Ежов Валентин Иванович

Любомудров Владимир Павлович

Первая Конная

ВАЛЕНТИН ИВАНОВИЧ ЕЖОВ (родился в 1921 году) окончил сценарный факультет ВГИКа. Член Союза писателей СССР. Заслуженный деятель искусств РСФСР. В. Ежов автор сценариев фильмов, поставленных на разных киностудиях страны: «Чемпион мира», «Ляна», «Человек с планеты Земля», «Баллада о солдате», «Золотой дом», «Своя голова на плечах», «Будь счастлива, Ани», «Течет Волга», «Тридцать три», «Крылья», «Мужской разговор», «Дворянское гнездо», «Белое солнце пустыни», «Легенда», «Это сладкое слово — свобода», «Сибириада» и др. Участие В. Ежова в создании фильма «Баллада о солдате» было отмечено Ленинской премией.

ВЛАДИМИР ПАВЛОВИЧ ЛЮБОМУДРОВ (родился в 1939 году) учился в МГУ на факультете журналистики, окончил Высшие курсы режиссеров и сценаристов при Госкино СССР. В 1979 году В. Любомудров по своему сценарию на Свердловской киностудии поставил художественный фильм «Ищи ветра…»

Фильм по литературному сценарию «Первая Конная» снимает на киностудии «Мосфильм» режиссер Владимир Любомудров.

Полвзвода забрызганных грязью, пропыленных всадников вылетели на базарную площадь и сдержали лошадей. В жарком мареве летнего дня уныло стыли пыльные липы, сквозь них были видны настороженно притихшие немощеные улочки и пожарная каланча.

Командир разведки в смушковой папахе оглядел затаившийся город и, нагнувшись с седла, застучал рукоятью плети в ближайшее заложенное ставнями окно.

— Есть кто в дому? Выходи!

— Отец родимый, не губи… — сразу же послышался в ответ не то бабий, не то мужской голос.

— В городе кто? — спросил командир.

— Все у нас пограбили, реквизировали. Ничего нету…

— Я говорю: за белых вы аль за красных? — рассердился командир.

В доме долго молчали. Потом ответили:

— Люди мы, верующие…

— Понятно, — распрямился в седле командир. — Вот глухое житье! Похоже, что все свободно, можно входить. Матюша, — обратился он к всаднику в синих галифе, — займись делом, а мы ишо прокатимся.

Он махнул плетью, и всадники, подняв лошадей в галоп, разнеслись по пустынным улицам.

Оставшись один, Матвей проехал заколоченные ярмарочные балаганы, с интересом разглядывая затейливые вывески, пересек базарную площадь и въехал во двор разграбленной и опустошенной усадьбы. Посреди двора сдержал жеребца и огляделся. Жаркое солнце выбелило стены, траву, пруд и парк.

— Есть кто тут? — хрипло крикнул Матвей.

Усадьба молчала.

Матвей бросил повод, потянул со спины карабин и разрядил пол-обоймы поверх зашторенных арочных окон.

Зазвенело стекло. Скрипнула дверь флигеля, и па двор выбежал суетливый, с бабьим лицом, человек. Он приблизился к Матвею и осторожно спросил:

— Вы, гражданин, кто будете? Белый или красный?

— А тебе что за разница? — сказал Матвей, оглядывая усадьбу.

— Красный, красный, — разглядев звезду на кубанке, обрадовался человек. — Господа вас с утра ждут. — Он тронул Матвея за рукав. — Они тут промеж собой говорят: все кончено, все кончено. А я человек средний, лакейского звания. Так я считаю, ничего не кончено. Все только начинается…

Матвей не ответил, он толкнул коня к парадному входу, из которого, торопливо застегиваясь, вышли четверо: совсем старый генерал, толстый человек в жилете, жандармский ротмистр и священник с тяжелым крестом поверх сутаны. Они встали в шеренгу.

— Красный, — удовлетворенно сказал ротмистр.

— Ты коммунист? — спросил старый генерал. Он был в полной форме и при сабле с камнем в золоченом эфесе.

— Большевик, — ответил Матвей.

— Все одно, — махнул рукой генерал. — Мы сдаемся. Добровольно. Отведи нас к Буденному. Только ему я отдам свою саблю.

— Сами разберемся, — сказал Матвей и повернулся к лакею: — Сыщи на каждого по лопате! — Заехав сбоку, он стал загонять жеребцом всех к воротам,

Матвей вел пленных по затаившейся улице, и отовсюду — из щелей ставен, из-за занавесей, окон, уставленных цветущей геранью, — за ними следили испуганные, настороженные глаза.

Свернули в открытые ворота и увидели храм. Он светился в полуденном солнце, как фаянсовая башня.

Матвей оглядел разоренные могилы, валявшиеся кое-где конские черепа, что-то ему не понравилось, и он выехал на середину двора. Здесь, на голом месте, твердо утоптанном ногами многих прихожан, он сдержал жеребца.

— Годится, — пробормотал Матвей и толкнул жеребца в сторону.

— Копайте здесь!

— Что копать? — спросил ротмистр.

— Могилу, — ответил Матвей.

Пленные переглянулись.

— Хвала спасителю! — пробормотал священник. — Как люди лежать будем. — Он поцеловал крест и, взяв лопату и по-мужичьи поплевав на руки, вонзил ее в землю.

Но ротмистр повернулся к Матвею.

— Ты нас жизни лишаешь, — сказал он, — так узнай правду: я смерти не боюсь! Вы Россию губите!

— Ты о России не хлопочи, — спокойно ответил Матвей. — Ты о себе хлопочи, а о России мы сами позаботимся.

— Вы права не имеет, — сказал толстый в жилетке.

— Отведите нас к Буденному, — настаивал генерал.

— Буденного ему подавай! — возмутился Матвей. — Эх, горе ты мое! У него только и делов, что с вами нянькаться. Нынче каждый другого судит и к смерти присуждает очень даже просто.

— Тогда стреляй в меня, сукин сын, — крикнул, выступив вперед, генерал.

— Нет, — ответил Матвей, — стрельба для вас — облегчение. Вы у меня ишо поживете! Копайте!

Он повернул жеребца и подъехал к распахнутым дверям храма.

В храме было сумрачно и прохладно.

Матвей сдержал храпящего жеребца на скользких плитах паперти, спешился и, войдя, долго, с каким-то мстительным торжеством разглядывал бредущие но стенам пыльные стада, светящиеся мудростью и скорбью лица апостолов, богоматерь, держащую на руках розового младенца.

В углу сидел человек.

— Ты кто? — спросил Матвей.

— Звонарь, — ответил тог.

— Чеши наверх, — приказал Матвей. — Заводи свою музыку, встречай гостей.

Человек кинулся к лестнице.

Следы разрушения в храме были велики. Святые мощи валялись на полу, в мусоре, и хрустели под ногами. Сквозняк покачивал бархатную завесу. В нише открылось изображение распятого Христа с кровоточащими ранами на руках и ногах, проколотых серебряными гвоздями.

И вдруг, дрогнув, загудели колокола. Матвеи побледнел, перекрестился и испуганно попятился к выходу.

Посреди двора люди продолжали копать яму. Взлетали лопаты, к ногам людей с глухим стуком падали комья земли.

— Черна ваша совесть, черна… — бормотал священник, утирая лоб. — Бога забыли… Веру потеряли… Муки ада приуготовлены вам на том свете.

Матвей, задрав голову, все еще испуганно слушал нарастающий гул колоколов.

— Нам на том, а мы вам на этом ад устроим, — ответил он. — А что за веру, то она у нас есть. Верим мы в распрекрасную жизнь, за которую бьются мои товарищи. Бьются и многие погибают, не дождавшись! — Он заскрипел зубами, и слезы закипели на его глазах.

Под его взглядом потупился священник.

Опустили пленники головы и, не поднимая их, копали.

И тут раздался вопль труб и топот многих копыт. Матвей кинулся к воротам.

Кривые и извилистые улицы города стремительно заполняла кавалерия. В огненных столбах пыли, под пышными знаменами на золоченых древках, отягощенных бархатными кистями, с лихими песнями, под рев труб, стон колоколов и грохот артиллерийских упряжек в город входила Конная Армия.

А городок затаился и напряженно молчал. В настороженных глазах, смотревших из всех щелей, стыл один вопрос: «Кто? Что теперь будет?».

Всадники ехали с величественной и дерзкой холодностью. Они были в праздничных мундирах, и гривы лошадей были заплетены лентами.

Впереди, рядом, двое в одинаковых кителях, — Буденный и Ворошилов. Лошади их высоко поднимали сухие, тонкие ноги.

Позади них трубачи, по шестеро в ряд на белых конях. Потом, под полыхающими знаменами, ехали политкомиссары: Мокрицкий, Квигела, Детисов, Озолин… За ними, по двенадцать в ряд, — штабной эскадрон в малиновых, синих и черных черкесках с белыми башлыками. Зотов, Косогов и Хоперский вели их.

Дальше буйной лавиной, во всю ширину улицы, на разномастных лошадях и в самой разнообразной одежде двигались ряды головного полка.

Гимнастерки, черкески, френчи и шахтерские блузы бойцов, кубанки, шлемы; желтые, алые и голубые околыши фуражек всех кавалерийских полков старой армии и яркие лампасы донских казаков пестрели в глазах.

Как родная меня мать

провожала,

Как тут вся моя родня

набежала.

Хор подхватывал:

А куда ж ты, паренек?

А куда ты?

Не ходил бы ты, Ванек,

во солдаты!

Командиры Баранников и Мирошниченко ехали рядом.

На сером в яблоках жеребце — начдив Тимошенко. Рядом с ним — комиссар Бахтуров.

Трубачи и знаменосцы развернулись на площади и встали, пропуская ряды.

Буденный и Ворошилов приветствовали проходящие эскадроны.

Впереди четвертой дивизии весь в коже и ремнях — смуглолицый Ока Городовиков.

Мы по сопочкам скакали,

Пели песни от души.

Из винтовочек стреляли

Буденовцы-молодцы, —

пели бойцы, стараясь перекричать друг друга, а заодно и оркестр.

Греми, слава, трубой

По армии боевой!

Эх, да бей, коли, руби —

Буденовцы-молодцы!

Бригаду вел Маслак на крепкой степной лошади.

— Красные! Буденный! Дождались! — одни обрадованно, другие угрюмо шептали за окнами, дверями и заборами.

Зло и безнадежно захлопывались окна и двери в богатых дворах. Зато широко распахивались ворота в бедных, и принаряженные люди выходили на площадь.

Апанасенко сидел на крупном жеребце, и грудь его пересекала муаровая лента.

Из-за леса, леса копий и мечей

Едет сотня казаков-лихачей…

Хор подхватывал:

Е-е-е-й, говорят,

Едет сотня казаков-лихачей!

На мосластом понуром коньке трясся неумело всадник в очках и буденовке.

— Боевитый ездок! — кричали ему. — Смотри, задницей все гвозди из седла повыдергаешь.

Разведотдел армии вел Тюленев. Сам он, молодой и безусый, ехал впереди со своим комиссаром.

Шла дивизия Пархоменко.

Песни, музыка, звуки гармоник, труб и колоколов, приветствия и крики сливались в один общий гул, вытеснивший недавнюю мертвую тишину города.

Стрепухов, Гончаров, Литунов, Карпенко вели полки через площадь.

— Стой! Стой! — кричали веселые голоса.

— Чего стали? Привал?

— Одиннадцатую пропускаем…

— Тогда привал! Давай гармошку…

Бойцы спешивались, разминали ноги.

— Ребята, гляди, одиннадцатая-то женихами какими!

Всадники одиннадцатой все были в красных штанах, зеленых английских френчах и остроконечных шлемах, придававших им богатырский вид. На пиках трепетали багряные значки флюгеров. Впереди ехал Морозов.

За эскадронами шли тачанки. Ездовые, широко раскинув руки, веселили вожжами четверки белых, как лебеди, лошадей. Гармонист, растянув меха, гнулся в разудалой лезгинке, чуть не падая с тачанки.

Двое бойцов, потрясая рукавами черкесок, лихо плясали в седлах.

Шел артдивизион.

Высоко выбрасывая лохматые ноги, с грохотом влекли артиллерийские упряжки могучие батарейные кони.

Блистая офицерской выправкой, ехал командир — Андрей Добров, с огромными шпорами на вычищенных сапогах. Увидев, что с санитарной линейки на него смотрит коротко стриженная светловолосая девушка, он еще больше собрался, колесом выгнул грудь.

— Твой-то, — сказала девушке подруга, невысокая полногрудая медсестра. — Гоголем едет!..

Девушка улыбнулась и помахала всаднику рукой.

На тачанке пулеметчик, молоденький, с румяным лицом, водрузив на колени шарманку, накручивал кадриль.

— Филька! — кричали ему. — Дуй громче! Брательника позови. Пусть спляшет!

Оркестр перестроился на плясовую.

В образовавшийся круг — перед оркестром и проходящими колоннами — вышла девушка со строгим лицом, в тонко перехваченной в талии черкеске.

— Полинка, — обрадовался Матвей и, оставив изумленных зрелищем пленников, протиснулся на середину.

Из санитарной линейки с завистью смотрел на все Паша Тихомолов — казак с перебинтованными ногами.

Оркестр играл кадриль.

Девушка пошла по кругу.

Матвей вслед выделывал коленца.

— Эх, кровинушка моя, девятнадцатый годок! — кричал он.

Вдруг девушка обернулась к Буденному.

— Что, командарм, — крикнула она, — слабо?

Командарм легко сошел с лошади и сразу — в стремительный пляс. Рядом с девушкой он пошел по кругу, и Матвей только путался под ногами.

— Матюша! — крикнул командарм. — Третий лишний…

Матвеи обиженно вышел из круга, ревниво поглядывая на ладную пару. Он сел к брату Фильке на тачанку и загрустил. Мальчишка хитро посмотрел на пего.

— Братан, — сказал он Матвею, — то ж командарм, он же женатый…

— Да я понимаю… — отмахнулся Матвей. — А все равно обидно.

Казалось, что плясала вся улица. Комбриг Патоличев, Книга и Мироненко, не сдержавшись, сошли с коней и — в круг.

А осмелевшие жители городка заполняли площадь вместе с армией. Напуганные, обрадованные и терзаемые любопытством, они спешили по дощатым тротуарам, прижимаясь к заборам и стенам домов, во все глаза смотрели на бесконечные ряды веселых, оживленных всадников.

Стройными колоннами шла пехота.

— Пешка, — закричал казак Тимошка с белыми, как лен, волосами. — Пешка, не пыли, поспевай!

— Эй, пехота — сто верст прошел, еще охота! — кричали другие.

Солдат Василий шел впереди взвода и старался не замечать выкриков.

— Ну что орут, баламутят, — обидевшись за солдата, сказала полногрудая медсестра и замахала ему. — Вася! — кричала она. — Василий Никифорыч, мы за церковью встанем с лазаретом.

Но Василий только глаза косил и еще тверже стал печатать шаг.

— Не признает? — рассмеялась светловолосая.

— Как же, — обиделась толстушка. — Взводным назначили, вот и важничает. Ну ничего, он у меня еще попросит!

Замыкая шествие каждой бригады, ползли стороной обозные брички, кухни, зарядные ящики, фуражные телеги.

Маленькая, худющая лошаденка, запряженная в бричку со снарядами, вдруг закачалась и упала. Почмокав и пошевелив без пользы вожжами, повозочный обратился к бойцам:

— Подмогните, ребята, ей только на ноги встать.

Пехотный взвод окружил упавшую лошаденку и, ухнув, поставил ее на ноги.

И лошаденка пошла, как ни в чем не бывало. К шершавым бокам ее прилипли бурьян и сухой помог. Выглядела она неприлично худой, но глаза излучали горделивую радость, приправленную усталостью. Рядом с ней на тонких пушистых ножках бежал, словно игрушечный, маленький жеребенок. Повозочный Семен Грищук, пожилой и хилый мужичонка, ласково причмокивал, подбадривая лошаденку.

— Справный конь, — кричали ему балагуры, — торопись, дядь, а то живодерню закроють!

— Нашла время жеребиться, — кричали другие. — Тут война, а она…

А на площади шла бесшабашная пляска.

Командарм плясал легко и лихо. И Полинка, медсестра в черкеске, не уступала.

— Надежда Ивановна, — спросила полногрудая санитарка сидевшую на линейке женщину с простым и строгим лицом, — своего не ревнуешь?

— Ревную, — ответила та и отвернулась.

Это была жена командарма.

Но вдруг раздался траурный вопль труб.

Плясовая смолкла. Песни и танцы оборвались. Все расступились, пропуская эскадрон с трубачами и штандартами. Среди рядов на лафетах лежали покрытые знаменами тела погибших командиров. За лафетами вели их коней под седлами.

— Свертай, Тарас Григорич! — заорал и замахал руками Матвей.

Головной всадник на вороном жеребце увидев, свернул во двор храма, за ним завывающие трубачи ввели многолюдный поток.

Лафеты подвели к вырытой посреди двора могиле, и Матвей отодвинул к белой стене своих пленников, растерянно стоявших с лопатами в руках.

— Постойте здеся, — сказал он генералу, — покуда я занят.

Двор был заполнен бойцами и горожанами. Звон, заведенный звонарем, как набат, собирал сюда всех.

Почти на карьере влетела во двор артиллерийская упряжка, дряхлую пушчонку занесло, ей задрали ствол, и она тут же дала первый выстрел, салютуя мертвым командирам.

Толпа раздалась, и во двор въехал командарм, в окружении командиров. Он покосился на гремящие колокола, звон оборвался, и Буденный поднял шашку над головой. Стало тихо.

— Бойцы! Бойцы и товарищи из местных! — сказал он и вытянулся на стременах. — Сегодня мы хороним всемирных героев, отдаем им последнюю честь… Погиб Нечипуренко, погиб Лухманников, и Гриши Шепелева нет с нами. В память всех погибших бойцов Первой Конной! — Он взмахнул шашкой, и эскадрон дал залп. Трехдюймовка ударила второй раз.

Оркестр грянул «Интернационал», и казаки пошли с последним целованием. Они трогали губами прояснившиеся лбы, и, отойдя, садились на коней.

Строгая Полинка в черкеске стояла рядом с Матвеем, а он осторожно держал голову убитого, чтоб она не скатывалась с седла.

— Прощай, Иван, — говорил он тихо, не сводя глаз с бледного порубленного лица, — нету мне прощения. Не уберег я друга, сродственника. Всю жисть теперь казниться… маяться… Перед матерью твоей и Аленкой ответ держать до последнего дня… При всех бойцах обещаюсь, Ваня, накладу я их рядком до бескрайности и без счету… Соблюду твою память!..

Бойцы стали бросать землю в могилу.

— Клянемся вам, погибшие товарищи и братья, — говорил командарм, — что не пощадим ни жизней, ни семьи, ни родной крови и будем идти до полной победы над нашим врагом капиталом. Раз богатый, значит — враг. Еще никто не забогател честным трудом. Близок день победы над тиранами, генералами, помещиками и прочей мелкой сволочью, сосущей соки трудового народа.

Стоящие у стены монастыря пленные все ниже опускали головы.

И тогда выехал вперед Ворошилов. Он глянул на погибших и сказал:

— Они были коммунистами, а значит, в железной шеренге бойцов, отдающих кровь в первом ряду!

— А когда из железа вытекает кровь, — добавил Буденный, — то это вам, товарищи, не шутки, а победа или смерть!

— Клянемся, — говорил Ворошилов, — не свертывать красных знамен и дойти до краю света, пока на земном шаре не будет казнен последний паразит! Ии шагу назад!

— Да здравствует Красная Армия мозолистых рук всего света! Ура! — крикнул командарм.

— Ура-а! — грянуло вокруг.

Когда крики смолкли, Ворошилов сказал:

— Товарищи из местных! Обращаюсь к вам. Вы — власть. Все, что здесь, — ваше! Господ и хозяев нет. Приступайте к выборам ревкомов, в которых особенный глаз должны мы иметь на местах в административном отношении.

Собравшиеся люди, кто зло, кто радостно, а кто и недоверчиво, смотрели на него.

Улицы города были заполнены кавалерией.

Квартирьеры поджидали своих в воротах выбранных ими и занятых дворов.

Четвертый эскадрон вел Баулин. Он дремал в седле, и рука висела на перевязи. По годам это был почти мальчик. Эскадрон въехал во двор.

Очкарик в буденовке с трудом слез с коня и, не в силах распрямить согнутые колесом и дрожащие в коленях ноги, повел его к коновязи. Там он снял седло и стало видно, что спина коня сбита и обручи запекшейся крови опоясали ему брюхо.

— Аннулировал ты коня, четырехглазый, — сказал, подойдя, взводный. — Пашка все домогается, каков ты есть.

— А зачем я ему нужен?

— Видно, нужен… Он коня этого с Терека вел.

— Он, небось, думает, что я его обидел?

— А неужели же нет, не обидел…

— Я этого коня себе не просил, мне его вон эскадронный дал… Вернется Пашка из лазарета, пусть берет. Я только рад буду. — Он обернулся и крикнул проезжавшему мимо эскадронному: — Зачем ты меня врагом наделил?

Баулин зевнул и ответил:

— Это не моя печаль. — Он даже не обернулся. — Это твоя печаль… Грамотный! На кой хрен она, твоя грамота, — если коня соблюсти не можешь.

Очкарик без сил опустился на сено.

Смуглолицый, с раскосыми глазами, весь в коже и ремнях, Городовиков пропускал мимо себя четвертую дивизию.

Бодря усталых лошадей, поэскадронно ехали конармейцы. На скуластом лице начдива возникло изумление.

— А ну, останови их! — крикнул он ординарцу. — Эскадронного ко мне!

Эскадрон остановился, и его командир въехал в ворота. Он был молод, и редкая пепельная борода закручивалась на подбородке.

— Это что? — спросил начдив, указав на головной взвод.

На спинах бойцов красовались громадные буквы: О, П, Р, С…

— Это я приказал, — стушевался командир.

— Зачем?

— Ликвидация неграмотности.

— Почему в строю?

