Гайдук Юрий

Штрафбат. Закарпатский гамбит

Юрий Гайдук

Штрафбат. Закарпатский гамбит

Книга основана на реальных событиях, произошедших в 1945-м году…

...

Шифротелеграмма

«Срочно!

Начальнику Главного управления контрразведки

«Смерш»

2.04.45 г.

Сообщаю, что сегодня, 2 апреля, зафиксирован вторичный выход в эфир рации, запеленгованной в Ужгороде по тому же адресу, что и первый выход. Время выхода в эфир – 21.07.

Записанный перехват – радиограмма, шифрованная уже известными нам группами пятизначных цифр. Первый выход рации в эфир был зафиксирован 21 марта с/г. В результате проверенных оперативно-розыскных мероприятий удалось выявить и установить личность радиста – Стефан Богданович Драга, 1916 года рождения, г. Ужгород.

Расшифровка радиоперехвата подтвердила агентурные сведения о подготовке завершающей стадии американской разведки по вербовке националистически настроенных лиц и уголовников в западных областях Украины – переход Вербовщиком государственной границы СССР со списками лиц, готовых работать на американскую разведку. Точная дата перехода еще не определена, но судя по тексту это середина – конец апреля.

Некоему «Михаю», судя по всему мукачевскому резиденту Вербовщика, приказано выйти на связь с группой Венгра для обеспечения безопасности продвижения Вербовщика до конечного пункта назначения в Европе. После анализа радиограмм от 21.03 и 2.04 можно с уверенностью предположить, что группа Венгра и «лесные люди» – это группа прикрытия, которая дислоцируется сейчас в лесах близ Мукачево.

Жду Ваших указаний.
Карпухин».

...

Шифротелеграмма

«Срочно!

Карпухину.

Содержание перехваченной 2.04.45 г. шифрограммы соответствует информации, полученной из источников, близких к упомянутым Вашей разведкой, что, естественно, возводит этот факт до уровня государственной важности с последствиями, которые могут быть весьма чреваты для будущего нашей страны.

Исходя из вышесказанного, все дальнейшие действия по обезвреживанию Вербовщика и его группы будут находиться под особым контролем. Дальнейшую разработку оперативно-розыскных мероприятий согласовывать лично со мной.

Никаких самостоятельных действий в отношении радиста не принимать, но при этом необходимо использовать его (втемную) для выявления «Михая».

Персональная ответственность по захвату Вербовщика и его груза ложится лично на Вас.

В случае необходимости Вам будет оказана любая помощь, но это только в случае самой крайней необходимости, так как этой акции уже определен статус особой секретности.
Абакумов».

Глава 1

Начальник войск по охране тыла фронта генерал-майор Карпухин не мог не догадываться, что основная часть оперативной разработки «Михая», который должен был обеспечить Вербовщику сравнительно безопасный переход через границу, линию фронта и прочая, прочая ляжет на его плечи, но чтобы так вот жестко: «…вся ответственность по задержанию Вербовщика и его груза ложится лично на вас…» Шифрограмма была подписана начальником Главного управления контрразведки «Смерш» Абакумовым, который подчинялся непосредственно Верховному главнокомандующему, и можно было не сомневаться, что затеваемая радиоигра, точнее говоря, использование ужгородского радиста втемную, уже известна Сталину, и это не могло сулить ничего хорошего. Естественно, в случае провала операции по задержанию Вербовщика. А его надо было не только вычислить, но и взять живым с бесценным для американской разведки «грузом», который он намеревался вынести с территории уже освобожденной Украины, тогда как о нем неизвестно практически ничего…

«Вся ответственность по задержанию Вербовщика и его груза ложится лично на Вас…»

М-да, подобного доверия со стороны Абакумова можно было пожелать только злейшему врагу. Однако как бы там ни было, надо было выполнять приказ Москвы, тем более что кое-какие оперативные наработки уже были. Еще во время первого выхода радиста в эфир было установлено не только местонахождение рации, но также и личность самого радиста, за которым велось негласное наблюдение. Которое, правда, ничего толкового пока что не принесло. Все эти дни Стефан Драга из дома практически не отлучался, и можно было только догадываться, что он, передав радиограмму своему резиденту, судя по всему упомянутому «Михаю», залег на дно и не предпринимает никаких самостоятельных действий в ожидании следующего послания от Вербовщика.

К великому сожалению, первый контакт радиста с «Михаем» зафиксировать не удалось, и теперь весь оперативный состав, который находился в подчинении начальника войск по охране тыла фронта, надо было бросить на разработку цепочки Радист – «Михай» – группа «Венгра», которая должна была обеспечить полную безопасность дальнейшего продвижения американского резидента. Однако в силу сложившихся обстоятельств практически весь оперативный состав был задействован на других участках: обстановка в тылу фронта была более чем сложная, так что в реальности оставалось всего лишь трое более-менее опытных оперуполномоченных «Смерша», которые могли бы принести сейчас реальную пользу при разработке того же Драги, «Михая» и группы «Венгра», окопавшейся в закарпатских лесных схронах.

Двое оперуполномоченных, один из которых лейтенант Новиков, еще не обстрелянный по-настоящему новичок. Самый опытный из этих троих капитан Царьков отзывается на другой участок работы.

Двое… И архисложная оперативная разработка, за которую всю ответственность несет лично он, генерал-майор Карпухин.

Вот и верь после этого общепринятому в обществе мнению, что «погоны не давят».

Давят! Да еще как давят! Так давят, что порой в землю на два метра вбивают. Причем без почетного салюта. Вчера был генералом, а сегодня – покойник, враг Родины.

Карпухин вызвал помощника и, едва тот переступил порог, охрипшим от чрезмерного курева голосом приказал:

– Найдите Царькова и срочно ко мне!

– Так он, товарищ генерал, уже минут пятнадцать как в штабе топчется. Просил доложить, чтобы…

– Так чего же ты!.. – не дал договорить майору Карпухин и тут же приказал: – Зови его!

Оперуполномоченный «Смерша» капитан Царьков был старшим группы по разработке ужгородского радиста, включая его связи в городе, однако Драга вел себя настолько незаметно, тихо и спокойно, что Царьков даже выдвинул предположение о том, что на связь с Михаем выходит не он лично, а кто-то из его родни, проживавшей в том же доме на окраине Ужгорода. В чем Карпухин не мог не сомневаться. Уж слишком значимой была возложенная на Стефана Драгу ответственность, чтобы перекладывать ее на плечи своих сестер.

Скрипнула дверь, и выросший на пороге плечистый капитан вскинул руку к виску:

– Товарищ генерал-майор, капитан…

– Всё, приехали, – остановил Царькова Карпухин, не очень-то любивший принятый в генеральской среде излишний официоз и чинопочитание. – Давай-ка ближе к делу.

Он прошел к окну, прикрыл на всякий случай распахнутую настежь форточку, через которую врывалась напоенная апрельским ароматом весна.

– Что у тебя?

Царьков невольно закашлялся. То ли из-за папиросного дыма, который не мог разогнать даже гулявший по комнате весенний ветерок, то ли из-за ощущения ответственности момента, которое повисло в воздухе.

– Товарищ генерал, наш подопечный вроде бы как зашевелился.

Этого следовало ожидать, причем еще вчера вечером, когда Драга принял радиограмму, в которой ставилась задача «подготовить и обеспечить безопасность выхода Вербовщика на лесных людей», и все-таки Карпухин не смог сдержать своих чувств:

– Выходит, зашевелился, гаденыш. Хорошо. Очень хорошо! А теперь подробнее.

Робеющий в присутствии столь высокого начальства, Царьков немного раскрепостился и уже без предательской «перхоти» в голосе произнес:

– Мы, товарищ генерал, думали, что он еще вечером или в крайнем случае ночью рванет на встречу с резидентом, но этот гад явно не торопится. Всю ночь и весь вечер он сам и его родня из дома носа не показывали, и я уж стал в самом себе сомневаться – не упустили ли кого ненароком. Однако ту уборную, что у них в огороде, все семейство навещало справно, как тому положено быть. Утречком тоже не забыли справить свою нужду, потом, видимо, позавтракали, и вскоре на ихнем крыльце нарисовался сам Стефан Драга. Посмотрел на небо, видимо прикидывая, как одеваться в дорогу, и ровно в восемь тридцать вышел с мешком из хаты.

– С пустым мешком? – уточнил Карпухин.

– С пустым, с пустым, – заверил Царьков. – Он еще сложил его в несколько раз и в тряпишную сумку засунул.

– Так, и что дальше?

– Мы отследили его до самой станции, где он и еще дюжины две мужиков и баб впрыгнули в товарняк, идущий на Мукачево.

– Выходит, Мукачево… – как бы сам про себя протянул Карпухин. – Это уже кое-что.

Достав из коробки «Казбека» очередную папиросу и уже по привычке прокрутив ее промеж пальцев, он затянулся длиннющей затяжкой и уже сквозь облачко дыма прищурился на Царькова.

– Кто его сопровождает?

– Старший лейтенант Тукалин и лейтенант Новиков. А я к вам сразу же поехал.

– Та-ак, хорошо, – потирая рукой подбородок, пробормотал Карпухин. И тут же: – Думаешь, двоих хватит? Может, и тебе на помощь к ним рвануть? На машине ты быстрее их в Мукачево окажешься.

Царьков отрицательно качнул головой:

– Справятся, товарищ генерал. Опера опытные. Тем более что они на перехвате друг у дружки будут. А им только и надо, что связника выявить, с которым наш «пианист» встречаться будет.

– Думаешь, что все-таки встреча со связником, а не закладка записки в тайник?

Царьков только хмыкнул на это.

– Уверяю вас, товарищ генерал, что он пошел на контакт со связником. Если бы они пользовались тайничком в роли почты, то этот тайничок он бы оборудовал где-нибудь в Ужгороде, причем неподалеку от своей хаты. – И пояснил, откашлявшись: – Чтобы лишний раз не светиться в том же Мукачево.

Затянувшись «Казбеком», Карпухин вынужден был согласиться с капитаном и произнес негромко:

– Ну что ж, капитан, будем ждать твоих орлов и благоприятного рапорта. Однако должен тебя предупредить сразу: промашки с нашей стороны, засветки или тем более провала быть не может. Надеюсь, всё уяснил?

Царьков вскинул ладонь к виску:

– Так точно, товарищ генерал! Уяснил.

* * *

Проследив за радистом, скрывшимся в полутемном нутре товарного вагона, в котором народу набилось, что сельдей в бочке, Тукалин приказал напарнику следовать за ним, а сам забрался на открытую площадку товарняка, где уже разместились на старой пожухлой соломе с полдюжины мужиков. Не исключалось, что тот же связник, а возможно, и резидент могли пребывать не в самом Мукачеве, а где-нибудь на перегоне, на небольшом хуторе, до которого Драга мог добраться, спрыгнув на ходу с едва тащившегося паровоза. Это был наихудший вариант, так как Новикову ни в коем случае нельзя было проявлять свою заинтересованность личностью сиганувшего из вагона человека, и он автоматически выбывал из игры. Вся дальнейшая работа ложилась на плечи старшего лейтенанта Тукалина. Впрочем, Тукалину к подобным «перекосам» было не привыкать, хотя риск того, что имевший определенные навыки конспирации радист мог засечь тянувшийся за ним хвост, возрастал многократно.

Машинист дал длинный гудок, лязгнули буферные сцепки, состав дернулся, и старенький, измордованный войной паровоз запыхтел угарной, черной копотью.

Тукалин прошел в дальний конец площадки и, бросив под себя копнушку жесткой, как стерня, соломы, стащил с взопревших ног изношенные кирзачи. Стараясь не потревожить еще не до конца зажившую рану, прислонился спиной к невысокому бортику и только сейчас осознал, насколько же он вымотался за прошедшую бессонную ночь. Радиоперехват был зафиксирован в начале десятого вечера. Тукалину тут же было приказано самолично «выдвигаться» на радиста, которого он успел изучить за время наружного наблюдения до мельчайшей черточки, и они на пару с Новиковым просидели в заброшенной сараюшке неподалеку от дома, в котором обреталось многочисленное семейство Стефана Драги, всю ночь. При аналитической разработке операции «Вербовщик» сложилось мнение, что закарпатский резидент и националистическая группа поддержки находятся вне Ужгорода, который являлся стратегическим узлом для переброски советских войск на территорию Венгрии, где еще шли ожесточенные бои за ее освобождение. Сразу же после освобождения Ужгорода оперативным составом «Смерш» была проведена масштабная зачистка, и те боевики, а то и просто бандиты, что ухитрились избежать длиннющего этапа в Магадан и далее на колымские просторы, растворились в лесистых горах к югу от Ужгорода. Судя по оперативным данным и донесениям сотрудников НКВД, Мукачево и еще более южный Севлюш также не избежали не очень-то радостной участи «городков-приютов для истинных патриотов». «Истинными патриотами», естественно, надо было считать «западнянских» националистов, которые не желали признавать Советскую власть, восстановленную на Западной Украине. Однако несмотря на обнадеживающие сводки, что уходили в Москву, не исключалась возможность и того, что в Ужгороде осел не только радист, но и резидент, которому Драга должен был передать полученный приказ относительно «Вербовщика». И уже в этом случае Драга должен был проявить себя тем же вечером или ночью, закладывая шифровку в «почтовый ящик» или встретившись накоротке со своими братьями по оружию.

Однако ни того, ни другого не случилось, и теперь он трясся в щелистом вагоне товарняка, в котором до этого перевозили лошадей. Легенда у него была плотно сбитая и почти не проверяемая. Еще в самом начале войны, когда всё Закарпатье оккупировали фашистские войска, он прибился к партизанскому отряду некоего «Гуцула». Однако вскоре отряд был уничтожен карателями, а Стефан Драга, раненный в голень правой ноги, из-за чего остался хромым на всю жизнь, попал к немцам в плен и всю войну пробыл сначала в концлагере, а потом на работах в богатом имении. Тем более что после окончания войны, до которого, судя по всему, оставались считаные дни, он хотел бы продолжить работу в органах.

О своей дальнейшей жизни на гражданке старший лейтенант Тукалин пока что не задумывался. Да и чего голову ломать, если работы по оперативной линии «Смерша» было невпроворот, и чем ближе к концу войны, тем меньше оставалось времени не только для отдыха, но даже для сна. И единственные часы, когда еще можно было о чем-то подумать, так это засада или бессонные ночи, подобные прошедшей. Да и то как сказать: стоит задуматься о чем-то или клювом прощелкать, как тут же пулю в лобешник схлопочешь. Мужички, с которыми теперь пришлось работать «Смершу», были уже не те лопушки-дезертиры образца сорок третьего года, а подготовленные для подрывной работы националисты, из которых многие прошли диверсионные и разведшколы абвера, с которыми просто так чайку не попьешь. К тому же бывший беспризорник, воспитанник подмосковного детдома Сашка Тукалин еще в детдомовских мастерских познал навыки часовых дел мастера, полюбил это дело и даже успел поработать немного в мастерской по починке часов. Так что ближайшее будущее для старшего лейтенанта Тукалина вроде бы просматривалось без особого тумана. Если даже и не оставят для работы в органах, то любая мастерская примет уже проверенного часовщика c распростертыми объятиями.

Как любят побалагурить смершевцы: не до жиру, быть бы живу. Что, в общем-то, тоже проблематично. Оперсостав работал на острие ножа и выбывал из строя, едва успев поносить заветные погоны лейтенанта. Старлеи и обладатели четырех звездочек на погонах считались «волкодавами» и асами «Смерша».

Уставший до чертиков Тукалин Бога молил, чтобы поскорее закончилась эта пытка дорогой, сдерживая с трудом предательскую сонливость, и когда наконец-то показались пристанционные постройки и товарняк стал сбавлять скорость, он облегченно вздохнул – вроде бы пронесло и теперь только и осталось, что грамотно отследить радиста.

Спрыгнув с платформы, он словно растворился среди сиганувших с товарняка мужиков, и когда, чуток задержавшись в дверном проеме, на земле оказался Драга, а следом за ним спрыгнул и Новиков, Тукалин дал понять лейтенанту, чтобы тот «ушел в тень». Драга мог зафиксировать высокого белобрысого парня в застиранной гимнастерке еще в вагоне и даже с начальными знаниями ухода от наружного наблюдения мог засечь хвост.

Радист же тем временем вышел на привокзальную площадь и еще раз, видимо совершенно автоматически перепроверившись, шмыгнул в дверь неказистой деревянной постройки, надпись над которой сообщала о том, что это вам не какой-нибудь заштатный нужник, а «Чайная». Чуток погодя в эту же дверь зашел и Тукалин. Уже по тому, как перепроверялся радист, можно было предполагать, что завернул он сюда не только для того, чтобы чаю или пивка попить.

Новиков подстраховывал старшего лейтенанта на улице, рассматривая объемистую круглую тумбу с навешанными по ее окружности городскими объявлениями.

Несмотря на убогость заведения, зал был почти что полон, однако Драгу Тукалин заметил сразу же. Радист нашел-таки себе свободное местечко за угловым столиком, и моложавая официантка уже принимала у него заказ. Быстренько записав в ученическую тетрадку пожелания клиента, видимо, довольно скромные, она уже собралась было уходить, как вдруг Драга попридержал ее за руку. О чем-то негромко спросил, и девица, утвердительно кивнув головой и прошелестев юбкой среди столиков, скрылась за дверью в подсобное помещение.

Тукалин насторожился. Он не впервой захаживал в эту чайную, где можно было не только пивком насладиться, но и остограммиться сливянкой местного разлива, и уже неплохо знал заведенные здесь порядки. После того как Зося принимала очередной заказ, она спешила за буфетную стойку, откуда сразу же можно было попасть на кухню, где жарили, варили и парили две толстушки, способные даже из цугульского топора сварить мамалыгу. К тому же еще столь непонятный шепоток Драги, более похожий на просьбу или принести что-то недозволенное властями, или…

«Господи, неужто именно здесь ихняя явка? – жаром отдалось в голове. – И если здесь…»

Тукалин даже не успел до конца сформулировать свою догадку, как вдруг приоткрылась дверь подсобки и в полутемной щели сначала обозначилась женская фигура, рядом с которой просматривался какой-то мужик. Переступив порожек, официантка кивнула ему на угловой столик, за которым сидел радист, и тут же шмыгнула за дверь, которая вела в святая святых чайной.

Облокотившись на буфетную стойку, Тукалин попросил буфетчика налить ему кружку пива и, уже стоя вполоборота к гудящему растревоженным ульем залу, смог наблюдать за угловым столиком, к которому неторопливой походкой уставшего человека шел вызванный из подсобного помещения невзрачный мужичок.

На первый прикид ему было лет сорок пять, не меньше, и по тому, с каким усердием он вытирал о замызганные порты руки, можно было догадаться, что в этой подсобке он не чаи распивает, а перебирает закупленные у селян овощи, и… судя по его суетливости, это не резидент.

Но в таком случае кто? Связник? Тоже неплохо, хотя работенки прибавлялось.

Мужичка, видимо, неплохо знали в этом заведении, и он, то и дело здороваясь с сидящими за столиками завсегдатаями, подошел к угловому столику, за которым сидел Драга. Еще раз обшарпав о штаны ладони и, видимо, окончательно убедившись, что они вполне пригодны для того, чтобы поручкаться с радистом, он подал ему руку, и когда Драга показал ему на свободный стул, кивнул благодарно.

Потягивая пенистое пиво, Тукалин наблюдал за встречей, анализируя в то же время поведение этого невзрачного, в грязных портах и такой же рубашке мукачевского мужичка, которому была доверена весенняя переборка заложенных с осени овощей. Обычно подобным делом занимаются женщины, и можно было только предполагать, что его воткнули в эту чайную как связника, на которого можно было выйти с раннего утра до позднего вечера.

Видимо привыкший к палочной дисциплине в тех войсках, где он служил до того, как осел в Мукачеве, а возможно, что и в разведшколе, он знал свое место в иерархической цепочке, не «тянул на себя одеяло», как это случается со многими связниками из молодых да ранних, и Тукалин уже не сомневался в том, кто есть кто.

Связник! А это значило, что он сегодня же должен будет выйти на резидента или заложить необходимую для него информацию с радиограммой в «почтовый ящик».

За угловым столиком между тем уже договорились о чем-то, и Драга, предварительно прощупав зал глазами, сунул правую руку в карман и тут же, прощаясь, подал ее связнику.

«Почта!» – зафиксировал Тукалин и, наскоро допив пиво, неторопливым шагом уставшего до чертиков человека направился к выходу.

Новиков дожидался его в скверике напротив, и Тукалин, вкратце пересказав ему суть увиденного, приказал следовать за связником, как только тот появится в дверях, а сам вернулся к чайной, чтобы обойти ее по внешнему периметру. Надо было срочно перепроверить, нет ли в ней запасного выхода, которым в данном случае мог воспользоваться связник.

На всякий пожарный случай. Как не устают твердить в разведшколах, береженого Бог бережет.

Да, была еще одна дверь, которая, видимо, вела сразу же в подсобное помещение, и Тукалин, подав условный знак Новикову, отошел на безопасное расстояние, чтобы не засветиться ненароком.

Ждать пришлось недолго. Не прошло и десяти минут, как скрипнула дверь подсобки и в проеме нарисовался связник. Уже переодетый во всё чистое и как бы даже ставший выше ростом. Оглядевшись по сторонам, он аккуратно прикрыл за собой заскрипевшую массивную дверь и, еще раз осмотревшись, направился спорым шагом в сторону центральной части города. Показав Новикову на удаляющегося связника, на голове которого красовалась гуцульская шапка, и убедившись, что лейтенант «взял след», Тукалин переместился в скверик.

Не исключалась возможность и того, что радист попытается встретиться еще с кем-нибудь или же будет дожидаться возвращения связника.

* * *

Улица в этот час была малолюдна, и Новиков, пропустив связника на двадцать метров вперед, постарался вписаться в неторопливый ее настрой. Из огороженных невысоким штакетником палисадников свисали уже оживающие после зимней спячки ветви размашистых вишен, слив, яблонь, груш, столь же размашистых абрикосовых деревьев и грецкого ореха. Однако явно психующий связник то прижимался к заборам, переходя со спорого шага на шаг фланирующего бездельника, то, внезапно оглянувшись, из-за чего Новикову приходилось чуть ли не приседать на корточки или уходить под ветвистые кроны тех же яблонь, вишен и груш, и, прощупав глазами чуть ли не каждого человечка позади себя, делал «скок» на проезжую часть, мощенную где брусчаткой, а кое-где и просто булыжником, и тут же прибавлял скорости, переходя на легкую рысцу.

«Идиот! Шизофренник чокнутый! – беззвучно шевеля губами, поносил его лейтенант, поимевший на краткосрочных курсах «Смерша» едва ли не самые начальные азы наружной слежки. – И кто же тебя, козла такого, связником поставил?! Психопат какой-то, а не человек. Урод в жопе ноги».

Не понимая внутреннего состояния этого «психопата и шизофреника», который, по всей раскладке, должен вести себя совершенно спокойно в данной обстановке, он и сам начинал порой психовать, то срываясь на неподобающую его комплекции рысь, то переходя на «шаг с ленцой», из-за чего мог привлечь ненужное ему внимание мукачевских мужиков и баб, направлявшихся в сторону центра. Однако, кажется, на него никто не обращал особого внимания, и Новиков, словно привязанный, двигался за связником, то отпуская его на расстояние видимости гуцульской шапки, то выдвигаясь поближе, когда можно было раствориться в толпе.

И еще Бога молил, чтобы эта игра в прятки с «козлом-психопатом» закончилась как можно быстрее.

До конца улицы оставалось не более сотни метров, как вдруг связник резко свернул в какой-то проулок, почти зажатый заборами, и Новикову, чтобы только не потерять его из виду, только и оставалось, что на рысях броситься за ним. Когда он свернул в проулок, связник был метрах в тридцати от него. Почти вжимаясь в тень заборов и штакетников с нависшими над ними ветвями, Новиков облегченно вздохнул, внутренне расслабляясь, и двинулся за ним. Казалось бы, всё в порядке, как вдруг…

Лейтенант Новиков и сам себе потом не смог объяснить толком, что же произошло в те считаные секунды, когда до улицы, которая выходила на центральную площадь города, оставалось не более пятидесяти метров.

Этот неврастеник, которому, по твердому убеждению лейтенанта, место было в психиатрической больнице, но никак не в боевой националистической группе, тем более связного, который держит связь с радистом, неожиданно обернулся, на какую-то секунду застыл, словно превратившись в каменное изваяние. Было видно, как в нервной гримасе дернулось его лицо и он, вопреки всем наставлениям более опытных и более спокойных учителей, схватив в руку свою гуцульскую шапку, бросился бегом к спасительной, как ему казалось, улице.

Новикову ничего не оставалось, как броситься за ним в надежде заломить связника, чтобы уже на скоротечном допросе с пристрастием выбить из него необходимые показания. Он уже почти догонял его, как вдруг этот ненормальный пулей вылетел на проезжую часть улицы и…

Зубовным скрежетом зазвучали тормоза полуторки, раздался дикий женский крик, затем крики и вопли моментально собравшейся толпы. У Новикова вдруг помутилось в глазах и словно сотни раскаленных иголок впились в височные доли.

Еще не до конца осознав, что же случилось на самом деле, но уже понимая, что произошло нечто страшное и непоправимое, Новиков заставил себя выйти из стопорного состояния и бросился к месту происшествия.

Не надо было иметь семи пядей во лбу, чтобы нарисовать мысленно картинку происшедшего.

Выскочивший из-за высоченного забора связник врезался в передок полуторки и, соскользнув с радиатора, ногами вперед вошел под днище машины. Всё это произошло в единое мгновение, так что водитель даже не успел затормозить, и…

Обезображенный труп лежал на середине дороги, и вокруг него расползалось огромное кровяное пятно, тут же всасываемое пылью. Окрашенная в зеленый цвет битая-перебитая полуторка, видимо прошедшая все дороги войны, замерла чуть впереди, а ее водитель, уже довольно пожилой старший сержант, с усами, как у товарища Буденного, сидел на металлической подножке, зажав седую, как лунь, голову ладонями.

Что в этом наезде не было его личной вины, было ясно любому здравомыслящему человеку, и какая-то хохлушка жалела его чисто по-бабьи, пытаясь надеть на сержанта упавшую на дорогу пилотку.

Пробившись сквозь собравшуюся толпу охающих и ахающих людей, Новиков всмотрелся в лицо связника, которого он только что вел, с надеждой выйти на более крупную птицу, и на вот тебе: как говорится, мертвее не бывает.

Едва не заскулив от того, что произошло, и от осознания своей собственной вины в гибели связника, Новиков круто развернулся и отошел в сторону. Он почему-то надеялся, что человек, с которым должен был встретиться связник, находится где-то неподалеку, возможно, даже в одном из соседних домов, и должен как-то проявить себя, объявившись на месте происшествия.

Всматриваясь в затылки и лица толпившихся вокруг погибшего людей, он пытался вычислить варианты появления здесь резидента, который должен будет проявить все свои способности, чтобы обшарить карманы связника, однако чудеса случаются только в кино да еще в сказках.

Кто-то, видимо, успел сообщить о случившемся в комендатуру: не прошло четверти часа, как подлетел серый от пыли «Додж» и из него соскочили на землю два офицера в капитанском звании. В два прихлопа в три притопа оценив происшедшее и возможную вину еще не пришедшего в себя водителя, они приказали старшему сержанту следовать за ними, и полуторка следом за «Доджем» скрылась в направлении военной комендатуры.

Кто-то зароптал было, недовольный тем, что не опросили свидетелей происшествия и что, мол, делать с покойником, на кровь которого уже слетались мухи, однако не прошло и пары минут, как появилась крытая брезентом полуторка с огромным красным крестом по брезенту, и два дюжих медбрата загрузили раздавленный труп в машину.

Новиков заставил себя оторваться от забора и, загребая ногами весеннюю пыль, побрел к чайной в надежде, что старший лейтенант Тукалин еще там. Состояние у него было такое, что впору было пустить себе пулю в лоб.

* * *

Проводив глазами Новикова, метнувшегося бесшумной поступью кошки следом за связником, и убедившись, что он довольно плотно сел тому на хвост, Тукалин выждал еще минут пять и, слившись с компанией подвыпивших мукачевских мужиков, вернулся в чайную. Пристроился в очередь к буфетной стойке.

Вероятность того, что радист может еще с кем-нибудь встретиться в чайной, была ничтожно мала, однако… Как говорится, чем черт не шутит, когда Бог спит.

Стоя в неторопливо продвигающейся очереди из мукачевских мужиков, каждый из которых считал своей святой обязанностью перекинуться парой словечек с буфетчиком, который мог не только пенистого пивка нацедить, но и доброй самопальной сливяночки из-под прилавка налить, он уже более-менее спокойно мог наблюдать за радистом, который, казалось, притащился из Ужгорода в этот городишко только для того, чтобы пивком побаловаться в привокзальной чайной да мамалыгу местную поесть.

Встретившись со связником и как бы скинув с плеч тяжелый груз, радист почувствовал себя вполне комфортно и теперь мог со спокойной душой и совестью насладиться теми малыми крохами радости, которая позволяла ему жизнь. И не надо было иметь смершевский опыт старшего лейтенанта Тукалина, чтобы окончательно удостовериться в главном: встретившись в чайной со связником, радист поставил точку на последней радиограмме и теперь, явно довольный собой, будет возвращаться в свой родной Ужгород. И Тукалин не ошибся.

Он уже рассчитывался с буфетчиком за пачку папирос, когда Драга закончил наконец-то поедать свою мамалыгу, до последней капли высосал из кружки остатки пива и поднялся из-за столика. Кивнул, прощаясь, официантке и скрылся за дверью. В окно было видно, как он, остановившись в нескольких шагах от чайной, раскурил самокрутку из доморощенного табака и, перебросив через плечо затасканную торбу, направился к обшарпанному вокзальному строению, где уже толпилось не менее полусотни мужиков и баб с пустыми, полупустыми и туго набитыми мешками и торбами. А это значило, что вскоре должен подойти поезд, на котором можно будет добраться до Ужгорода.

* * *

Окончательно сникший и внутренне уничтоживший себя как последнего изменника и предателя Родины, Новиков заглянул в чайную, однако, не увидев там ни старшего лейтенанта, ни радиста, тут же вышел на улицу. Перед тем как предстать перед глазами генерала Карпухина, который доверил ему, щенку недоношенному, столь ответственное задание, ему необходимо было выплеснуться перед старшим лейтенантом, которого он также подвел своим головотяпством, и рассказать ему всё как было. Нет, не просить пощады и помилования, а просто рассказать всё как было именно этому человеку, за спиной которого было бог знает сколько сложнейших операций и столько же лично им выявленных диверсантов, предателей и шпионов. Тукалина он уважал, пожалуй, даже более своего отца. Тукалин по крайней мере не считал его «недоделанным уродом», которому если и можно что поручить, так только свиней или коз пасти.

Остро чувствуя свою никчемность и уже распростившись мысленно с погонами лейтенанта, он все-таки заставил себя внутренне собраться и, проанализировав обстановку, направился к сохранившейся платформе, вдоль которой уже толпились поджидавшие поезд мукачевцы и те селяне, которым надо было добраться до Ужгорода.

Сначала он увидел Драгу, присевшего на корточки у края платформы, а потом и Тукалина, совершенно неприметного в толпе мужиков. Заметил его и Тукалин. Глазами показав, чтобы лейтенант отошел поближе к дверям вокзального строения, он незаметно отслоился от куривших на платформе мужиков и пристроился у стены рядом с Новиковым.

– Ну?

И столько в этом коротком «Ну?» было твердости и надежды исполненного приказа и долга, что Новиков даже сглотнул невольно предательский комок у горла. Он молчал, словно парализованный, и старший лейтенант вынужден был повторить:

– Ну? – и, видимо, почувствовав что-то неладное, прищурился на своего напарника. – Чего молчишь? Докладывай!

Новиков вдруг почувствовал, как у него дрогнули губы, и он только-то и смог выдавить из себя:

– Я…

И замолчал, судорожно сжав челюсти.

– Ты… ты что… упустил его? – почти беззвучным шепотом произнес Тукалин, и его обветренное лицо стало белым, как сахар рафинад из офицерского пайка.

Отрицательно качнув головой, Новиков сморщился, словно от страшной зубной боли. Надо было что-то говорить, но он только пробормотал едва слышно:

– Если бы упустил…

Теперь уже Тукалин как на безнадежного больного смотрел на напарника. И действительно, что может быть хуже того, что ты упустил единственное на сегодняшний день звено цепочки, которая могла бы вывести на резидента. Однако в словах лейтенанта, как и в его поведении, было нечто такое, что подсказывало паскудно-предательскую правду о полном провале, и он, почувствовав вдруг, как лобовую часть заполняет невыносимая боль – последствие недавней контузии, только и смог произнести:

– Ты можешь сказать, что случилось?

И вновь Новиков сглотнул подступивший к горлу комок.

– Он, я имею в виду связника… короче, угодил под машину. Насмерть.

Ничего подобного Тукалин даже представить себе не мог и какое-то время стоял ошеломленный, пытаясь хотя бы уразуметь сказанное лейтенантом. Понятно было одно: действительно произошло нечто страшное и, возможно, даже непоправимое. И тут же кольнула мысль: не ушел бы радист. Оторвавшись взглядом от лейтенанта, нашел среди мужиков уже примелькавшийся укороченный тулупчик из стриженой овчины и, уже несколько успокоившись, приказал:

– Докладывай!

…Когда окончательно уничтоженный гробовым молчанием Тукалина Новиков закончил свой сбивчивый рассказ о том, как он невольно засветился и замельтешивший психопат-связник попытался перескочить дорогу, чтобы скрыться то ли в запутанных проулках, то ли в более густой толпе горожан, угодив по своей собственной дурости под машину, Тукалин издал какой-то грудной звук, более похожий на стон раненой лошади, и, почти не разжимая губ, произнес:

– Ты хоть понимаешь, что нам теперь грозит?

– Почему это – «нам»? – вскинулся Новиков. – Ты-то здесь ни при чем! Я виновен, мне и отвечать.

– Дурак! – подвел черту Тукалин, и его лицо исказила кривая усмешка. – Он, видите ли, один виноват, ему и отвечать. Я – старший группы, и я конкретно отвечаю за выполненное задание. А соответственно…

Новиков опять было вскинулся, пытаясь доказать что-то свое, но Тукалин даже не стал его слушать:

– Короче так, лейтенант! Кончаем этот бесполезный треп и возвращаемся в Ужгород. Судя по всему, с минуты на минуту должен подойти поезд. В вагон, куда заберется наш подопечный, не соваться. Вполне возможно, что он срисовал личности тех мужиков, что коптились с ним в товарняке, да и мой портрет не оставил без внимания. И в то же время упускать его из поля зрения мы не должны. Не исключено, что у него в плане не одна только встреча со связником и он намерен встретиться еще с кем-нибудь, но уже возвращаясь в Ужгород. Надеюсь, всё понятно?

Истерзанный виной, Новиков хотел было сказать – а как же быть со связником, может быть, даже устроить засаду в той больнице, куда его отвезла крытая машина с красным крестом по брезенту, но, подняв глаза на старшего лейтенанта, только кивнул головой и бесцветным голосом произнес:

– Понятно.

В Ужгород возвращались на крыше переполненного вагона, в который каким-то образом смог ввинтиться Стефан Драга, и только когда спустились с крыши вагона на отремонтированную платформу забитого товарняками с военным грузом Ужгорода и «проводив» Драгу, направили свои стопы к особняку, в котором расположилось ведомство начальника войск по охране тыла фронта, молчавший до этого Тукалин неожиданно остановился и, попридержав лейтенанта за руку, негромко произнес:

– Значит так, лейтенант! Слушай сюда и запоминай. Никакого самобичевания с твоей стороны. Ясно? Докладывать буду я. Тебе же рот открывать только в тех случаях, когда спросят о чем-нибудь конкретном. Врубаешься, надеюсь? Вот и хорошо, – не дожидаясь утвердительного ответа, подвел черту Тукалин. – А теперь вытри сопли и вперед на ковер.

* * *

Выслушав неутешительный рапорт вытянувшегося по струнке Тукалина, Карпухин прошел к окну и, сцепив кисти рук за спиной, какое-то время молчал, уставившись в окно, за которым набирала силу пьянящая закарпатская весна. Наконец качнулся с пяток на мыски, поднял тяжелый темный взгляд на Тукалина. Какое-то время молча раскачивался, в упор разглядывая лицо старшего лейтенанта, отчего и Тукалину, и Новикову очень захотелось в сортир, и когда уже эта пытка стала почти невыносимой, приглушенным голосом произнес:

– Значит, говорите, связник полный психопат, который вел себя так, словно его изначально приговорили к смерти через повешение?

– Так точно, товарищ генерал! И еще будучи за столиком в чайной, крутился на стуле так, будто ему перца молотого в задницу подсыпали. Откровенно говоря, я даже побаиваться стал за него.

То ли принимая сказанное на веру, то ли издеваясь над Тукалиным, Карпухин сочувственно кивнул головой.

– И ты, значит, даже побаиваться стал, что этот параноик накуролесит?

Не моргнув глазом Тукалин пожал плечами:

– Ну-у, не то чтобы накуролесит, но эта его нервозность насторожила меня здорово. И даже то, как он перепроверялся, когда вышел из чайной через дверь своей подсобки, говорило о многом. Этот связник явно был не в своей тарелке, чего-то откровенно боялся и вел себя так, словно над его головой уже завис меч возмездия.

Карпухин саркастически хмыкнул:

– Ишь ты! Прямо-таки поэт доморощенный. «Меч возмездия…» И захочешь, подобное не придумаешь. – И уже чуть тише, но более зло произнес: – А может, все-таки он засек за собой хвост, и вот тут-то нервы его и не выдержали?

– Исключено! – попытался было вставить свое слово Тукалин, но Карпухин уже не слушал его, переместившись на уныло поникшего Новикова: – Чего молчим, лейтенант? Тебе слово.

Взмокший от горячей испарины Новиков сглотнул предательскую слюну, скопившуюся во рту, и его правая щека дернулась нервным тиком. Что, видимо, не ускользнуло от глаз генерала.

– Я, конечно, товарищ генерал, не могу ручаться на сто процентов, но то, что этот псих то ускорял шаг, то начинал метаться от забора к забору и перепроверялся, как последний идиот, так это абсолютно точно. И когда его нервы, видимо, уже не выдержали, он и бросился через дорогу. Ну а тут эта самая полуторка откуда ни возьмись и-и-и…

– Ясно, – движением руки остановил его Карпухин, вкусивший в годы своей молодости нелегкий хлеб оперативного сотрудника ВЧК и на своей шкуре познавший всё лихо и тяготы наружного наблюдения. – Всё ясно, лейтенант. Крути не крути, но связник засек тебя в безлюдном переулке, и у него действительно сдали нервы.

Он замолчал, и видно было, как пунцовой краской наливается его лицо.

– Товарищ генерал, – хотел было хоть что-то сказать в оправдание Новикова Тукалин, но Карпухин только сморщился на это и как-то очень тихо произнес:

– Вы хоть осознаете то, что вы наделали? Вы хоть понимаете, что вас за это расстрелять мало?

– Товарищ генерал! – вскинул голову Новиков. – В этом моя личная вина, и я готов понести заслуженное наказание. Вплоть…

– Молчать, щенок! – рявкнул на него Карпухин, и в комнате зависла почти могильная тишина. – Молчать! Герой хренов! Он, видите ли, готов понести любое наказание вплоть до расстрела. Да начхать мне на все твои слова и жесты! Мне нужен резидент группы, а не твое покаяние. Хотя и это тоже неплохо. Этот урок тебе запомнится на всю жизнь.

Он замолчал было, сверля потемневшими глазами Новикова и, видимо, приняв окончательное решение, рявкнул:

– А теперь – кру-гом! И постараться выспаться. А ты, старший лейтенант, останься. Разговор будет.

– Но как же так, товарищ генерал! – вскинулся было Новиков, опасаясь того, что за его огрехи наказание понесет старший лейтенант Тукалин, однако его напарник так зыркнул на него глазами, что лейтенанту ничего не оставалось, как круто развернуться и прикрыть за собой дверь.

Он не знал, благодарить ли ему Бога, что его сразу же не отправили в карцер, или все-таки вернуться и покаяться, плюхнувшись в ноги генерала.

* * *

В этот же вечер в Москву на имя начальника Главного управления контрразведки «Смерш» Абакумова ушла радиограмма, в которой генерал Карпухин докладывал о непредвиденной гибели связника под колесами машины, из-за чего рвалась цепочка «радист – “Михай”».

Но далее шло самое главное.

«Если правильно воспользоваться гибелью связника, то при продуманной оперативной разработке можно было бы развернуть эту ситуацию в свою пользу. Требуется Ваше личное согласие предлагаемой разработки оставшегося без связника резидента с дальнейшим выходом на Вербовщика».

* * *

...

ЗАПИСКА ПО «ВЧ»

«Срочно!

Карпухину.

Предлагается незамедлительно прибыть в Москву.

Иметь при себе подробный план разработки «Михая» (резидента).

К разработке Вербовщика подключается отдел контрразведки НКВД СССР «Смерш» (В.И.Смирнов).
Абакумов».

Глава 2

У трапа самолета Карпухина встретил помощник Смирнова полковник Рубцов, и пока ехали по-весеннему осклизлой ухабистой дороге до Москвы, Рубцов просветил его относительно последних оперативных данных по Вербовщику.

Высокопоставленный офицер американской разведки, один из ведущих специалистов по «русскому вопросу», доклад которого по диверсионно-разведывательной работе на территории западных областей СССР уже подготовлен для того, чтобы положить его на стол президента. Совершенно свободно владеет не только русским, но и украинским языком. В силу своих личных убеждений и, видимо, воспитания ненавидит СССР и всё, что связано с коммунизмом и социализмом. Возраст – около сорока лет. Весьма осторожен и доверяет только проверенным людям, на руках которых кровь советских людей. Свою сверхзадачу он уже выполнил, заручившись расписками ярых националистов и откровенных предателей, готовых вести после окончания войны диверсионно-разведывательную деятельность на территории СССР, и уже с этим багажом готовится к прыжку через линию фронта, где его ждет не дождется самолет на Вашингтон.

Вслушиваясь в неторопливый рассказ полковника, генерал-майор Карпухин догадывался, что за миссия обрушится на его плечи, однако только на Лубянке, в кабинете комиссара Государственной Безопасности Смирнова полностью осознал всю ту ответственность, которая возлагалась на него по задержанию Вербовщика и его группы сопровождения.

Кроме хозяина довольно просторного кабинета, половину которого занимал стол для заседаний, похожий на взлетную полосу прифронтового аэродрома, находилось еще пять человек, двое из которых были в штатском. Из этой пятерки Карпухин знал только заместителя начальника Главного управления контрразведки «Смерш» генерал-майора Вересаева, с которым неоднократно встречался в кабинете Абакумова. Остальных ему представил сам хозяин кабинета, после чего тут же перешел к делу:

– Степан Васильевич, товарищи уже знают о гибели связника, на работу с которым возлагались большие надежды, и я хотел бы услышать, как всё это произошло. Нам с вами надо точно знать, повлияет ли это ЧП на дальнейший ход оперативных мероприятий по Вербовщику и мукачевскому резиденту, который должен был организовать и проконтролировать его переход через линию фронта.

Смирнов замолчал было, пристукнув тупым концом карандаша по столу, но тут же вскинул на Карпухина глаза и уже более жестко закончил:

– А если говорить более прямо, нам нужно совершенно точно знать, заподозрил ли что-нибудь неладное мукачевский резидент и не решится ли он на возможно дополнительный вариант, чтобы полностью обезопасить и себя, и возложенную на него нашими друзьями-американцами миссию. Согласитесь, эта гибель под колесами военной полуторки столь же подозрительна, сколь и кощунственно глупа.

Карпухин не мог не догадываться, что ему в лоб зададут этот вопрос, и еще до отлета в Москву подкорректировал рапорт Тукалина, чтобы только спасти Новикова от трибунала. Он был убежден, что «Михай» воспримет гибель связника под колесами полуторки как нечто трагическое, но вполне жизненное явление. Мол, такой ход судьбы был предписан ему свыше, и способствовала этому излишняя нервозная суетливость связника, о чем не мог не знать мукачевский резидент. Поэтому и пересказал вкратце суть гибели связника, опустив при этом всего лишь одну деталь из рапорта Тукалина. Когда закончил свой короткий, но довольно емкий рассказ, тяжело вздохнул и развел руками: мол, все мы смертны и под Богом ходим.

Карпухин обратил внимание, что собравшиеся в этом кабинете офицеры, пожалуй, более всего озабочены именно этим вопросом, и не ошибся. Когда он замолчал, двое из них облегченно вздохнули и как бы повеселели даже. Да и сам хозяин кабинета уже не столь пристально вглядывался в лицо Карпухина.

– Та-ак, – произнес он негромко, пристукнув при этом тем же карандашом по столу, – это несколько облегчает наше положение. – И тут же: – Радист знает о гибели связника?

Карпухин отрицательно качнул головой.

– Нет.

– Вы уверены в этом?

– Стопроцентно.

– С чего бы вдруг подобная уверенность?

– За домом радиста установлено круглосуточное наблюдение, и за все это время у него не было ни одного гостя. Да и сам он со двора не отлучался.

Смирнов покосился на Вересаева, отдавшего контрразведке более тридцати лет своей жизни из неполных пятидесяти.

– Что думаете по этому поводу?

Неторопливый Вересаев пожал плечами.

– Сразу, конечно, полную раскладку не сделаешь, но в одном убежден точно. В силу каких-то обстоятельств связь резидента с радистом была односторонней, и резидент не может выйти на него, чтобы сообщить о новом канале связи.

– Ну а вы, генерал? – произнес Юхимович, обращаясь к Карпухину.

– Полностью поддерживаю эту версию. И именно на этом факте хотел бы предложить оперативную разработку, финалом которой будет задержание Вербовщика и того груза, который он намерен перебросить своим хозяевам.

Видимо, слышавший в своем кабинете и более амбициозные заявки, Смирнов прищурился на генерала и тут же перевел взгляд на подначальных ему офицеров госбезопасности.

– Ваши предложения?

Какое-то время в кабинете держалась напряженная тишина, пока ее не нарушил немолодой уже полковник госбезопасности:

– Товарищ комиссар, я уже докладывал вам о своем мнении по этому вопросу и готов настаивать на нем.

– Да, я уже слышал, но хотелось бы, чтобы это ваше мнение услышали и другие.

– Пожалуйста. Я считаю, что надо в срочном порядке провести необходимую работу с радистом и заставить его работать по нашему плану.

Он хотел, видимо, добавить еще что-то, но Смирнов жестом приказал ему сесть и, уже обращаясь ко всем сразу, произнес:

– Какие мнения по этому предложению?

– Что ж, вполне обоснованно и логично, – поддержал своего коллегу также молчавший до этого его сосед справа. – У нас совершенно нет времени на оперативные разработки, тем более что в данной ситуации мы пытаемся схватить за хвост черную кошку в черной комнате, которая может выскользнуть из нее в любую секунду. Кроме ужгородского радиста мы не знаем более никого, и поэтому именно вариант перевербовки радиста наиболее приемлем для дальнейшей разработки и выхода на Вербовщика. Так что лично я полностью поддерживаю этот план.

Слушая контрразведчиков, Карпухин невольно поморщился, словно у него разболелся коренной зуб, и этого не мог не заметить хозяин кабинета.

– Что, генерал, вы с подобным предложением не согласны?

Под Карпухиным скрипнул стул, и он поднялся со своего места.

– Так точно, товарищ комиссар, не согласен. И не просто не согласен с этим предложением, – повысил он голос, – но и категорически возражаю против него.

Карпухин заметил брошенные в его сторону откровенно недоуменные взгляды, и над столом застыла гнетущая могильная тишина, которую нарушил Смирнов:

– «Категорически возражаю…» Это более чем серьезно. Объяснитесь!

Карпухин почувствовал на себе неприязненные взгляды сидевших по другую сторону стола людей, но его уже было не остановить.

– Объяснение здесь простое, товарищ комиссар государственной безопасности, – личность радиста.

– Вы что же, товарищ генерал, считаете, что мы не в состоянии его перевербовать и заставить вести радиоигру уже на наших условиях? – с сарказмом в голосе произнес полковник. – Так должен вас заверить, что мы ломали и заставляли работать на себя орлов и не такого полета, как ваш радист.

– Даже не сомневаюсь в этом, – отозвался Карпухин. – Ломали, перевербовывали и вели с абвером игру уже по нашим правилам. Ho данный радист – это, заверяю вас, не тот случай. И перевербовать его вряд ли удастся.

– Да куда он, на хер, денется!

– Денется! – заверил полковника Карпухин. – Застрелится при задержании или примет яд.

– Что, настолько серьезная личность? – удивился Смирнов.

– Весьма и весьма серьезная, – заверил его Карпухин. – Еще в тридцать девятом году были расстреляны его отец и мать с тремя старшими братьями, и насколько мне известно, он еще тогда поклялся мстить Советской власти до гробовой доски. В армию его не взяли из-за врожденной хромоты, однако он каким-то образом умудрился попасть в разведшколу абвера, довольно успешно закончил ее и был оставлен на территории Западной Украины. Судя по тому, что мы имеем на сегодняшний день, был завербован американской разведкой, когда абвер сдал ей несколько своих разведшкол, и теперь мы имеем не просто врага из стана кулацких подпевал или труса, готового ради жизни работать на кого угодно, а идейного противника, затаившего злобу на тех, кто расстрелял в тридцать девятом его братьев и отца с матерью, и готов мстить им, уже не думая о своей собственной жизни.

Смирнов молчал, видимо анализируя услышанное, однако полковник НКВД, судя по язвительно-насмешливому выражению лица, даже не думал уступать своих позиций. Он уже открыл было рот, чтобы возразить генералу, но Карпухин остановил его движением руки.

– И я не сомневаюсь, что многоопытный и весьма осторожный, как здесь было сказано, Вербовщик не предусмотрел вариант провала своего радиста и они не договорились о каком-нибудь условном знаке при выходе в эфир, если вдруг наша контрразведка попытается затеять с ним радиоигру.

