Сердце снова тревожно зачастило — и здесь не везет. Он хотел повернуть обратно, когда увидел, как в кабине пилота приподнялась голова. Туманов! Пикалов воспрянул духом, словно был уже спасен.

— Привет! — как можно веселее поздоровался он, зыркнув направо и налево. Пока все было тихо и спокойно, по пятам за ним никто не гнался. — Третью заповедь выполняем — не ленись на земле, не вспотеешь в небе?

— Вот именно, — отозвался Туманов. — Помнишь, на каком мы с косы Чушка прилетели? И вот снова он в строю.

— Все равно сегодня на боевой вылет вас не пошлют. Вылезай, покурим вместе. Посплетничаем.

Туманов посидел еще немного и неторопливо спустился по крылу на землю.

— Почему один? — протянул Пикалов ему портсигар и, не обращая внимания, что летчик не взял папиросу — так и должно было быть, он некурящий, — увлек его за собой, за хвост самолета. — Где стрелки, штурман?

— Стрелки на складе набивают ленты патронами. У штурмана какие-то родственники объявились, командир на трое суток отпустил.

— Везет людям. Кто воюет, а кто гуляет, медовый месяц справляет.

— Что-то не очень лестно ты о своем друге заговорил, — неодобрительно заметил Туманов.

— Хотел заяц в друзья волка выбрать, — усмехнулся Пикалов.

Туманов удивленно посмотрел на него!

— Кто же из вас заяц, а кто волк?

— Из нас, — поправил Пикалов. Туманов даже шаг приостановил.

— Из нас?

— А ты разве не считаешь Серебряного своим другом?

— Считаю. Но что ты имеешь в виду?

— Сейчас узнаешь. Дай-ка магазин из своего пистолета.

Туманов поколебался лишь секунду. Вытащил из кобуры пистолет и протянул магазин Пикалову.

— Проверь, не остался ли в патроннике патрон и как работает спусковой крючок, — посоветовал Пикалов.

Пока Туманов заглядывал в патронник и нажимал на спуск, Пикалов, как опытный фокусник, отработавший до автоматизма каждое движение, заменил приготовленный заранее магазин пистолета Туманова на свой.

— Все нормально? — спросил он с усмешкой. — Хорошо. А теперь проверь патроны. Вытащи из любого пулю.

Туманов выполнил и это указание. Спросил с возмущением:

— Что это значит?

— То, что видишь: патроны без пороха.

— Кто это сделал и зачем?

— А вот теперь подумай. Кто с тобой ел и спал рядом и почему он это сделал.

Туманов пожал плечами.

— Эта глупая шутка могла плохо кончиться.

— Да. Ваня Серебряный — шутник. Шутя напивается и не является на службу, шутя покидает дежурство. — Пикалов всматривался в лицо Туманова, стараясь понять, какое впечатление производит его сообщение и насколько осведомлен летчик о своем штурмане. — Ты не задумывался, почему ему все и всегда сходило с рук?

— Ну не очень-то сходило. В звании до сих пор не вырос, по службе не продвинулся. А штурман он, сам знаешь, — первый класс.

— Точно, первый класс. И стреляет и бомбит только в «яблочко». А почему его, капитана, назначили в экипаж лейтенанта?

— Какое это имеет значение? Ты же знаешь его грехи. — Александр щелкнул себя по горлу. — Это — во-первых. Во-вторых, я только что прибыл из госпиталя и был свободен.

— В-третьих, вернулся оттуда, из-за линии фронта. Сколько ты там проплутал?

— Неполных три дня.

— И сколько же ты пешкодралом отмерил километров?

— Не пешкодралом, а на мотоцикле…

— Тебе немцы его предложили? — перебил Пикалов, стремясь неожиданными вопросами ошарашить Туманова, заставить его поверить в придуманную легенду.

— Я сам взял. — Туманов нахмурился. Черные брови его сошлись у переносицы, переломились.

«Он и в самом деле Хмурый, — отметил Пикалов. — И, кажется, намеки произвели на него впечатление. Надо окончательно сломить его…»

— И тебе поверили, что ты беспрепятственно катал по немецким тылам, проскочил линию фронта?

— Я не утверждал, что беспрепятственно. При переходе линии фронта меня ранили.

— А где остальные члены экипажа?

— Наверное, погибли.

— Вот видишь, даже ты не знаешь и не уверен. А контрразведчикам позволь и вовсе тебе не поверить. По большому секрету открою тебе одну тайну. — Пикалов на ходу дополнял свою легенду. — Твой бывший воздушный стрелок-радист сержант Рыбин жив. Находится в плену, в лагере под Винницей. — Глаза Туманова широко открылись, и Пикалов прочитал в них недоверие, борющееся со страхом. Он продолжил: — Также по большому секрету сообщу тебе и некоторые его показания. Только не спрашивай пока, откуда мне все это известно, позже узнаешь. Так вот, в своих показаниях Рыбин утверждает, что покинул самолет после того, как увидел, что его покинул командир. Штурман и воздушный стрелок находились еще на своих местах.

— Ложь! — негромко, сквозь зубы процедил Туманов.

— Я тоже так думаю, что ложь, — поспешил согласиться Пикалов. — Стрелок-радист, скорее всего, выпрыгнул самым первым, не дожидаясь твоей команды, как только увидел, что самолет загорелся. Пока от его показаний никому ни жарко, ни холодно. Но вдруг ему удастся из лагеря бежать или немцы возьмут да выпустят его — говорят, они практикуют такое, — вот тогда дело может осложниться. Тогда ни Петровский, ни Серебряный такими снисходительными, как были до этого, не останутся.

Пикалов сделал паузу, давая время на осмысливание сказанного. Туманов молчал, глядя себе под ноги. Резким движением всунул в кобуру пистолет, зло глянул в глаза старшему лейтенанту:

— Что ты от меня хочешь?

— Хочу помочь тебе и себе. По воле случая мы оказались, как говорят разведчики, «под колпаком». К тебе приставлен Серебряный, ко мне еще кто-то. По законам военного времени разбираться особенно, в чем мы правы, в чем виноваты, никто не станет. Так что лучше нам вовремя смыться.

— Куда?

— Я скажу курс.

Туманов снова задумался. Потом глянул ему в глаза.

— Ты немецкий шпион?

Пикалов понял, что юлить нет смысла. Туманов должен поверить ему, положиться на него. Но ответил уклончиво:

— Зачем же так непочтительно? Разведчик — профессия романтиков, людей смелых, умных и отчаянных. Хочешь попробовать?

— Спасибо. Я и своей романтикой — летной профессией — сыт по горло. Притом, во имя чего и кого рисковать? Гитлер все равно войну проиграет.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что Гитлер параноик, хочет превратить людей в обезьян. Ты хочешь стать обезьяной?

— Все это пропаганда. Но если хочешь знать мое мнение, то люди делятся на три категории: умных, сильных и слабых. Первые должны управлять, вторые следить за порядком, третьи — работать. Мы с тобой принадлежим ко второй категории, солдаты, и наше дело — убивать, чтобы уцелеть самим. Грязное занятие, согласен, но другого выхода у нас пока нет. Мне давно все осточертело, и устал я. Очень устал. И хочу пожить хотя бы годок в свое удовольствие. Месяца два-три нас трогать не будут. А потом, я полагаю, война скоро кончится. Надо во что бы то ни стало дожить до того дня. Потому надо лететь. Немедленно.

Туманов покачал головой:

— Никто нигде нас не ждет. Лучше уж сдаться на милость победителя.

— Ни за что. — Пикалов расстегнул кобуру своего пистолета. — Ты полетишь, если даже не хочешь этого. Иначе…

— Не надо. — Туманов повернулся и посмотрел на самолет. Там по-прежнему, кроме техника, копающегося в моторе, никого не было. — Смерти я не боюсь.

Голос его был спокоен и тверд, и Пикалов понял, что угрозами ничего не добьешься.

— Я тоже, — сказал он примирительно. — Но, откровенно говоря, пожить бы еще хотелось. Прожить нелегким трудом заработанные деньги. И задешево я себя не отдам. И тебе советую не спешить на тот свет. Собственно, кто и что тебя здесь удерживает?

— Мое прошлое.

— Любому прошлому, даже самому распрекрасному, грош цена. Надо думать о будущем.

— Тогда дай мне время подумать.

— Не могу. Этого времени у нас нет.

— Хотя бы до ночи — не полетим же мы сейчас?

— Именно сейчас.

— Нас собьют наши же истребители.

— А может, и нет. Может, мы удачливые, — пошутил Пикалов, хотя ему было совсем не до шуток. Если Туманов заартачится, он не знал, что делать.

— И все-таки я советую потерпеть до ночи.

— Нет. Только сейчас. Я не угрожаю, но у меня другого выхода нет.

На соседней стоянке запустили моторы. Грохот ударил по ушам. Туманов, склонив голову, раздумывал. Или тянул время, на что-то надеясь.

— Видишь, все идет мне навстречу! — прокричал Пикалов ему в ухо, намекая на грохот, сквозь который выстрел пистолета никто не услышит.

— Хорошо, — отозвался Туманов. — Будем считать, что тебе удалось заставить меня силой оружия сесть в самолет.

Пикалов кивнул. Хотя в голосе летчика прозвучала обреченность, старший лейтенант решил быть начеку и предупредил:

— Без всяких уловок. Мне терять нечего. Я сяду в штурманскую кабину.

Туманов усмехнулся:

— Ты же сам утверждал, что мы в одинаковом положении. Значит, и мне терять нечего. Идем.

* * *

Петровский сидел в своем маленьком кабинете, ожидая телефонного звонка из Краснодара, куда уехал Серебряный со своим последним не штурманским заданием. Как он там? Хотя группа прикрытия у него надежная и резидент взят под наблюдение, неожиданности могут возникнуть всякие. За Лещинской тоже нужен глаз да глаз — ушлая, коварная женщина, какие только проверки не устраивала Серебряному: и досье на командиров требовала, и фотокопии на секретные документы, и даже уничтожить самолет… Молодец Ваня, превосходно сыграл роль пьяницы и волокиты, таких матерых шпионов провел… Пикалов, правда, все еще в тени держится, обеспечивает себе на всякий случай тылы… Так ловко в полк пробрался и все следы замел: родители-де в тридцать девятом году от угарного газа умерли, других родственников нет… Да, непросто было распутать этот клубок, добраться до папы Хохбауэра, матерого шпиона, и его сынка. Тот арестован, а этот все еще гуляет на свободе. До сообщения Серебряного об аресте «папы», Лещинской и его сообщников, которыми Гросфатер успел обзавестись в Краснодаре…

Что-то Серебряный задерживается. Операция должна была завершиться еще ночью…

Петровский даже вздрогнул — так пронзительно зазвонил телефон. Он снял трубку:

— Слушаю.

— Колинога докладывает. Пикалов направился на аэродром. А сказал, что отлучится на несколько минут в штаб. Мне показалось, он чем-то взволнован.

— Хорошо. Продолжайте занятия.

Ситуация резко осложнялась. Петровский позвонил Завидову, чтобы тот взял связь с Краснодаром на себя, и помчался на аэродром.

Через несколько минут позвонили с аэродрома: Пикалов у самолета Туманова, доставал пистолет. Похоже, принуждает его к бегству.

* * *

О том, что с Пикаловым надо быть настороже, Александра предупредил Серебряный с месяц назад. Но что начальник связи эскадрильи немецкий шпион, Александру и в голову не приходило. Когда человек ловчит, лжет, ни в грош дружбу не ценит, он тоже опасен, но когда этот человек — враг, живет среди ничего не подозревающих людей, чтобы причинять им вред, все делать для их погибели, — он не просто опасный, и с ним надо быть не настороже, а во всеоружии, арестовать его в любую минуту… Пикалова не арестовывали, видимо, по простой причине — выявляли связи. В чем же Серебряный просчитался, как Пикалову удалось разоблачить его? И где Петровский, где другие, кто должен контролировать каждый его шаг? Они должны быть рядом и догадаться, что здесь затевается.

У бомбардировщика действительно находилось уже двое: на помощь технику пришел механик. Они закрывали капоты моторов. Александр размышлял, как ему поступить. Можно, конечно, попытаться обезоружить Пикалова, хотя сделать это с его больной спиной будет непросто. Тем более что старший лейтенант наготове. Александр не трусил, наоборот, им овладела какая-то апатия, и он не обращал внимания, что Пикалов переложил пистолет из кобуры в карман и почти не вынимает оттуда руку. В голове напряженно билась одна мысль — не дать шпиону уйти, сдать его живым в руки контрразведки.

Они подошли к крылу самолета. Техник увидел Александра и без особой официальности сообщил:

— Все, командир, можете облетывать.

Александр затем и пришел на аэродром. Техник еще вчера вечером сообщил, что заканчивает ремонт. Поскольку Серебряного не было, а стрелок сержант Агеев находился в наряде, Александр намеревался облет совершить один. Члены экипажа ему не требовались: как работают моторы и рули управления, он проверит без них.

— Баки заправлены? — спросил Александр.

— Под завязку. До Берлина хватит, — пошутил техник.

— Давай сжатый воздух. Со мной полетит старший лейтенант Пикалов. За штурмана.

Ни техник, ни механик не обратили на эту фразу никакого внимания. Значит, они ни при чем… Возможно, на соседнем самолете?.. Но и там никто не интересовался, что затевается здесь… Вступать в единоборство с Пикаловым безнадежно — он все время начеку, и, пока техник с механиком поймут, в чем дело, он ухлопает их. Надо придумать что-то другое. Прежде всего, потянуть время.

Александр неторопливо поднялся на крыло, открыл колпак кабины. Постоял, наблюдая, как Пикалов опускает крышку нижнего люка, чтобы подняться в штурманскую кабину. Прежде чем ступить на лесенку, старший лейтенант поторопил Александра:

— Давай, командир, запускай, время — золото.

Александр сел в кресло, пристегнул парашют. Даже если ему придется взлететь, Пикалову никуда не уйти — парашюта у него нет. Но гробить самолет из-за такого подонка было жаль… Один мотор можно запустить…

— Провернуть винты! — скомандовал Александр, надевая шлемофон.

Техник с механиком взялись за лопасти. Один оборот, другой, третий… Пора командовать от винта, но надо потянуть еще… Где же Петровский?

— Не тяни, капитан, — раздался в наушниках голос Пикалова. — На тот свет всегда успеешь. Запускай.

— От винта! — крикнул Александр и включил подачу сжатого воздуха. Лопасти резво побежали друг за дружкой по кругу. Но вспышек, к удивлению и радости Александра, не последовало. Он щелкнул лапкой магнето в одну сторону, в другую — безрезультатно. Пришлось выключать подачу воздуха.

— Капитан, я предупреждал — без уловок, — грозно зарокотал Пикалов. — Твоя грудь у меня на мушке.

Да, церемониться он не станет. Терять ему нечего.

— Включи магнето, — подсказал Пикалов, заподозрив, что летчик умышленно не запускает мотор. Грамотный! Александр так и хотел поступить со вторым мотором. Его кто-то опередил…

— Включил. Дело не в магнето.

— А в чем?

— Не знаю. Попробуем второй.

Но второй тоже запускаться не хотел.

Пикалов открыл астролюк, высунулся оттуда и прожег Александра испепеляющим взглядом. Александр пощелкал лапкой магнето.

— Слышишь? Что-то другое.

И Пикалов понял, в чем дело. Выхватил пистолет и навел на техника.

— А ну быстро исправляй, иначе прошью твою башку…

— Сейчас, сейчас. — Техник испуганно шарахнулся к мотору, стал открывать капот. К нему подошел механик. Но вместо помощи изо всей силы толканул его плечом, и они вместе кубарем покатились под плоскость.

Пикалов запоздало выстрелил.

— Давай на тот самолет, — махнул он Александру на соседний бомбардировщик, где недавно работали моторы.

Он еще на что-то надеялся…

Александр поднялся из кресла и услышал треск мотоцикла: по стоянке к их самолету мчался Петровский.

Пикалов выстрелил в него. Мотоцикл вильнул в сторону и скрылся за капониром.

Едва хлопнула крышка нижнего люка штурмана — Пикалов все же решил пробиваться к соседнему бомбардировщику, — снизу от хвоста прозвучал предупредительный выстрел, и механик крикнул:

— Сдавайся, Пикалов! Брось пистолет!

— А ты иди, возьми у меня! — отозвался Пикалов зло, истерично и выстрелил в направлении голоса. Потом вдруг юркнул в люк, метнулся к пулемету. Воспользовавшись этим, Александр вывалился из кабины и скатился по плоскости на землю. Механик схватил его за руку и втащил в «мертвую зону».

— Дайте пистолет, — попросил у него Александр. — Мой без патронов.

— Я сам. — Механик пополз вперед. Выстрелил.

— Не надо, — посоветовал Александр. — Он никуда не денется.

— А если вытащит пулемет?

— Не так-то это просто…

Сзади подкатил Петровский. Соскочил с седла и, держа пистолет наготове, пополз к носу самолета, где уже находился механик. Александр двинулся за ними. Сквозь плексиглас он увидел Пикалова, в бессильной злобе пытающегося вырвать пулемет из гнезда крепления.

— Хватит, Пикалов, сдавайся! — властно потребовал Петровский.

Пикалов бросил пулемет, высунулся из астролюка. Сказал насмешливо:

— Подойди ближе, капитан.

Петровский сделал несколько шагов. Пикалов вскинул руку с пистолетом. Первым выстрелил Петровский. Пикалов дернулся, рука вяло опустилась. Пистолет глухо ударился о землю.

11

2/XI 1943 г. …Боевой вылет с бомбометанием по порту г. Севастополя…

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

2 ноября полк перелетел на Украину. На аэродроме самолеты встречал сам комдив полковник Лебедь в новеньком, поскрипывающем кожей реглане, в новой, по заказу сшитой фуражке, возбужденный, торжественный. Праздничное настроение было у всех: дела на фронте шли успешно, наши войска форсировали Днепр, подходили к Киеву; Южный фронт готовился к освобождению Крыма.

Дивизия за лето совершила ряд блестящих налетов по вражеским объектам — аэродромам и переправам, крупным штабам и сосредоточениям войск и техники; всем трем полкам было присвоено звание гвардейских. Шли разговоры, что Лебедь вот-вот станет генералом.

Едва бомбардировщики приземлились и рассредоточились по капонирам, сооруженным еще немцами, как комдив приказал командиру полка со своими заместителями и командирами эскадрилий собраться у КП — привезенной откуда-то сравнительно большой будке, уже оборудованной телефонами и радио.

Капитан Туманов временно исполнял обязанности командира 3-й эскадрильи вместо не вернувшегося еще от крымских партизан капитана Проценко — и пошел вместе со всеми.

Комдив, выслушав рапорт подполковника Омельченко, окинул всех довольным взглядом и сразу приступил к делу.

— Знаю, что устали. Знаю, что тылы еще не подоспели и нет ни стартеров, ни тягачей, ни прожекторов. Но вам не привыкать включаться в боевую работу без них. Боевая задача: нанести этой ночью бомбовый удар по укреплениям и причалам Севастополя. Там, по сведениям разведки, скопилось много кораблей. Техническому составу готовить самолеты, летному — пообедать, отдохнуть и в 18.00 построиться здесь на последние указания…

Когда командиры были отпущены, Лебедь попросил Туманова задержаться.

— Хотите ко мне в дивизию? — без обиняков спросил полковник. — Инспектором по технике пилотирования.

Лебедь всегда вызывал восхищение у Туманова: смел, решителен, непреклонен; служить под началом такого командира не только почетно, но и поучительно. И все-таки уходить из полка, в котором провоевал с первых дней войны, с людьми которого сдружился, сроднился, было нелегко.

Комдив догадался, что заставило задуматься капитана, и дружелюбно хлопнул его по плечу:

— Понимаю. Но подумай о будущем. В общем, ответ жду завтра утром.

12

…В течение 2 ноября в районе между рекой Днепр и побережьем Каркинитского залива наши войска продолжали преследовать отступающего противника и с боями овладели городом Каховка, городом Скадовск, районными центрами Николаевской области Горностаевка, Каланчик, а также заняли более 70 других населенных пунктов…

(От Советского информбюро)

В 18.00 после небольшого отдыха и ужина полк выстроился на последние указания.

Омельченко, узнав о предложении Лебедя Туманову, в полет Александра не запланировал, назначил его руководителем полетов.

— Привыкай к руководящей работе, — шутя сказал он.

Александру и ранее приходилось дежурить на КП, быть помощником руководителя полетов и нередко исполнять функции руководителя. На первый взгляд дело спокойное и нехитрое: сиди себе да подсказывай по радио «подтянуть», «уголок убавить» или «газок подобрать». Но это на первый взгляд. На самом же деле, когда с маршрута одновременно возвращались несколько машин почти с сухими бензобаками, изрешеченными осколками, с истекающими кровью членами экипажа, а фашистские самолеты подстраивались к ним и сыпали на аэродром бомбы, посадить их было нелегко, и дежурный расчет подвергался не меньшей опасности, чем в воздухе над целью, — КП, как и самолет, в эту ответственную минуту не покинешь.

На последние указания Лебедь приехал со своим заместителем подполковником Меньшиковым. Комдив оставался таким же возбужденным, как и при встрече полка, голос его звучал возвышенно и торжественно:

— Командование 4-го Украинского фронта и лично товарищ Толбухин, от которого я только что, поздравляют вас с новыми успехами на фронте. Нам, гвардейцам, доверена важная задача: нанести сокрушающий удар по укреплениям и причалам Севастополя…

Рядом с комдивом стояли подполковник Меньшиков в потертой летной кожанке и полковник Баричев, инженер дивизии, в замасленной технической куртке; и полковник Лебедь в новеньком черном реглане возвышался над ними на целую голову.

Слушали его внимательно, и торжественность, приподнятость речи зажигала людей; лица их светлели, наполнялись решимостью. Александр в душе порадовался за своего будущего непосредственного начальника.

Лебедь закончил и повернулся к Меньшикову:

— Ты скажешь что-нибудь, Федор Иванович?

Меньшиков пожал плечами:

— Собственно, последние указания пора…

— Точно, пора, — кивнул Лебедь.

На середину строя вышел подполковник Омельченко. Он напомнил, что за полком, который поведет он, пойдет соседний полк нашей дивизии. Поэтому строгое выдерживание режима исключительно важно для всех. Он зачитал порядок, время взлета и эшелоны следования экипажей к цели, напомнил меры безопасности и способы отражения атак истребителей, маневры в зоне ПВО противника. Последние указания затянулись, и Лебедь, не выдержав, подошел к командиру полка. Тот понял, в чем дело, и кивнул метеорологу:

— Давай погоду.

Младший лейтенант Клюско, маленький, тщедушный «кудесник погоды», стал обстоятельно и пространно объяснять синоптическую обстановку:

— Погода нашего района будет определяться областью повышенного давления…

Лебедь оборвал его:

— Чем она будет определяться, девицам своим, метеонаблюдателям, расскажешь, а летный состав интересует прогноз погоды.

— Есть, прогноз погоды, — вытянулся Клюско и заторопился: — Погода по маршруту и в районе цели ожидается малооблачная и безоблачная. После полуночи в нашем районе возможно образование тумана.

— Чего-чего? — круто согнул Лебедь шею и подошел к младшему лейтенанту вплотную, отобрал у него синоптическую карту. — Какой туман, откуда?

— Радиационный, — неуверенно пояснил Клюско. — За счет выхолаживания. Воздух очень влажный, а небо, — он посмотрел вверх, — ясное.

— Чепуха! Нигде никакого тумана, — ткнул Лебедь в карту. — Привыкли перестраховываться. — И решительно повернулся к Омельченко: — Давай команду разведчикам погоды на взлет.

То, что ожидается туман, Александр слышал в штабе дивизии полчаса назад, когда заходил туда, чтобы узнать о запасных аэродромах. Оперативный дежурный ответил ему, что как только они сами выяснят, так сразу позвонят на аэродром. Но уже заканчивались последние указания, а звонка не было. И Александр посчитал своим долгом напомнить комдиву:

— Товарищ полковник, нам еще не дали запасных аэродромов.

— Что значит «не дали»? — повернул рассерженное лицо полковник.

— То, что действительно ожидается туман, и неясно, какие аэродромы будут открыты.

Лебедь снова согнул свою длинную, поистине лебединую шею, подумал. Потом, не глядя на Александра, сказал Омельченко:

— Выпускайте разведчиков.

Неожиданно вмешался Меньшиков.

— Торопиться некуда, подождем, — сказал он спокойно, как о решенном деле. И Лебедя это взорвало.

— Что значит «подождем»? Командующий фронтом приказал, а ты…

— Пока запасных аэродромов нет, никто приказать не может, — стоял на своем Меньшиков. — На этот счет тоже есть приказ.

— Ну, Федор Иванович! — усмехнулся вдруг Лебедь. — У тебя никак характер прорезался. Хорошо, хорошо. Даже здорово. Но ты забыл, что теперь я — твой командир. И прошу приказы мои выполнять беспрекословно. — Он повернулся к Омельченко. — Давай команду разведчикам на взлет. — И примирительно пояснил Меньшикову: — Сейчас я сам поеду в штаб и по телефону сообщу запасные аэродромы.

Александр не сомневался в твердости слова комдива: уж если он брался за дело, то доводил его до конца. Но Меньшиков стоял на своем:

— Все равно непорядок и взлетать не имеем права.

«У него и в самом деле „прорезался“ характер, — подумал Александр. — Такой послушный и исполнительный — и вдруг заартачился. Какая муха его укусила?» А подполковник еще раз посмотрел на небо, повел носом, понюхал и буквально поразил своим чутьем:

— В самом деле туманом пахнет.

Инженер дивизии Баричев чуть не рассмеялся, нагнулся, прикрыв лицо рукой.

Лебедь стрельнул колючими глазами в своего строптивого зама — издевается он над ним или шутит? — и, убедившись, что тот говорит вполне серьезно, покрутил головой — ну и ну, — сел в эмку и укатил.

В 20.00 экипажи капитанов Зароконяна и Кулешова ушли на разведку погоды. Их маршруты лежали не на Севастополь, одного — севернее, второго — южнее цели, чтобы не насторожить преждевременно фашистов.

Через каждые двадцать минут они радировали о погоде: безоблачно, видимость хорошая.

Александр сидел в кресле руководителя полетов с микрофоном в руках, рядом Меньшиков, ни во что не вмешиваясь, спокойно посматривал по сторонам, словно сторонний наблюдатель. Дежурный штурман на большом листе бумаги, разбитом на клетки, вел контроль пути разведчиков; хронометражист ждал, когда начнет взлетать группа. Инженер дивизии полковник Баричев то выходил на улицу, то возвращался.

Минут через тридцать позвонил Лебедь, спросил:

— Что докладывают разведчики погоды?

— Безоблачно, видимость двадцать на двадцать, — ответил Меньшиков.

— Ну вот, миллион на миллион, а ты — «туман». Тоже мне, кудесник! Давай выпускай группу. Запасные аэродромы сейчас передаст оперативный дежурный.

В 21.00 с минутным интервалом стала взлетать и группа. А за ней с соседнего аэродрома поднялся и братский полк. Сорок восемь экипажей. Дежурный штурман на листе бумаги в соответствующих графах ставил время прохода контрольных и поворотных пунктов.

Как только последний самолет прошел исходный пункт маршрута, связь с экипажами прекратилась — они шли в режиме радиомолчания, чтобы не раскрыть себя. У Александра выдалось свободное время, и Меньшиков попросил его посчитать по журналу руководителя полетов налет полка за прошлый месяц и выписать фамилии командиров экипажей, совершивших большее количество боевых вылетов.

Александр так увлекся работой, что не обращал внимания на происходящее вокруг, а когда оторвал взгляд от журнала и увидел полное тревоги лицо Меньшикова, державшего у уха телефонную трубку, сердце у него екнуло: что-то случилось.

— Найдите его, — приказывал подполковник кому-то сердитым голосом, и Александру снова вспомнились слова Лебедя о том, что у Меньшикова прорезался характер. Александр знал командира более трех лет и никогда таким суровым, сердитым и непреклонным не видел. Что-то с ним происходило непонятное.

— Минут сорок назад он уехал из штаба, — ответил голос в трубке. — Куда, не доложил.

Меньшиков в сердцах бросил трубку, что совсем на него не было похоже. Перехватив удивленный взгляд Туманова, подполковник устыдился своей слабости и извиняющимся тоном пояснил:

— Я же говорил… А он взял да укатил… Вы только посмотрите, — кивнул он на окно.

Александр взглянул на улицу и почувствовал, как кожа на голове стала стягиваться, поднимая дыбом волосы: аэродром будто курился; несмотря на темноту, видно было, как белесый туман поднимается от земли, растекается во все стороны, плотнеет и затопляет все вокруг. У горизонта звезд уже не было видно, а те, что мерцали в зените, мелко подрагивали и тускнели, тускнели…

Кто-то пророчески назвал такой туман радиационным (в то время слово «радиация» имело совсем иной смысл). Подобно ядерной радиации, он истощает нервную систему людей, доводит их до безумия, заставляя делать роковые ошибки: в тумане сталкиваются корабли, самолеты, машины; в тумане теряют пространственную ориентацию даже птицы. А посадить самолет, не имея системы слепой посадки, — бессмысленная затея.

— Как на запасных? — поспешно спросил Александр, надеясь, что, пока он занимался «канцелярией», их сообщили.

— На каких? Если б хоть один дали! — выдохнул Меньшиков. Он нервно прошелся по КП и снова взялся за телефон. Звонил в штаб дивизии оперативному дежурному, еще куда-то, и отовсюду следовал один и тот же ответ: «Ждите».

Туман густел с каждой минутой, и к двум часам ночи, когда разведчики вернулись с задания и запросили посадку, он стал настолько плотным, что срочно привезенный от зенитчиков прожектор не смог пробить его толщу даже вертикально. Луч будто расплющивался о невидимую в вышине твердь, дробился и осыпался вниз, образуя большое световое пятно с размытыми неровными краями. Увидеть это пятно летчики вряд ли могли.

Меньшиков дал команду Зароконяну и Кулешову пройти над КП, и, когда послышался гул самолетов, дежурный штурман и хронометражист вышли на улицу и стали стрелять из ракетниц вверх. Но ни Зароконян, ни Кулешов ракет не увидели.

— Давайте запасной аэродром! — категорически потребовал Зароконян. — Зачем время терять и жечь бензин?

— Ждите, — твердо ответил Меньшиков.

— Чего ждать?! — взорвался Зароконян. — У моря погоды? Этот туман до утра не рассеется.

— Знаю, — холодно ответил Меньшиков. — Но нету пока запасных аэродромов, все ближайшие закрыты. — И, положив микрофон, стал снова звонить на КП корпуса. Оттуда ответили:

— Пока нам ничего не дали.

— Но самолеты уже на кругу, вы тоже, наверное, слышите их! — возмутился Меньшиков.

— Слышим, но ничем помочь не можем.

— Дайте дальние аэродромы.

— И дальних пока нет.

А Зароконян бушевал по радио:

— Что, ни одного не осталось, все закрыты?! Чушь! Спят там тыловые крысы. Разбудите их. Позвоните Лебедю, он расшевелит их…

Летчики верили в Лебедя, надеялись на него. А он словно в воду канул.

Меньшиков стал звонить в штаб фронта, требуя самого Толбухина. Но и его найти оказалось нелегко. Зароконян, пустив в адрес «тыловых крыс» еще пару крепких словечек, заявил, что берет курс на юго-восток и сам будет искать аэродром посадки.

Меньшикову наконец удалось разыскать Толбухина. Генерал внимательно выслушал его объяснение, тут же связался с кем-то по другому телефону и через минуту сказал:

— Направляйте на Харьков.

Дежурный штурман подсказал курс на Харьковский аэродром. Но минут через пятнадцать и из Харькова пришло штормовое предупреждение: туман, видимость — тысяча.

А судьба словно смеялась над ними: туман охватывал все новые и новые районы, на КП отовсюду поступали штормовые предупреждения.

Штабы молчали.

Два экипажа — Зароконяна и Кулешова — уходили от аэродрома в неизвестность, сорок восемь приближались к аэродрому, где их тоже ничего хорошего не ждало. При неизвестности хоть на что-то можно надеяться, здесь же надеяться было не на что. Посадить самолет в такой туман даже асу не под силу. Спасти их могло только чудо или сам бог, а поскольку чудес на свете не бывает, а богом в данной ситуации являлся всего-навсего Меньшиков, нетрудно было представить, чем все это кончится.

Меньшиков сидел за столом руководителя полетов, не отпуская микрофон от губ. Лицо его почернело, подбородок и нос заострились, словно он не спал и не ел неделю. Глаз под насупленными бровями не было видно. Подполковник сосредоточенно думал и молчал. Александру было искренне его жаль, и он невольно подумал, что лучше было бы, если бы на его месте оказался Лебедь. Тот что-нибудь придумал бы, нашел какой-нибудь выход. Куда он запропастился? Уж не случилось ли с ним несчастье? Местность освобождена недавно, фашисты оставили всякую мразь, наподобие Лещинской, старика… Здорово Ваня раскрыл всю их шайку… Лебедь мог на своей эмке наскочить и на необезвреженную мину…

— Чибис-пять, я — Чайка, вызываю на связь, — запросил Меньшиков.

— Чибис-пять на связи, — отозвался сразу Омельченко.

— Как погода по маршруту?

— До Волновахи было безоблачно, видимость хорошая, а вот теперь внизу видны облака.

— Будьте на связи. — Меньшиков взял телефонную трубку, попросил соединить его с Толбухиным. Заговорил горячо и убедительно: — Товарищ генерал, на подходе к аэродрому основная группа, запасных аэродромов до сих пор не дали… Да, вот так вышло… Надеялись. На маршруте, по которому возвращаются экипажи, погода есть. Может, там их посадим?.. Хотя бы в Мелитополе. Этот аэродром наши летчики знают… Можно дать команду одной из частей подвезти туда прожектор… Больше ничего не надо… Спасибо, товарищ генерал. — И скомандовал в микрофон: — Чибисы, я — Чайка, всем, всем. Разворот на сто восемьдесят. Посадка на точке семнадцать, там, где арбузы до войны едали.

Все экипажи подтвердили получение команды.

У Александра будто гора с плеч свалилась, и он с восхищением посмотрел на Меньшикова. Выходит, бывают чудеса на свете, и замкомдив оказался очень даже смекалистым и мудрым богом: никто не додумался посадить самолеты ближе к линии фронта, все искали их в глубоком тылу, а он сообразил…

Правда, самолеты прилетели на Мелитопольский аэродром быстрее, чем туда привезли прожектор, но Меньшиков и в этой ситуации нашел выход: приказал вначале сесть одному Омельченко с помощью самолетных фар и, не выключая их, использовать самолет как стартовый командный пункт и прожектор, подсказывая летчикам на посадке.

В пятом часу утра пришло сообщение из штаба фронта, что все сорок шесть экипажей сели благополучно. Часов в шесть отозвался и экипаж Кулешова: кружил над Харьковским аэродромом, пока не кончилось горючее, после чего командир экипажа приказал покинуть самолет. Приземлились все удачно.

Молчал лишь Зароконян.

Александр, узнав, что сорок семь экипажей живы, несколько успокоился и пристроился в уголке на табуретке, чтобы хоть немного вздремнуть. Дежурный штурман и хронометражист последовали его примеру. Не спал только Меньшиков. Oн то звонил в разные концы, справляясь о Зароконяне, то бродил взад-вперед как привидение.

Утром около девяти на KП появился Лебедь, как всегда, энергичный, сияющий, в превосходном настроении. Меньшиков доложил ему о посадке самолетов в Мелитополе, об экипажах Зароконяна и Кулешова.

— Вот и хорошо. — Лебедь довольно потер руки.

— Экипаж Зароконяна не вернулся, — резко и сердито напомнил Меньшиков.

— Сел где-нибудь, — беспечно махнул рукой комдив. — Летчик он опытный.

— А если погиб?

— Ну, — Лебедь развел руками, — война.

У Александра даже внутри все похолодело от этих сказанных так равнодушно слов. Ему казалось, что он видит перед собой не прежнего смелого, решительного командира, способного на героический подвиг, а бессердечного человека, совершившего только что низкий поступок и делающего вид, что никакого отношения к нему не имеет. Александр теперь был почти уверен, что Лебедь преднамеренно исчез ночью, когда узнал, в какую ситуацию попала дивизия по его милости. А может, Александр ошибается, случилось что-то другое, оправдывающее комдива?..

Ответ ему помог получить подполковник Меньшиков.

— Командующий фронтом тебя спрашивал, — сказал он.

— Зачем это я ему понадобился? — недоверчиво спросил Лебедь.

— Наверное, затем, чтобы объяснить, куда подевались твои обещанные запасные аэродромы.

— Нажаловался?.. — Полковник тут же осекся под сверкнувшим негодованием взглядом Меньшикова. Чтобы как-то сменить взрывоопасную тему, Лебедь подошел к Александру и спросил как ни в чем не бывало: — Ну так как, обдумали решение?

— Обдумал, товарищ полковник, — подобрался, распрямился Александр. — Разрешите мне остаться в полку.

Лебедь стиснул челюсти, по скулам пробежали желваки. Стрельнул взглядом на Меньшикова: «Твоя работа?» Но ничего не сказал, лишь натянуто усмехнулся, отошел от Александра.

Напряженную тишину разорвал телефонный звонок. Меньшиков взял трубку.

— Слушаю, Меньшиков.

— Доброе утро, Федор Иванович, Лебедь еще не объявился?

Голос было хорошо слышно, и Александру он показался знакомым.

— Здесь он, товарищ генерал, — ответил Меньшиков и протянул Лебедю трубку. Полковник суетливо схватил ее, прижал к уху:

— Слушаю, товарищ генерал…

— Куда вы запропастились?

— Так… то в штаб надо, то в один полк, то в другой, — бойко начал Лебедь. — Столько дел…

— Какие дела могут быть важнее полетов? — прервал его суровый голос. — Вы подчиненных в бой послали, а сами… Вы хоть знаете, где ваши экипажи?

— Так точно, товарищ генерал. Сели в Мелитополе.

— А экипаж Зароконяна?

— Ищем, товарищ генерал. Тоже сел где-нибудь.

— К сожалению, не сел. Разбился экипаж Зароконяна. У Маныча. В общем, оставьте свои дела на зама и давайте-ка сюда, ко мне, — заключил генерал не предвещающим ничего хорошего тоном.

Лебедь сразу сник, обессиленно опустил на аппарат телефонную трубку.

13

10/XI 1943 г. …Боевой вылет с бомбометанием по порту Севастополь…

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

Все вокруг было фиолетовым — и небо над головой, и слоисто-кучевые облака внизу, похожие на сиреневые сады во время цветения, и сами бомбардировщики, идущие правым пеленгом, звено за звеном, вся третья эскадрилья во главе с Александром, или, как теперь уважительно его называют, капитаном Тумановым. Лишь на западе, куда держали курс самолеты и где несколько минут назад скрылось за горизонтом солнце, багрянилась небольшая полоска, бросая тусклые, едва заметные блики на кромки облаков, на стволы пулеметов штурманской кабины, штыками выставленными вперед, на ребра атаки крыльев. И это легкое, будто очерченное кистью художника обрамление делало самолеты особенно красивыми, какими-то быстроходными фантастическими кораблями. Александр то и дело отрывал взгляд от приборной доски, никак не налюбуясь вечерним закатным небом; и то ли от этой красоты, то ли от событий последних дней на душе у него было так хорошо и радостно, что хотелось раскинуть во всю ширь руки и обнять весь мир, весь земной шар и крикнуть во всю мощь своих легких: «Ура!»

Итак, он командир эскадрильи. И хотя комдивом стал Меньшиков, Александр не жалел о должности инспектора по технике пилотирования дивизии, в полку его ценят и знают, уважают и доверяют — простили даже, казалось бы, непростительные грехи. Более того — вчера подполковник Омельченко послал на него представление к награде Золотой Звездой Героя. Жаль, отец и Рита не дожили до этого счастливого дня. Ирина узнает — обрадуется. А что узнает, он не сомневался: она постоянно держит связь со штабом 4-го Украинского фронта. Несколько дней назад Петровский, отозвав Александра, с непохожей на него откровенностью сказал прочувственно: «Поклон тебе Ирина шлет. Я просил ее разыскать Оксану. Разыскала. Сообщила, что с ней все в порядке. Заодно и тебе привет передала. Ждут они с нетерпением, когда мы их освободим. Трудно им там. Фашисты во что бы то ни стало хотят удержать Крым и свирепствуют немилосердно…»

— Командир, десять влево, — внес поправку в курс штурман.

— Есть, десять влево, — отозвался Александр и накренил бомбардировщик.

Небо и облака внизу потемнели, стали чернильно-черными. Багровая полоска впереди тоже притухла, чуть сместилась вправо. Над головой замерцала первая звезда. Она как-то no-особенному светила Александру. Далекая звезда надежды…

Часть шестая

1

9 ноября 1943 г. Боевой вылет на Севастополь. Бомбометание по скоплению кораблей в порту.

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

Осень сорок третьего на всей Украине выдалась затяжная и слякотная: то лили дожди со снегом, то сыпала морось, то землю окутывал густой туман, не пробиваемый солнцем даже в полдень. Летчики отсыпались, писали домой письма, играли в шашки или шахматы, читали книги и газеты. Настроение было приподнятое: освобождены Константиновка, Конотоп, Кременчуг, Житомир, Каховка, Киев — города, где не раз приходилось базироваться полку. Наши войска продолжали наступать и бить фашистов по всему фронту. Освобождено все левобережье Днепра в нижнем течении, дело осталось за Крымом.

Советское командование понимало, что пока Крым у немцев, нашим войскам на левом фланге будет постоянно существовать серьезная угроза, и готовило операцию по освобождению полуострова. Понятно, что в первую очередь надо уничтожить наиболее мощную боевую технику — самолеты и танки, артиллерию и корабли, снующие вдоль побережья, осуществляющие передислокацию и перехватывающие наши десантные суда. Эту задачу первыми начали осуществлять авиаторы…

Который раз Александр летел в Крым, и каждый раз, приближаясь к полуострову, чувствовал, как охватывает его волнение, начинает учащенно биться сердце, и мысли об Ирине сжимают грудь: жива ли она, где теперь? Немцы против партизан сосредоточили большие силы, спешат покончить с ними. Осень, распутица, сброшенная с деревьев листва сильно затрудняют не только действия отрядов, но и их дислокацию. Все дороги и горные тропы перекрыты фашистами, связь с подпольщиками прервана. Не хватает питания. Самолеты транспортного авиаполка, базирующегося на соседнем аэродроме, неоднократно вылетали в Крым с продовольствием и медикаментами, но партизаны сообщали, что не всегда грузы попадали к ним: немцы то ли перехватывали радиограммы, то ли кто-то своевременно их информировал.

Неделю назад наше командование решило пойти на хитрость: незадолго до вылета транспортных самолетов предупредило партизан запасным кодом, что операция отменяется. На транспортные самолеты подвесили бомбы. Фашисты приготовились к захвату груза…

На следующий день партизаны сообщили, что замысел удался блестяще: фашисты потеряли сотни убитыми и ранеными. В ответ из Алушты, Севастополя и Симферополя они направили в горы лучшие горнострелковые части для уничтожения партизан…

На Севастополь летело два полка, и вел их подполковник Омельченко.

Впереди заполыхали разрывы — линия фронта. Слева и справа зарницы выстрелов зенитных орудий выхватили из темноты изгибы окопов, земляные насыпи, похожие на сараи сооружения. Весь Крымский перешеек нашпигован боевой техникой. Сколько еще прольется крови, пока удастся освободить его.

Полк разделен был на три группы: осветители, группа подавления зенитной артиллерии и ударная группа, которую вел сам Омельченко. Группу подавления зенитного огня вел Александр. Она шла позади в двухминутном интервале и заходила на цель не западнее, как делали ранее, а восточнее, чтобы сбить с толку посты ВНОС и нанести удар по орудиям, прикрывавшим порт.

Превосходство такого тактического маневра, предложенного Омельченко, не вызывало ни у кого возражения, даже у присутствовавшего на постановке боевой задачи генерала, заместителя командующего воздушной армией, любителя поспорить и щегольнуть своей эрудицией. Но как получится на деле? На войне нередко бывает и так, что самые продуманные варианты оказываются несостоятельными. Александра беспокоила слишком светлая ночь, над морем истребителям будет легче отыскать бомбардировщиков — и на фоне неба и на фоне воды. В Крыму, несмотря на неудачи на центральном фронте, фашистское командование держало лучшие свои эскадры, получившие хороший опыт в воздушных боях за небо Кубани. В районах Джанкоя и Севастополя размещены новые радиолокационные станции, способные обнаруживать самолеты в любое время суток и в любых метеоусловиях.

До Севастополя оставалось около десяти минут лета. В небе по-прежнему было спокойно, если не считать гула моторов да коротких докладов членов экипажа.

— Вправо тридцать, — скомандовал штурман. — Снижаемся до двух с половиной.

И как по команде впереди в небо вонзился голубой луч радиолокационного прожектора. Качнулся влево, вправо и застыл на месте. Поймал кого-то или нет, отсюда не видно. Похоже, поймал, коль к нему потянулись другие, более слабые лучи и вокруг заполыхали разрывы. Не дай бог, Ковалева. В простом полете он потерял пространственное положение, а при ослеплении не каждому асу удается справиться с пилотированием.

Ниже перекрестия загорелась осветительная бомба. Зенитки еще интенсивнее били в перекрестие лучей. Александр лишь на секунду оторвал взгляд от приборной доски, чтобы определить, где наиболее густо сосредоточены орудия, и убедился, что наши разведчики накануне поработали неплохо: плотнее всего прикрывался западный порт: там шла разгрузка и погрузка кораблей.

— Еще двадцать вправо… Так держать!

И когда Александр снова посмотрел на землю, порт бушевал десятками очагов пожаров. Тут и там взметались ввысь разрывы.

Бомбардировщик несильно тряхнуло — штурман сбросил первую серию бомб.

— А теперь, командир, крути на сто восемьдесят…

Бомбардировщики трижды ложились на боевой курс. В последнем заходе Александр толкнул штурвал от себя и нацелил нос самолета на голубой луч, продолжавший шарить по небу. Штурман дал длинную очередь, и луч погас. Заметно поубавилось вспышек на земле и от выстрелов зенитной артиллерии. Правда, с Сапун-горы тянулись три пунктира трассирующих строчек, но до них было далеко, и ударная группа полка туда не должна была входить. Скорее всего, туда залетел чей-то другой самолет, либо артиллеристы палили со страху.

От Севастополя уходили также морем. Порт и город горели. Языки пламени взметались ввысь, небо застилало черным смрадом.

Осветительные бомбы уже погасли, но было светло, как днем. Полыхали корабли, портовые сооружения, склады, дома. Невольно вспомнился 41-й год. Тогда вот так же горел город. И хотя теперь бомбили наши, Александр радости не испытывал. Наоборот, грудь наполнилась тоской и думой об Ирине. Как она, жива ли, здорова, не попала ли в лапы фашистов? Чтобы отогнать эти тревожные мысли, напомнил штурману и стрелкам:

— Теперь все внимание небу, ребята. Истребители не упустят момента, чтобы посчитаться с нами за корабли.

К счастью, прогноз не оправдался. Бомбардировщики обогнули полуостров с юго-восточной стороны, и ни один «мессершмитт» не появился. Возможно, фашисты поджидают их над Азовским морем, когда экипажи притупят бдительность. Возможно, что-то и другое помешало им.

Теперь луна светила сзади, на приборную доску, помогая пилотировать, и Александр чаще отрывал взгляд от пилотажных приборов, внимательно осматривая переднюю полусферу. Небо по-прежнему было темное, усыпанное звездами. А внизу черным-черно, даже лунной дорожки не видно. Изредка вдали мигнет огонек — то ли судно, то ли самолет, то ли кто-то кому-то подает сигнал, — и исчезнет.

Восточнее Керчи развернулись и взяли курс на север. Можно было не смотреть на компас — Полярная звезда висела прямо перед носом самолета.

— Подходим к береговой черте, — разогнал его грустные думы штурман.

Немецкие истребители так и не появились. Проворонили? Или сменили тактику? Как бы там ни было, здесь своя, родная земля и опасность минимальная: тут и зенитки наши прикрывают, и сесть можно, если подобьют, и выпрыгнуть с парашютом, не боясь попасть в плен…

— Прошли траверс Мариуполя, — голос штурмана повеселел, взбодрился. — Не забудь про АНО.

— Включаю. — Александр нажал кнопку аэронавигационных огней. Красные и зеленые огоньки засветились впереди. Пять пар. Значит, потерь нет. А сзади?

— Стрелки, ведомые на месте?

— Так точно! — доложил стрелок-радист. — Все три. Контролет, правда, малость отстал.

— Догонит… — Александр понял — подбит…

Ведущие начали снижение. Вот тут-то и раздался тревожный голос стрелка-радиста:

— Командир, Чайка передала, что посадку запрещают: над аэродромом кружит «Фокке-Вульф», а за ним следует группа «Юнкерсов» и «Мессершмиттов».

Вот почему не атаковали истребители: решили перенять нашу тактику, нанести удар по аэродром, когда бомбардировщики и истребители сопровождения произведут посадку.

Недурно, недурно. Урок, как говорят, пошел впрок; перестали бахвалиться своим превосходством, тоже прибегают к военной хитрости.

— Всем, всем. Следовать за мной на точку семнадцать, где недавно садились, — приказал Омельченко.

Снова на Мелитопольский аэродром, ближе к линии фронта. Повторяется Омельченко. Правда, вероятность того, что немцы узнали о прошлой вынужденной посадке в Мелитополе, мала; все равно Александр так бы не поступил. Но командир — Омельченко, и ему виднее. У этого варианта тоже есть свои плюсы: немцы меньше всего ожидают, что советские самолеты осмелятся садиться у самой линии фронта, скорее всего, примут их за новую группу, следующую на боевое задание. Минусом же, считал Александр, было то, что на Мелитопольском аэродроме не было никаких посадочных средств. Даже прожектор в прошлый раз не успели подвезти. А после недельных дождей аэродром, несомненно, раскис и сесть будет не так-то просто.

Омельченко, как и в прошлый раз, сел первым. Не выключая посадочных фар, поставил бомбардировщик по направлению посадочной полосы.

— Чибисы, садиться на минимальной скорости, грунт очень вязкий, — предупредил он.

Александр дождался своей очереди и повел бомбардировщик на посадку. Кое-где на аэродроме виднелись лужи, и самолеты, попадая в них, вздымали фейерверки. Но ни один не скапотировал.

Штурман стал помогать, напоминая о высоте. Видимость, несмотря на ясную ночь, при свете фар была намного хуже, чем при прожекторах. Хорошо, что Омельченко постоянно тренировал экипажи посадкам при фарах.

В лучах света Александр увидел разбитые колесами колеи, в которых блестела вода. Перевернуться в таких колдобинах ничего не стоит. И он отвернул левее, где летное поле было без борозд. Омельченко оценил это, скомандовал остальным:

— Садиться левее. — Запустил моторы и подвернул ближе к посадочной полосе.

Спустя пятнадцать минут все бомбардировщики благополучно произвели посадку. Омельченко, выставив охрану, приказал экипажам отдыхать в самолетах на своих рабочих местах.

2

15 ноября 1943 г. Полеты не состоялись из-за плохих метеоусловий…

(Из летной книжки Ф. И. Меньшикова)

Промозглый ветер гнал по небу черные рваные тучи, цепляющиеся за антенну приводной радиостанции, поставленной недавно на бугре недалеко от аэродрома. Временами из туч сыпал мелкий дождь вперемешку со снежной крупой. Было зябко и неуютно, даже самолеты, казалось, жались к земле от непогоды, и люди около них ходили вяло, трудились медлительно и неохотно. Авиаспециалистов на аэродроме было мало, многие бомбардировщики зачехлены: командир полка подполковник Омельченко разрешил отдыхать всем экипажам, за исключением тех, чьи самолеты были неисправны или нуждались в регламентных работах.

Непогода стояла пятые сутки, и пятые сутки полк бездействовал. Назавтра метеорологи обещали похолодание и прекращение осадков; значит, поступит команда на боевой вылет.

Омельченко вернулся в штаб — деревянный домик, приютившийся сбоку аэродрома, рядом со складскими помещениями, — и только собрался проверить летную документацию, как вошел дежурный по полку и протянул ему письмо, сложенный треугольником не очень чистый листок.

Омельченко развернул.

«Дорогой командир! Отец родной! — прочитал он написанное корявым, прыгающим почерком (писавший явно торопился и волновался). — Умоляю, как чеховский Ванька Жуков, забери меня отсюда, из штрафбата, в который я попал не по своей вине, а по злому стечению обстоятельств. Нас подбили над целью, и я тянул на одном моторе, пока не вытекло горючее из пробитых бензобаков. Удалось сесть на брюхо на нейтральной полосе. Немцы открыли по нам огонь. Штурман и стрелок были убиты, а я с радистом благополучно добрался до наших окопов. Самолет не поджег потому, что надеялся — вытащат наши. Но ночью немцы опередили. Вот за то, что я не выполнил приказ, не уничтожил технику, меня и шуганули без суда и следствия в батальон смертников. А ведь я летчик, и сам знаешь, неплохой летчик, пользы принесу больше там, где нужнее. Похлопочи, Александр Михайлович, век буду признателен и верен до гробовой доски. Твой Филатов Б. И.»

У Омельченко даже лоб покрылся испариной от волнения. Надо же такому случиться! Борька Филатов живым и здоровым объявился! А в полку месяц назад выпили за упокой души его и членов экипажа.

— Хорошие вести? — догадался дежурный, ожидавший, когда командир закончит читать.

— Отличные вести. — Омельченко уже обдумывал, что предпринять, чтобы вызволить летчика из штрафбата. — Оперуполномоченного нашего не видел?

— Видел. Минут пять назад находился в БАО, — ответил дежурный.

— Разыщи его и скажи, что командир просил зайти.

— Есть! — Дежурный козырнул и вышел.

«Надо срочно писать отношение командиру штрафбата, — размышлял Омельченко, — и срочно посылать туда оперуполномоченного». — Взглянул на дату отправления письма. 19 октября. Быстро Филатов сориентировался — на третий день, как его сбили. А особисты — еще быстрее, — их рук дело. Подумал о старшем лейтенанте Бергисе, сменившем полгода назад капитана Петровского. С тем командир тоже не особенно ладил, а этот сразу норов показал: в полк прибыл старший лейтенант Говязин, сбитый над оккупированной территорией и скрывавшийся в одной украинской семье до прихода наших войск. Штурман отменный, снайпер бомбовых ударов, не раз выполнявший самые ответственные задания. По существующему положению, коль был сбит над вражеской территорией и находился там несколько дней, командир не имел права допустить его к полетам, пока уполномоченный особого отдела не проверит достоверность показаний вернувшегося. Вот Омельченко и поручил Бергису слетать на По-2 в украинское село, в котором, по словам штурмана, он проживал.

— Я не ваш подчиненный, чтобы вы мною командовали, — отрезал Бергис, нахохлившись, как молодой петушок перед дракой.

— Тогда тебе и делать здесь нечего! — взорвался и Омельченко. — Убирайся из полка!..

Пришлось дивизионному начальству гасить конфликт. Бергис поубавил спеси, но коготки, понял Омельченко, держал всегда наготове, и его дыхание позади всегда чувствовалось на каждом шагу. Может заартачиться и на этот раз. А медлить нельзя, в штрафбате Филатову долго не выдержать, парень он отчаянный, горячий и бесхитростный. Если еще живой. Жаль будет такого летчика.

Дежурный вернулся минут через десять, доложил, что приказание выполнил. За ним в кабинет вошел и Бергис, приложил руку к козырьку фуражки.

— Слушаю вас, товарищ подполковник.

Он был явно недоволен вызовом, насторожен и нахмурен, в глазах холодные льдинки. И Омельченко, чтобы не осложнять отношения, притушить самолюбие старшего лейтенанта, протянул ему руку.

— Здравствуй, Борис Иванович. Присаживайся, — указал взглядом на стул рядом. — Я вот о чем хотел посоветоваться с тобой. — И протянул письмо оперуполномоченному. — Прочитай.

Брови на лице старшего лейтенанта распрямились, блеск льдинок в глазах поугас. Он неторопливо прочитал, сочувственно вздохнул:

— Не повезло вашему подчиненному. Хороший был летчик?

— В том-то и дело. Таких не учат, такие рождаются. А его в пехоту, в штрафбат.

Бергис подумал.

— Вряд ли я чем могу помочь. Пишите бумагу, а я по своей линии буду действовать.

— Само собой, напишем. Но сам знаешь, как нынче почта ходит. Надо лететь туда, вырвать летчика всеми правдами и неправдами.

— Так погода вон какая.

— Метеорологи назавтра обещают улучшение.

Бергис снова подумал.

— У меня других столько дел…

— Понимаю. Но надо выручать летчика. И лучше тебя, полагаю, никто не сделает, — польстил Омельченко.

Бергис глубоко вздохнул, поднялся.

— Доложу своему начальству. Если освободят от других дел, слетаю…

До вечера Бергис на глаза не попадался и не звонил. Видно, вновь предложение командира воспринял как посягательство на свою самостоятельность, на свое особое положение. Как он доложит начальству, не передернет ли? Самому же обращаться в особый отдел Омельченко считал некорректным.

Перед ужином в штаб поступило боевое распоряжение: все боеспособные экипажи готовить по Севастопольскому порту.

Оперуполномоченный так и не объявился. Омельченко стал думать, какие другие пути найти для вызволения Филатова из штрафбата, кого другого послать вместо Бергиса, но пришел к выводу, что если он пошлет запрос по почте или телеграфу, даже если сам полетит, результат может получиться пшиковый — с шифрограммой возня начнется, а его, командира, воспримут как заинтересованное лицо. И все же распорядился начальнику штаба подготовить на Филатова характеристику и все необходимые документы для возврата летчика в полк.

К утру ветер повернул с севера, сразу повеяло холодом; облака стало рвать, обнажая стылое звездное небо; и землю начало сковывать морозом.

Во время завтрака к Омельченке подошел Бергис. Козырнул, как и полагается младшему по чину, доложил коротко, официально:

— Вылет разрешен. Я готов.

— Вот и отлично, — повеселел Омельченко. — Завтракайте, переодевайтесь в летное и в самолет. Летчик предупрежден.

— Я уже позавтракал, — не разделил радость командира оперуполномоченный, снова сводя к переносице свои красивые черные брови. — Пойду переодеваться…

Землю схватило довольно прочно, она гремела под сапогами, словно жесть; трава будто поседела, и с нее летела серебристая пыльца.

Омельченко сам проводил Бергиса в полет, еще раз перечисляя заслуги Филатова и наказывая без него не возвращаться.

После того, как По-2 оторвался от земли и взял курс на северо-запад (Филатов, как выяснил Бергис, находился под Уманью), подполковник направился к бомбардировщику, у которого уже суетился экипаж капитана Ковалева. Техник самолета, худой и длинный лейтенант, подобострастно вытянувшись, доложил, что неисправность, о которой доложил летчик после полета, обнаружить не удалось. По лицу было видно, что авиаспециалист волнуется: если мотор в полете снова даст перебои, ему несдобровать — какой ты хозяин самолета, коль не можешь содержать его в исправности.

Пусть поволнуется, ему, командиру, тоже не сладко: Бергис полетел против своей воли и, значит, еще больше ожесточился против него. А с людьми из особого отдела лучше жить в мире… Но теперь поздно об этом рассуждать, да и не такой он, Омельченко, человек, чтобы пасовать перед кем бы то ни было, идти на сделку с совестью. С Бергиса, как и с других, он требует то, что они должны выполнять по долгу службы.

Полет с капитаном Ковалевым добавил новые неприятности: как Омельченко и предполагал, с двигателями было все нормально, просто летчик терялся в ночном полете, неуверенно пилотировал и потому вернулся с задания, свалив вину на технику.

— Ты что, никогда по приборам не летал? — спросил на земле Омельченко.

— Летал, — виновато и подавленно ответил Ковалев. — Правда, маловато.

— Значит, надо больше сидеть в тренажере. Тренироваться под колпаком.

— Да я и так все свободное время тренируюсь. Разрешите лучше, товарищ подполковник, летать мне днем. На любые задания.

— Днем тебя собьют в первом же полете! Ты что, не знаешь, что против нас фрицы посадили эскадру «Удет»? Там все асы. А что ночью — боишься?

Ковалев опустил голову. Негромко произнес:

— Боюсь. — Достал папиросу, помял. — В предпоследнем полете я над Севастополем, когда меня ослепил прожектор, потерял пространственное положение. Не знаю, каким чудом вывел самолет у самой земли…

Так вот оно в чем дело!

— А чего же ты молчал, сразу не признался?

— Стыдно было.

— Это пройдет. Не ты первый и не ты последний. Слетаю с тобой еще ночью. Не так страшен черт, как его малюют. Освоишься…

С аэродрома Омельченко направился в штаб: может, что-то известно о Бергисе. Просил о любых осложнениях в штрафбате звонить, в этом случае подполковник готов был обратиться к командующему фронтом.

Но звонка не было, и летчик По-2 пока о возвращении своем не сообщал.

После обеда экипажи пошли отдыхать перед боевым заданием. Омельченко тоже должен лететь, вести свой полк на бомбежку порта. Накануне он спал плохо и чувствовал усталость. Но сон не шел. Повертелся с боку на бок, встал и хотел сесть за стол, написать письмо жене, как вошел дежурный и негромко, чтобы не разбудить отдыхающих, доложил:

— По-2 возвращается.

— О Филатове не сообщили?

Дежурный пожал плечами.

— Диспетчер ничего не сказал.

Омельченко заторопился на аэродром.

По-2 приземлился минут через десять. Летчик выключил мотор, вылез на крыло и стал помогать Бергису, который почему-то не поднимался с места и, как показалось подполковнику, был бледен и беспомощен. Уж не ранен ли? Тихоходный «рус-фанер» мог атаковать любой немецкий самолет, повстречавшийся на воздушных дорогах.

Бергис действительно был бледен, и кожаный реглан спереди заляпан остатками пищи. Эк его укачало, беззлобно подумал Омельченко. Вроде и болтанки особой не должно быть.

Старшина Вавилов, летчик По-2, пояснил:

— «Мессер» погонялся, вот и пришлось сальто-мортале крутить.

Бергис отряхнул перчаткой блевотину, зло посмотрел на подполковника и, не говоря ни слова, пошел с аэродрома.

— А Филатов? — вырвалось у Омельченко сквозь страхом стиснутые спазмы горла: не успели!

— Доставили, — весело подмигнул Вавилов. — Надеюсь, в целости и сохранности и не таким обрызганным, как наш опер. Он перед полетом спросил у меня, правда ли, что в небе есть воздушные ямы. Я показал ему, — Вавилов громко захохотал. — За то, что он меня накануне всякими каверзными вопросами чуть с ума не свел. — Вавилов оборвал смех и полез на крыло, открыл во второй кабине сзади багажник, и оттуда высунулась в солдатской шапке голова Филатова.

— Ну, чудеса в решете, — подивился Омельченко. — Как же он там поместился?

— Жить захочешь — в спичечной коробке поместишься, — усмехнулся Вавилов. — Да и на солдатских харчах, как видите, он не очень раздобрел.

Филатов между тем полностью выбрался из своего убежища и, спрыгнув на землю, бросился с объятиями к подполковнику. Уткнулся лицом в меховую куртку и сквозь слезы стал благодарить:

— Спасибо, товарищ командир. Век перед тобой в долгу.

— Хватит, хватит, — успокоил его Омельченко. — И слезы тут ни к чему. Радоваться надо, что вернулся. Магарыч с тебя, — заключил с усмешкой.

— Само собой, — улыбнулся и Филатов, отстраняя лицо от куртки. — Будет магарыч, из-под земли достану.

3

…12 февраля 1944 г. проведено совещание руководящего состава ВВС военных округов и военных учебных заведений. На совещании Военный совет ВВС потребовал от его участников принять действенные меры по ликвидации предпосылок к летным происшествиям, по укреплению воинской дисциплины…

(Из летной книжки А. М. Омельченко)

Все повторялось так, как десять лет назад: самолет лез с креном ввысь, не слушаясь рулей управления, готовый вот-вот сорваться в штопор. Видимо, техник, выполнявший накануне регламентные работы, плохо закрепил ручку управления. На взлете она держалась, а на вираже отсоединилась от перегрузки. В передней, пустой, кабине тоже была ручка. Она мозолила глаза и будто подсмеивалась над летчиком: вот, мол, я совсем рядом, а попробуй, дотянись! Надо же было додуматься сесть во вторую кабину! Привык летать там за инструктора…

Он попробовал вывести самолет из крена ногой, нажал на левую педаль, самолет стал еще круче заваливаться на левое крыло. А правая педаль еще больше увеличила угол набора. Скорость падала, перкаль По-2 начала вибрировать — критический угол атаки, за ним — штопор. И повеяло откуда-то смрадным холодом. «Конец!»

А все шло так здорово. В 19 лет поступил в летную школу, в 21 стал пилотом штурмовой авиации, в 23 назначили командиром звена. И вот эта коварная ручка управления! По-2 дрожит как в предсмертной агонии. Если бы добраться до передней кабины! Руку срывает с козырька сильным потоком ветра.

Надо попробовать выровнять самолет триммерами. Чуть от себя. Ага, нос будто бы стал опускаться. Еще немного. Так. Совсем неплохо. И теперь правой ножкой. Отлично, По-2 пошел на выравнивание. Теперь придержать, чтобы не перешел в правый вираж.

Наконец-то! А как теперь сажать? Триммера не помогут. Ручка в передней кабине маячит перед глазами и будто манит: ну, возьми меня, возьми. Дотянешься, и самолет в твоей власти.

Встречный поток такой сильный, что головы не высунуть. Надо убрать газ, уменьшить скорость. Вот так. Стрелка указателя скорости поползла обратно и остановилась на 80. Теперь можно попробовать.

Омельченко ниже опустил очки, потуже затянул пряжку шлемофона и высунулся из-за козырька. Воздушный поток с остервенением набросился на него, хватал за воротник комбинезона, стремясь выбросить его за борт. Ему удалось с трудом дотянуться до среза передней кабины. Не зря он занимался спортом, не зря мальчишкой лазал по вагонам, прыгая с крыши на крышу.

Срез передней кабины хотя и гладкий, но пальцы намертво вцепились в ребро. Второй рукой он ухватился за козырек своей кабины и пополз вперед. Голова достигла, наконец, выемки. Теперь перехватиться за борт… Ветер будто усилился, руки ныли от напряжения и слабели. Еще чуть-чуть… Еще один рывок, и рука вцепилась в край борта кабины.

Как он перевалился и оказался в кресле, сам не понял. Перевел дыхание, взялся за ручку управления. Она послушно подалась вперед, и самолет опустил нос. Спасен!

Он произвел на аэродроме посадку. Едва спустился из кабины на землю, как ноги утонули в грязи. Удивительно вязкая и неприятная грязь. Она стала засасывать его, как болотная трясина. Он ухватился за крыло самолета, но ноги уходили все глубже и глубже. Хотел крикнуть, позвать механика — горло будто заклинило. Все-таки удалось протолкнуть комок, и он прохрипел что-то. И проснулся. Выругался вслух — надо же присниться такой ерунде. В сновидения не верил, но в этот раз почему-то подумалось: быть неприятностям.

Взглянул на наручные часы. Без пяти десять. Можно спать еще три часа. На соседних койках раздавался богатырский храп. А ему спать уже не хотелось. И на душе было так пакостно, будто и в самом деле вляпался в грязь.

Дежурный по казарме, увидев, что командир поднял голову, заторопился к нему.

— Товарищ подполковник, прилетел генерал Тупиков, просил передать, как только вы проснетесь, явиться к нему.

«Какое срочное дело привело командира корпуса в полк? — пытался понять Омельченко. — Новое боевое задание или награды летчикам? На троих, в том числе и на Омельченко, было послано представление к званию Героя. Неужто?.. Вряд ли, слишком быстро. В Москве с такими делами не спешат».

Омельченко торопливо собрался и отправился в штаб дивизии, благо он располагался рядом со штабом полка.

Генерал Тупиков проводил совещание с дивизионным начальством. Омельченко зашел к дежурному, в надежде получить кое-какую информацию. Но дежурный на его вопросы лишь пожимал плечами.

— А настроение у генерала?

— По-моему, паршивое, — усмехнулся дежурный. — С меня стружку снял за то, что не знал точно, сколько самолетов находится на боевом задании.

Кабинет Меньшикова открылся, и оттуда вышли начальник штаба, начальник политотдела и еще трое офицеров, прибывших в дивизию около месяца назад.

Омельченко пошел им навстречу.

— Привет, Александр Михайлович, — протянул ему руку начальник политотдела. — После беседы с генералом зайди ко мне.

— Зачем я ему?

Полковник невесело чему-то усмехнулся.

— Он объяснит.

Усмешка начальника политотдела ничего хорошего не предвещала.

Тупиков сидел с Меньшиковым, крупный, симпатичный, в новеньком кожаном реглане. Окинул вошедшего хмурым взглядом и, не поздоровавшись, кивнул на стул.

— Присаживайтесь.

Меньшиков виновато опустил глаза.

Омельченко сел.

— Слушаю, товарищ генерал.

— Нет уж, это мы тебя послушаем. — Тупиков уставился на него проломным взглядом. — Докладывайте, как дела у вас, как настроение, как дисциплина.

— Дела неплохие. — Омельченко был сбит с толку вопросами, ответ на которые генерал отлично знал по донесениям, и переходом с «ты» на «вы» и обратно. — Прошлой ночью нанесли бомбовый удар по Севастопольскому порту. По предварительным данным, уничтожены склады боеприпасов — был виден большой взрыв, — с горючим и техникой; повреждено четыре судна.

— Это мне известно, — насупился Тупиков. — Вы доложите мне лучше о дисциплине в полку.

«Неужто кто-то натворил что-то ночью?» Но вряд ли Тупиков прилетел из-за такой мелочи.

— На дисциплину тоже пока не жалуюсь, — твердо ответил Омельченко. — Люди понимают, что война, и честно выполняют свой долг. Мелкие нарушения, само собой, случаются…

— Мелкие? — Тупиков полез в карман и достал листок бумаги. Пробежал по нему глазами. — Пьянки, драки — мелкие?

— Я не знаю, что вы имеете в виду.

— Не знаете? — Тупиков снова заглянул в листок. — С летчиком Филатовым по возвращении его в часть пьянствовал?

«Вот он о какой пьянке».

— Выпивал, — честно признался Омельченко. — Человек, можно сказать, с того света вернулся. Один из лучших летчиков. Но никакой драки не было.

Тупиков снова взглянул на бумагу.

— Заведующего столовой старшину Панюшкина просил достать выпивку?

«И об этом написали».

— Просил. Зароконян в полете погиб. И весь полк на краю гибели был — туман запасные аэродромы закрыл. Чудом удалось посадить сорок семь экипажей.

— Ты мне тут свою удаль не выставляй, знаю я о той посадке. Ты ответь: к лицу командиру полка, подполковнику, вымаливать у старшины водку? Куда ты его толкаешь и как будешь требовать с него порядок, чтобы не воровал?

Лицо Омельченко горело от стыда. И что можно сказать в оправдание.

— Виноват, товарищ генерал. Не подумал тогда.

— А надо думать всегда! — повысил голос Тупиков. — Какой же ты, к хрену, командир, если пьянствуешь с подчиненными, драки учиняешь.

— Никаких драк я не учинял, — возразил Омельченко. — Это поклеп.

— Поклеп? А председателю колхоза кто на Новый год по физиономии съездил?

«И тут все передернули, с ног на голову поставили…»

— Не бил я его. А следовало. Нажрался, как свинья, и хвастаться стал, сколько он для фронта сделал, когда под немцами был, а что фашистам помогал, умолчал, хотя мне хорошо было известно.

— Не твоего ума дело, — оборвал его Тупиков. — Без тебя разберутся, чем он при немцах занимался. А руки распускать…

— Да не бил я его, — сорвался и Омельченко. — Пригрозил только, чтоб заткнулся. И из-за стола выставил.

— Лихой ты командир, — усмехнулся Тупиков. — Как это у Пушкина? «Ты парень, может, и не трус, да глуп…» В общем, будем решать, что с тобой делать…

У Омельченко заныло в груди. Неужели снимут? Его, кто сделал полк одним из лучших в дальней авиации, который почти не несет потери?.. Точно такой донос, как в прошлом году на Меньшикова. Но тогда выяснили, кто вбивал клин между командиром и подчиненными, — Пикалов, фашистский агент. Теперь-то его нет… Неужто еще один враг завелся?.. Не может быть. Радиопередач больше не зафиксировано, все люди проверенные…

— Вы хотя бы с подчиненными поговорите, какой я командир, — несмело посоветовал подполковник.

— Поговорим. Обязательно поговорим. Хотя… — Тупиков ткнул пальцем в письмо. — Тут вот тоже мнение твоих подчиненных. Идите.

Он вышел из кабинета оглушенный, униженный, раздавленный. Голова шла кругом, будто от пьянки; перед глазами все плыло.

«Кто же сочинил такую пакость? — ломал он голову. — Бергис? Но его не было в столовой, когда Омельченко просил у старшины бутылку, и на Новый год с конфликтом председателя колхоза. Летчики? Ни одного он не мог заподозрить в подлости. А особист… Служба у него такая, все видеть, все знать… Но отстранить от командования… Все летчики за него встанут горой. И замполит Казаринов скажет свое слово. Он — авторитет в дивизии, и за летчика летает, и за штурмана. Всему этому Омельченко его научил… С некоторыми летчиками командир, конечно же, порою грубоват и несдержан был. С Кузьминым особенно, критиканом и краснобаем, всегда чем-то недовольным. И все-таки Омельченко считал его порядочным человеком. Да какая теперь разница, кто этот подлый донос написал. Главное, чтоб не отстранили».

Омельченко пришел в столовую, но обедать не стал — кусок не лез в горло, — и он, выйдя на улицу, бродил недалеко от штаба, наблюдая за подчиненными. Голову сверлила одна и та же мысль — кто?

У Тупикова побывали Казаринов, Кузьмин, Гусаров и все командиры эскадрилий. Выйдя из штаба, замполит, несомненно, увидел командира и, несомненно, догадался, что творится у него на душе, но не подошел к нему с сочувствием. Да и Омельченко в таком случае не стал бы утешать пострадавшего: по-разному можно расценить такой шаг — искренность или злорадство? На командирскую должность, вполне вероятно, могут назначить Казаринова. Понимает ли он, что приобретет и что потеряет? Он мудрый человек. Правда, соблазн власти погубил и не такие мудрые, волевые натуры…

Ожидание окончательного разговора с Тупиковым оказалось мучительно-изнурительным. Под огнем зениток и истребителей было легче. Такого он еще не испытывал. Даже в полете, когда ручка управления По-2 оказалась отсоединенной, и в первом боевом вылете, когда их девятку атаковали со всех сторон «мессершмитты». Да, умереть не хотелось, он любил жизнь. Но позор, оказывается, еще страшнее смерти…

Погода к вечеру снова испортилась, небо затянули низкие облака, посыпал дождь со снегом, и боевой вылет отменили. А ему лучше бы лезть в самое пекло, чем идти на встречу с Тупиковым. Он еще на что-то надеялся, а сердце ныло, ныло, не предвещая ничего хорошего.

Ужинать он пошел вместе с Казариновым и Гусаровым. Разговора о беседе с Тупиковым никто не заводил. Все трое молчали, будто после похорон прекрасного летчика и человека.

Аппетит к Омельченке так и не пришел. Он поковырял вилкой в тарелке, пожевал безвкусные макароны, запил чаем. На выходе из столовой его поджидал дежурный по штабу.

— Товарищ подполковник, генерал Тупиков передал, чтобы вы в 20.00 были в кабинете комдива, — сообщил он.

— Хорошо, буду.

Еще полчаса ожидания, догадок, мучения. Он то обдумывал оправдательную речь, то, ожесточаясь, развенчивал доносчика, стараясь убедить генерала, что за всем этим кроется месть за требовательность. Но успокоения, уверенности, что его аргументы окажутся весомее, не было.

Ровно в восемь вечера он постучал в дверь командира дивизии и, открывая, увидел за столом с генералом начальника политотдела дивизии и комдива.

— Заходите, — пригласил Тупиков.

Омельченко еле преодолел десяток метров ставшими непослушными ногами. Доложил осипшим голосом.

— Присаживайтесь, — кивком указал генерал на стул напротив.

Голос у него был теплее, чем прежде, и смотрел он добрее. Но это вовсе ничего не значило.

Омельченко сел.

— Ну вот, поговорили, побеседовали с вашими подчиненными, — весело продолжил Тупиков, — и, скажу откровенно, разговор получился не в вашу пользу.

У Омельченко зашумело в ушах, будто ударили чем-то тупым и тяжелым по голове, он перестал слышать, как после контузии, полученной месяц назад, в полете над Севастополем. Тупиков, начальник политотдела что-то говорили, но он видел только раскрывающиеся рты. Так бывало иногда в полете после контузии, когда он сильно волновался, но все проходило быстро. А тут…

Тупиков выжидательно уставился на него, видимо, ждал ответа на вопрос. Омельченко сделал несколько глотков, открыл рот.

— Что же вы молчите? — услышал наконец.

— А что говорить, — заспешил Омельченко, боясь, как бы не догадались о его глухоте начальники. — Простите, но я не верю, что все подчиненные говорили обо мне худо.

— А я не сказал, что все, — возразил Тупиков, — и что, только худо. Нет. Осипов, к примеру, и Туманов говорили только хорошее. Но таких летчиков, дорогой Александр Михайлович, к сожалению, маловато, чтобы ваши заслуги перевесили ваши проступки. Настоящий командир должен уметь учить не только хорошо летать, лихо воевать, он должен уметь учить их и уважать себя. Потерять авторитет значит потерять право командовать ими…

Это был приговор. Суровый, беспощадный. И никакими словами оправдания тут не поможешь. Снова на какое-то время исчез слух. Правда, теперь уже не имело значения, что говорил генерал. «Потерять авторитет значит потерять право командовать ими».

— … отдохнете, подлечитесь, — донесся голос генерала. — Я слышал, у вас со слухом после контузии неважно, вот и поезжайте в Ессентуки. Я распоряжусь, чтобы вам путевку выдали. Подлечитесь, с семьей повидаетесь. А потом посмотрим, что с вами делать…

* * *

Весть о том, что Омельченко отстранен от командования полком, разлетелась по гарнизону, как выстрел. «Омелю сняли!» — только и слышалось среди летчиков, штурманов, авиаспециалистов. И Александра удивляло равнодушие, а то и злорадство людей, которые еще вчера заискивали перед командиром, выражали свою признательность. Были, разумеется, и такие, кто держался с подполковником с достоинством, несмотря на его строгость, а порой и грубость; неуважительность же никогда не замечал. Многие, несомненно, относились к нему с почтением: летал, как бог, в тактике разбирался превосходно, разгадывал любые хитроломки фашистов, сам же придумывал неожиданные, тактические приемы. Он был мудр, несмотря на кажущуюся суровость прост и заботлив, дорожил подчиненными, не посылая зазря на смерть и в обиду другим начальникам не давал.

И все-таки нашелся один негодяй, который не постеснялся исказить факты, чтобы нанести ощутимее удар. Несомненно, тот, кому Омельченко серьезно насолил. Кто?

Александр перебрал в памяти офицеров, с кем особенно конфликтовал командир полка. Не так давно он наказал старшего лейтенанта Кочана за то, что тот в разведывательном полете допустил самовольство, изменил маршрут, чтобы пролететь над родной деревней; и экипаж еле отбился от «мессершмиттов»; объявил двое суток домашнего ареста. Летчик хотя и не сидел «дома», продолжал выполнять полеты, долго брюзжал среди товарищей, жалуясь на несправедливость. Кочан самолюбивый, с большим самомнением пилот, мог сгоряча и написать; хотя у таких людей, кто не умеет таить обиду внутри, эмоции чаще всего выплескиваются наружу. А тут прошло больше недели…

Мог написать и штурман Кабаков, мрачноватый, себе на уме лейтенант. Он даже с членами экипажа не дружил и в полете на проверку с Омельченко на замечания командира не реагировал, над целью заставил трижды делать заход, пока не сбросил бомбы.

На земле Омельченко тогда вылез из самолета красный, как рак и с негодующе сверкающими глазами. Положил свою богатырскую руку на плечо штурмана и поволок его вокруг посеченного осколками бомбардировщика. Александр ожидал, что у подполковника не хватит выдержки и он залепит штурману в ухо. Но Омельченко сдержался, сказал с надрывом:

— Я думал, что ты трус, а ты просто кретин. Буду ходатайствовать о переводе тебя в пехоту, там нет такой дорогой техники, и, может, там тебе прочистят мозги.

Неожиданно за Кабакова вступился командир экипажа капитан Биктогиров.

— Разрешите, товарищ подполковник, мне самому прочистить ему мозги? Раньше он, конечно, дрейфил над целью, вот и решил доказать, что не трус. Я сделаю из него штурмана и человека, только оставьте его в экипаже.

Омельченко только в сердцах махнул рукой.

Мог Кабаков завязать узелок на память. Но ради чего? Не такой же он глупый человек, чтобы не понять — о нем же забота командира.

Мог написать донос и Бергис. Но только не командиру корпуса, а по своей линии…

В чем, собственно, обвинили командира? Что выпивал с подчиненными. А как же иначе, как изучать их характер и качества? Пьяного председателя колхоза вытащил из-за стола и проводил пинком под зад. Но тот заслуживал худшего. Отказался на своих самолетах возить уголовников, чтобы собирать сведения о вернувшихся с оккупированной территории сбитых членах экипажей? Но разве не знает Тупиков, что в одном полете зэк, перед тем как выпрыгнуть, бросил в кабину стрелков гранату. Хорошо, что стрелок-радист не растерялся и тут же выбросил гранату в люк. Нет, Тупиков совсем не прав. И директиву командования ВВС о повышении дисциплинарной ответственности надо читать с умом, а не как догму о злостных нарушителях.

Долго Александр не мог заснуть, болея душой за Омельченко, гадая, кого же вместо него назначат командиром. В полку, конечно, есть хорошие летчики и командиры, но таких, как Омельченко, он был уверен, нет.

Уснул далеко за полночь. Проснулся как обычно в шесть и узнал от дежурного: командиром полка назначили майора Шошкина. Александр глубоко вздохнул: слаб характером. А казарма одобрительно загудела. Кто-то даже крикнул: «Ура!»

В столовой за завтраком к Александру подошел дежурный по штабу.

— Товарищ капитан, майор Шошкин просил вас после завтрака зайти к нему.

Ничего необычного в таком вызове не было — очередное боевое задание, — но Александру приглашение чем-то не понравилось.

Он допил чай и, чтобы не мучить себя догадками, отправился в штаб.

Майор Шошкин встретил его прямо-таки по-приятельски: вышел из-за стола навстречу, улыбающийся, протянул ему руку и крепко пожал.

— Здравствуй, Александр Васильевич. Присаживайся, — подвел к стулу. — Как спалось, какие приятные сны снились? Слышал, какие у нас нежданно-негаданно случились пертурбации?

— Слышал, — без одобрения произнес Александр.

— Так-то… Земля крутится, вертится, несмотря ни на что. — Помолчал. — Велено мне принять командирские дела. И, значит, вместо себя заместителя подобрать. Я вот тут ломал голову и выбрал тебя, — пытливо глянул ему в глаза, надеясь увидеть радость. Но Александр, удивленный таким предложением, опустил голову. Всего три месяца назад его назначили командиром эскадрильи. А сколько летчиков старше его и по возрасту, и по званию, и по опыту. Как они воспримут такое стремительное восхождение? Вон как некоторые круто развернулись к Омельченко…

— Благодарю за доверие, — ответил Александр. — Но извините, товарищ майор, я еще с должностью командира эскадрильи как следует не освоился.

— Не прибедняйся, — насмешливо подмигнул Шошкин. — Вижу, как на земле руководишь и как в небе командуешь. Подчиненные тебя уважают.

— И Омельченко они уважали, — не сдержался Александр. — Скажите, Павел Андреевич, как вы расцениваете такое перевоплощение? Вас оно не пугает?

Шошкин посерьезнел, подумал. И снова улыбнулся.

— Омелю мы все хорошо знаем. Суровый был человек. Его боялись и делали вид, что уважают. А на страхе далеко не уедешь. Вот и вывод: командир, потерявший уважение подчиненных, не имеет права повелевать ими. Это и нам зарубка на носу.

— Но приказ — это насилие. А кому оно нравится?

— В том-то и мудрость: повелевать людьми, не унижая их достоинства, не злоупотребляя властью.

— Чтоб волки были сыты и овцы целы?

— В принципе — да, — рассмеялся Шошкин. — В том-то и трудность, и секрет командования. Но не будем огорчаться за Омелю, он свое покомандовал, и будь уверен, ему найдется достойное место. Теперь мы должны доказать, на что способны.

Откровенное осуждение прежнего командира полка очень не понравилось Александру, и он ответил, не скрывая холодности:

— Нет, товарищ майор, я считаю, что еще не дорос до должности заместителя командира полка, и потому вынужден отказаться от вашего предложения.

Шошкин понял, что решение категоричное. Нервно побарабанил пальцами по столу.

— Что ж, вольному воля, — сказал со вздохом и неодобрением.

* * *

Подшивалов высадил Ирину километра за два до Каменки, до села она добралась часа за два и поплутала изрядно, ноги от усталости еле плелись. Метель по-прежнему не утихала, с неба обрушивались лавины снега, все вокруг выло и свистело, в двух шагах ничего не увидеть и не услышать; и как она пробилась к заветной хатенке, вся мокрая и выбившаяся из сил, с трудом представляла.

Дважды постучала в окно условным знаком. Хозяйка, немолодая одинокая женщина, открыла довольно быстро и, впустив Ирину за порог, заговорила шепотом, скороговоркой:

— Ко мне на постой двух фрицев поставили. Правда, сейчас их нет, Новый год где-то справляют. Черт знает, когда заявятся… Ума не приложу, как с тобой…

И Ирина не знала, что делать. Она так устала, еле держалась на ногах. И идти некуда. Слова сами вырвались:

— Пойду я…

— Куда в такую круговерть? Мокрая вся, измученная. — Махнула рукой. — Черт с ними, может, надолго загуляли. Хоть отогреешься. В случае чего, скажем: «Племянница из Мазанки, на Новый год притопала». Документы-то у тебя в порядке?

— В порядке. Только не из Мазанки, а из Межгорья.

— Какая разница. Была там, потом туда зашла. Ведь у тебя и там родственники есть?

— Есть. В селе с продуктами стало плохо. Иду вот в Симферополь, может, там найду какую работу, — сообщила Ирина свою легенду.

— Может, и найдешь. — Женщина задвинула засов и повела Ирину в комнату. — Сбрасывай все, ты ж промокла до нитки.

Света не зажигали. Женщина помогла Ирине снять платок, телогрейку, стряхнула снег у порога и подвела к кровати. Пошарила рукой, сунула что-то мягкое Ирине.

— Одевай вот это. Как только высушить твои манатки? — Тяжело вздохнула. — Как бы эти ироды не заметили. — На ощупь развесила телогрейку и юбку у печки, от которой шло еще тепло. — Тебе бы чайку согреть.

— Не надо, — отказалась Ирина. — Мне бы поспать хоть с часок.

— Тогда лезь в постель. Я с тобой рядом…

Как было хорошо и уютно в тепле и сухости! Женщина обняла ее и согрела теплом своего тела, напомнив далекое детство, мать, согревавшую вот так же, когда ей не было и семи, умершую совсем рано, красивой, любимой отцом. После нее он так и не женился.

С этой женщиной, согревшей ее теперь, она познакомилась месяц назад, когда с Подшиваловым готовили взрыв на водокачке в Симферополе и ночевали здесь в ее хате. Тогда немцы сюда лишь наведывались время от времени да устраивали облавы и засады на партизан, а теперь расквартировались. Ирине хотелось поподробнее расспросить, что за часть, давно ли прибыла, но язык не повиновался, голова затуманилась. Она подумала, что поговорит утром, и уснула мертвецким сном. А едва на улице стало сереть, подхватилась, вспомнила, где находится и куда надо идти. Прислушалась. Кроме посапывания хозяйки да шума ветра за окном, ничего не уловила. Значит, постояльцы еще не вернулись, надо побыстрее уносить ноги.

Проснулась и хозяйка, помогла ей собраться.

В Симферополь она добралась без происшествий. На явочной квартире ее засыпали вопросами: правда ли, что наши войска форсировали Керченский пролив, захватили Керчь, что началось наступление с севера на Перекоп, что партизаны готовят нападение на Симферопольский гарнизон.

Ирина поняла: сведения явно провокационные, немцы пытаются еще раз вызвать активизацию подпольщиков, чтобы обезвредить их к началу весенних боевых действий. Такую ловушку они уже устраивали в декабре месяце и кое-чего добились: несколько подпольных групп поддались на провокацию и раскрыли себя.

— Никакого нападения партизан на гарнизон не планируется, — категорично опровергла она слухи. — И под Керчью, насколько мне известно, положение у выброшенных туда десантников трудное. И на севере наши войска еще не дошли до Херсона. Хотя наступление, конечно, готовится. И наша задача — добывать сведения, информировать командование, где и что у фашистов творится, сколько войск, куда их перебрасывают…

4

26 февраля 1944 г. Ночной боевой вылет на бомбежку аэродрома Сарабуз…

(Из летной книжки А. И. Туманова)

Немцы, похоже, не собирались оставлять Крым: на аэродромы Сарабуза, Симферополя транспортные самолеты перебрасывали новые части, оружие и боеприпасы, а в середине февраля там приземлились две истребительные эскадры по 80 «мессершмиттов». Четырежды полк Шошкина вылетал на бомбежку этих аэродромов, но система ПВО у немцев была отлажена превосходно, и посты ВНОС каждый раз заблаговременно предупреждали истребителей. В ночном небе разгорались ожесточенные сражения. Из первого боевого вылета не вернулись два экипажа, из второго — один. Лишь в четвертом удалось перехитрить немцев: налет произвели на рассвете, когда посты ВНОС и летчики, утомленные ночными боями с истребителями прикрытия, позволили себе отдых.

Шошкин полк не водил, у него на земле было дел немало, посылал за себя заместителя Обухова; в четвертом полете Обухов с двумя экипажами взял на себя роль разведчика погоды и имитировал полет на Евпаторию, а полк повел Александр. Замысел удался. Тройка Обухова, вылетевшая на два часа раньше, отвлекла внимание истребителей с Сарабузского аэродрома: они вылетели на перехват и барражировали в зоне ожидания, а бомбардировщики прошли южнее и сбросили бомбы по запасной цели. На рассвете группа Александра, обойдя полуостров со стороны Каркинитского залива на малой высоте, выскочила со стороны Сак и сбросила бомбы на стоянку самолетов. Правда, на обратном пути бомбардировщиков встречали и сопровождали зенитки по всему Крыму, два Ил-4 были подбиты и еле дотянули до своего аэродрома.

Задача была выполнена. По предварительным данным, немцы потеряли около двух десятков самолетов.

Группу Александра ждал вкусный завтрак и фронтовые сто грамм. Шошкин пришел в столовую и поздравил летчиков с успешным боевым вылетом.

— Всех представлю к наградам, — торжественно заверил он. — Кстати, сегодня получена радиограмма, майору Обухову присвоено звание Героя Советского Союза.

— А Омельченко, Туманову? — тут же задал вопрос штурман Александра Иван Кубрак, знавший, что и на них готовилось представление.

— Им, видимо, присвоят в другой раз, — неуверенно ответил комполка.

В отношении себя Александр другого и не ждал: знал, что по линии КГБ не пропустят, пока его фамилия числится в списке неблагонадежных. Знал, но от этого обида не отпустила. Сердцу стало тесно в груди, кровь бросилась в голову, будоража недобрые мысли: разве он меньше летал, разве меньше рисковал? Сколько раз бомбил железнодорожные эшелоны, мосты, танковые колонны; его экипаж сбил четыре «мессершмитта». Обухов в полк прибыл позже, пользуясь должностью заместителя командира полка, летал на задания, где поменьше было зениток и истребителей.

Обидно было и за Омельченко — столько для полка сделал! Ни за что обошли.

Стал успокаивать себя: что ни делается, к лучшему, как частенько говорила бабушка. К Герою больше было бы внимания, портрет в газетах напечатали бы; а кто-то и узнал бы: «Так это не Туманов, Пименов». Вот тогда бы и взялись за него по-настоящему. Припомнили бы со всякими домыслами его нахождение на оккупированной территории, арест отца, уход в деревню и предателя Пикалова, который не раз летал в его экипаже. Ему частенько снились кошмарные сны с арестом, и он просыпался в холодном поту. Понимал, что никаким своим героизмом он не докажет современным сатрапам свою невиновность: Гандыбин и ему подобные строят свою карьеру именно вот такими разоблачениями. Бездари и карьеристы — люди с притупленной совестью и чувствительностью, не брезгуют никакими способами и методами. Какие талантливые люди пострадали от их наветов! Егоров, Блюхер, Павлов…

Александр после завтрака в казарму не пошел — все равно не уснет, — сел в комнатенке, где летчики писали боевые донесения и, положив перед собой лист бумаги, задумался. Вправе ли он подписываться под документами фамилией Туманов? Не пора ли открыться, кто он и почему изменил фамилию? Поверят, простят? Вряд ли. Вот что отстранят от полетов и командования эскадрильей, — точно. А без полетов, без неба, без друзей-летчиков ему не жить…

Шошкин искренне похвалил его, когда шли с аэродрома. Бомбовый удар по Сарабузу получился превосходный: два десятка уничтоженных стервятников при такой рассредоточенности — отменная выучка штурманов и пилотов. И контакт с истребителями сопровождения, вовремя прикрывшими бомбардировщиков на обратном пути, позволил всей группе вернуться без потерь. А новый комполка его предложение нанести удар на рассвете поначалу не принял.

— Авантюризмом попахивает. Немцы не дураки, поймут, что мелкие группы — отвлекающий маневр. А в светлое время суток — раздолье для истребителей.

Александру пришлось напомнить майору о педантизме немцев, о строгом соблюдении распорядка дня, о заботе о своем здоровье. И Шошкин, почесав затылок, сказал с усмешкой:

— Уговорил. Но под твою ответственность…

И если бы случилось что-то не так, Александру бы несдобровать. Шошкин пообещал представить всех к награде. Что ж, может, на этот раз пройдет? Хотя… не заболел ли он тщеславием?

* * *

Омельченко просыпался на рассвете, и сердце снова начинало колотиться от обиды и несправедливости. Он пробовал забыться, вливал в себя стакан водки, — не помогало. Не помогали и массажи, водные процедуры и таблетки от глухоты. Временами то ли в голове, то ли в ушах гудели рои непонятных насекомых, он пытался «выдавить» их либо холодной, либо горячей водой, после чего усиленно тер голову, занимался гимнастикой; рой улетучивался лишь на время.

После лечения он намеревался навестить семью, которую удалось отправить к родственникам аж в Узбекистан. Но не выдержал, уговорил начальника санатория выписать его досрочно за неделю и махнул в Москву, прямо в штаб ВВС. В приемной начальника отдела кадров ему нежданно-негаданно посчастливилось встретить командира соседней дивизии генерала Алешина.

— А ты что здесь делаешь? — спросил генерал.

— Да вот пришел должность просить, — невесело ответил Омельченко.

— А что случилось?

Подполковник поведал свою нерадостную историю.

— Ну, это ты попал как раз под директиву Ставки ВГК по укреплению дисциплины в ВВС, — усмехнулся комдив. — Заместителем ко мне пойдешь?

У Омельченко даже в груди стало тесно. Не шутит ли генерал? Он отлично знал Александра Михайловича, не раз в начале войны вместе летали на боевые задания. Из таких передряг выходили, прикрывая друг друга.

— Если возьмете, — несмело произнес подполковник.

— Вот и отлично. Считай вопрос решенным.

5

15 мая 1944 г. Подготовка к перелету из Новочеркасска на аэродром Новозыбкова.

(Из летной книжки А. И. Туманова)

Приказ о перебазировании Александр воспринял без радости. Освобождение Крыма от фашистов 12 мая вселило в него надежду на скорую встречу с Ириной. В крайнем случае, получить от нее весточку. А теперь… Долго придется выяснять, куда перебросили полк, еще дольше будет идти туда письмо. И ей ничего не сообщишь — где она и жива ли? Но он надеялся. А личный состав полка готовился к перебазированию с приподнятым настроением, словно там ждали их родственники.

Александр ходил по самолетной стоянке, от самолета к самолету, интересуясь состоянием каждого бомбардировщика, — еще в январе его все-таки назначили заместителем командира полка, — и теперь он ответственен за все. 11 мая полк принимал заключительные удары по фашистам в Севастополе, сопротивление было неимоверное, и многие самолеты вернулись буквально изрешеченные осколками зенитных снарядов. На ремонт уйдет не менее трех суток.

Он заканчивал обход стоянки, когда дежурный по аэродрому передал ему приказ командира полка явиться в штаб.

«Не иначе пришло распоряжение ускорить перебазирование», — с неудовольствием подумал Александр.

Штаб располагался в школе, потеснив нескольких педагогов: в классах разместились оперативный отдел, фотолаборатория, секретная библиотека; кабинет командира полка (если это можно назвать кабинетом) приютился в учительской, отгородившись от преподавателей шкафами, что стало объектом безобидных шуток и острот в кругу летчиков.

Шагая к штабу, Александр обдумывал, как убедить полковника Шошкина (его, как и Александра, повысили в звании), человека не очень твердого по характеру, безропотно выполнявшего все распоряжения высшего начальства, отсрочить перебазирование. Хотя боевые действия на фронтах требовали сосредоточения всех сил на Белорусском направлении. С твердым намерением отстаивать свою точку зрения он и постучал в дверь кабинета.

— Войдите, — отозвался хрипловатым голосом Шошкин.

Александр открыл дверь и… остановился, остолбеневший и онемевший, увидев рядом с полковником Ирину в новенькой солдатской форме, здорово похудевшую, с бледноватым, но по-прежнему прекрасным лицом. И Ирина смотрела на него удивленными, широко открытыми глазами. Немая сцена длилась несколько секунд. Наконец-то бросились друг другу в объятия, прильнули друг к другу и, целуя в губы, щеки, в лоб, не стыдились слез, которые невольно катились из глаз.

— Вот видишь, какой подарок я тебе приготовил, — весело сказал Шошкин, поднимаясь к ним из-за стола. — И вздохнул по-молодецки: — Где моя молодость! Готовь, мой боевой заместитель, магарыч к вечеру, и прошу с невестой ко мне на квартиру. Не на чердаке же праздновать такую встречу!

Александр действительно поселился со своим штурманом Иваном Кубраком у одинокой старушки, жившей в ветхой, маленькой хатенке; но поскольку было уже тепло, летчик и штурман перебрались на чердак, где четырнадцатилетний внучек Федя накосил для коровы бабушки сена. Оно так чудодейственно пахло, так успокаивало, что авиаторы засыпали, едва коснувшись принесенных сюда подушки и одеяла…

Ирина! Не мечталось о таком и во сне не снилось! Его детство, молодость, прошлое и настоящее. Его радость и печаль, светоч жизни и губительное пламя. Если узнает Гандыбин об этой встрече, а он теперь генерал милиции, Александра не спасет ни высокая должность, ни звание Героя, которое недавно присвоено за боевые действия. Гандыбин докопается до всего — и до обвинения отца в якобы имевшихся связях с немецкой разведкой, и до подделки документов для поступления в летную школу. Только за последнее могут лишить всех заслуг… Но… прочь невеселые мысли! К нему приехала Любимая! Единственный оставшийся родной и самый дорогой ему человек.

Они вышли на улицу, Александр осмотрел ее с ног до головы. Спросил озабоченно:

— Как себя чувствуешь?

— Хорошо себя чувствую. Что, сильно изменилась?

— Есть немного. Но такая же красивая. Нет, стала еще прекраснее и желаннее.

— А как твоя спина? Все еще с корсетом?

Она помнила о его ранении. Милая Иришка! Чего стоит эта болячка по сравнению с той, которую он перенес в тридцать седьмом, в сорок втором, когда погибла Рита! Да и сколько было других, не менее опасных душевных травм. А поясница… Напоминает только при непогоде да иногда по ночам, когда снятся кошмары. Он обнял Ирину и поцеловал, не обращая внимания на проходивших мимо солдат. Ответил успокаивающе:

— Заросло как на собаке. Но корсет ношу еще. Для страховки.

Из штурманской комнаты вышел Иван Кубрак и с широко открытыми глазами направился к ним.

— Вот это командир! — воскликнул с веселым укором. — Я боевое сочинение готовлю, а он… Мы и в небе не встречали таких ангелов.

— Знакомься, — прервал его хвалебную тираду Александр. — Ирина — друг моего детства. А это — мой штурман…

— Князь Серебряный? — блеснула Ирина познаниями, вспомнив, как Александр с восторгом рассказывал о своем штурмане в Москве.

— Увы, — вздохнул Александр. — Это — Иван Кубрак. Князя Серебряного уже нет.

— Перевели в другую часть?

— Если бы. Погиб. И не в небе от истребителей или зенитных снарядов, а на земле, в нелепой и невероятной ситуации. Прибыл к нам с инструкторской работы капитан Федосов. Человек новый и чем-то сразу вызвавший у командира и оперуполномоченного недоверие. Не чем-то, а возвращением от линии фронта пешком, без самолета и без экипажа. Сбили, мол, приказал экипажу прыгать и выпрыгнул сам. Но вернулся один. Бывает такое. Дали другой экипаж. И во втором полете повторилось то же самое. Проверили. Нашли сгоревший бомбардировщик недалеко от линии фронта. И членов экипажа в нем. Федосов уверял, что команду давал. Несколько раз. Почему не покинули самолет, не знает. Вот тогда и назначили к нему штурманом Князя Серебряного, уже отличившегося при разоблачении шпионской резидентуры в Краснодаре и отпрыска в нашем полку. Федосов вернулся из третьего полета тоже один. Вроде бы та же история. А через три дня явился и Серебряный. Первым его вопросом был: «Где Федосов?» — «В землянке», — ответили ему. Серебряный выхватил пистолет и туда. А навстречу — Федосов, уже слышавший вопрос и выстреливший первым, чтобы скрыть истину. Но не удалось, в конце концов признался, что страшно боялся обстрела и как только у линии фронта начинали бить зенитки, выпрыгивал из самолета. Экипаж, разумеется, не предупреждал. В последнем полете Серебряный, видимо, догадался, что самолет падает без пилота, дал команду по СПУ стрелкам покинуть машину и выпрыгнул сам. Вот такая история.

— Грустная история, — посочувствовала Ирина. — Были и у нас в отряде подлецы, и конец их такой же.

— Хватит о грустном, — взбодрился Александр и повернулся к Кубраку. — Давай, Ваня, к начпроду или к барыгам и достань хорошей выпивки и закуски, вечером идем к Шошкину в гости. А пока я поведу свою гостью в столовую — надо же накормить ее. Видишь, какая худющая…

— Кто же в гости ходит со своими харчами? — не согласился штурман. — У нас на Кубани…

— Это у вас на Кубани, давно было и неправда. Теперь другие времена и другие порядки. Достань, во что бы то ни стало.

В столовой шефповар принял просьбу заместителя командира полка накормить девушку самым вкусным как приказ и выставил на стол макароны с мясом, кусок сала, творог, варенье.

— Спасибо, — поблагодарил Александр. — Ты не только отличный повар, ты и добрый, замечательный человек. Девушка такое и до войны, наверное, не едала…

После завтрака Александр повел Ирину на свой постоялый двор.

Старушка, хозяйка хатенки, увидев постояльца с красивой девушкой, всплеснула руками:

— Ах, какая пара! Когда-то и я была такой. — Она вытерла концом косынки глаза. — Только-то любовь моя считаные дни длилась. Война. Сел на коня мой суженый и сгинул где-то. До сих пор сердце по нем сохнет… Чем же вас угостить? Может, огурцы подросли. Пойду, посмотрю. Да и в погребке яблочки моченые сохранились. Блюла, блюла…

— Ничего не надо, — успокоил ее Александр. — Мы сейчас отдохнем, а потом в гости к командиру пойдем. Так что не беспокойтесь.

Старуха почмокала губами, то ли одобряя, то ли осуждая, отправилась по своим делам.

Александр повел Ирину к сараю. Предупредил:

— Не удивляйся. Но там такой аромат!

Ирина промолчала. Когда забрались на сеновал и она упала на разостланное одеяло, сказала с восторгом:

— Мечтала спать на перине, а здесь оказалось еще лучше. Такое волшебное благоухание! — Обняла его за шею и потянула к себе. Стала целовать в губы, щеки, в шею. — Какая я счастливая! Если бы ты знал, сколько я передумала и как люблю тебя.

Он отвечал на ее поцелуи, помогая раздеться…

Вечером у командира они вчетвером: Александр, Ирина, Шошкин и Кубрак — выпили две бутылки водки и бутылку вина, изрядно захмелевшие — добро полеты не предстояли, — проговорили до часу ночи. Расходились, как самые близкие родственники.

— Завтра можешь на службу не являться, — сказал полковник на прощание Александру.

— Отлично, — комментировал уже без него Александр. — В Ростов смотаемся, подарок тебе подберу.

— Не получится, — возразила Ирина. — Утром я уезжаю в Москву. Уже сутки просрочила предписание явиться в разведуправление, разыскивая тебя и добираясь до твоего аэродрома.

— Ничего, там тоже понимают, какие ныне дороги. — И вдруг понял, что там ее ожидает: — Новое задание?

— Наверное. Я же и немецким владею.

Он стиснул ее в объятиях.

— И где же мне тебя искать?

— В Москве. После войны, если удастся выжить…

Эпилог

Известие о победе и окончании войны Ирина встретила в Польше, где чуть менее года находилась среди польских партизан и подпольщиков. Не самые лучшие месяцы ее жизни. Она еще больше похудела, и желудок стал побаливать, чего бы она ни съела. Надо было срочно обращаться к врачам, что она и намеревалась сделать. И хоть ей не хотелось, а пришлось возвращаться в свою квартиру, где жил ее фиктивный супруг генерал Гандыбин: квартиру отца, после извещения о его гибели, отдали инвалиду-фронтовику. Еще в прошлом году, когда она приехала из Новочеркасска и появилась в своей квартире, поняла, что она не пустует. В холодильнике имелись довольно дефицитные в то время продовольственные припасы: колбаса, ветчина, рыбные консервы, филе осетрины и семги; бутылка дорогого коньяка. А в спальне — женские вещи. Значит, не один живет. Тем лучше, легче будет получить развод.

Она отдыхала после дороги, оказавшейся намного труднее и длительнее, чем рассчитывала. В разведуправление решила пойти утром следующего дня.

Вечером заявился Гандыбин, в генеральской форме, начищенный, наглаженный и под градусом — она от двери почувствовала коньячный перегар.

Он остановился в прихожей, удивленный и растерянный.

— Ты? — спросил после длительного молчания, словно увидел перед собой привидение.

— Не ожидал?

— Не ожидал, — признался он. — Узнал, что тебя выбросили к польским партизанам, но что ты останешься живой… Месяц прошел после войны, а о тебе ни слуху ни духу.

— Мы же еще в прошлый раз договорились о наших взаимоотношениях, — напомнила Ирина. — Теперь я буду здесь жить. Ты — большой начальник, и, думаю, проблем с жильем у тебя не будет.

— У тебя уже есть кто-то?

— Как и у тебя. Правда, у тебя по следам в квартире их не одна. А у меня один.

— Кто он?

— Летчик, Герой Советского Союза. Но главное не это — замечательный человек, добрый, порядочный.

— Ну, а мы, — Гандыбин ткнул себя пальцем в грудь, — легавые, как называют нас урки и им подобные, — непорядочные, недобрые. Что ж, каждому свое. Но насчет квартиры не обольщайся, пока буду жить здесь. И тебе советую с разводом не спешить.

Квартира состояла из трех комнат, и Ирина ушла в самую меньшую и подальше от спальни. Днем она немного прикорнула, и теперь не спалось. Многое передумала, решила любыми путями добиваться развода. Бывший муж пытался в прошлом году взять ее силой и отступил лишь после того, когда она сочинила, что больна серьезной, опасной болезнью. Она и по виду была похожа на больную. Понятно, что приехала в Москву лечиться…

Встала рано утром и, не завтракая, отправилась в военный госпиталь Бурденко. Там работал знакомый полковника Лушника, из разведуправления, который направил ее в разведшколу и с которым она созвонилась накануне, и тот посоветовал, куда и к кому ей обратиться.

Столица уже проснулась: стучали по стыкам рельсов трамваи, гудели машины и троллейбусы, в разные стороны спешили пешеходы. На фасадах домов, на витринах еще висели яркие плакаты и красочные панно о победе, радуя глаз и поднимая настроение. Ирина зашла в военторговское кафе и заказала чашку кофе с булочкой. Утолив голод, продолжила путь.

Рекомендованный Лушником врач, терапевт Шевцова, приняла ее приветливо и, расспросив о симптомах болезни, направила в гастроскопическую. Пройдя обследование и сдав анализы крови, Ирина отправилась домой, закупила по пути необходимое продовольствие. Она радовалась: врач сказал, что ничего страшного, боли от грубой пищи, коры, жестких трав и их корней. Выписал какие-то таблетки, рекомендовал диетическую пищу и отвары из ромашки и золототысячника.

Она торопилась домой. И не только из-за желания быстрее приготовить лекарства, где-то подспудно ее беспокоила мысль, что Гандыбин будет рыться в ее вещах, где хранится газета с портретом Александра и описанием его боевого вылета, в котором он потопил немецкий торпедный катер. Правда, она успокаивала себя: Гандыбин вырос до генерала и, наверное, не опустится до того, чтобы лазить по чужим вещам. Да и еще при ней он стал собираться в командировку.

К ее удивлению, Гандыбин находился в квартире, а на тумбочке лежала газета с портретом Александра.

— Ну и что твоя «опасная» болезнь? — со злой ехидцей спросил генерал, едва она вошла в комнату.

— Тебе-то какая забота? Твоей помощи не попрошу.

— Врешь ты все, сука. Темнила от меня. Узнал я твоего героя. Вспомнил, где видел эту рожу. Фамилию сменил, сынок врага народа. Ну, погоди, вернусь из командировки, развяжу этот клубочек. Не таких доводилось раскручивать.

У Ирины даже внутри все похолодело. Если Гандыбин откроет, кто такой Туманов, худо, очень худо будет Александру. Что же сделать, как ему помочь? Она готова была убить, прикончить этого мерзавца. У нее остался наградной дамский пистолет. Но убить человека… Она и в немцев стреляла с расстояния, когда жизни угрожала опасность… Пусть катит пока в свою командировку, может, она придумает что-то другое. В первую очередь сообщит о грозящей опасности Александру…

* * *

Гандыбин очень сожалел, что приходится уезжать в командировку, когда в руки попался такой ошеломляющий материал: сын врага народа сменил фамилию и пробрался в наши вооруженные силы, в ВВС, стал полковником, Героем Советского Союза. Разумеется, с чьей-то помощью. Целый клубок вражеских агентов! Вот это будет дело! Но не поехать в Минск, где его будет ждать начальник, сам заместитель министра внутренних дел генерал-лейтенант милиции Сурепкин, он никак не мог. Начальник возвращается из Германии, куда был направлен сразу после Дня Победы, для ведения какого-то серьезного дела. С собой Гандыбин взял капитана Сережкина, покладистого и услужливого милиционера, исполняющего должность адъютанта.

До Минска из Москвы при хорошем движении ехать не более десяти часов. Война научила наших железнодорожников строго придерживаться графика. Поезд отходил в 17.30. Значит, при любых непредвиденных задержках утром они будут в Минске.

Гандыбин не ошибся: в шесть утра на вокзале их встретил адъютант Сурепкина полковник Рыбкин и повел не в город, а по путям в отдаленный тупичок, где стояло около десятка товарных вагонов с одним прицепленным пассажирским; вдоль состава расхаживал часовой с автоматом. Вагоны не наши, немецкие. В пассажирском находился заместитель министра, ожидая Гандыбина. По-приятельски пожал руки прибывших, пригласил в купе, где уже был накрыт стол, с коньяком, дорогими закусками.

— Располагайтесь. Не завтракали еще? Подкрепляйтесь и отдыхайте. Отправят нас только вечером. Состав с секретной дорогостоящей аппаратурой. Потому и вызвал вас. В Москве, как мне доложили, до сих пор орудует банда «Черной кошки». Что о ней можете доложить?

— Ничего нового, — пожал плечами Гандыбин. — Разрабатываем варианты. Думаю, в скором времени покончим с ней.

— Ну-ну. — Генерал-лейтенант открыл бутылку коньяка, наполнил рюмки.

— За победу. В Берлине мы хорошо отметили. — Выпили. Прибывшие и капитан Сережкин предпочитали слушать начальника, молча закусывали. — Никаких изменений, пока я отсутствовал, в ведомстве не произошло?

— Все тихо и спокойно, — ответил Гандыбин. — Надо прийти в себя после Победы. А работы, конечно, непочатый край. Проблема не только с бандой «Черной кошки». Засланных врагов осталось после войны — пруд пруди. — Но о Пименове-Туманове умолчал — лично займется этим делом…

Специальный поезд из столицы Белоруссии, как и обещал Сурепкин, отправился в 17.30. Гандыбин со своим адъютантом разместились в соседнем купе. Другие купе, как случайно установил Гандыбин, тоже пустовали. Точнее, не имели пассажиров, — были заполнены «секретной аппаратурой»: бытовой техникой, радиоприемниками, стиральными машинами, пылесосами, всевозможными фарфоровыми статуэтками, коробками с посудой, носильными вещами. Победители пересылали родственникам подарки…

В пути сопроводителей «дорогой техники» никто не беспокоил. В городах, на узловых станциях долго не задерживали, и состав катил в советскую столицу без всяких задержек и приключений.

С вечера компания снова отмечала День Победы, изрядно зарядилась коньяком и крепко уснула. Гандыбин проснулся от настойчивого стука в дверь вагона. Светало. Их вагон стоял как раз напротив вокзала. В свете от плафона Гандыбин прочитал: «Вязьма». Совсем близко Москва! Кого же принесло в такую рань в их специальный поезд, сугубо конфиденциальный вагон? Что-то, может, срочное, важное?

Начальника решил не будить. Поднялся и вышел в тамбур. Глянул в стекло. Около двери стояли полковник, майор и лейтенант.

Гандыбин открыл дверь. Спросил строго:

— В чем дело?

— Полковник КГБ Шустров, — представился полковник. — Нам срочно приказано прибыть в Москву. Но ближайших пассажирских поездов нет, и нам дежурный порекомендовал ваш. Разрешите? — полковник уже готов был подняться на ступеньки.

— Но, — неуверенно возразил Гандыбин, прикрывая дверь. — Не положено. Не пассажирский вагон.

— Да вы что, не понимаете?! — возмутился полковник. — Срочное задание! Сейчас же откройте дверь!

Гандыбин, наоборот, захлопнул и закрыл замок.

— Сейчас доложу старшему.

Сурепкин долго протирал глаза, никак не соображая, чего от него хотят. Гандыбин повторил настойчивость полковника.

— Полковник КГБ, говоришь? — переспросил Сурепкин.

— Так точно. Ему, видите ли, дежурный по вокзалу рекомендовал. Говорит, по срочному делу вызывают в столицу.

Сурепкин почесал затылок.

— Пусти. Хрен с ним, не помешает, — принял решение генерал-лейтенант. — Определи им место в купе у туалета, там, кажется, пусто.

— Есть!

Гандыбин на всякий случай поверх спортивного костюма, в котором спал, накинул генеральский мундир и пошел открывать дверь.

У кагэбэшников, кроме портфелей, никаких вещей не было, они ловко и быстро вскочили на подножки и молча прошмыгнули мимо генерала, не обратив внимания ни на его погоны, ни на начальнический вид.

— В последнее купе, — сказал им вдогонку Гандыбин и тут только подумал, что надо было бы проверить документы. Теперь было как-то неловко останавливать их. Махнул рукой — кагэбэшники, лучше с ними не связываться. Закрыл дверь и ушел на свое место. Сосед его издавал громкие рулады, ничего не слыша и во сне не предвидя, какие события развернутся вскоре…

Гандыбин начал было дремать, когда услышал, как открывается дверь купе. Он удивился — на всякий случай он закрыл ее на запор. Как же так? В проеме стоял майор, тот самый коллега полковника КГБ, держа в руках пистолет, направленный на него.

— Тихо! — сказал негромко, но властно. За его спиной, увидел Гандыбин, лейтенант тащил к двери радиоприемник. Понял: ограбление. Не раздумывая, сунул руку под подушки, где лежал ТТ. Но выстрелить не успел — майор опередил.

Гандыбин не сразу потерял сознание. Он видел и слышал, как майор связывал капитана Сережкина, его адъютанта, и обещал оставить в живых, если тот будет «паинькой», как заходили потом полковник и лейтенант, согласовывали, какие вещи брать. «Черная кошка», — только теперь запоздало догадался Гандыбин. Как он просчитался! И Пименов-Туманов останется безнаказанным. Он явственно появился в воображении, на своем самолете, подхватил Гандыбина и понес его в черную бесконечную бездну.

* * *

Ирине удалось связаться по телефону с Александром (полк, которым он теперь командовал, базировался в Новозыбкове) и намеками объяснить, что Гандыбин узнал в нем «сына врага народа» и намерен после командировки — в настоящее время уехал в Минск — предпринять разоблачающие действия.

— Хорошо, — сказал Александр. — Я завтра постараюсь быть в Москве.

— Может, мне обратиться к Меньшикову, Омельченко, они в столице, приглашены на Парад Победы, и все им рассказать?

— Не надо. Я сам все расскажу Василию Сталину. Мы познакомились, когда я получал звезду Героя. Разговорились и выяснили, что участвовали вместе не в одном воздушном бою.

— В таком случае жду. Позвони, когда приедешь…

Василий Сталин — это тот, кто поможет восстановить Александру его безупречную фамилию и справедливость, размышляла Ирина. Вот тогда несдобровать самому Гандыбину. Василий, несомненно, доложит отцу, а Сталин и не таких за клевету ставил к стенке. Ежов вон каким монстром был, а не посчитались ни с его высоким положением, ни с прежними заслугами. И все-таки на душе было тревожно. Неопределенность всегда ее волновала, а тут судьба любимого. Без Александра она не представляла себе дальнейшую жизнь.

Разные мысли кружили ей голову, и чтобы успокоиться, она взялась за уборку квартиры. Телефонный звонок прервал ее занятие.

— Ирина Абдулловна Гандыбина, супруга Аркадия Семеновича? — спросил незнакомый мужской голос. Она растерялась и не знала, что ответить. Она уже не считала себя его супругой. Но не объяснять же незнакомому человеку.

— Да, — наконец неуверенно ответила она.

— Знаю, что вы мужественная женщина, и все-таки советую взять себя в руки. — Помолчал. — Я должен сообщить вам печальное известие, ваш супруг генерал Гандыбин погиб. Надо будет подъехать в госпиталь Бурденко, в морг, и опознать… тело.

Такое и во сне ей не снилось. Она чуть не воскликнула от радости: «Есть Бог на свете!»

— Хорошо, — поспешила она ответить. — Подъеду. — И опомнившись, что слово «хорошо» не к месту, положила трубку. Невольно глянула в окно. На улице светило яркое июньское солнце. Гомонили воробьи, а на подоконнике ворковали голубь и голубка, предвещая ей скорое свидание с любимым и безоблачную, счастливую жизнь.,

Она поехала в госпиталь. Чтобы самой убедиться, что нет больше тирана Гандыбина. И, увидев его холеную физиономию, — пуля попала в грудь, в самое сердце, — снова невольно порадовалась. К ней подошел капитан в милицейской форме, представился:

— Капитан Сережкин. Бывший адъютант Аркадия Семеновича. Мы вместе ездили в командировку. На обратном пути, в Вязьме, на нас напала банда «Черная кошка». Меня и генерала Сурепкина только избили. Не знаю, за что пощадили. Может, за то, что не успели выхватить оружие.

Ирине снова в голову пришла народная поговорка — «Есть правда на земле, а на небе Бог!»

Она ожидала, что генерал Сурепкин, начальник и, видимо, друг Аркадия, захочет с ней поговорить. Но на другой день, приехав в госпиталь Бурденко на процедуры, услышала еще одно потрясающее известие: генерал Сурепкин застрелился. Беспробудно пил в госпитале, а потом пустил себе пулю в лоб. То ли не выдержал своего ротозейства, то ли жадность погубила — такое богатство проворонил! Ирина и к этой нелепой гибели отнеслась без сочувствия — у каждого свой рок.

Примечания

1

Су-2 — одномоторный двухместный ближний бомбардировщик. Конструктор П. О. Сухой.

2

У-2 — учебный и самолет связи. Позднее По-2. Конструктор Н. Н. Поликарпов.

3

МЗА — малокалиберная зенитная артиллерия.

4

«Подвиг Москвы». — «Правда», 1975, 2 января.

5

Четырехмоторный тяжелый бомбардировщик.

6

Батальон аэродромного обеспечения.

7

Почти узаконенное разговорное название истребителя И-16.

8

ПВД — приемник воздушного давления, от которого работают указатели скорости и высоты полета самолета.

9

Пост ВНОС — пост воздушного наблюдения, оповещения, связи.

10

САБ — светящаяся авиационная бомба, спускающаяся на парашюте.

11

Зимник — зимняя дорога, чаще через болота и по замерзшим речкам.

12

Немецкий пикирующий бомбардировщик Ю-87 имел неубирающееся шасси.

13

Ага — старший брат (казах.).

14

Агай — почтительное обращение к старшему по возрасту (казах.).

15

Ю-52 — транспортный трехмоторный самолет.

16

АНО — аэронавигационные огни.

17

«Пешки» — самолет Пе-2, фронтовой двухмоторный, двухкилевой бомбардировщик. Конструктор В. М. Петляков.

18

«Дорнье» — немецкий двухмоторный двухкилевой бомбардировщик.

19

Славянский курс — курс полета около 90 градусов, то есть на восток. Противник, за редким исключением, был западнее аэродромов базирования советской авиации, поэтому в обиходе и появился этот термин, определяющий полет домой.

20

Охота лисицы на мышей со стороны выглядит странно: зверь бежит, петляет по полю, потом внезапно остановится, вернется назад и т. д.

21

Пеленг — строй (боевой порядок), когда самолеты занимают место с одной стороны от командира группы и, как правило, проектируются на одной линии.

22

— Мы придем еще раз.

— Хорошо (нем.).

23

— Это опять они (нем.).

24

Джаныбар (двойное значение) — конь или «имеющий душу» (кирг.).

25

ПТАБ — противотанковая авиационная бомба кумулятивного действия, то есть с направленным взрывом. Вес бомбы — 1,5 кг.

26

Азимут — угол, заключенный между северным меридианом и линией визирования на объект.

27

Стабилизатор — горизонтальное хвостовое оперение самолета.

28

Лонжерон — продольная силовая балка крыла.

29

Конструкторское бюро.

30

Так иногда называли «Мессершмитт-109». Слово было выбрано по двойному смыслу: отражало особенность силуэта вражеского самолета, легко произносилось и распознавалось по радио в период боя.

31

ВНОС — воздушное наблюдение, оповещение связью.

32

ШКАС — авиационный пулемет 7,62 мм.

33

Блистер — остекленная кабина стрелка.

Content

Черных Иван Васильевич и др Крещение огнем. «Небесная правда» «сталинских соколов» (сборник)

Михаил Одинцов ИСПЫТАНИЕ ОГНЕМ

Глава первая В бой

Глава вторая Отступление

Глава третья Фронт западнее

Глава четвертая Выстоять

Глава пятая Испытание

Глава шестая Южнее курска

Иван Черных СГОРАВШИЕ ЗАЖИВО

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Часть вторая

1

2

3

4

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

17

Часть четвертая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть пятая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть шестая

1

2

3

4

Эпилог

Примечания