Троичанин Макар

Вот мы и встретились

Макар Троичанин

ВОТ МЫ И ВСТРЕТИЛИСЬ

-1-

И какого чёрта она притормозила у одиноко торчащего на краю тротуара верзилы, стоически мокнущего под промозглой сыпью моросящего дождя? Он даже не пытался как-то привлечь внимание и остановить одну из машин, проносящихся мимо сплошным потоком в ярком блеске зажжённых фар и уличных фонарей. Может быть у неё спонтанно взыграла интуитивная бабья жалость к взрослому дитяти, потерявшемуся в густо застроенном и тесно заселённом многомиллионном городе? А может невольно пробудился профессиональный интерес к необычному остолопу с колоритной внешностью? Густая белобрысая шевелюра его, зачёсанная назад, пряталась под поднятым воротником светлого плаща, а лицо обрамляли внушительные баки и короткая лопатообразная бородка с пышными казацкими усами, концы которых свешивались до подбородка. А может?.. А может её тоскливое одиночество, сдавившее душу, непроизвольно потянулось к чужому несчастью в надежде разделить тягостную печаль? А может?.. Да мало ли что ещё может пригрезиться, когда погода премерзкая и настроение прегадкое, как раз такое, чтобы совершать необдуманные поступки, и нет жилетки, в которую можно было бы вдосталь поплакаться. И всё же зря она поддалась минутному настроению, зря рассусолилась, но уже поздно: заблудший йети открыл дверцу, и ей ничего не оставалось, как сердито буркнуть ему в живот:

- Садитесь!

Вместо того, чтобы быстренько воспользоваться нежданным приглашением, дикарь отодвинулся от машины, снял плащ, стряхнул дождевую влагу, по-свойски открыл заднюю дверцу, бросил одёжку на заднее сиденье, поставил на пол мягкий чемодан из тиснёного кожзаменителя с моднячим цифровым замком, перетянутый широкими ремнями с большими металлическими пряжками, аккуратно захлопнул дверцу и только тогда всунул мощнейшую нижнюю конечность в огромном башмаке на толстой подошве, никак не меньше 44-45 размера. Утвердившись ею, он, согнувшись в три погибели, вдвинул внутрь задницу, осторожно уместил её на сидении так, что бедный «Опелёк» скрипнул и заметно просел на переднее колесо. Потом, держась рукой за спинку кресла, втянул туловище и голову, которая почти достала крышу, и, наконец, задрав колено до бороды, добавил к левой правую ногу. Так же аккуратно захлопнув переднюю дверцу, обстоятельный пассажир облегчённо вздохнул.

А она, вдруг не на шутку испугавшись дикой его внешности и гигантских размеров, ругнула себя: «Дура сердобольная, безмозглая! Нарвёшься на рецидивиста! Может у него полный баул грабанутых бабок?» - пугала себя. – «Будешь тогда подельником. Заросшая морда-то явно не внушает доверия».

- Куда едем? – спросила чуть осипшим голосом, не глядя на громилу.

- На вокзал, - пробасил он.

«Точно!» - пронзила догадка. – «Когти рвёт!»

- На Курский, - уточнил рецидивист.

«Не лучше ли в ближайшее отделение милиции?» - лихорадочно соображала она. А он, будто услышав её сомнения, пояснил:

- Поезд у меня утром. Толкнулся в гостиницы – везде получил пинком ниже поясницы. Придётся на вокзале заночевать, горбатясь в кресле или скорчившись, даст бог, на лавке.

У неё слегка отпустило дыхание, и всё же опасение не прошло: «Маску напяливает!»

А страшная маска повернулась анфас и брякнула вдруг запоздало:

- Здравствуйте!

«Смотри-ка, какой вежливый», - недоверчиво оценила она лохмача. - «Заучил манеры где-то там у себя… в зоне, да чуть не забыл». На мгновение оторвала напряжённый взгляд от близко ползущей впереди «Волги» и мельком взглянула на вежливого соседа. Вблизи его морда оказалась не такой уж неприятной и страшной. Она даже улыбнулась слегка, удивлённо приподняв уголки бледных ненакрашенных губ и чуть вскинув густые не выровненные брови.

- Здравствуйте.

Заметив её лёгкую гримасу, орангутанг тоже осклабился:

- Что? Страшен? – пророкотал, приятно перекатывая во рту букву «р». – Чем так порадовал?

Она, не убирая улыбки, переключила внимание на дорогу.

- Да нет, - ответила на первый вопрос. – Я не из пугливых, - похвасталась, почувствовав, что липкий страх прошёл, хотя их локальная ситуация в общем-то не изменилась. – В вашей богатой растительности скопилось столько миниатюрных капелек, что она стала похожа на серебряный оклад иконы для вашего… загорелого, - она не решилась выразиться точнее: задубелого, - лица, - и ещё раз более внимательно взглянула на богато заросшую физиономию, отметив приятный цвет ясных юношеских серо-голубых глаз. – Очень похожи на моего Иоанна.

- Вот чёрт! – смутился он и, достав из джинсовой куртки, чрезмерно украшенной молниями ненужных карманчиков, внушительный носовой платок, старательно стёр «серебро». – Не успел в скорых сборах избавиться, на вокзале приведусь в цивильный вид.

Она опять, уже с любопытством, взглянула на него.

- Не советую, - решилась на совет, - к вашим размерам и настоящему мужскому голосу она очень даже подходит. – Особенно ей понравился бархатный басок, так редко слышимый среди инфантильных знакомых с тенорочками и недоразвитыми баритонами.

Мужик поёрзал, устраиваясь поудобнее на тесном сидении, чуть помолчал, глядя через дёргающийся дворник на торопящиеся впереди перламутровые машины, и вдруг поинтересовался:

- А кто этот… ваш Иоанн – мой двойник?

Она освобождённо рассмеялась и показала глазами на небольшую икону, прикрепленную чуть выше ветрового стекла.

- Вот он – Иоанн – заступник всех, застигнутых в дороге.

Двойник приблизил свой потускневший оклад к иконе, внимательно вглядываясь в собрата, вздохнул сокрушённо:

- Неужели похож?

Она улыбнулась, но не стала переубеждать.

- Как ни странно, - продолжал он, - но я тоже Иоанн.

Она с ещё большим любопытством оглянулась на тёзку святого.

- Только я не божий сын, а сын Всеволодов, и не думаю, что когда-нибудь попаду в святой ареопаг: грешен сейчас и вряд ли откажусь от греховного жития ради посмертной святости.

Она нахмурилась.

- Надо понимать, что вам чужды божьи заповеди, так? Вы и в бога не верите? – спросила утвердительно, сердито сдвинув брови.

Прищученный атеист осторожно, словно медведь в посудной лавке, постарался сесть боком и безбожным лицом к ней.

- Я верю в себя, - сказал внушительно, а чуть помолчав, хмыкнул и добавил: - Однако знающие люди утверждают, что в каждом из нас сидит бог, так что – судите сами.

Защитница веры расправила брови, рассмеялась и обрадовала:

- Не только он, но и дьявол, да ещё по чёрному и белому ангелу впридачу на каждом плече.

Густо заселённый атеист даже расстроился.

- Надо же! – возроптал Иоанн, сын всего лишь Всеволодов. – А я-то всё не мог докумекать непросвещённым умишком, почему это договориться с самим собой всегда труднее, чем с любым чужаком.

Однако плодотворно начавшийся теологический семинар пришлось к обоюдному сожалению прервать: идущие впереди машины резко затормозили и встали. Замер и их «Опелёк».

- Что случилось?

- Пробка! – воскликнула она и с досадой хлопнула ладонями по рулевому колесу. Резким движением раздражённо достала из кармашка на дверце пачку сигарет, зажигалку и нервно закурила, приоткрыв стекло.

- Надолго? – поинтересовался тот, у которого свободного времени было в избытке.

- Этого и Всевышний не знает, - ответила та, для которой вечернее время было самым дорогим.

- И часто? – нудил на нервах любознательный космач.

- Да почти каждый день! – она с силой выдохнула табачный дым в оконную щель.

- Так не лучше ли добираться метром? – подал он дурацкий совет, на который всякий уважающий себя автовладелец только презрительно фыркает.

- Не лучше, - ответила сердито, не глядя на приезжего лоха. – Там полным-полно гуннов. Терпеть не могу их похотливых взглядов, сальных улыбочек и нахальных прикосновений.

- А давайте, - предложил он, чтобы разрядить гнетущую атмосферу, закупоренную пробкой, - попросим заступника, может, поможет? – и, не ожидая согласия, подвинулся к Иоанну и забормотал, гнусавя по-церковному: - Слушай, тёзка! Я только сегодня узнал, что это ты помогаешь мне на трудных таёжных маршрутах, знаю теперь, к кому в случае чего обратиться. Давай-ка не в службу, а в дружбу, за знакомство, помоги сейчас на моём пути, упёршимся в железный тупик. А? Ну, что тебе стоит! Вечно буду помнить! Помоги!

И надо же: застопорившиеся машины, пыхнув дымками, пошли, увеличивая скорость, вперёд. Его водитель тоже, торопясь, включила передачу и громко удовлетворённо гоготнула.

- Вот даёт! – похвалила кого-то из Иоаннов, а может и обоих сразу. – Кому расскажешь – не поверит!

- А вы и не рассказывайте, - посоветовал маг. – Чудесами не делятся, тогда они дольше греют душу. Тем более что всё равно другие не поймут и уж точно не поверят, - согласился с её предположением.

Она снова с любопытством оглянулась на философа: «А ведь прав заросший чертяка! И откуда такой нарисовался? Зачем судьба подставила такого на дороге?»

Дальше, до вокзала ехали молча, чтобы не отвлекаться и не отвлекать в опасном сплошном потоке спешащих механических зверей. К тому времени, когда подъехали к вокзалу, морось усилилась, да ещё добавился такой же промозглый драный туман, и вместе они шарахались под ветром на привокзальной площади, накрывая торопящихся прохожих. Как только остановились, он, тоже торопясь, расстегнул моднячую куртку и выгреб из неё пухлый бумажник. Расщеперил и стал перебирать внутри толстенными пальцами – «такими ни в ухе, ни в носу не поковыряешь», - некстати подумалось ей – разноцветные скользкие бабки, соображая, очевидно, каких и сколько дать левачке.

- Не вздумайте! – предостерегла она. – Вы уже рассчитались волшебством в пробке, - и улыбнулась, прямо и безбоязненно глядя в глаза, дружелюбно растворяя свою синеву в его голубизне. – И вообще: я со святых не беру, - рассмеялась лёгким грудным смехом.

- Да что вы! – забормотал совестливый пассажир. – Да как же это! – и густо покраснел. – Неудобно ведь!

А она, глядя на его непритворное замешательство, окончательно осознала, что никакой он не блатняк, не ловчила и уж точно не из криминала, а самый обыкновенный лох лохматый из провинции и не только не знает истинной цены деньгам, но и не знаком со столичным шкурническим квазибизнесом, не признающим никаких этических норм.

- Возьмите за ради бога! Возьмите сколько надо, - зачастил просительно.

- Ну, всё! – осадила она мямлю, показав твёрдый характер. – Вываливайтесь, а не то, избави бог, меня прищучат гаишники за запрещённую парковку.

Он, красный как мак, послушался, быстро открыл дверцу, ухватился за край крыши и сноровисто выскочил на тротуар. Не медля, забыв поблагодарить щедрую таксистку, забрал с заднего сиденья плащ и, выставив на тротуар чемодан, хотел было захлопнуть заднюю дверцу, как неожиданно услышал:

- Стойте! – Опять её что-то толкнуло изнутри, и она вопреки здравому смыслу и только что принятому облегчающему решению – избавиться от кудлатого поскорее и рвануть, наконец, домой – приказала: - Садитесь!

Он не сразу понял, вопросительно просунул голову в заднюю дверцу и удивлённо посмотрел, решив, что ослышался. «Ну и страхомордия!» - с ожесточением подумала она, злясь и на себя и на мордию.

- Да садитесь же! – прикрикнула, вспомнив, что и он, как и она сейчас, часто не мог договориться сам с собой.

Больше повторять не пришлось. Верзила, торопясь, бросил вещи на старое место и сам торопливо влез на переднее сиденье, повернулся к ней лицом и уставился в ожидании разъяснений. Она в сердцах даванула на газ, рванула с места ни в чём не повинный «Опелёк», заставив его опасно, с визгом шин и юзом, крутануться на скользком асфальте в неположенном месте, и, немного успокоясь, пристроилась в авторяд.

- Я могу вас приютить на ночь, - сказала без выражения, - если вы, конечно, не возражаете.

- Конечно, не возражаю, - поторопился он согласиться. – Спасибо. – Помолчал-помолчал и некстати добавил: - Я уже, кажется, привык к вам.

Она презрительно фыркнула. Не хватает ещё, что в любви объяснится дуре бабе. Вроде бы никогда раньше сопли не распускала, а тут – на тебе! – пожалела! Да не какого-нибудь там затюканного юнца, а здоровенного страхолюдного увальня. Домой тащит на ночь! А что, если…

- Только чтобы никаких вольностей! – строго предупредила навязавшегося постояльца.

- Да что вы! – искренне возмутился он. – Исключено! – решительно отмёл даже малейшие подозрения на собственную аморальность.

Она исподтишка искоса, не поворачивая головы, ещё раз оглядела его. «Ну и тоже дурень!» - обиделась за себя.

Опять замолчали, привыкая к новой неожиданной ситуации.

- А как отнесутся к появлению чужого мужика ваши домочадцы? – осторожно спросил он.

- Никак! – отрезала, снова разозлившись и на себя за то, что тащит в дом абсолютного незнакомца, и на него за то, что согласился. – Их нет, - и пояснила: - Я живу одна.

Он тактично не выразил никакого отношения не только к неожиданной, но и в некотором роде щекотливой ситуации. «Наверное», - подумалось ей, - «тоже соображает, зачем его берут в холостяцкую берлогу». Пришлось даже порозоветь и снова мысленно обматерить себя самыми последними матюгами за спонтанную артистическую неуравновешенность. «Да и что с меня взять-то?» - подумалось с горечью. – «С серенькой актрисочки, занятой на вторых-третьих ролях в захудалом театрике, сомлевшей от близости настоящего мужика. Нет», - возразила себе, - «тут взыграла жалость не только к нему, но и к себе, одиноко прозябающей длинными вечерами у паскудного телеящика. Хочется чего-нибудь новенького, какого-нибудь взбалмошного стрессика, а где его добыть?» Они оба как-то отъединились и надолго замолчали, не представляя, как будут, вернее, как должны развиваться их временные взаимоотношения. Наконец, мужик очнулся:

- Нельзя ли остановиться у какой-нибудь суперлавки? Надо бы чего-нибудь прихватить на ужин, а то с длинной дороги подсосало невмоготу.

Она тут же подрулила к тротуару у ярко освещённого «лондоншопа».

- Не задерживайтесь, - попросила, - здесь нельзя долго стоять.

- А вам чего-нибудь взять?

- Нет, я не ем на ночь.

- Я мигом, - пообещал увалень.

Оставшись одна, она ещё раз наказала себе: «Никаких вольностей!» и добавила вслух:

- Исключено!

Да и он, судя по всему, не из расцивилизованных шуриков, чтобы нарушить данные твёрдые обещания. А утром она спокойненько разберётся, зачем, обеспамятовав, связалась с незнакомым мужланом.

Вернулся он с большим чёрным пакетом, скрывавшим содержимое.

- Можно жить! – пообещал, весело улыбаясь. – Я по роду своей профессии привык как-то больше заправляться по вечерам.

«Типичное мужское животное!» - брезгливо подумала она. – «Нет, чтобы всячески ублажать женщину, бескорыстно давшую приют, клеить ей уши комплиментами, так нет – он, лохотрон, в первую очередь печётся о собственном брюхе. Все они такие, скоты!»

- Наверно, думаете, - обратил он, наконец, внимание на её сосредоточенно-напряжённое лицо, - навязался, мол, нахал, на мою шею. Вы, если передумали, гоните меня без долгих раздумий – не велик барин, и на вокзале перекантуюсь.

- Велик, - улыбнувшись, возразила она не поворачивая головы и тут же возмущённо подумала: «Сам бы вылез и исчез без рассуждений, и дело с концом! Ан, нет, сидит, хитрец! Кается, а сидит». – Уже приехали, - сообщила приятную новость, резко свернула в дворовый проезд и там медленно вырулила на давно застолблённое место. Молча, требовательно взглянула на него, и он, поняв, заторопился вывалиться и забрать свои вещи, загрузив обе руки. Заперев дверцы и прихватив тощую сумку, она включила сигнализацию и, не дожидаясь постояльца, пошла к подъезду широким размашистым шагом. Мягкие автоджинсы, разношенные кроссовки и бархатная курточка, не застёгивающаяся спереди, не стесняли движений, давали приятное ощущение свободы. Не оборачиваясь, словно властная супруга, вошла в подъезд, а он неуклюже, обременённый вещами, заторопился следом. И в лифт вошла, не ожидая, первой, а он, боясь задеть её, кое-как уместился рядом, стараясь втиснуться в угол. – Ну и здоров! – похвалила с восхищением, наконец-то разглядев во весь рост, выше её на голову. Засмущавшись, словно его уличили в физической ущербности, здоровяк виновато забормотал:

- Есть… маленько…

Поднялись на шестой этаж. В прихожке она привычно, не наклоняясь, ловко сбросила кроссовки и, сообщив ему:

- Тапочек на вас нет, - и сама ушла в комнаты в носках. Не задерживаясь, принесла из спальни цветные, немаркие, простыни и наволочку вместе с новеньким верблюжьим одеялом, бросила на вместительный диван, сказала самовольно навестившему кухню постояльцу: - Ваше место, - словно собаке и, оставив его разглядывать изящный интерьер женского жилища, представленный, кроме шикарного диванища, двумя глубокими мягкими креслами, широкоэкранным телевизором с музцентром, журнальным столиком со стеклянной столешницей и несколькими пейзажными олеографиями на крашенных в лимонный цвет стенах, прошла в ванную. Там постояла в раздумье, но привычно погрузиться в расслабляющую тёплую воду с нервоукрепляющими солями не решилась, а просто хорошенько умылась и опять удалилась в спальную крепость, заперев дверь на ненадёжную защёлку. Сняла только курточку и улеглась на девичью узкую кровать, с наслаждением вытянув усталое тело. Взяла из прикроватной тумбочки потрёпанный томик пьес Чехова и принялась в несчётный раз перечитывать последнюю сцену «Дяди Вани», пьесы, в которой ей за пять лет службы в театре так и не удалось сыграть Соню. Последний монолог, отложив книгу, произнесла вполголоса по памяти: «Что же делать? Надо жить! Мы, дядя Ваня, будем жить. Проживём длинный, длинный ряд дней и будем терпеливо сносить испытания, какие пошлёт нам судьба. А когда настанет наш час, покорно умрём, и за наши страдания бог сжалится над нами, и мы увидим жизнь светлую и прекрасную и на наши теперешние несчастья оглянемся с умилением, с улыбкой и отдохнём. Я верую, дядя Ваня, верую горячо, страстно». И Соня встаёт на колени, положив утомлённую голову на руки дяде Ване. «Мы отдохнём…» У Марии Сергеевны даже слёзы навернулись на глаза. Вот бы дядей Ваней был этот Иоанн, большой и надёжный. Она тут же представила, как бесстрашно кладёт голову на его мягкие крупные ладони, лежащие на коленях, и рассмеялась, вспомнив пробку: «А здорово у него получилось!»

Обычная вечерняя тягучая хандра сегодня почему-то дала передышку. Захотелось выйти и посмотреть, что там натворил этот дядя Ваня, но она пересилила желание, и тут же услышала осторожный стук в дверь.

- Не хотите ли слегка перекусить? – раздался приглушённый дверью рокочущий басок.

- Я же сказала, - вспылила она без причины, - что не ем на ночь, - сказала, не подумав, только чтобы возразить.

- Ну, тогда стакан чаю? – настаивал дядя Ваня. – Я заварил свежачок.

Она, чуть помедлив и решив, что выдержала характер, поднялась и отворила дверь.

- Пожалуй, - согласилась сухо.

Он вежливо отступил, и привереда гордо проследовала на кухню, сгорая от любопытства, что он там сообразил. «Уж, конечно, колбасу с батоном, да ещё, небось, докторскую – на что ещё хватит мужской фантазии?» Когда же узрела непривычно богатую, но одновременно и скромную сервировку, и виду не подала, что разочарована и удивлена. «А он, оказывается, несмотря на страхолюдный вид, совсем домашний». На столе в плоской тарелке красовался приличный шмат красно-коричневой ветчины, наполовину нарезанный на тонкие аппетитные пластики. На другой тарелке повалились друг на друга ломтики ноздреватого сыра с выступившими капельками влаги. Рядом, прямо на столешнице – какой-то необычный жёлтый хлеб с коричневой корочкой. В дополнение ко всему убийственному холестерину, ещё и пачка новозеландского масла, и совсем уж провокационное ожерелье из эклеров. Крупные конфеты в разрисованных цветами фантиках казались в обжорном натюрморте совершенно лишними и явно предназначались хозяйке. Она уселась на привычное место у холодильника и требовательно уставилась на косматого метрдотеля. «С такой волосатой мордой нельзя подпускать к готовке – всё будет в волосьях», - подумала непримиримо. А он, осторожно примостившись напротив, на неудобном узком пластмассовом табурете, снял полотенце с заварника и, потянувшись к её чашке, осведомился:

- Вам как: пожиже или погуще?

- Не жмотьтесь! – ответила резко и ещё раз оглядела обжорку на столе, решив, что диета диетой, а пошамать малость хотя бы разок да на дармовщинку не повредит. И потому решительно ухватила сдвоенные ломтики хлеба, втиснула между ними наиболее толстенький пластик ветчины и сунула бутерброд в рот, нагло глядя на щедрого гостя. Тот не замедлил последовать её примеру, обнажив крупные ровные и белые зубы. «Как у зверя!» - неприязненно определила она. - «Такими не то, что ветчину – кости грызть можно».

Они дружно, прихлёбывая почти коричневый чай, почти справились и с ветчиной, и с сыром, и с горчичным хлебом. Можно и передохнуть перед повторным чаем и спокойно обозреть приговорённое ожерелье.

- Кем это вы вкалываете, что поесть можете только вечером? Военный? – спросила и сразу же сама себя опровергла, сообразив, что лохматых в армии не держат. Разве что только ради естественного камуфляжа в какой-нибудь сверхсекретной операции где-нибудь на Кавказе.

- Нет, в армии, слава богу, никогда не был, - отказался он от престижной службы. – Я, можно сказать, приземлённый исследователь, землекоп, собиратель и коллекционер камней…

- Археолог? – догадалась она, но он снисходительно улыбнулся, не подтвердив догадки.

- …сыщик и аналитик-дедуктивист…

- Следователь по особо важным делам? – поправилась, и опять в молоко.

- …сочинитель, критик и архивариус в одном лице…

- А-а, писатель-документалист? – предположила уже неуверенно.

- …а ещё заядлый охотник и рыбак…

- Ну, знаете ли! – вспылила, теряясь в догадках.

- …и вообще – свободолюбивый бродяга и авантюрист в хорошем понимании.

Она только беспомощно хмыкнула, пожав плечами.

- Кончайте свои шарады! Кладите козыри!

Он добродушно рассмеялся:

- Какие там шарады и козыри? Вы, по сути дела, всё угадали: я и археолог, и следователь, и писатель, и бродяга, и охотник, и рыбак, а всё вместе – геолог-съёмщик и геолог-поисковик.

- О-о-о! – протянула она уважительно. – Впервые вижу настоящего геолога. – Поболтала ложечкой остывший чай в чашке, брезгливо посмотрела на эклеры и взяла один, решив, что один-то не повредит талии. – Берите, - предложила и геологу, но тот отрицательно помотал кудлатой головой.

- Спасибо, не хочется, - и подлил ещё чаю себе и ей, - не привычен, измажусь ещё кремом, - и рассмеялся, а она сразу же поняла, что дяди Вани-страдальца из него, конечно, не получится – слишком могуч и жизнерадостен, но в целом, если привести в порядок, дядька вполне ничего. Особенно хороши глаза – чистые, весёлые, внимательные, располагающие к общению и… добрые. А глаза, вспомнила, - отражение души. С ненавистью взглянула на разорванное ожерелье, которое, получается, он купил для неё, и взяла-таки ещё один холестеринчик, разумно решив, что где один, там и второй – какая разница!

- Вы забыли добавить к перечню своих специальностей ещё и профессию провокатора.

Он по-доброму пророкотал приглушённым смешком.

- Что есть, то есть, - согласился, - но не по злобе.

«А-а!» - сокрушённо подумала она. - «Была – не была!» - и взяла третий эклер, твёрдо решив, что этот будет последним и сейчас и во всей оставшейся долгой жизни.

- Плесните горяченького, - попросила, протянув чашку. – А что скажете обо мне? Думаете, небось: вот чокнутая баба, подцепила мужика, притащила в квартиру… - и замолчала, пытливо вглядываясь в свою добычу.

Пленный не стал углубляться в слишком скользкую тему. Взял оставшийся ломтик сыра, повертел в пальцах и положил назад.

- Знаете, угадать, кто вы и чем занимаетесь, несложно. Вы, я думаю, из богемы, вернее всего – из театральных актрис.

- Почему вы так решили? – не удивилась она, однако, его проницательности и взяла ещё эклер, бесшабашно подумав, что три, что четыре – один чёрт! Пусть хвостатый подавится!

Проницательный гость отставил чашку.

- Очень просто: не может современная молодая и очень даже симпатичная женщина…

- Мерси! – поблагодарила она между двумя жевками.

- …обойтись днём без косметики и если возвращается с работы домой, да ещё довольно поздно, без неё, значит, была какая-то замена. Можно с большой долей уверенности предположить, что это был грим, который она с удовольствием сняла после спектакля и больше не хотела пачкать лицо на ночь.

- Шерлок Холмс, да и только! – похвалила разоблачённая актриса, отодвигая подальше тарелку с оставшимися эклерами.

- Не сложно предположить и зачем вы приволокли меня сюда, как вы выражаетесь, и почему я не сопротивлялся.

- Ну-ка, ну-ка, проясните, зачем и почему? – подначила она и чуть не зевнула от усталости, обжорства и позднего времени, уставившись на угадчика осоловевшими глазами.

- Знаете, - продолжил он с удовольствием, не замечая тухлого состояния хозяйки, - я верю не только в себя, но и в судьбу, в то, что ею предназначено и обязательно произойдёт, - посмотрел на неё ясно. – Сами вы недавно подсказали мне, что в каждом из нас враждебно уживаются и бог, и дьявол, потому и болтает нас, отклоняя от судьбоносной линии, а нам кажется, что это мы своим умишком исправляем её. Дудки! Так не лучше ли не мешать ни тому, ни другому, всё равно предначертанную свыше судьбу не изменишь. – Он чуток помолчал. – Да, признаюсь: я – фаталист до мозга костей. Но не инертный, а активный, стараюсь всегда и везде по возможности и по понятию помогать судьбе. – Закостенелый фаталист улыбнулся, вытер указательным пальцем намокшие в чае усы. – Что бы ни думали, а мне хорошо у вас, и потому верю, что так надо, что так должно было с нами случиться. – Водохлёб снова налил себе почти чёрного чаю, отхлебнул с шумом. – Не стоит задаваться ненужными вопросами и бессмысленно раскачивать лодку. – Ещё отхлебнул и широко, примиряющее, улыбнулся. – А насчёт вас могу предположить больше: судя по вашему ожесточённо-раздражённому состоянию, спектакль был неудачным.

- Слабо сказано – провальным! – уточнила она негативную оценку. – Мало того, что зал был полупустой, так ещё и освистали вместо аплодисментов. – Налила сама себе чаю, тоже покрепче и тоже шумно отхлебнув, пожаловалась: - А всё из-за примы! Корова на льду! Ходячий труп! Яичница всмятку! – Опять подвинула к себе эклеры, но брать не стала.

- И что, - осторожно поинтересовался постоялец, - заменить яичницу омлетом нельзя?

Она резко отодвинула пирожные.

- Как же! Заменишь! Когда она – любимая жена режиссёра! Купился мужик на телеса! Мерилин Монро без мозгов! Вертит им, как хочет, а нам аукается! – Торопливо дохлебала чай частыми глотками, стоически не притронувшись к соблазнительным кремовым холестеринкам, и сменила раздражающую тему: - А здорово у вас получается. Вам не геологом надо работать, а ясновидящим – большие бы деньги загребали.

Он засмеялся и, тоже допив чай, отставил чашку.

- Как говорят опять же знающие люди – не в деньгах счастье, - отказался от больших заработков. – По моему скудному пониманию, сегодняшние гомо отчётливо разделились на гомо сапиенсов и гомо цапиенсов. Я стараюсь удержаться в первой категории.

- А что нам-то делать? – спросила она с тоской и себя, и его, положив голову на ладони рук, упёртых локтями в стол, посмотрела на ясновидящего потемневшими от безнадёжности синими-пресиними глазами, попросила, отгоняя безрадостные мысли: - Если вы ясновидящий, то подскажите, что нас ждёт? Что нам делать?

Помолчав, он попытался отговориться:

- Вряд ли я смогу посоветовать что-либо дельное, мне абсолютно не знакома и не ясна ваша кухня. – Ещё помолчал, пытаясь надумать, как помочь. – Обычно, когда мне общее дело не нравится, не по душе, а возражения упираются в глухую стену непонимания и конъюнктурного отвержения, я замыкаюсь на своём маленьком частном деле и стараюсь сделать его вдвойне лучше, чтобы не расслабляться и не раствориться в общей инертной массе равнодушия. Главное – не поддаться соглашательской лени и сохранить душевное равновесие. Конечно, при этом приходится терпеть стычки и с руководством, и внутри коллектива, терпеть и ждать, когда безмозгло задуманная авантюра лопнет и самую себя похерит, а моё маленькое, с любовью выполненное дельце, останется незыблемым.

- И долго ждать? – поинтересовалась она тусклым голосом.

- Всяко бывает, - не утешил он, - но крах авантюры обязательно случится, в этом неоднократно убеждался. Может быть, ещё и поэтому стал упёртым фаталистом-консерватором. Надо, несмотря ни на что, делать своё дело и довериться судьбе. Ничто так не повышает тонус, как своё хорошо сделанное маленькое дело. Не стоит попусту махать кулаками и клясть всех и вся. И в большие революции я не верю. Пусть лучше каждый совершит маленькую революцию в самом себе, превратится из гомо цапиенса в гомо сапиенса, и тогда все мы, преображённые, заживём в добре, в нравственных нормах и разумном достатке. И не надо будет вечно перебарывать себя. – Он широко улыбнулся и чуть повысил голос: - Прищемим хвост дьяволу!

Вдруг раздался длинный звонок и вслед за ним громкий суматошный стук в дверь.

- Явился всё-таки! – зло произнесла она и встала. – Повадился, скотина! Из наших, - ответила на недоумённый взгляд гостя, тоже поднявшегося. – Надрызгается и рвётся чуть не каждый вечер с ухаживаниями, пока не выпросит на бутылку. – Пошла было встретить ухажёра, но приостановилась и попросила: - Послушайте: выйдите, поговорите с ним по-мужски. В театре-то он – герой-любовник, думает, что в жизни неотразим, а на самом деле – прегадкий трус. Сделайте так, чтобы навеки забыл сюда дорогу. Только поделикатнее, пожалуйста, а то ему завтра на сцену.

- Постараюсь, - пообещал случайный телохранитель и пошёл на свидание с назойливым любовником, никак не ожидавшим встречи с такой страхолюдной пассией. А неподатливая любовница на цыпочках выбралась в коридор и с интересом прислушивалась к мужской разборке. Сначала были слышны неразборчивый рокочущий в нижнем регистре басок и невнятно вскрикивающий испуганный тенорок, потом звук убегающих шагов, какой-то грохот, несдержанная писклявая ругань и следом частая дробь башмаков, затихающая на нижних пролётах лестницы.

Вошёл усмиритель.

- Ну, как? – спросила она, хотя и так было ясно.

- Думаю, что всё понял, - ответил телохранитель. – Я даже не ожидал, что окажется настолько понятливым. – Подул на костяшки правой ладони, усмехнулся и внимательно посмотрел на неё. – Не хотел бы я на месте любой женщины иметь такого понятливого любовника. Как это вам удаётся правдиво играть с ним романтические сцены?

Она неопределённо пожала плечами.

- Приходится. Вообще-то, - пояснила, - театр – больше ремесло, чем игра. – Посмотрела на него, благодарно улыбнувшись. – Спасибо. – И добавила в оправдание партнёра: - Актёр-то он, надо сказать, неплохой, вот только человек дерьмовый, - и предложила: - Идите в комнату, будьте как дома, а я приберусь на кухне, - и ушла, довольная тем, что можно кому-то что-то сказать, за кем-то поухаживать.

В темпе прибравшись и с сожалением решив, что оставшуюся кремовую отраву отнесёт в театр на общий жор, тщательно умылась и, возвращаясь в спальный закуток, увидела, что он сидит на диване и пытается читать журнал «Театр».

- Не буду вам мешать, - пообещала, - устраивайтесь. – Взглянула на часы. – Ого-о! Больше одиннадцати! – Хотя для неё это было детское время, раньше полуночи она не засыпала. – Спокойной ночи!

- И вам спокойной ночи, - отвлёкся он от журнала.

Пройдя в спальню, она постояла у дверей, размышляя: запираться или обойдётся, и всё же защёлкнула задвижку. Разделась догола, натянула обычную лёгкую короткую ночнушку, залезла под одеяло и, положив руки под голову, задумалась: «Отчего это любовники-герои в театрах – всегда женоподобные красавчики? Да и в жизни тоже! Почему не такие, как этот Всеволодович?» - Улыбнулась, представив себе лохмача верзилу в качестве изнеженного любовника. – «Наверное, потому, что бабы хотят видеть в любовнике в первую очередь большого ребёнка, которого можно опекать, ласкать и воспитывать на свой лад. А попробуй-ка, покомандуй Иоанном! Даже и представить трудно, чтобы он поддался женщине. Такие в семье – твердолобые деспоты. Да и все они, мужики, такие!» - подытожила размышления, перевернулась на живот, подмяла под грудь подушку. – «Интересно, как он там устроился? Выйти, что ли, посмотреть на правах заботливой хозяйки?» - Встала, легонько отщёлкнула запор, приоткрыла дверь и выглянула в узкий проём, пряча голые ноги за косяком. Ничего интересного! Громила лежал одетым на спине, положив вытянутые ноги на придвинутое кресло, и безмятежно спал, мощно отдувая усы и бороду. «Театр» валялся на полу. «Ну и вахлак», - подумала обиженно. – «Рядом с ним молодая женщина, почти обнажённая, а он дрыхнет, остолоп, обросший мхом! Не зря бабы говорят, что сексуальность у мужиков обратно пропорциональна их габаритам». Захлопнула дверь, заперлась и, уютно устроившись под одеялом калачиком, неожиданно мгновенно заснула, словно почувствовала себя под надёжной защитой.

И спала как никогда без просыпу аж до девяти утра. Проснулась в прекрасном настроении духа, сладко потянулась всем молодым здоровым телом и на потяге вдруг вспомнила о постояльце. С беспокойством вскочила, чуть-чуть приоткрыла дверь и выглянула в узенькую щёлку. На диване никого не было. Она, торопясь, натянула длинный китайский халат с красными драконами и вышла в гостиную. Кресло стояло на месте, не измятые простыни лежали на спинке дивана и – никого! Вышла в прихожую – ни плаща, ни огромных башмаков, ни чемодана. Вздохнув, пошла на кухню. Вошла и от неожиданности высоко подняла брови и приоткрыла рот: на столе распласталась огромная красная копчёная рыбина с развёрстой зубастой пастью, а рядом стояла пол-литровая банка с крупной красной икрой.

- Ни черта себе! – воскликнула ошеломлённо. – Вот это волшебник! – Осторожно потрогала пальцем замаслившееся рыбье рыло. – Мне такую и за месяц не слопать. А икра? Такая банка немалых денег стоит. – Рядом лежал клочок бумаги, на котором крупными буквами было написано: «Спасибо! Если вдруг вздумается, звоните…» и шёл ряд цифр мобильника. Она присела на стул, придвинула к себе зернистое сокровище, намазала оставшуюся с вечера коричневую горбушку оставшимся новозеландским маслом, бережно, но щедро взгромоздила поверху янтарно-красные горошины и, открыв пошире рот, осторожно надкусила олигархический сандвич. «Какая тут диета!» - подумала, медленно доела бутерброд, пошла в комнату, нашла свой мобильник и набрала, не торопясь, указанный на бумажке номер.

-2-

Звонок застал Ивана Всеволодовича сидящим у окна плацкартника поезда, неторопливо продвигающегося по разношенным железнодорожным путям к Дону и к городку, разросшемуся во славу румынского коммунистического диктатора Георгиу-Деж до размеров малого. Там в собственном доме в вечном ожидании сына, улетевшего в дальние дали Дальнего Востока, жили родители, до сих пор вкалывающие на советском фруктово-овощном комбинате и в страхе ожидающие пенсионного пинка за ворота. Мимо, медленно крутясь, проплывала тоскливая русская равнина, оживляемая только чахлыми лиственными рощами и дальним сизым лесом. Узкие извилистые речушки с голыми берегами с трудом проталкивали мутные вялые потоки сквозь заросшие длинной косматой травой русла, ныряли под железнодорожное полотно и исчезали вдали на долгом пути к Дону. Сонные деревушки, вскарабкавшиеся на еле приметные возвышенности, ещё дремали, кое-где подновлённые рядами стандартных кирпичных жилищ. И над всем раем – тусклое небо, завешанное не тучами, а какой-то серой пеленой, скапливающей скорый нудный дождь.

Телефонная мелодия «Держись, геолог, крепись, геолог…» бодро ворвалась в серую тусклость.

-Да? – поднёс геолог к уху телефон.

- Волшебник? – спросил всё утро ожидаемый голос.

- Вы? – выдохнул Иван Всеволодович, расплывшись в счастливой улыбке.

- Мы, - ответила, смеясь. – А вы почему смылись, не простившись? – услышал он приятный выговор. – Мне так хотелось вас проводить, сделать напутствие.

- Да я… - замялся беглец, не зная, как оправдаться. – Не хотелось вас будить.

- И напрасно! – гневно отрезала она. – Я бы вас и до вокзала довезла.

- Я и так вам доставил массу неудобств.

- И опять напрасно вы так думаете, - возразила и попеняла со смешком: - А ещё ясновидящий. Спасибо за царь-рыбу и жемчуг-икру. Зачем так много – мне их и за месяц не осилить.

- Чтобы вы дольше обо мне вспоминали, - сказал ясновидящий, чуть понизив голос, чтобы она не приняла надежду за наглость. А она только засмеялась, но ничего не пообещала.

- А когда только вечером обнаружила на телевизоре сияющий сине-фиолетовым светом огромный яхонт-изумруд на белоснежной подставке, то совсем обалдела. Как его зовут? – голос её стал грудным, тёплым.

- Аметист, - назвал щедрый даритель. – Как раз к цвету ваших глаз. – Он ясно увидел её часто меняющие оттенок чувственные синие глаза под густыми волевыми бровями вразлёт, почти сросшимися выше переносицы, немного длинноватый и слегка вздёрнутый нос экспансивной натуры, полные губы большого рта человека с сильным характером, всё её лицо, сразу запавшее в сердце и в душу. – В каком месяце вы соизволили появиться на свет божий?

- В феврале, 25-го.

- Значит, я угадал с подарком, - обрадовался Иван Всеволодович. – Вы – из рыб, и, следовательно, аметист – ваш талисман.

- Правда? – обрадовалась и она. – Преогромнейшее вам спасибо. Как не вспоминать вас после такого подарка? – И вдруг предложила: - Знаете, что: обратно будете возвращаться, заходите.

У него перехватило дыхание и, не веря в удачу, он попытался отшутиться:

-Я буду ждать вас на тротуаре, на том же самом месте.

- Вот и договорились, - согласилась она. – Ой, я опаздываю на репетицию. До свидания, маг.

- Постойте! - придержал он её. – Я так и не знаю, как вас зовут.

Она громко расхохоталась.

- Надо же! Вспомнили! Зовут Марией, дочерью Сергея из рода Гончаровых. Кстати, а у вас есть фамилия?

- Ильин.

- Чудненько! Наконец-то и познакомились. Бегу! До скорого! – и отключилась.

Иван Всеволодович, растроганный хорошим разговором, ещё непроизвольно попридержал мобильник около уха, потом с сожалением отнял от щеки и запоздало подумал: «Надо было остаться на денёк-другой». Но тут же внутренний чертяка возразил: «А зачем? Сегодня она ласковая и пушистая за счёт подарков, завтра остынет и станет равнодушной и взъерошенной, а послезавтра скажет: «Давай-ка, милый, стукнемся задницами и разбежимся в противоположные стороны. У нас с тобой, дорогой, разные судьбы, разделённые огромной страной, семичасовым временем и, главное, абсолютно не стыкующимися интересами. Наши дороги никогда не сольются в одну. Я не хочу играть таёжных малокровных снегурочек и Алёнушек, а ты никогда не согласишься быть театральным осветителем, и баста!». Иван Всеволодович тяжко вздохнул, забрался на верхнюю полку и сразу заснул.

В родные пенаты добрался уже потемну. От вокзала до дома шёл пешком, присматриваясь к изменениям в городе за те два года, что мигом пролетели со времени прошлого отпуска. Ничего существенного не отметил - малые города у нас в отличие от мегаполисов не очень-то растут и обновляются – только транспорта на улицах прибавилось, в основном, иномарочного, и жёлтые «Газели»-маршрутки почти совсем вытеснили автобусы. Шёл и приглядывался к встречным в робкой надежде увидеть кого-либо из старых знакомых, но народ шёл всё чужой, и он тоже почувствовал себя в родном городе чужим, пришлым.

В стояке калитки была вделана новенькая кнопка звонка. Он знал, как просунуть сверху забора руку и отодвинуть щеколду, но захотелось по-пацанячьи позвонить и убедиться, что сигнализация действует. Нажал раз, другой, и вдруг откуда-то из тьмы, из-за дома, примчался, словно звонили ему, белый лохматый пёс и грозно-пугливо залаял, из осторожности не приближаясь к калитке. Хозяева выходить не спешили.

- Пушок! – окликнул собаку.- Ты что, балбес, своих не признаёшь?

Дворянин замолчал, склонил набок голову, сдвинув уши ко лбу, прислушался, припоминая, и вдруг с радостным визгом с подвыванием бросился на калитку, царапая её быстрыми движениями обеих лап и стараясь открыть. Наконец, в доме дверь отворилась, вышла мать и, стоя на крыльце, сторожко окликнула:

- Кто там? Чё надоть?

- Пустите переночевать, - попросился гость, гнусавя, - пустите, люди добрые.

Мать как сметливый сторож присмотрелась, соображая – мать не обманешь!

- Ванька, ты?! – вскрикнула негромко. – Ванюшка! – и, открыв дверь, закричала внутрь дома: - Отец! – затопталась, не зная, то ли бежать к старому, сообщить приятную новость, то ли броситься к сыну. В конце концов, материнский инстинкт пересилил, и она побежала к калитке. – Ваня! Сынок!

А сын уже открыл калитку и шагнул навстречу, распахнув объятия. Прижал к себе самую дорогую, самую лучшую, самую любимую женщину на свете и, низко опустив голову, целовал в обе щеки, а она его – куда попало: в нос, в губы, в усы и всё жалась к большому телу родного дитяти, и он чувствовал, как материнское тепло передаётся ему, вызывая ответные нежность и благодарность.

- И не сообщил! – попеняла – Мы уж и не ждали в эту осень.

С крыльца послышалось отцово:

- Чево блажишь? – Всмотрелся в темень. – Кто там?

- Да Ванька же! – громко поведала мать, отрываясь от сына. – Не узнал, что ли? – спросила задорно, как бы упрекая в бесчувствии и ревнуя к первенцу.

- Ну? – заторопился с крыльца и отец. Тоже как мог неловко, по-мужски обнял большое тело сына, схватив за уши, притянул его голову и смачно расцеловал трижды, по-русски, в обе щеки. – Не расти большой, - оправдал хватку. – Усищи-то распустил – и до губ не добраться!

А сзади прыгал с визгом и толкался мордой под колени дворянин, требуя и своей доли ласки. Ванька присел, поднял пса на колени и к вящей радости того поцеловал прямо в холодный мокрый нос. Псиному восторгу не было конца: Пушок соскочил с колен и как ошалелый заметался по двору, то и дело подбегая к молодому хозяину и прыгая вокруг него чуть ли не до лица. Иван Всеволодович, блаженно улыбаясь, облегчённо вздохнул: «Хорошо дома! И хорошо, что не остался в чужом, там, в неприютной Москве».

- Хватит лизаться-то! – приказал настоящий хозяин. – Пошли в дом. – Взял чемодан сына и пошёл, как и полагается, первым. Но первым всё же, не слушая окриков, протиснулся взбаламутившийся пёс и в доме не отходил от Ивана ни на шаг, успокоившись лишь тогда, когда тот, обойдя комнаты, уселся за кухонный стол.

Мать сразу же приступила к готовке, чтобы как следует накормить изголодавшегося в дальней дороге дитя.

- Мама, может, не надо? – попытался сын остановить её. – Поздно уже, давай отложим на завтра.

- Вот ещё! – возмутилась хозяйка. – Что я, голодным тебя уложу? Иди в горницу, покалякай пока с отцом о политике.

Пришлось подчиниться. Вместе с Пушком они переместились в большую комнату. Политик расположился на диване, а пёс, естественно, у его ног. Отец, стоя у телевизора и просматривая программу, включил для фона Первый канал и, повернувшись к сыну, спросил:

- Что это у тебя с физией? Серёдка загорела, а по краям бело. Шлём, что ли, какой носил?

- Пришлось, - соврал примерный сын, - от комаров, - сказал правду. И вспомнил, как парикмахерша на московском вокзале, когда он попросил убрать начисто всю растительность, долго сомневалась:

- Всю-всю? Не пожалеете? Может только укоротить?

- Косите, - безжалостно настаивал он. – Надоела.

- Давайте сделаю под профессора? – пыталась она отговорить несговорчивого клиента, обходя и осматривая его со всех сторон. – Вам идёт.

- Режьте! – неумолимо приказал он. – Не хочу быть профессором.

- Как скажете, - вздохнула она, и перед его глазами опасно засверкали большие ножницы и бритва. Когда она закончила, он взглянул на себя в зеркало и ужаснулся: смотрящая на него медная харя в бледно-синем обруче была страшнее волосатой и уж, без сомнения, неприятнее. Он заплатил мастерице тройную цену против запрошенной.

- Приходите ещё, - пригласила она, улыбаясь.

- Обязательно, - пообещал он. – Через три года.

- Как раз я к тому времени разведусь со своим гололицым, - рассмеялась она.

В поезде все опасливо поглядывали на него как на прокажённого и на всякий случай сторонились.

- У нас тоже ваши появились, - прервал короткое сыновнее воспоминание отец. – Говорят, нефть ищут. – Не трудно было догадаться, какой за этим последует вывод. – Устраивался бы к ним, и к дому близко. Хватит тебе уже чужих комаров кормить. Или не справишься?

Отщепенец чуть усмехнулся, задорно встопорщив усищи.

- Не в том дело, - произнёс равнодушно и тут же подумал: «А может и впрямь перебраться сюда?». Откинулся на спинку дивана, положив поверху широко раскинутые руки. «И от Москвы недалеко, за день можно туда-сюда смотаться». – Нет, не хочу, - сказал, - здесь не работа, а скучища: каждый день одно и то же, думать-соображать не над чем.

Отец присел рядом.

- Что – работа! – произнёс сердито. – Работа – она везде работа. Восемь часов отмантулил на каторге и беги домой, в семью – жить начинай. А ты корячишься днём и ночью, летом и зимой в интересе, а нет ни кола, ни двора, ни семьи, - и добавил с горечью, - и от нас далеконько. Нахватаешься там таёжных болячек, может каких-никаких значков-медалей да ворох грамотишек нададут – вот и весь твой будущий прибыток. Ни здоровья, ни жилья справного, ни родичей рядом.

Непутёвый сын, сев как следует, обнял отца за плечи.

- Батя, что ты меня раньше времени в пенсионеры списываешь? Если что, обязательно к вам приеду. Пустите?

Отец, сердясь то ли в шутку, то ли всерьёз, пригрозил:

- Колька ранее привалит, - напомнил о младшем сыне, уехавшем на большие заработки в заледенелый Уренгой вместе с молодой бойкой женой. Была у Ивана ещё сестра, но её умыкнул заезжий белгородский металлург, сделал ей пару пацанов, поселил в шикарной двухкомнатной квартире в большущем процветающем городе, и потому она напрочь выбыла из претендентов на родительский дом. – А эти, которые здесь нефть шукают, найдут если что, враз обогатеют. Не только значки, но и премии им приличные отвалят – машину можно купить, живи – не хочу, - неумело подмасливал отец.

- Ладно, - поднялся переросший родителя на голову болванистый сын, - поброжу ещё пару-тройку лет и подумаю. – Подошёл к окну, не оборачиваясь, объяснил привязанность к дальним местам: - Природа там потрясающая, люди свободнее и работа творческая, интересная.

- Причём здесь природа и работа! – опять вспылил опытный жилец. – Заруби себе на носу: главное – семья! Остальное – сбоку!

Сын, повернувшись, примирительно рассмеялся.

- Ладно, ладно, зарублю.

- Мужики, идите снидать, - позвала мать.

Скромный стол украшала рассыпчатая парящая картошка. Рядом расположились крупные краснющие помидоры и пупырчатые солёные и гладкие нежно-зелёные свежие огурцы, умело сохраняемые до зимы. Колобок желтеющего домашнего масла дополнял изобилие. В большой миске лежали кусманы отварной курицы. И среди тарелок скромно затаилась ополовиненная бутылка «Российской».

Уселись каждый на своё место.

- Ничего нет, - сокрушённо повинилась мать. – Да ты сам виноват, - с укоризной посмотрела на сына. – Не сообщил, мы и не ждали. Ну, да ладно – завтра сделаем как у людей. Давай, дед, наливай, чего ждёшь? Берите, кто чего хочет.

Когда гранёные рюмки были наполнены, а белая картошка и желтоватое масло переместились на тарелки, именинник вдруг встрепенулся и хлопнул себя по двуцветному лбу.

- Вот балда! Совсем запамятовал! Ранний склероз! – резво выскочил из-за стола, принёс чемодан, положил на стул, торопясь, расстегнул ремни, отщёлкнул замок, раскрыл чрево и торжественно извлёк четыре большие копчёные кетины, завёрнутые в кальку, а поверх – в белую тряпку. Развернул. – Вот! И ещё! – добавил к ним две литровые банки с красной икрой.

Мать всплеснула руками.

- Ну, Ванёк, ну, уважил, - поднялась, унесла богатый улов на маленький припечный столик. – Сейчас нарежу. – Накромсала крупно, принесла на тарелке. – Страсть как люблю. Особливо с картохой.

- А икру любишь? – ехидно спросил отец, подняв банку и рассматривая искрящиеся на свету янтарно-красные рыбьи зародыши.

- Её – не так, - созналась мать в сермяжных вкусах. – Непривычно.

- Ага, тебе больше по душе ржавая селёдка, - подшутил муж.

- Да ладно! – не стала спорить привередница. – Давайте-ка лучше выпьем за нежданную встречу. – Чокнулись и выпили по рюмашке, заели, кто чем хотел. – Чё на завтра-то сварганить? – спросила заботливая мать.

- Ничего, - грубо отказался заботливый сын.

- Как это? – всполошилась мать, и отец, напрягшись, перестал высасывать помидор.

Пришлось подробно рассказать про горящую путёвку и клятвенно пообещать, что после купания в тёплом южном море и выравнивании загара на лице вернётся и уже задержится дома надолго. «И обязательно выкрою пару-тройку дней на Москву», - подумал про себя.

- Тогда и откормлюсь, - обнадёжил мать. – Смотри, какой хилый, - улыбнулся, взявшись за курицу.

- Да уж вымахал! – с любовью вглядываясь в сына, определила родительница. – И в кого только?

- В деда, - подсказал отец. – Тот был ещё покрупнее.

- Телом вышел, - согласилась мать, - а ум до сих пор непутёвый. Жениться тебе надо, - завела любимую тему.

- Ага, - согласился непутёвый балбес, - ты, наверное, уже и невесту мне подыскала с приданым в два ума – за себя и за меня.

- А чё искать-то? – не отставала мать, капая в каждый приезд на неподдающиеся мозги сына-балбеса. – Любая женщина в два раза умнее мужика. Женишься, детей родишь и сразу поумнеешь.

- А ты у нас умнее впятеро, - обиделся отец, но умная супруга не стала отвлекаться на пустые споры.

- Вон, у соседей через два дома, у Трофимовых, - продолжала долбить, - какая справная доча выросла, Верка, помнишь её?

- Смутно, - вяло ответил сын.

- Учительша литературы, - произнесла сваха с уважением к образованной соседке через два дома. – Умню-ю-щая… все хвалят. И здоровая, тебе под стать.

- Не поедет она со мной, - отнекивался жених.

- И не надо, - согласилась сваха. – Чё ей с тобой ехать? – как бы удивилась хитрая мамаша. – Ты сам сюда езжай. Хватит нам с отцом без внуков в тоске мантулиться.

- Николай приедет, будут и внуки, - попытался отговориться неуговоримый старший отпрыск.

- Не надо! – жёстко отказалась мать. – Не хочу его… борзую еврейку в доме! Не уживёмся! – и, помолчав, подумав, добавила потише: - Внуков возьму.

- Чё попусту рядиться? – заключил будущий дед. – Когда приедет, тогда и сговоримся, - и тоже к старшему: - Лучше бы ты перебирался. Через год нам пенсия выйдет, аккурат обоим сразу.

- Меня-то наверняка сразу вышвырнут, - с горечью произнесла будущая заслуженная пенсионерка. – Выпишут грамоту, сунут тыщу и катись бабка на лавку. Да я и сама не хочу больше горбатиться. Хватит трудовых подвигов! Хочу спокоя и внучков. – Она внимательно посмотрела на мужа, а тот отвёл глаза. – Это отцу неймётся без каторги, боится, что дома нечего будет делать, что не проживёт без дружков-политиков и заработной подачки. – Усмехнулась и разрешила: - Пущай вкалывает… на благо всей Родины. Если, конечно, и его не вытурят за ненадобностью как изношенную детальку.

- Ну, хватит! – прервал старый трудоголик. – Завела, на ночь глядя! – Встал из-за стола. – Пора и на покой, завтра ещё на работу. Когда тронешься? – спросил сына.

- Уйду вместе с вами, - решил тот.

- Идите, идите, дрыхните, - сердито проводила мать, - чёртовы работнички! – и припечатала обоих: - Что отец, что сын – два дырявых сапога – пара! – но сразу же смилостивилась: - Отдыхай, Ваньтя. На дорогу-то что сварганить?

- Ничего не надо, - отказался сын. – Ехать-то всего ничего, не проголодаюсь.

- Ладно, - решила за него мать, - чёй-нито придумаю.

Перед тем, как наконец-то уснуть в нормальной спокойной обстановке, Иван Всеволодович ещё раз подумал: «Может, всё же податься к здешним геологам-геофизикам? Можно будет в Москву на выходные ездить, полюбоваться на её игру». Потом нехотя медленно набрал номер, зафиксированный мобильником при утреннем разговоре, и совсем не ожидал, что там ответят.

- Да? – чуть не оглушило.

- Вы? – не нашёлся, что сказать.

- Перезвоните через… два часа, - предложил почти чужой голос, и там отключились.

«Всё! Финита ля комедиа! Прорвался-таки герой-любовник!» - К напрягшемуся от обиды лицу отверженного волшебника прихлынула волна горячей крови, а глаза повлажнели. – «Ну и правильно: не твоего поля ягода!» - Стало нестерпимо стыдно. – «Придётся здешним поисковикам-нефтяникам обойтись без меня». – Поворочался с полчаса, дождался, когда мать ушла в спальню, встал, тихо пошёл на кухню, налил ещё не совсем остывшего крепкого чая, дивясь, как крепко прихватила его артистка. – «Словно инфекция какая!» - усмехнулся невесело. – «И чем лечиться?»

-3-

А Мария Сергеевна принимала в это позднее для простых смертных время дорогих гостей. Пришли толстушка Анна с большими серыми очами, широко распахнутыми, будто в вечном изумлении от всего происходящего вокруг и мимо неё, и чернявая худышка Вера с прищуренными от постоянной недоверчивости ко всему тёмными глазами. Они не были задушевными подругами Марии, а просто – наиболее близкими и терпимыми сослуживицами по театру, к тому же – тоже одинокими. И пригласила она их не столько для того, чтобы побаловать дорогущими деликатесами, сколько похвастать сказочным знакомством с магом и волшебником, необычно встретившимся, оставившим царские подарки и незаметно исчезнувшим, как будто его и не было. Как в доброй сценической сказке или в сказочном кино. Сейчас подруги – или не подруги – завистливо разглядывали фиолетовый кристалл, пытаясь сообразить, сколько он может стоить и сколько из него можно понаделать роскошных перстней и серёжек, и нисколечко не верили, что он достался Машке задарма.

Накромсав рыбу тонкими пластинами, приготовив дюжину бутербродов с маслом и икрой – специально для этого приглядела и купила жёлтый горчичный хлеб – и выставив бутылку «Муската», гостеприимная хозяйка громко позвала:

- Цып, цып, цы-ы-п!

Из комнаты немедленно донеслось:

- Ко, ко, ко-о-о! – и в кухню поспешно влетели театральные цыпочки. – О-о-о! Блеск! – завопили дуэтом и, захлопав в ладоши, поспешили на насест. Конечно, дальневосточные, редкие для их кармана, деликатесы вызвали голодный восторг, но обеих больше интересовал щедрый незнакомец и всё, что случилось между ним и Марией. Когда в темпе заглотили по паре сандвичей и запили по полбокала сладкого вина, и когда можно было одной начать честный рассказ, а двум другим жадно внимать и критически оценивать его правдивость, вреднющая Верка чуть было всё не испортила:

- Вообще-то, - тявкнула от гложущей зависти, - «Мускат» в приличных домах солёным не закусывают.

- В чём же дело? – немедленно отреагировала плебеистая хозяйка. – Или пей, или ешь. Салфетку под рыло дать?

Верка заелозила на табурете тощим задом.

- Да что ты! Я так, без намёков, - и с удовольствием наблюдала за разозлившейся ущученной зазнавалой, которой невесть за что и подфартило.

- Маша, а какой он? – спросила Аня с простецкой душой, не отравленной завистью, и в ожидании уставилась на счастливицу широко открытыми глазами, готовая с жадностью обсосать малейшие детали чужого мимолётного счастья.

- Какой? – усмехнулась Мария Сергеевна, очень даже понимая любопытство и той, и другой, не утешенных мужским вниманием. – Огромный! – начала вспоминать и для себя. – Высокий… пожалуй, под два метра.

- Класс! – обрадовалась впечатлительная толстушка, а поперечная Верка саркастически фыркнула:

- Ну, конечно, тебе нравится у мужиков между ног болтаться.

- А тебе… - попробовала окрыситься Аня, но у неё ничего не получилось.

Мария Сергеевна, не обратив внимания на блиц-перепалку, продолжала характеристику незнакомца:

- Ступни у него никак не меньше… 45-го или даже 46-го размера.

- А этот самый… какого размера? – с намёком ехидно поинтересовалась Верка. Ей нравилось всех злить и особенно наблюдать, как выплёскивается ответная злость.

- Это ты у нас любительница измерять… этот самый, - язвительно отпарировала рассказчица.

- А чё особенного-то? – наигранно спросила ехидна. – У любого мужика важны два размера: этого самого и кошелька. Остальные достоинства я со временем привью ему сама… по мере надобности.

- Я смотрю – требования у тебя к некоторым мужским достоинствам явно завышенные, иначе бы не куковала одна, - подкузьмила хозяйка.

- Да у меня этих сомов… - возмутилась кукушка, - пачками на кукане следом ходят!

Анна коротко хохотнула:

- Ты бы прежде наживку приличную отрастила, - показала и она остро заточенные зубки, - а то ни задницы, ни титек нет. Разве что карася какого дохлого закуканила.

- А ты! – ещё больше взвилась рыбачка. – Что-то я не вижу, чтобы к твоим жирным телесам хотя бы мойвы липли.

- И никаким не жирным, - чуть не плача возразила Аня, для которой полнота, кстати сказать, вполне здоровая и привлекательная, была непреодолимым житейским бедствием, а всё потому, что очень любила она вкусно поесть и больше одного дня на диете не выдерживала. – Просто у меня конституция такая.

- Хватит! – оборвала обмен любезностями хозяйка. – Обе хороши! Задрипанные актрисочки!

- А ты! – окрысилась тощая из них.

- И я, - согласилась, глубоко вздохнув, Мария Сергеевна, - не лучше. – Налила всем вина и грубо предложила: - Жрите, тусклые звёзды коммерческого театрального искусства!

Анну не надо было приглашать дважды. Она первой привычно выцедила налитое пойло и осторожно надкусила очередной бутерброд. Чуть прожевав, спросила:

- Маша, что ты всё про ноги да… про этот самый. А лицо-то у него какое, как выглядит?

- А никак! – лицо Маши озарила лёгкая улыбка. Она вспомнила свой первоначальный испуг в машине.

- Как, никак? – удивилась простодушная Аня.

- А так! – рассмеялась Мария Сергеевна над той собой. – Всё волосами заросло.

- Ну и образина! – не могла не вставить злую реплику Верка.

- Сама ты образина! – обиделась за хорошего знакомого Мария Сергеевна. – Хоть и не обросла.

- Маша, да ты не отвлекайся на неё, - нетерпеливо попросила любознательная толстушка, - пусть со зла гнусавит. И что, весь-весь зарос? Начисто?

- Почти, - подтвердила удачливая хозяйка. – Лоб и голову закрывает пышнейшая белобрысая шевелюра, спускаясь крупными завитками до самых плечищ…

- Умопомрачительно! – восхитилась Анна, привычная к столичным недомужикам с проплешинами. – Как у шоу-попов, да?

- Половину щёк и уши закрывают роскошные бакенбарды, побольше, чем у городничего в «Ревизоре», подбородок спрятан в бороде, курчавящейся на концах, а губы не видны под запорожскими усищами…

- Как же целоваться-то? – встряла сексуальная Верка, мерно жующая рыбу без хлеба. – Небось, волосьев полный рот набрала? – спросила, нагло и безразлично поглядывая на заливающуюся рассказчицу.

- Верка! – пригрозила та. – Доиграешься, мать твою так!

А заноза, не торопясь дососав хребет, переключилась на другую жертву:

- Анка, закрой хлебало, а то от вожделения уже нереститься начала, - обратила злое внимание на выпавшие из приоткрытого рта сомлевшей толстушки, ясно представившей затянутый поцелуй в усищи, две икринки. Самка с недоумением посмотрела на неё до предела расширенными глазами, машинально подобрала икринки и равнодушно сунула в пасть.

- У него и грудь вся в шерсти, - приврала зачем-то Мария Сергеевна, а неугомонная Верка тут как тут:

- А ниже?

- Заткнись! – закричала вялая Анюта, но злюка и не думала затыкаться.

- Ты не очень-то расписывай, - озабоченно обратилась к Маше, - а то доведёшь девушку до оргазма.

А девушка с негодованием отмахнулась от неё и опять:

- Маш, а Маш, а глаза-то у него какие? Голубые, наверное?

Мария Сергеевна улыбнулась и примирительно разлила всем остатки солнечного зелья.

- Глаза? – повторила задумчиво. – Да как тебе сказать? Вроде и голубые, да не совсем. Может быть, и серые, но с голубизной, только очень-очень чистые, почти прозрачные, и такие, что когда смотрит на тебя, то кажется, что всю втягивает.

Анна опять раззявила рот.

И тут не вовремя запел мобильник, лежащий на подоконнике. Мария Сергеевна как-то уж очень быстро и нервно, словно ждала звонка, схватила телефон.

- Да! – отозвалась. Там с внятным придыханием спросили:

- Вы? – и она, не раздумывая, сухим чиновничьим голосом ответила:

- Перезвоните через… два часа, - и отключилась, так же нервно положив мобильник на старое место. Ей очень не хотелось, чтобы разговор услышали сороки и разнесли по театру, изрядно разбавив сплетней. И ещё очень не хотелось, чтобы таинственный экзотический незнакомец превратился в обычного тайно смывшегося знакомца.

- Он? – выдохнула Аня.

- Да нет, - отвела глаза в сторону Мария Сергеевна. – Так… - и наскоро придумала: - Учительница одна… всё просит организовать театральный кружок, - врала, непроизвольно скатывая кусочек хлеба в упругий шарик. Внимательно следившая за ней Верка не сомневалась, что звонил он. – «Было у них, всё было с этим неандертальцем», - убеждённо подумала она. – «Купилась недотрога!» - Да что мы всё о нём да о нём! – вспыхнула, покраснев от лжи, недотрога. – Был и сплыл! Что у нас своих, более интересных проблем нету? Кстати, - овладев собой, посмотрела невинными глазами на гостей, - как вам новая пьеса?

Верка поморщилась:

- Пошлятина на мещанском киселе!

- Значит, опять провалимся? – Анюта утёрла тыльной стороной ладони замаслившиеся губы. – Я и так задолжала за комнату.

- С Ё-Лизой в главной роли точно завалимся, - присоединилась к неутешительному выводу и Верка. Все трое замолчали, заранее переживая очередной крах.

- Как бы нам её сковырнуть? – высказала Мария Сергеевна тайную мечту не только троих, но и большинства актёров труппы, ставшей заложником неуёмной плотской страсти режиссёра.

- Не удастся, - отвергла приятную мечту рассудительная и практичная Верка. – Ковырять придётся и Аркашу – они срослись насмерть!

Аркаша, или Аркадий Михайлович, был главным режиссёром театра, а Ё-Лизой звали за глаза пассию режиссёра, в рождении названную Елизаветой и переназванную по-театральному – Элизабет. Анка горестно подперла пухлой ладонью выпуклую щеку с ямочкой.

- Аркадия Михайловича жалко, - протянула задумчиво. – Он – дядька хороший.

- Хороший! – презрительно фыркнула злюка. – От таких хороших и добреньких больше всего и страдают порядочные люди. Он для себя хороший, а тебе глаза и уши елеем мажет. – Помолчав и сжигая злобу, добавила, однако, объективно: - Хотя, режиссёр-то он, конечно, толковый. Но нам-то от этого не легче! – И опять замолчала, уткнувшись в тупик.

- Хорошо бы Ё-Лиза забеременела, - подбросила новую мечту находчивая Мария Сергеевна, - глядишь, через полгодика и сама сковырнулась бы.

- Не выйдет, - отмела Верка и эту мечту. – Думаю, она держит Аркашу в чёрном теле, и сама бережётся пуще египетской жрицы – смерть как боится потерять место примы. Бездарь бездарью, а мыслит себя в числе лучших драм-актрис нашего времени, а все неудачи сваливает на серую труппу и неблагодарного зрителя. – Смачно хлопнула себя по лбу, - Есть! Осенило! – и захохотала, закинув голову. – Для Аньки работёнка.

- Ага! Как что сомнительное, с душком, так сразу и для Аньки, - обидчиво произнесла толстушка, навострив, однако, маленькие чувствительные ушки.

- Не боись, - успокоила тощая подруга, - как раз по твоим эпизодическим ролям – будет для тебя тренировка, - и, враз посерьёзнев, поделилась осенившей мыслью: - Он-то ведь парень из горячего племени, наверняка еле сдерживается, а мы его ещё больше разгорячим, поможем прорвать секс-блокаду, пусть вставит ей это самое куда надо, когда она не успеет обезопаситься. Раз! Ё-Лиза – на сносях! – и снова задорно засмеялась.

Мария Сергеевна, поморщившись, не поддержала её энтузиазма.

- Как-то… не очень… - протянула раздумчиво, осмысливая иезуитскую идею, - не очень хорошо.

Инициаторша флангового сковыривания труппной богини помрачнела.

- Ещё как хорошо! – уверила всех и себя. – И ему будет хорошо, и ей не хуже, когда станет матерью и отвлечётся от эфемерных артистических страстей, а нам и подавно без неё будет хорошо.

- А если не родит? – засомневалась Мария в целесообразности затяжной и неопределённой перспективы всеобщего благоденствия.

- …то, вдоволь насладившись её оберегаемыми телесами, Аркаша и сам, опомнившись, вылезет из-под колпака, и тогда надменная жрица будет свергнута свыше. – Разгорячённая собственной идеей, Верка засунула в хищную пасть сразу половину последнего бутерброда, быстро прожевала, проглотила и деловито распорядилась деталями: - У Анюты есть знакомая аптекарша… - и непосредственно Анне: - Возьмёшь что-нибудь поэффективнее, натолкаешь в свои худдоги, а уж подсунуть ему их ничего не стоит – он сам к тебе липнет, когда ты их жрёшь не в меру. Видно, Элизабет не очень-то балует мужика вкусной и вредной пищей. Сделаешь?

Секс-киллерша недолго раздумывала:

- А что! Запросто! – и засмеялась звонким серебристым смехом паиньки-девочки. – Чего не сделаешь ради процветания родного искусства!

- Вот и молоток! – похвалила Верка и, не дав заговорщицам опомниться, быстро пробормотала: - Кто за? Кто против? Кто воздержался? Принято единогласно! Замётано! Обмыть бы классную задумку. – Взяла пустую бутылку, заглянула в горлышко на пустое донышко и с сожалением поставила на стол. – Да… – выдохнула, словно после тяжкого труда. – Нечем!

Обессиленные криминальной думой богемные интеллектуалки замолчали, не глядя друг на друга, и вовсе не потому, что устыдились затеянного.

- Я вот ещё что подумала, - прервала затянувшееся молчание щепетильная хозяйка, - нельзя ли нам дополнительно натравить на приму Валерьянчика?

- Точно! – обрадовалась новой идее неуёмная Верка. – Нажужжать ему мимоходом, что Элизабет млеет от него, и стоит ему показать, что и он неравнодушен к её прелестям и, главное, к талантищу, как она падёт в его объятия. Он, идиот, поверит: бог красивых особей мужского пола, впрочем, и нашего тоже, обделяет умишком, посчитав, очевидно, что при их смазливости ум им ни к чему. – Верка коротко и задорно хохотнула. – И Аркаше надо осторожненько намекнуть, что у него растут рога.

- А ты знаешь, мне кажется, что Ё-Лиза и на самом деле положила глаз на Валерку. Иначе, зачем бы ей в каждом спектакле делать его своим сценическим любовником? Видно – приятно. – Мария Сергеевна и сама удивилась неожиданной догадке. – Так пусть же он станет им в натуре! – и тоже злорадно засмеялась.

- Ага… - накуксилась, скривив полные губы, Анна. – Аркадий Михайлович как узнает, так и выпрет Валеру из театра. Жалко! – Она даже хлюпнула аккуратненьким носиком.

- Чего жалеть-то? – с досадой прикрикнула на неё Мария Сергеевна. – Ты что, тоже на него глаз положила? – Её в затее больше всего радовало то, что втюрившись, слабосильный нахалюга перестанет тревожить её по вечерам.

- Вот ещё! – возмутилась Анюта, но как-то не очень искренне.

- Смотри! – пригрозила Мария. – Алкаша пригреешь!

- Ну, уж так и алкаша! – неожиданно встала на защиту гладколицего героя Верка. – А кто среди нашего брата не пьёт? Работёнка-то нервная! Все цедят! По мере возможностей. – Помолчала чуть и добавила: - Кроме нас. Да и то потому, что нечего, - в третий раз с сожалением подняла пустую бутылку. – Мария! Ты в следующий раз, когда вздумаешь приглашать, бери настоящее пойло: водку или, в крайнем случае, коньяк, а не эту бурду. – Мария Сергеевна никак не ответила на наглые притязания взбудораженной заговором дорогой гостьи. – А Валерку Аркаша никогда не уволит.

- Это ещё почему? – слабо удивилась жмотливая хозяйка.

- А потому, - объяснила театральный психолог, - что Лизка не позволит, не даст в обиду платонического красавчика. Разве она не нормальная баба? Ей, как и всякой другой, тоже хочется, чтобы вокруг увивались обожатели и чем больше, тем приятнее. Вот ты, Машка – недотрога, и то приютила незнакомого таёжного вахлака. – Мария Сергеевна слегка покраснела, но защищаться от правды не стала. – Что поссорятся Аркадий с Лизаветой, так это точно, а нам того и надобно – пусть сами рубят под собой общий корень, легче выковыривать. Так что, Марья, действуй, эта задачка тебе по силам, - и, довольная возросшим заговором, засмеялась, ободряя иезуиток.

- Ну и лады! – согласилась хозяйка. – Финита! Освобождайте территорию – поздно уже. – Она боялась, что вахлак опять позвонит в их присутствии.

Расцеловавшись, подельницы, наконец, расстались, весело и заговорщически поглядывая друг на друга.

Мария Сергеевна, прибравшись на кухне, прошла в спальню и улеглась на кровать, тяжело вздохнув. На душе было гадко и черно. Она совсем не была убеждена, что зло можно искоренять злыми и подлыми методами, и потому злилась и на себя, и на псевдоподруг, и особенно на того, кто так и не соизволил позвонить, хотя прошло уже более часа. «Спит, наверное, зверюга», - подумала с ожесточением, - «без задних лап!» Сама она, конечно, напоминать о себе не станет. Не дождётся! Ничего не оставалось, как взяться за ксерокопию новой пьесы, одно название которой, претенциозное и непонятное – «Неравнобедренный треугольник» - уже вызывало отвращение. Вся интрига примитивного сюжета заключалась в том, что успешный и хваткий спекулятивный бизнесмен, прикупивший по случаю дачу, обнаружил в соседской двух одиноких скучающих смазливых женщин под стать его уму – мать и дочь – и решил, не долго думая, овладеть обеими, обещая каждой мохнатую руку и задубевшее сердце. Решительному соблазнителю нечаянно мешает, то и дело встревая в щекотливые ситуации, домашняя прислуга – бойкая девица, которая и сама не прочь заделаться бизнесменшей. Весь спектакль перенасыщен раздеваниями, хватаниями, поцелуями и полусексактами, что, по мнению Аркадия Михайловича, должно привлечь массового зрителя, и в первую очередь, молодого, ищущего жизненного опыта. Незадачливому режиссёру особенно нравился финал, когда обе дамы остаются с носом, а бизнесмен исчезает с прислужницей, ровней ему и по характеру, и по воспитанию. Марии Сергеевне Аркаша выделил одну из главных ролей – дочери. Уже сейчас её коробило от бесстыжего поведения героини, старающейся нечистоплотными способами, включая податливость похотливым наскокам бизнесмена, отвадить его от стареющей матери. А каково будет на сцене, под сотнями жадных взглядов, терпеть мерзкие прикосновения липких рук Валерки и видеть его обеспамятевшее от вожделения гнусное лицо? Уж он-то не упустит возможности прихватить побольнее за то, к чему не то что пальцем дотронуться, но и увидеть не разрешалось. Отказаться от роли, остаться без заработка, без актёрской работы и снова сесть на шею родителям? Может, стоит переломить себя, поскольку наступило такое время, и никто не печётся о старомодной нравственности, считая её анахронизмом и вредным барьером на пути к верному достижению материального благополучия? «Чего он ждёт?» - раздражённо подумала она. – «Прошло уже более двух часов. Не звонить же мне самой? Ещё подумает, что навязываюсь. Обойдётся!» - Она рывком поднялась, вошла в комнату, взяла аметист и снова вернулась на кровать. Улёгшись повыше, поднесла камень близко-близко к глазам и стала внимательно рассматривать, стараясь разглядеть, что у него внутри. И – о, ужас! – увидела лохматую голову и ярко голубые глаза – теперь-то она отчётливо разглядела, что они голубые – смотревшие прямо на неё. И она тоже никак не могла отвести заворожённого взора и всё глядела прямо в голубые, ярко светящиеся, точки, пока голова не растаяла постепенно в фиолетовой прозрачности кристалла. Тогда Мария Сергеевна осторожно поднялась, крепко зажав магический камень в обеих ладонях, чтобы ненароком не выронить, и медленными шагами унесла на место. Постояла там, вглядываясь, но волшебник больше не появлялся. Помотав головой, прогоняя магическое наваждение, она ушла в ванную, не спеша разделась и улеглась в горячую воду, соображая, зачем он появился и что хотел сказать. Хорошенько прогревшись, постояла под прохладным душем до появления пупырышек, слегка обтёрлась и обнажённой залезла под одеяло, положив телефон на прикроватную тумбочку.

Утром по дороге в театр вспомнила вдруг, что когда ему было не по душе общее дело, он замыкался на своём маленьком и делал его с ещё большей отдачей, чтобы не терять душевного тонуса и профессионального мастерства. Уж не об этом ли он хотел ей напомнить, материализовавшись в кристалле?

- 4 –

«Дорогая Мария Сергеевна», - начал Иван Всеволодович долго вынашиваемое письмо и приостановился. Можно ли её называть дорогой, имеет ли он на это право? Для него она, конечно, дорогая, а вот кто он для неё? Не хочется плохо думать, но, скорее всего – минутная дешёвка, иначе не было бы последнего «перезвоните через два часа» и не было бы долгого равнодушного молчания.

В ней ему всё нравилось: и высокий умный лоб, и чуть впалые породистые щёки, и густые строгие брови вразлёт. И особенно  - синие глаза, контрастирующие с тёмным цветом волос и меняющие оттенок в зависимости от настроения. Нравилось и то, что была актрисой, да не какой-нибудь, а столичной и, следовательно, публичной, общественной личностью, в отличие от него, предпочитающего замкнутое уединение и общение в ограниченным коллективе близких единомышленников. Нравилось и то, что она, женщина, свободно управляется с автомобилем, а вот он, мужчина, равнодушен к автотехнике. Импонировало и её свободное, раскрепощённое поведение без оглядки на выдуманные приличия. Он же всячески себя сдерживал и стыдливо ограничивал, стараясь произвести на окружающих благоприятное впечатление или хотя бы не портить им настроения. В общем, они с ней как небо и земля, и земля, конечно, он. Нет, пожалуй, «дорогая» надо убрать и начать нейтрально.

«Здравствуйте, Мария Сергеевна! Вот уже трое суток маюсь в знаменитой здравнице и с каждым днём чувствую себя всё хуже и хуже. Настроению не помогает ни хвалёное тёплое море, переполненное нечистотами многих народов, грязью и потом многих десятков миллионов бездельников и сотен и сотен судов и судёнышек, ни так называемые солнечные пляжи, покрытые крупной и мелкой галькой, на которой не то, что лежать или сидеть – ходить трудно, ни парной воздух с дефицитом кислорода, ни жаркое солнце, ошпаривающее влажную кожу и сжигающее её до болезненной красноты. Зря я согласился приехать сюда, купившись на слёзные уговоры нашего профсоюзного лидера о горящей путёвке, и зря поторопился сюда, где, как я понял, нужны не отдыхающие, а зарегистрированные путёвки. Никто бы и слова не сказал, опоздай я хоть на половину срока. Лучше бы подзадержаться в Москве, походить с пользой для души по музеям, побывать в вашем театре да познакомиться с вами всерьёз. А здесь, в атмосфере пассивного отдыха, нет никаких стоящих развлечений, только рестораны, бары, дансинги, дискотеки и грохочущие концерты заезженных поп-метеоритов, так что и по ночам покоя нет. И везде легко можно поиметь нетребовательную партнёршу и любой наркотик. Отрывается на всю катушку болящий! А ещё и сверх всякой меры популярны медразвлечения в виде физиопроцедур, которыми каждый уважающий себя клиент, особенно женщины, старается спастись от имеющихся вроде бы болячек, а заодно и от тех, которые могут появиться. За завтраком и обедом только и слышно, кто какую болячку привёз и чуть ли не попал к богу в рай. Здешние все убеждены, что непременно попадут туда и только через очищающие процедуры. Но к вечеру все болячки и процедуры забыты, и умирающий люд массово устремляется в вечерне-ночной разгул. И неизвестно ещё, что помогает излечению: процедуры или разгул. Я со своими архаическими потребностями хорошей умной книги, требующей глубоких размышлений, мелодической классической музыки романтического стиля, задиристых профессиональных споров под умеренную чарочку, рыбацких и охотничьих баек, а самое главное, самих охоты и рыбалки, оказался в культурном вакууме и начал гнить. Поэтому начинаю всерьёз задумываться о побеге с санаторной каторги…»

Иван Всеволодович вспомнил, что добрался до санатория уже в сумерках. Моросил нудный холодный дождь, переместившийся в эти благословенные края из Москвы. По наружной поверхности окон змеились водяные струи, скрещиваясь, догоняя и перегоняя друг друга. Дежурная сидела за письменным столом, нахохлившись, в тёплой куртке поверх белого халата.

- А мы вас уже и не ждали, - приветливо встретила она запоздавшего отдыхающего. Взяла у него путёвку, паспорт, заполнила обязательную анкету и предупредила: - Женщин не водить, водку не пить. Чем болеете?

Больной верзила замялся, пробормотал невнятно:

- Да вроде… ничем таким… особенным…

Она брезгливо оглядела его крупные здоровые детали и пообещала:

- У нас будете болеть остеохондрозом… шейным.

Иван Всеволодович обрадовался, что не подвёл медчинушу и даже умилился её медпрозорливости. «Вот кто настоящий экстрасенс», - подумал уважительно и слегка подвигал массивной шеей, чувствуя, что она уже начала побаливать. Потом его отвели на место лёжки. В небольшой уютной комнате стояли две современные кровати, на одной из них поверх постельного белья валялось скомканное голубое покрывало.

- Вот, - указала распорядительница на чисто убранную постель у стены, - ваше место. Завтра утром пришлю техника, он уберёт спинку кровати, чтобы вы… - она критически смерила постояльца взглядом, - …могли протянуть ноги.

«Этого только не хватало», - забеспокоился негабаритный остеохондрозник, знакомясь с камерой, в которой предстояло провести долгих три недели. У самых дверей располагался до предела зауженный туалет, а рядом – умывалка и даже душ. «Живём!» - обрадовался невольный заточенец. Затолкал чемодан в шкаф рядом с чужим, снял куртку, с облегчением разулся, подставил к кровати стул и улёгся на презентованную постель. «Чем заняться?» Вспомнил, что заключённые первым делом измеряют камеру, встал и сделал то же – насчитал 6 шагов. Посмотрел в окно, понаблюдал, как стая ворон потрошит мусорные баки, и снова улёгся, припомнив золотое правило таёжников: в непогоду – отсыпайся.

Разбудил напарник. Включив свет, он шумно прошёл к кровати и грузно шлёпнулся отяжелевшим задом. Увидев, что новичок лежит с открытыми глазами, приподнялся и, не распрямляя спины, протянул руку.

- Иван, - назвался коротко.

- Иван, - услышал в ответ и ощутил в своей ладони твёрдую мозолистую ладонь.

- Трудяга, - определил уважительно.

- А ты? – спросил Иван Всеволодович.

- Шахтёр. Ростовский. А ты?

- Геолог.

- Наш брат, - принял Иван Ивана в Ивановскую семью. Ему сейчас, после изрядного подпития все были братьями и сёстрами. Но Иван Всеволодович отказался от прямого родства.

- Брат-то брат, но скорее двоюродный: я из полевых геологов-дальневосточников.

- Ну! – удивился ростовский Иван. – Чего ж ты тогда сюда, в такую даль, припёрся? Что, у вас там негде как следует забыться?

- С дури! – признался дальневосточный Иван.

Тёзка радостно захохотал.

- Чего-чего, а этого у нас хватает! Можем с излишком снабдить всю просвещённую Европу с Америкой вкупе. – Привстал, взял со стола жестянку пива. – Будешь? – Иван Всеволодович отрицательно помотал дурной головой. – Не переживай, - успокоил сосед, - здесь тоже не хуже оторвёшься.

Успокоенный двоюродный брат всё же поинтересовался обеспокоенно:

- А вообще-то… тут как… с развлечениями?

С лихвой оторвавший день высосал с наслаждением пиво из жестянки так, что потекло по подбородку.

- За день и за ночь не обойдёшь! – гуляка лёг на бок, лицом к напарнику. – Два приличных кабака, - начал он перечислять, - с подсадными девками, бары-забегаловки на каждом углу и тоже с «угостите выпивкой», да и в вечернем променаде хватает местной жадной твари. Но ты к молодым не лезь, не советую, - посоветовал опытный старожил, - обдерут как липку, да ещё и ихние пастухи по шее накостыляют, если станешь возникать с кое-какими претензиями. Подгребай к приезжим. Они хоть и постарше и потрёпаннее, но есть и очень даже ничего. И хлопот никаких – всё по взаимности! Тоже, считай, не только за процедурами приехали. Ты женат?

- Нет.

- Ну, брат! – обрадовался Иван за Ивана. – На всю катушку развлечёмся!

- А кроме этого, что ещё есть? – ерепенился слишком требовательный залётный дальневосточник.

Шахтёр в недоумении сел.

- А что тебе ещё надо? Больной, что ли?

- Да нет, - не получалось между родственниками, как это часто бывает, взаимопонимания. – Сам-то семью имеешь?

- А как же! – Иван-ростовчанин заулыбался. – Два проходчика, избави боже, подрастают. Бугаи! Жена – что надо?

- А ты?

- А что я? – возмутился счастливый семьянин. – Ты знаешь, как мы вкалываем? – Он взял со столика вторую жестянку, рывком открыл её, выплеснув часть содержимого на вощёный паркет. – Когда завалит или закупорит бригаду, когда метан рванёт так, что ад кажется раем, когда гробами уставят весь шахтный двор, то спасают всей страной, всеми газетами и телевидением, журналистов соберётся больше, чем горноспасателей. Орут почём зря: «Не оставим под завалами ни одного!» И не оставляют! Всех пересчитают! – Иван закурил и с силой выдохнул длинную струю дыма. – А кто пересчитает тех, кто погиб в одиночку? Кто сгнил и гниёт от силикоза? Кто изувечился? Таких много больше и число их растёт, не интересное ни газетчикам, ни телевидению. А ты говоришь! – Он потряс жестянку, но она была пуста. Затянулся так, что заискрился кончик сигареты. – Раньше я ни черта не боялся, а теперь каждый раз как вхожу утром в клеть, думаю: «Авось сегодня не мой черёд!»

- Так уйди! – не смог предложить ничего лучшего геолог.

- Куда? – со злостью выкрикнул шахтёр. – Другой работы у нас нет! – тяжело дыша, закурил новую сигарету. – В спекулянты малого бизнеса, что ли?

- Да тебя, молодого и сильного, на любую стройку возьмут, - попытался подсказать Иван-геолог.

- Возьмут! Как же! – Иван-шахтёр скептически усмехнулся. – По цене азиатов! А мне не только рис надо, но и парней поставить на ноги. – Не докурив, он смял тлеющую сигарету прямо в ладони и бросил на столик. – Да не могу я без шахты, - признался неожиданно. – Пятнадцатилетней пуповиной связаны мы с ней. Под землёй я себя увереннее чувствую, чем на поверхности. Там я – человек, там я знаю, что надо делать и как сделать, всем нужен и себе – тоже. В темноте вижу, а на поверхности я как в чужой стране, тыкаюсь неумехой по сторонам, из рук всё валится, ничего не вижу, а народ вокруг всё чужой, чистый. – Он начал раздеваться-разуваться, сбрасывая одёжку комом на стул. – Слушай, скажи мне, почему это трудяги опасных профессий так держатся за них? Моряк не может жить без моря и корабля, лётчик – без самолётов и неба, альпинистам нужны горы повыше, сыщики киснут без погонь и облав на бандитов, нам, шахтёрам, подавай шахту поглубже. Да и вы, геологи, тоже, наверное, не представляете жизни без тайги и вообще дикой природы и изнуряющих маршрутов? Болезнь, что ли, такая? Чокнутые мы?

Иван Всеволодович тоже стал раздеваться, готовясь к первому отдыху в санатории.

- А чёрт его знает! Наверное, ты прав – психическое недомогание. Вероятно, организм привыкает к повышенным дозам адреналина и требует всё больше и больше. Бросишь такую работу, и враз готов стресс.

- Спасибо и на том! – поблагодарил наадреналиненный по самую макушку. – Успокоил! – и пошлёпал в душ. Вернулся, сняв изрядную толику хмеля, и улёгся на кровать, не накрываясь. – Что собираешься делать завтра? – обратился к партнёру, тоже собравшемуся в душ.

- Не знаю, - Иван Всеволодович не представлял себе, чем он займётся не только завтра, но и во все последующие дни. – Надо сначала обжиться.

- Ну-ну, - разрешил старожил, - обживись. Мне одного дня хватило. – Он с надеждой приподнял голову. – Может, завалимся где-нибудь в полдень в кабак, пропустим по чуток, отметим твой приезд, а там видно будет?

Такой распорядок дня Ивану Всеволодовичу совсем был не по душе.

- А что, - спросил он, увиливая от прямого ответа, - здесь плохо кормят?

Соблазнитель подпёр голову рукой.

- Отвратно! Всё протёртое, пережёванное: творожок, кашка, пюре, котлетки, тефтельки, полпомидора, пол-огурца, а запить всю эту мерзость дают компот. У меня от одного взгляда на него тошнота подступает к горлу. Пойдём?

Иван Всеволодович помялся и, не решившись отказаться сразу, сказал:

- Посмотрим.

Сосед, в полной уверенности, что они договорились, спросил ещё:

- У тебя что за болячка?

- Этот… как его… хондроз какой-то, - еле вспомнил один больной.

- Остеохондроз, что ли? – подсказал другой больной. – Так и у меня такой же. После завтрака сходим, полежим в грязи и отвалим на целый день.

- Что за грязь? – поинтересовался Иван Всеволодович, которому почему-то не захотелось принимать свинячью процедуру.

- Говорят – целебная, - объяснил шахтёр, - только почему-то в ней окурки попадаются. Завтра в последний раз дамся. Ладно, будь, - отвернулся к стене и сразу же облегчённо захрапел.

Вернувшись после бодрящего душа и почувствовав всё гуще распространяющийся сивушный запах, Иван Всеволодович открыл форточку и, кое-как устроившись на короткой кровати, успел подумать: «Хорошо, что не позвонил».

За завтраком его посадили за стол с тремя дамами приятной наштукатуренной наружности и неопределённого возраста в пределах 35-50 лет. Намеренно не обращая внимания на новичка, они деловито, не стесняясь, обсуждали свои многочисленные недомогания и помогающие от них избавиться процедуры. Иван Всеволодович тоже не напрашивался на разговоры и не по-джентльменски, молча, не одарив вниманием доходяг, быстро справился с булочкой на два укуса, намазанной маслом толщиной в лезвие ножа, запил жидким молочным кофе марки «Бурда» и, вспотев от напряжения, так же молча удалился, чувствуя спиной осуждающие взгляды подержанных красоток.

Вернулся в комнату. Иван дрых, разметавшись на кровати, словно младенец, и похоже не собирался на грязные процедуры. Потоптавшись, Иван Всеволодович напялил не надёванные ни разу белые шорты с золотыми кнопками и молниями, просвечивающую тенниску небесно-голубого цвета и пошёл знакомиться с морем, тоже решив проигнорировать грязелечение. Потрогал-помял хондрозную шею, повертел головой, вроде не болит, ну, и слава богу!

Дождь в ночь опять вернулся в Москву. Резко очерченные осенние облака торопились следом, то открывая, то закрывая палящее солнце. Обрадованные хорошей погодой вороны облепили обломанные на гнёзда вершины деревьев, приятными звуками возвещая оттуда наступление погожего дня. Энергично прошагав небольшую площадь перед массивным зданием санатория царской закладки, здоровый больной спустился по гранитным ступеням короткой, но широкой лестницы на побережье и, пройдя сотню метров по асфальтированной аллее, огороженной какими-то незнакомыми зелёными монстрами с ребристыми стволами и длинными изрезанными листьями, очутился на пляже – и вот оно, море!

В сравнении с Японским оно оказалось довольно тусклым. На берег набегала, вернее сказать, наползала пологая мутно-серо-зелёная волна. Пошевелив гальку и грязный песок, она бесшумно уползала назад, в ней не чувствовалось силы, нахрапистости и не виделось красоты. Дальше к горизонту море становилось светло-синим, а ещё дальше – закрытым туманом. Не видно было ни Турции, ни Крыма, ни дальнего маяка, что отрывистым рёвом предупреждал, чтобы на него не налезли по пьяни. Иван Всеволодович протиснулся между заполненными лежаками, снял японские подошвы и вошёл в ползучую волну, упорно выталкивающую на берег оторочку из замусоренной пены.

- Ёж – твой корень! – невольно пробормотал, переступив с ноги на ногу. – А вода в тёплом море не очень-то и тёплая!

Но делать нечего, зачем он сюда припёрся? Не затем же, чтобы обмыть ноги? Поискал глазами свободное от лежаков место, снял клёвые шорты, аккуратно сложил на крупную гальку, сверху прикрыл на всякий воровской случай тенниской – без майки уйти ещё можно, без штанов в его возрасте - как-то неудобно, рядом пристроил полиэтиленовые подошвы и шагнул по колено.

- Ой-ё-ёй!

Привычные к кирзачам и непривычные к голой почве, свои подошвы съёжились, отказываясь идти дальше. Пришлось сделать волевое усилие и сморщить морду прежде, чем сделать следующие шаги, ощущая нежной кожей колкость мелких острых камешков и подводную прохладу влажного песка. Дна не было видно, не то, что на родном Японском, где сквозь кристально-прозрачную жгуче-холодную волну ясно видны увеличенные водяной линзой, мотающиеся от придонного течения, ламинарные заросли и красивые крупные, обточенные течением и песком камни, становящиеся невзрачными и серыми, когда их выволакивают наружу. И море там! У побережья яркое, зелёно-синее, а дальше – синее-пресинее, и стремительные волны увенчаны серебряными гребнями, наклонно направленными к берегу так, что страшно, как бы остриями башку не срезали, если поплывёшь навстречу. Иван Всеволодович понимает толк, можно сказать – опытный покоритель морей: покорил Балтийское, следующим стало Японское, теперь настала очередь Чёрного. Бр-р-р! И название отвратное, и вода не поймёшь какая. Забрёл по пояс, прогоняя мурашки с ног выше по телу, и, решившись, нырнул руками вперёд, проплыл под водой, пока хватило воздуха, вынырнул, нащупал дно ногами, очутившись в воде по шею, и отфыркнулся, помотав головой. Совсем недалеко прыгали на длинных пологих волнах заградительные буйки – далеко не заплывёшь! Не то, что в Приморье – плыви хоть до Японии! А вода-то в этой средиземной луже и на самом деле тёплая – терпеть можно. Все мурашки соскочили и гребут, наверное, стаей в холодную глубь. С удовольствием поплавал в одиночестве вдоль буйков, пока не ощутил приятную усталость в мышцах рук, и тогда, не торопясь, чувствуя себя морским волком, выбрался на берег и присел, отдыхая, рядом с одёжкой. Солнце уже палило нещадно так, что темечко, лишённое волосяного прикрытия, задымилось, а расплавившиеся мозги, казалось, вот-вот съедут набок. Бледное обрамление лица стянуло обожжённым ожерельем, да и всё белое влажное тело начало интенсивно поглощать не только полезный ультрафиолет, но и вредные инфракрасные лучи, превращаясь в обнажённое красное мясо. Пора одеваться, пока не сварился всухую.

- Лежак нужен? – услышал за спиной чуть сбоку. Не поворачиваясь, отказался:

- Не надо.

И тут же вслед:

- Девочку?

И на это заманчивое предложение последовал отказ:

- Нет.

А голос не отставал:

- Травку, таблетки, порошок?

Тут уже Иван Всеволодович не выдержал, повернулся – в паре шагов от него сидел на корточках чернявый парень в тёмных очках и бейсболке, натянутой почти до носа.

- Отвали! – рявкнул непреклонный клиент, угрожающе вставая.

Но благодетель опередил, а увидев странно загоревшее лицо невежи, его большое сильное тело и абсолютно белую кожу, сообразил, что нарвался не на того, что этот нарисовался оттуда, где солнца мало, и, стушевавшись, извинительно улыбнулся.

- Извини, - и исчез между лежаками.

Пляж уже заполнился до тесноты муравейника. Почти голый народ бессмысленно сновал туда-сюда. Кто распластался на лежаках, утомлённый процедурами и бездельем, кто ползал в мелкой воде, стараясь увернуться от чужих брызг, иные плавали на матрацах и разноцветных кругах, а большинство скрывалось от солнца под большими выцветшими зонтами, притворяясь, что читают журнал или книгу, и исподтишка рассматривая прелести соседей. Обилие голых тел вызывало отвращение. Особенно старались обнажиться женщины, прикрывшие лоно и грудь минимальными тряпочками, держащимися на узеньких ленточках. Взгляд перебегал с одной на другую, ни на одной не задерживаясь, поскольку все секреты, скрытые обычно одеждой, были выставлены наружу. Особенно удручали обвисшие вялые груди, не поддержанные спецарматурой, а от обилия абсолютно голых задниц рябило в глазах. Что ни говори, а любая одетая женщина выглядит более привлекательной, чем обнажённая. Если, конечно, не в темноте.

Насмотревшись на живые иллюстрации Боттичелли к «Божественной комедии» Данте и почувствовав, что пламень тепломорского ада охватывает и его тело, Иван Всеволодович побрёл в спасительное санаторное чистилище. Иван брился.

- Слушай, - обрадовал он, - с ресторацией ничего не выйдет. – Отстранил бритву от намыленной щеки и объяснил: - Оказывается, я обещал вчера одной цыпочке сводить её в дендрарий или в аквариум, точно не помню, а потом накормить-напоить, ну и… сам понимаешь. Позвонила – отказать нельзя. Переживёшь?

- Для ради брата готов на любую жертву, - улыбнулся Иван Всеволодович. – Не знаешь, библиотека здесь есть?

- У тебя что, дома времени нет читать? – удивился брат. – Знать не знаю и знать не хочу! Не хватало ещё на отдыхе голову забивать разной дребеденью, придуманной бумажными шибздиками! Сами придумывают, сами себя хвалят, сами же почём зря обливают грязью конкурентов, клянясь им в любви. Народ читает, плюётся, а они, знай, обтираются, да квасят по-чёрному в тесных междусобойчиках, изображая элиту общества и глас народа. Хуже проституток! А у свихнутых зачитанных почитателей давно уже нет живой божеской души, выдавленной книжным суррогатом. Ты скажи, если такой грамотный, почему у нас в писаках всё больше жиды да бабы отираются, знаешь?

- Просвети, - смиренно попросил отравленный человек.

- А потому, что вкалывать не надо! У них главным инструментом что? – напористо допытывался противник чтения, и сам же поспешил ответить: - Задница! И что ею хорошего выдумаешь?

Крыть было нечем. Иван Всеволодович, проеденный книжными червями, удручённо вздохнул и пошёл сам добывать информацию о местной сокровищнице вредных знаний. Обратился к дежурной, та отослала в самый конец загогулистого коридора, но могла бы послать и подальше, потому что на последней двери тупика висела картонная табличка с корявой надписью красным фломастером: «Библиотека», а ниже и мелко: «Работает с 18 до 20 час, кроме субботы и воскресенья». Стал туго соображать, какой сегодня день – пятница или суббота? Вот и первый признак отпускной деградации. Пришлось вернуться и спросить у дежурной. Та подозрительно посмотрела на высокорослого идиота, подумав, наверное, что он попал к ним не по профилю – у них остеохондроз мозга не лечат, и буркнула:

- С утра была суббота, - отстранённо уткнулась в какую-то книжку, замусоривая умную голову.

Вернулся без душевной отравы. Иван исчез. Иван Всеволодович вытащил из-под подушки мобильник, посмотрел с надеждой на дисплей – никто не звонил. И она – тоже. Не зво-ни-ла… Улёгся на короткую неудобную кровать, подложив для удобства руки за голову. Задумался. Позвонить ещё раз самому? Почему бы и нет? Стал медленно выдавливать длинный ряд цифр номера, но на последней цифре приостановился. А о чём говорить? Как хотя бы начать? Можно, к примеру, и так: «Здрасте… примите наше нижайшее…». Нет, так нельзя, ещё подумает про что-нибудь нижайшее иносказательное. Лучше, пожалуй, так: «Здрасте, примите наши уверения в заверении…» чего? Пусть лучше будет более нейтрально: «…нашего искреннего дружеского расположения». Ништяк! Поставим тем самым буйки – пусть не торопится далеко заплывать. Оки-доки! Она как человек образованный и интеллигентный не замедлит, конечно, с соответствующим ответом: «Привет», мол, «и наше вам с кисточкой!». Ну а что дальше? Она-то, естественно, молчит, ждёт, что я ещё скажу более существенного. А что сказать? Говорят, что когда двоим не о чем разговаривать, то говорят о погоде. «У нас тут», - сообщаю, - «жара несусветная – блины можно печь на бритой лысине». «А у нас», - сообщает в ответ, - «всё дожди да дожди, так что скоро грибы будут расти под мышками». Порадовав таким образом друг друга погодой, опять замолкаем, исчерпав самую надёжную тему. Ну, давай, придумай ещё чего-нибудь, ты, книгочей! Ага! Вот: футбол! «Опять», - радую, - «наши дунули!» - вспомнил, что слышал об этом на пляже, - «и Адвокат не помогает!» - Она как высокоинтеллектуальный человек искусства, естественно, тоже болеет за наших национальных героев. – «Им», - говорит, - «не адвокат нужен, а прокурор!» - И эту интересную тему мы быстро исчерпали. Что ж, не надо тянуть козла за хвост, и пора переходить к главной теме. – «Как семья?» - тонко намекаю на толстые обстоятельства предполагаемой амнистии негодяя-любовника. Она восторженно успокаивает: - «Замечательно!» - Как и для любой женщины, трепотня о самой лучшей семье в мире и о самых добродетельных родственниках, особенно о тех, с кем редко видятся, любимая и для неё. – «Он», - воркует, захлёбываясь слюнями, - «обладает массой наиблагороднейших моральных качеств: не пьёт, не курит, не шастает по бабам, меня любит беспредельно и вообще очень даже достойнейший семьянин, особенно, когда не налижется. И так замечательно пахнет табаком!» - и добавит стеснительно, доверительно, по старой дружбе: - «Очень скоро ждём пополнения», - и радостно заржёт, приглашая порадоваться и старого друга. Сразу вспоминаю все правила арифметики и прикидываю: что-то у них чересчур рано. Если только бройлер? Можно бы на этом и закончить трёп, но как-то неудобно так сразу – ещё подумает, что я огорчён. И потому плавно перехожу к другой расхожей теме: - Что на работе, в театре?» - И опять она радуется: - «Изумительно! С каждым днём всё больше убеждаюсь, что мне повезло с режиссёром, и все главные роли справедливо достаются достойнейшим. Ну и что, что она его жена?» - защищает приму. – «Главное, не родственный блат, а талант!» - и с гордостью добавляет: - «Я тоже занята в главных ролях второстепенных персонажей». – Иван Всеволодович, так и не выдавив последнюю цифру, выключил телефон и засунул его поглубже под подушку.

Репродуктор, затаившийся над входной дверью, хрипло рявкнул, заставив вздрогнуть:

- Отдыхающих просят пройти на обед. Пожалуйста, не опаздывайте.

Пойти, что ли, развеселиться? Отдать дань наилюбимейшей процедуре всех отдыхающих? Посмотрел в зеркало – обруч стал красным, бриться – исключено, придётся снова обрастать. Переоделся в джинсы и лёгкую рубашку с длинными рукавами, чтобы скрыть отметины солнца.

В этот раз его встретили три пары приветливо-внимательных глаз. Он скромно поздоровался и осторожно присел на место, сразу почувствовав обволакивающую любопытствующую ауру, стесняющую любые движения. Хорошо, что сразу подали борщ с тёмной козьей какашкой маслины и жидким плевком сметаны, и можно было отъединиться. Но женщины в этот раз сменили тактику обольщения, поняв, что от кавалера инициативы не дождёшься, и надо брать её в собственные опытные руки. Со всех трёх сторон посыпалось: «Дайте, пожалуйста, горчицу», «Будьте любезны – соль», «Передайте перец», и каждый раз – «Иван Всеволодович!» - откуда-то и имя узнали. Совсем неуютно стало, когда стали назойливо интересоваться: «Как вам показалась вода в сегодняшнем море?» «Помогли ли грязевые ванны?». Бубня в ответ что-то невнятное, он без всякого аппетита, вопреки медицинским правилам, заглотил борщец, а на второе подали картошкино пюре по-ивановски с двумя котлетками, из которых по-хорошему получилась бы и одна неполноценная. И украсили, опять же по-ивановски, полупомидориной. Хорошо, что жевать нечего и не подавишься с ответами на вопросы наперебой. К жеванине добавили коржики с дырками для экономии и мутно-коричневый кофе. Ни того, ни другого с непривычки не хотелось, но неприступный лабух заставил себя сжевать одну дырку и ополовинить муть для того только, чтобы утвердить нейтральность и не поддаться чарам молодящихся стрекотух с повыдерганными перьями.

Конечно, он нисколько не опасался и не сторонился женщин, но очень не любил, вернее, не выносил усиленно навязываемых тесных взаимоотношений с потерей свободы  и интуитивно сопротивлялся, когда бесцеремонные дамы хотели влезть в душу. Он не был в состоянии поделиться даже малой толикой физической свободы без того, чтобы не отдать и часть духовной энергии, причём отдать безвозвратно и бескорыстно, и наивно считал, что только мужчина должен завоевать женщину, и никак – наоборот. Он очень боялся, что даже временная несвобода одного или другого обязательно перерастёт в тягостное постоянное рабство, и незыблемо верил, что мужчина и женщина во взаимоотношениях и в жизни должны быть во всём равны. Дожив до зрелых лет, он не знал, но догадывался, что любовь, столкнувшись с несвободой, умирает или, в лучшем случае, переходит во взаимоприемлемую дружбу, а потом и в рациональное партнёрство. Не всем удаётся пережить все три стадии. Иван Всеволодович, в отличие от Ивана-шахтёра, от рождения не был склонен к лёгким, вернее, легкомысленным отношениям. По нему: или всё, или ничего, потому и трудно сходился с женщинами. Одна такая нашлась…

Покончив со скудными недокилокалориями, непробиваемый для тупых амурных стрел Иван Всеволодович встал, извинился, пожелал приятным дамам приятного послеобеденного отдыха и удалился, ощущая на чуткой сожжённой спине колющие неприязненные взгляды разочарованных обольстительниц.

- 5 –

- «Вы спросите, зачем я вам пишу? Да ещё так архаично, на бумаге? Я и сам не знаю. Наверное, потому, что остались недоговорённости. Знаете, люди очень разные. С одним поговоришь мимоходом, и хватает немногих фраз, чтобы избегать новых встреч. С другим достаточно для симпатии короткого обмена мыслями по интересной для обоих теме, а есть такие, с которыми не наговоришься никогда, и чем больше встреч, тем полнее праздничное ощущение от разговора. Наверное, с вами у меня так. Вот и хочется – нестерпимо! – продолжить разговор и лучше всего на бумаге, не торопясь и не отвлекаясь на постороннюю атрибутику. Тешу себя надеждой, что найду такой же отклик и в вашей артистической душе, и совсем не надеюсь, что вы как-то ответите. Пусть так! Всегда важнее высказаться, чем выслушать, даже в среде очень близких людей. А нам с вами за краткостью времени не удалось сблизиться настолько, чтобы слышать не только то, что говорится, но и то, что остаётся недоговорённым. Я, конечно, говорю о себе, для меня-то вы стали очень близким человеком, потому и хочется, чтобы у вас не сложилось обо мне предвзятое и неверное мнение как о дикаре-недотёпе, недавно слезшем с таёжного кедра. Даже на бумаге трудно выразить истоки и факторы вдруг возникшей духовной близости, тем более это невозможно сделать в телефонном разговоре, предназначенном для деловых переговоров и мусорного трёпа. Потому и пишу.

Знаете, я заметил, что духовная близость возникает между людьми нередко вопреки их желаниям и ожиданиям, а уж если возникнет, то достаточно и взглядов, чтобы понять, что это твой человек. И она, эта близость, остаётся навсегда, на всю жизнь, как будто люди, ставшие близкими, обменялись синфазной частицей ауры. Для таких и расстояние, и время - не помехи. Я чувствую, я просто знаю, мы могли бы стать такими. Нет, нет, это не любовь. Что такое любовь? Болезненная вспышка чувств и не более того, психическое заболевание, реагентами которого являются глаза, уши и телесные контакты, заболевание, которое часто не затрагивает донышка души и быстро проходит, и очень часто любящие когда-то вдруг становятся заклятыми врагами. Любовь не предполагает духовной близости, и в этом её беда и уязвимость. Я не доверяю любовной близости, мне по душе – духовная, и она, мне думается, является крепчайшей цементирующей основой, в том числе и для длительной любви, если таковая вдруг возникнет, и для равноправной уважительной дружбы, и для бесконфликтного партнёрства. Мне почему-то кажется, что я найду у вас положительный отклик по этой спорной, как кому-то кажется, теме. Господи! Ну, не лопух ли я, что пытаюсь завоевать внимание женщины, отвергая любовь…»

После сытного обеда Иван Всеволодович не стал придерживаться закона Архимеда и вышел, чтобы обозреть окрестности. Пошёл выше загаженного пляжа и опустевших лежбищ по тропинке, хорошо утоптанной ещё, наверное, со скифских времён, пошёл в сторону невысоких скал, неровным гребнем сбегающих в море. Перевалив через скалистый бугор, он вышел на небольшую поляну, зажатую с двух сторон скалами. На вытоптанной неровной площади ещё сохранились редкие изогнутые ветрами деревья, а между ними стояли разноцветные авто и разноцветные палатки, сидели и сновали полураздетые и почти совсем раздетые белокожие и коричневые дикари. Под металлическими треугольными таганками с висящими на крючках закопчёнными котелками, кастрюльками и чайниками лениво вытягивали языки пламени небольшие костерки. Скалисто-валунный берег с небольшими островками песка затруднял доступ к морю и, возможно, поэтому купающихся было немного. И вообще наблюдалось разительное затишье в сравнении с санаторным благоустроенным берегом.

На ближнем краю поляны у белого «Жигуля», почти уткнувшегося бампером в чахлый пьяный дуб, возились две молодые женщины, одетые в расстёгнутые мужские рубашки, завязанные подолами на впалых животах, и узенькие плавки, почти не видимые под рубашками. Ухватившись каждая за одну сторону горизонтальной ручки насоса, они пытались надуть напрочь спустившее переднее колесо. Наблюдать за мерно выпячивающимися округлыми задами шиномонтажниц было приятно и одновременно жалко несчастных. Не выдержав испытания жалостью, Иван Всеволодович подошёл поближе.

- Давайте я помогу.

Операторши ручного насоса разом повернули головы и оказались очень похожими друг на друга. Очевидно поэтому, чтобы различаться, одна выкрасила волосы в чёрный цвет, а другая – в белый. По лбу и с носа обеих стекал, хотелось верить, обильный пот, а широко открытые рты с прекрасными зубами, не верилось, что собственными, жадно втягивали тёплый воздух.

- Пожалуйста, - с готовностью разрешила чёрная, и обе поспешно отступили на пару шагов от мучителя-насоса, а тот сразу же в изнеможении упал набок, медленно выпихивая ручку.

Помощник, однако, не сразу приступил к каторжному делу, а вначале деловито осмотрел шину и быстро нашёл шляпку гвоздя, торчащую в протекторе.

- А запаска у вас есть? – спросил, переводя взгляд с чёрной на белую и обратно. – Этим вы поймали гвоздь, - обрадовал профессионально, хотя и не имел собственной машины, - надо снимать, разбуртовывать и клеить.

- Ой! – виновато заулыбались лихие шумахерши. – А вы не сделаете? – и чёрная, очевидно рулевая, пообещала: - Мы заплатим.

Отказаться от заманчивой попутной халявы Иван Всеволодович, естественно, не смог и, расспросив, где у них запасное колесо, домкрат и инструменты, принялся за более лёгкое дело, призвав в памяти богатый опыт единственной смены колеса у геологического УАЗика.

Пока он успешно ставил «Жигуля» на ноги девицы… или молодые женщины – он так пока и не разобрался по внешности к какой категории их отнести, чихая, кашляя и проливая горючие слёзы, ругаясь и мешая друг дружке, разожгли-таки на выжженном кострище костерок из привезённых – видно, есть у бабёнок опыт дикого отдыха – плашек, купленных в магазине «Всё для отдыха», установили треногу с чайником, вытащили из багажника миниатюрный хлипкий столик из дюраля и пластика и два стульчика, пригодных для дистрофиков последней стадии.

Повеселев от обустройства походного быта, девицы-дамы стали выставлять на стол запасы бивуачной провизии, изредка взглядывая на трудящегося калымщика. Кончили все трое вместе.

- Сколько? – спросила чернявая, доставая тощий кошелёк из бардачка.

Иван Всеволодович прежде, чем назвать цену, тщательно обтёр руки носовым платком, превратив его в грязную тряпку, и только тогда исподлобья взглянул на клиентку.

- Деньгами не беру. – У неё мгновенно округлились глаза, а на полных губах застыла неуверенная улыбка. – Разве только поцелуем?

Кошелёк за ненадобностью был брошен на стол, и чёрная, обрадовавшись, что он не потребовал чего-то большего и спеша дёшево расплатиться, подбежала к вымогателю, ухватила за уши, подтянула его голову к себе и, пока не передумал, смачно чмокнула в губы, оставив неприятный запах бесцветной помады.

- Я тоже хочу расплатиться, - подошла белая, отодвинула плечом подругу, бесстыже обвила шею незнакомого мужика горячими руками и, приподнявшись на цыпочки, всем телом прижалась к нему так, что он ощутил её груди, и тоже одарила вкусом и запахом бесцветной помады от солнца. Еле оторвавшись от сладостного расчётного поцелуя, она, ёрничая, протянула жалобным голосом с притворным стоном: - Ох, уми-ра-ю-ю, - и, запрокинув голову, обвисла в руках опешившего Ивана Всеволодовича.

- Бросьте её, - безжалостно посоветовала чёрная, - пусть подыхает, а мы пока попьём кофе.

Белая тут же ожила, выскользнула из рук убийцы и закричала:

- Я тоже! Я тоже! Я тоже хочу кофе! – и добавила потише, обернувшись к смущённо улыбающемуся облизанному автомастеру: - Я умру лучше потом, мы – вместе, ладно?

Поскольку молодые дамы не догадались захватить стульчика для неожиданного гостя, да Иван Всеволодович и сам бы не решился сесть на хлипкую конструкцию, рассчитанную на худосочных обитателей Поднебесной, то пришлось ему воспользоваться кстати снятым дырявым колесом. Когда разместились, стараясь не очень тревожить вихляющийся стол, разлили кипяток в две чашки и одну миску, чёрная, наконец, назвалась:

- Я – Лера, - и кивнула на белую: - Она – Вера, - и с горделивой чиновничьей спесью: - Работаем в банковской сфере.

«Ясно», - сообразил Иван Всеволодович, - «раз в сфере, значит кассирами или мелкими клерками», - и тоже назвался:

- Иван, - и, не раздумывая: - сантехник.

Молодки сразу заулыбались, обрадовавшись, что здоровый мужик – всего-навсего мелкая сошка, и с ним можно не церемониться.

- Иван-сан! – закричала экзальтированная Вера и захлопала в ладошки, радуясь удачно выдуманному прозвищу.

К кофе были брошены на стол кириешки, орешки, сухарики, попкорн и два плавленых сырка. «Не густо», - отметил гость, - «кормят в банковской сфере. И для поддержания штанов не хватит», - невольно обратил внимание на предельно урезанные, чтобы не свалились, плавки девиц. «Нескафе» сыпали из банки по вкусу. Иван Всеволодович не стал объедать банкирш, всыпал в миску ложку суррогата без кофеина, сделанную где-то в Подмосковье, размешал и, не торопясь, высосал бурду. Такого скудного кофепития у него не было и в тайге. Дамы тоже нехотя погрызли что-то из пакетиков, и на этом ознакомительная трапеза закончилась.

- Пойти, что ли, искупаться? – посмотрел Иван Всеволодович на свои плохо оттёртые ладони.

- И мы! Мы – тоже! – обрадовалась Вера, поспешно стягивая через голову завязанную снизу рубашку. Горизонтальная полоска материи не удержалась, приподнялась, и из-под неё выскользнула наружу довольно симпатичная грудка. Иван Всеволодович отвёл глаза в сторону, а девица, нисколько не смущаясь, втиснула железу обратно под тряпку. – Только я плохо плаваю, - созналась.

- Как топор, - уточнила Лера, аккуратно развязала свою рубашку, сняла и приказала: - Уберёшь здесь, - и стало совсем понятно, кто в тандеме ведущий. – Пойдём, - приказала и сантехнику, направляясь к морю первой, прямая и стройная.

По каменистой тропе, лавируя между остроугольными выходами гранитов, спустились на галечно-песчаное побережье, заваленное загорающими телами. Море здесь было беспокойное, не то, что в санаторной зоне отдыха. Метровые волны, яростно набрасываясь на скалы, разбивались на мириады брызг и, образуя крутящуюся воронку, уступали место новым, и их тысячелетняя настойчивость не была тщетной: каменные исполины растрескались, а некоторые, подрезанные водой, упали, и все лишились украшающих гребней. У самого берега плескались, подставляя спины волнам, несколько перегревшихся дикарей, взвизгивая и падая под напором волн. Лера уверенно пошла к боковым скалам, не обращая внимания на набегавшую по колено волну, ловко взобралась на уступ, полого устремлённый в море, и застыла на краю, а Иван Всеволодович, отстав, залюбовался тоненькой фигурой девушки, украшенной тёмной гривой волос, отброшенных встречным ветром на спину. Она подняла руку и, загородившись от солнца ладошкой, словно высматривала алые паруса. Не найдя, повернулась к спутнику и крикнула с досадой:

- Что ты там застрял?

Он поспешил наверх, подошёл к самому краю нависающей над водой скалы и замер в восхищении. Это южное море было сродни их, восточному: много солнца, порывистый шквалистый ветер, длинные шеренги волн, калейдоскопом отражающие блики солнца так, что больно смотреть, а под скалой рой брызг, долетающих почти до верха, и водоворот.

- Что, страшно? – услышал сзади и не успел оглянуться, как бесстрашная Ассоль пробежала мимо и прыгнула солдатиком в бушующую синь.

Ему ничего не оставалось, как, не раздумывая, разбежаться и альбатросом, с вытянутыми вперёд руками, вонзиться в волны. Вынырнув, огляделся и, увидев голову бесшабашной морячки, уже изрядно отнесённой в открытое море обратным подводным течением, поплыл к ней, умело и с удовольствием подныривая под набегавшие волны. Приблизившись, закричал, отфыркиваясь:

- Возвращаемся! – и увидел её посеревшее лицо и застывшие в ужасе глаза.

- Не мо-гу, - еле выговорила она дрожащим от страха голосом.

Времени на уговоры не было. Он подплыл ближе.

- Не дрейфь! Всё будет хорошо, - и приказал: - Возьмись сзади за мои плечи и держись крепче, не бойся содрать шкуру, - повернулся к ней спиной. – Только не хватайся за шею, - и тотчас ощутил её цепкие пальцы на плечах. – Поплыли, - сказал сам себе и мощными гребками направился к берегу, соскальзывая с волн и не теряя ощущения буксируемой, тяжело дышащей в затылок. Он не поплыл напрямик, навстречу локальному подводному течению, дугой уходившему от скалы в море, а, экономя силы, свернул чуть в сторону от их бухточки и поплыл по касательной к течению, а когда сопротивление тока ослабло, повернул к берегу.

Их унесло не очень далеко, и его сил хватило, чтобы вернуться к старту. Иван Всеволодович коснулся ногами дна и попросил, морщась от болезненных просолённых царапин от её длинных ногтей:

- Отпусти, - и опять услышал:

- Не могу.

Разозлившись, рявкнул:

- Ты что, так и пойдёшь? На тебя же все смотрят! – напугал самым страшным наказанием для женщин. Она медленно убрала руки с его плеч, вызвав огромное облегчение, но тут же ухватилась за его предплечье. Так и вышли из воды дружной парой.

Вера загорала сидя, опершись сзади на руки.

- Вы чего так долго? – спросила сердито, завидуя подруге. – Чего ты в него вцепилась?

Лера нехотя освободила надёжную руку спасителя, а тот объяснил обозлённой завистнице:

- Да вот, хотели смотаться до Турции, но пограничники у самого их берега завернули. – С ободряющей улыбкой посмотрел на напарницу по марафонскому заплыву. – Хорошо бы сейчас выпить горячего кофе. Как ты считаешь, Лера?

Она, не промолвив ни слова, пошла вверх по тропе к бивуаку. Гордячка тяжело переживала поражение, душа её замкнулась, и девушку надо было как-то расшевелить, разговорить, вернуть к обычной жизни.

Он сам привычно и быстро оживил костерок, послал Веру за водой, вяло вытекающей из расселины, и окликнул спасённую, спрятавшуюся в машине:

- Лера! Иди, помоги!

Она с затяжкой времени выбралась из авто, одетая в разлохмаченные джинсы и драный свитер с высоким воротником и подолом до колен. Медленно подошла, спросила, неприязненно глядя на спасителя:

- Что надо?

Ему ничего не надо было, но нашёлся:

- Слушай, нет ли у вас хлеба? Жрать ужасно хочется.

Она молча принесла буханку в целлофановой обёртке, положила на стол.

- А ты отчаянная девка, смелая, - искренне похвалил он, пытаясь снять напряжение.

Лера зло уставилась на льстеца.

- Я и сама бы выплыла, - сказала непримиримо.

- Конечно, - легко согласился Иван Всеволодович.

- А ты испугался! – почти выкрикнула злючка, стараясь поменять роли и вернуть женское главенство.

Он улыбнулся, понимая её прозрачные потуги.

- Да нет, не испугался, я верил, что ты меня спасёшь.

Лера часто задышала и, испепеляя его ненавидящим взглядом, прошипела, некрасиво искривив губы в ответной, но ядовитой усмешке:

- Ну, и гад же ты, Ванька!

- Что делать? – согласился сантехник. – Таким уж уродился.

Беседу прервала вернувшаяся с водой Вера.

- О чём сплетничаете? – Она чувствительным женским нутром чувствовала, что в море между парой что-то произошло, и это что-то неизвестное мучало её. – На тебе! Вырядилась! – обиженно напала на скрытную подругу. – Духотища такая, а она! Сваришься! Что случилось-то? – не выдержав, спросила прямо.

В ответ услышала:

- Много будешь знать – морщинами покроешься! – утвердив свою невиновность в морском происшествии, Лера обрела-таки обычное властно-покровительственное состояние.

Назревающей перепалке помешал затарахтевший подпрыгивающей крышкой чайник.

За кофе болтали, о чём попало, и Иван Всеволодович, заедавший королевский напиток сермяжным хлебом, тоже отвечал на какие-то незамысловатые вопросы и на подтрунивание над его плебейскими сантехническими манерами, но мысли были не о том. Нестерпимо, до боли в висках, захотелось, чтобы вместо суетливых худосочных погремушек сидела за столом Мария Сергеевна, Маша, в элегантном нормальном купальнике, и они вдвоём, потягивая настоящую «Арабику», говорили неспешно о вечных темах христианских заповедей. Говорили бы больше глазами, чем словами…

- Вань-сан, тебе что, уши водой заложило? – вернул к действительности весёлый голос всего лишь Веры.

- Да нет, - виновато улыбнулся тугоухий, - задумался мал-мала…

- И кто она? – допытывалась любопытная Вер-Вера, скосив понимающие глаза в сторону подруги.

Та со стуком поставила чашку на стол.

- Не выдумывай! – и к задумчивому соседу: - Иван, ты не поможешь нам поставить палатку?

- А мы тебе заплатим! – возрадовалась беленькая, вспомнив выгодную и, очевидно, понравившуюся ей расплату за колесо.

- Конечно, - поспешил согласиться попавший в женские силки мастер на все руки.

Лера вытащила с заднего сиденья машины продолговатый мешок, бросила к ногам умельца.

- Вот.

Иван Всеволодович расстегнул молнию и снял чехол, в котором оказались мини-палатка из синего тонюсенького синтетического материала и два такого же цвета комплектных спальных мешка, в которых любой уместился бы, в лучшем случае, до плеч, а он, наверное, сумел бы втиснуться только до пояса. Ночевать в таком можно разве только поверху. Когда-то и к ним, в геологические партии, завезли подобные чудеса, изготовленные по замыслу модернистской дизайнерской мысли из овчины, верблюжьей шерсти и поролона. Лёгкие и изящные, на молниях, они радовали глаз, но не тело, которое в любую погоду, лишённое вентиляции, покрывалось липким холодным потом, ощущая каждой косточкой неровности лесных нар. Изобретатели-то были уверены, что геологи спят в тайге и горах на панцирных койках. В результате постельная цивилизация так и не прижилась, побеждённая старыми надёжными мягкими и тёплыми ватными спальными мешками.

Утвердить пляжную палатку опытному геологу-полевику не составило труда, тем более что в комплекте были и скользкие развязывающиеся синтетические верёвки и ненадёжные плохо обструганные колышки и даже деревянная кувалда, смахивающая на колотушку для мяса. По высоте палатка оказалась строителю по пояс, и даже сидеть ему в ней пришлось бы согнувшись, но у пляжных туристок она своей яркостью вызвала неимоверный восторг. Обе сразу же влезли внутрь и там, копаясь, радостно ржали, выбирая себе место. Затащили спальники, постелили что-то ещё, укладываясь поудобнее, и зашептались, придумывая какие-то женские козни. Вылезли, запарившись, и подступили к благодетелю, улыбаясь.

- Нет, нет! – отступил тот, подняв руки и защищая лицо. – Это – расплата за кофе с хлебом. Мы квиты.

- У-у-у! – завыла Вера. – Так нечестно!

- Слушай, Иван, - смирилась с откупом рассудительная Лера. – Ты оставайся с нами на вечер. Костёр разожжём, сварим что-нибудь, - она явно рассчитывала на его поварские способности. – А то и заночуешь здесь.

- Да, да! – обрадовалась жизнерадостная Вера. – В палатке, вместе со мной.

- Верка может заночевать в машине, - уточнила предводительница.

- Фигушки! – взбунтовалась та. – Сама ночуй в своей железке!

Иван Всеволодович рассмеялся, радуясь неподдельному радушию молодых женщин, но ночевать с ними не собирался.

- Вот что, - решил он подшутить над ними. – Не будем спорить, пусть распорядится честный жребий. – Он вынул из коробка три спички, пряча, обломал все три наполовину, зажал между пальцами и протянул девам: Кто вытянет длинную, тот ночует в машине.

- Тяни, - приказала Лера Вере.

Та заблажила, сопротивляясь напрасно:

- Почему я? – и вытянула, обрадовавшись, короткую спичку. – Теперь ты.

И Лера, естественно, вытянула короткую. Оставшуюся, тоже короткую, Иван Всеволодович тотчас выкинул в костёр, и огорчённые женщины не заметили обмана.

- Всё по-божески, - успокоил их фокусник, - я и не помещусь ни в машине, ни в палатке, так что – располагайтесь, а я – восвояси, ещё в библиотеку надо попасть.

- Ты что, книжки читаешь? – удивилась Вера. – Настоящий лабух! – обозвала со зла за неудачную жеребьёвку.

- Таким уж воспитали школа и родители, - рассмеялся недотёпа. – Всего хорошего! – и поспешил уйти, пока они что-нибудь ещё не придумали.

- Завтра придёшь? – прокричала вслед чёрная.

- Не знаю, - честно ответил Иван Всеволодович, твёрдо решивший не появляться среди дикарей.

По дороге вспомнил, что библиотека сегодня не работает и прихватил в газетном киоске свежий номер «АиФ». В номере у его кровати сняли-таки изножье и подставили два стула с положенным на них свёрнутым одеялом. Осталось только удобно вытянуться и погрузиться в мир газетных новостей. Но прежде лабух хорошенько смыл в душе дневную санаторную грязь и улёгся в одних трусах.

Ужинали в напряжённом нейтралитете. Хорошо, что он не затянулся, оставив, однако, неприятное чувство недоедания. Чтобы убить вечер, пошёл воочию знакомиться с достопримечательностями известного курорта, в числе которых были современные питейные заведения разного калибра и достоинства, старинный каменный театрик и ещё один, поздний и открытый, под небесной крышей, внушительная танцтолкучка, магазинчики и киоски сплошь под аглицкими вывесками, масса облупленных и плохо выбеленных статуй времён убиенного царя, когда-то лечившего здесь плебейский ревматизм, и ботанический сад с иноземными деревами, которые на взгляд Ивана Всеволодовича явно проигрывали в сравнении с дальневосточными древесными великанами: кедрами, маньчжурскими орехами, соснами, и к тому же были покрыты густой пылью и завяли от жары. Экскурсант почувствовал, что и сам завял, и поспешил к морю.

Заплыв по утреннему обычаю к самым буйкам, он стал дрейфовать, наблюдая за уходящими с пляжа лодырями, спешащими на вечерне-ночные траты здоровья, приобретённого от дневного лежания. Наблюдал и бездумно оценивал внешние достоинства женщин, равнодушно перебегая взглядом от одной к другой. Конечно, он имел мимолётные сексуальные связи и убедился, что внешность и формы дамы в этом нехитром деле не имеют никакого значения – всё со всеми одинаково, и всё кончается лёгким отвращением и желанием поскорее уйти. Хорошо, что и женщины попадались ему, не требующие большего.

Когда пляж почти опустел, он выбрался на берег и присел, отдыхая, на ближайший лежак, бесцельно наблюдая за проплывающими вдали судами. Когда же стало быстро, по-южному, темнеть, поднялся и уныло побрёл в ночлежку дочитывать «АиФ».

-6-

Утомившись после суетного дня и долгого купания, спал как бурундук, а когда очнулся, то обнаружил, что ночевал не один. Шахтёр всё-таки явился и сейчас продолжал дрыхнуть, накрытый до пояса сбившейся простынёй. Под левым глазом у него ярко блестел фиолетовый синяк, уголки губ припухли, а костяшки правой ладони были разбиты в кровь. «Сразу видно», - понял Иван Всеволодович, - «что человек хорошо отдохнул и сполна получил необходимые ему процедуры». Стараясь не шуметь, кое-как выскоблил щетину и удовлетворённо заметил, что морда стала приобретать по всему фасаду почти однородный цвет. Умылся, оделся и тихо вышел, чтобы не мешать драчуну набираться сил.

Было довольно прохладно для тёплого южного приморья. С моря сплошной лавиной надвигался густой туман, заставив плакать деревья и кусты и съёжиться цветы. Тоже поёживаясь, Иван Всеволодович спустился к морю. Ещё не разогнавшаяся волна лениво, шипя, наползала на берег и нехотя уползала восвояси. Несколько ненормальных здоровяков портили избыточное здоровье утренней гимнастикой. Новенький посмотрел на них с состраданием и, ограничившись вздрагиванием всей шкурой, вернулся к санаторию, решив походить там перед завтраком.

В обжорке бодро поздоровался с приятными соседками, встретив тусклые взгляды помятых сном сотрапезниц. В темпе сметал кашку, творожок с несколькими изюминками, булочку и кофеёк и снова вышел на свежий воздух. Встречаться и разговаривать с побитым Иваном не хотелось. Туман уже забрался на горы, освободив большую часть неба умытому солнцу. Припекало. Хорошо, что он догадался напялить шорты и тенниску. Пожалуй, в таком модерновом наряде не стыдно будет показаться и вчерашним знакомым и там, у них в бухточке, вдосталь понырять и поплавать.

Окоченевшие дикари уже повыползли из палаток и машин, кучкуясь около костерков и столиков в ожидании согревающего пойла. Палатка девиц тоже шевелилась. Иван Всеволодович крадучись приблизился к ней, решив подслушать, о чём там толкуют пробудившиеся лентяйки. Может быть, о нём? И не ошибся. Но сначала они деловито порассуждали о какой-то шубке, которую необходимо было приобрести Вере, а тугриков не хватало. Обсудив все достоинства шкуры и будущей хозяйки в ней и так и не определив, где добыть бабки, Вера вдруг спросила:

- Как ты думаешь, придёт?

Иван Всеволодович насторожился.

- Куда он денется? – не сомневаясь, ответила подруга. – Припрётся! Он на меня глаз положил.

Вера недоверчиво хохотнула.

- Было бы на что! – обиделась за себя. – Тебя от диет скоро ветром сдувать будет, - и сразу, не давая опомниться: - Что там у вас в море было?

- А ничего, - понятно было по голосу, что Лере эта тема крайне неприятна. – Разъярился и стал приставать.

Иван Всеволодович покраснел от стыда за своё гадкое морское поведение.

- А ты? – Вера чувствовала недоговорённость в ответе ушлой подруги.

- Отшила, конечно. – Нахал облегчённо вздохнул, удовлетворённый тем, что до безобразия не дошёл. – И поплыла, бросив его в море.

- Что-то мне показалось, что ты висела у него сзади на шее, - возразила дошлая Вера, а Лера громко и деланно рассмеялась.

- Ты ошиблась, милочка: это я его сзади выталкивала на берег.

Слышно было, как Вера вздохнула.

- Я бы не стала.

- Ну и дура! – осудила податливую подругу Иванова жертва. – Он же – сан-тех-ник, - произнесла растянуто и гнусаво-презрительно, и Ивану Всеволодовичу снова стало стыдно, но теперь за своё низкое социально-общественное положение.

- Та-ко-ой боль-шой… - сладко протянула Вера.

- Ну и пусть повкалывает у нас, - грубо определила роль большого благодетеля практичная Лера, и обе дружно захохотали, найдя достойный статус сантехнику.

- Я у тебя отобью его, - не унималась белая.

- Не выйдет, - уверенно возразила чёрная.

- Поспорим? – подначила первая. – Пари?

Приз не стал ждать оценки и так же неслышно, как пришёл, обошёл дёргающуюся в ажиотаже палатку и спустился к морю. Там он всласть нанырялся и наплавался и вылез на берег только когда посинел и покрылся пупырышками как свежий огурчик. Посидел немного на нагретом камне, обсыхая и загорая, с удовлетворением заметив, что кожу уже не шпарит жаром. Потом неторопливо оделся и, обойдя дикий лагерь, ушёл в цивилизованный городок.

Через полчаса снова появился у палатки.

- Козлятушки-девчатушки, - заблеял дурным козлобасом, - ваш папаша пришёл, молочка принёс.

Оказывается, козлятушки уже сидели в машине и наводили лицевой марафет. Даже не повернувшись, Вера  деловито и с надеждой спросила:

- Пиво, что ли? – И вправду, какого ещё молочка можно ждать от здорового козла.

- Вот! – выложил тот из сумки большую пачку подтаявших пельменей.

Скосив глаза, злая козочка обрезала:

- Мы такого не едим!

- А это? – кормилец выставил две бутылки «Пепси».

Теперь и добрая козочка огорчила:

- Мы такого не пьём!

- Тогда – это, - всё ещё пытался обрадовать деток названый папаша, почти одногодок с ними, и торжественно водрузил на столик прозрачную коробку с шоколадными трюфелями.

- Отрава! – неумолимо определила Лера.

- Если только одинчик… - жалобно проскулила Вера, не в силах жертвовать вкусненьким ради фигуры.

- Один-два не повредят, - подтвердил искуситель. – У вас есть что-нибудь в виде котелка?

- Там, - показала пальчиком Вера, не отрывая глаз от коробки, но всё же сходила и принесла повару закопчённую кастрюльку, брезгливо держа её на пальчике за проволоку, привязанную к ушкам.

- Лады, - удовлетворился повар, остальное было делом хорошо освоенной холостяцкой техники.

Через полчаса варево было готово, отравляя застоявшийся парной воздух лагеря пленительными запахами какого-никакого, а всё же – мяса.

- Девочки, давайте ваши посудины.

И опять подала Вера, а Лера всё упорно и демонстративно расчёсывала свои роскошные длиннющие волосы, и без того гладкие и расчёсанные. Щедрый плебей наложил каждой в миску по четверти отваренного, а свою половину оставил в кастрюльке, слив воду. Поскольку третьей ложки не оказалось, то пришлось выстрогать из веточек две китайские палочки, действовать которыми его научил обрусевший китаец, попавший к ним в геологическую партию. Для аппетита бросил на пельмени по кусочку масла и посыпал свежим укропом, им – понемногу, а себе – щедро.

- Приступим, - пригласил, и никто не отказался.

Только ели они медленно, ковыряясь, морщась и откусывая по половинке. В конце концов, Вера съела всё, а вредина всё же оставила две штуки.

- Лера, доедай, - уговаривал заботливый кормилец, - а то сквозь тебя уже всё видно. – Лера сверкнула на него сердитым взглядом, но смолчала, посчитав, наверное, что на дающего злиться неприлично. – Бери пример с Веры – она молодец, умница, знает, что для ума нужна калорийная пища.

Лера, поняв двусмысленность замечания, фыркнула:

- Не поможет, - и закричала отчаянно: - А-а! Пропадай моя телега! – как когда-то Мария Сергеевна. Взяла Иванову палочку, наткнула пельмени и заглотила в два приёма. – Давай! – потребовала решительно. – Что там у тебя ещё?

По паре трюфелин хранительницы фигур слямали за милую душу. Осталась одна, вроде бы для бесфигурного мужлана, но он разрезал её пополам.

- Доедайте, - предложил, - мне вредно, - отказался с наигранным сожалением.

- У-у, провокатор! – точно определила умная Вера словами Марии Сергеевны.

- Вредитель, - подтвердила и та, которой ум надо было наедать.

Иван Всеволодович не обижался, он наконец-то наелся и был в полнейшем добродушии.

- Ладно, ладно! Вы пока завязывайте жирок, а я пойду, пообедаю.

- У-у-у! – завыли в унисон повеселевшие диетчицы, но он уже уходил, не слушая.

Обедать, конечно, не пошёл, вспомнив о трёх унылых осуждающих рожах, и решил тоже отложить мал-мала жирка, истраченного за последние дни

Постель Ивана-шахтёра была прибрана, бельё сменено, а на полях «АиФ» крупно начертано: «С меня хватит! Вали отсюда!! Пролетариям здесь делать нечего!!! Иван». Захотелось немедленно бежать к администраторше, ненавидящей отдыхающих, помахать ей ручкой и вежливо сообщить: «Адью вашему тухлому дому!». Вместо этого прилёг, подумав, что рвать когти так быстро неудобно, надо выдержать хотя бы недельку и тогда уж без промедления – вслед за Иваном. Приняв эту тягостную душевную муку, тяжело вздохнул, взял «АиФ» и попытался углубиться в вонючие интриги властей и их прихлебателей. Но, как ни старался, строчки расплывались, а газета опасно клонилась на нос, и… вдруг увидел, как Мария Сергеевна, то взлетая на высоких волнах, то пропадая между ними, плывёт прямо в открытое море, подёрнутое густым туманом. Он изо всех сил старался догнать, но почти не двигался, что-то неслышно кричал, пока вода не стала заливать нос и рот. И тогда, отчаянно замолотив руками, он… сбросил упавший на лицо «АиФ» и проснулся, мокрый от липкого холодного пота. Пошёл в душ, с облегчением постоял под холодной водой, смывая страх и с тоской думая, что сон, скорее всего, в руку. Чтобы окончательно развеяться, побрёл к чужому неприветливому морю. Оно заметно испарилось за день, оголив прибрежную гальку, рассеянную в песке. Хоте искупаться… и раздумал. «Пойти что ли к девам?» - подумал лениво и, еле волоча ноги, потелепал к дикарям.

Молодайки лежали животами, вернее тем, что от них осталось, на спальных мешках, распустив ленточки квази-бюстгальтеров.

- Я иду! – предупредил, приближаясь, надоедливый и стыдливый не по профессии сантехник.

Кто-то буркнул, не поднимая положенной на щеку голову и не открывая глаз:

- Ну и иди.

Приблизившись, Иван Всеволодович полюбовался изящными вогнутыми спинами и миниатюрными попками, не пригодными для лёгкого деторождения, и ещё раз предупредил:

- Раз вы так, то пойду, искупаюсь, - на что незамедлительно последовало:

- И правильно сделаешь.

Нырять и далеко заплывать не стал. Выбравшись из воды, долго сидел, обсыхая и жарясь, бездумно наблюдая, как отработавшее смену солнце, опасаясь холодной воды, медленно и нехотя погружалось в болгарские воды. Вернувшись, увидел, что тела повернулись на спину, выставив обмякшие грудные заслонки.

- Я пришёл, - предупредил в третий раз.

Вера села, щурясь и придерживая грудки.

- Вань-сан, пойдём вечером на дискотеку? – и тут же услышала непререкаемый голос ведущей:

- Он со мной пойдёт.

Раздираемый лестными предложениями Иван Всеволодович громко хмыкнул.

- С удовольствием бы, но я совсем не умею танцевать. – Для него, большого и неуклюжего, современные молодёжные поскакушки были как для медведя бальные танцы.

- Что там уметь! – Вера попросила лежащую подругу завязать ленточки бюстгальтера и поднялась. – Я тебя сейчас научу. – Пошла к машине, принесла мини-магнитолу, даванула на кнопку включателя, и из хрупкого пластикового ящика вырвался хриплый рёв под какофоническую музыку. Вера тут же заелозила ногами, вертя тощим задом и усиленно двигая кривошипами согнутых рук. – Давай, делай как я! – пригласила ученика. Он попытался старательно повторять её движения, но не успевал ни за ней, ни за бешеным музыкальным ритмом. Глядя на его уморительные потуги, искусительница весело захохотала. Засмеялась и подруга, встала, придерживая тряпочки, повернулась к дискотанцору спиной.

- Завяжи. – Гувернёр попытался проделать ювелирную работу так, чтобы не задеть грубыми пальцами нежной кожи. – Что ты там телишься? – Лере тоже не терпелось подёргаться в африканской пляске. – Что ты за мужик, если не умеешь бабе бюстгальтер завязать? – Недомужик вмиг порозовел и кое-как справился с трудной задачей. Отсбруенные кобылки теперь упоённо крутились каждая вокруг партнёрши, старательно натирая скользящими подошвами умятую землю, утратившую травяной покров. – Давай, Джон, поддай жару! – Но как он ни старался, у него ничего терпимого не получалось. В конце концов, неспособный Митрофанушка прекратил попытки превратиться в Терпсихора и уселся у стола зрителем. От дальнейшего издевательства его спас набег дикарей от других стойбищ. Услышав волнующие звуки адреналиновой музыки и увидев трудящуюся в поте лица троицу, они массово нахлынули на импровизированный толчок и, теснясь друг к другу, конвульсивно задёргались в психозе, несмотря на валящую с ног духоту. Насмотревшись, Иван Всеволодович, кое-как вихляясь, приблизился к Вере.

- Ладно, приходи в девять к дискотеке, - предложил негромко.

Она, обрадовавшись, улыбнулась и согласно кивнула головой, а он, чтобы не обижать чёрную, то же самое предложил и ей, и от неё получил согласие. Удовлетворённый провокатор-вредитель, гад и просто сантехник и не думал появляться на дискотеке, решив сделать приятный сюрприз подругам, поспорившим о его благосклонности к одной из них, и с чистой душой поспешил на ужин, где был самой британской любезностью, вызвав тщетные ожидания следующих практических шагов к сближению. Уморив червячка, пошатался по предместью, не приближаясь к дискотеке и, утомившись от безделья до зевоты, уединился в келье, второе место в которой всё ещё пустовало. Сначала смотрел тоскливый футбол, потом пошлую «петросянщину» и незаметно заснул, подчинившись дальневосточным биологическим часам, не отрегулированным ещё на местное время.

Утром его по глупости сманила на экскурсию по городкам побережья громкоголосая настырная экскурсоводша. Из всей целодневной поездки в автокрематории ему отрывочно запомнились Орлиное Гнездо, многолюдные базары с калейдоскопическим многоцветьем фруктов, дороже, чем у них, на Дальнем Востоке, и смешавшиеся в одну кучу дворцы царских и советских вельмож. Выпав уже в темноте из душегубки, поспешил к морю. На затемнённом безлунном пляже никого не было, кроме единственного пожилого мужчины с абсолютно седой серебристой шевелюрой, охлаждающегося на ближайшем к воде лежаке. Иван Всеволодович быстро разделся, сложил шмотки на соседний лежак, с разбега бросился в прохладное море и, не оглядываясь, долго плыл, перебравшись, наконец-то, через буйки. Когда силы иссякли, обернулся и не увидел ни берега, ни береговых огней. Возникло ощущение, что он один во всём мире завис в необъятных водных просторах: кругом безмолвная вода, влажный воздух и низко нависшее тёмное небо, переполненное яркими южными звёздами. Страха, однако, не было. В какой-то момент ему даже захотелось плыть, не видя ориентиров, дальше, и он с трудом переборол в себе это убийственное желание и постарался сосредоточиться. Нашёл Полярную звезду и, ориентируясь по ней и по убегающим пологим валам, поплыл на север, экономя силы. По счастью, вскоре заметил вдали чуть видный мигающий огонёк и рванул к нему, а скоро и выплыл из-за скал, закрывавших огни побережья. На берег выбрался, шатаясь.

- Что-то вы, батенька, долгонько плавали, - встретил его седой. – Я уже стал беспокоиться и посемафорил фонариком.

- Спасибо, - хрипло поблагодарил бесшабашный ночной мореплаватель, тяжело садясь рядом. – Вы мне очень помогли.

- Ночное море очень коварно, - обрадовался спаситель вечернему собеседнику, – оно затягивает, словно неразделённая любовь: и в первом, и во втором случаях быстро теряешь ориентиры и голову.

Трясущийся от запоздалого страха Иван Всеволодович пообещал:

- Я обязательно учту ваше предостережение в будущем.

- Вы весь дрожите, - заметил, наконец, маячный. – Немедленно идите в помещение и примите что-нибудь согревающее, а то простудитесь, - и добавил тихо: - А я ещё посижу: мне уже терять нечего.

«Итак, я всё же не выдержал испытания отдыхом и сегодня уезжаю к родителям. Очень бы хотелось увидеться с вами ещё раз, но я даже не надеюсь, что вам это будет не в тягость. Одно греет, что глядя на аметист, вы, наверное, будете иногда вспоминать незадачливого дальневосточного бродягу, ненароком попавшегося вам на дороге. Вспоминайте, пожалуйста, без отвращения. Всего вам доброго и ярких успехов на сцене. Ваш фанат – Иоанн сын Всеволодов».

Написав это письмо на следующее утро после потери ориентиров в ночном море, Иван Всеволодович попрощался с неразговорчивой администраторшей, сославшись на то, что должен срочно ехать к родителям, и, облегчённо вздохнув, вышел из санатория. Помахал ему ручкой и сноровисто отправился на стоянку такси.

-7-

Повинуясь тайному указанию аметистового мага, Мария Сергеевна на первой ознакомительной читке попросила главрежа сменить ей главную роль второстепенного плана – дочери - на второстепенную – служанки. Надо было видеть и слышать, с какой яростью накинулся на неё Аркаша, словно она попросила о чём-то сверхзапретном.

- Только ты, - заорал он, выпучив оливковые глаза и брызжа пенной слюной, - способна вставлять мерзкие клинья под накатанную телегу рабочих репетиций! Только тебе всё не нравится с самого начала! Я не потерплю!! – взвизгнул он, и его стало даже жалко. – Не позволю, чтобы меня постоянно поправляли, расстраивая генеральную линию спектакля, досконально продуманную режиссёром! Это моё дело – вести спектакль, а ваше – неукоснительно подчиняться! Дисциплина, строжайшая дисциплина – основа успешного театра! Ясно? – Все обречённо молчали, тихо радуясь, что заносчивой Машке попало. – Только я вижу весь спектакль, а ваше актёрское дело – следовать за моим взглядом! Ясно? – Всем было ясно, что его опять не подпустили к телу. – Я! Я за всё в ответе! Ясно?

Но Мария Сергеевна была не из тех, кто терпеливо сносит незаслуженные окрики. К тому же яростный спор о том, кто первее – актёр или режиссёр – шёл между ними давно и безрезультатно. Она в запале приводила ему в пример самый массовый и самый народный спектакль – футбол, победа в котором зависит, в основном, от футболистов, от их мастерства и самоотдачи и очень мало – от тренера-режиссёра, и если побед нет, то меняют именно его, даже если он и наипервейший в рейтинге. Актёр, пусть даже дисциплинированный, но вялый, без искры божьей, не принесёт успеха спектаклю и, в лучшем случае, вызовет снисходительную зрительскую зевоту. Мария Сергеевна была убеждена, что актёр, деятель сцены, должен сам, без понукания и подсказки, выбирать себе роль, чтобы вжиться в неё, близкую по духу и складу характера, а режиссёр может только подправить нюансы игры, а не давить грубо. Аркадий Михайлович же, ссылаясь на Станиславского и других мшаников, стоял на том, что любой актёр, независимо от таланта, - всего лишь винтик в театральном механизме и обязан завинчиваться туда и на столько, куда и на сколько потребует всемогущее видение и предчувствие режиссёра.

- Да вы посмотрите, в конце концов, на нас с Элизабет, - решила Мария Сергеевна не обострять отношений и по-женски обойти препятствие с фланга, - ну какие мы мать и дочь? Даже по масти не подходим друг другу.

- Выкрасишься, - ловко выкрутился сообразительный режиссёр. Но и изворотливая актриса не осталась в долгу:

- У меня аллергия на химию.

На что возмущённый деспот громко фыркнул:

- Какая такая аллергия? У тебя может быть только аллергия на плохое исполнение роли, заданной режиссёром, ясно?

Но ей всё ещё не было ясно:

- И по возрасту мы никак не родственная пара – почти одногодки.

- Нарисуем матери морщины, - в горячке выпалил взвинченный Аркадий Михайлович и осёкся под нахмуренным потемневшим взором Ё-Лизы. – Ну… не знаю… не знаю, - забормотал он, пряча глаза. – Наши театральные корифеи и в семьдесят прекрасно справлялись с ролями юношей, - заелозил вспять, стараясь не потерять лицо руководителя.

Пришла пора и строптивой, незаслуженной и ненародной, встать на дыбки:

- Это им так казалось от гипертрофированного самомнения, подыгрывать же таким юношам, по меньшей мере… неловко, - она хотела выразиться точнее: «противно», но не решилась мазать грубостью монументы. – Согласитесь, что внутреннее состояние актёра, соответствие его физического и душевного состояния образу, а не профессиональная наигранная маска, делают роль привлекательной для зрителя. Неужели не ясно?

- Да что тебе может быть ясно? Без года неделю на сцене, и туда же! Мнишь мастером! – снова начал заводится эмоциональный режиссёр, но его остановили.

- Маша права, - положила конец теоретической сваре примадонна и жена, - надо заменить, - и к Марии Сергеевне: - На кого? Как ты думаешь?

Обрадованная успехом спорщица, не задумываясь, назвала:

- На Аню.

Все разом повернули головы, чтобы взглянуть – будто никогда не видели – на претендентку на место около тела. А она и вправду всеми статьями – и лицом, и телесами – очень походила на сценическую мать.

- И морщин никому делать не надо, - добавила Мария Сергеевна, и этот веский аргумент решил вязкое дело в пользу зарозовевшей Анюты.

- Ни-ког-да! – отрезал, нервничая, всемогущий режиссёр. – Вы что, хотите завалить спектакль?

- Попробуем, - внимательно осмотрев сценическую дочь, как будто тоже видит  её впервые, высказала общую точку зрения Елизавета Авраамовна. – Справишься? – спросила по-матерински строго.

Любимая дочь-соперница покраснела ещё гуще.

- Я всё буду делать так, как скажет Аркадий Михайлович.

«Предательница!» - определила новую роль Анны Мария Сергеевна.

Начали работать сидя, языками, и, чем дальше работали, тем скорее душещипательная драма превращалась почему-то в гротесковую комедийку.

- Не то, не то, не то… - канючила присутствующая драматургиня, заламывая худющие руки и часто подталкивая спадающие к кончику носа очки. В конце концов, Аркаша разозлился:

- Что не то? Мы из вашего «не то» театральный шедевр делаем. – Он нервно забегал по сцене, натыкаясь на сидящих «не тех». – Народ с ночи будет за билетами толпиться, во всех газетах напишут…

- …некрологи, - услышалось энтузиасту в спину.

Он быстро обернулся и поискал глазами мрачного шутника. Не обнаружив, продолжил:

- Нашему современному зрителю обрыдли тягучие нравоучительные пьески, требующие драматического сопереживания. Переживаний у наших людей и на жизненной сцене хватает, а на нашей мы должны – просто обязаны! – дарить им радость и забвение от повседневных тягот. Поэтому - долой заумные, так называемые, классические пьесы! Новая культура требует только развлечений. Я, конечно, не против классики, но её пора обновить, приспособить к нынешнему энергичному молодому зрителю: убрать максимум тяжеловесных декораций, одеть артистов по-современному и дать им молодёжный язык, обогащённый понятным сленгом. – Он остановился перед Марией Сергеевной. – И побольше юмора, не английского, а чёрного, дворового и посмачнее, чтобы не смеялись, а ржали, - и громко засмеялся, показывая, как надо ржать.

- А как насчёт пошлятины? – опять спросил кто-то в узкую напряжённую спину.

И опять театральный оракул, повернувшись, не нашёл глазами любознательного члена молчащей труппы и пояснил ему и всем:

- А что вы понимаете под пошлятиной? – Никто не нашёлся с достойным ответом. – В забытые времена прошлого века пошлым считалось обнажить ножку выше колена. – Кое-кто из труппы ещё помнил те дегенеративные времена, но упорно прятал сведущие глаза от осовременившегося режиссёра. – А сейчас? – Все ждали детальных пояснений, как же сейчас? – Сегодня никто не увидит ничего зазорного даже в полностью обнажённом и красивом женском теле. – Кое-кто из труппы скрытно почмокал повлажневшими губами, а Валерик, наиболее приближенный в спектакле к такому, широко и плотоядно улыбнулся. – Кстати, Лиза и Аня, очень прошу, даже настаиваю, не стесняйтесь показать свои красивые прелести – от вас не убавится, а спектаклю прибавится.

- И в кассе – тоже, - опять негромко дополнил всё тот же скрытный голос.

- Разве это плохо?

- Нет, нет! – заблажила согласно вся труппа. – Хорошо, хорошо!

Коммерческий директор и по совместительству главный режиссёр удовлетворительно улыбнулся.

- Нашим постоянным зрителям, особенно из числа уважаемых представителей малого бизнеса, нравятся такие сцены. А кто платит, тот и музыку заказывает. – С этим тоже никто спорить не захотел. – Сегодняшний успешный театр должен соответствовать интеллекту и образованности постоянного зрителя, - тянул свою художественную линию модернизированный режиссёр, - и ни в коем случае не обгонять. Всё пустобрёхство о том, что театр должен чему-то учить, куда-то вести – примочки для больного СПИДом. Он должен развлекать. – Аркадий Михайлович опять остановился напротив своей «любимицы». – Тебе-то, конечно, всё, о чём я толкую, до лампочки? Ты-то у нас известная целомудренница и обнажаться не станешь?

- И не надейтесь! – с яростью ответила она, а он закачался с носков на пятки, соображая, как бы её побольнее уязвить.

- Тебе надо идти работать в Горьковский МХАТ, - произнёс с таким презрением, будто хуже места для актёра и не найти.

Мария Сергеевна рассмеялась.

- Дадите положительную рекомендацию?

Он продолжал качаться, сузив злые глаза. Отпускать талантливую молодую актрису не хотелось, он всё ещё надеялся обломать строптивицу с помощью еврейской настойчивости и обманного обхождения. Да и она пока побаивалась переходить в другой театр, где нужно будет всё начинать сначала - а ей уже перевалило за 30 – и снова вживаться в новый коллектив со своими внутренними дрязгами, и снова уживаться с новым режиссёром, хотя и точно знала, что в этом театре и с этим режиссёром творческого союза у неё не получится. Аркадий Михайлович, уже в который раз, решил отложить разрешение конфликта до лучших времён, во всяком случае – до конца нового спектакля, и объявил перерыв.

Когда все облегчённо разместились в гримёрке и начали разгрузочный трёп, не имеющий никакого отношения к пьесе, быстрым шагом вошёл Главный, не спрашивая разрешения, взял со столика Анны хот-дог, незамедлительно вложил в рот и так же стремительно удалился.

- Всунула? – требовательно спросила Мария Сергеевна.

Анюта отвела коровьи глаза в сторону, выбрала себе любимую сосиску в тесте потолще и безразлично ответила:

- Нет.

- Почему? – стараясь поймать её взгляд, допытывалась Маша, но Анна не отвечала и, больше того, для надёжности заткнула себе рот хот-догом. – Предательница! – обозвала заговорщица. «Предала, скотина, ради корыстной близости к начальству», - поняла она простодушную толстушку. Поняла и не осудила: - «Всё просто, как божий мир!». В дальнем углу гримёрки нашла Верку. – Анка скурвилась!

Однако злую подельницу нисколько не затронуло важное сообщение. Сморщив нос в отвращении к новости, она, тоже пряча глаза, подлила воды в огонь:

- А мне до фени ваши труппные дрязги! – и, коротко взглянув на сообщницу, оглушила своей новостью: - Утром была у гинеколога: уже два месяца!

- Подзалетела?

- Ну! – Хорошо задуманный заговор разрушился, не начав осуществляться. У Верки навернулись слёзы. Она смахнула их пальцами и, жалко улыбнувшись, невесело выкрикнула: - И-эх! Пропадай, моя телега! – Хлюпнула носом и нашла выход из дохлой ситуации: - Три-четыре месячишка ещё проваландаюсь с вами, а там – в длинный отпуск, года на два-три, и больше не вернусь в ваш серпентарий. Дудки! Не дождётесь! – У неё опять потекли слёзы.

После перерыва читка пошла в ускоренном темпе. Аркадий Михайлович ещё раз разъяснил для тупиц, напрасно выискивая в их осоловевших глазах хотя бы искорку понимания, фабулу гениальнейшего произведения, вызвав красноту на впалых щеках авторши, в основе которого, по его мнению, заложено соперничество двух родственных и любящих друг друга женщин за право обладания перспективным самцом.

- Тема в условиях современного демографического кризиса очень и очень актуальна, - поучал авторитетный в вопросах современной семейной морали режиссёр, - и мы научим наших одиноких и страдающих от одиночества слабых представительниц прекрасного пола держать уши и когти востро.

Драматургиня робко попыталась увести сюжет в другую сторону:

- Вообще-то я задумала показать бесправное половое положение наших женщин, вынужденных хвататься за любую соломинку, чтобы выкарабкаться из забвения и обрести друга.

- Ну, положим, - возразил больше понимающий в её пьесе талантливый интерпретатор, - они у вас хватаются вовсе не за соломинку, а за довольно-таки внушительное бревно. – «Сам ты бревно!» - мысленно обозвала его Мария Сергеевна. – И вообще я считаю, что именно женщина создаёт счастье и себе, и партнёру, и не надо ей выкарабкиваться, и вся ответственность за общее семейное благополучие лежит на ней.

Поскольку у Аркаши в этом смысле был большой опыт, то с ним опять никто не стал спорить. Расчистив теоретическое поле, он вплотную приступил к практическому воплощению режиссёрского замысла, забыв об авторше и сосредоточив всё внимание на главных фигурантках борьбы за женскую эмансипацию и за бревно, разрешив обслуживающему персоналу невразумительно бубнить незнакомый текст, с которым они должны были ознакомиться ещё дома.

Мария Сергеевна, тупо подавая свои реплики, всё никак не могла сообразить, как играть служанку, тихой сапой облапошившую хозяек, и вообще не понимала толком, что она из себя представляет. Прихватив стул, подсела к потенциальному гению.

- Скажите, пожалуйста, как вы задумали мою героиню? – спросила тихо, насторожённо кося глазами на занятого режиссёра. – Кто она?

Авторша даже заулыбалась от удовольствия, что кто-то спрашивает её о её задумках в выстраданном долгими ночами произведении, которое бесцеремонно переиначили, не спрашивая согласия.

- Знаете, она – провинциалка, - тихо стала объяснять приятной актрисе, - приехала из тощих краёв на заработки, но поскольку нет ни жилья, ни денег, вынуждена пойти в прислуги к двум обаятельным женщинам, томящимся без мужской опёки. Девушка умная, честная, симпатичная, с чистыми душевными качествами…

- Что не помешало ей умыкнуть мужика у хозяек, - вставила неисправимая спорщица.

- Нет, нет, - возразила Шекспирина, - она никого не… умыкивала, это он сам её… умыкнул, - еле справилась с незнакомым словом, - оценив скромность и обаяние Золушки.

Уважительная актриса недоверчиво хмыкнула.

- Ну, он-то, торговый спекулянт, на принца явно не тянет, - и отсела, чтобы не слышать больше средневековой ахинеи, так и не поняв, как ей играть злополучную служанку.

И только дома, наконец, пришло решение. Взяв талисман, она удобно устроилась на диване и, играя сине-фиолетовым светом, вырывавшимся изнутри кристалла, решила, что её героиня не будет благонравной тихоней себе на уме – и зритель не поймёт, и предприниматель не захочет уводить такую. Она должна быть весёлой, дерзкой, активной и знающей себе цену, именно такая будет по душе и зрителям, уставшим от унижений и оскорблений, и предприимчивому бизнесмену, живущему в постоянных рисках. Довольная задумкой Мария Сергеевна поднесла камень поближе к глазам, стараясь заглянуть поглубже внутрь и разглядеть подсказчика, но там была только густая синева. «Загулял бородач!» - подумала огорчённо. – «Обложился жопастыми и грудастыми загорелыми девками и начисто забыл скромную и обаятельную пожилую девушку не в себе на уме, приютившую его по душевной доброте в премерзкую погоду». Она отнесла аметист на место. - «Ну и хрен с ним!» - и вздохнула, снова умащиваясь на диване. – «А жаль!» - Встала, снова взяла талисман, потрясла и энергично потёрла его о халат, но внутри всё равно было пусто. Опять отнесла на телевизор. - «Может, позвонить? Здрасьте, я ваша добрая тётя! И что дальше? О чём говорить? О погоде? О здоровье здоровых людей? Потрепаться об общих знакомых, которых нет? Гады, всё же, эти мужики – придумали, что женщине неприлично навязываться первой, захомутали, подлецы, инициативу, словно паши и ханы. Бедной бабе только и остаётся ждать, когда её поманят жирным пальцем». Тоска одиночества снова стала одолевать её долгими осенними вечерами.

Мария Сергеевна вновь взяла пьесу. Свой текст, конечно, придётся кардинально изменить. И обязательно добавить несколько юморных реплик, как требует Аркадий. Она уже представляла себе, как появится на сцене – с высоко вздёрнутым задом, обращённым к публике, оголёнными до бёдер ногами и с половой тряпкой в руках, которой, низко наклонившись, будет подтирать пол, энергично надвигаясь задом на вальяжно развалившегося в кресле спекулянта. «Э-э! Осторожнее! Задавишь тендером!» - закричит он, вскакивая с кресла и отходя в сторону. Зрителям должен понравиться такой выход, и дальше они будут с большим вниманием воспринимать разбитную служанку.

Однако, тос-ко-ти-ща-а… Забрюхатеть, что ли, как Верка? Бросить неблагодарное актёрское дело? Родители, вон, специально переселились на дачу, уступив квартиру единственной и любимой дочери с тем, чтобы она заманила на свободную жилплощадь какого-нибудь приличного охломона и родила, наконец, старикам внука, а ещё лучше – внучку, и пусть тогда занимается до посинения своим клятым делом. Да где ж его возьмёшь-то, приличного? Заманила одного, не постеснялась выйти к нему ночью в одной полупрозрачной рубашке чуть ли не до пупка, а он, импотентозавр сибирский, продрых до утра, даже не подумав о желании старичков. Мария Сергеевна снова взялась за пьесу, вздохнув так, что заломило рёбра. Забыть, забыть про всё и работать, работать, а потом отдохнём, «мы отдохнём»…

Утром в авто придумала ещё одну юморную мизансценку. У дам, преющих в мещанстве и изнывающих от неистраченной любви, было принято как в лучших домах, чтобы обед подавала прислуга. Тем более что за столом – потенциальный жених. И вот, когда суп с подтарельниками был разнесён, прислужница встала за спиной дорогого гостя, засунув палец в рот и громко чмокая. Старшая молодящаяся невеста, естественно, строго заметила невежде, что так в приличных домах себя не ведут, на что «дярёвня» пожаловалась, что суп горячий. Бизнесмен, поняв намёк, не удержался, пырснул набранным в рот супом на скатерть и закашлялся в смехе, а брезгливые хозяйки дружно отодвинули тарелки. Мария Сергеевна тоже рассмеялась. Её служанка поступает так, конечно, намеренно, она уже начала расставлять на богача и свои жёсткие силки в отличие от мягких хозяйских, из которых он легко выскальзывал вместе с приманкой. И зрители обязательно это поймут и с большим нетерпением будут ждать развязки, целиком перейдя на сторону своей.

А что нужно, чтобы надёжно захомутать кобелиную особь? Опытная женская особь призадумалась. Поначалу стоит раздразнить всякими дурашливыми репликами и шуточками, типа тендера и пальца в супе. Привлечь внимание можно, к примеру, так: пусть он сидит в одиночестве в любимом кресле с журналом мод и наслаждается созерцанием фото измождённых красоток, которые у людоедов не пойдут и за третий сорт. - «Здрасте, ваше высокобизнесменство» - поздоровалась бы служанка, подходя к нему. – «Не соизволите ли убрать задницу с кресла, чтобы я могла стереть пылищу – вчера вечером здесь хозяйка долго сидела». Сообразительный тупица, конечно, догадается: «Ты хочешь сказать, что из неё пыль насыпалась?». А она: «Не только пыль, но и песка много». Он, обрадовавшись лестной характеристике одной из невест, естественно, заржёт и запомнит юмористку. Хохмы она ещё придумает. А ещё мужики любят разглядывать и смаковать, пуская похотливые слюни, полуприкрытые прелести баб. Нужно будет надеть коротенький синенький халатик под цвет глаз и расстегнуть его на одну-две пуговички и сверху и снизу. Аркаша будет в восторге. И, вытирая пыль, наклониться так, чтобы титьки наполовину вылезли. - «Вот черти!» - возмутиться притворно, заправляя их поглубже рукой. А он, довольный, ухмыляясь: - «Смотри, вывалятся!». А она, не растерявшись: - «Не беда – они у меня с родинкой и плотные», - наблюдая, как у бизнесмена загорелись глаза и приоткрылся рот – клюнул, гад! – «если найдёшь – отдашь». И побольше маячить перед ним, виляя задом – кобелям надо показывать излюбленные ими места, приманивая к капкану и не допуская к приманке. Мария Сергеевна вздохнула: «Как же, приманишь, когда он спит без задних ног!».

А ещё постоянно царапать им холку, раздражая самолюбие, чтобы не возникало желания удрать по-тихому. Пусть себе отмахиваются и злятся, желая отомстить, оставить последнее слово за собой – у них этого никогда не получится. Мимоходом так заметить с улыбкой, прихватив за кончик галстука: «Селёдка у тебя потрясная! Где добыл?» А спекулянтик, ухмыляясь: «Тебе такой не обломится без мохнатой руки». И она тогда, мило скривившись: «А я-то думала, что на барахолке, у китаёзов. В таких негры в борделях вышибалами служат». Такого никакой дубина не простит, пока не придумает, как попохабнее ответить. Да и не придумает заторможенными мозгами! А и придумает, так нарвётся на новую царапинку, глядь – уже и сунулся мордой в капкан, обнюхивает, потеряв осторожность. Жалко, что лохмач дальневосточный слинял раньше времени. Можно ещё посоветовать бизнесмену по-дружески, если надумал всерьёз жениться, чтобы брал обеих, тогда не полдома, а весь достанется. Услышав дельное предложение, непременно взмылится.

Однако царапать царапай, но и похваливать не забывай, тешь дрожжевое мужское самолюбие, а когда его развезёт от лести, быстренько требуй, что тебе надо, не опоздай, ни в чём дебил не откажет. Хвали за то, что он хотел бы иметь в себе, но больше за то, чего в нём и в помине нет. Пусть пыжится, думая, что он – лидер, авторитет, гений, нобелевский лауреат, пусть, радуясь, лезет в капкан. «А ты, парень, ништяк!» - можно сказать бизнесмену. – «Дал-взял, схитрил-надул, купил-продал – и в уважаемые люди выбился. Молоток! Тебе бы ещё в жёны сметливую пройдоху», - с намёком на себя, - «чтобы вместе буровить тесный рынок, глядишь, и в олигархи выбился бы, в Думу бы выбрали, в теннис бы играл и бабки загребал лопатой». У мелкотравчатого олигарха и крыша бы поехала от неумеренных перспектив – кто же не хочет играть в теннис за бабки? Только лох сибирский не хочет. Нужно только не перехвалить, а то сбежит, мерзавец, возомнив о себе невесть что. И не касаться внешности – зеркало предаст, лучше ограничиться общими определениями: мужественный, сильный, смелый. Правда, к Валерке, который будет играть торгаша, ни одно из них не подходит, но если врать прямо и честно, глядя прямо в глаза, поверит. И никаких вольностей, дружок! Никакого секса, пока не защёлкнется капкан. А то, дорвавшись, наконец, до тела, эти кобели имеют дурную привычку тотчас смываться, куда глаза глядят. Один, вон, смылся ещё до секса. Трус! А она, дура, ещё подобрала его, мокрого и жалкого, на дороге, уложила в чистую тёплую постель и ночью, беспокоясь, выходила, чтобы посмотреть, удобно ли ему. Вот когда добровольно с нашей помощью наденет хомут обязанностей, тогда и пусть сваливает на все четыре стороны. Может быть, старикам внучка, а то и внук с внучкой достанутся. Держать не станем, не на таковскую напал, ни пива, ни кофе в постель не принесём, и тапочек не дождёшься. Нет у неё для него тапочек! Нет, она не из рода Евы, а из племени Лилит, и менять кожу не собирается. Не звонит, и не надо! С досадой включила МузТВ и как раз по настроению нарвалась на звёздную рок-шайку «Левую ногу через правое плечо!», надсадно хрипящую от неумеренного употребления сивухи, наркоты и самозабвенного усердия. Выключила, закурила и, медленно приходя в себя, покатила к театру.

Перед репетицией она объяснила Аркадию, как мыслит роль служанки. Он, то и дело отвлекаясь, нетерпеливо выслушал её, уловил идею и одобрил, строго наказав не очень-то вольничать с текстом, оставить эту прерогативу ему. Уже по первому скомканному прогону, часто прерываемому замечаниями режиссёра и повторениями отдельных сцен, стало понятно, что спектакль состоится. Это ощутили все, кроме авторши, и старались выполнять указания лидера добросовестно, без огрызок и ненужных реплик. Даже Мария Сергеевна воздерживалась от обычных выпадов, шлифуя домашнюю задумку. Особенно удачно подобралась главная пара. Анна старалась вовсю, и, надо признать, дочь у неё получалась что надо – послушная и хитрая. По мере усвоения текста и ролей менялась сама собой концепция спектакля, и виной тому была служанка Марии Сергеевны. Если по задумке драматургини, тихо исчезнувшей где-то в середине репетиции, идеологией пьесы были сексуальные переживания двух одиноких женщин, глубоко погружённых в мещанское болото и готовых выбраться из него даже ценой родственного предательства, то с появлением агрессивной и предприимчивой служанки основой будущей гениальной драмы стала старая как мир идея о том, что человек – а женщина, как неоднократно доказывали знающие философы, тоже человек – сам кузнец своего счастья. Оказалось, что две преуспевающие матроны – молодая и совсем не очень – после безвременной кончины от белых чёртиков отца и мужа посменно трудящиеся в доходном винном отделе супермаркета и обеспеченные всем, чего хотелось, кроме безобманного мужского внимания, с треском проиграли прозрачный аукцион наглой и неустроенной беднячке, предпочитающей не ждать, когда счастье с бухты-барахты свалится в подол, а добывать его самой. В общем, как определил талантливый постановщик, девизом их будущего лауреата «Золотой маски» является: «Хочешь залезть в чужой карман, не разевай свою варежку!».

Нетерпеливый и самоуверенный режиссёр разрешил только пять репетиций: четыре рядовых и одну генеральную, но без прессы, хотя её и так не приглашали. Мария Сергеевна любила репетиции. На них можно было опробовать множество перевоплощений и получить мгновенную эксклюзивную оценку коллег в режиме онлайн, а то и похуже. На спектаклях – не то, там каждой клеточкой напряжённой шкуры чувствуешь ответное напряжённое внимание зрителей, усиленное кашлем, чиханием, сморканием и мобильными мелодиями. Она бы таких ставила к декорационной стенке, особенно этих, из первых рядов, со стеклянным взглядом и щеками, видными со спины, и лично бы расстреливала из пейнтбольного оружия. И будьте уверены, гадёныши, ни разу бы не промазала.

На генеральную припёрлась незваная очкастая драм-дама, и Аркадию Михайловичу пришлось сконцентрировать весь свой еврейский дипломатический дар, чтобы выдворить не нужную теперь соучастницу будущего успеха за дверь и подалее, объяснив, что генеральная всегда идёт в закрытом виде. И это было правдой. Исключение было сделано только для актива театра в лице уборщицы, плотников и пожарных, а также для генерального директора с подчинёнными топ- и топ-топ-менеджерами местного масложиркомбината, изготавливающего настоящее новозеландское масло и вонючие швейцарские сыры и являющегося генеральным и единственным спонсором театра. Тем более что Аркадий Михайлович был акционером преуспевающего нано-предприятия. После репетиции устроили небольшой брифинг, на котором генеральный акционер поинтересовался у генерального спонсора, как тот воспринял житейскую драму. Тот похвалил коллектив в лице талантливого режиссёра и высказал весомое мнение, что халатик у служанки надо бы укоротить, особенно когда она впервые появляется на сцене. «Зрители должны видеть её обратное негативное лицо», - авторитетно пояснил масленый театровед, - «ведь, как я усёк, это главная идея спектакля?». Мария Сергеевна не стала дыбиться, поскольку не сомневалась, что её обратное лицо нисколько не хуже лицевого. «Может, вообще халатик снять?» - угодливо спросил Аркаша, пустив слюну из уголка губ. «Нет, нет! Что ты!» - не разрешил генспонсор. – «Никакой похабщины! Всё должно быть пристойно. Не исключено, что на спектакль придут молодые люди, которых нам надо воспитывать высоким искусством». И сразу же решили, что половину билетов с 50-процентной скидкой распределят среди мастеров масло-сыро-жироделов. «Чтобы все пришли», - приказал хозяин менеджеру по кадрам, - «как на выборы в Думу. Для отчётности пусть на следующий день предъявят корешки от билетов». Таким образом, зрительская явка была обеспечена, что окончательно вдохновило лицедеев на актёрский подвиг.

И никто не сомневался в триумфе. Марию Сергеевну, правда, смущала предельная лаконичность декораций. Так, кресло посреди сцены изображало гостиную, кровать – спальню, стол – трапезную, а дверь, открывающаяся в раме туда и сюда, разделяла будто бы комнаты. «Ничто не должно отвлекать зрителя от игры актёров», - поучал отсталую актрису далеко продвинутый в ХХI век режиссёр, не добавляя при этом, что скаредность выгодна театру. Мария Сергеевна вспомнила, как недавно один совсем отсталый народный артист из числа театральных одуванчиков, привыкший к реальному реквизиту, вздумал было приносить себе и сценическому чаепитию настоящий чай и настоящие глазированные пряники. Но быстро раскаялся, потому что остальные ненародные, что помоложе, игнорируя текст и действие, подсаживались к нему и несли всякую чушь, пока не уничтожали чужой реквизит. «Хорошо», - подумала, - «что Аркадий разрешил использовать настоящие уборщицкие причиндалы».

На премьере зал был набит до отказа наполовину или, может быть, на две трети. Пустовали лишь передние дорогие ряды, предназначенные для искушённых театралов с толстыми кошельками. Зато на следующий день зал заполнился под завязку. Заглянув в дырку занавеса, Мария Сергеевна увидела на элитных местах полный комплект внушительных фигур с круглыми луноподобными рожами, короткими стрижками «а-ля-Зопа» и неподвижными взглядами, упёртыми прямо в её дырку. И около каждого прохиндея – бывшая служанка, бойко разглядывающая себе подобных. Спектакль пошёл. И в первый, и во второй вечер было много смеха, аплодисментов и поощряющего свиста. В общем, всё как во МХАТе.

На третий спектакль билеты спрашивали далеко на подходе к театру, а спекулянты взвинтили цены втрое. Зал был переполнен. Некоторые блатные сидели даже на стульях в проходе. Артисты были в ударе, зрители в приятном расслаблении, и никто не сомневался, что это лучший спектакль в городе, и «Золотая маска» нашла достойного претендента. Особенно нравилось представление мелким и полусредним бизнесменам, поскольку в лице главного мужского героя они видели своего братка, причём в положительном, по их понятиям, образе. Такого не было в репертуарах ни одного театра. Вначале сидевшие как тумбы с привязанными к ним бойкими собачками ушлые ребята к первому антракту оживлялись до того, что начинали искренне подсказывать «своему» на сцене. Даже щепетильной Марии Сергеевне эти по-настоящему искренние зрители нравились больше снобов из средних рядов, снисходительно похлопывавших в вялые ладони, кисло улыбавшихся, оглядываясь друг на друга и одаривая – нет, не даря, а именно одаривая – одной-двумя розами, еле видными в целлофановой обёртке, тогда как передние шумно и восторженно ревели и кидали на сцену тугие бумажники. Нравилось и то, что если поначалу они симпатизировали пухлым респектабельным дамам и тоже советовали «своему» брать дом и впридачу обеих, то после появления разбитной и предприимчивой служанки, быстро разобравшись в характерах, их симпатии перешли к ней, и они, узнавая в ней свой второй сапог, уже авторитетно требовали наплевать на дом и придачу, а брать помощницу без приданого. В общем, вырисовывался полный ярмарочный балаган. Плохо то, что после каждого буфетного антракта помощники всё больше краснели и всё больше впадали в действие, а по окончании пытались буром прорваться в запертые гримёрки, чтобы лично отблагодарить актрис и пригласить их кое-куда и кое-зачем.

Сидя в самом углу общей гримёрки, отгороженном ширмой, Мария Сергеевна пила холодный кофе и подправляла грим, с беспокойством прислушиваясь к дёргающейся двери и грубым мужским голосам за ней. Открыла сумочку, чтобы достать платок, и вдруг увидела письмо, которое обнаружила утром в почтовом ящике. Обычно она редко проверяла его содержимое, а сегодня почему-то решила освободить от рекламной лапши и выбросить её по дороге в мусорный бак. Когда же ухватила рукой всю пачку, то из неё выскользнул, упав, тонкий конверт, подписанный незнакомым размашистым почерком и без обратного адреса. Она и не помнила, когда последний раз получала письма, зато хорошо помнила, что сама не отсылала ни одного за всю свою жизнь. Повертев в руках неожиданную депешу, Мария Сергеевна сунула её в сумочку, решив прочесть позже, и забыла.

И вот оно снова перед глазами – тонкое и загадочное. Что в нём? Радость или неприятность? Она решительно надорвала конверт и вытянула единственный листок. Бегло прочитала, задумалась, ещё раз прочла, взяла мобильник, отыскала в памяти прибора номер, набрала. Долго не отвечали, наконец:

- Да? – его бархатный басок ни с каким не спутаешь.

- Здравствуйте! – И, не ожидая ответного приветствия, сходу схватила писаку за баки и бороду: - Вы зачем мне прислали похоронное послание? Вы почему в одностороннем порядке решили прекратить наше знакомство? Я категорически против! Разве вы сами не утверждали ещё совсем недавно, что наша встреча предопределена судьбой, и вот, невесть почему грубо отвергаете то, что записано на небесных скрижалях. Вместо того, чтобы помочь судьбе, вы – активный фаталист, позорно и тайно сбежали, не поверив, да что там - не поверив, не захотев поверить судьбе.

Травленый фаталист пытался что-то объяснить, как-то оправдаться:

- Да я… не так поняли… хотел… - но она не дала ему даже этой возможности:

- Да я! Да вы! Да вы мне, в конце концов, со своим фатализмом до лампочки! Просто мне не нравится, когда хорошие знакомые болтают одно, а поступают по-скотски.

И опять оттуда:

- Исправлюсь… виноват…

- А мы ведь и не познакомились толком и, правильно вы заметили, не договорили. Всё вы толкуете правильно, а поступаете наперекосяк. Чего вы испугались и удрали, как нашкодивший юноша?

И опять он:

- Не хотел беспокоить…

Но она, распалившись, не принимала никаких возражений:

- Он не хотел! Да я ещё больше забеспокоилась, когда вы смылись, - наврала в горячке. – Почему не остались? Чего испугались?

- Нет, нет… я…

- Не желаю слышать никаких оправданий! И что вы нагородили про любовь? Зачем так рьяно отвергаете? Или опять боитесь, что и вас захватит эта божья благодать?

Он опять что-то замямлил:

- Зря, конечно… уж извините…

Но она неумолимо:

- И не подумаю! Вы или не знаете или намеренно забыли, что любовь – дар небесный, и вы его не стоите! И никто его вам не навязывает, не беспокойтесь!

- Да я…

- Да вы – большой и слабый… духом. Надеюсь, у вас хватит решимости забежать ко мне на обратном пути? Обещаю: я вам ещё и не то скажу! А сейчас, извините, нет времени: звоню в антракте, скоро второе действие, надо готовиться, а вы мне испортили настрой. Кстати, чем вы там заняты, что затаились и не звоните? Рыбалите, наверное, счастливец? Или, избави бог, отбиваетесь от невест, которых вам сватают родители? Отбивайтесь! Вы ещё вполне, может быть, понадобитесь и другим женщинам. Всё – звонок на выход. Будьте здоровы, ждите ещё скорого звонка и не надейтесь, что я вас оставлю в покое. – Мария Сергеевна, не ожидая последнего «прости», отключила телефон и глубоко, освобождённо вздохнула. Слава господи – отчитала верзилу, и спало нервное напряжение, вызванное удачным началом спектакля.

-8-

Отчитала, и ему стало легко и празднично, словно после защиты геологического отчёта, когда тяжкие полевые труды твои и творческие измышления разносят в пух и прах и неожиданно оценивают на «отлично». Сегодня он не натянул и на троечку – так, троечка с минусом, да и то авансом на будущее.

Весь долгий бесконечный вечер ждал обещанного звонка. Чтобы не мешала мать, ушёл за дом, в угол усадьбы, где под старой яблоней когда-то сам вкопал стол и окружил скамьями. Сел, положив мобильник перед глазами, и, часто поглядывая на него, бездумно наблюдал, как золотое солнце, краснея от стыда за то, что не успело за день сделать всех счастливыми, пряталось за горизонт, подсвечивая оранжевыми сполохами низы облаков, скапливающихся там, чтобы укрыть уставшего настоящего труженика.

Домой из санатория он вернулся с российскими транспортными передрягами последующим ранним, только-только пробуждающимся утром. Чтобы не будить родителей раньше времени, пошёл, убивая время, пешком через центр города, где перед мэрией так же незыблемо, как и при прошлой власти, торчал на высоком постаменте великий вождь всех угнетённых с устало поднятой рукой и в загаженной голубями кепке. Сверяясь с часами, к калитке подошёл в половине восьмого. Мохнатый сторож, приготовившийся было к тоскливой дневной дрёме, встретил блудного сына тройной радостью – и за себя, и за стариков – и не давал шага ступить, преследуя по пятам в опасении, что молодой хозяин сбежит снова.

И не ошибся. Даже не позавтракав толком, Иван Всеволодович пошёл в сарай, нашёл сохранившуюся с прошлого отпуска удочку со снастью, переоделся в старую одёжку, тоже сохраняемую стараниями домовитой матери, прихватил кое-что на зубок, выложил из чемодана дары юга: апельсины, абрикосы, персики, гранаты и, конечно, виноград, крупный и большими гроздьями, взял старую сумку и, окликнув подозрительно посматривающего на него пса, облегчённо вздохнул и, наконец-то, пошёл на свой первый настоящий отдых.

Пошли пешком как в давно минувшие сопливые времена окраинами города, чтобы дать выход накопившейся у Пушка энергии, и не подвергать доверчивую собаку злым и жестоким нападкам оборзевших в тесноте городских жителей, не говоря уж о пассажирах автобуса или трамвая. Потеря лишнего времени, которого у обоих было в избытке, компенсировалась чистым воздухом, утренним затишьем и загородной суррогатной природой. Знакомая тропинка скоро, однако, упёрлась в новые массивные кирпичные и блочные постройки с высокими заборами, почище, чем в зонах строгого режима. Пришлось прокладывать новый маршрут, удлиняя и время, и путь к заветному местечку под старой раскидистой ивой над глубоченной ямой, вымытой Доном на крутом повороте русла. Возбуждённый необъятными просторами и обилием незнакомых запахов Пушок вначале часто останавливался, знакомясь с собачьей почтой, оставленной на углах заборов, столбах, оголённых кустах и высоких кочках. Потом ему пришлось яростно отбиваться от стаи бродячих собак, защищая хозяина и прячась за его спину, мимоходом успевая облаять остервеневших четвероногих стражей за капитальными заборами. Не одолели ещё и полпути, как накопленный за много бездельных дней собачий пыл выдохся, и дальше шли уже дружным тандемом более-менее спокойно.

Дотелепали, когда солнце освободилось от утренних облаков, поднявшихся в высокую и глубокую белесую голубизну, и стало по-южному жарко. «Нет, кто бы что ни говорил, а утро и солнце здесь  - не те», - подумалось Ивану Всеволодовичу, - «у нас Ярило поднимается сразу, не медля, большое и чистое, умытое океаном, и так разбрызгивает ослепительные лучи, что шевелятся крупные иголки кедров и мелкие осиновые листья. Невольно щуришься и лыбишься, радуясь просыпающемуся дню. А здесь? И здесь, на русской равнине, и там, на татарском юге, солнце просыпается лениво, усталое и не яркое, как будто уже растратило лучевую энергию на дальнем востоке. Там – лучше, бесспорно». И с этим определившимся мнением они, наконец, добрались до ивы над глубокой впадиной.

На заветном месте нагло расположился сухопарый мужик неопределённых лет и невыразительной внешности. Пригретый солнцем, он клевал носом вместо рыб, не удостаивавших вниманием снасти двух удочек, воткнутых в высокий берег, и вряд ли видел поплавки, унесённые течением под прибрежные кусты. «Не рыбак», - определил Иван Всеволодович, раздосадованный тем, что не удастся посидеть в уединении и не спеша прикинуть, как жить и что делать дальше в связи с усложнившейся сердечной обстановкой, с затосковавшейся душой и размягчившимся серым веществом безработного мозга.

- Это наше место, - брезгливо сообщил захватчику.

Тот, очнувшись, не стал оспаривать сомнительные претензии бугая со страшным псом.

- Здесь не было таблички «Занято», - ответил миролюбиво.

- Вот, чёрт! – не стал раздувать бессмысленный конфликт самовольный арендатор. – Забыл поставить два года назад.

Мужик улыбнулся, поняв, что ссоры не будет, и расправил крупные морщины на дряблом бабьем лице.

- Не здешний, из мигрантов, что ли, туда-сюда мотаешься?

- Точнее – из эмигрантов, - поправил пришелец, - из внутрироссийских.

Сухопарый с любопытством уставился на живое перекати-поле.

- И далече тебя занесло?

- На самый краешек дальневосточной земли, - в голосе эмигранта прозвучала неподдельная гордость, как будто он был, по меньшей мере, соратником Дежнёва и Муравьёва.

Абориген присвистнул то ли от восхищения, то ли от сочувствия.

- Далече, однако. И что, там живётся лучше?

Эн-открыватель крайних земель снисходительно улыбнулся.

- Лучше, - и, чуть подумав и убрав улыбку, невпопад добавил: - Только подыхать я сюда вернусь, в родные края.

- Не велика прибыль, - аборигена явно не обрадовало будущее дохлое возвращение эмигранта. – Здесь и так кладбища переполнены, - и переменил ночную тему на утреннюю: - Слушай, говорят, там рыбалка отменная? Ты, небось, и там застолбил клеевое местечко?

- А то! – похвастался заядлый рыбак. – Весь берег Японского моря – мой!

- Ну! – не особенно удивился местный горе-рыбак. – А опять же говорят, что всё побережье уже занято желтопузыми в несколько рядов. И все – с японскими спиннингами. Врут, что ли, по-рыбацки?

Иван Всеволодович задумался, вспоминая.

- Что-то не припомню у нас на севере хотя бы одного китаёза со спиннингом. У них другие интересы: «купи-продай». Сам-то ты что выловил?

Захватчик поднялся, выдернул поочерёдно оба удилища, извлёк пустые крючки из береговых кустов, снял остатки разлохмаченных побледневших червей.

- Глухо. – Заменил наживку и не очень ловко закинул снасти подальше от берега, за яму. – Здешнее рыбьё, наверное, предпочитает привычную уже химию, от живой пищи отказывается.

- Проверим.

Иван Всеволодович быстро привёл в ловецкое состояние удочку, извлёк из сумки баночку с горстью красной икры, нанизал на крючок две горошины и, подойдя к самому береговому срезу, закинул снасть на дальний край подводной канавы, угадываемый по замедленному течению, и умело подёргивал леску, не давая поплавку приблизиться к берегу. Минут через пять поплавок встал торчком, несколько раз нырнул и поплыл, дёргаясь, против течения. Удачливый рыболов подвёл улов к берегу и только тогда плавным рывком вытянул из воды довольно приличного окунька, прельстившегося подобно людишкам  невиданным-нееденным чудом. Подбежал Пушок, опасливо понюхал малявку, беззвучно разевающую пасть, с отвращением фыркнул от неприятного запаха и убежал искать собачьи следы. Второй и третий окуньки попались ещё быстрее. Очевидно, в подводном сообществе сработал ажиотажный спрос на новинку. Подошёл линялый.

- На что ловишь?

Иван Всеволодович вытащил баночку из сумки.

- Возьми, попробуй, - протянул баночку рыбий меценат неудачнику.

Следующий окунёк долго выбирал, какую наживку из двух предпочесть, и всё же сделал выбор в пользу уже проверенной другими.

- Везёт тебе, - ревниво заметил конкурент. – Без удачи никакое дело не сладится, бесполезно и затевать. – Он смотал удочки, бросил на траву и сел рядом. Упёрся локтями в колени, а мятой физиономией в ладони. – Как зовут-то?

- Иваном.

- Я так и думал. – Сморщенный вытянул длинные ноги в резиновых сапогах, оперся ладонями о землю, отклонившись назад. – Иванам всегда везёт. А меня – Виктором, то есть, победителем.

Иван Всеволодович мельком взглянул на дохлого победителя.

- Тебе подходит.

- Знаю, - не отказался от несвойственной для себя клички мозгляк. Судя по всему, ему больше нравилось наблюдать за делом, чем его делать. Для него и это, наверное, было нелёгкой работой. Но после пятого Иванова окунька ему стало обидно, что дурачок оказался удачливее победителя. – На такую наживку не то, что безмозглых окуньков, русалку впору поймать.

Иван Всеволодович рассмеялся.

- Можно попробовать.

Он сменил малый крючок на большой и нанизал на всю дуговину десяток икрин, чтобы железа не было видно и не пахло им, размотал леску на всю длину и с силой забросил ловчую снасть далеко от берега на быстрое течение. Ждать пришлось долго, и ждали молча, чтобы не выдать своего алчного присутствия. Удачливый ловец то и дело подёргивал лесу, перемещая поплавок выше по течению, чтобы разохотившиеся окуньки не объели не им предназначенного корма. Наконец, когда хотел было уже сворачивать манатки, резкий рывок и утонувший поплавок дали знать, что русалка попалась-таки, не выдержав искушения нееданным деликатесом. Иван Всеволодович, затаив дыхание, дал ей возможность пометаться от боли и унижения под водой и осторожно повёл к берегу, возвращая слабину на последние отчаянные рывки, а почти у самого берега длинным потягом выметнул на сушу ополоумевшего от солнца и воздуха… сазана.

- Ни хрена себе! – вскочил с места пассивный наблюдатель, спасаясь от яростно прыгавшего по траве чудища. – Вот бедолага! Ему, наверное, казалось: вот оно, нечаянное счастье, хватай, пока другим не досталось. Хвать! – и на крючке! И не трепыхайся! Всё как у людей.

А счастливец и не трепыхался, выдохся, только изредка изгибался всем сильным телом и жадно хватал воздух, травясь избыточным кислородом. Ивану Всеволодовичу стоило большого труда освободить его от крючка с неиспользованным счастьем, окровенив нижнюю челюсть. Надрав травы, он устлал ею дно сумки, с трудом уместил на ней уснувшего неудачника, добавив к нему двух окуньков за компанию, сверху тоже прикрыл травой и смотал удочку – заботливый сын заторопился домой, чтобы порадовать родителей свежей ушицей на обед.

- Возьмёшь? – спросил пустого напарника, кивнув головой на оставшуюся в траве рыбную троицу.

- А то! – не отказался победитель. – Неудобно как-то возвращаться с рыбалки пустым, домашние могут подумать, что зазря убил полдня лодырь.

Иван Всеволодович поднял приятно отяжелевшую сумку, опрокинул на плечо удилище, позвал Пушка, заскучавшего от обилия новых впечатлений.

- Завтра приходи пораньше, - пригласил вялого, - мы тебе обязательно русалку поймаем.

- Не надо, - отказался Виктор, - у меня уже есть… с хвостом скорпиона. – Оба рассмеялись, радуясь удачному приобретению неудачливого рыболова, и, попрощавшись, расстались, и Иван Всеволодович почему-то не предложил уйти вместе.

Возвратившись домой, едва успел сварганить настоящий рыбацкий кондёр, как завизжал и радостно залаял Пушок, встречая пришедших на обеденную кормёжку кормильцев. Вбежала, запыхавшись, мать, увидела отпрыска у плиты и расплылась в счастливой улыбке.

- Ваньша! Ты? И опять без уведомления, шалопай! Фу ты! – отдышалась. – Дыму-то напустил! А я-то думаю: дверь не заперта – кто-то влез. Пушок прыгает на меня, ластится, будто сообщает, что это ты, а я, глупая, не пойму. Опять ты, словно и не уезжал. – Она неловко обняла выросшего младенца, расцеловала в обе щеки. – Никак чё затеял сготовить? Рыбу? На базар успел сбегать? – Мать подошла к газовой плите, подняла крышку кастрюли. – Пахнет-то словно только что из речки. Ну, уважил! Давай, я помогу, - стала искать передник, подвязанный на поваре.

- Иди-ка ты лучше отдохни малость, - сын взял её за плечи и подтолкнул к двери в комнату, - а я и сам управлюсь, всё уже почти готово.

Вошёл озабоченный отец.

- Мать, ты здесь? – окликнул негромко. – Дверь в сарай открыта, но ничего не взято, - и натолкнулся на вора. – Ты? Тьфу ты, чертяка! Всё-то по-воровски, без предупреждения являешься, - попенял сыну. – Ну, здравствуй, - протянул руки и, ухватившись за Иванову, притянул дитятко к себе и полуобнял. – Будто и не уезжал, - повторил слова матери. – Что так скоро?

- Измаялся, - пожаловался сын. – Народу – толпища, и никто ничего не делает.

- Ну и хорошо, - одобрил родитель то ли бездеятельность толпы, то ли бегство из неё первенца. – Ты и обед нам, что ли, сготовил? Рыбой в нос шибает.

- Он за ней уже на базар смотался, - похвалила мать из комнаты.

Отец усмехнулся

- Как бы ни так! Побежит он на базар! Лучше на речку смотается, - похвально улыбаясь, посмотрел на пострела.

- То-то я чувствую, дух у неё больно едкий, не базарный. – Мать, не выдержав испытания обеденным отдыхом, вышла на кухню. – Кормить-то скоро будешь? – ласково улыбнулась изрядно подросшему кормильцу. Иван шустро накрыл на стол, выложил на плоское блюдо рыбу, разлил по суповым тарелкам кондёр. – Так бы каждый день, - вздохнула мать, и стало заметно, что она очень и очень устала. – И не позвонил, - ругнула отрока ради формы, скрывая смущение от непривычной роли.

У Ивана Всеволодовича при упоминании о телефоне сердце непроизвольно ёкнуло. «Вот ведь», - подумал он, - «хорошую штуковину придумали, в любое время можно позвонить любому», - и вздохнул, нахмурившись, - «любому, но не всякому».

Вымыть посуду мать не дала. Отяжелевшие мужчины вышли во двор, обстоятельно обсуждая перечень первоочередных хозяйственных дел, необходимых для подготовки к скорой и как всегда неожиданной зиме. Хорошо, что помощник не сбрил усы, на которые можно было намотать для памяти. Когда родители ушли, строго наказав ничего не делать, сын с удовольствием принялся за привычную заготовку дров для бани. Употел до мыла, но до конца рабочего дня справился со всеми чурками, даже с забракованными из-за сучков. Успел ещё хорошенько умыться до пояса и начистить картошки, а тут и работяги на подходе. Шуму за ослушание было много, но ещё больше радости от того, что непослушник ослушался. Пришлось устроить внеочередную обстоятельную головомойку. Мать оставили готовить, а сами влезли в жарко натопленную свежими дровишками баньку. Старший умостился, лёжа, на полке, а младший обихаживал его распаренным берёзовым веником, стараясь не сделать больно.

- Давай, давай! – покрикивал Всеволод Иванович на Ивана Всеволодовича. – Не ленись! Разъел ряшку на дармовых харчах, теперь поработай! Шибче, шибче, слабак! – А банщик, глядя на распластанное худое и длинное тело родителя, никак не мог себя заставить хлестать сильнее и всё старался поменьше попадать по тощей заднице.  В конце концов отцу надоела банная щепетильность сына, и он, отняв у того веник, сам принялся в бешеном темпе и что есть силы валтузить выступающие кости, покряхтывая и охая от удовольствия и то и дело требуя: - Подкинь-ка ещё! Плесни, не жалей воды!

Не выдержав концентрированного жара, от которого уши начали вянуть, а линяющая от южного обгара шкура отказывалась терпеть адовы испытания, слабак сполз на нижнюю ступеньку, а потом и вообще выполз в мойку. Иван Всеволодович считал себя заядлым и опытным парильщиком, но вытворять то, что делал отец, не смог бы и с целой кожей. «Здоров ещё, курилка!» - подумал с облегчением от того, что старички пока обойдутся и без его помощи. А отец явно переусердствовал перед сыном: выйдя из парилки, шатаясь, красный как рак, с выпученными глазами, он первым делом набрал в таз холодной воды и сунул туда лицо по уши и только потом вышел на холодный осенний воздух.

- Знатно: все косточки помягчели.

Вечером после сытного ужина и обильного чаепития, разомлевшие и умиротворённые, они недолго посидели, зевая, перед теликом, тупо пытаясь понять остроту Петросяновских хохм, и не было, слава богу, томительных разговоров о женитьбе и внуках.

Следующим утром он, как и договаривались с Виктором, вышел из дома пораньше. Родители только-только встали, мать уже готовила обед, и отговорить её от этой привычной затеи было невозможно. Виктор тоже пришёл «пораньше» - ещё и девяти не было. К этому времени у Ивана Всеволодовича уже трепыхались на кукане два приличных хищника, поспешивших неудачно позавтракать. Осеннее солнце выкатилось из-за горизонта красным кругом с резкими границами, будто нарисованное пацаном на голубом ватмане. Стелющийся слоистый туман не торопился убраться с речки. День, похоже, обещал быть хмурым и ветреным, не для клёва.

- Что так припозднился? – без всякого интереса поинтересовался ранний рыбак.

- Так получилось. – Виктор явно был не в настроении. – С вечера лучше ничего не загадывать – никогда не получится. – Пессимист присел, даже не настраивая удочку. – С женой поцапались всласть.

- По какому такому поводу? – опять поинтересовался Иван Всеволодович без интереса, со скукой наблюдая за давно уже неподвижным поплавком.

- Да всё по тому же, - Виктор нашарил под собой мешавший камушек и зашвырнул в реку, распугивая рыбу. – Никак не можем выяснить, кто у нас в семье главнее.

- Выяснили?

- Чёрта с два: каждый опять остался при своём собачьем мнении.

- Так разбегайтесь, - посоветовал опытный семьянин.

- Нельзя, - Виктор тяжело вздохнул, - дочь родили.

Из такого тупика советчик не знал выхода.

- Ну, так смирись! Имей в виду, что чаще всего уступает сильный, умный и правый.

Виктор промолчал, очевидно, не желая причислить себя ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим.

- Слушай, - захотелось ему умным разговором рассеять гнетущее настроение, - какой дьявол тянет нас, мужиков, за дурной язык: «Давай поженимся!» «Выходи за меня!». Бабы, что ли, выделяют какой-то ядовитый газ, что затуманивает мозги и оболванивает нас? Сболтнёшь так, сам не зная зачем, и готов – в ярме!

Поплавок у Ивана Всеволодовича как заговорённый плавал неподвижно словно щепка.

- Сам-то ты давно в ярме? – снова без интереса спросил он.

- Да, почитай, уж два годка. – Неудачливый рыбак и семьянин тяжело поднялся, кое-как наладил удочку, без спроса ухватил из чужой баночки две оранжевые горошины, нанизал на крючок, уколов палец и засосав боль, кое-как закинул снасть недалеко от берега и снова плюхнулся у самой воды, карауля добычу. – До родов была вся шёлковая, только и слышал: «Как скажешь», «Хорошо, сделаю», а после рождения дочери словно подменили бабу: стала пухнуть и всё чаще отбояриваться: «Сделай сам», «Не до тебя, обойдёшься». Потом и вообще с накопленной злостью: «Да пошёл ты!». Отчего это женщины, толстея, становятся нахальнее и злее – прямо пропорционально габаритам? – Затюканный победитель совсем забыл про удочку и тупо, не видя, глядел на дёргающийся поплавок.

- Гляди, у тебя клюёт, - подскочил глазастый напарник.

- А-а, пусть, - равнодушно ответил слепой рыбак. – Вчерашнюю твою рыбу она выкинула кошкам: никак не могли договориться, кому жарить. У тебя как?

- А никак, не успел ещё никому сболтнуть в затмении. – Ивану Всеволодовичу почему-то совсем не хотелось касаться этой болезненной темы, тем более с неудачником.

- Сколько же тебе годков?

- Тридцать с пятериком, а что?

- Годик-два ещё остались, чтобы успеть закабалиться.

Иван Всеволодович не вытерпел и снял с Викторова крючка замученную жертву кухонной философии.

- Чего это ты мне такой короткий срок отпустил?

Семейный оракул подтянул ноги, обхватил руками и сел по-женски, положив подбородок на острые колени.

- А с такой, - с удовольствием начал объяснять выстраданную в частых супружеских стычках мысль. – Жениться надо, если приспичило, как можно раньше, чтобы поставить на ноги одного-двух шкетов и освободиться где-то годкам к пятидесяти для последующей свободной жизни. Ещё можно будет покатавасить! Не поздно, конечно, вздохнуть полной грудью и в 60, но не позже – тогда уже не свобода будет нужна, а тёплая лежанка с обслугой. – Мыслитель оживился, пошевелил затёкшими коленями и поднял с них перегруженную демографическими идеями голову. – Я бы вообще для внутреннего спокойствия в государстве разрешил женитьбу только по контракту и не на всю жизнь, а на определённый срок, лучше всего на 10 лет. Если пара за это время притрётся, то пусть и дальше мается, но по новому договору, и больше двух контрактных сроков иметь нельзя. Тогда бы женщины поубавили наглости и зла. И разводов не надо, судьи бы освободились для настоящих дел. А если вдруг кому захочется увести кого-то из чужой семьи, пусть платит отступные как у футболистов. По тройному согласию. И в аренду можно его или её брать или сдавать на определённый срок по коммерческим соображениям или чтобы выветрилась дурь. Как ты считаешь?

Иван Всеволодович аккуратно смотал снасть, переставил баночку с икрой поближе к Виктору, уложил своих окуньков в сумку и собрался уходить.

- Я считаю, что сегодня клёва не будет. Бывай! – Позвал тоже скучающего под кустом Пушка и пошёл домой.

Он хорошо знал, да и мужики рассказывали: если рядом сядет с удочкой разговорчивый зануда и нытик, клёва не будет в любую погоду, а сегодня с утра и погоды нет. Небо сплошь затянуто мокрыми тучами, хорошо бы до дождя успеть под крышу. Пушок тоже, вон, побежал, не отвлекаясь, прямиком в конуру. Чёртов брачный теоретик! Испортил и клёв, и погоду. Да и день – тоже! Два года на женитьбу! Да Иван Всеволодович готов хоть сейчас да опоздал. А если бы не опоздал? Что бы у них получилось? Из Москвы бы она не уехала, а его не утянешь с Дальнего. Раз! Из театра, даже плохого, она ни за что не уйдёт, а он не мыслит себя без полевой геологии. Два! Ей нужны артистические тусовки, фестивали и гастроли, а ему достаточно гастролей на речку, море или в тайгу. Три! Достаточно? С чего это он решил, что они подходят друг другу? Хорошо, что не ляпнул чего не следует, а теперь она, по-видимому, и сама вляпалась – и слава богу! Значит – не судьба!

По своей улице уже не шли, а бежали под накрапывающим дождём, скрючившись и поджав хвосты. Пока готовил обед, кормил родителей, было ещё сносно, а после обеда захлестнула тоска. Захотелось домой. До жути! Надо же – домой! Корешки-то уже, выходит, приросли там, на краешке земли.

Хорошо в такую погодку, когда нудный осенний дождь равномерно и звонко молотит по палатке, а внутри от весело потрескивающей сухостоем печурки тепло и сухо, заняться обстоятельным разбором накопившихся маршрутных записей, образцов пород, зарисовок обнажений, шурфов и канав, а главное, сосредоточиться на идее, всегда выкристаллизовывающейся в конце сезона и настоятельно просящейся на геологическую карту. Замечательно пахнет свежесваренным кофе в закопчённой до черноты турке, а утомившиеся в последних торопливых маршрутах ноги отдыхают в тёплых шерстяных носках, и можно наметить, не торопясь, дополнительные маршруты, лёгкие горные выработки и отбор контрольных геохимических проб. В промокшем лагере тихо и недвижимо, все восстанавливают силы, а Коля-техник на соседних нарах ещё не просыпался, высунув в щель спального мешка нос и один закрытый глаз. Только изредка где-то вдали слышится звучный шум упавшего подгнившего дерева и глухо доносится рокот ручья, стремительно пробегающего по каменистому руслу. В такие тихие дни Иван Всеволодович любил мысленно углубиться в давно минувшие геологические времена и представить себе, что происходило в регионе за долгие миллионолетия, представить и изобразить на карте и разрезах так, чтобы было понятно и себе, и другим. Тогда-то и рождалась истина и достоверные прогнозы на поиск полезных ископаемых. Зря он, конечно, мотнул на этот богом проклятый юг. Как-то там упираются всеми четырьмя его партийцы, заканчивая сезон без дуролобого начальника. Захотелось позвонить главному геологу экспедиции, порасспрашивать, но тот обещал сразу же отключиться, как только Иван Всеволодович попытается отключиться от целительного отдыха. Будь он проклят! Хо-чу до-мой…

Вздумалось побаловать старичков пельменями. Заглянул в холодильник, а там мяса с гулькин нос. Пришлось переться на базар, благо дождь моросил терпимо. В крытом рынке, где он ни разу не был, стоял тихий цеховой гул, оживляемый щебетом воробьёв, прижившихся под крышей. Оглядевшись в поисках мясного ряда, продвинулся внутрь на звучные резкие удары топора по животине.

- Привет, Каланча! – из-за нагромождения решётчатых ящиков с разноцветными фруктами на него, улыбаясь, глядела сливовыми глазами яблокощёкая женщина с выкрашенными в апельсиновый цвет волосами. – Куда спешишь?

Вглядевшись, Иван Всеволодович с трудом узнал в русской таджичке Дашу Горячеву.

- Дарья!

- Узнал-таки, - удовлетворённо засмеялась торговка.

- По глазам. У тебя самые красивые глаза, и не изменились, - польстил Каланча бывшей однокласснице. Раньше, наездом в родной город, он слышал, что она окончила экономический факультет филиала Воронежского университета, а потом и агрономический фак сельхозакадемии, и – вот! На базаре! И цветёт! И радуется! – Как живётся-то?

- Прекрасно! Как в раю! – Дарья обвела полной рукой благоухающие райским ароматом плоды. – Пропиталась насквозь и «Шанели» не надо.

- А как же… - запнулся Иван Всеволодович на следующем вопросе.

- Два образования? – догадалась она. – Так здесь всё сразу: и экономика, и сельское хозяйство, и маркетинг, только на практике. – Даша опять рассмеялась, довольная ароматным местечком.

- Хорошо платят, да? – всё пытался уразуметь причины её базарной мимикрии идеалист-недотёпа.

- Крохи, - на губах её осталась улыбка, а тёмные глаза совсем почернели. – Облапошиваю лопухов, тем и живу, - и опять засмеялась, радуясь такой жизни. – Дом построили, машину купили, магазинчик у мужа, чем не жизнь? - Ивану Всеволодовичу пришлась не по душе её разбитная радость. Он не понимал, как можно одновременно облапошивать и радоваться. – Ты-то как, насовсем или в отпуск?

- В отпуск, - скупо ответил он.

- Как был чокнутым, так таким и остался, - выдала характеристику неудачливому однокашнику успешная однокашница.

- Ладно, я пойду, - закоренелому неудачнику захотелось побыстрее отойти от дурно пахнущего прилавка. – Тороплюсь: мясо нужно к обеду.

- Давай, топай, там Манька Бардо со своим страшилой Грицацуем орудует, Красуля наша, - чересчур смешливая Дарья опять засмеялась, но в смехе её отчётливо слышались надрывные озлобленные нотки.

Маша в их классе, да и в школе тоже, была первой красавицей, очень похожей на Бриджит Бардо в ранних киноролях. Все старшеклассники млели при виде протобриджитки и тосковали без внимания Мисс Школы, а она взяла и выбрала самого безобразного из них – хохла Гришку, зато весёлого и, главное, инициативного и предприимчивого, умевшего ещё в школе изрядно подкалымить на всяких левых незаконных подработках здесь, на рынке, и в частных лавочках. В нём при рождении была заложена душа торгаша, однако он умудрился параллельно с Машей окончить педвуз, и, оказалось, зря – так и не дождались ребятки деятельного педагога.

- Здравствуй, Маня, - подошёл Иван Всеволодович к крупной яркой блондинке, смахивающей на бюргершу из какого-нибудь захудалого Зальцбурга. К её большим голубым глазам под тёмными бровями очень шли белая рубашка с кружевным воротником, голубой фартук и, особенно, высокая голубая пилотка.

- Ва-а-ня… - овальное лицо местной бюргерши расплылось в приветливой улыбке, украсившись умопомрачительными ямочками на щеках, которые так и хотелось потрогать. – Какими судьбами?

- Да вот, приехал посмотреть на тебя хотя бы одним глазком да узнать – может, передумала? – Когда-то Каланча с упоением расписывал зевающей красотке романтические геологические будни в далёких неисследованных землях и звал с собой, но бог вложил в Бордо хоть и недалёкий, но практический умишко, и она, не поддавшись на непонятную романтику, выбрала надёжную чернявую синицу вместо русого журавля.

- И что бы я там делала, в твоей тайге? – Отвергнутый соблазнитель сразу же сообразил, что так ответит ему любая женщина – и Мария Сергеевна тоже! - если он попытается любую увлечь в далёкий неухоженный шалаш за туманом, мечтами и запахом тайги. Нет, женщинам не нужны мечты и запахи, им подавай мясо, да пожирнее. – Гриша! – Из подсобки вышел огрузневший Грицацуй с ранней сединой на висках, что часто метит жгучих брюнетов.

- Ба-а, Каланча! – он подошёл и не подал ладонь для рукопожатия, а подставил её для шлепка. Так, ладонь об ладонь приветствуют друг друга не друзья, а скрытые соперники, хотя делить им теперь было нечего. – В отпуск, что ли? Или насовсем?

«Удивительное дело, - подумал Иван Всеволодович, - «местные обязательно так спрашивают, даже не сомневаясь, что они-то живут в лучших краях, откуда можно уехать только на недолгое время.

- В отпуск, - изгой давно уже сообразил, что для максимально счастливой жизни кругозор должен быть максимально ограничен – чем меньше видишь и знаешь, тем счастливее живёшь. – А вы, вижу, - выразительно оглядел изрядно раздавшиеся вширь фигуры бывших одноклассников, - живёте недурно.

Гришка откинул голову назад и задорно гоготнул, по-свойски шлёпнув бывшую первую мадмуазель по жирной спине.

- Не жалуемся. Хочешь, возьму в дело? – Грицацуй никогда не был жмотом по мелочам. Ещё в школе, раздавая друзьям всякую дребедень, он верил, что со временем из неё случится большая прибыль. – Мы скоро магазин полуфабрикатов открываем, а то здесь отходов пропадает много, могу взять тебя тяп-менеджером по разделке мяса. Телеса, вижу, ты ещё там, на Дальнем, не проел – осилишь. Учти: два раза здесь такое не предлагают.

Но Иван Всеволодович молчал, то ли ошарашенный царским предложением, то ли насмерть зациклился на бедной житухе. «И эти – магазин! Закуточная перспектива!»

- А хочешь, пристроим за прилавком, - решила и Манька помочь в обустройстве разлаженной жизни давнему поклоннику. – Директором рынка знаешь кто?

- Урюк какой-нибудь? – Иван Всеволодович и знать-то не хотел.

- Прыщ! – распухшая Бардо сделала удивлённые круглые глаза и выпятила красивые полные губы без всяких силиконов. Борька Азарх был у них в школе постоянной и безответной мишенью для злых и обидных насмешек и мелких пакостей. Обросший с ног до головы курчавыми сажистыми волосами, да ещё и с неистребимыми прыщами на впалых щеках, смазанными зелёнкой, он и учился не ахти как, зато был известен всем и каждому как безотказный ростовщик, за что и бит бывал неоднократно.

- А он что кончал? – глупо поинтересовался Каланча, решив, что уж никак не ниже Академии народного хозяйства.

- А ничего, - огорчила Маня, - он не такой дурак как мы, чтобы тратить время зазря, и сразу сюда подался. От прилавка до директора быстро вырос, но на работу, из принципа, берёт только с высшим. Теперь уже не Прыщ, а Шишка!

И эта стремительная карьера не заинтересовала внутреннего эмигранта.

- А ты, Маша, стала ещё краше, - переключился с неинтересного дела на тело отвергнувшей красавицы. – Покупатели, небось, глядя на тебя, и про сдачу забывают?

Манюня, как это бывает у ярких блондинок, вмиг приобрела цвет свежей телятины.

- Э-эй! – вмешался муж. – Не закидывай блесну в чужой пруд – оборву вместе с ушами, - и, не сомневаясь, что клёва не будет, вернулся к прежней теме: - Даю 10 кусков, - и многозначительно уставился на будущего компаньона – ему нужна была здоровая и покорная рабочая сила. Но та опять смолчала, не среагировав на чересчур заманчивое предложение. – Мало, что ли? – удивился работодатель. – Тебе там сколько платят?

- В два с лишним раза больше, - не стал таиться Иван Всеволодович. Правда, бывало и побольше, но не часто, и геолог всё равно на заработок не жаловался.

- За что?! – искренне возмутился уязвлённый в практичное сердце Грицацуй. – За то, что целыми днями прохлаждаешься на свежем воздухе, палец о палец не ударив? – У него были смутные книжные представления о незнакомой и неинтересной профессии. – За ходьбу? Куда только смотрит Беспутин? Ты хоть что-нибудь нашёл, добыл какие-нибудь месторождения для Родины?

- Я - не поисковик, я – съёмщик, - попытался объяснить свою бесполезность сверхоплачиваемый геолог.

-Съёмщик! – не отставал обиженный мясник.

- Гриша! – попыталась урезонить мужа Бордиха, - опять сердце колоть будет.

- Нет, ты слышала? – возмущённо обратился он к ней. – Ни за что, ни про что – и двадцать кусков с лишком! Тут вкалываешь как карла, света белого не видишь, и то… - он не стал уточнять величину «того». – Ты что, думаешь, - опять напал на неудавшегося компаньона, - нам всё просто так даётся? – он часто дышал и даже утёр пот с узкого лба, изборождённого мелкими мыслительными морщинами. – Попробуй-ка, найди не ужимистого поставщика, цену сбей, погрузи да привези…

- У нас же машина с прицепом, - вставилась не к месту простодушная Маня.

- …дай ветеринару, отслюнь санконтролю, отмажь в лапу директору, а раздельщикам? – завёлся купец-молодец. – Машина! Дашка, вон, внедорожник, «КИА» купила, а у нас что? – Что у них, Иван Всеволодович так и не узнал. – У тебя есть колёса? – застал его врасплох неожиданный вопрос.

- Нет. У нас там и дорог-то хороших нет, - смущённо застыдился он за дальние земли. – Я больше – на лошадях.

- Надо же! – продолжал возмущаться предприниматель, но уже стихая. – На жеребцах на свежем воздухе скачут, и нате вам – больше двадцати! А тут целыми днями, а то и ночами паришься в железке, в бензиновой и мясной вони, и всего-то десятка.

- Ну, положим, десятка-то с гаком, - поправила Маня, обиженная тем, что её причислили к бедным, - хватает, чтобы жить по-людски.

Иван Всеволодович знал, чтобы жить по-людски в среднем классе, из которого легко выпасть в осадок и очень трудно всплыть в пену, надо было иметь коттедж в два этажа, иномарку порядка 300 лошадиных сил, доходную спекуляцию или прибыльный чин в администрации, лохматую лапу в органах и еженедельные попойки с обжоркой до блевотины. Ему жить по-людски не светит.

- Маша,- попросил он, чтобы не углубляться в тошнотворную тему, - сообрази мне пару килограммов фарша для пельменей – надо к обеду успеть.

Бардо сразу же вернула на приятную личность дежурную обворожительную улыбку.

- Гриша, у нас есть утренний свежий фарш без добавок? Принеси на пару кило. Сейчас сделаем, - обнадёжила редкостного покупателя. – Женился?

- Да нет, я же, сама знаешь, - однолюб, - выразительно посмотрел на первую симпатию.

- Да ладно тебе, - смутилась та.

Гриша прервал объяснение, притащив чуть больше двух кило.

- Подожди, - остановил продавщицу, когда та подавала фарш, уложенный в пакет, и всунул в него приличный шмат говядины. – Как был ты чокнутым, так таким и остался, - повторил клеймо, припечатанное Каланче Дарьей. – Если всё же исправишься, забегай, экспедитором возьму по блату.

Блатной улыбнулся, удивляясь и завидуя деловитости бывшего одноклассника.

- Не справлюсь, - отказался ещё раз, - совесть заест.

- Какая такая совесть? – снова вспылил мясник. – О чём ты верещишь? Забудь! Ампутируй, пока не поздно, иначе не выживешь. У кого ты её щупал?

Отмирающий совестник поджал губы.

- У нас там её хватает. Почти все такие.

- Пока! – уверенно отрезал, словно аппендикс, удачливый современник рыночной эпохи. – Да пошёл ты! – и подал руку для прощального рукопожатия как другу.

Возвращаясь с богатой добычей, Иван Всеволодович был перегружен нерадостными мыслями. Как ни крути, а грицацуевцы правы: это они, избавившись от совести, делают настоящее, ощутимое дело, полезное не только для себя, но и для Родины. Мясо всем нужно. А кому нужны тонны вынесенных совестливым геологом проб и камней, сотни квадратных километров исхоженных площадей и кипы исчерченных, размноженных и спрятанных в архивах геологических карт и разрезов? Разве только кандидатам в кандидаты тухлых наук да дипломникам вузов? Больше десятка лет исходил Иван Всеволодович впустую, мог пешком обойти земной шар, так и не добыв для народа ни куска мяса. Чем оправдать своё существование? Судьбой? Маленькими делами, которые делал усердно и бесполезно, теша своё маленькое самолюбие и чересчур ранимую совесть? Но маленькие разрозненные делишки не сделают большого, а судьба благоволит не к тем, кто копается под носом, а к тем, кто умеет работать на перспективу и видит далеко вдаль и вширь, не зацикливаясь на приятных мелочах. Иван Всеволодович, как это ни парадоксально, был приверженцем чистой геологии без примеси рудных поисков. Он уже успел осмыслить, что любое найденное рудопроявление вызывает громадный, нездоровый, ажиотаж в геолого-административных кругах и сопровождается переходом на руководство по принципу: «Давай, давай!». А уж ежели засветит месторождение, то тут не до геологии в чистом виде. Сразу слетается самая крупная и подкусывающая мелкая саранча из институтов и главков большой столицы и столицы края и начинается подковёрный делёж приоритетов местными и дальними начальниками, под мудрым руководством которых по неизвестным прогнозам академических корифеев было обнаружено несчастное месторождение. Никто и не думает, и не спрашивает, как оно было найдено на самом деле, всем и так ясно, что оно должно было быть там, где найдено, а первооткрыватель всего лишь выполнил ремесленную работу. Затюканный заумными подсказками и многосторонними обширными объяснениями, как и что он нашёл, бедный геолог-поисковик, в конце концов, будет отодвинут в конец списка претендентов на награды и премии и тихо, незаметно сопьётся. Нет, Иван Всеволодович не хотел заниматься рудной геологией, не хотел добывать мясо и, значит, не хотел быть полезным народу. Но, всё же, в душевной тайне надеялся когда-нибудь найти хотя бы малюсенькое-премалюсенькое месторожденьице, за которое не уцепятся маститые геологи-акулы.

Чтобы как-то оправдать земное существование, весь следующий день занимался обустройством родительского хозяйства. Мать не нарадовалась на первенца: - «Как ты приедешь», - толкует, - «так я и сплю всю ночь без просыпу, и спину не ломит, и на каторге не устаю». А отец молчал, но по смягчённому выражению лица угадывалось, что и он доволен сыном. Неожиданный вечерний звонок вернул утраченную было надежду, а с ней исчезли и гнетущие мысли о земном прозябании. И вот он в уже сгущающейся темноте ждёт второго звонка.

И дождался.

- Всё пропало! – голос у Марии Сергеевны был тусклым, глухим, словно осипшим от внезапной болезни.

- Что случилось? – забеспокоился Иван Всеволодович. – Вы попали в ДТП? Провалили спектакль? – Иногда ему очень хотелось второго, чтобы она не отдалялась от него в успехе.

- Ни первое, ни второе. – От сердца у Ивана Всеволодовича отлегло. – Хуже!

А он-то было успокоился.

- Что хуже?

Она слегка напрягла голос, и слышалось, что начинает злиться.

- Спектакль-то как раз прошёл с триумфальным успехом: было много смеха, аплодисментов и вызовов актёров и режиссёра, были и цветы, и подарки. А потом… - голос её прервался судорожным вздохом, - потом… вместо того, чтобы тихо порадоваться и разбежаться в радости по хатам, решили по русскому обычаю радость усилить, и всей кодлой завалились в ближайшую ресторацию. Тем более что Аркадий орал, что за всё заплатит сам, из собственного загашника. Увы: безмерная, искусственно вздутая радость всегда кончается слезами. Так и у нас. Когда все в радости и эйфории от успеха и дармовой обжорки очень быстро, торопясь, напились и, извините за выражение, нажрались и скучковались по пьяным интересам, как Доменик Троскана начал приставать к молодой актрисе, которой он дал одну из главных ролей, и не исключаю, что требовал расплаты натурой. Вы слышите?

- Да, да, говорите.

- И, вероятно, добился бы своего, но в тайный договор вмешалась ревнивая примадонна. Она умело отправила в нокаут соблазнительницу чужих мужей и по совместительству главных режиссёров, а потом под горячую руку – в нокдаун героя-любовника, заступившегося было за поверженную, схватила живую собственность за ворот пиджака и поволокла к выходу так, что он, беспомощный, надравшийся вдрызг, смешно перебирал ногами, пытаясь устоять и не шлёпнуться на задницу. – Мария Сергеевна слегка передохнула, очевидно, снова переживая ресторанную трагикомедию. – А наши все молча наблюдали, не пытаясь помочь ни ей, ни ему. Когда пара с шумом вывалилась за дверь, радость наша испарилась, а на смену ей пришли слёзы. Чёрт с ним, с непутёвым человеком – режиссёром, главное, он не заплатил за удалое пиршество ни полушки. Пришлось нам сбрасываться. Вот так, дорогой Иван Всеволодович, кончаются незапланированные экспромт-разгулы. Как вы думаете, что теперь с нами будет? Признаться, выходить на сцену под творческим руководством негодяя не хочется.

Чуть помолчав, собираясь с мыслями, маг и советчик начал осторожно, вслух, нащупывать верное решение для неё.

- Не мне вам говорить, что люди по природе своей и воспитанию такие разные, что до сих пор для этих животных не существует толковой классификации. И надо приспосабливаться жить среди них и тем более работать, чтобы жить, не замыкаясь в собственную непроницаемую стерильную коробочку. Все мы как-то влияем друг на друга и, к сожалению, как толкуют психологи, не в лучшую сторону. Что делать – большие дела не делаются чистыми руками и чистыми помыслами, как врут беспринципные политики. У каждого чистюли в голове всегда копошится свой личный интерес. Настоящие дела делаются профессиональными умами и руками и, к сожалению, люди, обладающие ими, часто не отличаются высокими моральными качествами. Но именно такие делают дело не только для себя, но и для обладателей чистых помыслов и рук, не способных справиться с большим делом при отсутствии профессиональных знаний. Среди ваших, судя по жёлтой прессе, немало горьких пьяниц, многожёнцев и просто трусливых склочников и осведомителей-анонимщиков. Это они, а не Сталин, ссылали на каторгу, расстреливали и сажали за решётку, сообразуясь с собственными меркантильными соображениями, а иногда и просто так, из зависти и злобы. К сожалению, таланту часто сопутствует низкопробная душонка, и нет между ними обратной пропорциональности. Смиритесь с тем, что главное в жизни – ДЕЛО, какими бы руками и помыслами оно ни совершалось. Время соседских кухонных чаёв за запотелой бутылкой водки и бесконечным перелопачиванием новостей и сплетен прошло, кануло вместе с перестройкой. Сейчас соседи по лестничной площадке не видят друг друга в упор, работники одного предприятия не знают личной жизни друг друга и, что совсем странно, не интересуются ею. На смену коллективизма грядёт разрушительный индивидуализм, и так во всём мире, а значит, так надо природе. Вы меня слушаете?

- Слушаю, но не хочу слышать, - голос Марии Сергеевны стал совсем глухим и печальным.

- Вы выбрали очень трудную и исключительно эмоциональную профессию. На сцене вам постоянно придётся быть другой, не такой, как в жизни, и с другими людьми, совершенно отличными от тех, какими вы их знаете в обиходе. Не представляю, как к этому можно безболезненно приспособиться, но надо, поскольку вы выбрали такое дело – дело профессионального актёра. Ну, а если вы не можете играть с подлецом и неприятным для вас человеком, значит, вы ещё недостаточно профессиональны. Хотя, помнится, вы сами говорили, что ваш штатный герой-любовник, которого мне посчастливилось спустить с лестницы – отвратное существо, но вы его-то терпите за талант и делаете с ним общее дело. Почему же тогда нельзя так же снисходительно относиться к талантливому режиссёру, прощая ему нравственную гнильцу? Делайте своё малое дело, свою роль, и если она сделана хорошо, то и общее большое дело всех уравняет и примирит. Вам, очевидно, нравится ваша нынешняя роль?

- Да, очень.

- Ну и творите её, пока не надоест, творите, не обращая внимания на других и на их личную жизнь. Работа – отдельно, эмоции – в сторону, так во всём теперешнем жёстком и жестоком мире. Я не знаю, к сожалению, что вы, актёры, испытываете, когда притворяетесь на сцене, и как это притворство в разных красках отражается на ваших человеческих качествах, но меня очень настораживают слова, сказанные как-то музыкантами знаменитого «Скорпиона»: «Мы продали душу дьяволу ради тщеславия, фантазии и лжи». Неприятное признание, если оно сделано всерьёз. Не думаю, что как-то помог вам в том, в чём не разбираюсь, но очень хотелось бы успокоить и укрепить в трезвом размышлении. Вы любите своё дело, ну, и не порывайте с ним, любите его, а не людей, профессионально делающих его. Что скажете?

Она долго молчала.

- Ничего. Может быть, вы и успокоили меня, примирили с негодяем. Я ещё подумаю… Иван Всеволодович! – громче, чем до сих пор, произнесла она и умолкла, часто дыша, а у него сильно и громко забилось сердце, он даже испугался, что Мария Сергеевна услышит.

- Да?

Она опять сделала паузу.

- Ничего… я так… до свидания, - и отключилась.

-9-

Утром на двери главрежа висело объявление: «Спектакли отменяются. Вся труппа тремя группами командируется на месячные гастроли. Выезд – завтра-послезавтра», и были перечислены составы групп. Самая многочисленная во главе с Аркадием Михайловичем уезжала покорять ещё тёплый юг, второй дано было направление в прохладное Поволжье, а третья, всего-то в пять актёров, засылалась на холодный север. Очевидно, Аркаша решил одним широким махом покорить всю российскую Европу. Мария Сергеевна, конечно, числилась в третьей группе. Возражать было бесполезно, тем более что никто из первых двух на подмену не согласится. Анны ни в одной из групп не было. Нет Анны, нет и триумфального спектакля. Вот так светившая им «Золотая маска» сменилась на «Ржавую». А он ещё твердит что-то о профессионализме! Нет, дорогой Иван Всеволодович, вы крупно заблуждаетесь: большие дела, может быть, и делаются только профессионалами, но разрушаются вдрызг ржавыми личностями, и никакой профессионализм не остановит ржавчины. Что толку с того, что я люблю театр, и мне нравится моя роль, моё маленькое дело? Всего лишь один идиот и одна идиотка всовокупе начисто похерили большое дело, которое так и не примирило и не уравняло всех с одним, хотя все – профессионалы. Отсюда следует мой маленький вывод: по-настоящему большие дела делаются, конечно, профессионалами, но с чистыми сердцем и душой и с ясными мозгами.

Предусмотрительный худрук, очевидно, не напрасно отправлял на север только пятёрку, заботливо решив, что трое мужиков могут скооперироваться на согревающее, а две женщины согреются интенсивным трёпом. Старшим он назначил трагика Плаксина Дормидонта Егоровича, по кличке Пирамидон, стареющего уже почти двадцать лет в постоянном страхе скорого увольнения. Отличительной особенностью его наружности был огромный грушевидный нос с синюшным оттенком, сизовеющий из года в год от неумеренного употребления творческого допинга. При этом трагик никогда не был пьян, что называется, вдрызг, сохраняя при любых дозах алконаркотика вид однажды затверженного свадебного генерала. Двое молодых почти сорокалетних актёров из числа легко меняющих театры подвизались в дублёрах у Валерки в периоды его частых болезней или подыгрывали ему же в ролях друзей или недругов. Таланта у них не просматривалось, но имелись наигранные профессиональные навыки, которыми, однако, большого спектакля не сотворишь. Напарницей Марии Сергеевны была выпускница «Щепки», способностей которой пока никто ещё не знал.

- Ну, что, Маша? – Пирамидон поскрёб всей пятернёй респектабельную плешь, - придётся нам с тобой на пару тащить северные сани, - переложил на неё половину провала жидких гастролей. – Что будем делать? Что покажем-расскажем заледенелым белым медведям?

Мария Сергеевна не знала, на север она ехала впервые и, что там за публика, представляла смутно. Наверное, в основном, мужики – военные и рыбаки. Им, скорее всего, нужно что-нибудь мужественное, джеклондоновское, героическое. А вдруг – наоборот?

- Знаешь, - ответила неуверенно, - даже в таких скоропалительных, неподготовленных гастролях не хочется травить людей бормошлятиной. Может, выберем что-нибудь из Чехова? Замахнёмся? Проваливаться, так с треском! Авось, не осудят за смелость?

- Вот и прекрасно! – обрадовался Плаксин. – Давай-ка мы поделим с тобой мои обязанности: я беру на себя самое хлопотное – организацию и коммерческую часть, а ты вплотную займёшься репертуаром и режиссурой. Лады?

Мария Сергеевна улыбнулась.

- Что же это выходит: тебе, значит, ладушки, а мне шишки?

Поняв по её виду, что она согласна, Пирамидон тоже осклабился.

- Да уж как-нибудь поделим лавры, в обиде не останешься.

- Хорошо, уговорил, - согласилась худрук, в конце концов, ты – старший, тебе и отвечать за всё. – Старший дёрнул большим носом в сторону, но промолчал. – Не знаешь, есть ли у наших мужиков ещё какие-нибудь таланты, кроме актёрского, которым они, по моим наблюдениям, явно обделены?

- Стас классно брякает на гитаре.

- И поёт?

- Как ишак в период случки.

- Прекрасно!

Пирамидон хотя и не понял, что её удовлетворило, но уточнять не стал, привыкнув за многие годы во всём безмозгло подчиняться воле режиссёра. Таким образом, у администрации и художественного руководства сразу же сложились взаимоприемлемые рабочие отношения.

- Ну а Влад? Что он может?

- Только разливать, зато в любые посудины поровну.

- Вряд ли нам пригодится, - засомневалась режиссёрша.

- Кто его знает: от сумы и от выпивки не зарекайся, - Пирамидон шумно втянул воздух обеими ноздрями, надеясь, что она ошибается. – Что умеет Алёна, узнай сама.

Как выяснилось, Алёна умеет читать стихи с надрывом и скупой слезой, особенно Ахматову и Ахмадуллину.

Дома новоиспечённый худрук пролистала всё собрание сочинений Антона Павловича, единственное собрание, которое у неё имелось. Многого из него она не читала, и многое хотелось сыграть, но для этого нужны были переложения для сцены. Для себя и трагика она, поколебавшись, выбрала самую весёлую чеховскую вещь – «Медведя», а для остальных подобрала три рассказа: «Радость», где осмеивается глупое тщеславие, «Хирургия», актуальный и для сегодняшней медицины, и «Надлежащие меры», о современных полюбовных отношениях спекулянтов и контролёров, и сама сделала их сценические переложения. В дополнение Стас что-нибудь сыграет на гитаре, а Алёна что-нибудь прочтёт из любимых стихов. Возможно, и удастся выкрутиться.

Выехали на второй день вечером и для экономии – поездом. Аркаша репертуар утвердил, не глядя, а командировочных дал в обрез, мудро посоветовав использовать на все 100 рыночную экономику. Мужчины сразу же нашли работу Владу, а женщины уединились у противоположного окна, выясняя общие приоритеты в искусстве. Алёна, в общем-то, понравилась Марии Сергеевне и девичьей искренностью, и незамутнённой любовью к театру, особенно к классическому. Обе любили Чехова, а что ещё могло сблизить актрис?

На первой же станции с длинной стоянкой – ею оказался Загорск – она, несмотря на промозглый моросящий дождь со снегом, выскочила на перрон и, укрывшись под перронным навесом, памятливо набрала номер на мобильнике.

- Слушаю, - басовито донеслось издалека, обрадовав сердце.

- Здравствуйте, Иван Всеволодович, как ваше «ничего»? – Мария Сергеевна невольно улыбнулась, представив его опешивший лохматый вид.

- Вы? – голос его напрягся. – Здравствуйте, вот обрадовали.

- Вряд ли, - она убрала улыбку. – Так и не удалось нам встретиться, не судьба.

- Уезжаете? – мигом сообразил он.

- Уже уехала, - подтвердила она, и наступило молчание.

- Что ж не предупредили заранее, я бы подъехал, - приятный басок утратил приятный рокочущий оттенок, стал тусклым и даже… болезненным.

- Не смогла, я была в глубочайшем цейтноте, - Марии Сергеевне было непривычно и неприятно оправдываться, - нужно было за полтора дня столько дел переделать, что не только на разговоры, на сон времени не хватало. Вряд ли что-либо получилось путное из скомканной встречи. – Она воодушевилась от осенившего вдруг оправдания: - Знаете, так бывает: двое жаждут, прямо-таки страждут встретиться, чтобы серьёзно поговорить, а встретятся и не найдут, как сговориться – язык не слушается, мозги тормозятся, и темы общей нет. Мне кажется, что для обстоятельного разговора нужно, прежде всего, долгое общение, чтобы нужный разговор или сам собою возник без натяжки, или отмер за ненадобностью, не начавшись. Как вы думаете, вы же философ?

Он там усмехнулся кисло и натянуто.

- Думаю, что неплохо было бы всё же встретиться, чтобы обсудить и эту тему. Куда вы едете? Можно мне с вами?

Она засмеялась, обрадовавшись его настойчивости.

- К сожалению, нельзя. Мы – на самый краешек земли, только не ваш, а северный, где всё бело, даже медведи, и люди, бледные и угрюмые, живут в закрытой паспортной зоне – вас не пустят. – Опять замолчали, теряя нить натянутого разговора.

- Вы сказали «к сожалению», значит, ещё есть какая-то надежда, она не убита наповал, хотя и отдалилась неведомо насколько? Надолго вы? – а голос его звучал без надежды.

- Как минимум – на месяц, как максимум – на два.

- Убита!

- Господи, ну, зачем вы так! – она стала злиться, ненавидя в мужиках, особенно в больших, пессимизм. – Есть вы, есть я, - Мария Сергеевна понимала это в широком смысле, - разве этого мало?

- Хотелось бы большего. – Оба поняли, что дальнейший разговор ни о чём бессмысленен.

- Иван Всеволодович, извините, мне пора в вагон, поезд вот-вот уйдёт.

Он, окончательно смирившись с потерей, даже нашёл силы для шутки:

- Вот было бы здорово!

- Нельзя, - опять это убийственное слово, - вы же сами говорили, что главное в жизни – дело, работа, а остальное им в подмогу, так?

Он тяжко вздохнул.

- Приходится мириться с собственной возвратной хилософией. Я вам напишу письмо.

- Электронное? – обрадовалась она окончанию тяжёлого расставания.

- Нет, я не доверяю технике. – Она вспомнила, что он, в отличие от большинства мужчин, и авто не любит. – Мне чудится, что такие открытые письма читают все, кому не лень. Я напишу вам обычное, почтовое.

- А я смогу получить его только через месяц-два, и за это время много воды перемешается и в Тихом, и в Ледовитом, и не одно течение сменится.

- А вы мне в ответ расскажете, как прошли гастроли, обещаете? Чем вас поразил Север? – и, чуть помолчав: - Может быть, когда-нибудь течения наших океанов и сольются?

- Может быть, - согласилась она, помолчав. – Ой, бегу, отправляемся. Иван Всеволодович, приложите телефон к щеке, я вас поцелую, - и, не ожидая исполнения, громко чмокнула в свой. – До свидания, пожелайте мне счастливого пути и удачных гастролей.

- Ни пуха, ни пера! – прокричал он, словно видел её убегающей.

- К чёрту! – и отключила телефон.

Подбежала к тронувшемуся поезду и с помощью проводницы взобралась в вагон. В тамбуре постояла, выглядывая из-за её спины, будто хотела увидеть провожатого, потом, успокаиваясь, перешла к противоположной двери и, глядя на убегающие назад вагоны соседнего состава, пыталась представить себе Ивана Всеволодовича таким, какой он есть теперь, и что он станет делать, проводив её на далёкий Север. Но в смятенной памяти возникала только фигура на тротуаре, мокнущая под чужим дождём. После каждого разговора с ним возникало неприятное чувство, будто её обволакивают липкими стесняющими нитями, словно закоконивают душу, и она всячески сопротивляется, не желая терять ни толики свободы, которой хочет распоряжаться сама, по собственному усмотрению как Лилит. Ладно, что было, то было, что будет, то будет – его удобная хилософия. Энергично потерев виски ладонями, пошла в вагон к соратникам по ссылке.

В плацкартном вагоне им досталось шестиместное отделение, на шестом месте никого не было. Четверо уже распластались в ожидании убаюкивающей качки.

- Дормидонт Егорыч, есть что-нибудь дерябнуть, а то душу жжёт, - Мария Сергеевна села на полку напротив лежащего с закрытыми глазами предводителя творческого вояжа по отсталым северам.

Тот мигом сел, нашарил в уткнувшейся в угол сумке приятные гладкие овалы стеклянной посудины, хранящей остатки «Особой» гадости.

- Сейчас мы её затушим, - пообещал помощнице, - тебе на сколько пальцев? – чуть наклонил горлышко сосуда с жидким джинном над её чашкой.

- Чтобы враз вдарило и – в отключку. – Ей сейчас хотелось только одного: забыться, забыться, забыться, и чтобы не было никакого телефонного разговора, и не было и нет дальневосточного дьявола, и нет её, не знающей, чего хочет и зачем шевелит устоявшийся было омут. Туда, с головой? Ни за что! – Добавь, - попросила бесшабашно, когда вагонный целитель нацедил ей на два пальца, а себе, за компанию, на три. Пьяница нетерпеливо подняла чашку: - За твоё и наше! – и лихо, в два глотка, влила в себя эликсир отупения. Сразу же закашлялась и, зажимая нос пальцами одной ладони, другой замахала, требуя закусь. Сметливый напарник тут же сунул ей солёный огурец и подвинул ближе солёное сало, и ухватил свою чашку.

- Господи, помилуй мя грешного, - пробормотал, перекрестив рот, - и не оставь без пития впредь, - с тем и отправил в горло свои на три пальца так, что и не булькнуло. – Ешь, Маша, успокой душу.

Крыша у Маши поехала почти сразу и почему-то в сторону окна. Пришлось крепко ухватиться за столик, опрокинув пустую чашку. «Почему крутит против часовой стрелки?» - возмутилась она. – «Всё-то против и против! Почему у меня всё против?» И сразу стало беспричинно весело и легко. «Утопила-таки я её, подлую душонку, захлебнулась поперечница!» - и смеялась, слушая занудные плаксы Плаксина.

- Мир катится к чертям, к поголовной агрессивной исламизации, - канючил трагик, заглотив для успокоения и вторые на три пальца, - цивилизацию прикончит зелёный дьявол, все сдохнут, и последним магометанином на земле будет жид. – Мария Сергеевна смеялась, кое-как справляясь с противокружением мозгов. – А русские, - продолжал всемирную панихиду Пирамидон, - подохнут самыми первыми, потому что не хотят и не умеют жить, пустив на самотёк и себя, и семью, и страну. Все славяне сдохнут первыми. – А ей было смешно, и она не верила в апассионарность своей нации, самой творческой и самой живучей на белом свете, если не считать многочисленного вечного народа, передавшего пассионарность славянам вместе с христианской религией. – И наипервейшей канет в бездну основа русского этноса – русское драматическое творчество и первейшее в нём – лицедейство, то бишь, театр, - продолжал капать на размягчённые мозги осоловевший трагик-оракул. – Уже сейчас его успешно сводят на нет нерусские руководители, плотно, словно зелёные мухи, облепившие директорат и режиссуру театров, кино и телевидения и не менее успешно внедряющие похабную развлекаловку под фальшивым лозунгом: «Даёшь народу расслабление!», а на самом деле – для собственного укоренения и обогащения. Русским с русской открытой сочувствующей душой уготован загибон. На смену им приходят жадной толпой бездушные новые русские всяких других национальностей и молодые русичи с исковерканной душой, законопаченной массовой интернациональной бездуховной культурой. Стыдно стало производить, а престижно – неумеренно потреблять. Когда тихо вымирающее производящее поколение, на котором паразитируют молодые потребители, сковырнётся, паразиты начнут грызть друг друга, и кончится род русский глобальным самоедством. Оно давно уже начато коммунистами и успешно продолжается новыми демократами путинской закваски. Все сдохнут! – Пирамидон добавил ещё немного желчи из изрядно опустевшей бутылки, а Марии Сергеевне перестало быть смешно. – Вместо театра и кино, - продолжил плакаться Плаксин, - будут телекомпьютеры – сидишь себе в мягком кресле, никто не кашляет, не сморкается и не чихает, и заказываешь по интернету всё, что хочется посмотреть и услышать: любой спектакль, любой фильм, да ещё и в объёмном изображении. Лафа!

С верхней полки сполз Стас.

- Но прежде, чем заказать, - вмешался он, - закажи бутылёк и пиццу для полного кайфа. Есть у нас ещё, а то, не допив, подыхать не хочется?

Поднялся и Влад с боковушки.

- Посижу и я на ваших поминках. Алёна, присоединяйся, - позвал девушку, что-то читающую на другой верхней полке, - а то пожалеешь, когда скрючишься.

- Не хочу, - отказалась та, - мне и запахов хватает.

- Ну и пусть всё и все сдохнут! – Мария Сергеевна упала отяжелевшей головой на плоскую как блин подушку, отвернулась к стенке и вмиг заснула, не дождавшись конца дебатов о том, когда и кому сдыхать и в какой очерёдности придётся отправиться к дьяволу, очередь к которому из актёров никогда не укорачивается.

Проснулась в полутьме. В вагоне горел ночной свет. Посмотрела на часы – начало четвёртого. Голова раскалывалась, в рот кто-то влил помои, просыпаться не хотелось. «Жаль, что ещё не сдохли!» - подумалось ей. Рядом слышались голоса ещё оставшихся в живых соратников. Она с усилием повернулась к ним.

- И чего вам, чертям, не спится по ночам?

Все дружно засмеялись.

- Зато ты у нас горазда покемарить – и ночь отдыхала, и почти весь день прихватила.

Мария Сергеевна приподнялась на локте, недоумённо взглянув на Пирамидона.

- Ты что, хочешь сказать, что сейчас…

- Да, да, голубушка-сова, - подтвердил догадку трагик, - сейчас четвёртый час, но не утра, а вечера, и мы въезжаем в долгую и раннюю заполярную ночь, так что забудь про солнце.

Все опять обрадовано засмеялись.

- Смеётесь, троглодиты! Перепоили несчастную женщину и ржёте! – Она схватилась за разламывающиеся виски. – Нет, чтобы дать чашку крепкого чая, раз нет рассола.

- Влад! – требовательно посмотрел предводитель на разливалу.

Потребовались три чашки крепчайшего индийского, чтобы привести руководителя в надлежащий вид. И лучше бы не старались, потому что вслед пришла неудержимая творческая энергия.

- Прежде, чем познакомить вас с выбранным мною репертуаром, хочу застолбить этический кодекс для наших кратких гастролей. – Мария Сергеевна строго оглядела труппу, привычно сделавшую отсутствующий взгляд под беспощадным взглядом худрука. – Нас мало, и каждый будет под оценочным прицелом зрителей, но сами знаете: не в количестве сила, а в качестве, и потому предлагаю переломить себя, забыть тусклое прошлое и играть так, как будто это ваш личный бенефис, ни на минуту не забывая, что игра каждого отражается и на игре партнёра. Так что – даёшь бенефис!

- У-ря-я! – тявкнул неуверенно Влад, а остальные молчали, ожидая ещё чего-нибудь неприятного.

- По вашим кислым физиям видно, что эта норма вам пришлась по душе, - продолжала гастрол-режиссёрша. – Вы-то, конечно, ожидали, что вас ждёт лёгкий променад без всякого напряга? Дудки, мои дорогие! И ещё: так уж случилось, и не по нашей, но чужой прихоти, что нам и работать, и жить вместе в чуждой суровой среде, да ещё и в кромешной ночи. Давайте же не будем портить друг другу настрой и объединимся на это короткое время под всем известным, но редко практикуемым лозунгом: все за одного и один за всех! А это значит: никаких капризов, никакого нытья, дрязг и ссор, насмешек и подъё… подковырок. Оставьте их для Москвы. Попробуем посуществовать если не в дружбе, то в согласии. Потерпим месячишко. И, как говорил незабвенный Аркадий Михайлович: главное для успешного театра – что?

- Дисциплина! – не в унисон, но правильно ответили Стас и Влад.

- Умницы, - одобрила задолбленные знания молодых сорокалетних актёров пожилая тридцатидвухлетняя режиссёрша. – Но у нас дисциплина будет не силовая, а творческая – мы вместе будем обсуждать роли, мизансцены, увязку их и вообще весь спектакль, и все будем в ответе за результат, чтобы всем хотелось не работать, а играть, выпендриваться по-хорошему.

- Если бы так получилось! – недоверчиво вздохнул Пирамидон, почти проживший в театре жизнь не так.

- Получится, - уверила Мария Сергеевна, - потому что нас мало, и за чужую спину не спрячешься. – Чуть помолчала и ещё: - От лица администрации гастролей объявляю с завтрашнего дня сухой закон.

- Э-э-э! – заблажил трагик. – Мы так не договаривались. Это уж слишком! Из чего черпать вдохновенье?

Но закоренелая трезвенница неумолимо и сурово посмотрела на него.

- Сейчас объясню. – Она повернула голову к тёмному окну, словно выискивая объяснение в темноте. – Как вы мыслите, почему в этот замороженный мрак послали именно нас, почему всего пятерых и таких разношёрстных по всем статьям? Почему?

Все молчали, никто и не задумывался на эту тему: начальству виднее.

- Послали и послали! – Влад нашарил, не глядя, на столике пачку сигарет и поднялся, чтобы выйти и выдымить ненужные предположения.

- Погодь! – остановила его Мария Сергеевна. – Думаю, что не так всё просто – послали, и будь здоров! Нет, не таковы Аркаша с зазнобой, они-то всё продумали.

- Ну-ну, давай, просвети, что они надумали, - разрешил предводитель, отодвигая к окошку термос, чашки и остатки снеди, чтобы лучше видеть правую творческую руку.

- А то, что им очень хочется избавиться от нас, и избавиться по-лёгкому, по-хорошему, без скандалов: всех неугодных собрали в кучу и - валите в провальную гастроль! А когда нас здесь освищут, забросают снежками, измажут отрицательными отзывами и вышвырнут без копья, можно будет и уволить за бесталанность и отсутствие творческих способностей, очиститься разом от скверны.

Вся великолепная четвёрка замерла в оцепенении, осмысливая услышанное и примеряя его на сегодня и завтра. Первой прорвало самую молодую и неопытную.

- Неправда! – вскричала Алёна. – Вы всё придумали! – Она ещё свято верила в искреннее актёрское братство. – Нельзя так!

Никто не возражал. А Мария Сергеевна, проигнорировав вопль со слезой, заключила:

- Нам надо расшибиться, но получить самые похвальные отзывы. – Она обвела заложников необычных гастролей суровым взглядом. – Решение по предлагаемому кодексу гастролей обязательно должно быть коллективным, поэтому – голосуем. Кто за принятие жёстких спасительных мер? – Поднялись четыре руки. – Кто против? – Поднялась одна – Марии.

- Ты что, издеваешься? – завопил Влад. – Сама предлагаешь, сама и отвергаешь! Как тебя понимать?

- Она смеётся над нами, идиотами! – подвыл и Стас.

- Уймитесь! – председательствующая не намерена была выпускать собрание из-под жёсткого контроля. – Вы что? Где вы видели, чтобы было 100% «за»? У нас не Северная Корея, даже 60-70% вызывают недоверие в легитимности голосования, подозрения в подтасовках. В демократических странах как? Там 48 на 52% - нормально, полнейшая демократия. А если, не дай католический бог, две трети выскажутся «за», то никто и никогда из оставшейся трети не поверит такому голосованию. Демократия в том и демократия, что половина с половиной не могут договориться. Наши 80% - явно сверх демократии.

- Тогда я, - встал, наконец, с измятой сигаретой в подвижных нервных пальцах Влад, - категорически протестую против нашего подтасованного голосования и,  если его не отменят, буду курить до посинения. Даёшь переголосование! – выкрикнул оппозиционер и решительно направился в Болотный тамбур.

- Я с тобой, брат! – с надрывом вскричал Стас и стал протискиваться следом между ногами сидящих.

- Стойте! – председатель избирательной комиссии настроена была незамедлительно довести первое дело до конца. Мы идём на компромисс. Переголосовываем: кто за представленный и одобренный всеми кодекс гастролей? – и подняла руку. – Кто против? – с ехидным смешком Пирамидона и заблестевшими от удовольствия досадить диктаторше глазами Алёны против проголосовали четверо. – Ясно, - констатировала избирательная комиссия: - три – за, два – против, принято единогласно. Запиши, оформи и отдай для утверждения Чурову, - приказала руководителю, - и идём дымить, - забыв, что обещала ознакомить труппу с репертуаром.

- А ты мне всё больше нравишься, - похвалил соратницу Плаксин в тамбуре, приглядываясь к ней словно к незнакомке.

- Мерси, - Мария Сергеевна совсем не ожидала от трагика даже такого скупого комплимента.

- Сколько мы уже вместе? – для него, состарившегося на сцене, время давно потеряло счёт.

- Да уж скоро за десятку перевалит.

- Ого! – удивился Плаксин. – Изрядно. А я тебя и не знаю толком.

- А для меня Мария Сергеевна, - несмотря на старшинство в возрасте Влад всегда называл её по имени-отчеству то ли уважительно, то ли сохраняя дистанцию, - всегда была склочной бабой, нарочно цепляющейся к Аркадию и затягивающей рабочее время. После сегодняшнего – не так.

Склочница удивлённо взглянула на плохо знакомого моложавого мужчину, занимающегося не настоящим мужским делом.

- Тебе надо менять профессию, - посоветовала жёстко.

- Знаю, - не стал вставать на дыбки Влад. – Каждый сезон уговариваю себя и никак не могу уговорить. – Он выдохнул длинную струю дыма. – Затягивает актёрство как спортсменов, готовых мантулиться до икоты. Причём, чем меньше таланта, тем сложнее остановиться.

-Точно, - подтвердил ветеран Плаксин, - уже знаешь, как надо, но не можешь так, как надо.

- Да я не про тебя, - извинился тамбурный исповедник.

- А я и не в обиде, - отмёл извинения патриарх сцены, - ты прав: уходить надо вовремя – тогда, когда овладело равнодушие. Но человечишка слаб, особенно артист. Преклоняюсь перед Магомаевым и Атлантовым, а сам – не могу. Потому и глушу совесть водкой.

- Я тоже уйду после этих гастролей, - совсем уж неожиданно объявил Стас. – Уйду в музыку.

Мария Сергеевна окончательно опешила от последствий своей краткой режиссёрской деятельности.

- Да ладно вам! – пожурила слабых мужиков. – Совсем раскисли. – Она знала, что для артистов крайние душевные состояния типичны и не особенно поверила в истинность намерений соратников по лицедейству.

Вернувшись в вагон, она присела в проходе, напротив Алёны, уткнувшейся в небольшой томик Ахматовой.

«Есть в близости людей заветная черта,

Её не перейти влюблённости и страсти, -

Пусть в жгучей тишине сливаются уста,

И сердце рвётся от любви на части», - припомнила вслух Мария Сергеевна когда-то поразившее её четверостишие печального до беспросветности стиха, как будто поэтесса заглянула ей в душу.

Алёна оторвалась от книги и внимательно взглянула на неприятную женщину, с которой надо будет притворяться на сцене, да так, чтобы зритель уверовал, что они и в жизни близкие подруги.

- Не верится, чтобы вам могла нравиться Анна Андреевна.

Мария Сергеевна снисходительно улыбнулась – она давно уже перестала играть в девчачьи игры «нравится - не нравится».

- Ты права, - согласилась с максималистским утверждением юного дарования, не обтёсанного ещё закулисными жерновами, - для меня и впрямь уже не существует творческих авторитетов, их угробил, размазал по грязи лжи театр, - но, помолчав и подумав, всё же поправилась: - Кроме, пожалуй, Чехова.

Алёна захлопнула книгу, бросила на столик.

- Вы такая, потому что завидуете Аркадию Михайловичу и Елизавете Авраамовне.

- Завидую? – удивилась Мария Сергеевна, не подозревавшая в себе такой слабости, но, чуть подумав, опять согласилась: - Ну, что ж, пожалуй, и в этом ты права: мне, как и всякому человеку, конечно, свойственна зависть как самое сильное чувство. Но учти, что она бывает двоякой: злой и доброй. Ты какую имеешь в виду?

- Злую, конечно! – вызывающе выпалила поклонница Аркадия и Елизаветы.

- И напрасно, - завистница не огорчилась её признанием. – Меня абсолютно не колышет, как Аркадий Михайлович опошляет классику, а Елизавета Авраамовна играет не душой, а телесами. А вот по-доброму я им всё-таки завидую. Завидую тому, что они имеют возможность делать то, что хотят. Давай-ка не будем ссориться и злиться друг на друга и выяснять заискрившие взаимоотношения, нам делить-то нечего, мы – равны. – Мария Сергеевна перешла на своё место и улеглась, подложив руки под голову.

Пришли оживлённые мужчины, извлекли НЗ.

- Маша? – вопросительно окликнул Плаксин.

- В ауте, - она села, - только чай.

- А мы решили прикончить, чтобы не смущала в связи с сухим законом.

Когда же все успокоились и улеглись, укачиваемые не торопящимся в северную ночь поездом, Мария Сергеевна, закрыв глаза, снова и снова перебирала в памяти суматошные подготовительные дни к авантюрным гастролям обречённых на провал отщепенцев и всё больше склонялась к упрощённой мысли: будь, что будет! Да и не это её беспокоило, а сердечко саднило что-то другое. И вдруг догадалась: телефонный разговор! И даже не он, а то, что по её вине встреча не состоялась. Не состоялась потому, что она не захотела, а не захотела потому, что… вот, в этом-то и надо разобраться. То, что она дура несусветная, ясно и последнему шизику. Чего замандражила-то? А теперь, двойная дура, жалеет. Надо, надо было всё же близко столкнуться и понять, что искры из их взаимоотношений не высечешь, что все так ожидаемые разговоры – тление чувств и больше ничего. Да и какие могут быть чувства, когда они и виделись-то разок, да и то в ненормальном обличии: он – в шерсти, а она – без причёски и макияжа, в затрапезной одежонке. Нет, надо было встретиться, рассмотреть хорошенько друг друга, высказаться и разбежаться навсегда: он – на восток, она – на север. А что, если бы вспыхнуло пламя? Что тогда? Наверное, не зря ей припомнились остерегающие ахматовские строчки:

«Есть в близости людей заветная черта,

Её не перейти влюблённости и страсти…»

Её черта как китайская стена проходит через театр, его – через таёжную геологию, они параллельны и никогда не пересекутся и не сольются, никогда…

«И дружба здесь бессильна и года

Высокого и огненного счастья…»

Да, «душа должна быть свободна и чужда медлительной истоме сладострастья», и на этом закроем последнюю страницу недописанного приключения.

Конечно, притягивает в нём таинственная неизвестность человека не её круга: геолог, тайга, горы, океан, камень… Как же она в суматохе забыла взять с собой оберег? В Иване Всеволодовиче масса достоинств: большой, основательный, умница, добряк, хозяйственный, уравновешен, хотя и фантазёр… можно и дальше перечислять, но все достоинства перевешивает один-единственный недостаток: бродяга. Для него город – тюрьма, замок Иф, а она – плохой надзиратель: сбежит. Ей – в тайгу? Исключено! Или актриса, или жена, совместить эти роли не удастся. Значит, быть ей вечной бобылкой, замужем за театром. И жить одной, в ночной тоске, ой, как не хочется! Рвать черту, рубить стену? Нет, надо повременить. Так что, дорогой Иван Всеволодович, прощайте, не поминайте лихом! Хотя, почему сразу и замуж? Можно ведь и так встречаться изредка, когда удастся, не ущемляя свободы. Для актрисы – только так. Может, ещё раз брякнуть, поболтать по-дружески без острых углов? Разве нельзя остаться друзьями между двумя стенами. Нет, ему нужна нормальная сидячая баба, и нечего пудрить мозги хорошему человеку. Хватит, пора переключиться на другой канал. Она повернулась лицом к стене, пытаясь заснуть.

В Северодвинске, городе, построенном зэками на сваях и собственных костях, их никто не встречал, никому они не были нужны, хотя и имели направление в этот город, и страсть как захотелось сесть в обратный поезд. Дневные сумерки и мокрый снег усиливали это желание. Пришлось кое-как разместиться в вокзальном зале ожидания, так не похожем на башметовский, и отгородиться чемоданами от враждебного мира.

- Не дрейфь, братья славяне, иду на «Вы», - подбодрил вождь и исчез в поисках врага, подло не явившегося на встречу.

Славяне впали в вокзальную дремоту. Примерно через час вождь появился в сопровождении рыжей дамы в очках и с неприятным брюзгливо-злобным выражением заштукатуренного лица, задубевшего от постоянного общения с лживой творческой интеллигенцией и вдвойне лживой артистической братией.

- Мы ждали вас с вечерним самолётом, - проскрипела она то ли простуженным, то ли пропитым голосом сквозь ярко накрашенные губы, светившиеся словно стоп-сигналы в здешней темноте. Пирамидон виновато кашлянул, смущённо задёргал носовой грушей.

- Видите ли, нам противопоказаны авиалайнеры – наша заслуженная артистка не переносит полётов, особенно взлётов и посадок.

Рыжая зыркнула по паре женщин в зачуханной дорожной одежонке и с лицами, помятыми твёрдыми вагонными подушками.

- Как фамилия?

- Гончарова, - быстро назвал старый врун, угрожающе взглянув на Марию Сергеевну и надеясь, что в барашковой голове рыжей найдётся какая-нибудь более-менее заслуженная с такой распространённой фамилией.

Чиновная продюсерша сузила глаза под выщипанными и нарисованными бровями, покопалась в архивах памяти, но зацепки там не нашла. И немудрено: всяких заслуженных и народных развелось в нашем отсталом государстве столько, что стало уже неприлично не иметь какого-нибудь официального ярлыка, зачастую не соответствующего таланту.

- Что-то я не припоминаю…

Пирамидон, чтобы как-то выкарабкаться из вранья, решил ещё больше запудрить ей мозги.

- Она – заслуженная Каракалпакской республики.

Рыжая недоверчиво взглянула на него, что-то туго соображая.

- Это где?

Трагик и сам толком не знал.

- Где-то у Каспия, говорят… Вы знаете, где Каспий?

Местная культорганизаторша презрительно фыркнула.

- Знаю, конечно, справа от Чёрного. – Она, очевидно, вспомнила карту страны, обязательно висящую за её спиной на стене кабинета.

- Вот и они там обитают, эти самые карла… клара… ну, в общем, калпаки. Народ степной, всё на ишаках да ослах передвигаются. Гончарова даже машин боится. – Никто не мешал старому актёру красиво врать, потому что это было не враньё, а импровизация, и всем четверым было профессионально интересно, как он из неё выпутается в реалии. – Даже хотели с собой осла прихватить в багаже.

- И прихватили, - подала голос заслуженная, весело глядя на завравшегося осла.

Культ-дама перевела взгляд с одной на другого, дотумкала, наконец, что её мурыжат, и взъярилась:

- Ну, хватит меня опрыскивать туфталином! Почему вас так мало?

- Мало? – возмутился напоследок предводитель. – Да знаете ли вы, что наш театр самый продвинутый в этом сезоне? Что наш последний спектакль номинирован на «Золотую маску»? – Не выдержав его испепеляющего взгляда, натуфталиненная особа отвела свои зачернённые глаза в сторону. – Нас буквально разрывают на куски! Вы должны радоваться, что вам достался кусок.

Но занозистую даму это счастье почему-то не обрадовало.

- Ну и куда я этот кусок вставлю? – культурподельницу не так-то просто было сбить с чиновничьего панталыку. – Все мероприятия до конца года расписаны, на большую сцену вас не выпустишь, - она критически оглядела хлипкий артистический конгломерат, заброшенный наугад резвым Аркадием Михайловичем. – Разве что пустить вас по клубам? – произнесла обидно, словно перед ней были не столичные золотомасочники с заслуженной артисткой, а какая-нибудь провинциальная попса. – Вот что, - строго взглянула на шарагу, - свалю-ка я вас флотским. – Она достал из изящной, блестящей лаком, сумочки картонку визитной карточки с золотистой каймой и подала Плаксину. – Устроитесь – звоните, я подошлю к вам кого-нибудь из морского штаба. Кстати, у вас что?

Пирамидон как-то догадался, что она спрашивает про репертуар.

- В основном классические миниатюры Чехова.

Администраторша поморщилась.

- А нет ли чего-нибудь посовременнее? Кому ваш Чехов нужен? Театр должен идти в ногу со зрителем, - изрекла наставительно. – Звоните, - и быстрой напористой походкой пошла к выходу.

Проводив её потухшими замороженными взглядами, архаики похлюпали уже засопливевшими носами, деланно равнодушно оглядываясь вокруг, чтобы не глядеть друг на друга.

- М-да, - пробасил трагик, почесав двумя пальцами потускневший на холоде нос, - нас, оказывается, не ждали. Им, оказывается, нужен Большой с балетом впридачу. – Он чувствовал вину за неудачную презентацию и пытался её смягчить.

- Зачем ты разозлил её? – помощница критически рассматривала дёргающуюся от расстройства фигуру неудачливого организатора. – Нажил плешь и не усвоил, что всякое зло аукнется. Тем более – от власти. Теперь нас потащат по кораблям и баржам. Ты умеешь плавать?

- Пусть везут хоть к чёртову Посейдону на кулички! Зато я прищемил хвост этой сучке, потерявшей естественное внешнее обличье и человечье внутреннее содержание. Присосалась, гнида, к тёплому местечку благодаря муженьку, рыбному олигарху, и возомнила себя всемогущим меценатом за наши налоги. Глаза-то у неё, что стёклышки – ничего не излучают. Ненавижу таких! Особенно баб! Никого нет подлее чинуши от искусства! И вообще, заелись здешние лопари-чухонцы – заслуженных им подавай!

- Утихни! – прервала трагический монолог Мария Сергеевна. – Что дальше?

- Дальше? А дальше пойду узнавать насчёт пристанища, - виновато улыбнулся организатор. – Не хнычь, матросня! Живы будем – не потонем!

Устроились в приличной гостинице, ближайшей к вокзалу, чтобы в любой момент можно было слинять на обратный поезд. Сняли два двухместных номера и лидеру для понта одноместный с ванной, чтобы можно было всем мыться.

- А нельзя ли и мне одноместный? – Алёне не хотелось делить кров с неприятной склочницей и злючкой, считающей, что не театр для неё, а она для театра.

Марии Сергеевне тоже стала поднадоедать капризная девица. Неприязнь усилилась, когда она поняла, что видит в Алёне себя молодую, бестолковую, болванистую и экзальтированную тем, что она – актриса.

- Дормидонт Егорыч, уступи люкс будущей звезде, а мы с тобой по-стариковски и вдвоём прокантуемся.

Звезда в ярости закусила нижнюю губу и, сверкнув на благодетельницу ненавидящим взглядом, сдержалась, никак не среагировав на издёвку.

- Цыц! – прикрикнул предводитель. – Забыли про кодекс?

На этом очередной внутренний конфликт был исчерпан, но непримиримость между женщинами не исчезла, свернувшись клубком в ожидании новой стычки.

Сборным пунктом стал номер Стаса и Влада. Собравшись сразу же после раскладки вещей все в ожидании уставились на худрука.

- Давай, Маша, - попросил Плаксин, - поделись с нами творческими замыслами.

Она перечислила выбранные ею миниатюры и добавила специально для Алёны ещё одну: «Загадочную натуру» - про дамочку, вынужденную выходить замуж за богатых стариков – очень даже современный сюжет. Мужики приняли миниатюры безропотно.

- Желательно побольше импровизации, - наставляла Мария Сергеевна, - можно и  с отступлением от текста, в общем, побольше игры, лишь бы было смешнее. Чехов, думаю, не будет в обиде – надо идти в ногу с народом, - повторила административную заповедь местной шишки.

- Сделаем,- пообещал Влад, - оторвёмся на все 100 Чеховых.

- А мне роль дамочки не нравится, - Алёна смотрела в текст миниатюры, низко опустив голову и не показывая глаз.

- Ну и что? – начала злиться худручка.

- Она мне не по душе, - Алёна ещё ниже опустила голову так, что свесившиеся волосы закрыли всё лицо.

- Подумаешь! Не нравится! – вспылила Мария Сергеевна. – Это работа! Мало ли, что кому не нравится!

- Вы сами говорили, - упрямилась младшая, подняв голову и смело глядя в глаза старшей, - что не режиссёр должен навязывать роль актёру, а он сам выбрать ту, которая больше всего соответствует его чувствам, его характеру.

Наступила минутная напряжённая тишина – бунт на корабле! Творческому руководителю наступили на хвост, и она даже порозовела от негодования, но от своих слов не откажешься – не политик, и потому с усилием сдержалась от язвительных замечаний.

- И что ты, если не секрет, выбрала?

Алёна облегчённо вздохнула.

- Хотелось бы из «Дяди Вани». – «Если сейчас скажет, что хочет последнюю сцену, то я её прихлопну чем-нибудь тяжёлым», - Мария Сергеевна поискала глазами что-нибудь подходящее на столе. – Можно из 2-го действия с Астровым, вот это: «В человеке должно быть всё прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли», - процитировала Алёна слова доктора. – И ещё от Сони: «Душа и сердце его всё ещё скрыты от меня, но отчего же я чувствую себя такой счастливой?».

- А Астров кто? – почти прохрипела униженная до глубины души худручка.

Алёна повернула голову в сторону Стаса, улыбнулась:

- Станислав Николаевич.

Стас усмехнулся, довольный.

- Она, очевидно, считает, что я больше всех подхожу на роль пьяницы.

- Ой, да при чём здесь это? – возмутилась от незаслуженного обвинения Алёна, продолжая ответно улыбаться.

- Ты как? – Марии Сергеевне очень хотелось, чтобы он отказался, но она видела по проясневшему улыбающемуся лицу Стаса, что предложение молодой мымры ему понравилось.

- Попробуем, может, не закидают тухлой треской.

- На том и порешим, - заключила потерявшая авторитет сдавшаяся режиссёрша. – Но и «Загадочная натура» - ваша! – не преминула урвать хоть толику реванша. Распределив роли в других миниатюрах без возражений, Мария Сергеевна, пользуясь свободой режиссёра в дисциплинированном коллективе, «Медведя» оставила себе с Плаксиным. И опять никто не возразил бесполезно.

- Ну, что, звоню кикиморе? – спросил предводитель, и опять никто не возражал, и приятно было работать в таком коллективе. В ожидании матроса разбрелись по кроватям, привыкая к отсутствию качки.

Кикимора не обострила зуба и, расщедрившись, прислала к ним настоящего красавца, почти из «Шехерезады» - обжигающего брюнета с женскими голубыми глазами и вьющимися исчерна-чёрными кудряшками, выпирающими сзади из-под фуражки с золотой кокардой словно звездой во лбу. Алёна, взглянув на него, сразу же обожглась, и серые её очи вспыхнули так, что на мгновение темь осветилась светом дня.

- Помощник заместителя начальника гарнизона по культуре и воспитательной работе, капитан 3-го ранга Адамов, - лихо и чётко козырнул он, внимательно разглядывая столичных штучек и задержав взгляд более, чем надо, на обожжённой Алёне, симпатичное личико которой мигом пошло радужными сполохами. – Направлен для установления контактов. – Моряк широко улыбнулся и чуть сдвинул фуражку на затылок, обозначая тем самым, что официальная часть представления закончена. – Можно называть Григорием Павловичем, если угодно. Хотелось бы для начала узнать, что вы можете показать нашему не искушённому флотскому зрителю, - и опять засемафорил на Алёну.

Не сдержавшись, Мария Сергеевна съязвила:

- Кроме Лены, - она выразительно посмотрела на младшую актёрку и сделала намякивающую паузу, - покажем также инсценированные рассказы Чехова и две короткие сцены из пьес.

Моряк перевёл взгляд с молодой на зрелую и улыбнулся ещё шире, поняв язвительный намёк и предположив женскую ревность, каковой со стороны Марии Сергеевны не было.

- Классический репертуар – это очень даже неплохо. Можно присесть?

Плаксин широким театральным жестом указал ему на второй свободный стул у стола. Капитан сел, не снимая шинели, только снял и положил фуражку донышком вверх, обнажив барашковую шевелюру, отсвечивающую в ярком свете потолочной лампы чёрным лаком. По всему было видно, что задерживаться долго он не намерен.

- Здесь все?

- Все! – подтвердил Плаксин, давая понять, что среди всех он – главный.

Григорий Павлович ещё раз, улыбаясь, оглядел шабашников, может быть, и пересчитал, опять несколько дольше задержавшись взглядом на Алёне.

- Вашу компактную команду, не обременённую реквизитом, думаю, удобнее всего показывать в военных городках. Там наш флотский народ не избалован живыми представлениями столичных артистов и примет вас, уверен, очень даже хорошо. – Он умолк, ожидая какой-нибудь реакции. Не дождавшись, добавил мёда: - Вам представляется уникальный случай посетить самые заповедные места Севера, - попытался обрадовать теплолюбивых горожан.

- К сожалению, я не захватила ни валенки, ни шубу, - Мария Сергеевна зябко поёжилась, она не терпела даже московских холодов.

- Оденем, - не задумываясь, пообещал туроператор, цепко оценивая размеры приглянувшейся актрисочки. – Насколько я понял, городу вы не нужны.

Этот иезуитский довод был весомее залпа Авроры. Все по-прежнему молчали, безразлично глядя мимо моряка. Наконец, почесав нос, вождь, загнанный в угол, веско обронил:

- Мы обмозгуем ваше предложение, - и обеспокоенно спросил: - Надеюсь, наши гастроли не будут оценены как шефское мероприятие?

Культофицер улыбнулся, поняв, что жертва ещё подёргается, но наживку сожрёт, и ободряюще взглянул на Алёну. Потом расстегнул верхнюю пуговицу шинели, достал из нагрудного кармана френча записную книжку и шариковую ручку, оторвал листок, написал номер телефона и подал Пирамидону.

- Не беспокойтесь, мы составим взаимоприемлемый договор, - пообещал, встал, надел фуражку, небрежно козырнул, ещё раз приголубив пристальным взглядом Алёну, и, выйдя из номера, плотно задраил люк двери с обратной стороны.

После его ухода шеф раздражающе забарабанил кончиками пальцев по столешнице.

- У кого какие будут ценные соображения?

Никто, однако, не спешил высовываться, зная, что первому достаются почти все шишки. И такой первой стала, конечно, Мария Сергеевна.

- Я – против. – И вся команда зашевелилась, готовая возразить и оспорить первое мнение, чтобы потом с ним согласиться. – Мне не нравятся промёрзшие полярные экзоты и клубы, заполненные зрителями, не подготовленными для Чехова. Им нужен Петросян с бабками и детками, а не мы. И вообще, ради чего мы должны мотаться куда-то к северным медведям? Мне очень не нравится, когда меня используют для чьих-то конъюнктурных целей. Вы думаете зачем этот кукольный культоводец заманивает нас туда, куда и чёрт лапой не стучал? – Все молчали, не зная. – Да затем, мои дорогие, чтобы отметиться инициативой где-то там у себя в отделе или в штабе или ещё леший знает где: вот, мол, каков я – устроил солдатикам-матросикам столичную культуру. Не дремлет прохиндей в культмассовой пропаганде. Мне этот красавчик не нравится.

- Вам вообще никто не нравится, кроме себя, - ощетинилась Алёна, встав на защиту красавца, явно выделившего её из двух женщин. Вторая, проигравшая смотрины, подумала, что первая не совсем права, и есть всё же один человек, который ей нравится. – Есть, в конце концов, общественное призвание искусства, наш гражданский долг, который обязывает нести высокую культуру в массы самых отдалённых уголков страны.

- Вот и неси! – окрысилась эгоистка. – И мою долю прихвати, я разрешаю.

- Стоп, стоп! – пресёк капитан начавшуюся было свару в экипаже. – Стравливай пары на сторону.

- Это что ж, - вступил в распри всегда со всем согласный Влад, - возвращаемся с дырявым карманом? – Именно возвращения с любым карманом и хотела Мария Сергеевна. И тогда можно было бы успеть встретиться с тем, кто нравится, и окончательно и бесповоротно, без увёрток решить, что им нельзя друг без друга. – А у меня, к вашему равнодушному сведению – голодные дети! Двое! Одному позарез нужен скутер, а другой, кровь из носу, ноутбук. Подумаешь, распелись: искусство, массы, служение, долг! Я никому и ничего не должен. Смотаемся, тряхнём промёрзшее болото, получим бабки и - адью домой, хоть на лыжах.

- Знаете, я тоже такого же мнения, - подал голос и Стас. – Раз уж мы попали сюда, то не грех и посмотреть на здешние края. Может, когда-нибудь и хвастать будем, что побывали в Заполярье. Да и возвращаться не солоно хлебавши как-то не очень, чтобы очень.

- Так, - подытожил дискуссию предводитель, оставив своё мнение при себе, - поскольку мы постановили руководствоваться коллективным решением, то ставлю на голосование: кто за то, чтобы принять флотское предложение?

Руки подняли все, кроме Марии Сергеевны.

- Значит, я возвращаюсь одна, - она даже встала, словно уже направилась на обратные сборы.

- Сядь! – лицо трагика стало обрюзгшим, враждебным, а нос от негодования полиловел, отчётливо выделив красные прожилки. – Ты что, не понимаешь, что это – предательство? – ударил, не жалея, наотмашь, по-свойски.

Мария Сергеевна вспыхнула жарким румянцем обиды и стыда: никто ещё и никогда не посмел обвинять её в таком тяжком грехе.

- А вы разве не предаёте искусство, устраивая петрушечный балаган, не предаёте корифеев и классиков всех чохом, куроча их заветы и наставления ради кармана, не предаёте Станиславского с его учением искренности и реализма, разве не идёте осмысленно по пути профанации искусства? – предательница чуть не задохнулась от возмущения, даже слезинки выступили в уголках глаз. А ещё она по-женски знала, что лучшая защита – нападение.

- Ну и что? – Стас, справедливый Стас даже голоса не повысил в оправдание. – Гастроли для того и устраиваются, чтобы бедному актёру подкалымить. Когда сплошные переезды, спектакли и выступления почти каждый день, а то и несколько раз в день, репетиций нет, о каком Станиславском вспоминать, о каком искусстве? Чего зазря кривить душой, гастроли – для денег, разве не так?

Так, конечно, Мария Сергеевна и сама прекрасно знала, что так, не впервой на гастролях, но ей нестерпимо хотелось в Москву. Уже начиная оправдываться, она знала, что удрать не удастся, и не удастся встретиться с Иваном Всеволодовичем, и не быть им друг для друга. И было страшно обидно, что проклятое искусство, любимое актёрство рушат жизнь, мешают жить по-человечески, по-бабьи.

- Если ты смоешься, нам придётся следом, с оргвыводами от Аркадия.

Против такого убийственного довода Пирамидона не попрёшь. После непродолжительного враждебно-выжидательного молчания Мария Сергеевна сказала глухо:

- Чёрт с вами, рабы деревянного тельца, - и, повысив голос, добавила с неутешной яростью: - Но если вы будете плохо играть, уйду даже на лыжах.

- Замётано, - облегчённо вздохнув, подвёл черту под неприятным инцидентом Плаксин.

- Кстати, в каком он звании? – Влад решил увести разговор от опасной темы.

- Капитан 3-го ранга, - Стас, отмантулив когда-то два года в стройбате, считал себя знатоком и армии, и флота. – Да он и сам себя так представил. В обиходе у них капитана 1-го ранга называют каперангом, капитана 2-го ранга – кавторангом, а этот, значит, будет катрерангом. Не велика шишка, можно и просто – К-3.

- Лучше по-английски – К-сри, - не удержалась, чтобы не съязвить, разозлённая Мария Сергеевна. – Ну, чего тянешь? Звони! – обречённо напала на Пирамидона.

Разговор у того с К-3 был коротким. Отключившись, Пирамидон сообщил, что поехал захомутовываться.

- Ты рыбой не бери, - напутствовал Влад, - не довезём, протухнет, с поезда выкинут вместе с ней. И списанными подлодками – тоже: перегонять в Москва-реку придётся вокруг Норвегии, через Ла-Манш и Балтику, а после – волоком, замаешься на таможнях. Бери, в крайнем случае, песцами, на Черкизовском рынке толкнём с наваром барыгам.

- Предлагаю в договоре нашу фирму назвать «Ватагой скоморохов Московского Нового драмтеатра», - добавил к предложению товарища Стас. Влад согласно захлопал в ладоши, женщины кисло промолчали, а высокая договаривающаяся сторона никак не выразила своего отношения к звучному бренду.

Добирались до полярной творческой каторги сначала авиалайнером марки «Кукурузник», который мотало во все стороны и сдувало в сторону затемнённого и затуманенного Ледовитого, того и гляди бросит на льдину, и придётся дрейфовать до весеннего дня, скоморошничая перед медведями и тюленями. Из Североморска их, заболтанных и отупевших, одетых в манто марки «Матросский бушлат» и изящные короткие унты марки «Утеплённые кирзачи», повезли куда-то в воинском фургоне, окончательно добивая хрупкие городские хрящики. Им было уже всё до лампочки, хоть на Северный полюс, хоть в Гиперборею.

И понеслась карусель: то ли день, то ли ночь, холодный фургон, в который женщин надо вбрасывать, а из него – выбрасывать, тёмная дорога в окружении серых сопок, слегка прикрытых ранним неустойчивым снегом, густо протыканным заснувшими тёмными низкорослыми деревцами и кустами, клонящимися от холодных ветров к земле; однообразные посёлки из одноэтажных бараков и домишек с однообразными названиями: Полярный, Заполярный, Приполярный, Околополярный, обозванные так, наверное, от дефицита замороженной фантазии; однотипные клубы с мизерными убогими сценами со щелястыми полами и с кулисами, больше похожими на кладовки для агитационного хлама, и молодые зрители, все на одно бледное лицо, с остриженными волосами и оттопыренными ушами, синюшными от отражённого цвета матросских роб – безликая людская масса. Казалось, что уезжали и приезжали в одно и то же место. И не удивительно потому, что не только посёлки и местность были одинаковыми, а ещё и потому, что уезжали в темноте, еле продрав сонные, ничего не видящие глаза, в фургоне дремали, ничего не замечая в промёрзших окнах, и приезжали в темноте, осоловевшие от тряской укачивающей дороги, не желая ничего видеть. Дорога – спектакль – ужин с непременным спиртом, разбавленным по вкусу, - тяжкий беспокойный сон – угрюмое пробуждение – дорога… и так каждый не божий день. И всё время с ними бодрый и весёлый Касриранг. «Конечно, ещё бы ему не радоваться» - неприязненно взглянула на пастуха Мария Сергеевна, - «когда он кропает себе вторую звёздочку на погоны, а мы, бедолаги, в угоду его карьере гробим драгоценное здоровье, принадлежащее более чем наполовину Аполлону». Очумелые, они уже стали путать реалии со сценой и порой называли Алёну Соней, Влада Митей, Стаса Астровым, Плаксина Смирновым и только Марию Сергеевну безошибочно называли её именем. Чтобы как-то разнообразить опостылевшие сцены, стали вставлять отсебятину, заставляя Чехова переворачиваться в гробу. Первым начал юродствовать Влад. Как-то подметив в стенгазете ражую глупую рожу нарушителя дисциплины, он в заключение «Радостей» сказал: «Ваш Кузькин Петя тоже радуется, что про него напечатали и дали фотку», чем вызвал громкий гогот аудитории, мгновенно понявшей смысл юморески. В другой раз уже Стас, покончив с дьячком в «Хирургии», обратился к залу: «Кому ещё надо без наркоза безболезненно выдрать коренной?». И, как это часто бывает на Руси, тут же нашёлся задиристый смельчак, решивший, очевидно, что всё обойдётся хохмой, и буром полез на сцену, но, когда увидел, что фельдшер достал из сумки внушительные клещи и дрель с ржавым сверлом, сразу попятился назад, усиленно подталкиваемый на сцену ржущей толпой услужливых товарищей. А опытный дантист, войдя в роль, озверело вопил: «Давай, у кого свербит! Военнослужащим вне очереди! Гарантия, что выдеру три вместо одного! И без наркоза!». Молодой народ сразу оживал и прощал артистам все сценические огрехи. А когда дамочка в «Загадочной натуре» пожаловалась, что счастье её далеко, далеко, и она должна после смерти дряхлого мужа опять выйти замуж за следующего богатого старика, то кто-то из зала зло рявкнул: «Все вы, бабы, такие!», заставив Алёну сбиться с роли и густо покраснеть, будто разборчивой дамочкой была она сама. Стас-Вольдемар не растерялся и врезал пессимисту под дых: «Тебе, видать, такая рога наставила!». Судя по радостному гоготу сердобольных товарищей, он угадал. «Небось, выползешь в олигархи и тоже захочешь молодуху?» - и согласный смех усилился: приземлённый народ радовался понятному живому чувству, не исковерканному интеллигентской казуистикой. Сцену из «Дяди Вани» матросня не уразумела и встречала без эмоциональных комментариев, разозлив слишком уж впечатлительную Алёну-Соню. Зато «Медведя» принимали оглушительными аплодисментами и восхищёнными выкриками: «Вот баба!». Особенно понравились вызов на дуэль, дуэльные пистолеты из пластмассы и заключительный выстрел – поцелуй. Мария Сергеевна была счастлива. И Плаксин, подстраиваясь под её вдохновение, расцвёл не только носом, но и давно проспиртованной душой. Это было лучшее, что они играли. А вот стихи Ахматовой в замороженных сердцах морячков отклика не находили. Для них они были слишком заумны и непонятны с ходу, а думать по уставу должен был старшина, и бедной Алёне опять выпало фиаско. Не помогало даже виртуозное гитарное сопровождение Стаса. Да ещё и красавец вдруг перестал согревать взглядом и всё чаще останавливал его, очевидно, прицеливаясь, на старшей. Словно Астров, отдавший предпочтение зрелой Елене Андреевне и не замечавший переживаний молодой Сони. В общем, спринтерские гастроли приносили Алёне одни неприятности. И только одно событие заставило её по-настоящему, по-детски, возрадоваться и забыть на время взрослые обиды.

Когда они, утомлённые и схряпанные, выпали из последнего, а может, из первого, чёрт и тот уже не разберёт, клуба, то остолбенели, увидев над Севером гигантский занавес Полярного сияния, тканый светящимся и переливающимся многоцветьем газового конденсата в верхних, разреженных холодом, слоях атмосферы. Он закрыл почти весь горизонт от земли до неба и был скроен из трёх драпри так, что два задних торчали лесенкой за передним. Все три шевелились, будто кто-то их дёргал, выглядывая в щели на мир земной, сминал в складки. И вдруг спокойное диффузное свечение полос сменилось переменчивыми шатровыми дугами и лучистыми выбросами в виде сверкающей короны, а те – сияющими переливчатыми шарами, перечёркнутыми стремительными вспышками-сполохами, и все сопровождались необычной игрой красок, среди которых преобладали зелёный и красный цвет. Ошеломлённые актёры, никогда не видевшие подобных декораций, застыли в тревожном изумлении.

- Дьявольский бенефис, - пробормотал, понизив голос, Плаксин. – Чёртово наваждение.

Стас тихо рассмеялся:

- Ты до того запылился в сценических декорациях, что начисто потерял чувство прекрасного. Это же божий дар!

- Что же здесь божеского? – Пирамидон явно устал и устал больше всех. – Кромешная тьма вместо света? Буйство тёмных ярких красок вместо успокаивающих алого и золотого? Взбудораживающие сполохи и неожиданные смены видов вместо спокойного сияния? И это ты называешь божеским?

- Я с тобой в паре, Дормидонт Егорыч, - Мария Сергеевна зябко поёжилась и от холода, и от полярного представления. – Конечно, не божий это свет – люциферов, из ада, и мы на краю его бездны. И вообще: мне обрыдел спирт, хочу «Мускат» или хотя бы «Мускатель», но обязательно с красной икрой.

- У вас, мадам, извращённый вкус, - заметил Стас, не отводя взгляда от полярного калейдоскопа.

- Хо-чу-у на ди-и-ван-н-н… - протянула, словно завыла, извращенка.

- И мне надоело лицезреть многоликую харю на одно лицо, - Влад с силой пнул картонную коробку с мусором, разбросав его на несколько метров из перевернувшейся тары. – Хочу увидеть хотя бы одно настоящее женское лицо и маячную задницу, не упрятанную в шубу. Хочу к Даше в тёплую постель. Хватит пить нашу голубую кровь! Бабки на бочку, адмирала К-сри на рею, берём на абордаж первый попавшийся поезд и рвём на всех парусах в первопрестольную. Долой кровопийц-продюсеров, вся власть актёрам!

- Я с тобой, друг Швандя! – присоединилась Мария Сергеевна.

Назревал потёмкинский бунт. Раньше они начинались с кровопролития власть защищающих и заканчивались кровопролитием на власть посягающих. В наше время, к сожалению, буйные головы не рубят, и для утихомиривания достаточно бумаженции.

- Долой-ой-ой! – завопил Влад в темь, вызвав исчадие ада в форме катреранга.

- В чём дело? – спросил тот, даже не взглянув на красочный занавес. – Кого долой?

- Хотим домой! – нервно выкрикнул в рифму Швандя.

Адамов зло сузил глаза.

- Я тоже хочу. – Он внимательно оглядел каждого, не встретив ответного дружеского взгляда. На него вообще не глядели, предпочитая любоваться Дьявольским Сиянием. – Но есть договор, а они, как вам известно, в цивилизованных обществах выполняются. Вы обязались дать 20 представлений, осталось 5. Он поиграл как всегда гладко выбритыми до синевы тёмными скулами. – Я понимаю, что вы с непривычки устали, поэтому предлагаю компромисс: сделаем ещё три в военных городках, а два последних – в Североморске в Доме офицеров в нормальных условиях.

- Конечно, мы согласны, - обрадовалась Алёна. Она вообще готова была продлить жестокие гастроли хоть до весны, лишь бы только угодить красавцу, подольше видеть его.

Пирамидон понимающе улыбнулся:

- Ну, что ж, у нас, конечно, не офицерский клуб, но и мы в разбродных ситуациях придерживаемся мнения младшего.

На том неудавшийся потёмкинский бунт и скис.

Когда вышли на широкую сцену Североморска, отделённую от громадного зрительного зала глубокой оркестровой ямой и высоким раздвижным бархатным занавесом с якорями и звёздами, то даже оробели, уже свыкнувшись с удобной серостью и убогостью непритязательных клубиков, не требующих напряжённых интеллектуальных затрат. И сразу почувствовали, насколько бледными и несуразными выглядят здесь их миниатюры. Даже законченному сценическому остолопу ясно, насколько прав был Адамов, загнав наглых скоморохов в припо-, около- и заполярные берлоги. И зритель совсем другой: разнолицый, волнующий и тревожащий неизвестной реакцией. Успокаивали, правда, привычные чихи, кашли и короткие мелодии мобильников, дополненные громкими вызовами дежурных офицеров. Много штатских и особенно женщин. В общем, слава богу, что не пришлось давать в таких условиях 18 скоропалительных представлений.

На удивление, миниатюры приняли благожелательно, наверное, отдавая дань уважения Чехову, - в меру посмеялись и в меру поаплодировали. Чуть энергичнее встретили «Медведя», знакомого, вероятно, по телефильму. Мария Сергеевна, конечно, не дотягивала до Андровской, а Плаксин, тем более, до Жарова, но местная публика была не такой привередливой и требовательной как московская, и всё сошло удачно. Сошло, но не удовлетворило ни зрителя, ни артистов. Всей траченной актёрской шкурой Мария Сергеевна чувствовала, что ждали от них большего, и ждут ещё, надеются на большее. Пика взаимопроникновения так и не наступило. Что делать, как выкручиваться? Плаксин тоже почувствовал неладное и попытался расшевелить лопарей «Тёркиным на привале», но только чуть всколыхнул ледовую аудиторию.

- Слушай, они, по-моему, уже впали в спячку, - зло оценил он вялый психологический настрой аборигенов. – Будем заканчивать?

- Погоди, - Мария Сергеевна сама вышла с незапланированными стихами.

- Есть в близости людей заветная черта… - похлопали с оловянными глазами, очевидно, не знакомые с внутренними барьерами.

- Меня неверным другом не зови,

Как мог я изменить иль измениться?

Моя душа, душа моей любви,

В твоей груди, как мой залог, хранится. – Но и Шекспир не помог. «Петросяна с гопой им надо!» - разозлилась обиженная драмактриса. «Жалко, что я не отиралась у Успенского, чего-нибудь бы да вспомнила из блатняка».

- Гори, гори, моя звезда,

Гори, звезда приветная! – с отчаянья и злости она перешла от интеллектуальной поэзии к всеядной. И вдруг, сама не ожидая таких самоубийственных подвигов, запела:

- Ты у меня одна заветная,

Другой не будет никогда.

Дома она, конечно, выла, но для себя и соседей за стенкой, да и то в паре с Вяльцевой или Юрьевой, диски с записями которых постоянно торчали в магнитоле, но то – дома, а вот так, в одиночку, да ещё со сцены, да для равнодушной публики – никогда. Никогда и не подозревала в себе такого нахальства. Что ж, раз сама сунула голову на плаху, то надо как-то достойно закончить первую и последнюю публичную песню и не сгореть со стыда раньше зрительского топора. Хорошо, что молодчина Стас поддержал с гитарой, и стало как-то легче, спокойнее, свободнее там, где рождался голос. Ушёл сердечный холод, разжались клещи, сжимавшие виски, и глаза стали различать отдельные лица. И не слышно было ни кашля, ни чиха, и даже мобильники не вякали, а дежурный застыл в дверях, разинув рот и продлевая кому-то краткосрочный отпуск. Они все слушали. И не только слушали, но и слышали. Мария Сергеевна видела это и чувствовала по размягчённым лицам, повлажневшим и расслабленным глазам и энергетическим токам, которые, наконец-то, устремились на сцену. Было страшно и… весело. У неё оказалось густое контральто, но что с ним можно сделать, она не знала, не имея профессиональной тренировки и полностью полагаясь дома на напарниц. И сейчас, вспоминая голос Вяльцевой, старалась придерживаться её интонации и напева, не форсируя верхи. Когда пришёл, слава богу, черёд последним строкам, и она старательно взвыла:

- Умру-у ли я-я-я… - то тут же испуганно подумала, что её сравнят с тоскующей тундровой волчицей и вот-вот раздадутся шиканье, рёгот, топанье ног и хлопки рук вразнобой, а то и полетят в голову тухлые селёдки и разложившиеся бычки в томате, и кое-как расширив голос, дотянула:

- Гори, гори, мо-о-о-я-я звез-з-да-а-а… - и замолкла в ужасе, чувствуя, как потекла между лопаток по пояснице и дальше в ложбинку между ягодиц холодная струйка пота, и страсть как захотелось там пошкрябать, но ей не дали, оглушив громом аплодисментов, и кто-то из задних рядов, перекрывая их, басил иерихонской трубой:

- Бис! Бис! Бис!

Мария Сергеевна, медленно возвращаясь из артистического в человеческое состояние с учащённо колотившимся сердцем, поискала трубача глазами, нашла большого тараканистого усача в капитанской форме, широко и освобождённо улыбнулась ему и приветственно помахала рукой, а он вздыбил свои лапищи над головой и загрохотал с неистовой силой, требуя нового кайфа, и она, подчиняясь, снова запела:

- Снился мне сад в подвенечном у-у-бо-о-ре-е…

Встречные лёгкие аплодисменты подсказали, что выбор удачен. Она и сама очень любила этот романс, раскрывающий душу, и пела его сдержанно, без цыганских надрывов и форсировок голоса, свободно отправляя мелодию к звёздам, на море, в затемнённый сад, тихому ветру и молчаливому другу.

- Звёзды на не-е-бе,

Звёзды на мо-о-о-ре-е,

Звёзды и в сердце моём.

Такого ещё с ней не бывало: шквал, шторм, тайфун аплодисментов обрушился на сцену, оглушив и затопив её жарким цунами восторженных криков, хлопанья, улыбок и внутренней радостью от неожиданно прорвавшегося вокального таланта. «Всё же я сумела расшевелить, отогреть их закоченевшие в темноте души», - удовлетворённо билась в голове мысль. – «Я сумела!» А зал требовал нового тепла.

- Бис! Бис! Бис! – неслось уже со всех сторон, и нельзя было отказаться, да и не хотелось – она тоже вошла в творческий раж.

- Сияла ночь. Луной был полон сад… - нервное напряжение спало, что позволило певице глубже вникать в смысл стихов и вернее передавать его интонациями послушного голоса. «Лишь бы не переборщить», - думалось, - «не заорать валаамовой ослицей», - но всё было в меру. Она стала ещё чётче различать лица слушателей и видеть на них отрешённость от сумрачных повседневных забот, погружение во взрослую сказку, и не было равнодушных. И опять горячие аплодисменты, но уже без настырных требований повтора, потому что, слившись с актрисой душами, все верили, что он и так будет. Только один, негодник, сидел, насупившись, в переднем ряду и не удосужился даже пару раз соединить ладони, хотя бы для приличия, и им был никто иной, как К-сри. Он, очевидно, злился и на неё, и на себя за то, что от него скрыли самый выигрышный гастрольный номер, и, конечно, не верил, что голос у Марии Сергеевны прорезался только что. «Ну и хрен с тобой!» - не пожалела она продюсера, оглянулась на кулису, где столпились северные собратья, и узрела, что по дряблым щекам Пирамидона текут слёзы умиления, не удержанные надорванными нервами, а Влад уцепился двумя руками за портьеру, прижался к ней бледной щекой и вглядывался, наверное, внутрь души, выискивая там и своё артистическое вдохновение, и, может быть, уже раздумал бросать подлое дело. Алёны видно не было. Мария Сергеевна подошла к Стасу.

- Мари-и-я Сер-ге-е-евна… Мари-и-я Сер-ге-е-евна… - мямлил он, улыбаясь и не находя нужных слов, чтобы передать своё восхищение, а она, не церемонясь, в эйфории чувств, притянула его за голову и смачно расцеловала.

- Спасибо, друг! – и снова вернулась к зрителям, которые терпеливо ждали, гулко аплодируя в лад. Только Адамов исчез.

- В том саду, где мы с вами встретились… - и ещё:

- Спокойно и просто я встретилась с вами… - а потом:

- День и ночь роняет сердце ласку… - и, конечно:

- Я помню вальса звук прелестный… - она уже лихорадочно ворошила в памяти скудный репертуар и боялась, что собьётся, забыв слова посередине мелодии, да и пора как-то заканчивать затянувшееся дилетантское нытьё, но душевно отогревшиеся тундровики не отпускали, им спешить некуда: всё равно и днём, и ночью всё одно – ночь. И вдруг Мария Сергеевна допёрла, что ей надо сделать, как ублажить публику и завершить  выступление. По наитию она вышла к самой рампе и запела, повысив голос:

- Прощайте, скалистые горы,

На подвиг Отчизна зовёт… - и многие в зале стали подпевать:

- Растаял в далёком тумане Рыбачий,

Родимая наша земля… - пели уже, наверное, все. И, вставшие рядом, Пирамидон, Влад и Стас. Только Алёна, исковерканная попсой, молчала, не зная ни мелодии, ни слов, и жалко улыбалась.

Когда возвышенное хоровое пение завершилось, на сцену полезли с благодарностями и поздравлениями наиболее разгорячённые зрители, в основном, женщины, поскольку мужчинам для существенного разогрева эмоций не достаточно и нужно ещё кое-что материально-жидкостное. Но всех опередил Адамов. Возникнув из тёмной кулисы, он преподнёс народной певице огромный букет живых цветов, как-то выживших в промозглом не цветочном климате – целую клумбу, и Мария Сергеевна вмиг изменила его рейтинг с негативного на нейтральный и даже позволила чмокнуть в употевшую щеку. И другие не отстали, приберегли по два-три цветка в богатой целлофановой обёртке, так что скопилось ещё на солидный сверкающий букет и досталось и не заслужившим соратникам. А одна не в меру разгорячённая дама, не обиженная телесами, так необходимыми в этом северном краю, с пышной папуасской причёской, крашеной в оранжевый тёплый колер, вся обвешанная драгоценными бирюльками, по-свойски крепко облапила певицу так, что той стало жарко, расцеловала в обе щеки и, сияя удлинёнными тёмно-синей тушью прозрачно-серыми глазищами, порывисто сняла с мощной выи янтарное ожерелье и напялила на оторопевшую Марию Сергеевну, впервые заработавшую на сцене такой богатый подарок.

- Господи! – почти простонала дарительница. – Словно у себя на Рублёвке побывала. Носи! Заслуживаешь! – Ещё раз облобызала опешившую от неожиданности актрису и довольная собой  предоставила и другим желающим возможность прикоснуться к жарко пылающим щекам таланта.

- Ну, что, отметим? – предложил Адамов, когда скоморохам, наконец, удалось спрятаться за кулису.

- Нет! – резче, чем хотелось, отказалась Мария Сергеевна. – У нас обет трезвости до конца гастролей.

Пирамидон сожалеюще крякнул, а молодёжь недовольно похмыкала, но никто не возразил.

- Значит, отложим, - ничего не оставалось, как согласиться, и катрерангу.

До гостиницы шли пешком и молчали. А когда подошли, Адамов вдруг предложил Марии Сергеевне:

- Не хотите ли прогуляться перед сном?

Она ещё была в состоянии певческого транса, душа ещё пела, а взбудораженный ум подправлял задним числом недопевки и искажение мелодий, и потому легко согласилась:

- Пожалуй. – Тем более что погружаться в серую гостиничную суету не хотелось, да ещё и чувствовала какую-то непонятную неловкость перед товарищами за свой успех. – Ведите, мой капитан! – улыбнулась Адамову впервые за время гастролей и даже разрешила пришвартоваться и взять на буксир, под руку.

Пошли размеренным шагом в сторону ярко освещённого и грохочущего железом порта.

- Эх! Хорошо бы сейчас дерябнуть стакашек хорошего винца, - с вожделением, забыв о моратории, мечтательно произнесла приверженница сухого закона.

- Можно, - притормозил буксир. – У меня есть.

- Мускат? – без надежды спросила пересохшим перетруженным горлом неопытная певица, готовая отказаться от любой другой марки.

- Точно! Как вы догадались?

Она засмеялась, радуясь редкой благосклонности судьбы.

- Так приглашайте! Чего медлите?

Караван немедленно сделал разворот на 180 градусов по направлению к только что оставленной гостиничной гавани.

- Почему вы не сказали, что хорошо поёте? – продюсер недовольно сжал её локоть.

- А я и сама узнала об этом только сегодня, - счастливо рассмеялась новорождённая певица. Эйфория собственного открытия медленно проходила, и она начала уже воспринимать всё случившееся несколько отстранённо и с юмором.

- Вам надо серьёзно учиться вокалу, - не отставал доброхот во флотской шкуре. Ему, как и всем в таких обстоятельствах, очень хотелось помочь зацвётшему таланту советом и тем самым прислюниться к чужой нарождающейся славе.

- Зачем? – Мария Сергеевна недовольно поморщилась, не убирая, однако, улыбки, теперь уже ироничной. Она никогда и ни в чём не следовала чужой воле, даже во вред себе. Свобода, свобода, свобода – всегда и во всём! – Чтобы с трудом втиснуться в паучью клоаку попсы? Пасть ниже Баскова? – Она дёрнула руку, но он удержал её локоть. – Никогда! Я стала драматической актрисой по призванию и надеюсь остаться таковой, пока способна двигать руками-ногами. А пение – это так, актёрское баловство.

Адамов, однако, упорно не соглашался:

- Вы ошибаетесь! У зрителей другое мнение.

- Что зритель? Взбудораженная толпа, наэлектризованная сиюминутными впечатлениями, готовая носить на руках и втоптать в грязь. – Прогулочный трёп перерастал в занудный спор с Аркадием, которого сейчас никак не хотелось. – Я никогда не подстраивалась и впредь не намерена подстраиваться под зрителя. На сцене я живу не зрительскими, а своими чувствами, говорю и играю так, как хочу, а не так, как хочет зритель. – Душевный подъём её окончательно испарился вместе с непроизвольной улыбкой. Хорошо, что они уже вошли в гостиницу, а то бы, наверняка, поссорились, забыв о том, зачем вернулись.

В просторном одноместном номере, обставленном мягкой мебелью с голубым паласом, было по-домашнему уютно. В углу мерцал большим экраном телевизор, на столе сверкала приличная ваза с апельсинами, яблоками и гроздью тёмного винограда, а над широкой деревянной кроватью матово светил, не ослепляя, шар бра, уложенный в позолоченные лепестки. Адамов снял шинель, аккуратно повесил в шкаф на плечики, достал из красивой тумбочки тёмную бутылку и осторожно поставил на стол, разом украсив фруктовый натюрморт.

- Прошу, - пригласил даму, подвинув к столу кресло на колёсиках.

Она небрежно сбросила куртку на спинку кресла и, умостившись в мягком седалище, подвинулась вместе с ним ближе к бутылке.

- Ништяк устроились, - оглядела комнату, задержавшись взглядом на модернистской олеографии с непонятным абстракционистским содержанием.

Григорий Павлович удовлетворённо улыбнулся.

- Флотская привычка к порядку. – Присоединил к бутылке два бокала и коробку давно не виданных и не еденных ею «Мишек на севере» и, подкатив второе кресло, устроился напротив гостьи, почти касаясь её колен. – И вообще - не терплю домашнего бардака.

Она взглянула на него с любопытством. «Чистюля и зануда!» - определила безапелляционно.

- Жаль мне вашу жену, - задала скрытый вопрос, но он не ответил на него, распечатал конфеты и вино, налил каждому на два пальца. – А нет ли у вас случаем красной икорочки? – И снова судьба благоволила ей.

- Найдётся и икра. – Запасливый хозяин добыл из волшебной тумбочки маленькую стеклянную баночку с оранжевыми горошинами и, заодно, початый батон. Вскрыл баночку, отрезал от батона по паре ломтей. – Что ещё?

Она засмеялась.

- Добавьте, если можно, - показала глазами на бокалы. Он слегка порозовел тёмными скулами и долил до верха. – Что-то с непривычки в горле першит, - оправдывалась она, густо намазывая на ломоть икру.

- У вас испорченные вкусы, - заметил он брезгливо, глядя на несоразмерный бутер.

- Что делать? – деланно вздохнула Мария Сергеевна. – Уж мы так привыкли, по-сермяжному. Ну, что, вздрогнем? – Он усмехнулся и поднял бокал. Они слегка чокнулись, словно бережно поцеловались, и слаженно высосали виноградный эликсир до дна. – Знаю, что это вино не хлобыщут стаканами, знаю, но что делать, такая уж уродилась с испорченными нравами во всём, и делаю всё по-своему, уж не обессудьте, дорогой Григорий Павлович. – Она откинулась на спинку кресла. – Ой, кажется неприлично забалдела. – Неуверенно дотянулась до бутерброда, откусила разом полкусмана и, роняя икринки на колени, смачно зажевала, показывая чуть пожелтевшие от никотина зубы. – И вообще – мне сегодня всё можно, не так ли? Вам правда понравилось моё истошное голошение?

- Правда, - серьёзно ответил Адамов. – У вас на редкость чистый, густой и завораживающий тембр, а голос подчинён не технике, которой у вас нет совсем, а волнениям души, что и подкупает слушателей больше, чем правильное пение профессионалов. Вам надо учиться, - опять настаивал на своём.

- Нет уж, увольте, - опять отказалась она. – Есть у вас какая-нибудь музыка? Хочу танцевать! Нет, давайте лучше ещё дербалызнем вдогонку, чтобы ходуны двигались свободнее. – Адамов критически посмотрел на неё, оценивая состояние пьянчуги, но всё же подчинился и налил по полбокала. – Жмотитесь? – Мария Сергеевна пьяно засмеялась и рывком выпрямилась в кресле. – Ну и хрен с вами! – Ей было весело, легко, и всё на свете – трын-трава. – Я сегодня добрая, пушистая и всех прощаю, даже… - она ясно вдруг увидела осуждающее покачивание лохматой головы Ивана Всеволодовича. – Да провались ты пропадом! – Адамов даже вздрогнул, услышав такое приятное пожелание, отнеся его, естественно, на свой счёт. – Да нет! – она громко захохотала. – Не вы! Вы не вздумайте никуда пропадать. Лакаем! За тех, кто в море! – Взяла бокал и громко чокнулась с Адамовым. – Поплыли, - и в один приём, по-пирамидоновски, не чувствуя ни вкуса, ни запаха элитного вина, вылила в талантливую глотку. – Всё! Хочу танцевать! Хочу!

Хозяин встал, подошёл к телевизору, уловил на каком-то музканале более-менее спокойную ритмичную музыку, вернулся к гостье, галантно склонился, подав руку и помогая осоловевшей даме подняться.

- Прошу.

- Я сама, - но руку, однако, подала и, тяжело поднявшись с кресла, сбросила согревающий свитер, оставшись в сценическом декольтированном платье, положила руки на плечи кавалера, а он, обхватив её за оголённую спину, повёл в медленном танце. Да танцевать-то, собственно говоря, было негде, к тому же, потоптавшись почти на одном месте, она почувствовала, что он, мешая движению, прижимает её к себе всё сильнее и сильнее, и вот уже трепетная холодная ладонь скользнула за низкий вырез платья и, не встретив возражения, принялась нащупывать замок молнии.

- Я сама, - она с трудом вырвалась из цепких рук, - не люблю, когда меня раздевают. – Подошла к кровати, привычно расстегнула молнию, стянула вниз блестящее длинное платье, упавшее к ногам словно шкура змеи во время линьки, перешагнула, аккуратно сняла и положила на платье нижнее бельё, залезла под одеяло и отвернулась к стене.

Когда половой акт закончился, не вызвав ни удовлетворения, ни вообще какого-либо впечатления, словно привычная медпроцедура, она, не медля, поднялась и начала скоро одеваться.

- Ты куда? – приподнялся он на локте, обнажив неприятную черноволосую грудь.

- В свою нору, - она натянула свитер, набросила куртку.

- Оставайся.

- Зачем? – повернулась к нему, криво ухмыляясь. – Я получила всё, что хотела. Адью, месье! – подчеркнула французским прощанием лёгкость происшедшего и вышла.

Вернувшись в свой номер, долго стояла под душем, ожесточённо очищая тело и нелицеприятно думая о себе: «Проститутка! Муската, вишь, захотелось! Обмускатилась, стервозина! Размякла, безголосая примадонна! Так тебе и надо! Пала, падла! Ниже Баскова!». И ещё много чего подумала о себе, но, что случилось, того не вернёшь, и жить дальше надо даже с опакощенной душой. С тем и вышла из душа и только сейчас заметила, что нет не только Алёны, но и её вещей. Быстренько оделась, кое-как вытерла волосы, замотала голову полотенцем и поспешила к предводителю.

Мужики были в тесном сборе и уговаривали вторую бутылку. Антиалкогольный пакт лопнул по всем швам.

- Где Алёна? – Мария Сергеевна нервно повысила голос, предчувствуя не то, чтобы беду, но суетную неприятность.

Влад поднял руку и помахал пальчиками.

- Сказала: прощайте, больше не хочу водиться с вами нехорошими и уезжаю к хорошей маме.

- Почему ты её не удержал? – накинулась взъярившаяся режиссёрша на осоловевшего и безмятежно счастливого Пирамидона. – Что случилось?

Тот, не торопясь, бережно вылакал полстакана, занюхал шпротиной, капавшей маслом на скатерть.

- Удержишь её! Прям взбесившаяся кошка! Сразу и сиганула, как только вы отчалили, - тонко намекнул на причину дезертирства юного члена дружного коллектива.

Мария Сергеевна чуть порозовела, но лишь чуть, не чувствуя за собой большой вины.

- Дай телефон Адамова.

Пирамидон порылся во внутреннем кармане куртки, висящей на спинке стула, извлёк мятую бумаженцию, положил её на стол, разгладил растопыренной пятернёй и протянул чересчур встревоженной помощнице вместе со своим мобильником. Та нервно набрала номер. Слава богу, капитан ещё не дрых!

- Григорий Палыч? У нас сбежала Алёна.

- Не велика потеря, - ответил сердитый голос, - обойдёмся и без неё.

- Ну, нет! – жёстко возразила Мария Сергеевна. – Не обойдёмся! Мы – одна команда, должны и отмантулить вместе, и вернуться вместе.

- Так что мне, бежать, что ли, за ней?

- Непременно, - приказала надкапитанша, - и торопитесь, пока она не влезла в вагон, - и значительно добавила: - Вас она послушает. Верните, иначе нам тоже придётся собирать манатки.

- Хорошо, - буркнул Адамов и отключился.

Мария Сергеевна облегчённо вздохнула.

- Тяпнешь? - предложил сердобольный трагик, видя хмурое напряжённое лицо деловой помощницы.

Она, не отвечая, присела на кровать. Мускатный хмель выветрился, она уже как стёклышко, в своей тарелке без всяких каёмочек, будто сладкого опьянения и отупения и не было. И не было песенной эйфории, и Адамова не было, а вся пакость пригрезилась под действием чёртова сине-зелёного сияния.

- Давай. – Водка была без запаха и вкуса, словно прогорклая застойная вода. Прихватила прямо пальцами шпротину, сунула в рот, и сразу захотелось выплюнуть. Кое-как зажевала, поднялась. – Пойду к себе.

Адамов появился примерно через час, постучал и, не дожидаясь разрешения, по-свойски вошёл.

- Хуже нет женской команды! – расстегнул шинель, снял фуражку, присел у стола и, положив руку на столешницу, забарабанил кончиками пальцев. – Ваше приказание, ваше лицедейство, выполнено.

- Где она? – Мария Сергеевна приподнялась и села на кровати, подтянув колени к груди.

Адамов усмехнулся, увидев её защитную позу.

- Сюда – категорически отказалась, пришлось устраивать в другой номер. Обещала больше не сбегать, по крайней мере, до концерта.

- Можете быть свободным, - жёлчно разрешила, словно приказала, строптивая актёрка.

Григорий Павлович, очевидно, не привыкший к резким командам, нахмурился, задвигав тёмными скулами.

- Я в чём-то виноват?

- Виновата я! – почти выкрикнула Мария Сергеевна.

- Сожалеешь?

- Не в том возрасте! – Она примиряюще улыбнулась. – Останемся друзьями, хорошо?

Поняв, что большего от неё не добьёшься, он поднялся, застегнул шинель, надел фуражку.

- До завтра. Надеюсь… - хотел сказать «ты», но не решился, - …вы-то не сбежите, - и вышел, а она опрокинулась на спину, успела натянуть одеяло до подбородка и мгновенно заснула.

И второй, последний, театральный сборник прошёл с таким же успехом. И опять слушателям и зрителям больше всего понравилось задушевное пение прорвавшегося таланта. И были долгие и дружные аплодисменты и цветы, много цветов, не было только от Адамова, и не было его самого. Совсем молоденький лейтенантик объяснил, что сегодня он прикомандирован к артистам для текущих надобностей, а капитан третьего ранга срочно отбыл в Северодвинск, к семье – из южного отпуска вернулась его жена с тяжело заболевшей дочерью.

- Разве он женат? – нервно вскричала Алёна.

- Так точно, - подтвердил заместитель, - его дочери уже 10 лет.

- Неправда! – ещё громче вскрикнула молодая актриса и засмеялась сначала тихо, дребезжащим смешком, а потом всё громче и громче, пока смех не перешёл в истерический хохот.

- Хлопни её хорошенько по заднице, - приказала Мария Сергеевна стоящему рядом с Алёной Владу.

Тот, не сомневаясь в целебности такой физиопроцедуры, не медля, исполнил приказание.

- Ну! Ты!! – взвизгнула истеричка и заплакала, роняя горючие слёзы сквозь пальцы, закрывавшие лицо, покачалась немного, подвывая, и шатаясь, ушла в раздевалку-гримёрку.

На том многострадальный гастрольный тур и завершился.

И вот уже Мария Сергеевна, усталая и помятая от долгого лежания на вагонной полке, стоит в своём подъезде и привычно освобождает от накопившейся макулатуры переполненный почтовый ящик. Не удержав, она уронила всю кипу, заворожённо наблюдая, как отдельно от неё, спланировав, лёг на пол конверт, надписанный запомнившимся крупным почерком. Присела тут же, на холодную грязную ступеньку и вскрыла письмо.

«Ещё раз здравствуйте, Мария Сергеевна. Позволю себе ещё раз и, наверное, в последний, потревожить ваше внимание…» Она аккуратно вложила письмо в конверт, поднялась, тяжело опираясь рукой о стену и вошла в лифт, держа в одной руке рюк, а в другой письмо, и оставив за собой на полу кучу всяких никому не нужных проспектов, рекламок, уведомлений, ради составления которых в шикарных офисах просиживают упитанные зады ухоженные блатные дамы и девки. В коридоре бросила рюкзак на пол, рядом – куртку, кое-как стянула нога об ногу сапоги, прошла в комнату, рухнула мордой в диванную подушку и зарыдала громко и всласть, освобождая заиндевевшую и заплесневевшую душу, заржавевшую от унизительных и тоскливых гастролей.

-10-

Иван Всеволодович после нелепого телефонного прощания долго не мог прийти в себя и без толку слонялся в темноте по саду, бесцельно выходил на улицу и возвращался в дом, старательно избегая обеспокоенных взглядов родителей. Душу и сердце переполняли жгучая обида на сбежавшую актрису и яростная злость на себя за то, что так неожиданно и болезненно прилип к ней. Хотя бы причину придумала более-менее разумную и устраивающую обоих, а то - на тебе! – некогда было, занята была по горло. Часик-другой можно было бы выделить для важной и очень нужной для обоих встречи, а так выходит, что ему одному она нужна, а ей абсолютно ни к чему. А с другой стороны, ну и встретились бы, ну и поговорили бы, ни до чего конкретного, внятного, вероятнее всего, не договорились бы и расстались бы, если не врагами, то совершенно чуждыми друг другу. Надо ему это? Конечно, и её понять можно, вполне вероятно, что на самом деле запурхалась со скоропалительными неожиданными сборами, может быть, даже палец загнутым держала, чтобы выкроить время на встречу в канун отъезда, да не вышло. Он и сам в конце геологического отчёта, когда приходится подбивать разбросанные бабки, рычит на лучших друзей, пытающихся отвлечь от торопливой работы хоть на короткий мужской вечерок. Понять её можно, но… всё равно досадно и горько. Горько быть отодвинутым в сторону. А он, слабак, ещё мямлил униженно: «Значит, можно надеяться, что ещё не всё потеряно? Я вам письмо напишу…» - разнюнился вслед. Ну, нет, голубушка, письма не будет! Не будет и звонков, всё – баста! Он вытащил мобильник и решительно стёр из его памяти номер заветного телефона. Остался только адрес в собственной памяти, да и тот вскоре забудется, сотрётся временем.

Всеволод Иванович, не выдержав тоскливой тягомотины, подсел к захмуревшему отпрыску на ступеньку домового крыльца и, плотнее натянув на острые плечи старенький ватник, осторожно спросил:

- Чтой-то стряслось? Чё-нито сурьёзное?

Сын криво улыбнулся, прерывисто вздохнул, словно освобождаясь от гнойной ауры, приобнял отца за плечи.

- Не бери на ум – ничего серьёзного. Стряслось да уже утряслось. Не тужись зазря, вы здесь не причём – мои заботы, сам и перелопачу.

Старый недовольно засопел, задвигался, но так, чтобы не сбросить руку сына.

- Ничего не бывает зазря. Радости твои – завсегда твои, - пробурчал недовольно, но успокоенно, - а вот заботы твои – наши, семейные, на том всегда крепла русская семья. Как же не переживать, когда ты бродишь по дому бирюком и порогов не замечаешь, нас с матерью не видишь?

Отдалившееся и расстоянием и духом от центрального корня дитяти, так и не пустившее до сих пор своих корней, ещё крепче прижалось к родителю, извиняясь за отчуждение.

- Прости дурня, - и кратко поведал отцу историю знакомства с московской актрисой. – Совсем ошалел.

Выслушав краткую исповедь незадачливого исповедника, Всеволод Иванович попытался уточнить кое-какие детали:

- И чё, ты точно не залез к ей в постель? – деликатно поинтересовался для округления фактуры.

- Точно, - ошалелый улыбнулся, - падла буду! – поклялся страшной пацанячьей клятвой и вдруг невольно раскрыл рот и удивлённо вытаращил глаза, когда услышал:

- Ну и лопух! Залез бы и не маялся сейчас, и она бы не увиливала. – Всеволод Иванович даже не изменился в лице, поставив такой простецкий житейский диагноз ошалелости сына. – Самолюбие тебя теперь заедает, стыдоба за мужскую слабость.

Посрамлённый отпрыск, покраснев, начал неуклюже оправдываться:

- Да понимаешь, договорились мы, вернее, она предупредила, чтобы не приставал…

- А ты хотел, чтобы она сама к тебе полезла, сама распласталась? – усмехнулся опытный ловелас.

- …да и сморило меня после самолётной бессонницы, еле проснулся уже к поезду, - чуть соврал неудачливый бабник. – Только знаешь, здесь не то, здесь другое, душевное защемило, а не телесное, объяснить только не могу толком.

- Ну, раз не то, и объяснить не можешь, то и латай свою болячку сам, - отец недовольно пошевелил плечами, ещё плотнее стянул руками ворот душегрейки. – Только вот что я тебе присоветую по-старшински: не бери такую в жёнки. Если она сейчас, когда ты её толь-толь обхаживаешь, уже увиливает и не поддаётся, то и после, когда завладаешь, будет вилять и хвостом, и языком – ссор и измен не оберёшься, и, в конце концов, разбежитесь в злобе. В супружество надоть идти навстречь друг дружке, а не играть в прятки, кто кого засалит. – Он чуть отвернулся от сына, заставив того убрать руку. – Эта болячка и впрямь только твоя, сам и избавляйся. – Отец чуть примолк, потом тяжко вздохнул. – А у нас своя назрела.

- Что стряслось-то? – теперь заволновался сын.

Всеволод Иванович усмехнулся, пошморкал носом.

- Ещё не стряслось, но скоро стрясётся, - помолчал, пожевав кончики усов, и объяснил:

- Колька возвертается. Баба евоная забрюхатела, так рожать сюда едут, в тепло.

Иван Всеволодович хлопнул себя по колену и радостно хохотнул.

- Так это же хорошо!

Отец недовольно скривился.

- Чё ж доброго-то? Бабская бойня будет. Сначала мать почнёт её учить, как надо по-старому вести себя до родов, потом начнут лаяться, нянча малыша кажная на свой лад и утягивая его друг у дружки, так что свар не оберёшься. Краля-то Колькина – зубастая, ни в чём не уступит, да и мать не переломишь. Не жизнь будет, а сплошная холодная война с горячими инцидентами. Двум своенравным бабам с одним дитём в одном доме не ужиться.

- Так ты бы их к её родителям, - выдал сын мудрый совет, родившийся в узком житейском уме.

Отец коротко засмеялся, не разжимая губ.

- Как же! Мать заблажит. Да и еврейка умная не в меру, сообразительная, не пойдёт к своим – там народу много, тесно, шумно, свободы не будет, а здесь вольготно, а мать она обговорит, окрутит по-своему, - скорый дед встал, сплюнул за перила. – Не дело так: семейные дети должны жить врозь от родителей.

Встал и сын, улыбаясь.

- Намёк понял!

Отец повернулся к нему, шутливо ткнул кулаком в мощную грудь отщепенца.

- Да тебя и не заманишь сюда ничем. Глотнул всласть широкой воли, так на домашний пирог и не поменяешься. Уезжать собрался? – спросил вдруг, догадавшись о тайной мысли любимого сына.

Тот неуверенно поёжился.

- Погожу ещё маленько. – Иван Всеволодович с самого звонка всё пытался начать разговор об отъезде, да всё не решался, боясь причитаний и обиженных слёз матери. И сейчас тоже пошёл на маленький компромисс, решив подарить родителям несколько дней. – Скажи матери, а? А то я не решаюсь.

- Сообчу, - пообещал отец. – Ты её крепко блюди, мать-то – она у нас самая лучшая. Езжай, мы здесь сами разберёмся, кто главнее, и чьё дитё. – С тем успокоенные и вошли в дом, где уже давно ждал обильный ужин с пирогами, а потом и спокойный сон с утихшими нервами.

К концу следующего дня, к самому чаёвному полднику, когда должен был решиться, наконец, щекотливый вопрос с отъездом загостившегося первенца, припёрлась материна протеже – Верка Трофимова. С первого беглого взгляда она показалась ничего, всё на месте, не вкривь, не вкось и в необходимых объёмах, и одета на аглицкий шик: в лёгком сером пальтеце с узким бесполезным воротником из крашеной норки, в такой же серой шерстяной юбке строго до полных ровных колен, в чёрных чулках в блестящую стрелочку и в чёрных высоких сапогах на среднем каблуке без всяких украшающих причиндалов, а на голове, чуть свесившись на широкие разметённые брови, чопорился широкий серый берет, в общем – вся серая. Только вырез ворота пальто неброско украшал голубой прозрачный шарфик, чуть выпяченный под подбородок, и очень подходил к густым светло-русым волосам, собранным сзади в конский хвост.

- Можно? – она хорошо, открыто улыбнулась, глядя на хозяев, но не на гостя. – Ой, я, кажется, не ко времени, извините… - хотела повернуться и уйти. – Зайду попозже.

Но мать притормозила её:

- Вовремя, вовремя – как раз к чаю, проходи, разболокайся. Ванька, чегой сидишь сибирским истуканом? Помоги дорогой гостьюшке.

Пока Иван Всеволодович, неловко отталкивая табуретку, цеплялся за край стола, вызвав опасный фарфоровый перезвон, да косолапо протискивался к англичанке, та уже успела снять квазипальтишко, пригодное для африканских морозов, и ему досталось только осторожно повесить его за тоненькую петельку на грубую вешалку. А гостьюшка, повернувшись к нему спиной, распустила по плечам густейшие русоволосья, богато взращённые на чернозёмных русских хлебах, - и со второго взгляда оказалась очень даже ничего. А уж когда повернулась к нему и взглянула чуть раскосыми, почти чёрными не на славянский лад, глазищами да улыбнулась рдеющими и без помады полными губами, то стало ясно, что и с третьего, и со всякого другого взгляда Верка не то, что очень, а очень-преочень ничего. Обалдевший от такой свежей полнотелой красоты и не растраченной ещё женской стати, Иван Всеволодович словно заколдованный стоял, переминаясь с ноги на ногу, не зная, что сказать и что вообще делать, чтобы не смазать сказочного впечатления неловким словом или движением. Выручила мать. Она-то, радуясь, враз углядела ошеломлённость не пристроенного первенца и уже верила, что мечта её – соединить пару – сбудется и удастся оттянуть Ваньку от страшной тайги и понянчить внучков.

- Проходь, умница ты наша, проходь, - привстала, расчищая место на столе, - сидай меж стариками, погрей наши души, - и к сыну: - А ты, Ваня – насупротив: будешь прислуживать нам. Тебе, Веруня, как – покрепче аль опасаешься попортить цвет лица? – и, не ожидая ответа и помощи нерасторопного прислужника, сама подхватила заварник и налила погуще в новенькую пузатую чашку, задорно улыбающуюся хитрыми рожицами щекастых пацанов.

- Да я уж привыкла к крепкому, иначе засну вечером за проверкой домашних заданий. – Вера слегка порозовела, сознавшись в маленьком недостатке и чувствуя мимолётные обжигающие взгляды Ивана Всеволодовича, стараясь не нарваться на них собственным неподготовленным взглядом. – И вообще стала такой засоней, что чуть ли не засыпаю над тетрадками и книжками, только крепкий чай и помогает, - повторила свою слабость.

- Устаёшь больно, - сочувственно вздохнула мать и, встрепенувшись, подвинула утомлённой работяге тарелку с пышными зарумяненными шанежками. – Кушай, а не то совсем ослабнешь. Как знала, что придёшь, только-только испекла.

- Ой! – тёмные глаза ослабленной засони заблестели восторженным светом. – Мои любимые: - с творогом, с изюмом и со сметаной. Не удержусь – съем, хотя и говорят, что на ночь, особенно мне, - она чуть задержалась с продолжением, - вредно.

- И ничего не вредно! – возмутилась хозяйка. – И не удерживайся – чем больше съешь, тем большая мне радость. Ваня! Ну что ты всё молчишь? Ублажай дорогую гостьюшку.

Но Ваня, словно выведенный из заклинки, только подвигался всем телом и ублажил только себя, добавив чаю в свою чашку, да такого крепкого, что даже отец неодобрительно крякнул. Зацикленный прислужник никак не мог вернуться в естественное состояние. У него было ощущение, что от учительницы исходит какая-то отторгающая защитная сила, мешающая сближению. Может быть, он немного обалдел от необычной броской красоты большого красивого тела и её крупных контрастных деталей, а убегающий тёмный взгляд, намеренно избегающий Иванова, точил серенькую мыслишку о том, что Вера, наслышанная от матери о выдающихся достоинствах любимца, пришла посмотреть на дальневосточного принца и утешить непреоборимое женское любопытство.

Откусив ровными белыми зубами, - у Ивана Всеволодовича почему-то возникла ассоциация с «молочными», хотя такими молочными можно запросто щёлкать любые орехи, – небольшой кусочек любимой шанежки, обжора, наконец-то, обратила лучезарное внимание и на суженого втёмную:

- А я к вам, Иван Всеволодович, по делу.

- Ко мне? – удивился тот и прокашлялся, почистив запёкшееся от напряжения горло. – Какая же может быть польза от одичавшего в глухомани мужика молодому подрастающему в светлых местах поколению?

Она мягко улыбнулась, но возражать против его бесполезности не стала.

- Знаете, в нашей школе, и в вашей, между прочим, тоже, организовался клуб «Жизнь замечательных людей нашего города», - «клуб потенциальных женихов» - почему-то начал злиться Иван Всеволодович, - в котором регулярно проводятся встречи с интересными людьми, интересными необычной судьбой и профессией, чтобы учащимся, особенно восьмых-десятых классов, в этом переломном впечатлительном возрасте можно было помочь правильно сориентироваться на выбор скорой самостоятельной жизни. – Верка приятно улыбнулась, подготавливая пакость. – Мы в нём посоветовались и решили просить вас прийти к нам и рассказать о замечательной романтической профессии геолога и о замечательном дальневосточном крае, который так красочно и заманчиво описал наш знаменитый путешественник Арсеньев.

Иван Всеволодович твёрдо решил отвертеться от роли «замечательного» и не морочить неокрепшие мозги ребят романтическими бреднями о привлекательности шатания по тайге, осыпным горам и гнилостным распадкам в жару, холод, дождь и снег ради того, чтобы наковырять из земли несколько десятков камней - образцов пород, загрузить ими тяжеленный рваный рюкзак и вернуться в палаточный лагерь, где все развлечения сводятся к заготовке дров, готовке кондёра со шматком тушёнки, прикостровому трёпу с бесчисленными сигаретами и разглядыванию принесённого каменного хлама. И так изо дня в день в тщетной надежде, что когда-нибудь сверкнёт в камне что-нибудь стоящее и согреет, наконец, тоскующую разуверившуюся душу. Всё равно, что игра в рулетку, и сам геолог больше смахивает не на романтика, а на наркомана, подсевшего на каменный наркотик. На всю жизнь!

- Очень даже сомневаюсь, что меня можно хоть с какого боку отнести к замечательным личностям, - Иван Всеволодович почти залпом выпил остывший чай, налил горячего и, обхватив чашку обеими ладонями, завертел, согревая пальцы словно у костра в холодный вечер. – И вообще: геологии нужны не романтики, а физически крепкие, с хорошим здоровьем и нервной системой парни. – Сделал паузу и добавил убеждённо и зло: - И ни в коем случае – не девицы! – и с удовольствием увидел, как в тёмных зрачках «невесты» вспыхнули негодующие огоньки. «Нет, дорогуша, не клуб тебя послал, а сама ты напросилась на замечательного геолога, и зря!» - Не гожусь я для вашего клуба.

Наступила тягостная тишина.

- Очень жаль, - прервала её Вера, глядя в чашку и медленно, размеренно размешивая в ней ложечкой давно растаявший сахар. – Мне кажется, что каждый должен в меру возможностей участвовать в воспитании молодёжи, и только тогда удастся вырастить здоровое общество, готовое на любые научные и технические свершения. – Иван Всеволодович почувствовал, что краснеет. Эта корова и его вздумала воспитывать! – И ещё, - добавила учительница, - неплохо было бы геологам кроме здоровья иметь и умные головы. – «Удар прямо в лоб! Что бы ей такое всобачить в ответ?»

- Да ладно тебе кобениться-то, - пришла на помощь желанной снохе мать. – Расскажи мальцам, что тебя утянуло в такую даль, что там у вас лучшее, что тебе и дома родного не надоть, родителев совсем забыл… - она тихо всхлипнула, утишив севший от обиды голос.

- Ну, мам! – пришлось идти на попятный.

- Да, да, - тут же, воспользовавшись мощной поддержкой, встряла замечательная учительница, - расскажите ребятам о своеобразной природе и животных дальневосточного края, о том, что встречается только там и чего нет здесь, в средней полосе, ну и, конечно, о работе геолога… - увидев, что кобенистый геолог сморщился, поспешила уточнить: - …ну, в общих чертах, в самых общих и хорошо бы с бытовыми деталями, чтобы слушатели получили хотя бы общее представление о вашей замечательной профессии людей, всегда идущих впереди. - Иван Всеволодович, не удержавшись, удовлетворённо фыркнул: «Ну и гладко же стелет, и всё под себя!». - Знаете, для них наш восточный регион всё равно, что Африка, только и знают, что и там, и там тигры. Даже выпускники путают Охотское море с Японским, а многие так и не в курсе, что последнее омывает не только Японию, но и наши земли, и является частью Тихого океана.

- Сходи, сходи, потрепись, чё там, - присоединился к женщинам и отец. – Можа, какому удальцу, тожеть собравшемуся как перекати-поле мотануть из доброго дома в дальнюю глухомань, и вправишь мозги, и то – польза. Всё жа, как ни толкуй, а жить посерёдке земли, да в справном дому, да с родичами – надёжнее.

Против объединённого фронта Ивану Всеволодовичу не устоять, и он сдался.

- Ладно, - согласился, резко отодвинув чашку и чуть не выплеснув недопитый чай, - схожу. Когда?

Вера снова убрала глаза, и снова между ними выросла невидимая стена отчуждения. Жених, гонористый и неуверенный в себе, явно ей не нравился.

- Мы собираемся по пятницам в 2 часа.

- То есть?

- Послезавтра… но можно отложить и на последующую пятницу.

- Нет, нет, - Иван Всеволодович твёрдо решил в последующую пятницу быть уже дома – «и без булды!» - как говаривал их канавщик Гоша, когда пытался приписать не выкопанные кубометры, - только в эту. – Пожалуй, даже хорошо, что эта красивая тёлка припёрлась со своим предложением сейчас – легче будет уговорить мать на скорое расставание.

- Вот и ладненько, - обрадовалась та, - вот и сговорились, - как будто сговор был о свадьбе. – Веруня, ты почему это, золотко, не кушаешь?

- Да я… - попыталась гостья отказаться, но не тут-то было.

- Пока не поешь как следоват, не выпущу, - пригрозила хозяйка, удовлетворённая первым, пусть и маленьким, шажком молодых навстречу друг другу. – Где это видано, чтоб гостья ушла голодной? Ты не смотри на Ивана, он совсем одичал и наедается, что зверь, на ночь. Давай-ка мы с тобой вместе, за компанию, умнём по парочке шанежек.

- А мы, - поднялся из-за стола Всеволод Иванович, - пойдём своей компанией подышим свежим воздухом, - накинул хорошо обжитую телогрейку и пошёл на раздумчивое крыльцо.

Когда уместились рядом, спросил:

- Ну, как она тебе?

Сын, ожидая подобного вопроса, коротко рассмеялся и надежд отца не оправдал.

- Да никак: много мяса, а насчёт ума – сомневаюсь.

- А тебе надоть, чтоб на кажном слове, умничая, шла на попятный, - сердито проворчал старший. Помолчали, обдумывая свои «за» и «против». – Конечно, не артистка, - Всеволод Иванович недовольно поелозил на холодной ступеньке, - манить и вертеть хвостом не станет, - обиделся за протеже. – Для такой семья – всё, муж – опора и хозяин, а она ему – верная подпора. И для дитёв лучшей матери не сыскать: здоровая, спокойная, одним словом – правильная. Надёжным тылом будет – работай себе и работай, не беспокоясь. Чего ещё тебе?

- Ладно, - сын дружелюбно толкнул отца плечом. О любви говорить было бесполезно и возражать тоже. – Вот вернусь к себе и присмотрюсь издали. Со стороны-то, особенно с дальней, виднее, не так ли?

- Ну, и упустишь девку, пока будешь приглядываться – уведут. Такая долго в одиночку не продержится, - вспылил опытный старший, отталкивая непослушного отпрыска. Дальнейшей перепалке помешали женщины.

- Ваньша, проводи Веру, - приказала мать дикарю. – Ужотка смеркает, не приведи господь встретить ей кого из наезжих кавказских бусурман. У вас, небось, тож они есть?

Иван Всеволодович упруго поднялся, пропустил по ступенькам дорогую гостью.

- Нет, у нас другие – мелкие и жёлтые.

- Как это? – удивилась мать. – С чего это они?

- Да мандаринов много едят, китайских, - пояснил сын, улыбаясь и радуясь, что зачахлое было настроение исправилось.

- Это что ж тогда, - вмешался отец, - выходит, мы – большие и белые, потому что картошку с молоком едим?

- Точно! – ещё больше развеселился сын, отстоявший холостячество, и все вослед рассмеялись, радуясь наступившей взаимной симпатии и умиротворённости.

Уходя, Иван Всеволодович оглянулся, увидел, что мать заняла его место, тесно прижавшись к отцу и с надеждой глядя на молодых, и у него в который уже раз сжало сердце от любви к родителям, лучшим и самым дорогим людям на всём белом свете.

Пошли рядом, нога в ногу, парой, но порознь. «О чём же с ней говорить?» - искал связующую нить разговора несостоявшийся жених. – «Мы абсолютно на разных уровнях: и по возрасту, и по мировоззрению, и по профессии, даже по характеру… нет, в характере, пожалуй, больше общего, сангвинического, и тем сложнее столковаться. Чёрт! Хоть бы подсказала, а то шагает рядом словно тень», - Иван Всеволодович украдкой искоса взглянул на спутницу, - «тёмные глаза уставились в темень, будто и нет зрачков вовсе, и ничего в них не прочесть».

- У вас благородная профессия, - начал он бодро как с заведомо младшей и пока недотёпой.

Она слегка улыбнулась.

- Я знаю, - ответила, не поворачивая головы, - нам всегда об этом напоминают, когда в очередной раз откладывают повышение зарплаты.

- Нет, нет, - заспешил он опровергнуть притворство, стушевавшись и чувствуя, что заехал не в ту колею. – Я на самом деле так думаю: вы сеете разумное, ясное, прививаете любовь и уважение и дарите свет и надежду, разве не так?

Она всё же повернулась к нему, взглянула, слегка приподняв ровные дуги бровей.

- Как вы хорошо сказали.

«Так», - удовлетворённо подумал Иван Всеволодович, - «одну дырку в разделяющем занавесе удалось протаять».

- Давно вы сеете, прививаете и дарите? – потянул, как ему казалось, за удачно выбранную ниточку, но Вера стёрла улыбку и заштопала дыру, услышав в небрежно заданном вопросе иронию.

- Второй учебный год, - ответила сухо.

- Освоились?

- Привыкла, - и ни оттенка эмоций, словно работает не два, а все двадцать лет, словно отвечает на анкету.

- В пединститут пошли наверняка по призванию?

- Подруги сманили. – Вот те раз: ниточка оборвалась.

- О-о, и все вы в одной школе? – Иван Всеволодович оживился, надеясь, что нашёл-таки тему для оживлённого разговора.

- Они все устроились на другую работу. – Нет, доверительный разговор никак не клеился и больше смахивал на допрос.

- Что же вы? Или вам нравится лямка педагога? – начал он злиться.

- Решила честно отработать затраты государства на моё обучение.

Вот так! По старокомсомольски! Обязана отработать и будет корячиться в ущерб себе за гроши. Нормально! Иван Всеволодович и сам корячился в геологии по дешёвке, но он-то хоть ради любви к выбранной профессии, а она?

- Послушайте, - вспылил он, окончательно потеряв надежду на дружескую беседу. – Разве вы живёте так далеко от нас? – Они прошли почти всю пустынную и тёмную окраинную улицу под разбитыми лампочками на покосившихся столбах. Вера остановилась, повернувшись к нему.

- Я думала, вы захотели прогуляться, - и в тёмных глазах ни тени вины или хотя бы замешательства: он идёт, и она следом – без сомнений и расспросов.

- Какое там прогуляться! – сердито проворчал гуляка. – Поздно уже. Да и вас, наверное, ждёт не дождётся куча не проверенных тетрадей, не выспитесь к утренней смене.

Вера улыбнулась.

- Ой, я люблю поспать.

«Ну и дурища!» - припечатал он законченную характеристику невесте. – «Ещё и с высшим образованием. Небось вытянула диплом на тройки. Идёт тенью, слова путного не вытянешь, куда ведут, туда и идёт коровой, любит пожрать и поспать, а учительство терпит, но не любит, одним словом – серомотина из старосветских помещиков».

- Тем более возвращаемся без промедления.

Её дом оказался всего лишь вторым от Ильиных. Попрощались по чужому, коротко: «до свиданья» - «спокойной ночи». Облегчённо вздохнув, словно освободив душу от тяжкой ноши, Иван Всеволодович на все осторожные деликатные вопросы матери «что да как?» отвечал уклончиво и теперь почему-то злился на себя.

Весь четверг он вымучивал тезисы для «замечательной» лекции, предназначенной для увеличения миграции здешних выучившихся лоботрясов в уссурийские дебри. Набралось на целых три листа. Прочитав всё, «замечательный» лектор смял листки в широченной ладони и выкинул в печь. Расскажу-ка, решил он, своими словами о том, что легло на душу.

О розово-красных весенних вершинах и привершинных южных склонах очистившихся от снега сопок, украшенных цветущим багульником в орнаменте нежно-зелёных листочков. Если срезать веточку рододендрона зимой и поставить в воду, то к Новому году она подарит вам нежно-розовые цветы. А выше красных вершин сопок и далеко на горизонте величаво высятся конусообразные громады Сихотэ-Алиньского хребта, сверкающие белизной на ясноголубом небе. И воздух – чистый и прозрачный, звенящий тишиной. Глаз не оторвать и дышать не надышаться. В глубоких холодных распадках ещё сохранилась пелена слежавшегося снега, можно идти по нему свободно, не проваливаясь. Текут в хрустальном обрамлении сосулек кристально чистые ручьи словно из подантарктического озера, шумно переливаясь через выглаженные до блеска валуны, нежно журча над разноцветной галькой на перекатах, низвергаясь малыми водопадами в ледяной корке и неукротимо протискиваясь через теснины сближенных скал, упрямо устремляясь к долинным рекам. Вода в ручьях такая чистая, что порой кажется, что её и нет, и такая холодная, что кажется вязкой. И вкуснее всякой минеральной. Реки ещё в снежно-ледяных заберегах, но скоро и очень быстро ярое весеннее солнце освободит их от сжимающих зимних объятий и вообще сотрёт все зимние белые цвета, окрасив всё вокруг в радующий глаз и душу зелёный. Тайга наполнится гулом и шлёпом разлившихся переполненных рек и ручьёв, превратившихся в реки. Закачаются продуваемые освежающими ветрами вершины могучих высоченных и стройных как осетинские танцорки кедров, названных в народе хлебными за то, что с лихвой заменяют и хлеб, и масло. Расправят широченные кроны маньчжурские орехи, орешки которых по дизайну не отличить от грецких, но размерами они чуть меньше и не поддаются никаким зубам, раскрываясь только под молотком. Зазеленеют ярче и свежее вечнозелёные ели, сосны и пихты. Торопится одеться в пышный прозрачный наряд красавица лиственница, а следом и дубы, и благородные тис и бархат. Вечером стволы ещё почти голые, а утром смотришь – стыдливо укрылись. Ветер вовсю раскачивает вершины, устремлённые к пронзительно голубому небу, задерёшь голову и кажется, что это тебя качает, и хочется в испуге ухватиться за что-нибудь, прислониться  к дереву. А внизу тихо и покойно. Ровно и шелестяще-умиротворённо шумит  освободившийся от горных потоков неширокий ручей, на берегу которого на расчищенной от кустарника, молодняка и гигантского папоротника площадке разместился лагерь геологов из четырёх брезентовых палаток. Завитушки-усы молодого папоротника-орляка, зажаренные с лучком, очень даже, между прочим, по вкусу напоминают грибы. Но они уже отошли.

Узким вертикальным вьющимся столбом поднимается вверх дым от затухающего костра, перестала негодующе дребезжать крышка на предельно закопчённом чайнике, и гречка с тушёнкой в такой же закопчённой за многие сезоны кастрюле давно уже сопрела, а геологи-работяги всё никак не соберутся в первые маршруты, подгоняя поудобнее, посвободнее полевую одёжку. Самой лучшей обувью служат кеды или кроссовки со старинными солдатскими обмотками. В таких легко идти и по буреломной тайге, перескакивая через поваленные деревья, и перебираться через ручьи по перекинутым стволам, и взбираться по склонам сопок, преодолевая затяжные каменные лавины, называемые осыпями и курумниками, и взбираться по скалам. Жалко, что такой обувки хватает всего-то на месяц. Обязателен плотный противоэнцефалитный костюм с резинками на ногах, рукавах и поясе и пиратский платок на голове, спасающие от… нет, о комарах, мошке и клещах школярам говорить не стоит. Экипировались, плотно позавтракали, чтобы не бурчало в животе целый день до темноты, почти пустой рюкзак на плечи, молоток на длинной ручке в руку, и – в путь, лучше бы по двое, но нередко и поодиночке. Первый маршрут – всегда праздник. Как он задастся, так задастся и весь сезон.

Только ушли, тщательно затушив костёр, как на смену новосёлам проверить, что за новое громадное гнездовье появилось у ручья, слетелись и сбежались мелкие жители тайги. Первыми отважились на ревизию сварливые коричневые с чёрно-белыми украшениями кедровки-сороки, не пропускающие с вершин деревьев ни одного нового пришельца, ни одного движения в тайге и сопровождающие всех поверху с шумными скрежещущими криками. Их сородичи, молчаливые красавицы голубые сойки с чёрными головками, бесшумно проскальзывают между деревьями, ловко маневрируя длинными хвостами и крыльями с белыми окончаниями и опасаясь вылететь на голую поляну лагеря. На неистовые крики в надежде поживиться какими-нибудь остатками прилетели маленькие поползни, похожие на синичек с обрубленными хвостами, и забегали по стволам, им без разницы куда бежать – вверх или вниз. А вот и главный житель подлеска – продольно-полосатый бурундучок, да не один, а с подругой. Зимние запасы кедровых орешков кончились, приходится промышлять и другим кормом, сгодятся и сухари геологов. Скоро смельчаки так привыкнут, что будут брать корм почти из рук и безбоязненно забираться в палатки. Высоко в кронах деревьев забеспокоилась, цокая и вереща, пугливая белка, забегала по стволу, чётко постукивая коготочками, требуя своей доли и на всякий случай прячась за деревом и высовывая любопытную мордочку с бисеринками чёрных глаз.

Как ни короток длинный летний день, а надо успеть замаршрутить побольше и вернуться до темноты. В тайге она наступает быстро и неожиданно, и темнее любой хвалёной южной теми, такая, что не видно ничего, кроме увеличившихся звёзд, нависших над самыми вершинами деревьев. Застигнет – тормози и не рыпайся, жди рассвета, иначе уйдёшь невесть куда, ободравшись и потеряв всякие ориентиры. Первым возвращается дежурный, чтобы к приходу остальных оживить костёр, закипятить чайник и порадовать работяг консервированным борщом с добавкой картошки и тушёнки. На десерт – всеми любимые пресные оладьи на консервированном молоке. Вернувшиеся следом, из числа наиболее азартных, спешат без задержки вниз по ручью, захватив заранее заготовленные удочки и спиннинги, и не бывает такого случая, чтобы вернулись без улова. Горная форель, пеструшка, ленки, а то и солнечный хариус – приятное дополнение к ужину. И хотя все уже до предела заполнили желудки кислым борщом и оладушками, у каждого обязательно найдётся хотя бы маленький закуток для свежей рыбной жарёхи.

Совсем стемнело, тихо так, что в ушах звенит, даже ручей притих, и только изредка где-то вдалеке грохнет упавшее от старости дерево. Можно и присесть у костра, и потрепаться, повеселив товарищей новыми анекдотами и байками из соседской жизни. Бывают и рассказы об интересных встречах на маршрутах. Например, с чёрным белогрудым медведем, раздвинувшим кусты малины и с чавканьем подозрительно разглядывающим соперника на витамины злыми маленькими глазками. Поглядят так друг на друга с минуту, показавшуюся часом, и медленно, не показывая спины, разойдутся, не вызывая тревожной агрессии. В конце лета, в августе, когда вверх по течению обмелевших рек попрёт на нерест красная рыба сплошной массой, словно древнеримские фаланги, соперничество проявится более решительно. Тогда на перекатах и водопадах соберутся десятки взрослых и подрастающих мишек, ловко поддевающих длинными когтями горбушу, кету, кижуча, а чуть попозже и изумительно вкусного жёлтого гольца с суперделикатесной жёлтой икрой. Поведают геологи-бродяги и о громадных клубках змей, свившихся в свадебном экстазе, и о длиннющих полозах, вытянувшихся на солнцепёке, и о коварных ядовитых щитомордниках, прячущихся в низкой траве обязательно поперёк маршрута. Так что – гляди в оба и по сторонам, и под ноги, да прежде, чем покопаться в земле, пошевели молотком вокруг. Видели сверху, с сопки, в распадке небольшое стадо косуль, таёжных оленей, грациозно перепрыгнувших ручей и исчезнувших в прибрежных зарослях смородины и шиповника. На одного из рассказчиков, когда он присел, выбирая образцы, выбежала кабарга, маленький, с собаку, любопытный и доверчивый оленёнок с короткими тупыми рожками, и пришлось спугнуть, запустив в него кепкой, иначе уходить не хотел. Значит, дичь есть, и можно будет со временем отпустить кого-нибудь поопытнее на охоту, чтобы разнообразить скудный полевой рацион. Если не удастся добыть крупного зверя, то с десяток рябчиков уж точно принесёт. Тем более что каменных рябчиков уже видели. Сидят себе в рядок на нижней ветке и глупо разглядывают убийцу, а тот, изготовив дрын с петлёй на конце, торопится сдёрнуть крайнего. Сосед – ни с места, только повернул голову, удивляясь, куда это исчез только что сидевший рядом собрат, и покорно ждёт, когда петля захлестнёт и его шею. Рябчики, однако, не та добавка, которая удовлетворит зверский аппетит, раздразненный долгой ходьбой на свежем воздухе, на каждого надо бы по паре, тем более что в тайге их никто не ощипывает, а выворачивают малюсенькое тельце прямо из не ободранной шкурки. Но и то хорошо: навар и запах есть.

А тайга всё непролазнее и непролазнее, всё чаще цепляются за энцефалитник элеутерококк с острыми тонкими шипами и чёрными кистями ягод и лианы, в том числе виноградные, опутавшие деревья так, что не продерёшься, а в распадках – лимонник с оранжевыми ягодами, снимающими усталость. Сопки всё круче и круче и всё чаще с неустойчивыми курумниками, ручьи всё холоднее и холоднее даже в тридцатиградусную жару и духоту, а надо маршрутить, ловить каждый погожий день. Не радуют уже и многочисленные яркие крупные цветы как оранжево-красные лилии, и затаившийся в темноте и сырости одинокий красный цветок женьшеня. У геологов нет нормированного рабочего дня и нет выходных. Только и удаётся отдышаться, когда остановят проливные дожди, нередко продолжающиеся два-три дня, пока всё вокруг не заплачет тоскливыми слезами, а на боках не начнут преть пролежни. Но и в такую мокреть рыбаков и охотников не удержать в лагере. И вдруг в одну из ночей засияют умытые до кондового серебра звёзды, сядет туман и выстелется, убегая к реке, утихнет к утру капель, подует свежий ветерок, и ясное весёлое солнце разбудит-расшевелит занемевшее от безделья стойбище. И снова в путь, и так изо дня в день, пока другие загорают на забугорных и отечественных пляжах, ублажая рыхлые тела и испорченные желудки чужеродной жратвой. И нет в тайге ни телека, ни ноутбуков, ни мобильника, ни музбормота, только маленький транзистор радует по вечерам мелодичной японской музыкой.

Чем ближе к осени, тем меньше сил, больше тревоги и больше желания и энергии успеть заснять всю запланированную площадь, не оставив белых пятен и неясных геологических построений. Держись, геолог, крепись геолог! Дням потерян счёт, а погода бывает или рабочей, или простойной. В какой-то момент оглянешься, а всё вокруг уже окрасилось в яркие осенние цвета: в огненно-красный – клёны, в чистейший жёлтый – лиственницы, в жёлто-коричневый с оттенками – все остальные деревья, и на фоне их нарядно зеленеют в привычном окрасе хвойники. Сплошной калейдоскоп красок. Вот уже появились первые мигрирующие соболи, яростно шипящие на пришельцев с вершин кедров, осыпая под частыми ударами острейших коготков кору и листья. Они пока бледно окрашены. Степенно и не торопясь проследовала на зимние квартиры семейка важных барсуков: впереди – мама, за ней – четверо подросших малышей, и замыкающим охранником – папа. Затукали красно-зелёные, серо-красные и серо-рябчатые дятлы, добывая уже спрятавшихся личинок. Забеспокоились изюбры и лоси, трубно призывая самок и соперников на жестокий поединок. Работягам не до них – надо, надо спешить. Поселковые – и стар, и млад – все ринулись в тайгу за вторым важным и нужным зимой продуктом – брусникой и за первейшим – кедровыми орехами. А полевикам, несмотря на то, что порой бродят по необъятному брусничнику, окрашивая кеды в красный цвет и с тоской глядят на увешанные шишками кедры, и собирать некогда, и долго хранить необработанным негде, да и вывезти не на чем. Так и вернутся домой без таёжных даров и хорошо, если прихватят по кастрюле или ведру ягод да по полмешка шишек. Зато сколько радости, сколько вдохновения, сколько эйфории и удовлетворения доставят образцы с рудной вкрапленностью, а то и прожилками. Их и соберут, и сохранят, и вывезут. И тогда – прочь усталость, и ноги сами бегут туда, где найдены рудоносные камни, чтобы ещё раз убедиться, что они есть, чтобы определить площадь распространения, а то и наткнуться на жилы, убедиться, что их много, набрать побольше и убедить себя и главное – других в том, что найдено настоящее рудопроявление – предвестник месторождения.

И всё равно, как ни торопились, но сделать всё, что хотелось, не успели. Ночью повалил пушистый снег, такой густой, что вытянутой руки не видно. Весь лагерь утонул в белоснежной купели, отяжелевшие ветки деревьев поникли, чуть не обламываясь, а вершины согнулись навстречу друг другу, образовав снежные арки. Утром под солнцем подтаяло, однако никуда не пойдёшь, чтобы не вымокнуть по пояс. Охотники всё же пошли, памятуя о следах по первой пороше и надеясь добыть хорошего зверя напоследок, но скоро вернулись мокрые, злые и встревоженные. С первой же сопки они увидели неторопливо бредущего по дальнему краю далёкой поляны тигра. Жёлто-оранжево-чёрные полосы хищника угрожающе блестели под солнцем на фоне белого снега, и когда он вдруг остановился и повернул усатую массивную голову в сторону охотников, они, затаив дыхание и не испытывая судьбу, шмыганули обратно в лагерь, хотя на таком расстоянии хозяин тайги вряд ли учуял бы двуногих тварей. Избави бог встретиться с ним поближе. Хитрая, коварная и жестокая зверюга обязательно пойдёт за человеком параллельным курсом, крадучись, прячась в кустах и не теряя из виду нарушителя таёжной иерархии. Зверя не видно, но всей похолодевшей вдруг спиной чувствуешь, что самый опасный обитатель тайги где-то рядом, караулит каждое ваше движение, и тогда лучше всего повернуть назад и, сначала медленно пятясь, а потом не торопясь и часто оборачиваясь, уйти по своим следам. Только пара выстрелов в воздух удержит красивую кошку от преследования, а возможно и от нападения.

Многое ещё можно бы рассказать школярам о необъятной тайге с неисчислимыми тайнами, но нельзя обойти молчанием и море. Причудливой формы скалы, обнажённые на склонах береговых сопок, обращённых к морю, будто сбегают неровными остроугольными лесенками к воде и нередко далеко уходят в шельфовую зону, а то и высятся там высоченными скальными пальцами и арками, увенчанными бело-серым помётом птиц, гнездящихся там. Бушующий прибой неустанно работает над их формой, ему помогают и штормовые ветра, проливные дожди тайфунов, морозы и туманы. Вот только что сияло солнце, ослепляя отблесками волн, и вдруг с потемневшего моря с глухим гулом надвинулся, быстро заполняя низины и речные долины, плотный холодный туман, такой густой, что оседает крупными каплями на лице и на нагретом песке. Всполошились чайки и поморники, неожиданно выныривая из стелящегося тумана и снова устремляясь в него, ближе к воде, где не так темно и можно ещё подцепить обеспокоенную темнотой зазевавшуюся рыбёшку. Зато когда море спокойно и гонит длинные пологие волны аж от самой Японии, а то и из серёдки Тихого, хорошо распластаться на чистейшем песчаном пляже дугообразной лагуны или брести вдоль прибоя, подбирая красивые раковины и спугивая маленьких крабиков, выброшенных волной на песок. Можно решиться и, разбежавшись, броситься в прибой, поскорее погрузиться по шею, притерпеться к холодной, не выше пятнадцати градусов, воде и рвануть в сторону Японии метров на двадцать, набрать побольше воздуха и, опустив лицо в чистейшую прозрачную как цейсовские стёклышки воду, наблюдать за манящей подводной жизнью, откуда когда-то, сотни тысяч лет назад, выбрались зародыши человечества. Увеличенные водной линзой подводные джунгли из всевозможных высоких трав, среди которых выделяются лентообразные морские папоротники – ламинарии, разом качнулись всей массой навстречу так, что пришлось непроизвольно поднять лицо, и тут же откачнулись под убегающей волной назад, а между высокими травами как в открытом аквариуме снуют многочисленные рыбёшки, а то и солидные окуньки, да так близко, что, кажется, можно взять руками. Охладившись от тридцатиградусной береговой жары, можно, подрагивая всем телом, покрывшимся защитными пупырышками, выбрести на мелководье у скал, где в спокойной воде, в затишке, прогретом солнцем, нежатся чёрные игольчатые морские ежи и морские звёзды самых разнообразных размеров и расцветок: бурые с синим узором, зелёные с оранжевым, оранжевые с красным и всякие другие. Можно взять их в руки и разглядеть повнимательнее, но не дай боже уколоться болезненными иглами ежей. А потом забраться на тёплые скалы и полежать там, чувствуя, как высыхающая вода оставляет тонкую ломкую корочку морской соли, стягивающую кожу. И не надо никаких загаженных вод, пляжей и воздуха пресловутых Турций и Египтов. Бывает, подфартит, и съёмочная площадь выходит прямо на побережье. И тогда всякой рыбы – ешь, не хочу! Да впридачу ещё и деликатесные крабы – в ведро не помещаются, а то и совсем уж деликатесные осьминожки. В нерест красной рыбы на полевом столе столько икры, что едят её столовыми ложками, уже морщась, готовые променять, баш на баш, на любые овощи. Под вечер на морской глади появляются морские охотники – нерпы и тюлени. Высунувшись по пояс из воды, они с любопытством наблюдают за людьми. Ночами иногда вдруг взбунтуется морская стихия, зашумит прибой, гулко хлопая набегающей волной о берег, сплошной стеной ливанёт дождь, дуванут порывистые ветры, а утром всё успокоится, глядь – вдоль всего побережья узкой лентой серебрится выброшенная мелкая рыбёшка. И уже бродят, чавкая, откуда-то прознавшие медведи и вместе с ними, не пугаясь – всем хватит! – колонки, норки, хорьки. Ошалелые чайки с надсадными криками вырывают добычу прямо из-под носа пирующих хищников, а те так вошли в раж, что даже долго не боятся приближающегося человека. Ещё… Да много чего ещё можно порассказать огольцам  и о море. Много…

Но Иван Всеволодович и этого толком не рассказал. В самом начале долго мямлил, объясняя шкетам, что такое Гео-логия и с чем её едят, как организована, и что в ней делают. Ему даже захотелось на чистой чёрной доске крупным пальцем мела нарисовать Дальний Восток, показать Приморье и обозначить их посёлок-базу и площадь, по которой ему довелось побродить. Он еле сдержал себя, скомкано рассказал о месторождениях Края и, если бы у него случились статистические выкладки по освоению недр, то и их привёл бы, лишь бы не останавливаться. Прошла уже четверть часа, а он только-только вошёл в тайгу, да и то лишь сухо перечислил, что там есть, не задерживаясь на красотах в опасении, что его уличат в сентиментальности, не гожей для сурового «замечательного» геолога. Морю, самой красотище дальневосточной земли, уделил всего-то пяток минут и забуксовал в повторах. Хорошо, что на помощь пришла Вера, а то бы и освистали. Она поднялась со стула у задней стены класса, поддерживающе улыбнулась и мягко предложила:

- Иван Всеволодович, давайте, дадим возможность ребятам задать вопросы по интересующим их темам? Согласны?

- Да, да… конечно… - пробормотал незадачливый лектор. – Я слушаю.

Первым с первой парты-стола высоко поднял короткую руку, перекосив щуплое туловище, белобрысый малец с круглой как шар головой, круглым лицом, закруглёнными торчащими ушами-лопухами и с круглыми роговыми очками на курносом носу-пупырышке. Поднявшись и выказав небольшой неказистый росточек, он, чётко выговаривая слова, вежливо спросил неожиданно приятным баритоном:

- Скажите, пожалуйста, какие у геологов реальные доходы, и какие у вас есть привилегии и льготы?

Иван Всеволодович, услышав от малявки взрослый прагматичный вопрос, от неожиданности чуть порозовел, устыдившись за мальца, за его меркантильный интерес, но, подумав, решил, что ребятам, торопящимся во взрослую жизнь, надо знать правду, и назвал, поколебавшись, пределы своей зарплаты, отодвинув верхний предел вдвое от истинного.

- Не густо, - авторитетно определил белобрысик, и тут же получил от прыщеватого дылды сзади щелбана по макушке так, что разлетелись редкие волосики. Прищёлкнутый сразу сел, съёжившись, а Ивану Всеволодовичу захотелось добавить и от себя по шмыгающему носику.

За дальним столом, не ожидая разрешения, нетерпеливо вскочил лохматый парень в свободном пушистом белом свитере с высоким воротником, почти сплошь разрисованном разноцветными «мадами», «лавами» и «юса», в линялых светло-голубых джинсах с пришитыми и полуоборванными заплатами на коленях и почти выкрикнул:

- А можно от вас в темпе смотаться в Джапан за тачкой и электроникой?

Не сразу сообразив, о чём речь, Иван Всеволодович в тон парню тоже выкрикнул:

- Можно! – и потише: - А зачем? Японского барахла и в наших поселковых шопах навалом.

- Тогда пригласите в гости, - тут же нашёлся нахал.

Но и лектор был не промах:

- Приезжай. Мой адрес – Д. В.

Класс довольно заржал. Разозлившись, Иван Всеволодович сам выбрал следующего спрашивающего, ткнув ладонью в направлении ухоженного юнца в приличном тёмно-сером костюме с голубым галстуком, который дисциплинированно держал поднятую руку, упёртую локтем в столешницу. Тот встал, выждал с минуту, пока более-менее не уляжется шум, и выдал:

- У меня, собственно говоря, не вопрос, а деловое нанотехнологическое предложение.

«Куда я попал?» - с огорчением подумал лектор. – «Неужели среди всего класса не найдётся нормального пацана? Неужели они все – рационализированные прагматичные взрослые недоросли, уже зацикленные на деловую жизнь? На материальные блага? На менеджерскую деятельность? Такие без сомнения вынесут все живые цветы на прокорм белковому скоту».

- Ну, давай, - разрешил недорослому рационализатору поделиться выросшими идеями, - выкладывай, что ты надумал.

- Предлагаю: самую трудоёмкую операцию с большими затратами времени, а именно – маршрутирование с отбором каменных и почвенных образцов, - начал юнец складно, словно на профессиональном симпозиуме, - заменить вертолётной съёмкой, для которой использовать двухместные малоскоростные вертолёты американской фирмы… - и назвал последнюю скороговоркой с английским выговором, да так, что плохой лингвист Иван Всеволодович толком не разобрал, - …с подвесной люлькой, в которой размещается геолог…

- Тебя туда, - послышалось со смешком.

- …и которую опускают, когда требуется отбор проб. – Ненормальные пацаны одобрительно зашумели, не позволив «замечательному» маршрутнику что-либо возразить или раскритиковать дорогостоящую идею: эти рационализированные ребята пока ещё не считают затрат. – В принципе,- продолжал нано-рационализатор, - можно использовать и беспилотные вертолёты с автоматическим пробоотборником израильской фирмы… - и опять назвал трудно усваиваемое русским умом английское название с еврейским акцентом, - …составив соответствующее программное обеспечение с указанием маршрутов и точек отбора проб по электронной карте.

Поддерживающий шум ещё больше усилился, послышались восхищённые восклицания:

- Ну, Гуга! Ну, даёт! Во, чешет! Наномен! Классно придумал!

Вдохновлённый высоким собранием вундеркинд совсем оборзел:

- Не могу понять я и того, почему уважаемые геологи не используют для энергоснабжения малогабаритные, но мощные дизельгенераторы германской фирмы… - и назвал по-немецки такую, что Иван Всеволодович даже если бы захотел, не смог бы выговорить. Оставалось только беспомощно огрызнуться:

- Потому что у нас нет ни вертолётов, ни генераторов.

- Стра-а-н-но, - осуждающе протянул продвинутый далеко на запад малец, а Ивану Всеволодовичу очень захотелось, аж пальцы зачесались и зашевелились, щёлкнуть и этого умника по носу. – А ещё… - сзади вундера дёрнули за полы пиджака и он гулко плюхнулся тощим задом на скамью.

- Заткни фонтан! Дай и другим слово сказать!

- Правильно! – поддержал взрослый стихийное большинство, которое всегда неправо. – Давайте дадим слово и дево… - и осёкся на первом же намарафеченном лице, густо окрашенных чёрно-рыжих волосах в тигровую полосочку, наклеенных красных ногтях и блестящих крупных серёжках чуть не до плеч, - …девушкам. Вы! – показал пальцем на живую Барби.

Та робко поднялась и, вперив в лектора оловянного цвета зрачки с оловянным содержанием, поинтересовалась:

- А сколько геолог получает за находку месторождения? – Иван Всеволодович совсем скис, даже щёлкнуть её по носу не захотелось, а она деловито пояснила суть вопроса: - Известно, что нашедшему клад отваливают четверть его стоимости, а сколько дают за открытие клада земных недр?

Что ей ответить? И захочет ли понять? Пока собирался, помогли однокашники куклы:

- Лерка, не мылься, тебе всё равно ничего не обломится. Садись!

Ошарашенный лектор только и успел промямлить, что месторождения открывают не в одиночку, а большим коллективом, но это огольцам было не интересно, и оставшиеся неудовлетворёнными любознательные завопили вразнобой:

- Я! Я! Мне! Мне!

Потерявший управление возбуждённой холерической аудиторией Иван Всеволодович умоляюще взглянул на Веру, и та, поняв его состояние, тут же поднялась и непререкаемо разрешила задать вопросы выбранным ею одному, второму, третьему… и вопросы были не заумными, не шкурными, и ответы следовали предельно простые:

- Какой вы окончили институт?

- Санкт-Петербургский горный.

- Какое у вас авто?

- Никакого.

- Есть у вас коттедж?

- Нет.

- Что делает ваша жена?

- Я не женат.

- Работают ли у вас китайцы и японцы?

- Нет.

- Сколько вы убили тигров?

- Ни одного.

- А медведей?

- Тоже.

- Кусали ли вас энцефалитные клещи?

- Бог миловал.

- Заплывают ли в ваше море киты?

- Бывает.

- Работают ли у вас женщины?

- Ещё как, – и так далее.

Оживившийся расторможенный дядя-геолог еле успевал отвечать и даже осмелился на красивый орнамент ответов о флоре и фауне тайги, всячески приукрашивая быт полевых лагерей.

Когда истязания «замечательного человека города» закончились, и они вышли вдвоём из школы, Вера улыбалась, довольная успешным мероприятием, а герой хмурился в противоположном настроении.

- Иван Всеволодович, - начала делиться впечатлениями Вера, - оказывается, в вас таится прирождённый учитель.

Скрытый педагог неуверенно хмыкнул.

- У вас в школе, наверное, нет мужиков-преподавателей?

-Ну, почему же, - возразила учительница. – Есть, и целых четверо: учитель физкультуры, учитель музыки, учитель технологии и труда и директор, который ведёт уроки обществоведения. А вы так хорошо рассказывали: сначала заворожили ребят, а потом быстрыми ответами так расшевелили, что никто не остался равнодушным, вот я и подумала, что вам и учительство по плечу. Я и то так заслушалась, что в какое-то время задумалась: а почему бы и мне не поехать куда-нибудь в дальние неизведанные края и начать новую, энергичную жизнь. Вдруг захотелось взбудоражить удобное вяло текущее существование, посмотреть на ваши лилии, хотя я не большая любительница цветов. – «Потому что у тебя чёрствая душа», - зло навесил ярлык недовольный собой несостоявшийся учитель.

- А чью поэзию вы любите? – спросил, пытаясь всё же понять как-нибудь характер соседки.

Она немного помедлила с ответом, вспоминая отзвуки рифмованных строк в душе.

- Особых пристрастий нет. Конечно, приходится много читать и перечитывать поэтических сочинений разных авторов самых разных эпох, но не помню, чтобы кто-то оставил наибольшее впечатление. – Ещё помолчала и неуверенно поправилась: - Разве только Тютчев да из современных - Ахмадуллина.

- Ну, а музыку вы, конечно, приемлете только классическую? – не отставал геолог-психолог.

Вера, не обижаясь, улыбнулась.

- К сожалению, у меня нет музыкального вкуса. – «Ясно», - сделал жёсткое заключение раздражённый Иван Всеволодович,- «чёрствая душа, начисто лишённая чувства прекрасного. Ей не учительствовать надо, а служить в армии». – Мне кажется, вы стараетесь узнать меня поближе, и в облегчение вам могу добавить, что люблю живопись, но только современную, что зовётся модернистской, над которой можно подумать по-разному, и каждый раз увидеть что-то новое и совершенно другое.

«Вот, вот», - тут же зацепился доморощенный психоаналитик, - «поскольку душа твоя молчит, не тормозит, то мозги заполнены перекошенными расчленёнными трупами с вывернутыми головами и конечностями и вынесенными наружу вытаращенными глазами и кричащими ртами на фоне знаменитых у идиотов квадратов, прямоугольников и колёс. Хаотическая Герника. Скучная, однако, творческая личность. Хорошо хоть, что не врёт и не притворяется».

- Как вы думаете, - воткнул ещё один шприц тестирования, - любят вас ученики?

Она опять долго не отвечала.

- Не знаю, - призналась, наконец, неуверенно. – Никогда не задумывалась на эту тему, - и, чуть оживившись: - Затяжных конфликтов между нами не случалось, всегда быстро приходили к взаимопониманию и разрешению.

«Нет», - решил он, - «не любят».

- Даже с этими… как их… - он поморщился, вспоминая, - …с Гугой и Лерой?

- Лера, которую на самом деле зовут Верой, - хорошая девочка, - встала на защиту подопечной нелюбимая учительница, - но с характером. Она живёт вдвоём с больной матерью, очень бедно, а ей очень хочется иной жизни, вот она и старается приукрасить её чрезмерным макияжем и надеждами на найденный клад, невесть откуда взявшееся наследство и обеспеченное замужество. Я её очень хорошо понимаю и, как могу, стараюсь внушить, что благополучие принесут только терпение, образование и труд.

- И есть успехи? – не поверил в добродетель куклы следователь-дознаватель.

- Трудно сказать, но я надеюсь. А Гуга, или Гриша по-простому, очень талантливый парень. Хорошо разбирается в математике, физике, химии и уже вполне сносно изъясняется на английском и немецком. У него исключительная память, она его спасает на уроках, когда он постоянно отвлекается, переполненный самыми неимоверными техническими идеями. Мне его жалко, - непоследовательно заключила Вера защиту вундеркинда.

- Это почему же, если он такой талантливый? – удивился Иван Всеволодович.

Вера объяснила:

- Такие, как он, не умеющие остановиться на одной задумке и довести её до конца, отвлекаясь на другое, никому не нужны ни на производстве, ни в науке. Ему сложно будет и в жизни, и с работой. Мы с ним много на эту тему рассуждали, он понимает, но сдержать себя не может, остаётся надеяться, что только пока.

До дома оставалось не так далеко, и Иван Всеволодович замедлил шаг.

- А мне почему-то показалось, что вы не очень-то увлечены учительством. Я не прав?

Вера взглянула на него сбоку ожившими глазами, в тёмных зрачках которых обозначились светлые точки.

- Да, вы ошиблись. Учительство я люблю, но не люблю учительствовать по указкам и инструкциям дилетантов от науки из нашего департамента образования. Приходится по этому поводу часто выслушивать нотации от директора. Хорошо, что он у нас умница и смотрит на мои педагогические вольности сквозь пальцы. Так вот и трудимся: с усердием, но с оглядкой.

У Ивана Всеволодовича от её признания потеплело на душе, повеяло родным и до тоски знакомым, да и она стала ближе и понятнее. Он тяжело вздохнул.

- У нас - то же самое. Как вы думаете, отчего это в последние годы расплодилось так много дурошлёпов во власти?

Вера не замедлила с ответом, очевидно, и её занимал этот вопрос не раз, когда приходилось внедрять идиотские наставления.

- Похоже, исконный русский этнос вымирает, вырождается, меняясь. В народе устоялась в неподвижности безвольная апатия и безразличие ко всему, в том числе и к своей судьбе. Это способствует тому, что наверх повылазили наиболее наглые и бессовестные, для которых самое главное – любыми способами, в том числе и криминальными, нахапать побольше и поскорее материальных благ. И процесс этот необратим. Возникла чиновничья родственно-коррупционная мафия, имеющая с негласной подачи руководства страны всё своё: и законы, и ответственность, и замкнутую иерархию. То, что уворовано, не отнимается, в крайнем редком случае можно и отсидеть пару-тройку лет в колонии в комфортных условиях, зато потом будешь обеспечен на всю жизнь. Они – вроде грибкового заболевания на апатии.

«Э-ге, да она, оказывается, умница-разумница, даже Гумилёва проштудировала и присобачила к своей, в принципе абсолютно верной, точке зрения на нравственно-физическое состояние страны», - Иван Всеволодович проникся уважением к молодой учительнице. – «А я-то, лопух, пристал к ней со стишками и музыкой!»

А умница ещё и ужесточила разумную мысль:

- Больше того, думаю, что наступает, вернее, уже началась экспансия пассионарной смуглой азиатской мультирасы, и продлится она очень долго, до пика оледенения, которое тоже уже началось.

Иван Всеволодович, довольный начавшейся мыслительной беседой, улыбался.

- Но выводы учёных о парниковом эффекте и глобальном потеплении свидетельствуют как раз об обратном.

Возражения соседского оппонента и учёных были отвергнуты решительно и безапелляционно:

- Наша несовершенная наука, как всегда, опаздывает и принимает уже свершившееся за начало процесса. Потепление – это частный короткий случай на грани изменения климата в сторону планетарного похолодания, максимум которого случится, как было уже в истории Земли, через полторы-две тысячи лет.

- Посмотрим, посмотрим, - длинно и облегчённо вздохнул недоверчивый скептик, подумав, что с ней, пожалуй, можно потрепаться не только об изящном, но и о более интересных, увлекательных глобальных проблемах мира. – Знаете что, - предложил вдруг спонтанно, - а не сходить ли нам в местную драму? Завтра – суббота, вы работаете?

- До обеда, - от неожиданного предложения Вера даже остановилась и повернулась к нему, вглядываясь в улыбающееся лицо соблазнителя.

- Лады. Ну, как?

- Вы приглашаете? – они остановились возле её дома.

- Настаиваю.

- Я согласна, - зажгла лучики в тёмных глазах.

- Тогда сделаем так: вы после школы зайдёте к нам, а я к тому времени узнаю, что нам хотят показать, и раздобуду билеты, тогда и сговоримся. Идёт?

- Хорошо, - она даже порозовела.

- До завтра?

- До свидания, - Вера помедлила, и он подумал, что, вполне вероятно, не отвергла бы и более тёплого и близкого расставания, но, пока раздумывал, как поступить, она повернулась и медленно пошла к дому, чуть сгорбившись и опустив плечи.

«Окликнуть, что ли?» - лениво подумал провожатый. – «Но зачем? Перед самым отъездом?». Ему вдруг вспомнился Иван-шахтёр: «Хватай всё, что попадает, не раздумывая, пока есть возможность». Ну, нет, Ивану-геологу такая упрощённая кобелиная философия не по душе. Он предпочитает сначала выстроить отношения, понять друг друга, найти общие и уязвимые точки соприкосновения и уж тогда… надо срочно сматываться восвояси. Одна рана на сердце не зажила, не хватает, что ли, ещё и душевной боли? И зачем он только задумал этот театр? Некстати пожалел молодую, красивую и неустроенную в личной жизни женщину. Жалость – она штука опасная, может довести и до непоправимых последствий. Бежать, только бежать. Вера, входя в дом, даже не обернулась.

Домой вернулся не в духе.

- Ну, как? – заинтересованно осведомилась мать, и отец тоже спрашивал внимательными глазами.

- Нормально, - по безразличному голосу «замечательного» лектора и не поймёшь, что значит «нормально». – Вера похвалила.

- Ну, и слава богу! – удовлетворилась родительница. – Отмучился и ладно. Садись, поешь, я тебе…

- Мам! – перебил любимец. – Ну, что ты всё «поешь да поешь»!

- А как жеть? – а сама уже выставляла на стол хлеб и посуду. – Поешь – и в душе радость, и в голове ясно. Сытый завсегда добрее голодного, - и поставила на стол сковороду с жареной картошкой, облитой яйцами.

- Да не до того мне, - Иван Всеволодович покорно уселся за стол.

- А чё такое? – забеспокоилась кормилица, и отец сел напротив, ожидая разъяснений.

- Никак, уже поцапались? Не даётся, что ль?

Сын не стал уточнять последнее предположение.

- В театр завтра идём.

- С ей? – выдохнула мать, улыбаясь.

- С ей, с ей, - раздражённо подтвердил ухажёр. – Не с тобой же.

- И не надоть со мной, - отказалась старая.

- Да хоть с ей, хоть с тобой – идти-то не в чем, - напал на неё иждивенец, - костюма-то нет.

Враз осознав беду, мать даже отшатнулась от бедолаги, скрестив руки между выпяченным животом и обвисшей грудью.

- И чё делать? – Но женщины, в отличие от мужиков, никогда не падают духом и в любых житейских неурядицах находят выход. – Давай-ка завтра по утрянке смотаемся с тобой в какой-то… этот самый… как его… ну, шоп, и нашопаем тебе костюмчик – ты приглядишь, а я куплю.

Ваньша в возмущении бросил вилку на стол

- Вот ещё! Чего не хватало!

- Хватало, хватало, - успокоила мать, присев рядом и довольная найденным выходом из форс-мажорной ситуации. – У меня есть в заначке, - и быстро взглянула на отца – тот согласно молчал. – И не спорь: я так хочу!

Иван нехотя взял вилку, ковырнул пару картофелин и снова отложил.

- Ладно, - согласился притворно, - там видно будет, - решив, что ни в коем случае не позволит тратиться старикам, хотя и оставалось у него только на обратную дорогу да ещё мал-мала несчитанного, но он надеялся, что на дешёвенький одноразовый китайский ширпотреб хватит. Надо же: прогорел! А ещё думал оставить старикам. Бездумный транжира! Костюмчик, видите ли, ему понадобился! Есть окончательно расхотелось, хотя и на душе было тяжело, и в мозгах темнило.

- Имей в виду, - пригрозил отец, - если у тебя не сладится, деньги за костюмчик вернёшь, - подытожил импортный договор. – Пошли к телеку, - а там не утерпел узнать подробности:

- Вроде слюбились?

Сын, привычно заложив руки за голову, откинулся на спинку дивана.

- Послезавтра уеду.

Отец разочарованно, с досадой, крякнул.

- Та-ак! Раз так, то конечно, вали.

- Мать бы как-нибудь подготовить, - высказал единственную причину задержки непутёвый лоботряс.

Всеволод Иванович, не глядя на отпрыска, пообещал:

- Поговорю с ней, скажу, что отложили сговор на проверку.

- Может, и на самом деле так, - задумчиво согласился несговорчивый жених. – В следующий отпуск приеду, тогда и понятно станет, - и подумал: - «За два года всё утрясётся».

Молча пялились на экран, пока младший не стал клевать носом, усыплённый каким-то сериалом с бесконечной бессмысленной стрельбой и трупами. Тогда старший поднялся, освобождая диван.

- Ложись, у тебя завтра хлопотный день.

Сын послушно постелил постель, лёг, но сон ушёл. Нащупал лежавший рядом мобильник, задумчиво повертел в руках и медленно стал просматривать занесённые в память телефоны. Её телефона не было. Идиот! Он же стёр его! Неврастеник! Как будто вместе с телефоном можно стереть и память. Оживил в своей памяти адрес – нет, не забыл – и, не торопясь, перенёс в память мобильника. Интересно, как она там, на холодном Севере, не простудилась? Не должна бы, в театрах и клубах и там должно быть тепло. Меня-то уж точно забыла. Хотел вот посмотреть на неё на сцене, а придётся смотреть на других. Вера, конечно, эффектнее, но почему-то тянет к той, неуловимой и далёкой, а не к этой, рядом. Неужели и впрямь у него вспухло самолюбие? От Маши веет теплом и энергией, а эта, что рядом, словно роза в целлофане. Поскорее домой, а там – в тайгу и обязательно на всю зиму на горные работы, чтобы вымерзла напрочь отпускная дурь.

Когда в театральной раздевалке они скинули пальто, Иван Всеволодович почти остолбенел при взгляде на спутницу. Длинные волосы её, волнистые на концах, были свободно стянуты на спине серебряной нитью в пышный хвост, стройные ноги обтягивали белые замшевые сапожки на среднем каблуке, а умопомрачительные телеса обтягивало светло-серое шерстяное платье с длинными рукавами и глухим стоячим воротничком. И всё равно от закрытой фигуры нельзя было глаз оторвать. На ней не было ни макияжа, ни украшений, всё в первозданном виде, но в таком, что когда они вышли в фойе, то род мужской дружно устремил взгляды, медленно пробегая восхищёнными глазами снизу вверх и обратно. Даже дамы, одетые в вечерние, по-разному декольтированные, платья, расписанные умелыми визажистами и увешанные драгоценностями, и те не оставили без внимания Золушку, окидывая её бесцеремонными презрительными взглядами и переводя прищуренные злые глаза на кавалера-верзилу, одетого в контраст в тёмно-синий костюм с голубым гугинским галстуком, купленным матерью. И от этого, и от молодой красивой спутницы, и от нездорового повышенного внимания к ним Ивану Всеволодовичу стало не по себе, но он крепился, изображая как мог высокомерное безразличие и проклиная себя за то, что вообще вылез на люди в непривычной шкуре и в непривычной роли индюка, оберегающего самку.

- Иван Всеволодович, - Вера тоже почувствовала чересчур откровенные взгляды, - пойдёмте на места, а то меня уже раздели до ниточки.

Индюк криво ухмыльнулся.

- Не обращайте внимания, - посоветовал покровительственно. – Просто вы сегодня обворожительно хороши в этом платье

Она обречённо вздохнула, подняв на него виноватые глаза.

- Оно у меня единственное выходное. Что делать, если я из него чуть выросла. Разве заметно?

«Да она совершенно безразлична к женской оснастке!» - подумал Иван Всеволодович.

- Ещё как! У вас такая фигура, - объяснил постороннее внимание, - что никакой одеждой невозможно скрыть, и никакими усилиями не отвести мужских глаз.

- И ваших – тоже?

- Каюсь, - он невольно рассмеялся.

- Надо было прийти к самому началу, - и быстро пошла, опустив голову, в зрительный зал, а там – в начало партера, где им предстояло окунуться в затмение высокого искусства.

- Давно вы были здесь? – начал отвлекающий трёп Иван Всеволодович, с любопытством оглядывая небогатый театральный интерьер и заполняющую зал разношёрстную публику, большая часть которой была одета в повседневную одёжку, чаще всего – в джинсы и свитера. «А я-то, дурень, беспокоился о костюме», - посетовал синий индюк, но тут же и оправдал себя: - «Для Веры старался». А она, как всегда, замедлила с ответом. «С такой и не поцапаешься всласть», - отметил он и ещё один дефект у невесты.

- Года три-четыре назад, ещё в студенчестве подруги затащили на чеховскую «Чайку».

- Понравилась?

- Не помню, - уставилась она пустым тёмным взглядом на занавес.

- Э-э, да вы и не театрал, - тут же навесил ярлык психо-маркёр.

Она повернулась к нему лицом, глаза были непроницаемо темны, целлофан плотно завёрнут.

- И не телеголик.

- Чем же вы занимаетесь по вечерам, как убиваете свободное время? – упорно долбил Иван Всеволодович в обёртку, пытаясь продолбить отверстие к захолодевшей душе.

Она опять ответила не сразу, словно тщательно подбирая слова, и опять отвернулась к занавесу.

- У меня его фактически нет, - и опять сделала паузу. – Почти всё уходит на домашнюю работу, школьную подготовку и справочный интернет. Если что и остаётся, то предпочитаю полежать и почитать русских философов, особенно Бердяева и Ильина. Недавно увлеклась Гумилёвым. – «Ого!» - уже в который раз удивился дилетант-философ новой чёрточке характера учительницы. – «Серьёзная дама».

- А родители?

Она молчала дольше обычного.

- Отец не терпит пустых разговоров, не касающихся его.

- Ясно. – «Вот отчего её душа свёрнута в замкнутый клубок». – С мамой больше?

Опять гнетущая пауза.

- А вы часто бываете в театре? – спросила, не поворачивая головы.

«Чего спрашивать-то?» - разозлился подначенный Иван Всеволодович. – «Не знает, что ли, где я работаю? Да если бы жил в Москве, то не пропустил бы ни одного спектакля с Марией Сергеевной».

- По возможности, - и сухо разъяснил эти самые невозможности: - У нас в посёлке профтеатра нет.

Вера повернула голову, чуть оживив глаза.

- Извините, ляпнула, не подумав.

- Пронесло,- извинил заядлый театрал. – Сегодня нам, конечно, Чехова не покажут. – Раскрыл двулистную программку: - Жорж Жмурик. Знаете такого?

- Нет.

- Наверное, из молодых да шустрых, борзописец. «Двое в квартире, не считая тёщи». Как вам название?

- Пошловато-претенциозное.

- Смахивает. Как думаете, о чём шедевр, чем завершится?

Она, наконец, повернулась к нему на пол-оборота туловища, оценив потуги как-то снять напряжение и убить время до начала.

- И думать нечего: обычное мещанское противостояние, заканчивающееся тем, что зятю придётся собирать чемодан. Самая насущная тема сегодняшнего времени.

- Ой ли? – не согласился Иван Всеволодович с упрощённым сюжетом. – Если насущная, то такую и показывать смысла нет – никому не интересно. Скорее всего, Жмурик поиграет с нами в жмурки, и конец драмы четверо завершат дружно.

- Как четверо? – удивилась Вера, недоумённо подняв ровные густые брови. – Их же трое.

- Пока. В финале тёща усилит свой фронт, приведя четвёртого. – Соавтор смотрел на соседку вызывающе-весело, гордый придумкой. – Предлагаю пари: кто окажется прав, у того и будем ужинать, согласны?

У неё совсем повеселели глаза, засветившись крохотными светлыми точками.

- Нечестно. По вашему, выигравший и платит. Но я согласна.

- Замётано. – Уладив спорное дело, они, склонившись друг к другу, успели ещё внимательно изучить по программке состав труппы, никого не запомнив, как прозвенели сразу все три звонка, зал заполнился больше, чем наполовину, и началось действо.

До антракта оно шло по сценарию Веры. Незамысловатый сюжет скрашивали юморные мизансцены и отличная игра провинциальных лицедеев. Иван Всеволодович с удовольствием смеялся, не знакомый с ситуацией на практике, изредка приглашая взглядом присоединиться спутницу, но та только иногда сдержанно улыбалась. В антракте позвал прошвырнуться по фойе, показать синий костюм и заглянуть в буфет, но Вера отказалась, всё ещё стесняясь своего платья и себя в нём.

- Ну, как драма? – пришлось и вежливому спутнику отказаться от бодрящего коктейля. – Понравилась?

Она повернулась к нему анфас, и он невольно задержался взглядом на хорошо обрисованной платьем полной груди.

- Ничего. Не понравилось, как они бесстыдно раздеваются почти донага и изображают любовные ласки на людях, полуприкрывшись одеялом. Неприятно смотреть.

- Почему же бесстыдно? – обиделся за Марию Сергеевну Иван Всеволодович. – Что делать, если таковы современные законы жанра, требования оскотинившейся публики  и часто само- и себялюбивых режиссёров? Почему неприятно? Вы же смотрите соревнования, где спортсмены ничуть не больше прикрыты. – К концу первого действия ему всё чаще мерещилось, что в роли молодки на сцене Маша, и очень переживал за её обиды от мужа-оболтуса и матери-злюки. Может, и в театр он надумал идти потому, что очень захотелось посмотреть на ту, что ускользала, не давала увидеть себя ни в жизни, ни на сцене. Может, и в театр он надумал идти потому, что очень захотелось посмотреть на ту, что ускользала, не давала увидеть себя ни в жизни, ни на сцене.

- Не сердитесь, я понимаю, - Вера примиряюще положила ладонь – она была холодной – на руку театрального адвоката, а он подумал зло: «Вот бы кого на сцену вместо посиневшей от холода и стыда худышки, аншлаг был бы обеспечен». – Мне их жалко.

Он повернул руку, собираясь ухватить и согреть её ладонь, но она убрала, чуть покраснев.

- А вам не хотелось стать актрисой?

Недотрога опять замкнулась.

- Мне вообще ни кем не хотелось стать.

«Да», - решил он, - «кто-то крепко испортил жизнь девочке, так, что напрочь отбил всякие надежды на счастливое будущее, заставив затаиться в себе и отгородиться от мира», - и с участием взглянул на посмурневшую соседку.

- Знаете, вам не о чем жалеть, я уверен, что профессия учителя намного полезнее для общества любой другой.

- Даже геолога?

- Даже, - не колеблясь, подтвердил он. – Ну, а если вдруг, предположим вполне вероятное, появится в городе ещё какой-нибудь замечательный человек из дальних краёв, вроде меня, - Иван Всеволодович сделал многозначительную паузу, - и вы встретитесь и нечаянно полюбите друг друга, и он позовёт вас, поедете с ним?

Вера опять повернулась к нему всем телом, словно показывая, что готова к открытому честному разговору, и внимательно вглядывалась затемнёнными зрачками в его заинтересованно ожидающие глаза, обдумывая нелёгкий ответ.

- Поеду, - сказала глухо, негромко, и ответ её, он чувствовал, вырвался из самых глубин затаившейся души.

- Не побоитесь уехать от устоявшейся жизни и любимой работы? – нещадно пытал иезуит.

Она не замедлила с подтверждением:

- Уеду.

Как бы он хотел услышать это от той, что затерялась где-то на севере.

- А если там, в его далёких краях, не будет возможности работать по профессии, тогда как?

Глаза её потемнели ещё больше, а черты лица словно затвердели, только на щеках появились розовые пятна.

- Что ж, - Вера неожиданно расслабилась, видимо, окончательно решив свою судьбу, даже улыбнулась, и в тёмных зрачках появились живые просветы. – Тогда у меня останется самая главная женская профессия.

- Это какая? – не догадался мужик.

- Жены, матери и домохозяйки.

«А у той эта профессия в загоне», - тут же огорчённо подумал Иван Всеволодович. Вера совсем ожила, а он совсем смялся, сообразив вдруг, что она, может быть, воспринимает его пытки напрямую. Как-то надо осторожно разубедить её, что новый замечательный человек - не он, Иван Всеволодович, но ничего не придумал, как замолчать. Хорошо, что прозвенел звонок, и стали возвращаться зрители.

Второе действие смотрели, максимально отдалившись друг от друга. Он злился и на неё за пионерское прямодушие, и на себя за то, что бездумно подарил надежду и тут же отобрал. Балда стоеросовая, гад щитомордный! Она, конечно, ждала ясного конкретного завершения непонятного короткого разговора с понятными намёками, но не дождалась и всё поняла.

И на сцене всё пошло наперекосяк. Сначала молодые выжили тёщу-мать, но, не справившись с бытом, винясь, позвали назад, а та на всякий случай, по сценарию Ивана Всеволодовича, приволокла любовника, оказавшегося лодырем и пьяницей, и трое, объединившись в новый союз, с трудом изгнали приживалу и зажили в мире и согласии вопреки реалиям. Абракадабра! Иван Всеволодович не смеялся, а Вера долго розовела.

В переполненном автобусе их так прижали друг к другу, что он, как ни старался, не мог отсоединиться или хотя бы встать боком. А Вера не оказывала никакого сопротивления, безучастно глядя в тёмное окно как в своё будущее. С автобуса домой шли всю дорогу молча, уже у самого её дома, забыв о пари, остановились для прощания, и он, чтобы как-то заработать кроху алиби, взял её за локти и попытался притянуть к себе, но тут же был остановлен коротким ударом в поддых:

- Вы когда уезжаете?

- Завтра, - не задумываясь, ответил он.

- Тогда – зачем? – Она отняла руки. – Счастливого пути! – и быстрым шагом, не оборачиваясь, почти побежала в дом. Стукнула входная дверь и – всё! Иван Всеволодович вытер ладонью пот со лба и медленно, кляня себя на каждом шагу и за ту, и за эту, побрёл в свой дом, ожидая выволочки от матери и за Веру, и за внезапный отъезд. Скорее бы!

Ему повезло: по подсказке отца ранним тёмным утром он доехал на скоростной электричке до Воронежа, а там сразу же, без промедления, удалось подсесть на фирменный скоростной. И вот он уже поздним вечером в Москве, стоит на краю знакомого тротуара и, как тогда, провожает взглядом беспрерывный и бесконечный поток автомобильных огней. Только дождя не было, и никто не остановился. Прождав минут пять, пошёл на метро, добрался до аэровокзала, а оттуда – в Домодедово. Билетов на ближайшие ночные рейсы не было, но ему опять повезло: только хотел взять билет на следующий день, как к стойке подбежал запыхавшийся мужик и попросился, выразительно проведя ребром ладони по шее, срочно, вне очереди сдать билет до Владивостока. Этот билет и достался везунчику Ивану Всеволодовичу. «Судьба», - решил он, - «она тоже торопит выбраться отсюда, заняться делом и забыть про отпускные соблазны».

До вылета оставалось ещё почти два часа. Пошатавшись бездумно по замершему залу ожидания и понаблюдав, как пацан с вскриками удовольствия расстреливает вражеские самолёты на игровом автомате, набрёл на почтовый киоск и, поразмышляв с минуту, приобрёл конверт и пару листов писчей бумаги. Тут же, недалеко, оказался и удобный столик.

«Ещё раз здравствуйте, Мария Сергеевна. Позволю себе ещё раз и, наверное, в последний потревожить ваше внимание» - начал сразу и за здравие, и за упокой. В последний ли? Ладно, там видно будет. – «И поскольку это письмо последнее, то не буду рассусоливать и темнить, а скажу прямо: я вас люблю!» - и опять приостановился: любит ли или растравливает мужскую блажь? Любит, иначе не тянуло бы так жилы и нервы, не саднило отравленный разум. Она-то, пожалуй, лучше знает, тоньше чувствует, может, поэтому и вертит хвостом? – «Если бы перед вашим отъездом мы встретились, то обязательно бы признался, надеясь и не надеясь на взаимность. И пусть бы надежда не оправдалась, зато душа нашла бы облегчение. Но вы не дали мне такой возможности, отказав во встрече. Ну, а если бы я услышал «да», то стал бы самым счастливым человеком на свете. И не беда, вернее – терпимая беда, что нам не суждено было бы быть постоянно вместе, можно было бы встречаться и наездами друг к другу. Я бы вам приносил кофе в постель и обязательно свозил бы на охоту и рыбалку, показал тайгу во всей красе и море во всём величии. Может быть, они бы вам так понравились, что… Но нет, вряд ли вы захотите уехать из Москвы», - Вера, вон, согласилась, - «вряд ли захотите оставить театр, и для меня тяжко бросить геологию и тайгу, и для меня нет в Москве места такого, чтобы не зачахнуть затолканным и обруганным почём зря. Когда-нибудь мы, наверное, пожалеем об этом, а пока – немыслимо, невозможно. Что ж, для меня хватило бы и того, что где-то, пусть и далеко, есть очень близкий человек, который тебя понимает, дорожит тобой и является для тебя интеллектуальным локомотивом, разумным беспристрастным критиком и вдохновителем в работе и творчестве. И расстояние для этого не помеха. Вы такая, и я такой. Я верю, я знаю. Вы не из безынициативных, инертных, иждивенческих женщин, что так часто встречаются в жёнах, да и мне эти черты не свойственны, так что поладили бы. Но вы не захотели, и мне горько и обидно за вас, за то, что не решились сказать в лоб: вали, мол, подальше, таёжный бродяга, ты мне – не пара». – Он опять прервался, задумавшись над внезапно пришедшей ядовитой мыслью: может быть, он придумал её такую? И всё больше обожествлял, подгонял под свои мерки? Может быть, судьба права? Они же почти не виделись и толком, по-серьёзному, не разговаривали, а надо же – защемило и душу, и сердечко. Он взял исписанную страничку в руку и хотел смять и выбросить, но сдержал порыв – пусть читает, всё равно больше не увидимся и не услышимся. – «Собственно и писать-то больше не о чем, главное я сказал: я вас люблю! – с тем и милуйте или кляните. Только знайте: если вдруг вам станет тяжело, нестерпимо тяжко, сообщите далёкому другу, и он без промедления придёт на помощь, какая бы она ни потребовалась. С тем и остаюсь, ваш Иоанн сын Всеволодов. P. S. Через час я буду в воздухе, а завтра», - поставил число, - «дома».

Через час он сидел в боковом кресле удобного «Боинга», можно вытянуть в проход ноги и наслаждаться безмятежным покоем. За иллюминатором сияло девственной голубизной ясное небо, как у них весной, внизу медленно проплывали волнистые белым-белые облака, стерильно чистые, как у них первые снега, а в облачных просветах виднелись тёмно-жёлто-буро-зелёные гористые и низменные массивы бескрайней Сибири, изрезанные бело-сизыми серебристыми реками, и была первозданная природа прекраснее любой Москвы. Настроение стало сверхзамечательным: он снова один и свободен. Можно и всхрапнуть всласть, очистив мозги от всякой любовной плесени.

Слева зашевелился сосед, сухощавый одуванчик в блестящей дорогой обёртке и ослабленной удавке с золотой скрепкой.

- Собираетесь заснуть? – голос у старика был неприятно скрипучим и злым.

- А что? – повернул к нему голову сонливый.

- Не могу спать в самолётах. – Глаза у старикашки были серые, почти прозрачные, маленькие и утопленные в глубоких глазницах, окружённых мелкими морщинами на пергаментной коже, светло-коричневой то ли от старости, то ли от летнего загара, а густая не по возрасту шевелюра, сплошь белая, прилизана и ухожена.

«Какой-то чин из числа «випов», - определил Иван Всеволодович. – «Сколько ж ему годков-то, трусу? Всё ещё цепляется за жизнь».

- Почему?

- Не переношу замкнутого пространства, не терплю беспомощности, когда нет возможности повлиять на события, предугадать и предопределить их появление. Кто знает, долетим ли мы?

Иван Всеволодович прикрыл ладонью едва сдерживаемый зевок.

- На всё воля божья.

- Вы верите в судьбу? – старик уставился на него колючим совиным взглядом.

- А вы во что верите? – ответил вопросом на вопрос фаталист и сел боком, приготовившись к философствованию на любимую тему в замкнутом пространстве на большой высоте, где все отданы во власть случая.

- Я? – сосед тоже повернул тощее тело к нему. – Только в себя.

- Оправдываете эгоцентризм? – неосторожно сунул Иван Всеволодович бересту в чуть затлевший костёр спора. – А как же наука, которая всё мощнее утверждает, что человек с зачатия запрограммирован на всю жизнь, и программу никакими силами не изменить.

Старичок резко отшатнулся, рванув галстук, будто его придушили.

- Мы университетов не кончали, - прошипел зло. – Мы и без науки и без интеллигентских ярлыков сами себя сделали, сами себе устроили приличную жизнь. – «Да», - согласился оппонент, - «устроили, пресмыкаясь, привирая и приворовывая, тихой сапой вползли на склон карьерного Монблана и там распластались, цепляясь когтями за ноги верхнего и отпихивая ногами нижнего». – Я, к вашему сведению, президент нескольких успешных компаний. Мне шестьдесят, - «Не дал бы меньше восьмидесяти», - а я здоров и энергичен, занимаюсь спортом, женился в третий раз на молодой, подумываю о новых детях. Нас знают и уважают. – «Свои же, и только за деньги». – Позвольте вам также заметить, что мы, по-вашему – эгоцентристы, не только устраиваем свою жизнь, но и даём заработать на безбедную жизнь многим тысячам людей. А вы? Вы, лениво уповая на судьбу, и сами не живёте, и другим от вас никакой пользы нет. – Он даже задохнулся от гневной тирады. – Вы все тихо призываете: ждать, ждать, надеяться, надеяться, а мы кричим: делать, делать, делать.

- Почему вы летите не в бизнес-загоне? – дунул Иван Всеволодович в заискривший бесполезный костёр.

- Не было мест, - буркнул обиженный радетель человечества, затихая, - а мне срочно надо встретиться с японскими партнёрами.

- Желаю вам успехов во благо себя и многих тысяч, - скромно пожелал бесполезный человечишка и отвернулся, собираясь всё же заснуть. «А он, пожалуй, прав: надо было мне не слушать её отговорок, а нагрянуть и уволочь силой».

Когда через час проснулся, молодого старикашки рядом не оказалось, вероятно, пролез всё-таки предприимчивый кормилец в родной бизнес-салон.

-11-

Проволынив три дня, отмокнув в ванне с морской солью и отлежавшись на диване с томиком Чехова, Мария Сергеевна, наконец, собралась в храм, чтобы услышать от Аркадия заслуженные похвалы за успешно проведённые мёрзлые гастроли и заново включиться в служение любимому искусству. Встала как никогда рано, тщательно намарафетилась и, взяв фиолетовый кристалл, уселась в уголок дивана в ожидании времени ухода. Вертя камень в пальцах с наманикюренными ногтями и согревая ладонями, попросила вслух:

- Ну, давай, маг, где ты там, явись, подскажи, что меня ждёт, - но, сколько ни вертела талисман, ни дула на него, камень был чист и прозрачен. – Ну и чёрт с тобой! А ещё трепался: позови – явлюсь. – Она положила аметист на место, прошла в кухню, достала из ящика стола письмо, смяла вместе с конвертом, уложила на тарелку и подожгла. Когда оно, почернев и съёжившись, развалилось на части, умяла пепел пальцами, открыла форточку и сдула его наружу. – Всё? Всё, так всё – не больно-то и надо!

В старый двухэтажный особняк, переделанный под каменный театр и давно ожидающий реставрации или сноса, что проще и дешевле, почти вбежала, чувствуя, как радостно-тревожно забилось сердце.

- Ну, здравствуй, как ты тут без меня? – прошептала, нежно прикоснувшись к стене. – Не забыл? – и твёрдым шагом, гулко стуча каблуками модняцких лаковых сапожек с голенищами-раструбами до колен, направилась прямиком на ковёр. Не доходя до пыточной, упёрлась взглядом в доску объявлений. Вывешены были два свеженьких. Одним объявлялось, что театр приступает к постановке мюзикла «Кошки-мышки», и ниже перечислены задействованные в очередном шедевре артисты. Первыми, на главных ролях, стояли Алёна и Влад, очевидно, он – кот, а она – мышка, или наоборот, она – кошка, а он – мышь. В перечне не было Пирамидона, Стаса, обеих заговорщиц и… Марии Сергеевны тоже не было. Вторым был приказ, которым за низкие профессиональные качества, не соответствующие новым требованиям времени, и недостойное поведение во время гастролей, выразившееся в ущемлении прав других гастролёров в свою пользу и позорную связь с флотским шефом, а также в связи с модернизацией и реорганизацией театра в музыкально-молодёжный имени Б. Моисеева (МММ) уволена актриса Гончарова Мария Сергеевна. По мере усвоения хвалы за удачно проведённые гастроли щёки позорницы пламенели всё больше и больше, а на глаза навернулись злые слёзы негодования и обиды. Резким движением она сорвала приказ, скомкала и растоптала, потом решительным шагом подошла к директорской двери, с силой рванула, но та оказалась заперта. Из зрительного зала донеслась громкая музыка. Мария Сергеевна развернулась и стремительно зашагала туда. И уже у самого входа в зал подумала, что, как ни крути, а в приказе есть-таки большая доля правды. Всё равно было обидно, но съездить Аркашу по ухмыльной наглой морде расхотелось. Остановилась в дверях. На сцене шла репетиция. Из музыкального центра лающе звучал невыразительный голос попсовой одноразовой певицы, а на подмостках, умоляюще заламывая руки и сладострастно изгибаясь гибким телом, корчилась, разевая рот в такт фонограмме, Алёна. И всё это для того, чтобы умолить, охмурить белокурого херувима, роль которого досталась Владу. Понаблюдав некоторое время за этим непотребьем, Мария Сергеевна громко позвала:

- Аркадий Михайлович! Можно вас на минутку?

Все на сцене враз застыли, певицу вырубили, а главреж и по совместительству ради экономии директор поплёлся к ней, чуть приволакивая тощие ноги «и поджав хвост»,- заметила она.

- На каком основании? – почти выкрикнула в запале, испепеляя гневным взглядом, когда он приблизился, но остановился поодаль, помня о непредсказуемом взрывном характере уволенной.

Старательно отводя взгляд, перебегая им из стороны в сторону и часто разглядывая что-то на полу, дирреж промямлил:

- Поступил документальный сигнал от двух молодых артистов, и я как руководитель должен был среагировать. – Фамилии стукачей можно было не называть.

- Клевета! – возмутилась Мария Сергеевна. – Ты получил отзыв моряков?

Аркаша заелозил ногами и ещё дальше отступил от разъярённой мегеры, опасаясь непредсказуемого финала мини-драмы. Он был таким жалким и прибитым, что она поняла: экзекуции не получится.

- Я обязан был отреагировать, - опять пробормотал он, даже не затлев и воодушевляясь: - И вообще, мы переходим на новый формат: молодёжный мюзикл, для которого нужны молодые артисты, ровесники зрителей.

Старая актриса фыркнула:

- Под фонограмму?

- Почему бы и нет, - подтвердил непотопляемый режиссёр тонущего театрика. – Почему в наступившее время технического прогресса не воспользоваться достижениями акустики и в театре? Наш зритель, если и заметит, не будет возражать. Вспомни, сколько эстрадников выступает под фонограмму, собирая огромные залы и даже стадионы? И ничего. Современной продвинутой молодёжи нужны массовое общение и ритмическая бодрящая музыка. И неважно, откуда она доносится, важны не внешние, а внутренние ощущения. Не важен и текст, и сюжет, важнее, чтобы они были на непонятном английском. Мы будем играть и петь на английском. Ты у нас не потянешь.

- А без меня у тебя ничего не получится, - Мария Сергеевна презрительно улыбнулась.

Мюзик-режиссёр разом стушевался, упёршись взглядом в пол.

- Я знаю,- но так и не осмелился взглянуть в глаза уволенной ведущей актрисы.

А она ещё больше скривила губы, ещё больше растянула рот в презрительной улыбке к невзрачной особе бывшего для неё худрука.

- Ты, может быть, и неплохой режиссёр, но человек – дерьмовый.

- Я знаю, - как заведённый повторил он глухо.

Со сцены послышался требовательный голос руководительницы художественного руководителя:

- Аркадий Михайлович, мы ждём, надо работать.

- И хорошо, что ты меня уволил. – Мария Сергеевна резко повернулась и пошла вон из чужого театра, задорно стуча каблуками и ни с кем не попрощавшись.

В «Опеле» посидела с минуту, осваиваясь со статусом вышвырнутой актрисы, включила мотор и рывком отвернула от тротуара, чуть не врезавшись в «девятку». Та затормозила, молодой парень высунулся в окно пассажира, увидел бабу-водителя и покрутил пальцем у виска. «Он и сам не представляет, до чего прав», - подумала она и уже осторожно вырулила в общий разреженный дневной поток.

Пошёл мелкий нудный дождь. Включила дворники, но глаза всё равно застилала мокрая муть. Провела пальцами – оказывается она, не подозревая, рюмила. Кое-как платком стёрла горькую влагу вместе с тушью, глубоко вздохнула и уже совсем спокойно поехала дальше. На памятном тротуаре, несмотря на такую же слякоть никого не было. Остановилась у того самого «лондонского шопа», купила две бутылки того самого «Муската» и коробку тех самых эклеров. Дома распечатала одну бутылку, открыла коробку, положила на противоположный край кухонного стола аметист и, усевшись на своё место, спиной к холодильнику, предложила:

- Ну что, отметим падение звезды?

Полстакана выпила по-русски, залпом, и не почувствовала никакого облегчающего эффекта. Пришлось повторить, и только тогда по сосудам и капиллярам заструилась горячая кровь, нагретая растворённой энергией южного солнца. Вяло зажевала одно пирожное, не чувствуя вкуса крема, и захлопнула коробку. Зашумело-таки в голове, отяжелив её так, что пришлось подпереть руками. Устремила плавающий взгляд на кристалл. «Вот так, мой дорогой маг, сверзилась курва! Что будем делать?» - и, поместив подбородок на сложенные одна на другую ладони рук, уложенных локтями на стол, уставилась на камень, пристально вглядываясь в него полуприкрытыми глазами. И вдруг, что это? Увидела лохмача! Он сидел там, где сидел раньше, и скалился в весёлой улыбке. «Чего лыбишься-то? – спросила, злясь, а он в ответ: - «Поедешь со мной». «Вот ещё!» - возмутилась она. – «Ни за что! Что я там буду делать?». А он, положив на стол руки, раскрыл громадные ладони, а в них – груда искромётных камней: красных, синих, зелёных, белых, фиолетовых, - и все, перекатываясь, испускают такой яркий свет, что глазам больно. «Будешь собирать такие», - сказал, - «красные дарят жизнерадостность и жизнестойкость, зелёные – верность и самоотверженность, синие – любвеобильность и преданность, фиолетовые – доброту и справедливость, белые – искренность и честность…» - «Дай!» - она протянула руки по столу, голова соскользнула с ладоней, стукнулась о столешницу, и она проснулась.

- Жмотина! – обругала лежащий перед ней талисман и ушла в морскую ванну. Нырнув по уши, подумала: «Сейчас, может, поехала бы, если бы сильно настоял. Олух царя сибирского! Подержаться бы за бороду, подёргать бы за усы!» - Она рассмеялась, представив себе изумлённую рожу лохмача. Вылезла на кафельный берег, тщательно обтёрлась, полюбовавшись изящным девичьим телом, отражённым в зеркале, быстро оделась и поехала на метро на давно забытый шопинг.

Прошвыривалась почти полдня, не пропустила по дороге ни одного бутика-люкса, а добыла всего-то ненужный набор макияжа да пару ажурных бюстгальтеров, которыми и пользовалась-то редко, поскольку груди и без подпорки стояли торчком. Вернувшись, усталая и тоскливая, довыцедила винцо, заедая эклерами и, скрючившись на диване, смотрела и слушала по «Культуре» Нетребку с европейскими знаменитостями, пока не начали слипаться глаза.

Проснувшись на следующее утро в привычное московское время, опять стала думать: хорошо или плохо, что наконец-то ушла из Аркашкиного гадюшника, и что делать дальше? Нет, её не вышибли, она ушла по собственному желанию, так записано в трудовой книжке, и это, конечно, формулировка Аркадия вопреки приказу, состряпанному явно Лизкой. С такой записью можно бесстрашно стучаться в другие театры, может, где и примут, учитывая её стаж, вне очереди молодых претендентов, расплодившихся в столице словно тараканы. Вопрос: куда стучаться? Обязательно нужны приличные рекомендации и блатные знакомства, которых у неё нет, о которых не побеспокоилась за десять лет. Всё думалось, что засветит по-честному и без них, и вот – крахнулась. Съездить, что ли, к родителям?

Но прежде пошла в ближайшую церковь. Крестясь, прошла в боковой предел к иконе святой Марии, у которой всегда выпрашивала благословения на новый спектакль, а сейчас оно нужно было по горло. Попросила и о здравии родных, не забыла поставить свечку и во здравие раба божьего Ивана. Сказано ведь: не держи зуб даже на врага своего. Раздав по монетке нищим на паперти, позвонила родителям, они оказались дома.

- Что это вы филоните? – поинтересовалась у матери озабоченно.

- Сегодня, дорогуша, суббота, - ответила та.

Оба родителя двигали науку Авиценны, и были очень недовольны, когда их единственное дитя свалило в лицедеи.

- Надо же, а я и не знала, что сегодня суббота, - радостно созналась дочь.

- Значит – счастливая, - выдала диагноз кардио-доктор и доктор меднаук одновременно. – Будешь ею вдвойне, если приедешь к обеду – будут твои любимые домашние пельмени с настоящей крестьянской сметаной.

- Лечу, - пообещала дочь, подумав, что, может быть, она и вправду счастливая от того, что избавилась, пусть и с кровью, от художественной опеки чуждого по духу режиссёра, от театра, который неумолимо шёл ко дну? Может, не хаять, а хвалить надо мерзавца за то, что спихнул с Титаника? Может быть, прав лохмач-бородач, что надо доверять судьбе и принимать её дары безропотно? Не быть чересчур упёртой и гордой и не киснуть? Может быть, следует по-христиански извиниться перед Аркашей? Не сейчас, потом, при случае?

Родители у неё были классные, класснее всех классных. Она никогда не видела и не слышала, чтобы они ссорились, всё всегда делали вместе: и в саду-огороде, и на кухне, и в дачном хозяйстве. Они и диссертации писали вместе, помогая друг другу, и защищались в один день, и уже долго-долго работали в одном институте, занимаясь и наукой, и практической хирургией, и не раз отказывались от баллотировки в Академию, поскольку тамошние учёные одуванчики негласно возражали против семейственности в своём замкнутом плесневеющем сообществе, и была вероятность того, что одного примут, а второму достанутся чёрные шары. Для Марии Сергеевны они были идеальной супружеской парой, идеалом семьи, вряд ли достижимым кем-либо ещё, а тем более ею, с её взбалмошным характером, унаследованным, как выяснили на семейном совете, от материной матери, слывшей особой экзальтированной и непредсказуемой, но отходчивой и доброй. Доктора и отдыхали, если удавалось, всегда вместе, посвящая один-два вечера в неделю значимым концертам классики или новым оперным постановкам, и были равнодушны к театральной жизни города, считая театр уделом людей с недоразвитым интеллектом, приспособленным для удовлетворения низменных вкусов публики, не желающей перенапрягаться и самостоятельно мыслить. Переубедить их было невозможно, потому они мало интересовались успехами и провалами отщепенки, смирившись со злокачественной интеллектуальной опухолью в их роду. И всё равно родители для Марии Сергеевны оставались эталоном, потому-то её насторожила и огорчила концепция существования порознь двух любящих сердец, предлагаемая таёжным охломоном. Она посчитала её хитрой уловкой нечестного завоевателя. Нет и нет, лохмуша, уж если да, то да и только вместе, без всяких виртуальных отношений. Зачем здоровый сильный мужик пошёл в обход, расставляя капканы, а не попёр в лоб, как ей хотелось, хватая ручищами и сминая бабскую волю? Даже в постель к ней не решился залезть, хотя она… ладно, замнём. Ничего у них не сложится, как пить дать, свободы она никому не отдаст и не полезет за ним на кедровые деревья за шишками. Не дождётся! Так что адью, мой лохматый мусью!

За обедом примерная дочь отчиталась за успешные гастроли, умолчав, чтобы не расстроить любимых родителей, о прорезавшемся певческом даре, поделилась сумбурными впечатлениями об ужасных красотах Севера, а на десерт сообщила, что ушла из театра. Приятная новость, однако, докторов не впечатлила, хотя они и ожидали этого скорого события все десять лет.

- Собираешься заняться чем-нибудь более практичным и полезным? – осторожно осведомилась мать, собирая грязную посуду в мойку, а профессор надел фартук, чтобы вымыть её.

Взбалмошное дитя улыбнулось.

- Попытаюсь проникнуть в какой-нибудь более респектабельный и классный театр.

- Значит, не дождёмся мы внука, - вздохнула потенциальная бабушка. – Сейчас, когда ты в перерыве, самое бы время. – Она снова подсела к столу для серьёзного разговора. – Неужели у тебя, в твои годы, с приятной внешностью, при твоём широком общении не нашлось ни одного достойного мужика?

Маша отвернулась к окну, вглядываясь поверх крыш вдаль, как будто хотела разглядеть там далёкое и достойное.

- Не беспокойся, есть двое, но оба нездешние: один – дальневосточник, другой – северянин, так уж получилось.

- И кто же из них больше по сердцу? – мать оперлась локтями о стол, положив подбородок на сложенные ладони и приготовилась внимательно слушать.

Не отводя глаз от окна, дочь ответила задумчиво:

- Пожалуй, дальневосточник.

- Так поезжай к нему, - в голосе родительницы послышалось нетерпение и даже приказ, - или вызови сюда. Долго будешь выбирать, одна останешься. В твои годы бабы легко поддаются на ошибки, которые потом трудно исправить, не прогадай, ожидая какого-то необыкновенного.

Упрямая дочь засмеялась и повернулась лицом к матери.

- Я хочу такого, как отец.

Удачливая супруга отклонилась назад, оставив скрещенные ладони на столе.

- Такого теперь и днём с огнём не сыщешь, - и сразу же, не давая дочери передохнуть: - Вызовешь?

Маша захохотала, радуясь настойчивости любимой и любящей матери.

- Вызову, - пообещала и опять захохотала, - обоих, - задыхаясь от нервного смеха, - для страховки, - и обе засмеялись, хотя доверительный разговор снова кончился ничем.

Вошёл профессор и предложил покопаться в саду, чем и занимались в прямом смысле слова часа два, а потом пили чай с травами и собственным клубничным вареньем, и женщины интриговали почти академика внезапными и необъяснимыми пересмешками.

Не успели отдышаться, как отца вызвали в институт, мать, естественно, поехала с ним, а дочь решила вдруг с бухты-барахты завернуть к Верке-злючке. Та открыла дверь с постной мордой, никак не ожидав ненужного визита не подруги, а так, более-менее терпимого человека в их театральном гадюшнике.

- Привет, - Мария Сергеевна улыбалась, показывая улыбкой, что припёрлась без дела.

- Привет, - ответила замороженная хозяйка. – Влазь, - и пропустила нежданную гостью вперёд. – Они с матерью занимали двухкомнатную квартиру, заставленную мебелью и заваленную всякими безделушками сверх современной меры. Уединились, конечно, по-русски – на кухне.- Пойла нет, чай будешь?

- Давай, - согласилась Мария Сергеевна, - для смазки. Тебя тоже вышибли?

- Ага, - Верка никак не выразила сожаления. – Лизавета узнала от кого-то, что я залетела, и постаралась. – К чаю она выдала дешёвенькие сиротские конфеты и печенье.

- Чем собираешься заняться… пока? – начала примерку на себя Мария Сергеевна.

Модель поставила на стол забурливший чайник.

- Найду времянку на полгода, а потом… сама наливай, какой хочешь, - предложила, не церемонясь с непрошеной гостьей, - …потом сяду матери на шею.

- Она у тебя кто? – Заварка была жиденькой, чай невкусным, без запаха, а конфеты противны даже на вид.

- Главбух.

- О-о! Можно садиться. – Мария Сергеевна чуть отхлебнула и отставила чашку. – А потом?

- А потом – суп с котом, - Верка начала злиться, поскольку и сама не знала, что будет в далёком «потом». – Рожу, помурыжусь годика два-три, найду в пару трудягу-работягу, чтобы зарабатывал, а не крал, носил в дом и не возникал понапрасну.

- И нарвёшься на пьянчугу, - капнула ложку дёгтя не подруга.

Верка фыркнула.

- А кто нынче не пьёт? Где ты такого сыщешь? – и разрешила будущему своему: - Пусть пьёт, только чтобы не терял голову, деньгу и нас. Сама буду вкалывать.

- В театр, значит, не вернёшься? – Мария Сергеевна уже жалела, что, поддавшись минутному чувству, завалилась сюда. Ей часто казалось, что поскольку у неё хорошее настроение, то и у всех знакомых должно быть такое.

- На хрена мне твой театр? – вспылила бывшая актриса второго плана. – Аркашка – слава тебе, господи! – выбил последние девчачьи грёзы. Всё, завязано! На фабрику подамся, на большой завод, к станку, человеком стану.

Но Мария Сергеевна не отставала с минусами, прицеливаясь на себя, и задала самый главный вопрос:

- А если твой пролетарий поволокёт тебя куда-нибудь в провинцию за длинным рублём? Тогда как?

- А так: надо будет – поедем, - не очень уверенно произнесла пролетарка.

- Из Москвы?

- А что Москва? – снова начала заводиться москвичка. – Что? Сплошняком девки из ТНТ и худосочные полумужики-полудевки из интернет-знакомств и фанатских банд, падающие насмерть от одного удара. Часовые давки в метро, автобусах и троллейбусах. Тебе нравится? Живём в спальниках как в тюремных камерах, отгородившись друг от друга, не зная соседей. Жрём всякую гадость, сдобренную всякими вкусовыми добавками. Знаешь Малышеву, что треплется про медицину по радио и телеку? Не слышала? Она, умница-разумница, придумала новый способ охмурения доходяг. Продаёт по всей России наборы продуктов для похудения, для поддержания веса и для набора веса, и заметь: московских продуктов в наборах нет! А мы жрём! А ты говоришь: Москва! На каждом шагу азиатские рожи. В Лондоне, вон, приезжие уже перевалили за половину, и у нас скоро то же будет. Москва становится не нашей столицей, а столицей кавказско-азиатской мафии. Олигархи и полуолигархи здесь не живут. Ребёнка из-за страха и расстояний намаешься возить в садик и школу. Неврастеника вырастишь.

- А театры, музеи, концерты, развлечения? – успела вставить Мария в страстный противомонолог. – Будешь там плясать под гармошку да завывать в тоске на завалинке с самогонным допингом.

Несговорчивая Верка, злобствуя на весь мир, снова фыркнула.

- Как же! Ты как будто здесь, в Москве, пропадаешь в музеях и театрах. Вспомни-ка, когда в последний раз была в Большом, уж не говоря о Третьяковке? Или паришься в консерватории? Да ни черта подобного! Торчишь, как и большинство москвичей, у телевизора, и вся твоя культура оттуда, из ящика.

Гостья выпростала ноги из-под стола, намереваясь встать.

- В тебе столько зла, что никакого мужика не удержишь.

Злюка так и взвилась.

- А ты! От тебя уже драпанул аж до Дальнего Востока!

Мария Сергеевна встала.

- Пойду я, пожалуй.

- Не держу.

На том и расстались.

Хотела сразу же рвануть в Третьяковку, но, разворачиваясь, раздумала, вспомнив о километровых пробках в центре. «Схожу позже», - решила, - «обязательно схожу, только в другой раз. Доеду на метро и завалюсь на целый день». Поставив «Опель» в гараж, зашла в ближайший супермаркет, набрала всяких вредных полуфабрикатов и довольная потащилась домой. А дома – опять тоска. Пришлось заняться генеральной приборкой и убить тоскливое время. Зато потом – что за счастье! – полежала в горячей ванне – там-то такой явно нет, там-то всё бани по-чёрному. Бр-р! Вылезла обновлённая и свежая. «Слава богу, меня звать некому, а если и позовёт, то, пожалуй, и… поеду, но только после того, как сыграю во всех пьесах Чехова. Весело рассмеялась, довольная мудрым решением, взяла томик любимого драматурга, уселась в уголке дивана в любимой позе йогов. Так, что мы имеем? Ну, конечно, «Вишнёвый сад». Варя – слабая роль, Аню – уже поздно, хорошо бы – Любовь Андреевну. Потяну? Почему бы и нет. «О мой любимый, мой нежный, мой прекрасный сад! Моя жизнь, моя молодость, счастье моё, прощай! Прощай!» - у Марии Сергеевны на глаза навернулись слёзы жалости к неудачливой героине. Утерев слёзы по-детски ладонью, она перешла к следующей роли – любимой Сони в «Дяде Ване». «Что ж делать? Надо жить! Мы, дядя Ваня, будем жить и проживём длинный ряд дней и долгих вечеров. Будем терпеливо сносить испытания, какие пошлёт судьба. Я верую, верую горячо, страстно…» - Мария Сергеевна глубоко вздохнула, представив себе, как бы она растрогала публику этим заключительным монологом. «Чайку» она почему-то не очень любила. Её роль в ней, конечно, Заречная. «Зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила? Меня надо убить! Я так утомилась! Отдохнуть бы, отдохнуть. Я – чайка. Нет. Я – актриса. Я теперь понимаю, что в нашем деле главное не слава, не блеск, не то, о чём я мечтала, а умение терпеть, умение нести свой крест и верить». Как хорошо сказано и всё про неё, про Марию Сергеевну. И напоследок, конечно, «Три сестры», где надо бы сыграть всех трёх. Особенно же Ирину. «Придёт время, и все узнают, зачем всё это, для чего страдания. Никаких не будет тайн, а пока надо жить, надо работать, только работать. Я верю – время придёт, придёт…» Раздался оглушительный звонок в дверь. «Пришёл! Накаркала! Кого черти принесли в неурочный час?» Она вышла в коридор, заглянула в глазок – там искажённая линзой морда Валерки. Открыла дверь.

- Не дам!

- И не надо. Я завязал. Дело есть, разговор о твоей будущей работе.

Мария Сергеевна посторонилась.

- Входи. – «Можно будет узнать, как там у них устраивается по-новому в старом театре с обомшелыми молодыми актёрами». – Лезь в кухню.

Нежданный штатный любовник бочком протиснулся мимо хозяйки, мягко ступая, почти крадучись и озираясь, вошёл в кухню, увидел на столе «Мускат» и,  не спрашивая разрешения, торопясь, ловким привычным хлопком ладони по донышку выбил пробку, налил полную хозяйскую чашку, спросил вежливо:

- Будешь?

Та отрицательно помотала головой.

- Ты же завязал!

- Вот за это и дерябнем, - схватил чашку тонкими бело-синими пальцами, рывком поднёс ко рту и, не отрываясь, влил содержимое в тонкогубый рот, а она безучастно наблюдала, как в такт глоткам дёргается кадык на тощей шее. Глаза алкаша повеселели, движения стали плавными и уверенными, он плотно вдвинулся к стене около холодильника, давая понять, что устроился надолго. – Пош-ло-о…

Марии Сергеевне ничего не оставалось, как сесть на гостевое место, не предложив нахалюге никакой закуски, которая ему вовсе и не требовалась.

- Чай будешь?

- Бр-р! – Валера поморщился, передёрнувшись всем телом от отвращения. – Правда не хочешь? – взялся опять за бутылку.

- Дожирай и колись, зачем притопал, - милостиво разрешила хозяйка.

Сивушника дважды просить не пришлось.

- Алёнка, сучка, стакнулась с Владом, и оба накапали на тебя. Он, гадёныш, хочет на моё место. – Разоблачитель потряс бутылку над чашкой и если можно было бы, то выжал бы её, с сожалением посмотрел на выскользнувшие несколько капель и осторожно отставил опустошённый сосуд.

- Я знаю, - Марии Сергеевне тоже захотелось выпить, и она пожалела, что неразумно отказалась. – Что ещё?

Вестник посмотрел на неё тоскливым просящим взглядом.

- Водки нет?

- Нет.

Валерик тяжко вздохнул.

- И не надо, - отставил и чашку с недопитыми каплями. – Слушай, на Мосфильме в 21-й студии два хороших парня собираются снимать сериал, продюсером – мой однокурсник по «Щуке», я ему сказал о тебе, пойдёшь? Они приличную деньгу дают, подзаработаешь, перекантуешься, пока не найдёшь места в бедном театре. Советую.

- Ты что? – удивилась вредному предложению врождённая театральная актриса. – Я же никогда в кино не снималась. И мысли такой не было.

- Ну и что! – Валерка на всякий случай заглянул в холодильник, увидел оставшийся эклер, вытащил без спроса, надкусил. – Осилишь и кино, уверен. Подзаработаешь… да и интересно новенькое-то.

- А сам? – слабо сопротивлялась слабая женщина, мысленно уже взвешивая все «за» и отметая «против». Сняться в кино и показаться крупным планом, насолить Аркашке и Верке, и лохматому за то, что не позвал, ублажить родителей, кому не хочется?

- Сам без усам, - соблазнитель поёрзал тощим задом. – Там надо вкалывать от зари до зари каждый день, много импровизировать – без трезвой головы не сыграешь, да и вообще, - он гадко подмигнул, - Елизавета не отпустит.

Мария Сергеевна, однако, не приняла намёка всерьёз и встала.

- Я подумаю.

- Гонишь? – однако тоже встал.

- Минут через десять придёт… мой… - напугала благодетеля.

- Да я его… - расхрабрился хиляк, - …одной левой… - Не слушая, Мария Сергеевна пошла к выходу. – Тогда мне не хотелось много шума поднимать. – «Однако, шума было много», - вспомнила хозяйка. – Не хотел тебя тревожить. Точно придёт? – храбрец плёлся следом. – Ладно, и сейчас сдержусь. Маша?

Она повернулась к нему.

- Сколько?

- Красненькую… лучше две. Ты не боись, я всё отдам. Вот получу государственную и отдам.

Мария Сергеевна сходила на кухню и принесла деньги.

- Ты же завязал!

- Всё! – Валерка сделал страшно серьёзное лицо. – С завтрашнего дня. Бывай! – и заторопился вниз по лестнице, не ожидая лифта.

«Чёрт!» - мысленно выругалась киноактриса. – «Развесила уши и совсем запамятовала спросить, как они там голосят без меня». Весь оставшийся вечер просидела у телевизора, поймав какой-то житейский сериал и стараясь понять смысл сюжета, растерзанного на отдельные, плохо связанные между собой белыми нитками, бытовые эпизоды, и всё взвешивала все «за» и «против». В конце концов, решила: «Собственно, что я теряю? Ещё неизвестно, возьмут ли меня. Примут – попробую, откажут – и того лучше. Попытка – не пытка. Время у меня есть, навалом пустого времени, не жалко». Может и прав Валерка: стоит отвлечься от театра, окунуться в народное искусство. Не насовсем, конечно, тонуть в нём она не собирается, нырнуть разок, а там – снова в театр. Подберёт, не торопясь, что-нибудь стоящее, с приличным режиссёром, пусть возьмут хотя бы во второй состав, она вырвется в примы, какие наши годы! Мария Сергеевна удовлетворённо рассмеялась и снова взялась за Чехова, но глаза уже слипались.

Вахтёрша более, чем нужно, разглядывала поверх спущенных на кончик носа очков пробную девицу, припёршуюся на смотрины в джинсовом костюме и без причёски и макияжа. Рассмотрев, куда-то позвонила, не спуская критического взгляда с кандидатки, получила «добро» и пропустила Марию Сергеевну в святилище кинодеятелей. Проплутав изрядное время между разношёрстными постройками, пристройками и надстройками, разукрашенными и разваливающимися, она с помощью подсказок спешащих куда-то личностей, в которых пыталась узнать кинознаменитостей, попала, наконец, в очковый павильон. В большой комнате, заставленной по стенам какими-то ящиками, декорациями, металлическими конструкциями и неведомыми приборами, за широким столом сидел один, а двое вольготно расположились в помятых кожаных дореволюционных креслах поодаль. Инквизиторская троица с любопытством уставилась на жертву, застывшую у дверей. Брюнетистые, что развалились в креслах, одинаково раскидав руки на мягких подлокотниках, были потощее жгуче-рыжего, что за столом.

- Здравствуйте, - скромно поздоровалась кандидатка, - я пришла…

- Да… - прервал её рыжий, - вас рекомендовал Валериан? – У него была короткая стрижка, торчком на сантиметр, и яркие веснушки под глазами и вокруг носа, а физиономия круглая и с оттопыренными ушами. «Точь-в-точь пацан из «Ералаша», что бабушку не бил, а он бабушку любил», - подумала Мария Сергеевна. – «Ну и быстро же растут дети». - Гончарова?

- Она самая, - бодро призналась она.

- Вы в таком виде, - встрял в расспросы тёмный постарше, - словно пришли не на смотрины, а на деловую встречу, - критически и открыто оглядел её с ног до головы.

- Надеюсь, так и будет, - дерзнула она, не терпя замечаний о своей внешности.

- Аркадий Михайлович предупреждал нас… - «О-о, уже успели проконсультироваться» - мелькнуло в её голове, - …что у вас… - он запнулся на определении, - …нелёгкий характер.

- Да, - охотно подтвердила Мария Сергеевна, - с вашим консультантом мы были… - и она намеренно запнулась на определении, - …в собачье-кошачьих взаимоотношениях. Не лучше ли перейти прямо к делу. – Она решительно прошла к столу и села на стул напротив рыжего. – С вашего позволения я присяду.

Подсел к столу и старший брюнет.

- Мы приступаем к съёмкам многосерийного фильма… - начал он почти торжественно, но она, оборзев, не дала договорить.

- …и вам нужна многоопытная актриса на роль героини, не так ли?

- Причём со сложным многогранным характером.

- Это я вам обещаю.

За столом воцарилась тишина, только рыжий, наиболее легко разогреваемый, нервно постукивал по столешнице костяшками пальцев.

- Вам когда-нибудь приходилось попадать в камеру? – спросил сердито, чуть розовея лопухами ушей.

- Что вы! – возмутилась она. – Я законопослушная гражданка. – Все трое захмыкали, удовлетворённые ироничным ответом, а она всё же добавила: - Не приходилось.

Поднялся с кресла третий, самый молодой.

- Встаньте здесь, - осветил мощными юпитерами невысокий пьедестал в углу комнаты, огороженный с трёх сторон белыми простынями. Мария Сергеевна послушно прошла туда, сообразив, что начинаются так называемые пробы. – Снимите курточку. – Она и это сделала, оставшись в лёгкой цветастой блузке, и сразу стали видны отчётливо выпяченные груди.

- Штаны не надо? – сама того не желая, она нарывалась, чуть стыдясь, на скандальчик.

- На ваше усмотрение, - миролюбиво разрешил молодой, подойдя поближе с большой фотокамерой.

- Воздержусь, - сдала она назад, - чтобы не шокировать вас.

- Вряд ли это возможно.

Оператор сделал с десяток снимков, командуя ей принимать идиотские позы, а двое бесстыдно наблюдали, вероятно, оценивая достоинства внешности на глаз. Когда закончили и она вернулась к столу, старший чернявый спросил:

- Конечно, вам с вашим богатым опытом не раз приходилось играть Чехова? – Мария Сергеевна промолчала, разрешив принять молчание за утверждение. – Наш сериал построен на жизни актрисы и пьесах Чехова. Можете ли вы прочесть что-либо на память для пробы?

- Пожа-а-луй, - «Счас я их потрясу!» - решила выдать свой коронный монолог Сони. – Только мне для подыгрыша нужен дядя Ваня.

Старший чему-то засмеялся.

- Вот, - повернулся к рыжему, - наш дядя Ваня – Иван Васильевич, наш продюсер. – Мария Сергеевна скептически оглядела не сценического дядю её лет. – Что, не подходит, потому что рыжий? – заметил её скепсис чёрный.

Она, поморщившись, объяснила:

- Да не потому, что рыжий, а потому, что ражий. Да ладно, на безрыбье и рыжий – рыба. Поставьте кресло туда, - указала на пробное место, - пусть садится.

Когда дядя Рыжий осторожно умостился, словно сел на электрический стул, зашла ему за спину и начала:

- «Что же делать, надо жить…» - и сразу же погрузилась в роль, и даже положила голову на колени рыжему истукану, но не стала вытирать у него отсутствующие слёзы и обнимать. – «Мы отдохнём… Мы отдохнём!» - и подняла голову только тогда, когда раздались оглушительные аплодисменты старшего чёрного. Тогда встала, раскланялась перед ним, взяла за руку рыжего, заставив подняться с кресла и тоже раскланяться.

- А у вас непревзойдённый талант изображать статуи, - похвалила, повернувшись к напарнику зарозовевшим от внутреннего волнения лицом. Он отнял свою руку.

- У меня талант зарабатывать деньги, - ответил резко.

- А у меня – их тратить, - не растерялась партнёрша. – Мы могли бы составить идеальную пару, как вы считаете? – и пока он собирался с достойным ответом на лестное предложение, продолжила: - Поверьте моему опыту: тратить нужен не меньший талант, чем зарабатывать. Я могла бы доказать вам это, скажем, за год. Хотите попробовать? – Он опять не успел с быстрым ответом. – Не хотите? А зря! Посмотрите получше на меня: разве я не редкое сокровище, разве не стою ваших денег? Махнёмся? Вы мне – бабки, я вам – себя, и тогда не придётся ломать голову, на что их потратить, вкладывая в сомнительные сериалы.

Мария Сергеевна громко расхохоталась, давая понять, что это был экспромт-розыгрыш, а старший чернявый заорал на младшего:

- Снял?

- Нет, заслушался.

- Зря, - попенял старший, - готовая сцена для сериала. – Мужики, успокоившись, разместились вокруг стола и даме поставили рядом кресло. – А как у вас с вокалом? – Знакомство с талантами претендентки на главную роль продолжалось.

- Голошу, - Мария Сергеевна неопределённо пожала плечами, всё ещё сомневаясь в этом таланте, - по мере надобности… и от тоски, на луну.

- Попробуйте, - попросил старший, вероятно, худрук, - в сериале, поскольку обыгрывается Чехов, предполагается несколько сцен с романсами.

Она поднялась и встала, опершись руками на спинку кресла.

- Кто-нибудь сможет подбренчать на гитаре?

- Иван Васильевич?

Рыжий послушно принёс откуда-то из тёмного угла с ящиками гитару. Не ожидая, когда он устроится и настроится, она затянула простенький романс, не форсируя неподготовленный голос:

- Снился мне сад в подвенечном уборе,

В этом саду мы с тобою вдвоём…

Аккомпаниатор оказался далеко не Стасом, и певица вела мелодию, почти не обращая на него внимания. После двух куплетов он вообще дёрнул все струны, бросил гитару на стол, вскрикнул хрипло:

- Хватит! – и ушёл из комнаты совсем.

Ничего не поняв, Мария Сергеевна передёрнула плечами и уселась в кресло.

- Извините его, - нахмурился старший чёрный, - он недавно потерял жену в автокатастрофе, она очень любила этот романс.

- Откуда же мне было знать? – недовольно произнесла незадачливая романсистка.

- Вас никто и не винит, - успокоил старший. – Вот что, как вас… - он посмотрел на неё выжидательно.

- Мария Сергеевна, - подсказала она.

- Ну, а меня – Георгием Георгиевичем. Я – главный режиссёр сериала, а это, - он повернулся в сторону младшего чёрного, - Роман – мой оператор. Так вот, Мария Сергеевна, дайте-ка мне ваши позывные. - Она продиктовала номер телефона, а он внёс его в свой мобильник. – Мы посоветуемся и сообщим вам своё решение, - и встал, давая понять, что проба закончена.

Выбравшись наружу и с трудом отыскав «Опель» среди стада внушительных дорогих иномарок, она забралась внутрь, подумав, что провалилась, и вздохнула с облегчением. «Да и хрен с ним!» - решила разумно. – «Не больно-то и надо! И чего дура полезла?» - кляла себя как обычно задним числом. – «Ведь говорил лохматый: не лезь не в своё дело, терпи и делай помаленьку своё, пока фортуна не повернётся лицом». В том-то и дело, что терпеть она не умеет. Вырулив, поехала туда, куда намечала ещё с утра – в Третьяковку.

Приехала и застряла надолго, равнодушно проходя мимо натюрмортов и пейзажей, - «нет, дорогой лохматуша, не потрясти меня твоей таёжной экзотикой», - с содроганием сердца обошла калейдоскоп мрачных красок врубелевских демона и царевны, ненадолго умилилась грустными бытовыми зарисовками Федотова, Саврасова и других исконно русских художников, с отвращением пробежала глазами по советской живописи, лишь улыбнувшись на необычно красные картины Петрова-Водкина, не поразилась громадиной «Явления…» Иванова и застряла около репинского Грозного с сыном. Поразило лицо отца: сколько отчаяния, боли, но и гнева и силы, сколько экспрессии! Вся жизнь его была жестокость и раскаяние. Глядя на такого убийцу сына, невольно чувствуешь не то, чтобы симпатию, но и не отвращение и страх, а некоторое уважение к мощи неукротимого духа, не убоявшегося преград даже в виде жизни сына. Такого ничем не остановишь, не собьёшь с избранного пути. Историки смакуют, что он безжалостно рубил головы врагов власти направо и налево. Может быть и прав был – такими были враги. Вон что творится сейчас, через 500 лет: сколько ни снимает Путин губернаторов и иже с ними, не перемещает с кормушки на кормушку, не увещевает слёзно: «Ребята, давайте жить дружно!», а всё равно воруют и воруют, причём открыто и нагло. И нет этому беззаконию конца! Вряд ли и срубленные головы помогут. Пётр Первый убил больше Грозного. И Екатерина Вторая – вспомнить хотя бы пугачёвцев-юлаевцев. Не говоря уж о Николаях. А к сыну Ивана у Марии Сергеевны почему-то жалости нет: слаб человечишка, такому не надо было переть против сильной воли. На что нацелился на то и напоролся! Силён был царь Грозный, силён! Надёжен! Власть, однако, не должна быть слабой, если не хочет бардака, она должна быть предельно жестокой. А вот суриковская Морозова не вызвала ничего, кроме антипатии. Измождённое злое лицо молодой старухи-кликуши было одинаково враждебным и для чужих никонианцев, и для своих аввакумовцев. Марии Сергеевны не было около саней ни среди первых, ни среди вторых, она вообще не переносила женщин-страдалиц, упивающихся своими страданиями, которые не променяли бы ни на какие радости. Такие любят только себя в страданиях, и нет им дела до других. Больше всего редкую экскурсантку привлекали портреты, особенно мужские и сверхособенно - автопортреты художников. С ними можно было разговаривать. О чём? Да обо всём, не лукавя. И они отвечали тем же. С благородным Федотовым они поговорили об убогости жизненных страстей, о гениальности, которая помимо разума стекает с кончика кисти художника, с пальцев музыканта и с языка поэта, о реализме, как основе любого русского искусства; с Кустодиевым – о нравственности в их ремесле, о служении правде, а не кошельку, о таланте, всунутом природой в кого попало и нередко в человека, слепленного из залежалой глины с гнильцой; с Кипренским – о радостях жизни и любви как о лёгком наркотическом заболевании, и только с Кончаловским разговора не получилось: злое мятое лицо с большими чёрными очками и широкой шляпой с мятой тульей под провинциального интеллигента-помещика не откликнулось, запахнувшись в собственном дутом величии. Поговорила ещё немного с дедушкой Грабарём в богатой шубе о тщете любой славы и умиротворении души, особенно в искусстве, где каждый старается измазать конкурента чёрной гуашью, а у нарисованных актёров всё спрашивала, как они дожили до жизни такой, что их рисуют и славят, но они только загадочно улыбались, помалкивая. С женскими портретами ей вообще разговаривать было не о чем: умного своего ничего не скажут, душу не откроют, только и знают, что бахвалиться внешними прелестями, тщательно пряча худое нутро – сплошь хитропопые притворы, возникшие за счёт состоятельных мужей, а артистки – за счёт мужей-режиссёров и –продюсеров. Женщин Мария Сергеевна недолюбливала в любом обличьи, правды в них не было, как не было и истинного душевного благородства. Портреты вовсе не отражали натуру.

Побродив ещё малость и поняв, что за раз всего не только не осознаешь, но и не разглядишь толком, собралась уже уходить, как вдруг что-то толкнуло под сердце словно током. Она остановилась, огляделась, увидела на дальней стене какое-то манящее белое пятно и, притянутая им, медленно подошла, вглядываясь. «Мика Морозов. В.Серов». На небольшой картине был изображён мальчик в ангельско-белой ночной рубашке, очевидно, только что со сна, в напряжённо-наблюдательной позе, устремлённой вправо от зрителя, туда, где, наверное, видит мать, собирающуюся уехать то ли с ненужным дамским визитом, то ли, скорее всего, на утреннюю репетицию в театр, и оставляющую его одного на целый долгий день. Во всём его облике было столько беззащитности и горя: и в белой рубашонке, контрастирующей с тёмным фоном, и в тёмных кудряшках, ровных девичьих бровях и приоткрытом нежном рте, что у Марии Сергеевны сердце защемило от жалости. А глаза – не детские, разумно вглядывающиеся, впитывающие происходящее, тоскливо-серьёзные, тёмно-синие, как у неё – да-да, и пусть кто-нибудь возникнет против, враз заработает в челюсть! – её глаза, просто Серов затемнил синеву. По первому зову, по неясному намёку малыш готов был соскочить со стула и устремиться к покидающей матери. Как ему тяжело было оставаться снова одному, и как Марии Сергеевне хотелось, чтобы он повернул голову, увидел, что она здесь, перед ним, обрадовался бы, и они, обнявшись, замерли бы в одном целом, ощущая общее биение любящих сердец и тепло соединившихся душ. Она то отходила от сына, то подходила, прислонясь к стене вправо, чтобы ему удобнее было её видеть, то опять уходила, опустив голову, и снова возвращалась. Здорово было бы спереть портрет, чтобы навсегда поселить над диваном, но как? Одной не под силу, был бы лохмач рядом, он бы уж точно что-нибудь спетрил, но его как всегда нет, когда нужно.

В «Опеле» ухватила баранку обеими руками, уложила на них разгорячённый лоб и, застонав, помотала головой из стороны в сторону. «Э-э, баба, видно настал твой срок, пора искать кобеля. Надо было ехать с Иваном, вернулась бы с сыном, и был бы он таким же, как у Серова, в кудряшках, только более светлым и с ясными весёлыми голубыми глазами. Иванович… а назвала бы в честь деда Сергеем – Сергей Иванович – звучит просто, по-русски: Сергей Иванович Гончаров, да, да, фамилия была бы её, старинная, дворянская. «Вот была бы радость родителям… и ей. Была бы? А театр? А весь Чехов?» Она подняла голову, утёрла по обыкновению слёзы тыльной стороной указательного пальца правой руки. «Размокла, дура слюнявая! Расхлябалась! Сына ей, видите ли, захотелось! Театр для тебя и сын, и муж, и заткнись!»

Заткнувшись, с пустой башкой, опустошённой душой и захолодевшим сердцем поехала куда глаза глядят, увидела неоновую вывеску СТО и свернула к ней, отдав «Опелёк» для давно намеченного профилактического осмотра, для которого всё не находилось времени. Когда же подкованный, подкрученный и подверченный, вычищенный и умытый друг выкатился из ангара и остановился, сияя под уходящим солнцем довольной улыбкой, то и она невольно улыбнулась ему.

- Что, брат, ещё поездим? – спросила вслух, пожалев, что нет СТО для людей.

- Поездишь, - пообещал ремонтник, вылезая из-за руля. – Нормальная машинка.

Поездив, бездумно повинуясь светофорам и автопотоку, и вернув душевное равновесие, завернула домой, тем более что начало темнеть.

Больше она ни в какие Третьяковки ни одной ногой, пусть там ошивается Верка. Говорят, чадо в утробе впитывает всё, что видит и слышит будущая мать. Если долго и часто стоять перед живописью, то родится художник, если слушать и слушать музыку – музыкант, если читать и читать, лучше вслух, поэзию, то – борзописец. Вот и получаются неведомо отчего детишки, не похожие на родителей. Кстати, мать как-то в их затяжных спорах обмолвилась, что, будучи в декрете, много смотрела по телеку спектаклей и кин. А ещё спрашивает, откуда у них дочь-актриса! Всё оттуда же, мамочка! Испортила судьбу дочери, а удивляется. Никаких Третьяковок! Пусть Верка вправляет мозги своему уродцу. И – баста!

Подмяв под спину пару подушек, укрыв ноги пледом и прихватив для вдохновения приличный кусман вредной колбасы с батоном, уселась на диване, решив вплотную заняться самообразованием, просмотрев несколько рейтинговых бытовых сериалов. Как раз показывали, как одна нераженькая серая кошечка лишилась мужа и, страдая, мыкаясь из угла в угол, уговаривала дочь, что папка хороший, что он их пожалеет и вернётся. Чёрта с два котяра вернётся! Он, небось, уже по горло нахлебался жалости, захотелось чего-нибудь поострее. Интересно, что дальше напридумывал сценарист?

Но этого узнать не удалось. Раздался длинный требовательный звонок, потом второй, словно объявляя тревогу. В раздражении она отбросила плед, встала, сунула ноги в шлёпанцы. «Ну, гад, опять припёрся! Понравилось алкашу! Сейчас я ему задам!» В ярости отперла и открыла дверь.

- Какого чёрта… - и осеклась: на пороге стоял, улыбаясь, Григорий Павлович, почти забытый катреранг. – Ты-ы… - удивилась Мария Сергеевна.

- Честь имею! – лихо отрапортовал нежданный гость, красиво приложив ладонь к фуражке и внимательно вглядываясь в лицо хозяйки, стараясь угадать эффект своего неожиданного появления. – Разговаривать через порог – значит, поссориться, - напомнил известную примету с намёком на то, что не худо бы ему и войти в квартиру.

- Входи, - разрешила Мария Сергеевна, не зная, как отнестись к незваному гостю. Лицо её было напряжено, левой рукой она, защищаясь, сжимала ворот халата, а правой старательно запахивала полы. «Лучше бы пришёл Валерка», - подумала, проходя в гостевую кухню. Григорий сам разделся в прихожке, а когда появился в кухне, сухо оповестила: - Могу напоить чаем и накормить колбасой с хлебом – больше ничего нет. – Она явно показывала, что не рада гостю, и он это понял.

- Не надо чая, у меня вот что есть, - поставил на стол бутылку «Муската».

- Исключено, - она поспешила занять своё защищённое со всех сторон место, - горло болит, - наврала, дотрагиваясь для убедительности до шеи, - надо беречься. – Они с минуту посидели молча.

- Ты ушла из театра? – спросил, пытаясь разговориться.

- А ты был там? – спросила, не поднимая на него глаз.

- Адрес узнавал.

- Понятно, - она сузила глаза и посмотрела прямо в его виноватые. – Вот что, давай сразу определим диспозицию, как говорят у вас. Того, что было, твёрдо обещаю, не будет, не надейся. – Григорий тоже присел с приклеенной к сухим губам улыбкой. – Не будем рассусоливать: зачем появился-нарисовался? Только не гони туфту, давай по-военному.

Он убрал улыбку.

- Слушаюсь, мой адмирал, - попытался ещё раз шуткой смягчить её негативное настроение. И сразу оглушительно: - Выходи за меня замуж.

Она и не врубилась сразу, о чём он, а когда сообразила, то:

- Ты что, спятил? Ты же женат!

- Разведусь.

Они опять с долгую минуту смотрели в глаза друг другу, сталкиваясь и отталкиваясь взглядами, не проникающими в души. Обоим было понятно, что предложение впустую. Потом она встала, осторожно обошла его выставленные колени, вышла в коридор, распахнула входную дверь и вышла на лестничную площадку.

- Григорий! – закричала призывно.

Он выскочил в коридор, недоумённо глядя на неё. – Одевайся и сматывайся пошустрей! – приказала громко.

- Не дури! – попытался он урезонить скандалистку.

- Не тяни резину! – рявкнула она. Лицо её было злым и некрасивым, распущенные волосы закрыли один глаз и щёку, она нервно отдула их. – Давай, давай, а то так заору, что переполошу весь подъезд, соседи сбегутся и застукают тебя как насильника. Тогда разведёшься не только с семьёй, но и с флотом, загремишь прямиком на галеры! Чешись, кому я сказала! – заорала в полный голос здоровым горлом.

У любопытных соседей начали приоткрываться двери. Григорий, поняв, что она не шутит, что её не унять и ему ничего не светит, кроме решётчатого окошка, торопливо нахлобучил фуражку на разлохмаченные кудри, накинул шинель, сунул руки в рукава и, застёгиваясь на ходу, выскочил на площадку. Она отодвинулась, давая ему дорогу на лестницу.

- Ну и стерва же ты! – прошипел, проходя мимо, и наверное ударил бы, если бы не подглядывающие соседи.

- Радуйся, что не досталась, - обрадовала она друга напоследок. – Счастливого плаванья, мой капитан! Пять футов тебе под килём! – и быстро ушла в квартиру, захлопнула дверь, заперлась на замок, задвижку и цепочку, прислонилась спиной к прохладной двери. «Не надо нам ваших чёрненьких Григорьевичей с тёмными ночными глазами, обойдёмся!» Постояла, приходя в равновесие, потом прошла на кухню, увидела оставленный моряком якорь, поискала штопор, не нашла и распечатала бутылку давно освоенным методом продавливания пробки внутрь с помощью толстой ручки вилки. Можно, конечно, и пальцем, но не исключено, что он может застрять и тогда не нальёшь ни капли и ходить неудобно. Набулькала полную кружку и, не отрываясь, выпила. Утёрлась по пьяни тыльной стороной ладони и окончательно успокоенная, чуть пошатываясь от мгновенного винного удара по мозгам, ушла в устроенное мягкое и тёплое гнёздышко на диване.

Самообразовываться больше не хотелось. Взяла лежащий на спинке мобильник, нашла в телефонных адресах Григория Павловича и стёрла из памяти, надеясь, что из собственной тоже. Перелистывая, наткнулась на Анну – и её долой. А заодно и Верку. И остановилась на Иване Всеволодовиче. Вспоминая забывающийся облик волшебника и перебирая в забытьи пальцами по мобильнику, она вдруг услышала искажённый электроникой, но такой знакомый басок:

- Слушаю, - и замерла, не понимая, что случилось и как нажала на вызов. А оттуда, из далёкого далека уже донеслось как выдох, вмиг пролетевший почти десять тысяч километров: - Вы? – он маг, он её сразу вычислил, и молчать больше нельзя.

- Я, - ответила задрожавшим от волнения голосом. – Здравствуйте, Иван сын Всеволодов.

- Здравствуйте, дорогая Мария Сергеевна. Как хорошо, что вы позвонили, как я рад, - он и вправду был рад, что угадывалось по взволнованной интонации любимого ею баска. – Я, признаться, нечаянно стёр ваш номер, а через час улетаю на север, в тайгу, на всю зиму, а оттуда не позвонишь. Так что вы попали со звонком в самое то время.

Она рассмеялась.

- А я, признаться, - не поверила, что он нечаянно стёр её номер, - звоню, чтобы сообщить, что письма с вашим прощанием не получала.

Он тоже там засмеялся, радуясь, очевидно, прощению за прощание.

- А я его и не писал, - и предложил устраивающий обоих вариант: - Наверное, какой-то наш общий недруг подкинул его.

Она рассмеялась ещё громче, радуясь в свою очередь его способности находить удачный компромисс.

- Я так и подумала. Ну, как вы там после отпуска? Оклемались?

- Вполне. Родная природа, друзья и обжитые стены быстро привели в рабочее состояние, дел столько, что раскачиваться некогда. Да что я? Вы-то как? – приятно забеспокоился о ней. – Как гастроли?

- Лучше не вспоминать, - она невольно тяжко вздохнула.

- И не будем, - согласился он. – Помнить стоит только хорошее и собственные долги.

Она опять рассмеялась освобождённо, подумав, что никогда ни с кем ей не было так легко разговаривать.

- А я ушла из театра, - и сразу поправилась: - Вернее, меня ушли.

- И что? – в голосе Ивана Всеволодовича послышалась неподдельная озабоченность. – Переживаете?

- Ничуть! – чересчур бодро успокоила она его. – К этому всё шло, - и похвасталась: - Теперь снимаюсь в многосерийном фильме, - поспешила опередить события.

Он чуть помолчал, переваривая её неожиданное преображение.

- Знаете, мне представляется, что кино и театр – два совершенно разных искусства. Вам не стоит разбрасываться.

«Легко ему так говорить! А если жрать нечего?»

- К сожалению, работы в театрах пока не нашлось, - ответила с обидой за себя и на него за непреклонный дилетантский теоретизм.

- А вы попытайтесь устроиться хотя бы на третьи-четвёртые роли, - посоветовал, не зная реальной театральной обстановки, - потерпите забвение и нужду, упорно делайте своё дело, - «Опять он со своим маленьким делом!» - делайте его хорошо, даже если сейчас оно никому не нужно. Я верю, я знаю, вы выйдете в конце концов на свою дорогу, завоюете и сцену, и зрителя, и благожелательную критику. Как бы мне хотелось увидеть вас на сцене! – Он там, вдалеке, вздохнул, предавшись неосуществлённой мечте.

- А я, - откликнулась она, чуть понизив голос, - тоже хотела бы…

-12-

Она замолчала на полуфразе, так и не сказав, что хотела посмотреть. Иван Всеволодович с ненавистью взглянул на дисплей мобильника – так и есть: сдох аккумулятор. В сердцах выругался по матушке и, разозлившись, выкинул мобилу в открытую форточку. Несчастный аппаратик мелькнул серебристым корпусом и исчез в недавно нагребённом огромном снежном сугробе. Опомнившись, неврастеник выглянул в окно, высунул голову в форточку, но ничего не увидел, он даже не заметил, куда нырнул мерзавец. «Там же её телефон!» - чуть не взвыл в отчаяньи и хотел было выскочить с лопатой и найти, но тут вошёл Николай и поторопил:

- Иван Всеволодович, пора. Из аэропорта сообщили, что вертолёт ждёт. Машины загружены, всё на мази. Пошли?

Скрипнув зубами и зло взглянув на помощника, начальник открыл внутреннюю дверь кабинета и крикнул в камералку громче, чем надо:

- Зина! Вали сюда! – Вошла Зина, жена Николая, корпевшая над шлифами. – Слушай, я тут нечаянно выбросил в окно мобильник… - у Зины от удивления округлились глаза, - …найди и пользуйся. Приеду – отберу. Хорошо? – и, не ожидая согласия, заспешил на выход – он не умел заставлять себя ждать и терпеть не мог ждать других. Почти бегом пересёк двор, рывком вскочил в кабину вездехода «Урал». – Давай, Сашок, трогай с богом, - разрешил шофёру, и они поехали. А следом за ними двинулся ГАЗ-66 – фургон с зимовщиками.

И сразу все лишние мысли отошли в сторону, осталась только одна: что забыл? Не могли не забыть, так не бывает, но что? Он последовательно перебирал в памяти собранное таёжное имущество, перечислял в уме несколько раз и никак не мог вспомнить забытого. Неужели ничего не забыли? Плохая примета. И вдруг вспомнил: эврика! Он, растяпа, забыл новенький двухлитровый да ещё с насосом китайский термос с зелёными драконами по тёмно-красному фону с жёлтыми цветами, сохраняющий кипяток внутри в течение двенадцати часов. И сразу стало легко и свободно: всё начинается как обычно.

В аэропорту на взлётной полосе уже ожидала «Восьмёрка», много лет прослужившая в армии и теперь дорабатывающая рабочий срок на экстремальных таёжных транспортировках грузов для геологов, лесников, таёжных посёлков и на браконьерских охотах и рыбалках оборзевших от жира чинуш из краевого центра. Подкатили прямо к воздушному трудяге, споро и умело разместили груз почти строго по инструкции и так, что он чуть не касался потолка, оставив узкий проход для лётчиков и для восьмерых пассажиров. Вспомнился Гуга с его инновационной идеей вертолётной геосъёмки, для которой, хотелось верить, когда-нибудь и настанет время, а пока – вот так, только транспортировка, пока ноги геологов и дешевле, и эффективнее вертолётной техники. Иван Всеволодович по-хозяйски осмотрел груз и транспортник в целом, подивившись в который раз тому, что узенькие и длиннющие прогнувшиеся лопасти винта способны поднять в воздух громадину и держать её там, ни на что не опираясь. До чего только не додумается гомо сапиенс. Подошли летуны, заглянули внутрь, пилот покачал головой, но ничего не сказал, не заставил, умница, выгружаться. Он хорошо знал, как дорог, как нужен в тайге каждый, казалось бы ненужный, предмет быта, сам стал поневоле таёжником, не раз ночевал в полевых лагерях, да и геологи не забывали подкинуть экипажу то хороший меховой спальник, то новенькую чешскую палатку, то крепчайшие яловые сапоги, а то и несколько бутылок чистейшего медицинского спирта, не говоря уж о тушёнке, икре и рыбе. Лётчики заперли на всякий случай дверь, чтобы никто не вздумал выйти по дурости, прошли в кабину, все замерли, но это не значило ещё, что полетят. Взревел, чихая и набирая обороты, мотор, всё сильнее раскачивая утяжелённую машину, казалось, что вот-вот она и развалится на части, а разогнавшиеся лопасти улетят в синеву словно детская игрушка. Но и это ещё не признак того, что полетят. Наконец, чудо-техника прокатилась сотню метров, с натугой оторвалась от притягивающей согласно закону Ньютона земли и полетела, низко опустив нос и будто принюхиваясь, и только когда под шасси промелькнули верхушки приаэродромных сосёнок, можно стало облегчённо вздохнуть: летим! Все сразу задвигались, устраиваясь поудобнее, из кабины выглянул второй пилот, Иван Всеволодович показал большой палец: всё в порядке, летим!

Лететь часа три. Иван Всеволодович любил полёты на винтокрылых трудягах. Небольшие скорость и высота давали возможность не торопясь, обстоятельно разглядеть все суровые впечатляющие красоты гористой Сихотэ-Алиньской страны. И каждый раз его охватывала необъяснимая, переполняющая душу и разум, гордость за то, что он, пускай и мизерная, но часть этой страны, и часть активная, хотя, к сожалению, и разрушительная. Сейчас всё внизу было покрыто искрящимся белым покрывалом, ярко блестевшим под ослепительными лучами нового солнца, недавно поднявшегося из затихшего океана. На горных вершинах и крутых склонах снежную пелену прорывали, стремясь ввысь, тёмно-серые и буро-серые скалы, а долины прорезали свинцово-тёмные быстрые реки и ручьи, суженные снежно-ледяными заберегами. Леса замерли, неподвижны под снежной нахлобучкой, особенно тяжкой на хвойниках, да и вершины оголённых лиственных деревьев, перегруженные пушистым, казалось бы, невесомым снегом, склонились, образуя дырявый серебристый полог, который прохудится ещё больше, когда солнце наберёт дневную силу. И – ни-ко-го! Таинственная, заснеженная, заповедная земля! Ан нет, вон среди редкого лиственничника на склоне сопки увиделось небольшое стадо тёмно-коричневых оленей, убегающих тяжёлыми прыжками от громко рокочущей громадной стрекозы. Они хорошо знакомы с ней, знают её миролюбивый нрав, но инстинкт самозащиты всё равно гонит в укрытие, в хвойник, где угрозы сквозь густое покрывало не видно. Коля толкнул в плечо, показал рукой вперёд, по ходу лёта, а там, невдалеке от близкой вершины полуобнажённой горы, парит красавец орёл-белохвост. В мощных когтях он цепко держит за хребет молодую кабарожку и планирует к скале, где грузно опустился и, распластав широченные крылья и выгнув шею с наклонённой головой, угрожающе раззявил пасть в сторону железного соперника. Иван Всеволодович невольно улыбнулся, радуясь и за удачливого охотника, и за то, что в их стране водятся такие красавцы-птицы. А внизу, беспрепятственно пересекая снежные засыпи долин, распадков, пологих вершин сопок, реки и ручьи стелилась тёмная тень вертолёта, и хотелось скорее прилететь и заняться своим маленьким и любимым делом. Пока летели, всё думал: что же она хотела увидеть? Может быть и всего вероятнее, его там, в зрительном зале, а вдруг – и подумать страшно и радостно – здесь, в тайге? Уж он бы потаскал её, хвастаясь всем тем, чего она никогда не видела, уж обязательно бы влюбил в этот прекраснейший край, и тогда… И улыбался, не решаясь представить, что тогда. В конце концов успокоился, решив, что наиболее вероятен первый, прозаичный вариант, вздохнул с сожалением и закрыл глаза, предавшись трескучей дрёме. Зимовщики уже давно распластались кто где и кто на чём, собирая силы и не отвлекаясь на заиллюминаторные красоты.

В день прилёта и следующий в поте лица своего и всех остальных занимались обустройством лагеря, остро необходимом для долгой и суровой зимовки, когда морозы ночью достигают -30 градусов, а постоянные ветра и частые снега вносят свою существенную лепту в бытовые невзгоды. Заброшенные ещё в предзимье четверо рабочих соорудили основу лагеря – два бревенчатых зимовья с плоской крышей и маленькими окнами и поставили две утеплённые брезентовые палатки, одна из которых предназначалась для кухни и склада, а вторая для святая святых зимовщиков – бани и сушилки. И прибывшим не мало досталось забот по благоустройству. Добавили надёжный лабаз, защищённый от ветра туалет с помойной ямой и дружно принялись за заготовку дров. Кое-как устроившись в меньшем домишке вместе с Николаем и двумя старшими рабочими, Иван Всеволодович с удовольствием присоединился к дровоколам, с радостью ощущая прилив всяких сил. Пришлось даже раздеться до рубахи. По ранней темноте зажгли настольные российские керосиновые генераторы вместо хвалёных Гугой немецких, подкрутили для яркости фитили, раскочегарили железные печурки, вмиг согревшие уютное тесное жильё, и начальник, приглядываясь к рабочим, с удовлетворением отметил, что среди них нет ни одного с отстранённым постно-унылым лицом – значит, будет рабочий коллектив. И уже обозначились лидеры, слышались безобидные подначки, ядрёный мат, в обоих домиках надрывались из транзисторов далёкие поп-звёзды, нисколько не мешая начинающейся настоящей мужской жизни. Она вдобавок подкрепилась парящей картошечкой, тушёной на чистейшей воде, с обалденной по запаху тушёнкой, да впридачу к ней густейше-чернейшим чайком с добавкой сгущёнки, а на десерт – суперимператорским блюдом – мороженой брусникой с сахаром. Где там московские рестораны с жёваной гадостью, примятой пальцами поваров? Наконец-то мужики наелись по-настоящему и… хоть двери открывай.

Устроив себе гладкую столешницу из куска фанеры и полочки из использованных ящиков, Иван Всеволодович вышел подышать свежим воздухом. Темь была такая, что, казалось, можно потрогать. Окружающий высоченный кедрач приблизился и навалился на лагерь, а темнющее небо нависло так, что мерцающие и прыгающие как на резинках звёзды касались вершин деревьев, и было их так много, что приходилось удивляться, как они все там, в небесной полусфере, помещались. И тишина. Разве такое увидишь и услышишь в какой-то там Москве? Сюда, а не в планетарии надо возить экскурсии, чтобы запендрившийся от гордости люд мог ощутить свою микроскопичность и не лезть в пупы мира. Надышавшись и охладившись, пуп зимовки пошёл к соседям, узнать перед сном, как они там устроились, да и вообще потрепаться – он привык завершать день вольной беседой с бичами  на любые интересующие их темы, от зарплаты до освоения космоса. И работяги любили эти беседы, выравниваясь в них с начальством и уважая его за то, что не боится стать одним из них. На сей раз тема была одна: за каким дьяволом они сюда зимой припёрлись, и какого чёрта здесь потеряли? Опытный лектор, которого не смущала любая аудитория, не растерялся и доходчиво объяснил, что летом из-за отсутствия геохимических анализов не успели здесь застолбиться, а поскольку в редких канавах и шурфах заблестело, и пробы оказались с приличным содержанием серебра, свинца, цинка и многого другого, и рудопроявление обязательно должно попасть в геологический отчёт во втором квартале, то и приходится корячиться зимой.

- Ясно, – уразумел один из молодых, Витька Диджей, любитель покрутить регуляторы транзистора, - почти год, как всегда, промудохались зазря, а в конце – аврал, всё как у людей.

- Тебе-то что? – не поддержал государственной озабоченности Гривна, по паспорту – Приходько Семён, оценивающий любые события для себя в грошах. – Будешь получать по-зимнему, плохо, что ли? Да и Севолодович не обидит с нарядами, - пытливо взглянул на всемогущего начальника.

- Севолодович никогда своих в обиду не даст, - присоединился к тонким намёкам на толстую тему и самый авторитетный и опытный канавщик Иван Васильевич, или Ивась. – Так, тёзка? – он давно уже так звал младшего по возрасту Ивана Всеволодовича, но тёзка не оправдал надежд будущих стахановцев и ответил уклончиво:

- Посмотрим, как вкалывать будете. Мне главное – успеть к маю, тогда и делить будем бабки и шишаки. – Он не стал огорчать бичей тем, что дорогие зимние работы выгодны не только им, но ещё в большей мере начальникам-паразитам.

- Не беспокойся, - заверил Тарута, Лёня Тарутин, - выкопаем мы тебе твоё месторождение, ты только правильно наряды составляй, - подводил обе неравные стороны к разумному компромиссу. – За нами не пропадёт.

И он был прав, потому что на зимовке собрались все опытные таёжники и горняки, проведшие не одну зимовку, им не надо было объяснять, что и как делать, а главное – обеспечить тёплым жильём, сытной жратвой и выгодной работой. Иван Всеволодович подробно разъяснил, что они ищут и что должны вскрыть, как выглядят контакты пород, трещины, дайки и, главное, оруденелые зонки и жилы. Для порядка повторил всем знакомые и постоянно нарушаемые правила техники безопасности при проведении канавных работ на пожог и правила зимовки, а в заключение добавил:

- Кому первому подфартит с рудой, тому выкачу пару бутылей.

- Ого! – обрадовался Диджей. – Тогда я пошёл.

- Ку-у-да? – не понял тугодум Тарута.

- Как куда? Копать, - серьёзно ответил претендент на приз, и все засмеялись, радуясь дружеской атмосфере.

Вернувшись в свой угол, Иван Всеволодович аккуратно разложил по полочкам чистые полевые журналы, пикетажные книжки и справочники по петрографии и минералогии, подвесил рулон с ватманом, миллиметровкой и калькой, подточил всякие карандаши и полюбовался новенькими фломастерами и шариковыми ручками в удобной прорезиненной оболочке. Надёжно закрепил в углу в изголовьи ящик со стареньким микроскопом. Всё! По времени, однако, спать было рано, а по усталости от хлопотного дня – в самый раз. Коля уже не терял даром времени, и оба старших кемарили, дружно выводя носами и ртами неизвестную мелодию тяжёлого рока-рыка. Поколебавшись, Иван Всеволодович достал лист писчей бумаги, ненадолго задумался.

«Здравствуйте, дорогая Мария Сергеевна!

Опять я беспокою вас своим посланием. В моём телефоне в самый неподходящий момент сел аккумулятор, и я так и не услышал, что бы вы хотели увидеть. А любопытство гложет! Вдруг – меня? И вдруг здесь, а не там? Может такое быть? И ещё: в том письме, что вы не получили, я не только попрощался, но и осмелился признаться в своих чувствах, но вы не только не обрадовались, но даже не намекнули в разговоре, чтобы я валил на все четыре стороны с попутным западным ветром. И как мне вас понимать? Может быть, я вас напугал тем, что сказав А, скажу Б? Не пугайтесь: признание в любви совсем не означает, что последует предложение выйти замуж. Мы, к великому сожалению, отданы разным делам, и наши пути не могут пересечься, но это не значит, что нельзя встретиться хотя бы на краткое время на ответвлениях пути в отпусках, командировках, гастролях или по обоюдному желанию и на любой территории, хоть на вашей, хоть на моей, хоть на нейтральной. Когда я был на море, мне так хотелось, чтобы вы были рядом! Встретиться, объясниться и… расстаться. И этого достаточно. Не знаю, как вам, а мне приятно сознавать, что есть где-то, пусть и далеко, женщина, которую, будем говорить откровенно, я люблю, и которой, признайтесь и вы себе, я не безразличен, иначе бы не позвонили. Может быть вас беспокоит, что при встрече я могу повести себя настырно, по-хамски и попытаюсь взять вас нахрапом? Напрасно! Обещаю, что не сделаю ни одного лишнего движения, если не почувствую, что встречу ответное. Я ещё не настолько оварварился, чтобы причинить боль той, которую люблю. Как это ни прискорбно, но я понимаю, что вам нужен муж из вашей среды. Хорошо бы из числа значимых актёров или режиссёров, а ещё лучше – из главных режиссёров, чтобы ставил для вас спектакли, а вы бы в них блистали. Ну, а мне, видно, не суждено иметь семью. Очевидно, создатель в хлопотах не удосужился подобрать для меня ребро. Что ж, пусть будет для меня семьёй тайга и геология. Один мужик как-то говорил мне, что если не женюсь в ближайшие два-три года, то останусь бобылём до конца дней своих. Осталось потерпеть немного. А может, вы боитесь потерять свободу? Если так, то страхи ваши напрасны. Ну какая она у вас в большом переполненном городе и в театре, где каждый ваш шаг контролирует, подправляя, директор и режиссёр, а оценивает зритель? Свобода ваша – эфемерна! Она – здесь! Не бойтесь потерять свою дегенеративную, разделить её с любимым человеком, любите кого-нибудь для полноты чувств, для более яркого выражения себя на сцене, и даже если избранником буду не я, пусть, главное, чтобы вы были счастливы. С тем и остаюсь

надоедливый Иван сын Всеволодов».

Почти половина следующего дня ушло на расстановку канавщиков и заготовку дров. Иван Всеволодович хотел было расставить по паре, но опытные горняки заартачились, не желая вкалывать на дядю. Тем лучше: будет азарт, и соревнование, и желание заполучить приз и не оказаться слабаком. Все были одеты в ватные костюмы времён социалистических строек и современные солдатские ботинки больших размеров, чтобы можно было втиснуть сменные портянки, и все были вооружены железными листами, тычковыми и совковыми лопатами, ломами, кайлами и топорами – целым рыцарским арсеналом. Когда задымились первые костры, отогревая верховую мерзлоту, Иван Всеволодович с Колей занялись рекогносцировочной привязкой будущих выработок к геофизической магистрали с помощью мерной ленты и буссоли. Точную привязку потом сделают топографы. Первые выработки образовали две магистральные строчки, пересекая головки геохимических ореолов с тем, чтобы сразу подцепить оруденелые трещины и уж потом, если окажутся достаточно богатыми, тянуть точечными выработками по простиранию. Закончив привязку и нанеся выработки на рабочую геологическую карту, Иван Всеволодович поднялся на плоскую вершину сопки, на северо-западном склоне которой копошились горняки, чтобы обозреть поле битвы за рудопроявление и оценить будущий фронт наступления в целом.

В прошлые годы он составлял геологические отчёты сам, а в этом, в связи с необдуманным отпуском, впервые переложил это ответственное и утомительное занятие на ведущего своего геолога – Антонину Александровну Алёшину. Она и раньше была у него в соавторах, обрабатывая и подготавливая весь фактический материал и излагая общие текстовые главы, но первым автором стала впервые, и Иван Всеволодович очень беспокоился, как она справится с основным документом, подводящим итоги деятельности партии на отработанной поисково-съёмочной площади.

Тоня, одногодка Ивана, была опытным и квалифицированным петрографом и минералогом, кропотливым и работящим обработчиком, про которых говорят, что берут они не умом, а задницей, неплохо разбиралась в геологии региона, но звёзд с неба не хватала, за горизонт не заглядывала и часто, цепляясь за отдельные факты, брела по материалам наощупь с подсказками, отдавая инициативу начальнику, обладающему и фантазией, и кругозором, и умением объединить фактуру в единое целое, в общем, они были удачной парой, ведущий и ведомая, но как будет теперь, когда поменялись местами? За десять лет, что работали вместе, они прекрасно понимали друг друга, знали возможности напарника и, хотя и спорили порой, но ведущий чаще всего оказывался прав, и она привыкла в конце концов подчиняться и следовать за широкой спиной, не высовываясь со своим мнением на сторону. А он не то, чтобы уважал ведомую, но, привыкнув к повиновению, больше, пожалуй, жалел, а жалость, как известно, не пара уважению. Жалел и за приземлённость, за слабость характера, и за неудачную личную жизнь. Несмотря на неказистую внешность – белёсые брови, сближенные малоформатные глаза, тонкий хрящеватый нос, тонкогубый рот, худощавость, - усугублённую неизносимыми двумя свитерами, один бледно-зелёного, другой светло-оранжевого цветов, она как-то умудрилась дважды выскочить замуж, правда, оба раза неудачно. Первый муж, тоже геолог, перебравшийся к ним из другой партии – Иван Всеволодович не любил летунов, - оказался горьким пьяницей и через два года по пьяни оступился на рыбалке в осеннюю холодную речную яму, был по пьяной слабости вынесен сильным течением под залом, откуда, напившись, наконец, вдоволь, не смог выбраться. Тоня не переживала на людях, сдерживаясь, только сделалась ещё суше и угловатее, появились старческие морщинки в уголках губ и глаз, да последние живые искорки в них потухли. Тем необычнее и неожиданнее было её второе замужество за мастера-буровика, но и оно продлилось всё те же два роковых года, и новый муж сбежал с молоденькой смазливой дипломницей в далёкое северное Хабаровское управление. От пьяницы остался вялый памятью шпингалет, частот приходивший в контору, где садился за свободный стол и портил бумагу и фломастеры, бесконечно рисуя изломанные фигуры каких-то четвероногих, не похожих ни на собак, ни на кошек, ни на лошадей, и людей, виду которых позавидовал бы любой Пикассо. «Вырастет модернистом», - как-то определил Иван Всеволодович, и все стали звать парня так, вкладывая во взрослую кличку и пренебрежение, и жалость, и сочувствие к сиротству. В летние сезоны, до школы, мать постоянно брала огольца в поле, а он и там всё рисовал свои фантазии, совершенно не похожие на детские рисунки. Уходя в маршруты, мать оставляла сына в лагере одного, и чем он занимался целый день, никто не знал. Во всяком случае хлопот с ним у Тони не было, и вообще пара была тише воды, ниже травы.

Как ни странно, но, проводя вместе достаточно много времени, особенно в периоды составления отчёта, когда приходилось задерживаться в камералке на долгие вечера, у начальника с подчинённой ни разу не возникло ничего похожего на естественный в таких случаях флирт, а то и что-нибудь посерьёзнее - только работа, только деловые отношения, и даже побочных разговоров о внутрипартийной жизни почти не было, до того разной энергетикой они обладали с абсолютно не синхронными частотными ритмами душ. И в тот раз было всё так же, по-деловому. Только, пожалуй, Иван Всеволодович был более нетерпелив и категоричен, а она – более послушна и даже улыбчива. Сейчас, на сопке, он вдруг вспомнил, что на ней почему-то был не свитер, а белая кофточка и вроде бы плиссированная юбка забытого им цвета. Зачем? Они в деталях обсудили геологию площади, которая оказалась не очень сложной и понятной обоим, тезисно набросали скелет текста, составили упрощённую схему геологической карты и разрезов – и никаких конфликтных стычек. Иван Всеволодович даже пожалел, что уезжает от такого благодатного материала, сулящего быстрое прохождение отчёта по всем инстанциям с досрочной отличной защитой. Но вот на поисково-прогнозной карте они споткнулись, вернее, тормознул шеф, его насторожил северо-западный уголок площади, где он сам закартировал южную оконечность субвулкана сложной конфигурации, свидетельствующей о глубоком срезе площади. Северная и большая часть структуры уходила на соседний северный лист, а юго-западная утыкалась в соседний западный лист, где съёмку проводил новичок экспедиции Казанов Вячеслав Львович, пришедший к ним из Южной экспедиции опытный специалист-съёмщик, за плечами и ногами которого не одна заснятая сотня квадратных километров и не один толковый отчёт. Здесь же, в южной части вулканической структуры обнажилась более ранняя малая интрузия гранодиоритов-диоритов, окружённая широким ореолом контактово и гидротермально изменённых пород, что давало возможность судить о вскрытии только купольной части интрузива. И здесь же, в южном обрамлении интрузива выявлены с запозданием геохимические ореолы серебра, свинца, цинка, висмута, молибдена и других металлов, а в маршрутах Иван Всеволодович нашёл прокварцованные рудоносные образцы туфов, а в двух шурфах вскрыли две трещинно-прожилковые зоны, правда, маломощные, но с богатым содержанием металлов. В общем, наклёвывалось не ахти какое, но рудопроявление, которое можно было, не кривя душой, рекомендовать для дальнейшей более скрупулёзной оценки горными работами, не задерживаясь на нём при издании геологической карты. Более-менее похожие были и на других участках заснятой площади в мощной зоне северо-западного разлома, но этот почему-то Ивана Всеволодовича насторожил. Тот, кто долго и серьёзно занимается геологией, знает, что у увлечённого геолога, обладающего хорошей зрительной памятью и умением мыслить образами, есть, кроме умения соединять факты, ещё и собачий нюх на рудоносность. Он срабатывает там, где скептику ничего не светит, его не объяснить простыми словами, но он давит на черепушку с такой эмоциональной силой, что противиться невозможно. Именно на таком участке и в таком состоянии Иван Всеволодович и сделал стойку. С трудом удалось уговорить главного геолога экспедиции Романова передвинуть сдачу отчёта на второй квартал и получить от него разрешение на зимние канавы. Надо, однако, признаться, что кроме нюха сработало ещё и непреодолимое желание не отдавать унюханное другим, а получить добычу самому. Он очень верил, что не обманывается в удаче.

И не зря! На четвёртый вечер со дня начала работ Саня Травилов приволок по темноте два интенсивно прокварцованных куска сильно изменённой породы с прожилками и гнёздами жёлтых сульфидов и полиметаллов. Позже Иван Всеволодович под мощной лупой увидел блёстки и вкрапленники аргентита. Это уже было кое-что и так сразу! Фортуна явно благоволила зимовщикам.

- Везёт же тихоням! – с завистью и досадой произнёс Диджей, подойдя посмотреть на первую добытую руду.

- Мощность измерил? – нетерпеливо спросил начальник. – Хорошо зачистил? В зоне взял или так, поверху, лежали?

Сашка, волнуясь, вытер заскорузлые грязные руки о телогрейку, шмыгнул уже подтекающим носом.

- Не знаю. Я только колупнул кайлой, они и вывалились. Подобрал и – сюда.

- Тетеря! – обрадовался Диджей. – Самого главного не сделал. Не в счёт, так? – обратил умоляющий взор на Ивана Всеволодовича, намекая на приз. Подошли и другие поучаствовать в интересной теме.

- Не так, - огорчил завистника распорядитель призового фонда. – Всё как уговорились: нашёл первым – получи три бутыля.

- Как три? – ещё больше возмутился Витёк. – Ты ж обещал две! – Ему стало жалко не доставшейся ему третьей.

Иван Всеволодович счастливо улыбнулся.

- А так – ты плохо врубился, - и объяснил: - Я сказал: первому – три, второму и третьему – по две, а четвёртому, пятому и шестому – по одной. Все слышали? – Не нашлось ни одного, кто слышал бы другое.

- Это ж что тогда, - быстро сообразил Диджей, - значит, могу, если буду вторым и, скажем, пятым, тоже три отхватить?

Соблазнитель-психолог согласно гоготнул.

- Можешь. Считаешь, как после университета. – И все сокурсники одобрительно засмеялись, обрадовавшись не утраченным стимулам.

- Слушай, Севолодович, - задумчиво вертя руду в руках обратился к всезнающему начальнику Тарута, - а что, если и впрямь найдём месторождение? Что здесь тогда будет?

Ответить не дал Гривна. Сладко втянув выпущенную от предвкушения больших доходов слюну, он авторитетно сообщил:

- Чё, чё! – со вздохом положил не реализованный доходец на стол. – Ясно чё – город построят.

- Че-го-о… - недоверчиво протянул Диджей. – Трепись трепало да не затрёпывайся.

- Заткни хлебало, студент, - спокойно обрезал Тарутин. Витёк и вправду осилил один год посудо-хозяйственного института, после чего был изгнан за неуспеваемость. – Будет месторождение, будет и город. Проспекты понастроят, асфальт проложат, высотки понаставят в двадцать этажей, по всем улицам сплошняком зеркальные витрины ресторанов и супермаркетов – гуляй - не хочу, а в них водяру будут продавать круглосуточно, и ночью…

- Причём, по сниженным ценам, - не утерпел встроиться в строительство будущего города и заводной Витёк.

- Во, во, - влез и со своим кирпичом даже умудрённый пресной жизнью Иван Васильев, - а на главной площади поставят памятник из… как его… ага – пирита. Чего зазря в отвалы сваливать! Жёлтый, блестящий, статуя будет как из золота. Подножник сварганят из сверкающего кварца, и золотая надпись: «Нашему благодетелю, мэру Александру Травилову, благодарные жители».

- Ещё бы не благодетелю! – опять встрял Диджей. – Он ведь, тихоня-то, мэром бизнес свой здесь организует, и какой, а? – Никто не знал. – Водку будет из кавказского спирта делать под названием «Травиловка» и подешевле сбывать согласно собственного постановления, а почётным горожанам, первооткрывателям значит, чтобы не блажили густо, отдавать бесплатно за «голос» на выборах, и сколь хошь возьми, хоть залейся. Наш будет мэр, точно, Саня?

- Так я что, я не против, ответил будущий глава будущего города, сладостно улыбаясь и подмигивая избирателям, - и себе – тоже, - уточнил на всякий случай бесплатную раздачу водки.

- Семёна выберем в главные депутаты, - продолжил капитальное строительство Тарута. – Он у нас мужик ухватистый, таких там и надо.

- Не прогадаете, хлопцы! – Всенародный избранник горделиво выпятил грудь. – Перво-наперво смастрячу коттеджик на три этажа, прислюню к нему землицы с гектар, обнесу трёхметровым кирпичным забором с колючей проволокой, заведу волкодавов – приходи, кому не надо, всегда рад. Джипик, конечно…

- Бабу – модель, - подсказал Диджей.

- Не-е, - отказался хозяйственный депутат, - свою с Украйны привезу, гарную в теле, справную в руках, швыдкую в голове, а ещё… - но скромные депутатские запросы прервал шеф.

- Назовём же город как и все знаменитые города с приставкой «святой», и будет он зваться Саньк-Травибургом.

Нечеловеческое ржание с захлёбыванием слезами и соплями было всеобщим ликующим согласием. На том градопроектирование и закончили.

К Новому году лимит поощрительного фонда был исчерпан, а будущее градообразующее месторождение обогатилось на дюжину солидных пересечений с богатой комплексной минерализацией, почти на три десятка минерализованных трещин и на десяток минерализованных даек диоритов. Создавалось такое впечатление, что куда ни ткни канаву, всюду вскроется оруденелая трещина, и общая ширина рудоносной трещинно-жильной зоны уже достигала 300 метров. Осталось только проследить её по простиранию, определить протяжённость и получить общую площадь оруденения. Горняки уже работали на прослежке вниз по склону сопки, но работы замедлились из-за всё увеличивающейся мощности перекрывающих рыхлых отложений, вызывая нешуточные страдания у главного первооткрывателя. Общее простирание рудоносной зоны было северо-западным, она контролировалась и вмещалась мощным разломом, ныряла под аллювий незамерзающего ручья, и очень хотелось, чтобы вынырнула на другом берегу, но там была территория соседнего листа, на которой работал Казанов, и на его съёмке ничего рудопримечательного не было. Не было и приличных геохимических ореолов. Неужели зона отсекается поперечным разломом, проходящим вдоль ручья в направлении на интрузив и вдоль субвулкана? Тревожная эта мысль всё чаще подтачивала уверенность Ивана Всеволодовича в успехе затеянного им поиска. Неужели нюх ему изменил, и  они копаются на мелкомасштабном рудопроявлении? Очень хотелось самому хорошенько промаршрутить чужую площадь и убедиться, что там на самом деле нет никакой зацепки. Зимой это невозможно. Горько было от бессилия до боли в сердце. Стоп! Зачем маршрутить, когда можно под сурдинку выкопать пару-тройку канав? Выкопать партизаном. Почему бы и нет? Что мешает? Чужая территория? Какая же она чужая? Своя, российская, а он не захватчик, а разведчик, и сделает это сам, задарма, во благо трудящихся всей России. Иван Всеволодович даже рассмеялся вслух, найдя простейшее решение неразрешимой тупиковой задачи. «Вот так, дорогуша Марья Сергеевна! Думать надо, выход всегда есть. Думать и делать своё маленькое дело, и судьба обязательно смилостивится». Загоревшись чем-либо, он уже не мог остановиться, не сделав того, что втемяшилось, но сдерживался, решив хорошенько обдумать пиратский рейд и уж тогда приступить к реализации втихомолку.

Прилетел вертокрыл. Привёз новогодние подарки. Больше всего зимовщики обрадовались свежему хлебу и, пока разгружали, успели изрядно пощипать румяные буханки. Пришлось начальнику, чтобы не остались одни ободранные мякиши, завязать мешки и упрятать деликатес от пацанов в своей резиденции. Обрадовались и картошке, и луку с чесноком, и капусте, и кусманищу сала. А ещё прилетел накрепко забитый деревянный ящик с крупной надписью поверху: «Ильину».

- Севолодович, - Диджей с трудом поднял личный подарок начальнику, обнюхал, потряс, - что-то там булькает, не пролилось ли ненароком, откроем? – заулыбался догадливо.

- Ты осторожнее с ним, - предупредил хозяин, - там кислота, не урони, разобьёшь – враз отравишься.

- А-а, - разочарованно протянул Витёк и унёс ящик, держа на вытянутых руках, в домишко Ивана Всеволодовича. – Сам не траванись.

С вертолётом на большую землю отправили накопившиеся пробы, лётчикам отдали выловленных накануне Тарутой ленков и ведро собранной впопыхах и не очищенной от листьев брусники, а руководитель работ передал для Романова пару сложенных пополам листков с сухим отчётом о проделанной работе, не упомянув ни о возникших трудностях, ни о сомнениях, ни, тем более, о намерении внедриться без разрешения  в чужую епархию. Уже когда «птица» была в воздухе, вспомнил, что не отдал письмо. «А, да ладно, скажу, что замотался, как она», - оправдал себя, - «не до того было. Перетерпится».

30-го затеяли предновогоднюю баню и постирушки. На банной печке помещались всего два ведра, поэтому воду грели и в жилье, а отмывались и отстирывались поочерёдно с самого раннего утра, пропустив первыми, как и полагается в демократическом обществе, начальство. Потом они с Колей блаженно томились в одних трусах поверх спальников, предварительно надувшись горячим чаем с брусникой. В печурке жарко полыхали, потрескивая, берёзовые поленья, на протянутых верёвках сушились бельё и вкладыши к спальникам, было тепло и влажно, а за стенами разгулялась нешуточная метель со снегом, и было приятно, что не надо лезть в сырые промёрзшие канавы. Коля изредка покхекивал.

- Оденься, - посоветовал старший, - застудишься после бани, не рискуй.

В последние дни на хиловатого помощника напала простудная хворь – он чихал, сморкался и кашлял, но упорно отказывался от лежачего перерыва, стыдясь за недомогание и пересиливая его брусничным чаем, хвойным настоем и размягчёнными сухарями с чесноком, да ещё всякими таблетками, в которые никто из таёжников не верил. Ивану Всеволодовичу нравился упорный волевой парень, но беспокоило, что тот может занемочь по-настоящему, и придётся вызывать сан-вертолёт, а это дорого и не всегда возможно из-за зимней неблагоприятной для лёта погоды, да и оставаться одному не хотелось – тогда начисто рушилась вся его задумка о канавах на том берегу. Подумав, он всё-таки предложил болящему улететь с вертолётом, прилетевшим с продуктами, но Николай категорически отказался и даже ушёл в избушку, чтобы его не видели и не уговаривали. Теперь вот на старшего свалилась ещё одна напасть – вылечить или хотя бы не уморить помощника. В бане он хорошенько отстегал его берёзовым веником, и парень вроде бы повеселел. Дай боже, чтобы молодость одолела временную немощь.

Рябцов - такую фамилию имел Николай, по прозванию Рябчик - приехал к ним давно после окончания техникума и уже здесь за восемь лет осилил заочный институт. В работе от этого для него ничего фактически не изменилось – всё те же летние маршруты, всё те же зимние канавы, редкие недели в камералке и постепенное одичание и обичевание. Как-то незаметно они поладили с Зинкой, и вдруг у них родилась дочь. Зина прочно засела в камералке, а Николай стал худеть, экономя на полевых харчах. Чувствовалось, что в молодой семье не всё ладно, а у Ивана Всеволодовича всё не было времени и настроения поспрошать детально, да вроде и неудобно лезть незваным без надобности в чужую жизнь. Сейчас, после бани, они оба размякли и готовы были к доверительному разговору.

- Ну, как ты? – начал старший.

- Ничего, - младший повернул к нему лицо, употевшее от горячего чая. – Оклемаюсь. Вы всех вирусов из меня выколотили.

Иван Всеволодович повернулся на бок.

- Завтра и послезавтра лодырничаем, придёшь в норму. – Замолчали, нащупывая нить беседы.

- Отмантулю здесь зиму и уволюсь, - рубанул наотмашь, без подготовки, молодой.

Иван Всеволодович ждал чего-то подобного, но не сейчас и не здесь. Он ещё осенью заметил, что парень стал чересчур вялым и замордованным, зацикленным на какой-то тайной мысли, и даже не хотел брать его на зимовку, но тот сам напросился.

- Что, устал?

Николай лёг на спину, чтобы легче было объясниться, не глядя в глаза шефу.

- Зинаида заела.

- Что же её не устраивает? – удивился Иван Всеволодович, вспомнив, что та не очень-то напрягалась на работе, и приходилось не раз делать ей замечания за болтовню и небрежные минералогические определения. Николай чихнул. – оденься! – Младший послушался и влез, не поднимаясь, в шерстяной спортивный костюм. – Что хочет-то твоя Пенелопа? – разозлился начальник, предполагая, что основой семейного конфликта является низкий, по мнению супруги, оклад мужа. Но он ошибся, причина оказалась намного обширнее и серьёзнее.

- Говорит, я выходила замуж не для того, чтобы сидеть по вечерам одной и летом, и зимой, думала, канючит, будет муж, будем вместе по хозяйству, в кино ходить, в гости, гулять, а вместо мужа получила приходящего раз в месяц любовника, да и тот вместо того, чтобы заниматься любовью, спит без просыпа. Дочь, мол, отца не узнаёт – это она врёт, ещё как узнаёт, мы с ней – не разлей вода! Хоть бы, зудит, зарплата была стоящая, а то ни самой одеться, ни дочь не одеть, ни в Египет в отпуск не смотаться, на два дома живём. И вообще, говорит, надо бежать из этой берлоги в город, туда, где по-людски живут. Житья от её попрёков-щипков не стало, домой из тайги возвращаться не хочется. Дура, обзывает себя, была, когда за тебя замуж выходила. На пределе у нас, дальше так жить невтерпёж.

«Мария Сергеевна не дура», - подумал в сердечной горячке исповедник, - «она за геолога-бродягу не выйдет. Чем её, интеллектуалку, здесь развлекать? На охоту, идиот, вздумал утащить! Там она тебя и пристрелит с отчаянья. На рыбалку? Утопит в речной канаве от безысходности. По тайге намерился потаскать? Может, и согласится разок, да и то, если на лошадях, без комаров. Будет она тебе томиться, ждать по редким вечерам, держи карман шире! В худой самодеятельности предложить корпеть? Одно расстройство для профессионала. Хотела, вот, приехать посмотреть на тебя здесь – приедет, посмотрит и ужаснётся! Права Зинаида – женщине нужен город.

- Куда пойдёшь работать?

Николай перевернулся на бок, коротко и облегчённо вздохнул, поняв, что неприятная часть разговора закончилась и закончилась удачно, взглянул виноватыми глазами на уважаемого руководителя.

- Всё равно, лишь бы не было скандалов. – Помолчал и высказался более определённо: - Думаю попытать себя в руднике или на стройках. – Ещё помолчал и добавил чуть слышно: - Там и платят хорошо, не то, что у нас.

«С этого бы и начинал!» - зло подумал Иван Всеволодович.

- Вали, удерживать не буду, – и громче, и злее, чем надо: - Вместе с Зинаидой! - Встал, оделся и вышел наружу, охлаждаясь от обиды.

Падал густой крупный снег, изредка срываемый порывами ветра в снежную круговерть. Из густо дымящей бани доносились довольные задорные голоса и незлобивая матерщина. Всё вокруг было белым-бело, и деревья стояли побелённые снегом – красота неимоверная, такой не увидишь даже в компьютерном обмане диснеевских мультфильмов. Подняв лицо вверх, подставил его, уже заросшее баками и бородой, пушистым снежинкам, глубоко и удовлетворённо вздохнул и взялся за колун. Жизнь продолжается, господа геологи!

С размаху саданул по виноватой толстенной чурке, развалив её надвое. Нет лучшего лекарства от хандры, чем рубка дров. Если вдруг приживётся в Москве, то придётся заказывать на зиму машину чурок, и будет он колоть их в тесном московском дворике, заставленном иномарками и огороженном высотками, удивляя торчащих в окнах пенсионеров. Иван Всеволодович улыбнулся, представив себе эту нереальную сцену. А Марии Сергеевне достанется роль сбытчика плодов от стресса. Николая, конечно, жаль, но Иван Всеволодович не терпел предателей любимого дела даже на нюх и расставался с ними без сожаления. Зинаида, конечно, вымотает из него ослабшие от постоянных уступок нервишки, оторвёт от дела, которое ему по силам и по нраву, и окажется парень в воздухе, потеряет ориентиры и связь с геракловой землёй, превратится в тряпку, полощущуюся на бытовом ветру во все стороны, а заносчивая баба вытрет о неудачника ноги и выставит за дверь. Тогда-то он и вернётся в геологию, на путь свой, но уже не геологом, а бичом, прячущимся от жизни. И предостеречь его от такого финала нельзя – не поверит, каждый должен сам преодолевать судьбоносные испытания, только собственный опыт ценится в нашей жизни. Стало жарко. Дровосек сбросил ватник, шапку и с ещё большим остервенением принялся за физиотерапию. Нет и нет, нельзя двоим, безмерно увлечённым разными делами, объединяться – дороги их будут расходиться всё больше и больше, и в конце концов, находясь рядом, они потеряют друг друга из вида и разбегутся. Так что – прощайте, Мария Сергеевна, прощайте и не томите раненую душу. Из баньки выскочили трое голышей с загорелыми по локоть руками и шеями и девственно белыми телами, не знающими лучей солнца, выбежали и – в сугроб. Закопошились там с отчаянными и восторженными матерными воплями, обсыпая друг друга снегом, а обварившись снегом до красноты, разом вскочили и опрометью убежали в жар. Иван Всеволодович, расслабляясь, невольно расхохотался: как мало надо обычному человеку, не развращённому расцивилизованным интеллектом. Проще надо жить! Не журись, старшой, ещё не вечер!

Праздничное утро решением начальника зимовки под давлением общественности было отдано восстанавливающему сну. Лежали, закутавшись с головой в спальные мешки и дыша собственным тёплым смрадом. Один лишь бугор, вымахав сдуру почти на два метра, вынужден был прятать обросшую голову в ватник. Однако, ему не спалось. Почему-то было тепло. Он приоткрыл один глаз и увидел, что полевой русский обогреватель вовсю старается, а перед ним сидит на пустом ящике и курит Иван Васильевич.

- Чего не спишь?

Ивась как-то безразлично посмотрел на неподвижного шефа, не решающегося так сразу расстаться со сном, втянул и выдохнул никотиновую струю, почесал обросший жёсткой щетиной подбородок.

- Да, вот, понимаешь, сижу, вспоминаю, когда и где я встречал Новый год по-человечески, чтобы с ёлкой, подарками и хорошими друзьями, и не вспомню. Всё какая-то муть в башке: водка, бабы, алкаши, ругань, драки. Очухаешься, выйдешь на улицу, спросишь у прохожих какое число, оказывается уже третье или четвёртое. – Он опять затянулся самокруткой, да так, что засверкал и зашипел раскалившийся кончик, выдохнул, закашлявшись. – Память напрочь отшибло, уже и не помню, была ли у нас в детстве ёлка. Вряд ли. Не было в нашем почерневшем от копоти горняцком посёлке такой интеллигентской манеры – ставить и наряжать ёлку. Нажраться водки – это да, это свято, а ёлка и подарки – извините, пусть интеллигентики балуют. – Он вдруг хорошо улыбнулся, даже как-то стеснительно и виновато. – Вот и думаю: давайте-ка мы сегодня здесь, в лесу, поставим у себя ёлочку и как-нибудь нарядим, а? Как ты думаешь?

Иван Всеволодович смял телогрейку под голову, высвободил лицо, расстегнул спальник, вытащил из него руки.

- Это ты здорово придумал. Обязательно поставим, обязательно нарядим и обязательно отпразднуем. – Он и сам без подсказки хотел это сделать, но на душе стало много теплее, когда такое предложил закоренелый проспиртованный бич. – Тебе и поручаю, идёт?

- Ладно, - охотно согласился инициатор.

- Там поставим, у тех? – предложил Иван Всеволодович.

- И там, и здесь, - подправил дед Мороз.

После обеда наладились всем гамузом лепить праздничные вареники с мятой картошкой, да с томлёным, чуть поджаренным лучком, да на сливочном маслице, да со шкварками – объедение! Витёк попробовал совать ложку с начинкой через раз в рот, но, получив другой ложкой пару щелбанов по лбу, отлынил от муторного дела будто в обиде и сосредоточился на подсчёте и складировании готовой продукции на фанеру да ещё поддерживал огонь в тоже повеселевшей от коллективных хлопот печурке.

- Смотри, паря, пожара не наделай, - предостерёг его показное рвение главный вареникодел и вообще кухмастер в их колхозе Гривна.

- Я-я? – возмутился Диджей. – Да я, знай наших, не один пожар потушил! Людей сколько спас!

- Давай, давай, трепись, сорока, - подначил Тарута, - всё польза для общего процесса.

- Обижаешь, дядя, - спасатель прикрутил орущего гнусавым голосом Киркорова, любимца пятнадцатилетних недорослей. – В позапрошлом, тож под Новый год, случилось как-то дефилировать…

- Дефигилировать, - подправил «дядя».

- …мимо одного пятиэтажного небоскрёба. Гляжу, народ из подъезда сыплет, что тараканы, а из окна на самом пятом дым чёрный валит, погуще, чем из нашего генератора. Кругом орут: «Пожар! Пожар!», а чего блажить-то? И так ясно, что пожар – действовать надо.

- Точно! – согласился Семён. – Под шумок-дымок можно и грабануть пару квартирок.

Но Диджей не соблазнился лёгкой наживой.

- Смотрю, близко к тому окну водосточная труба подходит, взглянул и вмиг скумекал.

- Направить её в то окно, - догадался и Тарута, - и дождаться дождичка до четверга.

Витьку подсказки, однако, ни к чему.

- Сымаю, - продолжает, - штаны, чтобы сцепление лучше было…

- …на улице -20, - не унимался Лёня.

- …стаскиваю новенькие разноцветные штиблеты, - хорошо, что когти давно не стриг, – новенькие итальянские носочки, складываю всё аккуратной кучкой, подзываю пацана, чтобы стерёг от мародёрства, а сам, поплевав на ладони…

- Не забудь и на ноги, - напомнил Николай.

- …вцепляюсь в железяку и мощными махами пошёл наверх, только труба поскрипывает. Снизу кто-то из сбежавшейся со всего квартала кодлы советует – у нас всегда советников хватает: «Надо было», блеет, «застраховаться на всю жизнь!».

- И самому страховку получить, - посоветовал Ивась.

Витёк проигнорировал и этот мудрый совет.

- Ничё, - ору, - если чё, то не погребайте на Красной площади, отдайте останки…

- Во, - прервал насмешливый хохол, - из тебя от страха уже и остатки посыпались, хорошо, что без штанов.

Диджей посмотрел на него презрительно-убийственно.

- …отдайте в Медакадемию, а плату пусть перечислят в банк на счёт Приходько Семёна, пусть заткнётся.

- Добрый хлопец, - похвалил жертвователя Гривна.

- Да, так вот, дополз я мощными рывками до уровня чадящего окна, а достать до него не могу – далековато.

- Спускайся, Витёк, - посоветовал сердобольный Тарута, но спасатель не послушался.

- Тогда я покачался из стороны в сторону и рывком – раз! – в сторону окна. Оторвавшееся колено трубы отпустил, а сам зацепился цепко за решётку балкона…

- Ты ж говорил – окно? – некстати напомнил Ивась. – Или построили, пока ты рывками полз?

Мелкие неточности не могли сбить Витька с панталыку.

- …рывком перемахнул через неё, мускулистой ногой – в дверь, она распахнулась с треском…

- Чё, не заперта, чё ли, была? – съехидничал Лёня.

- …а оттуда – дымища и огонь аж с рёвом. Я – на пол и по-пластунски, зажав ноздри…

- А чем грёб-то? – опять пристал Тарута.

- …рывком вполз в комнату, осмотрелся – никого. Тогда – в спальню, а там на кровати лежит полураздетая баба, то есть, девушка…

- Ты чё, проверял, чё ли, гинеколог? – сладко зачёкал Семён.

- …неописанной красоты. Сую ей руку под титьку…

- А больше никуда не суёшь? – поинтересовался любознательный Гривна.

- …сердце колотится, но медленно. Набираю в свои лёгкие как в мехи побольше воздуху и, прильнув к её алым губам, с силой вдохнул…

- Она и кончилась, - удручённо вздохнул Тарутин.

- …смотрю – зашевелилась, глаза открыла, что голубые озёра…

- Ты и утонул по уши, - определил Иван Васильевич.

- О-о, шепчет серебряным голоском, вы – мой спаситель, возьмите меня…

- Взял? – Гривна с силой втянул слюну, пожалев, что не он там был.

- …я хватаю её немедля поперёк, прижимаю к себе…

- Но-но, - предостерёг Семён, - от этого шкеты рождаются.

- …и бережно несу к окну.

- Мощной мускулистой ногой – раз! – и выбиваешь раму, - подсказал молчавший до сих пор Санёк.

- Да-а, гляжу, внизу толпа собралась как на митинг в пользу Жирика, все интересуются: подохну я в огне или выкарабкаюсь? Огонь уже к ногам подбирается.

- Хорошо, что ты пятки послюнявил, - похвалил предусмотрительность отважного спасателя Николай.

- Не медля вспрыгиваю с драгоценной ношей на подоконник, весь в зареве и дыму, внизу МЧС-ники растянули полог с большой нарисованной мишенью, чтобы не промазать, а рядом устанавливают столик, покрытый белой скатертью, и…

- Выставляют на него разный закусь и беленькую, - догадался Лёня.

- …врачиха раскладывает всякие свои причиндалы и примочки. Разглядывать, однако ж, некогда. Тесно прижимаю к мощной груди спасённую и рывком прыгаю, руля свободной рукой как крылом, чтобы попасть в десятку. Попал – тюлька в тюльку! Тут все на меня накинулись, поздравляют, хвалят, а врачиха наливает целую мензурку грамм на 300 чистейшего и подносит. Я, конечно, сначала дал глотнуть девахе, она и обмерла и совсем на мне обвисла, обхватив жаркими руками за шею.

- Дал бы подержать, - опять втянул слюну Гривна.

- Тут и её отец подбегает, орёт от радости: «Ты её спас! Она – твоя!». Но меня не больно-то на арапа возьмёшь: девка почти голая, квартира сгорела, чего хочет всучить жох из Жмеринки? Только хотел потолковать с ним откровенно, как подкатывает целая колонна чёрных джипов. Из переднего вываливается мэр, важнецкий такой, затылок сросся с шеей, подходит ко мне и целует в обе опалённые огнём и покрытые сажей щеки. «Герой!» - орёт, – «Орёл! Вот тебе медаль «За спасение на пожаре». Достаёт из красной коробочки бляху и хочет нацепить на меня. Ну я, конечно, отнекиваюсь, говорю: «Не за ордена стараемся, извините, я без фрака, погодь, пока штаны свои найду. На, подержи пока», - сую дочь отцу и пошёл за штанами. Искал, искал – нету! И почти новых штиблет нету! И пацана-гадёныша нету! Ну что у нас за народ: страшное бедствие, а они под шумок тырят! Вернулся к мэру. «Извините», - говорю, - «нету штанов, стырили!». Как он разорался: «Как стырили? В нашем городе? Кто посмел?». Оборачивается к своим корешам и как рявкнет: «Дать ему штаны!». Они от страха аж побелели, стаскивают с себя и мне протягивают, а я уточняю: «Штиблеты тоже спёрли». Они и разуваются. Я из скромности всё не взял, а выбрал одни с лампасами с генерала, хотел было и носки взять, да поостерёгся – неизвестно, когда они последний раз ноги мыли, только и взял, что меховые ботинки. Оделся чин чином, выпячиваю мощную грудь, мэр мне медаль навесил, все закричали «Ура!», а я: «Служу трудовому Отечеству!», и несут тут ящик «Пшеничной», наверное, из подвалов Ельцина, стаканы достают из бардачков, и понеслось…

- Слушай, - прервал затянувшийся монолог Иван Васильевич, - а что с домом-то?

- С каким домом? – запнулся в недоумении герой.

- Ну, с этим, что горел, куда ты лез? – уточнил Ивась.

- А-а, с этим… так он сгорел, дотла, - объяснил спасатель, - не до него было. Сеня, - заискивающе обратился к шеф-повару, - мэр пожмотился на закусь, наскреби пару ложек картопли, а? Сосёт под ложечкой, невмоготу.

Щедрый Гривна подал большую кастрюлю из-под начинки.

- На, скреби, тебе после «Пшеничной» хватит.

Витёк тяжко вздохнул:

- Не ценят у нас героев.

Вкушать праздничные вареники решено было в 10, а пока начальник распорядился привести жилища и себя в надлежащий Новому году вид: побриться, постричься и срезать ногти. Бриться, однако, никто не пожелал, да и нечем, разве как топором, ногти на пальцах ног оставили на всякий пожарный случай – а вдруг придётся кого спасать на верхнем этаже – а ногти на пальцах рук сами собой регулируются обгрызанием и обламыванием. Зато постричься захотели все, тем более и мастер свой, проверенный – Гривна, он уже и ржавые ножницы подточил, обещая не слишком драть, ему, умельцу, всё равно, кого стричь: собаку, овцу, человека, - всех на одинаковый манер. Ивана Всеволодовича тоже подровнял со всех сторон, притворно сетуя, что от его соломы ножницы вмиг тупеют. Другой Иван, Васильевич, вместе с Витьком притаранили с утра подсмотренные ёлочки, но их, непривычных, встретили не с таким энтузиазмом, как вареники, и нехотя, под команду режиссёра, принялись устанавливать и украшать лесных красавиц. Травилов смастрячил опору-крест, другие подвесили шишки, а Ивась нарезал из шефской бумаги мелких флажков, и желающие разукрасили их севолодовскими фломастерами. Организатор и распорядитель предупредил, чтобы не рисовали ничего срамного, как в сортирах, и не писали мата. Одну ёлочку, побольше, поставили на улице, другую, среднюю, - у бичей в углу на нарах, в головах терпеливого Сашки, а третью, маленькую, - у начальников на столе. Последнюю украшал Николай. Он заметно ожил, повеселел и смотрел на шефа преданными глазами, как человек, получивший спасение. В общем, убивали медленно утекающее в небытиё старое время кто как мог. Еле дождались десяти, выкурив по десятку дефицитных сигарет и ошалев от карт.

В десять наелись до отвала, запили крепчайшим чаем, славя шеф-повара, и завалились на нары в ленивом ожидании заветного двенадцатого удара курантов. Лица у всех были просветлёнными и глаза улыбающимися в ожидании чего-то необыкновенного, что должно произойти, когда нагрянет Новый год, и жизнь начнётся не та, что была, а чистая, с чистого листа. В половине двенадцатого в большое зимовье, где собрались все, шумно ввалился дед Мороз. В ватнике, обляпанном кусками ваты из всех аптечек, с накладной ватной бородой, в шапке с макушкой из ваты он очень походил на сбежавшего из зоны, посаженного туда за прелюбодеяние со Снегурочкой. Но и такой вызвал у зимовщиков неописуемый восторг, и никто не хотел узнавать в нём Ивана Васильевича. А тот, тоже взволнованный необычной ролью, рявкнул как старшина в казарме:

- Здорово, детки! – и все вразнобой в ответ:

- Здравствуй, дедушка Мороз!

- Пришёл я поздравить вас с наступающим да не с пустыми руками, - и бухнул на стол ящик с надписью «Ильину». – Ну-ка, Лёничка, тащи топор, посмотрим, что нам передала Снежная королева, мать моя.

- Чё ругаешься-то? – осёк его Тарута и опрометью выскочил за топором. – Открывать? – спросил, вернувшись, глядя не на дедушку, а на дядюшку Ильина.

- Давай, - разрешил тот, - только осторожнее.

Все тесно сгрудились, с любопытством глядя на подарок, свалившийся с неба, а точнее, с вертолёта. Ещё большее, почти ошеломляющее удивление вызвало появление из ящика, словно из короба коробейника, одной за другой шести тёмных в серебряной фольге бутылок шампанского. А следом за ними щедрый дед Мороз выгреб прямо на стол ярко-оранжевые мандарины, красно-зелёные яблоки, конфеты в цветных фантиках, хорошие сигареты, две банки «Нескафе» и даже коробочку с десятком ёлочных шаров. Каждый, не веря глазам своим, старался дотронуться до бутылок, подержать в заскорузлых пальцах оранжевые мячики, поближе рассмотреть рисунки на фантиках, понюхать сигареты и потрясти банки с кофе.

- Кончайте смотрины, - распорядился, наконец, кудесник, счастливый больше всех, - а то не успеем услышать нашего государственного кота Леопольда. Давай, Иван Васильевич, готовь застолье.

А что там готовить – кружки на стол, выслушали президента, не очень-то вникая в правильные слова, отскакивающие от мозгов словно мячики пинг-понга, дождались боя курантов, сдвинули над столом заполненные железные бокалы с ручками и осторожно – не дай боже капнуть! – выпили по трети. И всем досталось по паре  мандарин и яблок.

- Не поманил Севолодович, - поцокал языком Диджей, - точно – кислота, - заглянул для уверенности в кружку.

Когда выкурили по дорогой сигарете, встал Иван Всеволодович.

- Дорогие товарищи, - от избытка чувств все слова, теснящиеся в голове, казались бессмысленными, пресными, и он не знал, что сказать, какими словами определить состояние общности с этими людьми, обделёнными судьбой, но не потерявшими человеческой сущности. – Вот и ушёл ещё один год нашей недолгой жизни. Всё в нём было: и плохое, и хорошее, но мы забудем первое и отложим в памяти второе, пожелав, чтобы в наступающем году хорошего было вдвое, втрое, вчетверо больше, и не будем отчаиваться, когда на смену радости придут краткие неудачи, помня, что жизнь вся состоит из рваных отрезков, но в наших силах удлинить хорошее, так постараемся, чтобы оно было как можно продолжительнее. Лишь бы не подвело здоровье – главное наше богатство, которое надо беречь, не отравляя сами знаете чем. Здоровья вам всем! И пусть у тех, у кого есть семья, родится сын, а те, у кого её нет, счастливо обзаведутся ею, пусть на новой дороге будет меньше колдобин и шлагбаумов и больше хороших встреч с добрыми заботливыми женщинами, с верными друзьями и обязательно с родными и родителями. Сейчас, в эту самую минуту, они тоже вспоминают нас и желают нам, а мы им, доброго здоровья, счастья и успехов. С Новым годом вас, дорогие травиловцы!

И все снова встали, сдвинули кружки и выцедили, не торопясь, ещё треть.

- Никогда не думал, что шампанское вкуснее водки, - с ясной улыбкой произнёс Ивась, - никогда и помыслить не мог, что встречу Новый год насухо, вот так. Дурни мы всё же, сами себе подножки ставим. – В углу нар отсвечивала отражёнными в ёлочных шарах огоньками зелёная красотуля, радуясь всеобщей радости. Только у Травилова вдруг выступили на глазах слёзы. – Ты чего, Санёк?

Тот смущённо утёр ладонью предательскую влажность.

- Хорошо сидим… аж сердце замирает.

- Вот и тост, - быстро нашёлся Иван Всеволодович, и опять сдвинули кружки, улыбаясь друг другу.

- Пошли на улку! – завопил разгорячённый Диджей и первым заспешил, не одеваясь, а за ним бросились и остальные. Там сцепились руками и закружились в языческом хороводе вокруг ёлочного божества, выкрикивая невпопад и перевирая забытые слова новогоднего гимна: «В лесу родилась ёлочка…». Пришлось вести мелодию Ивану Всеволодовичу, да и тот помнил только несколько первых куплетов, но их хватило, чтобы ощутить дружескую сплочённость и радость от общения. Потом гоняли чаи с конфетами, да так, что печурка не справлялась с вытяжкой никотиновой отравы, и пришлось в конце концов открыть дверь. Истошно орал транзистор, шумели картёжники, громко смеялись нехитрым шуткам трепачи, а Иван Всеволодович вдруг затосковал и ушёл, никем не замеченный, по-английски, восвояси.

Растопил печь и улёгся на лежанку, подложив руки под голову. Ему, похоже, в новом году никаких новых встреч не светит – ни с хорошей женщиной, ни с новыми друзьями, ни с родителями, и вообще не предвидится ничего нового: зимовка на канавах, летняя съёмка на северном листе, осенняя нервозная подчистка летних огрехов и предзимняя инвентаризация и обработка собранных материалов, - вот и всё, всё как обычно. Да и здесь, на Травиловке, нахрапом ничего не удастся получить. Очевидно, придётся сочинять проект и настраиваться на длительные поиски и оценку, и будет этим заниматься, вероятнее всего, кто-то другой. Рудопроявление есть, но какое? Название – отталкивающее, а от него многое зависит. Он назовёт его Марьиным, надеясь, что мужики не будут против. Интересно, вспомнила Мария Сергеевна о нём в канун нового года хотя бы раз? Безусловно вспомнила. Но как? Со снисходительной усмешкой, или равнодушно, или… нет, третье «или» исключено! Но почему? Что ей мешает? Женский максимализм, подразумевающий всегда и во всём или всё, или ничего? Ладно, будем надеяться, что мил, но не нужен, и на том спасибо. Что же всё-таки делать с Марьиным? Отступиться? Спрашивать Романова и тем самым расписаться в несостоятельности? Не хочется. Как она тогда о нём подумает? Надо, однако, не размётываясь в сомнениях, делать своё маленькое дело и, значит, покопаться в чужом огороде, убедиться, что там пусто, и уж тогда поднять лапки вверх. Только так!

Новогоднее утро родилось ненастным, подстать перспективам. Было сравнительно тепло, откуда-то набежал густой туман и сыпал мелкий льдистый снег, больно секущий открытую кожу лица и рук. Иван Всеволодович зябко поёжился, прижав руки к груди, и заторопился натаскать в оба зимовья дров и воды в чайники из незамерзающего ручья. Затопил обе печурки, не опасаясь разбудить засонь, которые дремали, затаившись в застёгнутых наглухо спальных мешках и храня скопленное за ночь тепло. Разжёг и большую печь в напрочь застывшей кухне, поставив варить гречку с тушёнкой в большой ведёрной кастрюле. Потом умылся снегом и в ожидании чая попытался наметить план действий на день. Бичи будут отдыхать, а он, пожалуй, начнёт, не откладывая и не поддаваясь сомнениям, осуществлять свою задумку. И потому, напившись крепкого чая с хлебом и сиротским ломтиком сала, не дожидаясь каши, предупредив поднявшегося Николая, что до полудня уйдёт на канавы, оделся в ватный «мундир» и выходные валенки, подпоясался широким солдатским ремнём с медной пряжкой, которым очень дорожил, засунул за него сзади топор, прихватил широкую совковую лопату и двинул торить тропу, изрядно засыпанную снегом.

Пробрался к самой последней, нижней, канаве, а от неё, не останавливаясь, приметив издали кучку растущих на заметённом снегом берегу ручья деревьев, стал пробиваться к ним. Снега было здесь выше пояса, до деревьев – метров тридцать, и пока добрался, всё на нём вымокло и задубело. Поверху копалось легко, снег был рыхлым, а внизу слежался слоями, словно древние геологические пласты, и был тяжёл как лёд. Оглядев деревья, выбрал на смерть два, наклонённых к ручью, умело подсёк с двух сторон так, что они завалились кронами на тот, более высокий, берег. Потом вырубил толстую лагу и, действуя ею как рычагом, соединил корневые части, предварительно обрубив ветки. Из молодых деревцев вытесал два опорных шеста, один оставил на этом берегу, а со вторым и лагой перешёл по деревьям, обрубая ветки, на другой. Там тоже подчистил стволы и соединил вместе. Всё, переправа через рубикон готова. Можно и посидеть, отдыхая, на одном из угробленных деревьев. Отдохнув, вернулся к канавам, вытесал и поставил вешки, отмечая наиболее удачные рудные пересечения и определяя тем самым визуальную ориентировку рудоносной зоны. На душе полегчало и даже вроде бы стал подсыхать, да и погода, смилостивившись, стала налаживаться. Низовой ветерок погнал туман, цепляющийся за кусты, вниз по долине, сквозь марево увиделось мутное солнечное пятно, и снег перестал сыпать холодными иголками, сменившись на редкие мягкие и тёплые снежинки. Пора возвращаться, но он ещё отметил по буссоли азимут простирания зоны и приметил дальний ориентир на чужой земле в виде сопки-голыша. Нестерпимо захотелось идти туда и копать прямо сейчас, и Иван Всеволодович еле сдержал себя, тем более что наступил уже контрольный полдень, а нарушать дисциплину безопасности ему, руководителю, не пристало.

Сноровисто сметав оставленную ему щедрую миску каши и приготовив несладкий кофе, Иван Всеволодович в который уже раз разложил на столе разодранную по сгибам на отдельные листки полевую геологическую карту с отмеченными на ней точками отбора проб и образцов, линиями маршрутов и обнажений, дополненных свежими канавами с тоненькими нераженькими красными штришками рудных пересечений, и уже в который раз стал размышлять, где эта чёртова рудная зона выныривает на том берегу и где её можно будет ущучить с первого раза. И уже в который раз отматерил себя за то, что не скопировал чужой уголок с карты Казанова. Чтобы точнее установить положение зоны, нужен тамошний контур субвулкана и интрузива и их пустые пробы и образцы, а он, понадеявшись, что всё свершится на этом берегу, не сделал копии. Хотя помнится, что заикался, но у соседей, по их словам, ничего готового не было. Иван Всеволодович удручённо вздохнул – ему и не надо ничего готового, хотелось только посмотреть на полевую карту, но ему её, увиливая, не показали. Надо всё же в ближайшую связь переговорить с Антониной на эту тему, пусть хоть на словах подскажет, что там у соседей в углу. А пока… Пока готовь, горе-канавщик, инструмент, в любом случае пойдёшь делать своё совсем маленькое каторжное дело.

Погода совсем наладилась. Ярчайшее солнце высвечивало такие ослепительные искры в белоснежном покрове, что глазам смотреть было больно, а губы невольно растянулись в улыбке. «Ладно», - решил Иван Всеволодович, - «соберусь потемну, а пока смотаюсь куда-нибудь недалёко с ружьишком и удочкой». Долго уговариваться не пришлось, и уже через 15 минут он был готов. Закинув на плечо верную «тулку» убойного 32-го калибра и складную удочку и привязав к валенкам бесподобные снегоступы, сделанные в эксклюзивном варианте из сверхгибкого ивняка и сверхпрочного лыка, за которые бывалые браконьеры со стажем, не торгуясь, давали 10 соболей, Иван Всеволодович предупредил помощника об отлучке и двинулся вниз по берегу ручья.

- Туда уже ушли Витёк с Тарутой! – крикнул вслед Николай.

Вот как! Тем лучше! Он скоро увидел их глубокие следы и пошёл параллельно, не проваливаясь. Идти надо было порядка километра до впадения ручья в речушку, тоже не замерзающую, и там искать чуть парящие канавы с замедленным и более тёплым течением. Рыбаков нашёл недалеко от устья ручья, закрытого вспученным льдом и заваленного снегом. Опасно подобравшись к открытой воде реки по берегу, они дружно вытаскивали пеструшек, соблазняя их блестящими металлическими бусинками. Ивану Всеволодовичу такая детская рыбалка была не по нраву, хотя ушицу из запашистой мелочёвки он любил.

- Пройду чуток дальше, - предупредил ловцов, и Витёк, не отвлекаясь от затягивающего занятия, разрешил:

- Давай, - и снова сосредоточился на обманной ловле, а заносчивый рыбак потопал дальше, отойдя от реки и лавируя между деревьями и кустами.

Удалившись метров на триста, он вернулся к реке, выискивая канаву, нашёл её и стал было, присев, налаживать чудо-удочку с новенькой посеребрённой японской блесной, перед которой, по утверждению продавца, не устоит ни один ленок, как вдруг внимание его отвлекли шелест осыпающегося снега и негромкий, но явственный хруст ломаемых веток. Осторожно, не поднимаясь, огляделся и заметил между деревьями среди дальних склонённых кустов мелькающие бурые пятна. «Так…» - подумал, - «не до ленков: вроде покруче улов светит». Снова сложил и спрятал удочку в чехол, поднялся на ноги и, таясь за деревьями, пошёл к тем кустам. До них оставалось с полсотни метров, когда маскирующие деревья кончились и можно стало разглядеть шесть оленей, обгладывающих молодые ветки и усердно добывающих копытами старую пожухлую траву из-под снега. На чьё-то счастье, а на чьё-то несчастье, порывистый ветерок дул в сторону стада. Иван Васильевич осторожно снял ружьё, вложил патрон с круглой пулей, почти бесшумно, с лёгким щелчком, не потревожившим зверей, закрыл затвор, взвёл курок, вскинул ружьё к плечу и стал высматривать подходящую жертву. Ею стал потерявший бдительность самец, хозяин стада. Заядлому охотнику понадобился всего один выстрел, чтобы свалить раззяву. Упав, тот ещё немного подрыгал сильными красивыми ногами, сопротивляясь горькой участи, а когда убийца подошёл, уже затих, безразлично глядя открытым мутнеющим глазом на оставленный подлый мир. Пуля браконьера попала точнёхонько под левую лопатку и сократила мучения красавца до минимума.

- О-о-о…-во…-лыч! Е-е…-ть? – послышался далёкий крик Витька.

- Е-е-есть!! – заорал в ответ охотник. – Давай сю-ю-да-а!

Убить – что: раз – и готово! А вот разделать добычу на морозе и утащить по снегу – проблема. Иван Всеволодович не любил никакой разделки – ни зверя, ни рыбы, всячески увиливая от неё, предпочитал спихнуть на других. Так и теперь, когда запыхавшиеся Витёк с Тарутой, наконец, протолкались к нему по глубокому снегу, он оставил их у туши, надеясь, что парни примутся за дело – разделывать надо было на месте и отходы прятать здесь, подальше от лагеря, - а сам пошёл в лагерь, обещая быструю подмогу. Ивану Васильевичу стоило только сказать об олене, как всё остальное он привычно организовал сам без понуканий и подсказок, полностью освободив удачливого добытчика от грязной работёнки. Пока они вошкались, он успел наладить и собрать инструмент в рюк для завтрашней вылазки и снова уселся над картой. Подошёл Николай, спросил искательно, вероятно, тяжело переживал охлаждение между ними:

- Что вы всё там высматриваете, поделитесь, если не секрет?

- А тебе интересно?

- Да.

Вот как, парень-то, вроде бы, не совсем ещё потерян для геологии, и Иван Всеволодович подробно объяснил ему свои предположения о продолжении рудоносной зоны на том берегу и, пока обосновывал, ещё раз утвердился в необходимости покопаться там и придавить червя сомнения.

- Вместе пойдём, - предложил помощник, но старший решительно отклонил помощь, обосновав тем, что нужна своевременная обработка канав здесь. К тому же ему не хотелось делить ответственность за собственную авантюру с кем-либо ещё.

Вечером на связь вышел Романов. Он сообщил, что в вывезенных пробах обнаружены приличные содержания серебра, что даёт основание застолбить участок в качестве нового рудопроявления.

- Кстати, - спросил, - как назовём?

- Марьиным, - без раздумий окрестил первооткрыватель.

Главный геолог настоятельно предложил закругляться с канавами, возвращаться, оформлять документацию и проталкивать рудопроявление на нормальные поисково-разведочные работы с составлением проекта и сметы, пока ещё в Управлении продолжается распределение годовых ассигнований по объектам.

- Когда вернёшься? – поинтересовался.

Иван Всеволодович замялся.

- Подчищу здесь за недельку-две и… можно возвращаться, - ответил с неохотой, представив себе, какую предстоит там проделать муторную бумажную и нервную работёнку. – Может, кто другой сделает?

Романов засмеялся, зная отвращение закоренелого полевика к документальным истязаниям.

- Ты нашёл, тебе и столбить.

«Ладно», - смирился Иван Всеволодович, - «каждое хорошее дело всегда сопровождают неприятности, и надо их пережить. И потом, они ещё в будущем, а пока…»

- Пётр Романович, позови Антонину на связь, она наверняка ещё в камералке.

- Жди, - коротко пообещал Романов. – Удачи! – и отключился.

Антонина подключилась минут через десять.

- Слушай, Тоня, - заволновался вдруг Иван Всеволодович, даже не поинтересовавшись, как дела с отчётом, - расскажи, как ведут себя и где располагаются по рельефу субвулкан и интрузив на казановском листе? Ты уже видела их карту, уладили стык?

- На их сопредельной с нами площади не закартированы ни мощные кварцевые образования, ни интрузивные гранодиориты, - равнодушно, как показалось ему, огорошила верная помощница. – Вся территория северо-восточной части занята покровными туфами и туфобрекчиями.

- Как не закартированы? – чуть не задохнулся от негодования Иван Всеволодович.- Куда же они делись?

- Вячеслав Львович считает, - продолжала спокойно лить дёготь в его бочку Антонина, - что субвулкан у нас вытянут языком вдоль границы планшета, а интрузив ушёл круто на глубину. И вообще у Вячеслава Львовича было в практике немало случаев таких сложных по конфигурации субвулканических структур, вытягивающихся на флангах клешнями вдоль зон трещиноватости. Я не могу подвергать сомнению авторитет такого опытного съёмщика.

- А мой можешь? – взорвался отверженный авторитет.

Алёшина, помолчав, добавила ещё один, по её мнению весомый, аргумент:

- Пётр Романович тоже согласен с нашими заключениями. – «Вот как! Уже – нашими! У них уже общее мнение?» - Вячеслав Львович согласился сделать отчёт на квартал раньше, чтобы экспедиция смогла выполнить годовой план по списанию затрат… - «А Романов получил бы за это премию! Лихо!» Ивана Всеволодовича душила бессильная злость, но что сделать, когда сам умыл руки, а Казанов быстро сообразил, что тот, кто успел, тот и прав, вслед бежать бесполезно, нужна неоспоримая фактура. Так что придётся Романову подождать. И никто не разрешит распространить поисково-разведочные работы на казановской площади без внятного геологического обоснования.

- Карту и отчёт я не подпишу, - грубо, мстительно сообщил помощнице, - сделаешь без моего участия. - Это всё, чем он мог насолить, оставив тяжёлый осадок на совести, человеческой и профессиональной.

- Вячеслав Львович, - задолбила было она снова, но он выключил связь.

Отвратное настроение не исправила и вечерняя обжорка: жиденькая ушица и гора постного мяса. Иван Всеволодович ел мало и рано ушёл спать. А утром, ещё затемно, был на ногах и решительно потопал в партизанский рейд, оставив лагерь в сонном состоянии. Топокарта участка за многие часы рассматривания контрастно сфотографировалась в глазах, ориентир-голец маячил вдалеке чёрным расплывчатым конусом на фоне тёмно-синего ночного неба, залепленного мерцающими звёздами, под ногами хрустела высветленная луной белая гладь, и вообще было достаточно светло, чтобы не заблудиться на сравнительно открытой местности, тем более опытному таёжнику, не раз ходившему в ночи. До канав добирался проторённой в снегу траншеей, переправившись, надел снегоступы и пошёл по целине, ориентируясь больше по буссоли. На первый отрог громадной сопки, высящейся над южной оконечностью субвулкана – «щупальцем!», - поднялся без проблем. Всё ещё было темно. Дальше, согласно карте, предстояло спуститься в глубокий распадок, но его не было – весь завален нанесённым ветрами снегом. Хорошо, что пошёл в снегоступах, иначе бы утонул в снежном потоке или пришлось бы буровить тоннель. А так перебрался почти что по равнине – слежавшийся уплотнённый снег хорошо держал, не схватывая ног и на половину валенок. А дальше начинался крутой, затяжной и высокий склон второго, нужного ему отрога. Подойдя поближе, Иван Всеволодович ужаснулся: весь он зарос кедровым стлаником, спрятанным под полуметровым снежным одеялом, и где он там, наверху, кончается, было неясно. Летом съёмщику не раз приходилось натыкаться на густой стланиковый ералаш, когда не идёшь, а прорываешься сквозь метровые и полутораметровые жёсткие чёртовы заросли, ступая по лежащим и наклонным искорёженным и переплетённым деревцам с густейшими кронами порой не касаясь земли. И если одна нога проваливалась, то, прилагая усилия, чтобы вытащить её, зажатую в древесном капкане, неизменно соскальзываешь и другой, и опереться не на что, чтобы вытащить обе – всё под ногами и руками зыбко, подвижно, всё пружинит и цепляется. К тому же при каждом движении из гущи стланика поднимаются в воздух тучи гнуса и комарья, облепляют с ног до головы, облепляют мокрые от пота лицо и руки, лезут в уши и за шиворот вместе с мелкими листочками и отслоениями коры, а когда вылезешь, то будешь усеян клещами, и хорошо, если не напорешься на какой-нибудь предательский остренький сук и не схватишься ненароком за висящего в кайфе на ветках щитомордника. Лучше такие мелкотравчатые дебри обойти, они хуже любых амазонских лиановых джунглей – те можно прорубить лёгким секатором, а эти и топор не берёт. Лучше обойти, если возможно, но сейчас у него такой возможности нет. Остаётся одно: лезть напролом.

С первым же шагом в мини-дебри его обильно осыпало прорвавшимся «одеялом», а ноги утонули в снегу выше колен. Хорошо, что ватные штаны плотно входили в валенки, и за голенища ничего не попадало. Оглядевшись, вырубил тонкую осинку и сделал дрын, чтобы валить снег спереди, а из-под ног стал выгребать снегоступиной. Рассвело. Стало тепло, хотя солнце ещё не набрало силу, скользя по далёким серебристым вершинам сопок. Снова полез и снова встал, разразившись боцманским матом: под ногами, под лежачими зарослями торчал остроугольный курумник, предательски укрытый не только снегом, но и упавшими листьями, оборванными гниющими ветками и густым скользким мшаником, и всё присыпано размокшей наносной пылью. Как тут копать? А надо. Радовало то, что широкие подошвы валенок проваливались меньше, чем кеды, да и снег, набившийся между стволиками и камнями, выровнял опору и, как ни странно, показалось, что сейчас идти легче, чем летом. Скорее, наверное, так ему хотелось. Когда прополз две трети склона, где на двух, а где и на четырёх, цепляясь за вихляющиеся переплетённые деревца и оберегая глаза от острых веточек, то остановился: где-то здесь надо попытать судьбу. Гольца-ориентира не видно и сопки с канавами и вешками – тоже, пришлось снова ориентироваться по буссоли и своим видимым следам на водоразделе первого отрога. Было уже близко к полудню. Жалко, что забыл термос в конторе. Попил вместо горячего чая холодного снежку, посидел, остывая, на пружинящем кедровом сидении. Было так тихо, что казалось, что он один на всём истинно белом свете. Нет, Мария Сергеевна, вам, дорогуша, с вашим общительным характером и живым темпераментом здесь делать нечего – увянете. Вздохнул и, достав из рюкзака остро наточенный топор, принялся вырубать площадку под канаву. Даже сбросил телогрейку – солнце палило уже так, что мокрая от пота энцефалитка просохла, а на щеках под глазами, где не было волос, почувствовались ожоги. Потом освобождал площадку от курумника, добираясь до почвы, и обрадовался тому, что земля под булыгами не очень промёрзла, и копать будет легко. И то – хлеб! Когда кончил, образовалась траншея с каменными стенками глубиной выше колен, и большего сегодня, к сожалению, не сделать.

Спускаться было много сложнее, чем подниматься. Впрочем, в жизни подъём всегда легче спуска. Кто-то, усиленно карабкаясь и расталкивая соседей локтями, думает, что вот долезет до вершины успеха и, если не удастся там закрепиться, то, нахапав как можно больше, спускаться будет не так уж трудно, и очень сильно заблуждается – на спусках-то и расшибают дурные головы или сами, или с помощью товарищей. В лагерь вернулся потемну, устал до изнеможения, а ведь ещё и не начинал работать. После обильного мясного ужина, с усилием отгоняя навалившийся сон, снова склонился над картами, стараясь поточнее определить, где он выбрал площадку для канавы.

- Что там? – осторожно подсел к столу Николай.

- А тебе зачем? – с усталости грубо спросил Иван Всеволодович.

- Интересно.

- Ну, если интересно, - внимательно посмотрел на него начальник, - то ничего хорошего: стланик и скрытая осыпь, слава богу, небольшой мощности. Пока – всё.

Помолчали.

- Завтра на канавах делать нечего, - Николай слегка порозовел, всё ещё памятуя о неприятном разговоре, воздвигшем стену отчуждения, - я пойду?

Сил для пререкания не осталось. «Ладно», - подумал Иван Всеволодович, - «пусть попробует себя по-настоящему напоследок».

- Ну, если очень хочется… тогда так, смотри: переправимся через ручей, доберёмся до первого отрога, вот, - он показал на топокарте, - дальше я пойду прямо, а ты – вверх по водоразделу и собирай образцы, особое внимание лавовым и интрузивным образованиям, чтобы хотя бы приближённо установить границу рудоконтролирующих комплексов. Доберёшься до вершины сопки, спускайся по второму отрогу, дойдёшь до середины, - он показал на второй отрог, - ори, я услышу – отвечу. Спустишься ко мне, и в лагерь вернёмся вместе, усёк? - На том и уговорились.

Доброволец скатился к нему на собственных салазках, удерживаясь за тяжеленный рюкзак-якорь, когда пасмурный день, обещавший снег, чуть помутнел, а Иван Всеволодович пробился к прячущейся руде на метр.

- Ну, как? – улыбнулся помощнику. – Всё цело?

- Нормально, - успокоил тот, - мне-то что – всё вниз да вниз, а вы, смотрю, изрядно повкалывали.

Ручной канавокопатель тоже был доволен собой.

- Стараемся, начальник, - отрапортовал шутливо.

- В передовики рвётесь? – Доверие и хорошая физическая встряска пошли парню на пользу: в глазах уже не было неуверенной мути, они смотрели ясно и весело. – На приз надеетесь?

- Вместе тяпнем, когда докопаемся, - ещё приветливее улыбнулся старший. – Нам бы только зацепить здесь рудную струну, чтобы всё рудопроявление зазвучало в полный голос. Слушай, я без спроса назвал его Марьинским, ничего?

Николай не возражал, сейчас он был согласен на любое название.

- Нормально, всё лучше, чем Травилово, - и не стал допытываться, кто такая Марья и почему удостоилась такой чести. – Не может быть, чтобы не зацепили, - вытащил из-за пазухи полевой журнал, пощупал – ничего, не вымок. – Пойдём?

- Почапаем, - согласился Иван Всеволодович, поставил кирочку на короткой ручке, совковую лопату с коротким черенком и топор в угол канавы, оделся, подпоясался и вскинул на плечи рюкзак помощника. – Не возникай! – Через заснеженный распадок они перебирались по-разному: начальник – на своих двоих снегоступах, а подчинённый – облегчённой черепахой.

Вечером с нетерпением принялись за разборку собранных Николаем пород и классификацию их по петрографическим и фациальным признакам, нанося определения на схему, наращенную к драной геологической карте Ивана Всеволодовича. Когда кончили, он с удовлетворением отдулся:

- Нет, друзья-однополчане, с авторитетами вы явно промазали.

- О чём вы? – удивился Николай.

Не сдержав затаённой обиды, Иван Всеволодович рассказал, как его предала Антонина и, судя по тому, что у них с Николаем нарисовалось, предала напрасно. А получилось то, что он и предполагал, в чём был убеждён: экструзив и интрузив продолжались на соседний лист, а его канава попала точнёхонько в приконтактовую зону влияния.

- Удивляюсь, - задумчиво произнёс реабилитированный авторитет, - как мог опытный Казанов не увидеть летом того, что мы увидели зимой.

- А он и не мог увидеть, потому что не был в уголке, - высказал совершенно абсурдное предположение младший, - не был потому, что не захотел лезть в стланиковый кошмар, и экстраполировал покровные отложения, надеясь, что в вулканогенной мешанине его маленький обман на маленькой площади не будет заметен. Но ему не повезло с соседом.

- Не может этого быть, - резко возразил Иван Всеволодович, - он же геолог!

- И ещё – человек, - не сдавался Николай. – Ну, если не он, - чуть отступил, - то, может, его помощники наврали, которые здесь маршрутили, а он не проверил, опять же поленившись лезть в дебри. Факт есть факт: то, что увидели мы, не могли не заметить они, если были бы в стланике.

Молодости свойственна торопливая категоричность, а зрелости в сорок пристала спокойная обдуманность.

- В любом случае надо потолковать с Казановым, может, что и прояснится. – Иван Всеволодович, получив утешительные результаты, забыл обиду. – А пока пусть обман, если он есть, побудет у него на совести.

- Не только у него, но и у нас, - жёстко поправил младший, никогда раньше не отличавшийся категоричностью оценок. – Мы, геологи - одна команда, и его враньё – наше тоже. Наша работа построена на максимальном доверии, и нельзя, чтобы даже капля лжи подорвала его устои. По нашим картам делают прогнозы. Какие же они будут, если обоснованы ложью? Геолог не может, не имеет права ошибаться и, тем более, химичить. Разве не так? – лил он бальзам на размягчённую душу старшего.

- Так-то оно так, - не стал тот возражать против неоспоримой истины, - но есть ещё и жизнь с болезненными выкрутасами, и люди, которые часто одёргивают за рубашку, а то и за уши, поневоле захимичишь.

Николай рывком лёг на спальник, заложив руки за голову.

- По рукам и по мозгам надо!

Старший снисходительно усмехнулся, собрал карты, положил на полочку и сам улёгся.

- Что же ты предлагаешь?

- Написать докладную Романову.

- Донос?

- Почему донос? Зачем вы так? – Николай в негодовании сел на нарах, подобрав ноги под себя. – Если вам не нравится ассоциация, давайте я напишу.

Иван Всеволодович с минуту молчал.

- Нет, - наконец нашёл своё решение, - ничего писать не будем. – Честнее будет, если я расскажу об ошибке… - он намеренно не сказал «о вранье», - …Казанова во всеуслышанье на защите проекта по поисково-разведочным работам на Марьинском, - приятно мазануло по сердцу название рудопроявления.

Теперь долго молчал Николай, глядя на ровное пламя за стеклом настольной лампы. Что-то обдумав и надумав, попросил, чуть покраснев и не глядя на руководителя:

- Давайте, я сделаю.

- Что сделаешь? – не сразу сообразил старший.

- Проект.

Иван Всеволодович даже сел, услышав неожиданное предложение, никак не вяжущееся с недавним желанием парня завязать с геологией.

- Делай, - согласился без лишних слов и на всякий случай подстраховался не обидно, - я помогу, и защищаться будем вместе, - и, чтобы дать смятенным мыслям парня прийти в норму, добавил: - Завтра ты – здесь, я – там, вернусь к пяти. – Это было не обсуждаемое распоряжение.

Когда сморённый усталостью «пожилой» уже внедрялся в сновиденья, младший вдруг спросил:

- Как вы думаете, может быть женщина преданной?

Вопрос был явно не риторический, и Иван Всеволодович ответил коротко и безжалостно:

- Не может, если не любит дело, которому предан мужчина. – «А Мария Сергеевна? Она любит только актёрство».

На следующий день вышло, однако, всё не так. К пяти он только-только закончил зачистку полотна не очень глубокой, в общем-то, канавы, всего в два метра, вскрыл массу кварцевых прожилков в зоне повышенной трещиноватости и только в самом конце канавы напоследок наткнулся на мощную рудную зону с крупными сростками кварца, вкрапленностью сульфидов и гнёздами галенита. Как же можно было оставить её на ночь и уйти домой, не разобравшись, что она из себя представляет. Понадеявшись, что успеет за час, он взялся хорошенько зачищать зону, низко наклонившись в узкой, чересчур экономной горной выработке, как вдруг услышал посторонний шелест породы и только успел выпрямиться, как на него обрушилась северная, высокая стена выработки, отслоившаяся по невидимой сверху трещине. Он даже не успел выпростать руки с лопатой и так и остался стоять, заваленный по плечи. Попробовал пошевелиться – бесполезно: мокрое от пота тело елозило в одежде, а ватный костюм намертво был зажат землёй и камнями. Попытался поднять руки – с тем же успехом. Попробовал, ослабляя давление, пошататься из стороны в сторону в узкой расселине – только сильнее уплотнил капкан да ещё и добавил осыпавшейся породы сверху. Становилось не смешно. «Надо же», - подумал с чёрным юмором приговорённого, - «не почесаться, не высморкаться, не шапку поправить, а она, вредина, сползла почти на глаза». Оставалось не рыпаться и ждать спасения от своих. Должны же они обеспокоиться долгим отсутствием уважаемого начальника? Кроме того, что не смешно, становилось всё холоднее и холоднее, начала пробирать зябкая отвратительная дрожь, поднимавшаяся волной откуда-то снизу влажной спины. Сигнальное солнце давно уже укатилось за сопки. От отчаянья попробовал снова пошевелиться – стоп! – вызвал ещё большую осыпь, так недолго соорудить и собственный варварский могильник. Покричать, что ли, всё теплее и веселее будет.

- О-о-о! О-о-о! О-о-о! – загудел что есть силы в сдавленной груди, и опять посыпались камни, предупреждая, чтобы не дёргался, не испытывал немилостивую судьбу, уготовившую такое вот неприятное испытание. Завыть, что ли от бессилия? Чёрт, где же они? Сам, не замечая, стал засыпать. Этого ещё не хватало! Слабак! Влип по дурости – умей терпеть и ждать!

И дождался-таки! Сначала услышал призывные крики и, не опасаясь обвала, сразу ответил, потом послышалось тяжёлое учащённое дыхание, треск веток и негромкий мат, когда кто-то спотыкался. Первым появился поводырь, его голос встревожено позвал:

- Иван Всеволодович, как вы, живой?

- Есть мал-мала, - ответил сиплым замёрзшим голосом непутёвый начальник. – Сними шапку, а то ничего не вижу. – Без шапки увидел склонившихся к нему за Николаем Витька, Таруту, и ещё кто-то лез снизу. – Вы что, все, что ли?

- Ага, - ответил запыхавшийся Диджей. – Гривна баню топит. Чё это ты туда залез?

- Заткнись! – оборвал его Тарута. – Где лопата? – спросил у торчащей из земли головы.

- У меня в руках, - ответила та.

- Во, бич! – опять заорал Диджей. – Ни при каких обстоятельствах с инструментом не расстаётся.

- Кому сказал? – опять Тарута.

Влезли Иван Васильевич с Сашкой и Самариным.

- Чё стоите, пялитесь? – заорал и Ивась, быстро оценив ситуацию. – Копайте!

- А нечем, - охотно ответил Витёк. – Лопату-то не отдаёт.

- Руками, зубами, ногами, давай, пошевеливайся, только осторожнее, отгребайте с боков, чтобы ещё не рухнуло. – Иван Васильевич спустился в канаву и стал сноровисто отшвыривать голыми пальцами насыпь с одной стороны, а Тарута с другой. – Едрит твою налево, что ты выкопал? – в сердцах заорал на начальника. – Щель от атомной бомбёжки? Разве это канава? Да тебя за неё гнать надо с работы! – и снова матом.

- Ладно тебе, вытяни сначала, а потом уж и гони, - виновато согласился оживший виновник переполоха.

- Вытянем, не боись, - успокоил Иван Васильевич, - а ты больше не лезь не в своё дело. Это наше – копать, а твоё – наряды закрывать, чтобы бичи были довольны. Кто ж такие узкие канавы делает? Не канава, а могила. Хвали бога, что не похоронил тебя в ней, умник-неразумник. – Потом поочерёдно гребли голыми руками и другие, и скоро Ивану Всеволодовичу можно стало и вздохнуть полной грудью, и почесаться, и высморкаться, и безразличные звёзды посчитать, и самому пошевелиться, высвобождая задубевшие ноги. Напоследок вчетвером вытащили неудачника на нижний бруствер, и всей бригадой заботливо обколотили приставшую землю, не больно-то реагируя на его охи-вздохи. – Канаву эту мы с Тарутой доделаем. Есть в ней что? – поинтересовался Ивась.

- Есть, - счастливо улыбнулся спасённый начальник, - ещё как есть.

- Ну, тогда подымайся, пойдём, твоя забота здесь кончилась. – Но встать сразу Иван Всеволодович не смог. – Не можешь, что ли? Давай, помогай, - набросился на работяг. – Да поосторожнее, чертяки – человек ведь, не куль с дерьмом.

- Сам, - отстранил «куль» санитаров и с трудом, с заминкой, но поднялся на одеревенелые дрожащие ходули. – Кажется, досталось по мослам. Пошли, дома разберёмся.

Возвращались медленно и долго. Распадок переползли, только откопанный передвигался на снегоступах. Увидев широко распластавшихся, зарывшихся в снег четырёхлапых зверей, он не сдержал смеха и ещё долго потом смеялся, утирая слёзы и ослабляя нервы. А в лагере двое старших отхлестали его в бане вениками так, что не чувствовались не только ноги, но и руки, а крыша съелозила набок – вот когда он не мог встать по-настоящему. Но истязатели быстро привели его в рабочее состояние, окатив холодной водой и напоив целебным чифирём с брусникой.

- Иван Севолодович, - Иван Васильевич был серьёзен и хмур, - ты на самом деле не делай больше глупостей без спросу. Сам понимаешь: если с нами что, то – одно, а если с тобой – то швах. Обещаешь?

- Обещаю. – Как не обещать таким классным мужикам да ещё такую малость. Теперь он за каждого в двойном ответе.

На следующий день именинника оставили в лагере одного. Сидя в жарко натопленной избушке в одних трусах и бесстыдно обнажив синяки и ссадины, он писал письмо.

«Здравствуйте, уважаемая Мария Сергеевна.

Во первых строках своего второго письма, а первое не отправил, потому что замотался с погрузкой вертолёта, но надеюсь, что в этом нет ничего противоречащего первому, а перечитывать не хочется, так вот, в первых строках второго письма, которое вы получите вместе с первым, сообщаю, что известный вам таёжный бродяга и охломон жив и здоров, но не очень. Но не в этом дело, не в этом моя боль, а в том, что я опять по дурости потерял с вами прямую связь и очень надеюсь на обратную от вас, чтобы услышать, что вы хотели в последний раз сказать, кроме того, что очень хотите увидеть меня здесь, в естественных дремучих условиях, и что я для этого должен конкретно предпринять и в какие, устраивающие вас, сроки. Во – предложение, еле кончил. И не отнекивайтесь, вы хотели сказать именно это, но мне не дал этого услышать подло подсевший аккумулятор мобильника. А я здесь без вашего догляду влип в позорную историю: хотел, преисполненный самомнения и гордыни, в одиночку выкопать месторождение, а в результате закопал и дерзкие мечты и самого себя вместе с ними. Сижу вот на местном бюллетене и жалуюсь вам на судьбу, хотя надо бы основательно самовыдраться. Но себя жалко. Ну, почему вы так далеко: пока мои слёзы дойдут до вас, успеют высохнуть. Может, и к лучшему, хотя порой кажется, что двое объединяются не столько для радости, сколько для преодоления несчастий и горя, а общая радость рождается только в этом преодолении. Разве не так? Ну, почему у нас получается всё так затяжно и несуразно? Что это: судьба нас испытывает или разводит? Верится в первое и верится в то, что вы преодолеете страх передо мной и когда-нибудь всё же скажете: давай встретимся… чтобы никогда не расставаться. Конечно, не сейчас, сейчас вы окружены яркими кинозвёздами и не замечаете тусклого света одинокой звезды под названием Большой Медведь, но я  терпелив и дождусь, когда звёздный туман рассеется, и ваша звезда, как в известном романсе, захочет говорить с моей. О-хо-хо, болезненные мечты воспалённого мозга после неудачного могильника. Он меня, однако, заставил пересмотреть надуманные вредные концепции малого дела в одиночку, когда вкалываешь, не оглядываясь на окружение – и гори всё синим пламенем. Нет и нет, в одиночку даже малые дела не под силу, всегда нужна поддержка, союзники, единомышленники. И обязательно рядом, плечо к плечу, чтобы в любой момент могли подправить и облегчить дело. Наши предки ставили избы миром, а мы теперь стараемся всё строить тайком, за заборами и без свидетелей. В животном мире только немногие свирепые хищники живут в одиночку, и мы постепенно превращаемся в таких, всё больше надеясь не на друзей, а на собственные клыки. Я тоже поддался этой общей разрушительной психологии. Может быть, поэтому так трудно сходятся двое, показывая в любви не улыбку, а оскаленные зубы. Вот, опять я философствую, а давно уже известно, ещё со времён Древней Греции, что философы – не устроители жизни, а прозябатели, не способные устроить не только чужую, но и свою жизнь, прозябая в бочках и нищете. Так что, наверное, прав ваш тоже древний материнский инстинкт, подсказывающий вам, что я ненадёжный партнёр, но, поверьте, треплюсь сейчас просто от бессилия, от безнадёжья, бесперспективья, без… ладно, не буду вас утомлять постыдными слюнями, до скорого, мой самый дорогой человек.

Ваш горький сирота Иван, недостойный сын Всеволода.

П.С. Когда соберётесь сюда, обязательно сообщите за неделю, чтобы я успел выправить характер слезливого зануды. Я буду в зоне мобильной слышимости где-то в конце февраля».

На вечерней связи Иван Всеволодович сообщил Романову о находке образцов субвулканических фаций и гранодиоритов на участке Казанова, а также о вскрытии здесь первой же канавой богатой рудной зоны. Главный геолог не стал вдаваться в подробности незапланированных работ, а сразу поняв, что перспективы нового рудопроявления могут быть значительно расширены и увеличены, коротко приказал: «Продолжай!», но предупредил ещё раз, что срочно нужен проект, чтобы легализовать горные работы и, главное, получить на них ассигнования. Иван Всеволодович и сам хорошо понимал это, предложив, по его мнению, разумный компромиссный вариант: он остаётся на канавах, поскольку результаты по ним требуют постоянного анализа и корректировки работ на местности, а Рябцев Николай займётся проектом. Недолго подумав и доверяя лучшему своему ведущему геологу, Романов согласился: «На твою ответственность. Жди вертолёт». На том связь и закончилась.

-13-

- А я, - откликнулась Мария Сергеевна, чуть понизив голос, - тоже хотела бы увидеть вас в вашем пресловутом таёжном раю. Не могли бы вы снять небольшой фильм о вашем житье-бытье и выслать мне, а я обещаю вам взамен контрамарку на свой. Алё-ё! – но мобильник не отвечал. Она отняла его от уха, согнала с лица улыбку, осмотрела аппаратик, дунула на него, снова приложила к уху. – Алё-ё… Глухо! «Что он там, в обморок, что ли, брякнулся от радости? Или решил не услышать? Ну, и чёрт с тобой, лохматый урод! Обойдёмся и без твоего сериала. А контрамарку отдам Григорию. Вот так – съел?» - удручённо вздохнула, слезла с дивана и пошла отмокать в ванное море.

Наутро позвонил Георгий Георгиевич и обрадовал тем, что она утверждена в главной роли. Съёмки начнутся завтра в девять.

- Послушайте, - всполошилась Мария Сергеевна, - какие съёмки? Я же совершенно не в курсе сценария.

- Приедете, будет и сценарий, и репетиции, - успокоил он её, - только не опаздывайте.

Спать легла пораньше, чтобы сократить время до интересной работы.

А утром… утром начался киносценический бардак, совершенно не имеющий ничего общего с привычным размеренным ритмом подготовки к спектаклю: никакой читки, никакой шлифовки ролей, всё с маху, прямо с колёс и без всякой последовательности. Готового сценария вообще не было. Двое моложавых мужиков из журналистской братии сочиняли его по ходу съёмок, изменяя и дополняя в соответствии с неожиданными поворотами сценического действия. Актёрам и режиссёру разрешалась полная и неограниченная импровизация, лишь бы укладывались в отведённое дорогое время, и нередко к концу дневной съёмки от начального текста не оставалось ни строчки. Что будет завтра-послезавтра, никто не знал и никто об этом не беспокоился, поскольку все житейские ситуации в этом застойном мире давно проиграны и осталось только следовать им, не загружая зрителей непонятными новыми. Марии Сергеевне даже понравилась такая игровая вольность. Перед каждой съёмкой Г.Г. рассказывал, что актёры должны делать, но совершенно не объяснял, как делать, отдавая психологию сцен и ролей на откуп актёрам, неизменно подчёркивая, что должно быть поменьше длинных и тягостных переживаний и побольше движений и экспрессии, а главное – надо экономить время. И эта установка в общем устраивала Марию Сергеевну – незашоренность позволяла играть так, как хотелось, как ей виделась роль, как она понимала сценарий и как чувствовала партнёров. Перед каждой мини-сценой была всего одна, от силы две репетиции, и совсем не требовалась точность текста, главное – донести до зрителя смысл поступков героев. Раздражала сумятица, лишний толпящийся народ, шум технических работ и дискретность сцен, когда только-только вживёшься в образ и – раз! – конец съёмки, а в следующем эпизоде уже совершенно другое содержание и надо мгновенно переходить от убийственного отчаянья к безудержной радости. Мария Сергеевна не представляла себе, как можно из этого непоследовательного хаоса состряпать хороший фильм с понятным сюжетом. В первую неделю очень отвлекали движения съёмочной камеры и глазеющие со всех сторон свободные актёры и технари, но потом привыкла, но сама никогда не смотрела на съёмки других, предпочитая отсиживаться где-нибудь в сторонке. Поначалу удивлял и набор актёров, в основном это был ершистый молодняк, недавно приобщившийся к Мельпомене и Талии, не знающий толком актёрской техники и не имеющий опыта перевоплощения. Были на третьих-четвёртых ролях и обветшавшие одуванчики, смирившиеся с собственной бесталанностью, поскольку ничего другого делать не умели. В общем, труппа – далеко не первый сорт. Потом уже ей объяснили, что никакой частный продюсер, решивший прославиться собственным киношедевром, никогда не раскошелится на дорогих народных и заслуженных, и, возможно, в этом и преимущество частных сериалов, что они волей-неволей высвечивают новых звёзд, не испорченных театральными штампами мастеров. «Выходит», - грустно усмехнулась Мария Сергеевна, - «и меня посчитали за дешёвку». Рваный ритм съёмок, непостоянная занятость актёров, сбродный характер труппы не способствовали сплочённости коллектива, в котором кучковались по старым знакомствам и привязанностям, не имея необходимости заводить новые, и в этой бродящей толпе она оказалась одна. Одиночеству способствовало и то, что Г.Г., распознав в ней настоящую актрису, выделил из общей массы, разрешая спорить и настаивать на своём, часто соглашался с её мнением и вообще относился к ней уважительно, тогда как с остальными обращался довольно грубо и непререкаемо. Поэтому её невзлюбили не только за самостоятельность, но и за то, что она стала негласной примой, главным действующим лицом в труппе. Кто же среди актёрской братии любит выскочек, пусть и талантливых? Это на похоронах корифеев чуть ли не все оказываются хорошими друзьями покойника, почти закадычными, стараясь направить отсвет от таланта на свою серость и заставляя краснеть от стыда почившего в любви и славе. Нет для актёра врага злее, чем свой собрат по искусству. В схватке за роли, популярность и славу все приёмы против соперников хороши, и любой, будь хоть какой перезаслуженный и перенародный положительный герой, отлично справляется с наимерзейшей ролью негодяя. Творческая изоляция Марию Сергеевну не очень беспокоила, она давно уже привыкла к одиночеству и к собственным критериям оценки творчества, но угнетало то, что скоропалительность съёмок, не позволявшая углубиться в роль, не способствовала росту и шлифовке мастерства и даже, наоборот, обедняла его, исключая глубокие психологические переживания с подменой на быструю смену действий. Во главу мастерства здесь ставили внешние эффекты и динамику, к которым поначалу трудно было привыкнуть. В общем, прав оказался лохматый геолог: кино – не театр, они несовместимы и несопоставимы, театр обогащает талант, а кино – развращает и гробит. Но не хотелось подводить Г.Г., который очень ей доверял, и она терпела и вообще стала в их тухлом предприятии вроде козырной карты, без которой им не выиграть. Мария Сергеевна, конечно, не прекращала поисков, звонила и навещала дирекции известных театров, но везде встречала одно: нет. Прорваться в закрытые наглухо театральные корпоративы можно было только по серьёзной протекции, но у неё, как назло, не было никого, кто бы мог замолвить за бедного гусара словечко, и не было рекомендательных премий и званий, кроме одного: простонародная актриса.

И ещё одно её удерживало от бегства с киносъёмочной быдлятины, вернее – один. По сценарию потрёпанная жизнью и склоками ведущая актриса провинциального театра вдруг ни с того, ни с сего и даже вопреки собственным желаниям втюрилась в молодого, а лучше сказать – юного, начинающего актёра, презрев и существенную разницу в летах, и женский стыд, и язвительные смешки соратников, и даже истошную ругань собственной дочери, почти ровесницы парня. А он, подыгрывая и фактически почти в открытую насмехаясь над ополоумевшей матроной, в конце концов соблазняет дочь. Объединившись, молодые стараются всяческими известными в наше скотское время способами выжить сорокалетнюю старуху из её квартиры, переселить в съёмную и забыть. В общем, сплошная житейская гадость, зачем-то перенесённая на экран. Парня играл, соответствуя герою, четверокурсник ВГИКа, какой-то родственник по какой-то линии рыжего продюсера, хотя у блатняка не было ни маковки рыжинки, и вообще он был по-лоэнгриновски голубоглазым красавцем со светлыми кудрями, но с одним маленьким недостатком – недалёк, если не сказать глуп, зато с амбициями Михалкова. Марию Сергеевну, однако, не смутили изъяны красавца, и она, почему-то пожалев недотёпу, взяла лоботряса под женское покровительство, уделяя ему всё свободное время. Фактически не Г.Г., а она учила начинающую звезду-пустышку что и как нужно делать в роли, а в перерывах, не отпуская, пыталась натаскать в теории мастерства, правда, не очень успешно, а заодно и подкармливала, и вправляла искривлённые мозги духовными критериями и житейской мудростью, в которой и сама-то была слаба. И в скором времени красавец превратился в большую игрушку, в живого Томогочи, внимательно и терпеливо слушал её, старательно повторяя то, что она показывала, безропотно следовал её указаниям, и сам привык к паутинной опёке. А ей было приятно, что есть кто-то, за кем можно ухаживать, не встречая противодействия, и направлять туда, куда ей хотелось. Так продолжалось, пока кукла не вышла из роли и не стала проявлять к ней явно не сценарный, а мужской интерес, решив, что ей позволено всё. И тогда, очнувшись от игры в мать, она постаралась держать игрушку на длинном поводке, и помогало то, что по сценарию они становились врагами, но отпускать совсем не хотела, не задумываясь, к чему эта двусмысленная связь может привести. Правда, иногда нет-нет да и пронзала неутешительная мыслишка: «Не притворяйся, старуха, не ври себе, тебе нужно дитё, нужно настоящее материнство, а не этот суррогат. Перезрела, голубушка, звони лохматому, просись в гости на случку».

Как-то на выходе из кинодельни её остановил рыжий меценат.

- Садитесь, подвезу.

- Спасибо. – Мария Сергеевна чувствовала необъяснимую интуитивную неприязнь к продюсеру. Ей всё не нравилось в нём: и розово-рыжая рожа, и злые водянистые глаза, и медная жёсткая шевелюра, и в крупных веснушках лапы, в которых было бы неприятно оказаться. – Я никогда не подсаживаюсь к незнакомым водителям – мало ли что случится! – мысленно напомнила ему о гибели жены в автокатастрофе, и он, похоже, понял намёк, напряг скулы, обозначив нервно задвигавшиеся желваки.

- Говорят, вы привязали к себе Вадима, зачем?

«Вон что тебя беспокоит, рыжий родственничек!» Она рассмеялась.

- Не знаю, зачем, сама задаю себе этот же вопрос и не нахожу ответа.

Рыжий сощурил порыжевшие глаза, надвинув на них рыжие брови, нервно завертел кольцо с ключами на толстом рыжем пальце.

- Прекратите, иначе я буду вынужден предпринять соответствующие меры.

- Какие? – она продолжала улыбаться, ясно глядя на него. – Прогнать меня нельзя, потому что без меня и безнадёжное ваше кинопредприятие развалится, и плакали ваши денежки! Убрать Вадима – тоже, потому что я тоже уйду. Что ещё?

На её лице была уже не улыбка, а ухмылка. Ох, как приятно загнать молодого честолюбивого толстосума в тупик, ради этого можно даже пожертвовать карьерой второразрядной кинозвезды. «Что, шибздик, не понравилось?» А он, чуть помолчав и ничего не сказав в ответ, резко повернулся и уверенно зашагал к чёрному джипу «Тойоте». Нахмурившись, Мария Сергеевна проводила его потускневшим взглядом, дождалась, когда он уедет, и поплелась не очень уверенно к своему кирпичному недоджипенному «Опелю».

- Мария Сергеевна, - услышала вслед, - подвезите до института, - подбежал предмет недавней перепалки.

- Садись, - разрешила неласково и, пока ехали, не промолвила ни словечка, и прилипала молчал, приученный отвечать на вопросы, а не задавать их.

На подъезде к единственному в стране киномуравейнику она остановилась у супершопа и, прихватив сумку, вошла внутрь, а паж – за ней. Собрав с полок всякие нахимиченные полуфабрикаты и сеточку напарафиненных апельсинов с наклейками «Марокко», пришлёпнутых в Мытищах, она подошла к кассе и остолбенела, увидев Алёну в кокетливой розовой пилотке. Та тоже замерла с опущенными глазами, в уголках которых медленно зрели мелкие капельки злых слёз. Мария Сергеевна не подала виду, что узнала младшую подругу. Для уважающей себя женщины достаточно и того, что вражина пала и пала так низко, что и уничижительных слов не надо. Сейчас старшая могла бы даже пожалеть кляузницу.

- Милочка, - произнесла она елейным голосом, - посчитайте, - и грохнула корзинку рядом с кассой. – Вадим, дорогой, - позвала слугу, - рассчитайся, - бросила перед Алёной банковскую карту, - можешь что-то дать на чай, - не удержалась всё-таки от обидных мстительных слов, - а я пока подгоню наш «мерс» к выходу, - и пошла размашистой твёрдой походкой победительницы, широко ухмыляясь, а на выходе не сдержалась и захохотала, удивляя прохожих, шарахающихся от полоумной в сторону. Дошла до «Опеля» и остановилась в ожидании Вадима. Не дождавшись, раздражённо пошла снова к двери суперлавки и сквозь стеклянную дверь увидела, что молодые о чём-то весело переговариваются и, занятые собой, начисто забыли о тётке. «Ах, так!» - вспылила та и, не дожидаясь красивого мерзавца и предателя, села за руль и рывком отъехала, не взяв ни продуктов, ни банковской карты. «Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним», - подумалось горько. – «Ну, и лады! Всё, мой дорогой гадёныш! Пусть теперь она заботится о твоей актёрской бездарности, благо и кормить тебя, свинью, у неё есть чем». На этом, к радости рыжего, попутная игра в сыночки-матери у них закончилась.

Новый год, как обычно и как принято, встречали семьёй в загородном доме. Когда куранты отмолотили двенадцать, и весь честной русский народ, не дождавшись никаких изменений, принялся с ожесточением уничтожать обильные приготовления, не заботясь ни о какой последовательности, отец привычно разместился в любимом мягком кресле, наслаждаясь великодушно подаренной интеллектуалам музыкой праздничного концерта Спивакова, а мать с дочкой уместились на дальнем угловом диване, предпочитая не только слушать, но и задушевно поболтать о наболевшем.

- Звонила? – начала родительница привычную песню.

Дочь обняла её за плечи, положила голову на тёплое плечо.

- Да… но разговор почему-то прервался на самом интересном месте.

- Успела попроситься в гости?

- Да я и не собиралась, - Маша даже не сдвинула головы с места, чему-то затаённо улыбаясь. Ей было хорошо и ничегошеньки не хотелось: ни ненужных звонков, ни нервной работы, ни… вообще ничего, хотелось только быть маленькой, ни о чём не думать, ни о мужиках, ни о театре, и сидеть вот так долго-долго, прислонившись к защитному телу матери.

- Зачем тогда звонила? – вернула мать к неприятной теме.

Дочь тяжело вздохнула, отняла голову от удобного плеча.

- Хотела попросить, чтобы выслал фильм о себе, - и, заторопившись: - Ты знаешь, боюсь встречи – а вдруг он окажется не таким, как я себе представляю, виделись-то всего раз. И что тогда?

- Если душа потянулась навстречу, то и одного раза достаточно, - мудро заметила мать. – Ну, а если окажется не тем, если душа не примет, ты ничего не теряешь – вернёшься успокоенной с очень интересной экскурсии. Ты только представь себе, как здорово пролететь над всей страной, поразиться её необъятным размерам, разглядеть на движущейся тебе навстречу гигантской карте наши могучие реки: Волгу, Обь, Енисей, Лену, знаменитые горные хребты: Урал, Саяны, Верхоянский, Сихотэ-Алинь, полюбоваться Байкальским морем и побережьем Японского – запомнится на всю жизнь. А разве не заманчиво побывать в легендарной и таинственной Уссурийской тайге…

- …встретить там тигра и порычать друг на друга, - рассмеялась дочь, радуясь горячности матери.

- Бедный тигр - от встречи с тобой у него непременно случится инфаркт, - и обе расхохотались, крепко обнявшись. – Я серьёзно: тебе надо отвлечься от городской и театральной суеты. Вот увидишь: возродишься новой и окрепшей, полной энергии и сил.

- Уговорила, - согласилась дочь, отсмеявшись, - напрошусь. Тем более, что он и сам намякивал, что не прочь бы был встретиться там.

- Ну и умница, - не удержавшись, мать поцеловала Машу в щёку и, помолчав чуток, огорошила: - А мы с отцом долго размышляли и надумали взять, пока не поздно, малыша из детдома.

Дочь резко отодвинулась.

- Здрасьте! – почти закричала в негодовании. – А мой куда?

- А твой – тебе, - спокойно пояснила будущая бабушка. – Не уподобляйся кукушке, мать сама должна растить и воспитывать ребёнка, по крайней мере, до четырёх лет.

- А работа? – не переставала кипятиться будущая мать.

- Если не имеешь возможности оставить работу на время – не рожай. Тебе можно.

Маша фыркнула, не соглашаясь.

- А если я не хочу, что ж мне, в самое творческое время закабалиться бытом?

Но мать не уступала.

- Во-первых, надо было рожать раньше, а не порхать стрекозой; во-вторых, настоящая творческая активность наступает в 35-45, так что успеешь ещё реализоваться; в-третьих, для женщины пик творчества – ребёнок; В-четвёртых, учти, что не рожавшие бабы быстро стервенеют и старятся; в-пятых…

- Ладно, ладно, - прервала дочь, - согласна, всё закумполила натвердо, завтра же выйду на панель и подловлю какого-нибудь сперматозоида…

- Маша!

- Извини, - теперь дочь примирительно поцеловала мать. – Сама знаешь, что природа отдыхает на детях, - и поцеловала ещё раз. – Завтра же позвоню экскурсоводу.

И позвонила, когда проснулась около одиннадцати, и услышала, обомлев, молодой женский голос:

- Алё!

Кое-как попросила одеревеневшими губами:

- Мне нужен Иван Всеволодович, позовите, пожалуйста.

Там чуть помолчали.

- А вы кто?

И снова непослушными губами и языком:

- Знакомая.

И оттуда грубо:

- Вот что… знакомая, отвяжись от хорошего мужика, ему и без тебя забот хватает. Было – и сплыло, ясно? Уймись! Что, у вас там своих кобелей не хватает? – и телефон вырубился.

«Приехали», - горько подумала Мария Сергеевна, безвольно опустив на колени руку с зажатым мобильником. По щекам потекли крупные слёзы, падая жгучими каплями на обнажённую грудь, а в опустевшей голове гулко застукало: «Было – и сплыло!». Она, повернувшись, осторожно легла на бок, подтянув ноги к занывшему животу, и с головой накрылась одеялом. Было – и сплыло, было и сплыло… С чего это она решила, что он будет ждать и терпеть её отговорки? Дождалась! Было – и сплыло, было – и сплыло, бы… ло – и…

Разбудила мать к позднему обеду.

- Вставай, засоня, я уже успела пельмени настряпать.

Маша сладко потянулась, забыв о неудачном телефонном разговоре.

- Почему же меня на помощь не разбудила?

- Отец не велел, сам лепил, говорит, рукам хирурга такая операция полезна, - и с надеждой, требовательно: - Позвонишь?

- Уже, - съёжилась дочь, подтянув, сидя, колени к груди.

- И что?

- Баба ответила, послала подальше Японского моря.

Мать присела на край кровати.

- Вот как? – успокаивающе погладила дочь по разлохмаченным волосам. – Ну, и не переживай! Значит, не достоин он тебя. Геолог, говоришь, что-то там ищет? Пусть! А здесь золото потерял! Всегда держи хвост трубой. Вставай, приведи себя в порядок, да торопись – пельмени остынут, - и обнадёжила по-своему, по-матерински: - Вот я тебя познакомлю с одним из наших молодых, только что защитился, будущее светило. Уверена – вы понравитесь друг другу. Давай, шевелись, ждём.

Светило засветилось в конце зимних каникул и оказалось ничем не привлекательным мужиком в плохо сидящем на нём, как на негабаритной вешалке, костюме. Встретились взглядами и оттолкнулись. Постепенно стали проявляться и явные недостатки у кандидата. Во-первых, - брюнет, причём драный: на макушке уже просвечивает лысина. И почему это у чересчур заумных деятелей всегда есть тонзура? Так и кажется, что под макушкой у них крутятся, как электроны вокруг ядра, мыслительные шарики, всё расширяя и расширяя радиус кружения и подкашивая по кругу корешки волос. Марии Сергеевне иногда по-детски очень хотелось хорошенько рассмотреть лысину с надеждой увидеть выскакивающие наружу чересчур разогнанные мыслишки, может быть, у этого удастся. Худощав и жилист, не за что и ущипнуть, откармливать надо, да ещё и глаза карие – тоже недостаток. И говорлив: не успел раздеться и войти в комнаты, как тут же сцепился с отцом в обсуждении какой-то злободневной медицинской статьи, начисто забыв о потенциальной невесте. И так будет всегда: сначала медицина, а уж потом, в остатке – она. А у неё – театр. И дитяти. В общем, терпеть такого можно, но любить – ни за что! И терпела весь длинный вечер, изображая приветливую молодую хозяйку, которой лестно познакомиться с подающим надежды учёным. А он ещё, оказывается, и пыжится. Учёный лох! Когда наконец уехал, мать поинтересовалась:

- Понравился? – хотя и видела, и чувствовала, что нет.

- Так себе, - пожала плечами чересчур разборчивая пожилая дева. – Мне становится страшно, когда он протягивает ко мне руки, так и кажется, что вот-вот начнёт оперировать, резать, драть и что-нибудь вырезать. Бр-р!

- Значит, не приглянулся, - вздохнула сваха, - а напрасно: мало того, что умница, так ещё и очень энергичный и пробивной малый, академиком, точно, скоро станет.

Маша улыбнулась.

- Хватит в нашей семье и двух академиков, хотя и не признанных, но настоящих.

Мать хлопнула любимицу ладонью по лбу.

- Подлиза.

Долго не могла заснуть, ворочаясь и вспоминая телефонную пощёчину. Вспоминала и не могла понять, как так можно: только что клялся в любви, напрашиваясь на встречу, чтобы припасть к её ногам, и вдруг завёл какую-то стерву. Ну никак это не вязалось с Иваном-волшебником, большим, добрым, умным и честным, не мог он так поступить, не Вадим, давно устоявшийся, надёжный мужик, не мог, не по характеру. Что-то здесь нечисто. Даже голова заболела от смятенных противоречивых мыслей. Потрогала затылок – точно, перегрелся, шарики завертелись, того и гляди выскочат, а лишних нету, да и тонзура ей ни к чему. Стоп! Стоп! Замри! Что он говорил по телефону в последний раз? Так, вспоминаем. А говорил, что улетает в тайгу, и связи с ним не будет всю зиму, и, значит, телефон ему там не нужен. Вот! Следовательно, потаскуха как-то дорвалась до него, сама клеит хорошего мужика, вот и отшивает других баб и, особенно, хороших знакомых. А он и не подозревает. Точно! Ай да Шерлок-Мария! Мужики-то, что дети, их облапошить всё равно, что дважды два. Может, и сам доверился курве и оставил ей мобильник, чтобы отвечала, но не так. У-у-х! Как бы Мария Сергеевна хотела оказаться там и тигром вцепиться в наглую рожу! Нет, не верит она, что Иван предал, не такой он, не верит – и всё! Надо подождать, когда вернётся и позвонит сам, и они вдоволь посмеются над лахудрой. А пока, академик, встань в очередь и учти, что впереди тебя ещё и Григорий. Мария Сергеевна удовлетворённо рассмеялась. Всё! И вообще, ей некогда предаваться унынию, завтра же она перетряхнёт всю тухлую рыжую кинокомпанию и заставит сделать фильм с её участием если не на Оскара, то хотя бы на отечественную Маску. Держись, охломоны!

Энергичным напористым шагом проследовала через проходную, вихрем ворвалась в съёмочный павильон и остановилась, удивлённая необычной для начала съёмки тишиной. Вся труппа потерянно мельтешила около стены, то подходя к ней, то задумчиво отходя от большого листа ватмана, на котором крупными буквами чёрным траурным маркером было начертано: «Съёмки временно приостанавливаются до лета», и кто-то безысходно добавил красной помадой: «2020 г.». Перетряхивать и взбадривать было некого и нечего. Вскоре подошёл Г.Г. и усталым голосом объяснил, что спонсоры не получили ожидаемых прибылей, и денег на продолжение съёмок нет. Ожидается, добавил, не веря, что появятся к лету, а пока господа актёры вольны устраиваться в другие кинокомпании, и положил на стол куцый листок с несколькими строками второстепенных вакансий. Кто-то в горячности предложил бастовать, кто-то из числа упитанных – голодать, а большинство устремилось на выход, чтобы успеть застолбить какую-нибудь более-менее прибыльную вакансию. Когда почти все рассеялись, Мария Сергеевна подошла к осунувшемуся, потемневшему в лице режиссёру, с которым у неё сложились в общем-то неплохие отношения, и, стыдясь, попросила:

- Георгий Георгиевич, не могли бы вы порекомендовать меня кому-либо из знакомых вам театральных режиссёров?

Он поднял на неё болезненные глаза, попытался улыбнуться, но только чуть дрогнул уголками пересохших губ, покачал удручённо головой и тяжко вздохнул.

- Лишиться вас, значит окончательно вырыть себе яму, - обречённо произнёс он. – Если вы уйдёте, сериалу конец.

Мария Сергеевна поспешила успокоить глубоко депрессивного режиссёра.

- Я вернусь, как только позовёте, обещаю.

Г.Г. внимательно посмотрел на неё, очевидно, поверил и, вытащив из кармана куртки мобильник, набрал номер, а она деликатно отошла, чтобы не подслушивать, хотя и очень хотелось, и не мешать разговору, в котором близко затрагивалась её судьба актрисы. Наконец, телефон отключён.

- Вы Копелевича знаете? – спросил ходатай.

- Наслышана, - осторожно ответила Мария Сергеевна с дрогнувшим сердцем.

- Он хочет побеседовать с вами.

- Спасибо, - выдохнула актриса, разом покраснев от возбуждения, а Г.Г., сделав хорошее дело, наконец-то сумел нормально улыбнуться.

- Мне хорошо с вами работалось, - похвалил не зажёгшуюся кинозвезду.

- Мне – тоже.

- Очень надеюсь ещё встретиться на съёмочной площадке.

- Я – тоже, - хотя ей-то этого очень не хотелось.

- Успехов вам, - он снова помрачнел, и она, сдержавшись, не пожелала ему того же.

- До свиданья.

Театр Копелевича возник в числе многих в мутной пене неограниченных свобод, дарованных властями, отменившими во второй раз после революционного переворота всякую мораль, вредную для экономического развития демократического государства. Ярко воссиял лозунг: «Сначала надо накормить, а уж потом и воспитывать», на деле означавший: «Сначала мы, власть взявшие, нажрёмся до отвала, а там видно будет. Берите, господа-граждане, столько всяких свобод и суверенитетов, сколько в вас влезет, только не лезьте в экономику, не мешайте нужным деловым людям жить». Кто-то стал радостно орать на всех углах, упиваясь нищей свободой, а кто-то, сообразив, что без экономики свободы нет, начал активно внедряться в бездуховный и бесчестный, но прибыльный бизнес. Артур Леонидович вовремя сориентировался и сделал безошибочный крен в сторону интеллектуального зрителя, то есть, вшивой интеллигенции, для которой мораль всегда была лишней обузой, и, отказавшись от опостылевших всем Чехова, Горького, Островского, переключился на современный западноевропейский репертуар, в котором гнилое нутро разумной цивилизованной особи прикрыто непроницаемой маской респектабельности, и где всем правят господин доллар и госпожа нажива. Когда-то счастливо отлучённые от свобод трудящиеся ума, освободившиеся доносами от конкурентов, возликовали: теперь можно делать всё, за что они тихо страдали много лет, лишь бы было выгодно себе, и валом повалили в театры копелевичей подшлифовать навыки и подучиться новым методам скрытого подличанья в борьбе за светлое будущее.

Мария Сергеевна, с трудом убедив бдительную бабушку-вахтёршу в том, что ей назначена встреча, прошла в зрительный зал, где шла, судя по всему, так нравившаяся ей рядовая репетиция-вчитка, когда можно ещё поиздеваться над текстом, приспосабливая его к собственным внутренним прочтениям и потребностям. Ставили, как она поняла, осовремененную театральную интерпретацию Пушкинской «Пиковой дамы». Ничего необычного в этом не было, поскольку переиначивание исконно русских произведений на американский лад стало модным, давало возможность зрителям оттолкнуться от отечественной сермяжины и приобщиться к истинной цивилизации, и никого не удивляло, что чеховские герои щеголяют в джинсах и кроссовках и изъясняются на московском сленге, а Каренина не бросается как дура под поезд, а спешит в адвокатскую контору. Мария Сергеевна на цыпочках прошла внутрь зала и тихо уселась позади наблюдательной группы в передних креслах партера. Правил репетицией сам успешный мэтр, прозванный своими и чужими Монархом за чрезмерную властность, высокомерие и презрение к актёришкам.

- Не то, не то! – закричал он, поднявшись из-за столика с настольной лампой и разбросанным текстом пьесы. – Ну, не то! – и грузно поднялся на сцену. Это был плотно сложенный массивный брюнет с шевелюрой Кобзона и типично семитскими тёмно-карими глазами под густыми чёрными бровями. Внушительный нос с горбинкой нависал над толстыми плотоядными губами, а мощный широкий подбородок отливал сталью просвечивающей сквозь тёмную кожу чёрной щетины. Говорят, когда-то он бесподобно выглядел в ролях римских патрициев. – Что ты скрючилась? – напал на пожилую актрису, только что закончившую монолог графини. – Ты ещё не сдохла, подожди, когда тебя придушит Герман.

- Го-о-лос! – неожиданно для себя закричала Мария Сергеевна.

- Что – голос? – стремительно обернулся на голос Монарх.

- Голос должен быть молодым и певучим, - объяснила выскочка, несколько стушевавшись. – Графиня в молодости была красавицей и не может допустить, чтобы её одолела дряхлая старость.

- Кто там вякает? – сердито заорал Копелевич.

- Я, - встала нахалюга.

- Иди сюда! – приказал разъярённый деспот.

Густо покраснев, Мария Сергеевна пошла на сцену, ожидая первого жёсткого разноса.

– Показывай. – Копелевич за руку стащил с кресла графиню и показал рукой на её место.

Кое-как задавив страх и понимая, что именно сейчас решится: быть или не быть ей в театре, Мария Сергеевна лихорадочно вспоминала услышанный монолог и произнесла его, перевирая, так, как ей хотелось, чётко выговаривая слова, не сюсюкая, а с хитрецой и задоринкой, да ещё и на лице изобразила надменность и лукавство.

- Повтори, - попросил спокойным голосом режиссёр.

Она повторила более уверенно и добавила, горячась:

- Я бы её ещё больше оживила, вставив в монолог пару анекдотов от Никулина.

- Графине – анекдоты? – завопил Копелевич, выпучив и без того выпуклые глаза.

- Почему бы нет? – Мария Сергеевна поумерила пыл, но строптивый характер давал о себе знать, хотя она и понимала, что несёт ахинею. Артисты вокруг откровенно смеялись, радуясь провалу чужой выскочки. – Что она, не человек, что ли? Не баба? – Засмеялись ещё гуще, представив графиню бабой. И тогда пришелица ударила по мозгам да наотмашь: - И вообще, мне она представляется единственной святой фигурой среди троицы главных героев, и в этом надо убедить зрителя, сыграв её не как развалину, а как женщину, не поддающуюся годам. Что такое Герман? Герман – мерзкий убийца! Пушкин постеснялся сделать из офицера прямого убийцу старой женщины – тогда это был нонсенс - и потому изобразил графиню неприятной брюзжащей немощной старухой, не пожалел несчастную женщину и убил бедную страхом. Не верю! Не лезет ни в какие ворота! Не может аристократка до мозга костей, полная душевных сил, умереть со страха. Не должна! Бред! – Марию Сергеевну понесло ещё быстрее и ещё больше вкось. – А Лиза-Лизавета? Что она притворяется? И горбатому понятно, что Герман укокошил бабушку, надо было вцепиться ему в горло, вызвать полицию, а она? Отпустила убийцу! Очевидно, выгодно было, и это – ангел, достойный любви? Неправда! Вот уж точно, стакнулись два дьявола во плоти, и такими их и показывать надо. Сколько условностей, от которых надо отказаться, чтобы понятно стало современному разумному зрителю.

- Так вы что, хотите переделать Пушкина? – взъярился лжепоклонник старины.

Она пожала плечами.

- Его нет, а больше некому, - и было непонятно, то ли некому, потому что Пушкина нет, то ли, раз его нет, то некому, кроме неё.

Монарх даже остолбенел с полуоткрытым ртом и отвисшей челюстью. «Сейчас, сейчас понесёт по кочкам», - посмурнела Мария Сергеевна, повернув голову в сторону. – «Выгонит взашей поганой метлой». Но случилось совсем другое. Уразумев, что она играет обнаглевшую тупицу - прототип современных режиссёров-новаторов, да так, что все поверили в её дурость, Копелевич расхохотался, а у неё отлегло от сердца и даже подумалось, что Монарх, пожалуй, добрый дядька, а не жестокий и злобный деспот, каким его характеризуют актёры.

- Да вы кто? – утёр пальцем выступившие слёзы добрый деспот. – Как сюда попали?

- Я Гончарова, от Георгия Георгиевича.

- А-а, - протянул Аркадий Леонидович, вспоминая просьбу приятеля, - от Жорки? Перерыв! – объявил всем, а ей: - Пойдём.

В тесной комнатушке, сплошь обклеенной афишами театра, он еле уместился за небольшим письменным столом, а ей ткнул пальцем в простой деревянный стул, стоявший чуть сбоку от стола. Сцепив толстенные пальцы молотобойца, подвигал живым шарниром, о чём-то раздумывая.

- Я, пожалуй, возьму вас. – Мария Сергеевна чуть не запрыгала на стуле, шлёпая задом по сиденью, но он тут же охладил её пыл. – В резерв. – И объяснил: - Сами понимаете, сейчас середина сезона, все роли распределены до конца весны, так что придётся вам попариться в дублёрах. Если устраивает – договорились. Кстати, где вы до этого работали? – Она назвала театр и фамилию Аркадия Михайловича, вызвав у Копелевича пренебрежительную улыбку. – Допелся, кретин! – Очевидно, он знал о потугах неудачливого муз-режиссёра. – Слишком высоко взял и сорвал слабенький голосишко, - в голосе Копелевича слышалось явное удовлетворение крахом конкурента.

Вошла та пожилая актриса, что мямлила за графиню, подошла вплотную к столу шефа.

- Можно отлучиться минут на 15?

- Отлучись на 10, - разрешил он.

Она развернулась и, отходя от стола, вильнула бедром так, что широкое платье в крупных складках, мешком висящее на костлявой фигуре, хлестнуло краем по щеке Марии Сергеевны. Та непроизвольно отдёрнулась, побледнела от злости и пообещала мысленно: «Ну, погоди, ржавая селёдка, ты у меня ещё подёргаешься с извинениями».

- А вы поёте? – спросил Монарх.

- С успехом, - не замедлила с хвастливым ответом Мария Сергеевна, вспомнив о северном триумфе.

- Послушаем, - пообещал режиссёр. – Ну, что, договорились?

- Договорились, - согласилась с условиями новенькая. – Надеюсь не задержаться во втором составе.

- Дерзайте, - разрешил шеф, и оба улыбнулись друг другу, определяя тем самым возникшие обоюдные симпатии. – А пока пошли вкалывать.

Домой возвращалась поздно вечером в приподнятом настроении. Войдя в прихожку, стянула нога об ногу, не расшнуровывая, кроссовки и, сбросив их в угол, стремительно прошла в спальню. Разделась догола и направилась на морские купания в ванну, но увидела лежащий на ковре у телевизора талисман. «Иван!» - молнией мелькнуло в голове. – «Он уронил! Приехал!» - и, не заботясь о том, что одета Евой, помчалась на кухню. Но там было пусто. Она провела пальцем по столешнице, стирая двухнедельную пыль. «Какой Иван? Откуда у него ключ? Дура безмозглая!» Вздохнув, написала на пыльной столешнице: «Ивана нет!» и ушла в ванную. Весь вечер провела у компьютера, выловив в интернете «Пиковую даму».

И понеслись трудные утомительные будни, пронизанные творческой эйфорией и заставившие забыть всё лишнее. Она добровольно готовила две роли – Лизы и Графини в надежде, что ещё в зимнее время удастся хоть в одной из них выйти на сцену. И не ошиблась в ожиданиях. Первой расквасилась, подхватив грипп, костлявая старая немочь, на которую для придания графской солидности надевали несколько толстых платьев и добавляли к хилым телесам ватные накладки из старых матрацев. И Мария Сергеевна радовала публику бодрой старухой, правда, без анекдотов. Потом, слава богу, молодая навернулась на гололёде и брякнулась острой некрасивой коленкой так, что перестала двигаться, и в роли Лизы Мария Сергеевна не ударила лицом в актёрскую грязь. Не прошло и месяца, как она утвердилась в первом составе, потеснив во второй сухопарую обидчицу, с которой в конце концов они подружились, заняв достойные каждой ниши. И вообще всё было «о-кей!», лучшего и желать нечего. Монарх рычал на неё всё реже и реже, и всё чаще приглядывался, что-то прикидывая и соображая, а она не огрызалась, не перечила попусту, внимательно прислушиваясь к советам-наставлениям и неукоснительно следуя им, поскольку нельзя было не признать, что они дельные и не обидные. Обретя профессиональную устойчивость и житейское спокойствие, она даже стала полнеть. Внимательный режиссёр и это заметил.

- Умерь аппетит, - посоветовал приказным тоном.

А как его умеришь, когда есть-то приходится по-настоящему один раз в сутки да ещё и поздно вечером, на ночь, да и хочется от радостного возбуждения чего-нибудь вкусненького, сладенького, солёненького и мясного. Пришлось садиться на диету на три-четыре дня, а на пятый срывалась. Между тем, возникшая между понятливой актрисой и вдумчивым режиссёром тонкая ниточка взаимопонимания и взаимоуважения стала перерастать в толстую, неумолимо притягивая их друг к другу. Однажды после затянувшейся репетиции английской пьесы «Двое в одной лодке», отпустив всех, он остановил её, собравшуюся уходить.

- Останься, есть разговор. – От неожиданного доверия она даже порозовела, подумав, что он хочет поделиться с ней какими-то новыми репертуарными замыслами, посоветоваться, чего раньше никогда не делал. – Ты на машине?

- Да. – Оп-ля, куда-то надо ехать, уже интересно.

- Поедешь за мной.

У него была шикарная золотистая «Вольво». Следуя за ней, Мария Сергеевна всё пыталась сообразить, куда он её везёт. На тусовку – неодетыми, вряд ли, на дружескую вечеринку – вполне возможно, но слишком доверительно. А вдруг к себе домой? Она даже сняла ногу с акселератора, заставив следующую за ней «Ладу» резко затормозить, а из окошка её показалась усатая морда старика и угрожающе выставленный кулак.

Остановились около многоэтажки, орнаментированной красным и белым кирпичом и глянцевыми голубыми рамами евроокон. Выбравшись из «Вольво», Копелевич грузно влез в осевший на его сторону «Опель», по-хозяйски захлопнул дверцу.

- Есть деловое предложение, - он повернулся к ней всем телом, показывая тем самым, что разговор действительно предстоит серьёзный. – В тебе заложен недюжинный природный талант драматической актрисы, но, чтобы выпестовать его до большого и заметного, нужно как следует отшлифовать и огранить алмаз, а я, скажу без ложной скромности, умею это делать со 100%-ным успехом. Поэтому предлагаю объединиться и совместными усилиями сделать из тебя народную, а из меня – заслуженного деятеля. Но для пользы дела и ускорения процесса необходимо не просто духовное объединение, а тесное и постоянное взаимодействие. Короче говоря, предлагаю не только творить, но и жить вместе.

- То есть, я вам – тело, а вы мне – дело? – запальчиво определила она суть тесного взаимодействия.

- Всегда и во всём сначала дело, - спокойно парировал он первый выпад явно не огранённого алмаза, - а потом уже и тело, как получится. Короче, для интенсивной работы нам нужен гражданский брак, подобный тому, что был у Мормоненко с Орловой. Мормоненко – Александров Григорий с Любовью создали яркий и запоминающийся тандем, какой предлагаю и я. Когда каждый из нас достигнет пика популярности и славы, мы расстанемся без лишних слов.

- Но у вас ведь есть жена и дети? – вспомнила она важную преграду.

Он усмехнулся, сел прямо, глядя в лобовое стекло на убегающие красные огоньки автомобилей.

- Да, есть, и я не собираюсь разводиться. Мне дороги и Эльвира, и сын с дочерью. Жена хорошо устроена в Израиле, у неё там неплохой журнальный бизнес, её гламурные модные издания идут нарасхват не только там, но и за рубежом, а дети заканчивают престижную школу и не стремятся возвращаться сюда, а нацелены на Штаты. Если удастся, то я обязательно вырвусь к ним летом. Эльвира – разумная современная женщина, она мне всецело доверяет и понимает издержки моей работы, поэтому не будет открыто мешать, зная, что всё, что я делаю – делаю для блага семьи. Пусть тебя она не тревожит. Более того, мы будем с тобой жить и работать открыто, чтобы пресечь обидные заспинные пересуды кумушек от искусства. Решай, я всё сказал.

Пауза затянулась. Наконец, она промямлила.

- Я подумаю.

Он улыбнулся, повернувшись к ней.

- Я ждал от тебя именно такого ответа, - и открыл дверцу, - не затягивай, до завтра, - и с трудом высвободился из «Опеля», опять заставив его покачаться, но теперь уже с облегчением.

По дороге домой Мария Сергеевна взвешивала все «за» и «против», хотя и без того было ясно, что «за» перевешивает. Дома, как обычно, умостилась на раздумчивом диване, прихватив талисман. Был он, как ей показалось, каким-то мутным. Она подышала на него, подраила о халат, но муть не исчезла. Уложила на скрещенные ладони, а ладони – на поднятые колени.

- Почему ты решил, что я тебя должна ждать? – обратилась к кристаллу. – Почему не нагрянул без спросу, не уложил в рюкзак и не увёз силой к себе в стойбище? А теперь вот опоздал! – Она сжала и разжала ладони с аметистом, он был холодным и чужим. – Пойми: мне обещают золотую клетку, в которой я могу петь, что захочу и когда захочу, а я люблю петь больше всего на свете, так что придётся тебе встать в очередь четвёртым. Прости, но я не в силах сопротивляться. Да и зачем? Кому не лестно быть примой успешного театра с известным режиссёром и к сорока годам стать знаменитой на всю столицу, а может и на всю страну? А там – гастроли за рубежом и международный триумф! Кто из актрис не мечтает о такой карьере? Так что не суди строго, пойми и забудь, - она глубоко вздохнула, поиграла фиолетовым отсветом талисмана, встала и спрятала его в туалетную тумбочку.

Снова забравшись в гнёздышко, позвонила родителям. Ответила мать:

- Слушаю.

Последовала преамбула:

- Привет! Как вы там?

- Нормально. А у тебя? – голос у матери был, как всегда, успокаивающим и, вроде бы, чуток усталым.

- Кажется, выхожу замуж, - и напряглась в ожидании реакции.

- Кажется или выходишь? – похоже, мать новостью не взволновалась.

- Ну, в общем, вступаю в гражданский брак.

- С кем? Могла бы и познакомить заранее, - чуть-чуть раздражённая интонация голоса родительницы свидетельствовала о лёгкой обиде.

- Извини, но так уж получилось, я и сама ещё вчера не знала, что стану чьей-то женой.

Мать озабоченно повысила голос:

- Ты меня пугаешь! Кто он? Заставил силой? Ты что, влипла?

Мария Сергеевна тихо рассмеялась.

- Да нет, не беспокойся, он – наш главный режиссёр, очень порядочный человек.

Мать помолчала, соображая и оценивая расширенную новость.

- Понятно. Что у вас: любовь или только голый практицизм?

Дочь замялась, хотя ответ был готов.

- Пожалуй, больше второе, - ответила осторожно и вкратце рассказала об устном брачном договоре.

- Ну, что ж, - слышно было, как родительница огорчённо вздохнула, - ты уже достаточно взрослая, время воспитания тебя давно прошло, поступай, как знаешь, - и, помолчав, уточнила: - Надо полагать, что ты окончательно рассталась с желанием иметь семью в угоду театру, так? – Она наступила на самую болезненную мозоль.

- Может быть, но время у меня ещё есть.

- Хорошо, что ещё остались сомнения. Извини, но нам с отцом не хочется знакомиться с твоим деловым партнёром. – Мария Сергеевна густо покраснела. – А у нас тоже новость.

- Какая? – забеспокоилась дочь, обрадовавшись, что неприятная тема исчерпана. – Что случилось?

- На следующей неделе у тебя появится братик Саша, Александр Сергеевич. Приезжай знакомиться.

У Марии Сергеевны выступили на глазах две маленькие слезинки, она почувствовала себя отрезанным ломтём.

- Обязательно.

- Ждём. Спокойной ночи.

Поджав колени к груди, Мария Сергеевна сжалась в комочек, положив голову щекой на колени и заняв самое маленькое местечко в этом неуютном и неласковом мире. Изрядно пожалев себя, она решительно спрыгнула с дивана: «Хватит ныть! Пора собираться!» и начала лихорадочно хвататься то за платья в шифоньере, которые и надевала-то очень редко, то за туфли, которые ненавидела за каблуки и чувствовала себя неустойчиво на шпильках, то за бельё, которое переворошила, не зная, что ему понравится. Всё выпадало из рук! Сунулась в туалетную тумбочку за косметикой, которой забыла когда и пользовалась, а оттуда выпал талисман.

- Ну, что ты лезешь всё на глаза! – вскричала в сердцах. – Я же сказала: всё! Сгинь! – схватила камень, вбросила внутрь, села, опершись о тумбочку и замерла в прострации, безвольно опустив руки. Потом по-старчески поднялась на четвереньки, кое-как, шатаясь, встала на ноги, принесла из спальни одеяло и улеглась на диване, уткнувшись лицом в спинку и отгородившись от всех и всего на свете. На этом сборы кончились.

Следующим вечером вдвоём заехали за её вещами, она в темпе собрала наугад два чемодана, оглядела грустным взглядом удобное девичье пристанище и спустилась к Копелевичу, ожидавшему в «Вольво». Потом поставила «Опель» в гараж, попрощалась с ним, погладив по капоту: «Не скучай, мы ещё покатаемся!» и окончательно рассталась со свободным прошлым.

«Золотая клетка» оказалась четырёхкомнатной двухуровневой квартирой, густо заставленной стильной инкрустированной мебелью, уставленной фарфором и хрусталём и завешанной копиями картин известных импрессионистов. Внизу большой зал застелен двумя толстенными ворсистыми коврами светлых оттенков, на которых так и хочется поваляться, темнеет громадным экраном настенный телевизор, под ним пялится кругляшами колонок массивный музыкальный центр, по центру стены радужно сверкает бар. Около диванов, а их три с угловым, так что зал напоминает транспортный зал ожидания, зыбко стоят пластико-стеклянные столики с вазами, к которым страшно прикасаться. Кухня сверкает пластиком и металлом, здесь есть всё для ленивой хозяйки, кроме одного – домашнего уюта. Особенно угнетает центральное расположение обеденного стола, словно в ресторане.

- Весь интерьер – дело рук Эльвиры, - с гордостью за жену поведал хозяин.

- Давно она вас оставила? – поинтересовалась новая хозяйка.

- Почти пять лет прошло, - подсчитал в уме Артур Леонидович. – С тех пор здесь ничего не менялось. Уборщице, которая приходит через каждые два дня, строго-настрого наказано ничего не переставлять. – Это было предостережение и для Марии Сергеевны, но она за себя не ручалась. – Вживайся пока, а мне надо поработать над завтрашней лекцией, - он подкалымливал в «Щуке» и в нескольких искусствоведческих и литературно-художественных журналах, в которых мафиозное сообщество нескольких театральных деятелей помещало критические обзоры, восхваляя друг друга и их святое дело на благо незыблемости русской культуры, которую надо обновлять в связи с запросами настоящего времени.

А она, утолив туристическую любознательность и решив, что золотая клетка очень смахивает на номер в пятизвёздочном отеле, в котором никогда не была, занялась прозаической готовкой пищи для творческого желудка. Во вместительном трёхкамерном холодильнике нашлись несколько яиц, пожелтевшее масло, подсохший сыр, кусок твёрдой колбасы, засохшая половина пиццы и початая буханка хлеба, но не горчичного. Освоив стерильно чистую хромированную электроплиту, сварганила на скорую руку холостяцкую яичницу с колбасой и луком, посыпав сверху для понта засохшей резаной кинзой – во всяком случае так было написано на коробке, вскипятила воду и сделала из «Нескафе» бурду с молоком, вылив остатки его из бутылки с сегодняшним последним сроком хранения. Разрезала-разложила готовку по тарелочкам – себе, вздохнув, поменьше, разлила кофе по чашулечкам, добавила тонюсенькие ломтики хлеба и торжественно понесла наверх, стараясь не сверзнуться с крутой лестницы, хотя и не прочь была шмякнуться на чистый ковёр, но природная грация выручила.

- Не изволите ли откушать, господин профессор? – вошла в комнату культ-гиганта, отворив дверь ногой.

Он оторвался от исписанных листов, разбросанных по столу, поднял на неё утомлённые потемневшие глаза и следом – брови в удивлении.

- Умница! Я не прогадал, приобретя такой всесторонний талант.

Ел он жадно и быстро, роняя крошки, и вряд ли наелся. Надо ей приноравливаться к аппетиту самца. Она переложила со своей тарелки большую часть, оставив себе сиротский кусочек. Заморив творческого червя, он встал, подошёл к застеклённому стеллажу, уверенно вытащил толстый потрёпанный том.

- На, почитай, пока я закончу. - То были сочинения Мейерхольда.

Кое-как справившись с автоматом раскладки диван-кровати, она как прилежная ученица улеглась с незнакомым учебником и попыталась уяснить устаревшие новации опального и уничтоженного театрального гения, но Мейер в голову не лез, вытесняемый ядовитыми мыслями сомнения в том, что поступила правильно, сменяв свободу на кабалу ради будущей эфемерной славы. Так и не придя ни к какому утешительному выводу, пошла на кухню, доела колбасу и, повеселев, сунула корифея под подушку, свято уверовав ещё в студентах, что мысли из книг по ночам перебираются в пустые головы. Расстелила чужую постель, разделась, но не догола, а прикрывшись не прозрачной, а плотной рубашкой, и улеглась, разумно решив по русской старинке, что утро вечера мудренее. Тем более что уже двенадцатый час, а праздничного вечера по поводу союза не предвидится. «Мог бы и в ресторан сводить, скряга!» - подумала гневно и заснула в неуютной постели, не имеющей ни одного тёплого уголка, куда бы можно было сунуть нос.

Ночью проснулась от холода. В комнате было довольно прохладно и тёмно-синё от нависших снежных туч за незашторенным окном. Завернувшись тонким одеялом в цветастом батистовом пододеяльнике, прошла, ёжась, к окну, нашла краник регулировки отопления рядом с радиатором, отвернула до отказа и удовлетворённо вернулась на кровать. Но сон ушёл. Лежала  и размышляла, снова терзаясь сомнениями: идти или не идти? Поколебавшись, решила, что нечего оттягивать то, что должно случиться рано или поздно, и чем раньше, тем лучше, чтобы не чувствовать себя чужой и должницей. Какая разница, когда пасть, если это неизбежно? И пошла прямо в одеяле в соседнюю комнату, надеясь на ласку и утешение, но их не было, а был молчаливый механический акт, не принёсший никакого удовлетворения. Когда кобель в изнеможении откинулся на спину, она доверчиво приткнулась к горячему боку в ожидании хотя бы каких-нибудь притворных слов благодарности и любви. Но вместо них услышала мощнейший храп, и тогда встала, ушла в душ, а потом в свою уже нагревшуюся комнату. Почти до утра промаялась без сна, проклиная и его, и себя, и скотскую судьбу актрисы, желающей любым способом выбраться на вершину. «Больше сама навязываться не буду!» - решила твёрдо. – «Кукиш тебе с маслом, боров!» - и наконец-то заснула.

Утром свежевымытая, сияющая счастьем, добродетельная и примерная супруга приготовила гренки с сыром и чёрный кофе. Легонько постучала в дверь к хозяину и псевдомужу.

- Артур Леонидович, завтракать!

Оттуда донеслось недовольное рычание, потом шумное сопение и, наконец, через десяток минут он выскребся в роскошном китайском халате с драконами. «Эх», - посетовала она с сожалением, - «надо было и своих прихватить – классно бы на пару выглядели». Фыркая и сморкаясь, дракононосец долго мылся в ванной и вышел бодрым и собранным, таким, каким она привыкла видеть его на репетициях. Грузно присел к столику, в темпе сметал гренки так, что она еле-еле успела ухватить пару штук.

- Люблю повеселиться, - улыбнулся благодарно, - особенно пожрать. – Выпил кофе, изрядно подсластив его, и заторопился: - Бежим, мне на лекцию.

А ей некуда было спешить, но она всё же поехала с ним, послушать. По дороге ввёл в курс мыслей по преображению её как актрисы. Всё оно предполагалось параллельно с освоением фундаментальных, классических ролей, и первой, учебной, выбрана им Катарина из Шекспировской «Укрощения строптивой». Изматывающие шлифовка и огранка продолжались и дома, поскольку на всё про всё было отведено десяток дней, и каких! Мария Сергеевна ошалела от многочисленных повторов, а он всё был недоволен, но не кричал, а терпеливо подправлял, добиваясь, по его мнению, совершенства. И добился! Спектакль прошёл под аплодисменты, а новую актрису вызывали аж шесть раз. Были и цветы, а рядом цвёл, кланяясь, виновник всего – гениальный режиссёр и классик современного театра. В газетах и журналах появились благородно сдержанные, но похвальные критические статьи друзей Копелевича, суть которых сводилась к тому, что на театральном небосклоне появилась ещё одна талантливая актриса с большим будущим, которое, однако, всё в руках талантливого режиссёра-новатора, умеющего как никто разглядеть в молодёжи достойных олимпа. На следующих спектаклях был аншлаг. Интеллектуальная публика повалила в театр, чтобы не упустить рождения новой звезды и при случае похвастать, что они были первыми, кто увидел её блеск. О ней заговорили на кухнях. А она, что она? А ничего! Выходя на сцену она забывала большую часть наставлений учителя и играла как бог на душу положит, как сама себе представляла героиню, характер которой был ей по нраву, не особенно-то беспокоясь об имидже чуть засиявшей звезды. И получалось, и получалось хорошо. Копелевич не пенял ей за самовольство, да и зачем, когда актрису по-хорошему понесло, она вжилась в роль, а зритель поверил ей и переживал вместе с ней перипетии хитроумной и оборотистой девахи, импонирующей тухлым и ленивым интеллигентам. Далеко не всякому ученному-переученному актёру такое удаётся, даже пусть он и всенародно-заслуженный. Артур Леонидович соглашался с ней, принимая большую часть славы на себя, а она, благодарная ему за свободу, импровизировала в каждом спектакле, но и о существенных указаниях режиссёра не забывала. В общем, они ладили.

Следующим трамплином на пути к совершенству Копелевич, торопящийся к славе всеобщего признания, выбрал трагическую Шиллеровскую «Марию Стюарт», роль серьёзную, со многими оттенками в добро и зло, требующую глубоких переживаний, подкреплённых жизненным опытом. Таких характеров Марии Сергеевне играть у Аркадия не приходилось, и она даже растерялась, не зная, за какую струну потянуть, а какую ослабить, да и древнешотландская душа для неё была потёмками. Однако максималист Копелевич настаивал именно на этой козырной роли, и Марии Сергеевне ничего не оставалось, как только неукоснительно и слепо следовать за поводырём, вживаясь в роль извне и по деталям. А он всё был недоволен, всё кипятился: «Ты играешь то, но – не то! Войди, наконец, в образ!». Но современная Мария никак не могла слиться с древней и чуждой по менталитету Марией. Она не понимала, как играть шотландку: то ли слабой, уступчивой, смиренной, чего не было в её собственном характере, то ли, наоборот, сильной, уверенной в себе женщиной, которая знает, что проиграла и что ждёт её, но борется за себя изо всех сил, не забывая при этом, что она королева, и эта Мария была сродни современной. Копелевич, ссылаясь на прихоти зрителей, настаивал на объединении половинок, но не мог внятно подсказать, как это сделать. Всё же, когда совпадение было более-менее достигнуто, спектакль выпустили. И без особого успеха. Мафиозный конклав критиков запел, что нельзя было доверять чуть зажёгшейся звезде звёздную роль, что звёздный режиссёр поспешил, но не всё потеряно, и даже в этой Марии чувствуется будущая великая Мария, надо только не торопиться и дать ей время закончить мастер-класс у великого театрального мастера. И они были правы. Но маститый педагог не желал тянуть резину, у него не было времени на становление собственного величия. Они ещё с пущим остервенением принялись отшлифовывать роль, призвав на помощь грамзаписи Ермоловой в этой роли, которые где-то раздобыл Артур Леонидович. Прослушав их несколько раз, Мария Сергеевна ещё больше утвердилась в том, что играть Стюарт надо сильной натурой, такой, какая поселилась в душе актрисы, не обращая внимания на зрителя. В конце концов, хороший актёр в первую очередь играет для себя, а уж потом для посторонних. И второй спектакль в такой трактовке героини прошёл с большим успехом, да и зрителям, как ни странно, понравился: очевидно, слабым людишкам приятно наблюдать за крахом сильных, тогда они видят в своей слабости силу. Критики возрадовались больше, чем она, славословя товарища по мафии, которому за такое короткое время всё же удалось сделать из сырой патоки творческую конфетку. Копелевич только хмуро улыбался, не возражая, и бормотал: «Ты играешь не то, а получается то!» и совсем ослабил давление на подопечную, а ей, чтобы раскрепоститься, только того и надо. Уважения к нему она не потеряла, благодарность не исчезла, но пришло понимание, что дороги их расходятся: он прорывался буром через театр к славе, а она через тот же театр – к самовыражению.

После нескольких аншлаговых спектаклей удачливый режиссёр с верными друзьями решили устроить небольшой банкетик в ближайшем к театру кафе и разрядиться от напряжённой работы, отпраздновав, наконец, собственные достижения. Марии Сергеевне предложено было предстать в блеске, соответствующем покровителю, и пришлось ей ехать домой на «Вольво» за блестящей экипировкой. Поехала и пожалела: из почтового ящика опять выпал конверт. Она подняла его и замерла, прислонившись в изнеможении спиной к почтовым ящикам. Затем резким судорожным движением смяла ненужное послание, подошла к мусорному ящику и бросила туда вместе с рекламной мишурой. Развернувшись, решительным шагом с выпрямленной спиной и высоко поднятой невинной головой проследовала к лифту, нажала кнопку вызова, а когда подъёмник затарахтел, вернулась к ящику, вытащила смятый конверт, разгладила в ладонях, сунула в карман куртки и вошла в кабину лифта. Дома привычно избавилась от кроссовок, не раздеваясь протопала к дивану и устроилась в уютном уголке, удобно подтянув колени к груди. Вытащила конверт, осторожно надорвала край, медленно вытянула три листка со знакомым твёрдым и размашистым почерком и стала читать, ничего не соображая и почти не различая расплывающихся в затуманенных глазах строчек, пока не наткнулась на случай с самозакапыванием. Тогда, не дочитав, отбросила письмо и, схватив мобильник, торопливо нашла нужный номер и решительно нажала кнопку. Почти сразу, как будто он всё это время ждал звонка, раздался знакомый успокаивающий басок, который она узнала бы даже в хоре Пятницкого.

- Да!

- Иван Всеволодович? – узнала, но спросила, собираясь с духом для нелёгкого разговора.

- Вы? – он тоже узнал и тоже переспросил по инерции.

- Вы живой?

Он весело хмыкнул:

- Немножко мёртвый, самую малость, но с каждым голом мертвею всё больше и больше, скоро стану трупом, так и не увидевшись с вами.

- Шутите, а меня перепугали чуть не до обморока, - объяснила свой звонок.

- Чем? – удивился он.

- Зачем закопали себя?

- А-а, это… Попытался прыгнуть выше головы, а оказался ниже пяток: гордыня заела. Давно это было, я уже и забыл.

- Когда?

- Да… сразу после Нового года, на другой день.

- Тогда и камень свалился, - загадочно сообщила она.

- Какой камень? – опять удивился он.

- Талисман.

- Как это свалился? – разговор у них получался какой-то драный и всё не про то.

- Брякнулся с телевизора, наверное, так сообщил о несчастье с вами, - теперь-то она в этом не сомневалась, а ещё, дура, запрятала вестника в тумбочку, в темь.

- О чём вы? – заволновался он. – Мистика какая-то!

- Плохо вам было? – тянула она, не решаясь сообщить о своём предательстве.

- Да как вам сказать? Помните лысую блестящую голову Абдуллы, торчащую в песках в «Белом солнце пустыни»? То же случилось и со мной, только моя дурная башка торчала из снега в мёрзлой земле и была накрыта шапкой, так что – терпимо.

- Ужас какой!

- Да не держите на сердце, Мария Сергеевна. Я знаю, вы звонили и вам грубо ответила наша сотрудница, которой случайно попал мой телефон, и ответила так не со зла и не с каким-то умыслом, а просто была не в настроении из-за семейных неурядиц. Простите её и забудьте. Хорошо, что позвонили ещё раз, теперь-то я не упущу номера вашего телефона.- Она невесело рассмеялась. – Что с вами? Мне не нравятся ваши вопросы и ваш голос – он какой-то тусклый, помятый. Что-то случилось? – забеспокоился в свою очередь.

- Случилось, - голос её совсем увял. – Я вышла случайно замуж, - выговорила непослушными пересохшими губами страшное признание и замолчала в ожидании его реакции.

Он долго молчал и. наконец:

- Конечно, за режиссёра?

- Как вы догадались? – Не надо притворяться, он её вычислил и всё понял. – От вас ничего не скроешь, - и глупо засмеялась.

- Ну, что ж, - произнёс он спокойно, - дай вам бог удачи и в семейной жизни, и в театре, - и вдруг заторопился: - Простите, меня зовут… - и отключился.

Всё, подруга! Был Иван, и нет Ивана сына Всеволода! Как он не понимает, что она пожертвовала и собой, и им ради великого искусства! Копелевич уже дал ей воплотить на сцене величайшие роли, и они не последние, а что дал бы Иван? Дикую тайгу со свирепыми тиграми? Ничего себе декорации и действующие лица! На фигушки ей эта экзотика? Мария Сергеевна сложилась в самый тесный комочек, уткнулась носом в нагретый уголок дивана и замерла, переживая горькую обиду. Её мелко трясло. Чтобы унять нервную дрожь, села, обхватив плечи руками. Какого чёрта она здесь дохнет, когда там празднуют её триумф? Подумаешь, вахлак лохматый спёкся! Она ещё сыграет не одну вершинную роль, ещё докажет, что была права, и он ещё пожалеет. Мария Сергеевна судорожно вздохнула, хлюпнув носом. Она нужна всем, а не ему одному, и провались он пропадом, и заревела, по-детски размазывая слёзы по щекам сжатыми кулачками. Освободившись от горечи, ещё чуток посидела, вспомнила кстати о «Вольво». Надо отогнать машину на место. Слава богу, хоть какое-то отвлекающее дело нашлось. Но там, на пирушке, она не будет куклой для пьянчуг и не станет наряжаться, пусть терпят такой, как есть, без красочной упаковки.

Вся компания была уже в приличном подпитии и в мажорном настроении. Узрев вторую виновницу кутежа, закосневшие прихлебатели Мельпомены, не обращая внимания на то, во что она одета, полезли к ней, славя соло и хором и стараясь покрепче облапить и облобызать так, что ей пришлось идти в уборную и ожесточённо смывать со щёк пьяные слюни. Когда вышла, подошёл Г.Г.

- Теперь мне неудобно и приглашать вас обратно в свой сериал, - сказал с улыбкой, но вполне серьёзно. Он был, пожалуй, единственным, кто не напился на дармовщинку до положения риз.

- И не приглашайте, не надо, - Мария Сергеевна тоже приветливо улыбнулась ему. – Я стала вредная, капризная, строптивая, склочная, всё время будем цапаться.

Г.Г. растянул рот ещё шире, понимая, что она катит пустую бочку на себя.

- Мне кажется, что мы бы и с такой поладили, - сказал о ней, как о какой-то третьей.

- Что ж, можно и рискнуть, - подала она надежду приятному режиссёру. – Извините, кажется, в товарищеской игре пошли в ход недозволенные силовые приёмы, - и торопливо направилась к благодетелю, который вцепился руками в лацканы пиджака верного критика и орал ему в лицо, брызжа слюной, что-то нечленораздельное.

- Артур Леонидович, - схватила Мария Сергеевна его за плечо. – Он обернулся со злым выражением разъярённого зверя. – Не позорьте благородного имени, не портите имиджа знаменитого режиссёра. Если уж вам так невтерпёж, то набейте ему морду на улице, не надо устраивать дебош в кафе. Что о вас напишут, когда попадёте в полицию? Вызовите, в конце концов, на дуэль.

- Да, да, на дуэль! – возрадовался мэтр, оторвавшись от опоры. – Вызываю! Дайте мне перчатку, я кину ему в рожу!

- Да пошёл ты! Фигляр! – неблагородно огрызнулся противник, поправляя пиджак и отказываясь от дуэли. – Тоже мне гений! Да без неё, - указал рукой на ученицу, - ты даже не ноль, а минус: она пашет, а ты надуваешься.

- А вы, между прочим, славите без стеснения, - встала на защиту не мужа не жена.

- По-дружески, по-дружески, - осклабился критик и слинял от греха подальше.

- Артур Леонидович, - Марии Сергеевне до тошноты стали противны все прихлебатели, разочарованно не дождавшиеся битья одного из своих. – Пора кончать, иначе мы не сможем завтра плодотворно работать.

Лицо Копелевича начало приобретать осмысленное выражение.

- Да, да, - забормотал он, громко икнув. – Надо, надо работать. Пойдём отсюда, нас здесь плохо приняли.

- Э-э, - остановил их хозяин кафе, - а платить кто будет?

- Расплатитесь, Артур Леонидович, - строго попросила Мария Сергеевна.

Он злобно фыркнул.

- С какой стати? Они жрали, а я плати?

- Расплатитесь, - ещё более настойчиво потребовала квази-супруга.

- Ладно, - угрюмо согласился Копелевич. – Грызите, у-у, пераньи! – он намеренно заменил «и» на «е», намекая на то, что писаки обгрызают писчими перьями. Вытащил пухлый бумажник, из которого Мария Сергеевна не получила ни рубля, и начал, слюнявя толстый палец, вытягивать по купюре и отдавать хозяину, а тот брал и приговаривал: «Ещё!». С последней отданной купюрой исчезли и друзья.

- Что за люди! С кем связался! – возмущался Артур Леонидович громко. – Знать никого не хочу!

Когда, поставив «Вольво» в гараж, она пришла в квартиру, скандалист спал, разметавшись на спине и почему-то на её кровати. «Скотина!» - она и сама не ожидала от себя такого грубого определения учителю. Ушла на кухню, наелась хлеба с колбасой, напилась чаю с таком и устроилась в зале на диване под пледом под равномерный храп, доносящийся сверху. «Интересно, какой Иван, когда напивается?» - вспомнила о недавнем звонке. – «О чём он сейчас думает? Наверно, такое, что лучше не слышать. Зря он так! Сам ведь учил, что главное в жизни – делать, несмотря ни на что, своё большое маленькое дело». Вот она и делает. Может быть, когда-нибудь они всё же встретятся и посмеются над тем, как очень хотели встретиться и так и не встретились. Она уже будет тогда народной, а он… он, конечно, так и останется таёжным бродягой и волшебником. Мария Сергеевна улыбнулась, представив себе ту далёкую встречу. Она, естественно, будет не замужем, а он не женат. Обязательно не будет женат! Она так хочет. Посмеются по-доброму над превратностями судьбы, разведшей их на разные дороги, оба одинокие, преданные большим малым делам, смиренно покачают седыми головами и разойдутся уже навсегда. Мария Сергеевна судорожно и печально вздохнула. А пока у неё всё хорошо, просто замечательно, лучшего и желать не надо. И опять вздохнула, но теперь уже обречённо.

Уже под самое утро проснулась от навалившегося тяжеленного тела Копелевича, от которого густо несло водочным перегаром. Он стал шарить руками, пытаясь расстегнуть и стащить с неё джинсы, но она вывернулась, встала и сухо сообщила, что заболела периодической женской болезнью. Он сел.

- А мне что делать? Я хочу! – и вид был как у большого обиженного ребёнка. Она даже рассмеялась.

- Могу вызвать проститутку.

В изумлении он откинулся на спинку дивана.

- Ты что, очумела? Проститутку ко мне в дом?

Мария Сергеевна густо покраснела, подумав, что она-то здесь, наверное, хуже проститутки.

- Как хотите! – и ушла в свою комнату, и заперлась на задвижку, и уже не могла заснуть.

Они сыграли ещё пять «Марий», пока Мария-актриса не взмолилась о пощаде: ей уже стало невмоготу правдиво изображать страдания приговорённой к эшафоту Марии-королевы. Как-то сидя в нижней комнате и попивая кофе, она попросила:

- Артур Леонидович, давайте поставим что-нибудь полегче и поживее.

Было это после женского дня, на который он презентовал ей букет разношёрстных цветов вместо ожидаемых ювелирных украшений, а она к тому времени уже перестала готовить завтраки и ужины, переведя мэтра на привычное ему макдональдовское питание. Он не блажил по поводу ущемлённых интересов, но кофе они пили и утром и вечером с чем придётся. Сегодня было не с чем. Денег у неё по-прежнему не было, а он не озаботился приобретением чего-либо съедобного. Отхлебнув из большой чашки, похожей по объёму на фарфоровый фужер, Копелевич сморщился и от горячего допинга, и от её просьбы.

- И что тебе? Водевиль, что ли?

- Ну, почему водевиль? Можно и Чехова, «Дядю Ваню», например, - и замерла, очень надеясь, что он потрафит ведущей актрисе. Но ошиблась.

- Чехова? – Артур Леонидович встал, мягко заходил по ковру босыми ногами, торчащими из-под длинных пол драконовского халата. – Его пора нафталинить и намертво заколачивать в золочёный саркофаг на длительное хранение. Возможно, когда-нибудь ещё понадобится, а пока не нужен.

- Почему вы так думаете? В других театрах его играют, - встала на защиту любимого драматурга актриса, стоящая одной ногой в старом, а другой уже в новом времени.

- Играют, - согласился Копелевич, - себе в убыток. Современному молодому, да и моложавому, зрителю он не интересен. Мы вступили в эпоху взрывной технической революции, а она, в отличие от гуманитарной, требует больших затрат умственной и психологической энергий, конкуренция невозможна без усиленной работы локтями. В театр ходят не для переживаний, а для отдохновения и развлечения. Чехов этого не даёт. На смену душераздирающим жалости и состраданию, когда будущее каждого было определено и обеспечено, пришли равнодушие и эгоцентризм, рождающие зависть и злобу из-за отсутствия надёжных перспектив. Народ, уставший биться в тисках неосуществимых желаний, перестал боготворить слабых, отдавая предпочтение сильным и успешным, прорывающимся в первые ряды любыми путями, среди которых коррупция, воровство и мошенничество общеприняты. Благословенно всё, что приносит деньгу. Посмотри, какая у нас стала интеллигенция, та, которая всегда приспосабливается к любым условиям, лишь бы приюлить поближе к власти. Все атеисты бесстыдно ударились в православие, тихо и молча отвергнув при этом все десять божьих заповедей. Настало время братков.

- Всё, о чём вы говорите, - печально откликнулась Мария Сергеевна, - я и сама знаю, но всё равно страшно слышать, страшно признавать, что так оно и есть. Как вы думаете, долго это продлится?

Оракул остановился около неё, задумался, дохлебал кофе.

- Долго ли? – повторил, собираясь с мыслями. – Не знаю. Во всяком случае, история, как и всё в мире, развивается циклично, и не надо быть большим пророком, чтобы предсказать приход на смену псевдодемократам неокоммунистов, которые похоронят, наконец, Ленина, забальзамируют живьём Зюганова, не откажутся от рыночной экономики и создадут социалистическое государство, похожее на то, что существует в Швеции и немного в Германии. Не знаю, будет ли нам лучше. А пока придётся терпеть и приноравливаться к обществу путикратов, путиархов и путиявок, расплодившихся в неимоверных количествах и густо облепивших и намертво присосавшихся к бюджетному пирогу. Успокаивает то, что так было всегда в предреволюционные времена, а чеховские мелкие страдания упразднены.

- Что нам-то, артистам, делать, как дождаться лучших времён? – обеспокоенно спросила аудитория.

- Работать, - убеждённо ответил лектор, - работать неустанно и хорошо, не оглядываясь по сторонам и не поддаваясь иждивенческим депрессиям, - повторил советы Ивана Всеволодовича. – Помогать властям развлекать угрюмый народ, просветлять затемнённый бытом разум, но не забывать, что искусство всегда должно быть вне политики, иначе оно превращается в ремесло. – Он снова заходил по ковру, постукивая донышком чашки по ладони. – Можно и нужно, конечно, для популярности покусывать власть, но умеренно, не увлекаясь, иначе прихлопнут, оставят без штанов.

Мария Сергеевна, оглядев богатую обстановку комнаты двухэтажной квартиры, подумала, что Копелевичам не грозит потеря единственных штанов и в крайнем случае всегда есть запасной выход – в Израиль. А что у неё? Актёрство и родители. Пока. А потом? А потом – одиночество и забвение. Немало она знает знаменитостей, безнадёжно усыхающих в захудалых малогабаритных квартирных гробницах и лишь изредка стряхивающих моль на редких юбилеях по случаю поминовения безвременно усопших и таких же, как они. Мужики ещё как-то устраиваются, некоторые, типа Михалкова и Табакова, даже неплохо, но для них актёрство давно уже стало хобби и фиговым листком, прикрывающим коммерческую деятельность. Зря она, наверное, не вняла увещеваниям матери и не отдалась семье. И тогда бы: готовка – подумаешь, пересолила, недоварила! Стирка – и где ты всегда ухайдакиваешься как поросёнок! Уборка – и откуда столько пыли! Магазины – опять две сумки, и куда всё девается! Дети – поднять, умыть, одеть, накормить, отнести-отвести, встретить, почитать, поиграть, и когда же о себе подумать! И хотя бы кто-нибудь помог, всё сама! Школа – уследи, чтобы сделал уроки, чтобы не заснул за компьютером, не связался с дурной компанией, и вот уже появилась девочка! До чего же осточертела попсовая музыка! Не дай бог закурит! Вот уже и ЕГЭ и институт, не дай бог театральный! Так и есть, полез во ВГИК. Господи, ну зачем в семье ещё один дурень! Нет, такого она не выдержит. Лучше быть самой для себя.

И всё-таки она его уговорила, и они поставили «Дядю Ваню», поставили и прослезились. На премьеру, правда, набрался почти полный зал, но многие лица были озадаченно-разочарованными, зрители не понимали, как герои собираются добиться успеха, всё ждали смешных сцен и, не дождавшись, вежливо и вразнобой похлопали, радуясь окончанию тягомотины и спеша в бодрящий ритм современной жизни. На вторую постановку собралось едва ли ползала, да и то это были люди солидного возраста, знакомые с Чеховым и считающие неприличным для интеллигента не видеть его пьес. Мария Сергеевна расстроилась почти до слёз, она-то хотела остаться в памяти театралов лучшей исполнительницей чеховских героинь, но, оказывается, современный зритель, уже приученный не заострять внимание и память на психологических нюансах произведений, вполне удовлетворён внешними эффектами, особенно если они сдобрены смешными репликами и сценами, пусть даже и не очень приличного содержания. Обиднее всего было то, что спектакль удался по общему мнению и Копелевича, и артистов, и критиков, а вот у зрителей, хоть убей, не пошёл. После такого неожиданного провала ей вообще расхотелось быть в театре, хотя, хорохорясь, и считала всегда, что играет для себя, а не для зрителей, но, оказывается, без них тоже плохо.

После провала Артур Леонидович поехал на такси на важную встречу с нужным чином из Управления культуры города, а Мария Сергеевна отпросилась на вечер с возможной задержкой на ночь к родителям. Он не возражал, и она была рада, что избежит пьяных приставаний и вообще близости, которая стала для неё неприятной. «Вольво» загнала в гараж и сразу же подалась на метро. В свой подъезд почти вбежала, торопясь, открыла почтовый ящик, вытряхнула содержимое, но письма не оказалось. Пошарила, просунув ладонь в щель, - ничего! Сокрушённо вздохнув, пнула мусор по направлению к мусорному ящику, подумала-подумала и, не поднимаясь в квартиру, пошла к «Опелю». Тот обрадованно завёлся с первой же попытки, и они привычно рванули за МКАД, радуясь, что в поздний тёмный час движение было свободным и можно прокатиться с ветерком.

Когда приехала и выбралась из перегревшейся машины, показалось, что и на воздухе тепло и сыро. Пахло прелыми листьями и свежей травой. «Бог ты мой!» - вспомнила. – «А ведь уже весна!» Расстегнув курточку, с улыбкой вошла в кухню. У мойки что-то мыла мать, она повернула к ней седую голову с выбившейся из-под деревенского платочка прядью поредевших волос, а за столом что-то рисовал разноцветными фломастерами беленький малыш с русыми кудряшками и ясными голубыми глазами как у всех Гончаровых. Несколько мгновений он внимательно смотрел на вошедшую, а потом отшвырнул красный фломастер на стол и с криком:

- Ма-а-ма-а! – бросился к Марии Сергеевне. Она еле успела опуститься на колени, принять в объятия и крепко прижать, ощущая торопливое и сильное биение маленького сердца.

- Ма-амочка моя! – ухватил он её за шею горячими ручонками и прижался щекой к щеке. – Почему ты так долго не приезжала? – громко и учащённо задышал ей в ухо. У неё сдавило дыхание и по щекам покатились крупные слёзы. Тогда малыш отстранился и, увидев, что она плачет, стал старательно стирать слёзы нежными ладошками. – Не плачь, не бойся, я не уйду больше в детский дом, я всегда буду с тобой, ладно?

У мойки, опершись ладонью, хлюпала носом, собирая слёзы в фартук, доктор медицинских наук и профессор. На шум заглянул отец и тут же спрятался за дверью, чтобы никто не увидел мужских слёз.

- Ладушки, родной, ладушки, - еле выговорила, задыхаясь от рёва, нашедшаяся мать и стала жадно целовать найденного сына. – Мы всегда будем вместе, - пообещала, веря раненой душой в сиюминутное обещание. Не выпуская из объятий мальчугана, с трудом поднялась и заходила в волнении по кухне, натыкаясь на углы мебели и не видя ничего из-за слёз.

- Идите-ка в детскую, - подсказала бабушка, и сама пошла впереди.

Детской оказалась комната Марии Сергеевны, в ней практически ничего не изменилось, только появились разнообразные игрушки и на полочке рядом со взрослыми книгами встали, как в жизни, тоненькой стопочкой детские.

- Смотри, сколько игрушек! – вытянул малыш ручонку, показывая, и наклонился так, что ей пришлось присесть на корточки и ссадить его, чтобы не упал. Он резво побежал в угол, схватил за кабину угрожающий авторакетоносец, заспешил обратно к не успевшей подняться матери и снова схватился одной рукой за её шею. У него уже выработался недетский опыт в том, что мать нельзя выпускать из рук, иначе она опять исчезнет. Не удержавшись от толчка, Мария Сергеевна шлёпнулась задом на пол. Тогда он, утвердив её посреди комнаты, высвободился и опять побежал к игрушкам. – Смотри, вертолёт! Он летает как настоящий! – вернулся с игрушкой к надёжной шее. – Хочешь, я тебе его подарю? Я тебе все игрушки подарю, ладно?

Она прижала его к груди, больно оцарапавшись о лопасть настоящей винтокрылой машины, и согласилась:

- Конечно, хочу. Они будут и твои, и мои, ладушки?

- Ага, - ответил он. – А ещё у меня есть книжки с картинками. Ты любишь читать?

- Сашенька, - вмешалась бабушка, с печалью наблюдавшая за ними, - тебе пора спать. Ложись, а она тебе почитает.

- Ладушки, - согласился мальчонка и засмеялся, повторив запомнившееся слово матери, - про Буратино, хорошо? – попросил чтицу. Бабушка разобрала постель и вышла, а хозяин сам разделся, натянул пижамку и нырнул под одеяло. – Садись рядом, - похлопал ладошкой по кровати, - и читай. Это про мальчика, - объяснил ей, - которого папа Карло сделал из дерева, но ты не думай, что он игрушечный, он настоящий. – Он придвинулся поближе к ней. – Ты подержи меня за руку, пока я слушаю и сплю, ладно?

Она улыбнулась ему.

- Ладушки, - и оба засмеялись, радуясь друг другу и найденному паролю, а когда отсмеялись, малыш сделал серьёзное лицо и проникновенным голосом сказал, влюблённо глядя на неё:

- Я тебя сильно, сильно люблю.

- И я тебя, - она наклонилась, поцеловала в мягкие губки и быстро подняла голову, опасаясь, что опять не сдержит слёз.

Когда он заснул, ровно задышав и чему-то улыбаясь во сне, Мария Сергеевна осторожно поднялась и на цыпочках вышла в кухню. У стола сгорбившись и по-бабьи подперев щеку сидела профессорша, одолеваемая тяжкими мыслями о дочери. Вздохнув, встала.

- Есть будешь?

- Нет, ничего в горло не пойдёт, - отрицательно замотала головой дочь. – Водки бы?

Мать открыла дверь в соседнюю комнату, негромко позвала:

- Серёжа. – К порогу вышел отец в очках, вопросительно взглянул поверх них на женщин. – Твоя дочь требует водки.

Он ни о чём не спросил, не удивился требованию, ушёл в комнату и через полминутки вернулся с початой бутылкой спирта. Поставил бутылку на стол и поднял, сдаваясь, руки.

- Не могу: мне надо ещё кое-что прочитать к завтрашнему семинару, - и ушёл.

Мария Сергеевна сама нашла стакан, налила полстакана из бутылки, дополнила из-под крана, умело выдохнула воздух и в один приём выпила весь коктейль.

- Извини, что так получилось, - попросила прощения у матери.

Та не приняла извинения.

- Не получилось бы, если бы ты удосужилась предупредить о приезде, - и закрыла неприятную тему: - Я тебе постелю на диване. Мне тоже надо готовиться к семинару. – В дверях задержалась. – Постарайся уехать пораньше, пока он не проснулся, - и вышла.

Уехала, не прощаясь, ещё не было и шести, с тяжёлой головой и промилями, достаточными для того, чтобы любой захудалый инспектор отобрал права. «Теперь у меня нет ничего», - свербила горькая мысль, - «ни родительского дома, ни Ивана, ни друзей-товарищей, один только Копелевич, едри его душу мать! Ни-че-го!» - и не было слёз, чтобы оплакать себя. «Да, конечно, искусство требует жертв, но не до такой же степени!» И погода стояла подстать настроению: туман, сыро, морось, небо запелёнато тучами, мчащимися наперегонки с «Опелем» туда, в город, где и так беспросветно. Жить не хотелось. Вспомнились стенания Сони, и она шептала застывшими губами: «Погоди, дядя Ваня, погоди… Мы отдохнём! Мы отдохнём! Мы услышим ангелов, мы ещё увидим небо в алмазах, мы увидим, как всё зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, и наша жизнь станет тихою, нежною, как ласка!» - последние слова произнесла уже громко, во весь голос: «Я верую, я верую!» - кричала, заглушая шум мотора, и нажала на акселератор, разогнав «Опель» до 120-ти километров. «Вот, вот сейчас, этот…» - говорила неистово в душевном трансе, провожая воспалённым взглядом, полным решимости и ужаса, фонарные бетонные столбы по обочине дороги. «Тот, нечего тянуть…» - наметила самый дальний, на котором ярко светились красный череп и перекрещенные кости в жёлтом круге, и направила побелевшими от напряжения пальцами машину туда, на предупреждающий об опасности знак, а он быстро рос и вот уже занял всё поле зрения. «Ещё немного, ещё, ну! Мы отдохнём…» Она не помнила, когда и как сбросила газ и нажала на тормоз. Может быть и не нажимала, а верный «Опелёк» не подвёл и сам встал как вкопанный у самого столба, почти уткнувшись в него бампером. Бессильно опустив голову на руки, сжимавшие руль, она бормотала: «Погоди, дядя Ваня… Всеволодович, ты погоди немного… мы отдохнём, отдохнём, от-дох-нём…» и погрузилась в забытьё.

-14-

Ивана Всеволодовича никто, конечно, не отзывал от телефона, он сам разом прекратил бесполезный никчемный разговор, не желая притворяться, что рад её замужеству. Долго потом сидел, осмысливая случившееся и не знал, то ли радоваться, что кончилась тянущая душу привязанность к женщине, которая не хотела встреч и водила его за нос на длинном поводке, то ли обижаться на предательство ради корысти, что было вдвойне обидно. Но он не любил долго размышлять над тем, что случилось, что прошло и чего не вернёшь, не любил копаться в прошлом, пусть и совсем свежем, у него и без неё, без той единственной, предназначенной судьбой только для него, была масса неотложных дел.

Во-первых, проект по Марьинскому. Умница Николай Рябцов в темпе и грамотно закончил все трудоёмкие составительские и оформительские работы, внутренняя рабочая экспертиза прошла успешно, поправки внесены, через день намечена защита в экспедиции, а следом – выезд в Управление. Иван Всеволодович намеревался было для надёжности двинуть туда сам, но потом, подостыв, решил дать возможность Николаю самостоятельно завершить первый геологический труд, да и неудобно первооткрывателю гоношиться со своим недоразвитым геологическим дитятей, подумают тамошние коллеги, что выпячивается мужик, пыжится, не определив ещё размеры славы. А вдруг и на самом деле, во что не хотелось верить, месторождение окажется так себе, и он напрасно раздувает щёки. Пусть лучше другой, более-менее нейтральный, доказывает обратное.

Вошла Зина.

- Вот, - положила на стол два листка, густо исписанных мелким почерком, - сделала.

Это были срочные описания шлифов. Положила и повернулась, чтобы выйти и не мешать начальству думать над их общими проблемами, хотя давно известно, что чем больше начальник думает, тем хуже для подчинённых.

- Постой, - остановил её Иван Всеволодович. – Слушай, если бы ты не была замужем, пошла бы за меня?

У неё глаза сначала округлились от удивления, а потом заискрились смехом.

- Запросто, - и было не ясно, то ли отвечает серьёзно, то ли льстит на всякий случай.

- Что так? – попросил уточнить жених.

Она улыбнулась, не пряча весёлых глаз, и стало понятно, что подыгрывает.

- А вы – надёжный.

Определение ему понравилось, не понравилось, что некоторые так не считают.

- Вот, вот, - круто свернул в сторону отвергнутый надёжный семьянин с большим носом. – Помоги Николаю стать надёжным. Сделает проект, защитит, станет начальником отряда и будет таким же. Ты только помоги ему, не суйся в его колею, побудь малость второй, лады?

Зина засмеялась опять непонятно: то ли согласна, то ли прячется. Чтобы не раскрываться, тоже сменила тему.

- Говорят, Алёшину «уходят» от нас?

Откуда узнала, какая такая сорока подслушала тайный разговор его с Романовым? Не иначе, как Романиха сладостной ночью выклевала новость из плеши мужа и разнесла на хвосте по округе.

- Может быть, - уклонился от конкретного ответа Иван Всеволодович. – В партии нет двух штатных единиц старших геологов – или она, или Николай. Тебе как хочется?

- Вам виднее, - отвела хитрюга глаза к окошку. – Жалко её.

- С чего это?

- Она беременна. – Зина с любопытством наблюдала за выражением вытянувшегося в изумлении лица начальника.

- Не манишь? – он никак не мог переварить неожиданную новость. – Когда же она успела? – задал совсем глупый вопрос. – Кто? – и тут же мелькнула догадка: - Казанов?

Зина, не отвечая, повернулась и вышла, тем самым подтвердив догадку. «Вот те на!» - расстроился Иван Всеволодович, как будто это ему наставили рога. «Ну, Антонина! Ну, бабьё! Всё-то влезут поперёк задуманного. Если оглянуться, то вся история, начиная от Евы, ими сделана. И что теперь делать?» Задумался, но, ничего не придумав, решил по-бабьи свалить решение на Романова. Но тот тоже не захотел мараться в грязном деле и сыграл в стеночку:

- Что предлагаешь?

А что предлагать третьему лишнему? И он попытался одним ударом загнать мяч в угол.

- А что предлагать? Переводи к виновнику, так будет честно.

Романов засмеялся, ему наказание местному Казанове понравилось.

- На каком основании? – потребовал формулировку.

Инициатор чуть замешкался.

- Ну, скажем, для воссоединения семьи.

Оба начальника довольно заржали, представив себе выражение лица будущего папаши. Но Пётр Романович всё же попросил:

- Ты сначала переговори с ней, может, она и сама согласится без шума… полюбовно… - и опять оба заржали, - уйти к нему. – На том пока и остановились.

Вечером, когда все разошлись по домам и осталась одна Антонина, Иван Всеволодович подошёл к ней. Она правила текст и даже не подняла голову. «Знает, что я её отфутболиваю», - догадался бывший соавтор, - «тем лучше, легче разговаривать, не надо экивоков».

- Много ещё? – спросил, готовясь к неприятному разговору.

- Будет в срок, - буркнула, не отрываясь от текста и всем видом показывая, что он ей безразличен.

Можно было не притворяться, не сластить пилюлю.

- Слушай, к Казанову работать пойдёшь?

- Ни за что!

Вот и весь неприятный разговор.

- Ну и правильно, - неожиданно для неё, да и для себя, одобрил отказ Иван Всеволодович, - мы ещё с тобой повкалываем.

Алёшина подняла на него некрасивое лицо, ещё больше обезобразившееся выступившими красными пятнами, не веря своим большим ушам.

- Ты что, правда, что ли, хочешь меня оставить?

- А я когда-нибудь врал или темнил? – Она ещё больше зарделась, приняв ответ за намёк себе. – Ладно, корпи дальше, не буду мешать, - и отошёл, а на сердце и на душе так полегчало, что захотелось сделать ещё что-нибудь кому-нибудь доброе, но «кто-нибудь» была далеко и уже не нуждалась в его «что-нибудь».

Вернувшись в свой изолированный закуток с дверьми, открытыми всем и всегда, Иван Всеволодович засел за своё маленькое и неотложное дело – он варганил проект на съёмку нового листа, примыкающего к отчётному с севера. Но мысли убегали в сторону.

Прилетев с зимовья, он в горячности решительно потребовал от Антонины убрать с карты несуразную границу субвулкана, нелепо протянувшуюся вдоль границы с площадью Казанова, но та – на ней уже не было белой кофточки – вдруг неожиданно упёрлась. Пришлось искать правды у Романова, а тот посоветовал не лезть в бутылку и прикинуть, во что эта правда обойдётся. Во-первых, придётся с позором отзывать только-только сданный досрочно отчёт Казанова, что вообще чёрт знает что и сбоку бантик, и затормозить отчёт Антонины до осени, пока не будут сделаны контрольно-ревизионные маршруты. Во-вторых, надо будет переделать оба отчёта за свой счёт и, плюс ко всему, вернуть премии за досрочную сдачу. В-третьих, придётся вернуть деньги в банк за невыполненные работы и придержать всем зарплату. В-четвёртых…

- Слушай, Иван, стоит ли овчинка выделки? Уйми свою жёсткую принципиальность. Разве можно поручиться, что на других участках, в том числе и у тебя, нет недоработок? Главное что? Главное – это сделать и сдать работу вовремя, а недоделки всегда были, есть и будут, особенно в нашем субъективном деле. Мы не немцы, мы без недоделок не можем. Посмотри, как строим и на производстве, и у себя дома – всё в недоделках. Ну, никак не может русский человек сосредоточиться на деталях, ему главное – сделать по-крупному, а недоделки оставить на долгое «потом». Да и лень доделывать, и смысла нет. Какой резон вылизывать площадь съёмки, если на ней не оказалось приличного оруденения? Будет подобное Марьинскому, тогда вернёмся и доделаем, развяжем узелок на вашем с Казановым стыке, исправим карты, не беспокойся, не оставим брака. Пойми, наш человек не любит слишком честных и принципиальных, считая их не в меру привередливыми, зацикленными на деталях и оттого тормозящими главное дело. Наш брат привык смотреть на всё шире, не замыкаясь, не останавливаясь на деталях. Если входная дверь получилась со щелью, в которую дует, и рамы перекошены так, что окна закрываются и открываются с треском, а крыша течёт потому, что плохо уложили шифер, так что – в доме нельзя жить? Подумаешь, недоделки! Вселимся и устраним. До пенсии далеко, да и потом ещё сподручнее. Такие уж мы генетически: разгильдяи в делах, но в душе праведники. Что делать! Замнём?

- Уговорил, - пробормотал правдолюбец, чуть замявшись и почему-то покраснев, и добавил: - но не убедил.

- И то хлеб, - понятливо усмехнулся Романов, - хотя и с горчицей.

И теперь, сидя за столом в вечерней раздумчивой тишине, Иван Всеволодович не был убеждён, что поступил правильно, но другого решения тупиковой ситуации не знал и сейчас. Вот и Мария Сергеевна почти так же поступилась принципами ради творческой карьеры и вышла замуж за подвернувшегося режиссёра ради ролей. Но Иван Всеволодович убеждён, что долго в тесных семейных путах она не продержится – не тот характер – и уйдёт от режиссёрика, поскольку предназначена судьбой ему, Ивану, поскольку Иван да Марья природой объединены в один нераздельный и неразлучный цветок. Приятно и успокоительно, конечно, так думать, но кто может безошибочно предсказать хотя бы завтрашний день. Долой слезливые мечты, надо работать и работать, делать, невзирая ни на что, своё дело, питающее и душу, и голову, а остальное пусть прислонится, если суждено.

Рябцев не подвёл, не испортил женского праздника и вернулся тюлька-в-тюльку к самому торжеству, да ещё и со щитом в мелких пробоинах, избавившись от последних сомнений и став настоящим крещёным геологом. Женщины обычно устраивали пьянки в честь себя раздельно в каждой партии, натащив массу всяких зимних заготовок и, нарядившись во всё праздничное, оглядывали друг друга с критической завистью. Когда настроение празднующих повышалось до критического, и приступали к песнопениям и танцам, тогда начиналось хождение в гости. Так и сейчас. Один только Иван Всеволодович, ограничившись фужером шампанского, тосковал в центре длинного стола, заваленного объедками и недоедками и заставленного стаканами, рюмками и бутылками, в том числе и с домашним вином, но не уходил, поглядывая с доброй отеческой улыбкой на расходившихся в упоении радостного экстаза соратников. И зря не ушёл. Совсем неожиданно к нему подсел как-то незаметно просочившийся в их дружную компанию явный чужак.

- Ты чего как стёклышко? – Сам Казанов был уже на предельном взводе. – Давай, выпьем за соседскую дружбу и вза-вза-ик! –понимание.

- Не употребляю, - чуть нахмурившись, трезво ответил неприветливый сосед.

- Чем же ты растворяешь стрессы? – Себе Вячеслав Львович всё же налил полстакана водяры. – Будь! – и влил в глотку, не поморщившись, поискал помертвевшим взглядом, чем закусить, нашёл солёный огурец и громко захрустел, выпустив пьяные слюни на гладко выбритый тёмный подбородок.

- А у меня их нет. – В редких разговорах с Казановым Ивану Всеволодовичу всегда казалось, что к нему пристаёт что-то липкое, обволакивает гадкая слизь, и очень хотелось отодрать, сцарапать её, умыться и вымыть руки.

- Счастливец, - липучий гость подобрал чужую вилку, наткнул комок капусты, засунул в мокрую пасть, обронив треть на скатерть, пожевал задумчиво и, не дожевав, проглотил. – Зуб точишь? – Иван Всеволодович не ответил – А напрасно: тот уголок делала молодая пара, прямо из института – сразу и уволилась в конце сезона.

- Обязан был проконтролировать молодых специалистов, - показал зуб несговорчивый сосед.

Казанов взял бутылку с водкой, хотел ещё налить себе, но, подержав в колеблющейся руке, раздумал и отставил в сторону.

- Обязан, не спорю. – Он грубо локтем отодвинул от себя тарелки и стаканы. – Я и пошёл, но там такой стланик! Ступил ногой, а в лицо как хлынет туча комарья, в жару, ну и отступил. Кто ж думал, что у тебя рядом такое наклюнется?

«Ну и паскудник!» - брезгливо подумал Иван Всеволодович. «Нагадит себе в пользу и кается тоже в пользу, ни стыда, ни профессиональной совести. Пьяненьким, трус, суётся с исповедью, чтобы на всякий случай выпросить прощение. Отвратный тип!» Из дальнего угла комнаты, сидя на стуле у окна, за ними внимательно наблюдала Антонина в белой кофточке.

- Давай, вали отсюда, - процедил Иван Всеволодович сквозь стиснутые зубы, не глядя на грешника, - пока я тебе не начистил морду. Не хочется портить хорошим людям праздник. И не за уголок, а за Тоню, мерзавец!

Вячеслав Львович побледнел, уставился на него злыми сощуренными глазами, перекосил рот в неуверенной улыбке.

- Но, но! – ощерился, отклонившись от опасного мордобойца всем корпусом. – Не больно-то размахивай кулачищами! И не лезь не в своё дело – с Антониной мы сами разберёмся! – встал, с грохотом отодвинув стул и, тяжело ступая, покачиваясь, пошёл на выход. А к буяну подскочила раскрасневшаяся счастливая Зина.

- Иван Всеволодович, пойдёмте танцевать!

Ну как откажешь такой красавице? Они потолкались в другой половине просторной камералки под современную ритмическую музыку, одинаково пригодную для любых танцев, включая ритуальные негритянские. Приблизившись к подпирающему стену Николаю, кавалер подтолкнул даму к нему.

- Хватай, а то уведу!

Молодые засмеялись и, соединившись, отплыли в сторону, а он, вздохнув и сбросив липучий гнёт, стал осторожно пробираться к дверям, всем видом показывая, что уходит не насовсем. По пути заметил, что Антонина тоже исчезла.

Дома переоделся в буднее, прилёг на кровать, позвонил матери, поздравил самую дорогую и любимую женщину, а заодно и отца, спросил безразлично:

- Как там Вера, замуж не выскочила?

- Тебя, охломона, ждёт, - недовольно ответила родная сваха. – Смотреть жалко, как мается девка.

Ну, это она уж приврала. Поговорили, посудачили о том, о сём, выяснили, что и у них, и у него всё нормально и нет причин жаловаться на бога. Отговорив, полежал бездумно, держа мобильник в руке и перебирая телефонные номера, дошёл до номера Марии Сергеевны, чуть задержался, вздохнул и перешёл к следующим. А вот и номер Веры.

- Здравствуй, Вера свет Андреевна, поздравляю тебя с весенним женским праздником.

- Спасибо, Иван Всеволодович, - она узнала его басок, - вот не ожидала, вот радость-то!

Он рассмеялся, довольный: приятно дарить хорошим людям неожиданную радость.

- Как живёшь-учишь? – он даже слегка разволновался. – Что любимые ученики?

Она тоже засмеялась, радуясь и звонку, и ребятам.

- Знаете, столько надарили цветов, что в доме стало как летом, - и её голос звучал в заметном волнении. – Иван Всеволодович, вы уехали, а мне приснились ваши горы и море, и вы в речке стоите и ловите рыбу, но почему-то руками.

Рыбак опять рассмеялся, расслабляясь и приняв спонтанное решение.

- Недалеко от истины, - и чуть приглушил, притомил голос: - Слушай, Вера, а почему бы тебе не приехать и не посмотреть на горы, на море, да и на меня в натуре? - и, не давая ей опомниться: - У тебя когда отпуск?

- С начала июня, - ответила, ещё не очень соображая, о чём он.

- Вот и давай, - приободрился соблазнитель, приняв окончательное решение. – Двигай сразу, деньги на дорогу я тебе вышлю. Согласна?

Она долго молчала, и он подумал уже, что она отключилась, когда донеслось издалека чёткое и решительное:

- Да, - словно удар в сердце.

- Понравится здесь, уживёмся на пару - останешься, если захочешь, - чуть отступил Иван Всеволодович, - не понравится – отправлю назад… авиапочтой, - пошутил неловко. – Ну, что, попробуем?

- Да. – Она, очевидно, отняла мобильник от уха, и ответ донёсся как далёкое эхо.

- Прекрасно, - одобрил он. – Звони мне почаще до мая, потом я уйду в тайгу, а оттуда связи нет. Где-нибудь в июне я вернусь, узнаю, не передумала ли ты…

- Я не передумаю, - твёрдо пообещала Вера.

- …тогда и договоримся о твоём приезде, чтобы я мог встретить. – «Что бы ещё такое к случаю сказать?» - забеспокоился Иван Всеволодович, не находя подходящих не обманных слов. Вроде бы всё ясно до донышка. – Ладно, бывай, - промямлил, ненавидя себя. – Ещё раз поздравляю, - и оттуда тихо:

- Спасибо.

Вот и всё сватовство, вот и всё признание, вот и вся любовь. Любовь ли? Не мог он сказать ей заветные слова, что однажды произнёс другой и получил звонкую пощёчину. Не мог. Долго сидел, соображая, что натворил и надо ли это ему. Надо! Надоело возвращаться в пустую холодную квартиру, особенно зимой, надоели вечерние разговоры с самим собой, холостяцкая постель, нужна семья, нужен сын, а любовь – что? Приходит и быстро уходит, остаётся союз. Почему бы им не начать с него, а чувство, может быть, придёт потом? Встретимся, обживёмся, стерпимся и слюбимся, дай бог. Родители плохого на посоветуют любимому сыну, не обманут, для семьи ему нужна Вера. А та, другая, только для любви, с той семьи не склеишь. Да что об этом без толку думать, что сделано – то сделано: Вера и только Вера! Конечно, по отношению к ней он, может быть, поступил не очень честно, но она умная женщина и, наверное, всё понимает и надеется не только на него, но и на себя. Любви он ей, как ни старайся, дать пока не может. А что взамен? Многое: уважение, понимание, любую помощь, преданность и честность, разве этого мало? Разве всё это не перевесит любовь? Нет, конечно, но другого у него нет. Иван Всеволодович снова вызвал её:

- Алё, Вера!

Она откликнулась сразу, будто как и он не выпускала телефона из рук и ждала продолжения разговора.

- Вы передумали? – спросила, с беспокойством повысив голос. – Пошутили?

- Нет, нет, - успокоил Иван Всеволодович, - как можно? – и, чуть помолчав: - Просто хотел сказать, что ты мне очень нравишься, и я свалял дурака, что не увёз тебя сразу из отпуска.

- Я бы поехала, - сказала она просто.

- Боюсь, что я не достоин тебя, такой честной и чистой, такой…

- Не надо, Иван Всеволодович, - перебила она его, - не надо. Я знаю, что вы не любите меня… - он покраснел до корней волос, - …но сделаю всё, чтобы завоевать вашу любовь.

-А я в ответ сделаю всё, чтобы быть достойным твоей любви.

- Мы будем оба стараться, да?

-Да, Вера, да! Звони почаще, хотя бы через пару дней, хорошо?

- Непременно, Иван Всеволодович. У вас уже там ночь, спокойной ночи.

- До свиданья. – Он весь взмок как от тяжкого физического труда, но теперь разговором был доволен, хотя и забыл настоять, чтобы она не звала его на «вы». Ну, да ладно, это поправимо.

В хлопотах и организации близких полевых работ и составлении проектной документации март пролетел как порыв весеннего ветра. Николай, уже в качестве полноправного начальника отряда, улетел на Марьинское, где забурлили бичи, требуя вывоза на светлую Пасху, чтобы с гулом разрядиться от зимнего воздержания и успокоиться перед летним сезоном. Антонина в старенькой кофточке затаилась с отчётом, огрызаясь каждый раз, когда Иван Всеволодович пытался приблизиться с предложением помощи, а он каждый раз радовался тому, что спихнул два крупных дела на хороших помощников, иначе бы сам запурхался до нервного изнеможения. Радовала и Вера, звонившая, как и договаривались, через каждые два дня. Наконец-то он уговорил её перейти на «ты» и «Ивана», с интересом выслушивал новости школьной жизни и скупо рассказывал о своих скучных мытарствах, с тоской поглядывая на разогревшееся солнце, сочно зазеленевшую траву и дальние сопки, зарозовевшие от расцветающего багульника. Позвонила и мать, отругала за скрытность и потребовала, чтобы настоящую свадьбу играли в родительском доме, когда оба приедут в отпуск. Конечно, клятвенно обещал. Хотел было начать профилактический ремонт квартиры, но Вера запретила, попросила оставить ей и им, наврав, наверное, что любит заниматься благоустройством. Тем лучше. В общем, жизнь била чистым ключом.

Скоро подошёл главный праздник – День геолога. Опять пьянка, но, слава Вакху, не такая разгульная, как в женский день. Наш народ не очень-то любит официальные празднества, даже профессиональные, все с нетерпением ждали запозднившейся Пасхи. Как обычно, щедро раздавали словесные поздравления, считанно – грамоты и не густо – премии. Конечно, не всем досталось, были и обиженные, и это тоже разъединяло, гасило эйфорию и снижало общий тонус праздника. Ивану Всеволодовичу тоже обломилась грамотёнка, привычная уже. Он их все с некоторой брезгливостью заталкивал в печной огонь и развеивал прах славы по распадку, в котором тесно сгрудились домишки их базы.

А вечером вдруг звонок.

- Иван Всеволодович?

- Вы?

Она рассмеялась, услышав привычное восклицание, но смех был нерадостным, глухим и натужным.

- Услышала по телеку, что сегодня День геолога и вспомнила, что у меня есть хороший знакомый геолог, вот и решила поздравить. Так что примите наше вам с кисточкой и с пожеланием успехов на трудных таёжных тропах.

- Спасибо. – Он не знал, как отнестись к её звонку, к напоминанию о себе, не знал, как и о чём вести разговор, когда есть Вера и нет веры в том, что его опять не поведут за нос. – Что-то случилось?

- Почему вы так решили? – не удивилась она его догадке, но голос был вялым, с хрипотцой и болью. – Иван Всеволодович, мне плохо, очень плохо, сделайте что-нибудь, скажите, ведь вы волшебник. Во мне осталась только ша-энергия, и та с каждым днём тает.

А в нём почему-то зрела, разрастаясь, неприязнь: «Актриса! Играет! Всегда в роли!»

- К сожалению, я знаю только одно лекарство: работа и своё маленькое дело.

Она там натужно вздохнула.

- Я знала, что вы так ответите. У вас-то как?

- Прекрасно! – ответил бодро. – Представьте себе, последовал вашему примеру и женился.

- Вот как! – она закашлялась, словно проглотив что-то колкое и горькое, и с трудом выговорила: - Извините, я, кажется, набрала не тот номер, - и отключилась.

А отключив, с остервенением засунула мобильник под подушку и легла на неё, плотно прижавшись разгорячённой щекой. Облегчающих слёз не было, они давно уже кончились, ещё в тот день, когда «Опель» спас её от гибели, и она затаилась в своей берлоге, не отвечая ни на какие звонки ни по телефону, ни в дверь. Часто рано утром выезжала за город, и там спаситель грелся на солнышке, а она бесцельно бродила в каком-нибудь перелеске, пиная мусор, слушала птиц, шум ветра и дышала полной грудью, наслаждаясь одиночеством и избавляясь от ноющей тоски. Несколько раз пыталась навестить братика, но мать строго-настрого запретила бывать наездом и ранить неокрепшую душу малыша. «Если хочешь», говорила, «можешь жить у нас постоянно, но приезжать и уезжать, когда вздумается, не смей». Её не тревожило состояние души дочери, испоганенной, искромсанной, отравленной ядом высокого искусства. Мария Сергеевна искала исцеления, и только один человек в состоянии был помочь ей, и вот она позвонила…

А неудачливый лекарь, отвлечённый срочными организационными неурядицами, быстро запамятовал о страдалице и погрузился в ворох неотложных предсезонных дел, торопясь собрать и организовать всё необходимое до мая. Если задержаться дольше, то после пролетарского праздника бичей не собрать ещё две недели, и эти недели придётся компенсировать задержкой на позднюю осень, а то и на зиму. Ненадолго отвлёк звонок Веры. Она тоже поздравила, но спокойным, полным силы голосом, ей, здоровячке, не нужны были душевные примочки и припарки, и Иван Всеволодович снова порадовался тому, что у них сладилось.

До мая удалось многое. Главное – вывез бичей и полевое хозяйство на Марьинское и на обустройство лагеря для геосъёмки. На базе оставил только одного Самарина, но его и бичом-то назвать язык не поворачивался. Этот парень попал к ним два года назад и сразу поразил работоспособностью и особенно тем, что не был дружен с водкой, но зато склочничал за каждый рубль, дотошно проверяя наряды и требуя пусть и тяжёлой, но хлебной работы. Потом уже прояснилось, что в автокатастрофе потерял жену и дочь – и за рулём-то был сам, да вот выпендривался: выехал, обгоняя фуру, на встречную полосу, где и врезался с маху в массивный джип. Чудом остался жив, а семья отошла к богу. Отсидел, как полагается, четыре долгих года, вернулся, попытался устроиться на работу, но нигде с зэковской отметиной не брали, пришлось пойти в сторожа-дворники детдома в соседнем пристанском посёлке. Там подружился с ребятнёй, став для них свойским внештатным воспитателем, привязался душой, тогда и пошёл в геологию, решив весь заработок в память о дочери отдавать брошенным огольцам. За это его прозвали Спонсором. И что удивительно, заскорузлые бичи с проржавевшими душами тоже без упрашиваний стали вкладываться в своеобразную гуманитарную помощь, нередко наведываясь к пацанам с подарками и под хмелём. А ИТРы, как ни странно, жмотились, но Иван Всеволодович никогда не отлынивал и часто понуждал профсоюз помогать убогому дому всевозможным скарбом и продуктами. Вот этого-то Сергея и оставил Иван Всеволодович на базе, всё чаще используя честнейшего мужика в роли надёжного хозяйственного помощника, закрывая на него дополнительные фиктивные наряды на всякие не выполненные вспомогательные работы.

Иван Всеволодович с Антониной – вот молодцы! – успели-таки смотаться в Управление и защититься на «отлично». И напрасно он беспокоился - отчёт, благодаря Марьинскому, прошёл как по маслу. И вопросы были в основном по новому рудопроявлению, и никто не зациклился на кляксе в северо-западном уголке геологической карты. Особенно воодушевлён был глава Управы, настойчиво внушавший присутствующим, что Марьинское – успех всего вверенного ему Управления. Естественно, никто и не заикнулся об общей геологической помарке. Хвалили Романова за прозорливость, за нюх, за инициативу, за разворотливость, для фамилии Ивана Всеволодовича места в дифирамбах как-то не нашлось. Ну, да и не важно. Зато под марку удачного отчёта он быстренько, без существенных замечаний, протолкнул проект на геологическую съёмку и на два дня подзадержался с оформлением, а когда вернулся в партию, письменный стол Алёшиной сиял чистотой и пустотой, а её самой не было. На краткий вопрос «Где?» получил краткий ответ: «У Казанова». Иван Всеволодович не знал, то ли радоваться ему, что избавился от балластного специалиста на сносях, то ли огорчаться от потери давнего и надёжного помощника. Остановился на первом, тем более что получил от Романова, расщедрившегося, наверное, от успехов с Марьинским, сразу двух геологов и двух техников, к тому же – мужиков, и эта компенсация вполне оправдывала потерю. Себе на съёмку он оставил самого молодого и самого голенастого, с курчавой шкиперской бородкой и звучным позывным – Яхонтов Жорж. Жорик – назвал его Спонсор. В последнее время парень пылился в лабораторном комплексе соседней экспедиции и неудачно прижал в полутьме смазливую лаборантку. Жена немедленно была осведомлена участливыми подругами, и пришлось ему спасаться бегством в поле, где, как известно, алиментов с полевых надбавок не берут. Парень по первому знакомству показался смышлёным, профессионально подготовленным и оптимистом по натуре, несмотря на болезненный щелчок судьбы. Геолог постарше достался Николаю, а техников они поделили пополам. Рабочими на съёмку пошли по согласию Диджей и Травилов Сашок.

Вера поразила Ивана Всеволодовича предмайским звонком. На стандартном уроке по Шолохову у них в классе вдруг возникла дискуссия о смысле жизни и распалилась до того, что в ход в качестве аргументов пошли учебники, рукопашные стычки и чуть ли не свалка. Разгорячённые ученики к удивлению учительницы очень близко приняли на себя тему, казалось бы, далеко отстоящую от них, ещё не вставших на рельсы практической жизни. Мнения и определения оказались самыми разбродными: тут были и карьера, и семья, и подвиг, и барахло, и власть, и слава, и ещё многое. Но всех удивил и озадачил Гуга. Он долго и сосредоточенно молчал, прислушиваясь к воплям одноклассников, и вдруг выдал: «Никакого смысла жизни нет и никогда не было». Ребята замолчали, удивлённо уставившись на классного вундеркинда. «Как нет?» - спросил кто-то. – «Отчего же лучшие умы человечества бьются всю жизнь над установлением её смысла?» «Оттого и бьются напрасно», - отвечает, - «много тысяч лет, что его нет, потому что это всемирная тайна, самая тайная тайна человечества, которую не дано разгадать никому». Все и рты раззявили. «Вы представляете себе, что произойдёт», - продолжал он, - «если кто-то сдуру всё же разгадает ёё и протреплется вслух? Кому будет интересно тогда жить? Никому! Жизнь остановится, замрёт, не имея смысла. Так что не старайтесь, олухи, не ломайте неокрепшие мозги – смысла жизни нет, а есть только величайшая тайна жизни». Иван Всеволодович долго думал потом над замечательным открытием пацана и не мог не признать, что недоросль тысячу раз прав: смысла жизни нет, а есть только цель, у каждого разная, изменчивая, может быть, даже не одна, и ведёт к цели судьба, запечатлённая в генах, а потому – не трепыхайся и, если занесло тебя не туда, выбирайся без шума. И вообще, нет понятия смысла жизни для одного человека, оно – глобальное, для всего человечества, для всего живого. Бессмысленно разгадывать, зачем зародилась жизнь на Земле, кому и для чего она нужна, живи и радуйся жизни, вот и всё, что от тебя требуется.

Наступили майские каникулы весны, труда на дачах, в садах и огородах и забывающейся Победы. Вертолётчики, забухарив, отказались лететь до просыхания, пришлось поневоле унять трудовой зуд, подчищая огрехи на базе. Вечерами лениво, от нечего делать, просматривал материалы к диссертации, отложенной из-за недостатка времени до пенсии. Веру не стал уведомлять о задержке, попытался читать Хемингуэя, но, окосев от частых вливаний его героев, отложил в сторону и вдруг позвонил:

- Мария Сергеевна?

- Вы? – и оба рассмеялись, услышав его восклицание в её устах.

- Забыл в прошлый раз спросить, чем вы занимаетесь? – с трудом нашёл более-менее удачную причину своего неожиданного звонка.

- Пою.

- Не по-о-нял, - протянул он удивлённо.

- Пою душераздирающие романсы на корпоративах в злачных местах, - объяснила она. – Надо же как-то существовать!

- А театр?

- Театр пока подождёт, - голос её увял, понизился.

- Что так? – ещё больше удивился он её отказу от любимой профессии.

- Всё очень просто и банально: я оказалась плохой актрисой для современного театра, - по тембру голоса чувствовалось, что она немного бодрится, давая себе негативную оценку, и, наверное, очень хочет, чтобы он не поверил. И он не поверил, хотя ни разу не видел её на сцене.

- Не верю! – Она тихонько рассмеялась, радуясь его горячности в защиту её таланта. – А как же ваш… - он хотел сказать: «муж», но сказал нейтрально: - …режиссёр?

Она уклонилась от ответа.

- Знаете, - продолжила объяснять добровольную отставку, - выяснилось, что я могу хорошо играть только то, что нравится мне, но, к сожалению, не нравится современному зрителю, и не могу, не в состоянии душевном играть то, что нравится зрителю, но не нравится мне. Вот потому мы и разошлись с театром.

Иван Всеволодович недолго помолчал, осмысливая услышанное и собираясь с мыслями, чтобы как-то помочь соскочившей с колеи вернуться на неё обратно.

- Мне думается, вы слишком требовательны к профессии лицедея. Не впадайте – боже вас упаси! – в гениальность, будьте проще, смиритесь и помните, что вы – для зрителя, а не зритель – для вас, и всё у вас наладится. А вообще-то, я бы посоветовал вам с вашим неспокойным, требовательным и лидерским характером освоить режиссуру. Уверен, что в тесной работе с актёрами и ваши актёрские углы и заусеницы сгладятся, и вы снова станете со зрителем одним целым. Не пойти ли вам на какие-нибудь режиссёрские курсы? Тем более что время есть. – Он пытался её чем-нибудь занять, отвлечь от неудачи, пережить её с наименьшими потерями.

Теперь Мария Сергеевна замолчала, переваривая предложение.

- Может быть, и попробую. Да ладно обо мне, неудачнице, вы-то как в своей Тартарии? Больше не закапывались?

- Мы-то в своей таёжной Шамбале чувствуем себя прекрасно, - бодро ответил, радуясь, что, похоже, угадал с советом. – Мария Сергеевна, а я нашёл-таки месторождение.

- Ну! – обрадовалась она его успеху. – Поздравляю, я рада за вас.

- И правильно делаете, - одобрил первооткрыватель, потому что я назвал его… отгадайте как?

Она, поколебавшись, включилась в угадайку:

- Наверное, что-либо вроде Юбилейного или Первомайского, а может, Путинское?

- Типун вам на язык! – с негодованием отверг он выгодное название. – Сдаётесь? А назвал я его… Марьинским.

- Вот как! – по голосу было слышно, что название ей понравилось, но строптивый характер и тут взял верх: - Жаль, что вы не астроном.

Он понял её и рассмеялся.

- Ничего, звёзды зажигают, к вашему сведению, не только на небе.

И она засмеялась, согласившись с ним.

- Иван Всеволодович, вы счастливы? – Её, конечно, интересовало, счастлив ли он после женитьбы, но он понял её интерес отвлечённее и шире.

- Сейчас счастлив, - ответил утвердительно и правдиво.

- Чем же вы так осчастливлены? – в голосе её прозвучали скепсис и недовольство.

- Чем? А тем, что лежу на диване, разговариваю с вами, и мне ничегошеньки не хочется.

- И не скучно? – пыталась она завести его и вывести из счастливого равновесия. – Для такого счастья большого ума не надо, да и вообще никакого не надо.

- Вы правы, - согласился, не обидевшись, Иван Всеволодович. – Дураки – самые счастливые люди на свете, я знаю это по себе: сейчас я одурел от того, что разговариваю с вами, и чувствую себя в этом состоянии по-настоящему счастливым.

Она засмеялась, прощая его дурачество.

- Да ладно вам клеветать на себя.

- А вы, Мария Сергеевна, вы-то счастливы по-умному?

Она опять то ли задумалась, то ли не знала, как ответить, то ли вообще не хотела отвечать.

- К сожалению, я не могу присоединиться к вам.

- Что так? – голос его стал участливым, озабоченным.

- Наверное потому, что я всегда чего-нибудь хочу. Сейчас мне, например, очень не хватает хороших друзей, с которыми я могла бы разделить свои несчастья. Надеялась, что есть один… - она не стала продолжать, но он и так понял, кого она имела в виду.

- Ну, знаете, - сказал сухо, - хорошими друзьями становятся по обоюдному влечению, не так ли?

Но она не захотела принять и малой толики вины за то, что у неё нет друзей.

- Что-то мы заговорились, так и вашей большой зарплаты не хватит. Всего хорошего, будьте счастливы не только сейчас, но и всегда. Звоните, не забывайте, хочу надеяться – друзей.

- Не удастся: на днях улетаю в тайгу.

- Ну, тогда хорошей вам погоды, ровных троп и новых открытий. Не сомневаюсь, что вам не придётся долго думать, как назвать новое месторождение, - это был тонкий и подлый укол в самое сердце, но Иван Всеволодович не стал отвечать тем же, пожалев хорошую знакомую, потерявшую душевный стержень.

- До свидания, Мария Сергеевна, - и отключил мобильник.

А она с силой треснула себя по дурной голове кулаком с зажатым в нём мобильником, бросила телефон на сиденье рядом и включила зажигание – телефонный звонок застал её в «Опеле» на выезде из гаража. Рывком тронула с места и, выруливая на улицу, задумалась, вспоминая, о чём говорили и, главное, как. О чём – не очень важно, а вот «как» её удручало. Не было в разговоре лёгкости и понимания, не чувствовалось, что он по-прежнему принадлежит только ей, а закончили и совсем плохо – скрытой неприязнью. И виной тому – она с её нервическими выкрутасами и ничем не подкреплённым самомнением. Зритель, видите ли, её не устраивает! Надо же до такой лжи дойти в тщеславии! Прима без театра!

Однако, зря она сетовала на то, что осталась без хороших друзей, - один всё же нашёлся. Как-то, возвращаясь после очередного безрезультатного объезда театров, где её отфутболили как какого-нибудь новичка по гнусной рекомендации маститого и мстительного режиссёра, она увидела знакомую фигуру, торопливо вышагивающую по тротуару с зачехлённой гитарой за спиной. Подрулила вплотную.

- Стас! Садись!

Он наклонился, чтобы разглядеть доброго водителя, узнал и быстренько влез в низкий «Опель», аккуратно положив инструмент на заднее сиденье.

- Куда спешим?

Старый хороший знакомый с улыбкой повернулся к ней, довольный встречей и тем, что его подвезут.

- На халяву. – Она взглянула на него с интересом. – Спарились с одним таким же любителем побренчать, как и я, и услаждаем дуэтом плебса в кабаках да в разных мелкотравчатых клубниках. Платят не густо, но слушатели добавляют на лапу и в горло, так что жить можно припеваючи. Скоро на приличную тачку насобираю. А ты? Ты как? Слышал, у Копелевича пухнешь от славы.

Конечно, он знал, что ценой тому было фиктивное замужество.

- Сбежала, - Мария Сергеевна ловко, не останавливаясь, достала из пачки сигарету, закурила, протянула пачку пассажиру: - Хватай!

Тот не отказался, и они задымили так, что пришлось открывать окошко.

- Ну и правильно сделала, - похвалил старую знакомую, отказавшуюся от пухлой славы. – Все знают, что он не только мерзко относится к артистам, но ещё и зажимает их гонорары.

Мария Сергеевна вспомнила, что так и не получила от Копелевича ни рубля.

- Ты знаешь, - пожаловалась, - оказывается, наш народ перестал любить Чехова.

Стас хмыкнул насмешливо и сплюнул в окошко, попав на проезжавший мимо «Мерседес».

- Не народ, - поправил, - ты ошибаешься. Народ сидит голодный у телевизоров без приличных штанов и бабок на театр. Смотреть на вас – смотреть, а не слушать – ходят плевела и мусор, всплывшие на воровстве, спекуляциях и мошенничестве. Ходят не потому, что любят театр больше кабаков, а ради понта, чтобы выпятиться, показаться интеллектуалами и вообще показаться себе подобным. Им не Чехов нужен, а они в театре. Он для них всё равно, что место для тусовки. Ты же видела, как они надуваются в первых рядах, то и дело что-то бормоча в беспрерывно трезвонящие мобильники. Терпеть не могу сволочей! – Стас выбросил окурок в окошко, попав в «Мазду», улыбнулся Марии Сергеевне: - Ты – классная актриса и, если хочешь остаться такой, наплюй на зрителей, играй, как тебе подсказывает душа и сердце, а иначе высокое искусство превратится в обыденное ремесло ради денег и популярности, что мы и видим в современном театре. – «Кого слушать?» - подумала Мария Сергеевна. - «Иван предлагает идти к зрителям, находить контакт с ними, а Стас – идти впереди них, не потакая низким вкусам. Кто прав?». – Настоящие мастера не оглядываются на массу, крикливое мнение которой никогда не бывает верным и справедливым. Вот, наговорил я тебе, как на лекции в Щуке.

- Сам-то ты не очень придерживаешься своих советов, - с ехидцей заметила безработная классная актриса, - променял высокое искусство на кабацкое увеселение.

- Я – другое дело, - оправдывался Стас, - мне создатель не вдул в душу таланта, а вечно прозябать на краю подмостков не хочется. Слушай! – встрепенулся вдруг. – Ты же хорошо поёшь. Давай к нам, сделаем трио, подзаработаешь, пока не занята, пока не влезла в новое ярмо.

И она согласилась, чтобы не сдохнуть от тоски и безнадёги.

Сегодня торопилась на концертик в районный клуб работников и прихлебателей наробраза. С трудом втиснув «Опель» на парковке бедных учителей, пошла ко входу в старинный двухэтажный особняк и сразу же наткнулась взглядом на большое объявление о том, что педагоги захотели создать любительский драмтеатр и приглашают опытного режиссёра или актёра, чтобы возглавил будущий коллектив. «Вот это да!» - удивилась Мария Сергеевна. – «Как скоро он успел помочь, что значит – настоящий волшебник». Не раздумывая, нашла кабинет директорши, и они быстро столковались, тем более что новоиспечённый режиссёр не возражала против ставки учительницы музыки, а директорша видела её в «Марии Стюарт» и читала хвалебные рецензии. Так Мария Сергеевна неожиданно для себя покатила по новым рельсам.

-15-

Наконец-то, летим. За иллюминатором бескрайнее зелёное море. Далеко-далеко, за горизонтом, высятся в сиянии солнца белоснежные пики Сихотэ-Алиня, под «двоечкой» появляются и исчезают узкие горные распадки, заполненные ещё не растаявшим уплотнённым серым снегом, а берега верховьев ручьёв кое-где одеты в сверкающие стеклянные воротники. Но буйство зелёного перекрывает все краски, пряча серо-коричневые осыпи и шрамы скал. Глядя на всё это великолепие жизни, Иван Всеволодович невольно растягивал губы в довольную улыбку, а на душе без земной суеты было легко и свободно, будто и он стал ястребом, что в паре с подругой чертит круги, выискивая удобное место для гнездования. Вот показать бы это Марии, она бы в восторге от увиденного напрочь излечилась от театральной ипохондрии и асфальтовой зависимости, и они бы вместе… Стоп! Не туда, однако, залетел, паря! Ну, а Вера? Нет, эта из олимпийцев, слишком рассудительная и холодная, чтобы возбудиться таёжным изобилием, она бы увидела не красоты, а трудности передвижения. Но, может быть, он ошибается, и Веру величие зелёного моря проняло бы до последнего самого потаённого нерва. Скоро узнаем.

Сделали промежуточную посадку на Марьинском. На подлёте к нему Иван Всеволодович поразился и огорчился, когда увидел сверху, как изуродовали друзья-геологи склон некогда зелёной сопки, превратив его в сплошной буро-чёрный вывал делювиальных отложений. Чёрные траншеи канав рассекли склон поперёк, лесенкой спускаясь к ручью, переходя на противоположный берег, ещё пока сохранивший зелень. То ли ещё будет, когда с моря прорвутся бульдозеры с разборными буровыми установками. Два могучих «Катеркиллера», доплывшие на плашкоуте в потерянный для цивилизации приморский посёлок коренных удэгейцев, наполовину разбавленных присосавшимися к их благам и дотациям русскими пройдохами, уже торили временную таёжную дорогу. Таща за собой на железных волокушах буровые агрегаты, мощные дизельные генераторы и бочки с соляркой, частично выменянной на соболей, они оставляли  за собой поваленные красавцы кедры и помутневшие от грязи чистые ручьи. Очень скоро они будут здесь, чтобы разведать скрывающиеся под аллювием долины ручья рудоносные зоны и ухватить их на том берегу, а потом и дать оценку глубины распространения оруденения. Скоро, очень скоро цивилизация задавит первозданную природу, но Иван Всеволодович прилетел не для того, чтобы защитить её, а для того, чтобы наметить, как изуродовать другой склон сопки, уже на другом берегу ручья, чтобы алчные люди получили не принадлежащие им серебро и свинец, а природа… Что природа? Она, беззащитная, не скоро, но залечит раны, чтобы ещё пышнее расцвести на костях недолговечных похитителей её сокровищ. Человек вопреки себе испокон веков грабит природу, чтобы укоротить своё существование. Так уж заповедано судьбой, и ничем не остановить и даже не замедлить человеческое самоуничтожение.

Пока разгружали вертолёт, порадовав лагерников свежим хлебом, луком, чесноком и сахаром, который очень скоро понадобится для бражки из кишмиша, и поили вертолётчиков крепчайшим чаем со сгущёнкой, Иван Всеволодович с Николаем торопливо обсудили ещё раз план горных работ, уточнив кое-какие детали, и опять старший порадовался, что угадал в младшем природный талант геолога и не дал испортить парню судьбу. Он нанёс на свою копию карты новые выработки, слегка обозначил карандашом проектные, ещё раз обговорили места заложения первых скважин и на том расстались, подгоняемые лётчиками, опасающимися возвращения по темноте.

Зато как уютно, красочно и привлекательно выглядел их новый съёмочный лагерь из трёх небольших палаток на зелёной травянистой поляне, укрытой с трёх сторон густым лесом,  и сбегающей к ручью в зелёных кустистых берегах. Ещё на базе они с Жорой выбрали это место на карте так, чтобы основной лагерь был расположен как можно ближе к центру съёмочной площади и на ровном возвышенном берегу ручья, стремящегося к большой реке. Эта река пересекает съёмочный лист и уходит на соседний, где вновь обосновался – будь он неладен! – Казанов с компанией. Но теперь-то Иван Всеволодович, наученный горьким опытом, твёрдо решил заходить и на его площадь, чтобы не дать образоваться неестественным загогулистым геологическим границам в пограничной полосе. Вертолётную площадку сделали на берегу реки у впадения в неё ручья, где в округе нет высоких деревьев. Правда, грузы пришлось таскать до лагеря на себе, да грузов-то было не ахти сколько. В общем, устроились нормально. Следующий день ушёл на окончательное обустройство. В одной шестиместке разместились начальники, во второй – техник Алексей Гордеев, опытный мужик лет за тридцать пять, и Витёк с Сашком, а третью предназначили для склада и хозяйственных нужд. И на следующий день пошли маршрутить, напялив новейшие кеды, повязав на голени и щиколотки обмотки и натянув плотные воздухонепроницаемые энцефалитки. Себе Иван Всеволодович выделил большую южную часть съёмочной площади, отгороженную рекой, чтобы в конце сезона можно было подетальнее заснять площадь Марьинского, которому необходима надёжная детальная геологическая основа. С Николаем они уговорились, что сделают её на пару. А пока три дня походили вместе с Жорой, чтобы новичок вспомнил, как это делается – когда-то после института ему довелось два сезона побродить с молотком и рюкзаком, но многие практические навыки подзабылись, да и Ивану Всеволодовичу небезынтересно было понаблюдать за работой помощника и убедиться, что профессиональных знаний для самостоятельной съёмки у него хватает. И был доволен, когда парень, несмотря на показушную бородку, оказался дельным съёмщиком. Теперь можно и разделиться и, не отвлекаясь, врубиться в потогонную работёнку от зари до зари и тем самым сэкономить недельку-другую в конце июня для встречи Веры. Лишь бы не подгадила погода. Как назло в реке оказалась тьма тьмущая зажиревших ленков и форели, как ошалелые выпрыгивали на мелководье из воды хариусы, по чистому галечному дну куда-то спешили раки, и бригада дружно взвыла, требуя законного дня отдыха, иначе грозились выйти на протестную демонстрацию с митингом, объявить лежачую забастовку, а то и ещё хуже – отправить жалобную телеграмму Жириновскому, и тогда угнетателю несдобровать по-настоящему. Под давлением подлого шантажа пришлось сдаться, но и начальник у забастовщиков оказался ушлым мужиком и выделил им день, когда сам должен был дежурить на кухне. Вечером кайфовали за рыбным столом, сожалея, что нет допинга.

Жара установилась не весенняя – влажная и душная, с утренними туманами. Энцефалитки разукрасились серыми потовыми подтёками, ткань в подмышках заскорузла и побелела. Особенно досаждала утренняя роса. Она вымачивала кеды и штаны насквозь до пояса, дубели от холода ноги и всё, что выше. Жорж жаловался, что станет, в конце концов, импотентом. Стали при выходе из высокой травы раздеваться и выжимать одежду. Жара и духота изматывали больше, чем ходьба. Красивые сопки превратились в крутые враждебные горы, а курумники – в раскалённые камни, исходящие струистым жаром. И хотя дождь замедлил бы темпы работ, его ждали с нетерпением, и он, наконец-то, разразился, да какой! – ливневый, с первым майским грозовым грохотом и стреловидными молниями, расщепляющими и валящими деревья. Буревая какофония началась вечером. Туго натянутые палатки промокли только по швам, да на потолке выступили мелкие частые капельки, и можно было, не опасаясь потопа, закутаться в спальники и дремать под усыпляющий шум дождя.

- Ура! – обрадовался Жорж. – Завтра выспимся.

Иван Всеволодович не стал его разочаровывать, он-то знал, что поздняя небесная хлябь к утру обязательно кончится, небо прояснится, а маршрутить придётся мокрыми до обеда. И обязательно появятся голодные комары, роящиеся в воздухе густыми шарами в алчном ожидании кровеносных двуногих тварей.

Так и случилось. Дружно поныв на сырость и холод, всё же пошли, понукаемые извергом-начальником, но чуть позже, когда солнце, умытое океаном, поднялось над вершинами сопок, а роса с капельным шумом полилась с деревьев и кустов, скапливаясь в траве. Пошли и вернулись, вымокшие с ног до головы. Рабочий день жахнул. Молодёжь снова, не теряя драгоценного времени, забралась в спальники и дружно предалась мечтам Жоржа, а вредный руководитель принялся не в очередь варить гречку с тушёнкой. Сварил – долго ли ей надо! – помыкался-помыкался по лагерю, наколол дров с запасом, плюнул в досаде на козни непредсказуемой погоды и, быстро собравшись, почапал… на рыбалку, решив в успокоенье, что всё, что делается, делается к лучшему. Запаковавшись в болотники с подвязкой голенищ на поясе и капюшон, подвязанный под подбородком, вымазав защитным кремом запястья рук и за ушами и под ними, и тем самым надёжно обезопасившись от влаги и комарья, он торопко дошёл до не далёкой речки. Набрав на берегу в траве кузнечиков, безжалостно поотрывал им лапки, чтобы не трепыхались в полиэтиленовом мешочке и не дёргались понапрасну перед смертью, разобрал и изготовил чудо-удочку, аккуратно насадил на крючок зелёную жертву, забросил снасть в речную канаву под прибрежные кусты и, наконец-то, вздохнул глубоко и облегчённо, приготовившись замереть надолго и подумать о вечном. Но не тут-то было! Сразу же задёргало, забурлило, и он, сам не ожидая, вытащил крупного ленка. Потом ещё и ещё… вслед пошла серебристая форель. Ну что это за рыбалка? Так и не отдохнёшь толком, и никакого удовольствия. Натаскав на обед с добавкой, с сожалением собрал удочку и повалил обратно в лагерь. Так вот и в жизни: и когда мало – плохо, и когда много – не радует.

Соратники всё ещё безмятежно дрыхли, выпроставшись по грудь из спальных мешков, и никаких у них нет забот о потерянном дне. Да и правда, что о нём сожалеть, когда теряем не дни, а годы. Успокоенный этим Иван Всеволодович спугнул хозяйничающих в спящем лагере сорок и парочку бурундучков, вычистил и выпотрошил рыбу, начистил и нарезал сморщенной прошлогодней картошки, поставил на таганок воду в закопчённом ведре, щедро сыпанул пшена и принялся варить кондёр. Лишь когда густые запахи рыбного варева поплыли по лагерю, затекая в открытые палатки, засони зашевелились, поводя раздражёнными носами, отчаянно зевая и туго соображая: то ли продолжить кемарить, то ли встать, пожрать и опять завалиться.

Встали, однако все: холодная уха – не уха, лучше пожертвовать сном. Один повар ел мало и без аппетита, а когда благодарные иждивенцы благодушно возлегли на спальники, чтобы спокойно переварить густое варево, он вдруг куда-то засобирался. Оказывается, вопреки медицинским советам решил, что если уж день потеряли, то пусть он будет потерян с максимальной пользой, и вздумал после рыбалки смотаться ещё и на охоту. Предупредив всех, что пойдёт вверх по ручью добывать им ужин, он подпоясался широким ремнём с патронташем, повесил на шею ружьё и под провожающее оханье отяжелевших и завидующих парней полез по подсохшему склону сопки, поднимаясь полого вверх к водоразделу. Первая стайка попалась ближе к середине склона в перепутанных зарослях кишмиша и винограда. Всполошившись, она расселась на нижних ветвях кедра и выглядывала из-за веток на незнакомого зверя. А зря: любопытство им стоило двух убитых собратьев. Пройдя ещё с сотню метров убийца добыл ещё двух птиц, потом ещё и опять пару рябчиков, а потом его напугал шорох шевелящихся листьев высокого папоротника чуть выше по склону. Он мгновенно направил туда ружьё и замер в ожидании, когда кто-то, спрятавшийся там, не выдержит долгой паузы и выдаст себя. И чуть было не нажал на курок, когда между широкими листьями показалась симпатичная мордочка кабарги. Принюхиваясь к чужому запаху, чуть покачивая головой и с любопытством вглядываясь в охотника большими детскими глазами, она тоже ждала первого резкого движения поднявшегося в угрозе на задние лапы неведомого зверя. Иван Всеволодович, заулыбавшись, медленно опустил ружьё.

- Ну, что уставилась, глупая? – произнёс негромко. – Беги, пока не поздно.

Кабарожка высунула голову из папоротника и сдвинула лохматые ушки вперёд, прислушиваясь к голосу нового обитателя тайги. А он не спеша повернулся и пошёл прочь вдоль склона, но скоро остановился опять, услышав шорохи сзади. Зверёк шёл следом как собака, не боясь показаться всем маленьким телом и не в силах преодолеть любопытство.

- Ну и чёрт с тобой, иди, - разрешил охотник, - всё веселее.

Но шли на пару недолго. Впереди раздался уже нешуточный треск сучьев и шум обрываемых кустов, из них стремглав выскочил чёрный-чёрный и по виду молодой медведь и покатился, чуть не кувыркаясь, вниз, мелькая светлыми подошвами и белым воротником. Охотник даже побледнел, вспомнив, что в патронташе нет патронов с пулями, и может быть где-нибудь невдалеке за ним внимательно наблюдает мамаша-медведица. Когда мишка-трусишка исчез в распадке, Иван Всеволодович вздохнул с облегчением, оглянулся – собаки-оленёнка нет, тогда он и сам, не испытывая судьбу, развернулся и пошёл в лагерь, поначалу оглядываясь и надеясь дорогой пополнить пернатую добычу.

Принёс дюжину рябцов, радуясь нежданно выпавшему пропащему дню. Отдал Витьку, и тот в порыве сытой благодарности пообещал завтра отдежурить на кухне за добычливого начальника, правда, в надежде дополнительно напробоваться и рыбы, и рябчиков.

Вечером, когда после мульти-трёпа у костра они улеглись, Иван Всеволодович всё-таки пожадничал:

- Пропал день!

Жорж не согласился с ним:

- Чего это он пропал? Отъелись, благодаря тебе, отдрыхались всласть, завтра рванём за два дня. И вообще, чего ты нервничаешь, ещё всё лето да и осень впереди, справимся.

- Ты знаешь, - объяснил Иван Всеволодович свою озабоченность, - мой многолетний опыт заставляет дорожить каждым погожим днём. Не дай бог, - постучал по деревяшке стола, - кто из нас подхватит ненароком лихорадку или… - сплюнул трижды через левое плечо, - …ещё какую болячку. Я уж не говорю про нашу неустойчивую погоду – как зарядят дожди на неделю, да не раз, не два, вот и пролетели, не имея дней в запасе. А мне ещё понадобится месячишко осенью для детальной съёмки Марьинского.

- А Рябцев? – подсказал Жора.

- Не осилит парень, да мне и самому охота. Так что тебе здесь осенью придётся вкалывать за двоих.

- Ничего, потяну, - успокоил помощник, - мне здесь нравится.

- И ещё, - продолжил начальник, - стыдно сказать, но в конце июня придётся мне смотаться на недельку-другую на базу, встретить невесту.

Жорж от неожиданной новости даже сел.

- Ты… женишься?

- Почему бы и нет, - Иван Всеволодович повернулся на бок, лицом к собеседнику. – Ты же попробовал, - коротко усмехнулся он, - надо и мне.

- А не запоздал? – усомнился опытный молодой.

- Хорошему делу сроков нет, - пошёл в защиту перезревший жених. – А в тебе, я думаю, до сих пор злобится обида за неудачный опыт.

- Не только, - не согласился разведенец. – Гузеева из «Давай поженимся» регулярно спрашивает претендентов: «Зачем женитесь, зачем вам это надо?». Вот и я спрашиваю у тебя: зачем? – и, не ожидая объяснений, сам же предложил ответы на брачный ЕГЭ: - Есть три главные обобщённые причины для хомута: первая, когда обстоятельства припёрли, ну, скажем, заделал бабе или родственники навалились – не отбиться, ну и всякие другие случаи, когда лезешь в женоловку без всякой охоты. Вторая причина, более приятная: захотелось невтерпёж, как кобелю весной, женской ласки, бабьего тела, причём безотказно и в каждую ночь. Ну, а третья, более практичная причина, когда осознал необходимость домашнего уюта, устойчивой семьи и, конечно, детей.

- Ты забыл любовь, - напомнил абитуриент экзаменатору, но тот только презрительно фыркнул.

- Юношеская болезнь. Она всё равно, что бабочка: быстро окукливается, красиво порхает и недолго живёт. Так что выбирай одну из трёх перечисленных мной.

Без пяти минут жених задумался, показывая тем самым, что подготовился к экзамену плохо.

- Пожалуй, все три.

- Не в счёт, выбери одну, иначе наши тупоголовые школяры толпами бы получали по 100 баллов.

- Ну, тогда… пожалуй, третья.

- Я не сомневался в том, что ты назовёшь именно её. Если не врёшь, то это доказывает, что у тебя и впрямь серьёзные намерения, но вот каковы они у неё? Можешь ли положиться на то, что и она мыслит так же? Совпадают ли ваши желания?

- Не знаю, - заколебался Иван Всеволодович. – Думаю, что да, хотя, чем чёрт не шутит. По крайней мере, мне она видится женщиной серьёзной и с серьёзными намерениями.

- Ой ли? – недоверчиво отреагировал на его уверения скептик, обжёгшийся на молоке. – Дожил до зрелых лет, а веришь как мальчишка. Разве не понял ещё, что женщина говорит одно, думает другое, а делает третье – так уж они устроены и всегда считают себя безвинными и правыми. Надо бы каждому мужику дать заглянуть в конец брака. Я бы в ЗАГСах ввёл обязательные курсы для женихов по бракоразводному процессу. Показал бы им видеозаписи склочных свар при разводах в суде, когда в красивой нежной женщине вдруг просыпается невесть откуда взявшееся звериное, подлое, и она, не стесняясь, высыпает на голову любимого и единственного столько непотребной грязи, что хватило бы не одному кандидату в депутаты. Вбил бы им в затуманенные головы всё: и потерю доброго имени, и хорошей работы, и квартиры, и накопленных денег, и – главное – детей, потому что судьи у нас сплошь женщины, а уж они своих в обиду не дадут – только он, мужик, во всём виноват. Да ещё и напомнил бы о четвертной дани с заработка, а если он приличный, то большая часть алиментов в обиду ему уйдёт не на ребёнка, а на утехи бывшей. А тебе – свобода, и вали голым на все четыре стороны. И ещё довёл бы до сведения бездумно липнущих на женский мёд, что на 100 браков у нас в течение первых трёх лет приходится 70 разводов. Задумались бы тогда братья-мужики, прежде чем сделать неосознанный ход. – Жорж сделал передышку в обвинительной речи браку. – Считай, что ты первым выслушал предупредительный курс по разводу, который, согласно статистике, вероятнее всего будет, как бы ты ни старался сохранить семью. Прими на заметку и приглашай на свадьбу. Думай, а мне уже не о чём, меня уже никакими прелестями не заманишь в брачные сети, - поплотнее закутался в мешок и затих.

А Иван Всеволодович и на самом деле задумался. Пожалуй, прав Жорж, и им с Верой, прежде чем зарегистрироваться, стоит пожить пробно, чтобы лучше понять друг друга, смириться с обоюдными требованиями и привычками и определить границы свободы. Ну, а если забеременеет, то ждать не станем, ни от матери, ни от ребёнка, он никогда не откажется. Вот Жорик! Взбаламутил без причины. Зря каркал, всё у них с Верой будет как надо, а любовь придёт, оба постараются. Интересно, как там у Маши с режиссёром? Неужели любовь? Не верится, не хочется верить. Иван Всеволодович тяжко вздохнул, тоже залез в мешок, но не застегнулся. Сколько ни думай, а всё же он прав, что позвал Веру. Ей нужен он, Иван, и только он, а той – только МХАТ, а Иван – впридачу. Могла бы, если уж так любит театр, приехать и здесь организовать драмкружок, а потом, если постаралась бы, и народный театр, а потом… что потом? Потома не будет. Смеху бы было, если бы он, верзила Иван, сыграл чеховского дядю Ваню. Иван Всеволодович рассмеялся заранее, закутался в полы мешка и заснул.

Вернуться на базу из-за долгой непогоды удалось только под вечер последнего дня июня. Пока летел, обдумал план действий: позвонит, договорится о вылете – деньги он ей отослал ещё перед отлётом в поле и тогда же на всякий случай подробно объяснил как добираться – приведёт в порядок квартиру и двинется навстречу, чтобы встретить у трапа «Боинга» на краевом аэродроме. Но, как показывает практика, чем совершеннее план, тем меньше вероятность его реализации – так уж повелось у нас, у русских. Уже подходя к дому, заметил неладное: крыльцо его квартиры в двухквартирном доме было как никогда тщательно выскоблено и вымыто, а у дверей распластался чистый половичок, обычно валявшийся на земле в пыли. Пошарив сбоку крыльца под половицей, где обычно прятал ключ, сейчас его там не обнаружил. «Что за чёрт! Кто это у меня без спросу хозяйничает?» Толкнул дверь – не заперта, вломился в коридор, с грохотом сбросил рюкзак, подался к дверям в кухню, а там… Вера! Стоит русая русская красавица с тёмными нерусскими глазами, повернувшись спиной к столу, смущённо улыбаясь и розовея мраморными щеками, растопырив оголённые по локоть руки, измазанные в муке и тесте.

- Вера?! – вскричал Иван Всеволодович в приятном изумлении. – Вот сюрприз! Сама добралась? Ну, молодчина! – шагнул к ней, хотел обнять, но помешали её испачканные руки, и пришлось, изогнувшись, ограничиться приятельским поцелуем в запламеневшую, но холодную щеку.

- Удалось вырваться раньше, - объяснила она, не очищая рук и не делая встречного движения. – Решила тебя, занятого в тайге, не утруждать заботами о встрече, - и, увидев огорчение на его лице, тревожно спросила: - Ты не доволен? Я сделала не так?

- Что ты, что ты! – поспешил успокоить, досадуя, что говорят они не о том и не так, как надо. – Всё так, - хотя чувствовал, что вовсе не так, не такой ожидал встречи, хотелось крепко обнять, ощутить близость её тела, расцеловать в полные губы, а он, остолоп, побоялся мучных рук, и теперь подходящий момент упущен. – Как добралась-то? – задал дежурный вопрос.

Она повернулась к столу и продолжила раскатывать тесто.

- Нормально, - ответила, всё ещё смущаясь, наверное, тоже в разочаровании от прохладной встречи. – Вчера утром прилетела, а к вечеру была уже здесь, - повернула голову и улыбнулась. – Ты так хорошо объяснил, что я продвигалась словно спортсмен по ориентированию. – Тёмные глаза её необычно блестели, выдавая скрытое, удерживаемое волнение. – А здесь сразу встретила Зину, она показала тайник с ключом, и я влезла в дом без спросу, - и опять улыбнулась. – Не прогонишь? – и, не ожидая ответа: - Хочу сделать ваши сибирские пельмени, будешь?

- Ещё как! – приятно было сознавать, что о тебе заботятся. – Сейчас переоденусь, умоюсь и помогу.

- Нет, нет, - запротестовала Вера, - я сама. А ты пока приведи себя в божеский вид, - оглядела его критически.

- Тогда, пожалуй, смотаюсь в баню.

- Вот и хорошо, и я успею к твоему приходу.

Иван Всеволодович наконец-то сбросил опостылевшие разношенные и драные кеды, грязные, задубевшие от пота, носки, приятно пошевелил освобождёнными пальцами ног и прошёл в комнату, чтобы собрать бельё. А там, бог ты мой – чистота и порядок! Пол вымыт, постель тщательно застелена, мебель расставлена и даже окна вычищены и вылизаны от многолетней пыли, а на письменном столе чинно покоятся в аккуратных стопках бумаги и книги. Всё незнакомо и опрятно, словно в хорошем гостиничном номере. Как здесь жить? Ладно, как-нибудь приобвыкнем и приобживёмся. Быстро собрал бельишко, полотенце, сунул в сумку, торопясь, банные принадлежности.

- Я пошёл, - уведомил хозяйку. Она проводила его улыбкой.

Но прежде бани заскочил в парикмахерскую, попросил отскоблить начисто. Но знакомая мастерица, как и та, московская, наотрез отказалась.

- Не буду, Иван Всеволодович, хоть убей. Тебе густая поросль идёт, ты в ней выглядишь настоящим русским богатырём. Не настаивай, не порть мужественной мужской внешности, - и предложила слегка укоротить везде на шотландский манер.

Он спорить не стал, даже приятно стало от похвалы, решил: «Вере тоже понравится». В бане в темпе смыл полевую коросту, даже в парилку сходил всего раз и заспешил в семью, где его ждала любимая жена и не менее любимые пельмени. А когда пришёл, то понял, что спешил не зря: на кухонном столе торжественно сияла в хрустальном блеске бутылка водки и рядом с ней примостились пажи-рюмашки, о которых он и забыл забытьём. Вот это да! И хотя давно совсем ничего не пил, кроме редкого пива, сейчас придётся изменить строгому правилу, чтобы не огорчать заботливую хозяйку. А она, сияя улыбкой, тоже блестела в своём театральном, тесно облегающем, серебристом платье, и он не удержался, чтобы не выдать комплимента:

- Вера, ты бесподобна! Так и кажется, что богиня сошла с древнегреческого пьедестала. – Правда, женские прелести её, подчёркнутые теснотой, больше соответствовали русской, а не греческой красавице.

Она, довольная произведённым эффектом, улыбнулась, и ему ничего не оставалось, как наконец-то заключить то ли невесту, то ли уже жену в тесные объятья. Вера не сопротивлялась, но и не делала встречных движений, а когда он полез с поцелуями, не прятала глаз, как это обычно делают женщины, а смотрела прямо в его глаза неподвижным тёмным взглядом, и не ответила на его жаркий поцелуй. «Стесняется», - решил он и попытался крепче обнять, но она откинула голову и  предложила спокойно:

- Садимся, - и высвободилась из объятий, - а то пельмени остынут. – Какие пельмени? Да пусть они пропадут пропадом! Ему до нестерпения захотелось схватить её, сжать до боли, стащить серебристую броню и отнести в постель, а там… - Ваня, ты меня слышишь? – отошла на другой конец стола. – Фу, совсем исколол! Тебе надо было бы сбрить бороду и подстричь волосы, а то выглядишь как старорусский помещик, неприлично для современного интеллигента.

«Вот тебе и понравился!» - с огорчением  подумал Иван Всеволодович, остывая. Когда, раскрасневшись по-юношески, уселись-таки за стол, взял подрагивающей рукой бутылку, свинтил пробку.

- Будешь?

Она чуть поморщилась:

- На донышке.

- Зачем тогда брала? – забрюзжал по-стариковски.

- Тебе, - поставила на угол стола кастрюлю с пельменями и начала раскладывать по тарелкам. – Побольше?

- Вали, - разрешил, - не ошибёшься. Только я не любитель алкоголя.

- Я тоже, - присоединилась Вера, не обделяя духмяными пельменями и себя.

- Смотри-ка, - деланно обрадовался он, - как удачно устроились – есть на чём сэкономить, - улыбнулся ей, восстанавливая дружелюбие, и она заулыбалась в ответ. Иван Всеволодович вдруг, удивившись, сообразил, что никогда не слышал её смеха, только – улыбки. «Ого!» - понял, - «серьёзный характер, сдержанный, без излишних эмоций – трудно будет соврать». – Сейчас, однако, дербалызнем, не экономя. – Ему-то, во всяком случае, нужен был допинг, нужны были развязность и нахальство, уверенность в мужском превосходстве и силе, иначе… Ему не нравилась встреча, не нравилось, что она отстраняется от ласк и не нравился он сам, что пытался лезть нахрапом. «Потерпи», - урезонивал инстинкт, - «не лезь как пацан буром на тело, ей не по душе грубые наскоки, потерпи – целая ночь впереди, и тогда…». – Ну, давай, - поднял наполовиненный стопарь и придвинул к её начетвертённому, - за встречу, за долгий и счастливый союз, - чинно чокнулись, выпили и принялись за пельмени. – Что родители, как приняли твой внезапный отъезд? – начал он спокойный семейный разговор. Она аккуратно вытерла губы салфеткой, и Иван Всеволодович обнаружил такую же рядом со своей тарелкой.

- Нормально. Мои очень огорчились, что ты не зашёл перед отъездом познакомиться, а твои обрадовались и строго наказали, чтобы свадьба была у них и как можно скорее.

Услышав наказ, он тоже обрадовался зацепке, позволяющей оттянуть бумажные отношения. Притворно вздохнул и тоже чинно утёр губы салфеткой.

- Придётся ублажить старичков, ты как считаешь?

Вера неопределённо пожала плечами.

- Как скажешь, - ответила как послушная супруга, а он, воодушевлённый тем, что важное решение можно отложить, запланировал:

- На следующий год весной поедем в отпуск, тогда и сварганим свадьбу на радость всем родителям, - не упомянув о своей радости. Но она почему-то не воодушевилась, оставаясь безучастной, и было непонятно: то ли одобряет мужское решение, то ли вынуждена согласиться с ним. – А завтра пойдём знакомиться с нашими. Зину ты уже знаешь.

- Мне она показалась какой-то странной.

- Почему? – удивился Иван Всеволодович, не заметив за бойкой женой Николая никаких особенностей, кроме, разве, неумеренной стервозности.

- Да так: она почему-то долго извинялась за то, что нагрубила мне по телефону ещё зимой, но я тогда тебе не звонила, - и, глядя в сторону, ожидала его разъяснений.

Иван Всеволодович судорожно проглотил целую пельменину и хлопнул себя по лбу, как будто неожиданно нашёл причину несуразного извинения зловредной Зинаиды.

- Это она матери нагрубила, - и покраснел от вранья. – Не бери на ум, мало ли, что было раньше, - и, помолчав: - Ты что, ревнива?

- Очень, - созналась в неприятном грехе невенчанная супруга, пристально посмотрев ему прямо в глаза непроницаемым тёмным взглядом.

- Ну, со мной у тебя причин для ревности не будет, твёрдо обещаю. Пойдём, посмотрим, чем нас по телеку радуют. – Взял её за руку, вывел как непослушное дитя из-за стола, увёл в комнату, усадил на диван, включил телевизор и сам уселся рядом потеснее. Обнял за плечи, жаркие руки, естественно, потянулись к её груди, легли, подрагивая, на бёдра, но дальше этого дело не пошло: она, не торопясь, встала, освобождаясь.

- Пойду, вымою посуду, а ты ложись, - и, помедлив, обнадёжила: - Я скоро приду.

Раздевшись догола, Иван Всеволодович залез в чистейшую постель, улёгся на бок у стены, оставив ей побольше места, и чутко прислушивался к тому, что она там долго делает. Звякает посудой, ходит, умывается… сейчас!.. опять зачем-то ходит, что-то переставляет… ну!.. идёт! Свет в спальне он выключил. Вошла, раздевается… господи, да что так медленно?.. наконец-то! Легла на самый краешек. Он протянул руку и наткнулся на материю, вгляделся в темноте – на ней ночная рубашка почти до пят и уж точно до самого горла.

- Чего это ты в чехле? – начал злиться. – А ну, давай снимем, - и принялся, торопясь, стаскивать рубашку через её голову.

Она не сопротивлялась, но и не помогала, а он ещё больше злился: «Чего бы сразу не лечь голенькой?». Справившись, не теряя времени на подготовительные ласки, подмял обнажённое тело под себя и… Она лежала под ним недвижимо, инертной массой, и только коротко и шумно вздыхала в такт его движениям, повернув голову набок и тем ограничивая всю активность. Закончив, он отвалился к стене, положил руку ей на грудь и удивился, не ощутив в ней бурных волнений.

- Ну, как? – спросил насторожённо. – Как тебе?

Она продолжала лежать на спине, не поворачиваясь к нему и не делая никаких попыток приласкаться и отблагодарить за доставленное удовольствие.

- Ничего, - ответила тихо, - не особенно больно. – «Вот те на: не больно, и всё удовольствие». – Я в первый раз.

Он сразу же пожалел и простил невинную невесту.

- Чего ж не сказала?

Она взяла его за руку.

- Зачем? Разве это не естественно?

Он хмыкнул, обрадовавшись простому объяснению её инертности.

- Больше не будет больно, а будет только приятно, - пообещал опытный жених и попытался просунуть руку под её шею, чтобы притянуть всю к себе, но она не поддалась.

- Нам надо сменить простыню. – Иван Всеволодович, не сразу сообразив, о чём она, рассмеялся, ощутив себя, дядю, в нелепом положении жениха в первую брачную ночь, которую представлял раньше совсем другой, более романтичной, насыщенной чувствами и страстной. А невеста ещё и добавила уксуса: - Ты меня больше не трогай, мне нельзя.

«Нельзя, так нельзя», - разочарованный и одновременно отчего-то повеселевший от разочарования, он встал, надел трусы и ушёл на кухню. Захотелось закурить, чего с ним давно не было, но пришлось ограничиться крепким чаем. Потом вышел в комнату и уселся в ожидании перед выключенным телевизором. «Радуйся, кретин, ты сполна насладился первой брачной ночью, воспетой поэтами. Почему это Жорж ничего не рассказывал о ней в своём антибрачном курсе?» Когда Вера прошла в балахоне со скомканной простынёй, он предложил вслед в злой радости:

- Может, вывесим за ворота?

- Чтобы меня побили вашими кедровыми шишками как блудницу? – огрызнулась, не останавливаясь и загораживая телом фактуру греха.

- Шишками не надо, - засмеялся допотопный юморист, - пусть лучше швыряют яблоки и апельсины, а я тебя загорожу с мешком в руках.

Когда улеглись на новую прохладную простыню, он всё же притянул её к себе, жалея, погладил отечески по голове.

- Не тужись, перетерпим и переживём, зато такого пацана родим, что будет любо-дорого всем родителям.

Вера пошевелилась, устраиваясь поудобнее головой на его плече.

- Нельзя.

- Это ещё почему? – встревожился потенциальный родитель, усомнившись в её здоровье.

- Только после свадьбы.

Хотел закричать: «Шантаж!», но, поразмыслив, легко согласился:

- После, так после, нам не к спеху, - даже обрадовался разрешению и второй возможной проблемы. – Тогда давай всхрапнём как следует, мне завтра на работу.

Проснулся, как всегда по внутреннему будильнику, в шесть. Вера спала и была прекрасна с разметавшимися по подушке русыми локонами и бледно-мраморным размягчённым лицом. Он попытался осторожно выбраться от стены через неё, подумав попутно, что надо приобретать семейную кровать, но она открыла затуманенные сном тёмные глаза.

- Ты куда?

- Как куда? На работу, дел скопилось много.

- Можно, я ещё посплю? – она сладко зевнула, забыв, наверное, о неприятной ночи. – Я такая засоня.

- Спи, отсыпайся. Приду обедать, если не возражаешь.

- Что тебе сварить? – потянулась всем красивым здоровым телом, и ему нестерпимо захотелось раздеться и снова залезть в постель, но, вспомнив о «табу», вздохнул и поцеловал её в мягкие губы.

- Ничего не надо, отдыхай, доедим вчерашние пельмени, спи спокойно.

В контору пришёл в начале восьмого, прошёл в свою комнатку и притворил дверь. Надо было срочно готовить материалы к полугодовому отчёту. После восьми стали подходить и другие. Женщины, как обычно, подняли весёлый гвалт, радуясь общению, своим и чужим скромным новостям и предстоящему чаю, что готовился к девяти. На этот раз всех занимала только одна новость – женитьба начальника. Наслушавшись всяких комплиментов, лестных и не очень, но терпимых, и услышав детальную разборку достоинств невесты, которая по единодушному мнению стоила шефа, виновник пересудов, когда разговор зашёл о самом интересном – о свадебном подарке, вышел к молодым кумушкам, которые враз угомонились, разбежавшись по своим местам. Он не очень шпынял молодых женщин, остро скучавших без мужей в самую любвеобильную летнюю пору, понимая, что им надо как-то выпустить пар, но и они, когда надо было сделать что-то срочное, не жалели времени. В общем, начальник с подчинёнными ладили.

- Вот что, братцы-бабоньки, - обратился ко всем с лёгкой улыбкой, - никаких подарков. – Женщины недовольно, но сдержанно загомонили. – Свадьба будет осенью, после завершения сезона, - он надеялся уговорить Веру на две свадьбы – здесь и там, - и если хочется сделать мне приятное, да и ей, надеюсь, тоже, то подарите самодельный альбом, в котором на каждой странице будет по вашей фотографии с поздравительной надписью и подписью. В качестве преамбулы можно поместить на первой странице какой-нибудь юморной стишок. Только, избави вас бог, не дарите, пожалуйста, детской коляски. Договорились? Всех заранее приглашаю на торжественное бракосочетание Ивана и Веры. Форма одежды – роскошная со слюнявчиками. А теперь… - он не договорил.

Зина, блестя озорными глазами, вышла из-за стола и близко подошла к нему.

- Иван Всеволодович, мне всегда очень хотелось расцеловать вас в усы и бороду, а то у моего Николая лицо гладкое, - женщины засмеялись, ожидая ожиданного продолжения. – Можно, я сделаю это сейчас, пока не поздно, пока вы ещё не женаты?

Иван Всеволодович даже опешил от такой нахальной просьбы, засмущавшись, протёр усы ладонью и разрешил:

- Давай, чмокай, если уж так очень невтерпёж.

Зина не стала медлить и порывисто, как влюблённая девчонка, не стесняясь, бросилась к нему на шею, притянула к себе лохматую голову и прямо-таки впилась горячими губами в его губы, потом притворно откинула свою голову назад, страстно простонав: «О-о!» и безвольно повисла на его сильных руках. Он осторожно освободился от цепких рук и чуть оттолкнул её от себя, покраснев как варёный рак. И только хотел повернуться и уйти к себе, как услышал:

- Я тоже хочу, - подошла с весёлой игривой улыбкой всегда сдержанная и строгая Лена. – Можно?

Иван Всеволодович обречённо вздохнул, не смея отказаться от женской игры, так необходимой затосковавшим молодкам, взбаламученным чужой свадьбой.

- Можно, - сдался он, подумав, что ревнивая Вера, конечно, не одобрила бы этих братско-сестринских поцелуев, смахивающих на поцелуи любовников.

- А я? А мне? Я тоже! – послышалось вслед и пришлось лобызать всех шестерых.

- И-эх! Жаль, что Иван Всеволодович не персидский хан! – вскричала в экстазе Зинаида.

И всё бы ничего, да откуда-то об утренней поцелуйной процедуре узнали оба здания экспедиции, в которых размещалось шесть партий и порядка тридцати женщин в них, и вся эта взвинченная халявой орава ринулась в камералку Ивана Всеволодовича. Он даже испугался такого женского напора, но не мог никому отказать. Последней подошла Антонина.

- А мне? Мне разрешишь? – маленькие её глазки, всегда невыразительные и печальные, светились ласковыми огоньками.

Он сам обнял многолетнюю надёжную помощницу и осторожно прижал к мощной груди худенькое тело с заметным животом.

- Тебе нельзя, - проговорил, волнуясь, - мне можно, - и крепко расцеловал и в губы, и в щёки, а товарки вокруг дружно захлопали в ладоши, радуясь примирению старых соратников. Уходя, все дружно поздравляли с предстоящей свадьбой, а он всех приглашал на неё, и было до слёз томительно от любви ко всем и от любовного внимания к нему, о котором он даже не подозревал. Чтобы не разрюмиться, поскорее ушёл в свой кабинетик.

Успокоившись, пошёл к Романову. Тот встал из-за стола навстречу, протянул, слегка улыбаясь, руку.

- Привет! – показал на стул у приставного стола, а когда оба уселись, радуясь встрече как старые добрые товарищи, шутливо попенял на правах старшего: - Ну и ловкач же ты, Иван Всеволодович! – и объяснил, почему он так считает: - Мало того, что увёл знатное месторождение у Казанова, так ещё и умыкнул где-то красавицу-невесту. Как это тебе всё удаётся? – чуть хохотнул глуховатым голосом. – А с утра в экспедиции кавардак устроил – всех баб на дыбки поставил, и за что они тебя так любят?

Иван Всеволодович тоже усмехнулся, вспомнив коллективное целование и поразившись быстрой осведомлённости главного геолога.

- Говорят, за усы и бороду, - и предложил тоже шутливо: - Отрасти, и самому не будет отбоя.

- Такие роскошные не вырастут, - безнадёжно вздохнул начальник, погладив почти лысую голову, и уже серьёзно: - Всё у тебя в норме, ничего не надо? Невеста довольна? Свадьба когда?

Иван Всеволодович непроизвольно поморщился.

- После поля, уже всех пригласил, тебя – последнего.

- И на том спасибо, - завершил приятельский трёп начальник.

Они долго и въедливо вникали в состояние работ на Марьинском, где из-за частых аварий застопорилось бурение первых скважин, так необходимых для оценки месторождения. Ещё раз поелозили глазами и пальцами по изрядно потёртой карте Ивана Всеволодовича, на которой были вынесены все пройденные и все намеченные на будущее поверхностные горные выработки. Полученные результаты химанализов проб рудных зон радовали особенно тем, что рудоносная зона, как и предполагал первооткрыватель, вынырнула на той стороне ручья и влезла в проклятый кедровник. Оба согласились, что надо увеличивать темпы работ, усиливая отряд новыми работниками.

- Толковый парень твой крестник, - похвалил Романов, - глядишь, скоро и тебя заменит, не боишься?

- Буду только рад, - искренне ответил крёстный, - не сомневаюсь, что ты меня без работы не оставишь.

Пётр Романович о чём-то задумался, постукивая костяшками пальцев по столешнице.

- В начальники геологического отдела пойдёшь? – спросил, пытливо вглядываясь в заросшее лицо лучшего своего геолога.

- Ни за что! – не задумываясь, отказался Иван Всеволодович от почётной кабинетной должности.

Романов засмеялся, он не сомневался в отказе кандидата, но это ещё не последняя попытка переманить заядлого полевика к себе в помощники.

- Через два дня будет вертолёт на Марьинское, позже нельзя – синоптики обещают плохую погоду. – Он ничего не предлагал, ни на чём не настаивал, а просто поставил в известность, но и этого Ивану Всеволодовичу было достаточно.

- Если добросят до моего лагеря – лечу.

- Добро, - одобрил один главный геолог разумное решение другого главного геолога и, улыбнувшись, предложил: - Заходите к нам как-нибудь вечерком, мы будем рады познакомиться с невестой.

- Спасибо, - поблагодарил жених, - непременно заглянем.

Вернувшись в камералку, остановился у порога.

- Красавицы мои ненаглядные, - весело окликнул всех, - через два дня я улетаю, а нам предстоит кровь из носу сделать в эти короткие дни отчёт за полугодие. Если вы не хотите, чтобы невеста скучала долгими вечерами без жениха, включайтесь на всю катушку. Вопросы есть?

Как всегда, первой подала голос Зинаида:

- Зовите её сюда, пусть тоже помогает, - и рассмеялась, - хотя бы чай готовит.

- Ладно, - пообещал Иван Всеволодович, - предложу, - хотя и знал, что не сделает этого.

Урвав толику времени, сбегал на обед. Вера в светлом лёгком платье, разрисованном крупными розами, свежая и сияющая, со свободно заплетённой девичьей косой, перекинутой через плечо на грудь, торжественно выставила на стол большую тарелку помидорно-огуречного салата с зелёным луком и укропом и вчерашние, аппетитно поджаренные, пельмени.

- У-у! – восхищённо загудел проголодавшийся муж-жених. – Веруня, ну и мастерица-кормилица! – Ухватил большой ложкой, торчащей в салате, побольше витаминов и хотел для пробы отправить в рот, но был остановлен:

- Ваня! Ну, кто так делает! – Пришлось захапанное вернуть на место, а она поставила перед каждым маленькую тарелочку и положила вилку. – Давай, я тебе положу, - и ляпнула ему пару ложек салата, который тыкать вилкой придётся долго и невкусно. – Вот салфетка, положи на колени.

- Может, заправить за шиворот? – огрызнулся он и тут же уронил ломтик помидора. – Прости, зазевался.

Чинно справились с салатом, причём Ивану Всеволодовичу очень хотелось слить с тарелочки салатный сок с маслом прямо в рот, но он не решился на такой плебейский шаг, боясь расстроить домашнего метрдотеля. Пока Вера тщательно разжёвывала несколько пельменей, он, торопясь, заглотил пару десятков, поглядывая на часы.

- Ты торопишься?

- Да, надо за два дня сделать геологический отчёт. Вечером задержусь, - и заторопился на выход.

- А чай?

- Там попью, попозже.

- Ваня!

- Ну? – остановился в досаде.

- У тебя есть два хороших костюма, а ты ходишь на работу в чём попало, неприлично для руководителя. Себя позоришь и меня тоже: женщины ваши подумают, что я не слежу за твоим гардеробом, - Вера плотно сжала губы, глядя на него в упор тёмным осуждающим взглядом.

- Дорогая ты моя и хорошая, - решил Иван Всеволодович не затевать шмоточных споров не ко времени, - вечером примерим, ладно? А сейчас мне вот так, - провёл ребром ладони по шее, - надо бежать. Бывай!

Вечером пришёл около девяти с потёртой пухлой папкой в руках.

- Тебе нужен кейс, - наставительно встретила заждавшаяся жена с Хемингуэем в руках. Встала и пошла на кухню. – Иди ужинать.

После ужина он сразу же уселся за письменный стол.

- Вот и я, как ты, вынужден приходить домой с тетрадками, - сказал, извиняясь за неурочную занятость.

Она никак не отреагировала, не вспомнила ни о каких костюмах, ни о кейсе, вымыла посуду и снова отстранённо занялась Хемом. Так и просидели до полуночи. А спал как убитый, словно не было рядом молодой жены. Встал в пять. Вера, не открывая глаз, повернулась к стене.

В самом начале рабочего дня пришёл Романов. Войдя в камералку, поздоровался и позволил себе по-начальнически пошутить:

- Что, сороки, проворонили сокола? – и засмеялся собственной шутке.

- Так мы все окольцованы, - нашлась с ответом Зина.

- Поспешили, - не нашёл лучшего замечания общипанный петух и вошёл к Ивану Всеволодовичу.

- Привет! Слушай, ты напиши отчёт о съёмке, а я сочиню о Марьинском, идёт? – Ему очень хотелось потеснее притиснуться к открываемому месторождению, чтобы его фамилия не фигурировала в конце длинного списка первооткрывателей.

Иван Всеволодович вздохнул с облегчением.

- Ещё бы не «идёт» - считай, что удружил, можно и лететь, - и ещё раз передохнул, как будто приобрёл второе дыхание на неодолимой дистанции. Можно и домой пораньше приходить, а впрочем, как получится.

В эту ночь они опять соединились, и опять она лежала под ним, не делая ни малейших встречных движений и не меняя ровного дыхания.

- Тебе не нравится? – спросил, удивлённый её бесчувствием.

- Стыдно, - проговорила она чуть осипшим голосом и повернула чуть раскрасневшееся лицо в сторону от него. А он, удивлённый таким беспредельным целомудрием взрослой женщины, ничего не нашёл подходящего, как заметить покровительственно:

- Что ж тут стыдного? Естественный физиологический акт между двумя любящими людьми.

- А ты меня любишь? – быстро спросила, повернувшись к нему и пристально вглядываясь в его забегавшие в панике зрачки.

Надо было как-то выкручиваться, чтобы не очень соврать.

- А ты сомневаешься? – по-женски ответил вопросом на вопрос.

Закрыв глаза, Вера прошептала:

- Я больше не хочу, - и он не настаивал, печально раздумывая о том, что не может, не умеет как следует расшевелить её стиснутые клубки нервных окончаний и подарить радость сближения. Или бог наградил её фригидными свойствами, во что не хотелось верить. «Ладно», - смирился по обыкновению, - «поживём, разберёмся… привыкнем». Настроение резко упало, и пришлось переключить его на работу. Как-то там Жора? Небось, клянёт молодожёнов и по матушке, и по батюшке, а может, плюнул на всё и, не болея душой, отвлёкся на рыбалку и охоту. Он ещё не понимает, что у геолога летом нет свободного и лишнего времени. Надо срочно возвращаться.

На Марьинском они с Николаем обновили новыми фактическими данными карту Ивана Всеволодовича, старший подписал чистые бланки нарядов и актов, доверив младшему заполнить их самому в конце месяца, и поспешил к ожидающим лётчикам. А так хотелось походить по участку, посмотреть выработки, поколупаться в свежих образцах, пробах и керне и, вообще, окинуть взглядом весь значительно выросший фронт поисково-разведочных работ. Но не удалось.

Свой лагерь был пуст. «Ну, молодчаги!» - мысленно похвалил прогульщик. – «Вкалывают, однако, и без погонялы». Помахал рукой улетавшей «двойке» и радостно заорал:

- О-го-го-о! О-го-го! О-го! – спугнув хозяйничавших соек и парочку бурундучков.

Потом, не удержавшись, громко захохотал, ощущая себя по-настоящему дома. К приходу тружеников соорудил знатный салатище на полведра из привезённых помидоров, огурцов, зелёного и репчатого лука, местной черемши, зелёного горошка и свежей капусты, мысленно поблагодарив трудяг-китаёзов за заботу о русских неумехах. Обильно полил растительным маслом, добавил разведённого уксуса, укропа, наклонился и вдохнул ароматные флюиды, закрыв в упоении глаза, а когда открыл, увидел рядом с ведром бурундучиху, которой, видно, тоже понравился витаминный запах. Иван Всеволодович протянул ей ломтик огурца – слямала под неистовый остерегающий скрежет и визг супруга, стоящего на задних лапках в отдалении. А ей понравилась и капуста, и зелёный горошек. Пришлось сорвать лист папоротника, выложить на него горку салата и отнести подальше, чтобы досталось и трусливому самцу. Накрыв оставшееся в ведре крышкой, отнёс его в природный холодильник – в ручей, туда же погрузил десяток банок пива  в мешке. Заглянул в кастрюлю – пусто, вымыл, вычистил и сварил гречку, ешь – не хочу, а едоков всё нет. Пришли бедолаги уж потемну, измученные, в потемневших от пота энцефалитках, но, увидев шефа, обрадовались.

- Кто это к нам с неба свалился? – сбросил Жорж тяжеленный рюкзак и шагнул к Ивану Всеволодовичу, протягивая руку. – Вертолёта не слышали, - крепко сжал ладонь старшего во всём, - или ты сам материализовался из другого измерения?

И все подошли, улыбаясь и здороваясь за руку, а Диджей-напарник, обрадовавшись больше всех, заторопился:

- Счас мы его ушицей накормим, небось оголодал на полуфабрикатах, - хотел уже бежать к садку в ручье, но старшой затормозил:

- Не надо, я уже позаботился.

- Вот здорово! – ещё больше обрадовался Витёк. – Ты падай с неба каждый день.

Все быстро переоделись в лёгкую одёжку, развесили рабочую для просушки, поснимали клещей, вымылись до пояса и чинно расселись за столом в ожидании свалившегося с неба. Кормилец водрузил на середину кастрюлю, выдал миски.

- У-у! – разочарованно взвыл Диджей. – Ка-а-ша!

- Погоди, не расстраивайся, - успокоил Иван Всеволодович и принёс спрятанное ведро с салатом и мешок с банками.

Витёк, не удержавшись, поднял с ведра крышку, сунул туда морду и расплылся в довольной улыбке.

- Ну, ты, Севолодович, даёшь! – взвыл теперь уже восторженно.

И все по очереди заглянули в ведро, а уж потом, успокоившись, с вожделением поглядывали на половник, раскладывающий салат по мискам. Ещё больший восторг вызвали банки с пивом. Подождав, когда все откупорят, Жорж провозгласил самый простой и самый дорогой тост:

- С возвращением! – и Иван Всеволодович всеми нервными окончаниями почувствовал, что ему по-настоящему рады как нигде больше и никогда раньше, и большего ничего не надо.

Перед сном у костра под влиянием вкусной и здоровой пищи говорили только о возвышенном и космическом: о пришельцах, но не о тех, что осели на базарах и стройках, а о настоящих зелёных, что свалились на нашу Землю с тарелок и адаптировались до поры до времени к нашей жизни. И о вероятной внеземной жизни тоже порассуждали, сокрушаясь о том, что и там, на других планетах, наверное, тоже такая паскудная житуха. Спрашивали у высоколобого начальника, когда получшеет, и он успокаивал, обещая, что на том свете всем будет хорошо. Высмолив по паре сигарет, разбрелись по нарам. Когда и они с Жорой улеглись, тот спросил:

- Что так быстро сбежал: приехала не та, что ожидал?

- Та, - неохотно ответил Иван Всеволодович. – Всё у нас прекрасно.

- Почему тогда вернулся так быстро?

- Синоптики обещают непогодь, надо спешить со съёмкой.

Жорж зашевелился в мешке, укладываясь поудобнее, и сладко зевнул.

- Синоптики – шаманы, они сами себе не верят, - и ещё раз, не удержавшись, зевнул. – Тем более, миловался бы с невестой, пока не разъяснится.

-Успею ещё, - разговор для Ивана Всеволодовича был неприятен, хотя он и ожидал его. – Вся жизнь впереди.

- Совсем не ценишь ты, трудоголик, главных житейских радостей. Вместо того, чтобы от души наслаждаться подвалившим счастьем, удираешь, ссылаясь на непогоду. Неубедительно. Вторую-то главную радость придётся, может быть, долго ждать.

- Какую ещё вторую? – начал раздражаться счастливец.

Жора усмехнулся:

- Ту, что после развода.

- Слушай, - вспылил, наконец, жених-дезертир, - у тебя прямо параноидальная болезнь по поводу разводов.

Больной не стал отрицать.

- Есть маленько, - и, помолчав, - но выздоравливаю.

- У нас никаких разводов не будет, - категорически заявил Иван Всеволодович и тоже завозился в мешке, забираясь поглубже и намереваясь прекратить глупую перепалку. – Не дождёшься!

Раздражитель опять глухо, сонно, хохотнул.

- Брак – союз двух.

- И в ней я уверен, - отрезал жених, - даже больше, чем в себе.

- Ну, ну, - скептически прогнусавила ехидна и затихла.

А Иван Всеволодович долго ещё ворочался, соображая, как им с Верой поскорее приспособиться друг к другу. Трудоголик? Ну, и что? Вчера она, когда он сообщил ей, что улетает, не подала и виду, что ей обидно, а просто, почти равнодушно, заметила: «У тебя была и всегда будет только одна жена – геология», и всё, и расставались утром с натянувшейся прохладцей. «А у той, что в Москве», - подумал сейчас, - «тоже был и будет только один муж – театр». Потому и хорошо им на расстоянии, потому судьба и хранит их от встречи.

А Марию Сергеевну словно что-то толкнуло под ребро, словно кто-то заставил встать с дивана, подойти к тумбочке и, пошарив, извлечь запылившийся талисман. Подув на него, обтерев руками и потерев о джинсы, она, приблизила его к глазам, заглянула внутрь, но там было мутно, туманно. «Господи!» - испугалась. – «Неужели опять с ним что-то стряслось? Позвонить? Нарваться на грубость мегеры? Подставить Ивана под нахлобучку? Под ложную ревность? Нет, нельзя». Вздохнув, положила камень на прежнее место, на телевизор. «Выкарабкается, он такой», - улыбнулась, явственно представив себе лохматого верзилу.

У неё-то, слава богу, всё оки-доки, а всё с подсказки волшебника-мага. Она, наконец-то, твёрдо встала на обе ноги – и в работе, и в личной жизни. Одной ногой она твёрдо укрепилась в учительском доме, где с присущей ей энергией принялась создавать не просто драматический кружок, а народный учительский театр. И к этому были все предпосылки: и её неистовое желание и опыт актрисы, и неподдельный энтузиазм учителей, желающих разнообразить постылую зарегламентированную жизнь и избавиться от стрессовых приобретений в современной школе. Была и всемерная поддержка от директрисы, оказавшейся фанаткой театра, причём театра классического. Наконец-то Мария Сергеевна стала по-настоящему свободной актрисой, свободным художником. Никто не понукал, не подправлял грубо, ни с кем не надо было спорить – она сама себе режиссёр и постановщик, и это прекрасно. Да и самодеятельные актёры были на высоте – все образованны, начитаны, все хорошо знакомы с театральным репертуаром, работать с такими – одно удовольствие. Не то, что с недотёпистым артистическим молодняком, который ограничивался только зубрёжкой текста роли, не вникая в суть образа, а на режиссёра, когда им втолковывали, как надо прочувствовать героя, смотрели оловянными глазами, прокручивая в тупой башке вчерашнюю тусовку в ночном клубе. Для них театральное искусство – занудное ремесло, а постановщики – привередливые начальники. Со своими же учителями она сразу, уже с третьего занятия и всеобщего согласия замахнулась, не мелочась, на постановку всего любимого Чехова и большей части Шекспира. Приятно было экспериментировать и творить, творить и пробовать, не оглядываясь на предвзятое мнение цеховиков, раздражение продажных критиков и извращённый вкус заевшегося среднего класса. В общем, впереди у неё ясная ровная дорога, чистый горизонт и полная свобода. Наконец-то она обрела то, чего всегда хотела – режиссуру и возможность творить, как ей мыслилось и чувствовалось. А осенью она обязательно пойдёт на курсы театральных режиссёров. Вспоминая иногда театральную каторгу и двух оставленных мужей – маститого режиссёра и успешный театр, она только похохатывала, мысленно обещая обоим, что ещё покажет себя и покажет, каким должен быть настоящий храм словесного искусства. Там было искусство для искусства… и для денег, а здесь, у неё, искусство будет для творчества и для народа.

Вторая нога нашла надёжную опору в загородном доме родителей, куда она всё же перебралась, очень пожалев, что не сделала этого раньше, а в городской квартире теперь бывает наездами и только по необходимости. Очень боялась встречи с малышом, но она, к счастью, подготовленная мудрыми родителями, прошла без прошлого надрыва. «Ты опять уедешь ночью?» - спросил он, накуксившись, не забыв её бегства. «Нет», - присела она к нему на диван, где он разглядывал какую-то книжку с картинками, - «не уеду, я теперь всегда буду здесь жить». Он насупился и непримиримо, в горькой детской обиде, отсёк её потуги к сближению: «Ты мне не мама». Она тяжело вздохнула, освобождая спазм в горле. «Да, я не мама», - и тут же нашлась: - «я буду твоей сестричкой Машей». Он засмеялся и поднял на неё внимательные пытливые глаза, так много уже повидавшие и так много раз обманутые в короткой жизни. «Такая большая?» - не поверил, что сестра может быть больше него. Но тут его внимание привлекла большая красочная коробка, которую она принесла и поставила рядом с собой. «Ты мне привезла?» - «Да». - «Что там, покажи», - и потянулся к коробке через её колени, а она, почувствовав тепло малыша, замерла и чуть не зарюмила. «Вертолёт», - еле выговорила, - «он настоящий, летает». Тогда он совсем залез к ней на колени, обхватил ручонкой за шею и заглянул сияющими глазёнками в её глаза, проверяя: не врёт? «Давай, запустим?» - «Давай», - согласилась сестра, - «только надо в саду, а то здесь места мало». «Пойдём скорее», - потянул он её за руку, она подхватила коробку, и родственная пара короткой цепочкой устремилась в сад. Там они на садовом столике собрали винтокрылое чудо, руководствуясь инструкцией, изучили команды на пульте и подняли радиоуправляемую модель в воздух. И неизвестно ещё, у кого радости было больше. Её домашними обязанностями стало отвозить братика утром в элитный садик, где были бассейн и спортзал, а вечером уложить спать, почитав какую-нибудь сказку. Приходилось утром вставать рано, а вечером не возвращаться поздно. Да она и не стремилась задерживаться, торопясь в обретённый, наконец-то, настоящий дом с настоящей дружной семьёй.

Времени катастрофически не хватало не только на старые знакомства, но и а себя. Вот и сейчас, заскочив в осиротевшую квартиру за кое-каким шмотьём, она и не думала задерживаться и, тем более, вспоминать о ком-то давнем, но что-то толкнуло, попался забытый талисман, и невольно, а, может быть, и волею судьбы вспомнился один старый знакомый, встреченный когда-то в дождливый вечер, убежавший утром, не очень настойчиво добивавшийся встреч потом, признавшийся в любви и женившийся на другой. А она-то, чокнутая и отупевшая от одиночества и потери творческих ориентиров, вознамерилась было искать себя там, в Дальневосточной глухомани, рядом с ним, да, слава богу, не получилось, не судьба, а против неё не попрёшь, только лоб расшибёшь. Как-то он там? Ему-то было проще, он хотя бы одной ногой стоял на любимом геологическом творческом пути. Пусть же повезёт ему и в новой любви, и на этом поставим жирную точку. Хотя шрам, а то и борозда в её душе останутся и ещё долго будут саднить, пока время не затянет душевную рану, оставив только романтические воспоминания, за которые, однако, можно многое отдать. Вздохнув, она окинула комнату взглядом, остановив его ещё раз на мутном кристалле, и заспешила домой. Домой, и только домой!

-16-

На этот раз синоптики не ошиблись. Не успели съёмщики походить и неделю, как зарядили обложные дожди. Небо напрочь затянули свинцово-серые тучи, цеплявшиеся за макушки кедров, всё затихло, только слышался занудливый стук дождевых капель, то затихающий, то переходящий в сплошной барабанный грохот какой-нибудь нанюхавшейся металло-группы. Никуда не выйти, ничего не сделать. Уже спины и бока отлежали, и всё чаще стал слышаться безнадёжный вой парней, заглушающий беспрерывную попсовую какофонию, доносящуюся из осипшего от подсаженных батарей транзистора. Карты надоели, отбитые носы вспухли, чай с сухарями уже не лез в горло, от сигарет першило и мутило, трепаться было не о чем, спать уже невмоготу. Все собирались в шефской палатке, и он рассказывал тогда что-нибудь из прочитанного и особенно запечатлевшегося в памяти или пытался разъяснить в своём понимании всякие политические ситуации в мире, особенно интересовавшую слушавших тихую крадущуюся китайскую экспансия и когда она сменится интервенционным навалом. Когда малость разведрилось, отчаявшийся Иван Всеволодович побежал на речку, но не добыл ни рыбёшки, задремавшей в неподвижных канавах и под обрывистым берегом, и только вымок до нитки. Зато порадовался, наблюдая, как геохимики – техник и двое рабочих, по дурости расположившиеся лагерем на берегу реки, перетаскивали, раздевшись до трусов, палатки выше по ручью, спасаясь от вспухшей реки, выплеснувшейся на берег. И их ручей превратился в грозный горный поток, с рёвом в стремительной скорости проносящийся мимо, с грохотом переворачивая булыги и обламывая береговые кусты.

Однако, как и хорошее, плохое тоже когда-нибудь кончается. К середине месяца стало проясниваться. Ловили каждый более-менее сухой день, не гнушались и половинкой, навёрстывая украденное дождём время. Одолевали расплодившиеся словно от взрыва биологической бомбы комары, мошка и клещи. Приходилось постоянно мазаться, но пот слизывал мазь, и от этой смеси ещё сильнее саднило кожу, а солнце ещё и подогревало разъеденные места. Открытые запястья напухли, надбровные дуги набрякли, уши обвисли, и всё тело нестерпимо чесалось в энцефалитной мультиварке. Все изрядно потеряли в весе, а Иван Всеволодович вообще превратился в ходячий скелет с бородой. Но он не давал передышки ни себе, ни помощникам. И так до конца августа. Они вкалывали, не прерываясь и тогда, когда начался ход горбуши на нерест. Народ сошёл с ума, а вертолёт прекратил транспортировку, сосредоточившись на доставке десанта VIP-браконьеров к нижнему течению речки, где шло массовое истребление рыбы, прорвавшейся через заградительные сети сейнеров, вставших на якоря у самого устья. Конечно, и геологи не остались без красной рыбы и красной икры, но на рыбалку Иван Всеволодович отпускал поодиночке и лишь на полдня. Хранить рыбу в запасе было негде – даже в холодном ручье она белела и портилась уже на третий день, а возиться с чисткой икры было хлопотно, никто не хотел, предпочитая полежать, но на еду хватало вдоволь, и то ладно. В конце месяца, когда выдохлись окончательно, и назревал нервный бунт, начальник, скрипя жёстким сердцем, объявил отдых, но сам, уговорив Витька, подался пешедралом на Марьинское, поскольку попутного вертолёта в ближайшие дни не предвиделось. А быть там ему очень надо: геохимики, буровики и горняки начали работать враздрай, заботясь не об общем деле, а о собственном теле, И Рябцев по молодости и неопытности не мог сладить с оборзевшими руководителями работ.

Шли, ориентируясь по топокарте и делая частые зарубки-затёсы, чтобы вернуться тем же маршрутом. Шли, не напрягаясь, огибая сопки по склонам, стараясь не влезть в чащобу и не попасть на курумники. Шли весь день без продыху, несмотря на постанывания Диджея, и добрались-таки уже в сумерках, осилив порядка двадцати километров. Не веря, что утро вечера мудренее, Иван Всеволодович не стал откладывать неприятные разборки в утренний ящик и сразу после поднадоевшего рыбного ужина попросил Николая позвать бурового мастера. Тот пришёл в грязной спецовке, небритый, нечёсаный, весь какой-то помятый и в явном подпитии. Привёл с собой и ординарца, не лучшего видом, который присел на ящик у дверей, а мастер остановился, не доходя до стола, за которым сидели оба геолога, и, злясь заранее, не здороваясь, спросил повышенным хриплым голосом:

- Чего звал?

Ивану Всеволодовичу не приходилось с ним работать раньше.

- Почему не работаете? – пробасил, хмуро вглядываясь в наглые влажные глаза, говорить по-хорошему с таким не хотелось. – С понедельника, - а сегодня был конец субботы, - начинайте в полную силу.

Мастер переступил с ноги на ногу, отвёл, усмехнувшись, взгляд в сторону.

- И без тебя знаем, когда начинать и кончать. Слишком много вас, командиров, развелось!

Иван Всеволодович, сдерживаясь, поиграл желваками.

- Сам буду проверять соответствие актов обмера выполненному бурению, завышение актов не подпишу. И чтобы не было в лагере водки и бормотухи!

- Да пошёл ты! – Строптивый мастер повернулся и хотел уйти, но Иван Всеволодович стремительно выскочил из-за стола, успел схватить его за ворот у шеи, сжать так, что у того вздулись на шее жилы, а грубиян захрипел, раззявив рот и в отчаяньи вцепившись в мощные клещи геолога, пытаясь отнять их от горла. Но не мог, силёнок явно не хватало.

- Не выйдешь на работу, попробуешь вот этого, - поднёс к носу пленника внушительный кулачище, сопроводив угрожающий жест таким четырёхэтажным матом, что у несчастного глаза на лоб полезли. Потом, не сдерживаясь, с силой толкнул так, что мастер спиной вышиб дверь и вылетел из домика безвольным кулём. Не ожидая расправы, поднялся с ящика ординарец и, сторожко глядя на разъярённого лохматого начальника-зверя, подался следом за вылетевшим.

- Так бы и сказал, - пробормотал испуганно и испуганно выскочил на волю.

Николай осторожно засмеялся.

- Геохимика звать?

- Зови, - разрешил Иван Всеволодович, кляня себя за несдержанность, за то, что так безобразно разрядил нервное напряжение последних дней. – И не бери с меня пример.

Геохимика не пришлось звать, он пришёл сам, сразу, как будто только и ждал за дверью, когда выкинут тело буровика. Одет в опрятный спорткостюм, причёсан и вымыт, произвёл бы приятное впечатление, если бы не знать, что опробование завалил. Уверенно, однако, прошёл к столу, ни словом не обмолвившись об инциденте с предшественником, и сразу же, понимая, чего от него ждут, приступил к объяснениям:

- Мы, конечно, здорово притормозили, каюсь – виноват, но тому были и причины: непогода, болезни, горбуша. Обещаю, что за пару недель отставание ликвидирую, - и замолчал, поскольку больше и говорить было не о чем.

- Договорились, - подвёл итог сверхкороткого совещания старший геолог и поднялся, еле удерживаясь, чтобы немедленно не свалиться от усталости на нары.

На утренний радиосеанс явились, как и положено, все четверо руководителей работ. Из экспедиции переговоры вёл сам начальник.

- Иван Всеволодович, доложи обстановку, - попросил для начала сообщения главного руководителя на важнейшем объекте экспедиции.

Тот был предельно краток:

- Обозначилось значительное отставание геохимических и буровых работ. Особенно беспокоят частые аварии, дезорганизация и необъяснимые простои буровой бригады.

- Мастер там? – сердито спросил начальник.

- Здесь я, - выдвинулся виновник к микрофону.

- В чём дело? Ты опять баламутишь?

- Да сделаем, - заблажил мастер, повысив голос, - нагоним, пусть нам только не мешают, а то уже и до мордобоя дорвались.

- Ну, и что, - поинтересовался начальник, - врезал он тебе?

- Нет, но…

- Собирай манатки, сдай бригаду помощнику и вылетай, - приказал, не слушая объяснений, разъярённый шеф, - я тебе здесь врежу.

- Да чего…

- Заткнись! Это приказ! Иван Всеволодович, что с геохимиками?

- Уже договорились, нашли консенсус: обещали подогнать отставание в две недели. – Ивану Всеволодовичу стало жалко геохимика, и он отвёл от него удар. Да и буровика вдруг стало жалко.

- Добро, - голос начальника смягчился, - напишешь на них рапорт. Вертушка у вас будет сегодня пополудни. Сам не собираешься вылетать?

- Нельзя мне, - не раздумывая, отказался Иван Всеволодович, - не ко времени – конец сезона.

- Знаю, - начальник экспедиции совсем подобрел, в его голосе вдруг проскользнули весёлые нотки: - Тут наука тебя требует, Романова им уже недостаточно, может, прислать пару академиков?

- Ни-ни! Ни в коем случае! – испугался Иван Всеволодович. – Будут тут под ногами путаться, а мы и так отстаём. И вообще, меня здесь нет, у меня неприёмные дни, пусть запишутся у секретаря.

Начальник рассмеялся.

- Ладно, уладим с ними, - и, чуть помолчав: - а может, вылетишь на пару-тройку дней, с молодой женой повидаешься, совсем, ожидаючи, измаялась, глаза до дырок проглядела.

- Ничего, пусть привыкает, - с досадой ответил молодой муж, которому вдруг очень захотелось поддаться соблазну.

- У меня всё, - не стал настаивать начальник, для которого решение главного руководителя объекта остаться было лучшим. – Давайте заявки.

Заявки радисту диктовал Николай, а Иван Всеволодович вышел из балка и заходил по лагерю в растерянности: лететь или не лететь? Хотелось бы, конечно, повидаться с Верой и, может быть, растопить ледок, но, с другой стороны, не хотелось терять хорошие дни, да и надежды на обновление отношений, признаться, было мало. Спас от мятущихся раздумий Витёк, позвавший в баню. Вот это было кстати, на это времени не жалко. Но и после хорошей головомойки он так и не понял, чего хочет больше.

«Двойка» появилась внезапно и, обогнув сопку и низко пролетев над долиной ручья, сходу, без подготовительных манёвров, села на посадочной площадке. Свободный народ устремился к ней, чтобы помочь с выгрузкой да и вообще полюбопытствовать, что привёз воздушный снабженец. Но самое интересное случилось потом, после выгрузки. Высунувшись в открытое окошко, лётчик прокричал фамилию бурового мастера.

- Есть! – бодро откликнулся везунчик и заспешил к вертолёту, согнувшись под тяжестью битком набитого тяжеленного рюкзака и волоча по земле ещё более тяжёлый влажный мешок. Покраснев от натуги, он кое-как допёр багаж до лестничного трапа и хотел было уже рывком закинуть рюк внутрь, когда в двери вертушки появился мужик в камуфляже и форменной тёмно-синей фуражке.

- Что в мешке? Рыба?

- А то! – гонористо подтвердил хозяин.

- Ваша? – уточнил чин.

- Не твоя же! – огрызнулся фартовый добытчик, почуяв неладное.

- Влип Клещ! – сказал кто-то среди провожающих и, довольный, засмеялся.

А закамуфлированный ловко спрыгнул на землю, подошёл к мешку, не спрашивая, развязал.

- Э-ей! Чего суёшься не в своё? – закричал, обороняясь, придавленный Клещ.

Прилетевший как летом снег на голову повернулся к нему, вытащил из кармана синие корочки, раскрыл и сунул буровику под нос.

- Старший инспектор краевого Управления рыбинспекции. Ты и ты, - ткнул пальцем в двух работяг, - оттащите в траву, поможете считать, - а сам влез в вертолёт и вылез с планшеткой. – Будем составлять акт о браконьерстве в особо крупном размере. Что в рюкзаке?

- Тебе надо, ты и смотри, - хмуро ответил прищученный рыболов.

Инспектор не погнушался влезть в чужой рюк и вытащил оттуда три трёхлитровки красной икры.

- О-го-о! – удовлетворённо прищёлкнул языком. – Лихо! Потянет не на один десяток тысяч.

А Иван Всеволодович вдруг решился.

- Николай, - отозвал помощника в сторонку. – Собирайся в темпе и лети. – У Рябцева от неожиданности и удивления глаза округлились и брови подскочили вверх, а всё лицо вспыхнуло радостью. Он что-то хотел сказать, не веря свалившемуся фарту, но начальник не дал. – Я здесь пока побуду, - и почти закричал, заглушая обиду и злость на себя и на него: - Да телись ты, чёрт тебя возьми! – И Рябцев без промедления побежал в лагерь, а благодетель подошёл к лётчику, предупредил: - Возьмёшь Николая.

Подошёл инспектор.

- Твой? – показал взглядом на общипанного буровика.

- Нет, - покачал головой Иван Всеволодович, поморщившись.

- То-то, я смотрю, не защищаешь.

- Обойдётся, - Иван Всеволодович готов был взорваться и накричать и на бурового мастера, и на инспектора, и на всех на свете, а инспектор предупредил:

- Скажи всем, что теперь буду частенько залетать. Икру я конфисковал, а рыбу возьми в общий котёл.

- Только предупреждай заранее, когда будешь, - попросил начальник лагеря, и оба, понятливо посмотрев в глаза друг другу, рассмеялись.

Прибежал запыхавшийся и раскрасневшийся Николай с кое-как набитым рюкзаком.

- Готов,- и полез в вертолёт без досмотра.

Иван Всеволодович пожал руку инспектору, помахал, прощаясь, пилоту и, не задерживаясь, не ожидая взлёта винтокрыла, спорым шагом зашагал в лагерь, мысленно перебирая в уме всё неотложное, что надо сделать здесь.

Но до вечера сделал только одно – выспался. Разбудил Витёк, с шумом отворивший дверь в щитовое командирское бунгало.

- Севолодович! Мы – в гости! – включил звук на полную мощность. – Могём?

Иван Всеволодович рывком поднялся с нар, застеснявшись, что работяги застали его спящим днём.

- Заходите, - разрешил, кое-как пятернёй разглаживая шевелюру. Оглядел гостей – пришли все, кроме Сашки, оставшегося с Жоржем на речке.

- Витёк, давай-ка, смайстрячь чифирок, - распорядился Гривна. – Есть хочешь? – обратился к хозяину, но тот отрицательно помотал головой, ещё отупелой со сна. Но заботливый Семён не отстал. - Тебе надо. Смотри, какой стал – по тебе анатомию изучать можно. Тарута, слетай на кухню, тащи, что покалорийней, скажи – для начальника.

- Не надо, - опять отказался скелет, - там рыба, - поморщился от надоевшего до отрыжки деликатеса. – Посмотрим лучше, что у Николая в запасе есть, - полез в шкафчик, составленный из двух ящиков, завешанных полотенцем. – Вот, - достал бумажный пакет, заглянул в него, - печенье, годится. А тут что? – выгреб ещё пакет и высыпал на стол конфеты в блестящих разноцветных фантиках, - женская радость.

- А помнишь, - вспомнил Тарута, - как мы справляли Новый год, какие классные подарки притаранил дед Мороз-Ивась? – и облизнулся, вспомнив, конечно, шампанское. – Там тоже были конфеты.

Вспомнили, конечно, и как спасали засыпанного Ивана Всеволодовича, как, соревнуясь за приз, открывали месторождение. Спонсор растопил печь, поставил чайник, Гривна вытащил из объёмистого кармана куртки пачку цейлонского чая и всыпал всю в чайник. Иван Васильевич, на правах наиболее приближенного к начальнической особе и старшего по возрасту, поинтересовался насчёт слухов о вероятной женитьбе хозяина, и тому ничего не оставалось, как подтвердить правдивость слухов и пригласить всех на осеннюю свадьбу. Никто не спрашивал, что за невеста и откуда такая ушлая взялась, что окрутила любимого начальника, все приняли случившееся несчастье как неизбежный божий дар. Ещё поболтали о том, о сём, но после неприятной новости уже более сдержанно, как будто заранее отдаляясь от уважаемого руководителя. Поспел чаёк – жиденький чифирок, каждый деликатно взял по конфетине и по печенюшке и не более. Диджей, подув на горячий таёжный напиток, отхлебнул чуток и тяжко вздохнул, что для него было уж совсем необычно.

- Теперь и в гости к тебе по-запросту не зайти, - посетовал на новые обстоятельства, имея в виду, что не удастся при случае необходимости позычить сотенку-другую, чтобы смягчить душевную засуху. Но Иван Всеволодович уверил всех, что Вера – такая же простая женщина, как и он, и что для неё его друзья – её друзья, хотя вовсе не был уверен в том, что тёплая компания ей понравится. – Себе, что ли, жениться? – совсем заскучал Витёк. – Может, квасить брошу?

Гривна, поперхнувшись, ехидно рассмеялся.

- Ага, в институт поступишь, - и все весело заржали, представив себя в студентах без бутыля. – Севолодович, - любовно поглядел на бородатую худобу, не похожую ни на одного из начальников, - ты, давай, там, на речке, открой ещё какое-никакое месторожденьице, чтобы опять нам зимой быть вместе.

- А жена? – некстати напомнил Самарин. – Не отпустит. – И все завздыхали, поняв, что такого классного зимовья и открытия больше не будет.

Иван Всеволодович рассмеялся, глядя на огорчённых соратников.

- Всё будет так, как было, - пообещал твёрдо. – Причём здесь жена? Она – одно, работа – другое, ясно? Не дрейфь, ребята! – Хотя и самому ничего не было ясно.

Ещё поболтали о том, о сём, посочувствовали Клещу, но философски заметили, что Бог шельму метит. Уже и по третьей кружке опорожнили, чайник засипел и ничего больше не выдал, кроме мокрой гущи. Тогда, заметив, что Иван Всеволодович украдкой зевает, Иван Васильевич поднялся, прекращая дружескую сходку.

- Кончай, братва, базарить – Севолодовичу отдыхать надо.

Когда они, вежливо попрощавшись, словно настоящие гости, и не где-нибудь в таёжном лагере, а в обжитом городе, ушли, Иван Всеволодович снова завалился наращивать жир с чая на усталый скелет.

Николай вернулся на пятое утро и вернулся не один, а с новой бригадой бурильщиков, а с моря через растревоженный удэгейский посёлок уже тащилась новая бурильная установка. Пока их не было, Иван Всеволодович, наконец-то, обошёл-облазил весь участок, вдоволь нагляделся на вскрытые рудные зоны, наколупался в образцах, въявь пощупал рудную минерализацию и особенно долго изучал керны: и так, и через лупу разглядывал, и хорошо видел, что обе скважины вошли в ореол интенсивно изменённых пород и вот-вот пересекут рудные тела, но ему этого исторического для себя события увидеть не удастся. Попутно отсыпался и отъедался, чувствуя, что теряет лёгкость в ногах и теле, необходимые геологу-съёмщику. Ещё Николай сообщил, что скоро прилетят в помощь геофизики, совсем не обрадовав этим опытного геолога, давно разуверившегося в способностях «худофизиков» видеть что там, на глубине. С ними обещал посетить объект и Романов, и это намного полезнее, поскольку здесь выпросить у начальника то, что нужно, намного легче, чем на базе, где он прочно сидит на барахле, растопырившись как жирная жадная клуша.

- А это вам, - протянул Николай полиэтиленовую авоську, в которой оказалась пара сменного нижнего белья, два полотенца, мыло и зубная паста, а ещё твёрдые красивые кроссовки, не приспособленные для долгой таёжной ходьбы, и две банки «Нескафе». В уголке притулилась небольшая, сложенная конвертиком, записулька, написанная твёрдым округлым почерком: «У меня всё хорошо, работай спокойно. Вера». И не «целую», не «обнимаю», не «беспокоюсь», не «жду с нетерпением», ничего нежного, ничего, что говорило бы, что пишет любящая жена. Правда, он-то вообще ничего не написал ей, отправляя в спешке Николая. «Ладно», - подумал, - «и на том спасибо, ладно, что у неё всё ладно».

- Что там новенького? – без интереса поинтересовался у взбодрившегося в краткой отлучке помощника.

Тот улыбнулся:

- Все ждут вашей свадьбы.

Иван Всеволодович недовольно фыркнул в бороду.

- Тоже мне – событие года! – и, чуть помедлив: - Невесту видел? – Николай заулыбался ещё шире. – Как она там?

- Красавица! – восхищённо похвалил вестник. – Мужики глаз не оторвут.

А жених не понял:

- Около дома, что ли, пасутся?

- Зачем около дома? – тоже не понял Николай.

- А где же тогда они её выслеживают? – прозвучали нотки ревности в голосе жениха.

- В экспедиции.

Иван Всеволодович недоумённо поднял брови.

- Что она там делает?

И Николай поднял брови:

- Как что? Работает.

Совсем стало непонятно.

- В экспедиции? – спросил, уточняя.

- Ну да.

Собеседники явно не понимали друг друга.

- Учителем? – вопрос был глупым, но необходимым.

- Почему учителем? – Николай не мог себе представить, что жених не знает про невесту того, что знают все. – В компьютерном отделе.

- Вот как! – Иван Всеволодович вместо того, чтобы порадоваться за инициативную подругу, расстроился: «Что ж это такое? Собственная жена, которая ещё пока невеста, ни словом не обмолвившись, делает крутой финт, не поставив в известность голову семьи, и даже не удосуживается черкануть о том в записке. Как это понимать? А учительство? Сеять разумное, светлое, ясное? А любимая профессия? Сменила любимую профессию на ещё более любимую? Уж не такой, верно, любимой была первая.» Помнится, однако, правда, смутно, что ещё там, в России, намякивала, что не прочь бы побродить по тайге, но он как-то не воспринял всерьёз эти пожелания, да и вообще, не сторонник женской геологии. Может, и рванула-то не к нему, а в места эти дальние, манящие экзотикой и романтикой, может, ещё ищет свою дорогу и место в жизни, а заодно и того, кто был бы ей надёжным спутником? «Ладно», - подумал ещё, остывая, - «вернусь, разберёмся, кто кому и зачем нужен, и почему меня отодвинули в сторону».

Вернуться и побеседовать получилось только в конце сентября, когда тайга на севере начала окрашиваться в предзимние жёлто-оранжево-красные цвета, а реки стали мелеть, оставляя меандры, заполненные оставшейся водой, в которой застряли обманутые природой рыбы. Нередко можно было видеть, как влажными утрами многие из них, движимые инстинктом спасения, пытались, кувыркаясь и больно шлёпаясь нежными боками о гальку, перебраться прыжками в реку, но их зорко караулили глазастые сойки и коршуны, а на суше подстерегали злобные и хитрые хорьки. Не многим удавались собственные волоки, и некоторым помог Иван Всеволодович. Он всё-таки добил в срок свою большую половину площади и вышел к границе съёмочного планшета, откуда в затишье были слышны шумы работающих генераторов на Марьинском. На месторождение они пришли втроём с Диджеем и Гордеевым по старым затёсам, налегке, если не брать в расчёт рюкзаков, плотно набитых одёжкой, и спальников сверху. Всё остальное оставили Жоржу с Травиловым, которым предстояло устранить общие недоделки, сделать зачистки, выполнить детализационные и контрольные маршруты и организовать вывоз на базу имущества и каменного и опробовательского материала. Прикинули, что на всё про всё ему понадобится ещё пару вёдреных неделек октября, а Ивану Всеволодовичу не терпелось поскорее взяться за детальную съёмку Марьинского. Но перед этим он всё же выкроил несколько деньков, чтобы слетать на базу, привести в порядок хозяйственно-бумажные дела да и повидаться-пообщаться-потереться с невестой захотелось.

Прилетев в пятом часу, не стал заходить в экспедицию, где, конечно, застрял бы надолго, а прямиком направился домой. Веры не было, квартира сияла идеальной чистотой, в холодильнике – не густо, варева вообще никакого нет, хозяина явно не ждали. Не задерживаясь, подался в баню, помылся-попарился, подстригся всё у той же парикмахерши всё под того же шотландца, вернулся домой – Веры нет, хотя стрелки на часах давно убежали за пятёрку. Пришлось при живой жене самому варить макароны с тушёнкой и луком, резать салат из помидоров и огурцов да кипятить воду. Чёрт те что и сбоку бантик! Знает ведь, что он дома, не может быть, чтобы сороки не разнесли по всей экспедиции, знает и не торопится броситься мужу на шею, ну что за хлад-баба! Прилёг в ожидании на диван и незаметно закемарил. А проснулся от поцелуя в губы, первого за всё лето, и сразу всё простил, прижал к себе, приятно ощущая мякиши грудей.

- Заждался? – спросила о явном. – Пришлось задержаться, понадобилась срочная обработка лабораторных данных проб по Марьинскому. Сам знаешь – так бывает, - уела мимоходом злостного вечерника. – Есть хочешь? – встала, оправляя платье и волосы и намереваясь уйти к рабочему станку на кухне.

- Не надо, - остановил он заботливую супругу, тоже поднимаясь, – уже сделал.

Вера приостановилась и покраснела.

- Мне стыдно. Ты с дороги, а я…

- Вот ещё, - перебил он её, - будем по пустякам рядиться, - прошёл вперёд и уселся за стол. – Давай, хозяюшка, корми.

Она улыбнулась, и было видно, что ей приятно, что он подменил её на готовке, и ласковое обращение к ней. Быстро, в охотку, сметали и салат, и макароны – салфеток на этот раз не было, выпили по большой чашке кофе, можно и поговорить о насущном.

- Как же ты попала в экспедицию? – спросил Иван Всеволодович, попытавшись собрать и вымыть грязную посуду, но она не дала и сама унесла её в раковину, не сразу ответив на вопрос.

- Случайно. - Он ждал разъяснений. – Романов как-то вечером встретил и спросил, умею ли я обращаться с компьютером, а когда услышал, что умею, что хорошо изучила его ещё в институте, тут же предложил опробовать себя у них в отделе на обработке материалов. Это было сразу после твоего отлёта. Я была свободна, сидеть без дела было тошно, и я согласилась. Согласилась и не пожалела: мне работа понравилась, да и мной довольны, так что со всех сторон хорошо, - и добавила к резону, улыбнувшись: - Ещё подумалось, что работать вместе лучше, - и сразу же, торопясь: - Но если ты против, то я уйду, - и смотрела пытливо, очень надеясь, что он не потребует такой жертвы. Он и не потребовал, сражённый последним доводом.

- А как же профессия? – всё же попробовал усомниться в правильности её выбора. – Образование? Потерянные годы?

Вера насупилась, отошла к мойке, занялась посудой и уже оттуда, не оборачиваясь:

- Я была в здешней школе, мне не понравилось: архаичная убогость, школьное здание запущенно, брошено на развал, учителя – всё зачуханные бабы, замордованные и занятые по горло бытом, им и дела нет до современных методов преподавания, они и Сухомлинского-то, наверное, не знают. Да и вообще, - высказала самое главное, - учительствовать мне не хочется, школа опостылела – гам, дневная бестолочь и вечерние тетрадки, и всё без права на самостоятельность. Не хочу. Я там устаю дико.

- Ну, что ж, - принял к сведению Иван Всеволодович неубедительные объяснения дезертирства, - будем считать педагогическое образование девической ошибкой, - и окончательно смирился ночью, которая была у них потеплее прежних. Вера даже позволила, не сопротивляясь, стащить с себя рубашку, которую раньше позволяла только задрать до подбородка, и, сама себе понравившись, разгорячённая, закинула на его бедро ногу, прижалась увлажнённой грудью к его боку, обняла одной рукой за шею и, часто дыша в его ухо, прошептала:

- Вот какая я бесстыжая, да?

Он сбросил закрывавшую их простыню в ноги, повернулся к ней, обнял, подумав: «Как хорошо, что она приехала, что мы вместе».

- Ты развратнее всех путан Франции, - подтвердил щедро и снова овладел податливым телом.

Потом они лежали рядом на спинах, и она, не выдержав испытания развратом, приподнялась и натянула простыню на обоих до пояса. Можно было и покачать семейные права.

- Ваня, почему все в экспедиции знают, что у нас осенью будет свадьба, только одна невеста в абсолютном неведении?

Иван Всеволодович хмыкнул, припомнив, что и в самом деле не поставил в известность о событии, касающемся и её.

- Чтобы она не сбежала раньше времени, - решил как-нибудь отшутиться, но Вера обнадёжила вполне серьёзно:

- Не дождёшься! – и замолчала, сердясь на пристыженного жениха. – Ты и вправду решил сделать свадьбу здесь осенью?

Что он мог ответить? Всем обещал, не скупясь, свой праздник, а её забыл и даже не предполагал, что ей такая инициатива может и не понравиться.

- Почему бы и нет? – ответил осторожно, нащупывая дорожку к доброму соглашению. – Сыграем здесь, зарегистрируемся, а у родителей повторим… и обвенчаемся, - обрадовался придуманному спонтанно торжественному финалу. – Но если ты против…

- Нет, нет, - согласилась она, и, помолчав: - Просто ты поставил меня в неловкое положение.

- Ну, прости! – он повернулся к ней, обнял за плечи. – Я не подумал, набрался нахальства подумать о нас обоих, - и потянулся, чтобы поцелуем смягчить вину, но она отстранилась.

- Фу-у! И не сбрил эту ужасную колючую бороду.

Он разочарованно откинулся на спину: всё возвращалось.

- В поле борода и шевелюра спасают от комаров, - объяснил раздражённо, - вернусь, тогда уж и оскоблюсь, раз тебе не нравится.

- Давай спать, - она встала, надела сорочку, легла к нему спиной, но через пару минут повернулась и сама обняла за плечи, положив голову на мужнино широкое предплечье. – Знаешь, только сейчас, в экспедиции, я по-настоящему узнала, что ты за человек.

Он не ждал и не хотел теперь серьёзного разговора.

- Надеюсь, я не упал до дна твоих чувств? – опять попытался свести неудобное объяснение к шутке, но Вера не настроена была на лёгкую болтовню.

- Женщины, так все от тебя без ума, - он невольно вспомнил коллективное целование, - любая готова кинуться в объятья, только свистни. Даже Зинаида, несмотря на беременность, и та, не задумываясь, повисла бы на шее.

- Зина беременна? – удивился Иван Всеволодович.

- Ты весь в этом вопросе: о тебе все и всё знают, а ты, увлечённый работой, ничего и никого не замечаешь. – Она, конечно, имела в виду и себя. – Говорят, Антонина пыталась беспредельной преданностью и бескорыстным рабством завоевать твою симпатию, а ты в упор ничего не видел.

- Антонина? – ещё больше удивился Иван Всеволодович. – Она же с Казановым?

- К Казанову она подалась с отчаянья, - объяснила женщина эмоциональный женский срыв. – Когда я появилась, она вообще отдалилась от тебя, ушла из партии, а теперь вот уволилась и уехала рожать куда-то к матери.

- Антонина уехала? – не переставал удивляться Иван Всеволодович оглушительным житейским новостям. – Без Казанова?

Вера отодвинулась на подушке и отстранённо уставилась на него потемневшим непроницаемым взглядом сказочной ведьмы, ворошащей его душу.

- Мне порой кажется, что, ревнуя, ваши женщины посматривают на меня исподтишка презрительными и враждебными глазами и, уж наверное, не очень-то огорчатся, если нашей свадьбы не будет.

Иван Всеволодович возмущённо крякнул:

- Ну, что ты выдумываешь? Почему ревнуют, почему враждебными? Им-то что до нас?

- Ты ничего не видишь, - упорствовала Вера, ревнуя сама. – В экспедиции все разговоры, - утрировала она, распаляя себя, - и мужские, и женские, так или иначе, крутятся вокруг тебя, лучшего и самого талантливого геолога, умного и отзывчивого человека, судьба которого волнует каждого в экспедиции – этакий большой коллективный любимчик. Тем более волнует всех, что за жена тебе досталась, достойна ли она тебя.

- Веруня, - он  всё же привлёк её к себе, - перестань терзать понапрасну и себя, и меня. Ты мне дороже всех женщин вместе взятых, - «кроме одной» - мелькнуло в голове, - и наша свадьба обязательно будет, что бы и кто ни говорил. Слушай себя и меня, и всё у нас будет распрекрасно, и я тебе говорю как на духу: я счастлив, что ты приехала, что ты рядом.

Больше они ни о чём не говорили и заснули, тесно прижавшись друг к другу.

Утром была суббота. Он, как всегда, проснулся раньше, осторожно поднялся, нежно укутал любимую невесту-жену одеялом, а сам, одевшись и прихватив кучу деньжат из общей кассы, устроенной в коробке из-под обуви, подался в местный супермаркет, занимавший бревенчатый особняк. Он слишком разогнался, и пришлось посидеть до открытия с часок и потолковать с бичами-алкашами о неустроенности жизни, когда надо и есть на что, а не возьмёшь. И ему очень надо было, и тоже не возьмёшь, и приходилось терпеливо ждать продавцов, дрыхнувших почём зря в субботу. Он помнил, что как-то видел в отделе культ-барахла то, что ему сейчас, в это раннее солнечное утро, надо, и на радость себе не ошибся, визуальная память геолога не подвела – голубой ноутбук был на месте. С ним и с приподнятым чувством дарителя вернулся, спеша, домой. Вера, на счастье, всё ещё дремала, разметав роскошные русые волосы по всей подушке. Иван Всеволодович присел на краешек постели, взял кончик локона и пощекотал ей нос, а когда она ещё во сне смешно и поспешно зачесала кончик нюхала, засмеялся, заставив засоню открыть глаза.

- А ну-ка, посмотри, что бородатый волшебник добыл, - вспомнил не к месту, как его звала та, далёкая, и положил этой, близкой, на живот ноутбук в коробке и полиэтилене.

Она, мгновенно проснувшись, села, взяла вневозрастную игрушку в руки, освободила от упаковки.

- Это мне? – спросила, ещё не веря, а руки уже умело открыли крышку, чтобы можно было заглянуть внутрь и убедиться, что это не сон.

- Тебе, и только тебе, - подтвердил Иван Всеволодович, - нравится?

Вера осторожно провела, ощупывая, ладонью по клавиатуре.

- Ещё как! Я о таком мечтала всю жизнь, - улыбнулась благодарно обрадованному больше её дарителю, - только стального цвета, - капнула на радость малостью дёгтя. – Спасибо, - аккуратно уложила дарёную вещь в коробку, попросила: - Уйди, я оденусь. – Пришлось мужу удалиться, не насладившись жениным стриптизом. Появившись одетой, аккуратно положила ноутбук на письменный стол, так и не запрыгав от счастья и не расцеловав волшебника. – Есть хочешь?

Он чуть не вспылил, услышав сейчас такой обыденный вопрос, хотя уже почти привычный, который лучше бы не задавать, а просто накормить мужа, похваставшись чем-нибудь вкусненьким.

- Давай, я сварю, - вызвался сам, зная, что готовку она не любит, и к качеству и разнообразию пищи равнодушна – лишь бы она была и побольше, - а ты пока изучай. А будет у нас, - стал придумывать на ходу, не особенно напрягаясь, - гречка с тушёнкой и морской салат. Годится?

- Я всё ем, - равнодушно согласилась Вера и ушла умываться и долго расчёсываться, а потом без промедления уселась за освоение электронной техники.

После обильного завтрака он, всё ещё пребывая в приподнятом настроении, предложил:

- А не смотаться ли нам на море?

Она улыбнулась, чуть осветив затемнённые зрачки.

- С тобой хоть на край земли.

- Вот поедем на самый-самый краешек. Собирайся-одевайся по-походному, а я пойду готовить транспорт.

У него был замечательный трёхколёсник – японский мотоцикл с коляской «Хонда», который приобрёл на зависть всем местным браконьерам на краевой таможне и пригнал своим ходом сюда. В это лето чудо-вездеход ютился невостребованным в сарае. Ивану Всеволодовичу очень захотелось посидеть за рулём сильной машины, для которой местное бездорожье было вседорожьем. Заправить её, подкачать шины, почистить и выкатить на старт не заняло и четвертушки часа, и Вера, молодчина, не задержалась, вышла к тому времени в брюках и куртке, хотя и не знала, что её ждёт мотоиспытание.

И вот они покатили – он в седле, она в люльке за щитком, и полевая грунтовая дорога убегает под колёса, годная только для проезда внедорожников. Оставляя густой шлейф пыли, которая всё равно забиралась и под шлемы и в уши, и в носы, оседала на шее, они рванули на большой скорости аж в 40 км/час, а больше сделать было нельзя, чтобы не превратиться в каскадёров. Дорога с подъёмами и спусками шла, в основном, по высокому берегу реки, а когда упиралась в скалу, то спускалась в речку и, преодолев её вброд по ступицы колёс, они выезжали на пологий низкий берег, а объехав скалы, снова возвращались на высокий, не затопляемый в половодье. И так несколько раз, пока долина не расширилась, река не разделилась на несколько рукавов, и дорога потянулась ровной лентой, позволив увеличить скорость до 70-80 км/час, и можно бы и наддать, но благоразумный водитель, беспокоясь за сохранность пассажирки, не стал рисковать, да и ехать-то было всего каких-то 20 км, так что очень скоро, не успев загримироваться пылью, они уже подъезжали к морю, ещё не видя его с низины.

На коротком низком пирсе сидели грузчики в ожидании катера, челноком сновавшего на мелководье между громадной баржей, замершей на рейде, и пирсом, перевозя всякие грузы. Около побелённых домишек пристани никого не было видно, не было никого и около десятка бараков посёлка. Не доезжая до них, Иван Всеволодович свернул на крутой серпантин, поднявший их на сопку, наполовину срезанную береговым скалистым обрывом, и там заглушил мотор. Когда Вера с его помощью выбралась из тесной капсулы и подошла к обрыву, он, не в силах сдержать экстаза, воскликнул, протягивая руку в сторону водной стихии:

- Посмотри, какая силища, какая мощь, какая красота…

- … и какой ужасный и холодный ветер, - продолжила она, оборвав его пафосную тираду.

Он обернулся к ней, улыбаясь.

- Тебе не нравится?

Она равнодушно пожала плечами.

- Я представляла себе его другим, - и объяснила: - таким, как показывают по телевизору: синим и голубым, с длинным и широким солнечным пляжем с красивыми загорелыми людьми, а вдали – корабли под парусами и многопалубные лайнеры. А здесь, - она стянула рукой ворот куртки под подбородком, - много воды, и больше ничего. И та сизо-синяя и тёмная, почти чёрная, горизонт закрыт стелющимся туманом, и никого на узком грязном пляже, а в море одна баржа с ржавыми бортами. Неуютно и тоскливо. Чем ты восхищаешься? Меня уже продуло насквозь, и если останутся какие-нибудь впечатления, то только жестокий насморк. Поедем отсюда.

Иван Всеволодович ничего не сказал, никак не защитил одно из чудес своего Дальнего Востока, молча сел за руль и даже не помог ей забраться в коляску. Ему было смурно от её, в общем-то, верного сегодняшнего впечатления, но и жалко, что природа такую красавицу наделила чёрствой холодной душой без чувства прекрасного и взлётов фантазии. Она всё чаще напоминала ему ожившую мраморную статую, внутри которой всё твёрдо.

Скатились вниз, обкатили пристань с другой стороны и выкатились на грязный пляж. Конечно, он не был усеян навезённым и просеянным кварцевым песочком, а был покрыт природными эрозионными отложениями, перемешанными за много веков со сброшенной сухой береговой растительностью, выброшенной морем морской капустой и водорослями, которые и сейчас валялись коричневыми, ржавыми и зелёными космами, высохшими маленькими крабиками и раскрытыми раковинами. Да и сам по себе песочек был не только кварцевым, но и с большой примесью других тёмных пород.

- Посмотри-ка, какое архитектурное совершенство и красота, - указал ей на скалы, громоздившиеся в береговом обрыве, уходящие гребнеобразной лентой в море, торчащие из воды толстенными пальцами и высоченными арками, - гляди-ка…

- И всё украшено птичьим помётом, - дополнила она красоту.

«Нет», - подумал Иван Всеволодович, - «рождённого ползать летать не научишь». Побрели медленно, проваливаясь в песок, по самому краешку набегавшей с шипением волны, и он не стал ей рассказывать, какие бывают грозные водяные валы, как шумит под ветром разбушевавшаяся в шторм стихия, как хлещет о скалы вспенившийся прибой, не стал, потому что ей не понять, не увидев, да и засомневался, что рассказ будет ей интересным. Брели, не торопясь, подбирая и рассматривая раковины, гальку, погибших крабиков. Она попробовала рукой температуру воды, сказала: «О-го!», попробовала на вкус и с отвращением сплюнула. Около скалы, в небольшом углублении, в хрустально-прозрачной воде нашли болтающихся в размеренной качке оранжево-зелёных морских звёзд и чёрных игольчатых морских ежей. Иван Всеволодович хотел вытащить и дать ей подержать, чтобы лучше рассмотреть, но она отказалась, спрятав руки за спину и пожаловалась на чаек:

- Как они скверно кричат, - и попросила:

- Поедем домой.

Вечером Вера уткнулась в ноутбук и просидела за ним до ночи, а Ивану Всеволодовичу ничего не оставалось, как заняться опостылевшей диссертацией, и он дал себе слово закончить её к льготной пенсии. В воскресное утро он снова попытался размягчить мрамор и предложил слазать на самую высокую гору близи посёлка, которую непременно покоряли все молодожёны, клялись там перед небом в вечной любви и верности, иначе можно было и загреметь вниз, а лететь туда аж 1200 м. Вера не выразила энтузиазма, но и не возражала, и они полезли. Хорошо, что у комаров, в отличие от геологов, завершился сезон, и только редкие и крупные кровопивцы пытались напоследок ещё насладиться последней кровушкой, предпочитая высасывать её из полнокровной альпинистки. Иван Всеволодович больше боялся клещей, и потому поднимался впереди, надеясь, что мелкие, но опасные тварюги осядут на нём, и всё равно проверял ведомую со спины через каждые четверть часа и снял-таки пару красненьких носительниц яда. Вера, надо отдать ей должное, не ныла и не канючила, а упорно продвигалась следом, изредка цепляясь за деревца и за выступы скал. Последние пару сотен метров надо было пролезть между известняковыми выходами и вскарабкаться по ним, и вот они уже на вершине, небольшая плоская площадка которой вытерта до блеска штанами многочисленных покорителей. Присели и новички. Вера тесно прижалась к Ивану Всеволодовичу, прислонив голову к его плечу.

- Ну как, впечатляет? – спросил экскурсовод, гордясь вторым чудом Дальневосточной земли – бескрайним зелёным морем с вздыбленными волнами сопок, а далеко-далеко в золотистом мареве солнечного света прозрачно голубели исполины главного хребта Сихотэ-Алиня, и близко-близко внизу убегала к морю, змеясь, серебристая река в белых берегах. – Глядя на всё это, чувствуешь, как мал человек и ничтожен, чтобы совладать с природой и отнять у неё богатства, накопленные за многие миллионы лет.

- Всё так зелено, - вяло согласилась она, - что рябит в глазах. Может, и красиво, но мне больше думается о том, что придётся спускаться.

- Устала? – догадался Иван Всеволодович. Вера, опершись на его плечо, встала и шагнула к обрыву, он придержал её за руку и тоже поднялся. – Ты куда?

- Знаешь, - сказала глухо, вязко, - мне почему-то хочется подойти к самому краю и заглянуть вниз.

- Не вздумай! – предостерёг он. – Не дай бог, сверзнешься.

- Так и тянет, - попыталась сделать ещё шаг, но он не позволил.

- Ты что? – догадался о смутных, тревоживших её, мыслях. – Сомневаешься в нашей верности? – На подъёме он рассказал ей о роли скалы для влюблённых.

Вера вся как-то сжалась, напряглась, рука её в его руке дрожала.

- Мне очень хочется заглянуть вниз.

Он обнял её за плечи и отвёл подальше от притягивающей пропасти.

- Не надо, ты всё равно ничего там не увидишь, лучше загляни в свою душу.

Воскресный вечер ничем не отличался от субботнего: Вера опять зациклилась на электронике, а Иван Всеволодович мучился с собственными мыслями, запечатлёнными в диссертации. «Вот так», - подумал, не выдав ни одной новой и дельной, - «работаем в одной организации, занимаемся, можно сказать, одним делом, а сидим врозь, каждый со своими тетрадками, и пообсуждать нечего».

- Вера, тебе не скучно здесь? – спросил, попытавшись оторвать от наркотической техники.

- Нет, - ответила, не отвлекаясь от клавиатуры, - с тобой мне не скучно.

А ему не то, что скучно, даже тошно сидеть так и маяться без трёпа. Мария со своим режиссёром, небось, каждый вечер полощут друг друга вдрызг, обсуждая очередной театральный успех или провал, и, конечно, забытьём забыла давнего-предавнего знакомого, который в кобелиной горячке как-то признался в любви, а она не соизволила ответить тем же, обреча… обрекя… обрякнув… фу, ты! – заставив его кинуться в омут. Ни бе, ни ме, ни нет, ни да! Так с хорошими верными друзьями не поступают. Забыла начисто!

Нет, Мария Сергеевна не забыла кудлатого мага и волшебника, а наоборот – вспоминала каждый день. Утром, проснувшись, обязательно в короткой, но ёмкой молитве: «Боже, сделай так, чтобы они разбежались, стукнувшись задами, в разные стороны. Или пусть он деранёт от своей лахудры, или она пускай пропадёт ко всем чертям собачьим! Сделай, родной, так, чтобы он снова был один, чтобы был ничей, а мой. Господи, надо же мне кому-нибудь поплакаться в рёв или порадоваться всласть, с кем-нибудь посоветоваться, а с кем, кроме него? Он же волшебник, он всё понимает и всё знает наперёд». Так вот причитая, вставала, торопясь с Сашулей в детсад, а по дороге в учительский дом снова вспоминала, тем более сейчас, когда у них созрел первый спектакль и не какой-нибудь, а сразу «Дядя Ваня», в котором и она, скрепя сердце и образумив разум, решила сыграть, нет, не Соню, для этой роли её годы фь-ю-ить! – улетучились. Нет, она сыграет Елену Андреевну, что чуть постарше, хотя до сорока все женщины одного юного возраста, но всё же Соня помоложе Марии Сергеевны. Хорошо бы с ним посоветоваться – не с актёрами же ей, режиссёру – а он захомутался, стервец лохматый, залез под каблук, попробуй, посоветуйся и враз нарвёшься опять на ту, и наслушаешься не того, чего хотелось бы. Дождётся он, что она опять выскочит замуж, тем более что претенденты есть, да ещё какие, не чета охломону. Один – так прямо трюфель в золотистой обёртке – директор, и не какой-то там школы, а элитной гимназии. Даже напросился в артисты, и она дала ему соответствующую рольку – отставного профессора Серебрякова, и получается ведь у директора. Ну, как от такого отказаться? Правда, есть пара сдерживающих недостатков. Во-первых, умён до скуки, во-вторых, красив до приторности, в третьих, импозантен до тошноты, в четвёртых… нет, такого ей не надо. Потерпим, какие её годы, ещё есть время, ещё дождётся своего рыцаря, может, даже того, лохматого неандертальца, выползет же он, наконец, когда-нибудь из тайги. Она бы нашла ему применение и здесь. А директор к тому же выбрит до синевы, и плешь блестит. Возвращаясь домой поздними вечерами, усталая и счастливая, Мария Сергеевна первым делом хватала талисман и всматривалась внутрь, каков он сегодня. И если мутен, то, слава богу, у кроманьонца нелады, ему плохо с лахудрой, а ей, Марии, радостно: дождёшься, гад полосатый, так тебе, изменнику, и надо. А если кристалл был светел, то она тяжело вздыхала и, подняв глаза к небу, шептала: «Боже, ну за что мне, кроткой твоей овце, такое наказание? Да провались ты там пропадом, слышишь?».

-17-

Но Иван Всеволодович не слышал – он закончил-таки трудоёмкие геологосъёмочные работы, и у него по этому поводу было прекрасное настроение, а, как известно, в таком состоянии человек отгораживается от всех мощным энергетическим барьером и никого не слышит, кроме себя. Можно было бы и сматываться на базу, где Жорж уже давно пудрит мозги какой-нибудь местной красотке, объясняя прелести развода. Он-то кончил раньше, а Ивану Всеволодовичу понадобился ещё целый месяц, чтобы основательно замаршрутить Марьинское, и вот, слава Сварожичам, он тоже закончил, и вообще все геологосъёмочные работы закончились благодатно, без недохоженных концов и стланиковых пятен. Пора, пора было возвращаться к заждавшейся жене да готовиться к обещанной всем свадьбе. Хотя, если честно признаться, ему почему-то не хотелось ни скорого возвращения, ни свадьбы. Но - надо, и против этого не попрёшь, долгого терпения невесты испытывать не стоит. С другой стороны, надо и здесь, на Марьинском, в предзимье помочь Рябцеву, замордованному руганью с подрядчиками, а потому, как ни крути, придётся задержаться ещё на недельку-другую. Приняв нелёгкое решение, Иван Всеволодович облегчённо вздохнул и с возвратившейся энергией взял на себя все начальнические бразды организационного и координационного правления, освободив повеселевшего Николая на горные и опробовательские работы. По вечерам они вместе, перелопачивая полевую фактуру, составляли рабочий вариант геологической карты рудного поля и радовались, что она получается такой, какой мыслилась изначально. Очень помогли геофизики, попались толковые ребята, и с их помощью удалось проследить большинство разрывов, даек, контактов плотных пород, скрытых под делювием, выявить мощные зоны трещиноватости и вулканические жерловины. Всё это пригодится для прогнозной оценки площади. Обнадёживали и результаты бурения: в трёх скважинах уже подсечены рудные тела с промышленным содержанием металлов, в общем – месторождение рождалось. Можно было, можно возвращаться на базу, тем более что и погода призывала к зимней спячке, да и вообще вдруг захотелось домой, в семейное тепло и уют. Решили, что он побудет ещё день-другой и с первым вертолётом – как не хотелось или хотелось? – отчалит.

Но не получилось. На вечерней связи Романов, выслушав, как у них дела и что надо, сообщил, что вот уже три дня на связь не выходит Казанов, припозднившийся со съёмкой. Два его отряда уже вывезли, а он остался на доделки. Таёжник он опытный, с ним двое рабочих, скорее всего что-то случилось с рацией. Завтра на Марьинском будет вертолёт, пусть Иван Всеволодович подсадит кого-нибудь с запасной рацией и отправит в лагерь Казанова проверить на всякий случай, не случилось ли чего похуже. Когда МИ-2 прилетел, Иван Всеволодович решил слетать сам, так будет спокойнее.

Лагерь молчуна, располагавшийся в верховьях большой реки, состоял из двух шестиместок и навеса над столом. На шум вертолёта никто не вышел, никто не встречал, очевидно, в лагере никого не было. Спасатель бегом бросился к одной палатке, что похуже – точно, никого и нары голые, ко второй – кто-то лежит, закутанный в спальный мешок. Предчувствуя неладное, Иван Всеволодович отвернул полу мешка и увидел бледное, заросшее чернотой, лицо Казанова.

- Вячеслав! – потолкал за плечо.

Тот слабо пошевелился, открыл пожелтевшие мутные глаза, высвободил одну руку и бессильно уронил на мешок.

- А-а, это ты…

- Что с тобой? – Иван Всеволодович приложил ладонь к его влажному лбу, он был горячим.

- Да вот… прихватило… сейчас встану, - но подняться не смог. – Вроде бы вертолёт… или мне пригрезилось?

- Не пригрезилось. Где работяги?

- Ушли, сволочи! – глаза Казанова то закрывались в немощи, то открывались, пожелтевшие и невидящие.

- Куда ушли? Когда вернутся? – бессердечно допытывался Иван Всеволодович вместо того, чтобы как-то помочь больному.

- Не знаю, - равнодушно ответил Вячеслав Львович, не открывая глаз. – Где-то есть зимовьё, туда и таскают продукты и имущество.

- Зачем? – не понял Иван Всеволодович, но ответа не было – Казанов впал в полузабытьё и бормотал что-то невнятное.

Пришлось идти к лётчикам и просить помощи. Вдвоём со вторым пилотом они кое-как дотащили страдальца прямо в спальнике до вертолёта и уложили куль в передней части кузова. Неугомонный и здоровый Иван Всеволодович попросил подождать, пока он погрузит заодно весь геологический каменный материал, все бумаги и всё Казановское имущество. Сверху навалил снятую палатку, что была с пустыми нарами, и всё, что попало под руки, кроме скудных остатков гороха в мешке и половины ящика с ненавистным концентрированным борщом, которым, будь его воля, он кормил бы директора-производителя трижды в день.

- Иван Всеволодович, - окликнул первый пилот из окошка кабины, - пора лететь: синоптики сообщают, что надвигается снежный фронт, успеть бы. Давай, прыгай, в следующий раз доберём остальное.

- Сейчас. – Иван Всеволодович рывком, ухватившись за стенки дверного проёма, поднялся в заваленное нутро вертушки, окликнул, повысив голос: - Вячеслав, ты как там?

- Ещё живой, - чуть слышно ответил невидимый больной.

«Ну, слава богу», - облегчённо вздохнул санитар по случаю, - «раз иронизирует, значит, не так плох».

- Что с рацией? – спросил, вспомнив о долгом молчании лагеря.

- Разбили, сволочи! – послышалось из-за барахла.

- А ружьё у тебя было? – ещё спросил, вспомнив, что ружья в палатке не нашёл, и надеясь, что геолог был безоружным.

- Забрали, гады, - не обрадовал тот.

Пока спрашивал, окончательно решил, что надо делать. С трудом нашёл свой спальник, захваченный на всякий случай, выкинул из вертолёта, спрыгнул на землю и захлопнул дверцу.

- Летите, - махнул рукой пилоту, - я остаюсь, буду ждать рабочих.

Летуны не стали уговаривать опытного таёжника, к тому же начальника, да и время поджимало. Мотор взвыл, раскручивая винт, спасательная стрекоза недолго потряслась на месте, оторвалась от земли и полетела с опущенным носом, словно принюхиваясь к дороге, вдоль реки на подъём. И только тогда Иван Всеволодович вспомнил, что оставил в ней запасную рацию. В отчаяньи он замахал руками, призывая лётчиков вернуться и отдать связь, но где там, они были уже далеко и не оглядывались, удирая от снежного фронта. Хорошо ещё, что не забыл своё ружьё.

Надо было устраиваться. Печки не было. Ревизовал продуктишки – ничего, кроме уже увиденных гороха, твёрдого как дробины, и борща в банках, не нашёл. Прошёл к речке. И там, в холодильнике, пусто. Из посуды нашлась одна грязная изнутри и снаружи кастрюля и помятое закопчённое ведро. Ни ложки, ни миски. Охотничий нож у него всегда был на поясе, талию надёжно обнимал полностью снаряжённый патронташ. В общем, дотерпеть до вертолёта втроём можно.

Любое благоустройство начинается с очага, а поэтому, не теряя времени, наломал в окрестностях сушняка, поскольку топора не было, и разжёг костёр. Установил таганок, набрал в ведро воды, проверил – не протекает, повесил греть. Стало веселее. Когда вода согрелась, тщательно, с песком и золой, отмыл и ведро, и кастрюлю. Стало ещё веселее. Плохо, что не было заварки, и заменить нечем. В ведро всыпал горох, пусть отмокает, а кастрюлю приберёг для борща. Можно и устраивать ночлег. Снял полог над столом и застелил им высохший и слежавшийся лапник на нарах, развернул свой мешок и – о, счастье! – из нутра выпали буханка чёрствого хлеба, банка тушёнки и банка сгущёнки – Николай постарался. Живём, ужин будет не хуже, чем в «Астории» - гороховый борщ с мясом и сладкое молоко. Стало совсем весело. Надо только запастись дровами. Пришлось полазать по кущам, отдаляясь и отдаляясь от лагеря, а потом и по реке, собирая сушняк, пока не насобирал не меньше, чем понадобилось бы, чтобы выжечь ересь из Джордано Бруно. Пора браться и за готовку. Пересыпал подмякший горох из ведра в кастрюлю, залил доверху водой, чтобы не выкипела вся, и повесил над тихим огнём, пусть преет. А сам занялся ломкой сушняка, а когда закончил, то на всякий случай притаранил и пару сухих упавших деревьев. Можно и передохнуть. Присел на дерево у костра, задумался. Бичёвские нары перетаскивать к себе в палатку не стал – сами перетащат, когда придут, а ему без топора не с руки. Только вот придут ли? Сомнения всё больше начали одолевать Ивана Всеволодовича. Если собирались вернуться в лагерь, то зачем утащили спальники, продукты, посуду? Даже топоры. Скорее всего, мужики решили зазимовать в каком-то найденном ими старом зимовье и побраконьерничать всласть. Но почему оставили одного больного Казанова, своего начальника? Значит, должны вернуться? Почему не сообщили о больном по рации? Казанов со злостью сказал, что они, сволочи, разбили рацию. Что значит разбили? Уронили нечаянно и разбили? Не намеренно же? А если с умыслом? С каким? Хотели утащить всё, кроме Казанова, а того, больного, бросили на самовыживание, надеясь, что их не найдут? То есть, фактически, они драпанули? Почему? Вопросы и вопросы, и на все надо Ивану Всеволодовичу найти точные ответы. Кроме того, он как руководитель не имеет права оставить работяг в тайге, пока они числятся в штате экспедиции. Вот вернутся на базу, уволятся, тогда пусть и валят ко всем чертям в любое чертячье зимовьё. Следовательно, ничего не остаётся, как ждать беглецов, сделать внушительную выволочку, потребовать внятных объяснений и отправить в экспедицию. В крайнем случае, пусть здесь настряпают заявления на увольнение и вернут имущество. Тогда и морды можно будет начистить за брошенного Казанова. Что-то всё же не так в этой истории. Раздолбанная рация, оставленный без всякой помощи больной начальник, ограбленный лагерь, фактически отказ от заработка – всё это детали, очень смахивающие на уголовщину. Вполне возможно, что мерзавцы и не собирались возвращаться в посёлок. Им по какой-то причине надо было исчезнуть, затеряться в тайге, отсидеться и уйти весной туда, где их искать не будут. Если не появятся до вертолёта, придётся полетать и поискать берлогу. Впрочем, это уже забота не Ивана Всеволодовича, а ему стоит подумать о собственной безопасности. У беглецов есть ружьё, и они, конечно, не пожалеют заряда на нечаянного свидетеля – другого выхода у них нет. Пока так размышлял, добираясь до истины, горох упрел, можно было и порадовать затосковавшее брюхо борщом. Сварил на троих, истратив банку тушёнки, подумал, что если нахлебники не придут, то готовое хлёбово останется ему на завтра. Только-только густое сытное варево поспело, распространяя раздражающие кислые ароматы по всему опустевшему лагерю, как полетели первые снежинки, сначала редкие и планирующие, а когда вскипела вода в ведре, повалил, словно выждав, густой снег. Снежинки были пушистыми и тёплыми, приятно было собирать их в подставленные заскорузлые ладони, не начальнические, а рабочие. Он осторожно подул на них, и они слетели, оставив мокрое пятно. Зима здесь, на севере, не то, что в посёлке, всегда ранняя, спешащая с началом, приходит без раскачки и слякоти. Правда, всё же теплилась надежда, что это разведка, к утру разъяснится, и вертолёт будет. Ну, а если вертолётчики не решатся на прилёт, то не беда, ему ждать их не впервой, есть палатка, мешок, огонь, ружьё, леска с крючками и здоровье, так что – дотерпит, разгадает загадку гадёнышей. Стало быстрее, чем обычно, темнеть. Чреву угождал уже почти в полной темноте, но опытная рука не промазала мимо рта, вырезанная деревянная ложка-лопатка попадала куда надо. Насытившись, узник ненастной тайги повеселел, зная твёрдо, что при всяких ненастьях и невзгодах всегда найдётся что-то, пусть и маленькое, но хорошее. Таким сейчас можно считать то, что бичи, нет, не бичи, это слишком почётное для них звание, мерзогады в такую погоду, если не совсем идиоты, не придут, и можно переночевать спокойно, без беспокойных гостей. Но на всякий случай – бережёного бог бережёт – натаскал в палатку побольше валежника, начисто отгородив нары от входа – давайте, идите, пока спотыкаетесь, я возьму вас на мушку. Его бельгийка с вертикальным расположением стволов – один, гладкий, сверху, другой, нарезной, ниже – никогда ещё не делала промаха и будет ночевать рядом, вдвоём они отобьются от кого хочешь – не хочешь. Жаль, что не было света, поневоле нечем заняться, да и делать-то нечего. Никогда ещё не приходилось ему бездельничать вечерами в палатке. Остаётся только думать, пока думы, перебегающие с одной на другую, не смажет сон, похититель времени. Однако, прохладно. Ночевать придётся одетым. Хорошо, что прилетел в телогрейке и в сапогах на шерстяной носок, на голове согревающей шерсти и так порядочно, околеть не должен. Для страховки укрыл спальный мешок половиной тента, вторая осталась под мешком. Темень – непролазная, одинаково, что с закрытыми глазами, что с открытыми. Лучше закрыть. Вера, конечно, балдеет за голубым… а Мария… у них ещё день, светло, тепло…

Спал беспокойно, ворочаясь и стараясь спрятаться поглубже в мешок. В конце концов накрыл голову и плечи телогрейкой и проснулся ни свет, ни заря. Встревожил глухой непрерывный шелест. Быстренько выбрался из нагретого гнёздышка, чертыхаясь, одолел ветвистый частокол и выглянул в чуть приоткрытую полу палатки на свет божий. В сером предутреннем сумраке по-прежнему сыпал снег, но уже не тёплый и пушистый, а мелкий, твёрдый, холодный, шелестящий по скатам палатки. Прикрыв ребром ладони глаза, взглянул на небо – его не было: сплошная серая муть без каких-либо очертаний туч. Казалось, что там, наверху, всё остановилось, застыло и щедро сыпало вниз зимние запасы снега. Ощутимо похолодало. Кое-как справил надобности, утёрся снегом. Надо больше двигаться, чтобы согреться, развести большой костёр и обнимать его раскинутыми руками, впуская тепло в расстёгнутую телогрейку. Начал с костра и кипятка со сгущёнкой вместо привычного чая. Сразу потеплело, и в душе – тоже. В холодную снежную круговерть те двое не придут, такие,  как они, не любят и не умеют преодолевать даже малые трудности, если есть возможность отлынить от них. Отсидятся в тепле зимовья. Им спешить некуда: вертолёт не прилетит и не заберёт то, что ещё в лагере осталось. Им всё пригодится, кроме Казанова.

Не смотаться ли ненадолго на речку? А вдруг подфартит? Пока снега нападало по щиколотку, и он рыхлый. Пошёл-побежал. Береговой обрыв был чистым, речка здесь разделялась на два рукава, и спуск у ближайшего был невысоким и пологим. Он спустился, скользя по нему, и пошёл вдоль воды вверх по течению по крупной гальке, переступая через принесённые сверху в половодье оголённые стволы деревьев с обломанными ветвями, выискивая место поглубже, пока не дошёл до ямы у подмытого берега. Пришлось забраться на него, подыскать короткое удилище, изготовить удочку, протиснуться к яме сквозь заснеженные кусты, осыпая снег на плечи, и забросить удачливую японскую блесну. Но и с такой ему пришлось помурыжиться с полчаса, прежде чем её ухватил нераженький заигравшийся пацан-ленок. Ладно, поблагодарим Нептуна и за такого, тем более что соли нет, а без соли рыба – не рыба, а трава. Придётся варить в борще. Возвращался кустами, высматривая сквозь снежную пелену, нет ли чужих следов к палатке, да разве их увидишь при заметающем снеге. Вроде бы нет. Снег предательски скрипит под сапогами. К палатке подошёл сбоку, с ружьём наизготовку, и резко, рывком, откинул протянутой рукой входной полог – ничего не произошло, пусто. Не пришли мерзопакостники, не хотят борщеца со свежей рыбкой без соли. Ничего, управимся и в одиночку. Сходил, не теряя из виду подходов к палатке, к лесу, нарезал бересты для растопки, заметил заросли сухой травы, поникшей под снегом, набрал целую охапку, со второго и третьего заходов – ещё, и всю сложил в палатке, пригодится для утепления. Вспомнил Баженова, выживающего на «Спорте» под прицелом телекамер – его бы сюда, ещё неизвестно, кто из них двоих бы выжил. Разжёг костёр, подвесил кастрюлю с горохом, наломал сушняка и тоже затащил в палатку, чтобы не мок. Приостановился, пошатал ненужный стол, сделанный из жердей, и тоже разломал на дрова. Подумал, подумал, с сожалением и виной посмотрел на мятое ведро, вытащил из ножен нож и нанёс смертельные раны несчастной изувеченной посудине вблизи дна. Будет мини-обогреватель. Почистил рыбу, нарезал, закинул в полусваренный горох, жадно вдыхая рыбные запахи. Сходил к ручью, принёс три плоские булыги, уложил посередине палатки, а на них поставил продырявленное ведро – экспериментальная печурка готова. Если не будет согревать, то хотя бы повеселит огнём и светом. Чтобы соорудить дымоход, понадобилось резануть ножом верх палатки у жердяного конька, и тянись, дымок, на волю, не задерживаясь в глазах. Вот и рыба с горохом поспела, банку бездефицитного борща к ним в дополнение, и через десяток минут совмещённые обед и ужин готовы. Подправил ложку и – за святое дело. Ел и чутко прислушивался к звукам снаружи. Когда же этот подопостылевший шуршащий снег кончится, в конце концов! Не зимовать же вместе с подонками! Где-то совсем рядом грохнулось под тяжестью снега умершее дерево, переломав свои и соседские ветви. Где-то вдали равномерно и гулко шлёпала речная волна о скальный выступ. И ни птичьих криков, ни звериного бега по деревьям и земле. Все затаились, пережидая непогодь. Нет, не все, однако, - один зверь решился на вылазку и появился в палатке, дёргая носом, принюхиваясь, прислушиваясь и приглядываясь к незнакомому обитателю. Полосатый бурундучок обшарил дальние углы, забежал под нары и, ничего не найдя, вылез и уселся у входа на задние лапки, очищая мордочку передними. Губы Ивана Всеволодовича невольно растянулись в улыбке, он зачерпнул из борща гущу и, наклонившись, осторожно подбросил поближе к гостю. Тот не испугался, но перестал умываться, как будто предполагал дармовое угощение, интенсивно задёргал ноздрями, громко пискнул, извещая всех, что нашёл пищу, и пусть никто не суётся к ней, потом, приблизившись к дару, обнюхал его, выбрал лапками горошины, одну за другой спрятал в защёчные авоськи и исчез. А добрый человек постарался набрать из хлёбова побольше горошин и уложил их горкой у входа. Хватай, друг, всё пригодится в долгую зиму. Приходи почаще, правда, порадовать тебя больше нечем, разве только хлебом. Оторвал от буханки последнюю корочку, разломил на кусочки и положил рядом с горохом. Приходи, всё веселее вдвоём.

К вечеру снег усилился и, значит, скоро кончится. Надо шевелиться, спасаясь от холода. Ещё сходил за сухостоём и сухолёжем, натаскал к палатке, принялся ломать для костра, занося мелочь в палатку. Уложил траву на нары, умял, сложил тент вдвое и накинул на спальный мешок – так-то теплее будет. Как это мерзоплюи не утащили его? И всё, больше и делать нечего. Да, надо опробовать обогреватель. Разжёг в нём бересту, накидал веточек, горят хорошо, искрами не плюются, но дым не спешит уходить в дыру на холод. Ничего, притерпимся. Хуже нет, когда нет дела и приходится чего-то ждать, особенно, когда ожидание двойное, и не знаешь, чего хочется больше. Лучше бы, конечно, и гадёныши пришли миром, и вертолёт прилетел. Начало темнеть, а снег сыплет и сыплет, и понятно, что сегодня уже ждать нечего. Остаётся думать. О чём? Подбросил в ведро побольше палочек, огонь вырвался, разбрасывая искры, но не страшно, мокрую крышу не воспламенит, разве только точечных дырок наделает. Зато, вроде бы, теплее стало, во всяком случае, уютнее. Улёгся на нары, где дыма поменьше, и, поглядывая на ненадёжный очаг, задумался. Когда на душе черти скребут, тело в невзгоде, а мозги метутся, хорошо подумать о чём-нибудь приятном, далёком, о том, что будет после минусовой впадины синусоиды. Отчёт по съёмке он, конечно, всучит Жоржу, пусть растёт и развивается парень, отчёт по Марьинскому, конечно, Рябцеву, а себе оставит общее руководство, надзор и проекты. Проектирование Ивану Всеволодовичу нравилось больше, чем отчётность. Что отчёт – это всего лишь внятное изложение всего, что найдено, передумано и осмыслено, и ничего нового, а вот проект – в нём можно заглянуть в будущее, пофантазировать на опыте предшественников и собственных познаний, убедить оппонентов в реальности фантазий и радоваться потом, когда фантазии станут явью. У него уже давно зрела мыслишка, кристаллизуясь в острое желание, заняться обобщением геологических съёмок последних лет с составлением сводной среднемасштабной карты региона, отняв тем самым жирный кусок у академиков, бессовестно использующих чужие наработки. А если к геологической карте ещё  приложить карту прогнозов и структурно-тектоническую схему, то… то будет настоящая научная работа, на которую не жалко потратить не одну зиму. А ещё Иван Всеволодович очень надеялся, что в недалёком будущем, а точнее – в эту зиму, ему удастся, заработав отгулы, отлучиться на недельку на охоту. Хотя бы с Марьинского. Надо же порадовать молодую жёнушку соболиным манто да барсучьей шапкой. Очень даже неплохо было бы. А пока… пока надо ждать и далёкого, и близкого хорошего, и терпеть, и думать о том, как жить дальше, чтобы не было стыдно за бездарно прожитые годы. Думать… тем более что сна ни в одном глазу. Печурка угомонилась, всю ночь беспрерывно подбрасывать палочки невозможно, да и закапало сверху, оттаяв от тёплого дыма. Встал, вышел из палатки – темным-темно… Ба! Вызвездило! Будет завтра погода, и кончится тягучее ожидание. По-настоящему заснул только под утро и чуть не проспал зари. Вышел, зябко поёживаясь, а кругом серебристо бело, и ожил ветер. Надо предполагать, что после такого снега к полудню разгуляется вовсю, и тогда вертушку не жди, а те придут, обязательно придут.

Опустившись на четвереньки, Иван Всеволодович потихоньку раздувал огонь в очаге под кастрюлей с водой, помогая разгореться костру, сложенному из подмокших сучьев, и вдруг увидел дырку в кастрюле и воду, плотной струйкой хлестнувшую на занявшееся было пламя, и почти сразу же прилетел звук выстрела. Не поднимаясь, на карачках, по-собачьи, опрометью метнулся в палатку, схватил бельгийку, задрал торцевую полу палатки, вылез наружу в снег и осторожно выглянул из-за угла. Пара продвигалась от леса у реки к палатке уверенно и спокойно, не опасаясь серьёзной угрозы. Впереди, старчески загребая снег кирзачами, шёл высокий сутулый парень в старой телогрейке, подпоясанной верёвкой, в цигейковой шапке с поднятыми вверх и не закреплёнными, оттопыренными, ушками. В правой опущенной руке он нёс одностволку, которая качалась горизонтально в такт шагам, словно паровозный поршень, вперёд-назад, а следом, чуть отставая, брёл шаг в шаг второй, среднего роста и более плотный, одетый так же, только за поясом у него торчал топор. Вооружены и опасны. До них было уже метров двадцать. «Ну, целкачи», - злорадно подумал Иван Всеволодович, - «сейчас вы у меня попляшете», - прицелился, поймав на мушку качающийся ствол ружья, и плавно нажал на спуск. Бельгийка и снайперский глаз не подвели: картечь ударила по стволу, высокий от неожиданности и силы удара выронил ружьё, тут же подобрал и остановился в недоумении. И тогда Иван Всеволодович жахнул вторым выстрелом под ноги, выбив фонтанчик снега. Усёкши, что с ними не шутят, пара упала в снег и начала разворачиваться, чуть приподнимая зады, по которым очень хотелось садануть дробью, но нельзя – потом не оправдаешься никакой самозащитой. А те, вскочив и низко пригибаясь, побежали зигзагами к лесу и, пока снайпер перезаряжал оба свои ствола, скрылись за деревьями. Он и там мог бы их достать пулями, но… сказано же, что нельзя!

- Стой!!- закричал он что есть мочи. – Стой!! – но где там! – они даже не оглянулись, так им не хотелось возвращаться в посёлок. Но почему?

Иван Всеволодович побежал вдогонку, но, потеряв из виду, свернул к речке и выбежал на тропу. А вот и их следы. Не сбавляя хода, преследователь, надеясь, что ружьё их после травмы способно, если способно вообще, стрелять только по кривой, из-за угла, ринулся следом и готов был бежать до неизвестного зимовья, но вдруг выбежал на небольшую полянку на берегу и притормозил, увидев, как беглецы собираются перебраться на другой берег. Река здесь вбирала оба рукава в один и с шумом протекала между сближенными на десяток метров берегами, а с берега на берег было опрокинуто высоченное старое и облезлое дерево, образовав искусственную переправу, вот к ней-то и устремилась пара. Перейдут, засядут скрытно на том берегу, и не подступишься, не возьмёшь, и из повреждённого ружья достанут, жердями отобьются, голову снесут на переходе.

- Стой!! – опять закричал Иван Всеволодович. – Стоять!! – но только подстегнул беглецов, не желающих ни стоять, ни разговаривать, ни, тем более, сдаваться.

Первым легко перебежал, балансируя, коренастый и устойчивый низкий, а когда следом ступил высокий, то сразу стало заметно, что у него нелады с вестибулярным аппаратом, да и центр тяжести повыше – ружьецо пошатывало, и он продвигался медленно, приставными шагами. «Сейчас я тебе помогу!» - зло подумал Иван Всеволодович, вскинул бельгийку и саданул по бревну чуть впереди неуверенных длинных ног. Полетели щепки, и этого было достаточно, чтобы одна нога высокого со страху соскользнула с намерзшей поверхности дерева, замоталась-задёргалась в воздухе, ища равновесия телу, не нашла, и хозяин спрыгнул в реку по ту сторону переправы и стал не виден. «Прекрасно», - обрадовался стрелок, - «помокни, охладись, быстрее побежишь в берлогу и не станешь караулить меня». Но есть ещё второй, сухой, он-то, перехватив вымокшее ружьё, вполне в состоянии отправить преследователя, если тот сунется на переправу, тоже в воду, но уже с дыркой в теле. Что же делать? Рисковать не хочется. И что делать, если загнанная парочка раздумает сопротивляться и сдастся? Вести к себе в палатку и там ждать втроём вертолёта и удара исподтишка? Тоже не хочется. Иван Всеволодович ещё раз вгляделся в переправу, до которой было шагов с полсотни, но там никого не увидел. Хуже всего, что зверёнышы поняли по его пугающим выстрелам, что их не укокошат, и можно ещё спрятаться, лишь бы не вывезли в посёлок. Почему? «Нет», - решил в конце концов Иван Всеволодович, - «без подмоги не обойтись. Надо ждать вертолёта. Прилетит, пойдём по свежим следам с воздуха, тогда и приглашать по-хорошему или по-плохому». Повернулся и, часто оглядываясь, не крадётся ли следом низкий с ружьём, пошёл в полотняную крепость. На подходе завернул на вертолётную площадку, обошёл её по периметру, утаптывая границы, на всякий случай прострочил и по диагоналям. Начертил посадочные знаки и словно приманил: из-за высокой сопки, что на повороте верховьев реки, раздался мощный стрёкот, а следом появилась и железная птица, да не какая-нибудь, а внушительная «восьмёрка», к тому же с пугающими армейскими звёздами на фюзеляже. Для такой никакие ветры не препятствие. С оглушающим рёвом, пригнув кусты потоком воздуха до самой земли, МИ-8 плавно и без долгого прицеливания сел на площадку. Винты ещё не перестали, успокаиваясь, вращаться, а обрадованный Иван Всеволодович уже спешил к нему в надежде, что прилетели не одни лётчики, а и ещё кто-нибудь, с кем можно отловить негодяев. И не ошибся: из огромного чрева, не ожидая установки лесенки, выпрыгнули – бог ты мой! вот это помощь! – пятеро в камуфляже с автоматами на шее. Что это? Зачем? Вертолёт не за ним? У военных какие-то учения? Да нет, отлегло от сердца, вот и Жора. Когда большой винт окончательно успокоился, все прилетевшие кучно двинулись к аборигену. Первым подошёл свой.

- Привет, - Жора внимательно, оценивающе рассматривал угрюмое и отрешённое лицо старшего товарища. Да и каким оно могло быть у того, в кого недавно стреляли? Было бы ещё хуже, если б попали. – Привёз тебе в помощь бригаду, принимай, - и крепко пожал руку Ивана Всеволодовича.

Следом подошёл камуфляжный, отдал честь и представился:

- Старший лейтенант Старков. Имею задание этапировать сбежавших и укрывающихся здесь рецидивистов. – Понятно стало, почему парочка не хотела возвращаться в посёлок. – Где они? – Лицо у старшого было совсем юным, чёрные реденькие усики чуть топорщились над пухлой губой, а в глазах отчётливо видны были восторг и уважение, которые он испытывал, разглядывая настоящего таёжного кержача, обросшего по-медвежьи.

- Где-то в зимовье за рекой, - устало ответил Иван Всеволодович, - искать надо, - и успокоил: - Найдём, по следам найдём. Пошли? – предложил, торопясь завершить гнусную облаву на мерзавцев, которым не место в тайге.

Пока шли, Жора рассказал, как их вычислили. Когда Казанова привезли, тот сразу сообщил, что от него ушли, ограбив и оставив без помощи, двое работяг, с которыми он промаялся последний месяц. Посмотрели их паспорта и тотчас обнаружили, что фотографии не принадлежат сволочам. Кадровичка, естественно, каялась, что не очень-то сверяла личности с фото, что у неё впервые такой случай, в общем, поставили в известность милицию. Оттуда привезли кипу фотографий разыскиваемых уголовников, среди которых Казанов уверенно узнал своих рабочих. Оказывается, они весной дали дёру из колонии строгого режима, куда попали за ограбление с убийством, а где добыли паспорта, следствию предстоит ещё узнать, и не исключено, что за этим стоит новое таёжное преступление.

- В экспедиции пока молчок, пока не поймали, никто ничего не знает, все думают, что ты застрял здесь только из-за погоды.

- Так оно и есть, - нехотя подтвердил Иван Всеволодович. Он за эти дни безделья так устал, что ничего не хотел и замкнулся на себя и на тех двоих. – Что с Казановым?

Жора рассмеялся.

- Да ничего серьёзного: сильно передрейфил и объелся нашего фирменного баночного борща. Желудок промыли, всадили пару уколов в задницу, и забегал, как ничего и не было, - и, помолчав, добавил: - Уволился, однако, и сегодня собирается отвалить.

- Как уволился? – удивился спаситель, но удивление его было тусклым, малоэмоциональным.

- Да так вот: враз всё решил, и никто не удерживал, - Жора почему-то не стал углубляться в причины поспешного бегства злополучного геологосъёмщика, так и не прижившегося в экспедиции. – Тебе только зазря досталось из-за него.

Иван Всеволодович поморщился как от внезапной боли.

- Ничего не зря, ничего зазря не бывает, на всё есть причины и объяснения. Может, судьба так распорядилась, подготавливая меня к чему-то, чего я ещё не знаю, чего и представить не могу.

Жора как-то неопределённо хмыкнул, заинтересованно и испытующе посмотрел на старшего и сразу же отвёл глаза, чтобы не встретиться взглядом, и не стал ни подтверждать, ни опровергать философский тезис фаталиста.

Подошли к переправе. Старший лейтенант придержал Ивана Всеволодовича, направившегося было первым, и приказал:

- Ребыкин! Вперёд! Быстрым темпом! – он действовал разумно, не рискуя следопытом. Молдой солдат ответил: «Есть!» и, ступив на дерево, умело побежал по нему, почти не вихляясь. Переправившись, спустился на берег, обегал ближайшие кусты, вернулся и почему-то побежал по переправе назад. – В чём дело? – строго спросил командир.

Запыхавшийся солдат объяснил:

- Там, в реке, утопленник.

Тут уж Иван Всеволодович, не слушая окриков старлея, сам пошёл по дереву. Оказалось, река сразу же за переправой делала метровый скачок со скалистого ложа, вырыв яму глубиной выше человеческого роста, а дальше её перекрывал широкий завал из нанесённых половодьем сучковатых и ветвистых молодых деревьев и кустарников, громоздившихся плотиной и под водой, и выше, а под этим завалом застрял высокий, с тоской глядя открытыми глазами сквозь прозрачную воду и сжимая рукой так и не понадобившееся ружьё. Вполне вероятно, что, спрыгнув на скалистое дно, он не удержался там, его смыло в холодную яму, погрузило с головой, где изношенное сердечко не выдержало ледяного удара, и ослабленное тело утащило сильным течением под завал, где бедняга и захлебнулся, отдав душу дьяволу. Разглядев всё, Иван Всеволодович не пожалел гадёныша, подумав: «Собаке – собачья смерть», но тут же, пожалев собак, изменил формулировку: «Мерзавцу и смерть мерзкая». Насмотревшись на подводного охотника, он перешёл на другую сторону реки и призывно махнул рукой оставшимся, а когда переправившийся командир остановился рядом, предложил, как приказал:

- Надо идти за вторым, а этот подождёт, никуда не денется, - и пошёл впереди по хорошо видимым на свежем снегу следам, не ожидая согласия.

Следы вели вниз по течению реки, всё время отклоняясь влево, пока не упёрлись в перпендикулярный ручей, и потянули облаву вверх по ручью, но не долго. Скоро в затишке, окружённом могучими кедрами, обнаружилась низенькая, в рост человека, избушка, сложенная из цельных стволов и перекрытая половинными плахами, с маленьким оконцем сбоку. Когда-то, в далёкие советские годы в низовьях реки, ближе к морю, были, говорят, два поселения староверов, и зимовье, очевидно, их крепких рук дело, осталось как напоминание об изгнанном настоящем русском народе. Не останавливаясь, Иван Всеволодович грузно прошагал к оконцу и, чуть отстранясь, чтобы не получить чем-нибудь по лбу, приказал, а не предложил:

- Выходи! Нож и топор оставь, руки держи вверх.

Дверь избушки сразу же отворилась от удара ногой, как будто низкий только и ждал приказания, и в проёме обозначилась фигура беглеца, держащегося за низкую притолоку.

- Привет, легаши! – бодро прокричал он, и лицо его кривила пьяная улыбка, но глаза глядели зло и насторожённо. – Ба! Какой почёт! – увидел солдат с автоматами. – Нате, курвы, берите! – артистически рванул ворот телогрейки и, отделившись от притолоки, вышел.

- Руки! – закричал старший лейтенант и наставил на него автомат. – Руки вверх!

Низкий убрал улыбку, поняв, что спектакль окончен, и нехотя полуподнял руки, согнутые в локтях. К нему тотчас подошли двое солдат, умело завернули руки за спину и надели наручники.

- Вперёд! – скомандовал командир, но впереди пошёл солдат, и только за ним арестованный, а следом остальные молчаливые охранники.

Иван Всеволодович с Жорой заглянули в зимовьё, разглядели в сумраке нары со спальниками, стол, на нём грязные миски и воткнутый самодельный нож из обломка пилы, печь, на ней закопчённая кастрюля, в углу навалом лежали банки тушёнки и сгущёнки и полупустой мешок с чем-то ещё.

- Не густо, - определил Жорж. Зашёл внутрь, собрал в валявшийся пустой рюкзак банки, туда же сунул нож, вложив в деревянные ножны, обмотанные изолентой. – С этим они не протянули бы и месяца, олухи.

- Однако, они выбрали такую вольную смерть, предпочитая её долгой зоне и надеясь на удачный промысел. Ты бы что выбрал? – Иван Всеволодович тоже зашёл, согнувшись, внутрь, пошарил вокруг глазами, отвернул изголовье спальников и нашёл то, что искал. – Вот их спасение, - показал две пачки патронов, в одной не хватало трёх.

- Я бы, - запоздало ответил на вопрос Жора, - сначала бы выходил Казанова и отправил его на базу, а потом бы уже и думал.

Иван Всеволодович спрятал патроны в свой рюкзак, уложил туда же и топор.

- Этим мы и отличаемся от них.

- Спальники берём, ещё что? – спросил младший.

- Всё, ничего не берём, противно, - поморщившись, ответил старший, - спишем вместе с ними. Пошли. – Уходя, прикрыли дверь, подумав, что вдруг кому-нибудь ещё понадобится надёжное таёжное убежище.

Они нагнали эскорт у переправы.

- Осокин, вперёд! – скомандовал старлей. – Ты за ним, - упёрся требовательным взглядом в пойманного. – И не вздумай спрыгнуть – прошью насквозь! – грозно повёл автоматом.

Но прошли без эксцессов, только низкий, когда увидел напарника, чуть замедлился, закачался, но удержался и молча перешёл на тот берег, а когда последним перешёл Иван Всеволодович, набросился на него с криком:

- Ты, сволочь, ты пришил Витька! – рот его исказился в ярости, а из глаз засочились мутные злые слёзы. – Ты в него стрелял!

Старший лейтенант резко повернулся к обвиняемому.

- Вы стреляли? – Иван Всеволодович рассказал, как было дело, и что стрелял он в дерево, чтобы напугать и остановить беглеца. – Сколько раз он стрелял? – снова обратился полевой следователь к низкому. – Сколько?

Тот недоумённо уставился на него, не понимая подоплёки вопроса.

- Один, - и опять заверещал: - Витёк сразу упал. Он, он его укокошил!

Не слушая сорвавшегося с катушек арестанта, старший лейтенант вспрыгнул на дерево, уселся верхом и, перебирая руками и задом, стал продвигаться к середине переправы, внимательно вглядываясь в дерево, пока не нашёл отщеп и рваное место, куда вошла пуля. Вытащив из ножен армейский нож, он расковырял древесину, достал пулю, бережно уложил в нагрудный карман и вернулся к зрителям.

- Отдайте ружьё и патронташ, - подошёл вплотную к Ивану Всеволодовичу. Тот, оглушённый мыслью, что он убийца, что если и не убил, то утопил высокого, разоружился, не ерепенясь. – Будем доставать тело, - распорядился старший лейтенант, отдав бельгийку на сохранность одному из солдат. – Готовьте шесты, Осокин, доставай верёвку с крюком.

Виновник отошёл в сторонку и тупо наблюдал за приготовлениями вылова вещественного доказательства. Жора стоял рядом и смущённо молчал, не зная, как себя вести. Потом они, так же не вмешиваясь, наблюдали, как солдаты безуспешно пытались пересилить быстрое донное течение и выдвинуть утопленника из-под завала. Подельник громко и ехидно смеялся над их потугами, покрикивая:

- Давай, давай, не ленись, шевелись, сучары!

А старший лейтенант, вспотевший на холоде от усердия и неудачной путины, то и дело срывался на крик, подначивая растерявшихся ловцов, куда и как надо метить хлипкими шестами. Наконец, все выдохлись, и тогда Жора авторитетно заметил:

- Водолаза надо.

- Есть такой. – Иван Всеволодович начал неторопливо раздеваться, аккуратно складывая одежду кучкой на снег.

-Не разрешаю! – закричал взбешённый неудачей старлей.

- Командуй своими, - коротко отрезал водолаз, понимая, что без вытащенного тела и отсутствия дырки в нём, он навсегда останется с клеймом подозреваемого в убийстве. Раздевшись, взял у Осокина конец верёвки, крепко обвязался по талии и попросил: - Держите всё время в натяг. Дёрну ногой, тяните наружу, - и стал спускаться по скалистому берегу к реке в том месте, где яма выполаживалась в сторону завала, и было свободное трёхметровое пространство.

Зайдя в воду по колено, так, что она забурлила вокруг ног, щедро побрызгал на грудь и живот, смочил голову, почти не ощущая холода капель – так была напряжена нервная система. Может быть, она-то наряду с закалкой и спасли его от переохлаждения. Медленно, упираясь в дно, чтобы удержаться от сшибающего течения, и держась за натянутую верёвку, зашёл по грудь, несколько секунд постоял, привыкая, а затем глубоко вдохнул полной грудью и, присев, погрузился полностью. Его сразу же поволокло к крестнику. С открытыми глазами принялся поспешно отдирать того от цепляющих сучков. Как долго продолжалось это мытарство, не знал, но успел до того, как лёгкие чуть не разорвало от недостатка воздуха. Не помнил и как дрыгнул ногой, а когда вытащили тандем, долго не хотел отпускать утопленника, не мог сразу разжать вцепившиеся в одежду пальцы. Одеваться пришлось с помощью Жоржа – пальцы рук не слушались, ноги не сгибались. Натянул кое-как штаны, телогрейку на голое тело, сунул босые ноги в сапоги и побежал что есть мочи в палатку. Там вдвоём затолкали подводника в спальный мешок, прикрыли двумя ватниками и пологом, но всё равно было видно, как моржа сотрясает крупная дрожь. Жора догадался сбегать к вертолётчикам и принести четвертушку спирта. Дал Ивану Всеволодовичу изрядно глотнуть, запить водой, и только тогда крупная дрожь сменилась мелкой, и ему стало даже жарко. Пришёл старший лейтенант, поторопил с посадкой и забрал тент для покойника, которому было ни жарко, ни холодно. Когда вылетели, оставив драную палатку, стало темнеть. В вертолёте притулился в уголке, прикрытый спальным мешком поперёк, и не мог понять, то ли сам дрожит, то ли стенка фюзеляжа от работы двигателя. Спирт не помог,  в ватной голове ни одной мысли, в заступоренных конечностях никакого кровяного движения, словно только что вытащили из морозильника и везут на разделку.

На аэродроме их ожидал газик, затребованный Жоржем по вертолётной рации. Шатаясь и переступая ногами как недоделанный робот, Иван Всеволодович, с трудом сложившись, влез в него с одной только мыслью: добраться бы как-нибудь до дивана. Не хотелось ни есть, ни пить, ни видеть кого-либо, ни, тем более, разговаривать. Даже с Верой. Жора попытался войти в дом следом, но он не разрешил, успокоив, что справится с собой сам. Никто не встречал, и это его не удивило, а, наоборот, успокоило: не надо объясняться. Очень захотелось настоящего крепкого чая. Прошёл в кухню. На столе лежал лист бумаги, и на ней крупно: «Я тебя очень люблю, но мне никогда не дорасти до тебя». И ни «целую», ни «извини», ни «прощай». Иван Всеволодович, совсем ослабев ногами, присел на стул и ещё раз прочёл, потом ещё… по слогам и вдруг засмеялся сначала тихо, сквозь зубы, потом всё громче и громче, в конце концов, захохотал до слёз – наступила целительная нервная разрядка. Отсмеявшись, утёр глаза и, ожив, подумал: «А она молодчина и умница, не стала ждать неизбежного финала и не стала вовлекать меня в разрешение всё суживающегося тупика. Это я виноват, что стащил её с хорошего места, пытаясь заглушить боль от неразделённой любви к одной бесчувственной особе фальшивой привязанностью к другой, обманутой в самых лучших девичьих ожиданиях. Это мне не дорасти до неё. Разве достойно нормальному человеку утишать собственную боль жертвой другого, доверчивого человека? Хорошо, что судьба поправила обоих». Ему стало жалко и Веру, и себя до слёз. Так и не почаёвничав, ушёл в комнату, завалился, не переодеваясь, на диван и закрыл глаза. Итак, он – убийца и растлитель, а ещё рядился перед той, дальней, в праведные одежды. Маг и волшебник с душой дьявола. Надо писать заявление на увольнение с должности руководителя – у него, оказывается, нечистые мысли и грязные руки. В голове стало всё мешаться, мельтешить: и Мария Сергеевна, и Вера, и высокий, и старший лейтенант, и холодная купель, и дырка в кастрюле, и отвратительный борщ с горохом, и ещё какие-то непонятные толкущиеся видения… и он впал в бредовое полубессознательное сонное состояние, утратив и время и место бытия.

Зина, выходившая за полночь по надобности, увидела свет во всех его окнах и, обеспокоенная этим, постучала в дверь, но никто не вышел. Тогда она решительно толкнула дверь, та, незапертая, легко подалась.

- Можно? – крикнула Зинаида. – Иван Всеволодович?

Никто не ответил. «Никак крупно запил с горя», - решила беспокойная душа, - «как бы чего не случилось», - и вошла в молчащую квартиру. В комнате она увидела распластанное на диване большое тело начальника с раскинутыми руками и упёртой в пол одной ногой. Лоб его покрывали крупные капли пота, он стонал, скрежетал зубами, иногда дёргал головой и взмахивал, отбиваясь от кого-то, руками. Сивухой от него попахивало, но совсем слабо. «Не пьян», - определила Зина, - «а очень болен», - и побежала будить и звать экспедиционную медсестру. Та вызвала врача, а пока они вдвоём стащили с него сапоги и с трудом закинули загулявшую ногу на диван. Зина принесла холодной воды из колодца и согрела в чайнике. Медсестра утёрла бредившему лоб и попыталась уложить на него влажное холодное полотенце, но больной упорно смахивал его на пол. Наконец, пришла врачиха, старая и опытная, известная всем в посёлке, которой доверяли себя и стар, и млад, поскольку она по-настоящему лечила, а не отбывала обязанность, забыв о клятве. Взглянула на страдальца, послушала пульс, измерила температуру – чуть больше 39о, посмотрела глаза, которые он изредка открывал, не видя присутствующих, и убеждённо определила:

- Нервный срыв с простудой. – Спросила у Зинаиды: - Что случилось?

- Невеста сбежала, - ответила всезнайка, нисколько не сомневаясь в причинах нервической лихорадки начальника.

Когда они решили его перевернуть, чтобы стащить штаны и всадить пару оздоровительных уколов, Иван Всеволодович очнулся, приподнял голову, глухо спросил:

- Вы зачем? – а увидев врачиху: - Что, я заболел?

- Есть немного, - успокоила та и попросила: - Иван Всеволодович, давай снимем грязные штаны и рубаху. – Он безропотно подчинился, помогая женщинам освободить себя от одежды. – А теперь оголи ягодицу, - попросила ласково, - поставим тебе два укола, чтобы быстрее излечился. – И на это он согласился, а когда болезненная процедура закончилась, отвернулся к спинке дивана и затих, дыша часто, но спокойно. – Вроде бы заснул, - определила докторша, собирая свои страшные причиндалы. – Ну, бабы! – воскликнула с негодованием. – Сами живучи как кошки и не хотят понять, что мужики – существа нежные, глубоко ранимые, легко подвержены всяким стрессам. Беречь их надо, а они только и слышат: «Надо, надо, давай, давай!». Ну и бежит бедолага, пересиливая усталость, словно лошадь, пока не грохнется в бессилии, и тогда: «Ох, миленький, да на кого ты нас, мерзавец, оставил, да ещё без средств безбедного существования». И на том свете мытарю покоя и воли не дают. А родится ребёнок, так вообще хана мужику. «Всё», - отталкивают от души и тела, - «я теперь мать, мне всё дозволено, а ты обеспечивай и не лезь, ты теперь – последний». Если бедняга честен, то будет искать утешение в бутылке, а если с кривизной, то на стороне, у других баб, всё больше запутываясь в липких сетях. Я бы до свадьбы устраивала невестам хорошую выволочку, чтобы никогда не забывали, что они в семье вторые. - Зина, всегда острая и быстрая на язык, хмуро молчала, понимая, что каждый камушек врачихи точно ложится в её огород. – Ну, ладно, - собрала нравоучительница свой выздоровительный чемоданчик. – Я пошла, а вы покараульте поочерёдно и, если станет хуже, зовите. – И ушла.

Зина отпустила медсестру, а сама осталась дежурить, подумав, что если бы была замужем за Иваном Всеволодовичем, то легко бы стала и второй, и третьей, а за Колей не получается. Но она постарается, тем более в ожидании родов, быть хотя бы полуторной, но тут же поправилась: ну, не полуторной, но уж точно одной и одной десятой. Посмотрела на часы – чуток больше четырёх. Поднадзорный зашевелился, перевернулся на спину, что-то забормотал то ли во сне, то ли в бреду. Пусть поболтает, решила она, зная, что болтовня утишает всякую боль, а сама направилась в кухню, чтобы приготовить больному на утро более существенное лекарство. Заглянула в холодильник – пусто, в шкафчике – голо, даже хлеба в хлебнице нет. Сбегала к себе, принесла шмат замороженного мяса, картошку, пару луковиц, быстренько настрогала, начистила, нарезала, поставила тушить. Заварила чай и опять сбегала домой за малиновым вареньем. Всё, можно передохнуть и посидеть рядом с болящим. А он всё разговаривал, но спокойнее, и всё равно понять ничего нельзя. Только внятно несколько раз прозвучало: «Мария Сергеевна, Мария Сергеевна…». Прислушавшись, сиделка стала вспоминать, кто из экспедиционных зовётся так, перебрала всех и никого не нашла. Видно, краля не нашего поля ягода, решила мудро, а узнать, кто она и из каких краёв, очень хотелось. Догадалась посмотреть в телефонной книжке его мобильника и к радости своей нашла инициалы «М.С.». Осталось установить, кто она и зачем мутит больную голову начальнику. Набрала номер, и через полминуты послышалось:

- Да, я слушаю.

«Хоть бы назвалась», - подумала Зинаида и растерялась, как начать разговор и о чём вообще говорить, чтобы не спугнуть абонентку и выведать её подноготную.

- Я от Ивана Всеволодовича, - пошла напрямую, - он болен, поговорите с ним, - и, придвинувшись к страдальцу, приложила телефон к его уху.

Иван Всеволодович вдруг затих, открыл глаза, даже улыбнулся.

- Вы? – спросил, облизав запёкшиеся губы.

- Да я, я, - нетерпеливо подтвердила Мария Сергеевна. – Почему молчите? Говорят, больны? Что с вами? Вы меня пугаете. Опять закопались? – выстрелила очередью. Зина вежливо ушла на кухню и села у дверей, прислушиваясь.

- На этот раз утопился, - покаялся Иван Всеволодович.

- Господи! – вскричала в ужасе Мария Сергеевна. – Что за человек! За вами нужен глаз да глаз! Куда только смотрит ваша жена?

Непутёвый человек рассмеялся, довольный её участием.

- Никуда, - совсем развеселился, - она сбежала.

- Правда? – обрадовалась Мария Сергеевна. – Я так рада. Ой, извините, что-то я не так…

- Так, так, Мария Сергеевна, всё так, как надо, как должно быть. Вы-то как? Ваш ещё не сбежал? – рассмеялся приятным баском, и она завторила ему.

- Я сбежала, - призналась бодро. – Все мы, женщины, одинаковы, все стараемся сбежать, хотя и считаемся опорой домашнего очага. Сбежала, дорогой Иван Всеволодович, ещё весной, когда разговаривала с вами в последний раз.

Он всполошился, представив, сколько прошло зряшного времени.

- Что же не сказали, не порадовали меня? Всё бы у нас было по-другому.

- Да как-то неудобно было сознаваться пожилой бабе в девичьей ветрености, - и переменила тему, отрезав прошлое напрочь: - Теперь-то мы сможем поболтать всласть, мне так много вам надо рассказать, так нужны ваши советы. Мы по-прежнему хорошие знакомые, друзья… может и больше, разве не так?

- Так, так, - опять согласно затакал он, радуясь, что они оба свободны, и никто не мешает им быть вместе даже на громадном расстоянии.

- Чем занимаетесь, кроме того, что болеете? – поинтересовалась она, чуть умерив первичный душевный пыл.

- А ничем, - признался он. – Сейчас спать буду и днём тоже, хочу выспаться за всё лето.

- Ой! – воскликнула она, сообразив: - У вас же сейчас… сколько у вас?

Он понял, о чём она.

- Почти пять.

- Ну, вот! А я-то обрадовалась, разболталась, не даю больному покоя.

- Больному самое то и нужно, - успокоил её.

- Как интересно, - опять воодушевилась она в тамошнем вечернем времени, - до меня только сейчас дошло как до жирафа, что вы живёте на семь часов раньше, - и засмеялась, обрадовавшись догадке. – Вот почему вы всё знаете наперёд и точно предсказываете. А ну-ка, скажите, волшебник, как вам видится моя судьба из вашего семичасового будущего, которое мне ещё предстоит пережить?

Он тоже хохотнул, довольный её фантазией и тем, что с ней так легко и не утомительно разговаривать.

- Пожалуйста. У вас всё просто и легко предсказуемо: в ближайшем будущем вас ждут приятные сны, а в более далёком – счастливое замужество.

- Кто он? Договаривайте быстрее! – поторопила она.

Но экстрасенс и волшебник намеренно помолчал, разжигая женское любопытство, которое, он знал, заставит её принять любую небыль за быль.

- Вижу очень отчётливо, - Иван Всеволодович повернулся набок и посмотрел в зеркало, стоящее на тумбочке, - что он – представительный мужчина больших размеров, с басовитым голосом…

- Лохматый, - подсказала Мария Сергеевна.

- Лохматый, - подтвердил маг, - бородатый, усатый, волосатый…

- Сойдёт, - согласилась она, обрадовав его. – А когда это случится?

Иван Всеволодович замялся, поскольку и сам не определился со сроками и побоялся показаться нахальным и навязчивым.

- Как только захотите, - вывернулся из цейтнота.

Мария Сергеевна затихла, то ли не зная, что самой отвечать, какие назвать сроки, то ли готовя дипломатическую ноту о том, что договаривающиеся стороны, обменявшись мнениями, пришли к единодушному согласию, что для рассмотрения интересующей их темы нужны будут новые обсуждения. А пока она ушла от конкретного ответа, отдав ему инициативу.

- Знаете, вы, похоже, переквалифицировались от предсказания ближних снов к предсказанию дальних, - и заторопилась: - Ой! Всё, Иван Всеволодович, сын тормошит, требует своей сказки на ночь. Жалко, что вы не можете рассказать.

- У вас есть сын? – удивился он.

- Разве я вам не говорила? Ему уже пять лет.

- Как это у вас получается так быстро? – понял он, что за сын.

- Время такое – всё делается в спешке, - засмеялась она. – Всё, Иван Всеволодович, ждите новых звонков, теперь я буду надоедать вам часто. А пока – спокойной ночи, то есть, что это я опять заехала не туда, у вас же утро. Скорого вам выздоровления, - и добавила лукаво: - И не женитесь скоро, вам это вредно. До свидания.

Появилась сумрачная Зинаида, спросила, не удержавшись:

- Кто она?

Иван Всеволодович с удовольствием рассказал ей о необычной короткой московской встрече, и она сразу же сообразила, что к чему и кто к кому.

- А Вера? Зачем была Вера? – потребовала ответа за обманутую женщину.

Он тяжко вздохнул, вспомнив содержание записки.

- Вера – мой тяжкий грех, который я совершил по дурости.

- Нет, - жёстко возразила Зинаида, - не вы дурак, а она дура, - и объяснила неожиданную переквалификацию: - Я бы на её месте как клещами вцепилась в вас так, что никаким Мариям Сергеевнам не оторвать, - и убежала, разволновавшись.

А больной бабник, почти выздоровев от гипнотического телефонного разговора, уснул младенческим сном и проспал бы неизвестно сколько, но всё та же Зинаида разбудила и сообщила, что Сергей Сергеевич, их начальник экспедиции, строго-настрого приказал Ивану Всеволодовичу не появляться в конторе три дня, и, значит, у него есть с выходными пять дней отдыха. Попутно предупредила, что на кухне его ждёт обед, и опять, не выслушав благодарности, убежала, словно и не была на сносях. «Если борщ», - поморщился Иван Всеволодович, - «меня вдобавок ко всему ещё и выполощет». Но когда, заглянув под крышку, учуял запах настоящего мяса с луком и картошкой, то чуть не выпустил слюни в качестве соуса и, не медля, не разогревая, присел к столу и сметал всё прямо из кастрюли. И совсем заблаженствовал, влив в осушенный жаром желудок две полулитровые кружки ароматнейшего чая с малиновым вареньем. Малость посидел осоловело и решил, что надо выполнять распоряжение уважаемого начальства, а потому снова залёг и заснул без подготовительных раздумий.

Разбудила назойливая мелодия «Держись, геолог, крепись, геолог…». Не сразу и сообразил со сна, что это позывные телефона, схватился за диван и с трудом нашарил музыканта на спинке дивана.

- Алё, я слушаю, - прохрипел сонным голосом.

- Вы что, всё ещё спите? – послышался бодрый голос Марии Сергеевны и ещё едва различимые автомобильные сигналы. – Как я вам завидую, мне бы кто дал возможность поспать утром вволю.

- Разве у вас нет выходных? – спросил он, кое-как очухавшись и улёгшись поудобнее для долгого и приятного разговора.

- Есть, - вздохнула она слышно, - но у сына нет. – Иван Всеволодович улыбнулся, услышав в её вздохе не только сожаление, но и гордость за того, кто не даёт поспать. – Как здоровьице? А я вот…

- Вы застряли в пробке, - решил он её разыграть.

- Как вы узнали? – удивилась она, не сразу разгадав секрет фокуса. – А скажите-ка тогда, какого цвета моя новая машина и какой она марки? Ну-ка, пошевелите своими экстрасенсорными извилинами.

Он чуть подумал, но, припомнив, что чаще всего видел машины распространённого светлого цвета и азиатского производства, уверенно назвал:

- Серого, в марках я не разбираюсь, но, скорее всего, японская.

Мария Сергеевна тихо рассмеялась, довольная угадкой: сегодня она выехала на родительском «Рено» тёмно-синей окраски.

- Здорово у вас получается, - похвалила мага. – Вы прямо дальновидящий.

Ему послышался усиленный шум моторов, и он поспешил закрепить успех:

- Ваша пробка тронулась.

Она расхохоталась, довольная игрой.

- Правильно, дорогой волшебник. От вас ничего не скроешь. Попозже ещё позвоню. Раз вы выгнали жену, придётся мне исполнять её обязанности.

- Лучше бы без и.о. – Иван Всеволодович даже затаил дыхание, ожидая её реакции.

- Придётся очень постараться, чтобы заслужить такое доверие, - ответила она не то в шутку, не то всерьёз. – Всё, отключаюсь, а то меня оштрафуют за разговоры за рулём. Отдыхайте, отсыпайтесь и шлифуйте свои экстрасенсорские способности. Ждите звонка. Всего.

И позвонила, не поманила - не обманила. Он едва успел смотаться в баньку, которая в горняцко-шахтёрском посёлке работала ежедневно и с раннего утра до позднего вечера, вернулся с авоськой, набитой всякой снедью, и взялся было за приборку, когда опять зазвучало: «Держись, геолог, крепись, геолог…».

- У вас что сейчас, - спросила, - вечер или уже ночь? Как самочувствие?

Он присел на диван.

- Бодрое. Совсем оклемался, чувствую себя на «ять», особенно после ваших звонков, - польстил грубовато.

- Смотри-ка, - засмеялась она, - оказывается, во мне тоже таятся кое-какие экстрасенсовские задатки, - и без перехода: - Устала неимоверно: сегодня прокат генеральной репетиции «Дяди Вани», с утра все в мыле и в раздрае. В воскресенье покажем. Страшно, аж жуть! Я, между прочим, тоже занята, не устояла перед соблазном, так сказать – играющий тренер. Слаба баба! Как вы думаете, стоит ли?

- Стоит, - убеждённо сказал Иван Всеволодович. – Ну, какие ваши годы? Вам ли не сыграть Елену Андреевну?

- Да, - уныло согласилась прирождённая актриса. – Вы правы: Соню мне уже не потянуть.

Он понял, что дал ей не ту роль, и попытался исправиться:

- Я не то имел в виду…

- А я то, - перебила она его. – Время летит с такой неимоверной стремительностью, что не успеешь оглянуться, опомниться, а уже под сорок.

- Что-то вы очень торопитесь состариться, - опять попытался Иван Всеволодович исправиться, но она не слушала.

- Скоро годна буду, чтобы изображать только слезливых мам, а потом и слюнявых бабушек. Будешь знать, как надо играть, но сама не сможешь. Выгонят на почётный отдых, останутся бледные воспоминания и тяжкие разочарования.

- Ну, Мария, ну, Сергеевна, перестаньте канючить, зачем раньше времени себя хороните? Мне тоже тогда придётся поторопиться состариться.

- Иван Всеволодович, а вы, что вы будете делать на пенсии? Неужели и тогда будете бегать и бегать, закапываться и топиться?

Он задумался. О том далёком и неизвестном не мыслил никогда: и времени не было, и повода – тоже. А, может быть, стоит. Готовиться надо заранее.

- Не знаю… - произнёс неуверенно. – Наверное, займусь сочинительством. Да, да, - воодушевился от внезапно пришедшей на ум идеи. – Накропаю роман о том, как нечаянно встретились двое, расстались по глупости и потом долго не могли встретиться.

- Но встретились всё же? – спросила Мария Сергеевна с надеждой.

- Не знаю… - опять протянул он нерешительно, - я ещё не до конца осмыслил сюжет.

- Если не встретятся, я читать не стану, твёрдо пообещала она, отвергнув печальный конец, и, не сдержавшись, горестно пожаловалась: - Иногда так тоскливо, так хочется припасть к широкой мощной груди, что хоть беги на передачу «Давай поженимся».

Иван Всеволодович рассмеялся.

- Не вздумайте.

- Это почему? – возмутилась она, не терпящая оков.

- Потому что рискуете увидеть среди претендентов очень хорошего знакомого.

Мария Сергеевна непроизвольно фыркнула.

- Ага, - согласилась, - только в виртуальном виде, у вас это получится, вы же маг и волшебник. Иван Всеволодович, у вас там случайно отпуска, хотя бы краткого, не намечается? – и затихла в ожидании, что он ответит: «Да, намечается и очень скоро», но отпускник только тягостно вздохнул:

- Нет, не намечается.

- Жаль, произнесла она привычным голосом. – У меня – тем более. Ладно, - утешила его, - переживём-переможем, нам не привыкать. Выздоравливайте, а мне пора, перерыв кончился. До завтра.

Он уже привык, что она и начинает, и заканчивает разговор первой, а он, была бы его воля, слушал её даже молча хоть целыми днями, согласен и ночами, несмотря на то, что и разговоры-то больше смахивали на её монологи. Жаль, что послушать их из-за разницы во времени можно только дважды в день.

Он не решился тревожить её в оставшиеся предвыходные дни до премьеры, но она позвонила в субботу сама и пожаловалась, что сбилась с ног и потеряла голос, и вообще потеряла веру в успех, и потребовала, чтобы ругал в воскресенье как следует. А ещё сообщила, утишив голос и успокоившись:

- Знаете, а ваш кристалл посветлел внутри.

Иван Всеволодович с трудом вспомнил, что оставил ей аметист.

- И что это значит? – спросил, не поняв, куда она клонит.

- Значит то, что вам лучше, - объяснила, - что вы в хорошем настроении и на душе у вас светло, - и попросила: - Объясните, ради бога, как это вы влияете на него издали.

Объяснение у него нашлось быстро и, как показалось, было удачным:

- Всё просто, дорогая Мария Сергеевна – я вложил в него частичку души, вот она и откликается на сигналы той, что во мне.

Слышно было по голосу, что она удовлетворена объяснением и улыбается:

- А я-то, не зная, безжалостно натираю его, чтобы посветлел. Вам, наверное, больно?

И он заулыбался.

- Напротив, - успокоил её, - мне приятно. Вот, оказывается, почему у меня иногда ни с того, ни с сего расплываются губы в довольной улыбке, - и попросил: - Трите его, Мария Сергеевна, трите почаще.

- Да ладно вам насмешничать, злой маг, а то я вас так натру, что заблажите от боли, - пригрозила и, рассмеявшись, попрощалась.

А он, чтобы не терять времени попусту, взял в местной библиотечке собрание сочинений Чехова, пожертвованное каким-то Баранчуком, как было оттиснуто на затейливом экслибрисе, и погрузился в мир чеховских героев и, особенно, героинь, чтобы не выглядеть недотёпой, когда у них в разговоре возникнет тематика любимого ею драматурга. Чтение отвлекало и от гнусных мыслей о том, что случилось на реке, и от исчезнувшей невесты.

В воскресную ночь почти не спал, не представляя себе, как появится в конторе с двойным клеймом. Проснулся рано, и оказалось, что не зря: она позвонила, у них там поздний вечер, они там празднуют успешную премьеру, и им там нет дела до его переживаний.

- Иван сын Всеволодов! – кричала радостно в телефон. – Поздравляйте скорее, я жажду поздравлений, мне мало кучи цветов и грома аплодисментов, что достались всем, и мне – режиссёру и актрисе, скажу не хвастаясь, больше всех. Огромный триумф! Ради этого стоит жить и пожертвовать всем. Не можете вы сейчас спать, не смеете, не поверю, что не ждали моего звонка. И я пьяна и от успеха, и от «Муската», пьяна до чёртиков. Что вы там молчите? Вы не смеете не радоваться вместе со мной! Ну, поздравляйте же скорее! Даже неудобно как-то выцарапывать из вас заслуженные поздравления.

- Поздравляю, - выдавил он скупо. – Вы слишком возбуждены и пьяны.

- А кто виноват? – вопрос был на засыпку.

- Кто?

- Вы! – она пьяно засмеялась. – Это вы, дорогой праведник, споили меня, сделали алкашом, оставив «Мускат», когда удирали от потерявшей бдительность безмятежно спавшей женщины. Вы! Но я вас прощаю, живите! Не хотите поздравлять, не хотите радоваться вместе со мной, и не надо, - и вырубилась.

Он не стал перезванивать и просить прощения, ему было не до этого. Ну, не может человек, которому плохо, радоваться успеху другого, не в состоянии. И, чем лучше второму, тем хуже первому, иначе – голое притворство.

В контору пошёл совсем в убитом виде. Встречали участливые глаза мужчин и любопытные и оценивающие взгляды женщин. Стало неуютно, словно раздевали и прожигали спину насквозь, не хотелось никого видеть, ни с кем разговаривать, никуда выходить из кабинетика, отгородиться бы звуконепроницаемой стеной и работать, работать. Хорошо, что сразу вызвал Сергей Сергеевич. Поднявшись из-за стола, он крепко пожал руку, усадил за приставной столик и сам уселся напротив, определяя тем самым дружественный характер беседы. Внимательно рассмотрев смурное осунувшееся лицо подчинённого, не стал тянуть преамбульную резину, а сразу перешёл к делу.

- Из военной прокуратуры сообщили, что не имеют к тебе претензий по поводу смерти зэка. Согласно заключению медэкспертизы он сдох от разрыва поганого сердца, и надо полагать, что уже прописался в аду. – Иван Всеволодович сразу порозовел, на лбу выступили бисеринки пота, он глубоко и освобождено вздохнул, перестав елозить листком бумаги, который принёс с собой. Было такое состояние, словно снова вынырнул из-под залома. – Старший лейтенант, что был там, просил передать большой привет. Он в восхищении от тебя и, особенно, от твоего ныряния. Так что считай эту страницу твоей жизни перевёрнутой, - посмотрел на перевёрнутый текстом вниз листок в руках Ивана Всеволодовича. – Не очень-то переживай и по поводу бегства невесты или жены, чёрт вас не разберёт, ещё неизвестно, кому не повезло больше – тебе или Казанову.

Иван Всеволодович даже опешил, откинувшись на спинку стула.

- Причём здесь Казанов?

- Они же уехали вместе, разве ты не знал? – Иван Всеволодович ещё раз вздохнул, окончательно освобождаясь от тяжести в груди, и широко, свободно улыбнулся. – Ты что, никак рад? – удивился начальник.

- Ещё как! – сознался большой шалопут, то ли жених, то ли обманутый муж. – Два громадных камня свалили вы с моей души.

Сергей Сергеевич, внимательно посмотрев на него, кое-что понял и усмехнулся.

- Ну, ну. Но я не о том хотел потолковать с тобой, а о нашем, - и чуть помолчал, давая собеседнику сосредоточиться.

- Получено разрешение на реорганизацию Марьинского отряда в партию. Как думаешь, потянет Рябцев партию?

Воспрянувшему духом Ивану Всеволодовичу и думать не надо было, сейчас он готов был и Марию Сергеевну поздравить как следует.

- Убеждён, что потянет, - обрадовался за крестника. – Он всеми печёнками-селезёнками вжился в неё. Даже не сомневайтесь.

Начальник помолчал, обдумывая убеждённость опытного геолога.

- Ну, а Яхонтов, каков он? – запросил авторитетного мнения о новичке.

- Дельный специалист, - похвалил Иван Всеволодович и второго своего помощника. – Есть фундаментальные знания, приобрёл практический навык, быстро освоил технику таёжных работ, здоровый и без заскоков – самое то, что нужно для съёмщика. Мне он понравился, с ним легко работалось.

Сергей Сергеевич улыбнулся, довольный.

- Ну, раз так, то не пора ли ставить и его на самостоятельную работу? Сам знаешь, с мужиками у нас не густо, надо закреплять. Справится?

- Вполне, - не задумываясь, ответил Иван Всеволодович и добавил: - Я хотел посадить его на отчёт, чтобы поднатаскать на камеральной обработке материалов и оценить, каков он в геологическом мышлении.

Начальник опять ненадолго задумался.

- Ладно, - согласился, - посади. Защитится нормально – поставим на самостоятельную съёмку, - и улыбнулся: - Что-то ты расщедрился на рекомендации, всё раздал, сам-то чем думаешь заняться?

Иван Всеволодович насторожился: никак, наступило время основной темы утреннего разговора.

- Надеюсь, без работы не оставите, - сказал осторожно со смущённой улыбкой.

- Не оставим, не сомневайся, - пообещал начальник, тоже улыбаясь. – Ну, а всё же?

Хуже нет, как придумывать себе занятие в ограниченных условиях.

- Готов на любые полевые работы. – Иван Всеволодович почувствовал себя маленькой мышью, которую подталкивают к мышеловке. – А ещё, - начал неуверенно, вспомнив о мёрзлых мечтах в холодной палатке в тёмное время, - хотелось бы обобщить материалы геологических съёмок и сделать сводную среднемасштабную геологическую карту региона с необходимыми прогнозными приложениями. Но это так, в качестве бесплатного приложения.

- Ну, почему же так и бесплатного? – видно было, что Сергея Сергеевича тоже заинтересовала идея. – Давай, сочиняй тематическую карту, пиши проект, и будем пробивать тему. Женщин займём, а то они у нас от безделья мужей пилят. Это ты здорово придумал, и я, возможно, подключусь, тряхну замшелой стариной, примешь? – Просьба была риторической. – Но я не о том хотел с тобой потолковать. Давай-ка, поднапрягись и сделай диссертацию по Марьинскому.

От неожиданного предложения Иван Всеволодович смущённо задвигался на стуле, сгрёб и смёл со стола ладонью несуществующую пыль, чуть не отправив вместе с нею и загадочный листок.

- Неудобно, - начал отнекиваться, хотя предложение очень понравилось - та, замученная, недоконченная диссертация, что вяля дома, уже обрыдла, и будет удобный случай похерить её в жертвенном огне. – Многие работали и работают, а я один присвою их труд.

- Ничего, - отмёл отговорку начальник, - без тебя никто бы не работал, Марьинское – в первую очередь твоя заслуга, так что корпи смело. Это моё дружеское приказание со сроком исполнения до начала нового летнего полевого сезона.

- Не успею, - Иван Всеволодович никак не мог прийти в себя и отбрехивался бездумно.

- Успеешь, вся экспедиция будет тебе в помощь. А то, знаешь, налетят академические мухи, высосут всё до фактика, и на страничку нам не хватит. Учти: ты мне нужен остепенившийся.

- Зачем? – совсем обалдел будущий кандидат.

Зазвонил телефон, Сергей Сергеевич привстал, снял и опять положил трубку, оборвав верещащий звон.

- Слышал, что Романов от нас уходит в геологический отдел Управления?

Вот это новость! Кто же примет штурманский пост экспедиции?

- Нет, не слышал.

- Ах, да, тебя в последнее время здесь не было. – Начальник непроизвольно потянул было перевёрнутый листок, томящийся на столе, но Иван Всеволодович не отдал. – Уходит, - и сразу без подготовки и предупреждения: - И я хочу, чтобы на замену ему пришёл ты.

Тут уж ошеломлённый подчинённый совсем обалдел – такого он и ждать не ждал, и думать о таком никогда не думал, мечтая всю карьеру до самой пенсии протрубить в поле, в тайге. Что ответить, как убедить начальника, что кабинет – не его место.

А тот продолжал:

- Желающих-то со стороны достаточно, но мне нужен свой, а конкретно – ты, - и, не желая замечать смятения на лице Ивана Всеволодовича и явных потуг как-то отбояриться от предложения, от которого не отказываются, отрезал: - Всё. Решено. Вернётся из командировки Романов, оформите, не откладывая, передачу дел, съездишь в Управу на утверждение и с Нового года приступай, - встал и протянул на прощание руку. – Не дрейфь, у тебя получится. Что в бумаге-то? – показал глазами на листок. – Случайно не план мероприятий по улучшению эффективности работ?

Будущий главный геолог поспешно сгрёб листок.

- Нет, это на другую тему, - а когда вышел с мокрой спиной, смял бумагу с просьбой освободить его от занимаемой должности и хотел выбросить в урну, но, опасаясь, что найдут, засунул поглубже в карман. У встречавших мужчин были ясные дружелюбные глаза, у женщин – ласковые и участливые прямые взгляды, а на спине – никаких мурашек.

Иван Всеволодович не стал долго раскачиваться и кайфовать в связи с тем, что ухватил за хвост несколько жар-птиц, а, вернувшись в келью, сразу же позвал Жоржа и всучил ему геологосъёмочный отчёт и надежду на руководство партией в новом сезоне. Благородно обещал помощь, но негодник, гордо задрав морду, отказался, заявив, что сами с усами, которых, однако, не было. Когда Жорж ушёл, Иван Всеволодович взял три листка бумаги и надписал на них: «Диссертация», «Тема» и «Главный геолог». Задумался мал-мала и сверху положил «Диссертацию», под пунктами 1, 2 и т.д. начал перечислять необходимые работы: сбор материалов, теоретическое обоснование… ещё подумал и решил, что напишет монографию, она и будет диссертацией, а времени на неё хватит вечернего нерабочего и выходных дней. Вздохнув, отложил под низ трёхлистной стопки. Над оказавшимся сверху листком с «Главным геологом» думал недолго, решив, что шкуру неубитого медведя разделывать ещё рано, а в первую очередь стоит заняться оформлением «Темы», для чего составить «Тематическую карту» и застолбить в Управлении с помощью своего парня Романова, а попутно, не откладывая, подобрать специалистов, написать небольшой проектик и начать сбор материалов. На том и остановился.

После пельменного обеда, окончательно выйдя на пик синусоиды, взглянул на часы и, решив, что хватит ей там беззаботно дрыхнуть, позвонил. Мария Сергеевна не сразу, но откликнулась сонным сиплым голосом.

- Вы, - забрюзжала по-старушечьи, - там выспались, так теперь другим не даёте оторваться на полную.

- Мария Сергеевна, - умягчил он басок до возможного баритонального предела, - вы всё ещё дуетесь?

- Ещё как! – она закашлялась утренним кашлем курильщика. – Скоро лопну от злости.

- Ну и напрасно, - смиренно урезонивал он злючку. – Ну, виноват, прошу снисхождения: было паршивое настроение, я исправлюсь. Кстати, имейте в виду, что злость углубляет старые и образует новые морщины, вы рискуете.

- Ничего, - она там окончательно проснулась, - я отращу бороду как у вас, и ничего не будет видно. Вы-то ещё не скосили свои заросли?

- Нет, а что, надо? – вспомнил, что Вера настаивала на этом.

- Ни в коем случае! – Иван Всеволодович, довольный, улыбнулся. – Я вас и не узнаю, пройдём мимо друг друга как чужие, - и засмеялась: он был прощён. Они ещё потолковали немного о пустяках, включая мерзкую осеннюю погоду, и она, пообещав, что позвонит в ответ где-то часа в четыре его утра, отключилась. А он подумал, что начал привыкать к их трепотне как к обязательному и не обременительному ритуалу.

Он зря переложил листок с надписью «Главный геолог» в самый низ. Вернувшийся из командировки Романов сразу же запросил предувольнительный отпуск, чтобы спокойно и основательно перебазироваться в новый лагерь из двух комнат в большом городе и начать осваиваться там, прокладывая реперные маршруты. Поскольку Иван Всеволодович и без того был в курсе всех дел экспедиции, то передача материалов не отняла и половины дня, и, вот, он совсем уж неожиданно стал и.о. На прощанье обменялись мнениями о перспективах экспедиции, и выяснилось, что каждый, несмотря на долгие годы совместной работы, видит свой путь. Романов считает, что надо наращивать темпы и площади геологосъёмочных и поисковых работ, а новый главный геолог, уже выработав своё отличное мнение, оказался сторонником усиления и углубления поисковых работ, для чего следует создать в экспедиции хорошо оснащённую геохимическую службу и обязательно проводить тематические работы по обобщению и анализу предшествовавших исследований. Каждый был прав, но найти золотую середину предстояло Ивану Всеволодовичу. Он оказался одновременно и защитником, и нападающим, и разыгрывающим в геологическом матче, да к тому же ещё и в жесточайшем цейтноте. Другой бы сник и пустил всё на самотёк, отбывая повинность на поле, а он только обрадовался вороху неотложных дел. Вера уже казалась туманным сном, а случай на реке – чужой сценой из телебоевика.

Наметились серьёзные изменения и в жизни Марии Сергеевны. Вернее, она сама себе их выдумала, вознамерившись за кратчайшее время создать лицензионный народный театр, выступить с ним в фестивальном конкурсе в мае месяце и завоевать первый приз. Так получилось, так уж распорядилась судьба, что оба полезли на вершины своего дела, каждый на свою, каждый со своими надеждами, препятствиями, промахами и успехами, и только время восхождения на Олимп было одинаково ограниченным. Естественно, что занятые до макушки любимым делом, они стали меньше уделять времени друг другу, резко сократив второстепенный телефонный трёп. К тому же он вдруг осознал, что её не очень волнуют его проблемы, а если она и интересуется ими, то просто так, мимоходом, быстро сворачивая на свои, и эта игра в одни ворота перестала устраивать Ивана Всеволодовича. Да и разговоры сплошь о театре не давали ему никакого целостного представления о ней. Дело, прежде всего – дело, убеждал он её и себя, и вот получил в ответ театральный кокон. Удалось, правда, услышать, что не терпит готовки, вернее, не терпит потери времени на неё, потому что ей всё время надо спешить, иначе заболеет. Себя он тоже не относил к гурманам, но иногда очень хотелось хватануть чего-нибудь вкусненького, домашнего, особенно под хорошее настроение, а если каждый день будут магазинные пельмени, то не ручается, что не сорвётся и не испортит обоим аппетит. Но это всё мелочи, главное, что у них родственные синхронные души.

Остатки ноября и декабрь у обоих пролетели вихрем со всё нарастающими завершениями. Мария Сергеевна готовила чеховские «Три сестры» - спектакль, после успешной постановки которого можно было бы и претендовать на звание народного.

- Как вы думаете, - спрашивала у далёкого фаната, - кого я буду играть?

- Ольгу, - с трудом вспомнил он имя старшей сестры.

- Как вы догадались? – она была разочарована его быстрой догадкой.

- При моих способностях это не составляет труда, - обрадовался, что нечаянно угадал.

- Да, Ольгу, - подтвердила Мария Сергеевна. – Помните, что она говорит в финале?

Иван Всеволодович, конечно, не помнил, хотя и штудировал классика совсем недавно и совсем зазря.

- Помню, - придал голосу побольше уверенности.

- А я вам ещё напомню, послушайте и оцените и роль, и меня: «Пройдёт время, и мы уйдём навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас, счастье и мир настанут на земле, и помянут добрым словом и благословят тех, кто живёт теперь. Кажется, ещё немного, и мы узнаем, зачем живём, зачем страдаем. Если бы знать, если бы знать!». Ну, как?

- Потрясающе, - искренне похвалил слушатель, - я даже представил себя в зрительном зале, - и похлопал в ладоши перед мобильником, зажатым между плечом и ухом.

За неделю до Нового года он через интернет-сервис заказал для неё коробку эклеров, «Мускат» и, поколебавшись, боясь, чтобы не выглядело вульгарно, изящное серебряное колечко с крупным аметистом. Не забыл и тепло поздравить с самым лучшим праздником всех времён и народов.

- Иван Всеволодович, дорогой, - покаялась она после взаимных пожеланий счастья и, конечно, успехов в делах, - мне так стыдно. Спасибо за подарки, а я, неблагодарная, спохватилась поздно, да оказалось, что и адреса вашего не знаю. – Он сразу же продиктовал, она записала и, исчерпав неинтересную тему, стала рассказывать о фестивальном спектакле, жалуясь, что самодеятельные актёры в зиму стали менее подъёмными и более капризными, а ей приходится сдерживаться, чтобы не ввязаться в бабские свары. – А иногда, - жаловалась, - так хочется, чтобы кто-нибудь и меня отругал, да с пристёгом, ну, и пожалел потом, конечно. И так хочется с кем-нибудь поцапаться всласть до дребезгов, так зудит проесть плешь своему самому близкому, а некому: родителям нельзя – они родители, сын ещё мал и ни черта не поймёт, и учителям нельзя из педагогических соображений, ну, кому? Иван Всеволодович, а вы конфликтный человек?

- Да нет, - ему никогда не хотелось проесть чью-нибудь плешь, - стараюсь избегать острых конфликтных ситуаций. Лучше уйти или промолчать.

- Жаль, - вздохнула она. – В театрах была возможность полаяться с режиссёрами, и вы не представляете, как приятно отстоять своё, пусть даже и неверное, мнение. А теперь я сама режиссёр и, значит, должна держать язычок на замке, не заострять жало, чтобы не испортить дело, понимаю, что так надо, но хочется ведь! – почти прокричала в отчаянии.

- Ну, мы-то с вами разговариваем нормально, без срывов, нам-то они не нужны? – пытался он сгладить обозначившиеся уголки.

- Вы знаете, - ответила неопределённо, - мне кажется, что я уже начинаю привыкать к нашим разговорам. Как вы думаете, это хорошо или плохо?

Он немного подумал.

- Всё хорошо, что хорошо, - отступил за угол.

Она там вздохнула, нехотя отойдя за свой.

Он не принял многочисленных предложений отпраздновать приход Нового года в кругу чужих своих, чтобы, глядя на них, не тосковать без неё, а, взяв лыжи и ружьё, подался на ночь в тайгу, чтобы встретить Новый год, сулящий многие перемены, под настоящей ёлкой, не потерявшей связи ни с землёй, ни с небом, и загадать желания, которые скорее попадут через неё до интерент-неба и до того, кто распределяет их по судьбам. Ночь выдалась тёплой и сначала ясно-звёздной. Он устроился у костра около высоченной красавицы, ближе всего поднявшейся к распределителю, торжественно провозгласил тост за всех геологов и, подумав, за некоторых артистов, сопроводил его кружкой шампанского, вылив остатки из бутылки под дерево за компанию. И тут начало смурнеть, повалил лёгкий пушистый снежок, и стало так празднично и так больно, что она не видит этого, не видит, как обе Медведицы, Большая и Малая, спрятались в облачных берлогах, и сразу потемнело и стало по-домашнему уютно. Так и просидел всю ночь, поддерживая огонь и раздумывая над тем, что случилось и чего не надо было бы, и что случится и чего очень хотелось. Вспомнил и Веру, и ей пожелал счастья и обретения себя и несносно порадовался, что её нет рядом, и некому тормозить дело, которому он служит всем, что у него есть. А утром встал на лыжи и ходил целый день, любуясь тайгой, празднично одетой в новые серебряные покрывала, слушал птиц, восхищаясь смелостью и яркой окраской дятлов и малюток поползней, поцокал с белками и, усталый и довольный, вернулся в посёлок, только-только начавший просыпаться и оживать с похмелья. Все новогодние каникулы провёл в конторе, усердствуя над диссертацией и привольно освобождая мозги от перезревших мыслей о Марьинском и ему подобных. Диссертация больше всех остальных дел тревожила, хотя он хорошо знал, что и как сказать и как обосновать то, что хотелось сказать, но, всё больше углубляясь в идею, чувствовал недостаток времени и избыток мыслей, чтобы сжато высказать всё, что знал и о чём думал. Приходилось сокращаться, а сокращения приводили к неуверенности, то ли он вырезал. С другими делами проблем не было: тематическую карту утвердили, обобщение включили в план, проект по теме он почти закончил, и Зинаида, напыжившись от гордости за доверие, принялась с помощницей собирать и классифицировать материалы старых съёмок, Яхонтов творил, напевая «Тореадора», Николай отпочковался, а Ивана Всеволодовича утвердили в ярме главного геолога без и.о. Особенно радовало, что коллеги встретили его назначение с симпатией и радушием, удовлетворённые тем, что руководить ими будет свой парень, нахлебавшийся в таёжных маршрутах и знающий работу геолога не по книжкам. А он, к тому же, всячески избегал напрягать их и тянуть вожжи, предоставив опытным соратникам максимум свободы, и нередко бывал барьером между ними и управленческим начальством, требующим подчас несусветной отчётности. Радовало и то, что они ладили с Сергеем Сергеевичем, у которого было своё одеяло, и никто не старался перетянуть чужое на свою сторону. Да, он любит поразмышлять в одиночестве, когда никто не пристаёт с пустыми разговорами и не отвлекает никчемными вопросами-ответами, и время в тишине течёт медленно и в унисон с мыслями, не опережая и не отставая, и кирпичики знаний укладываются в здание идей. А вот она, напротив, не терпит тишины и уединения, не любит замкнутого пространства, да это и понятно: артистическое творчество – работа сугубо общественная, требующая постоянной шлифовки на мнении других. С ней, пожалуй, не отгородишься от текучки, не замкнёшься на собственных мыслях и ощущениях.

После каникул время полетело с ещё большей скоростью, пока не притормозило у красной цифры восьмого марта. Их перезвон значительно сократился, сказывался недостаток времени, цейтнотная занятость и нервное напряжение, да и разговоры приняли случайный, обыденный характер, не внося ничего нового в заторможенные отношения. Она, как всегда, делилась тревожившими её театральными новостями, а он успокаивал дилетантскими советами, и как-то так получалось, что ни она, ни он не вдавались в подробности личной жизни, будто её у них не было. К празднику Иван Всеволодович заказал ей, опять же через интернет, большой букет красных роз в обрамлении белых и позвонил, чтобы поздравить. Ответный голос её был явно усталым и виноватым.

- Иван Всеволодович, спасибушко огромное, вы меня совсем избалуете, а есть ли за что? – напрашивалась на комплимент.

- Есть, дорогая Мария Сергеевна, есть. Кому же мне ещё дарить, как не вам, спасшей таёжного увальня от насморка в дождливый московский вечер?

Она чуть рассмеялась.

- А я, раззява, прошляпила ваше колечко, не уберегла, спёрли из гримёрки, а, значит, умыкнули и частичку вашей души, и мне сразу показалось, что исчезло ваше незримое присутствие, что мы отдаляемся друг от друга, становимся чужими. Вы не чувствуете этого?

Он чувствовал, но соврал:

- Что вы, наоборот: каждый день нас сближает, а не отдаляет друг от друга, нам бы только, дай бог, завершить главные дела. Мы не можем стать чужими, так предназначено судьбой. А колечко я вам подарю другое, не переживайте по пустякам. Лучше расскажите, как ваши «Три сестры».

Она сразу же воспряла духом и обрела прежний энергичный голос.

- Прекрасно! Показали аж два спектакля, и на обоих был аншлаг и успех, подарки и цветы, но ни один букет не сравнится с вашим. Оформляем с директрисой документы на народный, приходится париться и трепать нервы в разных кабинетах, доказывая разным культурзадницам, что мы достойны звания. Господи, как это противно! Ну, почему у нас надо выпрашивать то, что мы честно заслужили? После них не кажется, что «ещё немного, и мы узнаем, зачем мы живём, зачем страдаем…». А вы, Иван Всеволодович, знаете?

- Зачем? – он не любил заглядывать далеко, не раз нарываясь на разочаровывающие провалы задумок. – Чтобы повеситься от безысходности? Мне достаточно знать и того, зачем я живу сейчас, сегодня, завтра, месяц, максимум год. Копаться в будущем бесполезно и бессмысленно, лучше оставить это судьбе. Я знаю, что планеты при катаклизмах погружаются в чёрные дыры и рождаются из них, что оживляют их космические пришельцы, перенося частички живых организмов от одной планеты к другой, способной к размножению этих организмов. И наша Земля когда-нибудь, погибая от ударов астероидов, тоже отдаст свою жизнь, переправив её на космических челноках на другую Землю. Жизнь во Вселенной вечна, несмотря на то, что она для нас заканчивается смертью, но и возрождается из неё, передавая энергетическую душу новой телесной оболочке. Я знаю, что взлёты завершаются падениями и новыми взлётами, страдания сменяются радостью, а она переходит в страдания, что день сменяет ночь, но обязательно наступит новый день. Разве этого мало?

Она там глубоко вздохнула.

- Как хорошо вы говорите, как хорошо вас слушать. А мне всегда хочется заглянуть далеко вперёд, и как можно дальше. Мне не интересны будни, я не люблю оглядываться назад, может, поэтому и не боюсь ошибок и легко забываю промахи. Ненавижу копаться в сегодняшних кучах мусора. Мне совсем не интересно, что будет с нами сегодня, завтра, на днях, и очень беспокоит, что может случиться в далёком будущем. Наверное, о таких, как я, говорят: они не от мира сего. Не связывайтесь с такой, Иван Всеволодович, устанете возвращать назад.

Он, может быть, разумом и не связывался бы, но душа требовала обратного.

Следующий разговор у них состоялся только через месяц, теперь уже привычно позвонила она и не запамятовала поздравить его с Днём геолога. Они оба уже добирались до своих вершин и, запыхавшиеся и напряжённые, перекликаясь, плохо слышали друг друга. Ползли, упираясь всеми частями тела и отупевшей головой, в длинной свободной связке, не натягивая канат и не притягиваясь друг к другу.

- Знаете, - пожаловалась устало, - у нас несчастье: заболел сын, простудился, лежит дома и капризничает. Приходится дежурить в очередь с бабушкой: день – она, другой – я, очень утомительно, - и сразу же, оправдываясь: - Я, конечно, люблю его, но сидеть рядом сутками, отвлекаясь от любимого дела, которое именно сейчас требует повседневной отдачи, никакой любви не хватит. Я согласна с вами, что любить лучше на расстоянии.

- Я не говорил «лучше», - перебил он её, усёкши в передёргивании, - я утверждал, что можно.

- Всё равно, - не отступила она без всякой логики. – Слава богу, он идёт на поправку, придётся потерпеть день-два, и я снова свободна, - и, оживившись: - А мы, наконец-то, получили народного и, оборзев, замахнулись для фестиваля на самый шедевральный чеховский шедевр – на «Чайку».

- Осилите, - подбодрил он молодого режиссёра. – Так, глядишь, скоро и осуществится ваша давняя мечта – сыграть всего Чехова. Вы, надеюсь, не взяли себе роль Нины? – Иван Всеволодович и сам не знал, почему не видел её в роли Заречной, девушки не только молодой, но и, к тому же, актрисы, натуры трагедийной по жизни.

- Вы всегда всё угадываете, - попеняла ему Мария Сергеевна. – Не взяла, а очень хотелось, пришлось наступить себе на горло. В Аркадиной, пожалуй, больше моих черт. Нравится, как она объясняет Дорну, почему выглядит так моложаво: «Потому что», говорит, прихорашиваясь, «я работаю, я чувствую, я постоянно в суете», говорит словно обо мне, «а вы сидите всё на одном месте, не живёте». А я бы ещё дополнила: жить и побеждать – так с грохотом салюта, а проваливаться – так с треском обрушившихся подмостков и костей. Середины не терплю.

- Можно понять, спросил Иван Всеволодович, стараясь почётче уловить ещё одну чёрточку её характера, - что вам очень нужны всякие призы и похвалы?

- Да! – не отрицала она, с воодушевлением и страстно признавшись в тщеславии. – Очень! Ради этого стоит гробиться. А вам?

- Мне? – он чуть подумал. – Я к регалиям и наградам равнодушен.

- Зачем же вы тогда вкалываете до посинения? – чувствовалось, что она раздражена его ответом.

- Зачем? – опять повторил он вопрос, собираясь выразиться осторожно и не обидно. – Мне достаточно удовлетворения от самого процесса работы, ну, и от результата, конечно, оценённого мной самим, а не кем-то со стороны. Чужие оценки редко бывают справедливыми.

- Скучный вы, оказывается, человек, Иван сын Всеволодов, - приклеила негативный ярлык низкого качества. – Кстати, а как ваши дела, вы же диссертацию кропаете?

Он усмехнулся, ему-то хотелось поговорить с ней о своих делах не «кстати», а более подробно, но что поделаешь, если её память не удерживает то, что он уже рассказывал ей раньше о своей вершине.

- Нормально, - постарался не огорчать её своими успехами. – Диссертацию закончил, собрал монографию, должна очень скоро появиться в местной академической печати, готовлюсь к защите в мае. Сейчас много времени отнимают обязанности главного геолога экспедиции.

- Да, да, - вспомнила она, - вы говорили, что вас повысили. Экспедиция – это сложнее партии? – попыталась заинтересоваться его проблемами.

- Экспедиция – это несколько партий, - объяснил он коротко.

- Да-а, - протянула она, удивляясь. – Господи, и зачем вам это понадобилось, вам что, тоже захотелось быть главным режиссёром?

- Не очень, - Иван Всеволодович говорил правду. – Назначили, отвертеться не удалось. – О своих делах ему с ней не хотелось говорить, в её вопросах и репликах не слышалось искренней заинтересованности. Возможно потому, что каждый уже был вблизи своей вершины, и каждому хотелось больше внимания своему восхождению, чтобы его подталкивали для последнего рывка. Ещё поболтали ни о чём и расстались не удовлетворённые друг другом.

-18-

Иван Всеволодович уже четверть часа маялся у Большого, ожидая её. Хорошо, что не было дождя, как тогда, осенью, а было по-майски тепло, а то бы плакал стильный летний костюмчик, обкатанный тогда, на курорте. Руку оттягивал всё тот же перетянутый ремнями чемодан. Где же она? Он начал понемногу заводиться, злясь на запаздывающую Марию Сергеевну и на женщин, что шли навстречу и прошвыривались мимо, пряча взгляд и чуть не задевая бедром, но всё это было не то. Вот и ещё одна торопится-спешит, аж искры из-под шпилек сыплются, юбчонка короткая, девически-голубая, а кофточка полупрозрачная и невинно-белая, руки оголены до плеч, а волосы взбиты в локоны и явно выкрашены в чёрно-бурый цвет с оставшимися модными проблесками природного оттенка. Лыбится, стервоза, будто кому-то рядом с ним. Иван Всеволодович оглянулся – позади никого. Неужели она? Вроде и не вроде. Она! Шагнул к ней.

- Вы?!

Мария Сергеевна засмеялась, радостно блестя прежними синими-пресиними глазами.

- А я вас и не сразу узнала, но услышала наш пароль, ваш приятный басок и окончательно уверилась в том, что это вы.

- Здравствуйте, - произнёс он взволнованным голосом. – Вот мы и встретились. – Поставил чемодан и хотел взять её за плечи и расцеловать, но, увидев вблизи ярко напомаженные губы и отблеск крема на лице, раздумал, побоявшись испортить маску.

Она заметила его нерешительность и тоже не сделала ни малейшего движения навстречу.

- Встретились… - протянула задумчиво, продолжая сохранять приветливую улыбку. – Куда вы теперь? В отпуск?

- К родителям, - и непроизвольно посмотрел на часы.

Она и это заметила.

- А я всё в спешке: то репетиции, то спектакли, то курсы, то сын, ни минутки свободной, - протянула ему руку, продолжая улыбаться. – Звоните, если захочется.

Иван Всеволодович подал свою, хотел было придержать, что-то сказать, но решился, не нашёлся.

- Вы – тоже.

И, обменявшись крепким дружеским рукопожатием, расстались: она пошла в сторону Арбата, а он – в противоположном направлении, и никто не оглянулся.

Content

Троичанин Макар Вот мы и встретились