— На дневках все недосуг. А на походе всех неграмотных вперед — и учи! Все одно голова свободна во всех отношениях… — Он вдруг нахмурился. — Одно плохо…

— Что? — насторожился Городовиков.

— Насмешка выходит. Бойцы разные названия придумывают на тех, у кого какая буква висит. Гэ и жэ никто вешать не соглашается. А к концу азбуки совсем плохо будет…

— А ты построже, — сказал начдив. — На каждую букву много разных слов. Вот, к примеру, на жэ… — Он вдруг замолчал и надолго задумался.

— Вот видите… — сказал эскадронный.

— Дурак! — строго оборвал его начдив. — Жизнь!

Тот повернул коня к поджидавшему его эскадрону.

В конторке суконной фабрики сидел багровый от волнения хозяин.

— Мы на фронте голы, босы бьемся за Советскую власть, — кричал ему снабженец, — а ты здесь сидишь толстым задом на одеже, а она преет!

— Склады опечатаны городскими властями…

— Это мы еще посмотрим, что за такие власти!

— Это оскорбление…

— Нет, — сказал снабженец, — оскорбление все впереди. — Он повернулся и вышел.

На дворе его ждала возмущенная толпа оборванных красноармейцев.

— Да что говорить! — крикнули из толпы. — Взводный, давай команду!

— Ломай! — кивнул снабженец.

Приклады застучали по замкам.

Хозяин выскочил во двор и увидел, что командир дивизиона, блиставший офицерской выправкой Андрей Добров, в огромных шпорах, увлеченно налаживает прицел трофейной пушки.

— Я вижу, — кинулся к нему хозяин, — вы бывший офицер, интеллигентный человек, прикажите им прекратить грабеж.

— Это не грабеж, — ответил Добров, не отвлекаясь от дела. — Это реквизиция.

— За поставки для армии мы получаем деньги, понимаете? Здесь, на складах, ценнейшее обмундирование. Мы решили подождать, пока все это кончится…

— Не дождетесь, — ответил артиллерист Добров, — это не кончится.

В этот момент во двор въехал добравшийся наконец до места назначения повозочный Семен Грищук. Он остановил шатающуюся лошаденку около пушки и спросил Доброва:

— Куда консерву девать?

— Какую «консерву»?

Грищук отвернул рогожку — в бричке россыпью лежали снаряды. Жеребенок настороженно обнюхал их и фыркнул.

— У вас нет распоряжения, — канючил хозяин.

— Сейчас будет, — ответил Добров и попросил повозочного — Дай-ка один.

Грищук осторожно подал ему снаряд. Добров вложил его в ствол, замок смачно щелкнул. Добров закрутил ручками наводки. Ствол пушки повернулся и уперся в спины красноармейцев, дружно наседавших на неподдающиеся двери. Хозяин изумленно смотрел на него.

— А ну, — крикнул Добров, — разойдись!

Толпа раздалась и отступила.

Грянул выстрел. Дубовые двери разлетелись в щепки и пыль.

В проем хлынула толпа.

Хозяин схватился за голову.

— О це ключ! Любу дверь отопрет! — В сопровождении двух красноармейцев появился начальник особого отдела Бурденко. — Это ты — бывший суконный фабрикант? — спросил он багрового толстяка.

— Я, — ответил тот.

— Пошли, — сказал начальник особого отдела, — я из тебя сейчас шелкового сделаю.

— Хотел бы я видеть, — багровея еще больше, закричал фабрикант, — что вы будете делать, когда нас разграбите…

— Пожалуй, не получится… Пожалуй, не увидишь, — задумчиво ответил начальник особого отдела, и красноармейцы повели фабриканта со двора.

Грищук все еще топтался рядом.

— Послухай, — спросил он вновь склонившегося к прицелу Доброва. — Ты часом не видел… Семка Грищук, хромой он и без двух ребер… Сынок он мне.

— Нет, — ответил Добров. — Не видел и не слышал.

Из пыльного проема дверей бойцы выносили кипы обмундирования царской армии. Галифе, френчи, гимнастерки, шинели. Их тут же примеряли.

— Вот чертов боров. — ворчал Сурков, прыгая на одной ноге и натягивая галифе, — какую обмундировку хотел сгноить!

Широко шагая, командарм шел через анфиладу комнат разоренной усадьбы. Следом за ним, едва поспевая, шли командир взвода квартирьеров и начальник штаба Зотов.

— Эта для гостей… Эта тоже…

В комнате, приспособленной под канцелярию штаба, при появлении начальства вытянулся взводный разведки.

— Как дела, Новиков? — спросил командарм.

— Какие дела… — недовольно махнул рукой тот и указал на стол.

На столе, заваленном бумагами, положив под голову седло и отвернувшись к стене, лежал человек в сапогах со шпорами и при шапке.

— Кто это? — спросил командарм.

— Комполка Гончаров, — ответил Новиков.

— Ты что же это, Кондрат Степаныч, людям работать мешаешь? Ты ж ранен, так и лежи в лазарете.

— В лазарет мне ни к чему, — не повернув головы, пробурчал Гончаров. — Я помирать не собираюсь. Я твой приказ соблюдаю.

— Какой приказ?

— А вот, — поднялся Гончаров, — послухай, коль сам писал: «Комполка Гончарова Кондрата в связи с ранением полагать больным при штабе». Вот я и полагаюсь! — И опять завалился на стол. — Скрипи пером, Филипп, — сказал он Новикову. — Ты мне не мешаешь.

— В пехоту, что ли, тебя списать? — раздумчиво произнес командарм.

— Зачем в пехоту? — Гончарова как ветром сдуло со стола. — Мы и так с понятием. — Он схватил седло. — Разрешите завтра в бой. Мне эта рана — комариный укус.

— Сказано, лечись… — строго сказал командарм.

— Есть, — вытянулся Гончаров, отдал честь и вышел…

… В парадном зале с зашторенными окнами они увидели человека, одиноко сидевшего в кресле. При их появлении человек поднялся.

Это был тот самый старый генерал, желавший увидеть Буденного. В сумерках зала он внимательно вглядывался в лицо командарма — и вдруг:

— Полк, смир-р-на! Старший унтер-офицер Буденный, на середину полка галопом марш!

— Ваше превосходительство! — изумленно проговорил вытянувшийся от растерянности командарм. — Бригадный генерал Копачев, Денис Васильевич…

Но генерал словно не слышал его.

— За подстрекательство солдат к бунту и избиение вахмистра Хесманова полевым судом приговаривается к расстрелу…

— Да ведь он зверь… — вытянувшись, обрадованно проговорил Буденный.

— Но, — уже улыбаясь, закончил генерал, — учитывая честную и беспорочную службу, командование дивизии решило ограничиться лишением георгиевского креста четвертой степени…

— Так, вы же меня вновь представили, под Эрзерумом, — смеясь, напомнил Буденный.

— Помню, помню… — растроганно проговорил генерал, и они обнялись. — Под Керманшахом прорвали оборону турок… — Генерал вдруг отстранился от Буденного. — А в иностранной прессе пишут, что Буденный — генерал. Сподвижник самого Скобелева!

— Врут! — радостно ответил Буденный. — Обидно им, что бьет их унтер-офицер… Вот что, Денис Васильевич, — предложил Буденный, — иди к нам, будем вместе бить ваших генералов!

— Ну уж нет, голубчик, — отступил генерал. — От этого увольте. В этом деле я вам не помощник! — Он вынул саблю и протянул ее нахмурившемуся Буденному. — Прими, — сказал он, — я сдаюсь. А если что не так, то и руби меня с богом по-солдатски!

Буденный принял саблю и, пробуя, согнул голубоватый клинок.

— Ладно, — усмехнувшись, жестко сказал он. — Тогда как-нибудь сами обойдемся…

… Во дворе к командарму подошел человек с бабьим лицом. Он тронул его за рукав и почтительно сказал:

— Господин начальник, я баньку истопил!

— Какой я тебе господин? Какую баньку?

— Помыться, с дороги… — испугался тог.

— А что, — согласился командарм, — самое время. — И он провел рукой по пропыленному лицу. — Пошли посмотрим.

Они прошли через двор, заполненный снующими вестовыми, озабоченными ординарцами, хлопотливыми квартирьерами, и вошли во флигель.

Лакей приоткрыл тяжелую дверь, пустил из нее плотный клуб пара и тут же захлопнул.

— И парилочка как надо…

— Годится, — довольно сказал Буденный.

И тогда лакей вновь тронул его за рукав и заглянул в глаза.

— Вот господа говорят, — сказал он, — «все кончено, все кончено». А я человек средний, лакейского званья, безвредный и при любой власти нужный. Так я считаю, ничего не кончено. Все только начинается. Генералы на Руси всегда были и будут… Вот вы по усам так самый генерал и есть…

— А ну, сгинь! — оборвал его Буденный. — Сгинь и на глаза мне боле не попадайся!

И человек с бабьим лицом сгинул.

Командарм вышел во двор.

На противоположной стороне улицы, у палисадника, бойцы резервного эскадрона разглядывали троих неизвестных. Поверх играющих на солнце, расшитых желтыми шнурами по алому сукну доломанов, поверх белых ментиков и синих рейтуз этих троих были надеты длинные щегольские кавалерийские шинели, из-под которых выглядывали хромовые сапоги с блестящими шпорами. Над их головами колыхались султаны киверов, алели шлыки и золотом отливали кисти. Сверкала начищенная до блеска медная чешуя подбородных ремней.

— Это кто же такие? — поразился Буденный.

— Разрешите доложить, — сказал начштаба Зотов. — Прибыли красные офицеры. Три человека.

— Интересно, — удивился Буденный. — Зови! К кому направляешь? — спросил Буденный, пока офицеры переходили улицу.

— Да вот, — отмахнулся начштаба, — не желают их…

Группа стоявших рядом командиров настороженно следила за приближавшимися офицерами.

— А ничего ребята, — сказал Буденный. — Видно, их основательно жучили… Карпенко, будешь брать?

— На хрена мне нужны эти фендрики! — отмахнулся тот. — Ворон пугать? Не то старые офицеры, не то черт-те что! Они же в первом бою убегут. «Мама!» — закричат.

— И ты не будешь брать? — с улыбкой спросил Буденный Баранникова.

— Прошу ослобонить, товарищ командарм. С ними, с корнетами, только наплачешься.

Офицеры перешли на четкий строевой: щелкнули каблуки, звякнули шпоры.

— Товарищ командующий, выпускники Петроградских кавалерийских курсов красных командиров прибыли в ваше распоряжение.

— Так вы, стало быть, питерские? — пряча усмешку в усы и явно любуясь молодыми командирами, спросил Буденный. — Значица, к нам. Ну, в час добрый… Правду сказать, наша братва не дюже привечает вашего брата.

Командиры стояли не дрогнув. Только султаны киверов колыхались на ветру.

— Обижаются, — сказал Буденный, — своего разве мало народу.

Офицеры, совсем мальчишки, стояли с застывшими бледными лицами.

— Да ведь всяко бывает, — уже добрее продолжал Буденный. — Народ вы молодой, необстрелянный. А вдруг сдрейфите с непривычки? А у нас на этот счет строго. В бою были?

— Так точно, — сглотнув от волнения, четко ответил стоящий справа. — Юденича били!

— Хорошо! — сказал Буденный. — Ну, а командовать приходилось?

— Были старшими курсантами. Командовали строевыми взводами. Я взводом разведки, — вновь доложил самый молоденький на вид.

— Вот это добре.

Тогда вперед выступил Карпенко.

— Товарищ командарм, выделите мне двоих.

— И мне, пожалуй, одного… — сказал Баранников. — У меня пехотный взвод без командира. Только вот форма… Как бы насмешки от бойцов не вышло…

— Форма гвардейских гусар. Парадная. Выдана приказом петроградскому гарнизону. Другой на складах не оказалось, — четко ответил молодой командир и, покраснев, добавил: — Лермонтов в такой ходил…

— Ну, если Лермонтов… — сказал Буденный. — Тогда принимайте пехотные взводы. Утром выступаем…

— Только мы в пехоту не пойдем! — твердо заявил молодой командир.

— Что за разговоры? — нахмурился Буденный.

Молодой командир побледнел от волнения.

— Виноват, — сказал он. — Только мы просились в Конную Армию. Дайте нам коней.

— У меня коней нет, — сказал Буденный. — Разве что своего отдать?

— Они с ним и втроем не управятся, — сказал Баранников и засмеялся.

— Зачем вашего, дайте свободных…

— Свободные все под белыми ходят, — ответил командарм. — В завтрашнем бою и попроси у них. Может, кто и отдаст.

Взвод разведки спешился и стоял в строю. Усталые бойцы слушали инструкцию командира.

— Правое плечо вперед, — скомандовал им Буденный. — Прямо, марш! — И распахнул двери.

Оторопевшие бойцы заполнили предбанник.

— Раздеться! — приказал Буденный.

Но бойцы робко стояли по стенкам, боясь пыльными сапогами ступить на роскошные ковры.

— Как в цирке, — сказал взводный Новиков.

— Молчать, — нарочито грозно оборвал его Буденный. — Руки по швам! Приступить к помытию без разговоров.

Бойцы радостно загоготали и уже через мгновенье два десятка голых бойцов заполнили баню.

— Приустала разведка, — сказал командарм начштаба Зотову. — Банька им в самый раз.

А под жарким солнцем, на городском пляже, в радугах водяной пыли, бойцы с хохотом и гиканьем нагишом въезжали в воду на расседланных лошадях.

В стороне ото всех купались медсестры. Впереди плыла полногрудая Дуська. Шлепая ногами и поднимая тучу брызг, ее догоняли строгая Полинка и светловолосая Варя.

Дуськино круглое лицо вдруг исказилось от ужаса, и она завизжала на всю реку:

— Ой, мамыньки! Ой! Ой! Утопаю!.. Тю, черт, дурак! — напустилась она на вынырнувшего рядом Матвея. — Я Суркову скажу. Он те всыпет!

— Во, напужала! Твово Суркова обратно в рядовые переводят, — заржал Матвей.

— Это почему же? За что? — возмутилась Дуська.

— Стар больно. Помоложе нашли.

— Уж не тебя ли?

— Не-е… Покрасивше. Из Питера… Лермонтовым кличут.

— Ладно, плыви отсюда, — строго сказала Полинка. — Нам выходить надо.

Мощными саженками Матвей рванул к другому берегу.

А девушки, подождав, вышли из воды. Отжимая капли воды, Варя провела руками по бедрам.

— Складная ты, Варь, — сказала Полинка.

— Тебе бы еще косу… — добавила Дуська.

Варино лицо помрачнело.

— Была коса… — горько сказала она.

А в бане поддавали пару.

— Ну и что? — хрипел с верхней полки толстый комбриг Маслак. — Погуляли хлопцы, и баста! Хиба ж то плохо?

— Погуляли? — кричал Ворошилов, и его веник яростно заходил по спине комбрига. — Погуляли! А две скирды где?

— Так коням скормили! То ж народное достояние…

— То-то до меня народ и ходит! А поп?

— Что — поп? — спросил Маслак.

— Кто к попу в постель залез? — спросил Ворошилов, опуская веник на спину комбрига.

— Ну, боец! — сипел Маслак. — Так он не виноватый. На той койке раньше дивчина спала, у колидори. Ночью темно. Боец пощупал рукой — волос длинный, ну и…

— Понятно, — сказал Буденный.

— И что до меня уси чепляются? — хрипел багровый Маслак. — Дехвехты! А ты за положительные дехвехты скажи! Хто у Попова батарею забрав? Я! Хто офицерский полк порубав? Я!

— Конармия, — сказал тогда Ворошилов и с силой опустил веник на могучую спину Маслака. — Конармия — это социальный фокус, который производит ЦК нашей партии. Кривая революции бросила в первые ряды казачью вольницу, пропитанную многими предрассудками, но ЦК, маневрируя, — Ворошилов перебросил веник в другую руку и с новой силой опустил его на спину Маслака, — продерет их железной щеткой…

— Ой, лихо мне! — кричал Маслак.

На улицах все еще продолжалось движение, но это уже были одинокие всадники, неторопливо снующие с поручениями, отставшие тачанки, взводы, заблудившиеся в поисках своих частей.

Основная масса армии уже расквартировалась. Во дворах видны были кони у тачанок с сеном, бойцы, приводящие в порядок амуницию, дымящиеся кухни и стайки ребятишек около них. Отовсюду доносились веселые крики, разговор, пение. Кто-то уже тащил в хату ведра от колодца, кто-то подправлял покосившуюся изгородь, кто-то колол дрова. Город успокаивался.

По дощатым тротуарам шли медсестры.

— Конечно, хорошо при себе постоянного мужика иметь, — говорила весело Дуська. — Матвей ведь как муж тебе? — спросила она Полинку.

— У нас с ним все в порядке, — строго ответила Полинка. — Воевать кончим — поженимся.

— А ты? — спросила Дуська Варю. — Небось на расхват шла?

— Нет, — ответила Варя. — Никого у меня не было.

— Вот и врешь! — закричала Дуська. — А Андрюшка Добров, артиллерист, офицер бывший?

— Мы дружим с ним, — ответила Варя.

— Ну и дура, — заключила Дуська. — Значит, не любишь! Вон их, мальчиков, сколько, а я всех их люблю…

— В таком случае, Дуся, ты еще никого по-настоящему не любила, — сказала Варя. — Любить можно только одного человека…

— Раз жить, раз помирать, — отчаянно крикнула Дуська. — Как откажешь, ведь его убить могут завтра… Да они все хорошие!

— Врешь, — вмешалась Полинка.

— Ей-богу!

— А как же Сурков?

— Тю! Что Сурков? — отмахнулась Дуська. — Скушно с ним, разве что только замуж идти.

Из ворот навстречу им вышел боец. Ноги его были перевязаны, он был в галошах, и грязные бинты волочились за ним по дороге.

— Пашка! — изумилась Дуська. — Тихомолов, ты куда?

— В эскадрон, — буркнул казак

— Так у тебя ж ноги…

— Положил я на эти ноги, — ответил Ти-хомолов. — Я шашку руками держу…

— Ну и дурак! — сказала Дуська вслед уходящему казаку.

Они вошли во двор, где расположился лазарет. Бойцы ждали перевязки. Около них хлопотала молодая строгая женщина, развешивая на веревки простиранные бинты.

— Надежда Ивановна, вы, что ль, Пашку отпустили?

— Нет, — ответила устало женщина. — Сам ушел.

Прямо с крыльца Афонька сел на лошадь, взгромоздил перед собой узел и выехал за ворота.

— Наше вам с кисточкой, — сказал он, проезжая мимо идущего Пашки, и перешел на рысь. Но Пашка разглядел узел в его руках.

— Измена, — пробормотал он, торопливо вскинул карабин, выстрелил и второпях промахнулся.

Афонька повернул коня, лицо его было красно и сердито.

— Слышь, земляк, — тихо сказал он. — Как бы я не стукнул тебя, земляк, к такой-то матери…

Но было уже поздно.

Бойцы, чинившие изгородь в соседнем дворе, уже бежали к ним.

— Тебе больше других нужно? — спросил Афонька.

— А ну, слазь…

Из избы донесся сдавленный крик.

— В дом, быстро! — приказал Пашка, и двое бойцов кинулись к двери.

— Афоня, — сказал тогда Тихомолов. — Афоня, республика наша Советская живая еще, рано дележку ей делать, скидай барахло, Афоня.

— Я же говорю, — закричал окруженный бойцами Афонька. — Нету тута ничего… — И бросил узел. — Не барахольщик я.

— А-а, знаем мы вас, были вы у нас — самовара не стало, — насмешливо сказал боец и развернул узел.

Добра в нем было достаточно.

Тут распахнулись двери, и трое, сцепившись в плотный клубок, скатились во двор, подминая траву.

Пашка кинулся к ним и пристукнул третьего рукоятью нагана. Тот с хрипом отвалился.

— Ну и здоров, гад, — поднялся с земли боец. — Было задушил!

— Не забогатеем, ребята, коли энтим временем не попользуемся, — сказал Афонька. Забирайте себе барахло, а меня пустите. — Он оглядел хмурые лица бойцов и подходящих местных жителей и спросил: — Так как же — зараз нас в трибунал или как войну закончим?

— Зараз, — ответил Пашка. — Веди их к Дуплищеву в особый отдел.

— Ой, товарищок, який же вы добрый человек! — сказала вышедшая на крыльцо девушка. Из-за спины ее выглядывала напуганная насмерть старуха.

— Не бойтесь, хозяева, — сказал Пашка. — То не наши бойцы, то бандиты, сынки махновские… Так что, извиняйте.

Он повернулся и, шаркая галошами, пошел прочь.

Хозяева и соседи смотрели ему вслед.

После бани командиры вышли во двор усадьбы. Здесь их ждали.

— Это кто такие? — спросил командарм, оглядывая стоящий в строю казачий эскадрон в белогвардейской форме с погонами. В стороне, под карабинами красноармейцев, кучка казаков-стариков в форме смотрела исподлобья.

— Делегация до вас, — ответил начальник особого отдела.

От строя отделился казачий офицер и встал перед Буденным.

— Акалов, — нахмурился командарм. — Опять в строю? А ведь обещал против нас не воевать.

— Насильно мобилизовали, — сказал тот. — Вот потолковал с фронтовиками, решили к вам. Да самых ярых скрутили, до вас привели. Решайте!

— Здорово, станичники! — повернулся к старикам Буденный.

— Здравия желаем, ваше превосходительство! — в один голос гаркнули старики.

В ответ грянул хохот красноармейцев.

— Вот сукины дети, беляки! — сказал кто-то.

— Каждому под девяносто, а туда же — шашками махать!

— Ну, деды, — спросил Буденный, — против нас еще пойдете?

— Никак нет…

— Тогда идите домой. Я вашему слову верю. Нарушите, другой разговор будет. А пленных мы не рубим. Понятно?

— Понятно, господин Буденный, — обрадованно загудели старики.

— Этих отпустить? — изумился начальник особого отдела. — То ж — злейшие враги.

— Заблудшиеся они, — тихо сказал командарм. — Пусть идут. Живые, они — лучшие агитаторы. Расскажут другим, им поверят, поймут. Придут к нам. Казаки не офицера. — Он повернулся к эскадрону: — Учтите, назад ходу нет. Твердо решили за народ биться?

— Мы генеральскими делами по горло сыты, — ответил за всех Акалов.

— Годится, — кивнул командарм. — Берем.

— Скидывай погоны, ребята! — крикнул Акалов и спросил: — Мы теперь красные?

— А это мы в завтрашнем бою увидим, — усмехнулся Ворошилов.

Но тут из ряда стариков выступил крепкий рыжебородый урядник.

— Продали, — сказал он казакам. — Продали Тихий Дон и казачью честь!

— Ну, этого-то я возьму на себя, — сказал Бурденко, начальник особого отдела.

— Возьми, — согласился Буденный. Он глянул на часы и сказал Ворошилову: — Что-то гости припозднились. Не случилось чего?

— Раньше вечера и не жди, — ответил тот. — Порядку сейчас на дорогах нигде нету.

От строя отделился коновод с конем в поводу.

— Это тебе, — сказал Акалов Буденному и сдернул с коня попону.

Все ахнули. Редкой золотистой масти буланый жеребец с черным ремнем вдоль спины предстал перед ними.

— Из-под Деникина увели. Казбеком кличут.

— Спасибо, — сказал командарм.

Бойцы окружили жеребца.

— Фигуральный конь, — сказал начальник штаба Зотов.

— Лошадь справная, — согласился Бурденко.

— Сейчас проверим, — сказал командарм и шагнул к коню.

Казак стал подтягивать подпруги, и с каждым пристегнутым ремнем конь собирался все больше.

Раздался топот. Во двор влетел всадник и, с трудом сдержав взмыленного коня, рухнул с седла на землю.

Начальник особого отдела кинулся к нему.

— Измена, — прошептал хрипло окровавленный человек. — Мой полк бунтует. Военкома убили.

— Подробней! — резко обернулся командарм.

— Акты насилия и грабежа под влиянием влившихся в часть бандитских элементов, — с трудом докладывал раненый командир. — Я не говорил — думал, разберусь. Дошло до стрельбы. Гришу убили…

— Строгость жалостью подменяешь! Чьей бригады? — крикнул командарм, застегивая ремни.

— Моей, — отозвался стоявший рядом Маслак.

— Ты комбриг или партизан?

Маслак опустил голову.

— Пойдешь под трибунал! — яростно крикнул командарм. — На высшую меру! Шлепну на месте, ты, Маслак, не можешь сомневаться… Где они? — обернулся он к командиру полка.

— На пустыре! — ответил тот. — Митингуют!

Не коснувшись стремени, Буденный влетел в седло и разобрал повод. Золотистой молнией взметнулся конь, пытаясь сбросить всадника, но задавленный умелой рукой, встал на все четыре.

— Под генералом ходил, а подо мной не хочешь? — выкрикнул Буденный и с места послал коня в галоп, махнул через брошенную тачанку, через высокий забор.

— Куда ж один-то? — крикнул Городовиков и тоже кинулся к лошади.

— Особую бригаду по коням! — пропел начальник особого отдела.

Пройдя бешеным наметом через город, командарм вылетел на пустырь и смаху врезался в орущую, размахивающую оружием толпу. Задавленный удилами конь поднялся над толпой.

— Становись! — задыхаясь, крикнул Буденный.

— Командарм!

— Буденный!

— Сам! — слышались голоса среди наступившей тишины.

Прошло мгновенье — и полк выстроился в шеренгу. В рядах глухо ворчали, лица потупленные, хмурые, злые.

Буденный следил за строем.

— Ра-а-вняйсь!

Подравнялись.

— Смир-р-на-а!

Застыли.

— И я с вами ходил в атаку, — тихо начал командарм, но слышали его все. — Вы не бойцы Красной Армии! Сдать боевые знамена!

Над застывшим полем мертвая тишина. Знамена над строем качнулись. Знаменосцы выехали вперед и опустили их перед командармом. На глазах застывших бойцов появились слезы.

— Клали оружие!

Смятение прошло по рядам. В глазах командарма не было сомнения Он в упор смотрел в лица бойцов. Сломалась первая шеренга. За ней вторая. Оружие легло на землю. По рядам прошел тяжелый вздох. Затем послышались рыданья. Командарм оцепенел.

Бойцы плакали навзрыд, а среди них — озирающиеся волками не сдавшие оружия преступники.

— Бандитов, убийц и провокаторов — разоружить!

Строй нарушился. Кто-то кинулся к лесу. Грянуло несколько выстрелов. Короткие схватки — и вооруженные люди оказались в руках бойцов.

— Да что смотреть! Кончай их на месте!

— К стенке!

— Опозорили!

— Не сметь! — грянул голос командарма. — Судить будет трибунал!

В наступившей тишине возник стремительный топот.

В яростном молчании развернулась лава особой бригады и встала шашками наголо, оцепив шеренгу провинившегося полка.

На плачущих бойцов смотрели пулеметы с тачанок.

— Боевые знамена, — сказал командарм, — останутся в штабе. Приказываю! В завтрашнем бою кровью смыть позор с ваших знамен, во имя дела революции. Взять оружие!

Но строй стоял, не шелохнувшись. Бойцы не верили своим ушам.

— Возьмите оружие… — устало сказал командарм.

Шеренги сломались. Бойцы спешно разбирали оружие и вновь становились в строй. Они застыли без команды и все как один смотрели на командарма, ожидая его слов.

Но он не смотрел на них. Он молча повернул коня.

И строй долго смотрел ему вслед.

— Эх, обидели человека, — сказал молодой конармеец.

…Командиры догнали Буденного у самого города. Ехали молча. Командарм был мрачен.

— Эти махновцы еще себя покажут, — проговорил Бахтуров.

— Командир полка виноват! — горячо заговорил Городовиков. — С бойцами не беседует, на дневках в отдельную избу идет! Покой ему нужен! А что у бойца на душе?..

— Судить будем всех, кто опозорил знамя Первой Конной! — сказал Бахтуров.

— Не выноси сор, — сказал Апанасенко. — Врагу на руку.

— Честно признать ошибки, — сказал Бахтуров, — значит, укрепить наши ряды. А скрыть — ослабить. Вранье всегда на руку врагу, а для бойцов сомнения. Врут и правду прячут от бессилья. Нам это ни к чему!

Командарм ехал молча.

— Зря рисковал, Семен Михалыч, — сказал Апанасенко. — Один перед бандюгами… Могли стрельнуть.

— Хиба тебя спрашивают? — взорвался виновато молчавший Маслак. — Помолчи!

На плацу шли занятия по конной подготовке. На рубку расставленной лозы заходил красноармеец в буденовке. Сидел он неумело, конь шел боком, упрямился, шашка в руке бойца беспомощно и вяло моталась из стороны в сторону.

Буденный остановился и стал смотреть.

На первой же лозе всадник выронил шашку и, потеряв равновесие, повис на шее лошади.

Буденный подъехал ближе.

Построенный взвод и командир угрюма смотрели на потупившегося красноармейца.

— Замучил меня конь, — сказал он. — Я и так, и эдак…

— Перво-наперво конь! — сказал командарм. — Он — друг, он — брат, он бесчисленное число раз жизнь спасает. Сам не доспи, не доешь, а коня уходи. Вторым делом — шашка!

— Мне револьвером удобней… — робко сказал красноармеец.

— Револьвер — пустое, — прервал его Буденный, — патроны сострелил, хоть бросай. А шашка, она всегда вострая. Потому рубить для кавалериста — главное. — Командарм говорил, и глаза его загорались. — Рубить надо зло. То не лоза, то — враг. Срубил — победил. Промахнешься — тебя срубят. Смотри.

Буденный выдернул шашку и пустил в полный галоп коня. Удары шли направо и налево, шашка — в свист. От лозы только корешки. Бойцы рты пооткрывали.

Вернулся командарм, коня сдержал, огладил по тугой шее. Веселый, смеется.

— Вот так! Ясно? Приноравливайтесь, ребята. Завтра в бой.

Перед выстроенным пехотным взводом, одетым в новенькую форму и, самое главное, в синие буденовки со звездами, прохаживался Сурков.

— Будете вы меня слухать аль нет? — вопрошал он, впиваясь взглядом в лица бойцов. — Вы знаете, кто я такой? Скажи, кто я такой? — подступился он к молоденькому красноармейцу.

— Ну, известно кто, — моргнул тот, — взводный Сурков.

— Взводный! — передразнил его Сурков. — Вот и не знаешь. Я есть ваш отец, а вы мои дети. Понимаете? И вы должны меня слушать. Распустились! Куда ни придем — все по избам, харчи шукать. Один Васька остался. Да и то по причине живота. Мне такого позору не нужно… С нынешнего дня в нашем взводе все пойдеть по-другому.

К нему подошел молоденький парень в кивере с султаном и полной гусарской форме.

— Первый взвод?

— А ты кто такой? — сердито спросил Сурков.

Гусар подал ему записку.

Сурков долго читал, а бойцы с любопытством глядели на роскошного гусара.

— По списку будете принимать али как? — хмуро спросил Сурков.

— Зачем? — ответил гусар. — Вот так и приму.

— Ну, давайте… — кивнул Сурков и встал в строй правофланговым.

Гусар оглядел растерянных пехотинцев.

— Ну вот, ребята, — мягко сказал он, — я к вам назначен командиром. Давайте знакомиться. Я — Алеша Зорин.

Но тут раздался топот и из-за угла вышли эскадроны Маслака.

И пехотинцы, и новый их командир не спускали завистливых глаз с праздничных мундиров, с лент в гривах лошадей, со знамен, колыхавшихся тяжелой бахромой и кистями, с бодрых коней, идущих крупным шагом.

Завидев наряженную в буденовки пехоту, от первого взвода отделился всадник и, догнав едущего впереди Маслака, о чем-то пошептался с ним. Маслак весело закивал головой.

Всадник обернулся к взводу.

— Повод, — скомандовал он негромко. Казаки перешли на рысь.

— К бою готовсь! — пропел взводный. Казаки бросились в атаку.

И не успели изумленные пехотинцы опомниться, как казаки прошли сквозь их ряды, на головах пехотинцев оказались кубанки и папахи, а синие со звездами буденовки красовались на головах величественно удаляющихся всадников.

Ряды пехоты смешались. Только молоденький «гусар» стоял на прежнем месте и высокомерно смотрел на казаков.

— Добром сменялись? — спросил взводного задыхающийся от смеха Маслак.

— А как же… — ответил тот и, обернувшись, крикнул: — Пешка, не зевай! Пешка, пошла блох давить!

— Лихие ребята! — сказал «гусару» Сурков, разглядывая доставшуюся ему кубанку.

Во дворе казаки эскадрона Баулина расседлывали коней, и тут пришел Пашка.

— Наше вам, — сказал он Баулину, парившему ноги на крыльце. — Наше вам, — сказал он казакам. — Я леченье закончил. Больше нам ни к чему.

К ногам его присохли черные от крови бинты. Концы их волочились по земле. Он был в галошах на босу ногу.

Пашка подошел к коновязи. Конь его вытянул длинную шею и жалобно заржал. На спине его сукровица загибалась кружевом между полосами рваного мяса.

Пашка застыл, во дворе стало тихо.

— Знатьця, так, — сказал он едва слышно.

Казаки молчали.

Тогда очкарик выступил вперед.

— Помиримся, Паша, — сказал он. — Я рад, что конь идет к тебе. Мне все равно с ним не справиться.

— Еще пасхи нет, чтоб мириться, — сказал взводный.

Он закручивал папироску. Шаровары его были распущены, рубаха расстегнута на медной груди.

— Похристосуйся с ним, Паша, — пробормотал Бизюков. — Ему желательно с тобой христосоваться.

Пашка стоял как вкопанный. Конь, сильно и свободно дыша, тянул к нему морду.

— Знатьця, так, — повторил казак, резко повернулся и в упор посмотрел на очкарика — Я не стану с тобой мириться.

Шаркая галошами, он пошел по выжженной дороге со двора. Бинты его волочились по земле, заметая пыль. Конь пошел за ним, как собака.

— Ты меня врагом наделил, — сказал очкарик Баулину. — А почему я тут виноват?

Эскадронный поднял голову. Клочья юношеских соломенных волос налипли ему на лоб.

— Я тебя вижу, — сказал он. — Я тебя всего вижу… Ты без врагов жить норовишь… Ты к этому все ладишь — без врагов…

— Похристосуйся с ним, — пробормотал Бизюков.

Баулин задергал щекой.

— Ты знаешь, что это получается? — сказал он, не управляясь с дыханием. — Это скука получается…

Очкарик отошел к казакам.

Но те, занятые своим делом, не замечали его.

— Может, газетку почитаем? — спросил он.

— Пошел бы ты от нас к трепаной матери! — ответили ему. — С нашего эскадрона.

Перед решеткой тюремного лазарета прохаживался солдат с винтовкой. По коридору прошли два казака: Матвей с братом Филькой.

— Где комендант?

— Вона, — солдат указал на открытую дверь.

В комнате за выдвинутым столом сидел Дуплищев и разбирался с пленными.

— Как же, — говорил он стоявшему напротив жандармскому ротмистру. — Мы не только рядовых, мы и офицеров отпускаем, а вы в городе шестьсот человек пленных казнили! А?

— Черта с два, — ответил ротмистр. — Поди разберись, кто у вас начальник, а кто подчиненный. Сегодня он рядовой, а завтра… Да что там говорить! У нас на взводах стоят полковники и генералы, а у вас армиями командуют бывшие пастухи. Буденный ваш свиней пас.

— Было, — сказал Дуплищев, — батрачил…

— То-то, — продолжил ротмистр. — Всех подряд! Так вернее…

Матвей и Филька встали напротив.

— Уйдите с глаз, — устало сказал нм Дуплищев, — вам говорено: он свое получит. Ревтрибунал судить будет.

— Тебе с десяток пленных прибрать, — обиженно сказал Матвей, — ты вона каку канитель делаешь. Мы по сотне прибирали — никого не звали… Сполняли свое дело. Отдай его нам, Дуплищев.

— Видать, Матвей, в штабе не для тебя приказы пишут. Сказано: его судить будут.

— В штабе через несчастную нашу жизнь тебя простят… — сказал Матвей. — Отдай его нам, христа ради…

— Ты вот кричишь… мальчонку привел. А того не понимаешь, что отец он вам — родная кровь…

— Отец у нас кобель! — выступив вперед, хрипло сказал Филька.

Тогда Дуплищев смутился.

— Трибунал заседает, — сказал он.

— А мы подождем, — ответил Матвей. — Нам не к спеху…

Красноармеец в буденовке и очках подал комбригу бумагу.

— Что это? — спросил Маслак, брезгливо глянув на очки, тонкую шею и забинтованные ноги красноармейца.

— Приказ о прикомандировании, — ответил тот.

— Ты грамотный? — спросил комбриг.

— Да. Кандидат прав Петербургского университета…

— Куда ж ты прешься? Развесишь губы — тебя враз уконтрапупят…

Красноармеец молчал.

— Шлют тут вас, не спросясь, — проворчал Маслак, — а тут из-за очков всякие неприятности могут произойти.

— А куда же мне деваться-то?

— Правильно. Некуда тебе деваться, — весело сказал Маслак. — Ладно, провести приказом… Провести и зачислить на всякое удовольствие, кроме переднего. — Он подписал приказ и бросил его ординарцу…

Очкарик шел по улице, и квартирьер нес его сундучок на плечах.

— Да, с очками у нас тут канитель. Они для ребят вроде как погоны или что венерическое, — объяснял квартирьер. — Брезгуют ребята.

— Я же без них ничего не вижу.

— Да это понятно, но все равно нехорошо.

Квартирьер потоптался с сундучком на плечах и свернул в первый же двор.

Казаки сидели там на сене и брили друг друга.

— Вот, бойцы, — сказал квартирьер и поставил на землю сундучок, — согласно приказания комбрига, обязаны вы принять этого человека к себе в помещение, и без глупостев, потому этот человек, пострадавший по ученой части… — Он махнул рукой и ушел, не оборачиваясь.

Очкарик приложил руку к козырьку и отдал честь казакам.

Тимошка, молодой парень, поднялся, взял сундучок и выбросил его за ворота.

Очкарик, ползая по земле, стал собирать рукописи и дырявые обноски, вывалившиеся в пыль. Собрал и отнес на другой конец двора. Он постелил сено, лег, подложил сундучок под голову и стал читать газету «Правда».

Солнце жгло нещадно, казаки занимались своим делом.

— Бросает генерал поводок, — рассказывал один, — и маузером делает мне в ноге дырку. Нажал я на колеса и вкладываю в его коника два заряда. Жалко было жеребца. Думал — живую Ленину свезу, а не вышло… Ликвидировал я эту лошадку. А генерал с седла снялся и еще один сквозняк мне в фигуре сделал. Иисусе, думаю, чего доброго, убьет меня нечаянным порядком. Даешь, говорю, орден Красного Знамени! Сдавайся, ясновельможный пан…

— Стрельнул его? — спросил его казак.

— Винтовка — холуйское занятье.

— Срубил, значить?

— Был грех. Потом госпиталь.

Очкарик отложил газету и пошел к хозяйке, сучившей пряжу на крыльце.

— Хозяйка, — сказал он, — мне жрать надо…

Старуха на мгновенье подняла на него глаза.

— Товарищ, — сказала она, — от этих дел я желаю повеситься.

Тогда очкарик поднял валявшуюся чужую саблю, догнал гуся, безмятежно гулявшего по двору, и пригнул его к земле. Перехватил птицу за ноги и протянул ее старухе:

— Изжарь его мне, хозяйка.

Старуха, блестя очками, приняла птицу и завернула ее в передник.

— Товарищ, — сказала она, помолчав, — я желаю повеситься. — И закрыла за собой дверь.

Казаки устроились вокруг своего котелка, и хозяйкины дети важно сидели между ними. Все сидели недвижимо, прямые, как жрецы.

— Парень нам вроде подходящий, — сказал один и зачерпнул ложкой щи.

— Братишка, — сказал Сучков, старший из казаков, — садись с нами снедать, покеле твой гусь доспеет. — Он вынул из сапога запасную ложку и подал ее очкарику.

Тимошка учтиво освободил место.

— Браток, — спросил парень, облизывая ложку, — а письма ты писать можешь?

— Могу, — ответил очкарик.

— Теперь ты нам окончательно подходящий.

— А в газете что пишут? — спросил пожилой казак.

— В газете Ленин пишет, — важно ответил очкарик. — Ленин пишет, что во всем у нас недостача…

— Правду про себя не всяк любит. Иному она ноздрю щекочет, — сказал казак. — А он ничего, тащит ее из кучи и бьет сразу, как курица по зерну.

На город опускался вечер Заходящее солнце позолотило реку, храм, крыши и стекла домов.

Бойцы вели от реки напоенных и искупанных лошадей.

Звонко перестукивались кузнечные молотки. Ковали лошадей. Перетягивали тачанки.

На площади и по дворам вспыхивали костры, готовили ужин.

В окружении бойцов Сурков рассказывал.

— Входят, а у меня все честь по чести. Графинчик, конечно, закусочки разные… Ну, взяли и повели. Потом узнал, жену срубили. Стою, а морда чугунная, обработали лучше не надо. А они мне сынишку подпустили. «Папаня, говорит, а чего у тебя кровь на голове?» — «Это я ушибся, сынок…» — «А на что тебя вон энтот дядька ружьем вдарил? — «Чудак, говорю, он же шутейно». — «Пойдем, говорит, папаня, домой…» — «Иди, говорю, с бабуней, а я счас приду…» Он жмется к груди, смотрит. «Папанька, говорит, на что у тебя глаза мокрые?» Ну вот! Опосля я им говорю: убивайте, как промеж себя располагаете. Мне от казацкой шашки смерть принять, вам, говорю, голуби, беспременно на колодезных журавлях резвиться — одна мода!.. И начали они меня очень хладнокровно рубать. Упал. А Фомин из нагана вдарил два раза — грудь мне и ногу прострелил… Хорошо, что не в живот. Рана в животе — это смерть.

В галифе и белой нательной рубахе Ворошилов сидел у окна и орудовал иглой над лежащим у него на коленях кителем.

— Пойми, Семен, — говорил Ворошилов, — личный состав армии почти весь — вчерашние крестьяне и казаки. Заквашены они на станичных да деревенских привычках. А нам теперь нужна регулярная армия, пойми меня, ре-гу-ляр-ная…

Буденный сидел за столом и разбирал бумаги

— Как при царе? С военспецами? — спросил он, подняв голову. — Я не подчинялся и не буду подчиняться царским шкурам, которые засели в штабах и губят армию. Я не верю Реввоенсовету, где окопались царские полковники и генералы. Не первый день я с ними бьюсь и буду биться до последнего. Верю тем, кто на фронте, а не тем, кто Советской власти от страха служит, свою шкуру спасая. Вот проберусь до товарища Ленина, и он всем этим ползучим гадам прикажет поотвертывать головы.

— Военспец военспецу рознь! — сказал Ворошилов. — У некоторых есть чему и поучиться.

— Оно конечно, — притворно вздохнув, согласился Буденный, — ежели своего ума не хватает, тогда учись, чужого набирайся. А пока я генералов бью! Вот пускай они у меня и учатся. Ты мне вот что скажи: я что, плохой командарм?! — И он так глянул на Ворошилова, что тот даже головой крутнул.

— Пойми. Семен, у тебя огромный военный опыт, бойцов хорошо знаешь, идут они за тобой, верят… А вот политическая подготовка у тебя того… слабовата.

— Своих от чужих отличаю, — ответил командарм. — Даже в рубке. Хитрость невелика…

— Пролетарий, на коня! — сказал тогда Ворошилов. — Вот к чему ЦК призывает. Надо в армии увеличить партийную пролетарскую прослойку, чтобы люди задачу правильно понимали…

— Задача у нас ясная: бей буржуев и всякую сволочь. — Командарм встал. — Пошли, Клим, пора!

Ворошилов откусил нитку, поднялся и надел китель.

— Ты, Семен, командарм, не атаман какой-нибудь. Тебе в партию надо!

— Вот войну кончим, и вступлю. Обязательно вступлю, — заверил его Буденный. Он прихватил со стола бумаги. — Пошли…

…Во дворе усадьбы собирались командиры. Блеск начищенных сапог, звон шпор и скрип ремней.

Здесь были начдив Пархоменко — осанистый, важный человек, начдив Ока Городовиков, с вислыми усами на скуластом лице, весь в ремнях и коже, худощавый комбриг Тимошенко, комбриг Мироненко — донецкий шахтер и толстый, с опухшим и красным лицом, Маслак.

Подошли Ворошилов и Буденный.

— Не видать гостей? — спросил Буденный, опускаясь на крыльцо.

Тут раздался топот. Командиры подняли головы, оглянулись. Развернувшись с ходу, перед воротами усадьбы выстраивался эскадрон.

— Смир-р-на! — скомандовал эскадронный и въехал в ворота.

— Это что за явление? — поразился Буденный.

Сидевший посреди двора в кресле Маслак насторожился и сложил руки на пухлом животе.

— Мои, — тихо сказал он.

Эскадронный сдержал коня и отдал честь. Командир и все бойцы эскадрона были празднично одеты, выглядели горжественно, и все в новеньких буденовках.

— Почему не отдыхаете? — строго спросил Буденный.

— Разрешите доложить? — важно обратился эскадронный.

— Давай, — разрешил нетерпеливо командарм. — Докладывай.

— Мы эта… — начал эскадронный и побагровел от волнения. — Собранье провели. И единогласно решили — пиши нас всех!

— Куда? — не понял Буденный.

— Эта, ну, в общем, в партию.

— Кого?

— Всех. Единогласно, — торжественно объявил эскадронный и обернулся к бойцам. — Хватит, походили в большевичках, желаем теперь в коммунисты…

Бойцы согласно закивали.

— Тогда это не ко мне, — командарм спрятал улыбку в усах. — Это к товарищу Ворошилову.

— Поэскадронно не принимаем, — сердито сказал Ворошилов.

— Почему? — поинтересовался эскадронный.

Буденный, улыбаясь, косился на Ворошилова.

— А потому, — ответил тот, — что партия — не постоялый двор, куда компанией можно.

— Это нам известно. Это мы понимаем, — согласился эскадронный. — Только мы все решили.

— Коммунистами, — ответил тогда Ворошилов, — могут стать только самые достойные.

— А у нас все достойные! — твердо сказал эскадронный. — В бой идут, уговаривать не приходится.

— А дисциплинка?

— Шо — дисциплинка?

Эскадронный смотрел в землю.

— То-то, — сказал Ворошилов. — Завтра после боя приду — поговорим. Толком обсудим. Понятно? А сейчас отдыхать!

Но бойцы хмуро молчали.

Тогда Буденный, не пряча широкой улыбки, скомандовал:

— Эскадро-он! Справа по три, к месту расположения, с песней, рысью — ма-а-арш!

И всадники пошли, эскадронный — следом, а чуть погодя загремела песня.

— Родионыч, — спросил, оборвав смех, Буденный у Апанасенко, — как у тебя там со снарядами?

— На круг — по десятку на орудие. А что говорить, до Деникина доберемся, все будет, все найдем — и снаряды, и патроны.

— И какаву, — хмыкнул в кресле Маслак и вдруг сипло закашлялся.

— Спирт тебе нужен, а не «какава», — сердито сказал Ока Городовиков.

— А патроны?

— Пять-шесть штук — на винтовку.

— А на шо нам патроны? Чи мы пехота? Шашками порубаем, — прохрипел Маслак.

— Помолчи, — сказал Буденный. — Помолчи, пока спросят.

Под Маслаком заскрипело и хрустнуло кресло.

Буденный повернулся к Городовикову; он был строг, но в усах прятал добродушную усмешку.

— Это что ты мне прислал?

— Как что? Донесение. — Городовиков широко открыл глаза и в испуге зашевелил усами.

— Какое донесение?! «Предположительно», «сомнительно», «маловероятно», «приблизительно»…

— Так я же в атаку первый иду, — взорвался Городовиков, — а донесения мой начштаба пишет! А я и слов-то таких не знаю.

— И у меня… — поддержал Апанасенко.

— Я смотрю, — сказал Буденный, — что ваши военспецы политически того — слабоваты… — он явно поддразнивал Ворошилова. — Так вы им объясните, что врагов надо бить не предположительно или приблизительно, а наверняка, и не в «непродолжительное время», а сейчас и так, чтоб душа с них вон… Ясно?!

— Ясно! — вскочили Городовиков и Апанасенко.

Слушающие командиры рассмеялись.

К Буденному подбежал адъютант.

— Товарищ командарм, Дундич прибыл из разведки. Просит принять.

— Зови, — сказал Буденный, — и Тюленева ко мне…

…Они стояли у окна большого темного зала.

Молодой серб, с добрым и красивым лицом, в куртке и хромовых бриджах, забрызганных грязью, доложил:

— Товарищ командарм по визуальным наблюдениям, сюда дополнительно перебрасываются части первого Донского корпуса и Терско-Кубанские дивизии. Кроме того, усиливается группировка генерала Павлова для удара во фланг и тыл нашей армии. По правому берегу наблюдается движение больших конных масс противника, обозы, артиллерийские парки.

Тюленев быстро писал в блокноте.

— Кто подтвердил сведения? — спросил он.

— Зороблянники… Пленные, — быстро поправился Дундич.

— У тебя потери есть? — спросил Буденный.

— Нет, товарищ командарм, только трофеи, — сказал Дундич и поправил на груди новенький офицерский бинокль.

— А ну, покажь, — сказал Буденный.

Тот неохотно снял бинокль.

Буденный глянул через линзы на портрет декольтированной дамы, хмыкнул:

— Хорош! Давай меняться?

— В который раз, товарищ командарм?

— Не уважаешь командарма? А ведь мне положено.

— Ладно. — Дундич вздохнул. — Я себе еще лучше достану.

— Тогда опять поменяемся, — сказал ко мандарм, и они оба рассмеялись.

Командный состав Первой Конной стоял в единой шеренге.

Во двор в сопровождении всадников резервного эскадрона въехали два автомобиля. Из них вышли комфронта Егоров, члены РВС фронта, военспецы и представители соседних армий. Последним вышел сравнительно молодой человек, в наглухо застегнутом френче, в черных суконных брюках, заправленных в короткие сапоги.

Двое остались стоять в стороне.

Буденный перешел на строевой шаг.

— Товарищ комфронта, — четко сказал он, обращаясь к Егорову, — высший командный состав Первой Конной построен. Разрешите представить.

— Извините за опоздание, товарищи. Железные дороги разрушены. Добирались на перекладных, — говорил Егоров, идя вдоль шеренги.

Буденный представлял:

— Начштаба Зотов…

— Начальник разведотдела армии — Тюленев…

— Комиссары Бахтуров, Квигела, Детисов…

— Начдивы Городовиков, Тимошенко, Пархоменко…

— Комбриги Маслак, Патоличев, Мироненко, Апанасенко.

Человек во френче шел молча, позади Егорова и со стороны пытливо вглядывался в лица командиров.

Двое, оставшиеся в машине, угрюмо и отчужденно смотрели на церемонию.

По окончании представления Егоров обратился к командирам.

— Командный состав армии свободен, — сказал он, — члены РВС армии и фронта приглашаются на совместное совещание.

Командиры стали прощаться.

— Идите к бойцам, — говорил им командарм. — Утром — в бой.

На дверях объявление: «Открытое собрание лошадей состоится в клубе полка. Ответственный — А. Медведкин».

В клубе полно народу, он набит до отказа.

Открывается занавес, на сцене, в президиуме, только лошади. Роль председателя исполняет сам Медведкин.

Докладчик — конь. Вместо графина с водой — конское ведро.

Итак, открывается занавес.

Конь-председатель.

Товарищи! Садитесь потесней!

Не надо бить о пол копытом!

Собрание боевых коней

Считается открытым!

Слово имеет конь-поэт четвертого эскадрона Коршун.

Коршун.

За нами славные походы!

Как ветер, мчались мы во все концы,

Делили с вами голод и невзгоды…

Кто славу вам добыл, товарищи бойцы?

Кормили нас соломой с крыш нередко.

От ваших шпор не зажили рубцы…

Кто друг ваш был в атаке и разведке?

Что ж не бережете нас, товарищи бойцы?!

Настанет день, и снова, как бывало,

Помчим мы вас в смертельные бои…

А вы о нас заботитесь так мало!

Ну разве можно так, товарищи бойцы?

(Пьет, опустив голову в конское ведро).

Председатель. Слово имеет конь Вихрь, боевой мой товарищ из пулеметного эскадрона.

(На трибуну поднимается Вихрь, у него завязана голова. Обращается к председателю). Вихрь. Стихов говорить еще не умею… Председатель. Говори, как умеешь!

Вихрь. И говорить никак не умею… Пока умею только плакать… Вот дали по голове… Председатель. Кто?

Вихрь. Кузнец Ваня Бессонов. Он меня рашпилем…

Председатель. Кузнец Бессонов здесь? Голоса из зала. Нет его!.. Он на губе!.. Совсем он не на губе!.. Обещали посадить и не посадили!..

Председатель. Что еще скажешь, Вихрь? Вихрь.

Был я Вихрь, стал инвалид,

Какой я вояка?.. Все болит!

Лошадь ведь тоже хочет жить

И воевать не может, если ее бить!

(Вихрь уходит. В зале с места поднимается конь Воронок. Идет на трибуну. По дороге угрожающе приговаривает).

Воронок. Я все скажу! Не смотрите, что конь! Вы думаете, раз лошадь — вам все можно!.. Я злой… Вы мне рот не заткнете!..

Председатель. Слово имеет от третьего эскадрона конь Воронок.

Воронок (пьет из ведра воду). Комвзвода Молибога, мой хозяин, не пускал меня на собрание. Говорит: «Ты — лошадь!». Но я все скажу! (Пьет).

Председатель. Нельзя же так психовать, Воронок!

Воронок. У меня контузия с польского, мокрецы — с-под Врангеля, а сейчас еще побита и холка… Но не это главное! Председатель. А что главное?

Воронок. Главное?

Председатель. Да, что главное?

Воронок. Главное — любовь!.. Председатель. Ну, дорогой Воронок, ну как можно!.. Идет открытое собрание, при чем же тут любовь?

Воронок. А при том тут любовь… Мой комвзвода Молибога что ни вечер, гонит меня аллюром три креста на другой конец станицы. Сам на всю ночь идет к зазнобе, а я всю ночь на ветру и на дожде… Это главное! Главное — любовь!

Председатель. Что предлагаешь, Воронок?

Воронок.

Если я, конь Воронок,

Потеряю силу ног,

Пусть вам всем запомнится:

Лопнет наша конница. (Пьет).

Председатель. Что скажете, товарищи бойцы?

Старый боец (из зала). Нельзя же так, товарищи лошади! Не все ж такие гады!.. Мы любим своих коней! Разве все мы такие?

Конь Сокол (из зала). Не все! Председатель. Слово имеет конь Сокол из второго эскадрона.

Сокол.

Мой хозяин не поест и не поспит,

Если я не ухожен, не сыт!

В самом страшном, в самом злом бою

Для него я не жалею жизнь свою!

У меня две пары сильных ног,

У него — буденновский клинок.

От врага летит перо и пух,

Потому что он — мой лучший друг!

В парадном зале, с окнами, плотно закрытыми тяжелыми портьерами, вокруг большого резного стола с разложенной на нем картой, в креслах, расставленных по всей гостиной, свободно и живописно расположились члены РВС фронта, армии и высший командный состав. В тусклом свете свечей матово блестели мебель, ремни, эфесы шашек, ордена, хром сапог, шпоры…

На все безучастно смотрели со стен неясные портреты дам и кавалеров.

Вел заседание комфронта Егоров. Начальник разведотдела армии Тюлсиев докладывал:

— В северном направлении — второй Кубанский корпус генерала Науменко: до пяти тысяч сабель и восемь четырехорудийных батарей. Южнее — конные части большой численности: калмыки князя Тундутова и ингуши Топоркова, пешне пластунские части из старых казаков генерала Чернецова, отборные офицерские полки Добровольческого корпуса Кутепова. Западное направление — пехотный корпус генерала Крыжановского и конная группа генерала Павлова: до двадцати тысяч сабель при шестнадцати батареях. — Тюленев опустился в кресло.

— Мнение членов РВС и штаба доложит товарищ Клюев, — сказал Егоров.

Клюев, сидевший во главе группы военспецов, встал.

— Для нас, — сказал он, — очевиден замысел белогвардейского командования: усилив за счет ослабления фронта на участках восьмой и девятой армий группировку генерала Павлова, нанести удар во фланг и тыл Конармии. Положение очень серьезное. Конная Армия по существу оказывается перед главными силами Деникина.

— Что же вы собираетесь делать? — спросил Егоров, обернувшись к Буденному.

Тот словно очнулся от раздумий.

— Как что? Драться!

— Это понятно, — усмехнулся сидящий рядом с Клюевым Ефремов. — А нас интересует, какие решения принял реввоенсовет армии.

— Реввоенсовет армии, — внезапно раздражаясь, ответил командарм, — принял одно решение — разгромить противника! Других решений у нас пет!

— А что вы думаете делать с артиллерией? — спросил Ефремов. — Ее у вас, очевидно, недостаточно для действия на таком плацдарме?

— Все, чего у нас недостаточно, — ответил командарм, — мы возьмем у противника! И артиллерию, н снаряды…

— Правильно, — не сдержался Ока Городовиков.

— Это безграмотно в военном отношении, — резко поднялся Ефремов. — И безответственно! Операция должна решить судьбу всего фронта…

— Это мы знаем, — прервал его Буденный. — Можете не пояснять.

— Драться в полуокружении, — раздраженно продолжал Ефремов, — с превосходящими силами противника и не предусмотреть возможного течения боя, не разработать тактику… — Он возмущенно развел руками.

— Предусмотреть течение боя нельзя, — ответил Буденный. — Бить первыми и побеждать! Это и есть наша тактика!

— И все-таки, Семен Михайлович, — строго сказал Егоров. — Изложите нам план завтрашней операции.

— Чем меньше людей знает об оперативном замысле, тем лучше, — Буденный с открытой враждебностью смотрел на Ефремова. — А план у нас один — бить под корень, и в первую очередь генерала Павлова, а потом и всех остальных.

— А ведь, пожалуй, — задумчиво проговорил Егоров, — Семен Михайлович во многом прав…

— Нет, нет! — прервал его Ефремов. — Это — сплошной абсурд. Мы должны считаться с действительностью. Единственная возможность сохранить армию в случае поражения — это предусмотреть отход на рубежи рек Дон и Маныч, где армия сможет удержаться до самой весны.

— И подождать, — гневно продолжил Буденный, — пока они перегруппируются и начнут наступать!

— Скажите, — вежливо обратился к Буденному седой человек из военспецов, — вы вообще не предусматривали пути возможного отхода армии?

— Нет! — твердо ответил Буденный. — Мы предусматриваем только победу!

— Примитивно, — махнул рукой Клюев.

— Вы не верите в боеспособность наших войск, — поднялся Буденный. — Не знаете настроения бойцов и командиров. Мы уже били Деникина и под Царицыным. и под Воронежем, и под Касторной, и под Ростовом. Враг уже не может нас гнать, если мы сами не побежим. Разговоры об отступлении предлагаю с повестки заседания спять, а всех, кто не согласный, арестовать как паникеров и предателей! И расстрелять!

В зале повисло молчание.

Егоров в растерянности оглянулся на сидящего молча человека во френче. Тот поднял руку. Он был молод, смугл, худощав, среднего роста. Густые волосы, черные усы, прямой нос и черные, чуть прищуренные глаза.

— Слово имеет представитель ЦК товарищ Сталин, — сказал Егоров.

Сталин внимательно оглядел настороженно молчавший зал.

— Пока, — сказал он, — мы никого арестовывать не будем. А вот к вам, — он повернулся к Буденному, — у меня есть вопрос.

В зале было по-прежнему тихо. Двое во френчах сидели в стороне молча и настороженно.

— Скажите, почему вы отвели армию из-под Батайска?

Лицо командарма помрачнело.

— Я писал Ленину… — глухо сказал он.

— Пожалуйста, объясните нам. — Сталин, склонив голову, стал раскуривать трубку.

— Я не хочу губить лучшую конницу Республики, — ответил командарм.

— Мы докладывали, — вмешался Ворошилов, — что командующий Кавказским фронтом Шорин поставил Конную Армию на грань гибели. Он загонял нас в болота, мы форсировали Дон под сплошным пулеметным огнем. Из-за преступных распоряжений Шорина в бессмысленных лобовых атаках загублено сорок процентов личного состава армии и четыре тысячи лошадей. И все это для решения узких задач…

— Я писал Ленину… — глухо повторил Буденный.

— А вы знаете, что Троцкий говорит о вас? — спросил Сталин.

— Знаю! — зло ответил Буденный. — Конармия — это банда, а Буденный — атаман, Стенька Разин. И куда он поведет свою ватагу, туда она и пойдет: сегодня за красных, а завтра за белых. Знаю!

— Мы сражаемся за революцию! — не сдержался Городовиков.

— За кого мы воюем, и дураку ясно, — продолжил Буденный. — А Шорин врет!

— Мы разработали план, — вновь вмешался Ворошилов. — Он представлен в Совет Труда и Обороны и РВС Республики. Этот план предусматривает использование Конной Армии на основных направлениях в местах крупных скоплений противника.

— Конная Армия, — сказал Буденный, — решает задачи фронта и будет действовать в интересах Республики, а не в личных интересах Шорина… Я писал Ленину.

— Что вы на это скажете, товарищ Шорин? — Сталин обернулся к человеку, сидевшему в стороне.

Поднялся Шорин, человек военной выправки и строгих, рассчитанных движений. Он говорил и ритмично постукивал карандашом.

— Партизанщина, товарищи, изжила себя. Невежественные и какие-то сказочные атаманы, не имеющие познаний в военном деле, в сегодняшних условиях не только неприемлемы, но и вредны. Вот вы держите Маслака, а ведь он — неисправимый партизан и пьяница.

Буденный молчал.

— Пожалуйста, ответьте, — попросил Сталин.

— Я все понимаю, товарищ Сталин, — ответил Буденный. — Все понимаю!.. Но сейчас, дай нам бог, чтобы другие тоже так воевали. Идут за ним ребята. Идут и побеждают.

— Отвага без головы не много стоит, — подумав, произнес Сталин.

— Кавалерия, — оживился Шорин, — правильно говорил товарищ Троцкий, это высший род войск, которым всегда командовали князья, графы и бароны. Почему бы это?..

В зале повисло неловкое молчание.

Сидевший рядом со Сталиным седой человек из военспецов вежливо спросил:

— Скажите, товарищ Буденный, — он по-смотрел на командарма, — в каких случаях вы можете идти в атаку в конном строю на пехоту противника?

— Что? — спросил командарм, думая о своем.

— А вот что. Во-первых, когда боевые порядки пехоты расстроены, во-вторых, при преследовании противника и, в-третьих, при внезапном нападении.

— Правильно!.. — изумился Буденный. — А ты кто такой?

— Не отвлекайтесь, — попросил Сталин, недовольно глянув на военспеца. Тот, смутившись, умолк.

— Согласно директиве, Ростов, — продолжил Шорин, — входил в полосу наступления восьмой армии, а Конная Армия должна была занять Таганрог, и мне не понятно, почему Реввоенсовет Первой Конной не соизволил постучать, входя в чужой дом.

— Я знаю. Ростов должен был взять командарм-восемь Сокольников… — Буденный повернулся к Сокольникову: — Но пока ты чесался, мы взяли Таганрог и Ростов… Мы сделали это раньше.

— Вся страна радуется победе под Ростовом, — сказал Ворошилов. — А вы недовольны. Какая разница, кто из нас взял Ростов. Ерунда какая-то получается.

Егоров мельком глянул на Сталина. Тот сидел, склонив голову, курил.

Тогда Егоров повернулся к Шорину и осторожно сказал:

— Вы не правы. А ошибки наши используют враги. Партизанские командиры порождены революцией. Кто видит в них только отрицательные качества, тот никуда не годный революционер.

— А вы вообще директивы не выполняете!.. — закричал вдруг Шорин Буденному. — Покрываете казаков, отпускаете пленных, отменяете решения трибунала, риквизиции на местах, действуете в интересах казаков и в их манере.

— Я не казак, — ответил Буденный, — я — иногородний. А Дон знаю. Казак казаку — рознь. Всех под одну гребенку нельзя. Казак — не кулак. Раскулачить — это одно, а расказачивать — другое.

— Вы не правы, — вновь обратился Егоров к Шорину, — подобные директивы давно отменены Центром.

— Я расказачиванием заниматься не буду, — продолжил Буденный. — За одно казачье звание казнить не буду. Казак — это не только жандарм. Я на всех фронтах — на Японском, и на Турецком, и на Германском — вместе с ними был… А Запорожская сечь? А Пугачев? А Степан Разин? Тоже казаки! У казаков своя гордость. Кто придумал седла у казаков отбирать и лампасы спарывать? Да они скорее жену отдадут. А линия фронта через нутро людей проходит: сын — за красных, отец — за белых. Люди в огне мотаются. Понимать надо! Плохо, когда кровь глаза застилает.

А в клубе продолжалось представление.

Председатель. Сейчас известный в четвертом эскадроне конь Шаляпин исполнит песню.

Шаляпин.

Люди думают, что мы

И безмозглы и немы.

Но хочу сказать —

Как же здесь молчать?

Поневоле закричишь,

Языком заговоришь.

Коли плачешь от всего.

Все кони в президиуме и в зале. Игги, иг-ги, и-го-го!

Шаляпин.

Есть уставы у людей,

Пишут в них про лошадей:

Как коней кормить,

Как не погубить,

Как ухаживать за мной.

Знаешь ты устав такой?

Иль не знаешь ты его?

Все. Игги, игги, и-го-го! I!

Вдруг па сцену, отталкивая самодеятельных актеров, выскочил Матвей. Поднял руку. Стало тихо.

— Мыль холки и выбивай подпорки! — дико крикнул он. — Командарма смещают.

— Кто?! — рявкнул зал.

— А хрен его знает кто, с усами… Похоже, из армян.

— Братва, не выдадим командарма!

Опрокидывая стулья, зрители и актеры кинулись к дверям.

В парадном зале продолжалось сочетание.

— Вы должны выполнять приказы, а не обсуждать их, — возмущался Шорни.

— Я этого так не оставлю! — кричал Сокольников. — Я буду жаловаться!..

— Вы уже жаловались, — сказал Сталин. — Согласно вашей докладной, состояние наших войск на Кавказском фронте вызывает опасения, а в Конармии, в частности, полное разложение.

— Да! — крикнул Сокольников. — Конная Армия разложилась! Я утверждаю!

— Анархия! — кричал Ефремов.

Тут распахнулись двери, и в зал ворвалась толпа разгневанных бойцов. Впереди всех Матвей.

— Врешь, лахудра! — орал он. — Врешь, харя буржуйская…

— Да как вы смеете!.. — взорвался Шорин.

— Ты можешь меня расстрелять, — кричал Матвей, — но сначала пойдешь к нам в полки, и мы покажем тебе, какой у нас держится порядок! Найди хоть одну раскованную лошадь. И вообще!..

Шорин не нашел слов.

— А что? — в наступившей тишине сказал Сталин. — Может быть, товарищ прав. Идемте посмотрим. Лучше один раз увидеть, чем пять раз услышать.

Все встали.

— Если что увидите, — сказал командарм, — отстраняйте от командования!

Во дворе усадьбы их ждали бойцы и командиры. Лица их были неразличимы в темноте, только цигарки вспыхивали.

— Зря никого не обижали! — кричали из толпы.

— Где санитарные части?

— Бинтов нету.

— Патронов нет…

— Измена!

Буденный поднял руку. Мгновенно наступила тишина…

…В городе и ночью продолжалось движение.

— Смотрите, — сказал командарм, указывая на колонны. Усталые бойцы ехали молча, мерно покачиваясь в седлах, Буденный, широко шагая, вел гостей. Те еле поспевали за ним.

— Смотрите! — говорил командарм.

Во дворах бойцы чистили оружие, сидя у костров, тихо разговаривали, пели.

На площади командарм остановился. Вся площадь была заставлена тачанками. Лошади хрупко жевали сено. Люди спали вповалку. У костров хлебали жидкие щи.

— Смотрите! — сказал Буденный…

…В хате на полу вповалку сидели и лежали люди.

Дверь скрипнула. В дверях показался Буденный. За ним входили члены РВС.

— Здорово, ребята… — сказал Буденный. Бойцы вскочили и нестройно ответили на приветствие.

— Сидите, — сказал Буденный. — Ну и накурили вы, ребята, дохнуть нечем.

В комнату вбежал взводный.

— Извиняюсь, товарищ командарм, заспал, не скомандовал, — произнес он глухим голосом.

— Ты пьяный? — грозно спросил Буденный.

— Чего? — не понял взводный.

— Я спрашиваю, ты пьяный?

— Ты что, командарм! — возмутился взводный. — Да кто же у нас в Первой Конной пьет?

Сталин не выдержал и улыбнулся.

— Понятно, — сказал он. — Пошли дальше.

— Кони кованы? — все-таки спросил Буденный.

— В полном порядке, Семен Михалыч, — ответил взводный. — На круг кованы и кормлены…

— А оружие?

— С вечеру чищено.

— Дай-ка, — Буденный снял винтовку со стены, отвел затвор. — Изрядно чищено…

…Члены РВС тихо вошли во двор.

На сене лежали пехотинцы, сосредоточенно слушали Суркова.

— Прошлый раз, — говорил Сурков, — мы рассмотрели, товарищи, расстрел Николая Кровавого, казненного екатеринбургским пролетариатом. Теперь перейдем к другим тиранам, умершим собачьей смертью. Петра Третьего задушил Орлов, любовник его жены. Павла растерзали придворные, Николай Палкин отравился, его сын пал первого марта, его внук умер от пьянства… Об этом вам надо знать, товарищи… — Пехотинцы слушали его, раскрыв от удивления рты. — Вот такой бардак был в царских домах, товарищи, — резюмировал Сурков.

В штабном вагоне, у аппарата, Сталин диктовал:

— По моему глубокому убеждению, наш новый комфронта и члены Реввоенсовета должны принять следующие меры. Первое. Немедленно удалить Шорина. Второе. Передать Конармии в оперативное подчинение две стрелковые дивизии для опоры на флангах. Третье. Отставить командарма-восемь Сокольникова без промедления. Четвертое. Особое- внимание — боеприпасы. Пятое. Армия вышла за рубежи имеющихся карт. Шестое. Проследить передачу армии трех тысяч обещанных седел. Все.

Аппарат отстукивал ответ. Бежала лента. Сталин читал ее и, комкая, прятал в карман.

— Предсовобороны товарищ Ленин сообщает, что будет доставлено все возможное, в частности, больше патронов и аэропланов. Наступление Деникина есть покушение на основу Советской власти, а вместе с ней и на существование Коммунистической партии. Товарищ Ленин просит РВС Первой Копной принять все меры, не останавливаясь перед героическими. Конная Армия — это неоценимое золото республики. — Сталин обернулся, в упор посмотрел на Шорина и Сокольникова.

— Я этого так не оставлю, — сказал он, — вы меня знаете. А пока идите.

Шорин и Сокольников молча вышли. Сталии повернулся к командарму:

— Командующим Кавказским фронтом назначен Тухачевский. Надеюсь, сработаетесь. Членом РВС фронта — Орджоникидзе. Его вы знаете.

Буденный и Ворошилов облегченно вздохнули, переглянулись.

— Поймите меня правильно, товарищи,

Владимир Ильич Ленин и правительство Республики не сомневаются в боеспособности Конармии и вашей преданности делу революции. Но выяснить отношения было необходимо. Надо было разобраться. — Сталин обернулся к Егорову. — Закрывая на этом совместное заседание РВС армии и фронта, считаю, что мы можем во всем смело положиться на революционное чутье и военный опыт командарма.

Они вышли из вагона и в темноте не сразу разглядели толпу конармейцев, плотно обступившую вагон.

— Семен Михаилович, — удивился Сталин, — почему товарищи не отдыхают? Завтра бой. Кстати, и нам пора, проводите меня. Спокойной ночи, товарищи.

Он взял командарма под руку, и они пошли по темной платформе.

На путях стоял агитпоезд Первой Конной.

Бахтуров вошел в вагон с надписью: «Типография газеты «Красный кавалерист». За столом сидел очкарик и, улыбаясь, что-то увлеченно строчил под стук типографской машины.

— Что это? — спросил Бахтуров, выдернул листок из-под руки очкарика и стал читать. Очкарик ждал.

— Что это? — спросил вновь комиссар недовольно.

— Статья, — не очень уверенно ответил очкарик. — В газету…

— Не пойдет… — Бахтуров достал из кармана вчетверо сложенный листок. — Пойдет вот это!

Очкарик взял листок, развернул и прочел:

«Скоро, скоро всех врагов мы разобьем

И свободной, вольной жизнью заживем…

Постоим за наше дело головой.

Слава коннице буденновской лихой!»

— Что это? — в свою очередь удивленно спросил очкарик.

— Песня! — гордо ответил Бахтуров. — Сам сочинил! Нравится?

— Нет, — ответил очкарик.

— Почему? — изумился Бахтуров.

— Это плохие стихи.

— Это стихи о революции и о нашей армии.

— Тем более, — твердо сказал очкарик.

— Тебе не нравится стихи о революции? — шепотом спросил Бахтуров.

— Плохие стихи о революции вредят ей. Революция — необыкновенное дело, и стихи о ней должны быть необыкновенные.

— Болтаешься в армии, будто дерьмо в проруби, а меня учишь!

— Каждый должен делать свое дело, — ответил очкарик. — Я не учу вас воевать.

А чтобы варить кашу, не надо сидеть в котле. Я не буду печатать эти стихи… Хотя подождите… — Очкарик прочитал. — «Мы красные кавалеристы, и про нас былинники речистые ведут рассказ.» Вот это хорошо!

— Парень, — вдруг мирно сказал Бахтуров, — наверное, ты прав. Какой я поэт. Может, это и плохие стихи. Просто душа горит. Бойцам нужна песня, а другой у нас нет. Так что печатай вместе, со своей статьей. Это тебе говорит комиссар.

Ночь вошла в полную силу, и на небе выступили звезды.

Добров и Варя поднимались от реки.

— Отца расстреливали на школьном дворе, а он просил их: убейте меня так, чтобы дочь не видела моей смерти. Но казаки не послушали его. Он умирал к думал обо мне… — Варя смолкла.

— А моего, — сказал Добров, — мужики сожгли, вместе с нашей усадьбой. Это и есть революционная диалектика. — Он вздохнул.

Где-то взвизгнули кони, кого-то строго окрикнул казак.

Над рекой собирался туман.

Сталин и Буденный шли по темной улице.

— Сколько вы прослужили в царской армии? — спросил Сталин.

— Пятнадцать лет, с девятьсот третьего года. Все фронты прошел: Японский, Турецкий, Германский.

— А награды?

— Георгиевский бант. Четыре креста и четыре медали.

— Полный Георгиевский кавалер! — улыбнулся Сталин. — Что ж, вы родину защищали. А потом за один год прошли путь от командира отряда до командарма. Такое возможно только в революцию.

Бойцы сидели у костров. Шли тихие разговоры.

— Матвей, глянь-ка, — тихо сказал боец, — твоя-то с офицером спуталась…

Стороной от них прошли Добров и Варя.

— Пускай, — сказал Матвей, — теперь ее черед выбирать. Ее уже один раз выбрали…

— Ты про Махно?

— Да-а. Устроил он ей свадьбу, а она с ножом на него. Так он велел се живьем закопать. Тут аккурат мы поспели, выручили, только вот косу они ей срубили…

— Во-во!.. Ты же ее спас, а она…

— Что — она? Она барышня образованная. Вот кисет вышила и книжку подарила, «Гарибальди» называется. А на что она мне, книжка, — вздохнул Матвей. — Я ведь вовсе неграмотный… Я за Советску власть только шашкой расписываюсь.

— Неграмотный! — передразнил его боец. — Для этих дел грамота ни к чему. Скажи уж, что Полинки опасаешься. Она тебе чуб повыдирает.

— Повыдирает, — согласился Матвей. — Дежурит она нынче, а то б сидел я тут с вами…

В городе и ночью продолжалось движение. Подтягивались отставшие части.

— Ох, и силища же! — сказал боец. — Кони, говорят, в масть и у каждого бинокль.

— Брешут, — жестко сказал Матвей. — Мне, к примеру, бинокль пи к чему. Я этих белых гадов и без бинокля за сто верст вижу.

Грищук, искавший своего сына, рассказывал собравшимся ездокам:

— Хромый он и двух ребер нету… Сынок. По всем фронтам ищу.

Подошел эскадронный. Грищук смолк и опасливо посмотрел на свою кобылу. Та стояла на привязи и жевала сено, коси глазом на тянувшегося к костру и людям жеребенка.

— Гнедой, — виновато сказал Грищук

— Безразлично, — строго сказал эскадронный. — Гнедой или вороной — все равно. Пристрелить. С жеребенком мы навродь цыганов будем.

А жеребенок подошел к нему и доверчиво ткнулся мордой в руки. И тогда эскадронный почти в голос закричал:

— А ежели командующий, что тогда? Придеть смотреть полк, а этот будет перед фронтом хвостом крутить… А? На нею Красную Армию стыд и позор. В разгар Гражданской войны и вдруг подобное распутство. Что, она с жеребенком в бой должна идти? — Он обернулся к бойцам. — Коноводам строгий приказ: жеребцов соблюдать отдельно.

Бойцы молчали.

Командарм вошел во двор лазарета. Внезапно совсем рядом, за густыми кустами акации, послышались голоса. Он невольно прислушался.

— Ну да, все вы так, мужики, говорите. На словах-то вы, как на гуслях, — недоверчиво говорил молодой и бойкий женский голос. — Вам бы только урвать и удрать. Знаем. Не в первый раз, ученые.

— Будьте без сомнения, Авдотья Семеновна, — с убеждением говорил сиплый голос, принадлежащий Суркову. — Пусть какой другой обманывает, а мое слово верное. Раз сказал, значит, точка. Ну, как? Значит, согласные?

Буденный усмехнулся, качнув головой, и толкнул дверь в дом.

Раненые спали и посапывали во сне. Женщина, шившая на машинке простыни, подняла голову.

— Здравствуй, Надюша, — сказал командарм. — Чем лечишь, товарищ начальник лазарета?

— Иодом, — ответила та, отбросив упавшие волосы. — Сема, ты мне муж или не муж?

— Муж, — ответил командарм.

— Семен Михалыч, — вдруг приподнялся с полу раненый. — Видать, вроде того, что остаемся мы?..

— Остаетесь, — ответил командарм.

Женщина отвернулась и вновь склонилась над машинкой.

— У ребят соображение — не отбиться нам… — сказал раненый.

— Не канючь, — недовольно ответил командарм. — Небось, не оставлю.

Раненый смолк. Женщина шила, не оборачиваясь. Командарм потоптался за ее спиной и сказал:

— Ну, я пошел…

— Иди, — ответила женщина. — Муж.

…Командарм шел через площадь. Бойцы у костра смолкли.

— Что не спите? — спросил Буденный.

— Перед боем и кони не спят, товарищ командарм, — ответил ему боец, — вздыхают да переступают.

Матвей потянул гармонь с тачанки.

— Командарм, — сказал он. — Поиграем песню.

— Поздно.

— Тю! — сказал Матвей. — Может, у кого эта ночка последняя, и ее проспать?.. Поиграем?

Буденный взял гармонь.

Задумчивое вступление пошло издалека. Потом тихо, приглушенными голосами поплыла над площадью кубанская песня.

— Звезда полей, — пел командарм, — звезда полей над отчим домом и матери моей печальная рука…

Все тихо пели. И только Матвей шагнул в темноту.

Бахтуров сидел за столом и писал. Сюда тоже долетела песня. Потом он встал и растолкал спящего на кровати начдива Морозова.

Тот поднялся и сел, тяжело озираясь.

— Вот, слушай, — сказал Бахтуров, он стоял посреди комнаты — красивый, богатырского сложения, без сна в горящих глазах. — Вот, слушай!

Из-за лесов, из-за суровых темных гор

Наша конница несется на простор.

На просторе хочет силушку собрать,

Чтоб последнюю буржуям битву дать…

— Ну, как?

— Годится, — пробормотал Морозов и повалился на кровать.

У линейки стояли двое. Это были Добров и Варя.

— Милок, — сказал Доброву подошедший Матвей. — Поди-ка со мной, милок. Дело есть.

— Ты что, Матвей? — тревожно спросила Варя.

— Ничё, Варюш, — ответил Матвей, — послушай песню, мы счас.

Они отошли. Матвей придвинулся к Доброву и тихо сказал:

— Ты, парень, сестренку не обидь, а то живо причешем, лучше не надо.

— Так я ж ее не обидел.

— А я и не говорю, — шептал горячо Матвей. — Просто памятую тебе, чтоб не забыл. А забудешь, еще раз напомню. Второй раз забудешь, второй раз напомню.

Он отошел и исчез в темноте.

Очкарик лежал на сене. Рядом с ним ворочался и вздыхал Тимошка, казак с льняными волосами.

— Длинные эти ночи перед боем. А поговорить охота… — Он закурил.

— Спи… — сказал очкарик. — Завтра бой.

— Бой, он каждый день, — сказал наказ, — а вот приходит охота поговорить с хорошим человеком, а где его возьмешь, хорошего человека-то?

Очкарик не ответил — он спал.

Казак тяжко вздохнул и стал слушать песню.

…Не спали бойцы у костров…

Не спали раненые в лазарете…

Не спали пленные в тюрьме, ожидая своей участи… Никто не спал: кто просто слушал песню, а кто и подпевал тихо…

— Звезда полей, звезда полей над отчим домом и матери моей печальная рука…

Не спала и Надя, жена командарма, она лежала без сна, с широко открытыми глазами, рядом с нетронутой подушкой мужа и тоже слушала песню.

…Егоров очнулся ото сна, открыл глаза. Он поднял голову и на светлеющем квадрате окна увидел темный силуэт человека с неизменной трубкой.

Сталин смотрел в окно и видел темный город и множество огней от затухающих уже костров. Дивизии, полки, эскадроны — вся громадная армия, скрытая темнотой, набиралась сил в ожидании завтрашней битвы. И среди этих огней где-то горел костер, возле которого сидел командарм, и над темным городом летела его песня. Казалось, что пела вся армия.

Короткая летняя ночь кончилась, брезжил рассвет.

У ворот тюрьмы стояла тачанка. Филька-казачок сидел на вожжах, а Матвей дремал на задке.

Конвой выводил пленных, и Дуплищев, комендант, выстраивал их в одному ему известном порядке.

— Барахольщики и насильники — сюда, — говорил он. — Контрики, каратели, саботажники — тоже сюда. — Дуплищев подумал и подтолкнул жандармского ротмистра к общему строю. — И вы сюда, господин вешатель.

В особой шеренге осталось трое: два офицера и священник.

Дуплищев обратился к ним.

— Кто желает, — спросил он, — вступить в Красную Армию и в борьбе за мировую революцию кровью смыть позор неправильных заблуждений?

Офицеры стояли не шелохнувшись. Священник недоумевал.

— Вот и хорошо, — сказал Дуплищев. — А вы, — добавил он стоявшему в растерянности священнику, — идите.

— Куда? — спросил священник.

— А куда хотите. Вы нам без надобности. — Дуплищев повернулся к шеренге: — Правое плечо вперед! Прямо — шагом марш!

Колонна пошла.

— Садись, — сказал Матвей Дуплищеву, когда тот вышел за ворота. — Садись, подвезем.

— Не положено, — буркнул комендант.

— Не положено назад бежать, когда вперед надо.

Комендант сел в тачанку и отвернулся. Рыжебородый урядник, крепкий, с медной, загорелой морщинистой шеей, увидел Матвея и Фильку, узнал сыновей, блеснули глаза и потухли.

— Сколь не видались, батя, — сказал Матвей с едущей вровень тачанки, — а поговорить не об чем.

— Гуляй, — ответил урядник. — Ваша сила….

— Мать-то померла… — сказал Матвей. — Забил ты ее до смерти.

— Туда ей, потаскухе, и дорога. Наплодила нехристей…

— За нее, за ребят со станицы, что ты перевел, на распыл идешь.

— Мало перевел… — ответил урядник. Комендант крякнул в кулак, отвернулся, смолчал.

Впереди показался пустырь. Комендант выбил трубку.

— Ладно. — Он спрыгнул с тачанки. — Забирайте его. Ваше дело. Семейное.

Матвей сошел с тачанки и вывел урядника из строя.

— Пошли, батя, в сторонку. Поговорим…

Подошли к обрыву.

— Становись до яру ближе, — сказал Матвей.

Старик отступил назад и глянул вниз. Глубоко в яру чернел труп дохлой коровы со вздернутыми ногами.

Филька бросил вожжи и, прихватив карабин, встал рядом с братом.

— На изготовку, — сказал Матвей.

— Не серчай, батя, — сказал Филька.

— Хрен тебе батя, не я! — Урядник шагнул вперед и с задором крикнул: — Но-о, Игнашка! Нешто не доведется свидеться, раздери твою мать! Идут с Хопра казаки вашенскую власть резать. Не умру, сохранит матерь божья. — своими руками из нас душу выну! Изведу свое семя!

— Пли! — скомандовал Матвей. Дернулись кони.

Урядник скатился в обрыв.

Вслед в стороне ударил нестройный залп, и там, над рощей, взлетела с криком стая грачей.

В окно настойчиво постучали. Ординарец вскочил с лавки.

— Кто?

— Я. Открой, Федя, — послышался голос комфронта Егорова. В сенях было темно. Ординарец, чиркнув спичкой, зажег лампу.

— Буди, — сказал Егоров. — Пора.

— Так они же и не ложились, — удивленно ответил Федя.

Комфронта распахнул дверь.

Весь штаб и высший командный состав армии были в сборе — при свечах сидели над раскрытыми картами. Буденный стоял у стола.

— Шестая дивизия, — говорил он Тимошенко, — атакует противника с запада. Четвертая, — он обернулся к Городовикову, — поддерживает Тимошенко с юга.

— Первым пойду в атаку! — вскочил Городовиков.

— Ты, Ока, человек отчаянный, но не забывай, ты не один, у тебя бойцы, и за них ты в ответе!.. Одиннадцатая Морозова обеспечит правый фланг и при поддержке стрелковых дивизий с востока и северо-востока прижмет противника к реке.

— По-моему, все ясно, товарищи, — сказал начштаба Зотов, сворачивая карту.

Буденный, заметив в стороне улыбающегося Егорова, сказал:

— Вот так, и никакой тактики!

Он отошел к окну, взглянул — по сонной еще и пустынной улице пронеслась тачанка, обогнав уныло бредущего к храму священника. Филька-казачок правил. Угрюмый Матвей сидел на задке.

— А все-таки скажите, Семен Михалыч, — спросил Егоров, — вас не смущает недостаток боеприпасов и артиллерии?

— Нет, — повторил Буденный. — Всё, чего у нас не хватает, мы возьмем у противника.

— Правильно, — весело заверил Ока Городовиков. -

Стало светлее.

— Разрешите поднимать? — спросил Зотов и задул свечи.

— Поднимай, — сказал командарм. — В час добрый, ребята, с богом, по коням!

…Чистый звук сигнала, подхваченный многими трубами, поплыл над городом,

— По коням!

Во дворах засновали связные, коноводы разбирали лошадей.

Тачанка Матвея с ходу влетела во двор.

На раскиданном семе навзничь спали бойцы.

— Подъем, братва, — крикнул Матвей. — Проспите царствие небесное.

Казаки вскинули лохматые головы…

…Артиллерист Добров поднялся с лафета.

— Подъем! — доносилось отовсюду.

Повозочный Грищук безмятежно сопел в бричке, его кобылёнка застыла над ним с клоком сена в мягких губах, и от ее задумчивых и тяжелых вздохов вздымались на голове старика редкие волосы. Его толкнули, он проснулся и вдруг заорал:

— Товарищ начальник, когда кобылу домой отпустишь?

— После победы революции, — ответил Добров.

Бойцы цепляли лафеты к передкам…

…Скатившись с сеновала, боец в буденовке и очках подошел к своему коню. Тот лежал на боку и храпел, разметав ноги. Боец потянул повод, но конь и ухом не повел.

— Дай мне другого коня, — обратился очкарик к эскадронному.

— На тебя не напасешься! — недовольно пробурчал тот. — А твой-то что?

— Спит.

— Будил?

— Будил.

— Ну и что?

— Спит.

— Ну, нехай поспит, бедолага… Его тоже понять надо.

— Да пьяный он, — сказала Дуська. — Мордой в бутыль со спиртом ткнул и мокрого сена нажрался.

— Они это дело любят, — смеялись бойцы.

— А кто не любит? — соглашались другие.

— А мне-то что теперь делать? — спросил очкарик.

— Поди в обоз, — сказал эскадронный, — есть гам один. Бесхозный..

…На улицах слышался глухой конский топот, голоса, громыхание артиллерийских упряжек. Эскадроны в ожидании строились на улицах и на площади, у храма.

Боец с льняными волосами сунул очкарику ополовиненную банку консервов.

— Поешь.

— Где взял? — спросил тот.

— Где взял, там уже нету. Ешь!

Бойцы оправляли седловку, разбирали поводья, садились.

К эскадронному подлетел посыльный. Что-то зашептал с седла и умчался дальше.

— Становись, — подал команду эскадронный.

Бойцы съезжались в ряды.

Светя в тумане фарами, шла машина в плотном окружении всадников резервного эскадрона. В ней ехали члены РВС. Буденный и Ворошилов ехали верхом.

Вслед за ними шли сигналисты и казак с кумачовым значком командарма на пике.

— Какого полка? — спросил Буденный. — Чего топчетесь на месте?.. А, это Тимошенко, — узнал он начдива.

— Третья бригада задерживается, — ответил тот.

— Так подтолкни их, — весело сказал командарм. — Погода благоприятствует.

Начдив молча поднял руку к папахе, блеснул темными глазами.

— Ничего, — сказал Егоров. — Двадцать минут, армия в строю.

Ворошилов посмотрел на часы. Было без четверти пять.

Растянувшись по улице, шли бригады.

— Ну, что там видно? — крикнул Буденный и поднял голову вверх.

Начальник штаба сидел на колокольне и смотрел в бинокль.

— Ничего не видно, — ответил он. — Туман. Что-то движется, а что — неясно.

— Понятно… — кивнул Буденный и вернулся к машине.

На берегу столпились ожидающие эскадроны. Внезапно откуда-то раздались кри-ки «Ура!».

Алеша Зорин, молоденький «гусар», стоявший впереди своего пехотного взвода, увидел, как со стороны города, окружив автомобиль, на коротком галопе скакала группа всадников.

— Буденному — ура!

— Ворошилову — ура! — волной катился крик бойцов.

Буденный был в тонко перехваченной серебряным поясом черной черкеске с блестящими газырями, между которыми полыхал на груди алый бешмет. Ворошилов — во френче и защитной фуражке.

Комфронта Егоров поднялся в машине и, приветствуя армию, взял под козырек. Сталин и Щаденко встали за его спиной.

— Ур-р-а-а!..

Подхваченный общим порывом молоденький «гусар» восторженно размахивал кивером.

Автомобиль остановился возле передовых шеренг армии. Буденный и Ворошилов сдержали коней.

Комфронта Егоров поднялся в полный рост.

— Товарищи бойцы и командиры! Революционный военный совет Южного фронта послал командованию белых радио с предложением сдаться в двадцать четыре часа. Мы обеспечиваем сдавшимся врагам жизнь и желающим — свободный выезд за границу. Нам не ответили! Вся вина за кровь русских людей, которая сегодня прольется, ложится на офицеров белой армии… РВС Южного фронта приказывает вам щадить сдающихся и пленных. Красноармеец страшен только для врага. По отношению к побежденным он — рыцарь.

Над рядами стояла тишина.

Сталин, склонив голову набок, неторопливо раскуривал короткую трубку. Оглядев строй, не спеша начал:

— Как вы думаете, товарищи, что вы сделали под Воронежем, уничтожив лучшую конницу белых? Разбили противника? Не так все просто. Владамир Ильич Ленин считает, что тогда вы спасли революцию. Не окажись вы под Воронежем, Деникин мог войти в Москву. Республика была в опасности. От вас требуется еще одно усилие. ЦК партии и лично товарищ Ленин просят вас принять все меры, не останавливаясь перед героическими. ЦК партии и Советское правительство поздравляют вас с одержанными победами над армиями контрреволюции и награждают, согласно вашему представлению, триста наиболее отличившихся бойцов и командиров орденами Красного Знамени, а отдельные части — почетными Красными знаменами!

И вновь над рядами прошел восторженный гул.

— За успешное командование Конной Армией, за разгром конницы Мамонтова и Шкуро ВЦИК РСФСР особым постановлением награждает командующего Первой Конной армией Семена Михайловича Буденного золотым боевым оружием — шашкой и орденом Красного Знамени на ней. РВС фронта награждает его золотым портсигаром.

Раздались крики «Ура!».

Ординарцы поднесли Сталину награды.

Буденный встал.

— Спасибо! — сказал он. — Только прошу награды вручить мне после боя, как и всем бойцам.

— Ур-р-а-а-а!..

— Ребята, — повернулся к бойцам командарм. — Революция дала вам оружие. Не для форсу перед бабами взяли вы его в руки, а для того, чтобы врага победить и быстрее вернуться к детям нашим, в станицы родные, где земля непаханая тоскует, а в домах ваших разоренных жены нутро свое бабье сушат, вас дожидаючись! А для этого нужно одно — победа!

— Ура! — ответили ему сомкнутые ряды. — Даешь победу!

Автомобиль тронулся к мосту.

Почерневшая река шумела и закручивалась в пенистые узлы между опор шаткого моста. Лошади, похрапывая, косились на бежавшую внизу темную воду.

Стоявший у перил Сурков кричал молодому ездовому в расстегнутом шлеме:

— Куда ты прешь? Куда?! У тебя ж колеса по краю. Держи к середке.

Парень ударил приседавшую лошадь плетью, и она, зло прижав уши, катая клубки мускулов на широкой, мокрой от пота груди, потянула орудие на середину моста. Мост скрипел и шатался.

Тогда эскадроны развернули штандарты и, не дожидаясь команды, вплавь пошли через реку. Вода вспенилась и закипела между тысячами лошадиных ног.

Река усеялась черными квадратами тачанок.

Вслед за лавиной конницы пошли батареи.

Бойцы пехоты несли в руках орудийные и пулеметные замки, тяжелые снаряды.

Гул, свист, ржанье лошадей и звонкая ругань неслись в плотном тумане. Погода благоприятствовала.

Уже на другом берегу, на спусках и подъемах балок, артиллерия, пулеметные тачанки, повозки с боеприпасами и санитарные фургоны вязли в густой цепкой грязи.

Лошади батарейных упряжек выбивались из сил.

Плотный туман закрывал серой пеленой притихшие перед атакой полки.

Машина реввоенсовета фронта стояла на пригорке.

— Скажите, — спросил Сталин, опуская бесполезный бинокль, — вам бывает страшно?

— Нет, — ответил Буденный.

В стороне от них сосредоточился командный состав армии. Все курили, шел тихни разговор, и только командарм не опускал бинокля.

— Храброму легче, — усмехнувшись, добавил командарм. — Храбрый умирает один раз, а трус — столько раз, сколько пугается. Вы бы уехали, — предложил он.

— Нет, — ответил Сталин. — Я хочу увидеть бой.

— Интересного мало.

И тут к ним подъехал казак — Пашка Тихомолов. Он сошел с коня и пошел к командарму, тронул за стремя. Буденный склонился к нему, о чем-то тихо и коротко переговорили.

— Нету у меня, — распрямившись, громко сказал командарм.

Но Пашка не уходил.

— Офицера привезу… — сказал он.

— Сказано — нету! — отмахнулся Буденный и пожаловался Егорову: — Как ни бой, так патроны с-под нагана канючит. А где их взять, патроны? У меня на две обоймы всего.

— Зачем они ему? — спросил Егоров.

— Да он за офицерами охотник, — пояснил Буденный. — Таскает их из рубки, как чертей из омута.

— Так я дам, — сказал Егоров и протянул Пашке вощеную коробку.

— Благодарствую, — Пашка сунул коробку в карман. — Офицера привезу… — снова пообещал он и пошел к коню.

Буденный смотрел ему вслед и вдруг спросил:

— Пашка, а ведь я тебя на эскадрон ставил?

— Не, — ответил Пашка, — нам это ни к чему, нам в рядовых сподручней.

— Ну, иди, иди… — улыбнулся Буденный. — Сверхгерой!

В неглубокой лощине застыли упряжки тачанок.

— Да ты послушай, — говорил Матвей. — Антанта это, стало быть, английские и французские буржуи шлют Деникину всякое барахло, обмундирование, снаряды, сахар, какаву. А мы налетим и отнимем. Гляди, какой френч отхватил!

— Важнецкое сукнецо!

— Будет нам какава, — сказал чей-то голос, — и сукнецо будет. Все здесь останемся. Их, говорят, здеся такая силища будет…

— Это кто ж такое говорит? — грозно спросил Матвей. — Ты, заячья душа, понимаешь, что говоришь?

— А что? Я свою мнению высказал, — опасливо проговорил казак.

— Да я зараз с потрохами вышибу такое твое мнение! — возмутился Матвей,

В стороне от первых шеренг развернулись санитарные фургоны.

— А Сурков мне предложение сделал, — сказала Дуська.

— Ну?! Кога? — в один голос вскрикнули Поливка и Варя.

— Нынче. Приходит это, знаешь, сапоги начистил. Позвольте, говорит, Авдотья Семеновна, с вами объясниться… В общем, насчет всяких уз толковал.

— А ты?

— Я? — переспросила Дуська. — Я завернулась и пошла!

Пашка набивал патронами обойму.

— А ежели они без погон или темно, скажем, как их отличишь? — пытал его молодой казак.

— Первым делом, — ответил Пашка, — на хвосты смотри, они их не режут, а мы стрижем под бабки. А вторым делом — на винтовки: они их через правое плечо носят, а мы — через левое.

— А если он без винтовки? — спросил молодой.

— Тогда он, миляга, сам тебя отличит,

— жестко сказал Пашка, ковыряясь с патронами. — Отличит, да так, что никаких сумленьев!

Туман редел. Теперь уже только клочья пелены плыли над степью.

— Говорят, деникинские офицеры избегают с вами встреч, — сказал Сталин. — Жребий тянут, кому идти. Они утверждают, что ваши бойцы — фанатики. Рубятся до последнего.

— Тише… — Буденный поднял руку.

— Что? — тревожно спросил Сталин.

— Скворцы поют, — ответил командарм. — Значит, будет ясная погода. Донская примета. Скоро развиднеется, не опоздать бы. Пожалуй, начнем. — И он махнул рукой.

Тут же вперед выступили трубачи, и топкий серебряный звук, подхваченный полковыми трубачами, полетел над бесконечной линией замерших перед боем эскадронов.

Разузданные кони, щипавшие траву, разом вскинули головы и настороженно застыли.

Бойцы поднялись.

Все смотрели вперед. Но впереди была сплошная полоса рваного тумана.

— Да, — сказал казак, — положим нынче головы, дорогие товарищи начальники, за народное дело. Не увидим новой, светлой жизни…

— Не зуди, сачок, — оборвали его.

— Разбирай коней! Подтянуть подпруги!..

Жаворонок выпорхнул из кустов и тревожно забился над людьми.

— За гнездо тревожится, — сказал боец.

— Нехай перетерпит. И для него, небось, ковыряемся…

— Зябко что-то мне, — сказал казак.

— Щас согреешься…

— Эй, — кричал взводный, — пораспустили коней. Не дай нагибаться. Заподпружить!..

— Тпру. Стой…

Туман редел и клубился в сырых лощинах.

— Топчи огонь. Соблюдай маскировку!

Бойцы тушили редкие костры.

— Чего бы я съел, ребята… — мечтательно протянул боец в кубанке. — У нас дома аккурат в это время цыплят режут…

— Заткнись, и так тошно.

Филька-казачок устраивался на козлах тачанки. В карманах его что-то лязгнуло. Матвей испуганно отодвинулся.

— Слухай, Филька, ты ентими гранатами не шуткуй. Себя распотрошишь и людёв покалечишь.

— Поедем, што ль? — строго спросил усатый батареец повозочного деда, дремавшего на козлах. — Поедем или дремать будем?

— А по мне, как хочешь, товарищ, — почесываясь, безразлично ответил Грищук. Он покосился на острый круп лошади и на стоявшего рядом жеребенка. — Я, почитай, верст полтыщи уже отмахал. То одного везешь, то другого — обратно…

Теперь — снаряды… Я понимаю, конечно, дело военное, помочь нужна… Приник уж, второй месяц. Будто и дома не жил вовек,

— А ты иди, тебя ж никто не держит.

— Дык куда ж я без нее, без кормилицы, пойду. Старуха домой не пустить, — он вдруг смолк. Прямо к нему шел эскадронный.

— Ты вот что, — сказал эскадронный. — Жеребца своего сничтожь! Наведет панику в бою… Гляну на него, и рука дрожит. Рубить не можно. А все через то, что вид у него, поганца, домашний, а на воине подобное не полагается! — Не взглянув па жеребенка, он ушел.

— А у меня дома, — сказал усатый батареец, — такой же растет. Вот вернусь — с бабы, как за дитё, спрошу!

— И когда этой войне конец, — с сердцем проговорила Дуська и полезла в фургон с красным крестом. — Сколь народу побили!

— Недолго уж ждать. Теперь скоро, — сказала Варя, тревожно вглядываясь в туман.

И вновь звук трубы, уже более резкий» пронесся над рядами.

— К атаке! Становись! По коням! Становись!

Бойцы стали съезжаться в шеренги.

— Примкнуть штыки, — тихо и взволнованно говорил «гусар» пехотинцам. — Патрон в ствол. Проверить…

Очкарик неумело тянул подпруги. Низкорослый конёк надул брюхо и, упрямо сжав зубы, отвесив нижнюю губу, ждал.

— Ну, подлец! Вот подлец! — сердился очкарик.

— Не забижай скотину, — сказал ему взводный, уже сидевший верхом.

— Ведь на нем вчера пахали. Как на нем в атаку идти? — растерянно спросил очкарик.

— А на тебе что ране делали? У нас всех разная предназначения. — мудро ответил взводный. — К войне никто не назначен. Однако шашку на плуг менять рано. Потому идем и не жалимся…

Подошел казак с льняными волосами, молча оттолкнул очкарика от коня.

— Спусти дыхло, — зло сказал он коню и ударил его коленом в живот.

— Пойдем, что ль? — спросил Тимошка, вынимая древко из стремян и разматывая знамя, на котором была нарисована звезда и написано про Третий Интернационал.

— Там видать будет, — сказал Маслак и закричал: — Сидай на коников! Скликай людей, эскадронные!

Трубачи сыграли тревогу.

Эскадроны построились.

На холмистой равнине, в редеющем тумане, была видна шевелящаяся бурая масса войск. Над ней, поблескивая, трепетали значки и штандарты.

Связные с приказами наметом сновали перед строем.

Все ждали атаки.

— Командарм, — сказал Ворошилов, расчесывая маузером гриву своей лошади, — скажи войскам напутственное слово. Вот они стоят и ждут…

Буденный вздрогнул и, поднявшись на стременах, оглядел ряды. Сияющий жеребец его, высоко вскидывая ногу, бил в землю копытом.

— Товарищи бойцы и командиры! — громко и отчетливо крикнул Буденный. — Рабоче-крестьянское правительство — первое в мире — приказывает вам атаковать неприятеля и произвести победу!

— Ур-р-а-а!.. — грянули бойцы.

— О чем он? — переспрашивали в дальних рядах.

— К победе зовет!

— Да тише вы! Дайте послухать, что человек говорит.

— Может, кого и срубят в этом бою, — голос командарма зазвучал глухо. — Я того ие скрываю. Но другого пути у нас нет! Веселей надо, ребята! Победить или умереть! Это я вам говорю, Семен Буденный. А Республика вас не забудет!

— Даешь атаку! — закричал очкарик и, выкатив глаза, рассек саблей воздух.

— Ты что? — испугался за него Тимошка.

— Били мы их под Царицыным, били под Ольховкой и Дубовкой, в Дону купали. Надо их еще раз скупать, да так, чтоб два раза окунуть и один раз вынуть!

Конек вскинул голову и спустил воздух. Парень затянул подпруги.

— Ты вот что, — обернулся он к очкарику. — Мне ребята поручили беречь тебя, как Буденного. Срубят, кто письма писать будет? Письма для нас — дело первейшее. Так что езжай рядом и никуды не суйся. Ты гуся-то и того с четвертого разу порешил, куда тебе…

— Ребята, — расталкивая шеренгу и въезжая на свое место, спросил Тихомолов, — у кого закурить есть, ребята?

— У доктора спроси, — посоветовал боец в кубанке, — у него полный кисет.

— Не даст он… — засомневался Пашка.

— Эскадронный где? — спросил проезжавший мимо казак.

— Сами с утра ищем.

— Послушай, ребята, тишина-то какая.

— А что тут шуметь… Рубка, она шума не любит…

Ворошилов вновь взглянул на часы. Было без пяти шесть утра. Земля еще не очистилась от тумана, но на небе редкие облака уже были подсвечены солнцем.

— Пора, — сказал Буденный, опуская бинокль. — Пора. Самос время атаковать.

Оли стояли на пригорке, и лошади их неторопливо переступали.

Застывшие шеренги армии скрывались в редеющей пелене тумана. Прозвучала команда. Трубачи сыграли сигнал атаки и поспешно отступили за фланги.

Маслак, вдев ногу в стремена, садился на лошадь. Злой рыжий жеребец с куцым хвостом, прижав уши, кружился па месте и мочал головой.

— Держи крепче! — сердито сказал Масля к ординарцу, перенося через круп толстую ногу, грузно опустился в седло и разобрал поводья. — Вот гадкая капитель. Нету спокоя от энтой контры ни днем пи ночью. Тимошка, выкидай флаг!

— Щоб душа с него вон и кишки набок, — закричали из строя.

— Ур-р-а-а!.. — вновь грянули бойцы.

— Шашки к бою!.. — пропел Буденный.

Скрежещущий шелест прошел над рядами. Блеснули клинки.

Тысячи глаз устремились туда, где, утопая в тумане, их ждал невидимый враг.

Армия пошла в бой…

И внезапно наступила глубокая тишина. Только слышался тяжелый конский топот. Огромная конная масса, развертываясь к атаке, широким потоком заливала степь.

— Прижалась наша гайка, — прошептал Маслак и поднял копя па дыбы. — Повод!

И тут же голос казака Тихомолова произнес:

— Не переводи ты с места на рыся, Тарас Григорьевич, до его три версты бежать. Как будешь рубать, когда копей заморишь?.. Поспеешь к богородице груши околачивать…

— Рысью! — скомандовал Маслак.

Все вокруг ожило и зашевелилось. С частым топотом бригада стала спускаться рысью по балке. Перешли ручей, поднялись, и перед ними открылось холмистое поле, еще закрытое туманом.

Молодой казак потянул из-за плеча винтовку.

— Ты это брось, — сказал ему Пашка. — Шашку бери.

— Страшно… — с опаской сказал казак.

— А мне, думаешь, не страшно? Ты как будешь рубить…

— Вот так, — махнул казак шашкой. — Наискося!

— Годится! — одобрил Пашке. — Главное, распались. А если не срубить, то он тебя срубит! Понял, миляга? Руби его до седла, а дальше он сам развалится.

— Понял, — ответил казак.

— Покурить бы, братва, — тихо сказали в рядах.

— Отставить, — строго сказал «гусар», — теперь смотрите, во всех отношениях.

Пехота, выставив штыки, шла вперед. Ездовые тачанок шевелили вожжами.

— Но-о, милые, трогай…

Лошади жали уши, плотно ложились в норки, просились вперед. Тачанки все звонче постукивали колесами.

— А окопов не будет? — спросил ездовой.

— Еще тебе проволоку, — ответили ему. — Ты чо, на Германском?..

Из тумана с тяжелым топотом поднималась темная масса.

— Батарея идет.

— Набьют нам ряшку…

Теперь уже совсем рассвело. Выглянуло солнце, и легкий ветерок раздернул завесу тумана. Среди его уплывающих клочьев все увидели стену из черных мундиров и бледных лиц.

— Вот они, Семен Михалыч, — сказал Ворошилов.

Буденный поднял бинокль.

— Отборные казачьи части, — сказал он, разглядывая всадников, построенных в каре, с шашками наголо. Черные бороды лежали на груди, как иконы. Тускло блестели погоны офицеров.

— Ишь, сволочи, прах их возьми! Как на картине стоят, — сказал Ворошилов.

— Чувствуют силу, вот и красуются, — сказал Буденный, не опуская бинокля. — Сплошь — офицерские полки! Да, рубка будет!

В передних рядах лошади, горячась, переходили на галоп. Тачанки, охватывая фланги, понеслись вскачь.

Над полками и дивизиями загремело «Ура!». Возникнув в головных эскадронах, крик катился все дальше и дальше и, подхваченный остальными бригадами, скатывался то к правому, то к левому флангу, усиливаясь и переходя в сплошной гул. Конная лава стремительно приближалась к безмолвно ожидавшему ее противнику. До него оставалось не больше версты, и расстояние быстро сокращалось.

Под копытами лошадей с бешеной скоростью летела земля. Всадники грохочущей лавой вырвались на ярко освещенное солнцем, испещренное лощинами и перелесками поле.

Ряды противника качнулись и пошли вперед. Всё быстрей и быстрей.

И вдруг все остановились, замерли.

Две стены всадников недвижно стояли друг против друга. Бились под ветром знамена, штандарты, значки, блестели пики и шашки.

— Вот тебе и тактика, — сказал Буденный. — Голуби! Встали, как на плацу.

Он махнул рукой, и сразу все вокруг наполнилось железным грохотом и криками ездовых. Могучие лошади, пластаясь к земле, во весь карьер помчали вперед орудия. Сорвавшись с места в намет, пошли тачанки.

Скакавший впереди всадник широким движением руки определял фронт.

С полного галопа развернулись тачанки. Ездовые повисли на вожжах.

Лошади зарылись копытами в землю, и батарея снялась с передков. Не прошло и минуты, как полыхнули дымы, с визгом ушли снаряды.

Обе массы всадников, прибавив ходу и пустив лошадей во весь мах, бурей понеслись навстречу друг другу.

Уже видны бледные лица, черные кричащие рты, лезвия шашек, наконечники пик.

Обе массы всадников, словно две большие черные волны, с размаха ударили одна в другую, и строй прошел через строй, а потом, расколовшись на группки, всадники закружились на месте. На земле бились, мотая головами, смятые лошади. В бинокль было видно, как двое сцепились, катались по земле, били и рвали друг друга, пытаясь добраться до горла.

Всадники развернулись и вновь сошлись. «Ура!» смолкло. Канонада сразу задохлась. Шрапнель неуместно лопнула над лесом. И над полем повисло великое «безмолвие рубки».

Топот, скрежещущие звуки клинков, визг и ржанье лошадей слились в один общий гул.

Взвился белый конь трубача и тут же рухнул на землю.

Рубя сплеча и наотмашь, Пашка увидел, как у эскадронного лопнул клинок. Размахнувшись в седле, эскадронный хватил кулаком в ухо усатого есаула, тот качнулся и обвис, конь унес всадника, застрявшего в стремени.

Пашка спрыгнул и выхватил из рук убитого казака клинок, подал его эскадронному…

Тихомолов метался в сече с криком:

— Даешь офицеров!

Два молодых солдата — красный и белый, — видимо, участвуя в рубке первый раз, нерешительно махали клинками в воздухе.

— Руби, чего смотришь?! — зло крикнул Пашка.

И красный нанес сильный удар.

Полк казаков-стариков стоял лицом к бою, и вдруг все подняли руки. Когда комполка Баранников и Мирошниченко подъехали к ним, из рядов грянул залп. Командиры упали.

Возмущенные крики понеслись над рядами:

— Обманули! Предали! Руби их, ребята!

Припадая на стремя, Пашка ожесточенно рубил. Как в полумгле кипела дико ревущая масса людей, у которой было одно багрово-красное, мокрое от крови и пота лицо, один черный, перекошенный криком рот.

— Сдавайся, отец! — кричал молодой, гибкий в седле казак, ловко уходя от ударов бородача-казака. — Сдавайся, батя!

— Зарублю тебя, поганца! — кричал бородач…

…Комбриг Тимошенко рубил направо и палево длинным мечом. Рыцарский меч гнулся, как плеть, и валил врагов…

Лязг клинков, выстрелы, ругань, крики и стоны раненых людей, топот и ржанье лошадей, треск пулеметов и уханье пушек впереди, позади, справа, слева. И трудно различить, где свой, где чужой — все кричали и ругались на русском языке.

— Степан Андреич! Товарищ Зотов! — кричал командир резервной бригады. — Вы бы ушли отсюда. Пристрелялись они.

Начштаба Зотов лежал в кустах и что-то торопливо писал. Он поднял голову:

— Когда ты в атаку идешь, я тебе мешаю?

Рядом рванул взрыв. Осколок разметал в клочья бумаги.

— Чтоб тебя разорвало!.. — в сердцах выругался Зотов. — Нигде покоя нет… — И пошел к командному пункту.

— А, не любишь! — говорил Добров. — А ну, орлы, шрапнелью! Четыре патрона! Беглым! Огонь!

Солнце поднималось все выше. По всему горизонту, мешаясь с дымом пожаров, дрожало туманное марево.

— Как у тебя, командир?

Добров оглянулся. Позади орудий стоял Морозов.

— Нормально, товарищ начдив, — ответил Добров.

Послышался сверлящий звук. Лошадь под Морозовым присела.

Граната ударила между орудий. Доброва подбросило и швырнуло на землю.

Когда он с трудом поднялся, зеленое поле повалилось на него до горизонта. Потом он различил Морозова, стоявшего на старом месте и смотревшего в бинокль.

— А ну, крой беглым, — спокойно сказал Морозов. — По мельнице!

Добров вытер грязное лицо, выкрикнул:

— По мельнице! Гранатой! Трубка… Прицел… Четыре снаряда! Беглым! Огонь!

У мельницы земля взметнулась фонтанами. Прянуло ввысь рыжее пламя, и вражеская артиллерия смолкла.

— За мной! В атаку! — крикнул Зорин и побежал.

Цепи пехоты поднимались за ним. Замелькали гимнастерки. Тяжело дыша, пригнувшись и размахивая руками, бежали люди, вооруженные кто винтовками, кто топором, кто огромной оглоблей с насаженным на нее железным крюком.

Позади дружно ударили пушки.

Федор Морозов вел свой полк в лоб на офицерскую бригаду.

Ряды сошлись.

Офицеры рубились насмерть.

Под Морозовым упал конь, он вскочил на другого и с револьвером и шашкой в руке стал пробиваться к генералу Арбузову, окруженному офицерами. Кровь стекала с головы и разрубленного плеча, но это не останавливало Морозова.

Очкарик упорно лез в драку. Он бешено махал саблей, устрашающе кричал, но не мог никому причинить вреда.

Тимошка крутился рядом с ним. Умело орудовал шашкой да еще успевал отразить удары, направленные против очкарика.

— Куда лезешь? — кричал он зло. — Грамотей хренов! Пупок развяжется, не соберешь опосля…

В самой гуще рубки Пашка выследил офицера и пристроился в хвост его лошади. Заметив погоню, офицер не стал уходить.

Он круто развернул коня и пошел прямо на Пашку. Лязгнули клинки. Офицерская сабля лопнула.

— Сдавайся! — крикнул Пашка. — Зарублю!

Всадники развернулись, офицер вскинул наган. Два выстрела прогремели одновременно, и офицер рухнул на землю.

— Молодец! — крикнули Пашке.

— Не, — хмуро ответил он, — мне он живой нужен был.

— Даешь! — хрипло кричал Зорин. Пехота ворвалась в ряды белых.

— Ребята, не отставай!

— Дуй до горы!

— Бей тиранов!

— Глуши их, братва!.,

Навстречу ударил пулемет и смолк. Поздно, атака перешла в рукопашную.

Дундич рубил шашкой направо и налево.

— Дундич! Это Дундич! Хватайте его, сатану! — кричал офицер, стреляя в лошадь Олеко.

Лошадь рухнула. Но Дундич тут же вскочил па круп офицерского коня, и офицер вывалился из седла.

Под Дундичем рухнула вторая лошадь. Он снова извернулся, срубил офицера и прыгнул на третью…

Послышались какие-то звенящие звуки. В небе появились черные точки.

— Филька, — сказал Матвеи, — эвон гудять!

Аэропланы шли низко, едва не цепляя за вершины деревьев. С оглушительным треском понеслись над участком красных.

Эскадроны па рысях стали отходить к лесу.

Баулин, Андрюшка и два босых пулеметчика в малиновых рейтузах стояли у пулеметов.

— Нарезайте винты, ребята, — сказал им Баулин, сел на землю и, повернувшись, стянул с себя сапоги. — Пользовайся. — Он протянул сапоги босым пулеметчикам. — Пользовайся, сапоги новые… Пугачеву скажете, что, имея погибнуть сего числа, нахожу долгом приставить двух номеров к возможному сбитию неприятеля и в то же время отдаю командование Семену Голову, взводному…

— Счастливо вам, командир, — пробормотали в ответ пулеметчики.

— И вам счастливо, — сказал Баулин. — Как-нибудь, ребята… — И пошел к пулеметам на холмике.

Там ждал его Андрюшка.

— Как-нибудь, — сказал ему Баулин и взялся наводить пулемет. — Ты со мной, што ль, побудешь, Андрей?

— Господи Исуси, — испуганно пробормотал Андрюшка, увидев, как по всему полю взлетели вихри огня. — Господи Исуси, хоругву мать… — Он всхлипнул, побелел, засмеялся и стал наводить на аэропланы второй пулемет.

Вокруг черными столбами взлетела земля.

Все ленты, выпущенные Андрюшкой и Баулиным, не причинили аэропланам никакого вреда. Они снизились и расстреляли из пулеметов сначала Андрюшку, потом Баулина.

Грищук со своей бричкой безнадежно отстал от батареи. Ни плеть, ни удила, до крови раздиравшие губы, не могли принудить кобылу идти вперед.

Высоко задирая голову, она хрипло ржала и топталась па месте, оглядываясь туда, где стонало и содрогалось от взрывов широкое поле. Там, среди черных столбов взвихренной земли, распушив хвост, словно играясь, носился жеребенок.

Возле яра из стороны в сторону, как под ветром, колыхалась куча людей. Рубились молча. Под копытами коней глухо гудела земля.

Эскадронный, вывернувшись из кучи, махнул по полю и тут же схватил на мушку точеную голову жеребенка. Не попал. Жеребенок легким скоком описал круг и остановился поодаль.

Эскадронный вновь вскинул карабин. Дурашливо взбрыкивая под градом пуль, жеребенок тоненько заржал и, распушив хвост, кинулся к матери.

Эскадронный выругался и, развернув коня, бросился туда, где бородатые староверы теснили командира полка, прижимая его к яру.

Матвей оглянулся. Незнакомый красноармеец, с черным от пота и пыли лицом, открывая рот, что-то кричал.

— Громче! Не слышу! — крикнул Митька.

— Комиссар приказал стоять здесь и ни шагу назад! — Красноармец вскочил и побежал, пригнувшись.

— Что ж вы, сестры, под самым огнем?! — кричал с коня Бахтуров.

— А нам так ловчее, — ответила Полинка. — У нас в балке линейки стоят.

— Ну, смотри…

— Как там мой мужик? — крикнула Дуська.

— Живой, — ответил Бахтуров.

Дуська стояла во весь рост и, словно не замечая пуль, по-хозяйски оглядывалась.

— Варь, — крикнула она. — Вон ишо один ползет.

— Иду, — ответила Варя, накладывая повязку раненому.

— Дуськ, ложись, — крикнули ей.

— Некогда, родненький, — ответила Дуська и, услышав гул, обернулась.

На расположение лазарета шли аэропланы.

— Надя, берегись! — крикнула Дуська.

Но Надя в растерянности стояла на бричке и, не отрываясь, смотрела на идущие, казалось, на нее аэропланы.

И тогда Бахтуров бросил коня вперед, на галопе снял Надю с тачанки, и лошадь понесла их между взрывами.

В бричку ударил взрыв. Все нехитрое хозяйство лазарета разнесло в клочья.

Пушки били не переставая.

— Хорошо, орлы! — весело кричал Добров. — Одно слово… — Вдруг он увидел прямо перед собой густые цепи солдат. — Огонь на меня! Огонь на меня! — закричал он в трубку телефона.

Солдаты были уже рядом. Послышался свист, и перед Добровым вдруг взметнулась стена огня.

— Ясная картина, — сказал Буденный и опустил бинокль. — Противник вводит резерв.

Перед ним вырос Пархоменко.

— Ты что? — крикнул командарм. — Где тебя носит?

— Я хотел… — начал Пархоменко.

— Постой, — оборвал Буденный, — вон твоя бригада пошла на прорыв, видишь? Веди ее!

Пархоменко молча развернул лошадь и пустил ее в полный карьер.

Бригада пошла па прорыв и ударилась о каре неприятеля.

Застрекотали пулеметы.

Упали раненые.

Каре не дрогнуло, и бригада побежала.

Пулеметчики смотрели в степь.

— Гляди, — Матвей тронул за локоть Фильку. — Наши бегут!

— Это ж третий эскадрон, и Карпенко впереди! Эх, пулемет не достанет, я б по нему вдарил.

В лощине разворачивались цепи кавалерии белых.

— Что же ты, Матюша, не стреляешь?

— Ш-ш-ш. — Матвей докуривал цигарку. — Подпустим поближе.

По степи, крутя шашки над головой, неслись смуглые всадники в белых папахах.

— Калмыки князя Тундутова, — сказал Ворошилов.

С устрашающим воем и визгом всадники врезались во фланг буденовцев.

Полк, не выдержав удара, стал отходить.

Бахтуров увидел, как по побелевшему полю, встав во весь рост, шли офицерские полки. Перед ними катилась, отступая, наша пехота.

— Я остановлю их, — сказал Бахтуров. Он выскочил на бугристое поле, закричал: — Стой! Ни шагу назад!

— Кавалерия сбоку! — не своим голосом крикнул' красноармеец в лаптях.

Над гребнем лощины поднялись клинки. Потом лохматые шапки. Послышался бешеный конский топот, задрожала от него земля.

— Ингуши! Резерв Топоркова! Ох, посекут!

Из лощины хлынули усатые всадники в черных бурках с вьющимися за спинами белыми башлыками. Дикий визг пронесся над полем.

Прямо на Бахтурова скакал офицер на буром белоногом жеребце. Бахтуров рванул револьвер и выстрелил в упор. Жеребец взвился.

Выскочивший красноармеец всадил штык в упавшего офицера.

Ингуши прошли через строй пехоты, и Бахтуров увидел, как следом за ними на рысях выходила колонна конницы.

— Вот это да! — сказал боец рядом. Морозов поднял бинокль к глазам.

— Что там? — спросил комиссар Бахтуров.

— Белые. Валом.

Откатывались красноармейцы. Выскочившие на фланг тачанки не открывали огня, опасаясь поразить своих. На сухощавом лице начдива проступили пятна. Он оглянулся и спокойно подал команду:

— Штабной эскадрон, по коням!

На лихом карьере, обойдя вторую бригаду с правого фланга, Морозов погнал лошадь.

— Стой, орлы! Буденовцы! — зазвенел его голос. — Дети мои! От кого бежите? За мной! Бей белого гада!

Бахтуров метался на взбесившемся скакуне и возвращал в бой бегущих казаков. Заметил очкарика.

— Заворачивай бойцов, — крикнул он ему. — Заворачивай бойцов, душа из тебя вон!

Очкарик сдержал коня и встал на пути у киргиза.

— Назад, Гулимов! — крикнул ой. — Завороти коня…

— Кобылячий хвост завороти, — ответил Гулимов. — Твоя завороти. Твоя вперед, моя за тобой!.. — Он кричал и концом сабли тыкал очкарику в грудь.

Тимошка отбил саблю:

— Не балуй!

Тогда очкарик развернул коня навстречу противнику.

Казаки пошли за ним.

Бахтуров и Морозов скакали рядом.

Бригада повернула и пошла за начдивом.

Все смешалось в яростной рубке.

Бахтуров рубился в передних рядах. Он уже свалил несколько человек, когда пуля ударила в висок, бросила комиссара на землю.

— Комиссара убили! Бахтуров убит!

Стиснув зубы, Морозов сеял вокруг страшные удары. Он уже ссадил седого полковника, лошадь которого, распустив хвост, помчалась по степи, прыгая через кучи изрубленных тел.

Из балки на полной скорости шли бронемашины белых.

Морозов скакал рядом с первой и, склонясь на правое стремя, совал в щель ствол нагана.

— Стой! Не уйдешь! — кричал он. — Гады! Сволочи! Такого человека убили!

Он не видел, что к нему медленно поворачивается тупорылый ствол пулемета, и не слышал крика бойцов. Пулеметная очередь перерубила его пополам.

В рядах произошло замешательство.

— Товарищи! — закричала Полинка, заставив свою легкую кобылу в несколько прыжков вынести ее вперед. — Товарищи! Отомстим за смерть командира! Вперед!

Бойцы яростно ударили во фланг белогвардейцев.

Полянка оглянулась и увидела злобное, с ухарским чубом лицо. Оскалив белые зубы, казак целил ей пикой в спину.

Она выхватила наган, нажала курок. Осечка!

— Матвей, — взвизгнула Полинка.

Скакавший рядом Матвей бросил своего коня наперерез казаку.

— Товарищ! Не руби! Я донец! — пронесся сзади отчаянный крик, и тут же мимо Полянки, гремя стременами, пронеслась лошадь с пустым седлом.

— Ну и баталия! Факт! Отродясь такой не видел! — сказал Зотов Сталину.

Тот не отрывал от глаз бинокля, сжимая его побелевшими пальцами.

— Сорок тысяч рубятся! — сказал Егоров. — Что твое Бородино…

Эскадронный на полном галопе привез тело Бахтурова, бережно положил его на землю.

— Зачем бросил эскадрон? — спросил Буденный эскадронного. — Расстрела хочешь?

— Комбрига убили! — хрипло крикнул он.

— Тюленева ко мне! — приказал Буденный.

— Рановато ему, молодой… — осторожно сказал Ворошилов.

Буденный не успел ответить. Тюленев и его комиссар уже приблизились, резко осадили копей.

— Жмет нас гад! — сказал командарм с усмешкой. — Победим или подохнем. Иначе никак. Понял?

— Понял! — ответил Тюленев.

— Принимай бригаду. А побежишь — расстреляю. — Командарм улыбнулся.

— Слушаю, — ответил Тюленев и взял под козырек.

Буденный стремительно повернулся на каблуках и отдал честь новому комбригу.

Тот вскочил в седло и поскакал, не оборачиваясь. Внизу его ждали эскадроны.

Донеслось разорванное ветром, стонущее «Ура!».

Наведя бинокль, Сталин увидел комбрига, вертевшегося на лошади в столбах густой пыли.

— Тюленев повел бригаду, — доложил наблюдатель.

— Есть! — сказал Буденный и закурил папиросу. — Душевный малый, ищет чести. Надо полагать, вытянет.

— Семен Михалыч, — сказал Ворошилов, — что, если Кутепов всей группой навалился на Морозова?

— Никаких данных, — ворчал рядом Зотов. — Воюй тут, с закрытыми глазами.

— Пора… — сказал Буденный. — Пора… Что с артиллерией?

— Нас обходят, — сказал Ворошилов. — РВС фронта под угрозой.

Белые просачивались на фланги, захлестывая красные части.

— Пора… — повторил Буденный. — Вводите резервы в бой… — Он подъехал к Сталину: — Есть угроза обхода. Прошу отойти.

— Нет, — коротко ответил Сталин, не отрывая бинокля от глаз.

Комполка Гончаров на полном скаку ворвался на батарею противника.

Командовал огнем офицер, устроившись на передке орудия.

Гончаров осадил коня.

— Куда стреляешь? — крикнул он.

— Веду огонь по красным… — начал офицер.

— Приказано открыть огонь по кавалерии! — оборвал его Гончаров.

— По какой кавалерии?

— По белой! — ответил Гончаров и шашкой прекратил дискуссию. — Что стоите? — крикнул он батарейцам. — Поворачивайте орудия!

Команда суетливо забегала.

— Наводи!

— Есть!

Заряжай!

— Готово.

— Огонь!

Тяжелые шестидюймовки полыхнули огнгм.

Буденный вырвал шашку из ножен.

— Семен Михалыч! — сказал Ворошилов. — Ты — командарм. Не надо тебе шашкой рубить. Руководи через штаб.

— Нет, — ответил Буденный, сдерживая загорячившегося коня. — Еще немного так поруководим и останемся без армии. Спасать надо армию!

— Командарм, — сказал Егоров. — Дай коня, я поведу шестую в атаку.

— Дайте комфронта моего запасного, — бросил Буденный коноводу.

Ворошилов улыбнулся.

— Разрешите действовать? — спросил он..

— Делай… — сказал Буденный. — Все по коням! — крикнул он штабным, толкнул коня и выскочил перед фронтом резервной дивизии. — Все видят противника? — спросил он, привставая на стременах.

— Видим! — ответили бойцы.

— Что тогда говорить! Шашки — к бою! За мной, в атаку, марш, марш! — И пустил коня так, что сразу далеко ушел вперед.

Резерв с криком пошел за ним.

Матвей припал к пулемету. Покатилось гулкое эхо очереди, белые шарахнулись в сторону.

— Ловко твоя машина работает! — сказал Филька.

Матвей усмехнулся:

— Машинист подходящий… Давай диск!

Воздух колыхнулся. Перед пулеметом огнем взметнулась земля. Филька ткнулся лицом в траву.

— Братишка, что ты? — бросился к нему Матвей.

Филька держался за висок. Кровь заливала грудь и рукав гимнастерки.

Длинной очередью Матвей прижал к земле цепи белых.

— Скачи на перевязочный, — крикнул он Фильке. — Ну! Кому говорю!

Филька молча пополз к лошадям.

— Возьми и моего коня! — крикнул Матвей.

Ряды белых приближались. Уже были видны горевшие злобой лица офицеров.

Матвей стрелял, покуда не кончились ленты. А когда пулемет смолк, Матвей достал гранату и стал ждать. Цепи приближались.

Вдруг чья-то рука положила к пулемету новый диск. Это был Филька. Голова его была перевязана нижней рубахой.

Матвей перезарядил пулемет и вновь хватил длинной очередью. Цепь белых ничком бросилась на землю.

— Ну что, взяли?! — хрипло кричал Матвеи.

— Гляди, Матюша! Гляди! — закричал Филька. — Наши! Ура! Бей их, гадов! Руби!

В эту минуту, стремительно вывернувшись из-за холмов, показались пулеметные тачанки. Они вылетели вперед, рассыпались веером и, развернувшись на ходу, ударили одновременно из полусотни пулеметов. Гром покатился по степи.

Над темнеющими, опаленными холмами показался трепещущий кумачовый значок.

Потом лезвия шашек.

Потом островерхие шлемы.

Вьющиеся знамена.

И в степь широким потоком хлынула конница.

Все ближе накатывался грохочущий конский топот. Впереди, клонясь над лукой и шашкой указывая направление атаки, мчался командарм в черной папахе. Под ним птицей летел золотистый буланый жеребец.

— Буденный! — крикнул Городовиков.

— Буденный! Буденный! — подхватили бойцы.

Все, даже раненые, бросились к лошадям.

Грозный крик пронесся над полем:

— Даешь победу! Ура! Бей!

Конница опрокинула белых и погнала их к Дону. Конница лавой загибала фланги и брала белых в клещи.

Батарея, взятая Гончаровым, продолжала уничтожать бегущего противника.

К ней неслись два офицера в бурках. Гончаров и двое бойцов выехали им навстречу.

— Мерзавцы! Что вы делаете? По своим стреляете!

От выстрелов в упор офицеры рухнули на землю.

Гончаров вернулся к батарее.

— А ну, — приказал он, — цепляй передки, меняй позицию!

Бойцы кинулись к лошадям.

Белых прижали к крутому берегу Дона. Задние сбивали передних и падали с обрыва в воду. В быстрой реке закружились лошади, люди, сплошь покрывая ее поверхность.

Вихрем подлетела батарея, снялась с передков и — трубка на картечь — ударила по реке беглым огнем.

Шестая дивизия сгруппировалась в лесу и ждала сигнала к атаке. Комбриг Книга стоял на вершине стога и, не отрывая глаз от бинокля, подпрыгивал на месте и кричал что есть мочи:

— Держи, держи, да правее же держи, сатана!

Ворошилов сдержал коня у стога и с удивлением уставился на начдива, следящего за полем боя.

— Руби! От же паразиты! Руби, я вам говорю.

Он оступился и, упав со стога, полетел вниз к ногам лошадей. Поднялся весь в сене.

Ворошилов толкнул его мордой лошади в грудь:

— Волыним, комбриг-два, волыним.

— Вторая бригада, — ответил Книга глухо, — согласно вашему приказанию, идет на рысях к месту происшествия в полном составе.

— Волыним, комбриг, волыним, — повторил Ворошилов и рванул на себя поводья.

Книга отступил на шаг.

— Во имя совести, — закричал он, — во имя совести, не торопите меня, товарищ Ворошилов…

— Не торопить?.. — прошептал Ворошилов. — Не торопить? Вот он стоит на холмике, враг, стоит, как на картинке, и смеется над тобой. Сабли к бою!.. — пропел он, повернувшись к бригаде.

Из-за леса донеслось стонущее «Ура!».

— Согласно долгу революционной присяги, — сказал комбриг Книга, хрипя и озираясь, — докладаю реввоенсовету Первой Конной: вторая непобедимая кавбригада на рысях подходит к месту происшествия. — И клинком сабли отдал Ворошилову честь.

— Делан… — Ворошилов махнул рукой.

Дивизия двинулась вперед.

— Четвертая на прорыв пошла, — говорили раненые, прислушиваясь к шуму боя.

Стрельба смолкла, сюда доносился лишь отдаленный гул.

С места сражения прискакал, размахивая руками, Матвей:

— Братва! Братва! Товарищи! Ура! Противник бежит! По коням, братва!

— Куда, чумовой? Раненых подавишь! — сердито кричала Дуська. — Ты слышала, Варь? — спросила она.

— Да, — улыбнулась устало Варя и вдруг начала тяжело валиться на Дуську.

— Ой! Ой! — отчаянно закричала та. — Ой, убили! Ой, Варю убили!

Громкие крики заставили ее оглянуться.

Сквозь кусты продирался офицерский полк белых.

— Раненые пропадут! — крикнула Дуська и, схватив брошенную винтовку, кинулась навстречу цепи, на ходу закладывая обойму.

— Стой! Куда! — кричал ей Сурков. — А ну, марш отсюда!

— Нашел время жалеть! Герой! — зло крикнула Дуська и почти в упор выстрелила в офицера.

— Квиты! — крикнула она, увидев, как тот упал.

Сурков сеял вокруг страшные удары прикладом, раненые бились, как могли.

Справа ударил пехотный резерв. Офицеры стали отходить.

Навстречу летели тачанки. Ездовые стоя секли лошадей.

— Стой! — крикнул Ворошилов, и его лошадь встала у них на пути.

— Кадеты рубают! — выкатывая глаза, кричал ездовой.

— Тьма! Тучей прут! А бронемашин!.. — причал командир и смушковой шапке.

— Говори военным языком. Сколько?

— Не меньше бригады, товарищ член реввоенсовета, — покраснев, ответил тот.

— За мной! Вперед! — Ворошилов пустил во весь мах свою лошадь.

Бойцы рванулись за ним в контратаку. Навстречу Ворошилову летел урядник, прижав пику и согнувшись. Ворошилов рвал маузер из кобуры. Ему уже видно было рябое лицо казака. И тут грянуло три выстрела, и казак свалился с коня.

Ворошилов оглянулся. Буденный скакал, держа в руке дымящийся маузер. Рядом боец опускал карабин.

— Вот так денек… — смущенно крикнул Ворошилов.

— У тебя что в руках, револьвер или?!.. — зло крикнул Буденный. — Кто разрешил лезть в драку? Я Ленину доложу! — И вдруг улыбнулся: — Наша берет, Клим! Наша!

Ворошилов принял правее, обнял на скаку Буденного и прижался к его щеке.

Бойцы с несмолкаемым «Ура!» неслись следом за ними.

Белых теснили к Дону.

Впереди строя белого эскадрона скакал всадник па статном сером коне.

— Полковник Калинин! — крикнул Буденный и выслал коня вслед.

— Командарм! — пронеслось над рядами буденновцев.

Рослый полковничий конь тяжелым скоком шел на Буденного. Сверкал на солнце длинный и прямой палаш.

Буденный поднялся на стременах, взвилась вверх шашка.

Ахнуло поле от победного удара.

Бригада повернула на белых, потерявших своего командира.

Сшибаясь и крутясь, все понеслось в сторону Дона.

Покрывая сплошь всё пространство — от холмов до реки, — беспорядочными группами неслись белые. Достигнув реки, всадники с ходу кидались с обрыва.

Следом за казаками вскачь неслась батарея. У самого берега орудия смяли конных и, цепляясь осями, с полного маха влетали в реку. Высоко взметнулись каскады брызг. Слышались крики и вопли тонущих.

«Гусар» штыком сбил офицера и, прыгнув на его лошадь, обрушил клинок на голову поручика. Тот ткнулся вперед, повис на поводьях и боком сполз на землю.

Офицер поднял пику и неумело размахивал ею.

— Отдай пику, вшеблародие! — страшным голосом крикнул Тихомолов. Он наотмашь ударил офицера, перехватил клинок в зубы и, на лету поймав пику, рванул ее на себя. С треском лопнул френч. Пашка перебросил клинок в левую руку и вздыбил коня. — Владеть сперва научись! — Он проткнул офицера пикой, вышиб его из седла, крикнул хрипло: — А тогда и воюй!

— Ах, Дундич! Добрый вояка! — приговаривал Буденный, врубаясь в самую гуту. Он видел, как Дундич и-скусно управлял конем, сеял страшные удары вокруг.

Видел он, как под Книгой убили лошадь и как два белых казака кинулись, чтобы добить его, как Логинов, молодой кубанский казак, поднял Книгу в седло и умчал из-под носа казаков.

Прорвав ряды буденновцев, вынеслась группа офицеров. Среди них выделялись двое. Они, отлично владея конем и оружием, свирепо рубили.

Пашка Тихомолов кинулся им вслед.

Он преследовал одного, тот стрелял, а Пашка считал выстрелы.

— Семь, — пробормотал Пашка и выпустил коня в угон. — Сдавайся, гад! — закричал Пашка.

— Петя, милый, помоги — зарубят, — кричал всадник другому.

Грянул выстрел. Пашкин аргамак согнул ноги и лег на землю.

Пашка стал подниматься с земли.

— Лежать, — прозвучала команда офицера.

Пашка грудью вжался в землю и вдруг, дико крикнув, кинулся на офицера. Лошадь, испугавшись, резко метнулась в сторону.

Пашка выстрелил, офицер повалился на круп.

Пашка вцепился в повод офицерского коня, вскочил в седло и кинулся вслед уходившему.

— Сдавайся, всё равно не уйдешь! — хрипел он.

Офицер гнулся к гриве, а Пашка, поддерживая его то справа, то слева, направлялся на КП армии и кричал:

— Разойдись, дорогу дайте! Не трожь, ребята, это для комфронта подарок!

Степь перед Доном была заполнена столпившимися до горизонта разрозненными войсками белых и окруживших их буденновцев.

Сталин с бледным лицом, молча смотрел на улыбающегося командующего фронтом Егорова. Тот лежал на носилках, и два санитара пытались остановить у него сильное кровотечение.

— Понимаете, — с трудом говорил Егоров, — пуля — дура, задела. Повел я шестую, да, видать, рано. Ударили из пулеметов…

— Вас сейчас доставят на поезд РВС и сразу в госпиталь… — сказал Сталин.

Егорова положили на тачанку. Он повернул голову к Буденному.

— Товарищ Буденный, снимите седло с убитой лошади и положите со мной. Седло свое я всегда берегу…

Пашка направил пленного офицера прямо к тачанке, на которой лежал Егоров.

— Вот, — сказал он. — Вам. За патроны.

Офицер сбросил с себя бурку. Под ней блеснули полковничьи погоны.

Пашка слез с коня и протянул повод Егорову:

— И это ваше!

— А твой? — спросил Егоров.

— Убили, — хмуро ответил Пашка.

— Тогда возьми себе. Хорошая лошадь!

Пашка молча прыгнул в инкрустированное серебром офицерское седло и, развернув коня;‘умчался в бон.

У разбитой санитарной линейки Буденный нашел Надю. Она сидела и плакала.

— Ты что, Надюша? — встревожился Буденный.

— Машинку разбило взрывом…

— Машинку достанем, — успокоил ее командарм. — Ладно, что сама жива осталась.

Он с трудом слез с коня, опустился на линейку и стянул окровавленный сапог.

— Ты вот что… Перевяжи меня. И вот еще, — он показал опухшую руку. — Это картечью… Только быстро и чтоб никто не знал!

Надй ахнула, побледнела.

— Знаю, ты у меня заговоренный, — сказала она. — Тебя пуля не берет. — И пошла за бинтами.

В стороне сидел Дундич около убитого коня. Семь порубленных офицеров валялись вокруг места его последней схватки. Он сидел, раненый, измученный, но голубые глаза его светились торжеством победы. Он был без шапки, и ветер шевелил его волосы.

— Что это у вас? — спросил его Филька.

Дундич держал в руке эфес обломившейся шашки.

— Об кого-то сломал, — ответил тот равнодушно. — Тут такое творилось, как жив остался…

— Пропустили мы их за Дон, — огорченно сказал Филька.

— Где ж такую силу сдержать, — устало ответил Дундич. — Их раз в десять больше…

— Ну, ничего. Наши все одно достигнут. Шестая в погоню пошла, а четвертая и четырнадцатая ждут их под Перекопом. Они себя еще покажут.

— Сбор играют… — проговорил Дундич.

— Ага, — сказал Филька и оглянулся. — Я братишку своего ищу, Матвея. Не видел?

— Пет.

В чистом воздухе слышались далекие звуки трубы.

Пашка Тихомолов сидел над лежащим с откинутой головой аргамаком. Пуля пробила шею лошади, и струи крови, как две рубиновые шлеи, стекали по его груди, выложенной мускулами.

— Прощай, Степан, — сказал Пашка деревянным голосом. — Как ворочусь без тебя в тихую станицу? Куда подеваю с-под тебя расшитое седелко? Прощай, Степан.

Он приник к лошади и затих.

Подошел Маслак. Он вставил лошади в ухо револьвер и выстрелил. Пашка вскочил и повернул к Маслаку рябое, лицо.

— Собирай сбрую, Паш, — сказал ласково Маслак, — иди до части…

— Ну, не покорюсь же судьбе-шкуре, — сказал тогда Пашка, — беспощадно буду рубать несказанную сволочь! До сердечного вздоха дойду. При станичниках, дорогих братьях, обещаюся тебе, Степан!

Очкарик шел за скрипящим фургоном.

— Смеха мне, — сказал повозочный Грищук и показал на человека, сидевшего при дороге, — смеха мне, зачем бабы трудаются…

Это был эскадронный.

— Слушай, — с трудом сказал он Грищуку и кивнул на жеребенка. — Черт с ним! Пущай при матке живет. Кончится война — на нем еще того… пахать. А командующий, на случаи чего, войдет в его положение. Все мы титьку сосали, и он должен… раз обычай таков. — Он помолчал и мечтательно улыбнулся. — А между прочим, не стоптали поганца в атаке, промеж ног крутился… Понимаешь, дед, хвост у него… положит на спину, взбрыкнет… — Он смолк.

Очкарик и Грищук стояли молча, опустив в землю глаза. Но эскадронный смотрел на них в упор.

— Я вот что, — сказал он. — Я кончусь. Рана в живот. Понятно?

— Понятно, — ответил очкарик.

— Патрон на меня надо стратить, — сказал эскадронный.

— Нет, — сказал очкарик и стал уходить.

— Бежишь? — пробормотал эскадронный, сползая. — Бежишь, гад. Жалеете вы, очкастые, нашего брата, как кошка мышку…

Подошел казак Тихомолов с седлом на плече, склонился над эскадронным. Они говорили коротко.

Пашка взял из его рук солдатскую книжку, спрятал ее в сапог, а потом выстрелил раненому в рот.

— Паша, — сказал очкарик с жалкой улыбкой, — а я вот не смог.

— Уйди, — сказал Пашка, бледнея. — Уйди! Убью! Я тебя в драке видел. Они нас да, а ты их — нет… — Он взвел курок.

Очкарик стоял, отвернувшись, и смотрел на проезжающую машину. Он увидел людей, сидящих в машине, и они увидели его.

— Вона, — крикнули Пашке с эскадрона, — не дури!

— Холуйская кровь! — сказал Пашка. — Он от моей руки не уйдет…

Очкарика догнал повозочный.

— Вот видишь, Грищук… — сказал очкарик. — А в чем я тут виноватый? В том, что не могу убить человека.

— Смеха мне, — сказал Грищук, оглядывая место побоища. — Смеха мне, зачем бабы трудаются. Кушай, — добавил он и протянул очкарику сморщенное яблоко. — Кушай, пожалуйста…

Над полем стояла гнетущая тишина, нарушаемая стоном раненых да скрипом санитарных фургонов, хлопотливо подбиравших их.

Буденный и Ворошилов сидели рядом со Сталиным в машине. Она медленно шла в сопровождении резервного эскадрона по почерневшим холмам, устланным трупами людей и лошадей.

Все молчали, скорбно оглядывая следы жестокой кавалерийской сечи.

— Ну вот, — сказал Сталин Буденному, — теперь мы с вами хорошо знакомы. Ваши бойцы и командиры произвели на меня хорошее впечатление. — Он помолчал. — Кстати, почему вы не в партии?

— Да как-то все некогда… — ответил Буденный.

— И давно вам некогда? — спросил Сталин.

— С марта девятнадцатого, когда в Минске с Фрунзе Дикую дивизию разоружали. Я подал тогда заявление в политуправление десятой армии…

— Ну и что?

— Ответ не получил. Время было горячее. Да и я ушел. В станицу, Советскую власть устанавливать.

— Да, — сказал Сталин. — Все, что вы делаете, действительно партийное дело. Придется исправить ошибку товарищей… Нехорошо быть командиру беспартийным. Вам легче будет командовать, когда вы в полную меру используете себе в помощь силу и влияние партийных организаций.

У берега столпились пленные.

Очкарик перехватил налитый ужасом взгляд офицера, отвернулся и увидел автомобиль, людей в нем, а рядом двух всадников.

— Ура! Ура! — приветствовали их бойцы и радостно потрясали клинками.

По всей линии фронта строящихся полков неслось раскатистое «Ура!». Бойцы размахивали винтовками, кидали вверх шапки, бурно приветствовали РВС армии и фронта.

Сталин стоял в машине и держал под козырек.

— Встать! Кто такие? — раздалось вдруг сзади.

Офицеры поднялись.

— Гляди, братва, казаки! — сказал Матвей и, придерживая шашку, пошел к угрюмо стоявшей толпе пленных.

— Мобилизованные мы, — мрачно сказал носатый урядник.

— Сукины вы дети. Супротив народа пошли!

— Ты что, гад, с нас смеешься? — спросил чубатый казак. — Ты не смейся, а расстреляй!

— Мы пленных не стреляем. А тебя хоть сейчас…

— Стреляй! — закричал казак, раздирая гимнастерку. — Продали! Пропили нас генералы! Бежали в черта, душу, крест…

— Оставь его, припадочного, — сказал конвойный.

Около штаба РВС спешился отряд трубачей на белых лошадях. Высокий капельмейстер со старческим, в морщинах, бритым лицом вытянулся, приложил дрожащую руку к козырьку и доложил Буденному:

— Хор трубачей семьдесят девятого Балашовского имени генерала Мамонтова полка добровольно передал себя в распоряжение Красной Армии.

— «Интернационал» знаешь? — спросил Буденный.

— Нет, — виновато ответил капельмейстер.

— Ладно, — сказал Буденный, — потом выучишь. А сейчас давай кадриль, да повеселей.

Оркестр грянул веселую мелодию.

— Гляди, Иван Ильич, — сказал один офицер другому. — Это всё, что осталось от грозной конницы Деникина.

— Бог не благословил нас, — ответил тот. Вокруг, на громадном пространстве, бродили тысячи подседланных и брошенных лошадей.

Рядом трубач заиграл сбор.

Лошади подняли головы и, сбиваясь табуном, сначала рысью, а потом галопом поскакали к колонне и встали в строй.

— Ишь, умные твари… — сказал офицер.

— Оружие есть? — спросил красноармеец.

— Никак нет.

— Поднять руки! Вперед!

— Мы добровольно… — сказал офицер.

— Там разберутся…

К машине РВС подъехал «гусар» Алеша Зорин на прекрасной лошади.

— Разрешите обратиться.

— Давай, — сказал Буденный. — Обращайся.

— Вот видите, — сказал «гусар». — И конь у меня есть, и шашка. Принимайте в кавалерию.

— Но это не всё, — улыбнувшись, возразил командарм. — Рубить же ты все-таки не умеешь.

— А я научусь, — твердо заверил Алеша Зорин, — я ведь и кашу когда-то есть не умел. Вот увидите, научусь!

— Ладно, согласен, — ответил Буденный. «Гусар» радостно повернул коня.

К машине подскакал комбриг Тюленев:

— По вашему приказанию прибыл!

Буденный нахмурился и отвернулся.

— Товарищ Тюленев, — сказал Сталии, — согласно приказу реввоенсовета Республики, вы откомандировываетесь в Военную академию для продолжения учебы.

Теперь нахмурился Тюленев.

— Товарищ командарм, — сказал он Буденному, — все вы академий не кончали, а белых бьёте. Оставьте меня на фронте. Здесь сейчас горячо, а учиться буду после войны…

— Нет, — ответил за Буденного Сталин. — Ваша задача теперь — учиться.

— Езжай, Ванюша, — сказал командарм. — Учись на совесть. Не подведи меня.

— Краснеть за меня не придется, — взволнованно ответил молодой комбриг.

— Да уж, что говорить, — согласился командарм. — Воюешь ты отлично, значит, и с учебой справишься.

— Учиться труднее… — сказал Тюленев. Командарм строго глянул на него, и комбриг повернул коня.

— Лучших людей забирают… — вздохнул командарм. — Вот и мне поучиться не мешает.

— Кончится война, — сказал Сталин, — тогда и поучитесь. Учиться никогда не поздно. Скажите, Семен Михайлович, что передать от вас товарищу Ленину?

Грусть слетела с лица командарма. Он твердо сказал:

— Передайте Владимиру Ильичу, что противник разгромлен и отброшен за реку Дон. Преследование продолжается. — Он подумал и добавил: — И еще, скажите, что я в полной мере сознаю свою ответственность перед партиен и народом. Конармия сделает всё, что от нее требуется. Так думаю не только я, так думают все бойцы и командиры.

Он говорил, а сам смотрел па бесконечные колонны ликующих войск. Мимо них, привычно покачиваясь в седлах, проходили двадцать тысяч отборных бойцов и среди них все наши герои.

Шла Первая Конная армия.

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРОВ

Об истории Первой Конной армии написано немало строго научных трудов — известно, когда и при каких обстоятельствах она была создана, какие стратегические и тактические задачи Гражданской войны она решала, где ей приходилось отступать, а где она одержала важнейшие для судеб молодой Советской Республики победы. О Первой Конной сложено множество песен и легенд, и в них языком эпоса поется слава храбрым красным богатырям, разящим врага во имя светлого счастья народного.

Когда мы взялись за решение этой темы средствами кино, перед нами — это было неминуемо — возник главный вопрос: каким путем идти? Восстанавливать ли на экране историческую хронику событий, скрупулезно сохраняя все ее детали, или попытаться создать обобщенный, эмоциональный образ легендарного воинского соединения как детища великой революции, как почти былинный символ революционного порыва и невиданного коллективного героизма? Мы решились пойти вторым путем, условно свести героизм и быт Первой Конной в ОДИН будничный день, в ОДИН героический бой. Насколько мы оказались правы, судить не нам, а читателям сценария и зрителям будущего фильма.

Работая над литературной основой кинокартины, мы использовали личные воспоминания конармейцев, документальную и художественную прозу. Сочиненные нами эпизоды кое-где соседствуют с эпизодами, описанными С. М. Буденным, Ф. Новиковым, А. Золототрубовым, А. Медведкиным, И. Бабелем, А. Листовским. Из калейдоскопа героических, бытовых, комедийных сцен мы стремились вылепить не только своеобразие отдельных характеров, но одновременно и один, коллективный характер революционной армии — плоть от плоти народной. Все события сценария и фильма умещаются в один день: отдых армии перед боем, подготовка к сражению и сам бой — решительный, беспощадный, пронизанный пафосом революционной романтики, освященный светлой благородной целью.

В. Ежов, В. Любомудров

Content

Ежов Валентин Иванович и др Первая Конная

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРОВ