Мережко Виктор Иванович

Полеты во сне и наяву

ВИКТОР ИВАНОВИЧ МЕРЕЖКО (родился в 1937 году) окончил сценарный факультет ВГИКа. По сценариям В. Мережко созданы фильмы «Здравствуй и прощай», «Одиножды один», «Трын-Трава», «Журавль в небе», «Трясина», «Уходя уходи», «Вас ожидает гражданка Никанорова», «Родня» и др. Член Союза писателей СССР.

Сатирическую кинокомедию по литературному сценарию Виктора Мережко «Полеты во сне и наяву» ставит на киностудии им. А. Довженко режиссер Роман Балоян.

Сергей распахнул дверь своего отдела, сделал шаг, театрально вскинул руки.

— Товарищи!.. Друзья!.. Братья! — приблизился к столу начальника, рухнул на колени. — Николай Павлович! Коля! Горю! Нежданно-негаданно, средь бела дня, как швед под Полтавой. Спасай!

Начальник молча, сквозь толстые очки устало смотрел на пего.

— Не человек, а несгораемый шкаф, — сострила, не отрываясь от работы, самая немолодая и отделе, Нина Сергеевна. — Горит каждый день, и хоть бы рубчик остался.

— На душе, Нина Сергеевна, — не оборачиваясь, ответил Сергей. — На душе… А душа — нечто нематериальное… — И продолжал, чуть паясничая, есть начальника глазами. — Коля!.. В твоих руках жизнь. Не очень молодая, правда, по — жизнь!

Тот помолчал еще, спросил:

— Что на этот раз?

— Мать! Через полтора часа поезд.

— Мать?

— Мать. Родная и единственная, надо встречать.

— А в прошлый раз у тебя, кажется, залило квартиру?

— Ты мне не веришь?

— А перед тем?

— Не веришь?

— Перед тем что было?

— Перед тем он ездил снимать соседа о дерева, — со, смехом сообщила смазливенькая Светочка. — Сосед перепутал входную дверь с балконной и рухнул вниз. Благо, дерево на пути попалось…

— Займи свое место и работай, — сказал просителю Николай Павлович и склонил свою плешивую голову над бумагами.

Сергей медленно поднялся, так же медленно отряхнул коленки, подошел к Светочке.

— Тебе сколько лет, девочка?

— А в чем дело? — заняла та сразу оборонительную позицию.

— Лет тебе сколько?

— Во-первых, у женщин не спрашивают, а во-вторых, если сильно хочется, скоро двадцать.

— И как ты собираешься жить дальше?

— Нормально!

— Нормально… Нормально — да, правильно — никогда! И знаешь, почему?

— Ну, интересно…

— Ты только что ударила своего отца.

В комнате прыснули — это оказалась Нина Сергеевна, удивленно поднял голову начальник, а Сергей резко крутанулся вокруг себя, глаза его горели болью и обидой.

— Да, отца! Она оскорбила человека вдвое старше себя! Ей почти двадцать, мне почти сорок! Откуда это у тебя, девочка? Ну ладно он, — кивнул Сергей на Николая Павловича. — Он обязан быть таким. Место обязывает! Но ты? А если я действительно снимал человека с дерева и если действительно ко мне сегодня приезжает мать?! Как ты проверишь — правда это или ложь? А ведь она приезжает! Мать приезжает к сыну! У сына через три дня дата — сорок лет! — и мать приезжает к нему. Поздравить! Старенькая такая мать, седенькая, сухонькая. Ну, ухмыляйся, иронизируй, издевайся. Продолжай в прежнем духе! Ну?!

Светочка смотрела на него и готова была вот-вот расплакаться.

— Не кричите на меня…

— Я не кричу, а плачу. Плачу и рыдаю! О тебе! Милая моя, дорогая, как же ты действительно собираешься жить дальше? К чему ты придешь? Ведь пусто здесь — нет ни святого, ни праведного! Когда же ты успела растерять, ведь всего двадцать?!

Светочка плакала, слезы катились по ее тугим щечкам.

— Что вам от меня нужно? Оставьте меня!

— Отстань от нее, — сказал Николай Павлович. — Делать нечего, что ли?

— Эх, вы!.. Люди-человеки… — Сергей сел за свой стол и стал смотреть в окно.

В комнате было тихо. Едва слышно всхлипывала обиженная девица, приглаживал топорщащиеся волоски на лысине начальник, Нина Сергеевна чистила пилочкой ногти, и лишь угасающая — ярко и неотвратимо — красавица Лариса как ни в чем не бывало продолжала что-то писать и подсчитывать.

— Николай Павлович, — не глядя на начальника, произнесла Нина Сергеевна, — а ведь Сереже и в самом деле через три дня сорок. Забыли?..

— Допустим, помню… И что вы предлагаете?

— Здрасьте… Во-первых, отпустить человека, а во-вторых, отметить. Сорок лет!

— Насчет отпустить — не возражаю. Пусть идет… А вот насчет отметить, не знаю. Попадает как раз на выходной. Подсчитайте!

— Тогда либо сегодня, либо в понедельник, — заключила Нина Сергеевна и обратилась к Сергею: — Вам когда, Сережа, удобнее — сегодня или в понедельник?

Сергей молчал, смотрел в окно.

— Сережа… К вам обращаются, Сережа.

— Они, видите ли, еще и обижены, — заложенным носиком сказала Светочка. — А я не собираюсь участвовать ни сегодня, ни вообще.

— Начнем с того, что тебя пока еще не пригласили, — остановила ее Нина Сергеевна. — А если даже и пригласят, привыкать отрываться от коллектива, я думаю, не стоит. Тем более, с такого возраста!

— А вам мой возраст прямо поперек горла всем встал!

— Ладно, товарищи, тихо! — вмешался Николай Павлович. — Когда и как отмечать — это мы решим сами. Без виновника! А ему надо спешить. А то и правда неудобно — мама приедет, а ее никто не встречает. Давай, Сережа, время.

Сергей не шелохнулся, продолжал изучать жизнь за окном.

— Сережа! Я ведь в твоих интересах!

— Пошел ты!..

— Вот, пожалуйста… — развел руками начальник. — Ну, как хочешь. В конце концов, твоя мать, а не моя.

Снова стало тихо. Николай Павлович отнес какую-то бумажку на стол Нины Сергеевны, вернулся на место и углубился в работу.

— Сергей! — не выдержал он наконец. — Не на том набираешь очки! Был бы другой случай — наплевать! Но мать! Тебе не совестно?

— А тебе?

— Мы, Сережа, забыли о вашем юбилее, — примирительно сказала Нина Сергеевна. — У нас как-то вылетело, а вы не напомнили.

— И нечего оправдываться! — набросился на нее начальник. — Подумаешь, цаца… Пусть сидит, сам же потом и пожалеет.

Сергей посидел еще немного, поднялся, пересек комнату, остановился возле стола Ларисы.

— Можно воспользоваться?

Она глянула на него, чуть заметно улыбнулась, достала из ящика стола связку ключей, бросила ему.

— Мерси… — Сергей дошел до двери, обернулся. — Ладно, товарищи, не будем обижаться. Все мы бываем несправедливы.

Солнце было жухлое, осеннее, улицы нежились в ласковом угасающем тепле, и скрученные желтые листья неслись за машиной отчаянно и весело.

Сергей вел «Жигули» легко. Легко ориентировался на редкие в этом городке светофоры, мягко нырял в улочки и переулки, без «сердца» пропускал зазевавшихся пешеходов, видел каких-то знакомых и коротко сигналил им, все вокруг было знакомо и близко, и музыка, несущаяся из колонок, была как нельзя кстати и усиливала ощущение стремительности, невесомости, счастья.

Остановился возле базара, запер автомобиль, ловко подбросил и поймал ключи и направился к цветочному ряду.

— Ну что, бабка, продавать будем или спекулировать?

— Какая уж там спекуляция, милый? Бесплатно отдаю.

— Хороший товар бесплатно не отдают. Пойдем поищем за деньги. — И шагал дальше.

Базар маленького городка — это особый базар, а цветочный ряд такого базара — это на всю жизнь. Выбор, сочетание красок, цены, желание продать — все на радость и щедрость.

— За сколько продашь, бабушка?

— За рубль, сынок.

— А желтые, говорят, к разлуке.

— Не цветок разводит, а когда девка с ума сходит.

— Мудрость стоющая, но лучше не рисковать.

Показалось или так и есть? Вроде промелькнула поодаль знакомая косынка и исчезла. Наверно, показалось…

— А вот это то, что я искал. Сколько?

— Три рубля.

— А совесть?

— Как выйдешь с базара — направо.

Опять косынка. Нет, не показалось. Так и есть, Наташа… Интересно, что она здесь делает? И потом — заметила или нет? Похоже, что пока не заметила.

— Беру! Держи, друг, рубль, и до следующих встреч.

— Ты что, друг, обнаглел, что ли?.. А ну, положь на место!

Сергей наклонился к нему, доверительно сказал:

— Ты, когда выйдешь с базара направо, обрати внимание — там прогуливается совесть, имя которой — милиция.

Часы — большие, угловые, с замысловатыми стрелками и цифрами, самые известные в городе, — показывали уже почти два, а Алисы все еще не было. Сергей из машины не выходил, посматривал на свою «сейку», сверялся с теми, что над самой головой, и постепенно начинал терять терпение.

И вдруг он снова увидел Наташу. Она шла по той же стороне улицы, где стояли и его «Жигули», шла медленно, как-то расслабленно, в руках тащила две тяжелые, наполненные сумки. Что-либо предпринимать — ну, например, убегать или пригибаться — было абсолютно бессмыссленно, и оставалось только сидеть тихо и неподвижно и уповать на случай или судьбу.

Наташа двигалась прямо на автомобиль. Сомнений, что она его не заметила, практически уже не оставалось. Сергеи скорее чувствовал, чем видел, как она подошла к «Жигулям», нажала кнопку дверцы и со вздохом облегчения рухнула на заднее сиденье:

— Привет…

Сергей смотрел на нее в зеркальце заднего вида.

— Привет.

— Я шла и знала, что увижу тебя здесь.

— У тебя всегда была хорошая интуиция.

Наташа засмеялась.

— Есть такой грех. Но вот что у тебя появились личные «Жигули», даже я предположить не могла.

Сергей тоже засмеялся.

— Считай, что приятный сюрприз.

— Так и буду считать.

— А ты почему не на работе?

— А ты?

— У меня дела.

— У меня тоже… — кивнула Наташа на свои сумки. — Готовлюсь к твоему сорокалетию.

— В рабочее время?

— В обеденный перерыв… — И тут она заметила рядом с собой цветы. — О. это для меня?

— Угадай… — Сергей не выпускал ее из зеркальца.

— Думаю, для меня.

— Конечно… Для кого же еще? — Он перегнулся через сиденье, поцеловал ее в висок. — Довольна?

— Спасибо, милый…

— Пожалуйста… — Сергей завел машину, мельком окинул близлежащее пространство. — Стало быть, на работу? Или сначала домой?

— Еще не решила… — Наташа видела его лицо в том же зеркальце, улыбалась. — А давай постоим еще немного, повспоминаем. Ведь это было наше любимое место. А?..

Он пожал плечами, заглушил двигатель.

— Давай повспоминаем… — И не без иронии предложил: — Вспоминай!

Она повертела цветы в руках, сказала:

— Ты всегда назначал свиданье именно здесь. Под часами… И я каждый раз опаздывала. Я опаздывала, а ты каждый раз готовил мне сюрприз. Один раз, помню, ты вместо себя привязал к столбу бродячего пса, а сам спрятался. Помнишь?

— Помню! Я все помню… — Сергей начал терять терпение, снова завел двигатель. — Закончились воспоминания? Можно ехать?

— Ты спешишь?

— Как ни странно! Но в отличие от тебя у меня повышенное чувство гражданской ответственности, и оставшуюся половину рабочего дня я все же намерен честно отсидеть на своем рабочем месте… — Он воткнул передачу и готов был уже тронуться с места, как вдруг увидел, что из-за угла выскочила легкая и стремительная Алиса, заметила машину, махнула над головой сумочкой и бегом понеслась к ним.

Сергей круто и резко вывернул руль.

— Так домой или па службу?

— Сейчас решим, — остановила его Наташа. — Давай сначала прихватим эту попутчицу и тогда все решим.

Он оглянулся, внимательно посмотрел на нее.

— Тебе так хочется?

— Очень.

— Ну что ж, хочется да еще очень — давай… — Сергей крутнул ключ зажигания, откинулся на спинку сиденья и стал ждать.

Алиса подбежала к «Жигулям», открыла переднюю дверцу и с ходу упала рядом с Сергеем.

— Ой, прости, пожалуйста… Еле вырвалась. Врала не знаю как, а они никак не верили. — Она была завидно молода, красива, благоухающа, шумна. — Под конец пришлось согласиться в следующую субботу отработать на овощной базе, и только тогда отпустили… — И со смехом уточнила: — К подруге в ЗАГС отпустили!

— Вот теперь можно ехать, — ровным голосом сказала Наташа.

— Здрасьте, — повернулась к ней попутчица. — Я болтаю, а вы, наверно, торопитесь?

— Я — нет. Он торопится. У него повышенное чувство гражданской ответственности.

Алиса прыснула.

— Ой, вы его не знаете. Никуда он не торопится и ничего у него не повышенное! Мы нормально едем на пленэр.

— На пленэр? — переспросила Наташа.

— Ну да! На природу, то есть. У него через три дня сорокалетие, а мы решили начать уже сегодня. Поехали с нами?

— Хорошая девочка. Умненькая… — похвалил Сергей и погладил ее по голове.

Алиса не поняла, смотрела то на него, то на незнакомую женщину сзади.

— А что? Я что-нибудь не так?

— Все правильно, — сказала Наташа и протянула ей цветы: — Это, наверно, вам.

— Какая прелесть! — Она уткнулась в букет, прикрыла от удовольствия глаза. — Шикарно! Это как раз те, что я люблю! — Потянулась к Сергею, чмокнула его в щеку и тут же стерла след помады. — Вы не представляете, какой он законный мужик. Внимательный — сил нет!

— Догадываюсь, — ответила Наташа.

— Ой!..

— Что?

— Я вас, кажется, знаю.

— Наконец-то, — сказал Сергей. — Можешь познакомиться — моя жена. Законная!

— Наталья!

— Очень приятно. Алиса.

— Тоже приятно… Так на пленэр или на работу?

— Я выйду, — сказала Алиса и попыталась открыть дверцу.

— Сидеть! — приказал Сергеи, придерживая дверцу. — Всем сидеть! Раз уж мы собрались, давайте поговорим.

— О чем же, интересно? — Алиса, чуть откинувшись, с прищуром смотрела па него.

— А обо всем! О жизни, например! — Он тоже смотрел па нес и улыбался. — Разве нам нечего сказать друг другу?

— Мне, например, после всего этого — нечего.

— А тебе? — повернулся Сергей к Наташе.

— Мне есть, но лучше я потом.

Сергей мотнул головой, сделал музыку потише.

— Хорошо. Тогда начну я… Не возражаете?

— Я лично нет, — сказала Наташа.

— Остальные воздержались… Начнем! Вот сидят две женщины. Одинаково мне близкие и одинаково дорогие. Но! Одну из них я любил, вторую — люблю. Одну намерен оставить, вторую — осчастливить. С одной меня не связывает ничего, кроме долга, а со второй — все, кроме долга. Спрашивается: что же делать бедному Ереме?

Женщины молчали.

— Бабоньки, подружки, помогите разобраться… Через три дня сорок, а дурак дураком. А? К кому из вас прислониться?

И тут Алиса ударила его — звонко, наотмашь.

— К телеграфному столбу! — И стала снова рваться из машины. — Выпусти меня! Сейчас же выпусти! Слышишь?

Сергей не отвечал, смотрел на нее и продолжал держать дверцу.

— Я буду кричать — выпусти! Ну, выпусти же!

— Выпусти девочку, — сказала Наташа. — Она успокоится и все тебе простит.

— Нет!.. — Алиса была разъярена, и в глазах дрожали слезы. — Никогда! Нет!

И вас я тоже презираю! Его презираю и вас презираю! Обоих… И сейчас же выпустите меня!

Наташа убрала руку Сергея, и Алиса тут же вывалилась из машины. Дробно и нервно застучала прочь, потом вдруг вспомнила о букете, вернулась назад, с силой швырнула его в открытую дворцу и, сделав несколько таких же ломающихся от высокой шпильки шагов, не выдержала, перешла на бег.

Сергей, не отнимая ладоней от лица, смеялся тоненько и с подвыванием.

— Маленькая идиоточка. Как она, бедненькая, обиделась. Ты, Наташка, такой не была.

— Ты тоже таким по был.

— Ошибаешься. Я таким был всегда. Просто ты не замечала. Любила и не замечала. Глотала! Так на работу или ну ее?

— На работу.

— Тоже повышенное чувство гражданской ответственности?

— Это у нас с тобой семенное. Двенадцать лет семейной жизни не пропали даром.

Ехали быстро и молча. Громко играла музыка в салоне, Сергей насвистывал и лихо закладывал повороты, а Наташа смотрела в окно и задумчиво рвала на кусочки листок от цветка.

— Дочку заберешь из сада сама, — прервал молчание Сергей. — Я не успею.

Жена не ответила.

— И если кто-нибудь позвонит, скажешь — буду поздно.

Ни слова, ни взгляда.

— И вообще, никаких приготовлений на воскресенье. То, что мужику сорок, не такая уж большая радость. Тут скорее надо плакать, чем веселиться.

На светофоре остановились, и Сергей коротко посигналил кому-то впереди стоящему.

Тронулись.

— Ты что, обиделась?

— Нет.

— А почему молчишь?

— Думаю.

— О чем, если не секрет?

— О работе.

— А эта дурочка так у вас и командует?

— Которая?

— Начальница! Вера Павловна, кажется!

— Теперь у нас мужчина.

— Ну да?! И давно?

— Больше месяца.

— Молодой?

— Сорок.

— Смотри, Наташка! — погрозил в зеркальце Сергей. — Не влюбись! Мужики в таком возрасте, знаешь, какие опасные?

— Знаю… — Наташа увидела желтокремовое здание своего управления, предупредила: — Смотри, не проскочи.

— Спокойно! — не снижая скорости, Сергей аккуратно подрулил к самым ступенькам, с улыбкой повернулся к жене: — Ну что, будь здорова, дорогая?

— Будь здоров, дорогой.

— Цветы не желаешь взять?

— В следующий раз.

— Зря… — Он хотел через сиденье поцеловать ее, она отстранилась. — Все же обиделась… А знаешь, кто эта девчушка?

— Ключи от квартиры при тебе?

— При мне.

— Покажи…

— Зачем? — Сергей достал из кармана связку домашних ключей, на открытой ладони выставил перед собой. — Пожалуйста… — И с несколько удивленной улыбой проследил, как Наташа взяла их и опустила себе в сумочку. — А?

— Ага… Тебе они больше не нужны… — Жена вышла из машины, кивнула на сумки с рыночными покупками: — А это прихвати… Глядишь, и пригодится!

Она поднималась по выщербленным ступенькам в свое райуправление торговли, Сергей смотрел ей вслед, и легкое удивление не сходило с его лица. Потом крикнул:

— Так на всякий случай напоминаю — буду поздно! И оставить поесть не забудь!

В техотделе все были на местах, работали тихо и сосредоточенно, и Сергей, войдя, с ходу сообщил:

— Все мимо, все зря! Во-первых, поезд опоздал, а во-вторых, никто не приехал. Обежал весь состав — чужих полно, а родного лица не вижу! — Разделил неиспользованный букет на три части, положил на стол Нине Сергеевне, Светочке и Ларисе. — С наступающим моим юбилеем! — присовокупил Ларисе также ключи от машины, поцеловал руку и сел на свое место. — Фу! Наверно, случилось что-то. Как бы не заболела старушенция.

— А может, в телеграмме ошибка? — неуверенно поинтересовалась Нина Сергеевна. — Может, не тем поездом?

— Поезд тот, ошибки нет, а вот все остальное пока загадка.

Светочка встала из-за стола, прошла к Сергею, положила перед ним подаренные цветы и вернулась на место.

Сергей проследил за ней, взял цветы, бросил их в корзинку и стал листать бумаги.

— Товарищи! — сказал Николай Павлович. — Все же отдел наш небольшой, это как бы своеобразная семья, так давайте, в конце концов, жить дружно. Надоело, ей-богу!

— А мне его подарки не нужны! — гордо вскинула головку Светочка. — Я не ссорюсь, но и без подарков тоже обойдусь.

— Цветы, довожу до сведения, не подарки, а категория прекрасного! — повысил голос начальник. — И эта категория по твоей милости оказалась в корзине! Сейчас же встань, подними цветы и поставь их на положенное место!

— Я их не выбрасывала, я их и поднимать не собираюсь!

— Трудно тебе будет жить с мужем, дорогая, — покачала прической Нина Сергеевна. — Ох, как трудно… — Прошла к корзинке, взяла цветы, отряхнула их, воткнула в баночку на своем столе. — Опомнишься когда-нибудь, да поздно будет.

— Не стыдно? — со значением спросил Николай Павлович девчонку.

— Ни капельки!

— А вот мне стыдно… И стыдно, и больно!

— А до них доходит, когда жареный петух клюнет, — заметила Нина Сергеевна. — Клюнет, тогда и доходит… Напорется вот на такого, который рога обломает, вмиг к памяти придет.

— Не обломает, — отмахнулась Светочка.

— Облома-ает… Еще как обломает. Сама такой была, знаю.

— Вот и не судите по себе… Чужие будет ломать, а у самого как бы свои не выросли!

Сергей вскинулся, вывалился из-за стола и, хохоча, на полусогнутых пошел по комнате.

— Браво! Прекрасно! Потрясающе! Вот он, ответ, достойный сегодняшней молодежи! Внимайте и учитесь! Пока он будет ее рога обламывать, у него же самого они и вырастут! — остановился напротив Светочкиного стола, опустился на колени: —

Я тебя обожаю! Ты моя прелесть! Если б я мог, я тут же сделал бы тебе предложение!

— А вы разве не можете? — спросила Светочка, не сводя с него спокойного холодного взгляда.

— К сожалению!

— Жаль. Я о вас лучше думала.

— О! — удивился Сергей. — А это уже похоже на провокацию. Ты меня провоцируешь, девочка?

— Удивляюсь.

— Не-ет, ты провоцируешь! Забрасываешь ложный крючок и с замиранием следишь — а вдруг я клюну. А я клюнул! Представь себе — клюнул! И в присутствии всего отдела делаю тебе предложение: Светочка, будь, пожалуйста, моей женой. Свою жену я не люблю, жить с ней в ближайшие пятьдесят лет не собираюсь, а ты мне подходишь по всем параметрам и размерам. Умоляю тебя, не откажи — прими руку, сердце и прочие потрепанные принадлежности! Ну?

— Сережа, — сказал Николай Павлович, — прекрати паясничать.

— А почему ты решил, что я паясничаю?! А я не паясничаю! Я устраиваю свою судьбу. Вам плевать на мою судьбу, а мне, представьте, нет. И я устраиваю ее так, как хочу! Так, Светочка, вы согласны стать моей судьбой?

— Я вам не верю.

— Да? А вообще-то, понимаю. Понимаю. Понимаю и ценю. Хорошо, пойдем, как говорится, дальше. Сказавши «а», надо решиться и на «б»! Товарищи! — Сергей ловко крутнулся вокруг себя, оглядел всех: — Когда мне не верят, я не могу молчать! Итак, признание. Публичное! Я вас обманул! Я вас всех сегодня обманул! Никакая мать ко мне не приезжала! Ни на какой вокзал я не ездил! Никакие сыновьи чувства во мне не поднимались! Я элементарно, как кот, мотался на свидание, где и был застукан собственной женой! Все! После этого, Светочка, ты будешь мне верить?

— После этого? — переспросила она и усмехнулась. — После этого тем более не буду.

— Николай Павлович! — с деланным возмущением повернулся Сергей к начальнику и, почувствовав вдруг общую тишину и увидев, как у Николая Павловича мелко и часто дрожит голова, чуть удивленно спросил: — Что?

— Ты, наверно, пошутил, Сережа? — полушепотом произнес он, и голова его задергалась еще сильнее.

— Ни в коем разе! Я сказал чистейшую правду!

— В таком случае, знаешь, как это называется?

— Примерно.

— А я назову тебе точно. Это — подонство!

Сергей фыркнул.

— Увы, ничего оригинального. Можно было бы придумать и поостроумней.

— Ты — подонок! — начальник сорвался и перешел на крик. — И тебе не место в нашем коллективе!

— Подавать заявление?

— Ты устраиваешь здесь истерики, спекулируешь на самом святом — на матери! — а потом с ясными глазами затеваешь спектакли с «публичным раскаиванием»! Где же твоя совесть, в конце концов?!

— Как выйдешь из заводоуправления — направо… Так подать заявление?

— Сейчас же! Сию минуту!

— С пребольшим удовольствием! — Сергей осмотрел присутствующих. — Может, у кого-нибудь будут напутствия, пожелания?

— Ай-я-я-я-яй! — покачала прической Нина Сергеевна. — Вам не надоело, Сережа?

— Что именно?

— Вот это все… Сколько вас помню, столько и не перестаю удивляться. Вы же какой-то ненормальный!

— Допустим, надоело. Что дальше?

— Пора бы взяться за ум.

— Спасибо, учту! Больше ни у кого ничего? Тоже спасибо… — Он сел за свои стол, вынул из ящика стола листок и принялся писать, диктуя слова вслух: — «За-яв-ле-нне… Прошу уволить меня по собственному желанию, так как не только сам, но и все остальные тоже считают меня законченным подонком, а плодотворно трудиться в таком качестве очень трудно. Прошу в просьбе не отказать. Сильно вас уважающий С. Макаров…» — подумал и приписал: — «Извините за компанию»… — Прошел к столу начальника, положил перед ним написанное. — Когда прикажете считать себя уволенным?

— Сегодня! Берите обходной — и скатертью дорога! А за первую половину дня я ставлю вам прогул!

— Низкое вам человеческое спасибо! — чуть ли не до самого пола поклонился Сергей. — Лучших подарков к юбилею и не придумаешь! — Вернулся на место и стал укладывать вещи в «дипломат». — «К сожалению, день рождения только раз в го-оду!..»

— Ай-я-я-я-яй! — опять покачала головой Пина Сергеевна. — А ведь мы вам поверили, Сережа. Я, например, чуть не расплакалась. А вы так обманули.

— Нервишки, Нина Сергеевна, нервишки… Если по каждому пустяку плакать, слез не хватит!

— Да какие же это пустяки, Сережа?! Ведь так расписали: мама, старенькая, одинокая, больная, никем не встреченная, — как же тут не заплачешь?! Знаете, что сказал Николаи Павлович, когда вы ушли?

— Что же сказал Николаи Павлович, когда я ушел?

— Какие же мы черствые, сказал он… Как нам не стыдно!

— А за что нам должно быть стыдно?

— За все!

— Вот те па! Сами заврались, а нам стыдно! Мне, например, теперь ни капельки не стыдно.

— А вообще?

— Что «вообще»?

— Вообще стыдно бывает? За что-нибудь и когда-либо?

— Представьте себе, не бывает! Я живу по иным законам, чем вы! И жизни в глаза смотрю прямо!

— Счастливый человек. И завидный! А Николаю Павловичу, как вы думаете, бывает стыдно?

— Не знаю, но думаю, что тоже не бывает.

— А вот я думаю, что бывает. Ему даже сейчас стыдно. Николай Павлович, неужели вам не стыдно?

— Я не желаю с вами разговаривать!

— Естественно… На нашем месте я бы тоже не желал. А ведь все равно должно быть стыдно. Вот меня, например, вы увольняете за вылазку на свидание в рабочее время, а себя за подобный факт даже не пожурили!

— Неправда! — гневно воскликнула Нина Сергеевна и даже привстала. — Вы не имеете права лить грязь на человека, которого здесь уважают!

— Меня трогает ваша святая вера в своего руководителя, но… Я все же имею право, Нина Сергеевна! Факты! А против фактов, как известно, не попрешь. Привести факты, Николай Павлович?

Начальник поднял голову, и было видно, как кровь прилила к его лицу.

— Вы вдвойне подонок!

— А может, даже втройне! — заложенным носиком прогундосила Светочка.

— В свободное время объединитесь и подсчитаете! Ну ладно… — Сергей быстро и резко вышел на середину комнаты, негромко хлопнул в ладоши. — Итак, факты! — Он выразительно посмотрел па Ларису, продолжавшую как ни в чем не бывало заниматься работой, повторил: — Факты! Лариса, можно тебя отвлечь?

Она оторвалась от бумаг, спросила:

— Что?

— Отвлечь, говорю, на минуту можно?

Лариса пожала плечами, отложила ручку.

— Ну…

— Но обещай, что будешь честной и искренней.

— Попытаюсь.

— В таком случае — вопрос!

— Послушай, ты… — не выдержал Николай Павлович. — Прекрати же, бога ради!

— Поздно, Коля. Теперь уже поздно! — развел руками Сергей. — Как говорится, понесло… — И снова обратился к Ларисе: — Так скажи, пожалуйста, красавица ты наша неувядающая, куда ты моталась два дня тому с нашим глубокоуважаемым Николаем Павловичем? В рабочее время!

Она. улыбнулась, спокойным тоном спросила:

— Вам, Сережа, это интересно?

— Интересно! И мне интересно, и всем интересно!

— А вот мне, например, это никак не интересно! Даже более того — противно! — Нина Сергеевна сгребла какие-то бумаги и с высоко поднятой головой направилась к двери.

— Мне, представьте, тоже! — поддержала ее Светочка. — Мне тоже… неприятно! — И тоже удалилась из отдела.

— Свидетели смылись, — сказал Сергей, — можем говорить откровенно и нелицеприятно… Так куда вы, голубки, отлучались на пару часов да еще в рабочее время?

— Вам действительно, Сережа, хочется это знать? — спросила Лариса.

— Очень!

— Зачем?

— Для общего развития.

— По ведь вы, по-моему, все знаете!

— Не все, но кое-что! Но мне сейчас важно, чтобы он узнал все!

— Он тоже знает. Во всяком случае, догадывается…

— Нет! — Николай Павлович решительно отодвинулся от стола, поднялся. — Я ничего не знаю и знать не желаю! И не догадываюсь! Это шантаж, и я не могу расценивать происходящее иначе! И особенно я удивляюсь вам, уважаемая Лариса Юрьевна!

— Простите нас, — сказала Лариса, усмехнувшись. — Такая дурацкая шутка… Это больше не повторится. Никогда в жизни… Я обещаю! — Села и снова углубилась в бумаги.

Сергей поднял крепко сжатый кулак, встряхнул им, на какой-то миг его глаза увлажнились от слез, он подскочил к Ларисе, припал к ее руке, схватил свой «дипломат» и, изобразив нечто наподобие полета, вывалился из отдела, чуть не сбив с ног Нину Сергеевну, которая, видимо, подслушивала…

Телефонная станция, где работала Алиса, находилась на самой окраине городка, и вокруг дыбились недавно построенные башни и дома-кварталы.

Сергей звонил из проходной, в авоське держал крупную дыню и говорил с хорошим среднеазиатским акцентом:

— Салам-алейкум!.. Але, дэвушка! Мне папраси, пожалюйста, Алис Суфорова… Кто спрашивает?.. Спрашивает ее дядя из Алма-Ата… Да, да, дядя… Приехал и, скажите, привез хароший парадок… То исть, не парадок, а падарок!.. Диня привез!.. Плехо знаю русский!.. Да, да, я на прахадной!

Повесил трубку, посмеялся собственной изобретательности, увидел молодую смазливую девушку, тут же подвалил к ней.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте… — она враждебно смотрела на него.

— Это вы?

— Нет.

— А кто?

— Что?

— Вы — где?

— Откуда я знаю!

— Может, поищем?.. Вместе!

— Кого?

— Вас… Допустим, в семь под часами?

— Не надоело?.. В третий раз пристаете!

— Пардон… — Сергей, смущенно посмеиваясь, отошел и тут увидел, что по широкой ковровой лестнице спускается Алиса.

Она тоже заметила его, остановилась. Стояли друг против друга, и Сергей пальцем поманил ее.

Она повернулась и пошла прочь.

— Алиса! — позвал он и бросился следом. — Алиса-а! — Вдруг схватился за сердце, замер и тут же, не глядя, рухнул на пол.

Дыня крутнулась и покатилась под стулья.

Кто-то ахнул, вскрикнул, стоявший вблизи мужчина в мгновение ока оказался рядом и, подставив колено под голову Сергея, уже расстегивал рубашку на груди пострадавшего. Какая-то старушка тащила дыню к месту происшествия.

— Это ко мне… Это со мной… — бормотала бледная испуганная Алиса и, стоя на коленях, ощупывала дрожащими руками лицо Сергея. — Пожалуйста, это мой…

— «Ко мне… со мной… мой!» — передразнил мужчина. — Сначала убегает, хвостом, понимаешь, крутит, а потом — мой… Беречь таких надо, а не гнать! — И обратился к собравшимся: — Разойдитесь, товарищи, дайте человеку воздуха!

Сергей чуть приоткрыл глаза, увидел Алису, попросил:

— Да, да, воздуха, пожалуйста… Лучше всего на улицу… Вот с ней, с женой… И дыню, пожалуйста, дыню…

Ему помогли подняться.

Мужчина, Алиса и еще какой-то гражданин с усами вывели Сергея во двор, усадили на скамейку, дыню примостили рядом, и мужчина на прощание посоветовал:

— Ты, парень, часок-другой оклемайся, а дома своей свистухе хвост накрути. Чтоб не виляла!

— Знаете что? — вспылила Алиса.

— Да я-то знаю, а вот тебе кое-что из арифметики разъяснить не мешало бы! — И ушел.

— Ну как? — посмотрела Алиса на Сергея.

— Что?

— Лучше тебе?

— Значительно… — Он улыбнулся, потянулся за дыней: — Это тебе подарок от всего казахского народа.

Она удивленно смотрела на пего:

— Ты что — обманул?

— А как я еще мог остановить тебя?

— Ну, знаешь…

Алиса попыталась встать, Сергей придержал ее.

— Сядь…

— Сейчас же пусти!..

— Сядь… Я ведь могу повторить.

— Знаешь что?

— Догадываюсь.

— Я ведь прибежала только потому, что подумала, что тебе действительно плохо.

— А мне действительно плохо.

— Я тебе больше не верю! Ни единому слову не верю!

— Плохо, Алиска… Честное слово.

— Тебе не стыдно перед людьми, которых ты обманул?

— Ни капельки. Они замечательно продемонстрировали лучшие свои качества! Они даже тебя обругали!

Алиса попыталась улыбнуться, потом вдруг всхлипнула, уткнулась ему в грудь лицом и стала совсем по-детски плакать.

— А я, знаешь… Знаешь, как я испугалась! Я подумала, что ты умираешь!

Из телефонной станции вышел тот самый мужчина, увидел сцену на скамейке, одобрительно показал большой палец и зашагал своей дорогой.

— Как же я могу умереть? — застеснялся Сергей. — Я ж неумирающий. Я же во сне летаю и не падаю.

— Так то во сне… А вот сегодня, например, упал и… как дурачок! — Она подняла заплаканное лицо, улыбнулась сквозь слезы. — Дурачок и не лечишься.

Он обнял, поцеловал ее в голову:

— Ты прекрасная девка… Давай поженимся?

— Знаешь что? — сразу отодвинулась Алиса.

— Опять же догадываюсь… Обиделась за сегодняшнее?

— Не обиделась, а возмутилась. Разве ж можно так?

— Нельзя. Давай больше не будем вспоминать?

— Как хочешь.

— Не будем. Я подожду тебя, и мы пойдем вместе.

— Куда?

— Посмотрим. Беги!..

— Я сейчас. — Алиса поднялась, нерешительно отошла на шаг. — Я быстро… Ага?

— Давай.

Она убегала, и Сергей смотрел ей вслед. Бег ее был легок и стремителен, в нем пронзительно сочеталось нечто прекрасное, невозвратимое и навсегда уносящееся…

Вечеринка была что ни на есть самая обычная. Чья это квартира — никто толком не знал, но — полумрак, музыка, несколько полувыпитых бутылок сухого вина, расслабленные позы — все было в полном наличии, а танцы венчали эти традиционные посиделки.

Танцевали красиво и по-разному: кто-то целиком отдавался состоянию, а кто-то работал только на внешний эффект, доводя себя и партнера до полного изнурения.

Сергей сидел в дальнем углу на диване, наблюдал за танцующими, и к нему плотно, по-кошачьи прижималась Алиса. Лица он ее не видел, но волосы, подсвечиваемые лампой, создавали светящийся нимб, который от дыхания переливался и трепетал.

— Сережа…

— Ну?

— Может, уйдем?

— Скоро.

— Скажешь, ладно?

— Скажу.

В толпе танцующих Сергей выловил Ларису, стал следить за пей. Конечно, она была красива. Особенно когда-то… Конечно, умела двигаться. Особенно когда-то… Конечно, у нее были завидные поклонники. Особенно когда-то… Конечно, она выглядела чуть нелепо и чуть смешно. Особенно сейчас…

Она не желала мириться с годами, не хотела понять, что все уже позади, не находила сил, чтобы остановиться.

— Пошли? — Перед Алисой стоял высокий парень с завязанной на животе сорочкой, ждал ответа Алисы.

— Нет, — ответила она и повернула голову к Сергею.

— Иди, — сказал он.

— Ты так хочешь?

— Хочу.

Она встала — стройная, красивая, — поправила сорочку, тоже перехваченную на животе.

— Только не скучай. Ладно?

Он кивнул. Алиса и парень вклинились в самую середину толкучки и сразу включились в общий ритм. Кто-то рядом тяжело и шумно сел. Это была Лариса.

Она была потная, разогревшаяся, тяжело дышала. Потянулась к горевшей на столике лампе, выключила ее.

— Вы не против?

— Пожалуйста.

— Тяжело… Знаете, тяжело… — сдувая со лба прилипшие волосики, сказала Лариса. — Чтобы танцевать современные ритмы, надо иметь бычье сердце.

— Или молодое.

Она глянула на него, согласилась.

— Наверно… — вдруг рассмеялась. — Наверно — или бычье, или молодое. А вы так и собираетесь просидеть весь вечер?

— Будет видно. Может, к концу прилягу.

Лариса опять рассмеялась.

— А представляете, если бы' Николай Павлович увидел нас вместе?

— Твой Николай Павлович — изрядный трус.

— Ну, его тоже можно понять. Во-первых, у него репутация…

— Во-вторых?..

— Во-вторых, двое детей.

— В-третьих?

— В-третьих? В-третьих, он просто герой не моего романа.

— А есть ли он вообще — герой твоего романа?

— Есть.

— Неужели?

— Есть. Сказать — не поверите.

— Ну и кто же?

— Секрет.

— А если все же решиться?

— Когда-нибудь… Вдруг когда-нибудь и решусь… — Лариса встала, одернула помявшееся платье. — Значит, решено: сорокалетие у меня на даче! В воскресенье!

— Если ничего не поломается.

— Будем надеяться.

Она ушла, и Сергей остался один. Он отыскал Алису — она лихо отплясывала с тем же парнем, — стал наблюдать за ними.

Танцевали они действительно здорово. Это была идеальная пара — оба молодые, оба пластичные, оба радостные и здоровые. Они целиком были захвачены ритмом, движением, друг другом, они были далеко отсюда, они забыли о присутствующих, забыли обо всех и вся. Они забыли о Сергее тоже.

Два живота под завязанными сорочками — два плоских, два мускулистых, два равноценных живота — едва ощутимо касались друг друга, и ничего более прекрасного вокруг не было.

Сергей поднялся и направился к выходу. По пути он мельком увидел в ванной Ларису — свободную от постороннего взгляда, а потому вдруг осевшую и постаревшую, открыл дверь и стал по ступенькам спускаться вниз.

На улице была ночь — холодная, моросящая, чуть ветреная.

Сергей поднял воротник пиджака, засунул руки поглубже в карманы штанов и зашагал по слабо освещенной улице.

— Сережа! — услышал он и оглянулся. Его догоняла Алиса. Была она в той же сорочке, завязанной па животе, которая тут же промокла и облегла плечи и грудь. Остановилась в метре, виновато улыбнулась.

— Ты обиделся?

— Ты что, глупенькая? — удивился Сергей. — За что?

— Ну, что танцевала… Ты же сам разрешил.

Сергей длинно, очень длинно посмотрел на нее, легонько провел ладонью по ее мокрому лицу, усмехнулся, наклонился и крепко поцеловал ее.

— А теперь беги. Беги, а то простудишься. — Снял пиджак, отдал ей. — Я сейчас вернусь, беги.

— Ты не вернешься…

— Я же сказал! Мне тут рядом. Ну, беги же…

Наташа открыла не сразу, только после третьего настойчивого и уже па пределе звонка. Стояла па пороге, притопывая ногой.

— Что?

— А как насчет войти? — Сергеи был мокрый, продрогший, прятал руки под мышки, улыбался. — Можно?

— Что-нибудь забыл здесь?

— Тебя, например…

Наташа попыталась захлопнуть дверь, Сергей подставил ногу, продолжал улыбаться.

— Но-но-но!.. Только без демонстрации силы.

— Пусти!..

— Это ты меня пусти! Пусти меня, в конце концов, в мой собственный дом! — Сергей смеялся. — Кажется, я ответственный квартиросъемщик!

— А кто здесь? — появилась в прихожей пятилетняя Машка. — О, это ты, папочка?.. А почему ты не заходишь?

— Меня мама не пускает, дочка. Скажи ей…

— Ты что, мамочка? — задергала Наташу за юбку дочка. — Он же мокрый весь, разве ты не видишь? Простудится и умрет! Впусти его скорее! Мамочка!

Наташа нехотя отпустила дверь, глянула презрительно на мужа и ушла в комнату.

Сергей взял дочку на руки, поцеловал.

— Спасибо, малыш. Должок за мной.

— А я знаю, почему она тебя не впускала! — зашептала Маша. — Ты мокрый, а ей придется все подтирать.

— Маша! — позвала Наташа. — Пора спать!

— Я пойду, — так же шепотом сказала дочка и чмокнула отца в щеку. — А ты отряхнись сначала, а потом заходи. Вот она и не будет ругаться.

— Хорошо, отряхнусь.

Маша убежала, Сергей вошел па кухню, открыл холодильник, покопался там. Вынул пару помидоров и огурцов, помыл их под краном и стал жадно, с хрустом есть.

— Какие успехи в садике, дочка? — крикнул.

— В углу стояла!

— За что?

— Я сметану в туалет вылила!

— Невкусная, что ли?

— Вкусная, по мне не хотелось!

— С продуктами так обращаться нельзя… Кстати, у нас сметанки нету? А, Наташа?

— В магазине!

— Благодарю за совет… — Сергей снова открыл холодильник и, покопавшись там, обнаружил баночку со сметаной. — О, не ищи в магазине, а покопайся в корзине!.. — снял крышечку и стал есть.

На кухню вошла Наташа.

— Тебе кто разрешил?

— А кто-то должен разрешить?

— Поставь на место, это ребенку!

— Ребенок такой продукт выливает в унитаз.

— Это тебя не касается!

— А что меня касается?

— Тебе лучше знать! И вообще, тебе тут делать нечего!

— А где мне есть что делать?

— Мама! — позвала Маша. — Мамочка, ты мне нужна!

Наташа взяла из рук Сергея баночку со сметаной, поставила ее в холодильник и ушла.

Сергей спокойно вынул снова баночку, вытряхнул содержимое себе в рот и вытерся салфеткой.

Жена вернулась на кухню. Увидела пустую баночку, спросила:

— Не подавился?

— Вроде, прошла.

— Так, может, еще чего-нибудь подкинуть? Там икорочка еще есть!

— С удовольствием, но чуть погоди. Ты не закончила мысль — где мне есть что делать?

— А хотя бы там, где оставил спои пиджак! — бросила ему в лицо Наташа и принялась бессмысленно переставлять кастрюли на плите.

— Допустим, па работе.

— Врешь! У тебя нет больше работы! Тебя выгнали!

— О! — удивился Сергей. — Вы уже в курсе?

— Мы о многом в курсе, но молчали!.. Молчали, потому что на что-то надеялись!

А теперь поняли — надеяться не па что!

На себя только надо надеяться! Ты посмотри — на кого ты стал похожим!

— На кого же, интересно?

— На клоуна! Ты всем улыбаешься, со всеми шутишь, всех обожаешь и всем врешь! Ты — предатель! Ты у родной матери сколько не был?

— Эго место больное — не касайся!

— У тебя нет больных мест! Они у тебя задеревенели! Ты — дерево! Бревно! Как тебе не стыдно дочке смотреть в глаза?!

В дверях появилась в ночной сорочке Маша, укоризненно сказала:

— Ты, папочка, значит, не послушал меня? Не отряхнулся?

— Вот, отряхиваюсь… — улыбнулся Сергей.

— Давай я помогу тебе… — шагнула дочка, но Наташа остановила ее.

— Завтра в сад! Без тебя тут разберемся! — И потащила в комнату.

Сергей достал из холодильника баночку с икрой, взял кусок хлеба и стал неторопливо делать бутерброд.

Наташа от удивления остолбенела.

— Ты что?

— Что? — поднял Сергей голову, доверчиво улыбнулся. — Спасибо за совет.

— Так… — Она села на стул напротив, положила ладони на колени. — Теперь слушай.

— С удовольствием, — кивнул он и принялся жевать. — Только не части.

— Скажу!.. — В глазах ее горела нескрываемая ненависть. — Ты — животное.

— Все мы животные. А если конкретно — обезьяны. И ты в том числе…

— Я тебя ненавижу!

— Все правильно. От любви до ненависти один шаг. Когда-то любила, теперь ненавидишь.

— Нет!.. Никогда не любила! Видимость создавала — да, но чтоб любить — нет!

— Вот тут мы и врем маленько! А встречи, свидания, женитьба? Дочка, в конце концов?

— Дочка?.. — усмехнулась Наташа. — Ты-то к дочке какое имеешь отношение?

— По-моему, самое прямое.

— Это по-твоему. А если по-моему, самое никакое. Постороннее!

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что слышал!

— Врешь!.. — Сергей отложил бутерброд, встал. — Ты врешь!.. Послушай, не надо!

Наташа тоже встала, вид у нее был самый решительный.

— Ты хотел услышать? Получай… За что боролся, на то и напоролся!

— Все равно врешь!.. Она же — копия я!

— В чем?

— Во всем!.. Она даже ходит, как я!

— Она ходит, как обезьяна, потому что мы все от обезьяны!.. Сходи в зоопарк, понаблюдай!

— Хорошо, чья она дочь?

— Теперь это уже не имеет значения?

— Имеет! Чья она?.. С кем ты?..

— Не помню! Постаралась забыть! Но если тебе очень нужно — вспомню! Вспомню, чтоб тебе было легче!

— Врешь! — заорал Сергей и пошел на жену. — Врешь, сволочь!

— Не смей! — Наташа отступала, защищалась, отталкивала его руки. — Не смей меня трогать!

— Ты же врешь! — Он схватил ее за плечи и стал изо всех сил трясти. — Ты же врешь! Это моя дочь! Она моя! Она единственная! Я никому ее!.. Поняла?! Никому!..

— Не трогай меня! Ну, отпусти же! — Наташа вырвалась, метнулась по коридорчику и юркнула в ванную.

— Открой! — Дверь была заперта, и Сергей стал рвать ее. — Открой! Открой и скажи, что ты наврала! Открой или иначе я высажу дверь! Я убью тебя!

Жена не открывала, дверь уже поддавалась — полетели крючки и петли, а он все не успокаивался и уже беззвучно, с одним только стоном доделывал свою работу.

Наконец дверь рухнула, и Сергей увидел Наташу. Она сидела почему-то на унитазе и беспрестанно шептала, глядя испуганными глазами на мужа.

— Не надо, Маша… Не надо, Маша… Не надо, Маша…

Сергей вдруг остановился, словно из него мгновенно вышел весь воздух, устало опустил руки, постоял какое-то время неподвижно, повернулся и побрел на выход.

В прихожей все же задержался, затем вошел в комнату и увидел, что дочь спокойно и беззаботно спит. Наклонился близко-близко к ней, коснулся губами нежного детского личика, поправил одеяльце и вышел.

— Моя дочь! — произнес он громко, поднял сжатый кулак в воздух, встряхнул им и вышел из квартиры.

Людей на вокзале почти не было. Неярко горели неоновые фонари, то там, то сям дремали редкие пассажиры, на отдельном месте сидел милиционер и читал книгу.

Сергей, еще больше промокший и озябший, подошел к кассе, нагнулся к окошку.

— Мне в сторону Синельникова.

— Только утром.

— А раньше?

— Раньше не будет.

— А, может, как-нибудь получится?.. Мне к матери срочно надо. Заболела мать.

— Поезда раньше утра на Синельниково не будет. Понимаете? Я же сама вам его не сделаю?

— Ну, правильно…

Сергей под пристальным взглядом милиционера отошел от кассы, постоял в раздумье. Затем что-то пришло ему в голову, и он чуть ли не бегом направился на перрон.

Пересек основные пути, выбрался на запасные, где стояли товарные составы. Увидел машиниста, подбежал к нему!

— Отец! Не в сторону Синельникова, случайно?

— Совсем наоборот, сынок! — пошутил молоденький машинист и показал на второй состав поодаль. — Вот у него спроси. Он точно на Синельниково.

— Спасибо… — Сергей торопливом трусцой понесся в указанном направлении, пару раз поскользнулся на мокрых путях и наконец достиг цели. — Мне в сторону Синельникова. Не подбросите?

— Не положено, — ответил тот и стал подниматься наверх. — Для этого существуют пассажирские поезда.

— Мне к матери. Понимаете? Мать заболела, а поезд только утром.

— Не положено!

Машинист увидел загоревшийся свободный светофор и нажал какую-то ручку в кабине.

Состав легонько тронулся.

— Товарищ! — Сергей пошел следом. — Ну ведь нужно! Мать!.. У вас же самого есть мать!

— Так ведь околеешь!.. В тепловозе нельзя, а там околеешь!

— Не околею! Значит, можно?

— Подожди!.. — Машинист достал откуда-то старую телогрейку, бросил ее вниз. — Держи Можешь себе оставить, она старая.

— Спасибо!.. — Сергей выбрал подходящий вагон, разогнался, на ходу запрыгнул в него, пристроился на задней площадке, накинул на плечи тужурку и улыбнулся.

Поезд набирал скорость все больше, через каких-нибудь пять минут освещенные городские постройки кончились и по сторонам замелькала черная мокрая степь.

Вагон сильно качало, ветер вместе с колючими каплями подхватывался то справа, то слева, а то и вообще непонятно с какой стороны, под ноги дуло, и голова леденела от холода. Пришлось сесть на корточки,

укутаться чуть ли не до самой макушки, и в таком положении вдруг оказалось и теплее и уютнее.

Сергей не почувствовал, как уснул. Проснулся он оттого, что состав стоял, вокруг не было ни души, и лишь — куда ни глянь — один товарняки.

Где-то давало маневровые указания радио.

Сергей спрыгнул на землю, размял затекшие ноги, прошелся туда и обратно. Ночь была на исходе, и серое мокрое утро начинало робко разбавлять черноту.

Он глянул вперед, глянул назад, присел, чтобы заглянуть под вагон, и тут увидел, что с той стороны состава копошатся какие-то люди. Человека четыре, не больше.

Сергей пригляделся — что-то ему не понравилось в этих ночных тружениках, слишком уж торопливо они действовали.

Он пролез под своим вагоном, встал в полный рост, окликнул:

— Эй!..

Люди, таскавшие что-то из открытого вагона соседнего состава, вздрогнули, оглянулись.

— Попались, голубки? — спросил Сергей и почему-то засмеялся. — Вот я вас и прищучил.

Тот, который был ближе к нему, сбросил с плеч мешок и решительно направился к нежданному свидетелю.

Сергей стал отступать.

— Заходи! — крикнул кому-то мужик, и тут Сергея кто-то сильно сзади ударил.

Кто ударил, он разобрать не успел, но тут же бросился бежать, и его снова ударили. Свалили с ног и стали бить чем попало и по чему попало. Он извивался, закрывался от ударов и старался, чтобы меньше всего били по голове…

Когда очнулся, ни людей, которые его били, ни товарняка, на котором он приехал, уже не было. Утро почти прорезалось, дождь перестал, и где-то играла веселая музыка.

Сергей с трудом поднялся, сделал несколько шагов и снова сел. Ощупал тело, затем лицо, от боли поморщился. Закрывшись ладонями, сидел какое-то время неподвижно и вдруг — словно прорвало — стал громко и отчаянно плакать.

Будка стрелочницы находилась недалеко, и самой стрелочницы на путях видно не было. Сергей постучал, толкнул дверь.

— Кто? — раздался голос.

— Можно? — Он вошел в низенькую комнатушку, возле порога остановился. — Здравствуйте…

Стрелочница, круглая плотная тетушка, увидела его, всплеснула руками:

— Боже праведный! Что с тобой, мил человек?!

— Сильно красив? — попробовал улыбнуться Сергей. — Упал…

— Мой покойный тоже так падал — особенно после получки… Живого ж места нет! Правда, что ли, упал?.. Или побил кто?

— Упал… Мне бы умыться и чуть-чуть привести себя…

— А это мигом! Как же не помочь человеку? — засуетилась тетушка и поставила табуретку. — Ты посиди маленько, а я пока водички согрею.

Сергей сел, расслабленно вытянул ноги.

— Хорошо тут у вас. Тепло.

— Нравится?

— Нравится.

— Так устраивайтесь. У меня, например, сменщик уходит на пенсию.

— А примут?

— А отчего ж не принять? Молодой, здоровый… Сам-то не местный?

Сергей отрицательно покрутил головой.

— К матери еду.

— С таким-то лицом?!

— С таким не поеду. Придется отложить.

— Давно ее не видел?

— Пять лет.

Стрелочница покосилась на него.

— Может… выпивающий?

— Хуже.

— Хуже, по-моему, не бывает.

— Бывает. Когда заврался, например, человек. Заврался и никак не остановится.

— Перед кем?.. Перед женой?

— Перед женой, перед дочкой, перед матерью… Перед всеми.

Женщина насыпала в теплую воду марганцовки, размешала, взяла вату и стала промывать грязное и разбитое лицо Сергея.

— Когда мой пацан был маленький, знаешь, как я его от вранья отучала? Как только он начинал заливать, я тут же принималась смеяться.

— Ну?

— Сорок лет мужику, и вроде так, что не врет. Вернее, мало врет.

— Мне тоже сорок, — сказал Сергей. — Завтра.

— Потому и к матери решил махнуть?

— Не совсем… Завтра сорок и завтра надо начать все заново.

— Устроиться, например, стрелочником.

— Да! Представьте себе — да! Жену привезу, дочку, мать, и заживем по-новому! Все, что было до этого, — позади! Пусть остается, как страшный сон, как жуть, как что-то ненужное и чужое! Я хочу начать жизнь сначала! Пусть после сорока лет, но — сначала! И вы будете моей совестью. Ваш смех будет моей совестью.

Стрелочница, не переставая водить ваткой, вдруг стала негромко и дробно смеяться.

— Что? — посмотрел на нее Сергей.

— Да так… Смеюсь себе… Сиди смирно, а то как бы больно не получилось.

Начальник станции находился на втором этаже вокзала, и Сергей, в два приема перемахнув деревянную лестницу, без стука влетел в небольшую приемную.

За столом сидела молоденькая секретарша и неумело выбивала что-то на машинке.

— О! — приятно удивился Сергей и осадил свой бег. — Бонжур… А начальник у себя?

Секретарша рассматривала странного посетителя — измазанное йодом лицо, старую железнодорожную тужурку, помятую и несвежую одежду, молчала.

— Начальство, спрашиваю, на месте?

— Нету… На путях.

— Прекрасно… — Сергей сел на свободный стул. — А вы сами, прелестное дитя, не можете решить один жизненно важный вопрос?

— Решает вопросы Иван Никифорович, — ответила девушка. — А я — секретарь.

— Секретари, как правило, и решают вопросы, это я знаю по опыту. Как вас зовут, девочка?

— Иван Никифорович будет только после одиннадцати.

— Мы постараемся обойтись без Ивана Никифоровича, — Сергей пододвинул стул поближе. — Скажите, девушка, вам стрелочники нужны?

— Вы что, начинаете приставать?

— В какой-то мере… Вы замужем? Холостая?

— Замужем. И у меня муж — боксер!

— Борис Лагутин? Виктор Савченко? Как его фамилия?

— Филиппов фамилия!

— О, это известный боксер! Именитый! Между прочим, я тоже в свое время увлекался. Так что мы с вашим мужем — если он есть — можем потягаться.

Девушка встала.

— Мне нужно выйти.

— Выходите, я подожду.

— Мне нужно закрыть.

— Закрывайте, я посижу под замком.

— Смотрите, я закрою.

— Закрывайте, закрывайте… Но чтоб у вас не возникло сомнений, я действительно пришел наниматься в стрелочники. Если увидите Ивана Никифоровича, так ему и передайте.

— Передам… — Секретарша закрыла за собой дверь, и было слышно, как пару раз крутнула ключом.

Сергей остался один. Встал, прошелся от стены к стене, на всякий случай подергал дверь. Она была заперта.

Вернулся к стулу, сел. Затем опять поднялся, опять дернул несколько раз за ручку. Глянул в окно — прыгать высоко, опасно.

Несильно постучал кулаком в дверь.

— Але!..

Снова выглянул в окно, влез на подоконник, попробовал дотянуться до веток близко растущего дерева. Не получилось…

— Але!.. — постучал в дверь посильнее.

И вдруг услышал в коридоре шаги — неторопливые, тяжелые, явно мужские. И вперебивку с ними — частые, дробные, очень уж женские.

Метнулся по комнате, попробовал спрятаться за портьеру, а двери уже отпирали, и тогда он запрыгнул на подоконник, еще раз примерился к высоте и, взмахнув руками, рухнул вниз.

Поднялся, отковылял за угол и, припадая на ушибленную ногу, побежал прочь. Сзади кричали, кто-то увидел его и, похоже, бросился догонять, и во всю заливался милицейский свисток.

Сергей перепрыгивал через рельсы, нырял под вагоны и за вагоны, увидел вдруг идущий товарный состав, с трудом успел уцепиться за подножку, подтянулся, вскарабкался наверх и, ощутив крепкий деревянный помост, облегченно вздохнул.

Состав набирал скорость, все опасное осталось позади, и уже в конце станции, когда пути сужались и сужались. Сергей увидел знакомую стрелочницу, державшую в руке желтый флажок.

Лариса была в длинном свободном халате и, открыв на звонок, очень удивилась, увидев на площадке Сергея.

— Салют! — поднял он руку и галантно поклонился. — Так как насчет войти?

Она рассматривала его и удивленно улыбалась.

— Мы некстати? — Попробовал заглянуть в квартиру Сергей.

— Вы всегда кстати, — ответила Лариса и отступила. — Проходите.

— Благодарствую…

В прихожей Сергей снял тужурку, сбросил туфли и крепко прижал к себе приятельницу. Она стояла прямо и бесстрастно, никак не реагировала на его объятия, смотрела прямо перед собой — в стенку.

— Все? — спросила она наконец.

— Все… — Он отпустил ее, поцеловал ей руку. — Ты настоящий друг.

Лариса улыбнулась:

— Худшего комплимента женщине не скажешь.

— А ты для меня не женщина. Ты — выше!

— Жаль, — сказала она и направилась в комнату.

— Почему — жаль? — Сергей следовал за ней.

— Потому что женщина прежде всего женщина, а потом все остальное. — Лариса открыла платяной шкаф, стала искать там что-то. — Переодеваться будете?

— При условии, что в самое модное твое платье.

— Платье мне самой пригодится, а вам мы отыщем что-нибудь мужское. — Она сняла с вешалки пиджак, брюки, рубашку, бросила все это на кресло. — Примерьте…

— О! — Сергей с интересом рассматривал одежду. — Откуда это?

— Из шкафа.

— Трофеи от изгнанного мужа?

— А может, приманка для изгоняемых мужей? — засмеялась Лариса и вынула из боковинки дверцы галстук. — Только узел я завязывать не умею.

— Ладно, это мы вам простим… — Сергей приложил к себе костюм, прикинул; — Годится… — И вдруг посмотрел на приятельницу. — Послушай! А почему ты не спрашиваешь, где я был, что со мной было, почему, в конце концов, я здесь?

— Зачем?

— Неужели не интересно?

Она пожала плечами.

— Знаете, нет. В общих чертах я догадываюсь, а детали меня не интересуют.

— Ну, а если со мной случилось что-то из ряда вон вы ходящее?!

Лариса покрутила головой.

— Нет. Если бы с вами случилось что-то из ряда вон выходящее, вы бы сюда не пришли.

— А куда же?

Она опять засмеялась.

— В милицию, напри мер.

— Но со мной действительно случилось!

— Поссорились с женой и поскандалили с начальством?

— Ты считаешь, этого мало?

— Жена простит, начальство — тоже, и все, Сережа, будет как прежде. Все войдет в русло.

— Да нет же! — Сергей метнулся по комнате, махнул рукой. — Нет! Нет! Не только жена и не только начальство!

— И девушка, например…

— Какая девушка?

— Молоденькая… Алиса, кажется.

— Правильно, и она тоже! Кстати, что она, когда я ушел?

— Танцевала.

— Никакой паники не закатила?

— Да нет, танцевала. В вашем пиджаке.

— Надо ее найти, объясниться… У тебя машина на ходу?

— Да, можете брать.

— Ну, разве ты не друг? — Сергей приобнял Ларису. — Друг, да еще какой! Настоящий!

Она уткнулась ему в грудь и стала тихо смеяться.

Он отстранился.

— Что?

— Это я своим мыслям.

— Ну, а все же?!

— Своим мыслям!.. Вам не интересно будет!

Сергей возмущенно хохотнул.

— Ну, во-первых, мне любые мысли интересны. А во-вторых, когда ты, в конце концов, перестанешь мне «выкать»?

— Никогда.

— Почему?

— Мне так удобней.

— Боишься фамильярности?

— Мне, Сережа, уже сорок три, и в этом возрасте я боюсь только себя.

— Мне тоже завтра сорок, — сказал Сергей, — но после того, что со мной произошло, я даже себя перестал бояться!

Лариса снисходительно улыбнулась, подошла к нему поближе, положила руки на плечи.

— Милый мой, дорогой мой, неповторимый мой… Вся суть в том, что с вами ведь ничего не произошло.

— То есть?

— То и есть. Не произошло и не могло произойти.

— Ты это серьезно?

— Вполне.

Он некоторое время внимательно смотрел на нее, словно изучал, потом взял приготовленные вещи, усмехнулся чему-то и направился к ванной.

— Ну ладно…

Слышно было, как шелестела из душа вода, как плескался и отфыркивался моющийся, а в окно был виден большой мокрый двор в чернеющих листьях, по которому выплясывала разухабистая зазывная свадьба…

Сергей вышел из ванной — чистый, вымытый, с зачесанными влажными волосами, в ладно сидящем костюме — сказал с каким-то многообещающим озорством и даже весельем:

— Я понял, почему ты смеялась.

Лариса не отреагировала.

— А костюм на вас сидит просто идеально, — сказала она. — Я вижу в этом какой-то знак.

— Я понял! Я все понял! И я докажу тебе! Где ключи от машины?

— Обедать будете?

— Где ключи?

— Что-нибудь случилось, Сережа?

— То, о чем я уже говорил тебе. И я докажу!

— Сережа…

— Я сказал — нет! Я должен торопиться! Я должен увидеть тех, с кем завтра не увижусь! Я должен попрощаться с ними! Где же ключи, Лариса?

— Я их вам не дам.

— Ключи! Ключи! Ключи! — Сергей схватил ее за плечи и с каким-то веселым угаром стал трясти ее. — Ключи!

— Я не дам, Сережа! Вы что? Успокойтесь, Сережа!

Он вдруг увидел их на гвоздике в прихожей, с прыжка подцепил их и тут же ринулся к выходу.

— Завтра на даче, как договорились! А сегодня я должен… Я обязан, Лариса… Я так виноват перед всеми, Лариса!.. Я не имею права! А завтра будет поздно!.. Салют! — послал воздушный поцелуй и с грохотом покатился по лестнице.

— Сережа! — закричала Лариса и бросилась следом. — Сережа! Вы что, Сережа?!

«Жигули» мчались по улицам с бешеной скоростью, на поворотах их заносило, и резина пронзительно визжала, светофоры — красные ли, зеленые — все едино оставались позади, а Сергей прижимался к баранке, словно боялся, как бы что-либо не зацепило его за голову.

В какой-то момент он заметил, что его преследует милицейская машина, по поддал газу и останавливаться не собирался. Решил выдержать до конца.

Из переулка впереди выскочила еще одна машина ГАИ и пошла впереди, приглашая жезлом и громкоговорителем остановиться.

Сергей не реагировал — шел, как шел.

— Семнадцать восемьдесят один, остановитесь!.. Примите вправо и остановитесь! Семнадцать восемьдесят один!

Он весело улыбался и жал на «железку».

— Семнадцать восемьдесят один! Я приказываю, остановитесь! На улице пешеходы — остановитесь!

Передняя машина стала притормаживать и прижимать Сергея к бровке. Он будто поддался маневру, выждал какой-то момент, затем рванул влево и лихо пошел на обгон.

Началась самая настоящая гонка. Сергей уходил, его преследовали. Чуть погодя из поперечной улицы вылетела еще одна машина, и его начали, что называется, загонять в угол. Угол сужался, шансов на какой-либо еще маневр оставалось все меньше, и Сергей наконец нажал на тормоз и остановился.

Сидел устало и расслабленно и ждал наказания.

К нему — справа и слева — подошли два милиционера, откозыряли.

— Права!

Сергей развел руками: нет.

— Прошу выйти из машины.

— Пожалуйста… — вышел.

— Прошу в машину ГАИ.

— Тоже пожалуйста.

Сели в милицейскую машину, к тем двум присоединились еще двое.

— Документы.

— При себе нет.

— Чья машина?

— Во всяком случае, не моя.

— Украли?

— Взял.

— У кого?

Сергей посмотрел на спрашивающего.

— А вот этого я вам не скажу.

— Джентльмен… Вот это как раз мы и сами узнаем. Спиртное принимали?

— Ни грамма.

— Это мы тоже проверим, — сказал офицер и кивнул водителю: — Поехали.

Машина тронулась, и ехали некоторое время молча.

— Ну, а вот интересно все же, — заговорил милиционер с сержантскими лычками, — куда вот вы неслись?

Сергей подумал, пожал плечами.

— Мне завтра сорок… И я спешил попрощаться.

— С кем?

— Есть с кем.

— Скажите спасибо, что вовремя остановили, — заметил офицер. — А так бы точно попрощались. Навсегда!

Сергей глянул на него, усмехнулся:

— Спасибо…

Из милиции их выпустили уже перед самым вечером. Опять начался мелкий дождь, они стояли посреди двора, молчали.

— Ко мне? — спросила Лариса.

Сергей отрицательно покрутил головой.

— Мне надо кое-куда зайти.

— Тогда, значит, до завтра?

— До завтра…

Лариса сделала ему «ручкой» и пошла прочь. Сергей смотрел ей вслед, потом позвал:

— Послушай!..

Она остановилась, вопросительно посмотрела на него. Сергей подошел поближе.

— У тебя есть на даче большое деревянное колесо?

— А вам это зачем?

— Ну, колесо!.. Круглое и большое!

— Допустим…

— Есть или «допустим»?

— Ну, есть. Вам оно зачем-то понадобится?

— Не думаю. Но ведь я никогда не был у тебя на даче. А что колесо есть, знаю. Сарайчик, и за углом, у стенки, это колесо. Правильно?

— Правильно.

— А знаешь, откуда я знаю?.. Я ведь по ночам летаю. Везде летаю, и над твоей дачей тоже. И все вижу…

— Вам надо хорошенько выспаться, Сережа, — сказала Лариса и ласково потрепала по плечу. — Идите домой к жене… и выспитесь.

— Ты не веришь, что я летаю?

— Верю, Сережа. Конечно, верю… Ступайте…

— Я летаю, Лариса! — Он не отпускал ее. — Я действительно летаю. Ты зря смотришь на меня, как на сумасшедшего. А завтра я попробую полететь не во сне, а наяву. У тебя на даче попробую. Хочешь?

— Завтра, Сережа, будет видно. А пока идите домой. Там вас наверняка ждут. До завтра…

Она снова двинулась в своем направлении, и Сергей смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом.

На звонок никто не открывал. Он попробовал постучать ногами, и на стук открылась дверь соседней квартиры.

— Наташеньки нет дома, — сказала милая, приветливая женщина за пятьдесят. — А Машенька, по-моему, во дворе.

— Благодарю вас, — низко поклонился Сергей и зашагал вниз.

Свою кругленькую ладненькую дочку он узнал сразу. Она носилась по детской площадке, то карабкалась наверх, то скатывалась вниз, а то участвовала в общей куче-мале и счастливо, громче всех, хохотала.

Сергей какое-то время с завистью наблюдал за ней, потом позвал:

— Машуля!

Она не расслышала, продолжала носиться, и он позвал еще раз:

— Машулька!..

— Папочка! — закричала она, оставила своих подруг и понеслась к отцу. — Папулечка!

Обхватила за шею, повисла на нем. Потом увидела разбитое его лицо, удивилась:

— Ой! Что это? Ты упал?..

Сергей засмеялся.

— Умничка. Ты единственная, кто угадал. Упал!

— Тебе больно?

— Уже не очень… А мама где?

— Маша! — закричали подруги и замахали руками. — Быстрее, мы же ждем!

Маша виновато посмотрела на отца, объяснила:

— Мы там играем, ладно?.. Ты иди, а я поиграю… Иди, папочка.

— Мама, я спрашиваю, где?

— У тети Гали. Меня оставила, а потом заберет.

— Когда — потом?

— Когда я наиграюсь… Так я побегу. Ладно, папочка?

— Подожди… — Он ладонями взял ее лицо и стал часто-часто целовать.

Она терпела, потом стала вырываться.

— Ну, папа… Ну, папочка же!.. Мне больно, папа!.. Папа-а!

Сергей отпустил ее, несильно подшлепнул.

— Ладно, беги…

— Спасибо!

— Маме скажешь, что я вернусь не скоро!

— Хорошо, передам!

— И передай, что я ее целую.

— Ладно!.. Так я побежала, папочка!

Дочка ринулась к своим заждавшимся друзьям и снова закружилась там, забегала, заигралась и совсем, казалось, забыла про своего отца, который продолжал стоять на том же месте. И только иногда она вдруг поворачивалась к нему, улыбалась, коротко махала ручонкой и снова уходила в свою такую интересную, такую занимательную, такую личную жизнь.

Когда Николай Павлович, домашний, в полосатых пижамных брюках, с ножом и не-дочищенной картошкой в руке, открыл дверь на звонок, от неожиданности он даже отшатнулся.

На площадке — на коленях, с низко опущенной головой — стоял Сергей.

— Совсем с ума сошел, что ли? — спросил начальник.

— Прости меня, — сказал тот, не поднимая головы. — Я был неправ.

— Пошел ты!.. — выругался Николай Павлович и с силой захлопнул дверь.

Снова позвонили. Длинно и настойчиво.

— Хочешь доиграться?

— Хочу извиниться.

— Послушай, Макаров…

— Слушаю…

— Давай, в конце концов, остановимся!

— С тем и пришел…

— Ведь уже сорок лет!

— Завтра…

— Считай, уже сорок. А ума ни на грамм.

— Завтра…

— Думаешь, за сутки — если его не было — что-нибудь вот здесь прибавится? — Николай Павлович постучал себя по голове.

— Что сегодня, что завтра — один толк. Сорок!..

— Завтра я попробую полететь.

— Далеко?

— Пока не знаю.

— А работа? Послезавтра, насколько я помню, у тебя рабочий день?!

Сергей поднял голову, улыбнулся.

— А я разве не уволен?

— Знаешь что?.. — возмутился начальник. — Если ты такой умный, вон бог, а вон порог!

— Я не умный, — сказал Сергей. — Я полный дурак. Кретин!

— Наконец-то понял… Дошло! Конечно, дурак… Хотя б вот по сегодняшнему… Нормальному человеку придет в голову явиться и стоять на площадке на коленях?! Не дай бог бы соседи увидели.

— Видели.

— Ты что?! Которые — те или те? — показал Николай Павлович на двери справа и слева.

— Те…

— А, те еще ничего… Лишь бы не те… Ладно, хватит придуриваться, вставай… А то и правда разговоры пойдут.

— Ты простил меня?

— А ты понимаешь, за что просишь прощения?

— Ну, наверно…

— Ну-ну…

— Ну, за то, что я обманул вас тогда.

— Да дело не во мне. А в тебе. Ты сам себя обманываешь. Постоянно… Ежедневно…

— Знаешь… — Сергей посмотрел в глаза начальника пронзительно и отчаянно. — Я уже сам начинаю понимать.

— Слава богу.

— Нет, правда, Коля, правда. Ты не веришь? — Он ухватился за полы пижамы, стал притягивать к себе. — Я, Коля, сам себе уже надоел! Честное слово! Вот так надоел! Под завязку!

— Да верю, верю! Отпусти!.. Верю, говорю!

— А ты простил меня?

— Попробуй тебя не простить… — Начальник отцепил наконец его руки, распрямил примятые полы. — Еще в. пятницу. И даже заявление твое — тоже дурацкое! — тоже порвал! Вставай! — Он помог Сергею подняться, принюхался. — Пьяный, что ли?

— Голодный…

— Ну, так о чем разговор?! — потащил Николай Павлович его к себе в квартиру. — Жены, правда, нет дома — картошку, видишь, сам чищу, — ну, а мы и без нее сообразим…

Выпито и переговорено было уже предостаточно, на столе стояла початая бутылка водки, в тарелке безнадежно стыла давно сваренная картошка, а мужики, обнявшись и прислонив голову к голове, пели задушевно и ладно:

Синенький скромный платочек

Падал с опущенных плеч,

Ты говорила, что не забудешь

Синий платочек сбере-е-е-ечь!..

Николай Павлович поднял голову, посмотрел на приятеля.

— Так куда ты собрался лететь?

— Не куда, а с чего… С дерева! — сказал Сергей.

— С какого дерева?

— С нормального дерева… С высокого. Ты разве не знаешь, что я летающий?

— Что летающий, не знаю, а что чеканутый — начинаю догадываться.

— Я, Коля, серьезно.

— А я еще серьезнее… Какой же дурак дерева летает? С парашютом или без?

— А какой парашют — с дерева? Он же зацепится.

— Ну?

— Просто так, без всякого парашюта,

— А если… того?

— Исключается. Я ведь — экстрасенс!

— Кто?

— Экстра-сенс!

— Ты экстраидиот! Экстрадурак! понял?.. Экстрапсих! И где, интересно, такое дерево для экстраолухов растет?

— На даче у Ларисы.

— У Ларисы?

— У нее самой.

— А она что… тоже? — покрутил Николай Павлович пальцем у виска.

— Нет-нет, — ответил Сергей. — Просто дерево у нее на даче большое.

— А-а… Послушай… — Начальник встал, торопливо вышел в прихожую, заглянул в комнаты, накинул на дверь цепочку.

— Послушай, Сережа… Как она живет?.. Ты ее видел?

— Видел. Сегодня.

— Сегодня?

— Сегодня.

— У тебя что с ней… история?

Сергей засмеялся:

— А может, у тебя?

— Она тебе что-нибудь говорила?

— Я сам не слепой.

— Да!.. — гордо поднял голову Николай Павлович. — У меня была история. Была и больше не будет. И знаешь, почему?

— Знаю.

— Правильно. Потому что я трус… А ведь я ее люблю. Если б ты только знал, как я ее люблю!

— Ну, так в чем дело?

— Что?

— В чем дело, говорю?.. Возьми и… свяжи жизнь.

Николай Павлович глянул на него, усмехнулся.

— В чем дело, говоришь? Во всем!.. Во всем, что вокруг! Ты меня не понимаешь?

— Кажется, понимаю.

— Нет, не понимаешь… Если б ты понимал, ты бы не устроил того, что устроил в прошлую пятницу… Я, Сережа, не могу после этого смотреть ей в глаза.

— А может, и не нужно смотреть?

— Почему?

— Потому!.. Потому что ты сидишь дома и чистишь картошку, пока нет жены!.. Чистишь картошку и думаешь о другой… Вот поэтому, Коля.

Николай Павлович сидел, отвернувшись в сторону, рукой подпирал щеку, о чем-то думал. Сергей тоже молчал, тоже смотрел в сторону, и будильник на столе стучал отчетливо и громко.

Было уже за полночь, а Алиса все не возвращалась.

Сергей сидел на подоконнике ее этажа, курил, весь пол был забросан окурками, а дождь на улице усиливался и лепил в стекло мелко и колюче.

И вдруг он увидел, как у подъезда остановилось такси, чуть погодя из такси выскочили двое и, прячась от дождя, ринулись в подъезд.

Гул их шагов моментально загромоздил весь лестничный пролет, шаги и тяжелое дыхание приближались, потом все на какой-то миг затихло и были слышны лишь сдавленные, страстные вздохи, неразборчивый шепот. Те двое целовались…

И снова шаги, снова бег, снова тяжелое дыхание и смех, снова короткая пауза, когда в образовавшейся тишине особенно отчетливо слышны любые шорохи, любые вздохи. Снова они целовались.

Сергей узнал Алису давно, еще когда она выбежала из такси, а сейчас он видел ее совсем близко — на один пролет ниже, видел, как прекрасно, как великолепно, как замечательно, как красиво она целовалась. С другим…

Он сидел, замерев, боясь погасить даже окурок, чтобы не вспугнуть влюбленных, боясь даже шелохнуться, чтобы не прервать их счастья, боясь даже дышать, чтобы не оказаться в постыдном положении.

С Алисой был тот, высокий. С вечеринки…

— Все, — сказала Алиса и стала отступать от высокого. — Все, все, хватит…

Парень не отпускал, поднимался следом.

— Еще раз, Алиска… Раз! Ладно?

— Нет.

— Ну, Алиска… Еще раз.

— Сейчас мама услышит, будет скандал.

— Один раз…

Он поймал се, обнял, и они опять стали целоваться. Совсем рядом, совсем близко к Сергею.

— Все, пока…

— Пока… Во сколько завтра?

— Я позвоню.

Парень загрохотал вниз, Алиса тихонько, на цыпочках, стала подниматься к себе, и Сергей, находясь на полмарша выше, видел, как она подошла к дверям своей квартиры и принялась тихонько вставлять в замок ключ.

— Алиса… — почти шепотом позвал Сергей.

Она резко и испуганно оглянулась, от неожиданности взвизгнула, нервно и невпопад стала тыкать ключом в скважину, все же кое-как попала и, рванув дверь на себя, исчезла в квартире, со стуком захлопнув ту же самую дверь.

Сергей посидел еще немного, поднялся, стряхнул с себя пепел и, посмеиваясь и крутя головой, стал медленно спускаться вниз…

Позвонил в дверь коротко и осторожно.

Крутнулся ключ, затем второй, и в приоткрывшейся двери он увидел лицо Наташи.

Она сняла цепочку, дала пройти ему, и от нее пахло постелью, сном и дочкой, которая, видимо, спала с матерью.

— Проходи…

— Благодарствую…

Сергей снял мокрые туфли и в носках направился на кухню.

— Есть будешь? — спросила Наташа.

— Нет, нет… Иди спи. Я тут сам.

Она ушла, он выключил на кухне свет и стоял у окна, глядя на пустой и темный двор.

Наташа снова вернулась, поставила к стенке раскладушку, положила рядом постель.

— Ложись и спи.

— Благодарствую…

Он продолжал стоять у окна, она не уходила.

— Что, так и будешь стоять всю ночь?

— Сейчас лягу.

— Сережа…

— Ну?

— Может, хватит?

Сергей подошел к ней, обнял и стоял долго-долго молча и неподвижно.

— А ты же передал, что не скоро вернешься, — сказала Наташа.

— Я не скоро и вернусь.

— А куда ж это?.. Очень далеко, что ли?

— Очень.

— Ну и когда вас ждать?

— Не знаю… Может, день-два, а может…

— Что?

— Может, и дольше.

День воскресный выдался просто удивительным.

Дождь перестал, небо было вымытое и голубое, а солнце, хоть и не такое уж теплое, светило и делало окружающее нарядным, праздничным и чуть нелепым.

Во двор дачи был вынесен весь имеющийся здесь в наличии инвентарь — столы, стулья, посуда, подстилки. Гостей собралось человек за двадцать, и вел этот стол высокий кучерявый парень, очень похожий на какого-то артиста.

— Кто у нас самый красивый? — спрашивал он.

— Серега!.. — дружно и громко отвечали гости.

— Кто у нас самый умный?

— Серега!

— Кто у нас самый сильный?

— Серега!

— Кому сегодня даже двадцати пяти не дашь?

— Сереге!

— А кому даже рубля не дашь

— Сереге!

Сергей, выбритый и подтянутый, сидел во главе стола, сидел прямо и торжественно и после каждого возгласа солидно и согласно кивал головой.

— Кого больше всех любят женщины?

— Серегу!

— Кто больше всех любит женщин?

— Серега!

— Кого отпускает жена без страха и риска?

— Серегу!

— Кто оставляет жену без страха и риска?

— Серега!

Гости хохотали, веселились. Лариса сидела чуть поодаль от Сергея, смотрела на него, улыбалась.

— Кто гуманно называет всех детей в нашем городе — мои дети?

— Серега!

— Кого эти дети заслуженно называют — наш папа?

— Серегу!

— Кто всегда режет в глаза правду-матку?

— Серега!

— Кого не видела вот уже лет двадцать в глаза родная матка?

— Серегу!

— Кто сегодня из мальчишки превратился в мужчину?

— Серега!

— Кого трудно представить превратившимся из мальчишки в мужчину?

— Серегу!

— Так давайте, громадяне, поднимем наши рюмки, стаканы и банки за эту многогранную и. гармоничную личность и пожелаем ему в оставшиеся сорок лет натворить значительно больше, чем он натворил до этого!.. Виват!

Гости закричали, стали тянуться к Сергею чокнуться, а он запрыгнул на стул, со стула на стол и, сделав вдруг двойное сальто, ловко приземлился.

— Без слов, но со смыслом! — закричал кучерявый, и все зааплодировали.

Сергей раскланивался, его со всех сторон целовали — и мужчины, и женщины, а потом кто-то громко и сильно запел:

Если на празднике с нами встречаются

Несколько старых друзей…

Все подхватили, зацепили друг друга под локти и, раскачиваясь, стали петь:

Все, что нам дорого, припоминается,

Песня звучит веселей!

— Товарищи! — размахивал руками и пытался перекричать поющих кучерявый. — Внимание, товарищи! Песни потом!.. У нас будет еще время на песни и на пляски!.. Давайте продолжим нашу торжественную часть! Кто желает сказать?

— Я! — подняла руку Лариса.

— Лариса Кузьмина!.. Самая загадочная из разгаданных женщин!

Лариса встала, подождала, когда затихнут.

— Я хочу выпить, — сказала она и улыбнулась Сергею, — за того Сережу, которого я недавно узнала… Будьте, Сережа.

За столом загалдели, зашумели, и кучерявый опять стал размахивать руками.

— Товарищи! Вопросы к Кузьминой потом!.. В порядке личного интереса! Да, она узнала, да, она темнит, но право на это мы у нее отнять не можем! Кто следующий?

— Сережа! — поднялась молоденькая вертлявая девочка. — Я вас, честно, не знаю…

— И знать не хочу, — подсказал кто-то, и все захохотали.

— Нет! — кричала, смеясь, девчонка. — Я как раз хотела сказать, что очень хочу познакомиться! О вас много говорят!..

Последние ее слова потонули в диком хохоте, Сергея и ту девчонку подталкивали с двух сторон, стремясь их свести, наконец свели, и Сергей поцеловал новую знакомую в щеку и в губы.

Все аплодировали.

— Я тоже хочу! — подпрыгивала девица с другого конца стола. — Люди, я хочу тоже!..

Ее слова были истолкованы совсем иначе, чем на то она рассчитывала, и снова все смеялись.

— Стоп, товарищи, стоп! — командовал кучерявый. — Так дело не пойдет!.. Ни к чему хорошему мы так не придем! Сережа, лично ты ничего не хочешь сказать?

Сергей поднялся, и все затихли.

Он помолчал, подумал, повертел в руке банку с вином, улыбнулся.

— А знаете что? — Помолчал еще и опять улыбнулся. — Айда купаться?

Он с силой запустил куда-то в сторону свою банку, вскочил на стол, опять двойным сальто слетел на землю, кругом завизжали, кто от радости, кто от страха перед холодной осенней водой, а Сергей уже несся вперед, кто-то пытался его настичь, потом все же настигли, повалили на землю и сразу же образовалась куча-мала, которая все росла и росла за счет прибывающих, а потом откуда-то снизу неизвестным образом выбрался Сергей, запрыгнул на самый верх кучи, скатился вниз и снова понесся к реке по холодной жухлой траве, снимая на ходу рубаху, туфли, носки, штаны…

Остановился на отвесном берегу речки, сзади с гиканием и воплями неслась компания, Сергей поднял руки и, взмыв вверх, красиво и мягко вошел в воду.

Те, что были на берегу, кричали ему что-то, звали, свистели, а он все плыл и плыл, и больше никто не решился последовать его примеру.

Потом он стал нырять, на долгое время уходил ко дну и снова появлялся на поверхности, отдуваясь и радуясь чему-то.

Некоторые из гостей стали возвращаться к даче, некоторые присели на берегу и принялись бросать камни в воду, а Сергей плыл и плыл, пока не скрылся за поворотом речки.

Вышел на берег, отряхнулся.

Пробежал туда-обратно, сделал стойку, прошелся несколько метров на руках. Затем стал прыгать в длину с места и с разбега, и получалось это у него прекрасно. Потом были колесо, фляки, нырки в воду с берега.

И вдруг ему все это надоело.

Он отжал плавки, вышел на лужайку и медленно побрел в сторону дачи.

Там опять пели и веселились.

Сергей подошел к ним почти вплотную, и совсем неожиданно для себя увидел то самое колесо. Большое, старое, деревянное.

У стены сарая.

Подошел к нему, потрогал.

Оглянулся и от неожиданности вздрогнул — за его спиной росло дерево. Высокое, мощное, ветвистое…

Колебался какую-то секунду, потом шагнул, подпрыгнул, зацепился за нижнюю ветку и стал карабкаться наверх.

Взбирался все выше и выше; дача, гости, все вокруг становилось все меньшим и меньшим, наконец он поднялся на самую вершину и от счастья тихонько засмеялся.

Выбрал ветку покрепче и поудобней, ухватился за нее, сбросил ноги и стал раскачиваться.

Раскачивался сильнее и сильнее, ноги его уже взлетали к самому небу, наступал тот самый момент, когда надо отцепиться и полететь, и вдруг ветка, за которую он держался, треснула, обломилась и Сергей со всего размаха полетел вниз…

Ларису будто толкнуло что-то. Она повернула голову и долго смотрела в ту сторону, где, как ей казалось, кто-то упал.

Гости пели, все было спокойно и безмятежно.

Она встала, выбралась из-за стола и пошла к сараю. Нет, вроде ничего нет и никого не видно.

И вдруг она скорее почувствовала, чем увидела, — в траве кто-то лежит.

Лариса бросилась туда, увидела Сергея, распластанного на земле, от отчаяния приложила ладони к безмолвно раскрытому рту и медленно опустилась на корточки.

Прикоснулась к его лицу, провела по царапинам и ссадинам.

Он открыл глаза, не мигая смотрел какое-то время в небо и вдруг стал беззвучно и безутешно плакать.

Лариса сидела рядом с ним, в высокой осенней траве их никто не видел, и она нежно и ласково гладила его по волосам, по лбу, по лицу, размазывая крупные и не-прекращающиеся слезы.

Content

Мережко Виктор Иванович Полеты во сне и наяву