Глаза Карпухина потемнели, и он остановился тяжелым взглядом на лице полковника НКВД. Произнес свистящим шепотом:

– И что тогда прикажете делать? Я имею в виду тот вполне прогнозируемый вариант, что Вербовщик правильно поймет условный знак радиста и перейдет на запасной вариант ухода, поставив при этом в известность свое непосредственное начальство, что, естественно, скажется на наших информаторах по линии внешней разведки, и обрубая для верности все концы. Что прикажете делать? Самому себе пулю в лоб пустить или все-таки дожидаться решения Особого совещания при НКВД СССР?

Потемневший лицом полковник хмуро молчал, зыркая глазами на Смирнова, и неизвестно сколько продлилось бы это молчание, если бы не подал голос один из «штатских»:

– Я считаю позицию генерал-майора Карпухина вполне обоснованной, и надо искать совершенно иной подход к нашему клиенту. Более тонкий и психологически выверенный. Вербовщик это не та птица, которую можно было бы взять на примитивной радиоигре.

– Отчего же это примитивной? – обиделся было карпухинский оппонент, однако его тут же осадил хозяин кабинета:

– Всё, хватит разноголосицы! Будем искать приемлемый вариант, тем более что в случае возможного провала операции решение Особого совещания ждет не только непосредственных исполнителей оперативной разработки, но и ее руководителей. Должен вам всем доложить, что товарищ Сталин уже поставлен в известность по факту работы американской разведки в освобожденных областях Украины и операция «Вербовщик» поставлена под особый контроль. Задержание Вербовщика с его грузом носит уже чисто политический характер, не говоря уже о тех непоправимых последствиях, случись вдруг – и об этом даже страшно подумать, что Вербовщику все-таки удастся уйти с грузом к своим в Европу.

Смирнов замолчал и окинул взглядом собравшихся.

– Надеюсь, вся важность операции по Вербовщику всем понятна? Может, желаете что-нибудь добавить? – обратился он к Вересаеву.

– Да в общем-то всё самое главное сказано, – отозвался Вересаев, – пора бы и к более конкретным предложениям перейти.

Он повернулся лицом к Карпухину:

– Степан Васильевич, вы, кажется, хотели предложить оперативную разработку, финалом которой, по вашему убеждению, будет задержание Вербовщика с его грузом? Слушаем вас!

– Так точно, товарищ комиссар! Имея столь серьезного противника, как Вербовщик, я не вижу иного выхода, как вынудить Вербовщика и его группу сопровождения с головой зарыться в подготовленную нами западню, чтобы взять его без лишнего шума и всплесков. Естественно, вместе с грузом. Вербовщик также догадывается о политическом резонансе, возможны даже ноты протеста Советского правительства в случае его провала, и я не сомневаюсь, что он тут же уничтожит свой груз, чтобы он не попал в руки контрразведки. И уже исходя из этой предпосылки…

Карпухин неожиданно замолчал и перевел взгляд на сидевших по другую сторону стола офицеров в штатском.

– Насколько я догадываюсь, Вербовщика ждут на территории Венгрии?

Один из «штатских», судя по всему старший по званию, утвердительно кивнул головой.

– Совершенно точно. По крайней мере, есть все предпосылки предполагать именно этот маршрут как наиболее безопасный для Вербовщика и группы сопровождения.

Карпухин покосился на Вересаева, и на его лице отразилось нечто похожее на улыбку.

– Выходит, мы были правы, когда зацепились за бандгруппу, неизвестно откуда свалившуюся в наши леса и осевшую в бывших партизанских схронах.

– А если всё это изложить чуть понятнее? – то ли попросил, то ли потребовал Смирнов.

– Да, конечно, товарищ комиссар! – спохватился Карпухин. – Извините. И если позволите, я пройду к карте.

Получив молчаливое согласие хозяина кабинета, он прошел к висевшей на стене крупномасштабной карте, взял с подставки указку. Повернулся вполоборота к карте, лицом к Смирнову.

– Уже зная о той задаче, что была поставлена Вербовщиком своему резиденту в Мукачево, я имею в виду подготовку группы сопровождения, мы проанализировали все оперативные наработки по большим и малым бандгруппам, составленные на основе вполне надежных источников информации, и уже в процессе дальнейшего анализа вышли на довольно нетипичную группу лесовиков, скрывающихся вот в этих местах.

И Карпухин указкой показал на карте сначала Мукачево, а затем обвел небольшой кружок в зеленом массиве, от которого до советско-венгерской границы было рукой подать.

– И чем же вас заинтриговала эта банда? – раздался все тот же голос неугомонного полковника НКВД.

– Спрашиваете чем? – усмехнулся Карпухин. – Да хотя бы тем, что, наработав колоссальный опыт по ликвидации бандформирований и малых бандгрупп, оперативники «Смерша» обратили внимание на ее непохожесть на все те банды из откровенных уголовников и националистов, а также большие и малые группировки дезертиров, которых пришлось выкорчевывать из лесов и схронов. Те хоть как-то проявляли себя, добывая хлеб насущный, а эти же словно выжидают что-то, закопавшись в схроны.

– Ну, это еще, положим, не показатель, – подлил масла в огонь Смирнов.

– Совершенно верно, не показатель, – согласился с ним Вересаев. – Но нашими оперативниками было выявлено два случая обмена американской тушенки и американских сигарет на самогон, что уже говорит о многом.

– Та-ак, это уже более интересно, – сделал охотничью стойку Смирнов. – Слушаю вас, генерал.

– Уже проверенный источник информации, – откашлялся Карпухин, – а это бывший при немцах староста небольшого сельца, который в то же время помогал мукачевским партизанам, рассказал, что буквально несколько дней назад к нему в дом завалились поздней ночью двое лесовиков, в одном из которых он узнал своего бывшего соседа Гергё Таллероши, который, судя по его раскованности и поведению, знал, что он работал на немцев.

– Судя по имени, этот самый Таллероши имеет венгерские корни? – уточнил Смирнов.

– Так точно, венгр. К тому же владелец в прошлом зажиточного хозяйства. Однако еще в сороковом году был арестован за пособничество националистам его отец и осужден на десять лет лагерей. Сам Гергё сумел уйти от прибывшего по его душу наряда и пристал к националистической банде Зебулона, у членов которой руки были по локоть в крови ни в чем не повинных селян, вся «вина» которых заключалась только в том, что они приняли Советскую власть. Эту банду тогда удалось выкосить почти под самый корень, однако смогли скрыться в лесах несколько человек, среди которых был и Таллероши. После чего он словно испарился на многие годы, в селе поговаривали даже, будто он закончил диверсионно-разведывательную школу и все эти годы активно работал на немцев. И вдруг это его появление в родных местах, где о его прошлом до сих пор ходят рассказы, которыми пугают непослушных детей.

Карпухин положил указку на подставку и повернулся лицом к хозяину кабинета.

– И согласитесь, товарищ комиссар, что всё это в данной ситуации наводит на определенные размышления.

Видимо, анализируя услышанное, Смирнов молчал, и Карпухин вернулся на свое место за столом. Все ждали, что за приговор вынесет хозяин кабинета.

– Хорошо, я принимаю вашу версию, что именно группа Таллероши задействована для дальнейшей проводки Вербовщика. Но нам-то от этого не легче. Что именно предлагаете конкретно вы, генерал-майор Карпухин?

– Позвольте, я сам постараюсь изложить план генерала Карпухина, – подал голос Вересаев, – хотя вся разработка и выкладки принадлежат Степану Васильевичу.

– Да, пожалуйста.

– В таком случае буду краток. Генерал Карпухин был совершенно прав, когда сказал, что непредвиденную гибель связника под колесами машины можно обратить в свою пользу. Следующий выход нашего радиста в эфир назначен на десятое апреля, и это дает нам время на оперативную проработку и подготовку операции, которая могла бы дать нам все козыри для дальнейшей игры с Вербовщиком и его резидентом в Мукачево.

– Но ведь резидент-то нам пока что не известен!

– Вот именно, что «пока что». Но он будет нам известен, как только примет условия нашей игры. А он вынужден будет ее принять.

– А если более конкретно? – попросил Смирнов.

– Да, конечно! – согласился с ним Вересаев. – Но то, что я только что сказал, это, должен заметить, не лирическое отступление по ходу пьесы – это все ложится в схему. Так вот. В этот временной люфт до очередного сеанса связи Вербовщика с радистом мы сможем провести якобы плановую войсковую операцию по зачистке лесного массива от тех дезертиров и бандитов, которые не дают спокойно жить и работать ни селянам, ни горожанам, и уничтожить по ходу этой операции группу Таллероши.

– Так, хорошо. И что дальше?

– Что дальше? А дальше еще проще. Так как свято место пусто не бывает и в зачищенные якобы леса тут же возвращаются недобитые банды, а освободившиеся схроны заполняются очередным контингентом тех же дезертиров, уголовников и прочей националистической нечисти, мы запускаем в мукачевский лесной массив уже свою группу «дезертиров», наделив их соответствующими легендами, и уже они, не без помощи, естественно, оперуполномоченных генерала Карпухина, выйдут на «Михая», то есть на мукачевского резидента, заставив его принять условия нашей игры. И когда эти условия будут приняты, Вербовщик с его грузом и сопровождением сам за собой захлопнет подготовленную для него клетку. Без выстрелов и неоправданного риска, который мог бы навредить делу.

– Что ж, над этим действительно стоит подумать, – как бы сам про себя произнес шатен в штатском. – Но как вы мыслите выйти на резидента, если о нем совершенно ничего не известно? Да и Мукачево – это не село, где всё на виду и все о всех всё знают.

– Вот именно, что нынешнее Мукачево – это тоже самое село, правда, очень большое, – улыбнулся Карпухин. – А что касаемо резидента, то выйти на него нам поможет тот же связник, и оперативники уже начали проводить необходимую работу.

– Связник?.. Но ведь он же…

– Да, покойник. Но осталась одна весьма ценная зацепка, которая должна вывести на «Михая». Место рабочего-подсобника в привокзальной чайной довольно теплое и хлебное, получить которое можно только по большому блату или весьма серьезной просьбе рекомендующего. Наш связник приступил к работе в чайной в тот же день, как оттуда ни за что ни про что был уволен бывший подсобник, проработавший там довольно длительное время, и уже одно это говорит о том, что здесь не обошлось без руки нашего резидента, который, судя по всему, не самый последний человек в городе. Ну а дальше… Всё остальное – дело техники.

– Хорошо, принимается, – согласился с Карпухиным Смирнов. – Но нам еще потребуется время, чтобы подобрать из чекистов соответствующие кандидатуры, которые могли бы вжиться в отведенные для них роли.

– Вы имеете в виду «дезертиров»? – переглянувшись с Вересаевым, уточнил Карпухин.

– Естественно!

– В таком случае вы нас не совсем поняли, товарищ комиссар, – слегка охрипшим голосом произнес Вересаев. – Излагая свой план, генерал Карпухин имел в виду бывших уголовников из штрафной роты, которые смогут более реально вжиться в роль дезертиров.

Вересаев замолчал, и над столом почти сгустилась гнетуще-взрывчатая тишина, которую разорвал свистящий вскрик карпухинского оппонента:

– Что? Уголовники?! Уголовники вместо чекистов, когда эта операция стоит на особом контроле у товарища Сталина? Да вы… – почти захлебывался он словами, – вы хоть понимаете всю ответственность сказанного вами?

– Я-то понимаю, всё понимаю! – рыкнул на него Вересаев. – А вот вы, видимо, ни хрена не понимаете, хоть и носите погоны полковника государственной безопасности.

– Я бы попросил… – взвился со своего места полковник, как бы прося тем самым помощи у хозяина кабинета, однако Смирнов даже глазом в его сторону не повел. Только произнес негромко, обращаясь к Вересаеву:

– Продолжайте, Владимир Ипполитович.

Побагровевший до кончиков ушей Вересаев согласно кивнул головой.

– Так вот возвращаясь к нашим баранам, точнее говоря к Вербовщику, которого ждут не дождутся на той стороне со столь ценным грузом, как списки советских людей, вставших на путь предательства. Уже из того, что нам известно о Вербовщике, но главное о том, какую работу он сумел провести на территории уже освобожденных областей Украины, можно с полной уверенность сказать, что это очень и очень умный профессионал высочайшего класса…

– Не слишком ли высоко его возносим, товарищ генерал? – подал голос кто-то из сидевших за столом.

– Смею заверить вас – нет! И даже мало того, что это профессионал высочайшего класса, так он вдобавок ко всему еще весьма и весьма опытен, и опыта этого он набрался не у себя в Америке, а именно в Советском Союзе.

– И что с того? – с обидой в голосе пробурчал карпухинский оппонент. – Наша контрразведка тоже не лыком шита. Брали и не таких изюбрей, как этот Вербовщик.

– Даже не сомневаюсь в этом, – подсластил пилюлю Вересаев. – Однако в данном случае наши славные контрразведчики не смогли расшифровать Вербовщика, который, видимо, не один месяц ползал по Украине, и я даже не сомневаюсь в том, что он сам, его доверенные лица или тот же мукачевский резидент расшифруют работающих под дезертиров чекистов. И вот тогда-то…

Он не закончил, но и без того было ясно, что хотел сказать заместитель начальника Главного управления контрразведки «Смерш» Абакумова.

– И все-таки… все-таки это уголовники, – ни к кому конкретно не обращаясь, произнес Смирнов.

– Согласен, уголовники, – устало произнес Вересаев. – Но вы, товарищ комиссар, не хуже меня знаете, что уголовник уголовнику рознь, и чудеса самоотверженности и беспредельной храбрости, за которые многие из них удостоены орденов и медалей, говорят о многом. И в данном случае лично я не вижу подставы лучше, чем бывшие уголовники из разведгрупп, которые по полной программе вкусили все прелести войны.

Вновь затянувшееся молчание, и наконец вопрос хозяина кабинета:

– И вы утверждаете, что именно группа из бывших уголовников сможет вытянуть на себя Вербовщика?

– Совершенно точно! Но сначала они вытянут на себя мукачевского резидента и заставят поверить его в происходящее.

– И что, у вас есть на примете такие люди?

– Генерал Карпухин уже работает над этим вопросом.

Долгое, очень долгое молчал и наконец сказал:

– Хорошо, я принимаю ваш план. По крайней мере, хоть отвечать перед Верховным придется не одному мне, а вкупе с вами и с Абакумовым.

* * *

Этим же вечером, проработав в кабинете Абакумова план войсковой операции по уничтожению группы Таллероши и более конкретизированный план запуска в мукачевский лесной массив «банды из дезертиров» и даже не успев заглянуть к себе домой, Карпухин вылетел в Ужгород.

Предстоящая многоходовая операция шла под грифом «Совершенно секретно! Разглашению не подлежит!» и была названа «Закарпатским гамбитом».

...

ЗАПИСКА ПО «ВЧ»

«Срочно!

Абакумову, Смирнову.

Завершена первая часть операции «Закарпатский гамбит». В результате крупномасштабной войсковой операции по зачистке лесных массивов в приграничных районах Закарпатья уничтожено две сравнительно небольшие банды, ядром которых были непримиримые враги Советской власти. Также полностью уничтожена группа Гергё Таллероши, состоявшая из десяти боевиков неизвестной национальности (никак их документов при них не было). Что касается самого Таллероши, то его труп был опознан местными селянами, знавшими его еще до войны.

Судя по экипировке группы и запасам тех продуктов, которые были обнаружены в схронах, но главное – по парашютам американского производства, которые были закопаны неподалеку от места базирования группы, готовилась она американскими специалистами, что дает возможность идентифицировать уничтоженную группу Таллероши с группой «Венгра», о которой шла речь в шифрограмме.

Приступаем ко второй части операции «Закарпатский гамбит». Необходимо ваше подтверждение.
Карпухин».

...

ЗАПИСКА ПО «ВЧ»

«Срочно!

Карпухину.

В ответ на Ваш запрос о подтверждении от 8. 04. 45 г.

Для начала второго этапа операции «Закарпатский гамбит» и его окончательного утверждения необходимо хотя бы поверхностное ознакомление с составом предложенной Вами группы.

Жду списка!
Смирнов».

* * *

– Перестраховщики, мать бы вашу в печенки! – выругался Карпухин, привыкший за годы войны всю ответственность брать на себя. Порой даже мало-мальское промедление грозило непоправимыми бедами и последствиями.

Он прошел к сейфу, достал из его нутра небольшую папочку с простенькими тесемочками и, уже вернувшись к своему столу, положил перед собой окончательный список штрафников, которые должны были взвалить на свои плечи выполнение оперативной разработки сверхсекретной операции, которая стояла на личном контроле Сталина. И уж в который раз вчитался в коротенький список, состоящий из кличек и фамилий бывших уголовников. Старшего группы, Андрея Бокшу, рекомендовал старший лейтенант Тукалин, знавший его не понаслышке. Остальные «дезертиры» были подобраны уже самим Бокшей, и лично он нес за каждого из них персональную ответственность.

Ставший верующим за годы войны Карпухин перекрестился, прихлопнул ладонью список бывших зэков из спецподразделения штрафников-разведчиков и негромко, словно самому себе внушал веру в успешное проведение операции, произнес:

– Господи, помоги и благослови!

...

ЗАПИСКА ПО «ВЧ»

«Срочно!

Москва, Смирнову.

На Ваш запрос от 8. 04. 45 г.

Андрей Бокша, кличка Боцман. 1913 г.р., Одесса. Мать – Ляшко Анна Семеновна, отец – Бокша Казимир. Расстреляны румынами в 1943 году в Одессе по подозрению за связь с подпольщиками. До 1938 года плавал сначала рулевым матросом, затем боцманом на судах Одесского порта приписки. Осужден в 1938 году за драку с французскими матросами, в ходе которой был убит ударом пивной кружки по голове один из французов. Отбывал наказание в «Сиблаге», где, по оперативным данным, имел значительный авторитет среди уголовного спецконтингента. В штрафной роте с 1943 года. За успешное проведение спецоперации в 1944 году был представлен к правительственной награде, однако не успел получить ее из-за невыполнения совершенно дикого и безмозглого приказа ротного командира, в результате чего спас от неминуемой и в то же время неоправданной смерти вверенную ему группу штрафников-разведчиков, но был осужден военным трибуналом и направлен рядовым бойцом в штрафную стрелковую роту. Во время боев за освобождение западных областей Украины ему был доверен спецразведвзвод из бывших уголовников. В настоящее время выписан из госпиталя, в котором находился по ранению.

Иван Минин, кличка Крест. 1909 г.р., Москва. Отец погиб в Гражданскую войну, мать умерла от тифа, в 1921 году был определен в детдом, однако практически тут же бежал из него и прибился к воровской группировке Сеньки Останкинского. Воровская специализация – медвежатник. Первый срок – по малолетке, и вновь бежал. В общей сложности провел в тюрьмах, на пересылках и в лагерях одиннадцать лет. В среде уголовников имеет довольно значительное влияние, признан авторитетом. На фронте с 1943 года. Имеет на личном счету не менее десятка «языков», взятых за линией фронта.

Виталий Мосейчук, кличка Мося. 1920 г.р., Одесса. Карточный шулер. Отец – Мосейчук Михаил Соломонович был расстрелян по приговору в 1937 году, мать – Софья Яновна Мосейчук погибла при бомбежке в 1941 году. Первый срок Виталий Мосейчук получил в восемнадцать лет, бежал с группой уголовников, был пойман, и ему было добавлено пять лет лагерей. На фронте с 1944 года. За аналитический ум, способность не тушеваться и принимать единственно правильное решение в самых критических ситуациях был рекомендован в спецразведгруппу Бокши.

Сергей Торопчин, лагерная кличка Писка [1] . 1923 г.р., Воронеж. Мать – Торопчина Елена Тимофеевна. Наводчица в банде Васи Курчавого, которая была захвачена в 1923 году, кличка Куколка. Умерла на пересылке, а Сергей Торопчин был определен в спецприемник для малолетних. Имеет несколько побегов из спецприемника, прибился к воровской шайке, промышлявшей как в самом Саратове, так и в ближайших городах, и, имея, видимо, определенные способности, получил квалификацию вора-карманника. Дважды был осужден саратовским судом – первый раз по малолетке, второй раз – за кражу портмоне из кармана загулявшего в ресторане офицера. Отличается исключительным самообладанием и решительностью. На фронте с 1944 года. Проявил себя на спецоперациях, которые проводила группа Бокши.

Рафик Халмуратов, татарин. Лагерная кличка Шайтан. 1917 г.р., Казань. Отец погиб в 1918 году, мать умерла от голода в 1929-м. Воспитывался в детском доме, однако, имея достаточно независимый характер, несколько раз бежал, был замечен казанским преступным миром и взят под опеку авторитетным на ту пору гоп-стопником Измаилом Казанским. Из-за небывалой ловкости поимел воровскую квалификацию вор-форточник. В январе 1940 года был осужден на пять лет лагерей. На фронте с 1943 года. Особо проявил себя в одной из спецопераций Андрея Бокши, когда проник в немецкий штабной блиндаж и вынес оттуда все карты и документацию. Немецкое командование до сих пор уверено, что это дело рук кого-то из высокопоставленных предателей, и расследование не закончено до сих пор. Награжден орденом Славы, однако даже после этого остался в разведгруппе Бокши.

Антон Жильцов, 1917 г.р., кличка Волк, Петроград. Родители, судя по всему, погибли в годы революции, и он воспитывался в детском доме. Несколько раз бежал из детского дома, воровал на рынках, пока не был приобщен к «делу» воровской шайкой братьев Воробьевых. «Многостаночник». Может с одинаковой легкостью срезать часы, подчистить карманы, украсть чемодан из-под носа зазевавшегося пассажира и проникнуть в квартиру. Первый срок – по малолетке, второй – за ограбление продуктового магазина. Лагерную кличку Волк получил из-за наколки на правом предплечье – ВОЛК, что на блатном жаргоне означает буквально следующее: «Вору отдышка – лягавым крышка». Пользуется весьма весомым авторитетом среди уголовников. На фронте с 1943 года. Представлен к правительственной награде за взятие «языка» в особо тяжелых условиях. Был ранен, но упросил командира части, чтобы его оставили в разведгруппе Бокши.

Владимир Юраков, Пикадор, 1921 г.р., город Киев. Мать – украинка, отец – поляк (инженер). Имея в детстве несколько приводов в милицию и будучи уличенным в ограблении хлебной лавки в компании таких же как он сам малолеток, был определен в спецприемник, а затем осужден по статье Уголовного кодекса Украины. Отбывая срок в лагере, попал под влияние более опытных уголовников, бежал, однако вскоре был задержан за ограбление продуктового склада в Харькове и осужден по совокупности на семь лет лагерей. На фронт просился с самого начала войны, как только узнал о том, что в оккупированном Киеве расстреляны фашистами его мать и отец. Будучи рядовым бойцом в штрафной роте, отличился в боях за освобождение Украины беззаветной храбростью и способностью идти на оправданный риск. Зачислен в разведгруппу Бокши в феврале 1945 года.

Более подробная характеристика на каждую кандидатуру «дезертиров» может быть представлена по первому Вашему требованию, однако могу Вас заверить, что все вышеперечисленные лица прошли самую тщательную проверку «Смершем».
Карпухин».

* * *

Дважды перечитав список уголовников, решивших искупить свою вину перед Родиной на фронте, начальник Отдела контрразведки «Смерш» НКВД СССР Смирнов обреченно вздохнул, будто ему уже зачитали не подлежащий обжалованию приговор, и тяжело поднялся из-за стола. Какое-то время стоял у окна, за которым уже в полную силу звенела апрельская капель. Оно бы, конечно, неплохо было бы еще разок перепроверить этих людей по своим собственным каналам, однако на это требовалось время, а именно его, времени, у них сейчас и не было. Надо было на что-то решаться, принимая большую половину ответственности на себя, и он принял это решение…

Глава 3

Слухи о крупной войсковой операции по зачистке Закарпатья от Ужгорода до Мукачево, в результате которой было уничтожено несколько бандгрупп из местных националистов и дезертиров, распространялись со скоростью «сарафанного радио», обрастая в то же время неизвестно откуда появившимися подробностями, и когда ужгородский радист ринулся вдруг на вокзал, чтобы успеть заскочить в вагон уходящего на Мукачево поезда, сомнений у Карпухина более не оставалось. Все его выкладки относительно группы Гергё Таллероши оказались верными. Именно она должна была обеспечивать безопасность американского эмиссара при переходе советско-венгерской границы и далее по всему маршруту. Также становилось ясным, что Стефан Драга не просто рядовой «пианист», научившийся стучать на «ключе», а доверенное лицо Вербовщика, которого американец бережет как зеницу ока. А отсюда и столь усиленная конспирация: даже при аресте мукачевского резидента или кого-либо из членов его группы они не смогли бы сдать радиста советской контрразведке.

Теперь уже было ясно, куда именно направит свои стопы Стефан Драга, и Тукалин еще за полчаса до того, как радист должен был нарисоваться в привокзальной чайной, присел к местным мужикам за столик, заказав себе пиво и «чего-нибудь зажевать».

Он уже доканчивал кружку пива и заказал еще одну, на этот раз уже с мамалыгой на закуску, как на пороге дверного проема застыла фигура Драги. Явно взволнованный чем-то и оттого излишне суетливый, он стремительным взглядом окинул заполненную мужиками чайную и остановился взглядом на официантке, которая стояла у букетной стойки, повернувшись к залу спиной.

Стащив с головы поношенную кепку, он сунулся было к буфетной стойке, но, видимо, сообразив, что может излишней суетливостью привлечь к себе ненужное внимание, рыскнул глазами по столикам и направился в тот же затененный угол, где сидел и в прошлый раз.

Прикрывшись кружкой и потягивая пиво, Тукалин не спускал глаз с радиста, и когда тот сел на свободное место у соседнего столика, едва ли не за самой спиной Тукалина, он мысленно похвалил самого себя, что правильно выбрал позицию.

Поздоровавшись с мукачевскими мужиками, что сидели за его столиком, Драга поинтересовался, свежее ли нынче пиво, и, получив утвердительный ответ, кивком головы подозвал официантку. Она уже запомнила его как щедрого посетителя, который в отличие от местных прижимистых мужиков всегда давал на чай, и, вильнув аппетитными бедрами, заскользила между столиков и стульев в его сторону.

– Добрий динь. Што будем пить, што будем кушать? – приятным грудным голосом произнесла она.

– Пожалуй, как всегда, – буркнул Драга, и Тукалин впервые услышал его голос: вкрадчиво-негромкий и в то же время как бы извиняющийся за все прошлые грехи, настоящие и будущие. Словно милостыню на церковной паперти просил.

– Значит, пивко, мамалыгу и немного соленой рыбки? – уточнила Зося.

– Да, – улыбнулся он ей. – И еще… Позови, пожалуйста, моего дружка, покалякать бы надо.

Тукалин насторожился, весь превратившись в слух.

– Ага… «позовите», – скорбным голосом отозвалась Зося, – оттуда, куда он щас, несчастный, вознесся, уже не позовешь, да и не докличишься до него.

Она всхлипнула по-бабьи и запричитала заунывное:

– Ох же ты наше лышенко! Да как же его докличишься, если он, будь ему земля пухом…

Драга тупо молчал, как молчали и мужики, сидевшие за его столиком. Наконец-то до него стал доходить смысл причитаний, и он, видимо, еще не до конца поверив во всхлипы официантки, почти выдавил из себя:

– Он… он что… умер?

– Если бы помер, – всхлипнула Зоя. – А то ведь…

– Да чего ты кота за хвост тянешь! – подал голос сидевший за тем же столиком мужик. – Погиб наш Охрим, погиб. Его уже с неделю как машиной задавило.

– Ага, – подтвердила Зося. – Его как раз в тот самый день, когда вы у нас последний раз были, машиной-то и переехало.

Припоминая излишне суетливого, но исполнительного мужичка из подсобки, она горестно вздохнула и уже от себя лично добавила:

– Видать, поспешал куда-то очень. Бабы судачили, будто чуть ли не сам под колеса той машины сиганул.

– Ага, – подтвердил все тот же мужской голос, – так и было. Сильно спешил куда-то наш Охрим. Те люди, которые на том месте были, говорили, будто он на дорогу с улочки выскочил, а тут как раз и полуторка военная… Был человек, и нету теперь его.

Замолчал было, однако тут же добавил:

– Помянуть бы Охрима надо. Никому никогда плохого слова не сказал, не то чтобы обидеть кого.

– Вот и я о том же, – поддержал его товарищ, – помянуть бы надо по-человечески. Его же все здесь знали.

– Да… конечно… помянуть бы надо… – сглатывая окончания слов, засуетился Драга. И тут же, обращаясь к официантке: – Собери что-нибудь на стол, чтобы помянуть.

– Горилкой не побрезгуете? – уточнила Зося. – Для себя выгоняли.

– Неси, – упавшим голосом разрешил Драга. – И что-нибудь закусить.

Прошелестев юбкой, официантка мотанулась на кухню, оставив Драгу и мужиков за столиком в скорбном молчании. Радист пытался проанализировать создавшуюся ситуацию, а его соседи по столику ждали халявную выпивку, выдерживая при этом положенный этикет. Официантки все не было и не было, молчание затягивалось, и один из мужиков протянул философски:

– Вот так-то. Был Охрим, а теперь нету его вовсе.

– Ага, – поддержал его второй. – Был, и нету. А ведь иной раз и стаканчиком сливянки не гнушался.

Они ожидали, что товарищ Охрима поддержит их философскую беседу, однако Стефан Драга только поддакнул им угрюмым «Был и нету» и тут же перевел разговор на то, что волновало его, пожалуй, даже больше, чем гибель связника:

– Сам-то я из Ужгорода, сюда порой по делам наведываюсь. Слышал, будто у вас военные все леса прочесали. Говорят, будто несколько банд уничтожили. Что, неужто правда?

– Видать, и до вас молва докатилась, – не очень-то громко, опасаясь того, что его могут услышать лишние уши, подтвердил один из мужиков. – Что было, то было. Говорят, будто русские цепью шли и каждый куст автоматной очередью подстригали.

– Ага, – встрял в разговор его товарищ. – А если схроны какие находили, то гранатами их забрасывали.

– Короче, маленький сталинградский котел лесовикам устроили. Ни дыхнуть, ни выдохнуть лесовикам не дали. Даже щели крошечной не оставили.

– И что, – услышал Тукалин напряженный голос Драги, – много погибло?

– Ну-у, насчет советских – этого я не знаю, так что и трепаться зря не буду, а вот насчет тех, кто в схронах осел да селян ночами тревожил… Много, дюже много. Десятка два, пожалуй, будет, а то и все три наберется. Бабы по-разному шепчутся.

Неприятная для радиста информация подтверждалась, и Драга спросил влобовую:

– И что, кого-нибудь из крупных бандитов взяли или всё так, по мелочи?

– Не знаю, как насчет крупных бандитов, но я слыхал, будто опознали в одном из убитых какого-то венгра из местных. Говорят, будто еще до войны из своего села ушел, когда его отца расстреляли, а теперь вот вернулся с целым отрядом и…

И он замолчал, удивляясь людской глупости. На хрена, спрашивается, надо было возвращаться в родные места, где тебя знает в лицо каждая собака, и скрываться в схронах? Мстить решил?.. Советской власти?.. Так она, эта самая Советская власть, и не таким мстителям головенки откручивала. Вон, считай, почти до самого Берлина войска дошли, последних фашистов из Венгрии выбивают.

Драга молчал, окончательно сраженный услышанным. Судя по всему, он еще надеялся на то, что группа Таллероши уйдет из-под зачистки целой и невредимой, а оно вон как на самом деле вышло.

М-да, не мог не посочувствовать ему Тукалин: в самый неподходящий момент – и связник, и группа сопровождения. От подобных ударов и запить можно было.

Из дверей кухни с подносом в руках выплыла официантка и, сопровождаемая голодными глазами местных парней, и двинулась к дальнему углу чайной. Поставила поднос на столик, составила с него графинчик, под завязку наполненный мукачевской горилкой, и три тарелочки с брынзой, хлебом и солёными яблоками.

– Кушайте на здоровье, – почти пропела она, расставляя подле тарелочек стограммовые стопки. – Да и за меня Охрима помяните. Хороший человек был, мухи не обидит.

Она уж собралась было идти, однако Драга попридержал ее за рукав кофты.

– Может, сама с нами помянешь? Присядь.

– Да мне как-то неловко… – замялась было Зося. – Да и на работе все-таки. Люди-то чего скажут?

– А ничего не скажут, – резонно заметил один из мужиков. – Они, наоборот, скажут что-нибудь, если откажешься. Помянуть хорошего человека никогда не грех.

Тукалин не мог видеть, что происходит за спиной, но по всему чувствовалось, что Зося сдалась и даже присела на свободный стул.

– Вот и гарно, – одобрил Драга, и было слышно, как звякнул графин о стопку. – Ну, за Охрима!

– Ага, шоб ему тепло было и уютно на том свете.

Они выпили, смачно зачавкали бочкового соления яблоками, и уже под это смачное чавканье послышался напряженный голос Драги:

– А теперь еще по одной. Шоб моему другу на том свете скушно не было.

Зося начала было отказываться, ссылаясь на то, что работы по залу много, но Драга вновь удержал ее за руку и почти умоляющим голосом попросил:

– Посиди еще трошки, хозяин ругаться не будет.

Тукалин догадывался, что Драга что-то хочет спросить у официантки, что-то уточнить очень важное для него самого, и не ошибся.

– Слухай, – негромко произнес он, – а ты не знаешь случаем, когда погиб Охрим? Ну-у, я имею в виду вечером, когда стемнело, или, может, ночью?

– Какой там ночью! – возмутилась Зося. – То-то и обидно, что днем.

– Как днем?

– А так! Вы в тот раз еще за столиком сидели, как он подошел к хозяину и сказал, что ему надо отлучиться на полчаса. Мол, до дома зачем-то сбегать надо. Хозяин его и отпустил. А потом… В общем, где-то через полчаса, может, чуток позднее, прибежал какой-то хлопец да кричит прямо с порога: вашего Охрима машина, мол, переехала. Насмерть.

Она замолчала, вновь переживая тот самый день, и Драга вынужден был поторопить ее:

– И?.. И что?

– А ничего. Хозяин закрыл чайную, и мы побежали к тому месту, которое тот хлопец указал, но там уже не было ни Охрима, ни той машины, которая его сшибла. И только бабы да мужики глазели на то место, где она переехала его.

– Так он что, – уточнил Драга, – так сильно торопился домой?.. Или все-таки уже из дома спешил?

– Какое там «из дома», – возмутилась официантка. – Он явно спешил куда-то в город. Да и живет он, то есть жил совсем в другой стороне.

Откинувшись на спинку стула и напряженно вслушиваясь в каждое слово, в каждую реплику за соседним столиком, Тукалин ждал реакции радиста, но Драга молчал, еще не в состоянии полностью проанализировать услышанное. А ему было о чем подумать и голову над чем поломать.

Связник угодил под колеса полуторки, когда поспешал к резиденту, чтобы передать ему зашифрованную радиограмму, присланную его американским хозяином, но… Как говорится, знал бы, где упадешь, соломки постелил бы. А текст радиограммы был более чем конкретный и жесткий: подготовить полный список тех националистов и откровенных предателей, которые дали подписку работать на американскую разведку, встретить Вербовщика и передать его с рук на руки группе Гергё Таллероши. Вербовщик спешил завершить свою миссию по западным областям Украины и требовал от своих подручных четкости исполнений отдаваемых приказов.

Драга молчал, и старший лейтенант «Смерша» Тукалин вполне понимал его состояние.

«Впрочем, – мысленно поставив себя на место радиста, рассуждал Тукалин, – если бы резидент даже получил последнюю шифровку, то все равно планы и сроки Вербовщика срывались. Группа Таллероши была уничтожена в результате войсковой операции по ликвидации бандформирований, и ему необходимо время, чтобы найти выход из создавшегося положения».

И уже думая сам за себя: «Хотелось бы только знать, сколько времени ему будет отпущено на это».

– Ну да ладно, – наконец-то спохватился Драга, видимо, сообразив, что его скорбное молчание излишне затянулось, – помянули моего дружка, и буде.

– Да, конечно, – поддержала его Зося. – Пора и работать. Меня уж мои клиенты поди заждались.

И поплыла, шурша юбками, между столиков, неся на подносе пустой графинчик, который в этой чайной держали для особых случаев, и резные стеклянные стопки.

Выждав, когда Драга начнет прощаться со своими соседями по столику, Тукалин отставил пустую кружку, на донышке которой еще оставалась съёжившаяся пена, и вышел из чайной. Отойдя за угол, дождался, когда в дверях появится Драга, и двинулся следом за ним в надежде, что у него есть запасной мукачевский вариант связи с резидентом. Однако радист только купил пачку махорки в ларьке и заспешил на перрон, где уже толпились в ожидании товарняка или пассажирского поезда мужики и бабы с кошелками и домоткаными мешками за спиной.

...

ЗАПИСКА ПО «ВЧ»

«Срочно!

Абакумову, Смирнову.

Зафиксирован внеурочный выход радиста на Вербовщика. Текст шифровки явно панический. Сообщает о том, что связник попал под колеса машины еще до встречи с «Михаем» и тот не знает о содержании радиограммы от 02.04.45 года. Также извещает о гибели Таллероши и его группы в результате войсковой зачистки от бандформирований. Просит разрешения использовать запасной вариант связи с резидентом и дополнительных указаний для него лично и для «Михая».

Судя по тексту шифровки, никаких подозрений относительно гибели связника и уничтожения группы Таллероши у него нет.

Получено разрешение Вербовщика на запасной вариант связи с резидентом. Судя по всему, «запасной вариант связи» – это глубоко законспирированный разведчик, по всей вероятности, из непримиримых националистов, организовавший вербовку националистов в городах и селах Закарпатья, список которых находится у мукачевского резидента.

Что касается «дополнительных указаний» для «Михая», то они оказались теми же, что мы и предполагали. Срочно подготовить «надежную группу из проверенных людей», которая смогла бы заменить группу Таллероши.

Анализ шифровки позволяет предположить, что у Вербовщика истекает лимит времени и он не может ждать, когда будет сформирована новая группа в той же Венгрии, в Австрии или в Германии.

Прошу дать подтверждение началу операции «Закарпатский гамбит».
Карпухин».

Глава 4

Вот уж верно в народе говорят: «Попал, что кур в ощип». Да если бы только он один в этот самый «ощип» попал, так оно бы и хрен с ним, и не в таких переделках пришлось бывать, но ведь он же еще и братву за собой потащил – и это в самом конце войны, когда до победы остались считаные денечки.

«Ох же фраер македонский!» – чуть ли не простонал Бокша, переворачиваясь лицом к небольшому, похожему на бойницу, решетчатому оконцу, за которым уже сгустились темные краски надвигающейся ночи, которая еще неизвестно что принесет. Хотя тот же генерал Карпухин заверил его, что срыва быть не должно, но в то же время успех операции, признался генерал, зависит уже не столько от «Смерша» и того же Карпухина, а от смекалки, выучки и правильных действий самого Андрея Бокши и его группы.

Лежа на жестких нарах старой ужгородской тюрьмы, куда его самого и всю его группу доставили после кровавой драки с местными мужиками в задрипанной забегаловке, Бокша вновь и вновь перебирал в памяти события последних дней, столь круто изменивших все его планы.

После ранения в боях за Венгрию он уже заканчивал лечение в военном госпитале, надеясь в душе, что его все-таки «спишут» подчистую и он со спокойной совестью и совершенно чистыми документами сможет вернуться в свою родную Одессу, как вдруг… Впрочем, ничего не бывает «вдруг», даже маленький пук, – это он уяснил еще с тех самых пор, как попал на зону. В тот день, сразу же после врачебного обхода, его неожиданно вызвали на улицу, где его уже дожидался на скамейке небольшого прибольничного сада старший лейтенант Тукалин.

Удивленный и несколько встревоженный тем, что по его душу явился старший оперуполномоченный «Смерша», которого он знал по совместной диверсионно-разведывательной операции в тылу отступающих немцев и к которому питал невольное уважение за то, что этот смершевец пёкся не только о своей собственной шкуре, но думал также и о том, как не потерять в ходе операции ни одного разведчика – и это несмотря на то, что все они были штрафниками, он вытянулся было перед старлеем, одновременно просчитывая в голове все свои ошибки и промахи, за которые его личностью мог бы заинтересоваться вездесущий «Смерш». И был немало удивлен тем, что Тукалин только улыбнулся ему, как старому доброму знакомому, да руку протянул для пожатия. Откровенно не понимая, чтобы всё это могло значить и какие последствия для него лично несет появление в этом госпитале смершевца, Бокша постарался выдавить на лице нечто похожее на столь же доброжелательную улыбку и откашлялся непроизвольно.

Вроде бы никогда ничего не боялся, а тут вот… Нате вам! Даже в ушах зазвенело тревожным колокольным звоном.

– Расслабься, Андрей! – догадавшись о его состоянии, усмехнулся Тукалин, пожав ему руку. – Если я не ошибаюсь, за нашу с тобой операцию ты и твои разведчики к правительственным наградам представлены.

Начиная понемногу отходить от того тревожного состояния, в которое он был погружен появлением здесь смершевца, и в то же время еще не до конца поверив в то, что ничего страшного этот старлей с собой не принес, Бокша хотел было спросить: «А какого же ты хрена здесь ошиваешься?» – но его опередил сам Тукалин:

– Небось хочешь спросить, с какого бы это хрена я тебя на разговор вызвал? Погодь маленько, сейчас всё объясню.

Кивком головы пригласив его присесть на скамейку, он сел чуток поодаль. Какое-то время рассматривал его почти в упор, словно лишний раз желал убедиться в чем-то своем, в том, чего еще не знал старший разведгруппы Андрей Бокша, наконец произнес негромко:

– Как плечо, не саднит? У меня ведь тоже ранение в плечо, правда, в левое, еще в Белоруссии пулю схлопотал. Не поверишь, до сих пор перед дождем саднит.

– Да нет вроде бы, пока что все нормально.

– Вот и ладненько, – порадовался за него Тукалин. – Я тут с главврачом о тебе разговаривал: заверил меня, что кость цела и будто уже готовят тебя к выписке.

Начиная догадываться, что этот смершевец не просто так к нему заглянул и надо, видимо, готовиться к чему-то серьезному, он уж хотел было заявить о том, что его не только готовят к выписке, но разговор уже идет и о том, чтобы комиссовать его подчистую по ранению, однако что-то остановило его, и он только кивнул головой смершевцу.

– Кость вроде бы как цела, ну а мясцо… Мясцо само нарастет.

Наблюдая исподволь за смершевцем, он догадался, что иного ответа Тукалин не ждал, и отчего-то именно от этой мысли он успокоился окончательно. Шевельнул всё еще перебинтованным раненым плечом и негромко попросил:

– Закурить, случаем, нету?

– Да, конечно! – спохватился Тукалин, доставая из планшетки три пачки «Казбека». – Держи! Чувствую, что уже изголодался по стоящему куреву.

– Что, все?! – удивился он, принимая из рук Тукалина столь ценный подарок. – Генеральские!

– Считай, что угадал, – усмехнулся Тукалин. – Генеральские.

Дождался, когда он насладится папиросным дымом, и, чуть притушив голос, негромко произнес:

– Знаю… знаю и про твое плечо, которое не очень-то торопится заживать, и про мнение врачей списать тебя из-за ранения подчистую, тем более что войне скоро конец. Но… но тут вот такое дело, Андрей…

И он вкратце, не вдаваясь в подробности, рассказал про операцию, которую надо провести в лесном массиве неподалеку от Мукачево. Сказал только, что операция эта сверхсекретная и если вдруг он, Андрей Бокша, откажется от нее, за что его никто никогда не осудит, он не должен трепать языком даже с самыми близкими ему людьми. На то, чтобы всё как следует обдумать и оценить свои возможности, ему отводилось три часа, однако это предупреждение относительно секретности уже не имело смысла, так как он загодя согласился с предложением смершевца. И когда сказал об этом Тукалину, тот даже не удивился этому. Только сказал:

– Признаюсь, это я предложил твою кандидатуру. Так что даже не сомневался в твоем ответе.

– Кому предложил? – невольно насторожился он.

– Генералу Карпухину! Надеюсь, слыхал о таком? Так вот, дальнейшую установку и уже более конкретный расклад этой операции тебе расскажет сам Карпухин. Ну а твоя ближайшая задача – продумать кандидатуры из штрафников, которым ты полностью доверяешь и которые могли бы согласиться «дезертировать» с тобой в лес.

Еще не догадываясь о всей сложности предстоящей операции, он только уточнил негромко:

– Сколько человек нужно?

– Неплохо бы eщe шестерых. С тобой будет семеро.

Бокша вспомнил, как вздохнул при этих словах Тукалин, и чуть погодя добавил:

– На Руси это число всегда считалось счастливым. – И тут же: – Но если не сможешь еще шестерых набрать…

– Смогу!

Вспомнив столь уверенное «Смогу!», Бокша покосился на шестерых разведчиков, которым жесткие тюремные нары с клочком пожухлой соломы под головой были более привычны, чем пуховые подушки с необъятными матрасами, а в памяти уже всплыл разговор с генералом Карпухиным.

В тот вечер его привезли в особняк, в котором располагался штаб начальника войск по охране тыла фронта генерал-майора Карпухина, и самолично Карпухин распорядился, чтобы в его кабинет принесли три стакана чая покрепче с конфетами и печеньем. Третьим человеком, который присутствовал при этом разговоре, был старший лейтенант Тукалин, который время от времени вставлял короткие поправки в то, о чем говорил Карпухин.

Тот человек, который заваривал чай для генерала, понимал в этом деле толк. Бокша уже хотел было поинтересоваться, в каком лаге этот спец по чаям тянул свой срок, однако вовремя прикусил язык, сообразив, что негоже столь по-хамски пользоваться доверительным отношением хозяина кабинета – этак можно и доверие к себе потерять. А когда Карпухин окончательно ввел его в курс дела, обозначив сверхзадачу предстоящей операции, он забыл и про чай с купеческой пенкой, и про шоколадные конфеты с печеньем. Пожалуй, только в этот момент он осознал окончательно, на что конкретно подписался, подключив к этому уже проверенно-перепроверенную братву. И если признаться честно, как признается сопливый первоходок на ознакомительном разговоре с лагерным кумом, ему тогда стало немного не по себе, однако отрабатывать задним ходом было уже поздно.

Судя по всему, об этом его состоянии догадался и сам Карпухин. Стрельнул по его глазам каким-то пронзительным взглядом и, отхлебнув глоток уже остывшего чая, спросил:

– Понимаешь всю важность этой операции?

Ему бы тогда сказать бодренько: «Так точно, товарищ генерал, всё понимаю и всё осознаю», – но он лишь молча кивнул головой.

– Это хорошо, что понимаешь, – думая о чем-то своем, произнес Карпухин, – очень хорошо. Но не менее важно, чтобы всё это понимали и остальные члены твоей группы. Кстати, ее состав уже продуман?

– Так точно!

– И я надеюсь…

– Во всем остальном можете даже не сомневаться, – заверил он Карпухина. – Люди более чем надежные, и я могу любому из них доверить свою жизнь.

– Разведгруппа? – уточнил Карпухин.

– Так точно! Мы с сорок четвертого вместе, и только двое влились в сорок пятом.

– И что, за этих двоих тоже ручаешься головой?

– Ручаюсь!

Бокша вспомнил, как по его лицу вновь прошелся изучающе-пронзительный взгляд генерала. Даже бывший лагерный кум – не к ночи будь помянут, – умевший выжимать из зэков всё, что только можно выжать, не мог бы похвастаться подобным взглядом.

– Что ж, в таком случае вот тебе карандаш с бумагой. Напиши весь список с полной выкладкой как по прошлой жизни, так и по настоящей. Кто, как и что почем, но главное – полный психологический портрет и наиболее сильные стороны.

Когда список, едва уместившийся на трех листах бумаги, был готов, Карпухин дважды перечитал его, подчеркивая отдельные места карандашом, и передал список Тукалину. Спросил, вскинув глаза на вспотевшего от непривычного труда Бокшу:

– И ты ручаешься за каждого из них как за самого себя?

И опять он ответил не по уставу:

– Да!

– Где сейчас эти люди?

– Трое – на линии фронта, при разведроте, а еще трое долечиваются в том же госпитале, где и я лежу. – И пояснил, заметив недоуменный взгляд генерала: – Последнее задание мы выполнили полностью, с языком домой возвращались, как вдруг немчура всполошилась. Нас тогда минометным шквалом накрыло и…

– Надеюсь, никто не погиб?

– Бог уберег, хотя того фашиста собой прикрывали. Но четверых все-таки зацепило.

– Сильно? – с сочувствием в голосе спросил Карпухин.

– Кого как, но, похоже, легким испугом отделались. Сейчас все идут на выписку.

– Значит, уже завтра утром ты мог бы переговорить с ними? – вставил свое слово Тукалин.

– Зачем же завтра? Можно и сегодня вечером.

Тукалин вскинул глаза на Карпухина, однако тот, видимо, посчитал за лучшее не торопиться.

– Спешка в этом деле только навредить может, – негромко произнес он. – Главное, чтобы эти люди по-настоящему прочувствовали всю важность возлагаемого на них задания и не пошли бы на попятную в самый ответственный момент.

– А вот это исключено, товарищ генерал!

– Хорошо бы, – вздохнул Карпухин. – Но поверь мне, Андрей. За войну пришлось повидать столько трусости, предательства и подлости от совершенно надежных, казалось бы, людей, что… – и он даже сморщился брезгливо, махнув при этом рукой. – Да что там говорить, и сам, поди, знаешь, какие фортели порой выбрасывают даже те, кого ты считал своим другом. Как сказал какой-то философ, слаб человек, и не будем судить его за это.

Андрей знал это, на своей шкуре испытал подлость, трусость и предательство верного, казалось бы, друга, который замочил пивной кружкой французского матроса во время драки, а отвечать по полной программе пришлось ему, боцману с сухогруза «Новороссийск» Андрею Бокше.

Скользнув по лицу Бокши прощупывающим взглядом, словно он еще и еще раз пытался перепровериться относительно надежности предложенной Тукалиным кандидатуры бывшего зэка, Карпухин наконец все-таки принял какое-то свое решение, вздохнул и уже совершенно иным тоном произнес:

– Всё, решено! Теперь что касается тех троих, которые остались в части. Завтра же они будут отозваны в Ужгород, причину найдет старший лейтенант Тукалин, и ты, Андрей, сможешь с каждым из них переговорить лично. Но предупреждаю, никакой давиловки на психику. Главное, чтобы все твои люди осознали всю важность возложенной на них задачи. Естественно, без разглашения деталей предстоящей операции. Ты меня понимаешь?

– Да.

– В таком случае переходим к конкретике. Вопросы будут?

– Да, конечно. Хотелось бы знать, как мы будем доставлены в обозначенное место и что нас ждет в этом лесу? Я имею в виду оружие, харч и… и какие-нибудь вшивники придется подыскать?

– Вшивники – это, насколько я догадываюсь, гражданская одежонка, – хмыкнул Карпухин.

– Так точно! Одежонка, – поправился Бокша. – Простите, товарищ генерал, до сих пор от блатняка отделаться не могу. Я же в «Сиблаге» зонд топтал с такой братвой, что не заскучаешь, ну и сами понимаете…

– Только не кайся и не вздумай переходить на лексику профессуры с кафедры русского языка и литературы. Кстати, об этом же предупредишь и своих орлов. Надеюсь, понимаешь меня?

– Так точно!

– Хорошо. Теперь что касается твоего вопроса относительно оружия, харча и прочего. Всё это вам придется добывать самим, вплоть до вшивников, как ты говоришь, и документов, с которыми вас не арестовал бы первый же патруль.

Припоминая этот момент разговора, Бокша вновь словно почувствовал на своем лице испытующий взгляд генерала, который между тем продолжал:

– Постараюсь объяснить, почему это всё столь важно, хотя, казалось бы, чего проще обеспечить вас всех надежными документами, тем же харчем и оружием. Твоя группа, Андрей, должна будет совершить более чем дерзкий побег из местной тюрьмы, слух о котором должен будет облететь весь город, и уже пробираясь в Мукачево, должны будете всем необходимым обеспечить себя сами.

– То есть и харчем, и…

– Совершенно верно, – подтвердил Карпухин. – И харчем, и оружием, и документами, и, как ты выражаешься, вшивниками. Далее остановитесь в обозначенном районе, подыскав под жилье уцелевшие партизанские схроны. И необходимо все это для того, чтобы у нашего с тобой противника сложилась стопроцентная уверенность в том, что ваша группа – это действительно банда штрафников из уголовников, которые из-за страха попасть под трибунал решились на побег. А противник у нас с тобой более чем осторожный. И он семь раз перепроверится, прежде чем решится на что-то.

Он верил и не верил услышанному.

– Выходит, вы что же… – на всякий случай уточнил он, – вы даете нам полную свободу действий, и нам за это…

– Срока не добавят, – засмеялся молчавший до этого Тукалин, но тут же внес необходимые коррективы: – Однако, Андрюха, особо не зарывайся сам, да и ребят своих предупреди, чтобы помнили: они разведгруппа спецназначения, а не бандиты с большой дороги, и чтобы черту не переходили.

– То есть чтобы не было мокрухи?

– Это само собой. Ну а когда осядете в Мукачево… Короче говоря, решать все свои вопросы и действовать надо будет по обстановке. Но действовать так, чтобы и не зарываться особо, и в то же время чтобы слухи о банде уголовников из штрафников-дезертиров заставляли мукачевцев да, пожалуй, и крестьян из ближайших сел запираться ночами на более крепкие запоры.

Тукалин замолчал, но ему требовалось подтверждение его правоты, и он вопросительно уставился на генерала. Тот утвердительно кивнул головой и тут же спросил как бы между прочим:

– Судя по всему, и Андрею уже есть что сказать. А еще лучше было бы помозговать над его предложениями. Слушаю тебя.

Да, у него уже было свое мнение относительно внедрения в жизнь небольшого закарпатского городка, но из-за ответственности момента он немного стушевался и, откашлявшись, произнес не очень-то уверенно:

– Предложения, товарищ генерал, конечно, есть, но в первую очередь мне надо знать, кто из авторитетных воров держит сейчас этот город вместе с округой, кто в шестерках ходит, кто – в пристяжных, и, естественно, неплохо было бы знать полный расклад по масти.

– Масть – это… если только мне не изменяет память, воровская специальность?

– Так точно, товарищ генерал, специальность вора. А пристяжные – это ближайшее окружение того же пахана или авторитетного вора.

Восстанавливая в памяти этот момент, Бокша даже поежился невольно, вспомнив пристальный взгляд генерала, словно застывший на его лице. О чем тогда думал генерал Карпухин, Андрей Бокша не знал и только мог предполагать, что генерал уже одобрил тот вариант «игры», которую Боцман попытается навязать мукачевским ворам. Он принимал выдвинутые Боцманом условия, и подтверждением тому был утвердительный кивок головой.

– Да, конечно, пожалуй, только так, – пробормотал он и перевел взгляд на застывшего в ожидании Тукалина. – Чего молчишь, будто девица на выданье? Запрягай своих оперов, и чтобы вся конкретика по мукачевской малине лежала на моем столе! Срок… Впрочем, со сроками определяйся сам. Главное сейчас – до логического конца отработать разработку «причинного дезертирства» и дать людям возможность хотя бы осмотреться в мукачевских лесах.

Лежа на нарах и закрыв глаза, Андрей думал о том, что на данный момент в затхлой камере ужгородской тюрьмы еще пока что мается на нарах в ожидании приговора старший разведгруппы Андрей Бокша, который буквально через несколько часов должен будет нацепить на себя давно, казалось бы, сгнившую шкуру авторитетного зэка по кличке Боцман, как, впрочем, и остальная братва, подписавшаяся на эту операцию. И чем еще всё это закончится…

Впрочем, о плохом думать не хотелось, хотя они весьма и весьма постарались, чтобы их повязал усиленный наряд военной комендатуры и бросил на прогнившие нары этой тюрьмы.

Ивана Минина, Антона Жильцова и удачливого карточного шулера Виталия Мосейчука, которого в Одессе звали просто Мося, из госпиталя выписали в тот же день, что и его, Андрея Бокшу. Об их выписке уже знали Серега Торопчин, Халмуратов и Володька Юрасов, откомандированные в распоряжение генерала Карпухина и соответственно подготовившиеся к встрече.

…Пьяная драка в пивной, по ходу которой подогретые самогонкой местные мужики схватились за ножи, закончилась хоть и без трупов, но большой кровью. С разбитыми в кровь мордами и слегка поцарапанные ихними же ножами, мужики вышибали окна и двери, вылетая из пивной. Кто-то из прохожих бросился искать спасения в военной комендатуре. Когда на пороге пивной, где уже не было ни одной целой скамейки, застыл с автоматами наизготовку усиленный наряд, драка уже была закончена, а Володька Юрасов, еще до зоны имевший кличку Пикадор, требовал у хозяина заведения «еще семь кружек пива и бутыль сливянки с собой».

Доставленные без пива и самогонки в местную тюрьму, камеры которой были поровну поделены между гражданским населением и военными, они попробовали было качать свои права, упирая на то, что драку затеяли местные парни, «видать, из недобитых националистов», они же вытащили и ножи, которые обернулись против них самих, однако угрюмый энкавэдэшный следователь только сплюнул сквозь зубы, слушая их полупьяный лепет, и с той же угрюмостью в голосе произнес витиевато заранее отработанную фразу:

– На данный момент вы – представители победоносной Советской армии, которая освободила из-под фашистского ига родной украинский народ, который с любовью и надеждой смотрит на своих освободителей. И когда такие отбросы общества, как вы, затевают в пивной кровавую драку, убивая ни в чем не повинных людей, и об этом побоище уже завтра будет знать весь город…

– Слушай ты, козел недоделанный, – подал голос Иван Минин, – я действительно тот самый медвежатник, которого на зоне Крестом величали, но вину свою перед Родиной я на фронте кровью искупил, и ты, крыса тыловая, еще смеешь называть нас отбросами общества!..

Однако следователь даже не отреагировал на его слова, и только глаза вспыхнули недобрым светом.

– И те из колеблющихся, – продолжал он, – кто еще не до конца осознал все величие Советской власти, но готов был перейти в наш лагерь, уже завтра, как только узнает о тех бесчинствах, которые вытворяют солдаты армии-освободительницы, перейдет в стан наших врагов. И за ту «услугу», которую вы оказали Советской армии и всему советскому народу…

Он замолчал, прошелся откровенно злобным взглядом по лицам задержанных и уже неожиданно резким фальцетом добавил:

– Расстрелять вас мало! На плацу. Прилюдно. Но ничего, другим в науку будет.

Вскинул глаза на стоявший у двери конвой из двух автоматчиков и негромко приказал:

– Увести! Держать в отдельной камере!

* * *

Теперь они ждали приговора военного трибунала. И никто из них даже не сомневался в том, что это будет показательно-воспитательный приговор с полным сроком для «прочистки мозгов».

* * *

Судя по всему, было уже за полночь, когда наконец-то угомонились в соседней камере снятые с поездов мешочники и мелкое ворьё, заполонившее Ужгород. Мысленно перекрестившись и попросив Божью Матерь помолиться за него в трудную минуту, Андрей по-кошачьи бесшумно спрыгнул с нар, тронул за плечо сладко похрапывающего Минина.

– Подъем, Иван! Вставай!

– Да, щас, конечно, – по-детски продирая слипающиеся глаза, забормотал Минин, силком отрывая от нар всклокоченную голову и с трудом удерживаясь в вертикальном положении. Наконец-то его глаза обрели осмысленное выражение, и он невольно поморщился, оглаживая широченной, как лопата-стахановка, ладонью все еще зудящую рану. – Что, уже?

– Уже, Ваня, уже, – хмыкнул Андрей, расталкивая Жильцова с Торопчиным, которые умудрялись спать на посту даже с открытыми глазами, дабы не засек проверяющий.

Когда и эти двое заставили себя подняться с нар, вся группа уже была на ногах и выжидающе смотрела на своего командира. У каждого из них было по побегу, а то и по два с зоны, оттого, видимо, предстоящий рывок из этой тюрьмы-развалюхи им казался забавной детской шалостью.

– Эх, пивка бы щас холодненького, – с задушевными нотками в голосе и сладко потягиваясь, произнес Пикадор. – А еще бы лучшее – остограммиться стаканом самогона. Хороший у этих куркулей самогон, аж слезу пробивает.

– Ага, – поддержал Юрасова Антон Жильцов. – Пивка бы кружечку, с пенкой на два пальца, да подлакировать самогоночкой. Полжизни бы, кажись, отдал.

– Погодь маленько, – пробурчал Рафик Халмуратов, более известный среди гоп-стопников довоенной Казани как Рафик Шайтан, – будет тебе дудка, будет и свисток.

– Не накаркай! – прицыкнул на него Крест, истово верящий во все народные приметы и правильно понявший бурчливое ворчание Халмуратова. – Не каркай – дороги не будет.

– Всё, тишина! – успокоил неопохмеленную братву Бокша. – Начинаю звать конвой, ну а далее всё по плану.

И он шагнул к двери, едва державшейся на проржавевших петлях. Стукнул кулаком раз, другой – прислушался, надеясь услышать шаги автоматчика из конвойной роты, на которого была возложена роль коридорного.

Тишина. И только из камеры напротив послышался насмешливый басок:

– Барабань, барабань, служивый, прямо-таки щас они тебя и выпустят.

– Ага, – поддержал его кто-то. – Выпустят. По стенке расстрельной и обратно.

– Видать, порядки здесь такие, – пробурчал Торопчин. – Люди знают, что говорят.

Однако Бокша даже не обратил на это ворчание внимания, уже со злостью забарабанив в дверь. Ему помог Крест, и когда, казалось, она уже должна была сорваться с петель, в дальнем конце коридора послышались гулкие, тяжелые шаги, затем трехэтажный мат озлобленного человека, которого ни за что ни про что вырвали из сладкого сна, и наконец:

– Чего молотишь, гнида?! Или пулю в брюхо захотел?

– Открой, с-с-сучара рваная! – взвился Андрей. – У нас человек помирает! Сердце схватило. Едва дышит.

– Щас… открою… – заржал за дверью коридорный. – Подохнет, так мне же спасибо скажут. На одного гада меньше будет.

Он уже был наслышан о решении следака передать всех семерых штрафников в руки военного трибунала и теперь измывался над ними как только мог.

– Открой, сука паскудная! – продолжал ломиться в дверь Бокша. – Козел недоделанный! Или хочешь, чтобы мы тебя раком поставили да опустили, как петушка засранного?

На какую-то секунду-другую Андрей перестал барабанить в дверь, и было слышно, с каким надрывным хрипом дышит коридорный.

– Что-о-о?! – неожиданно завопил он. – Опустить меня? Как петушка засранного?..

И уже завопил на весь коридор:

– Стаднюк, Павлов, Нефедов! Ко мне!

По бетонному полу тюремного коридора раздался цокающий топот кирзовых сапог с железными набойками, а коридорный уже гремел связкой ключей, матерясь в бога и мать и приговаривая:

– Щас я тебя, тварь уголовная, опущу… Сам опушу! И будешь ты у меня кукарекать по зонам, если, конечно, пулю в лоб не схлопочешь. Сам… сам буду с тебя штаны сдирать.

– Вот же крыса паскудная! – уже из последних сил сдерживал себя Крест, но лишний голос сейчас был ни к чему, и Бокша приказал ему молчать:

– Ша, Ваня, ша! Щас будем работать.

И повернулся лицом к ощетинившейся братве, которая даже слушать не могла подобное.

– Приготовиться! Но раньше моей команды ни звука, ни пука.

– Спокойно, командир. Всё будет тип-топ.

Прислушался.

Павлов, Стаднюк и Нефедов уже стояли у самой двери и горячечным шепотом пытались что-то доказать коридорному, который, судя по всему, был старшим по званию, однако он продолжал бряцать ключами, чтобы вломиться в камеру.

Наконец нашел-таки нужный ключ и сунул его в замочную скважину.

Затаив дыхание, Бокша показал глазами Кресту, чтобы тот встал по другую сторону двери.

Почти неразличимый в полутемном пространстве камеры, сжатой двумя рядами двухъярусных деревянных нар, Минин почти вжался в стену, и в этот момент дверь распахнулась и на пороге застыла коренастая фигура с автоматом в руках и старшинскими погонами на плечах.

В двух шагах от него, на фоне едва мерцающей слабосильной лампочки стояла троица конвойных, также ощетинившихся автоматами.

На поясе у каждого по штык-ножу.

«Как и положено быть», – с какой-то безрассудной отрешенностью подумал Андрей и отступил на два шага в глубь камеры, но даже оттуда чувствовал на себе прожигающий взгляд взбешенного до самой задницы старшины. Судя по его реакции, он за всю свою службу не слышал по отношению к себе ничего подобного. И действительно, сказать тому же вертухаю или пастуху [2] , что какой-то баклажан помидорыч [3] поставит его раком…

Подобные всплески на зоне не поощрялись, и расплачиваться за них приходилось по полной программе. И умудренный лагерным опытом Боцман никогда бы не позволил себе подобного в лагере, но сейчас, когда требовались неординарные действия и надо было любыми способами вывести из себя охрану, он переступил неписаный закон.

Побагровевший от унижения, старшина положил палец на спусковой крючок и, продолжая сверлить его взбешенными глазами, каким-то свистящим шепотом выдавил из себя:

– Так это ты, гнида лагерная, петух обосранный, грозился раком меня поставить?

Бокша молчал, не отводя глаз с пальца на спусковом крючке автомата, а старшина, видимо, чувствуя всю свою власть над оборзевшим уркой и в то же время свое бессилие, вдруг заорал истошно, вскинув поудобнее автомат.

– А ну выходь, гнида поганая! Щас я тебя, помоечник, раком ставить буду.

Невольно скрежетнув зубами от тех оскорблений, которые сыпались на него из коридора, Андрей вдруг почувствовал, как что-то жаркое ударило в голову, и он, чтобы только не наломать дров, отступил еще на шаг в глубь камеры.

Сухощавый, при росте метр семьдесят восемь, он не смотрелся в глазах коренастого старшины, обученного к тому необходимым приемам заламывания рук, и окончательно озверевший старшина, который мог растерять весь свой авторитет в глазах конвойного взвода, купился на это, как щенок-первоходок на «пряник» прожженного до мозга костей лагерного кума.

– Выходь, говорю! – вновь приказал он, однако словно окаменевший беспредельщик продолжал стоять немым болваном посреди камеры, и старшина в надежде на помощь трех истуканов, которые могли стать свидетелями его позора, перебросил автомат за спину и шагнул в полутемную камеру.

Нефедов, Стаднюк и Павлов с автоматами наизготовку заслонили собой дверной проем.

Стаднюк шагнул следом за старшиной.

– Щас я тебя, вошь лагер…

Тяжеленный кулак Креста опустился на его голову, и старшина только квакнул, словно подкошенный рухнув на пол. И в ту же секунду, не дав ему опомниться, на Стаднюка бросился Пикадор. Двинул его кулаком под дых, и ударом ребра ладони по шее завалил его на пол.

Перехватив выпавший из рук Стаднюка автомат, Бокша ткнул стволом в живот охранника. Второго охранника взял на себя Крест, свернув ему ударом кулака челюсть.

– Ну что, пустить его в распыл или нехай небо коптит? – громко, так, чтобы было слышно по всему коридору, и в то же время ни к кому конкретно не обращаясь, спросил Андрей.

– Не хватало еще из-за этого дерьма грех на душу брать, – отозвался Шайтан. – Пускай живет. Только кляп потуже в его глотку забить надо будет.

– Повезло тебе на этот раз, – ухмыльнулся Андрей и стволом автомата показал на камеру. – К нарам! Быстро! Да автомат… автомат не забудь оставить.

– Да, конешно, щас, – залепетал уже распростившийся с жизнью молоденький охранник и, сунув в руки Бокши автомат, юркнул в темноту камеры, где уже лежали, связанные собственными ремнями, его товарищи.

Сняв с поясов кинжалы, а заодно прихватив и документы, Бокша и помогавший ему Волк заперли за собой дверь камеры, забряцав связкой ключей, и в этот момент словно взорвались человеческими криками две камеры напротив.

– Ребятки! – истошным криком вопил какой-то мужик. – Солдатушки! Чего же это вы, освободители хреновы? Сами дёру даёте, а нам горемышным, что же, за всех вас отвечать придется?

И как довесок к сказанному – веский аргумент:

– Они же, тюремщики, не будут смотреть, кто кого повязал, да матку-правду шукать, они же сразу всем нам по соплям надают да годика по три закатают.

– Братушки!..

Кивнув Волку, чтобы открывал все камеры подряд, Андрей в какой-то момент усомнился было в правильности своих действий, но тут же успокоил себя. Случись подобное до войны, добравшиеся до тюремных ключей зэки обязательно пооткрывали бы все камеры, чтобы тем самым сбить со следа погоню.

А коридор уже наполнялся гулом голосов, кто-то из мешочников пытался целовать руки Кресту, за что тут же схлопотал по шее. Народ ждал, когда же им откроют обитую железом дверь, за которой начиналась воля, однако еще оставалась одна камера, замок которой не желал поддаваться ключу. Однако Волку все-таки удалось провернуть ключ в замочной скважине, но, к его великому удивлению, камера встретила своих освободителей напряженным молчанием.

– Ну, чего расселись? – нарочитым баском громыхнул Мося. – Бегите, пока вохра не всполошилась.

– Это для тебя они вохра, а для нас… – отозвался из камеры чей-то голос с хрипотцой. И тут же: – Куда бежать-то, дубина ты стоеросовая? Тем более без документов. Не сегодня, так завтра опять загребут и судить уже будут по строгому счету.

– А щас-то тебя за что судить будут, фраер ты копченый? – обиделся на «стоеросовую дубину» Мося. – Может, ты думаешь, что тебя в клеть заперли только для того, чтобы тебе, ишаку, медальку на жопу навесить?

– Зачем же «медальку»? – все также рассудительно отозвался тот же голос с хрипотцой. – Каждому свое корячится. Но меньше того, что будет за побег.

Прислушиваясь к доводам собранных в этой камере солдат, Бокша невольно усмехнулся. Здесь ждали своей участи те, кто мог еще заслужить прощение и хоть как-то искупить свою вину, и этот хрипучий «адвокат» был совершенно прав, отказавшись за себя и за всю камеру от побега.

Поймают – расстреляют. Таков закон военного времени.

– Так что, запереть, что ли, вас, козлов? – скривившись в язвительной ухмылке, произнес Мося.

– Закрывай, браток, закрывай.

Говорить более было не о чем, и Бокша подал команду подаваться на выход.

Заглянув в помещение для охраны и забрав с собой ящик американской тушенки и три буханки хлеба, что лежали на столе, Андрей приказал открывать дверь, и толпа мешочников и воришек ломанулась в проем, едва не затоптав своих освободителей.

Теперь надо было бесшумно уходить из города, пока арестованных не хватилась военная комендатура. Поймают – даже на допросы время терять не будут – расстреляют на месте. В этом Андрей Бокша даже не сомневался.

Глава 5

Предварительно изучив документы раздетых до нижнего белья охранников и переодевшись в их форму, Бокша, Крест, Шайтан и знатный в недалеком прошлом карманный вор Сергей Торопчин, Писка, получивший свое погоняло за то, что самолично затачивал до бритвенной остроты монеты, которыми вспарывал сумочки и карманы своих жертв, без каких-либо приключений добрались до железнодорожного вокзала. Оный вокзал даже в этот поздний час был забит людьми, и Бокша приказал выдвигаться в тупиковую часть перрона – подальше от глаз вездесущего патруля. Тукалин еще загодя предупредил их, что порожняк на Мукачево будет не раньше трех часов ночи, так что время еще было, и вечно голодный Антон Жильцов, поимевший, видимо, свою кличку не только за татуировку, но и за то, что вечно хотел есть, предложил подкрепиться «вторым фронтом».

Порезав две буханки хлеба на большие ломти и густо намазав их аппетитно пахнувшей американской тушенкой, они уже дожевывали, запивая водой из фляжек, привычные солдатские бутерброды, изредка перебрасываясь репликами типа «Теперь уж точно по червонцу на брата схлопочем», «Да? А вышак поиметь не желаете, гражданин Мося?», как вдруг молчавший до этого Писка смачно отрыгнул, проглотив последний кусок, и негромко произнес:

– Слушай, командир, – он с первого дня знакомства величал Андрея командиром, – а ведь нас с той ксивой, что на кармане, уже завтра утром всех повяжут. – И пояснил для остроты ощущений: – Сразу же, как только наш побег вскроется и по всем станциям будет дана телефонограмма о задержании таких-то и таких-то, причем трое вообще без документов.

– А что, у нас есть какой-то выбор? – насупился Бокша, который и без напоминания Писки догадывался о всех неприятностях, которые будут поджидать их и завтра, и все последующие дни, до тех самых пор, пока они не обзаведутся вполне надежной ксивой.

– Есть.

– Так колись! – насторожился Крест. – Чего ж ты молчишь, как пахан на допросе?

– Рафик, – повернулся к Шайтану Писка, – ты же, кажется, в прошлом карманами тоже не брезговал?

– Так когда это было! – насторожился Шайтан.

– Ага, вспомнила бабка, как девкой была, – хмыкнул Пикадор. – Ему же в Казани его же братья-татары все пальцы сапогами покалечили, чтоб по карманам не шарил.

– Знаю, – отмахнулся Писка. – Мне тоже по малолетке два пальца изуродовали, но навык-то… навык остался!

Сообразив, к чему клонит знатный карманный вор Серега Торопчин, и мысленно поддержав его, Бокша перекинулся взглядом с Крестом, и тот одобрительно кивнул головой. Мол, если бы группа дезертиров-штрафников оказалась в подобном положении, то они бы обязательно обзавелись ксивой местного гражданского населения и уже бы с ней, обезопасив себя от проверок военного патруля, двинулись бы дальше по Украине. А тот же генерал Карпухин предупредил их, чтобы всё, буквально всё до последней мелочи было по-настоящему. То есть дал полный карт-бланш.

– Навык-то остался, – согласился с Торопчиным Шайтан, понимая, что братва ждет от него согласия на предложение Торопчина. Понимал, что если бы надо было ковырнуть два-три кармана, то Писка об этом даже разговор бы не завел, справился бы и сам, но здесь надо было пощупать карманы семерых мужиков, причем того же примерно возраста, что и они сами, а это… И он согласно кивнул головой: – Считай, что подписываюсь. Но если какой-нибудь мешочник спохватится раньше времени да заверещит…

– Рафик, – усовестил его Писка, – кореш ты мой дорогой! Да кто же из этих пентюхов сможет подумать на нас, когда мы с тобой в краснопёром прикиде? Окстись, Рафик!

– Окстился, – пробурчал Шайтан и покосился своими раскосыми глазами на Бокшу: – Так что, командир, даешь добро?

Бокша утвердительно кивнул головой, однако все-таки посчитал нужным предупредить:

– Если, конечно, квалификацию не потерял.

– Не потерял, – заверил его Шайтан. – Иной раз даже просыпаюсь от того, что во сне пальцы начинают работать так, будто в чужой карман их запустил. Аж пот прошибает. А мыслишка только и сверлит мозги, как бы ненароком у какого-нибудь лопушка в городе лапсердак не подрезать да лопатник не вытащить.

– Ну, коли даже сны такие снятся, – во всю ширь лица ухмыльнулся Писка, – тогда дожевывай свой шмат и…

Он хотел сказать привычное «Вперед! За «Смерш» и товарища Сталина», но его неожиданно для всех осадил рассудительный и столь же умный, как чемпион мира по шахматам, Мося:

– Ксиву, конечно, достать не проблема, да только что мы все с этой ксивой делать будем? Её же патрулю не предъявишь, когда мы в таком прикиде.

И он даже кирзачами своими притопнул, давая тем самым понять, что мешочники в подобном прикиде по закарпатским хуторам да селам не мотаются.

– Ша, Мося, ша! – движением руки успокоил его Писка. – Думаешь, ты один только среди нас такой умный. Не-е-е, братуха, я тоже не пальцем деланый. Подумал и об этом.

– Так чего же молчишь? – вновь подал голос Крест.

– Думал, вы сами до этого дойдете, – хмыкнул Писка. – Короче, слушайте сюда…

* * *

Пожалуй, еще никогда за всё то время, что он отдал разведке, Андрей Бокша не волновался так, как волновался те полчаса, пока отсутствовали Серега Торопчин и Рафик Халмуратов, растворившиеся в переполненном зале вокзала, который каким-то чудом уцелел при бомбежке железнодорожной станции. И только когда вдалеке нарисовались их силуэты, еще раз осознал, какую ношу они все взвалили на свои плечи. И не дай-то бог сорваться кому-нибудь из них на какой-нибудь мелочи или поскользнуться на арбузной корке. Впрочем, об этом даже думать непозволительно. Таков приказ генерал-майора Карпухина.

Подошли Торопчин с Халмуратовым, и широко улыбающийся Писка подал Андрею пачку замусоленных и совершенно новеньких документов.

– Держи, командир! Да поопасайся Шайтана. Когда я смотрел, как он по лапсердакам этих лапотников [4] работает… Не поверишь, завидно стало.

– Считайте, что по медальке на грудь уже получили, – буркнул Крест, волновавшийся не менее Бокши, и, мельком просмотрев паспорта и какие-то справки, выданные председателями сельсоветов, удивленно качнул головой: – Да здесь не то чтобы на медаль – здесь на целый орден тянет. Возраст, считай, один в один к нашему.

Убрав в рюкзачок документы, Бокша приказал «разобраться по местам», и они в том же порядке, когда «конвоировали» от тюрьмы до вокзала, вышли на ухабистый от весенней распутицы большак.

Была глубокая ночь, когда наконец-то они решились остановить полуторку, в кабине которой рядом с шофером сидел молоденький лейтенант, а из кузова торчали три головы в пилотках. Заметив «голосовавшего» на дороге старшину с автоматом наперевес и кучку солдат на обочине, лейтенант приказал водителю остановиться и даже дверцу приоткрыл, чтобы получше рассмотреть до чертиков уставшего старшину, который был лет на десять, а то, может, и поболее старше его самого.

Сдвинув автомат за спину, Андрей вскинул руку к пилотке:

– Старшина Афонин! Конвоируем в Ракошин трех дезертиров. – И уже чуток тише, с просящими нотками в голосе: – Не подбросите, товарищ лейтенант? Ноги гудят от усталости.

– Подбросите… – не очень-то довольно пробурчал лейтенант. И тут же: – Но почему ночью? И почему машину вам не дали?

– Приказано доставить к утру. А насчет машины… Машину-то дали, да толку-то от нее, как от козла молока. То ли свечи накрылись, то ли еще чего. В общем, не заводится, – уныло закончил Бокша. – А задержанных приказано доставить к утру.

Лейтенант спустил ногу в новеньком, до блеска начищенном сапоге на подножку, немного приподнялся, чтобы заглянуть в кузов полуторки, где по-мирному кемарили три солдата, примостившиеся на каких-то тюках, и отрицательно качнул головой:

– Нет, не смогу я тебя взять, старшина. Во-первых, места нет, да и не положено.

– А может, все-таки…

– Нет!

– В таком случае извиняйте, – все тем же просящим голосом произнес Бокша и, рывком схватив лейтенанта за начищенный сапог, почти выкрутил его из кабинки.

В один прыжок заскочил в кабину и боковым ударом в челюсть вырубил шофера, немолодого уже усатого мужика с лычками сержанта на погонах.

Ступив ногой на ступеньку, заглянул в кузов, где братва уже связывала по рукам и ногам ничего не понимающих солдат. Ехали, ехали, и вдруг на тебе – приехали. Хорошо еще, если в живых оставят. По дорогам и лесам Закарпатья шныряли банды из дезертиров и недобитых националистов, которые считали за честь и геройство завалить советского офицера или солдата.

Вздохнули облегченно и мысленно перекрестились, когда их всех вместе с сержантом-шофером просто оттащили в кусты на обочину и, засунув в глотки по кляпу, оставили коротать не очень-то и длинную апрельскую ночку.

– А теперь-то уже точно расстреляют, – ухмыльнулся Волк, стаскивая с бедолаги-лейтенанта начищенные до блеска сапоги и кобуру с пистолетом.

– Ага, – смешливым говорком отозвался Пикадор, – расстреляют, ежели пымают. А Россия – большая; как любил говорить Санька-фикса, Москва–Воронеж, хер догонишь.

– Всё, хватит базар разводить! – нарочито громко оборвал его Крест. – Ты еще адресок им оставь, где решил отсидеться.

Проверив прочность ремней и убедившись, что вроде бы всё тип-топ, Бокша отдал команду разобрать оружие и загружаться в полуторку. Теперь у них было на семерых шесть автоматов с запасными дисками к ним, пистолет с запасной обоймой и три винтовки с патронами в подсумках.

Все документы и форму оставили при бедолагах, дабы не подставить их под трибунал.

За баранку сел всё тот же Серега Торопчин, и когда они выехали на шоссе, которое вело на Мукачево, снятые с лейтенанта наручные часы показывали половину четвертого ночи. До рассвета оставалось всего ничего.

* * *

В спящее село с церковью на взгорке они въехали, притушив фары. Опытный Шайтан, съевший на гоп-стопе половину своих зубов и подломивший не один сельский магазин в своей родной Татарии, показал, где может находиться сельпо, и не прошло пяти минут, как Торопчин притормозил в ста шагах от добротно сложенного дома с широченными окнами, что так не свойственно закарпатским селам.

– А вот и ларуха! – обрадовался Шайтан, соскакивая с борта полуторки.

– А почему вывески нет? – не поверил ему Мося.

– А на хрена она нужна? То, что это магазин, а не пивная, и так все знают.

Кивнув Андрею, чтобы тот оставался на всякий случай в кабине, он юркой ящеркой двинулся вдоль заборов по улице и словно растворился в темноте. Однако вскоре столь же неожиданно вырос из темноты и негромко доложил:

– Точняк – магазин. Судя по размерам, настоящее сельпо, в котором отовариваются все близлежащие хутора, а это значит, что там, внутри, есть не только соль да спички, но и кое-что из барахлишка.

– То есть те же штаны да рубашонки какие-никакие?

– И не только. Думаю, что есть что-нибудь и получше. Лапсердаки с тулупчиками и обувка по ноге. – И пояснил негромко: – Сам же видел, с чем товарняки на Ужгород идут. Тут тебе и зерно, и мука, и прикид разномастный.

– Ладно, хорошо, – согласился с ним Бокша. – Что сторож?

Шайтан на это только руками развел:

– Нет никакого сторожа. Да оно и понятно. Дело-то опасное, оттого и нет дураков в сторожа идти. Здесь хоть охраняй, хоть не охраняй магазин. Если банда налетит, так она что, на твоего сторожа смотреть будет? В момент головенку открутит. А если бандитов нет, так оно и сторожить незачем.

Всё было вроде бы логично, и Крест с Шайтаном и Пикадором двинулись в сторону магазина. Только Шайтан прихватил с собой «кривой стартер», от которых у шоферов отсыхали руки, когда они накручивали их, пытаясь завести на морозе машину, да еще один ключ помощнее, что лежал под сиденьем.

Уже давно не бравший в руки ни фомку, ни фому фомича [5] , ни тем более гусиную лапку, которыми он вскрывал сейфы так, будто семечки лузгал, Крест взял из рук Шайтана заводной ключ, примерился им к кованному деревенским кузнецом засову, на который был закрыт магазин, вздохнул, словно шел на очередной допрос к въедливому как клоп следоку-паскуде, и, будто выдавливал чирей на шее, всковырнул хрустнувший засов. На что Пикадор с Шайтаном только переглянулись уважительно.

С таким знанием дела даже прикуп в колоде знать не надо, всегда будешь в фаворе.

Оглянувшись и убедившись, что никакой опасности нет, Крест с Шайтаном переступили порог магазина, оставив Пикадора на стреме, и более натасканный на сельских магазинах Шайтан чиркнул спичкой, высматривая полку, на которой могли бы лежать свечи. Подсвечивая себе спичками, шагнул в темное нутро магазина, и не прошло минуты, как в его руках загорелась свеча.

– Иван! – позвал он слегка осипшим голосом.

– Иду.

Крест шагнул на мерцающий огонек свечи и тут же услышал шепот Шайтана:

– Гляди! Кажись то, что нам надо. Вот здесь, чуток правее, на полках.

Теперь Крест и сам видел сложенные аккуратными стопками брюки, рубашки, машинной вязки свитера, фуражки с шапками, белые кальсоны и даже пиджаки, один из которых, видимо, как образец, лежал прямо на прилавке.

Еще час назад о подобной удаче они даже мечтать не могли. Видать, эта самая удача пока что была на их стороне.

– Ну что, берем по тюку – и ноги? – предложил Крест, прикидывая на себя простенький пиджачишко со свитером и кальсонами в придачу. Несмотря на то что дни стояли по-весеннему теплыми, ночью довольно сильно холодало, к тому же могли и ночные заморозки нагрянуть, а он на своей шкуре испытал, что такое ночные холода, когда с одной стороны костер припекает, а с другой – морозец за поясницу щиплет. А к утру ни на ноги встать, ни разогнуться.

– Не, – качнул головой Шайтан. – По тюку добра – и ноги, это удел лапотника, а нам с тобой надо под банду косить.

– Так что же?..

– Правильно, – опередил его Шайтан, – всё верно. Снаряжай Юрасова за машиной, а мы с тобой здесь подберем кое-что для шикарной жизни.

– Водку да махры не забыть бы, – пробурчал Крест, понимая в то же время, насколько прав Халмуратов. Умен, чертила, умен. Оттого, видать, у него и погоняло знатное – Шайтан. Авторитет еще в своей Казани поимел.

Он направился было к двери, как вдруг услышал невнятный шорох за перегородкой, которая разделяла непомерно растянутый прилавок от той части магазина, где толпились покупатели. И замер с брючатами в руках. Где-то далеко в подсознании проснулся еще довоенной клёпки медвежатник Крест, не имевший на своей совести ни одной мокрухи, уже просчитывал варианты отхода, хотя и понимал, что самое простое – это завалить прятавшегося за прилавком человека.

И потому, как он окликнул Халмуратова не по имени, а по кличке, тот мгновенно затих в своем углу и только спустя секунду-другую почти выдавил из себя:

– Ну?

– Слышал?

Халмуратов насторожился.

– Чего?

– Там… за прилавком.

– Ну?

– Шорох какой-то и, кажется, шепот.

– Мать бы твою в Креста! – выплеснул свой страх Шайтан. – Если кажется, молись. А твои шорохи… Мыши это да крысы! Врубаешься? Обычные крысы, которым мы с тобой весь кайф поломали. – И почти рявкнул на Креста, чего с ним никогда не случалось: – Зови машина!

– «Машина», мать бы твою… – пробурчал Крест и, опасливо покосившись на дверь в подсобку, направился к выходу.

– Ну? – бросился к нему Пикадор. – Есть что-нибудь?

– Навалом. Гони люльку [6] , – еще не оклемавшись до конца от того состояния, которое заставило его войти в стопор, постарался ухмыльнуться Крест.

Проводив взглядом метнувшегося в темноту Юрасова, он вновь перешагнул порог магазина и уже помимо своей воли покосился на тот прилавок перед дверью в подсобное помещение, откуда ему послышался невнятный шорох и, кажется даже, приглушенный шепот затаившихся там людей.

Прежде чем залететь на тюремную иконку, он не один год работал фомкой и гусиной лапкой, взламывая сейфы, причем порой в таких подвалах, где от крыс отбою не было, и прекрасно помнил, как шуршат мыши да скребутся крысы. За то, что услышанный им шорох не был похож ни на то, ни на другое, он мог отдать свой собственный зуб под заклад.

Чтобы не искушать лишний раз судьбу, он шнурком прошмыгнул мимо прилавка, за которым просматривалась дверь в подсобку, и негромко спросил:

– С чего грузиться начнем?

– С барахлишка да лопарей [7] , – отозвался Шайтан.

– А лопари-то нам зачем?

– При случае можно будет выменять у лапотников на жратву или самогон.

Когда задний борт полуторки закрыл собой дверной проем, они наспех загрузили всё, что домовитый Шайтан посчитал нужным, включая ящик хозяйственного мыла, соль, спички и ящик свечей. Пошарив напоследок по прилавкам, прихватили с собой килограмм пять свалявшихся леденцов, махорку и всю водку, что стояла в ящиках под прилавком.

– Всё, отбой! – скомандовал Бокша. – Нам еще всё это добро придется на себе в лес тащить.

– Своя ноша не тянет, – пробурчал было Пикадор, шаря руками под прилавками, но Бокша только рявкнул привычное «Ша!» – и мягко заурчавшая полуторка всё также с погашенными фарами выкатила на шоссе.

Проскочив спящий Ракотин, они свернули с большака на заброшенную грунтовку, врезавшуюся в лес, и, продравшись по ухабам еще километра три, остановились.

Разминая ноги, из кабинки выбрался Бокша, заглянул в кузов:

– Ну, как вы тут?

– Было бы еще лучшее, если б ты разрешил бутылец-другой по кругу пустить, – с явной надеждой на «понимание» командира пробурчал Волк. – А то ведь даже жратва без грева глотку дерет.

– Погодь маленько, – обнадежил его Андрей. – Разгрузимся, перетащим барахлишко с едой на базу, а там уж и погреться не грешно будет.

– Да ты чего, командир! – попробовал было взять на оттяжку [8] Волк. – Мы ж так и копыта протянуть могём.

– Всё, ша! – осадил его Боцман. – Хватит базар-вокзал разводить, мы здесь не в поддавки играем.

Когда выгрузили на землю всё, что только могли увезти с собой, в том числе мешки с новеньким солдатским обмундированием, которое везли куда-то хозяйственники, Мося посчитал нужным спросить:

– А как же наша тачка, командир? Ведь то, что ее отыщут здесь, – это как дважды два – четыре. И уже начнут и лес прочесывать…

– А кто тебе сказал, что мы оставим ее здесь? – пробурчал Бокша, понимая, насколько прав Мося. – Серега отгонит ее к тому мосту, где мы воду брали, и запустит ее туда, где поглубже будет. Вода сейчас большая, мутная, так что пока ее кто-нибудь разглядит посреди речушки, мы можем жить спокойно.

Разводить далее базар-вокзал не имело смысла, и они, загрузившись тем, что было необходимо в первую очередь, углубились в лес по маршруту, который незадолго до этого Бокша прошел вместе с Тукалиным.

* * *

Уже поздним вечером, когда перетащили на базу до последнего килограмма крупы и лесистые склоны гор как бы растворились в сгустившейся темноте, Бокша дал команду готовить ужин.

– Царский ужин, – добавил он, зная, что именно ждет от него уставшая до чертиков братва. И в то же время он прекрасно осознавал, что в их положении нельзя расслабляться ни на секунду. Случись вдруг непредвиденный облом по пьяни, тот же генерал Карпухин не простит им подобного разгильдяйства, и за всё вкупе придется отвечать по полной программе. – Значит так, три пузыря по кругу, и более ни капли. Надеюсь, всем все понятно?

– Командир… – заканючил Волк, – ну хотя бы еще один пузырек добавь.

– Прокурор добавит, – буркнул Крест, которому не единожды приходилось осаживать Жильцова, не знавшего в питие меры.

– Господь с тобой, Иван! Накаркаешь еще.

– Ну, а чтобы он не накаркал случаем, – хмыкнул Бокша, – три по кругу, и ни капли больше.

Снарядив Писку и Пикадора готовить пшенную кашу, Бокша кивнул Кресту пройтись с ним по периметру базы из трех схронов, надежно скроенных закарпатскими партизанами, и когда они уже возвращались на огонек костра, над которым уже доходила до кондиции дурманяще пахнущая каша, густо заправленная американской тушенкой, Крест наконец-то решился сказать командиру то, что тревожило едва ли не целый день:

– Слушай, Андрей, а ведь мы, кажись, наследили малость.

– Ни хрена себе малость, – усмехнулся Бокша. – Побег из тюрьмы, гоп-стоп на большаке, за что уже по военному времени всем нам расстрел светит, да еще в придачу этот магазин в деревне. И ежели всё это по совокупности свести в единый наговор…

Он негромко выругался, споткнувшись о корягу, и так же негромко закончил:

– Сейчас, Ваня, нам главное – не обрезаться.

– Да я не о том, – с досадой в голосе произнес Крест. – Всё это и так всем ясно.

– Ну а чего ж ты тогда мельтешишь?

– Ты меня знаешь, я никогда не мельтешил и мельтешить не буду, – пробурчал Крест. – Я о другом хотел сказать.

– Ну?

– Хер гну! Мы же думали зарыться здесь без особого кипиша, а нас, кажись, в том сельпо застукали. И тот базар, что мы с Шайтаном вели, слышали. А это, как сам догадываешься, прямая наводка красноперым на наш схрон.

И он рассказал Андрею про тот шорох и приглушенный голос, который слышал в магазине. Думал, что Бокша спохватится и начнет соображать, как лучше всего сделать отсюда ноги, однако реакция Боцмана оказалась совершенно иной.

Он вдруг остановился и с каким-то придыхом в голосе произнес:

– Так ты говоришь, кто-то мог слышать, как ты и Рафик называли друг дружку по именам?

– Ну!

– И менты сразу догадаются, что за банда подломила тот магазин?

– Ну! И сразу же начнут прочесывать всю округу от того села до Мукачева.

– Насчет «прочесывания» это ты, положим, слишком уж сильно загнул, – явно довольный чем-то, засмеялся Бокша, – а вот насчет того, что они будут знать, чьих рук эта работа, – это хорошо, Ваня. Очень хорошо!

Было слышно, как засопел носом насупившийся Крест.

– Чего-то я не пойму тебя, командир. Менты с красноперыми возьмут след, а ты своё долдонишь – хорошо да хорошо. А хрен ли в этом хорошего?

– Эх, Ваня! – покровительственным тоном лагерного кума пожурил его Бокша. – Видимо, ты до сих пор так ничего и не понял.

– Так разъясни, коль я бельмондо [9] такой, – пробурчал вконец разобиженный Крест.

– При чем здесь «бельмондо»? Ты не бельмондо, Ваня, ты правильно всё изложил, а я вот не до конца нарисовал поставленную нам задачу. А задача наша такая, Ваня. Не просто заявить о себе как о колхозе [10] , который гноит лапотников в округе, а чтобы все, понимаешь, буквально все знали, что в колхозе этом не просто обыкновенные фраера из штрафбата, а князья, центровые, бугры, мастера и деловые [11] , вынужденные пойти на побег.

Он замолчал было, однако тут же спросил:

– Ну что, Крест, уразумел?

– Похоже, начинаю врубаться.

Даже при той луне, пособнице вора, что огромным желтым блюдом зависла над верхушками вековых деревьев, было заметно, как вздулись и заиграли желваки на скулах Креста.

– Да, пожалуй, только сейчас начинаю врубаться, – как бы сам про себя пробормотал он, прощупывая лицо Бокши пронзительным, как у того же лагерного кума, взглядом.

– Ну, что еще? – произнес Бокша. – Давай колись. Выкладывай! Мы же с тобой одну землю сопатками пахали.

– То, что одну зону с тобой топтал, это точно, – как бы через силу согласился с ним Крест. – И то, что на зоне тебя под свое крыло взял, это тоже факт. Потому что видел – Боцман не какой-нибудь фраерок из дешевок, которого можно было бы и в шестерки определить. Боцман даже на мориловку [12] , даже на курносую [13] пойдет, но ломить на хозяина [14] не будет, Боцман – это…

– Короче можешь? – оборвал Креста Андрей.

– Могу и короче.

– Так давай же, колись!

– А хрен ли здесь колоться? – каким-то не своим голосом отозвался Крест. – Ты и сам всё не хуже меня понимаешь.

– Чего понимаешь-то? Растолкуй!

– А то «понимаешь», – устало произнес Крест, – что то дерьмо, в которое мы все вляпались, хуже ахового. Это всё равно, что «Вызываем огонь на себя!». И ловить нас сейчас будут и менты, и красноперые, и тыловики. И если только не расстреляют сразу же, как пришпилят на этой вот поляне… – и закончил с полнейшей безнадегой в голосе: – А косить на твоего генерала, если заштопорят, нам вроде бы как не положено по чину. Да и не поверит в это ни ночник красноперый [15] , ни оперсос из НКВД. И гореть нам по закону военного времени…

«Так откажись, еще не поздно, или на сторону свали», – хотел уж было посоветовать Кресту Андрей, но, зная о крутом нраве Ивана Минина и догадываясь, что за подобные «советы» можно и по сопатке схлопотать, только произнес негромко:

– Насчет того, что если вдруг нас заметут ненароком и начнут лапы выкручивать, так это ты верно сказал: придется до поры до времени все наши грехи брать на себя. Да и насчет того огня, который мы вызываем на себя, это ты тоже верно подметил, но…

И он развел руками, как бы давая тем самым понять, что обратной дороги у них нет.

– Надо бы ребятам обо всем этом сказать, – буркнул Крест. – Сам ведь знаешь, они не из тех, с кем можно было бы втемную играть. Поймут!

Глава 6

Зажав голову ладонями и облокотившись на стол, Карпухин уже который раз подряд перечитывал текст радиоперехвата, который только что доставили от дешифровальщиков, и чувствовал, как жесткий, тяжелый обруч захватывает в огненное кольцо сначала лоб и затылок. Еще немного, и пронзительная боль заполнит височные доли, и когда уже от этой пытки можно будет лезть на стену, начнет понемногу растворяться в той же очередности, что и пришла.

Контузия двухлетней давности вроде бы и рассосалась в далеком сорок третьем году, однако порой все-таки напоминала о себе, причем именно в те моменты, когда что-то шло кувырком, или в те особо критические моменты, когда требовалась максимальная концентрация всех его возможностей – как умственных, так и физических. К концу войны окончательно сдали нервы, и как итог – эта проклятая, раздирающая мозги боль. Сейчас его тоже накрыло – и тому была причина.

В своей шифровке Вербовщик уже повторно ориентировал «Михая» на подготовку группы сопровождения из проверенных людей, которая смогла бы заменить группу Таллероши. Причем в самые сжатые сроки. Запаниковавший при известии об уничтожении группы Гергё Таллероши «Михай» просил Вербовщика выделить на формирование надежную группу с полным оснащением всем необходимым, в том числе и оружием, не менее двух недель. Обоснование – та внутриполитическая обстановка, которая сложилась в Закарпатье. Понять эту часть шифровки можно было только так, что после освобождения Закарпатья советскими войсками и восстановления мирной жизни, когда люди наконец-то смогли вздохнуть свободно от фашистского гнета, а из России пошло потоком зерно для посевных работ, уже не так просто было найти селян и горожан, которые купились бы на посулы и, бросив родную хату, подались с оружием в леса ради чужого дяди. А богатых посулов они в свое время наслушались всяких.

Казалось бы, складывалось всё как нельзя лучше, если бы не «маленькая закавыка», которая могла напрочь смазать столь тщательно разработанную операцию.

Установив круглосуточную слежку за радистом, Карпухин надеялся выйти через него на «запасной вариант связи с резидентом», затем и на самого «Михая», но в итоге – полный облом.

В Мукачево – и вообще никуда из города – Драга не выезжал, ночами спал дома да два дня кряду мотался по Ужгороду, решая чисто житейские вопросы.

И как это ни было прискорбно и хреново, но радист все-таки вышел на запасной вариант связи с резидентом и теперь уже будет работать по этой установке.

Короче говоря, проморгали момент контакта радиста с «запасным вариантом связи», и от подобного облома могла напомнить о себе не только контузия двухлетней давности, но и застарелый триппер, подхваченный им в те далекие и счастливые годы, когда он, еще совсем сопливый сотрудник ВЧК, постигал навыки оперативной работы.

Матерно выругавшись, чего генерал Карпухин не позволял себе даже в самые критические моменты, он убрал дешифровку в верхний ящик стола, прошел к окну, за которым набирала силу закарпатская весна. С силой потер виски и, уже приняв мысленно окончательное решение, приказал вызвать старшего лейтенанта Тукалина, на которого он возложил как на исполнителя ответственность не только за внедрение группы Андрея Бокши в мукачевский лесной массив, но и за наружное наблюдение, под которым находился Стефан Драга.

Не прошло и пяти минут, как послышался стук в дверь, и на пороге застыла подтянутая фигура Тукалина. Вскинув руку к виску, он забарабанил было привычное: «Товарищ генерал-майор…», однако Карпухин остановил его движением руки и, развернувшись лицом к окну, а спиной к лейтенанту, что случалось с ним только в тех случаях, когда он находился в состоянии бешенства, осевшим голосом произнес:

– Что нового по радисту?

Почувствовав напряженность в голосе генерала, Тукалин невольно откашлялся.

– Ничего нового доложить не могу. Час назад находился в своем доме. Наблюдение круглосуточное.

Карпухин качнулся с пятки на мысок и вдруг резко крутанулся лицом к лейтенанту.

– Круглосуточно, говоришь? – И вдруг каким-то резким фальцетам: – А тебе известно, лейтенант, что наш радист имел контакт с «запасным вариантом»? А? Я… я тебя спрашиваю! Чего молчишь?

– Этого… этого не может быть, – охрипшим от волнения голосом произнес Тукалин.

– Не может, говоришь? – впился в его лицо осатаневшим взглядом Карпухин. – А вот это что, по-твоему?

Он шагнул от окна к столу, выхватил из верхнего ящика лист бумаги с дешифровкой.

– А это… это что, по-твоему, не доказательство контакта?

Чувствуя, что у него пересохло во рту, Тукалин все так же хрипло произнес:

– Я… я не понимаю… товарищ генерал. Если можно, объясните, пожалуйста.

– Поймешь! Сейчас ты у меня всё поймешь, – уже чуть ниже тоном просипел Карпухин и буквально в двух словах изложил основные позиции последнего радиоперехвата. Замолчал и уже совсем тихо, словно из него, как из футбольного мяча, выпустили весь воздух, спросил: – Теперь-то, надеюсь, всё понятно?

Тукалин молча кивнул головой.

– В таком случае объясни мне, как это могло произойти. Я имею в виду негласный контакт радиста с «запасным вариантом».

Окончательно растерявшись и не зная, что говорить, и в то же время понимая, что надо что-то отвечать, Тукалин открыл было рот, и в этот момент сам Карпухин пришел ему на помощь:

– Ладно, не будем кота за яйца тянуть, давай-ка перейдем к делу. Что делал Драга с момента предпоследнего выхода на связь, куда ходил и с кем конкретно находился в контакте? Даже в самом кратковременном.

Тукалин наморщил лоб, поминутно припоминая маршрут передвижения Стефана Драги по городу и те точки, где он мог бы перекинуться парой слов или же передать записку своему партнеру. Наконец произнес не очень-то уверенно:

– Если говорить о каждом его шаге, то схема маршрута и тех контактов, которые были при этом, выглядит следующим образом. В восемь тридцать утра Драга вышел из дома и пешком направился в центр города. В его руках была холщовая сумка, с которой он обычно выходит за покупками на базар. На этот раз в ней были его старые туфли, которые он сдал в починку в сапожной мастерской, которая находится в самом начале Краснопартизанской улицы.

– Кто-нибудь из наружки был в это время в мастерской? – насторожился Карпухин.

– Так точно, младший лейтенант Ступка, который с самого первого дня введен в группу Новикова.

– И что?

– Да вроде бы никакого контакта не было, – не очень-то уверенно ответил Тукалин. – Из рапорта младшего лейтенанта Ступки следует, что к Стефану Драге вышел мастер, покрутил в руках сильно изношенные туфли и, пообещав починить их через два дня, вернулся за свою перегородку.

– Они еще о чем-нибудь между собой говорили?

– Нет.

– Так, что дальше?

– Далее он зашел в парикмахерскую, что на той же улице, и, простояв очередь из четырех человек, сел в кресло и попросил подстричь его под «полубокс».

– Та-ак, это уже интересно. И кто же мастер, к которому сел Драга?

– Средних лет женщина, судя по всему, первоклассный мастер, которая минут пятнадцать колдовала нал прической нашего клиента, и он вышел из парикмахерской уже совсем другим мужиком.

– Контакт?

– Не знаю, – признался Тукалин. – Точнее говоря, сильно сомневаюсь, что эти «вариантом» могла быть именно она.

– С чего бы вдруг эти сомнения?

– Дело в том, что я раза три бывал в этой парикмахерской, дважды сидел в кресле у этого мастера, и уже по тем разговорам, которые она вела с людьми, можно поручиться, что она совершенно иного пошиба, нежели Стефан Драга.

Карпухин, как на больного, покосился на Тукалина.

– Ох, лейтенант, лейтенант! Если бы я не знал тебя эти два года и не ценил тебя как толкового опера, прямо сейчас послал бы тебя на передовую. Да знаешь ли ты, что толковые разведчики – это такие психологи и такие оборотни, что не приведи господь. И я самолично еще до войны имел такие неприятности из-за подобных мастериц и мастеров, что тебе и в страшном сне не приснится.

– Так в чем же дело? – буркнул обиженно Тукалин. – Отправляйте на фронт.

– Ишь ты, «отправляйте на фронт», – скривился в ухмылке Карпухин, – а я здесь буду младшим лейтенантам сопли подтирать. Ладно, сейчас не время и не место ликбез разводить, переходим к теме. С кем он еще вступал в контакт?

Приглушив в себе обиду на генерала, который ему, уже признанному смершевцу, стал вправлять мозги относительно азбучных истин, Тукалин вернулся к прежнему ровному тону:

– После того как Драга покинул парикмахерскую, он направился на базар.

– До этого дня он часто выходил на базар?

Тукалин отрицательно качнул головой:

– Ни разу. – И пояснил: – За то время, что ведется наблюдение, только его старшая сестра дважды выходила на базар.

– Та-ак, это уже интересно, – вскинул брови Карпухин. – Тогда с этого места как можно подробнее.

Тукалин и сам догадывался, что визит Стефана Драги на городской базар заинтересует Карпухина более, чем посещение радистом той же парикмахерской или сапожной мастерской, оттого и подготовился к этому месту доклада более основательно, заставив ведущих наружное наблюдение оперативников до мельчайших нюансов и мелочей изложить буквально каждый, даже, казалось бы, мимолетный контакт объекта.

– Еще до того, как Драга окунулся в базарную сутолоку, он поздоровался с двумя женщинами, которые уже направлялись домой с покупками, спросил у одной из них о ценах на баранину и после этого направился в мясной ряд, где провел не менее получаса, останавливаясь и прицениваясь к ценам почти у каждого селянина.

– И ты уверен, что мясом да салом торгуют только крестьяне?

Тукалин на это только плечами пожал.

– Почему только селяне? Не исключаю, что среди них найдутся и местные, которые в сарайчиках свиней держат, чтобы себя прокормить, а на базар с мясцом, с колбасами да с салом в основном все-таки выходят хуторяне, которые могут себе позволить не только свиней откармливать для продажи, но и другую скотинку держать.

Заканчивая свой монолог, такой же «ликбезовский», как и монолог Карпухина относительно психологии опытного разведчика, Тукалин как бы отдавал должок генералу, в то же время стараясь удержаться на грани дозволенного.

– Ладно, закончили об этом, – хмыкнул Карпухин, – давай по существу.

Зная, насколько по-отечески к нему относится генерал, и порой даже пользуясь этим, Тукалин вновь пожал плечами:

– Так ведь и я о том же, товарищ генерал, но ведь это базар. И здесь не разгадаешь сразу, с кем мог быть настоящий контакт, а что просто так, пустышка. – Он хотел было еще что-то добавить, но Карпухин остановил его властным движением руки.

– С кем-нибудь еще он контактировал после того, как вышел с базара?

– Нет. Сразу же направился домой.

– Это точно?

– Товарищ генерал!..

– В таком случае возвращаемся на базар. Он там что-нибудь купил или только меж рядов прошелся?

– А как же! Отоварился так, будто гостей дорогих угощать собрался. В мясном ряду купил два кило баранины да копченого сала шмат, а в том ряду, где торговки овощами стоят, загрузил свою сумку репчатым луком, красным перцем да двумя вилками капусты. После чего выпил кружку пива в том ларьке, что рядом с базаром, и уже как бы с чувством исполненного долга направился прямиком домой.

– Говоришь «чувство исполненного долга»? – прищурился на старшего лейтенанта Карпухин. – Это ты от себя лично, как бы для красного словца говоришь или это выдержка из оперативного донесения?

– Товарищ генерал! – вздохнул Тукалин. – Я же не первый день в «Смерше», да опыт оперативной работы есть, так что полностью отдаю себе отчет в том, что говорю. И допускать в подобных вещах какие-либо вольности…

И он по привычке пожал плечами. Мол, я все-таки думал, что вы, товарищ генерал-майор, обо мне гораздо лучшего мнения.

– Ладно, проехали, – остановил его Карпухин. – И то, что наш объект с «чувством исполненного долга» вышел с территории базара, это очень и очень важно. Значит он именно на базаре вошел в контакт с «запасным вариантом», передал ему полученную от Вербовщика информацию вместе с заданием, и наш «запасной вариант», назовем его Селянином, тут же передал скорректированное задание мукачевскому резиденту. И это значит…

Карпухин покосился на Тукалина, видимо, ожидая, что тот подхватит его мысль, однако старший лейтенант молчал, и Карпухин вынужден был самостоятельно развивать неожиданную блеснувшую догадку:

– А это значит, лейтенант, что наш Селянин, если, конечно, мы правильно определились относительно «чувства исполненного долга», владеет каким-то средством передвижения, скорее всего лошадью с повозкой, что позволило ему практически в одни сутки обернуться из Ужгорода в Мукачево и обратно. Если, повторяю, наши с тобой выкладки верны и «запасной вариант» не окопался в той же парикмахерской или в сапожной мастерской.

Он достал из ящичка стола чистый лист бумаги, взял остро заточенный карандаш и уже сам для себя набросал несколько вопросов и, все так же держа в руке карандаш, требовательно произнес:

– А теперь, лейтенант, пройдемся с тобой по базару следом за радистом. Скажи, те люди, у которых он покупал баранину и сало, бабы или все-таки мужики?

– Мясом и салом, товарищ генерал, торгуют только мужики – слишком ценный товар, чтобы доверить его бабам. Ограбить могут, а то и вовсе порезать.

– Хреново, – поморщился Карпухин. – Это усложняет нашу с тобой работу.

– Считаете, что «запасным вариантом» все-таки может быть только мужчина? – не удержался, чтобы не напомнить о мастерице из парикмахерской, Тукалин.

– Молодец, лейтенант, – хмыкнул Карпухин, – именно так я и считаю. Но только в том случае, если наш «запасной вариант» живет в селе или на хуторе. А вот что касается ужгородцев, то здесь с одинаковой степенью вариантности может быть как мужчина, так и женщина. Психология, лейтенант, психология. Элементарная психология горожанки и обремененной житейскими заботами селянки, которая вкалывает, не разгибаясь, от ранних петухов до того момента, пока с ног от усталости не свалится. Но мы с тобой опять что-то перешли на лирику, так что давай-ка ближе к теме. С кем конкретно контактировал радист, как долго и у кого конкретно купил баранину и сало.

– Думаете, что послание от Вербовщика он мог передать вместе с деньгами?

– Совершенно точно. Это самый надежный вариант и практически не контролируемый.

Когда Тукалин зачитал полный список торговок и торгашей, с которыми Стефан Драга контактировал на базаре, Карпухин спросил негромко:

– Надеюсь, не расшифровали себя, когда проверяли документы у этих людей?

– Исключено, товарищ генерал. Опера хоть и молодые, не очень-то обкатанные, но проверку документов на базаре провели, можно сказать, виртуозно.

– Хорошо бы, если это действительно так, – пробурчал Карпухин, – однако это уже не имеет значения. Наша первоочередная задача – отработать по всем каналам вот этих селян, – и он поставил карандашом галочки напротив пяти фамилий, – а также подвергнуть самой тщательной оперативной разработке ту мастерицу из парикмахерской, за которую ты головой поручился, а также хозяина сапожной мастерской и того сапожника, которому передал свои туфли Драга. Всё, надеюсь, понятно?

– Так точно!

– В таком случае докладывай по группе Бокши.

Прокомментировав наиболеее вызывающие и в то же время максимально профессиональные моменты побега группы Андрея Бокши вплоть до того момента, когда вся группа растворилась в лесном массиве, предварительно утопив угнанную ими полуторку, Тукалин восхищенно вздохнул, промычав что-то малопонятное, и уже на вопросительный взгляд генерала пояснил с осуждающими нотками в голосе:

– Пожалуй, зря, товарищ генерал, вы им полную свободу действий разрешили. Ведь вы только посмотрите, что они натворили! Сверхдерзкий побег и похищение оружия, освобождение задержанных мешочников и шпаны, среди которых были идущие под статью спекулянты и урки, затем эта история с военным грузовиком и тем офицером, который вез новое обмундирование для солдат, опять же похищение оружия и под занавес – ограбление сельского магазина.

– А ты что же, считаешь, что штрафники, которым грозит трибунал, стали бы либеральничать с конвоем, а до Мукачево добирались бы на поезде, где их могли снять в любой момент? Нет, лейтенант, всё было сделано правильно и по высшему рангу. В действиях группы чувствуется рука настоящих уголовников, которым уже нечего терять, и об этом побеге уже завтра будет судачить и шушукаться добрая половина округи.

– Ну а магазин-то? Его-то зачем грабить нужно было? – не сдавался в старшем лейтенанте Тукалине истинный смершевец. – Ведь он же, я имею в виду Бокшу, понимать должен был, что то добро, которое они ковырнули, народное.

– И в этом его главный козырь, когда его будет «смотреть», крутить и перекручивать мукачевский резидент. На подобное ограбление сельского магазина советскими солдатами ни одна подставная «банда» не пойдет. И именно об этом ограблении будут распускать слухи те, кто сотрудничал в свое время с немцами, а теперь готов работать хоть на черта лысого, лишь бы напакостить Cоветской власти. И тот факт, что сбежавшие из тюрьмы – штрафники-уголовники, об этом они даже забыть будут готовы на какое-то время, главное – это пустить слушок по хуторам и селам, что магазин ограбили советские солдаты.

– М-да, видимо, я кое-чего недопонимаю, – развел руками Тукалин, – и, видимо, недопонимал с самого начала. Но сейчас, когда группа Бокши перешла все границы разумного…

– И это хорошо, очень хорошо, – как бы сам про себя произнес Карпухин, – и тот факт, что в момент ограбления магазина в подсобном помещении находился сторож с продавщицей, и по поводу ограбления магазина уже зашевелилась милиция, включая и районный отдел НКВД, – это всё очень хорошо, лейтенант, очень хорошо. Больше шума – больше шансов, что мукачевский резидент купится в конце концов на банк штрафников, которым остаться в Советском Союзе после того, что они натворили, равносильно тому, чтобы поставить самих себя к стенке и самим зачитать расстрельный приговор.

Карпухин покосился на Тукалина:

– Надеюсь, сейчас-то проникаешь, о чем я говорю?

– Так точно, товарищ генерал! Вроде бы как доходит.

– Вот и хорошо, что доходит. Если уж до тебя, разработчика этой операции, всё это доходит с таким трудом, значит мукачевский резидент должен проглотить нашу наживку. Должен! И иного варианта, лейтенант, у нас с тобой быть не может. Дол-л-л-жен!

Понимая всю ответственность, которую он взвалил на себя, предложив и настояв на операции, генерал-майор Карпухин пытался через восприятие старшего лейтенанта Тукалина убедиться в том, что «Закарпатский гамбит» – это единственно правильная в данной ситуации мышеловка, в которой должен оказаться Вербовщик.

– Что с просьбой Бокши? – спросил он, подняв на Тукалина покрасневшие от усталости глаза.

– Это?..

– Да, относительно уголовного миpa в Мукачево.

– Все подобрано, товарищ генерал. И кто в паханах ходит, и кто шестерит на него. Как говорится, вся картотека в наличности.

– Та-ак, хорошо. И когда первая связь с группой?

– Завтра. В условленном месте на окраине города.

– Хорошо, очень хорошо. Чем быстрее мы закрутим это дело, тебе больше шансов взять Вербовщика за жабры. Кстати, легенду относительно своего пребывания в Мукачево уже отработал?

– Так точно! Мастер-часовщик. Даже каморку себе подобрал для проживания и работы.

– Считаешь, что справишься? – сделал «стойку» Карпухин. – Насколько я догадываюсь, часовых дел мастера – это настолько тонкая работа, что… К тому же к тебе поначалу присматриваться будут, как бы проверять на вшивость.

– Справлюсь, товарищ генерал, справлюсь. Можете даже не сомневаться. Я же в часиках еще с детдома копаться любил. А у нас там такой мастер был, что ого-го! Ему даже швейцарские часы с боем чинить доверяли.

– Так, может, и в моих покопаешься? – не очень-то уверенно произнес Карпухин. – Тоже швейцарские, и тоже с боем, однако с тех самых пор, когда меня контузило, и они встали. Они же в тот момент со мной были, и видать, с механизмом что-то случилось.

– Посмотреть надо, – пожал плечами Тукалин. – И если серьезной поломки нет, отчего бы и не заставить их заново пойти? Они у вас с собой?

– Со мной-то они со мной, да только чем ты их чинить-то думаешь? – спохватился Карпухин. – Насколько я знаю, клещи с молотком для этого дела не подойдут.

– Не беспокойтесь, товарищ генерал, – тоном мастера, который знает себе цену, успокоил Карпухина Тукалин. – Я ведь с моим личным набором инструментов всю войну не расставался.

– Даже так? – вскинул брови Карпухин.

– Да, – улыбнулся Тукалин. – Этот ящичек с инструментом, вроде как оберег для меня. Ну-у, что-то вроде талисмана, который заставляет думать о том, как и чем буду жить после войны.

Карпухин слушал Тукалина и дивился тому, как мало он знает о переданных в его подчинение людях, без доверия к которым невозможно проведение ни оперативной разработки, ни проведение серьезной операции. Вот и этот старший оперуполномоченный «Смерша» старший лейтенант Тукалин. По тем заслугам, за которые он уже награжден орденами и медалями, можно было бы думать, что в этом смершевце заложен оперативник до мозга костей. А на самом-то деле вон оно как получается – чемоданчик с собой всю войну возил, чтобы тот напоминал о будущей мирной жизни и не позволял растерять квалификацию часовщика-ювелира.

На лице Тукалина застыла по-детски виноватая улыбка, будто он рассказал генералу нечто такое, о чем можно было бы поделиться только с очень близким тебе человеком, и Карпухин понял его правильно.

– Это хорошо, что ты о мирной жизни все эти годы думал, очень даже хорошо. И то, что своей профессии остаешься верным, тоже весьма и весьма похвально, но лично я буду рекомендовать тебя в органы госбезопасности. Поверь мне, старому служаке, что после войны профессионалы-контрразведчики будут нужны нашей с тобой родине не менее часовых дел мастеров. А их, настоящих профессионалов, не так уж и много наберется. Ну да ладно, – махнул он рукой, – всему свой час, поговорим с тобой и об этом. А сейчас давай-ка ближе к теме. Кого, думаешь, взять себе на связь?

– Лейтенанта Новикова. Мы уже притерлись друг к дружке, и могу сказать с полной ответственностью, что хоть и недавно он в «Смерше», но опер из него получится первоклассный.

– Ты это хорошо продумал?

– Да! К тому же в самом Ужгороде он сейчас не нужен. Не исключено, что Драга мог обратить внимание на Новикова, когда мы сопровождали его до Мукачево, и появись вдруг он сейчас в поле зрения радиста… В общем, я бы не стал рисковать при игре с радистом даже такими, казалось бы, мелочами.

– Что ж, пожалуй, ты прав, – прикинув все «за» и «против», дал свое согласие Карпухин. – Теперь пойдем дальше. С чего думаешь начинать свою оседлую жизнь в Мукачево?

– Хотелось бы приступить к оперативной разработке Чайханщика. Я имею в виду хозяина той чайной при вокзале, где работал погибший связник.

– Так ты все-таки настаиваешь на разработке связей погибшего связника?

– Так точно, товарищ генерал. И эту часть оперативной разработки «Михая» я считаю наиболее выигрышной. Не исключено, что связник был устроен в чайную именно для связи с радистом. А устроиться сейчас на подобное место – это, должен вам доложить, весьма и весьма проблематично.

– И ты хочешь сказать, что связника кто-то весьма настоятельно рекомендовал хозяину чайной?

– Так точно, товарищ генерал! Возможно даже, что рекомендовал его сам резидент. И если поработать в этом направлении…

Карпушин испытующе смотрел на смершевца.

– Но ты понимаешь, надеюсь, что если все это действительно так, то ты окажешься в самой пасти резидента? И даже малейшая оплошность с твоей стороны…

– Я уже всё просчитал, товарищ генерал, и могу заверить вас, что никаких оплошностей с моей стороны быть не может.

...

ЗАПИСКА ПО «ВЧ»

«Срочно!

Абакумову, Смирнову.

Поэтапная часть операции с выходом на базу прошла успешно. Группа заявила о себе как о дерзкой, боевой единице, способной решать любые проблемы, и уже завтра будет предпринята первая попытка выхода в город. В целях максимальной приближенности к действительности старшему группы дано право действовать по обстановке, то есть согласно уголовному статусу членов группы.

Предпринята попытка расшифровки «запасного варианта». В результате проведенной работы обозначен круг лиц, по которым необходимо провести оперативные разработки. Налицо все предпосылки того, что один из подозреваемых – тот самый «запасной вариант», на который должен был выйти радист. В целях ускорения поставленной задачи прошу командировать в Ужгород трех опытных оперативных сотрудников наружного наблюдения. Срочно!

Во время очередного сеанса связи Вербовщик потребовал от радиста подтверждение его выхода на запасной вариант связи с «Михаем», подтверждение получено. Также он повторно ориентировал «Михая» на подготовку группы сопровождения из проверенных людей. Чтобы сформировать и оснастить необходимым подобную группу сопровождения, «Михай» просит две недели. Судя по всему, он находится в крайне нервозном состоянии, и именно этот фактор необходимо использовать по ходу развития операции «Закарпатский гамбит». Приемлемый для Вербовщика срок стыковки его группы с группой прикрытия будет определен чуть позже.

Продолжаем вести игру.
Карпухин».

...

ЗАПИСКА ПО «ВЧ»

«Срочно!

Карпухину.

Дана команда относительно Вашей просьбы по усилению ужгородской группы опытным оперативным составом НКВД. Все офицеры имеют многолетний опыт работы по разоблачению врагов Советской власти. Специализация – наружное наблюдение. Вылет из Москвы назначен на завтра, утром.

Поднят вопрос об усилении вверенного Вам оперативного состава в Мукачево опытными контрразведчиками НКВД. Прошу не откладывать с подтверждением.
Смирнов».

* * *

Прочитав последнюю фразу, Карпухин невольно выругался. Более четверти века проработав сначала в ЧК, затем в ОГПУ, а теперь вот в НКВД СССР и будучи далеко не последним комиссаром государственной безопасности в структуре НКВД, он хорошо знал методы работы и крутые замашки осевшего в Москве на Лубянке руководства и ничего хорошего не видел в «вопросе об усилении оперативного состава в Мукачево опытными контрразведчиками НКВД». Как для себя лично, так и для общего дела в целом. Хотя в то же время не имел ничего против относительно опытных столичных чекистов, вкупе с которыми провел не одну спецоперацию. Но в Мукачево сложилась совершенно неординарная ситуация, можно сказать, уникальная по своей сущности, и усиление оперативного состава в Мукачево даже самыми опытными контрразведчиками могло нанести непоправимый вред делу.

Резидент Вербовщика в Мукачево, запаниковавший при известии об уничтоженной группе прикрытия Гергё Таллероши и, видимо, добитый нелепой гибелью своего связника, не мог не насторожиться, и он сейчас, даже помимо своей воли, отслеживает каждый шаг, каждое движение мукачевских чекистов. И появление вдруг в Мукачево целой группы столичных чекистов не может не вызвать у него подозрения, причем вполне естественного подозрения. И где гарантия, что он не закроется наглухо в своей скорлупке, выковырять из которой его будет просто невозможно.

Думая об этом, Карпухин скривился в вымученной усмешке. Знали бы там, на Лубянке, что «вверенный ему оперативный состав в Мукачево» состоит всего лишь из одного смершевца, которому для связи с Ужгородом придан еще один смершевец – лейтенант Новиков! Не считая, конечно, «банды штрафников-уголовников», за которой уже началась охота по линии того же НКВД.

...

ЗАПИСКА ПО «ВЧ»

«Срочно!

Абакумову, Смирнову.

Не вижу оснований для усиления оперативного состава в Мукачево московскими оперативниками. Появление их в городе может вызвать ненужные нам слухи и кривотолки, что может сорвать операцию.

За специалистов по наружному наблюдению – спасибо.
Карпухин».

Глава 7

Список избачей и кооператоров [16] , отверточников, писак и писальщиков [17] , скокарей, стекольщиков, слесарей и сонников [18] , чеграшей и портяночников [19] , переданный Тукалиным Андрею Бокше, читали и перечитывали всем колхозом, вслух, с развернутыми для каждой личности в отдельности комментариями, за которые любой лагерный кум не пожалел бы ящика водки. Но более всего Бокшу заинтересовал бывший одесский гетман [20] Аврам Салмаш, поимевший из-за венгерской фамилии кличку Мадьяр. О Мадьяре Бокша был наслышан еще в Одессе, когда тот коцапил и бомбил лохов [21] на улочках, прилегавших к портовой части города, однако познакомиться с ним пришлось на зоне в «Сиблаге», когда уже авторитетному на ту пору зэку по кличке Боцман пришлось самолично разбираться с молодым шакальем и блатной шушерой, которая вдруг ни с того ни с сего замутила гурьевскую кашу и всем базаром навалилась на очередной этап, среди которых был и Мадьяр, загремевший вместе со своим колхозом на лесоповал.

Он тогда спас Салмаша от верной смерти, и Мадьяр не забывал об этом даже тогда, когда зона признала его законником, авторитетным человеком, под которым уже ходила добрая половина зоны. К тому же они оба были коренными одесситами, и им было что вспомнить и о чем поговорить.

Расстались они накануне войны, когда началась очередная пертурбация заключенных и Мадьяра отправили этапом куда-то еще дальше на Север. И вдруг на тебе – Мукачево! Салмаш Аврам Адамович, кличка Мадьяр. Судя по коротенькой приписке Тукалина, местный авторитет, возможно, даже пахан. Освобожден из заключения по истечении срока наказания, в Мукачево живет с некоей Вандой, полячкой по происхождению, родители которой осели в Закарпатье еще в девятнадцатом веке. По данным окружного управления НКВД, Мадьяр ведет «вполне советский образ жизни», однако доподлинно известно, что он паханит на всех воровских сходках, являясь там третейским судьей.

И еще одна пометка, сделанная рукой Тукалина. Доподлинно известно, что в годы войны Ванда содержала притон из местных девиц польского, румынского, венгерского и украинского происхождения. Но при всем при этом никто ничего плохого о ней сказать не может. По крайней мере, не хамела по отношению к соседям по улице, хотя и пользовалась благосклонностью господ офицеров.

– Надо же, пахан и паханка! – заржал Крест, который также хорошо знал Мадьяра по «Сиблагу». – Как говорится, гора с горой не сходятся, а хер с лаптем всегда встретятся.

– Это уж точно, – отозвался Бокша, размышляя, на кого из мукачевской братвы сделать ставку.

Само собой, для этой роли более всего подходил Мадьяр, однако с тех самых пор, как они расстались, столько всяко разной воды утекло, включая сюда и четыре года страшенной войны, когда ссучивались и не такие бугры, коноводы, а порой даже и законники, как Мадьяр. И что может случится, если вдруг он не пожелает признать старого корефана?

Судя по тому, насколько надежно и, видимо, прочно обосновался в Мукачево Мадьяр, это уже не прежний одесский гоп-стопник Аврам Салмаш, а признанный в городе, заматеревший авторитет, вкусивший прелести новой, почти легальной жизни. А зная по зоне нравы и повадки тамошних оперов и лагерного кума, он не исключал и того, что Мадьяр мог в какой-то момент ссучиться [22] , и это позволяло ему столь комфортно жить в Мукачево.

Впрочем, сам себя осадил Бокша, это уже домыслы загодя паникующего верхушечника [23] , который уж вроде бы и майдан держать [24] напрягся и в то же время с параши из-за поноса оторваться не может.

– Словно поняв сомнения и мысли своего командира, подал голос Мося:

– Что, командир, сомневаешься насчет Мадьяра?

– Угадал, – не очень-то охотно буркнул Андрей, краем глаза покосившись на Мосю. Этот офицер [25] , которому уже давным-давно пора было бы присвоить генеральское звание, также неплохо знал Мадьяра и мог бы сказать свое слово относительно того, мог ли Мадьяр ссучиться за эти годы или все-таки остался тем самым вором-законником, которым показал себя в «Сиблаге». – А что, хочешь что-то сказать? Ты же, кажется, еще до войны его знал по одесским катранам? [26]

– Ну, положим, не только по катранам, – пожал плечами Мося, с которым еще не рассчиталась по карточным долгам довоенная Одесса. – Случалось пару раз, что он меня и от курносой спасал, когда раздетые до кальсон биндюжники за финки хватались. И могу за него мазу тянуть [27] со всей ответственностью.

– Ты хоть понимаешь, насколько всё это серьезно? – подал голос Шайтан. – Я тоже кое-кого из мукачевской братвы по зоне знаю и даже мог бы кое с кем сельпо подломить, но чтобы за кого-то из них мазу держать…

И он отрицательно качнул головой.

– Слушай, Мося, – раздался с нар голос немногословного Волка. – Я хоть и уважаю тебя и за тебя на любом сходняке готов мазу держать, но тут-то мы знаем друг дружку как облупленные и знаем, кто что стоит. А этот Мадьяр…

Он замолчал было, сказав свое слово, однако не удержался, чтобы не завершить свой короткий монолог веским, как ему, видимо, казалось доводом:

– Да и с чего, спрашивается, он в этих местах ошивается? Где, скажите, та Одесса и где, скажите, это сраное Мукачево?

Шесть пар глаз уставились на Мосейчука, однако он стоял на своем:

– И все-таки я никогда не поверю тому, что Мадьяр мог бы ссучиться и ради жирного куска мяса да марьяны [28] стал бы сдавать братву. Мадьяр – это в первую очередь законник, оттого, видать, его и паханить сюда призвали, чтобы порядок навести да отрицалам красные сопли подтереть.

Он покосился глазом на Креста, будто хотел сказать: «Ты-то чего молчишь? Ты же тоже хорошо знал Мадьяра?» – и негромко закончил:

– Я свое слово сказал, теперь вам решать.

Не раз и не два убедившись на деле в интуиции этого карточного шулера, порой почти сверхъестественной, Андрей поднял глаза на Мазина:

– Твое слово, Иван?

– А что, у нас есть выбор? – хриплым вороньим клекотом отозвался Крест. – Что, Шайтан, Писка, Волк или Пикадор будут мазу за кого-нибудь держать? А? Чего молчите?

Он вскинул тяжелый взгляд на Бокшу:

– Пожалуй, Мося прав, Андрей, полностью прав. И тот факт, что он за него мазу держит… Короче, так. Мы с тобой его знаем по зоне, знаем то, что он никогда не состоял в кумовских суках [29] , хотя ты помнишь нашего кума, он даже центровым [30] головешки набок сворачивал, как курятам, а Мадьяр так и остался князем [31] .

Крест вздохнул и, словно просил прошения у высокого собрания, широко развел руками:

– Ну а если и поломала его война…

– Короче, – закончил за него Пикадор, – кто не рискует, тот не опохмеляется шампанским.

– Мил-л-лок! – воззрился на него Писка. – Да ты хоть раз опохмелялся шампанью? Это же такая рвота… не проблюёшься. Вот, скажем, принять по сто граммчиков той слезинки сорокаградусной, что у нашего командира в загашнике хранится…

И заржали все разом, словно решили неподъемную задачу. Впрочем, так оно и было. Назревал первый выход в город, очень тихий выход и аккуратный, и надо было окончательно определиться с тем человеком, с которым можно будет вести дальнейшую игру.

– Ну что ж, Мадьяр так Мадьяр, – подытожил Бокша, – иного я и предполагать не мог. И если он не ссучился за эти годы, уже завтра сделаю ему приятное.

– Что, думаешь самолично встретиться с ним? – без особого энтузиазма в голосе спросил Крест.

Бокша утвердительно кивнул головой, хоть и понимал озабоченность Креста.

– Да.

– Но может, все-таки я пойду? Он ведь и меня неплохо знает. На одной делянке лес валили. И если вдруг чего не того, так все-таки ты здесь нужнее, чем я.

– Исключено! – сказал как отрезал Бокша. – Первая встреча, считай, забойная, и от неё будет зависеть многое. Так что ты остаешься вместо меня на базе, а я с утречка подамся в город. Надо будет к базару успеть да по барахолке прошвырнуться. Воскресенье – это базарный день, вся мукачевская братва и залетные подадутся на промысел. Кто-нибудь обязательно должен засветиться.

– Что ж, может, ты и прав, – не стал настаивать на своем Крест. Только спросил: – Кого думаешь взять для прикрытия?

– Халмуратова с Серегой Торопчиным.

– А почему не меня с Волком? – возмутился Пикадор. – Мы и ножами работаем лучше, и…

– Надеюсь, до этого не дойдет, – осадил Юрасова Бокша. – А почему, спрашиваешь, Писку с Шайтаном беру, а не тебя с Антоном, так это только потому, что Писка – это Писка, да и Шайтан, оказывается, еще тот ходок по чужим кошелькам да карманам. А нам сейчас капуста как воздух нужна будет. И белокочанная [32] , и цветная [33] .

Бокша окинул взглядом своих бойцов.

– Еще вопросы будут?

– Будут, – моментально встрепенулся Волк.

– Ну?

– По сто граммчиков нальешь? Наркомовских.

Андрей покосился на Креста с Шайтаном, однако и старый медвежатник и не менее заслуженный гоп-стопник скорбно молчали, потупив глаза, словно накануне освобождения их пытал сначала хозяин [34] зоны, а потом уж и пастор [35] одним и тем же вопросом: «Обещаешь, что за старое на воле не возьмешься?», и они, честные авторитетные воры, не могли сказать столь простенькое «Да!».

– Ладно, хрен с вами, – поддался Андрей, – две бутылки по кругу, и более ни капли.

* * *

Вживаясь в легенду «Часовщика», мастера своего дела, который намерен пустить корни в приглянувшемся ему тихом закарпатском городке, ласково-уютном и столь же гостеприимном, в котором смешались все языки, наречия и акценты Восточной Европы и Западной Украины, Тукалин облюбовал себе небольшую комнатенку для жилья в просторном доме вдовой гуцулки. Та согласилась «сдавать пану часовщику» довольно светлую пристройку к дому, дверь которой выходила не в палисадник, а сразу же на улицу, что было весьма удобно и для него самого, и для Христы Феодосиевны, и для будущих клиентов, которых должна была привлечь вывеска-зазывалка, приглашающая чинить вся и всё, что когда-то тикало в ваших карманах, на стене или украшало кисть руки. Уставшая от одиночества пятидесятилетняя вдова, потерявшая в войну и мужа, и единственного сына, была до смерти рада такому жильцу и сразу же поставила его «на довольствие», пообещав, что «всё это будет стоить суще малые гроши».

«Пан часовщик» был весьма доволен, тем более что сваренный Христой борщ был на несколько порядков вкуснее того казенного варева, от которого частенько начинала долбить изжога, а выставленная хозяйкой дома к обеду бутылка с самогонкой превращала мукачевскую командировку в какой-то невероятно приятный сон, который, к великому сожалению, должен был когда-то закончиться.

Плотно закусив, Тукалин попросил разрешения воспользоваться стареньким столом, который, видимо, всю войну без дела простоял в пристройке. Поставил его вплотную к окну, предварительно протерев от пыли стекла и разложив на столе хранимые в заветном чемоданчике инструменты мастера-часовщика и лупы на резиночках, чтобы удобнее было работать, вышел на улицу и приколотил над входом в свою мастерскую вывеску-зазывалку, самолично нарисованную на фанерном листе.

Когда слез с лесенки, перекладины которой едва держались на проржавевших гвоздях, и чуток полюбовался делом рук своих, из дома напротив вышел мужик с вислыми белыми усами, остановился посреди улицы и, кивком головы поздоровавшись с постояльцем Христы, поинтересовался как бы между прочим:

– Шо, на самом деле пан часовщик? А то Христа бегала тут, хвалилась, да люди не очень-то поверили.

– Что так? – удивился Тукалин.

Сосед невразумительно пожал такими вислыми, как усы, плечами, на которые был наброшен легкий выцветший кожушок.

– Почему не поверили? – уточнил он. – Да вроде бы как война еще не кончилась, а тут на тебе – даже часы можно починить. К тому же, если верить Христе, пан часовщик – русский.

– Русский, – подтвердил Тукалин, – самый настоящий русак. А что касается войны… Так ведь она скоро закончится. Фашиста уже под самым Берлином бьют.

– Бьют-то они вроде бы как и бьют, – философски заметил усач, – да только добьют ли до конца? Люди говорят, будто в Венгрии идут бои и вроде бы как никто не думает сдаваться.

– Добьют! – заверил соседа Тукалин. – Слово солдата даю!

– Шо, настолько сильно уверен?

Тукалин только хмыкнул на это.

– А куда ему на хер деваться, фашисту этому?! Били, бьем, а скоро вообще головешку открутим.

Он подхватил лесенку, однако прежде чем скрыться за дверью, над которой теперь красовалась вывеска-зазывалка, повернулся лицом к соседу:

– Заходи, соседушка, первым клиентом будешь. А первый клиент – дармовой, иначе заказов не будет. Часы-то, надеюсь, есть? И видать, на стрелках уже давным-давно паутина наросла.

Пропустив мимо ушей обидный намек относительно паутины, усач моментально оживился, забыв про войну и бои в Венгрии:

– А как же не быть? Конечно, есть. Пытался как-то сам покопаться в них, да, видать, тут без специального образования не обойтись.

Опасаясь, что «пан часовщик» передумает за бесплатно чинить часы, он рванул было к своей калитке, как вдруг остановился, и на его лице застыла вопросительно-выжидающая улыбка.

– Горилку-то пьешь? У меня добрый первачок, не то что эта казенная водка из магазина.

– Не, я ей запчасти в часах протираю, – ощерился в ухмылке Тукалин. – А если еще для самого себя выгнанную…

– Тогда я пошел за часами? – заиграл усами сосед.

– Давай приноси. Только учти, у меня пока что даже закусить нечем.

– Было бы что выпить, – весьма мудро заметил сосед, – а закусить всегда найдем чем.

Уже ближе к вечеру, когда были отремонтированы настенные часы-ходики, и теперь они не только тикали в такт уходящим секундам, но и птичка-кукушка не забывала выскакивать из своего гнездышка через каждые полчаса, они распили с соседом-усачом бутылку действительно хорошего самогона, и когда расчувствовавшийся сосед намылился было домой, чтобы принести еще один бутылец, Тукалин остановил его движением руки:

– Всё, будя! И на том спасибо. На сегодня хватит. У меня еще дел по горло, да и отлучиться на часок-другой надо бы. Так что не обессудь, соседушка, спасибо. А как-нибудь в другой раз уже я сам проставлюсь, по-соседски. Если, конечно, возражать не будешь.

Сосед не возражал. А Христа была сверх довольна своим постояльцем, который и выпить не чурался, и в то же время меру знал, не в пример «многим другим мужикам».

Закрыв свою мастерскую и пообещав «скоро быть», Тукалин уже через полчаса сидел в чайной и тянул из кружки свежего завоза пиво, думая в то же время о том, что этак с его новой «работой» можно и с катушек свалиться. Днем и вечером самогон, вечером – пиво в чайной, не слишком ли жирно будет, «пан часовщик»?

Подошла официантка, спросила, не будет ли он заказывать еще что-нибудь.

– Закажу, но немного попозже, а сейчас… Если можно, мне хотелось бы переброситься парой слов с Яном. Если не ошибаюсь, хозяина чайной Яном зовут?

– Да, – кивком головы подтвердила Зося. – Ян Казимирович. – И тут же любопытный блеск в глазах: – А что за вопрос? Надеюсь, претензий к нам никаких нету?

– Упаси боже, Зосенька! – расцвел в улыбке Тукалин. – Сплошные благодарности. А насчет того, о чем переговорить хотелось бы… Чисто деловое предложение.

– Тогда я ему скажу насчет вас, он выйдет.

– Спасибо, Зосенька, – вновь расцвел в улыбке Тукалин, – в долгу не останусь. И если есть часы или часики наручные, которые не ходят, буду рад починить тебе.

– Так вы шо, – моментально отреагировала Зося, – часовщик?

– Считай, что угадала.

– Так это ж хорошо!

– Надеюсь, – уклончиво ответил Тукалин и, чтобы не обращать на себя внимание мужиков, показал глазами на стойку бара, за которой время от времени разливал пиво Ян Мазур, подменяя буфетчика.

– Да, я щас, – заторопилась Зося и, вильнув бедрами, двинулась к двери, что вела на кухню и в служебное помещение.

Появилась она оттуда буквально через минуту и тут же подошла к столику, за которым ее дожидался Тукалин.

– Ян Казимирович ждет вас в кабинете. – И пояснила: – Это как только в дверь войдете, так сразу же направо. А та дверь, что прямо, – это в кухню.

Судя по тому, что дверь в крошечный закуток директора чайной была приоткрыта, Мазур уже ждал анонсированного официанткой клиента и, кивком головы предложив Тукалину садиться на тот единственный стул, что стоял перед его столом, сразу же перешел к делу:

– Зося сказала, будто вы часовщик?

У него была совершенно правильная речь, без малейшего намека на смешанную украинско-польско-чешско-венгерскую мову, и можно было только удивляться, где он ее столь грамотно отшлифовал.

– Да, – подтвердил Тукалин, присаживаясь на предложенный стул. – Но правильней было бы – часовых дел мастер.

– О! – вскинул брови. – Даже так?

– Совершенно точно, так. Я еще до войны работал с хорошими учителями, так что поучиться было у кого.

– А потом война и?..

– И ранение, после которого меня списали подчистую.

И он выложил на стол документы, подтверждающие его личность.

Бегло просмотрев их, Мазур вернул документы Тукалину и тут же спросил:

– Ну а ко мне-то у вас какое дело? Зося сказала насчет какого-то делового предложения…

– Да, конечно, – спохватился Тукалин, – я насчет делового предложения. Думаю, это и вам будет выгодно, да и я клиентами буду обеспечен.

– Та-ак, – заинтересовался Мазур, – и что же это за предложение такое?

– Предложение очень простое, и если вы отнесетесь к нему с должным пониманием…

И он рассказал о якобы бы уже опробированной форме взаимовыгодного сотрудничества, когда мастер половину своего рабочего времени будет проводить в отведенном закутке, ремонтируя часы клиентов чайной, которыми своей рекламой должен обеспечить ему пан Мазур, за что будет получать определенный процент с каждых отремонтированных часов.

– Вся прелесть этого сотрудничества в том, – продолжал убеждать владельца чайной Тукалин, – что вы не прикладываете к этому никаких усилий и только складываете деньги в свою кассу или же кладете в карман.

Что и говорить, предложение было заманчивым, однако осторожный Мазур не очень-то спешил с ответом и попросил «пана часовщика» дать ему время подумать.

– Хотя бы до завтра.

Согласно кивнув головой, Тукалин собрался было уже покинуть кабинет, как вдруг Мазур остановил его буквально на порожке:

– Не хотите выпить по кружке пива? С орешками. Специально для особо почетных гостей держим. А заодно и о себе расскажете. Кто, откуда родом и почему вдруг именно в Мукачево остановиться решили?..

* * *

Тукалин даже не сомневался, что хозяин привокзальной чайной попытается перепроверить личность часовщика, нежданно-негаданно свалившегося на его голову, однако то, что он самолично попрется после закрытия чайной в горотдел милиции, где проторчит едва ли не полчаса, подобного поворота событий он даже предполагать не мог. И зачем, спрашивается, ему перепроверять залетного часовщика через милицию, если у того все документы в порядке и он уже поставлен на учет в городской паспортный стол?

Впрочем, в милицию Ян Казимирович Мазур мог завернуть после работы и по каким-то своим личным вопросам, о которых не мог знать лейтенант Новиков, следовавший за ним по пятам от самой чайной до здания, в котором помещался горотдел.

Вопросов относительно пана Мазура, как величали его постоянные клиенты чайной, было предостаточно, однако требовалось время и помощь генерала Карпухина, чтобы снять хотя бы часть из них. Хотя, сам себя осаживал Тукалин, он мог и ошибаться, подозревая Мазура в связях с националистическим подпольем Закарпатья.

По большому счету надо было бы спровоцировать хозяина чайной на какой-нибудь шаг, на какие-нибудь действия, которые вскрыли его истинную сущность, но Тукалин не мог себе этого позволить. В Мукачево начинала работать группа Боцмана, и нельзя было допустить даже малейшего намека на то, что органы НКВД или тот же «Смерш» кем-то заинтересовались в городе.

И все-таки Тукалин чувствовал, что пан Мазур не просто так мотанулся в милицию, где проторчал, по словам Новикова, не менее получаса.

* * *

Затерявшись в гомоняще-кипучей толпе мукачевской воскресной барахолки, где, казалось, можно было купить буквально всё, начиная с коробка спичек и кончая ручным пулеметом, не говоря уж о ручных часах и поношенных вшивниках, которые не в меру голосистые бабы пытались выдать за новьё, Бокша сначала сделал круг по периметру рынка, высматривая в многоликой толпе продавцов и покупателей, переодетых в штатское ряженых [36] и на всякий пожарный случай прикидывая возможные пути отхода, случись вдруг непредвиденная закавыка. Впрочем, относительно тех справок из сельсоветов, которые удостоверяли личность, особых волнений у него не было. И он сам, и Шайтан, и Писка вполне соответствовали тому образу молодых и не очень-то молодых русских мужиков, которые после тяжких ранений и госпиталей остались вроде бы как не у дел и уже после освобождения советскими войсками Западной Украины вынуждены были мотаться по городам и селам в поисках хотя бы временного заработка.

В доведенных до «соответствующего вида» измызганных пиджаках, в столь же заношенных брючатах и облупленных ботинках они ничем не отличались от тех мужиков, которые пытались всучить свой товар таким же бедолагам, как они сами. И Бокша порой даже терял из виду то Шайтана, то Писку, которые время от времени напоминали о себе бычьим рёвом мужиков, неожиданно обнаруживших, что взрезан потайной ксивник [37] , в котором грел душу и сердце тугой лопатник. А то и вовсе случались чудеса. Человек лез в карман за деньгами, а там оказывался кувшин с водой [38] .

И в то же время была жесткая установка Бокши: карманы подростков, а также складки [39] тех мужиков и баб, которые вынуждены были тащиться на барахолку, чтобы продать за бесценок последнее ради куска хлеба, не трогать. Впрочем, об этом он мог бы и не напоминать – тот же Серега Торопчин и Рафик Халмуратов не за то подписались на штрафные роты, чтобы резать карманы и без того обездоленной закарпатской нищете.

Заделав круг по периметру рынка и выявив на глаз почти всех ряженых, которые по своей неопытности бросались на каждый крик типа «Ох ты ж, бисовы диты, ограбили!», прочесывали вскинувшихся на крик людей, которые тут же начинали шарить по своим собственным ксивникам и складкам и вздыхали облегченно, нащупав свои кожаны, кожанки, кожевичи, кожняки, кожуха и кожуханы [40] , Андрей протиснулся к той части барахолки, где кучковались спекулянты, у которых можно было приобрести не только американские сигареты, но и кое-что поинтереснее, неизвестно какими путями попавшее в Мукачево. Здесь толкались, присматриваясь к потенциальным карасям, лохам и фуцинам [41] уже более солидные кустари, единоличники, челюскинцы и ляхи [42] . Кое-кого он сразу же нащупал опытным глазом, однако того, кого он хотел бы видеть здесь, на барахолке, судя по всему, не было, да и быть, видимо, не могло.

По тому положению, которое Мадьяр имел в местной уголовной среде, ему было бы западло [43] ставить на уши [44] ту же воскресную барахолку, тогда как специально для этой цели при нем кормилась стая более мелких и менее удачливых воров. И судя по всему, размышлял Бокша, придется изыскивать какой-нибудь другой способ выхода на Мадьяра. А это – время. То самое время, которого у них не было.

Придя к столь невеселому заключению, он уж хотел было подать условленный знак – «На выход!», как вдруг позади него послышался явно возбужденный шепот Торопчина:

– Слушай, командир, за тобой тут какой-то фраерок увязался.

– Ряженый? – насторожился Бокша.

– Не похоже. Вроде как из блатных.

«Господи, неужто клюнуло?» – пронеслось в голове, и он едва сдержал себя, чтобы не обернуться.

– Давно пасет?

– Да минут десять, поди. Поначалу я и сам подумал было, что ряженый, но когда перепроверился…

– Это как еще «перепроверился»?

– Да пистон у него пиской взрезал, когда он на тебя свои фары вытаращил, а в нем вместо ментовской ксивы какая-то хренотень без фотографии.

– Ну ты даешь! – пробурчал было Бокша, представив на миг, что за кипеж поднялся бы на этой барахолке, если бы этим фраером оказался ряженый, однако вслух также едва слышно спросил: – Фраерок-то молодой?

– Да вроде бы с меня будет. А ручонки в шкаренках [45] держит, чтобы пальчики с наколочкой от людей спрятать.

– Где он сейчас?

– В десяти метрах от нас. Вроде бы как приценивается к костюмчику, что мужик продает.

– Сейчас он смотрит на нас?

– Нет.

– Тогда уходи с Халмуратовым на сторону и ждите меня около пивной, а я этим фраерком сам займусь. Давай сюда его ксиву.

– Так, может, все-таки помочь?

– Всё, иди! – приказал Бокша. – Если что, я знак подам. Так что будьте начеку и действуйте по обстоятельствам.

Он дождался, когда Торопчин растворится в толпе, и, полуобернувшись, остановился глазами на седоусом мужике с костюмом в руках. «Фраерок», как окрестил слишком любопытного незнакомца Писка, стоял в это время спиной к нему, и это позволяло рассмотреть его чуть внимательней.

Если этот «фраерок» в силу каких-то своих причин действительно увязался за его персоной, то он должен держать его в поле зрения, причем постоянно, и если он сейчас обернется и начнет шарить глазами по тому месту, где он только что стоял…

«Фраерок» обернулся, и Андрей смог разглядеть его в фас и в профиль.

Что-то прошуршало в его памяти, он мог бы поклясться всеми богами, что уже видел где-то этого «фраера», но так и не смог вспомнить где. Возможно, это был даже один из тех лейтенантов-смершевцев, с которыми ему пришлось общаться на фронте и которые затем были отозваны на работу в НКВД, где уже не хватало профессиональных оперуполномоченных для борьбы с бандитизмом.

И в этом случае понятной становилась его «хренотень без фотографии», которая вместо удостоверения личности болталась в его кармане. И если это действительно бывший смершевец, узнавший бывшего “штрафника” роты в лицо…

Худшего нельзя было и придумать.

Оперативные сводки по факту побега семерых штрафников из ужгородской тюрьмы уже разосланы по всем отделам регионального Управления НКВД, и этот мухолов [46] , видимо, признавший в сельском лохе авторитетного среди штрафников Боцмана, только выжидает удобного момента, чтобы повязать его по рукам и ногам. Или же пасет его, чтобы выявить местонахождение остальных беглецов, и уже потом взять их всеходним заметом. Что более вероятно.

«Ну что ж, паси, фофан ты жеваный, может, и до курносой допасешься, а может, и до медальки на грудях».

Бокша выждал момент, когда мухолов, в чем он уже не сомневался, вновь обернется лицом к мужику с костюмом, и в ту же секунду нырнул в толпу людей. Нашарил глазами Писку с Шайтаном и, приказав им «пасти фраерка», вновь объявился в его поле зрения…

Глава 8

Нарисовавшись в поле зрения мухолова и обратив внимание на то, что тот даже вздохнул облегченно, когда увидел свою жертву, Андрей усмехнулся кривой, вымученной ухмылкой, вспомнив старую, чтимую зэками на зоне истину: «Человек предполагает, а Бог располагает». Думал, скажем, магазин подломить или складские припасы отоварить и уже грузовичок к дверям подогнал, а тут на тебе – засада и менты, выползающие из темноты, как сказочные тридцать три богатыря, выходящие из прибрежных волн на морской берег. Руки в гору – и ваши не пляшут. Вместо загара на черноморском пляже и какой-нибудь шалавы под боком пять лет лесоповала, а до этого – параша вместо девушки Параши в затхлой тюремной камере. Вот и сейчас корячится подобный расклад.

Мысленно проигрывая предстоящую операцию, генерал Карпухин и его приближенная братва даже подумать не могли о том, что штрафника Боцмана узнает в рыночной толпе ихний же мухолов и, сопоставив все те вводные, которые разошлись по округу относительно побега семерых штрафников из-под стражи, начнет пасти его, как пасет своего муженька-блядуна ревнивая бабенка, пожелавшая выцарапать глазенки всем его прихихешкам. И интересно, чтобы он, генерал Карпухин, предпринял в подобной ситуации?

Провалил задержанием Боцмана всю операцию?

Вряд ли. Точнее говоря, этот вариант отпадал наглухо. Тогда что же еще?

Делать побыстрее ноги и смыться из города, пока этот сучий мухолов не заручился надежным подкреплением?

Тоже исключено. Вся ментовская контора и окружное Управление НКВД будут поставлены в известность о том, что беглые штрафники окопались в городе, и тогда, считай, операция также будет провалена – в городе никому из них уже не появиться.

В таком случае, что же еще?

Выход был, но это означало преступить ту черту, о которой предупреждали Карпухин и Тукалин и преступать которую не было никакого желания у самого Бокши. Хотя казалось бы, что немец, которого пришлось срубить в тылу противника, что свой, советский мухолов – и тот, и другой мешали выполнению четко поставленной задачи…

Была и еще одна «деталь», о которой не мог не думать Андрей Бокша, мысленно взвешивая все «за» и «против» относительно того решения, которое он должен был сейчас принять.

Если потеря «языка», которого его группа взяла за линией фронта, была всего лишь фронтовой проблемой, то провал этой операции уже приобретал государственное значение. По крайней мере, именно так растолковал задачу его группы и его личную ответственность генерал Карпухин.

Показав глазами на мухолова и сделав знак, чтобы следовали за ним, Андрей выждал момент, когда мухолов вновь повернется к нему лицом, и неторопливым шагом направился к проулку, который выводил в часть города, наиболее пострадавшую от бомбежек.

Пройдя метров пятьдесят, остановился «завязать шнурки на ботинках» – настырный мухолов все так же следовал за ним. Чуть дальше за ним также неторопливо шли еще двое – Халмуратов с Торопчиным.

«Ну что ж, голубок, тебя никто не неволил, сам напросился», – вздохнул Бонша и, пройдя чуть ли не весь проулок, нырнул за угол полуразрушенного дома. Замер, прижавшись спиной к стволу чудом сохранившейся груши.

Чтобы не спугнуть мухолова, который на свой страх и риск решил выследить берлогу сбежавших из тюрьмы штрафников, Андрей уже не оглядывался назад и не перепроверялся относительно своего преследователя, спиной чувствуя, что тот всё так же тащится за ним, как изнывающий от страсти кобель за течной сукой.

Теперь свое слово должны были сказать Шайтан с Пиской, уже давно сообразившие, что просто так Боцман с барахолки не рванет – для этого нужны были весьма веские причины. А причиной могло быть только одно: он понял, что в нем признали одного из штрафников, с ноги из казенного дома, и теперь хотят посадить его на сковородку с поджаркой [47] .

Бокша ждал, вжавшись спиной в шершавый ствол груши и отлавливая каждый шорох, каждый звук, доносившиеся из проулка. Это было привычное состояние ушедшего за языком разведчика, но он слишком долго провалялся в госпитале, и теперь всё это было для него как бы в новинку.

Чувства и нервы были напряжены до предела, и теперь он уже не думал о том, как отнесется к убийству мухолова генерал-майор Карпухин. Главное сейчас – не дать возможности этому настырному козлу уйти, а там уже куда кривая вывезет.

«Господи, скорей бы!»

Стараясь осадить себя и хоть как-то справиться с сердцем, которое, казалось, готово было выпрыгнуть из груди, он мысленно перекрестился и в этот же момент услышал топот ног и приглушенный вскрик человека.

И в этот же момент что-то очень далекое и казалось бы давно забытое полыхнуло в глубинных закутках его памяти, выбросив в сознание обрывочные картинки «Сиблага»… зоны… жаркого костра на лесоповале и наконец-то…

– Мать бы твою, в лагеря и в красну армию! – выругался Андрей и, рывком оттолкнувшись от дерева, бросился в проулок.

К этому моменту Шайтан и Писка уже успели вырубить несчастного мухолова и теперь ждали командира, чтобы окончательно решить его судьбу.

– Живой? – срывающимся голосом выкрикнул Андрей, вглядываясь в лицо мухолова.

– Обижаешь, гражданин начальник, – хмыкнул довольный донельзя Писка. – Когда мы тебе вместо «языка» зажмуренного приносили?

Он покосился на Шайтана, и тот добавил со знанием дела:

– Щас оклемается малек, и можно будет учинить допрос с пристрастием.

– Ага! – заржал Писка. – Первой степени допрос, как тогда – под Новый год, когда мы за линией фронта того гусака толстопузого взяли, а он, с-с-сучара парашная, молчал, как партизан на допросе, и мы боялись, что не дотащим его живым в такой мороз. Тогда, поди, градусов двадцать было, не меньше. И ведь заговорил, с-с-сучара подколодная, до самой жопы раскололся.

Он хотел было еще что-то добавить, и тоже очень веселое, однако Бокша так на него посмотрел, что Писка вынужден был замолчать, так и не открыв рот.

– Все, ша! Кажись, мы не того вырубили, кого надо.

– Как… это? – набычился Шайтан.

– А так вот, очень даже просто! – в ярости на самого себя взвился Бокша. – Похоже, это вовсе не мухолов, а пристяжной [48] Мадьяра. И он узнал меня.

– Так чего ж ты!.. – почти прошипел Шайтан. – Совсем мозги поотшибало?

– Видать, поотшибало, – сказал, будто сплюнул под ноги, Андрей и, приподняв пальцами подбородок мухолова, зашарил глазами по его лицу.

– Ну? – выдохнул за его спиной Писка.

– Вроде бы похож и в то же время…

– A мы щас у него сами узнаем, – пробурчал Шайтан и с оттяжкой, хлестко ударил невменяемого мухолова сначала по одной щеке, затем по другой. Примерился было врезать еще разок, но его остановил окрик Андрея:

– Погодь маленько!

И действительно парень вроде бы оживал. С натугой разлепил глаза, помутненным взглядом уставился в переносицу стоявшего перед ним Андрея. В какую-то секунду его взгляд стал более осмысленным, и на его лице даже появилось некое подобие улыбки, и он разлепил спекшиеся губы:

– Боцман!

Шайтан и Писка одновременно уставились на своего командира, и в этот момент запоздавшая память выбросила полустертые события пятилетней давности.

Сибирская тайга, зима, лесоповал, трескучий грохот необъятных в комле лиственниц, подламывающих под себя молодую поросль, и огромный сук, отлетевший при падении лиственницы от ствола и смазавший Боцмана по голове…

Его тогда спасла зэковская шапка-ушанка, принявшая удар на себя, да еще, пожалуй, кружка наваристой чаги, которую тут же заварил Мадьяр, и Пуля… да-да, именно его верный пристяжной по кличке Пуля поил еще не пришедшего в себя Боцмана той самой чагой, уложив его на лапник у таежного костра.

Шум взвизгивающих пил, треск надрывающихся в снегу тракторов, тот самый костер, горячая, терпкая чага…

Господи, как же он мог забыть всё это?!

– Пуля?.. – не совсем уверенно произнес Андрей.

На лице Пули застыла уже более осмысленная улыбка, и он кивнул головой.

– Я уж думал, не узнаешь.

Чувствовалось, что ему еще очень трудно говорить, но он выжимал и выжимал из себя слова:

– Я уж и сам засомневался, ты ли это, когда на барахолке тебя увидел… Следить стал. Среди братвы треп пошел, будто ты на фронт подался, в штрафбат.

– Ладно, об этом потом, – отмахнулся Бокша, помогая парню удержаться на ногах. – Сам-то как?

– Нормалёк, – ухмыльнулся Пуля, разминая все еще гудящий после удара затылок. – Мы же с Мадьяром, считай, в одно и то же время откинулись [49] и с тех вместе заруливаем. Поначалу было в Одессу кости кинули, но там после освобождения красноперые [50] большой шмон наводить стали, бывало, даже движки заглушать [51] ночами начинали, вот мы и подались с Мадьяром сюда.

– А почему бы не в Ростов или в тот же Харьков? – подал голос Писка. – Там же вроде бы как и караси пожирнее, да и от уголовки проще уйти.

– Это так только поначалу кажется, – покосился на него Пуля. – Щас чистка больших городов началась, и красноперые в том же Ростове столько братвы повязали да к стенке поставили, что поминальных стаканов не хватит. А здесь вроде бы как ничего. К тому же это родные места Мадьяра, у него дед с бабкой отсюда родом.

Считай, это был тот самый момент, когда можно было без особого напряга вставить слово про Мадьяра, и Бокша не упустил возможности:

– Так что, и Мадьяр здесь?

– Так а я-то о чем тебе толкую?!

– И как он?

– О-о-о, – уважительно протянул Пуля, – та братва, что здесь осела, его сразу признала, так что он в паханах теперь ходит.

– Небось на хромой козе не подъедешь?

– Отчего же не подъедешь? Еще как подъедешь. К тому же мы тут тебя вспоминали как-то…

– Надеюсь, не за упокой?

Пуля только скривился на это виновато-вымученной ухмылкой.

– Ладно, считай, что я воскрес, – хмыкнул Андрей, – и теперь жажду с Мадьяром повидаться.

– Без проблем, – ощерился золотой фиксой Пуля, – но только вечерком. Он со своей Вандой с утра в Севлюш [52] подался.

– Ванда?.. – «удивился» Бокша. – А это еще кто?

– Да вроде бы как маруха [53] , – махнул рукой Пуля, – но бабец в городе известный, при немцах публичный дом держала. Впрочем, он тебе сам всё расскажет.

Он замолчал и, видимо, посчитав эту тему перетертой и закрытой, показал глазами на Писку с Шайтаном:

– Твои?

– Вроде бы как в одном колхозе пашем, – уклончиво ответил Андрей.

– А где такой наркоз [54] вводить научились? – ухмыльнулся Пуля, растирая рукой затылок. – Или все-таки глушителем сработали?

– Зачем же глушителем? [55] – обиделся за Шайтана Писка. – Ему и кулака хватит.

– М-да, – промычал Пуля, уважающий чужую силу. И уже обращаясь только к Шайтану и Писке, произнес, хитровато прищурившись: – Что-то я раньше вас в городе не видел. Давно у нас?

– Считай, что сегодня нарисовались.

– Надолго?

– А это уж как расклад пойдет, – буркнул Андрей и, видимо, посчитав утренник вопросов и ответов законченным, спросил: – У тебя найдется местечко, где можно будет до вечера перекантоваться?

– О чем базар?! – встрепенулся Пуля. – У меня на хазе [56] и перекантуетесь, а заодно и встречу вспрыснем.

– Что, хавира? [57] – насторожился Бокша, которому не очень-то светило появляться на воровской малине.

– Обижаешь, Боцман, – ощерился фиксой Пуля. – Я за эту хазу бумагой [58] плачу и кайфую в ней, как король на именинах. А вечером… вечерком я тебя к Мадьяру отведу, у него и догуляем.

* * *

Если сказать, что Мадьяр обрадовался «воскрешению» Боцмана, значит не сказать ничего. Он крутил его и так и этак, восхищенно прицокивая языком, потом повел в дом знакомить с Вандой – пышнотелой сорокалетней блондинкой-красавицей, сумевшей сохраниться при столь бурной жизни, когда год идет за три, даже в свои сорок лет. Судя по всему, она была наслышана о Боцмане раньше, и когда Мадьяр приказал ей накрывать на стол, Ванда выставила всё, что было в ее доме.

И свежие куриные яйца, чтобы водкой горло не драло, и аппетитное белое, как новогодний снег, сало, и копчености, и колбасы, и бочковые огурчики, и даже соленый арбуз с мочеными яблоками. И это не считая огромной плошки с маринованными грибками и исходящей сладостным паром картошки, заправленной шипящими шкварками.

Немного подзаправившиеся у Пули, Шайтан и Писка сразу же навалились на горячую картошку с грибками, а Боцман вел неторопливый разговор с Мадьяром, время от времени поднимая тост за хозяйку дома, что, видимо, ей очень нравилось. Разговор шел под водочку, осторожно прощупывающий с двух сторон, но когда хмелеющий Мадьяр уразумел наконец-то, что Боцман и эти двое, что были с ним, те самые ужгородские штрафники, о которых уже судачит вся округа, он вроде бы даже как протрезвел и уже совершенно иными глазами уставился на гостя.

– Что, припотел малость? – усмехнулся Бокша.

Мадьяр отрицательно качнул головой:

– Обижаешь, Боцман, обижаешь. Ты же знаешь, я не из тех, кто начинает потеть при первом крике «Атас!».

– А чего ж буровишь зенками, как лагерный кум на допросе?

– Оттого и буровлю, что только сейчас признал в тебе прежнего Боцмана.

– А чего ж раньше-то, признать побздёхивал?

– Да вроде бы как того, – признался Мадьяр. И тут же, словно оправдывался перед старым корешом: – Да ты и сам врубиться должен. О человеке базар по зонам шел, будто он в штрафбат добровольно напросился, а он вдруг с липовой ксивой в твоем городе появляется.

– Ну, ксива-то, положим, не липовая, а самая настоящая, – хмыкнул Андрей, – ее Писка на ужгородском майдане [59] у какого-то лоха срезал, а вот насчет остального, пожалуй, ты прав. И штрафная рота была, и фронт, и ранение, но когда мы всемером проснулись в мусорном сейфе ужгородской казенки и нас всех семерых потащили на допрос…

– Что, вы действительно замочили кого-то? – перебил Бокшу Мадьяр.

– Похоже, что так. По крайней мере, всем нам грозил трибунал. И когда мы всё это осознали…

– Короче, – закончил за Боцмана Шайтан, – иного выхода не оставалось. Да и сами посудите, – обратился он к хозяйке дома, – кому охота в самом конце войны под трибунал идти, чтобы потом тебе пятнашку лагерей припаяли, а то и вовсе в распыл бы пустили.

Ванда смотрела на гостей широко раскрытыми глазами, и в них читалось то восхищение, то неподдельный испуг оттого, что сейчас ее гостей ищет всё НКВД в округе, а то и вовсе черт знает что.

Незаметно от хозяйки Боцман показал на нее глазами, и Мадьяр согласно кивнул, попросив ее сделать кофе покрепче и чифирок погуще. Когда она вышла в кухню, повернулся лицом к Боцману:

– Ну а теперь колись, но чтобы всё по порядку.

Боцман переглянулся со своими подельниками, как бы спрашивая их разрешения, – Шайтан и Писка утвердительно кивнули головами…

Рассказав вкратце о драке в пивной с ужгородскими мужиками, которые схватились было за ножи, но этими же ножами были порезаны, Андрей матерно выругался и без особого энтузиазма в голосе добавил:

– Оно бы, может, драка эта и сошла с рук, если бы не усиленный патруль, с которым тоже поначалу разбираться стали – кому-то даже голову скамейкой проломили, да следак-паскуда, сразу же нам объявивший, что мы преступники хужее фашистов, так как замарали на всю освобожденную Украину честь и форму советской армии, тогда как все хохлы с великой надеждой смотрят на своих освободителей, и не будет нам никакой скидки и никакой пощады за наше преступление.

– Короче, трибунал! – подытожил Шайтан, разливая по стаканам очередную бутылку водки.

Покосившись на Шайтана и на кисть его руки, синюшную от лагерных наколок и более похожую на лопату-стахановку, Мадьяр уважительно откашлялся.

– И вы, значит?..

– А что нам еще оставалось делать? – подал голос Писка. – Идти под трибунал и ни за что ни про что залететь на червонец? Нет уж, херушки вашей Дунюшке! И я, и вся остальная братва не для того в штрафбат подались, чтобы после войны еще один срок мотать!

Разинув рот и забыв про стакан водки, что он держал в руке, Пуля с уважением и в то же время с сочувствием смотрел на Боцмана, который смог вытащить братву из столь незавидного положения. И в этом он видел прежнего Боцмана из «Сиблага», против которого боялись идти даже самые заявленные.

Высказав своё наболевшее, Писка замолчал, и над столом зависла скорбная тишина. Каждый из этих людей на своей собственной шкуре познал, что такое срок в сталинских лагерях, однако те сроки были вроде бы как за дело – не укради, да судим не будешь, – но чтобы загреметь на зону, причем на целый червонец, из-за безобидной месиловки в засранной ужгородской рыгаловке… Это уже полный беспредел. И видать, совсем уж вразнос пошел товарищ Лаврентий Павлович Берия, если из-за дармовой премии [60] готов бросать фронтовиков-разведчиков в кресты, крытки да в клоповник. Видать, там, наверху, в Москве и в самом Кремле полные бельмондо, ибанушки и дупеля окопались, коли из-за такой мелочевки фронтовиков в столыпинские вагоны бросают да на кичеван отправляют.

Выждав момент, когда Мадьяр по-настоящему прочувствует ту безысходность, в которой оказался он сам и его разведчик, Боцман поднял в руке наполненный водкой стакан и негромко произнес:

– За удачу, которая пока что не покидала нас.

– Да, конечно, – засуетился Мадьяр, поднимая свой стакан. – За удачу!

Бросив в рот кусочек свиной колбасы домашнего копчения и захрустев соленым огурчиком, он уважительно качнул головой и столь же уважительно пробормотал:

– Ну, Боцман, ты и даешь! Не знал бы тебя лично, вовек бы не поверил, что возможно такое. Разоружить вертухаев в кучумке [61] , прихватить с собой ихние плевальники [62] и по дороге к нам успеть подломить сельпо, забрав оттуда всё, что только могли вынести.

– А ты-то откуда про вертухаев в кучумке да про сельпо знаешь? – насторожился Бокша.

– Ну ты даешь!.. – чуть ли не по-бабьи всплеснул руками Мадьяр. – Об этом сейчас даже глухонемые на скамейках судачат. И про штрафбат, который вертухаев в кучумке наказал, и про сельпо, которое так подчистили, что оттуда даже крысы ушли.

Он рассмеялся было своей шутке с крысами, однако тут же спохватился, спросил:

– Слушай, а на чем вы все это увезти смогли? На руках-то не утащишь.

– Дурное дело не хитрое, – хмыкнул по другую сторону стола Писка. – Мы же еще военную полуторку с вояками на большаке тормознули. Так что кроме машины еще и дудары с волынами [63] прихватили.

И рассмеялся громко:

– Не пропадать же добру.

Судя по той маске, что застыла на лице Мадьяра, про историю с гоп-стопом и военной полуторкой на большаке он слышал впервые, и было видно, как поддернулся нервным тиком его правый глаз.

«Неужто перебор? – насторожился Бокша. – Хреновато. Может, и струхнуть».

Однако Мадьяр думал о другом.

– Ты понимаешь, что теперь обратного пути вам нет? – скривившись лицом, произнес он. – Теперь вас уже не червонец ждет и даже не четвертак, а…

Он не договорил, обреченно взмахнув рукой, но и так было ясно, что именно он имел в виду. О подобном повороте разговора Андрей даже мечтать не мог. Теперь главное – не переборщить и не переиграть, можно и сорваться.

– Аврам, кореш ты мой ненаглядный! Ну вот скажи мне, как ты мог подумать, что мы вернемся в тот же Ужгород, упадем в ноженки тому же следаку и, вытирая свои собственные сопли, будем умолять его о милости царской? – На его лице как бы застыла кривая, вымученная ухмылка, и он как-то очень тихо произнес: – Обратной дороги для нас нет – это и стебанутой ибанушке понятно. Обратная дорога – это трибунал и расстрельный взвод.

Едва не подавившись куском сала при этих словах, Пуля покосился на своего пахана, словно умного совета требовал для столь уважаемых людей. Однако Мадьяр только осадил его жестким взглядом и, повернувшись лицом к Боцману, спросил:

– И что же думаете теперь делать? В Россию будете уходить?

– Зачем же в Россию? – пожал плечами Андрей. – Ни в России, ни на Украине нам сейчас делать нечего. Оперативки небось уже по всем управлениям НКВД разосланы. И стоит только засветиться самую малость…

Мадьяр не моргая смотрел на Боцмана.

– И… и что же?..

Андрей скользнул глазами по лицам сидевших напротив него разведчиков. Словно разрешения спрашивал на честный ответ.

– Спрашиваешь, куда думаем кости бросить? Да очень даже просто – в Европу будем уходить, через линию фронта, тем более что нам к этому не привыкать. Да и стволов хватит, чтобы в случае засады или прорыва могли бы дать бой на всю катушку.

– Но ведь там… в Европе…

– Ты хочешь сказать, что почти везде советские войска? – ухмыльнулся Бокша. – Только насчет этого ты сильно ошибаешься. Там еще есть и французская зона, и английская, и американская… Так что найдем доброго дядю, который смог бы нас пригреть.

Андрей замолчал, и в комнате застыла напряженная тишина. И Мадьяр, и Пуля осмысливали услышанное. Понимая важность момента, Шайтан, Писка и Боцман также молча закусывали уже заметно поостывшей картошкой с грибочками. Наконец Мадьяр оторвал от своей тарелки глаза, и теперь уже в них можно было прочесть явную заинтересованность услышанным.

– И когда думаете рвануть? Если, конечно, не секрет.

Не очень-то поспешая отвечать, Боцман пожал плечами.

– Пока что точно не знаю, но…

– Что, думаете что-нибудь замутить сначала? – насторожился Мадьяр.

– Ну-у-у… скажем, есть такая мыслишка.

Теперь уже Мадьяр почти буравил глазами лицо гостя, и его можно было понять. Своим авторитетом он добился уважаемого сана пахана, Мукачево, близлежащие хутора и села были как бы его вотчиной, которую окучивала подвластная ему бражка [64] , к появлению на его земле весьма активного колхоза, который уже заявил о себе громкими делами и членам которого уже нечего было терять, он был не готов…

Что и говорить, соседство было малоприятное, тем более что на ватагу Боцмана могут выйти красноперые, и тогда вся округа наполнится теми же красноперыми, ряжеными, злыднями и прочей уголовкой, которая начнет чесать против шёрстки мукачевскую братву, и тогда от этого чёса худо будет не только тем, кто в розыске, но и ему, пахану, мало не покажется.

В то же время Боцман был и оставался тем же Боцманом, которому он был обязан по жизни, и надо было искать приемлемое для них обоих решение.

Судя по той ухмылке, которая скользнула по лицу Боцмана, он догадался, о чем подумал мукачевский пахан, и он не ошибся.

– Если думаешь, что мы здесь надолго застрянем, не боись, – произнес Боцман. – Я же понимаю твое положение, и как только провернем одно дельце, тут же рванем через границу.

При этих словах Мадьяр покосился глазом на Пулю и невольно скривился. Боцман, который вырвал его когда-то из лап отрицалов-беспредельщиков, намекал ему на то, что личный покой мукачевского пахана дороже Мадьяру старой дружбы, и об этом уже завтра пойдет молва по всем округам и зонам. Надо было исправлять положение, и Мадьяр как бы в знак примирения потянулся рукой к бутылке.

– Я думал, что ты малёк получше обо мне думаешь, – с обидой в голосе произнес он. – И если потребуется моя помощь, помогу тебе, чем могу.

В знак благодарности и восстановления прежних отношений Боцман утвердительно кивнул головой.

– Помощь, думаю, понадобится. Не откажемся. Но только без лишних глаз.

– Как скажешь, – явно довольный тем, что смог отработать задним ходом, заверил гостей Мадьяр. И тут же: – По наколке работаете или нахрапом?

– Считай, что нахрапом, однако наколка была надежная. А пока что… не будем пока эту тему перетирать. Слишком серьезная, да и сглазить боюсь.

Хорошо зная Боцмана, Мадьяр более этой темы не касался и только спросил осторожно:

– В чем проявится моя помощь?

– В машине, – не вдаваясь в подробности, ответил Андрей. – Лучше, конечно, если это будет полуторка.

– А водила?

– У нас свой есть. Что касается твоей доли, то обсудим ее чуток позжей.

– О чем ты?.. – возмутился было хозяин дома, но Андрей остановил его рукой. – Послушай, Аврам, не надо одесского базара. А бумага и рыжевьё это так: или их нет, или они есть, но лишними они никогда не бывают.

– Хорошо, пусть будет так, – согласился с Боцманом Мадьяр. – Когда сможешь определиться окончательно?

– Думаю, буквально днями. Нам тоже не фартит засиживаться в лесу, того и гляди как бы войсковые части прочес не устроили. Да и хреновато там, откровенно говоря.

– В схронах осели?

– Ну а где же еще? Там и отлеживаемся.

– М-да, схроны – это, конечно, не пляж в Аркадии и не санаторий под Одессой. Кстати, как будем связь держать?

– Да очень даже просто, – пожал плечами Андрей. – Как только определимся относительно нашего дела, я сам к тебе на огонек загляну. Так что постарайся в ближайшие два-три дня не особо-то надолго отлучаться из дома.

…Когда уже была допита последняя бутылка водки, а на посошок пустили по кругу, как когда-то у таежного костерка на лесоповале, кружку с грамотно заваренным чифирком, явно расчувствовавшийся Бокша произнес негромко:

– Креста, надеюсь, помните?

– Господь с тобой! – вскинулся Мадьяр. – Неужто свою курносую нашел?

– Зачем же курносую? – обиделся за друга Боцман. – Сейчас он нас поджидает, а если бы знал, что тебя с Пулей встретим, то и сам бы в город приперся.

– Неужто и Крест с тобой?!

– А где же ему еще быть? Конечно, со мной! Кстати говоря, и остальная братва – весьма уважаемые люди.

...

ЗАПИСКА ПО «ВЧ»

«Срочно!

Абакумову, Смирнову.

Дешифрован очередной радиоперехват, адресованный «Михаю». Судя по нервозности текста, в силу каких-то причин у Вербовщика сжимаются временные рамки, и он требует ускорить подготовку группы сопровождения. Радиоперехват зафиксирован в 21.06, однако радист еще не проявил каких-либо действий относительно встречи с «запасным вариантом».

Ведем наблюдение. К работе приступила группа капитана Федина.

На связи с группой Боцмана ст. лейтенант Тукалин, «Часовщик». Из полученного донесения можно сделать вывод, что Боцман, использовав еще довоенные каналы уголовного мира, вышел на авторитетного вора по кличке Мадьяр (Аврам Адамович Салмаш), с которым он сблизился в «Сиблаге». Внедрение прошло успешно, и его можно было бы развивать по утвержденному плану, однако в силу того, что Вербовщик требует ускорения подготовки группы прикрытия, прошу разрешения на активизацию группы Боцмана с правом оружия.

Карпухин».

Перед тем как отправить эту записку в Москву, Карпухин еще и еще раз перечитал последнюю фразу, в которой он ясно давал понять и Абакумову, и Смирнову, что игра в «нечистые руки» закончилась, и если непосредственные руководители «Закарпатского гамбита» по-прежнему настроены взять Вербовщика живым и невредимым вместе с его «бесценным» грузом, Боцману и его группе надо разрешить действовать по своему усмотрению, то есть по уголовной логике тех бандитов, которых они из себя представляют. И в этом случае, возможно, оружие будет направлено против своих же людей. И выбора, как понимал генерал-майор Карпухин, у штрафников не было.

Глава 9

Получив от лейтенанта Новикова необходимые пояснения относительно Стефана Драги – его привычка помусолить перед сном на крыльце папироску, затем пройтись в сколоченную из досок уборную, что затерялась на дальнем конце лысого пока что огорода, и уже после этого, подтянув штаны и застегнув ширинку, накинуть деревянный засов на дверь добротно сложенной постройки, в которой семья Драги держала годовалую телку с коровой, двух поросят и бычка-двухлетка, радиста повела группа капитана Федина.

Вечерний «обход» Драги заканчивался у калитки невысокого плетня, и уже с чувством исполненного долга он неторопливо поднимался на крыльцо, по наработанной привычке окидывал прощупывающим взглядом разбегающуюся в два конца улицу, окна соседских домов и уходил в дом, плотно прикрыв за собой входную дверь. Ночами из дома никто не выходил, справляя малую нужду в старое ведро, содержимое которого ранним утром выплескивалось на огородные грядки, уже засеянные картошкой и кукурузой, которую в этих местах почему-то называли пшинкой.

Очередное явление радиста оперативникам службы наружного наблюдения НКВД СССР свершалось то в шесть, то в семь утра, видимо, в зависимости от того, как спалось в прошедшую ночь Стефану Драге и не снились ли ему кошмары.

Появившись в кальсонах и в исподней рубашке на крыльце, Драга закуривал уже прилипшую к его губам папироску и, сладко затянувшись, с папиросой в зубах шел в дальний конец огорода, в уборную. К этому времени в хлеву уже вовсю хозяйничала его мать, однако заслышав неторопливые шаги сына, на какой-то миг появлялась в дверном проеме и, бросив ему – «Щас снидать будем», вновь скрывалась в полутемном зеве хлева.

Не изменил Драга своему порядку и в тот вечер, когда им была получена шифровка с приказом Вербовщика «ускорить подготовку группы прикрытия», тогда как по логике развивающихся событий он должен был не фланировать вечером по двору, подтягивая вечно сползающие штаны и накидывая засовы на двери, а тут же мчаться на место явки с «запасным вариантом», чтобы передать ему приказ хозяина. А это значило, что «запасной вариант» проживает не в самом Ужгороде, а где-то поблизости, возможно, в самом Мукачево или на одном из хуторов, которые были разбросаны по всему Закарпатью. И если следовать логике вещей, то этот самый «запасной вариант» должен появиться утром следующего дня в Ужгороде.

Судя по тому, что радист вышел из дома не с мешком за спиной, когда он добирался на товарняке до Мукачево, а с той самой сумкой, с которой он в прошлый раз выходил в город, встреча Стефана Драги с «запасным вариантом» должна была произойти в Ужгороде. И это значительно упрощало задачу, поставленную перед московскими спецами по наружному наблюдению, группу которых возглавлял капитан Федин.

После изучения рапорта старшего лейтенанта «Смерша» Тукалина, в котором были обозначены все контакты радиста в городе, когда он с парой стоптанных туфель зашел сначала в обувную мастерскую, затем подстригся в парикмахерской и только после этого направил свои стопы на ужгородский базар, где и закончил свой вояж по городу, Федина даже в пот бросило, когда утром следующего после получения шифровки дня его объект направился в ту же самую обувную мастерскую, где он был в прошлый раз. Переговорив о чем-то с хозяином мастерской, который также был и приемщиком заказов, он оставил ему пару разбитых женских туфель и вышел на залитую утренним апрельским солнцем улицу.

Замерев в охотничьей стойке у дверей соседнего с мастерской магазина, Федин лихорадочно думал о том, что предпримет сейчас радист. Если сразу же вернется домой, то можно будет снимать оперов с тотального наблюдения за домом Драги, которое отнимало непомерную массу сил и времени, и запускать хозяина мастерской с его мастерами в оперативную разработку относительно их прошлого и настоящего, но главное – их причастности к работе того же абвера или к работе спецслужб других государств.

Это был бы настоящий подарок радиста советской контрразведке, однако сладостным мечтам капитана не суждено было свершиться. Покинув мастерскую, Драга достал из кармана пиджака пачку папирос, неторопливо закурил, сделал две затяжки и неторопливо зашагал в сторону рынка.

Впрочем, подобный вариант поведения радиста был также предусмотрен в его оперативной разработке, и Федин, сделав знак своему подчиненному, чтобы тот остался наблюдать за обувной мастерской, двинулся за Драгой. Следом за ним, время от времени подменяя его на особо проблемных улочках города, двинулись еще трое оперативников. Каждый из них знал свою задачу, и им даже не надо было общаться друг с другом.

Когда радист повернул от мастерской в сторону базара, а не к дому, у Федина еще теплилась надежда в душе, что он и на этот раз посетит мужскую парикмахерскую, однако Драга прошел мимо зазывающей витрины, которую украшал рисованный плакат, изображавший чисто выбритого и аккуратно подстриженного гуцула без шапки, и свернул в проулок, который наикратчайшим путем выводил на рынок. Теперь надо было следить в оба не только за каждым контактом радиста с торгашами, но выяснить также личности этих торгашей и по мере возможности попытаться отследить их реакцию и дальнейший маршрут после завершения торговли.

Следовало предусмотреть также и то, что у «запасного варианта» мог быть свой связник, который уже напрямую выходит на «Михая».

Окунувшись в базарную толчею, что значительно упрощало слежку, Драга прошелся вдоль рядов, где торговали прошлогодними яблоками, соленьями, капустой и картошкой с овощами, и втиснулся в ряды с парным мясом, салом и копченостями, над которыми табунились и звенели сотни разжиревших мух. Прицениваясь к салу, баранине и домашнего изготовления колбасам, прошелся по одному ряду, свернул на другой, довольно долго и нудно торговался относительно свиной колбасы, однако в конце концов купил круг и уже с этой покупкой вернулся в тот ряд, с которого начал.

Федин подал знак операм, чтобы те отслеживали каждый контакт радиста, каждое его движение. По опыту знал, что в большинстве случаев контакты происходят именно на вторых заходах, когда объект самолично удостоверится, что всё вокруг чисто и можно со спокойной душой идти на контакт.

Драга тем временем подошел к одному мужику, который торговал салом, перебросившись с ним несколькими фразами и попробовав на зубок крохотный кусочек сала, невнятно пожал плечами и перешел к другому торгашу. Затем к третьему и только у пятого по счету мужика купил небольшой шматок белого, как снег, без прожилок сала. Положив его в сумку, направился в закуток, где несколько мужиков торговали бараниной…

...

ЗАПИСКА ПО «ВЧ»

«Срочно!

Абакумову, Смирнову.

В результате проведенного группой капитана Федина наружного наблюдения за радистом выявлено шесть человек, один из которых предположительно может являться «запасным вариантом» связи радиста с «Михаем». Это хозяин обувной мастерской в Ужгороде, которую радист вновь посетил после принятия последней шифровки, и двое сапожников этой же мастерской. Остальные трое – хуторяне, которые практически каждый день привозят сельхозпродукцию в Ужгород. Двое из них – Яценюк и Ширжецкий живут недалеко от Мукачево и представляют для оперативной разработки наибольший интерес.

Прошу провести по каналам регионального Управления НКВД оперативную разработку Юдина Моисея Львовича, Мацокина Михаила Николаевича, Тарасенко Николая Павловича, Яценюка Игната Христофоровича, Ширжецкого Остапа Владиславовича и Слюнько Ефрема Захаровича. Срочно!

С выходом на «запасной вариант», который, видимо, является особо доверенным лицом Вербовщика в регионе, мы смогли бы подстраховаться параллельной разработкой «Закарпатского гамбита».
Карпухин».

...

ЗАПИСКА ПО «ВЧ»

«Срочно!

Карпухину.

Отдана команда относительно оперативной разработки указанных Вами лиц. Все данные будем отправлять по мере поступления. Относительно Яценюка и Ширжецкого будет предпринята углубленная проверка. Считаете ли нужным установить за ними дополнительное негласное наблюдение? Если «да», немедленно сообщите, и в этом случае вся группа капитана Федина остается в Вашем подчинении.

Активизацию группы Боцмана разрешаю.

Повторяю, операция «Закарпатский гамбит» стоит на особом контроле.
Абакумов».

Степану Васильевичу Карпухину не надо было напоминать про «особый контроль» – генерал-майор Карпухин и без того знал, что операция по задержанию американского резидента с грузом находится под личным контролем Сталина, и начальник Главного управления контрразведки «Смерш» ежедневно докладывает Сталину о том, как проходит операция и в какой стадии она находится.

Провал операции и даже половинчатое решение «Закарпатского гамбита» исключены.

* * *

Слух о том, что Христин постоялец «из старых часов сотворяет новые», то есть из дерьма делает конфетку, «а Доминику вообще сотворил такое из его старых ходиков, что теперь даже кукушка закуковала по-новому», со скоростью «сарафанного радио» облетел всю улицу, а также всю родню тех, кто жил на этой улице, и уже утром следующего дня едва проглянуло солнышко, как к дому Христы потянулся народ, и впечатление было такое, будто за годы войны остановились не только все настенные часы, но и те немногие «луковицы» на серебряных цепочках и наручные женские часики с браслетками, которые еще радовали глаз их владельцев. Поначалу Тукалин обрадовался было такому спросу на его руки, однако уже ближе к обеду, когда принял на ремонт часы десятого по счету клиента, понял, что с таким наплывом клиентуры, которая ждала истинного чуда от «мастеровитого москаля», ему не справиться, даже если он будет сидеть не разгибаясь за своим рабочим столом по двадцать четыре часа в сутки, и он вынужден был прекратить прием «до утра». Правда, попросив при этом приунывших мужиков, парней и баб, чтобы раньше того часу, когда над домами поднимется солнышко, его не тревожили.

Довольная тем уважительным вниманием, которое соседи по улице проявляли теперь не только к ее постояльцу, но и к ней лично как к хозяйке, которая может и словцо замолвить перед мастером, чтобы «дюже добрые часы», без которых, оказывается, невозможно и дня прожить, пустили вне очереди, Христа налепила к обеду вареников с картошкой на шкварках, и Тукалин даже подумал невольно, что после возвращения в Ужгород он едва ли сможет застегнуть пуговицы на воротничке гимнастерки.

Чтобы только не обижать хозяйку, Тукалин отобедал миской наваристого борща с цыбулей, насладился дюжиной сочных вареников и, уже не в силах затолкать в себя кружку взвара из сушеных абрикосов, поднялся из-за стола.

– Всё, хозяюшка, больше не могу, – расшаркался он перед донельзя довольной Христой, – спасибочки! Как говаривал когда-то наш старшина, оторвавшись от миски с кашей, щас пузо лопнет.

– Так как же без взвару-то? – всплеснула руками Христа. – Оно же всё равно что на сухомятку пообидали.

– Всё, спасибо! Вечерком допью.

Надо было поспешать в чайную, и он, прихватив с собой самый необходимый инструмент, заспешил по улице в сторону вокзала.

Теперь уже с ним здоровались все, кто возился в своем подворье или лузгал семечки на скамейке у плетня. Подобная слава «часовщика-москаля» вроде и душу грела, и в то же время настораживала. Теперь он был у всех на виду, по крайней мере на виду той улицы, где жила Христа, и уже этот факт связывал ему руки.

Видимо, помозговав ночью над предложением залетного часовщика, который действительно мог привести в должный порядок часы любой практически марки, и приняв соответствующее решение, Ян Казимирович Мазур не просто ждал его как дорогого гостя, а даже подготовил каморку с зарешеченным окном на улицу, где бы он смог спокойно работать. Правда, тут же поставил свои условия: с каждого клиента пятьдесят процентов.

– Пятьдесят – многовато, пожалуй, – скривился Тукалин. – Четвертак, думаю, в самый раз будет.

– Ни-и, – поджал губы Мазур, – двадцать пять с клиента – это, сам понимаешь, маловато.

– Но ведь и работа моя, да и инструмент мой, – попробовал было отстоять свой процент Тукалин, хотя в душе был готов и на фифти-фифти. Однако надо было держать марку мастера высокой пробы, который залетел в этот городишко не пиво с мужиками пить, а дело и деньги делать.

– Ну так и шо, што отвертки да лупы твои! – возмутился прижимистый Мазур, который не желал отпускать ни одной копейки халявных денег. – А моя реклама?.. Да и та мастерская, которую я тебе выделил, это ведь тоже грошей стоит.

Теперь он уже называл «мастерской» то убогое помещение, в котором еще совсем недавно перебирал овощи погибший связник ужгородского радиста.

– Ладно, хозяин, хрен с тобой, – вроде бы как согласился Тукалин, – тебе тридцать, мне семьдесят.

– Ни! – вновь поджал свои тонкие губы Мазур. – Тридцать – это тоже не разговор…

В конце концов сошлись на шестидесяти и сорока плюс бесплатное пиво мастеру и, естественно, та закуска, которой могла бы похвастаться чайная.

* * *

Уже ближе к закрытию чайной, когда от постоянного напряжения стало ломить глаза, да и отвыкшие от работы пальцы уже не очень-то слушались, дверной проем в каморку заслонила царственная грудь официантки, и она певуче произнесла:

– Може, передохнете трошки? Да и пивко свежее привезли. Ян Казимирович сказал, шоб я вас в зал пригласила. – И уже чуток тише, с удивленным восхищением в глазах разглядывая разложенные на столе отвертки с тончайшим жалом, какие-то колесики, пружинки и винтики: – И шо? Вы всё это сами?..

– Ну-у, если только ты помогать будешь… – хмыкнул Тукалин.

– Я бы помогла, – слегка покраснев, вздохнула Зося, – ох как бы я вам помогла, но…

– Так в чем же дело, Зосенька? Сегодня вечером и начнем…

– Ни, – уже довольно скорбно вздохнула она, – не получится моя помощь.

– Чего так? – искренне удивился Тукалин, вдруг почувствовав, как в голову ударила жаркая кровь. – Человек я холостой, семьей не обремененный…

– Хорошо бы, – вздохнула Зося, – но зато я уже венчанная.

– И что, муж на фронте?

– Ну а где же ему еще быть? – И тут же, чтобы уйти от тяжелой, видимо, для нее темы: – А вы и женские часики чините?

– Само собой.

– И могли бы мои посмотреть? А то как встали год назад, так и пылятся на комоде.

– Господи, о чем речь, Зосенька! Я буду просто счастлив починить ваши часы. Кстати, может, и еще какие есть – приносите, пойдут вне всякой очереди.

– Спасибочки, – зарделась Зося, и было видно, что ей не очень-то хочется уходить отсюда.

Поднявшись в переполненный зал чайной, Тукалин взглядом спросил, за какой столик можно будет сесть, и когда шел к своему месту, обратил внимание на довольно шумную компанию молодых мужиков, которые чувствовали себя в этой чайной как дома, хотя двое из них матерились на чистом русском. Никогда раньше он их здесь не видел и, невольно замедлив шаг, остановился взглядом на «москалях», как называли здесь всех русских. И почти замер на какой-то миг…

Одного из этих двух «москалей» он уже где-то видел, уж слишком приметным было это курносое лицо со скошенным подбородком. И он не ошибался. Курносый, как мысленно окрестил его Тукалин, тоже, видимо, его где-то видел и, пытаясь вспомнить, морщил лоб, насилуя свою память.

Тукалин почувствовал, как нервным тиком дернулась левая щека – результат немецкой бомбежки в сорок третьем, когда его накрыло взрывной волной и бросило в только что выбитую воронку, благодаря которой он и остался жив. И с тех самых пор этот нервный тик как бы служил ему своего рода «барометром» в особо критических ситуациях.

Надо было срочно вспомнить, где и когда он видел это курносое лицо со скошенным подбородком, и в то же время ни в коем случае не подать вида, что он где-то мог встречаться с Курносым. И тому была более чем серьезная причина.

«Где-то» на фронте это не просто где-то, это тот же фронт, госпиталь или прифронтовая полоса, однако как ни напрягал память, выцеживая из кружки пиво, но так и не смог припомнить ничего осязаемого, где мог бы фигурировать Курносый.

В сторону столика, за которым гужевалась компания разбитных молодых мужиков, он старался больше не смотреть.

Домой вернулся с каким-то нехорошим предчувствием и тревожным ощущением в груди.

* * *

Изъяв из «почтового ящика» записку от генерала Карпухина, в которой тот давал «добро» на активизацию «банды Боцмана» и просил ускорить по возможности выход на фигурантов, связанных с мукачевским резидентом Вербовщика, Андрей Бокша сразу же засобирался в город. Судя по тому, что читалось между строк этой записки, что-то изменилось в графике американца, возможно даже, что у него уже горела земля под ногами, и надо было в максимально сжатые сроки переправить списки завербованных предателей в Европу. В общем, что бы там ни было, требовался какой-то неординарный ход, чтобы вынудить Мадьяра на такой шаг, который вывел бы Боцмана на «Михая». Точнее говоря, «Михая» на банду Боцмана.

– Так, может, возьмешь все-таки меня с собой? – пробубнил Крест, проверяя, легко ли выходит финка из потайного чехла на ноге под брючиной, который он самолично смастерил от скуки. – Тем более что сам говорил: разговор с Мадьяром предстоит жесткий. А тут в самый раз…

– И Крест со своим авторитетом, – подсказал Мося, который также изнывал от вынужденного безделья и уже затер две колоды новеньких картинок [65] , отрабатывая казалось бы забытые вертушки, маячки и накладки, перекидки, спуски и примочки [66] , без владения которыми даже мазёвому катале нечего садиться за карточный стол даже в самом заштатном катране [67] .

– Действительно, командир, – вмешался в разговор Шайтан, – ты, конечно, это авторитет, но при нынешнем раскладе слово Креста, пожалуй, главнее будет.

Андрей и без этого напоминания догадывался, что Крест для Мадьяра – это тот самый авторитет, выше которого может только стоять вор в законе, однако и базу нельзя было оголять – мало ли что может случиться в его отсутствие, а с Крестом еще не бывало, чтобы он не принял правильного решения, и его мысли словно услышал Волк.

– Послушай, Боцман, что мы, в натуре, камса, что ли, беспортошная, и не знали, на что подписывались, когда за тобой пошли, так какого же хера ты нам не доверяешь? Бери с собой Креста – и всё будет путем.

На том и остановились.

* * *

К дому Мадьяра подошли, когда уже заметно стемнело, и окна засветились где керосиновыми лампами, а где и электрическим светом. Изношенные дизеля электростанции, что снабжали город электричеством, еще не были запущены на полную мощность, и те, кому еще оставалось ждать, когда же замерцает под потолком «лампочка Ильича», обходились керосиновыми лампами, а то и свечами, в зависимости от состояния семейного бюджета.

Окна добротно скроенного дома с мансардой и застекленной верандой светились хоть и тусклым, но зато электрическим светом.

Дверь открыл Мадьяр и застыл, увидев стоявшего за спиной Боцмана Креста.

– Иван!.. – только и выдохнул он и, растопырив руки, пошел на Креста в обнимку.

Когда все восклицания остались позади и Ванда пригласила мужчин к столу, Боцман поднял наполненную хрустальную рюмку и, выпив за хозяйку дома, спросил как бы между прочим:

– Не обессудь, хозяюшка, за вопрос, но в этом доме, надеюсь, можно всё при тебе говорить?

Из информации, полученной через Тукалина, он догадывался, что главный человек в этом доме все-таки Ванда, и она же, воспользовавшись своими связями в криминальном мире, сотворила Мадьяра тем, кем он стал на сегодняшний день. Залетных, даже авторитетных людей не очень-то жаловали местные аборигены, а тут вдруг какой-то одессит, на тебе – пахан. И именно от Ванды, видимо, зависело то, сможет ли Мадьяр свести вместе Боцмана и того самого «Михая», который был связан с националистическим подпольем, который, вне всякого сомнения, подпитывался зависшими на Западной Украине уголовниками.

– Говори! – тряхнула копной волос Ванда. – У нас с Аврамом друг от дружки секретов нет.

– Даже не сомневался в этом, – подсластил Андрей и, кивнув Мадьяру, чтобы разливал по второй, произнес негромко: – В прошлый раз ты спрашивал, как долго думаем здесь задержаться. А я сказал, что как только дельце одно обтяпаем, так и рванем за кордон.

– Так, – подтвердил Мадьяр, ставя пустую бутылку на стол. – И что за дельце такое? Надеюсь, щас-то можешь колонуться?

– Могу. Тем более что это дельце нам в одиночку трудненько будет поднять.

– То есть потребуется наша помощь? – уточнила Ванда, на которую, казалось, совершенно не действовала водка.

– Да, – кивнул головой Крест. – Работаем без шкапуна [68] , по одной лишь наводке, так что потребуется дополнительная информация и, возможно, машина на одну ночь.

– Что за информация? – моментально отреагировала Ванда, переводя на себя стрелки.

Какое-то время Крест молчал, словно продумывал, стоит ли раскрываться неизвестной бабенке, переглянулся с Боцманом, и когда тот кивнул согласно, произнес, уставившись немигающим взглядом в лицо хозяйки дома:

– Спрашиваешь, что за информация? Что ж, могу и расколоться. Лично мне потребуется кое-какая дополнительная информация насчет городского банка. Всё остальное я беру на себя. А твой муженек наслышан, как я работаю.

Над столом зависла могильная тишина. Судя по всему, и Мадьяр, и его жена-красавица могли предполагать все что угодно, но только не то, что Боцман с Крестом решатся подломить банковский сейф.

Боцман с Крестом также молчали в ожидании, как отреагируют на это предложение Мадьяр с Вандой. Точнее говоря, как отреагирует на это Ванда, которая действительно могла принести в клювике всю информацию по городскому банку.

– И что вы думаете там взять? – наконец-то подала голос хозяйка дома.

– Что, спрашиваешь, думаем взять? – хмыкнул Боцман. – В общем-то немного, но чтобы хватило на всю братву для первых трех лет безбедной жизни в той же Европе или в Америке.

– То есть на то время, пока сможете на ноги встать? – уточнила Ванда.

– Можно сказать, что и так.

– А откуда знаете, что в том сейфе не только на вас хватит, но и на нашу долю останется?

– Сорока на хвосте принесла. А также она принесла и то, что в сейфе том не только упакованные в пачки бумаги лежат, но и конфискованные огоньки [69] с рыжевьем [70] хранятся. А этого, поверь мне, на всех хватит.

И снова над столом зависла почти могильная тишина, которую каждый мог расценить по-своему. Андрей Бокша, уже полностью вжившийся в роль того самого Боцмана, которого он пытался выжечь из себя всё то время, что был на фронте, думал, что этот базар будет держать Ванда, однако ее опередил Мадьяр:

– Набой [71] , конечно, интересный, но, думаю, у вас ничего не получится. По крайней мере с нашей помощью.

– Почему? – чуть ли не в один голос воскликнули Боцман с Крестом.

– Да потому, что вы здесь уже наследили и заяву о себе сделали, когда ксивники с кошелями на барахолке подчистили.

– И что с того? – удивился Крест.

– А то, что в городе вскоре после освобождения не очень-то хорошие люди появились, которых пасёт [72] какой-то крупный мусорило из городской ментовки.

– И что с того? – повторился не очень-то многословный Крест.

– А то, что они обложили данью всю братву и с каждой бомбежки [73] заставляют платить своеобразную дань.

– Что за дань такая?

– Да всё вроде бы как по закону. Ты садишься в катране за стол, и ихний человек обдирает тебя ровно настолько, сколько посчитает нужным.

– Что-то не узнаю я тебя, Мадьяр, – насупился Боцман. – А вы-то чего за хрипло их не возьмете?

– Пробовали и за хрипло брать, – не очень-то весело хмыкнул Мадьяр, – да только ихний мусорило тут же такое подпакостил, что человек десять сразу же на нарах оказались. Вот и думай теперь после такого плюмба, стоит с ними связываться или нет.

– Ну а мы-то здесь с какой стороны? – удивился Боцман. – Нас ни тетя, ни дядя в вашем гадюшнике не знают. Замутим в одночасье растрату с криком [74] – и только-то о нас и слыхали.

– А вот тут ты ошибаешься, – насупился Мадьяр. – Эти козлы уже пронюхали каким-то макаром, что вы на мне завязаны. Видать, кто-то следил за Пулей, когда он на базаре работал, и видел, как он вас ко мне привел.

Это уже было не очень хорошо, и Боцман только пробормотал невнятно:

– Значит, теперь и ты у них на крючке?

– Видать, на крючке, – вздохнул Мадьяр. – По крайней мере, один из этих козлов уже подвалил ко мне в городе и спросил, где, мол, можно будет пощупать твоих, то есть моих гостей.

– Даже так?! – насторожился Боцман. – И что ты?..

– А что я? – насупился Мадьяр. – Я послал его куда подальше, так он, кусочник подколодный, еще пригрозил мне тем, что я, мол, последние деньки в паханах хожу.

Слушая невеселую исповедь Мадьяра, в которой он как бы признавался в своем полном бессилии перед «лихими людьми», которых пас крупный мусорило из мукачевской ментовки, Крест, видимо, принял какое-то свое решение.

– И где это тот самый катран, в котором эти козлы вас по миру пускают?

– Вы что… вы думаете, что… – подала не очень-то уверенный голос Ванда.

– А это уже наша забота, хозяюшка, – успокоил ее Боцман. – Так где же все-таки этот катран? Надеюсь, не в Ужгороде?

– Зачем же в Ужгороде? – подал голос Мадьяр. – Прямо здесь, в Мукачево. На окраине города.

– Так это же очень даже хорошо, – повеселел Боцман. – Теперь только-то и остается, чтобы вы свели кого-нибудь из наших с этими козлами. Надо же и нам прописаться у них да и свой должок по карманной тяге отдать.

– Лучше всего, если это будет Мося, – напомнил Крест. – Пора бы и ему в дело входить, а не семечки в лесу лузгать.

– Это… это какой Мося? – уставился на Боцмана Мадьяр. – Это… это не тот ли?..

– Считай, что угадал, – рассыпался довольным смешком Боцман. – Тот самый и есть, которого до сих пор Одесса помнит. Врубаешься, надеюсь?

По лицу ошеломленного Мадьяра можно было понять, что он «врубается».

– И теперь последнее, – переглянувшись с Крестом, произнес Боцман. – Нам надо знать, где квартируются эти козлы. Надеюсь, не по хатам они разбрелись?

Мадьяр покосился на Ванду, и та утвердительно кивнула головой.

– Да нет, не по хатам сидят, одним гуртом пасутся. А берлога ихняя на каком-то хуторе, недалеко от города. Там у них и общак, так они и гужуются.

– Так вы что, только бумагами да рыжевьем с ними расплачиваетесь? – заинтересовался Крест.

– Зачем же одними только бумагами? Котлы берут, особенно рыжие [75] , и шмотьем не брезгуют.

– Что, и свого законного каина [76] на привязи держат?

– Ну, это еще неизвестно кто кого на привязи держит, а насчет законного каина… есть у них и такой.

– И кто же это?

Мадьяр вновь покосился на свою ненаглядную, и Ванда вновь утвердительно кивнула головой. Колись, мол. Один хрен, от этих козлов никакого житья нет.

Мадьяр вздохнул и негромко произнес:

– Сказал бы мне кто-нибудь, что именно этот человек у них за каина стоит, никогда бы не поверил.

– Так все-таки?

– Ну а «все-таки», то уважаемый в городе хозяин чайной, что на вокзале, Ян Мазур.

– Что, из блатных? – отреагировал Боцман.

– Точно не знаю, но личность, по всему выходит, непростая.

– Так, может, мы ему и своё шмотьё сбросим? – подсуетился Боцман. – А заодно можно будет и пощупать его и относительно всего прочего.

– Это то шмотье, что в сельпо взяли?

– Ну! – кивнул головой Боцман. – Там, кстати говоря, мы не одним только шмотьем отоварились, там и круп всяких на целый колхоз хватит.

– Ну, насчет жратвы, положим, я и сам у вас возьму, а вот насчет шмотья… можно будет и попробовать потолковать с ним.

– Так что, берешься?

– Ну а куда я на хрен денусь?

* * *

Этим же вечером Боцман переслал Тукалину записку, в которой он нарисовал более объемный портрет Чайханщика. Его причастность к криминальному миру Мукачева, причем не к тому, где почти официально паханил Мадьяр, а к некоему совершенно новому образованию на территории Мукачевского региона.

Глава 10

Сославшись на то, что он «наився от пуза в чайной», Тукалин отказался от приготовленного Христой ужина и завалился на кровать в надежде привести растрепанные мысли в порядок и попытаться вспомнить, где, когда и при каких обстоятельствах он мог встречаться с Курносым. Однако как ни пытался настроить свою память на лица, прокручивая эпизоды даже годичной давности, ничего толкового из этого не вышло, и он даже матюкнулся негромко, начиная проклинать себя за ту излишнюю подозрительность, которой страдали практически все смершевцы, с головой ушедшие в оперативную работу.

В какой-то момент вдруг заломило виски, и он заставил себя подняться с постели, понимая, что ничего толкового из его экскурсов в прошлое вытянуть не удастся.

Чтобы хоть как-то отвлечься от дурных предчувствий и навязчивых мыслей, прошел в свою каморку и, подсвечивая себе керосиновой лампой, занялся изящными наручными часиками, которые счастливая Зося вручила ему незадолго до закрытия чайной. Копаясь в механизме часов, вдруг поймал себя на мысли о том, что более не думает о Курносом, с которым, возможно, столкнулся лицом к лицу на вокзале в том же Ужгороде или в Мукачево, отчего и засел этот идиот в памяти, и уже далеко за полночь вновь завалился на кровать, положив на стол собранные часики пышногрудой официантки.

Первую половину дня отработал с легкой душой, стараясь не думать больше о Курносом, и когда появился на пороге чайной, кивнул Зосе, чтобы спустилась к нему в каморку. Отказался от предложенного буфетчиком пива и, разложив на столе инструмент с часами очередного клиента, углубился в работу.

Зося появилась минут через двадцать и, еще стоя в дверном проеме каморки, расцвела в признательной улыбке:

– Неужто с часами что-то зробыли, Денис… простите, не знаю, как вас по батюшке.

– А никак, – рассмеялся Тукалин. – Просто Денис. Не такой уж я и переросток, чтобы красивые дивчата величали меня по имени-отчеству.

– Да ну, шо вы! – отмахнулась Зося. – Я ж не потому, шо вы меня старше, а потому… Мастер-то вы вон какой!

– И на том спасибочки, – хмыкнул Тукалин. – А теперь забирай свои часики и можешь носить их до самой старости. Работа немецкая, надежная, только время от времени их чистить надо.

– Чистить? – удивилась Зося.

– Ну да, чистить. Но только не как самовар чистят или, скажем, кастрюли, а отдавать в мастерскую, чтобы часовщик почистил механизм. Работа хоть и надежная, но тонкая, оттого таким часам и особый уход нужен.

– Спасибочки, – зарделась Зося и, надев часики на руку, залюбовалась ими.

– Что, небось мужа подарок?

Зося вздохнула и как-то очень скорбно произнесла:

– Мужа. Сразу же, как только посватался ко мне.

– Вот и носи на здоровье, да о нем не забывай.

– Помню, – с тем же скорбным грудным вздохом произнесла Зося и тут же перевела разговор на деловой план: – Сколько я вам должна?

– Ни копеечки, – вроде бы как даже обиделся Тукалин. – Таким красивым, как ты, я готов все часы за бесплатно чинить.

– Но как же?.. – не поняла Зося, уставившись на Тукалина черными глазами. – Они у меня столько стояли… здесь столько работы, а вы… бесплатно.

– Всё, Зосенька, дебаты закончены, – сказал словно отрезал Тукалин. – Считай, что это подарок от меня.

– Но за что? – удивилась Зося, не привыкшая, видимо, вообще к каким-либо подаркам.

– Да просто так, – хмыкнул Тукалин. – Понравилась ты мне – вот и всё.

– Понравилась… – обреченным вздохом выдала себя Зося. – Вы мне тоже понравились, но… В общем, большое вам спасибочки.

– Пожалуйста, – улыбнулся Тукалин. – Надеюсь, что глядя на них, не только своего мужа вспоминать будешь, но и меня иной раз вспомнишь.

Зося полоснула по его лицу каким-то особым обнадеживающим взглядом и уже открыла было дверь, как вдруг обернулась, и на ее лице отразилась борьба каких-то внутренних чувств.

– Не знала, говорить вам или нет, но…

Она замолчала было, замявшись, и Тукалин вдруг почувствовал, как в черепной коробке вновь сработал его «барометр», предвещавший, правда, одни лишь неприятности.

– Ну же, Зося! Слушаю тебя.

– Да тут вроде бы и говорить особо не о чем, – пожала она плечами, – но… В общем, вчера это было, уже перед самым закрытием, когда вы допили пиво и ушли домой. А за тем столиком, что неподалеку от вашего был, компания сидела… такая веселая… может, помните.

– Да нет вроде бы, даже не обратил внимания, – вынужден был соврать Тукалин и вдруг почувствовал, как у него запершило в глотке. – И… и что?

– Да, може, оно и ничего, – как-то очень уж по-бабьи замялась Зося, – но когда я столик рядом прибирала, то один из тех парней, шо в той компании был, как-то очень долго вас рассматривал, правда исподтишка, а потом, когда вы уже ушли, спросил меня, что за человека я обслуживала.

«Курносый!» – пронеслось в голове у Тукалина, и он понял, с чего бы вдруг вновь сработал его «барометр».

– Надо же, мной уже всякая пьянь интересуется. Ну и что ты ему ответила?

– Только то, что знаю. Что это мастер по часам, которому хозяин сдает каморку в чайной.

– И… и что он?

– Поначалу вроде бы и ничего, но когда я уже отошла, то услышала, как он громко рассмеялся и сказал кому-то, что это такой же часовщик, как он сапожник. И он, мол, вас еще лейтенантом запомнил, когда вы смершевцем были.

«Вот оно значит что – «Смерш»!»

Тукалин вдруг почувствовал, как его окатила жаркая волна, замешанная на черт знает каких чувствах, однако надо было держать себя в руках, и он произнес как бы между прочим:

– Я и «Смерш»… Скажи кому-нибудь – полдня смеяться будут. Померещится же такое пьяноте!

– Вот и я также подумала, – призналась Зося, – но почему-то подумала, шо сказать об этом надо. Мало ли что тому москалю может еще померещиться.

Тукалин благодарно улыбнулся:

– Спасибо, Зосенька, и… и забудь об этом.

* * *

Из-за нарастающего чувства реальной опасности, которую он пока что никак не мог предотвратить, к вечеру окончательно разболелась голова, и Тукалин, отказавшись от пива и ужина, засобирался домой. Он уже собирал свой инструмент в ящичек, как вдруг распахнулась дверь, и на пороге каморки застыла довольно массивная фигура в штатском, однако в казенных, тщательно нагуталиненных сапогах для офицерского состава.

«А это что еще за явление царя народу?» – пронеслось было в голове Тукалина, однако «штатский», от которого за версту несло милицией или тем же, родным до боли комиссариатом внутренних дел, сразу же всё расставил по своим местам:

– Капитан Гладкий! Милиция. Нас поставили в известность, что вы незаконно работаете в этой чайной, и оттого я вынужден проверить не только ваши документы, но и задать парочку-другую вопросов.

«Даже так?» – мысленно удивился Тукалин, зная повадки и нравы местечковых отделений милиции, на работу в которые направляли любого и каждого, лишь бы согласился носить форму – сказывалась дикая нехватка личного состава, не говоря уж об операх-профессионалах, выбитых за годы войны почти подчистую. Однако вслух произнес, скроив удивленно-обиженное лицо:

– Но как же так, товарищ капитан?! Я уже и на учет поставлен в вашем городе, и разрешение получено от городских властей на индивидуальную деятельность, так как специальность мастера-часовщика позволяет это, да и сам Ян Казимирович вроде бы как договорился в милиции о том, что я буду работать на его площади, а вы вдруг предъявляете мне…

– Ладно, хватит треп разводить! – перебил его Гладкий. – К нам поступила информация, и мы вынуждены ее проверить, будь вы хоть трижды мастер, которому нечего бояться властей. Поговорим у нас под протокол, проверим вашу личность, и если всё в порядке – можете с чистой совестью чинить свои часы и дальше.

– Мои-то часы ходят, – пробурчал Тукалин, – а вот те, у кого они остановились…

– Всё, хватит бурчать! – осадил его Гладкий и, уже повернувшись лицом к двери, добавил: – Жду вас на выходе. У меня машина, через десять минут будем в управлении.

– В общем-то я не против, но мне хотя бы хозяина предупредить надо. Все-таки на мне чужие часы висят, а это, сами понимаете, деньги.

– Мазур уже предупрежден, – буркнул Гладкий, – так шо не будем терять время. Оно у меня между прочим государственное.

Он окинул взглядом стол, на котором остался лежать ящичек с инструментом, и, уже не оглядываясь на часовщика, затопал сапогами по коридору.

При взгляде на широкую спину капитана в груди Тукалина екнуло что-то неприятно-настораживающее, однако он тут же осадил самого себя. Милиция она и в Мукачево милиция, со всеми ее накрутками и соответствующим отношением к подозрительным людям.

Когда он закрыл на ключ дверь каморки и уже шел к выходу, навстречу ему попалась Зося.

– Так вы шо, уже уходите? – явно расстроилась она.

– Надо.

– Жалко. Я-то думала, что вы все-таки посидите трошки… Пивко попьете да и повечеряите.

Тукалин на это только плечами пожал. Мол, возможно, и остался бы, да милиция теребит.

– Жалко, – вздохнула Зося и, качнув бедрами, заспешила к столикам, за которыми ее уже ждали любители пива.

В милицейском «газоне» сидел еще один милиционер в штатском, угрюмого вида тридцатилетний мужик, который чуток подвинулся на заднем сиденье, приглашая тем самым располагаться рядом. Капитан Гладкий стоял у машины и, облокотившись локтем на открытую дверцу, терпеливо ждал, когда же наконец пан часовщик соизволит занять свое место. Тукалин нагнулся, чтобы забраться в машину, и в эту секунду…

Страшная, резкая боль от удара пистолетом по затылку опрокинула его в какую-то тьму, тошнотно отдающую его собственной кровью, и он уже не приходил в сознание до того самого момента, когда его, связанного веревкой по рукам и ногам, выбросили словно куль с солью из «газона», втащили в какой-то сарай и бросили лицом вниз на глиняный пол.

И он снова потерял сознание, ударившись подбородком о жесткую, как бетон, утоптанную глину.

Очнулся от холода. Попытался открыть глаза и не смог. Каким-то подсознанием догадался, что его, судя по всему, еще и били по лицу ногами, но он даже не чувствовал этих ударов.

– Оклемался, гаденыш! – будто из тумана послышался чей-то радостный голос, и его тут же окатили ведром колодезной воды. – А ты буровил, что до смерти забили. Не-е-е, шалишь, братуха, смершника просто так не забьешь. Они как клопы живучи.

«Смершник… Но откуда они знают?»

Его окатили еще одним ведром колодезной воды, и только после этого он смог наконец-то разлепить глаза.

Он лежал на земле какого-то большого двора с домом и хозяйскими постройками, над ним стояли какие-то люди с ведрами, двоих из которых он уже где-то видел раньше.

– Ну что, с-с-сучара змеиная? – послышался чей-то радостный голос. – Пришел и мой черед карты сдавать.

Пересиливая боль, Тукалин с трудом приподнял голову и увидел перед собой Курносого.

Курносый!..

И только в этот момент словно приоткрылась со скрипом какая-то проржавевшая створка памяти, и он вспомнил, где и когда он видел это курносое лицо со скошенным подбородком…

… Декабрь сорок третьего года, страшной силы морозы, забиваемые такой же страшной силы снежными буранами, жесточайшие бои по всей линии фронта и отдельная спецрота из штрафников-уголовников, которая должна была взять стратегическую по своей значимости высотку, и он, лейтенант «Смерша» Денис Тукалин, заменивший в том бою погибшего ротного командира, лейтенанта Афонина.

Словно наяву, в памяти всплыла та высотка, на склонах которой осталась добрая половина штрафников, подписавшихся кровью искупить свою вину перед Родиной, навесные осветительные ракеты, которые фашисты использовали по всем правилам войны, шквальные траверсы пулеметных очередей, крики и стоны раненых…

Подняв вжавшихся в снег штрафников, он короткими перебежками бросился к вершине высотки, до которой оставались считаные метры, как вдруг почувствовал обжигающий удар под правую лопатку… Еще не успев упасть лицом в снег, резко крутанулся назад и увидел это самое курносое лицо со скошенным подбородком и разъятым от страшного крика ртом, которое с винтовкой наперевес надвигалось на него и что-то кричало, матерное и злобное…

Ту высотку они все-таки взяли, правда, уже без его участия и без участия Курносого, который словно растворился в том заснеженном декабре сорок третьего года.

– Ну что, вспомнил? – раздался все тот же голос Курносого. – Как видишь, власть переменилось, теперь-то и я тебя помордую, как ты нас мордовал на той высотке. Помнишь, с-с-сучара? Но поначалу ты нам расскажешь, с какого это перепугу ты в часовщики перекрасился. – И пояснил кому-то:

– Он это, он. Падлой буду, можете не сумлеваться. Я его на всю оставшуюся жизнь запомнил и только о том жалею, что смазал малость, когда под лопатку целил…

Понимая всю свою безысходность, но уже не в силах материть себя за ту свою непростительную глупость, что не смог сразу припомнить, где и когда он мог видеть эту курносую рожу со скошенным подбородком, Тукалин все-таки заставил себя чуток приподнять голову и просительным голосом почти выдавить из себя:

– Может, ты все-таки ошибаешься? Я ведь тебя совершенно не знаю да и…

– А вот это мы щас проверим, – радостно заржал кто-то из мужиков и, наклонившись над Тукалиным, сдернул с него пиджачок и рванул со спины рубаху…

Глава 11

Катран, в котором вечером следующего дня нарисовался Мося и где был представлен Пулей собиравшейся там братве, мог посоревноваться по своей комфортности с лучшими катранами столицы нашей родины Москвы. Когда Мося сел за стол, ему тут же был предложен шикар-р-рнейший выбор напитков, в который не были включены ни знатная горилка, ни сливянка, ни местного выгона самогон из пророщенного зерна. Шнапс, водка, джин и самый настоящий французский коньяк, причем всё это за счет катранщика [77] , который вел себя едва ли не по-королевски.

– После интереса [78] , – отмахнулся от предложенной микстуры [79] Мося и попросил свежую колоду карт.

– Сдаем только такими, – обиделся явно раздосадованный катранщик, однако приказал принести поднос с разбросанными по нему нераспечатанными колодами карт.

Мося выбрал приглянувшуюся ему колоду и бросил ее на стол.

– С кем играть будете? – поинтересовался катранщик.

– Да мне все равно, – пожал плечами сверхинтеллигентный Мося. – Мне бы только без штанов не остаться…

Когда напротив него сел низкорослый, рыхлый с виду мужичок лет на пятнадцать старше столь же невзрачного Моси, Виталик спросил как бы между прочим:

– Ну что, будешь на складку играть, на телеграф [80] или все-таки решишься сыграть на счастье? [81]

– Даже так? – удивился Рыхлый, напрочь подзабывший в годы войны довоенные законы профессиональных катал.

– А что нам терять, молодым, красивым да богатым? – блеснул золотыми фиксами Мося. – Давай-ка сыграем на счастье. Глядишь, и мне фортанет. Я уж, поди, с лета сорок третьего молитвенники [82] в руки не брал.

– Дуракам да новичкам всегда пруха, – буркнул Рыхлый, оценивающим взглядом рассматривая Мосю.

– Бабы судачат, будто бывает и такое, – хмыкнул тот. – Ну что ж, начнем, пожалуй? Во что желаем перекинуться? Бурка, рамс, терц стос? Или, может, в очко перекинемся?

Не очень-то многословный Рыхлый, словно на больного, уставился уничтожающе-презрительным взглядом на фиксатого еврейчика-баламута, который даже не ведает, с кем садиться играть. Играть в очко или в того же петушка духовому [83] западло, в них только вшивки да веселые нищие [84] режутся. Бура тоже не для серьезных игроков, настоящий духовой, пожалуй, только стос уважает, хотя и рамс, и терс тоже пользуются уважением. Но для рамса с терсом необходима спокойная обстановка, тогда как стос играется очень быстро и в любой момент в случае какого-нибудь шухера может быть прервана. Впрочем, это фиксатое трепло, научившееся метать колоду, всего этого могло и не знать, так что Рыхлый только процедил сквозь зубы:

– Стос. – И тут же: – Ну так что, игра есть?

– Есть! Хотя лично я предпочитаю бурку, рамс или терц.

Вошедший в раж Мося лукавил. Он в совершенстве владел несколькими способами, чтобы обыграть противника в стос. Фраера, правда, называют эти приемы шулерскими, однако настоящие игроки просто «шансами».

При одном из наиболее распространенных шансов, так называемом «баламуте», карты располагаются в нужном порядке. Тасовка производится таким образом, что те карты, которые в нее всовываются, из нее же и вынимаются, после чего ставятся на прежнее место. При наработанной ловкости рук получается впечатление настоящей тасовки, а в конечном результате колода остается нетронутой. В некоторых случаях для этой же цели делается так называемый «клин»: те карты, которые при подобной тасовке должны остаться нетронутыми, слегка подрезаются с угла вдоль карты так, что карта становится несколько уже, и при тасовке вытаскиваются только те карты, которые не подрезаны.

Почти то же, что и «баламут», представляет из себя так называемый «пятерик», только сложнее, и предназначается для тех, кого нельзя взять на «баламут». Вместо клина часто делается так называемый «запус». Колода подбирается в нужном порядке и потом делится пополам – в одну часть собирают все нечетные карты, в другую четные. Четные карты слегка подтачиваются с концов лезвием или бритвой. При тасовке следует захватить ровно половину колоды, то есть шестнадцать карт, и вкладывать их так, что каждая карта попадает через одну на свое место. В следующий раз берется опять половина и опять всовывается через одну. При следующей перекладке карты снова попадают на свои места.

Такая тасовка требует большой сноровки, но идет очень быстро и дает полную иллюзию настоящей тасовки. Когда партнер снимает колоду, что может спутать игру, одна из половинок слегка сгибается в руке, а потом колода незаметно еще раз перекладывается на старое место.

При игре в стос чрезвычайно важно знать, какая карта падает в лоб, и правильно выбрать ее при подрезке. Для этой цели существует целый ряд способов. Так, например, из колоды выбираются все валеты и слегка сгибаются с углов. При подрезке стараются попасть под карту, на которой лежит валет, валет – «угадан».

Если колода новая, рубашку карты, которую подрезают, натирают воском до блеска при подрезке, когда колода снимается на рубашке, получается смутное отражение нижней карты, которая должна идти в лоб. В некоторых случаях на части карт, скажем, на всех фигурах [85] , слегка делаются легкие надрезы или так называемый «ёрш», когда зазубренные края карт слегка натираются воском, который легко нащупать рукой подрезывающему. При такой подрезке карту держат несколько косо и «щупают» край верхней карты. Играющий уже может приблизительно ориентироваться в том, что карта упадет в лоб.

Кроме этих, наиболее распространенных «номеров» в загашнике каждого центровика [86] , а именно таким и был Мося, был припрятан еще целый ряд «номеров», о которых никому никогда не рассказывается – это уже производственные секреты.

Проследив, как Рыхлый тасует карты, а тасовал он не по-фраерски, то есть склад боков, а складыванием концов в концы, Мося уже не сомневался, что его партнер выберет пятерик, и теперь ему самому следовало определиться с «номером» из своих производственных секретов. Однако для этого необходимо было проиграть несколько раз, чтобы мечущий уже знал расположение карт в колоде, принимал его в расчет при тасовке, чтобы уже затем можно было с легкостью бить противника в лоб [87] .

Проиграв первую сдачу, затем вторую и третью, что почти развеселило Рыхлого и тех троих, что стояли за его спиной, Мося вдруг почувствовал, как его пальцы начинают работать сами по себе, приобретая еще довоенную легкость, и он уже знал, что более не отдаст Рыхлому ни одной бумаги.

Рыхлый, можно считать, угадал, когда сказал, что дуракам и новичкам всегда пруха. Обчистив его до последней бумаги, а потом и до шикарнейших котлов с массивным золотым браслетом, которые зарвавшемуся Рыхлому пришлось снять с руки, весьма довольный Мося хотел уж было по правилам настоящего стоса показать ему, во что он выиграл, то есть хотя бы немного раскрыться, чтобы оставшийся в замазке [88] партнер не очень-то возникал, тем более что по правилам того же стоса ответ оставался в силе, как вдруг Рыхлый побелел лицом, и его голос заполонил весь катран:

– Сука, козел! Ты сам сказал, что будем играть на счастье!

– Ну, насчет «козла» и «суки» ты, фраерок парашный, мне еще по полной программе ответишь, а насчет твоих претензий… Не ты ли, сучий недоносок, на фигурах ерши надрезал да воском рубашки надраивал?

Однако ни Рыхлый, ни его мордастое сопровождение словно не слышали то, о чем говорит этот фиксатый еврейчик. Троица сопровождения двинулась на Мосю, хотя по всем правилам и законам присутствующие не имели права вмешиваться. Нарушивших это правило обычно ждала кровавая месиловка. На территории Советского Союза еще никто не отменял закона, по которому проигравший обязан был платить. «Проиграл – плати, выиграл – получи». Правда, неуверенные в себе игроки могли брать себе в помощь кого-нибудь из корешков, но их участие в игре строго оговаривалось заранее. В данном случае Рыхлый и его кореша хотели взять Мосю просто на глотку, нахрапом.

Стоявшего рядом с Мосей Пулю в расчет они не брали.

– Закройся, падла жидовская! – почти завизжал Рыхлый, уличенный в игре на складку, тогда как договаривались играть на счастье. – Закрой свою пасть, иначе я тебе щас все фиксы вырву!

– Даже так? – удивился Мося, доставая из-под полы пиджачка «вальтер» выпуска тридцать восьмого года и положив палец на спусковой крючок. Он как бы с искренним сожалением прицокнул языком: – Зря ты, парашник, так сильно меня обидел, зря. Хотя ничего плохого в «жидовской морде» лично я не нахожу. Но вот то, как ты меня назвал «жидовской падлой»… за это тоже придется ответить и тоже по полной программе.

И вдруг заорал на Пулю, который стоял открывши рот:

– А ты чего стоишь, как пьяный биндюжник, приклеившийся к столбу? Выводи!

То ли этот крик невзрачного на вид Моси подействовал, то ли еще что, но Пуля вдруг также выхватил из-за брючного пояса старенький, но, видимо, вполне надежный револьвер и, ткнув им под брюхо Рыхлому, почти прошипел в его лицо:

– Выходь по одному! И вы, трое…

– Да ты чего, Пуля?! – сунулся к нему очнувшийся катранщик. – Обоссался, что ли, со страху под этим жиденышем? Так мы же его щас всей братвой…

Но тому будто вожжа под хвост попала.

– Молчать, с-с-сука продажная! – уже в полную глотку вопил он. – А то и тебя щас в распыл пущу! Или, думаешь, не знаю, как ты нашу братву этим гумозникам сдаешь? Так я тебе, с-с-сука, напомню! Очень даже напомню. Ты у меня долго кровью харкать будешь.

Сначала побледневший, затем побагровевший катранщик хотел было вновь открыть свою золотую пасть, однако сообразив, что сейчас не тот момент, чтобы качать свои права, только хрюкнул в сторону Пули и, резко развернувшись, направился к двери смежной комнаты.

– Стоять, падла! – раздался спокойный голос молчавшего до этого Волка. – Стоять! А ты, – кивнул он появившемуся с улицы Пикадору, – выводи этих козлов по одному. У меня к ним свой базар будет.

– Мужики… – попробовал было хрюкнуть кто-то из постоянных посетителей катрана, но его тут же оборвал хриплый голос Волка:

– Мужики на хозяина [89] горбатятся да лес валят, а перед тобой, тормоз ты стебанутый, авторитетные люди стоят.

Он повел стволом в сторону осатаневшего от подобной наглости катранщика и голосом, не терпящим возражений, приказал:

– Ты тоже – во двор… следом за этими гумозниками. – Однако заметив, как вновь белеет багровое до этого лицо катранщика, усмехнулся кривой усмешкой: – Да не боись, не трону, если, конешно, ерепениться не будешь. Короче, так! Выводи свою лошадь из стойла и запрягай повозку. Мне прокатиться кой-куда надо будет. И если не будешь поднимать кипеж, верну.

Он показал Пикадору с Пулей, чтобы те выводили гумозников на улицу, и все так же продолжая держать в руке ствол, повернулся к сжавшимся у дальнего столика катранникам*:

– Надеюсь, всем всё понятно? Вот и хорошо. И чтобы в течение часа отсюда никому ни шага. Узнаю, что кто-то рванул в город, – отрублю нос по самые яйца.

И никто уже не сомневался, что он пристрелит любого и каждого, кто осмелится нарушить его приказ.

Связав по рукам и ногам Рыхлого с его сопровождением, Волк, Пикадор и Пуля загрузили исходящих лагерным матом гумозников в легкую повозку, и Волк, сказав Пуле, чтобы тот сматывал отсюда удочки, тронул поводья лошади…

Отъехав с полкилометра от усадьбы катранщика, Волк натянул поводья и повернулся лицом к сидевшему рядом Пикадору:

– Ну что, начнем?

– А чего ждать-то? – буркнул тот в ответ.

Подошел соскочивший с повозки Мося:

– Вон там, за леском должны ждать Боцман с Шайтаном, так может, до них дотянем?

Однако «тянуть» уже было поздно. Скорый на руку Пикадор уже тащил с повозки упирающегося, исходящего матом Рыхлого и гвоздил его одним и тем же вопросом:

– Берлога?.. Где ваша лёжка? Колись, с-с-сучара, иначе…

– Да пошел ты!.. – еще не до конца врубился Рыхлый и тут же пожалел об этом.

Хлесткий, как удар кнута, пистолетный выстрел заставил его замолчать, и он уставился на красное пятно, расползающееся на груди длиннющего, как жердь, шатена, который как лежал на дне возка, так и остался лежать там, удивительно выпучив глаза.

Еще не до конца поверив в происходящее, Рыхлый взвизгнул было опять отборным матерком, однако второй выстрел заставил его заткнуться, и он теперь уже наполненными ужасом глазами смотрел на второго своего подельника, который только ногами дернулся, когда Пикадор спустил курок.

– Ты… ты чего? – взвизгнул Рыхлый.

– Следующая пуля – твоя, – пообещал Пикадор, приподнимая стволом подбородок Рыхлого. – Ну а потом уж…

Ему не дал договорить последний из троицы, которая опекала в катране Рыхлого:

– Я покажу. А этот, – кивнул он в сторону Рыхлого, – может и не знать. Мы его в городе держим…

– Хорошо, ты покажешь, – хмыкнул Пикадор. – Ну а этого… Ладно, потом посмотрим, на что он сгодится.

– Сколько сейчас ваших в берлоге? – спросил Волк.

– Ну-у, если в город никто не подался, то семеро.

Глава 12

Захватив по пути Боцмана с Шайтаном, они еще засветло подъехали к развилке, от которой наезженная колея вела на хутор Выселки.

– Что, там действительно высланные живут? – поинтересовался Боцман.

– Какое там! – отозвался рыжий. – Хозяин более чем справный, у него одних только овец штук двадцать будет, да еще свиньи и скотина в придачу.

– И как же он с таким богатством решился вас приютить? – хмыкнул Шайтан.

– А очень даже просто, – отозвался рыжий, уже согласившийся мысленно с тем, что придется как-то вживаться в новую бражку, члены которой позаковыристей его прежних подельников будут. – Хозяин того хутора родным брательником нашему гетману [90] приходится, вот и пришлось ему принять нас как своих родных. Впрочем, этот самый хозяин тоже не в пролете остается – мы ему вшивниками, бумагами, а то рыжевьем исправно за всё платим. Он, считай, уже озолотился за счет нас.

– А что, ваш гетман из авторитетных людей будет? – спросил Боцман.

– Не похоже, что из авторитетных, – буркнул рыжий. – Я бы сказал, что он из тех фраеров, которые чужими руками норовят каштаны из огня таскать. – Подумал немного и добавил как бы сам от себя: – Да и не похоже, что он зону топтал когда-то.

Боцман покосился на Рыхлого, однако тот угрюмо молчал, уткнувшись лицом в охапку залежалого сена, брошенного катранщиком на дно возка.

– Ну а ты-то чего молчишь? Или надеешься молчанкой жизнь себе купить?

– А чего мне говорить? – буркнул Рыжий. – Я – катала да и человек у них подневольный. Приказали, чтобы катал фраеров местных, я и катаю.

– Что, – поначалу вроде бы как не понял молчавший до сих пор Мося, – силком, что ли, катать заставили?

– Ну! А я тебе о чем говорю?

– А ты?

– А мне что? Мне еще пожить малость охота. Да и свой навар с каждого замазавшего имею.

– И кто ж тебя на такую вшивку посадил?

Рыхлый угрюмо молчал, и вместо него ответил рыжий:

– Да всё он же, гетман.

В том, что мукачевского каталу заставил играть на себя гетман, Мося даже не сомневался, но он знал также и то, что подобные фортели просто так не делаются. Того же Рыхлого кто-то должен был держать на плотном крючке, чтобы заставить его работать на дядю-фраера. И этот «кто-то» должен иметь довольно серьезное отношение к той же мукачевской милиции или к местному Управлению НКВД. О чем он и сказал Боцману, отозвав его в сторону.

– Я тоже об этом подумал. И выходит, что тот бандер [91] , о котором упоминал Мадьяр, сдал гетману и нашего каталу.

– Так это хорошо! – ощерился фиксатой ухмылкой Мося. – Можно будет и насчет того бандера пощупать.

– Пощупаем, но только не сейчас, – остановил его Боцман. – Нам еще до хутора добраться надо.

– Далеко еще до Выселок? – спросил Боцман, когда они вернулись к возку.

– Да, пожалуй, верста набежит.

– Значит, говоришь, всего лишь верста… это хорошо, очень даже хорошо. – Он зябко передернул плечами – первый признак накатывающего азарта, и, оскалив в хищной ухмылке зубы, произнес негромко: – У кого какое предложение?

– А хрен ли тут предлагать, – отозвался за всех Шайтан. – Мося остается здесь с этими двумя, а мы леском выходим на хутор. – И усмехнулся вдруг такой же хищной, как и у Боцмана, ухмылкой: – Ведь говорят же, что незваный гость хуже татарина, а тут – и татарин, и гости незваные…

На том и порешили.

К хутору они прокрались с тыльной стороны добротно скроенных хозяйственных построек, за которыми мог бы укрыться целый взвод. Боцман дал команду залечь, и они рассредоточились по внешнему периметру построек, почти неосязаемые в сгущающихся вечерних сумерках. Профессиональные фронтовые разведчики, за плечами которых были к тому же и казачий атас, и гоп-стоп, и скок с прихватом, не было только мокрых грандов [92] – они уже давным-давно прошли школу выживания, и теперь каждый из них стоил обычной фронтовой разведгруппы, набранной из молодого пополнения.

Прижавшись к нагретым за день бревнам коровника, Андрей изучал расположение хозяйственных построек, чтобы не ошибиться с сараем, который был отдан на откуп банде «пана Дороша», как, оказывается, гетман приказал величать себя остальным бандитам. Если верить словам рыжего, а тому не было никакого резона врать, бражка «пана Дороша» состояла из уголовников, дезертиров и еще каких-то «темных людей», которые до этого скрывались в закарпатских схронах. Тот рыжий, что остался с Рыхлым под охраной Моси, был из простых уголовников, отмотавший положенный пятерик за сонник [93] и рванувший в поисках счастья в Закарпатье, где оприходован Дорошем, который как раз сколачивал свою бражку. Впрочем, ошибиться с нужной дворовой постройкой было трудно. Из просторного дома под железной крышей, который изначально предназначался младшему сыну, то есть Богдану Дорошу, доносились пьяные выкрики, по которым можно было определить интернациональный состав этой бражки. В большом хозяйском доме также горел свет, но оттуда не было слышно ни пьяного гогота, ни выкриков, ни отборного мата.

В какой-то момент в доме местечкового гетмана распахнулась входная дверь и в полоске света высветилась массивная фигура какого-то мужика в брюках и в белой исподней рубашке. Не соизволив даже спуститься на землю, чтобы отойти за угол, он расстегнул ширинку, оперся одной рукой о перильце, и было слышно, как он сладостно вздыхает, покрякивает и пускает задницей громкие рулады, кайфуя от того, что смог наконец-то добраться до спасительного крыльца, а не мочиться в ведро, как это делали многие.

Проскользнув вдоль стены коровника, к Боцману подошел Волк и почти беззвучно шевельнул губами:

– Ну что, командир, вроде бы как в самый раз?

– Похоже, что так.

– Что, сразу вырубать будем или?..

– Надо бы, конечно, сразу, но, думаю, еще успеется… Кое с кем побазарить придется.

– А может, все-таки трех-четырех сразу вырубить? – резонно заметил Волк. – Чтобы потом мокроту не устраивать.

– Ладно, может, ты и прав, – согласился Боцман. – Впрочем, работайте по обстановке. Ты, Пика и Шайтан – к тому дому, где эти козлы гужуются, а я хозяйский дом да вон ту сараюшку посмотрю. Видишь, дверь распахнута? Как бы в ней кто-нибудь на соломе спать не завалился. Нам эти проколы сейчас ни к чему.

Дождавшись, когда Шайтан, Пикадор и Волк прошмыгнут бестелесными тенями к высокому крыльцу с перильцами и Волк с финкой в руке почти сольется с черными от дождей, солнца и ветра бревнами, а Шайтан с Пикадором останутся «на подборе», то есть будут оттаскивать и складывать у завалинки убитых бандитов, Боцман такой же бесшумной тенью выскользнул из-за угла коровника, и не прошло и трех секунд, как он уже почти сросся с дверным косяком распахнутой настежь сараюшки.

Натасканный на приторный запах свежей крови, который, казалось, уже насквозь прожег его мозги, он невольно потянул носом.

Из дверного проема явственно несло свежей кровью.

– Интересно, – пробормотал он, вытягивая голову, чтобы заглянуть в темный провал дверного проема, но в этот момент в избе напротив скрипнула дверь, и на крыльцо, покачиваясь, держась рукой за стену, выбралась еще одна жертва местного розлива самогонки. И тут же утробно икнул, даже не успев осмыслить тот факт, что ни за что ни про что получил финку в печень.

Было видно, как Волк обтер о его штаны свой кишкоправ [94] и, поддерживая жмурика под мышки, передал его с рук на руки Шайтану с Пикадором. Все эти действия были отработаны десятки раз, когда они уходили за линию фронта, чтобы добыть стоящего, а не абы какого «языка», и Боцман даже не сомневался, что здесь всё будет тип-топ, как говорят блатные. Его сейчас гораздо больше волновал тот устойчивый запах крови, который забивал, казалось, не только всё пространство сарая, но и утопающий в желтом лунном свете двор.

Он даже не сомневался, что этот приторный запах не может быть запахом крови той же свиньи, овцы или теленка, забитых на потребу бандитов. Знал, что домашнюю скотину забивают не в помещении, а во дворе, чаще всего за углом дома, и если это действительно так, то кто же нашел свою смертушку в этой сараюшке?

Боцман хотел уж было нырнуть в полутемный провал дверного проема, тускло подсвечиваемый выглянувшей из-за тучки луной, однако вновь скрипнула дверь, и в освещенном проеме застыла фигура еще одного бандита.

– Мыкола, – позвал он. – Ты шо, зовсим, што ли, обоссався? Или, може, обосрался?

И заржал радостно, перешагнув порожек…

Когда его столь же аккуратно, как и первого жмурика, приняли руки Пикадора, а Волк в очередной раз вытирал о его штаны на заказ отточенный кишкоправ, Боцман нырнул в проем сарая и едва удержался на ногах, поскользнувшись в подсыхающей луже крови.

Чуть поодаль лежал человек, брошенный лицом вниз. Скрюченный донельзя и как бы прикрывающий голову руками, он представлял жуткое зрелище, и Боцман, повидавший на зоне не одну смерть и не одно месилово, когда зэки расползались по своим норкам, обливаясь кровью, невольно содрогнулся.

– Это за что ж тебя так? – пробормотал он, всматриваясь в спину, в окровавленные кисти рук и в затылок убитого. Судя по всему, его долго, очень долго месили сапогами и ботинками, прежде чем он отдал Богу душу, и это настораживало.

Прихватив убитого за плечо, Андрей перевернул его на спину, попытался всмотреться в обезображенное лицо и вдруг почувствовал, как у него сосущим предчувствием страшной беды кольнуло где-то под сердцем.

– Господи милостивый!..

Он подтащил убитого поближе к дверному проему и уже при лунном свете всмотрелся в окровавленное, затекшее до неузнаваемости, и все-таки знакомое лицо…

Старший лейтенант «Смерша» Тукалин. Ошибки быть не могло. Но как… как он мог оказаться здесь, в логове банды Дороша, если сейчас он должен был чинить часы в своей каморке в привокзальной чайной?

Этот и еще с десяток других вопросов забили сознание Бокши, и он, понимая, что ответа ни на один из этих вопросов он сейчас не получит, только скрипнул от собственного бессилия зубами и застыл в дверном проеме, глотая открытым ртом свежий, напоенный апрельской пряностью воздух.

Посмотрел на освещенные окна дома, в котором продолжали гужеваться бандиты. К этому моменту Волк завалил еще одного клиента, и уже этот факт помог Андрею собраться и хоть как-то прийти в себя. Да, он привык к смерти, которая ходила по пятам его боевых товарищей, но это было там, на фронте – в тылу врага и на передовой, но чтобы вот так… в освобожденном от фашистов городе, где каждый житель был рад хоть как-то услужить советскому солдату… К тому же Тукалин шел по надежной легенде, к которой невозможно было придраться ни с каких сторон, и вдруг…

Однако надо было работать, его уже ждали его разведчики, положившие трех козлов, и он нырнул к окнам хозяйского дома, за которыми маячили две фигуры, мужская и женская. Судя по всему, это был старший брат местечкового гетмана и его жинка, уже проклявшая тот день и час, когда на ихнем дворе появился Богдан Дорош со своими бандитами.

Решив, что разговор с ними состоится в последнюю очередь, Боцман в три прыжка оказался под окнами дома младшего из братьев. Простенькие занавески были сдвинуты в сторону, и через стекло можно было рассмотреть всё, что творилось в доме.

Огромный, чуть ли не в полкомнаты стол, заставленный мисками с вареной картошкой, соленьями, салом и мясом, по краям стола две наполовину опустошенные бутыли с самогоном, нарезанный крупными ломтями хлеб, обглоданные кости и оплевки по всему столу. Судя по этому натюрморту, здесь гуляли давно и от пуза, празднуя какое-то событие, а может, и вообще просто так.

За столом сидели четверо молодых мужиков, в одном из которых можно было признать «пана Дороша». Белая рубашка, вполне приличный клифт, да и подстрижен он был не под «бокс» и «полубокс», как его бражники, а вполне по-европейски, что резко бросалось в глаза.

Андрей попытался было прислушаться к тому, о чем говорят за столом, однако из-за двойных стекол ничего не было слышно, но когда из-за стола поднялся Дорош и о чем-то спросил мужика, сидевшего спиной к окну, он понял, что местечковый гетман спохватился вдруг своих дубарей зачуханных, которые могли по пьяни и дел накуролесить в хозяйском доме, и тут же шмыгнул от окна к крыльцу.

– Этого я возьму сам! – выдохнул он, уже стоя на крыльце рядом с Волком, и тому ничего не оставалось, как присоединиться к Шайтану с Пикадором.

Затаив дыхание, Андрей ждал, когда же в сенях послышатся шаги Дороша, и как только тот застыл на пороге, он взмахнул рукой, и страшной силы боковой удар ребром ладони заставил Дороша хрюкнуть утробным голосом, и он стал медленно и картинно, как в довоенном немом кино, оседать на пол.

Подхватив откормленного, как боров, Дороша под руки, Андрей прислонил тяжелое, бесчувственное тело к стене и кивнул Волку, чтобы все трое поднимались в дом. Достал из-за пояса пистолет и, держа палец на спусковом крючке, распахнул дверь.

Те трое, что сидели за столом, так и не поняли, что за дядько-фраер нарисовался у них в доме, да еще с пукалкой в руке. Один из них, тот, который сидел спиной к окну, стал медленно подниматься со своего стула, как вдруг застыл на месте, и его глаза наполнились удивлением.

– Боцман?.. Но откуда?.. Ты же, слыхал, давным-давно деревянный бушлат [95] на себя примерил.

– Ага, примерил, – ощерился Бокша, лихорадочно вспоминая, где и когда он видел эту курносую рожу со скошенным подбородком. – Да только не впору он мне показался. Пришлось повременить.

И тут он вспомнил.

Декабрь сорок третьего, изматывающие бои и случаи дезертирства подписавшихся на фронт зэков, среди которых был и этот, курносый.

«Господи! – насиловал свои мозги Бокша. – Какое же у него погоняло? Что-то очень близкое к его носу… – И вновь его не подвела память. – Чайник! Чайник липецкий. Только там клепают чайники с обрезанными носиками, которые точь-в-точь смахивают своим обличьем на эту курносую рожу».

– Чайник? – удивился он.

– Ну вот, и ты меня признал, – расщерился в пьяной ухмылке Курносый.

– Но ведь ты же… братва говорила, что тебя еще в сорок третьем накрыло…

– Ага, жди! Накрыло… Не тот Чайник человек, чтобы ни за хер собачий под пули подставляться.

– Короче говоря, сделал ноги?

– Угадал, – хмыкнул Чайник, разливая по стаканам самогон. Поставил бутыль на стол и как бы сморщился, показав глазами на крестьянскую одежонку Боцмана: – Да и ты, видать, не очень-то там задержался?

– Считай, что тоже угадал. Жить-то каждому охота.

Андрей тянул и тянул время, выводя Чайника на разговор, а где-то глубоко в подсознании раскручивались события далекого уже сорок третьего года. Заснеженная высотка, на подступах к которой даже головы поднять невозможно было, осветительные ракеты, стон и крики о помощи раненых и смершевец Тукалин, поднявший роту штрафников в атаку…

Они все могли лечь на той высотке – и Тукалин, и он сам, и этот вот гнус, пожелавший, видимо, выпить за встречу, однако забитый насмерть Тукалин лежит сейчас в луже крови в сарае… и если его догадка верна…

«Господи милостивый, да неужто возможно подобное?!»

Уже не в силах сдерживать рвущуюся наружу ярость и в то же время понимая, что Чайник тут же закроется, если поймет заинтересованность неизвестно откуда появившегося Боцмана судьбой убитого в сарае смершевца, Андрей сунул ствол за пояс, как бы давая тем самым понять, что он рад столь неожиданной встрече и более не намерен пугать собравшихся в этом доме людей.

– Здесь-то как оказался? – спросил он, принимая от Чайника наполненный стакан.

– Попутным ветром прибило, – хмыкнул Чайник. – Сам-то как здесь оказался? Да еще с пукалкой в руке.

– Считай, что тоже ветром прибило. А пукалка… пукалка – это так, приехал потолковать с Дорошем, а тут вдруг такая встреча… – Он показал глазами на окончательно сломленных самогоном бандитов: – Блатные или так, фраера?

– Похоже, что блатные, недавно к колхозу прибились.

– И что, по этому случаю гулянка?

– Слишком жирно для них будет, – процедил Чайник, и на его курносом лице застыла злобная усмешка. – Спрашиваешь, по какому случаю гулянка… – Он поднял свой стакан и кивнул через стол Боцману: – Языком тренькать не буду, щас сам увидишь. Но сначала выпьем.

«Сам увидишь…» – отозвалось в сознании Андрея, и он уже знал, вернее, догадывался, по какому случаю закатили пьянку бандиты «пана Дороша».

Однако надо было дожимать Чайника до конца, и он, чуть ли не давясь самогоном, выцедил стакан до последнего глотка.

Проследив затуманенным взглядом, как Боцман цедит самогонку, Чайник усмехнулся чему-то своему и, отрыгнув, растянул губы в усмешке. Хотел было подняться, однако тут же плюхнулся задницей на стул.

– Ладно уж, сиди. Я и на слово поверю. Так по какому, говоришь, случаю гуляем?

– Щас… щас расскажу. – Чайник потянулся было опять за бутылью с самогоном, но вдруг словно вспомнил что-то и откровенно злобным взглядом уставился на Боцмана. – Помнишь ту высотку в декабре сорок третьего? Ну-у, там еще наших полегло больше половины. А того лейтенанта… смершевца, помнишь?

– Ну!

– Гну! – окрысился Чайник. – Так вот я в ту суку стрелял тогда и думал, что похоронил его на той высотке, а оно вон как вышло. Сидим с братвой в той чайной, что на вокзале, и вдруг смотрю и глазам своим не верю. Из подсобки выходит мой смершевец, правда, весь в штатском, садится за столик, и Зоська, официантка, начинает обхаживать его, как корова теленка. Ну, я у нее, само собой, и поинтересовался, что, мол, за фраер такой и почему не знаю. Ну, она и раскололась сразу. Мол, это часовщик залетный, в ихней подсобке угол для работы снимает. Так не поверишь, я тогда чуть пивом не подавился при этих ее словах. Часовщик… Он такой же часовщик, как я хозяин «Сиблага». Да и в той чайной он не просто так оказался, тем более под видом часовщика.

Недоуменно поджав губы, Боцман смотрел на Чайника.

– Что-то не врублюсь я маленько. Тот лейтенант из «Смерша», если он даже остался жив, и какой-то часовщик в чайной. Сам, поди, знаешь, что «Смерш» – это фронт, а фронт сейчас хер знает где в Европе. Может, ты все-таки ошибся?

– Не, – мотнул головой Чайник, – я ту рожу смершевскую на всю оставшуюся жизнь запомнил и поэтому никак не мог ошибиться. А насчет того, что он под часовщика косил… Думаю, цвет сменил после того, как из госпиталя выписался, и стал уже не на «Смерш», а на крутую контору [96] пахать.

– И что? – уже не в силах сдерживать себя, произнес Андрей, нацеживая в свой стакан самогон из бутыли.

– А ничего, – отозвался Чайник. – Рассказал о моем крестничке Дорошу, тот еще с кем-то посоветовался, и решили проверить того часовщика на вшивость. Загрузили в ментовскую телегу и привезли на хутор…

Он замолчал было, восстанавливая в памяти перипетии допроса, и Андрей вынужден был напомнить о себе:

– Раскололся?

– Какое там! – сморщился Чайник. – Не хотел, гад, идти на признанку – и все тут. Даже сам Дорош с тем мусорилой, что привез сюда эту суку, стали сомневаться. И только когда я вспомнил про свою отметину на его спине…

– И что, задули, надеюсь, лампаду? [97]

– Не тот чин, чтобы маслята на него тратить. Гримировали, рихтовали и венчали так, что сам перекинулся. Щас в сарае валяется, надо будет утром в лесу прикопать.

Осознавая, что он уже не в состоянии владеть собой, Андрей поднес ко рту наполненный стакан и медленно, глоток за глотком выцедил его до самого донышка. Поставил пустой стакан на стол, бросил в рот соленый огурчик, после чего взял со стола оставленную кем-то финку и по самую рукоять вогнал ее в горло Чайника.

Покосился глазом на заснувших бражников «пана Дороша» и вышел в сени, где его дожидались Шайтан, Пикадор и Волк.

– Ну? – в один голос выдохнули они.

Не говоря ни слова, Андрей дал понять, чтобы шли за ним, и также молча направился к зияющему дверным проемом сараю. Остановился на порожке и, кивнув в глубину сарая, негромко произнес:

– Там Тукалин… Мертвый. На него наткнулся случайно Чайник, если, конечно, помните этакую тупую курносую рожу, и сдал своему гетману.

– Что, забили до смерти? – свистящим шепотом спросил Шайтан.

Боцман кивнул головой.

– Чайник сам признался в этом. Только что. И за язык его никто не тянул.

Боцман замолчал, и в пропитанном кровью воздухе как бы зависла могильная тишина. Все они хорошо знали смершевца Тукалина, который несколько раз вместе с ними уходил за линию фронта, и никогда, ни-ко-гда он не ставил себя выше штрафников, видимо, понимая, что кое в чем они соображают лучше его, старшего лейтенанта «Смерша» НКВД СССР. И теперь вот…

Все они не один раз видели свою смерть в глаза, но чтобы сгинуть вот так, из-за какого-то вшивого фраера, имя которому Чайник… Они молчали, каждый по-своему вспоминая Дениса Тукалина и одновременно прощаясь с ним. Однако время шло, надо было что-то решать, и более приземленный Шайтан негромко произнес:

– Что думаешь делать, командир?

– Для того и привел вас сюда, чтобы ваше слово услышать.

– Слова, как базар-вокзал, их может быть много, но решение должно быть одно. Так что тебе решать.

– В таком случае слушайте сюда. Всех жмуриков надо будет втащить в хату, а тех двух, что спят под столом, оттащить подальше за сарай. Когда будем уходить, хату поджечь.

– Вместе с хозяйским домом? – уточнил Волк, любивший точность приказов.

– Нет, этих оставить, нехай живут. Тем более что надо сделать так, будто эта пьянота передралась между собой и совершенно случайно возник пожар.

– Умно! – буркнул Пикадор. – Только что с ихним гетманом делать? Я бы его, с-с-суку рваную!..

– Это и без нас с тобой с ним сотворят, а сейчас, считай, мы серьезного «языка» взяли и надо бы его доставить генералу Карпухину. Не сомневаюсь, что тому будет о чем с этой сукой потолковать.

– Да, всё это так, – согласился с Боцманом Шайтан. – Только вот с лейтенантом как быть?

– Придется оставить здесь, – вздохнул Андрей.

– А если все-таки захватить с собой в схроны, а потом переправить в Ужгород? – подал голос Волк.

– Нельзя. Никак нельзя. Его какой-то штымп [98] сюда приволок, и когда начнется большой шухер, а здесь не окажется часовщика, то уже один этот факт моментально насторожит и того штымпа, и тех, кто стоит за ним. А это уже более чем серьезно.

– Ладно, пусть будет по-твоему, – буркнул явно недовольный подобным решением Волк. – Ну а что делать с теми двумя, что в телеге лежат?

– Попробуем заставить работать на себя. Получится – хорошо, не получится – пришьем.

* * *

Последним с хутора уходил Волк. Опрокинув стол с остатками закуски и растащив по углам жмуриков, он выплеснул на пол керосин из трех керосиновых ламп и, уже стоя на пороге, бросил спичку в темную, антрацитового цвета лужицу…

Уже прячась в темноте за плетнем, дождался, когда из хозяйского дома выскочат на огонь полураздетые старший Дорош с жинкой, и только после этого припустил бегом к приметному в лунном свете столетнему дубу, под которым его должен был ждать Боцман.

С расстояния в пару сотен метров было видно, как огромной свечой взвился над крышей дома огонь, во все стороны полетели искры, и теперь можно было возвращаться к той развилке в лесу, где их поджидал Мося.

Глава 13

Воспользовавшись «экстремальным» вариантом связи с Ужгородом, который сразу же выводил его на генерала Карпухина и воспользоваться которым можно было бы только в самом крайнем случае, Бокша прокрался к дому, в котором снимал комнатенку лейтенант Новиков, и условным знаком постучал костяшками пальцев в крайнее от угла дома оконце. Спустя двадцать секунд точно так же простучал еще раз, и когда чуток в сторону сдвинулась простенькая сатиновая шторка, кивнул Новикову, чтобы тот вышел в сад.

Видимо, еще не до конца проснувшись, Новиков удивленно вскинул брови, однако сообразив, что случилось что-то непредвиденное, тут же выскочил на крыльцо. Покосился на зашторенные хозяйские окна и легкой трусцой припустил в сад.

Еще не до конца оправившись после того удара, который был нанесен ему гибелью связника под колесами полуторки, он дул теперь даже на холодное молоко, опасаясь обжечься горячим, и тот факт, что Боцман вышел прямо на него, минуя Тукалина, заставил его мгновенно насторожиться. Воспитанный на определенных догмах Советской власти и впитавший с молоком матери тезисные установки Сталина, провозглашенные им в тридцать седьмом году, он изначально не верил в задумку генерала Карпухина и всем своим существом, сам того не желая, ждал момента, когда разведгруппа Андрея Бокши, состоящая из отпетых уголовников, но возведенная генералом Карпухиным в ранг спецподразделения государственного значения, зароется в своем криминальном прошлом, и всю эту кашу придется расхлебывать им, чекистам-смершевцам, преданным делу партии, Ленина и товарища Сталина. Оттого, видимо, и не смог сдержать себя, выдохнув в лицо Боцмана:

– Ты… ты чего здесь? Ты же знаешь, что этот адрес…

– Закройся и слушай сюда! – осадил лейтенанта Бокша, точно так же не питавший по отношению к этому смершевцу особых симпатий. Он еще по зоне знал подобных пастухов и браминов, попов, рабовладельцев и сатрапов, табунщиков и бешеных [99] , которые зэков даже за людей не считали, и относился к ним соответственно. Правда, здесь был вроде бы иной вариант, к тому же этот лейтенант был напарником Тукалина, к которому он, Андрей Бокша, питал особое уважение, к тому же сейчас они выполняли одно задание, и все же… все же он не смог сдержать себя.

– Да как… как ты смеешь?! – сунулся к нему Новиков. – Чтобы меня… лейтенанта «Смерша»… Да я тебя… я тебя под трибунал пущу!

– А ты об этом погромче кричи, – посоветовал Новикову Бокша и вдруг почувствовал, как нервным тиком дернулась правая щека. Он уже пожалел было, что сунулся к этому щенку, тогда как надо было просто послать кого-нибудь из ребят в Ужгород, чтобы генерал Карпухин самолично прибыл в Мукачево за повязанным «паном Дорошем», однако время было упущено, к тому же этот щенок также должен был отрабатывать свой офицерский паек, а не отлеживаться в теплой хате на мягкой перине, и он, стараясь быть максимально выдержанным, почти доверительным шепотом произнес:

– Если твои хозяева не услышали про «Смерш» да про то, как ты обещался меня под трибунал пустить, то считай, что тебе, лейтенант, сильно повезло. Что же касается моего рапорта Карпухину… так и быть, я еще подумаю да посмотрю, как ты дальше себя будешь вести. А теперь слушай сюда! Причем слушай очень внимательно и постарайся запомнить каждое мое слово.

Новиков молчал, тяжело дыша и раздувая ноздри.

Догадываясь, в каком состоянии сейчас находится этот лейтенант, и понимая, что в подобном состоянии он может натворить немало глупостей, причем непростительных глупостей, которые могут закончиться бог знает чем, Бокша уже совершенно примирительным тоном произнес:

– Всё, лейтенант, забыли о том, кто кого кем считает, и слушай сюда.

– Да, хорошо, – словно от зубной боли скривился Новиков, – забыли. Но только до возвращения в Ужгород.

– Господи, какой же ты кукан [100] стебанутый! – вздохнул Бокша и, понимая, что гонористого смершевца уже ничем не осадить, почти выдохнул ему в лицо: – Слушай сюда и запоминай, щенок! Убили Тукалина. Старшего лейтенанта Тукалина! Врубаешься, о чем тебе толкую? Его случайно узнал в чайной один из бандитов банды Дороша и… Короче, его пытали и забили до смерти.

– Ты… ты это о чем? – Лицо Новикова стало совершенно серым, и он с силой потер кончиками пальцев виски. – О чем ты? Этого… этого не может быть!

– К великому сожалению, может, – вздохнул Андрей. – И я бы сам не поверил этому, если бы не видел труп Тукалина.

Новиков долго, очень долго молчал, видимо, переваривая эту страшную новость, наконец поднял на Бокшу глаза, и Андрей не узнал его голоса:

– Где он?

– На хуторе в Выселках. Но об этом чуток попозже. А сейчас ты вот что мне скажи. Ты сможешь прямо сейчас взять где-нибудь машину, чтобы доставить Дороша в Ужгород? Я имею в виду, прямиком в штаб генерала Карпухина.

– Так ты, что… взял этого самого Дороша?

– Считай, что угадал. Он меня в подлеске неподалеку отсюда дожидается.

– И он?..

Догадываясь, о чем хотел бы спросить лейтенант, Бокша остановил его рукой:

– Пока что точно не знаю. Но могу предполагать, что да. Точно знаю одно: и он, и тот Чайханщик, по которому работал Тукалин, завязаны на мукачевском подполье, и уже одно это стоит немалого. Так что бери машину, свою ксиву, чтобы тебя не повязали по дороге, я пишу записку Карпухину – и дай-то тебе Бог, лейтенант, как можно быстрей добраться до Ужгорода.

– Да, конечно, хорошо, – закивал головой Новиков. – Но как же Тукалин? Его же надо бы…

– Ни в коем случае, лейтенант! Ни в коем случае.

И пояснил, заметив недоуменный взгляд Новикова:

– Нашего с тобой Тукалина, лейтенант, должны найти те менты, которые будут копытить на Выселках. Иначе может случиться полный облом. А если говорить еще проще, то полный провал всей операции.

– И все-таки…

– Нельзя! – осадил Новикова Бокша. – Понимаешь ты меня, нель-зя-я-я. В местной конторе крот завелся, и он может просчитать, с чего бы это красноперые хватились залетного часовщика, до которого по легенде никому нет дела.

Короткое молчание, и дрогнувший голос Новикова:

– Его что… пытали?

– Да.

* * *

Это был из ряда вон выходящий случай, чтобы задержанного бандита допрашивал начальник войск по охране тыла фронта, однако как бы там ни было, но Дороша допрашивал самолично генерал-майор Карпухин, и тому было свое объяснение. Дважды перечитав донесение Андрея Бокши, в котором он более-менее подробно изложил момент провала старшего лейтенанта Тукалина, а также всё то, что удалось узнать от Рыхлого и его рыжего товарища относительно самого Дороша, его банды, но главное – Чайханщика, Бокша выдвинул версию, что Чайханщик, а возможно, что и сам Дорош могут быть завязаны на «Михая» или же, что более вероятно, хотя бы владеть информацией по человеку, который окучивал закарпатских националистов относительно их работы на американскую разведку. И потому вопрос, который более всего волновал Карпухина, был один: «Михай»! А если ставить этот вопрос более точно, то кто конкретно скрывается под этой кличкой?

Шифровка от Вербовщика, перехваченная накануне вечером, требовала решить вопрос по группе прикрытия в максимально сжатые сроки, и Карпухин начал опасаться того, что почуявший неладное Вербовщик надумает изменить свой маршрут. Однако сначала надо было пройтись по личности самого Дороша.

Едва пришедший в себя от «наркоза», введенного ему Боцманом, и растерявший весь свой шарм за время дороги от Мукачево по Ужгорода, Дорош поначалу выкатил глаза, когда его стал допрашивать генерал-майор советских войск, затем до него стал доходить смысл тех вопросов, которые задавал генерал, – его допрашивали не как уголовника, а как ярого националиста, пособника фашистов, за что могли тут же прописать расстрельную статью, и теперь он был готов на всё, лишь бы спасти себя от «стенки» и расстрельного взвода.

Покаявшись в том, что он знать ничего не знал про того часовщика, которого опознал Чайник, и что смерть того часовщика полностью лежит на совести все того же Чайника, он признался в том, что почти всю войну прошел с венгерскими частями, однако дезертировал в сорок четвертом и вернулся к себе на хутор после освобождения Закарпатья советскими войсками. Хотел было поначалу броситься в ноги новым властям, но тут-то и встретил «на свое несчастье» Яна Мазура, с которым познакомился в сороковом году во Львове, и именно он, Ян Мазур, нарисовал ему картинку светлого будущего, если Дорош совершит эту непростительную по отношению к самому себе ошибку.

В лучшем случае десять лет колымских лагерей, после которых он уже никогда не станет нормальным мужиком и человеком.

И тут же предложил свой вариант «реабилитации» в новой для Дороша жизни. Грамотно продуманная бражка, которую, мол, даже бандой нельзя будет назвать, но которая будет работать под прикрытием влиятельного человека из мукачевской милиции.

После недолгого раздумья Дорош дал согласие на предложение Мазура, тем более что кое-какой опыт «паханства» у него был – взводный командир стрелковой роты в венгерской армии. Насчет сбыта награбленного также не стоило беспокоиться – буквально всё, барахло, рыжевьё, антиквариат и камушки скупал всё тот же Ян Мазур, правда, с оговоренной заранее пятидесятипроцентной скидкой.

– А ему-то зачем столько этого дерьма? – удивился Карпухин.

Губы Дороша скривились в некоем подобии жалкой улыбки, однако он понимал, что, сказавши в этом кабинете «а», надо будет говорить и «б», и как бы умоляя генерала пощадить его самого в обмен на показания государственной важности, с доверительной ноткой в голосе произнес:

– Я, конечно, в точности сказанного поклясться не смогу, но насколько мне известно, он всё это скупал не для себя.

– Даже так? – удивился Карпухин. – В таком случае для кого же?

– Да как вам сказать? – замялся Дорош. – Тому информатору, конечно, можно верить и не верить, но он клялся и божился, будто Мазур является хранителем общака, над котором трясется, как курица над цыплятами.

– Что, хранитель воровского общака?! – удивился Карпухин.

– Не! Вы меня не поняли, – заторопился Дорош. – Мазур не имеет к ворам никакого отношения, он даже как бы брезгует ими, а вот что касается националистического подполья…

Всё что угодно мог ожидать Степан Васильевич Карпухин, но только не подобного признания, и оттого, видимо, он не смог сдержать удивления:

– Что, Мазур является хранителем общака мукачевских националистов?

По глазам Дороша было видно, что он доволен произведенным эффектом на советского генерала, от которого теперь зависела его дальнейшая судьба, и он продолжал наращивать «баллы», которые зачтутся ему при оглашении приговора:

– Думаю, что не только мукачевских, но и ваших, ужгородских.

Это уже была более чем ценная информация и тот самый момент, когда можно было задать тот самый главный вопрос, ради которого генерал Карпухин вел этот допрос:

– «Михай»! Что тебе известно про него?

Вопрос был поставлен в лобовую, Карпухин ожидал столь же четкого ответа, однако Дорош молчал, выдавливая на лице виноватую улыбку, и уже по одному этому можно было догадаться, что ни о каком «Михае» он никогда не слышал, хотя, казалось бы…

И еще раз генерал Карпухин мог убедиться в том, насколько глубоко законспирирован мукачевский резидент Вербовщика и насколько он важен в этом регионе для американской разведки. И судя по тому, насколько глубоко он законспирирован, ставка на него как на резидента делалась большая.

«Союзнички! Мать бы их в тушенку!» – выругался Карпухин, у которого второй фронт вызывал изматывающую изжогу, и еще раз пристально-испытующим взглядом прошелся по лицу Дороша.

– И все-таки постарайся вспомнить «Михая».

И снова Дорош скривился в вымученной виноватой улыбке:

– Нет, не знаю. Поверьте! – И тут же срывающимся голосом: – Мне жить хочется, поверьте… И если бы я знал, я бы сразу вам всё рассказал.

Спрашивать далее о «Михае» не имело смысла, тем более что Дорош мог в любой момент закрыться в своей скорлупке, и Карпухин вполне миролюбиво произнес:

– Хорошо, допустим, относительно «Михая» я тебе поверю, однако никогда не поверю тому, что ты никого не знаешь из ближайшего окружения твоего друга Мазура.

– Это что, тех, кто завязан с ним на подполье? – моментально просек Дорош, которому важно было реабилитироваться перед генералом за «прокол» с каким-то «Михаем».

Карпухин утвердительно кивнул головой.

– Да, в первую очередь это националистическое подполье, но и не только.

– Так человек десять я вам сразу назову, – как бы даже повеселел Дорош, – а остальных надо будет вспомнить.

– Хорошо, очень хорошо, – пробормотал Карпухин, мысленно поздравляя группу Андрея Бокши со столь удачным «языком». Однако ни с Бокши, ни тем более с генерала Карпухина никто не снимал ответственности за разработку и дальнейшее проведение операции «Закарпатский гамбит», и Карпухин вынужден был вернуться к вопросу, который на данный момент волновал его более всего: – Хорошо, но вернемся к этой теме чуть позже, а сейчас… В Мукачево, да, пожалуй, и в Севлюше есть бандгруппы, на которые могло бы опираться националистическое подполье Закарпатья?

Задавая этот вопрос, он надеялся в глубине души на нужный ему ответ, и он получил его.

– Бандгруппы? – уточнил Дорош и тут же отрицательно мотнул головой: – Нет!

– Ты хорошо продумал свой ответ?

– А откуда им взяться? – удивился Дорош. – После того, как прошла недавняя зачистка…

Он хотел сказать, что теперь даже бабы с детьми не боятся в лес ходить, однако что-то заставило его замолчать, и он негромко произнес:

– Хотя прошу прошения… Есть одна банда, да вот только где она окопалась, не знаю.

– И что за банда такая? – «заинтересовался» Карпухин, хотя уже знал, кого именно «сдаст» Дорош.

– Точно, конечно, сказать не могу, – замялся Дорош, – но в городе слушок пошел, будто это те самые дезертиры из уголовников, которые ужгородскую тюрьму догола раздели.

«Выходит, хорошо зацепились», – порадовался за себя и за Бокшу Карпухин, однако вслух спросил:

– А почему ты думаешь, что этими бандитами может заинтересоваться националистическое подполье?

– Так здесь и думать нечего, – пожал плечами Дорош, – насчет этих выродков у меня сам Мазур совета спрашивал, да и капитан Гладкий ими заинтересовался.

Это уже было более чем интересно, и Степан Васильевич вдруг почувствовал, как в висках отдалось нарастающим звоном.

– Гладкий – это тот самый милиционер, который прикрывал вас по линии уголовного розыска?

– Да! Да-да, тот самый!

– Ну а Мазур… Он-то что хотел узнать?

– Интересовался, можно ли верить тем слухам, что в народе болтают, да еще попросил, чтобы я или мои люди самолично прощупали этих выродков.

– И что? – насторожился Карпухин.

– Самые настоящие бандиты и головорезы, – безапелляционно заявил Дорош. – И я еще удивляюсь Советской власти, которая дала им оружие в руки.

...

Шифротелеграмма

«Срочно!

Абакумову.

Есть все основания предполагать, что нашей группой заинтересовался «Михай», которого, к сожалению, расшифровать пока что не удается.

По результатам допроса Богдана Дороша, главаря мукачевской бандгруппы, удалось выявить националистически настроенных горожан, близких националистическому подполью Закарпатья, а возможно, что и входящих в него.

Список прилагается.

Особо прошу срочно проработать личность Яна Мазура, Чанхайщика, и капитана городского отделения милиции Георгия Гладкого. Не исключаю также и того, что фамилия Гладкий это всего лишь хорошо сработанное прикрытие, за которым скрывается совершенно иное лицо.

Для участия в задержании националистического подполья потребуется участие оперативного состава Главного управления контрразведки «Смерш», однако до логического завершения операции «Закарпатский гамбит» нельзя даже трогать кого-либо из прилагаемого списка. Это обязательное условие той игры, в которой задействована группа Боцмана. Малейшее подозрение со стороны «Михая» – и всё может закончиться крахом.

Вынужден с сожалением констатировать смерть под пытками старшего лейтенанта «Смерша» Тукалина. Представление о правительственной награде будет отправлено по установленной форме.
Карпухин».

Глава 14

Пыхнув раскуренной трубкой, Сталин прищурился на застывшего посреди кабинета Абакумова, перевел взгляд на крупномасштабную карту западных областей Украины, что лежала на его столе, какое-то время молчал, время от времени попыхивая трубкой, наконец произнес негромко:

– После вашего доклада по «Закарпатскому гамбиту» я все-таки посоветовался с товарищем Берией относительно той части националистически настроенных украинцев, которые согласились работать на американскую разведку, и товарищ Берия настаивает передать завершающую часть этой операции его ведомству. Он настаивает на том, что националистический фронт, а тем более разведка и диверсионные акции, в которых задействованы националисты, это забота и прерогатива контрразведчиков, и лучше его людей никто с этим делом не справится. Он предполагает арестовать всех выявленных фигурантов как в Мукачево, так и в Ужгороде и уже через допросы выйти на Вербовщика. Мотивирует это тем, что «Закарпатский гамбит» изначально был откровенной авантюрой, которую еще можно было бы исправить на последней стадии.

«Чтобы забрать все лавры себе», – мысленно закончил монолог главнокомандующего Абакумов, изначально испытавший на себе ревность Берии, когда Главному управлению контрразведки «Смерш» удавалось провести серьезную оперативную разработку или радиоигру с тем же абвером. Вот и сейчас…

Однако его мысли прервал вопрос Сталина:

– Я хотел бы слышать ваше мнение по этому поводу.

Виктор Степанович не мог не предполагать, что Берия попытается перетянуть одеяло игры, затеянной с американской разведкой, на себя, но даже не думал, что он попытается это сделать на завершающей стадии, и поэтому стушевался немного с ответом.

– Так я вас слушаю, – прищурившись на Абакумова и пыхнув трубкой, напомнил о себе Сталин.

– Да, конечно, товарищ Сталин! Извините! – спохватился Абакумов. – Но я категорически не согласен с тем, что в качестве основного аргумента выдвигает Лаврентий Павлович. И я вам уже докладывал мои соображения и доводы генерала Карпухина по этому вопросу. К тому же мне откровенно непонятна позиция товарища Берии, определившего операцию «Закарпатский гамбит» как изначально авантюрную.

Здесь он бил в самую точку и не промахнулся.

Своё «Добро!» на проведение этой операции дал сам Сталин, чего, впрочем, мог не знать Берия, и назвать теперь эту сложнейшую, многоходовую операцию «откровенной авантюрой»…

– Хорошо, я поддерживаю вас, – пыхнул трубкой Сталин. – И все-таки… вы даете себе отчет, если эта операция по каким-то причинам провалится?

– Так точно, товарищ Сталин! И я, и генерал Карпухин – мы полностью осознаем свою ответственность.

Сталин вновь прищурился на Абакумова и удивленно качнул головой. Далеко не каждый из генералов и комиссаров Государственной Безопасности, каковым был на тот момент Виктор Степанович Абакумов, мог взять подобную ответственность на себя.

Глава 15

Слух о том, что на Выселках сгорел хутор Дороша и что виной тому бандиты младшего Дороша, пьянствовавшие на том хуторе и не поделившие награбленное, из-за чего и началась между ними поножовщина, уже на следующий день облетел всё Мукачево, и когда Боцман с Шайтаном и Мосей постучались в дом Ванды, хозяева не знали, на какое почетное место их посадить. Правда, в том, что буровил Мадьяр, чувствовалась какая-то недоговоренность, и когда Ванда стала накрывать на стол, Боцман отозвал Мадьяра в другую комнату.

– Что случилось, Аврам? Или все-таки решил отработать задним? Так ты скажи, не темни – и без тебя управимся.

– Ты что, насчет банка?

– А что, у тебя есть более серьезная наколка?

– Да нет, – скривился Мадьяр, – другой наколки у меня нет да и быть не может. А вот насчет того, случилось ли что со мной…

Он замолчал, подыскивая наиболее правильные слова, и Боцман вынужден был напомнить о себе:

– Что, Ванда против?

Мадьяр отрицательно качнул головой.

– Да о чем ты буровишь? Ты еще Ванды не знаешь. И случись что стоящее…

– Так чего ж ты кота за яйца тянешь? – не выдержал Боцман. – Колись, не темни!

Мадьяр как-то снизу вверх покосился на Боцмана, и в этом его взгляде можно было прочесть и какую-то растерянность, и даже непонятную пока что вину перед Боцманом.

– Ну же, Аврам! – поторопил его Боцман. – Или, может, мы не знаем друг друга?

– Да, конечно, – принял какое-то решение Мадьяр, и на его скулах заиграли вздувшиеся орешки желваков. – Короче, так! Сегодня к нам завалился один уважаемый в городе человек, выставил на стол бутылку французского коньяка и повел разговор относительно тебя и твоего гоп-стоп комитета [101] . Кто, мол, такие да откуда и как давно я тебя знаю.

– Так, это уже интересно, – насторожился Боцман, – и в чем же ты ему раскололся?

– В чем, спрашиваешь, раскололся? Да только в том, что я только тебя знаю, да и то еще по довоенной Одессе да по «Сиблагу». Что же касается Креста да Моси, об этом ни слова, ни полслова.

– И на том вроде бы как спасибочки, – скривился в вымученной ухмылке Боцман. – И что же этот уважаемый в городе человек?

– А то, что он только наполовину поверил мне и поднял тост за тебя лично и твою бражку.

– Не понял!

– Вот и я тоже поначалу не понял. Но когда он мне растолковал всё по буквам, я, откровенно говоря, даже протрезвел.

Теперь уже Боцман не сводил пристального взгляда с Мадьяра.

– Так колись же! Хотел бы и я протрезветь малость, хотя и без того трезв, как тот кошатник [102] , которому зачитали расстрельный приговор.

– Короче, так! Он хотел бы предложить тебе дело, от которого ты и вся твоя бражка не сможете отказаться.

– Что, мокруха? – сделал «стойку» Боцман. – Или подломить продовольственные склады?

Мадьяр отрицательно качнул головой:

– Думаю, что ни то ни другое.

– Так что же тогда?

– Не знаю. Но он сказал, что дело это для тебя лично и твоих гопстопников привычное, а заплатят за него столько, что хватит всем на год вперед. Причем заплатить могут в той же валюте или советскими бумагами.

«Господи милостивый! Неужто?..»

Андрей не моргая смотрел на Мадьяра и чувствовал, как в груди нарастает состояние необузданной радости.

«Неужто клюнуло?»

Привычное дело… то есть этот любитель французского коньяка знает о том, что Боцман и его гопстопники неоднократно переходили линию фронта, дабы взять «языка», и это дело им не в новинку.

Опять же «заплатить», а не взять заранее оговоренный процент с дела, да и упоминание о валюте стоит многого. Судя по всему, тот же «Михай» или его сподвижники проанализировали то шаткое положение, в котором оказалась новоиспеченная банда Боцмана, и решили, что самый наилучший выход для нее – это уход всей бандой за границу, чтобы уже там раствориться в зоне американского, французского или английского влияния.

«Господи, теперь бы только не переиграть!»

– И кто же этот щедрый дядя? – как бы еще не веря в услышанное, спросил Боцман.

Мадьяр откашлялся, будто у него запершило в горле.

– Он сказал, что я могу открыть его только в том случае, если ты дашь согласие.

– Аврам… – устыдил его Боцман.

– Вот и я точно так же подумал, – вздохнул Мадьяр. – Короче, это большой дядя из крутой конторы.

– Местный или все-таки ужгородский?

– Мукачевский.

Удивлению Боцмана, казалось, не будет конца, и он даже руками развел.

– В таком случае сведи. Но предупреди. Прежде чем дать окончательное согласие, я хотел бы потолковать с ним с глазу на глаз, и, само собой, не в его конторе.

– Да, думаю, так верно будет, – согласился с Боцманом Мадьяр. – Да, вот что еще! Тот человек сказал, что как только ты дашь согласие, чтобы я тут же предупредил его.

– С чего бы вдруг такая спешка? – нахмурился Боцман. – Неплохо было бы и с братвой потолковать об этом деле.

Понимая, что Боцман полностью прав, и в то же время оставаясь на кукане большого дяди из крутой конторы, Мадьяр покаянно развел руками.

– Сказал, что времени в обрез, и если ты не согласишься, то он будет искать другой вариант.

«Времени в обрез…»

Всё вроде бы сходилось, и Андрей утвердительно кивнул головой.

– Ну что ж, коли времени у него в обрез, да и заплатит так, что на год вперед безбедной жизни хватит… Можешь порадовать своего дядю из крутой конторы. Но предупреди его сразу: место встречи назначаю я, и приду я, естественно, не один, а с прикрытием. Сколько нас будет, можешь ему не говорить.

– Вот и ладненько, – повеселел Мадьяр, который желал бы на всю оставшуюся жизнь поддерживать «добрые отношения» с местным уголовным розыском. – Так, может, сразу же и место встречи обозначишь?

– Пожалуй, – согласился с ним Боцман. – Развалины замка Паланок. Думаю, лучшего места не найти.

...

ЗАПИСКА ПО «ВЧ»

«Срочно!

Абакумову, Смирнову.

Состоялась первая встреча человека «Михая» с Боцманом. Возможно, что это сам «Михай», но это предположение требует основательной проверки.

Сотрудник уголовного розыска Мукачевского отделения милиции Гладкий, о котором также упоминал на допросе Богдан Дорош.

Как передает Боцман, капитан милиции Гладкий приехал на переговоры без сопровождения, в штатском и попытался сразу же «взять быка за рога», поставив свои условия. Судя по всему, он полностью владеет оперативной информацией по факту побега группы штрафников-разведчиков из ужгородской тюрьмы и прочее. И он сразу же заявил Боцману, что лучший выход для него лично и для его людей – это уход в Европу, а если кто пожелает, то и далее, в Америку, и он, капитан Гладкий, может им всем не только помочь в этом, но и проплатить им на год вперед вполне обеспеченной жизни. Единственное условие, поставленное им перед Боцманом, это боевое прикрытие трех человек, которым необходимо в наикратчайшие сроки перейти границу СССР с Венгрией, пройти лесами до обозначенного пункта на территории Венгрии и уже там передать этих троих представителям американской армии, которые могут оказать дальнейшее содействие в легализации Бокши и его людей на территории Америки или же Европы.

Предложение это было принято, и когда Боцман дал «добро», капитан Гладкий заявил, что хотел бы провести небольшую ревизию тех схронов, в котором обосновалась «банда» Боцмана, а также тех людей и того вооружения, с которым они пойдут по венгерским лесам. Судя по стилевой окраске донесения, капитан Гладкий остался доволен результатом проведенных с Боцманом переговоров, точку в которых поставила проведенная им же ревизия «банды Боцмана», и «Михаем» было принято окончательное решение, которое подтверждается шифрограммой, переданной в 21.08 и подписанной «Михаем».

«Михай» сообщает, что группа сопровождения из семи человек укомплектована полностью и он ждет дальнейших указаний.

Судя по всему, он ждет, когда будет названа точная дата и время прибытия Вербовщика в Закарпатье, чтобы уже далее переправить его в лагерь Боцмана.

Параллельно ведем оперативную разработку «запасного варианта» связи радиста с «Михаем».

Прошу ускорить решение вопроса по разработке Чайханщика и капитана милиции Гладкого.
Карпухин».

...

ЗАПИСКА ПО «ВЧ»

«Срочно!

Абакумову, Смирнову.

Дешифрована шифрограмма, принятая Радистом 19.04.45 г. в 06.34. Дата прибытия Вербовщика в Мукачево – 22.04, вечер.

Судя по тому, что в шифрограмме не оговаривается точное место встречи, а просто обозначен город Мукачево, это место было оговорено заранее (по всей вероятности, это явочная квартира «Михая»).

Вербовщик ждет подтверждения этой даты.
Карпухин».

Глава 16

Задача группы наружного наблюдения была упрощена до минимума, и капитану Федину оставалось только сосредоточить основное наблюдение на трех объектах, с которыми во время последнего выхода в город контактировал Радист.

Сапожная мастерская и два хуторянина, которые изо дня в день привозили сало, копчености, колбасы и мясо на ужгородский рынок: Яценюк и Ширжецкий.

В тот день, когда была получена последняя шифровка, Драга вышел из дома без каких-то минут восемь и спорым шагом направился в сторону рынка, минуя сапожную мастерскую. Приказав одному оперативнику оставаться на «всякий пожарный случай» у мастерской, Федин выдвинул весь свой оперативный состав на рынок, и когда Драга появился в мясных рядах, около обоих объектов уже приценивались к салу и колбасам три оперативника, у которых уже головы кружились от того запаха копченостей, в которых утопал рынок.

По сравнению с обнищавшей Россией, по которой страшным катком прокатилась война, местные крестьяне жили более чем богато. Правда, не хватало кондиционного зерна для посевной, но об этом уже позаботилась все та же Россия.

Судя по той суетливости, с которой ввинтился в мясные ряды Драга, у него практически не оставалось времени для конспиративных уловок. Кивнув как старому знакомому Ширжецкому, который уже и руки свои растопырил, чтобы поприветствовать «пана», который у него время от времени отоваривался мясом и салом, Драга прошел еще несколько шагов и остановился напротив длиннющего прилавка, за которым щерился в широченной улыбке Микола Мартынович Яценюк.

– Ну что, – улыбнулся ему Драга, – подкоптил, о чем я тебя просил?

– А як же! – еще шире расплылся в улыбке Яценюк и даже свою шапку-гуцулку слегка приподнял над макушкой, раскланиваясь с Драгой. – И окорок копченый найдется, и грудинка, да и колбаска нынче такая, шо пальчики оближете.

Судя по всему, фраза, как бы походя брошенная Драгой, являлась условным знаком для передачи очередной шифровки, и Федин тут же переместился к точке, от которой хорошо просматривалось место, за которым стоял Яценюк.

Драга между тем попросил показать ему окорок, который не стыдно будет гостям на стол положить, попробовал на вкус отрезанный ломтик и, явно довольный его вкусовыми качествами, попросил завернуть его в поданную Яценюку тряпицу.

Точно такой же пассаж с тряпицей был во время последнего контакта радиста с «запасным вариантом», и Федин уже не сомневался, что именно в этой тряпице находится сейчас та самая шифровка, которую связник должен передать «Михаю».

Правда, Стефан Драга еще мог метнуться к Ширжецкому, однако этого не произошло, и когда он с внушительным шматом копченого окорока в сумке направился к выходу с рынка, всё внимание оперов наружного наблюдения сосредоточилось на Яценюке.

Поначалу совершенно спокойный Яценюк сразу же засуетился, как только Драга скрылся из виду, и, что-то сказав своему соседу по прилавку, направился к своей тарантайке, подле которой, уткнув морду в торбу с сеном, была привязана пегая кобыла с завязанным в огромный узел хвостом. Негромким окриком разбудил спящего в тарантайке сына и, что-то сказав ему, стал запрягать в тарантайку лошадь…

Теперь уже капитан Федин даже не сомневался, на ком конкретно надо сосредоточить внимание.

...

ИЗ ОПЕРАТИВНОГО ДОНЕСЕНИЯ КАПИТАНА ГБ ФЕДИНА ГЕНЕРАЛ-МАЙОРУ КАРПУХИНУ:

«…По ходу оперативной разработки объекта (Яценюка), контактирующего ранее с Радистом, был зафиксирован очередной контакт С. Драги с Яценюком, после которого Яценюк прекратил торговлю мясными изделиями и вместе с сыном, а также с теми мясными изделиями, которые он не успел продать в это утро, тронулся на своем возке по направлению к Мукачево.

Не останавливаясь нигде по дороге, они въехали в Мукачево, и Яценюк остановил лошадь у городского отделения милиции. Оставив сына с возком и лошадью, он зашел в помещение милиции, но вскоре вышел оттуда и тронулся к себе на хутор.

Как удалось выяснить, в отделении милиции он контактировал с капитаном по фамилии Гладкий, сотрудник Мукачевского уголовного розыска.

Вернувшись к себе на хутор, ни Яценюк, ни его сын более никуда в этот день не выезжали».

...

Записка по «ВЧ»

«Срочно!

Абакумову.

Операция «Закарпатский гамбит» входит в завершающую стадию. Установлен «Михай» – капитан милиции Гладкий, имеющий опыт оперативной работы и, естественно, опыт работы по наружному наблюдению.

В целях исключения расшифровки оперативников отдела наружного наблюдения людьми «Михая», среди которых могут быть сотрудники Мукачевского отделения милиции, также владеющие наработками наружного наблюдения, прошу снять всё наружное наблюдение за объектами, исходящими по «Закарпатскому гамбиту».

Всю ответственность по завершению операции беру на себя.

Радистом отправлена шифрограмма «Михая», в которой тот подтверждает дату и время встречи Вербовщика.
Карпухин».

Глава 17

Явно уязвленный отказом Сталина передать оперативную разработку американского резидента его ведомству с дальнейшей раскруткой тех лиц, которые подписались сотрудничать с американской разведкой, Лаврентий Павлович Берия сделал еще один заход, чтобы доказать Сталину свою правоту, однако главнокомандующий был неумолим.

– Послушай, Лаврентий, – пыхнув трубкой, прищурился на Берию Сталин, – признайся честно, чего ты добиваешься?

Побледнев от осознания того, что Сталин подозревает его в том, что он вопреки всем фактам пытается все лавры по разоблачению врагов народа приписать себе и своему ведомству, Берия вдруг почувствовал, как у него запершило в горле, и он негромко произнес:

– Я хочу, чтобы были задержаны все фигуранты этого дела во главе с главным исполнителем.

– Так они и будут не только задержаны, но и осуждены нашим советским судом.

– Я глубоко сомневаюсь в этом.

– Но почему? – удивился Сталин.

– Я уже излагал свои доводы и готов повторить их еще и еще раз.

– Так повтори же! – нахмурился Сталин.

– Американский резидент – это высочайшей квалификации профессионал, который разоблачит подставных бандитов сразу же, как только пообщается с ними. И тогда уже нам не видать тех списков, которые должны уйти за границу.

– Так, – пыхнул трубкой Сталин, – и что же ты предлагаешь?

– Серьезно поработать с «Михаем», благо у нас есть еще время для этого, и как только наш американский друг прибудет в Мукачево, взять его вместе с его сопровождением и списками.

Прищурившись, Сталин смотрел на Берию.

– И что же ты, Лаврентий, сможешь предъявить «Михаю», чтобы иметь возможность «серьезно поработать» с ним?

– Думаю, что найдем нечто такое, что заставит его говорить, – уклончиво ответил Берия.

– Хорошо, допустим, в этом деле ты преуспеешь, хотя я глубоко сомневаюсь в том, что «Михая» можно будет взять просто на испуг. Но допустим, даже он заговорит и покажет тебе Вербовщика, причем глубоко законспирированного, но ему-то ты что сможешь предъявить?

– Списки!

– «Списки…» – хмыкнул в свои усы Сталин. – А если он прибудет в Мукачево голым… без списков, которые дожидаются его в другом месте, и он должен будет забрать их уже по ходу продвижения? В этом случае что ты будешь делать? Ну же?! Я слушаю тебя, Лаврентий.

Берия какое-то время молчал, наконец произнес, не глядя на Сталина:

– Предложенная вами схема слишком сложна и многоступенчата, чтобы Вербовщик пошел на это.

– Даже так? – удивился Сталин. – А вот мой личный опыт работы в революционном подполье подсказывает мне, что именно так и только так должен поступить этот резидент.

Пыхнул своей трубкой и закончил, уже не глядя на Берию:

– Слишком серьезный груз он несет своим хозяевам, чтобы всю дорогу по Украине, заметь, Лаврентий, – по освобожденной Украине тащить его на себе. А посему оставь эти дебаты и займись своими делами, которых у тебя тоже невпроворот…

Сталин, обладавший сверхчеловеческой интуицией на «подводные камни» и глубинную опасность даже там, где, казалось бы, ее и быть на должно, оказался прав. «Вербовщик», назвавшийся при знакомстве с Боцманом Степаном Выкристом, не очень-то поспешал покидать Мукачево, где его приютил на своей квартире капитан Гладкий, и, судя по всему, чего-то выжидал. В том, что он пришел в Мукачево без «груза», Андрей даже не сомневался. А это значило…

После мозгового штурма, проведенного ночью в схроне, остановились на варианте, который выдвинул Мося, обосновав его практикой многоопытного мазевого каталы. Мол, когда надо было обуть по полной программе какой-нибудь городишко, в котором водились не только советские бумаги, но также и советские фуцелы [103] , которых начинало трясти при одном только виде листов и листиков [104] , моментально сколачивалась бражка игровых [105] , и в этот городок свозились колоды меченых, подрезанных и прочая-прочая карт, которые только и оставалось что взять в нужное время. Все остальное было делом техники… Игровые, поселившиеся в гостинице этого городка с почти настоящими командировочными удостоверениями, разъезжались по своим городам и весям, а несчастным, но вполне упакованным советским чиновникам, которых начинало трясти от одного только вида листов и листиков, оставалось только пустить себе пулю в лоб или же пойти этапом за растрату казенных денег.

– Так что же, ты хочешь сказать, что наш Выкрист загодя переправил свой груз куда-то в более надежное место, а теперь только ждет удобного момента, чтобы сделать марш-бросок, забрать груз и уже оттуда прыгнуть через границу? – уточнил Крест.

– Думаю, так оно и есть, – подтвердил Мося.

– А чего ж он тогда кота за яйца тянет? – подал голос взрывной Пикадор.

– Может, все-таки в нас засомневался? – покосился на Боцмана Шайтан.

Бокша угрюмо молчал, сам не зная, что думать по этому поводу, и тут вновь слово взял Мося:

– Не, тут ты, Рафик, неправ. В нас он уже не сомневается ни грамма. Мы для него не только колхоз гопстопников, которым человечка в деревянный бушлат одеть, что ему на землю высморкаться, мы для него еще и тот самый товар лицом, за который он еще вполне серьезные хрусты поимеет, когда мы дадим согласие работать на ихнюю засранную разведку. Здесь в другом дело. Носом чувствую, что еще не все листики сошлись в едином месте, и как только будет доставлена последняя партия…

Шесть пар глаз уставились на Бокшу, но Андрей и сам не знал, что делать. Вроде бы и прав Мося, и в то же время…

Однако надо было что-то говорить, на чем-то ставить точку, и он, кивком головы подтвердив выдвинутый Мосей вариант, произнес негромко:

– Судя по всему, Мося прав. Однако как бы то ни было, но готовиться надо к самым неожиданным поворотам. – И пояснил, заметив недоуменный взгляд Волка: – Не для того этот засранец, как скажет наш Мося, прочесал половину Украины, чтобы лопухнуться на последнем заделе. И еще чувствую, что ждать долго не придется. А посему так. Пускаем три бутылки по кругу, плотно закусываем, тем более что закуса выше крыши, и на боковую.

Глава 18

Андрей Бокша как в воду глядел, сказав, что «ждать долго не придется»: уже утром следующего дня, едва над лесистым взгорьем поднялось солнце, послышался условный свист, и из-за деревьев во всей своей красе нарисовался мукачевский штамп по фамилии Гладкий. Как всегда в штатском, но при оружии. Кивнув Кресту, который в этот самый момент застегивал ширинку, выбираясь из кустов, он сказал, чтобы позвали Боцмана, и когда Андрей поднялся из схрона, тронул его за рукав, отзывая в сторону.

– Что, с новостью какой или опять ляля-тополя будем? – буркнул Андрей, в упор рассматривая милицейского капитана. Он бы шматок жизни не пожалел, чтобы узнать, что же за крендель такой кроется за этим рогометом [106] в погонах, однако когда спросил об этом смершевца Новикова, тот только плечами пожал да сказал еще, будто запрос по Гладкому запущен в центральную картотеку НКВД, однако все станет окончательно ясным, когда его допросом займется Лубянка. Однако пока что он был тем самым связующим звеном Степана Выкриста с Боцманом и это самое звено надо было беречь пуще собственного глаза.

– Что, устал ждать? – в свою очередь хмыкнул Гладкий. – Как говорится, ждать и догонять…

– Лично я еще бы недельку повалялся на этих нарах, – скривился в улыбке Андрей, – пока рана окончательно не затянется. А вот братва… Считал, что нервы уже на пределе. Еще денек-другой – и можешь повесить себе на шею еще один глухарь.

– А вот это хорошо, очень даже хорошо, что у них чешутся руки, – даже не обратив внимания на обещание Боцмана подломить какой-нибудь магазин в городе, отозвался Гладкий. – Могу обещать тебе, что не далее как завтра…

Он остановился на краю полянки и, видимо, по привычке обернувшись по сторонам, произнес негромко:

– Короче, слушай сюда. Надо обговорить кое-какие тонкости, и если ты принимаешь те условия, которые выдвинет Степан…

– Что, у него что-то не склеивается? – насторожился Андрей. – Вроде бы и так побазарили предостаточно.

– У него-то все тип-топ, – успокоил его Гладкий, – но базар базару рознь. И чтобы не случился вдруг неожиданный «пук», из-за которого может накрыться все дело… Короче, нас с тобой ждут. Я на мотоцикле.

Это уже было более чем серьезно, и Андрей вдруг почувствовал столь долгожданный сосущий холодок под ложечкой. Как говорится, пан или пропал. А еще так говорят: «Или грудь в крестах, или голова в кустах». Однако пока что Бог миловал.

– А на машине не мог, – буркнул Андрей. – Сам ведь знаешь, со мной еще Крест да Волк увяжутся.

– Приказано, щоб ты был один! – сказал как отрезал Гладкий. Однако заметив недоуменно-вопросительный взгляд Боцмана, счел за нужное несколько смягчить сказанное: – Короче, у Степана кое-что изменилось в планах, и разговор этот не для лишних ушей.

– Что, настолько все серьезно?

– Серьезней не придумаешь.

* * *

До города добрались без приключений, и когда Гладкий постучался в дверь чистенькой хаты на городской окраине, часы показывали всего лишь одиннадцать утра. Дверь открыл один из сопровождающих Вербовщика, мосластый, с огромным кадыком на гусиной шее мужик, и, придирчиво оглядев Боцмана, на что тот только сплюнул под ноги, приоткрыл дверь просторной горницы, в красном углу которой выделялся накрытый широченным рушником иконостас.

– Это к вам, – доложил он с порога, и получив молчаливое «добро», распахнул перед гостями дверь.

– Проходьте.

Пропустив Боцмана первым, Гладкий приказал мосластому «кинуть что-нибудь на стол» и следом за Боцманом почти ввинтился в горницу. В присутствии Вербовщика он вел себя несколько иначе, нежели в тех же схронах, и Андрей уж в который раз подивился этой его способности перевоплощаться в угодливого, преданного по самые яйца служаку, который только и живет с мыслью о том, как бы лишний раз угодить своему хозяину.

По тому напряжению, с которым Степан Выкрист встретил гостей, можно было догадаться, что для него лично и для его дальнейшей карьеры наступает тот самый час Х и именно от Боцмана с его колхозом зависит сейчас многое. И в то же время он казался совершенно спокойным. Среднего роста, поджарый шатен с седыми завитками на висках, он казался воплощением олимпийского спокойствия. Кивнув гостям на широченную лавку перед столом, он сел напротив, оседлав единственный на всю горницу венский стул с гнутыми ножками, и только после этого поинтересовался насчет того, «чтобы закусить».

– Со вчерашнего дня крошки во рту не было, – пожаловался Боцман, который был лет на десять, а то и все пятнадцать моложе его. – Да и стресс снять неплохо было бы.

– Что, неужто так хреновато? – подыграл ему Выкрест, пытаясь в то же время угадать, насколько правдив сейчас этот жучила, сумевший не только пропахать добрую половину Украины, но и оставить за спиной российско-хохляцкое НКВД со всеми ее следаками, операми и маститыми комиссарами, которыми по ночам даже детей пугают начиная с тридцать шестого года.

– Ну, это еще с какой стороны посмотреть, – пожал плечами Выкрист, и по его лицу побежала тень улыбки. – С одной стороны, вроде бы…

Он не успел договорить, как вновь скрипнула дверь и на пороге нарисовался мосластый с резным подносом в руках. Составив на стол горку тарелок с мясом, колбасами, вареной картошкой и солеными огурцами, он, словно фокусник на арене одесского цирка, изъял из кармана широченных штанов литровую бутыль сливянки, амбре от которой зависло, казалось, даже под образами, и удалился, поплотнее прикрыв за собой дверную створку.

«Вот это школа! – с невольным уважением к мосластому подумал Андрей. – Прикажет Вербовщик на амбразуру, так ведь бросится не раздумывая».

И еще он подумал о том, что не хотел бы встретиться с мосластой горилой один на один, если тот вдруг почувствует, что его хозяину грозит смертельная опасность. Загрызет. А потом открутит голову, воткнет ее пониже спины и будет бить себя в грудь, доказывая, что это, мол, так и було – с ушами и хлюпающим носом в заднице.

– Ну что, приступим, господа офицеры? – бархатным, полным гостеприимного радушия баритоном произнес Выкрист и столь же приглашающим взмахом руки предложил налить по чарке.

М-да, невольно отметил Андрей, этот сорокалетний шатен в совершенстве владел искусством обольщения, умел расположить к себе даже в столь напряженный момент, как этот, и в этом ему нельзя было отказать.

Андрей покосился на милицейского капитана, тем самым как бы предлагая ему принять на себя роль разводящего, однако Гладкий уже и сам догадался, что именно ждет от него народ, и, облапив бутыль широченной пятерней, разливал сливянку по узорчатым, еще довоенной работы лафитникам.

– Ну что, господа офицеры, – поднял свой лафитник Выкрист, – за удачу?

– За удачу! – эхом отозвался, видимо, вконец изголодавшийся Гладкий и опростал единым глотком весь лафитник, опрокинув его содержимое в рот.

Тяжело сглотнул, отчего на его шее дернулся выпирающий кадык, и громко зачавкал, перемалывая зубами шматок подкопченной колбасы.

Андрей отвернулся, невольно отметив, что точно так же пили и закусывали халявной колбасой и салом изголодавшиеся по жратве и спирту зэки. Но то было на зоне, а здесь…

То же самое отметил про себя и Выкрист, отчего на его лице появилась и тут же исчезла брезгливая гримаса. Он перевел взгляд на Боцмана и, уже как бы обращаясь лично к нему, чуть приподнял свой лафитник:

– Ну что, за удачу пьем?

– А куда же нам, молодым да фартовым, без нее деваться? – хмыкнул Андрей. – Как говорили когда-то в Одессе, до смерти – три пердинки, если фарт не идет.

Поставив пустой лафитник на стол, Андрей зажевал сливянку ломтиком подкопченной грудинки и, не обращая внимания на то, что Гладкий вновь вцепился лапой в бутыль, прищурился на Вербовщика.

– Слушай, Степан, а с какого бы это хера ты меня в «господа офицеры» произвел? Сам ведь, поди, знаешь, что рядовому штрафбата все одно, что спившемуся шкиперу до капитана дальнего плавания. А ты… господа офицеры да господа офицеры… Среди нас двоих только один офицер – заслуженный мусорило республики капитан Гладкий.

Он думал, что при этих его словах милицейский капитан вскинется от явно обозначенного оскорбления, однако тот только покосился на своего хозяина, ожидая с его стороны каких-то слов.

И Бокша не ошибся.

Выкрист хмыкнул, зажевал свою сливянку заранее очищенным яйцом, после чего поднял глаза на Андрея.

– Так это, Андрюха, в советской армии рядовому штрафбата никогда не видать офицерских погон. А я почему-то уже вижу тебя хоть и в цивильной одежде, но в звании не ниже лейтенанта.

Это уже был более чем прямой намек на вербовку, и на это нельзя было не отреагировать.

Он долго, очень долго смотрел на сидевшего по другую сторону стола Вербовщика, словно видел его впервые, наконец откашлялся, будто у него запершило в горле, и с легкой хрипотцой в голосе произнес:

– Надеюсь, это не треп?

Вербовщик, так же внимательно изучавший все это время глаза и лицо Боцмана, как бы поморщился брезгливо от этих слов.

– Треп, Андрей, это в советской армии, а я только по делу говорю. И не скрою, что хотел бы тебя рекомендовать для дальнейшей работы и учебы, естественно, по линии разведки.

– Немецкой разведки? – чисто интуитивно уточнил Бокша.

– Зачем же немецкой? – вновь поморщился Вербовщик. – С немцами уже давно все кончено, хотя, возможно, и они вскоре попытаются поднять из пепелища свой абвер.

– Так кто же тогда? – сыграл под дурачка Андрей. – Союзнички? Англия? Франция?

– Что ж, – пожал плечами Вербовщик, – возможно, что и Франция, тем более Англия, но я бы хотел напомнить тебе и о другой стране…

И замолчал, выжидательно уставившись на Боцмана.

– Америка?

– Да!

Над столом зависло какое-то странное молчание, которое нарушил невнятньй вопрос Боцмана:

– И ты, значит?..

И вновь последовало короткое, но емкое «Да!».

Андрей какое-то время молчал, как бы пытаясь осмыслить сказанное Выкристом, наконец произнес негромко:

– Но ты же знаешь, что я не один. Со мной братва. И нам всем надо делать ноги.

– А кто тебе сказал, что я только о тебе, родимом, пекусь? – хотя лично мне ты более всех остальных симпатичен, – хмыкнул Выкрист, подхватывая пальцами свой лафитник. – Если твоя братва примет мои условия и покажет себя в деле, то могу поручиться за то, что им всем обеспечено место в разведшколе.

– М-да, – пожевал губами Андерей, – это, пожалуй, был бы выход. Как любит говаривать Крест – лучше маленький Ташкент, чем большая Колыма.

– И еще, – подал голос Гладкий. – На безрыбье и раком встанешь.

– То есть ты хочешь сказать, что лучше уснуть фраером, а проснуться вором, чем наоборот? – хмыкнул Андрей.

– Угадал.

– В таком случае за господ офицеров, – поднял свой лафитник Выкрист, – и перейдем к делу.

Пожалуй, впервые с того момента, как Андрей перешагнул порог этого дома, в голосе Вербовщика не было ни прежней напряженности, ни зажатости. И это было признаком того, что шатен, назвавшийся Степаном Выкристом, готов раскрыть перед ним свои карты.

Судя по всему, операция приближалась к концу, однако то, что он услышал десять минут спустя…

* * *

Заканчивались вторые сутки, как в Мукачево прибыл Вербовщик, однако за эти двое суток от Боцмана не поступило ни одного донесения, тогда как и начальник Главного управления контрразведки «Смерш» Абакумов, и начальник отдела контрразведки «Смерш» НКВД СССР Смирнов требовали чуть ли не поминутной отчетности. Судя по нервозности, все эти рапорты, донесения и отчеты должны были ложиться на стол главнокомандующего, но именно ему, то есть товарищу Сталину, и Абакумову, и Смирнову нечем было рапортовать. А это уже…

Самым страшным во всем этом было возрастание объема вакуума информации по тем шагам и действиям, которые, по всей вероятности, предпринимает на мукачевской земле Вербовщик, и начальник войск по охране тыла фронта генерал-майор Карпухин мог догадываться, чем все это грозит лично ему, Абакумову и Смирнову, если вдруг полоса «мертвого штиля» протянется еще на сутки. И это не говоря уже о самом худшем, чем могла завершиться операция «Закарпатский гамбит».

Оставшиеся без погон, разжалованные генералы тоже вроде бы живут, но это случается довольно редко. Чаще стреляются сами, но бывает, что и их пускают в распыл.

О подобной концовке не хотелось даже думать, и Карпухин рад бы не думать, однако ничего толкового в голову не приходило, и он уже точно знал, что пока не получит полной информации по группе Боцмана, по «Михаю», но главное – по Вербовщику, ему не уснуть.

И в то же время он четко понимал, что мукачевский резидент предпринял все от него зависящее, чтобы оградиться от постороннего взгляда. И если вдруг он сам или его люди зафиксируют в городе неизвестных ему топтунов [107] , он пойдет буквально на все, чтобы обрезать все концы, ведущие к американскому эмиссару. А это уже полный провал всей операции.

И в то же время это не могло продолжаться вечно, надо было на что-то решаться.

Еще раз взвесив все «за» и «против», он приказал вызвать лейтенанта Новикова, и когда тот, уже стоя на пороге генеральского кабинета, вскинул руку к пилотке, кивнул ему, чтобы поплотнее прикрыл дверь, и, не глядя на лейтенанта, охрипло-тяжелым от постоянного курева голосом спросил:

– От Боцмана что-нибудь было?

Лейтенант мог бы и не отвечать на этот вопрос, и Карпухин как бы вдогонку сказанному произнес:

– Мне нужна полная информация по его группе. Срочно!

– Но ведь, товарищ генерал… – стушевался Новиков. – Я бы одна нога тут, другая там, но ведь вы сами приказали…

– Да, приказал, – оборвал его Карпухин, – но сейчас обстановка сложилась так, что мне нужна полная информация по группе Боцмана. И не завтра, а сегодня!

Он замолчал, понимая, что не генеральское это дело – срывать свои проблемы на лейтенантах, тем более что он самолично приказал убраться ко всем чертям из Мукачево, чтобы не засветиться ненароком перед мукачевским резидентом, и уже чуть тише добавил:

– Короче, лейтенант! Твои предложения.

– Думаю, что самым верным и безопасным было бы наведаться на базу Боцмана.

– Пожалуй, – согласился с ним Карпухин. – Однако в этом есть одно «но», которое мы не можем не учитывать.

Новиков вопросительно смотрел на Карпухина.

– Я… я не понимаю вас, товарищ генерал. Простите.

– Прощаю, лейтенант, прощаю, – успокоил его Карпухин, – хотя именно ты как оперативник должен был предусмотреть эту самую закавыку раньше меня.

– Вы думаете, что «Михай» сразу же переправил объект на базу Боцмана? – без особой уверенности в голосе произнес Новиков.

– Молодец, лейтенант, – похвалил его Карпухин, – догадался.

– Но это… это как-то не вяжется с логикой поведения как самого «Михая», так и объекта.

– Возможно, что и не вяжется, – согласился с ним Карпухин. – И все-таки мы не можем не учитывать подобный вариант. И если идти на базу Боцмана, а это, пожалуй, единственный выход в нашей с тобой ситуации, то сделать это надо очень умно и тонко. Надеюсь, теперь все понятно?

– Так точно, товарищ генерал-майор! – козырнул Новиков. – Понятней не бывает.

* * *

...

ЗАПИСКА ПО «ВЧ»

«Срочно!

Карпухину.

Ситуация осложнилась.

Если в течение ближайших двенадцати часов не будет ясности по Вербовщику, к Вам будет направлена бригада оперативного состава, которую возглавит комиссар II ранга ГБ СССР Проклов.

Прошу предпринять все возможные меры для положительного завершения операции «Закарпатский гамбит».
Абакумов».

Карпухин стоял у распахнутого настежь окна и с какой-то сосущей тоской смотрел на закатное солнце, багряным диском зависшее над крышами домов.

Двенадцать часов… Считай, что времени у него осталось до утра, а там… Конечно, Бог не выдаст, свинья не съест, однако ничего хорошего от московских оперов Карпухин не ждал. Тем более что Проклов был одним из заместителей Лаврентия Павловича Берии, что уже говорило о многом.

Судя по всему, Берия все-таки уломал Сталина передать дело Вербовщика в его ведомство на Лубянке, мотивируя, видимо, тем, что абакумовский «Смерш» вместе с генералом Карпухиным профукали не просто американского разведчика, а резидента. А за такие «просчеты» ни орденов не дают, ни медалей.

И ладно, если бы эта самая бригада Проклова взяла Вербовщика с его грузом, но именно этого и не случится, в чем многоопытный Карпухин не сомневался. Единственное, что смогут сделать эти орлы с Лубянки, так это арестовать ту часть националистического подполья Закарпатья, которую удалось выявить с помощью штрафников-разведчиков, и начать трясти их как груши, добиваясь показаний относительно Вербовщика.

«Идиоты! – уже с каким-то успокоенным самоотречением думал Карпухин. – Единственное, чего они добьются, – разорвут на части все сети оперативной разработки, сотканной руками «Смерша», и ушлый Лаврентий отчитается перед Сталиным о разгроме националистического подполья Закарпатья. А что касаемо Вербовщика… Что ж, за этот провал отдуваться, видимо, придется ему лично, то есть генералу Карпухину и начальнику Главного управления контрразведки «Смерш» Абакумову.

Впрочем, скорей бы конец. За все эти дни, начиная со второго апреля, Карпухину удавалось поспать не более пяти-шести часов в сутки, и от этого вновь стали наваливаться невыносимые головные боли, от которых, казалось, не было спасения.

Карпухин посмотрел на часы и невольно вздохнул. Всего лишь час прошел с тех пор, как Новиков выехал по направлению к Мукачево.

Глава 19

– Значится так, братва, – без особого энтузиазма в голосе произнес Андрей, поудобнее усаживаясь на поваленном дереве, – докладываю сложившуюся обстановку, и вам решать, как нам жить дальше.

Отчего-то заныла еще не зажившая рана, и он невольно дернул плечом, стараясь не смотреть в глаза ждущих его слов разведчиков. Измотанный мыслями о том, что им предстояло сделать, он уже загодя ненавидел сам себя, однако все это было никому не нужной лирикой и надо было собирать волю в кулак. Судя по всему, это его состояние прочувствовали Крест с Мосей, и как только он вышел из кустов на базовую полянку, где его тут же обступила братва, умный до чертиков Мося тронул его за рукав и негромко спросил:

– Что, командир, что-то ломается?

– Хуже.

– Так чего ж ты молчишь? – взвился нетерпеливый Пикадор. – Колись, командир.

– Колоться ты будешь у кума на зоне, – осадил не в меру прыткого Пикадора Крест. – А сейчас посапывай в обе дырочки да слушай, что старшие скажут.

Обидчиво шмыгнув носом, Пикадор покосился на авторитетного Креста, а тот, казалось, уже забыл о нем.

– Что, настолько все хреново? – буркнул он, прощупывая Боцмана глазами.

– Хуже некуда.

– Так, может, чифирку заварить?

Андрей улыбнулся ему благодарно, опускаясь на поваленное дерево.

За все то время, что Писка варил чифир, не было произнесено ни слова, и только когда он почувствовал в ладонях тепло от прокопченной жестяной кружки с черным, как смола, чифирем, он произнес эту фразу: «Значит так, братва. Докладываю сложившуюся обстановку, и вам решать, как нам жить дальше».

– Может, все-таки не жить, а быть? – попытался было поправить его все тот же Пикадор.

– Да нет, именно жить. И сейчас я объясню почему.

Он отхлебнул из кружки глоток прочищающей мозги жидкости, потом еще глоток, передал кружку Шайтану и вздохнул обреченно.

– Короче, ситуация такая. Наш клиент созрел, кажется, полностью, по крайней мере именно так мне показалось, и поставил на весь банк.

– Так это же хорошо, – подал голос Шайтан. – Вроде бы как именно этого мы и добивались.

– Да, хорошо, – согласился с ним Андрей, – но это только с одной стороны, а с другой… Короче, докладываю сложившуюся на сей час ситуацию. У нашего клиента круто изменились планы, и если мы думали раньше, что он тащит нас с собой в качестве боевого прикрытия, то теперь – херушки.

– А ежели попонятней? – попросил Волк, прижимая кружку с чифиром от Шайтана.

– Само собой, – согласился с ним Боцман. – Судя по всему, хозяева нашего клиента торопятся как можно быстрее доставить его в Европу…

– Естественно, с грузом? – уточнил Мося.

– Само собой, что с грузом. И поэтому за ним будет выслан персональный самолет, который и доставит его вместе с грузом по назначению.

– Та-а-ак, – протянул Коест, – а нас, значится, побоку? И все наши переговоры с тем же ментовским крысенком…

– В том-то и дело, что не побоку, – вздохнул Андрей, принимая от Моси кружку с чифирем. – Если бы побоку, так все гораздо проще было бы, а тут…

Зажав уже остывшую кружку между ладоней, он сделал один большой глоток, передал кружку Шайтану, прошелся глазами по настороженным лицам разведчиков.

– Ситуация, значит, такая. Для того чтобы союзнички взяли на борт нашего клиента с грузом, им необходима посадочно-взлетная полоса, то есть небольшой полевой аэродром, способный принять самолет. Аэродром такой есть, и находится он неподалеку от селения Вары. Это рядом с границей. Этот аэродром еще остался с тех самых времен, когда наши здесь наступали. И наша с вами задача – обеспечить безопасную доставку нашего клиента с его командой и грузом на борт этого самолета.

– Так в чем же дело, командир? – хмыкнул Писка. – При таком раскладе мы не только нашего клиента с его грузом возьмем, но и вдобавок ко всему родной советской армии американский самолет доставим. Глядишь, за такое дело и по медальке на грудя повесят.

– Повесят, обязательно повесят, – успокоил его Андрей, – но только я еще главного не сказал. А самое главное состоит в том, что на этом самом аэродроме оставлена горючка для дозаправки наших «ястребков», несколько человек из аэродромной обслуги и, естественно, охранный взвод. И чтобы обеспечить полную безопасность нашего клиента с его самолетом…

– Ты что же, хочешь сказать, что мы должны вырезать тот охранный взвод с маслопупами?

– Это не я хочу сказать, – покосился на него Андрей, – это то условие, которое было поставлено мне нашим клиентом.

– И что же ты? – В голосе Пикадора звучала откровенная злость.

– Свое слово я скажу чуток позже, а сейчас вам решать, беремся мы за это дело или…

– Слушай, командир, – уже почти кричал взвинченный до красноты Пикадор, – ты чем закусывал, когда с этим гадом базар-вокзал разводил? Это же наши пацаны!.. Русские! Видать, только-только призванные и даже баб по-настоящему не щупавшие. У них еще молоко на губах не обсохло, а ты…

– Закройся! – осадил его Крест и уставился тяжелым взглядом на Боцмана. Спросил глухим от напряжения голосом: – А что, других вариантов не было? Ведь ежели хорошо подумать…

– Иван, – чуть ли не застонал Андрей, – ты что же думаешь, что мне легко об этом говорить? Я и без того крутился там, как уж на сковородке.

– Значит не было, – подытожил Крест. – А посему обратной дороги у нас нет.

Он замолчал и тяжелым взглядом прошелся по лицам насупившихся разведчиков.

– Кто что хочет сказать?

Над полянкой зависло гробовое молчание, будто они уже хоронили не тех сопливых новобранцев, поставленных охранять еще не демонтированный полевой аэродром, а самих себя.

Уткнувшись неподвижным взглядом в остатки чифиря на дне прокопченной кружки, молчал Мося, молчал Волк, молчал Шайтан, на скулах которого играли вздувшиеся желваки, молчал до глубины души поверженный Пикадор, и только Писка порывался что-то сказать и не мог.

– Ну? – подтолкнул его Крест.

Писка сглотнул подступивший к горлу комок, поднял на Боцмана глаза.

– Нам же прощения не будет, командир! Не будет! Никогда не будет! Ни на том свете, ни на этом. Мы же… мы же своих пацанов на ножи поставили. И все из-за какой-то американской бляди, которой я могу самолично яйца на уши накрутить.

– Все, Серега, ша! – остановил его Шайтан. – И не из-за бляди американской мы это делаем, а…

Он обреченно махнул рукой, но и без того было ясно, что он хотел сказать.

– И еще, – подал голос Мося. – Мы как-то забыли, что это все-таки война, а не игра в очко по маленькой. И я даже не сомневаюсь, что если бы сейчас с нами был генерал Капрухин, он бы даже не стал толковище разводить по этой теме. Приказано взять клиента вместе с грузом – и точка! Хотя, признаться, у меня рука не поднимется воткнуть кишкоправ под ребро тому же сержанту или, не дай-то бог, какому-нибудь сосунку в шинельке до пят.

– Ну Мося! – взвился Пикадор. – Ну же фраер магаданский! Он, видите ли, и Бога тут вспомнил, и признался, что у него рука на пацанов не поднимется, а я, по его мнению…

Он уже чуть ли не задыхался от праведного гнева, и снова его вынужден был осадить Крест.

– Я же тебе русским языком, кажется, сказал – сядь и не суетись. А насчет того, что Мося сказал, все верно. И насчет Карпухина, и насчет того задания, на которое мы все подписались. Да и тех пацанят из охранного взвода мне жалко не менее, чем тебе. Но здесь, насколько я понимаю, с нашим клиентом слишком большая игра идет, да и ставки тут чуток побольше, чем мы с тобой думаем, так что…

– Слушайте! – неожиданно прорезался Писка. – А если нам повязать нашего клиента с его командой еще до того, как будет нужно вырезать охрану?

Все как один уставились на Боцмана, однако тот только повел отрицательно.

– Но почему?

– Да потому, что этот козел примет свой груз только после того, как его люди самолично убедятся в том, что аэродром чист и уже ничто не сможет помешать ему вывести груз за границу.

– Вот же блядина! – выругался немногословный Волк и тут же поинтересовался: – Ну а нам-то что за всю эту кровинушку пообещали?

– Мы улетаем этим же бортом, с нами расплачиваются по полной программе, делают нам вполне приличную ксиву, так чтоб мы с тобой смогли остаться в той же сраной Америке, и если кто из вас пожелает – отправляют учиться в разведшколу. По окончании учебы – звание младшего офицера.

Он замолчал и чуть погодя добавил, усмехнувшись:

– Ну а дальше… дальше как карты лягут.

– Забавно, – хмыкнул Мося. – Гопстопник по кличке Шайтан на службе американской разведки. Это же обоссаться можно.

– Можно, – согласился с ним Шайтан, – но я хотел бы знать, что думает по этому поводу Боцман.

– А что мне думать? – развел руками Андрей. – Я знал, что услышу от вас именно эти слова, и поэтому дал согласие. Что же касается той крови, которая прольется этой ночью… что ж, думаю, и Бог нас простит, да и трибунал скостит маленько.

– Как… этой ночью? – вскинулся Пикадор.

– Да очень даже просто. Мы сейчас забираем отсюда все оружие, которое имеем на руках, берем по сухому пайку на брата, по фляжке воды – и вперед, к шоссе, где нас будет ждать мукачевский мусорило с машиной. Ну а там… Все остальное будет озвучено на месте.

– То есть уже на аэродроме? – уточнил Шайтан.

Андрею только и оставалось, что утвердительно кивнуть головой.

* * *

Не обнаружив в схроне ни одной живой души, тогда как Боцман всегда оставлял на базе охранение, Новиков уже почти бегом направился к «почтовому ящику» в дупле дерева, в котором он оставлял донесения для Тукалина. Пока добежал до тропинки, которая вела к большаку на Мукачево, успел привести расхристанные мысли в порядок, и теперь он уже был уверен в том, что Вербовщик клюнул-таки на наживку, уже вступил в прямой контакт с Боцманом, и теперь они двигаются вместе с грузом или без него, что маловероятно, к границе с Венгрией.

Непонятным оставалось одно: если все это действительно так, то почему бездействует группа Боцмана? Еще не принят груз или?..

При мысли о втором варианте, который могли бы принять бывшие уголовники, у Новикова начинало стучать в висках, и он уже почти задыхался от одной только мысли о том, кому мог довериться генерал-майор Карпухин.

«Горбатого, так же как и зэка, только могила исправит, – вдалбливали ему бывшие наставники, прошедшие школу тридцать седьмого года, и он искренне верил этому. Конечно, размышлял он, наблюдая, как дерутся на фронте штрафники, и среди бывших зэков бывают исключения, но это менее всего касалось Боцмана и его бандитов. Он знал, как они походя, вместо того чтобы повязать забивших Тукалина бандюков, перерезали им глотки, чего не позволил бы себе ни один офицер «Смерша», и от одной только мысли об этом его бросало в дрожь.

Зэка, так же как и горбатого, только могила исправит. И это было для него истиной.

К «почтовому ящику» – небольшому дуплу на приметном дереве – он добрался, когда уже почти стемнело, и теперь только Бога молил, чтобы Боцман оставил там хоть какую-нибудь записку о себе. С этого склона, утопающего в апрельской зелени, уже просматривался весь город, и он, на всякий случай оглянувшись по сторонам, запустил руку в дупло. И вздрогнул невольно, когда ухватил пальцами сложенный вчетверо листок из школьной тетрадки в клеточку. Выхватил записку из дупла и, подсвечивая себе фонариком, пробежался глазами по неровным строчкам со знакомым почерком.

«Первому от второго.

Ситуация круто изменилась, и мы приняли единственно правильное, как мне кажется, решение. После нашей перепроверки со стороны клиента между нами состоялся откровенный разговор, и мне было предложено взять на свою группу обеспечение безопасности самого клиента и его людей. С ним еще двое украинцев, судя по всему, личная охрана. При разговоре выяснилось, что ситуация резко изменилась: для того, чтобы забрать клиента с его людьми и грузом, за ним будет послан самолет. Мне и группе предложено обеспечить полную безопасность американскому экипажу, который должен посадить свой самолет на полевом аэродроме у селения Вары. Как заверил меня наш клиент, на этом аэродроме осталось всего-лишь несколько бойцов охранного взвода и трое заправщиков с механиком. За эту операцию нам всем обещана полная легализация в Европе или в Америке, учеба в разведшколе и полная расплата валютой. Мне ничего не оставалось, как согласиться, так как иного выхода на «груз» у нас не остается. При разговоре с Михаем выяснилось, что «груз» будет передан клиенту только тогда, когда он и его люди уже будут на борту самолета.

Всю ответственность по исходу операции беру на себя.

Если ночью будет «погода» и не сорвется вылет, то уже к утру будет все закончено».

Новиков вчитывался в неровные строчки донесения и не верил своим глазам.

Бойцы охранного взвода и трое заправщиков с механиком… И он, видите ли, всю ответственность берет на себя.

Ах же сволочь лагерная!

Ему что фашиста убить, что пьяного бандюка зарезать, что нашего советского солдата пристрелить – все едино.

Он, видите ли, всю ответственность по исходу операции берет на себя. Тоже, гад такой, маршалом Жуковым себя возомнил!

Ненависти и отчаянию Новикова, казалось, не будет конца, однако надо было что-то делать, на что-то решаться, и он, спотыкаясь и выворачивая на корневищах ноги, бросился бегом вниз по склону, чтобы выбраться на дорогу, которая уходила на Ужгород.

Надо было как можно скорее добраться до штаба генерала Карпухина и любыми способами не допустить убийства советских солдат.

* * *

...

ЗАПИСКА «ВЧ»

«Срочно!

Абакумову.

Свертывая свои дела на территории Украины, Вербовщик изменил план ухода в Европу, из-за чего изменилась ситуация по вывозу «груза». Группе Боцмана было предложено зачистить полевой аэродром у селения Вари с тем, чтобы там смог приземлиться самолет, посланный за Вербовщиком и его грузом.

Не в силах изменить ставшую критической ситуацию Боцман и его группа дали согласие на зачистку.

Прошу дать разрешение на огневой контакт с бойцами взвода охраны, оставленного на этом аэродроме. В противном случае мы можем упустить как самого Вербовщика, так и его груз.

Как сообщает Боцман, «если будет «погода», то все решится этой ночью».

Прошу Вас не допустить преждевременного вылета из Москвы оперативно-следственной группы ГБ СССР.

Судя по всему, уже завтра потребуется Ваше личное присутствие в Ужгороде.
Карпухин».

Глава 20

Стараясь не смотреть в совсем еще мальчишеское лицо солдатика, который даже не успел испугаться по-настоящему, когда остро заточенная финка вошла ему под левую лопатку, Андрей осторожно, словно боялся причинить ему лишнюю боль, опустил парня на пропитанную керосином землю и, цепко сжав зубы, вытер окровавленное лезвие о его плащ-палатку. Снял с его шеи автомат и, угрюмо насупившись, пошел на огонек бревенчатого сруба, в котором как легли там спать, так и остались лежать старшина и двое из аэродромной обслуги.

Взвод охраны также был вырезан полностью, и тот солдатик, кровь которого еще не высохла на финке Боцмана, как бы замыкал эту страшную цепочку.

– Господи, милостивый! – беззвучно шевеля губами, молил Бога Андрей. – Прости меня за эту кровь. Прости и помилуй.

Когда подошел к избушке, там уже курили «в кулачок» угрюмо насупившиеся разведчики.

– Ну? – то ли выдохнул, то ли спросил Пикадор, и Боцман молча положил на землю автомат.

– Все!

– Ну же с-с-суки! – исказилось лицо Пикадора. – Бог не фраер, он обиженных видит. И когда настанет очередь рвать глотки этим козлам поганым, я… я зубами каждому из них кадык выгрызу. Ну же суки!..

– Все, кончаем базар! – оборвал его Крест. – И без того времени осталось с гулькин нос.

На зачистку аэродрома им было отпущено полчаса, после чего Боцман должен был дать одну зеленую ракету и начинать стаскивать хворост для двух костров, на которые должен был ориентироваться экипаж самолета. По словам Выкриста, самолет должен был появиться в небе в четыре утра. Светящийся циферблат часов показывал ровно два ночи. До момента Х оставалось два часа.

Первым на ракету из леса вышел капитан Гладкий. Подошел к Боцману, и так же как Пикадор полчаса назад, спросил, выдохнув:

– Ну?

– Можешь пойти проверить, – кивнул в сторону огражденного участка склада горюче-смазочных материалов Андрей. – Остальные вон в той избушке и еще четверо – в палатке.

– Прокола быть не может?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну-у, кто-нибудь еще дышит и…

– Я же тебе сказал, – стараясь сдержать рвущуюся наружу ненависть, процедил Андрей, – пойди проверь.

Зыркнув по лицам подошедших разведчиков, Гладкий круто развернулся и потянул на себя скрипнувшую дверь избушки…

Появился он секунд через тридцать и передернул плечами, пробормотав при этом:

– Ну, хлопцы… вы и даете. – И уже чуть погодя добавил: – Если бы сам не видел, не поверил бы.

– Чему не поверил бы? – огрызнулся Волк.

– Ну-у, шоб всех разом… Видать, даже не почухался никто.

– Зона всему научит, – подал голос Шайтан. – Это тебе не в конторе штаны протирать.

– Все, будя, – остановил базар Боцман. – Говори, что делать дальше, костровища, считай, готовы. Может, уже пора поджигать?

– Не, – качнул головой Гладкий, невольно покосившись на Шайтана, засовывающего под голенище сапога финку, – рано еще. Щас Степан с людьми подойдет, он распорядится.

– Ну что я, Степан так Степан, – пробурчал Крест, вскрывая финкой банку мясных американских консервов. – Нам все едино. Лишь бы жратва была да водки стопарь.

– Кстати, – подал голос Писка, – у тебя случаем бутылки-другой грева не найдется?

Милицейский капитан отрицательно качнул головой, остановившимся взглядом наблюдая, как Крест вспарывает финкой консервную банку.

Этой же финкой, на которой еще не высохла кровь убитых, он «щупал сердце», а теперь вот…

Ничего подобного он никогда нигде не видел.

Исподволь наблюдая за Гладким, Андрей не удержался, чтобы не поддеть его под ребро:

– Может, перекусим малость, пока Степана ждем?

И пожалел даже, что сказал это. В какой-то момент казалось, что этого крупного мужика в кожане вывернет наизнанку, но он все-таки смог удержать тошноту и только зыркнул на Боцмана диким взглядом.

– Что ж, дело хозяйское, – пожал плечами Андрей. – Наше дело предложить, твое – отказаться. Кстати, – спохватился он, – а ты не боишься, что здесь уже завтра начнется большой кипеж, начнут шерстить всех и всякого, кто бы мог навести на этот аэродром, а ты неизвестно где мотаешься?

Гладкий, видимо, все-таки смог переключиться с банки консервов на более близкую ему тему, и на его лице застыло нечто похожее на ухмылку.

– Это уж точно, шерстить начнут по-полному, да только я все эти сутки нахожусь в Ужгороде. И если потребуется, будет кому и подтвердить это.

* * *

Ориентируясь на донесение Андрея Бокши и в то же время опасаясь помешать ему, Карпухин приказал подготовить к возможному перехвату три истребителя, которые могли покинуть аэродром в Ужгороде только по его личному приказу, и тут же отдал команду готовить опергруппу, нацеленную на задержание.

Как только были отданы все необходимые распоряжения, две машины – легковая штабная и крытый грузовик – выехали из Ужгорода по направлению к Варам.

Пока мчались, взбивая пыль, по ухабистой дороге, Карпухина не покидало паскудно-сосущее чувство, что он безнадежно опаздывает и уже ни-ко-гда не услышит блатной говорок бывшего зэка по кличке Боцман, который тот старался изжить всеми возможными способами.

Остановились в придорожных кустах, не доезжая до аэродрома пары километров.

Пока все было тихо. Над головой распростерлось звезное небо, слегка подсвеченное желтым лунным светом, и казалось, нет такой силы в мире, которая смогла бы нарушить эту идиллию.

Степан Васильевич выбрался из легковушки и, разминая затекшие ноги, направился к грузовику, от которого уже шел ему навстречу капитан «Смерша» Царьков.

– Товарищ генерал-майор, – начал было по привычке Царьков, но Карпухин только скривился на это, остановив его движением руки.

– Значит так, капитан, пока что стоим здесь, и как только я дам команду, трогать к взлетному полю. Возможно, будет бой, но вступать в него только по моей команде. И еще одно, самое главное. Стрелять только по ногам, и боже упаси уложить кого-нибудь даже случайным выстрелом.

Глава 21

Этому ожиданию, казалось, не будет конца, и когда в полосе лунного света проявился Выкрист в сопровождении все того же мосластого и еще одного хохла, который хоть и был пониже ростом, зато в плечах пошире, Андрей облегченно вздохнул и даже, кажется, улыбнулся, подмигнув милицейскому капитану. Судя по всему, тот тоже был рад-радехонек тому, что этой бесконечно длинной ночи наступает конец.

Видимо, приказав телохранителям держаться подальше от разгоряченных ночной резней штрафников, Выкрист перекинулся взглядом с Гладким и, получив в ответ утвердительный кивок головой, повернулся лицом к Боцману:

– Ну что тебе сказать, Андрей, готов преклонить перед тобой колени. Без единого вскрика и выстрела целый взвод охраны… Откровенно говоря, я даже не надеялся на подобное.

– Оттого и замешкался малость? – подначил его Андрей.

– Ну, как говорится, береженого Бог бережет.

– Ладно, забыли об этом. Что дальше? Костры зажигать?

– Думаю, что пора.

* * *

Пожалуй, так он еще не волновался никогда.

Не находя себе места при одной только мысли о том, что американский резидент сможет уйти, прихватив с собой «груз», Карпухин то всматривался в звездное небо, то вслушивался в ночную тишину, которая могла взорваться в любую секунду, и когда увидел появившийся над лесом самолет, то поначалу даже не поверил этому. Однако это был не мираж, и самолет, сделав небольшой круг над аэродромом, пошел на посадку.

– Товсь! – приглушенным от волнения голосом скомандовал Карпухин, и скучковавшиеся у кабинки смершевцы запрыгнули в кузов…

* * *

Коснувшись колесами земли, самолет какое-то время катился по взлетно-посадочной полосе, а к нему уже бежали Вербовщик с охраной и Гладкий. Наконец самолет вырулил к костру, было видно, как открылась дверца и в темном на серебристом фоне проеме застыл мужчина в цивильной одежде.

– Встречающий, – прокомментировал Мося.

Похоже, это действительно было так, потому что он тут же спрыгнул на землю и облапил Вербовщика, тиская того в объятиях.

О чем они говорили, слышно не было, и Андрей дал команду подтягиваться к самолету.

Когда они подошли, американец уже выпустил из объятий своего коллегу и негромко спросил на чистом русском:

– Это те самые, о которых ты радировал?

Вербовщик утвердительно кивнул головой:

– Да, те самые. Но если бы ты увидел, как они провели зачистку… – И даже пальцами прищелкнул от восхищения.

– Что ж, я рад, – пожимая руки разведчикам, снисходительно произнес он и тут же повернулся лицом к Вербовщику: – Так что, они летят с нами?

– Да, как и было оговорено.

– В таком случае прошу в салон, – выжав на лице улыбку, произнес он. – Но предупреждаю сразу: без оружия. Автоматы оставить здесь или же сложить их в кабине пилота.

Этот вариант был предусмотрен заранее, и Андрей передал свой автомат пилоту, который ни хрена не понимал по-русски, и только после того, как ему что-то сказал по-английски встречающий, он утвердительно кивнул головой и заулыбался во всю ширь лица, принимая оружие от разведчиков.

Встречающий между тем постучал пальцем по часам и что-то сказал на том же английском Вербовщику. Тот утвердительно кивнул головой, засуетился, что было в общем-то оправдано, и тот посветил фонариком в сторону леса.

Точка, тире, точка.

Условный знак того, кто затаился в лесу.

– Ну а нам-то что делать? – поинтересовался Андрей, всматриваясь в темную кромку леса, на которой обозначились три силуэта. При лунном свете было видно, что все трое вооружены автоматами, к тому же один из них нес в руке чемодан.

«Господи, помоги и благослови!» – попросил благословения Андрей, исподволь наблюдая за Вербовщиком, который, казалось, в этот сладостный для него момент забыл обо всем на свете. И его можно было понять.

– Степан! – напомнил о себе Андрей.

– Ах да! – спохватился тот. – Загружайтесь в салон, сейчас взлетаем.

– Давно бы так, – буркнул Мося и первым вошел в раскрытый зев дверного проема.

– А вы что? – нахмурился встречающий.

– Не гони лошадей, дядя, – пробурчал Пикадор. – Дай хоть в последний разок вдоволь накуриться на родине.

– Родина… мать бы ее в дышло!

– Ну, какая ни есть, а свой червонец я здесь отмотал, – парировал Пикадор, делая очередную затяжку.

Боцман молчал, наблюдая, как Вербовщик принимает из рук довольно крепкого на вид мужика чемодан и передает его пилоту.

Все! Время!

Негромко свистнув, он выхватил из-за пояса нож и по самую рукоять вогнал его в шею мосластого. Отбросил его в сторону и ударом ноги заставил Вербовщика согнуться. Следующий удар ногой пришелся ему в голову, и в этот момент одновременно с треском автоматных очередей раздался взрыв гранаты и из пилотской кабины повалил густой, черный дым…

* * *

Когда у самолета, завизжав тормозами, остановилась машина Карпухина, все уже было закончено.

Под крылом, баюкая раненую руку, сидел на чемодане Крест, а чуть поодаль, лицом в землю, лежали связанные по рукам и ногам еще не пришедший в себя Вербовщик и капитан милиции Гладкий.

Боцман, Писка и Мося сидели в ногах уложенных рядком убитых товарищей и только головы повернули, когда из машины выскочил Карпухин и совсем уж не по-генеральски подбежал к связаным.

– Кто? – выдохнул он, неизвестно к кому обращаясь.

– Да тот самый пидар, за которым охотились, – поднимаясь с чемодана, прояснил ситуацию Крест. – А второй – это еще один козел из мукачевской конторы. Гладкий его фамилия.

Он поднял здоровой рукой чемодан и поставил его у ног генерала.

– А это вам посылка от дяди.

– Ну спасибо, браток, – прошептал Карпухин. – Великое вам всем спасибо.

Тронув чемодан ногой и как бы забыв о нем на время, он подошел к поднявшимся навстречу разведчикам, долго, очень долго смотрел на лица убитых, будто хотел их запомнить навечно, спросил негромко:

– Кто?

Андрей сглотнул подступивший к горлу комок и каким-то чужим для него голосом произнес:

– Рафик Халмуратов, Шайтан, Володя Юрасов, Пикадор, и Антон Жильцов, Волк.

– А почему – Волк? – неизвестно для чего спросил Карпухин. – Он что, был настолько жесток?

– Не, – мотнул головой Андрей, – обыкновенный москвич, гопстопник, с ним любой бы в разведку пошел. А насчет того, что Волк… Татуировка у него была такая – ВОЛК. Вору отдышка – лягавым крышка.

До Карпухина как бы из тумана доносились слова Боцмана, и он, начиная осознавать, что сделали эти штрафники, дрогнувшим голосом произнес:

– Но как же вы все… как же они могли так подставиться?

Андрей кивнул на трупы уткнувшихся в землю мужиков с автоматами в руках и с горькой иронией в голосе произнес:

– Подставились… Никто, товарищ генерал-майор, даже не думал подставляться. Просто нас разоружили еще до того, как к самолету был доставлен вон тот чемодан, так что пришлось работать только ножами. А нож против автомата… Но ничего, управились. А что касается Шайтана, Пикадора и Волка… что ж, братва их помянет.

Он кивнул на развороченную взрывом кабину самолета и негромко добавил:

– Кстати, там еще двое – летуны. Их Крест уложил, когда гранату засадил по рулевому управлению. – Хмыкнул, и на его лице застыла жесткая маска: – Чтоб ни одна сука отсюда не улетела, чтоб наверняка…

Эпилог

В формулировке на представление Андрея Бокши и его группы на правительственные награды была всего лишь одна фраза, но она стоила многого:

«За выполнение особо секретного задания государственной важности наградить…»

Примечания

1

Писка – режущее приспособление карманного вора.

2

Пастух – в данном случае охранник, надзиратель.

3

Баклажан помидорыч – заключенный-фраер.

4

Лапотник – сельский житель.

5

Фома фомич – ломик, используемый для взлома запоров и замков.

6

Люлька – такси.

7

Лопари – сапоги, ботинки.

8

Взять на оттяжку – любым способом добиться своей цели.

9

Бельмондо – умственно отсталый человек.

10

Колхоз – банда, преступная группировка.

11

Деловые и пр. – главари преступных группировок, авторитеты.

12

Мориловка – карцер.

13

Курносая – смерть.

14

Ломить на хозяина – доносить, выдавать, сотрудничать с оперчастью СИЗО, тюрьмы или лагеря.

15

Ночник красноперый – милиционер – участник засады или группы захвата.

16

Избачи, кооператоры – воры, специализирующиеся на кражах в сельской местности.

17

Отверточники, писаки, писальщики – карманные воры.

18

Скокари, стекольщики, слесари, сонники – квартирные воры.

19

Чеграши, портяночники – шпана, мелкое ворьё.

20

Гетман – главарь банды, преступной группы.

21

Коцапить, бомбить лохов – грабить, воровать.

22

Ссучиться – стать осведомителем.

23

Верхушечник – начинающий вор.

24

Майдан держать – совершить кражу на вокзале.

25

Офицер – опытный карточный шулер.

26

Катран – игорный притон.

27

Тянуть (держать) мазу – поручиться за кого-нибудь.

28

Марьяна – девушка, жена, возможно, проститутка.

29

Кумовские суки – заключенные-осведомители.

30

Центровой – в данном случае главарь отрицаловки на зоне.

31

Князь – в данном случае авторитетный вор, не поступившийся своими принципами.

32

Капуста белокочанная – советские деньги.

33

Капуста цветная – иностранная валюта.

34

Хозяин – начальник лагеря.

35

Пастор – замполит или сотрудник политчасти.

36

Ряженый – милиционер.

37

Ксивник – внутренний карман пиджака.

38

Кувшин с водой – пустой кошелек.

39

Складка – маленький потайной карманчик.

40

Кожаны и пр. – бумажник, кошелек, кожаная женская сумочка.

41

Карась, лох, фуцин – жертва преступления.

42

Кустари, единоличники, челюскинцы, ляхи (польский вор) – воры-одиночки.

43

Западло – опуститься ниже своего достоинства.

44

Ставить на уши – в данном случае грабить, воровать.

45

Шкарник, шкарняк – брючный карман.

46

Мухолов – в данном случае сотрудник НКВД.

47

Сковородка с поджаркой – кабинет следователя или оперуполномоченного НКВД.

48

Пристяжные – блатные из окружения авторитетного вора, оказывающие ему определенные услуги и пользующиеся его покровительством.

49

Откинуться – освободиться из-под ареста, из колонии.

50

Красноперые – в данном случае сотрудники НКВД.

51

Заглушить движок – убить, застрелить.

52

Севлюш – ныне город Виноградов.

53

Маруха – любовница вора.

54

Ввести наркоз – ударить, избить до потери сознания.

55

Глушитель – мешочек с песком или любой твердый предмет, используемый для оглушения жертвы.

56

Хаза – дом, квартира.

57

Хавира – в данном случае воровской притон.

58

Бумага – купюра высокой стоимости.

59

Майдан – в данном случае железнодорожный вокзал.

60

Дармовая премия – избиение.

61

Кучумка – тюрьма.

62

Плевальники – автоматы.

63

Дудары, волыны – винтовки, пистолеты.

64

Бражка – группировка воров.

65

Картинки – игральные карты.

66

Вертушки, маячки, примочки и проч. – шулерские приемы.

67

Катран – игорный притон.

68

Шкапун – воровская разведка, слежка.

69

Огоньки – бриллианты, драгоценные камни.

70

Рыжевьё – золото, золотые изделия.

71

Набой – наколка, наводка.

72

Пасти – в данном контексте, крышевать.

73

Бомбежка – карманная кража.

74

Растрата с криком – грабеж, кража, крупная карманная кража.

75

Рыжие котлы – золотые часы.

76

Каин законный – скупщик краденого, пользующийся доверием воров.

77

Катранщик – содержатель игорного притона.

78

Играть на интерес – игра с обязательными ставками.

79

Микстура – выпивка.

80

Играть на складку или на телеграф – игра с использованием заранее подтасованной колоды или с применением шулерских условных знаков.

81

Играть на счастье – игра без шулерских приемов.

82

Молитвенник – уголовный кодекс.

83

Духовой – авторитетный вор.

84

Вшивки, веселые нищие – мелкая шпана.

85

Фигуры – король, дама и пр.

86

Центровик – крупный картежный шулер.

87

Ударить в лоб – первая карта при метании в стос.

88

Замазка – карточный проигрыш.

89

Хозяин – начальник СИЗО или зоны.

90

Гетман – главарь воровской шайки.

91

Бандер – влиятельный сотрудник уголовного розыска.

92

Мокрый гранд – ограбление с убийством.

93

Сонник – ночной разбой, ночная кража.

94

Кишкоправ – финский нож.

95

Деревянный бушлат – смерть.

96

Крутая контора – уголовный розыск.

97

Задуть лампаду – в данном случае расстрелять.

98

Штымп – сотрудник милиции уголовного розыска.

99

Пастух, брамин и пр. – лагерное или тюремное начальство.

100

Кукан – умственно отсталый человек.

101

Гоп-стоп комитет – банда грабителей.

102

Кошатник – в данном случае убийца.

103

Фуцел – богатый человек.

104

Листики – игральные карты.

105

Игровой, играющий – опытный карточный игрок, шулер.

106

Рогомет – человек, идущий на любую крайность при совершении преступления.

107

Топтун – агент, ведущий визуальное наблюдение за кем-либо.

Content

Гайдук Юрий Штрафбат. Закарпатский гамбит

Юрий Гайдук Штрафбат. Закарпатский гамбит

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог